Когда цветут камни

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Как-то накануне двадцатилетия победы над Германией мне позвонил Кирилл Афанасьевич Мерецков.

— Знаешь, — сказал он обрадованно, — наконец-то я встретил в одной книге своего комбата. Был у меня такой комбат: сильный, смелый, находчивый и дерзкий. Любил я его…

— Таких нельзя не любить, — заметил я и тут же спросил, о какой книге идет речь.

Кирилл Афанасьевич назвал книгу и ее автора.

— Стоящая книга, почитай, — порекомендовал он, не подозревая, что я хорошо знаю и автора и его новую книгу.

— Спасибо, — ответил я, — но и у меня тоже был такой комбат.

Это, конечно, немного огорчило Кирилла Афанасьевича, и он готов был спорить со мной, но, разговорившись о главном герое романа Ивана Падерина «Когда цветут камни», мы вместе порадовались тому, что такие комбаты, как Максим Корюков, были и на Волховском, и на Сталинградском фронтах, вели свои батальоны на штурм Кенигсберга и Берлина, что это были настоящие мастера боевого дела. Они достойны подражания. Именно эту цель, как мне кажется, преследовал автор, создавая такой образ.

Иван Падерин знает войну не по книгам. Он пошел на фронт вместе с комсомольским активом своего района комиссаром лыжного батальона. Воевал под Москвой, в Сталинграде и закончил войну в Берлине заместителем командира по политчасти 220-го гвардейского полка 79-й дивизии 8-й гвардейской (62-й) армии.

Все материалы, которые легли в основу романа «Когда цветут камни», взяты им из жизни воинов и тружеников своего родного края — Сибири.

На фронтах Великой Отечественной войны сибиряки показали образцы мужества и отваги. И правильно поступил писатель, взяв на себя трудную и благородную обязанность показать характер своих земляков в боевом деле. Мне кажется, это ему удалось.

Именно на примерах боевого мужества старших товарищей, на героических характерах наших воинов и надо воспитывать подрастающее поколение. Поэтому убежден, что роман Ивана Падерина «Когда цветут камни» будет полезным в большой военно-патриотической работе комсомолии.

В. И. Чуйков,

Маршал Советского Союза

дважды Герой Советского Союза.

Прошла война.

А ты все плачешь, мать.

А. Твардовский

Когда торжествует зло,

Тогда цветут камни.

(Из фронтового блокнота)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОРЮКОВЫ

Глава первая

ВАРЯ

1

Вечером 6 декабря 1944 года почти все радиостанции Запада вдруг заговорили о полном истощении золотых фондов в банках Германии, о валютной дистрофии.

В тот же вечер Гитлер наградил Железным крестом трех агентов имперского банка за то, что они доставили в берлинское хранилище из Познани сто тонн национального польского золота, из Вены — остатки золотых слитков старого австрийского правительства, из Эссена — неделимый запас руководства нацистской партии — около десяти тонн амальгамы из золотых зубов, коронок, оправ для очков и других мелких вещей, которые по нерасторопности рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера еще не успели превратить в слитки. Все это теперь находилось в одном хранилище и стало личной собственностью Адольфа Гитлера.

Седьмого декабря, приняв ключи от хранилища, Гитлер выступил по радио:

— Я заверяю мой народ: Германия закончит войну на почетных условиях! Наши войска занимают теперь самые выгодные позиции на востоке и на западе. Они будут улучшать их изо дня в день!

И гитлеровские генералы решили в первую очередь ликвидировать плацдармы советских войск на западном берегу Вислы, южнее Варшавы. В атаку были брошены и пехота, и танки, и авиация. Кое-где им удалось улучшить позиции — сделать неглубокие вмятины в обороне плацдарма, однако через три дня они были отброшены назад.

Подсчитав потери, командующий группой «Висла» доложил Гитлеру, что пройдет еще два-три месяца — и советские войска начнут новое мощное наступление на Берлин.

— Мы сами подготовили более мощный удар в Арденнах, — ответил Гитлер.

Он делал вид, что не боится угроз с востока, а между тем польское золото уже перемещалось из берлинского хранилища к базе подводных лодок на Балтике, амальгама — воздухом в Испанию, остатки слитков из личного фонда — в Южную Америку, куда были заранее посланы квартирьеры главы нацистской партии.

Золото растекалось во все концы земного шара тихо и организованно по графику Гитлера.

И вдруг в штаб-квартире начался переполох: гидросамолет, направленный к берегам Южной Америки, сбился с курса, связь с ним прервалась. Десятки пеленгаторных станций срочно начали процеживать эфир, предполагая, что при аварийной посадке рация самолета потеряла настройку на условной волне. А могло быть и другое — летчик схитрил и ушел с курса вместе с золотом…

Тем временем на другом конце земли, в далеком сибирском городе, молодая радистка Варя Корюкова, заканчивавшая курсы радиооператоров, готовила зачетную работу по приему слабых сигналов на слух. После недолгого путешествия по эфиру на коротковолновом диапазоне девушка поймала сигналы двух переговаривавшихся между собой радистов. Они украдкой выстукивали буквы и цифры — весь мир разговаривает по радиотелеграфу точками и тире — и Варя записывала их подряд на учебный бланк, лишь кое-где оставляла пробелы.

Неожиданно передача прервалась. На зафиксированной волне появился третий корреспондент, по резким и отрывистым сигналам которого Варя поняла, что одному радисту было приказано замолчать.

Переписав строчки на чистый бланк, Варя передала его преподавателю, специалисту по дешифровке, хорошо знающему немецкий язык.

Через два дня Варю вызвал начальник курсов.

— Вас приглашает командир резервной роты радиосвязи на должность оператора, — сказал он.

Девушка смутилась.

— Почему такой выбор пал на меня? — спросила она.

Начальник курсов остановил свой взгляд на ее размашистых, точно ласточкины крылья, бровях и с улыбкой ответил:

— Фронту нужны радисты с тонким слухом. Вы записали очень важный текст: гитлеровцы ищут самолет, он ушел от них с золотом…

Варя не могла сразу разобраться: за что ее хвалят?

Немецкие летчики перевозят или воруют золото Гитлера, но какое ей дело до этого? Золотом ее не удивишь… Она родилась и жила на прииске Громатуха, и о золоте там говорили так, как говорят шахтеры об угле, рыбаки о море, хлеборобы о хлебе. Варе и самой приходилось «добывать» золотишко, и это было очень просто и обычно. Она вспоминала воскресник школьников, вышедших собирать руду к старому громатухинскому отвалу. Там она вместе с Леней Прудниковым подняла большой кусок кварца. Обыкновенный камень чем-то напоминал девичью голову с рыжими косичками. Белый нос и щеки были сплошь усыпаны веснушками. Как был рад Леня такой находке! Он поцеловал эту каменную голову, посмотрел Варе в лицо счастливыми глазами, и они, ни слова не говоря, отнесли этот богатый кусок в общую кучу руды, собранной школьниками.

Это было в сорок втором году. Стояли сильные морозы, а ребята закоченевшими руками выбирали из-под снега камни с желтыми крапинками. Они-то и нужны были стране, фронту, победе… Нет, Варя знала цену золоту. На ее глазах прииск отказался от выходных дней; старики и старухи открывали свои тайнички и несли в фонд обороны все, что у них было накоплено за много лет; отец Вари — парторг прииска Фрол Максимович Корюков — сутками не выходил из шахты… А потом, когда лыжники, вооруженные винтовками и карабинами, понесли собранное золото и богатые куски руды на перевалочный пункт, их провожала огромная толпа. Леня с тяжелой ношей тоже шел на лыжах. Шел быстро, легко размахивая палками. Тогда ему было шестнадцать лег. И они еще даже не догадывались, что любят друг друга…

— Хорошо, я подумаю! — сказала она начальнику. — До завтра можно?

Но думать долго не пришлось. Утром пришло письмо с Громатухи. Словно зная, что делается с Варей, Леня писал:

«Так оно получилось, моя родная и любимая. Еду на фронт в снайперскую команду Сибирской дивизии. Там служит твой старший брат Максим. Так что адрес тебе известен. Береги то, чем живет мое и твое сердце, не забудь, и я буду хранить это в бою и на отдыхе, во сне и наяву вплоть до самой победы. Буду писать… Леонид».

Варя не растерялась, не заплакала, только как-то вся подобралась и посуровела. Ей не пришло в голову удивиться своей неожиданной решимости. Вместе с подружкой по курсам она записалась в резервную радиороту, которая готовилась к отправке на фронт. Иначе Варя не могла поступить. И когда все было закончено и оформлено, она ощутила в себе ясный покой, словно в жизни ее все стало на свое место, ибо поверила до конца, что течение жизни несет ее к единственно надежной и верной цели. И если бы ей сказали, что фронт теперь очень далеко и может случиться так, что она не встретится там с Леонидом, она не поверила бы этому, как не поверила бы тому, что ее любовь может умереть.

Начальник курсов дал Варе недельный отпуск, и она поехала в Громатуху проститься с родителями.

Скорый поезд Иркутск — Москва остановился на глухой станции в полночь. На перроне ни души: за три с половиной года войны люди уже отвыкли встречать поезда с востока — оттуда некого ждать, все на западе. Вдоль заснеженного перрона столбилась морозная пыль, издали доносились резкие, точно винтовочные выстрелы, звуки: лютовал хиус — трескучий мороз с ветром; лизнет своим ледяным языком лицо — и белое пятно во всю щеку. Варя решительно сдвинула ушанку на лоб, перебросила пушистую косу с плеча за спину и, оглянувшись напоследок на проводника, стоящего в тамбуре возле топки, нырнула в белесую мглу.

Из окна вокзала падал свет, и в его луче заискрилась на платформе, заиграла яркими красками охапка цветов. Словно кинул ее кто-то из темноты к ногам девушки. Нагнись, подними, и лицо твое тронет улыбка радости! Но Варя прошла мимо, знала: это просто клубок проволоки с болтами и шайбами. Так обманчиво шутит здесь декабрь — середина сибирской зимы, месяц самых ярких в году звезд, голубого снега и синего льда, когда разноцветной накипью изморози цветет железо.

Не обнаружив ни машин, ни пеших попутчиков, девушка направилась на окраину станционного поселка, к тракту, что ведет в тайгу. Надо было успеть на перевалочную базу, откуда чуть свет уходят обозы. Она еще надеялась застать Леню дома.

Из заснеженных канав то и дело выкатывались шары перекати-поля. Местами они сбивались в большие черные кучи, как бы собираясь напасть на одинокую путницу, а она шла, шла, изредка оглядываясь назад: не покажется ли попутная машина? Глаза от стужи слезились, золотая пряжа звезд запутывалась в ресницах, и трудно было разобрать, что светится там, на пригорке, — огни машин или волчьи глаза. Пушистые завитки волос на висках Вари стали белыми, будто поседели.

Наконец послышался шум автомобильных моторов. Варя отступила в сторону, подняла руку. Где там! Ночью шоферы даже боятся тени своих грузовиков. Вихрем промчался мимо Вари один, другой, третий, четвертый… И только замыкавшая колонну трехтонка остановилась.

— Эй, кто там… Садись! — Шофер открыл дверцу кабины.

— Спасибо, — задыхаясь от волнения, сказала обрадованная Варя. — Я уж думала, никто не остановится.

— Поллитровкой надо голосовать в такой мороз, тетка.

— Не знала. Теперь буду знать, племянник, — ответила Варя.

Шофер взглянул на нее и прочно замолчал.

Часа через два сизая темнота начала голубеть, лучи фар потускнели, на горизонте засинела тайга. Вот и база. Дальше машины не ходят. Громатуха, как говорится, лежит на краю света, у подножия горы Каскил, добраться до нее нелегко: летом надо преодолеть две гряды высоких гор, а зимой — санной времянкой по застывшей реке.

У ворот базы прохаживался охранник в огромном тулупе с поднятым воротником.

— Обоз на Громатуху еще не ушел? — спросила его.

Охранник удивленно поднял лохматые от мороза брови: не каждый день доводится видеть в такую пору легко одетую девушку. Ватник, лыжные брюки, короткая, до колен, юбка и меховая ушанка, а на ногах подшитые кожей валенки…

— Там… — Он кивнул в сторону диспетчерской будки: губы у него замерзли, внятного ответа не дождешься.

Вскинув свой чемодан на загорбок, Варя взбежала на бугорок глянуть в сторону Громатухи. Дело совсем плохо: там, в таежной дали, едва видна дымящаяся вершина Каскила — пурга, буран.

«Испугаются обозники, — подавленно подумала Варя, — не пойдет сегодня обоз в тайгу», — и вошла в диспетчерскую.

Здесь жарко топилась чугунная печка. Она чем-то напоминала красную лисицу: вот вроде присела лиса на задние лапы, задрала голову, раскрыла свою белозубую пасть и воет и метет пол огненным хвостом. Печку обступили обозники. Подпаливая носки валенок и варежки, они вдыхали в себя жар, запасались в дорогу теплом, будто и в самом деле могли надолго сберечь его.

— Ну и жмет, — переступив порог вслед за Варей, пожаловался на стужу обозник в солдатской шапке.

— В тайге мягче будет, — успокоил его старик, сидящий за диспетчерским столом. На морщинистом носу его поблескивали очки.

— Известно, горы и лес. Но и там иной раз бывает такая вьюга — лошадь с ног валится.

— Зато мороз мягче, — настойчиво повторил диспетчер и, вырвав скрюченными пальцами желтенький лист из квитанционной книжки, поманил к себе обозника. — Не раздумывай, бригадир. Ехать надо. Прииск сидит без хлеба.

— Тебе только бы листок сунуть в руки… Под Каскилом, говорят, дезертир объявился. Вооруженный. Почтальон говорил: из тамошних, все узкие места знает…

— Ну-ну, гляди, еще трусом ославят. Прииск без хлеба, понимаешь?..

— Ладно. Сейчас погрузят, и тронусь.

— Слушай, бригадир, у моего Гнедка копыто больное, поменьше клади, — тоненьким голоском пропищала обозница у печки.

— А у моей Буланихи, не забудь, плечи сбиты, — сказала другая.

— Ладно вам, разнылись… В полынью бы вас вместе с тем дезертиром…

Разговор о дезертире прошел мимо ушей Вари. Она не подозревала, что молва идет о том, будто в тайге скрывается не кто иной, как младший сын парторга Громатухи, Василий Корюков. Другое ее занимало, другим она была полна. Думала ли она о Леониде, глядя на то, как мечутся на полу крылья пламени? Просто он стоял перед ее глазами, живой и далекий, кареглазый, плечистый парень.

Когда бригадир повернулся к ней, она попросила:

— Разрешите мне с вашим обозом хотя бы до зимовья Девяткиной доехать.

Бригадир окинул ее усмешливым взглядом. Такая конфетка в тоненькой обертке, а туда же: несет ее в злую непогодь, и мигнуть не успеешь, как замерзнет.

Ответил почти ласково:

— Завтра пойдет другой обоз.

— Мне надо сегодня.

— У меня ж кони больные, слыхала?..

— Я прошу только чемодан взять, а сама пешком… Я…

— А ты чья будешь-то? — спросил Варю диспетчер.

— Корюкова.

— Парторга с Громатухи, Фрола Максимовича?

— Да. Вы его знаете?

— Как не знать… — Диспетчер значительно посмотрел на бригадира.

Все вдруг притихли. Только выла, не умолкая, лисица-печка с красными от жара боками. На шкафу задребезжал динамик радиоточки. Передавали утреннюю сводку: в Арденнах фашистские войска начали наступление на позиции англо-американских войск.

— И откуда у этого Гитлера такие силы берутся? Наших на Висле задержали и там на союзников жмет, — поправляя очки, сказал диспетчер. — Чую, у нас еще ребят забирать будут.

Обозницы переглянулись и, как бы боясь смотреть одна другой в лицо, потупили глаза. Жалели ребят.

— А ну, девки, найдется у нас лишний тулуп? — спросил бригадир, повернувшись к ним.

— Нету, дома оставили.

— Вот дело-то какое скверное… — Бригадир поглядел Варе в глаза, задумался. — Не знаю, как быть с тобой.

— Мне обязательно надо домой, не бойтесь, не замерзну, — умоляющим голосом проговорила Варя.

Бригадир переступил с ноги на ногу.

— Ладно, — сказал он, — будь по-твоему.

2

По застывшей реке тянулась санная дорога. Здесь было сравнительно тихо: ветер взметал снежные дымки только на вершинах гор и скал, тянувшихся к высокому горному небу. Что за горы! Век гляди на них и не устанешь. На диво прочно выстроила их природа, и кажется, что небо опирается на эти могучие высокие опоры, потому и не падает на землю.

Справа и слева дремучий лес: ельники, пихтачи, ветвистые кедры, высокие, в кудрявых шапках сосны. Ах эти сосны! Кажется, они способны расти на голых камнях, лишь бы видеть солнце. Вон на самой вершине Гляден-горы, с которой тайга просматривается на много верст кругом, стоит одинокая сосна. И бури ее сгибают, и морозы там куда лютей, чем здесь, в ущелье, а она стоит себе невредима и радуется жизни.

Местами дорога прячется в надымах — обрывистых снежных ущельях, таких глубоких, что утонувшие в них тальники с раскидистыми вершинками стали вотчиной зайчишек. С куста гороховика слетела пара рябчиков. Не испугались обоза только красногрудые снегири: висят на ветках, как спелые яблоки с румяными боками.

Когда огибали Гляден-гору, Варя-то и дело посматривала на одинокую сосенку. «Как медленно движется обоз, — думала она. — Поскорей бы добраться до Громатухи или хоть до ближайшего зимовья. Там Матрена Корниловна Девяткина, крестная, и есть телефон».

Лошади устало тянули груженные зерном сани. Пошли ухабы, снег чем дальше — все глубже. Чтобы не упасть, Варя вцепилась руками в поперечину задника саней и брела, как слепая…

Последние десять километров до зимовья показались ей нескончаемо длинными. Одеревеневшие от усталости ноги ступали нетвердо, подкашивались. Упади она, и не хватит сил подняться.

— Да присядь ты хоть на полчасика, — уговаривал ее бригадир. — Экая упрямая!

— Дойду. Спасибо, что чемодан взяли, — отвечала Варя, сердясь на бригадира: всю дорогу сидит на возу, не щадит лошадей.

Вершины гор начали розоветь, на долину реки легла синеватая тень. В воздухе замелькали тоненькие лиловые иголочки с мельчайшими искорками на концах. Это вечерний туман. Лошади покрылись куржаком, стали сивыми: мороз усиливался.

Наконец потянулись кедрачи на участке Матрены Корниловны Девяткиной, хозяйки зимовья, ревностной защитницы лесов. Сколько у нее леса, да какого! Сосны, как свечи, выстроились на склонах гор, кедрачи обступили реку плотной стеной и тянулись на много километров. Однако попробуй срубить хоть одну строевую лесину без разрешения Матрены Корниловны — со свету сживет.

Зимовья еще не было видно. В глазах белым-бело.

Сани нырнули в глубокий ухаб и тут же поднялись на бугор. Взору открылась долина. Засинел дымок из трубы. И вот уже стал виден весь двор зимовья с пригоном и привязями для лошадей.

Обоз остановился. Варя хотела снять чемодан с саней, но обмороженные пальцы не разгибались, в запястьях она почувствовала режущую боль.

На крыльцо вышла Матрена Корниловна — дородная женщина с мужским, густым голосом. Завидев Варю, она воскликнула:

— Батюшки, крестница! Петька! Петька, черт! — Голос ее прозвучал грозно.

Бригадир, прихрамывая, подошел к ней.

— Что кричишь?

— Обморозил девку-то, язви тебя, совсем обморозил! Куда ты смотрел, кавалер зяблый?.. Снять бы с тебя штаны да каленый на морозе обух приложить к мягкому месту… Жених полоротый!

Бригадир кинулся помочь Варе, но Матрена Корниловна остановила его:

— Снегом, снегом, тебе говорю! Зачем рукой за ее лицо хватаешься! Что делаешь?

Бригадир, растерявшись, отступил и затоптался на одном месте.

— Уходи, распрягай коней, — приказала ему Матрена Корниловна, подошла к Варе и приложила к ее лицу полную горсть сухого снега.

Бригадир, припадая на правую ногу, отошел к лошади и опять остановился.

«У него нога больная, а я-то всю дорогу корила его!» — запоздало пожалела Варя.

— Что ты стоишь, распрягай, тебе говорю! Дальше дороги нет…

— Ой! — вырвалось у Вари.

— Потерпи, потерпи, моя хорошая, — Матрене Корниловне хотелось взять девушку на руки и покачать, как, бывало, качала ее девятнадцать лет назад.

Варя родилась здесь, на зимовье. Это случилось в том году, когда отец Вари, Фрол Максимович Корюков, перевозил свою семью с Ленских приисков на Громатуху.

— Почему нет дороги? — спросила Варя.

— Кидь[1] большая была. Все завалило, доченька. Такого снега мы давно не видали, — ответила Матрена Корниловна. — Но ты не горюй. Завтра-послезавтра дорогу пробьют. Погостишь у меня денек-другой.

— Что вы, крестная, не могу!..

Варя вошла в дом и поглядела на переднюю стенку, где, похожая на черепашку, прилепилась коробка телефонного аппарата.

— Работает?

— Пока молчит. Где-то обрыв. Два раза ходила, не могу найти. Снег вровень со столбами, изоляторов не видно.

— На лыжах тут в эти дни никто не проходил?

— Говорят, ходит тут какой-то… Да ты садись, садись к самовару, отогрейся, потом поговорим…

Варе хотелось спросить о Лене, она наводила разговор на него, а Матрена Корниловна думала о чем-то другом.

Варя пила чай с медом, а крестная, положив свои большие руки на стол, все молчала и молчала.

— Кто же это здесь ходит? — спросила наконец Варя.

— Ты пей, пей, мне еще надо за дровами сходить…

Варя долго сидела одна, а Матрена Корниловна все не возвращалась. Прошел час. Дом затих. Обозники улеглись спать. «Где же крестная?» — волновалась Варя. Накинув на себя полушубок, она заглянула через дверь во вторую половину дома. Там возле жарко натопленной лежанки сушились валенки, расставленные полукругом пятками вверх. Усталые и согревшиеся обозницы, раскинув руки, спали на нарах. Хороши обозницы, им бы еще в куклы играть… Бригадир-инвалид спит так сладко, что, вероятно, Матрена Корниловна пожалела его и сама пошла разводить лошадей с выстойки.

Варя вышла в сени, прислушалась.

— Как у тебя, Гнедко, под гривой сухо? Сухо. Сейчас пойдем к сену, — слышится голос Матрены Корниловны. — А ты что? Плечо сбито? Не трону, не трону. Ну ты, Пегая… кусаться! Я тебя!..

Раздался топот и удар копыта в забор.

— Стоять! — глухим эхом прозвучал в морозной ночи властный голос Матрены Корниловны.

«Не женское это дело конюхом быть, — подумала Варя, — того и гляди какая-нибудь лошадь хватит зубами или копытом».

Задав корм лошадям, которые тут же начали хрумкать над кормушками, Матрена Корниловна с охапкой дров встретила Варю в сенях.

— Куда ты навострилась?

— Лыжи хочу у вас попросить…

— Еще чего, лыжи!… Погоди, поговорить надо…

Они вернулись в дом, сели к самовару. Матрена Корниловна опять положила свои большие руки на стол.

— Слух нехороший по тайге ходит, Варя, — сказала она не сразу, с трудом. — Говорят, будто ваш пропавший без вести Василий скрывается здесь, в тайге… Молчи, молчи, я тоже не верю. И ты пока Фролу Максимовичу об этом ни слова. Всякие люди есть. Пустили слушок, будто дезертира не ловят потому, что парторг, отец, значит, твой, не разрешает устраивать облавы… Враки все это, конечно. Отец твой — на виду человек, уважаемый и чтимый, но, сама понимаешь, всякие люди есть…

У Вари перехватило дыхание. Да может ли это быть: родной брат, сын Фрола Корюкова, дезертир!..

— Хищник тут какой-то действительно появился, — добавила Матрена Корниловна, — золото выглядывает. Сама след его видела: бродит возле шурфов Третьякова…

Варя знала, что третьяковские шурфы издавна привлекают внимание старателей, которые любят, как говорят, пожить на чужих харчах. Знала она и хитрого Третьякова. Это он как-то, еще до войны, позвал к себе Василия написать какую-то бумагу в Москву, а потом взял его в тайгу на свои тайные шурфы. Что они там делали, никто не знает, но Василий вернулся из тайги радостный и счастливый, с двумя самородками, каждый величиной с майского жука. Он показал их Варе под честное слово, что она не скажет об этом никому: Третьяков наказал ему хранить их до конца жизни, дескать, это червонное золото, такого нет и не будет ни у твоего отца, ни у старшего брата, с таким ты нигде не пропадешь. И Василий хранил эти золотинки в тайне от всех и, кажется, ушел с ними на фронт. Надо было сдать их в золотоскупку, и получили бы за них не один пуд хлеба… В самом деле, где теперь Василий? Числится пропавшим без вести, а вдруг пришел сюда тайно, боится показаться на глаза отцу и бродит, как сказала Матрена Корниловна, возле третьяковских шурфов?..

— Крестная, я пойду, — помолчав, сказала Варя и встала.

— Сиди, — попыталась остановить ее Матрена Корниловна, не успев досказать ей какие-то свои тревожные думы. — Непоседа, хоть до утра отдохни.

— Некогда мне, — ответила Варя. — На фронт меня берут, крестная, на фронт.

— Сама небось напросилась… Молчи, молчи, не оправдывайся, понимаю. Ладно, лыжи в кладовке. Иди, Только разговором о дезертире душу отцу не береди. Помолчи…

— Хорошо, буду молчать, — уходя, сказала Варя.

3

К восходу солнца она успела подняться на гребень Девяткинского перевала. Отсюда всегда хорошо виден прииск Громатуха. Он раскинулся по ту сторону междугорной долины, на солнечном увале горного гиганта Каскил. Тут-то и есть «край света», центр приисковой тайги.

Но где он сейчас? Всюду белая пелена, ни одного темного на ней пятнышка, все покрыто пухлым одеялом зимы. Широкая долина с ее глубокими поперечными оврагами лежит ровная и гладкая, словно ветер со всего света собрал снег и высыпал его здесь, у подножия Каскила, завалил прииск до крыш. Казалось, жизнь замерла здесь навсегда.

Варя остановилась, будто вросла в заснеженный гребень перевала, вся белая с ног до головы, с тяжелым рюкзаком на загорбке. Чемодан она оставила у крестной, которая посоветовала ей захватить с собой хоть несколько горстей зерна для супа или каши — прииск голодает.

Между горами пробился луч утреннего солнца, осветил ту сторону долины, и стали заметны выползающие из-под сугробов белесые червяки тощих дымков. Варя нашла глазами дымящуюся трубу избы Прудниковых, затем верхушку крыши своего дома. Печки топятся, — значит, жизнь на прииске не прекратилась. Надо бы радоваться родному дому, а Варе грустно. Две тяжелые вести несла она отцу и матери…

Под косогором, возле двух высоких сосен, что, как часовые, встали перед Громатухой, увидела Варя сани. Вокруг них хлопотали девушки.

— Но-о! Но-о!.. Окунь, милый, но-о!..

Окунь — хороший снеготоп, но, видать, выбился из сил. Девушка, державшая вожжи, кричала на него зло и жалобно, а четыре ее подруги толкали пустые сани вперед, покрикивая такими же злыми от бессилия и жалобными голосами: «Но-о! Но-о!..» Они пробивали дорогу, торопясь доставить на прииск зерно, подвезенное к зимовью Девяткиной. Девушки были так поглощены своим делом, что не заметили, как к ним подошла Варя.

Больше всех кричала на Окуня Нюра Прудникова, сестра Леонида, кареглазая девушка с веснушками на носу; решением комсомольского комитета она была назначена руководителем бригады по пробивке дороги.

— Выломи прут да хлестни его как следует. А то вожжами, — посоветовала ей Мария Котова, бледная, с усталыми глазами солдатка.

— Хлестни, хлестни… тогда он совсем перестанет слушаться. Он ведь тоже три недели без овса.

— Хлебушка бы сейчас кусочек, и манить его этим кусочком вперед, — предложила девушка, что стояла рядом с Котовой.

— У меня есть ватрушка. Отдать? — спросила другая, что помогала Нюре поднять Окуня.

— Не надо. Она у тебя картофельная. Кони картошку не любят, — ответила Нюра, видя, какими жадными глазами посмотрели ее подруги на картофельную ватрушку.

В эту минуту из-за сосны послышался голос Вари:

— Девочки, не троньте его, он скоро сам пойдет. Отдохнет и пойдет…

— Ой, кто это? — встрепенулись девушки; с удивлением глядели они на лыжницу с рюкзаком на загорбке.

— Варя!.. — не веря своим глазам, воскликнула Нюра. И вдруг осеклась, помрачнела.

А солдатка Мария Котова, с подозрением покосившись на Варю, буркнула:

— Еще одна командирша нашлась. — Она глянула в сторону густого ельника и как бы про себя добавила: — По одной лыжне с ним ходит…

— О чем это ты, Мария? — спросила Нюра.

— Будто не зияешь.

— Не знаю, — ответила Нюра, — а ты чужие сплетни в подоле носишь.

— Дыма без огня не бывает… Да ну вас, все вы такие! — И, махнув рукой, солдатка зашагала к прииску.

— Куда ты, Мария? — окликнула ее Нюра.

— Не хочу зря на морозе топтаться. Домой иду. Уж если помирать, так в тепле, — ответила Котова, не оборачиваясь.

— Про какой это дым без огня она говорила? — настороженно спросила Варя.

— Да болтовня тут всякая идет, — чуть смутившись, ответила Нюра. — Обозлилась на Окуня и со зла сама не знает, что несет, на всех бросается… Без хлеба мы сейчас тут живем.

— Я знаю, — помолчав сказала Варя. — Девочки, помогите снять рюкзак, я поделюсь с вами.

Девушки отстегнули лямки, раскрыли мешок. Зерно! Им трудно было скрыть свою радость, хоть они и хмурились притворно, подталкивая одна другую локтями.

— Берите, не стесняйтесь, берите, — уговаривала Варя. — Из пшеницы такую кашу можно сварить… И суп вкусный, как из перловки. Ну, еще в карманы берите, не стесняйтесь, что вы такими маленькими горсточками отсыпаете…

— Спасибо, Варя. Спасибо.

Покоренная щедростью Вари, та девушка, у которой была картофельная ватрушка, собралась было что-то сказать, но Нюра остановила ее:

— Погоди…

— Ну, почему? Тогда ты сама скажи ей… про брата.

— Про какого? — Нюра не поняла: про Василия или про своего брата Леню, что ушел на фронт. И о том и о другом говорить было тяжело.

Нюре помогла подруга:

— Ну, про своего, про Леню, а про кого ж больше тебе знать…

Нюра посмотрела Варе в глаза:

— Проводили мы его на этой неделе. Ключи, говорит, от комитета у сторожихи, собери, говорит, комсомольцев, и выбирайте нового секретаря… Как хорошо, Варя, что ты вовремя приехала. Теперь мы знаем, кого выбрать.

— Я тоже еду на фронт, — сказала Варя. Она как-то сразу обессилела и прислонилась спиной к сосне.

Отдохнувший тем временем конь снова начал пробиваться вперед.

— Пошел, милый, пошел!.. Девочки, идите за ним, а я немного с Варей побуду, — сказала Нюра.

Варя, чувствуя, что ноги не держат ее, присела в снег. Нюра нагнулась над ней:

— Любит он тебя, Варя, верь мне, честное слово, любит. Не горюй. Мне он родной брат, а вот провожала, слезинки не обронила. Говорят, нельзя оплакивать разлуку, когда на фронт уходят… Рвался он туда. Как ты уехала, он эту свою переписку не оставлял. Письма всякие продолжал писать — и в ЦК комсомола, и в дивизию, в которой служат наши, громатухинские. Ты же знала, что его на фронт тянет. Все хотел попасть к своим. Ответы получал от какого-то Вербы, это фамилия такая у комиссара полка, в котором служит ваш Максим. И вот добился своего. Добился, и Фрол Максимович его отпустил.

— Отпустил… меня не дождался…

— Не надо так, Варя… Вставай, я провожу тебя до дому. Может, в партком сначала зайдем, к Фролу Максимовичу? Он тебя давно ждет…

Глава вторая

ФРОЛ МАКСИМОВИЧ

1

Когда отпальщик Фрол Максимович Корюков появлялся в забое, крепильщики, откатчики и забойщик уходили в запасные штреки или вовсе покидали штольню. Молчаливый в такой час, Фрол Максимович оставался один перед могучей, как он сам, грудью забоя.

Вложив в свежие скважины желтоватые и круглые, как толстые свечи, скалки динамита с черными хвостиками запальных шнуров, Фрол Максимович закуривал, чтоб горячим концом самокрутки запалить шнуры. В час отпалки его движения были неторопливы, все он делал в каком-то сонном замедленном темпе. Отпальщик, а кажется, нет на свете более нерасторопного человека! Вот концы запальных шнуров уже яростно шипят, искрятся, выбрасывая острые штычки огня, до взрыва, сотрясающего подземелье, остаются считанные секунды; даже в такой момент Фрол Максимович, стряхнув с коленей песок и поправив на плече ремень сумки, освобожденной от опасного груза, неторопливым шагом уходил в ближайший отсек. Не убегал, а уходил.

— В моем деле спешка ведет к просчету, — говорил он, когда его упрекали в медлительности. — Побежишь — обязательно споткнешься, а тогда беды не минуешь. Осколки спину продырявят.

Так шло много лет. Долгие часы проводил Фрол Максимович под землей, один на один с опасностью.

И сегодня с полуночи в забое: сам разбирал породу. Кажется, одна из пяти скважин не сработала. Это он определил по силе взрыва. Где-то остался «стакан» — неразорвавшийся заряд динамита.

Пришла утренняя смена, откатчики уже пригнали вагонетки, Фрол Максимович никого и близко не подпустил к забою. Своими огромными, чуткими руками он откидывал камень за камнем. Второй раз за эту неделю приходится ему искать неразорвавшийся заряд в забое той самой штольни, которую закладывал его старший сын, инженер Максим Корюков. Ее так и называют: штольня Максима Корюкова.

Почему только в этой штольне не разрываются отдельные заряды? Трудно на это ответить. То ли динамит плохой, то ли детонаторы фальшивят. Но одно ясно: отпальщик за последнее время как-то сник, поскучнел.

— Ага… Вот ты где, язви тебя!.. — донесся его голос из забоя.

Смена молодых шахтеров, ожидающих дозволения войти в забой, прислушалась. Видимо, Фрол Максимович нашел неразорвавшийся заряд.

Наконец отпальщик вышел из забоя. Показав ребятам кусок гранита с глухим круглым отверстием, где сидел уже обезвреженный заряд динамита, он пояснил:

— Когда надо, не детонирует, а вот стукни резко и… поминай как звали!

— Варя вернулась, Фрол Максимович, — сказал забойщик Коля Васильев, голубоглазый паренек с подрисованными сажей усами. — Попрощаться, говорит, с вами пришла: на фронт ее берут…

Фрол Максимович и глазом не моргнул. Осветив лицо забойщика карбидкой, сказал добродушно:

— Ты, видать, сегодня опять не мыл у себя под носом.

— Мыла не жалел, честное слово, да вот сажа в кожу въелась, — ответил Коля, не смея признаться в том, что ему до смерти хочется казаться взрослым; что ни говори, он старейший забойщик, а усы, придающие солидность, не спешат расти.

— Въелась… — Фрол Максимович улыбнулся и, оглядев ребят, сказал:. — Приступайте к делу.

После этого он повернулся и пошел вдоль штольни своей медлительной походкой.

Стало быть, и Варя уходит на фронт. Как старший сын Максим, как и младший Василий, пропавший без вести. Опустело гнездо Фрола Максимовича… Подходя к дому, он ясно представил себе: Варя сидит, обнявшись с матерью, и обе плачут. Что он скажет им, чем утешит? У самого сердце не камень.

Возле крыльца Фрола Максимовича встретила Дымка. Ласкаясь, радостно взвизгивала, будто давала весть: Варя вернулась домой!

— Радуешься, глупая, — сказал он ей, — а там слезы…

Так и есть. Войдя в горницу, Фрол Максимович увидел: Варя лежит на кровати и все пытается встать, а мать удерживает ее, и глаза у матери заплаканы.

— Лежи, лежи, — уговаривает она.

Фрол Максимович подошел к дочери и, поцеловав ее в щеку, сказал:

— Значит, и ты улетаешь, дочка…

— Так надо, — ответила Варя, поглядывая в передний угол. Там в простенке висел портрет Василия.

С портрета Василий смотрел на своих родных каким-то непонятным и словно удивленным взглядом. Удивленным потому, что бровь над правым глазом приподнята. Это у него осталось с юности. Ходил он как-то с ребятами в кедровник шишковать и вернулся с рассеченной бровью. Думали, останется без глаза, но все обошлось благополучно, глаз уцелел. Только в том месте, где была рана, образовался узел, он чуть приподнял бровь.

— Так надо, говоришь, а почему глаза в сторону отводишь? — спросил Фрол Максимович, присаживаясь к столу.

Варя что-то пыталась ответить отцу, но Татьяна Васильевна перебила ее:

— Все утро так-то хмурится, чужими глазами на родной дом глядит…

— Мама!

Глаза матери и дочери встретились. Татьяна Васильевна боялась, что Варя скажет отцу все, что узнала о дезертире от крестной. Характер у Вари известный: как бы не потребовала от отца снарядить облаву. И поднимутся люди с ружьями… Голова у матери ясная, а сердце болит. Василий — дезертир? Страшное это слово — дезертир. А все-таки живой. Надеялась — придет домой. Пусть оборванный, обросший, дикий, как зверь, но все же живой. Этого никуда не денешь. Она приютит его, а если отец не примирится с ним, то поможет Василию укрыться от человеческих глаз. Там, глядишь, все как-нибудь и обойдется… Значит, Варя, должна пока молчать об этом. Но как ей это внушить сейчас, сию минуту, когда отец уже заметил: дочь отводит глаза в сторону, вглядывается в портрет Василия?

Что делать?

Сердце матери сжалось от тяжелого предчувствия. Она горько заплакала.

— Мама, не плачь, что ж теперь плакать, — Варя попыталась успокоить ее.

Фрол Максимович нахмурился. Слезы — кровь души. Плачущий человек всегда вызывал в нем сострадание и боль. Но он не умел утешать. Он даже не пытался остановить слезы жены. Но слова Вари «что ж теперь плакать» насторожили его. Он жил среди людей и, конечно, слышал толки, что в тайге появился дезертир. Больше того, он знал: кое-где судачат, что этот дезертир — Василий. Он принял это как злую, неумную шутку: о Василии есть официальное извещение — он числится в списке пропавших без вести. А фронтовики, вернувшиеся после тяжелых ранений на Громатуху еще летом прошлого года, говорили, что видели Василия в каком-то штабе, что штабные без вести не пропадают, о них всегда высылаются точные сведения — как погиб, где похоронен. Из этих разговоров Фрол Максимович сделал для себя тяжелый вывод — Василий погиб. Другой мысли он не мог допустить. И тут вдруг такие разговоры. Пустая клевета. Кому она нужна? Кто затеял разговор о дезертире в конце войны? Какой дурак теперь побежит с фронта в глубокий тыл? Скоро победа, и возвращайся на Родину со славой и почетом…

И все же Фрол Максимович встревожился. Дочь привезла недобрую весть, и мать боится, как бы она не проговорилась.

— Так, — сказал он, вставая. — Вы пока поговорите тут по душам, а мне надо в партком.

— Завтракать, тятя, — попыталась задержать его Варя.

— Некогда, — ответил он с порога.

— Я зерно принесла, мама суп сварила…

Но Фрол Максимович уже хлопнул дверью.

«Прииск голодает… Василий, Василий… — путались у него в голове мысли. — Сейчас же созову членов бюро, и сами пойдем пробивать дорогу… Неужели Василий сбежал с фронта?.. И откуда столько зла в людях: этакое наплетут… Пока пробивают дорогу, надо как-то помочь голодающим. А что, если обратиться от имени парткома к старателям?»

В парткоме было холодно. Печка только начала топиться. Фрол Максимович не любил духоты в кабинете даже зимой, да и к чему тратить дрова на отопление почти всегда пустующего кабинета?

Его избрали парторгом прииска в первые дни войны, но он не бросил ремесла отпальщика, справедливо считая, что работа парторга в такое время должна подкрепляться практическим делом. Сидеть в кабинете за большим столом он не умел, это ему было не с руки; шахта, забой — другое дело, там все привычно, и результаты труда каждый день налицо. Поэтому чаще всего Фрол а Максимовича можно было встретить в общежитии молодых шахтеров, на конном дворе или в штольне…

Но последнее время трудно ему стало разговаривать с людьми.

Трудно, тяжко, когда чувствуешь, что тебя не хотят слушать.

Фрол Максимович прошел к столу.

Он думал: «Когда началось это недоверие? Этот холодок в глазах людей ты должен был заметить раньше. А не замечал. Значит, слепой стал? Или слишком переоценил свое влияние на людей, свой авторитет?»

Свою работу парторга на прииске, каждый свой шаг Фрол Максимович всегда обдумывал и оценивал как бы со стороны, и это помогало ему замечать в себе недостатки, находить просчеты, что трудно делать самонадеянному человеку. Но сейчас и этот неусыпный самоконтроль не помогал, кажется, ему.

Едва он успел сесть за стол, как дверь распахнулась. В кабинет шумно ввалилась низенькая, широкая, как копна, в тесной стеганке бабка Ковалиха — предводительница женской старательской артели. За ней три солдатки, — злые, готовые тут же наброситься на него с кулаками. Он уже знал, что они держат в душе: их мужья на фронте, а его родной сын прячется в тайге от смерти… Прямо высказать это они не решались — а вдруг все напраслина, ведь доказательств-то никаких нет.

Но злоба бушевала в солдатках. Они вытолкнули вперед бабку Ковалиху, мастерицу затевать скандал по любому поводу.

— Сидишь?! — выкрикнула Ковалиха пересохшим от злости голосом.

— Сижу. И ты садись, потолкуем.

— Что это? — она поднесла к лицу парторга черный, как земля, комок. — Разве это хлеб?! Отрава… Соседка от него умирает. Животы пучит. Этак завтра мы все перемрем. А ты сидишь тут, ничего не видишь! Парторг… тьфу!.. Наперед знаю, что скажешь: пробьем дорогу, и будет хороший хлеб. Но почему не говоришь, чтобы люди до того хорошего хлеба погодили работать? Почему?

— Потому, Архиповна, что военное брюхо сыто. Потому он и сознательный шибко, — донесся из-за спины Ковалихи громкий и певучий голос солдатки Котовой.

— Спроси у него, Архиповна, когда нам будут выдавать такой хлеб, какой он сам ест! — подхватила еще одна солдатка, остановившаяся на пороге. — Требуй, не отступай!

Фрол Максимович в изумлении посмотрел на бабку Ковалиху: у него двое суток не было во рту и крошки хлеба. «Вот тебе и откровенный разговор со старателями о помощи голодающим! Так на их глазах умрешь с голоду, и не поверят». И, посмотрев бабке Ковалихе прямо в глаза, сказал:

— А я-то думал, что пришли ко мне с добрым советом в трудную минуту…

— Проходите, бабоньки, проходите, — неожиданно смягчилась Ковалиха.

Она приметила, какими глазами посмотрел парторг на кусок хлеба, приметила, что руки у него синие и в лице ни кровинки; захворал, наверное, с голоду, но виду не подает. Наверно, и о дезертире знает правду, потому и в глаза смотрит прямо, не боится…

Женщины молча разместились вокруг стола. Молодые, в глазах тоска. О мужьях тоскуют. Далеко мужья. Война лишила их теплого человеческого счастья, а тут еще перебой с доставкой хлеба… Вот Марию Котову взять. Года два назад Фрол Максимович устраивал ее на работу в родильный дом. Но что делать в родильном доме? Женщины не рожают. Не от кого. Тогда солдатку перевели в детские ясли, но вскоре и они опустели: довоенные младенцы перешли в детский сад, а новых нет… Война затянулась. Котова устала ждать мужа. Кажется, она уже потеряла всякую надежду на свое женское счастье: муж собирался приехать на побывку и не приехал, в госпитале лежит. До войны Мария была всегда румяна, всегда улыбалась, востроглазая была, а теперь глаза у нее потухли, румянец поблек. Вянет, вянет во цвете лет. Работает она нынче в старательской артели. Голодная, усталая, злая. По глазам видно — ругаться пришла в партком. Поругаешься, и вроде легче на душе.

Подумав так, Фрол Максимович решил выслушать солдаток, пока ни в чем им не переча. Наступила минута неловкого молчания.

— Продолжай, Архиповна, — обращаясь к Ковалихе, сказал он все тем же своим невозмутимым голосом.

Женщины переглянулись.

— Вижу, все ты понял, Максимыч, теперь уж не знаю, с чего и начинать.

— С хлеба насущного начали, о хлебе насущном давайте и поговорим. Скажите мне: все старатели вот так же, как вы, голодны сегодня?

— Конечно, не все.

— Ну кто, например?

Снова молчание.

— Ах, ап… чхи! — донеслось из коридора.

Это Захар Прудников. Громко чихнув, он так же громко притопнул деревянной ногой. В госпитале ему сделали протез, но он изрубил его на мелкие кусочки. Изрубил в припадке ярости и гнева на войну и теперь ходит на самодельной деревянной «бутылке».

— Максимыч, ты дома был? — спросил он, утирая платком нос и рот.

— Был.

— Варя, слышь, на фронт собралась…

— Знаю, — перебил его Фрол Максимович.

— Знаешь, так чего здесь сидишь? Или хочешь, чтобы я тебя этим вот проводил отсюда? — Захар потрогал топор, что торчал у него за спиной под опояской.

— Кость у меня крепкая, топор зазубришь…

— Слушай, Максимыч, она тебе дочь али щепка?

— Ну, постой, не гуди, видишь, люди у меня.

— Вижу… Старатели, женщины. Зачем пожаловали? Ух, да у тебя, Архиповна, я вижу хлеб в руках, значит, в брюхе места себе не нашел. Отдай его мне. В моем желудке и долото переварится. Послезавтра, ну, дня через три, пшеничной булкой отдам. Нам, плотникам, и такого сегодня не выдавали… А вас, солдатки, что сюда привело?

— Да помолчи ты, Захар, — уже строго остановил его Фрол Максимович: — Прошу, Архиповна, за тобой слово.

— На грех-то зачем меня толкаешь в первую очередь? — ответила бабка Ковалиха, поднимаясь. — Пойдемте, бабоньки…

— Одну минуту, — остановил их Фрол Максимович, выходя из-за стола. Он подумал, что приход Захара смутил женщин, да и беседу о хлебе Захар начал не с того конца.

Фрол Максимович сказал:

— Хочу познакомить вас, солдатки, с последней сводкой.

Сначала показалось, что они не хотят слушать, но, когда Фрол Максимович подошел к карте и стал показывать, где проходит сейчас линия фронта, Мария Котова и ее товарки подошли ближе. Еще минута, и они не отрывали глаз от квартала, в котором действовал 1-й Белорусский фронт: там их мужья в составе Сибирской дивизии, там и старший сын Корюковых — Максим.

— А что же делают союзники?

— Союзники… — Фрол Максимович посмотрел на бабку Ковалиху. — Союзники вот здесь… Отступают.

— Эх! — вырвалось из груди Марии Котовой. И уже сквозь слезы, с упреком глядя на Фрола Максимовича, будто он был в этом виноват, она вдруг разразилась руганью: — Ну вас всех к черту…

— Плакать и ругаться в парткоме не положено, — упрекнул ее Захар Прудников. — И не слезами надо на это отвечать. Однако наши старатели даже промеж себя хлебом поделиться не хотят. Вот, например, у твоего братца, Архиповна, три мешка сеянки…

— Что ты меня братом-то попрекаешь? — возмутилась Ковалиха. — Это его собственная мука, заработанная, своими руками заработанная. И будто он один имеет запас…

— Правильно, — согласился с ней Захар, — не один. Почитай, тонны две можно бы голодающим раздать.

— А потом как?

— Потом получим по карточкам и рассчитаемся.

— Сеянку на карточки никогда не давали и не будут давать, — повысила голос Ковалиха, но тут же сменила тон: — Да вы что, сговорились допрашивать нас?.. Ишь чего захотели! Пошли бабоньки, пошли, иначе нас тут против всех старателей восстановят.

— До свиданья, помощницы укрывателей… — бросил им вслед Захар, недобро скривив губы.

Когда женщины вышли, Фрол Максимович упрекнул Захара:

— Зря ты, Захар, так круто с ними. Это же старатели, к ним нужен мягкий подход.

— Мягкий, говоришь? А знаешь, зачем они к тебе приходили? Побить тебя хотели, росомахи, понял?

— Догадывался.

— Стало быть, догадывался, за что?

— А это у них надо спросить.

— Эх, Фрол, Фрол, беспечный ты к себе человек. Еще на той неделе я хотел сказать тебе об одном дельце…

— О чем это, Захар?

— О чем… — Захар замялся: уж очень не хотелось ему бередить рану друга. — Вот о чем… Жалко, что Ленька второпях ушел по вызову этой самой Вербы, которая повестку ему через военкомат прислала…

— Во-первых, Верба — не женщина, а мужчина, — прервал его Фрол Максимович, чувствуя, что Захар говорит не то, что у него на уме. — У меня тоже есть от него письма. Вот смотри: «Заместитель командира по политчасти гвардии подполковник Б. Верба». Борис, значит, потому, что женских имен на букву «Б» я не припомню. Во-вторых, не Верба прислал повестку Леониду, а Леонид сам добился того, чтобы его призвали в армию и направили в один из полков подшефной дивизии. Ясно? А в-третьих, говори прямо, о чем сейчас думаешь?..

— Не спится мне, Фрол Максимович. После резкой перемены погоды нога покою не дает. И вот вышел я как-то ночью, прислушался…

— Так…

— В народе поговаривают, клевету такую разносят, будто… будто это сын твой, Василий, скрывается в тайге… Сиди, сиди, Фрол, а то больше ни слова не скажу. Понимаешь, я этому веры не даю. Не хочу и не могу верить, чтобы Василий…

— Погоди, Захар, погоди… — Фрол Максимович сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. Кулаки огромные, сухие, и Захар замолчал. Скажи еще слово, и эти кулаки стол проломят.

В молчании прошло минут пять… Казалось, Фрол Максимович каменеет на глазах. Наконец он медленно приподнял тяжелые, с сединой брови, повернул голову и, глянув в окно, сказал:

— Скоро соберутся члены бюро… Проводи заседание без меня. Скажи: захворал.

— Не поверят, — возразил Захар.

— Убеди. Мне надо самому посмотреть этот след. Сына я по лыжне узнаю.

2

Через полчаса Фрол Максимович был уже на той стороне долины. На заснеженном косогоре чернела среди елей и пихт его кряжистая фигура. Он шел по следу неизвестного лыжника, наклонившись, широко расставляя лыжные палки. За ним украдкой следили из окон приисковых домов, но он не знал этого и шел не оглядываясь. Василий, Василий… Через три дня ему исполнится двадцать три года. Способный был парень, радовал семью с юных лет. Особенно он любил литературу и иностранные языки.

Как-то на Громатуху приехали зарубежные инженеры. По договору они принимали участие в строительстве обогатительной фабрики. Один из этих инженеров выступил на собрании рабочих, но так коверкал русские слова, что его почти никто не понимал. И вдруг в третьем ряду поднялся Василий. Он сказал оратору что-то по-английски. Тот обрадовался:

— О, у вас есть свой прекрасный переводчик!..

После собрания старатели столпились вокруг Василия.

— Ну, ты молодец, Вася. Дал очка иностранцу, не уронил таежников в грязь лицом.

Фрол Максимович делал вид, что не очень-то ему нравится такая ранняя слава своего младшего сынка, а в душе гордился — золотая голова, ученый человек растет в шахтерской семье!.. И до ухода в армию не спускал с него глаз, следил за ним, оберегал его как зеницу ока.

Фрол Максимович помнил и то, как Василий пришел однажды из тайги с рассеченной бровью. Уходил он с друзьями, а вернулся один. Прогнали они его из своей компании. Избили и прогнали домой. А за что — никто не знал. И только много времени спустя кто-то из них проговорился:

— Он первый подсмотрел, как можно пробраться на чердак за школьными тетрадями, а потом перетрусил и сказал директору, кто их взял. Вот за это мы ему и дали. Сманили в лес за кедровыми шишками и дали. А если еще раз подведет — шею свернем…

Фрол Максимович поднял голову и остановился: ослепительно искрящийся снег будто полз бугристыми волнами вверх по косогору. Голова у Фрола Максимовича закружилась, в глазах зарябило, ноги подкосились. Он, как подрубленный, упал в снег.

Упал. Первый раз в жизни это случилось с ним. Никогда не хворал, его здоровью завидовали даже те сибирские мужики, которых обычно называют кряжами; был он крепкий, сильный, выносливый, весь в отца, который многопудовую гирю с песком один поднимал из шурфа на воротке.

Погиб отец от пули жандарма весной 1912 года, в дни Ленского расстрела. Фрол тоже принимал участие в этих событиях и вернулся домой в окровавленном пиджаке: нес на себе товарища с простреленной грудью. В этом же году, мстя за смерть отца и кровь товарищей, Фрол расчетливо уронил бадейку на голову спустившегося в шурф смотрителя — тайного агента царской охранки. Долго рыскали по тайге жандармы, разыскивая убийцу, но не так-то легко было найти потомственного таежника. Вскоре он вступил в подпольную организацию большевиков и только тогда узнал, что его отец был членом комитета этой организации.

После революции, храня память об отце, Фрол Максимович назвал своего первого сына Максимом. А когда жена, Татьяна Васильевна, дочь задавленного в шахте рабочего Бахарева, родила второго сына, то его назвали Василием.

Шли годы. Немало было всякого: и огорчений, и радостей. Но самой большой отрадой Фрола Максимовича были дети. Старший сын Максим, окончив десятилетку, выбрал себе дорогу горного инженера. Он быстро овладел специальностью забойщика и, не бросая работу в шахте, поступил на заочное отделение горного института. В сороковом году Максим был уже начальником участка горных работ прииска. Хорошо, как и Василий, училась в школе самая меньшая в семье Корюковых — Варя. Она собиралась стать инженером-радиотехником. Что и говорить, было чему радоваться отпальщику Корюкову.

Татьяна Васильевна не раз пыталась уговорить Фрола Максимовича бросить тайгу: дескать, не век жить в глухомани. Дети выходят в люди, хоть на старости лет не мешало бы пожить в городе, посмотреть на белый свет.

Фрол Максимович всякими путями уклонялся от прямого ответа на такие настояния жены. Не хотелось ему расставаться с Громатухой, он ждал больших перемен в тайге. И дождался: в начале сорок первого года неподалеку от прииска началось строительство мощной гидростанции, затем прибыли инженеры — строители железной дороги, которая должна была обогнуть подножие Каскада и связать богатую рудами тайгу с промышленными центрами страны.

— Ну, дети, скоро наша тайга загремит! Будет железная дорога, будет много электричества, — значит, все будет. Заживем мы здесь, как москвичи и ленинградцы, — разговорился однажды Фрол Максимович, отдыхая в кругу своей семьи. — Получил отпуск, захотел посмотреть на города — не надо набивать мозоли на пятках, пошел себе на вокзал — и транзитом, в мягком вагоне, до самого Черного моря…

В ту же пору как бы между делом, по выходным дням, в свободные от работы часы, Фрол начал строить крестовый дом. Раз решено остаться тут на всю жизнь — надо строиться. К весне закончил сруб, одну половину которого Фрол Максимович отделил Максиму и Василию: им, по его расчетам, пришла пора жениться. А вторую оставил для себя с женой и дочерью. Работу помог завершить опытный плотник Захар Прудников.

Пока Фрол Максимович строил дом, Максим, тоже обрадованный тем, что Громатуха вскоре получит много электроэнергии, подготовил проект перехода на открытый способ добычи руд и песков на Каскильском увале. Фрол Максимович не раз смотрел этот проект и восхищался предложениями сына. Перед глазами открывалась грандиозная картина: гидромониторы, экскаваторы вскрывают широкие площади богатых песков и обнажают жилы золотоносных руд! С мальчишеским нетерпением просил тогда Фрол Максимович строителей гидростанции, чтобы они как можно скорее дали Громатухе электроэнергию…

И вот в самый разгар строительства на тайгу, на души людей обрушилась грозная весть: фашистская Германия пошла войной на Советский Союз…

Отказавшись от брони, Максим ушел на фронт с дивизией сибирских добровольцев. Вскоре вызвали в военкомат и приехавшего домой на летние каникулы Василия. Фрол Максимович тоже собрался вместе с младшим сыном в действующую армию, но райвоенкомат даже не принял от него заявления, а направил в райком партии. Там ему предложили немедленно вернуться на прииск.

Растаяли пушинки снега на лице, под воротник проникла холодная влага, и Фрол Максимович очнулся. Очнулся и подумал: что за грех такой, отчего закружилась голова? Оголодал или угорел? Да, целую ночь возился с динамитом. Динамитный угар… Приподнял голову: нет, уже не ползут по косогору снежные сугробы. Кругом тишина.

«Ну, вставай, вставай. И нашел время разлеживаться, язви тебя!»

Поднявшись, Фрол Максимович стряхнул с себя снег и зашагал дальше.

Вернулся он на прииск перед закатом солнца.

Лыжня неизвестного человека часто выводила его на горные гривки, где ветер постоянно переметает снег, тотчас же заравнивая след. Это был, несомненно, опытный хищник, он делал замысловатые зигзаги, несколько раз возвращаясь к прииску, выискивая входную лыжню или тропку. А может быть, и не хищник вовсе, а какой-нибудь местный охотник бродил тут по свежему снегу за глухарями, затем тропкой дровосеков вернулся на прииск. Попробуй теперь найди его! «У Василия не хватило бы терпения так долго петлять вокруг прииска», — решил Фрол Максимович и успокоился.

А здесь, на прииске, происходило что-то непонятное. Старатели будто только и ждали, когда парторг вернется на прииск. На его глазах они понесли муку в пекарню. Из дома бабки Ковалихи выволокли целый мешок муки и на санках покатили его к парткому.

Тут же, недалеко от парткома, его встретила Варя с какими-то бумажками в руках.

— Тятя, вот телеграмма, ждут меня, — торопливо проговорила она.

— Уж и косу успела обрезать, комолая…

— Ничего, новая вырастет, — ответила Варя таким же шутливо беззаботным голосом, каким отец произнес слово «комолая». Шутит отец, значит, и ей надо быть веселой. Варя угадывала, что у отца на душе, но не знала, что самые грустные думы, угнетавшие его последние дни, уже позади: сегодня он сам убедился — в тайге скрывается не Василий, кто-то другой.

Не застав Леню на Громатухе, она мысленно перенеслась на фронт и спешила найти в себе что-то такое, что позволит ей стать не только хорошим радистом-оператором фронтовой радиостанции, но и поможет нашим войскам быстрее разбить врага. Своим чутким слухом она постарается поймать в эфире те самые секретные и самые важные сигналы и шифрованные распоряжения Гитлера, которые раскроют перед нашими командирами все его коварные планы. Она будет день и ночь, без отдыха, без сна, хоть неделю, хоть целый месяц следить за эфиром, за самыми вкрадчивыми сигналами и поймает, обязательно поймает то, что надо. Слушать и записывать постоянно, изо дня в день, пусть просто группы цифр, составленные из точек и тире, за которыми скрываются распоряжения, быть может, самого главного штаба фашистских войск, это значит быть в курсе дел в стане врага и, по существу, держать его за горло.

Такой возможности, по мнению Вари, наши войска еще не имели, но будут иметь, как только она появится там. Вот почему ей надо быть немедленно именно там, на фронте, в войсках. И когда такая работа получит высокую оценку, Варе будет разрешена чуть ли не прямая связь с той дивизией, в которой находится Максим. Так она найдет Леню и даже встретится с ним на фронте.

Не представляя себе, что такое фронт и как легко там затеряться, не осуществив и десятой доли намеченных планов, Варя верила в себя, в свои чаяния и уже не могла задерживаться на Громатухе ни на день, ни на час.

Глава третья

НА ВИСЛЕ

1

Леня попал в эшелон маршевых рот и специальных команд из резерва Сибирского военного округа. Этот эшелон пропускали на всех станциях без задержек. На седьмые сутки в теплушках стало тесно: к сибирякам в пути подсадили уральцев, затем волжан, потом москвичей. От Смоленска поезд помчался еще быстрее, без остановок на промежуточных станциях, и в одном направлении — строго на запад.

— Эка гонят! Значит, там что-то не ладится.

— Похоже, прорыв обозначился, как под Москвой в сорок первом. Тогда эшелоны тоже гнали без остановок.

Разговаривали два бывалых воина, возвращающихся на фронт из смоленского госпиталя. Один из них — москвич, другой — волжанин. Вместе с ними на скамейке сидел Леня.

— Гитлер собрал большие силы: в Арденнах наступает. Разобьет англичан и американцев, затем кинется к нам, если уж не кинулся. Спешим, — значит, прорывом запахло.

— Прорыв не прорыв, но резервы надобны командованию и по другому соображению, — успокоил москвича волжанин. — Всяко может случиться. Но с ходу в бой нас не бросят: новобранцев много.

— Да, ты прав, — согласился москвич. — С такими недельки две придется поползать с деревянными гранатами… Хуже этого нет: атаковать пустые кусты…

Леня хотел возразить ему, но промолчал, здесь никто не считал его новобранцем: на руках у него был индивидуальный литер, он ехал на фронт по особой разнарядке в снайперскую команду.

В Бресте стало известно, что все маршевые роты и команды поступают в распоряжение командования 1-го Белорусского фронта.

— Вот куда нас определяют. Теперь все понятно!

— Значит, наступать…

Ночью эшелон остановился на каком-то полустанке, уже на польской земле. Представители действующих частей фронта, встретив эшелон, повели маршевые роты в разных направлениях. Лене выпало идти с группой новобранцев под командой высокого и тонкого, как жердь, старшины. Покрикивая: «Шире шаг!» — старшина повел людей через глубокие овраги в лес.

Дул холодный встречный ветер. На каждом шагу — рытвины, канавы. Справа виднелись поселки, тут бы и переночевать, но старшина будто не замечал усталости людей и вел их все дальше.

— Куды мы идем? — спросил кто-то старшину.

— На ночлег, — ответил тот. — Шире шаг!..

В строю начался ропот:

— Какой теперь ночлег, скоро утро.

— Почему бы не остановиться на ночевку в селе?

— Видно, нельзя. Подремали на ходу.

— Почему нельзя? Переночевали бы хоть у порожка, и тогда веди куда положено.

Раздался голос старшины:

— Стой!.. Разъясняю: устраиваться на ночлег в населенных пунктах здесь запрещено. Потому как есть такой приказ. Вчера сам генерал Бугрин здесь был. Даже штабы резервных частей и тылов выгнал из домов в лес, в овраги и заставил строить блиндажи. Мы тоже сейчас будем строить. Потому как немецкие бомбардировщики кидают бомбы без разбора, из-за нас могут мирные жители пострадать. Понятно? Шагом марш… Шире шаг!

Через два дня строительство блиндажей было закончено. Новобранцы, по командам старшины, приводили себя в порядок: стриглись, мылись, получали шинели, каски, подшлемники…

Лет с двенадцати, подражая отцу, Леня внимательно следил за своим волнистым чубом и не думал он, что теперь придется расстаться с ним. В райвоенкомате ему выдали курсантский паек и в аттестате пометили: «курсант». Однако старшина без размышлений посадил Леню на раскладистый стул, поднес к чубу машинку. И повалились волнистые пряди на пол.

— Вот так, товарищ курсант, то бишь рядовой стрелок-снайпер, не положено тебе иметь чуб, иначе в волосах «автоматчики» заведутся. Гвардейцы уничтожают их на подходе…

Слушая старшину и горестно морща высокий лоб, Леня мысленно прощался со своим красивым чубом. Не положено так не положено. Что поделаешь! И тут же подумал о Варе, о письме, которое не успел дописать.

Он уже на фронте, недалеко от Вислы, правда, еще в резерве. Но не сегодня-завтра будет на Вислинском плацдарме.

С той стороны Вислы доносились глухие, точно грудной кашель, выстрелы пушек. По дороге мимо блиндажей армейского резерва двигались грузовики со снарядами и минами, и думалось, движутся они медленно для того, чтобы не прекращался этот пушечный кашель. Война, война… Сколько она ежедневно пожирает человеческих жизней! Сколько людей калечит!

И теперь снова вспомнил Леня, как отец изрубил свой протез. Было это осенью, на молодежном субботнике по заготовке крепей. Отец хотел показать, как быстрее разделывать сваленное дерево, и, перебегая от комля к вершине, в спешке запнулся носком протеза о сук. Запнулся и упал.

— Сломал… Ээ, гад, Гитлер!.. — вырвалось тогда у отца. И сгоряча, в ярости он в мелкие кусочки изрубил протез, приговаривая: «Гитлер! Гитлер!», словно и в самом деле под топор ему попался тот, ненавистный, с черными усиками. Лишь спустя много времени Леня осмелился спросить отца: «Зачем изрубил протез?» Отец помолчал минуту и сказал: «А как ты думаешь, сынок, где бы я сейчас был, если бы не потерял ногу?» Леня знал, какого ответа ждал от него отец: «Конечно, на фронте, в своей дивизии». Но, чтобы не бередить сердце фронтовика, промолчал.

Когда Леня получил повестку из райвоенкомата и стал торопливо собираться в дорогу, отец внимательно наблюдал за ним. Отец знал, что такое фронт и как быстро ненасытная утроба войны может поглотить молодого, неопытного парня, и в то же время не мог перечить самому себе: если все будут беречь сыновей от фронта, то кто же одолеет Гитлера?

И когда Леня вскинул за спину фронтовой вещевой мешок отца, стал на лыжи, отец будто в шутку попробовал столкнуть его в снег.

— Ого! Устоял! Ну, если так — иди. Захар Прудников не дошел до Берлина, — значит, ты должен это сделать. Помни: хилому и робкому оружие не подмога… — И, дав свой родительский наказ сыну, крепко сжал его руку. Пожалуй, он заплакал бы, но солдату-фронтовику не положено смотреть на жизнь мокрыми глазами.

Постояв еще минуту, Леня вернулся в блиндаж хозвзвода и, вытянув руки по швам, доложил старшине:

— Рядовой Прудников готов к выходу на позицию.

Старшина, угадывая, что происходит в душе молодого солдата, сказал:

— Получи махорку.

— Не курю.

— Зато товарищи курят, — напомнил старшина, и Леня взял свою долю.

2

Вот и переправа через Вислу. Здесь скопилось много войск.

На обочине взвоза — большая, в рост человека, стрела, устремленная на запад. На ней написано: «До Берлина 632 км!» Ниже кто-то мелом приписал: «Далеко». А еще ниже другой углем подвел итог: «Ни хрена, допрем!»

Перед мостом образовалась пробка. Длинная колонна автомашин остановилась: одна трехтонка юзом скатилась по обледенелому взвозу и заклинила узкий проезд на мост. Чтобы вызволить эту злополучную трехтонку, надо подвинуть всю колонну назад. Но пока команда «Назад!» докатилась до шофера хвостовой машины, в небе появился фашистский самолет-разведчик.

— Воздух!.. Воздух!.. — понеслось со всех сторон.

Леня выскочил из кузова последним и не спеша залег с товарищами в канаве неподалеку от застрявшей машины. Ему казалось, что сейчас все смотрят на него, проверяют — трус он или не трус. Загремели зенитки, да так, что в ушах больно, а шоферы, будто не слышали пальбы, столпились около машины.

Вскоре пальба прекратилась, и к машине подскочил юркий «виллис». Из него вылез высокий, в папахе генерал с треугольной бородкой и седеющими висками. С ним были два автоматчика и лейтенант.

— Кто водитель этой машины? — спросил генерал.

Шоферы переглянулись, и один из них, с рыжими усиками, в замызганной телогрейке, сделал шаг вперед. Покачиваясь то ли от усталости, то ли по другой причине, он ответил:

— Я… Синичка…

— Пьяный! Арестовать!.. Адъютант, пишите приказ: в штрафную его.

Лейтенант подбежал к шоферу, выдернул из его рук документы, что-то записал, и, приказав снять ремень, подозвал автоматчиков:

— Ведите…

— Товарищ генерал, — взмолился шофер, — у меня двое детей…

— Ведите, — повторил лейтенант.

Автоматчики, вскинув автоматы, приблизились к шоферу.

Шофер попятился, упал, поднялся и снова повернулся к генералу, пытаясь его разжалобить, но тот был уже на мосту, указывая другим шоферам, куда столкнуть застрявшую машину. По его жестам Леня понял, что машина обречена.

Неожиданно возле растерявшихся шоферов появился офицер в каске, вероятно, с той стороны реки. Каска ему была так велика, что Леня тут же про себя назвал его «грибком». Офицер был маленький, щуплый, шея тонкая. Привлекая к себе общее внимание, «грибок» сделал руками несколько быстрых жестов, и к нему с разных сторон сбежались люди. Леня стал рядом с «грибком» и, упираясь плечом в кузов, начал толкать машину в ту сторону, куда указывал генерал, но полсотни рук подняли ее, и она пошла в другую сторону. Это «грибок» направил ее туда своими энергичными жестами и подбадривающим криком: «Взяли! Еще раз взяли!»

— Что вы делаете?! — крикнул генерал.

— Ничего, ничего, товарищ генерал, сейчас машина станет на свое место, — ответил ему офицер в каске.

— Кто вы такой? — возмутился генерал.

Машина, словно живая, отодвинулась на край моста. Офицер в каске, приложив руку к виску, доложил:

— Подполковник Верба. Пожалуйста, товарищ генерал, проезд свободен.

Никогда не думал Леня, что подполковник Верба, с которым он переписывался и который помог ему добиться вызова на фронт в снайперскую команду, так неказист и мал. Он представлял его себе человеком солидным, широкоплечим.

«Нет, это не тот Верба. Просто однофамилец», — решил Леня, пряча глаза от офицера и боясь, что он прочтет в них нелестные для себя мысли.

Юркий «виллис», фыркнув мотором, прошмыгнул вместе с генералом мимо отодвинутой трехтонки и, подпрыгивая на стыках моста, покатился на тот берег Вислы. Рядом с трехтонками он казался кургузым козленком среди могучих буйволов.

— В штрафную, значит, отправил Синичку, — сказал кто-то из шоферов, глядя, как, удаляясь, подпрыгивает папаха генерала.

— Кто это? — спросил Леня старшину.

Тот помолчал, подумал и нехотя ответил:

— Генерал Скосарев… За пьянку он его, за пьянку… Ночью-то этот шофер где-нибудь с паненкой водку глушил, известное дело, а за рулем задремал… По ма-ши-нам!

Леня так и не понял: осуждает старшина отправленного в штрафную роту шофера или сочувствует ему: приказ старшего начальника не обсуждается.

Колонна тронулась. В кузов к новобранцам вскочил подполковник Верба. Спустя некоторое время он поговорил с одним, затем другим, потом заговорил со всеми сразу, да так, словно знал каждого новобранца со дня рождения и давным-давно знаком с его родителями, бывал у них в деревне, поселке и знает, как там живется. И про сибирскую тайгу спрашивал: какой был урожай кедровых шишек в минувшее лето и на какую приваду нынче идет колонок? Леня Прудников, отвечая на такие вопросы, незаметно для себя разговорился, стал смелее смотреть в глаза этому подполковнику и готов был рассказывать ему о себе, о Громатухе сколько угодно, но надо же и другим поговорить.

Познакомившись со всеми, Верба начал рассказывать о жизни полка, о людях, о боевых традициях гвардейцев.

И, к удивлению Леонида Прудникова, выяснилось окончательно, что это тот самый Верба, с которым он переписывался. Теперь ему не терпелось поскорее услышать от Вербы о громатухинских ребятах, что служат в этом полку, о Максиме Корюкове. Ждать долго не пришлось. Верба, будто зная, чего ждет от него бывший комсорг Громатухи, сказал:

— Есть у нас в полку гвардии капитан, таежный человек, бывший инженер, теперь комбат, сын Фрола Корюкова — Максим…

3

Понизовый ветер, посвистывая и подвывая в надульниках пулеметов, прогуливался над траншеями и окопами переднего края Вислинского плацдарма. «До самых костей, подлец, пробирает», — поежился комбат Максим Корюков. Он лежал в мелком окопчике, лежал неподвижно, как глыба, лишь изредка пошевеливая сильными лопатками. Стекла бинокля то и дело покрывались бельмами изморози, колючая поземка порошила глаза, но Максим не позволял себе лишних движений.

Перед глазами пустырь, взгорье с мелкими овражками и бугорками, недавно вырубленный лес и оголенные ветром клочки земли. Много дней наблюдал он с основного наблюдательного пункта за этим участком, а сегодня перешел вперед, в секрет боевого охранения.

Вглядываясь в бровку хода сообщения противника, Максим Корюков установил: ветер не перегоняет снег на бровке — противник использует для зимней маскировки известь… А вон штабель булыжника, привезенного сюда еще до начала боевых действий для ремонта дороги. В свое время этот штабель будет служить неуязвимой огневой точкой: аккуратно сложенные камни явятся дополнительной броней «королевского тигра». Пулеметы притаились где-то и молчат… Жаль, в бинокль не разглядишь подземных сооружений противника, о них можно только догадываться по едва заметным признакам.

Затаив дыхание, Максим следил за движением поземки. Путаясь между покачивающимися от ветра ветками срубленной сосны, поземка неожиданно исчезла где-то на кромке обозначенного низкими колышками участка. Будто огромный жадный рот втягивал ее в себя.

Что же там за пустота? Ближе — заминированное поле, перед ним — спирали колючей проволоки, а дальше?.. Корюков чуть продвинулся вперед. Возле правого уха дзенькнула пуля. Снайпер! Пришлось отползти в сторонку. На бровке окопа он оставил каску, бинокль и перчатки, чтоб снайпер, которому не терпелось увеличить свой личный счет еще на одну пораженную цель, не заметил, как эта цель, припорошив голову снегом, продолжает выполнять поставленную перед собой задачу.

Накануне наступления командир не имеет права оставлять без внимания ничего, что происходит перед окопами его подразделения. Он должен следить даже за тем, где и как метет поземка.

О том, что скоро начнется наступление, Корюкову никто еще прямо не говорил. Еще не все подготовлено, еще не завершена войсковая разведка, недоукомплектованы личным составом роты…

Но Корюков знал, чувствовал: наступление начнется раньше намеченного срока. Сегодня утром его предупредили: в батальон идет маршевая рота…

Да, кажется, кончаются тихие дни.

— Кхы… кхы…

Это изредка покашливает глухим, еще не устоявшимся баском ординарец комбата, круглолицый Миша Минько. Он сидит в окопе метрах в тридцати позади Корюкова. Кашель этот не зряшный. Миша Минько как бы предупреждает своего комбата: «Не увлекайтесь, товарищ капитан. Не пора ли возвратиться на КП?» Но Максим Корюков по-прежнему лежит и смотрит перед собой в одну точку. У Миши уже закоченели ноги, от холода и неподвижности появилась ноющая боль в позвоночнике, а комбат будто забыл про все.

В хорошую погоду над плацдармом завязывались горячие воздушные бои, иногда танки и пехота противника бросались в атаку, а под шумок, как был уверен Миша, та и другая стороны строили оборонительные сооружения. Но вот уже две недели, как на плацдарме относительное затишье. Погода испортилась окончательно: пасмурно, туманно, часто моросит дождь, сеется снежная крупа, а сегодня подул студеный ветер. Надо думать, за эти дни немцы укрепили свою оборону, поэтому и притихли, а может, готовятся к наступлению, прислушиваются. Кто будет наступать первым, солдату неизвестно, но он твердо знает одно: гвардейцы не отступят.

В гвардейскую армию, которой командует генерал Бугрин, Миша был призван минувшим летом. Он из Западной Белоруссии, сын партизана. За участие в форсировании Вислы Мише присвоили звание «гвардии рядовой» и наградили медалью «За отвагу». Об этом Миша немедленно написал отцу:

«Служу в Сибирской комсомольской ордена Кутузова 1-й степени Краснознаменной дивизии, что освободила наше село от немцев. А командует нашим батальоном тот самый капитан, который открыл погреб, где нас держали полицаи. Теперь я гвардии рядовой и получил награду».

Какую награду — Миша не написал, но отец мог гордиться своим «последышем» — так называли Мишу дома, потому что рос он туго, медленно и ко дню ухода в армию едва дотянулся до отцовского плеча.

Тогда же, после форсирования Вислы, Мишу взял к себе в ординарцы капитан Корюков. Ординарец, по мнению Миши, это почти адъютант. Шутка ли, заслужить такое доверие командира батальона!

Миша любил поговорить, но комбат как-то сказал: «Молчи больше, за умного сойдешь», и Миша стал привыкать думать молча.

Начало смеркаться, когда капитан вернулся в окоп к Мише без каски, без бинокля, без перчаток.

— Ну, Миша, — сказал он, растирая озябшие руки, — мы с тобой обнаружили больше, чем предполагали.

Миша улыбнулся. Ему нравилась привычка комбата говорить: «Мы с тобой». Обрадованный, он кинулся было за каской, биноклем и перчатками, но Корюков остановил его:

— Погоди, еще светло, — и, пригнувшись, зашагал по ходу сообщения в тылы батальона.

Там, в комбатовском блиндаже, его ждала старшина медицинской службы Надя Кольцова. Ждала не один час. Заслышав его шаги, она выбежала навстречу, а он будто и не заметил ее, пронесся мимо, не ответил на ее приветствие ни взглядом, ни кивком головы.

Дверь блиндажа захлопнулась перед Надей. Щеки ее вспыхнули.

Надя Кольцова была девушка хрупкая, белокурая, голубоглазая. В полку и дивизии ее знали как выносливую, ловкую и смелую санитарку. Много солдат и офицеров было обязано ей своей жизнью. И Максима Корюкова она спасла от неминуемой гибели.

Случилось это лютой зимой 1942 года. В одной из контратак на Мамаевом кургане Максим упал почти у самой вершины кургана. Надя пробралась к нему и попыталась подсунуть под его тело плащ-палатку. Как чугунный слиток, был тяжел обессилевший, истекающий кровью Максим. Кое-как, с невероятными усилиями перевалила его Надя на палатку и принялись изо всей силы тянуть ее до ближайшей воронки. Кругом свистели пули. Пока она его тащила, Корюков еще раз был ранен. Свалившись вместе с ним в воронку, Надя стала перевязывать ему раны, но у нее не хватило решимости выдернуть впившийся в бедро осколок. И что поразило ее: раненый, придя на минуту в сознание, своими руками помог ей выдернуть этот осколок.

За время войны много повидала Надя раненых бойцов и командиров. Один — стонет, другой — ругается, третий — плачет. А этот не проронил ни звука.

Помнил ли Максим Корюков, кто вынес его тогда с поля боя? Но Надя о нем не забыла. Бывает же так: не пострадавший проникается уважением к тому, кто спас его от смерти, а спасший — к пострадавшему. До сих пор Надя заботится о Максиме, а он и не замечает этого.

До форсирования Вислы Надя Кольцова оставалась в батальоне Корюкова, затем ее отозвали в санитарную роту полка. Но там она не могла работать спокойно. Необоримая сила тянула ее сюда, в батальон. Надя несколько раз просила откомандировать ее обратно, но ничего не добилась. И прошлой ночью она оттуда сбежала. Утром в батальон прибегал связной с приказанием начальника штаба полка: «Старшину медицинской службы Кольцову Н. откомандировать в саперный взвод». Зачем и почему в саперный, Надя не поняла. И прежде чем идти туда, решила поговорить с Корюковым, попросить оставить ее в своем батальоне.

В ожидании комбата она привычно подмела земляной пол блиндажа, расстелила на столе чистую газету, смахнула пыль со всех предметов, что попались ей на глаза, по-хозяйски навела порядок на полочке, хотела прислониться щекой к подушке Корюкова, да раздумала, словно стесняясь стен пустого блиндажа.

А он пробежал мимо, даже не взглянув на нее…

Преодолев охватившую ее робость, Надя вернулась в блиндаж.

— Я к вам, товарищ капитан, с личной просьбой.

— Погоди, Надя, — отрывисто ответил Корюков.

Он с головой ушел в чтение карты. Перед ним — передний край противника с пулеметными точками, с минными полями, проволочными заграждениями в шесть колов, с «сюрпризами» и ловушками, через которые ему предстоит вести батальон. Сегодня ему удалось обнаружить гнезда с подземными ходами сообщения. Что это за гнезда и какова их огневая мощь, неизвестно.

Присев на край топчана и глядя в спину комбата, склонившегося над картой, Надя то прислушивалась к ударам своего сердца, то щелкала пряжкой санитарной сумки, то снова пыталась заговорить. А он все молчал и молчал. Медленно тянулось время…

Вошел ординарец Миша.

— Товарищ капитан, у бинокля выбит правый глаз…

И он тут же умолк. Знал: когда капитан наносит обстановку на карту, тогда ничего не слышит и не видит.

— Надя… Простите, товарищ старшина, здравствуйте, — как бы спохватившись, прошептал Миша, повернувшись к Наде. — Смотрите, пуля раздробила стекло в бинокле и вышла как раз в бровь. Смотрите, — он приложил бинокль к глазам. — Вот, собака, метко бьет.

Надя закрыла глаза:

— Страшно…

А Корюков, склонившись над картой, уже забыл конечно, что это за ним гонялась смерть.

Миша поставил перед ним фронтовой светильник сделанный из стреляной гильзы снаряда.

— Начальник штаба и замполит встретились со иной и говорят: скажи комбату — пришло пополнение, земляки есть…

— Вот как, уже пополнение! Значит, скоро будем прощаться с этим блиндажом, — отозвался Корюков, оторвавшись от карты.

И тут Надя попросила оставить ее в батальоне хоть рядовой санитаркой, хоть подносчиком патронов… Корюков посмотрел на нее как-то непонятно и ответил совсем не то, что она ждала от него услышать:

— В каждом наступлении могут быть неожиданности. Прорвем, обязательно прорвем, если не здесь, то у левого соседа. И мы в тот прорыв ринемся… Так или не так, а?

— Не знаю, — чуть растерявшись, ответила Надя.

— Вам виднее, — сказал ординарец Миша; он чувствовал, что комбат думает только о прорыве.

В блиндаж вошел подполковник Верба. Он будто знал, что именно в этот час Максим Корюков, готовя карту и схему визуальной разведки, нуждается в совете старшего товарища. Максиму удалось заметить перед передним краем своего батальона какие-то новые сооружения противника. Но как об этом докладывать, когда в руках нет никаких доказательств? «Докладывай, что твердо знаешь, а догадки держи в голове» — таков закон армейского командира на фронте. Но вот пришел политработник, маленький, щуплый человек, от которого Корюков не скрывал своих дум. Подвинув карту к Вербе, он как бы сказал этим: вот о чем я думаю сейчас. Верба, всмотревшись в расположение вопросительных знаков, расставленных на карте, спросил:

— Сам обнаружил или разведчики?

— Только сейчас вернулся из боевого охранения, — ответил Корюков.

— Ясно. — И Верба сию же минуту позвонил командиру полка в штаб. Оттуда ответили, что командир полка выехал с начартом за Вислу. — Жалко, но ничего… Едем в штаб дивизии…

Командир дивизии, подстриженный по-солдатски полковник Вагин, выслушав Корюкова, позвонил в штаб армии, но ни командующий, ни начальник штаба армии не ответили — «выехали на Военный совет фронта».

— Едем к генералу Скосареву, — предложил Вагин. — Он здесь, на плацдарме, на КП командарма.

— Разрешите сбегать в тылы батальона, сменить шинель и валенки?

— Некогда, едем. Сделает замечание — приму на себя…

Верба проводил их до тыла дивизии и вернулся в полк. Полковник не пригласил его, да и сам Верба не очень стремился быть у генерала Скосарева: встреча с ним на переправе оставила у него в душе горький осадок.

4

Сегодня генерал Скосарев с утра был расстроен: по вине какого-то разгильдяя он не попал в список приглашенных на Военный совет фронта. Шифровка, в которой были перечислены имена командиров корпусов и других лиц из руководства армии, пришла еще ночью. Она подписана маршалом. Но всем известно, как это делается: список готовил какой-нибудь писарь или секретарь, затем его бегло прочитал начальник штаба, сунул в папку «на подпись командующему», а тот, доверясь подчиненным, подписал не глядя.

Скосарев не один год работал в крупных штабах, ему знакома такая механика. Но не будешь же напоминать лично о себе: почему, дескать, меня не пригласили? Это по меньшей мере нескромно и может быть истолковано всяко: вышестоящие штабы не любят делать поправок.

Вообще за последнюю неделю генерал Скосарев пережил много незаслуженных обид. Два с лишним месяца он исполнял обязанности командующего гвардейской армией. Бугрин по каким-то соображениям был отозван в Москву. Что он там делал — неизвестно. Зато результаты деятельности исполняющего обязанности командарма налицо: занятые на плацдарме оборонительные позиции укреплены и усовершенствованы по последнему слову военного искусства — здесь можно сдерживать любой натиск противника в течение длительного времени: окопы и траншеи полного профиля, с прочными перекрытиями; блиндажи командиров и штабных офицеров оборудованы на совесть. Особенно много внимания уделял Скосарев организации работы автотранспорта, и сейчас на дивизионных обменных пунктах создан большой запас продовольствия, а пункты боепитания заполнены до отказа: в тыловых службах у Скосарева есть хорошие друзья. Уютнее стало и в штабах. Что за беда, если немножко потеснили крестьян прифронтовой полосы? Зато повысилась работоспособность штабных офицеров. Жизнь, кажется, вошла в норму.

И тут неожиданно возвратился Бугрин.

— Э, да вы хозяин добрый! Можно жить-поживать, только не воевать, — сделал он замечание, бегло осмотрев оборонительные сооружения на плацдарме.

Затем командарм поехал в тылы, разогнал там все штабы по лесам и оврагам, и все пошло кувырком.

Впрочем, нельзя не признать, что Бугрин смелый тактик, волевой генерал. Слава участника обороны Сталинграда пришла к нему не зря. Однако невнимателен к тем, кто его уважает и чтит. Ну почему бы ему, Бугрину, не позвонить сегодня утром в штаб фронта и не спросить: как это случилось, что не пригласили на Военный совет человека, который столько времени руководил организацией обороны плацдарма? Достаточно было такого звонка, и все стало бы на свои места. Вполне возможно, что виноват в этом не начальник штаба, а шифровальщики — пропустили фамилию или зашифровали по ошибке в списки соседней армии.

В таком нехорошем настроении провел Скосарев этот день на командном пункте армии.

— Ну что там у вас стряслось? — поборов в себе раздражение, спросил он явившихся к нему полковника Вагина и капитана Корюкова.

Командир дивизии доложил свои соображения по существу дела и попросил Скосарева выслушать подробную информацию капитана Корюкова, перед батальоном которого обнаружены новые сооружения противника.

— Слушаю, — согласился Скосарев, поглядывая на ноги Корюкова: на командный пункт армии явился в валенках.

Корюков скосил глаза на командира дивизии: вот, мол, говорил вам — будет замечание. Теперь выручайте. Но, к его удивлению, замечания не последовало. Скосарев сегодня будто изменил самому себе. А бывало, за малейшую неопрятность строго взыскивал, словно провинившийся офицер попался ему на глаза не на фронте, а где-то на центральной улице столицы.

Корюков докладывал о своих наблюдениях в такой последовательности, чтобы генерал мог представить себе реальное расположение противника перед батальоном. Но вскоре почувствовал, что Скосарев лишь делает вид, что внимательно слушает, а думает о чем-то другом. О чем же? Быть может, ему уже давно известно об этих сооружениях противника и как уничтожить их — это уже вопрос для него вчерашний? Кругозор армии куда шире батальонного…

Звякнул телефон. Скосарев взял трубку:

— Слушаю. Кто? Некогда мне. Позвоните через часик начальнику штаба.

«Нет, пожалуй, он слушал меня внимательно», — подумал Корюков, когда Скосарев положил трубку. В ту же минуту тренькнул другой телефон.

— Слушаю… От кого?.. Так, так. Значит, он сказал вам, чтобы вы зашли ко мне. Когда это было? Сегодня? Хорошо, заходите, жду…

Положив трубку, Скосарев встал, прошелся — и как бы про себя:

— Прибывает механизированный корпус, ему надо указать место на нашем пятачке.

Остановившись перед Корюковым, он уже другим тоном произнес:

— Я внимательно слушал вас, капитан. Считаю, что ваши наблюдения заслуживают внимания. Оставьте мне вашу карту, я доложу об этом Военному совету армии. Продолжайте наблюдать. Результаты доносите немедленно. До свидания…

Вагин и Корюков направились к выходу.

— Между прочим, капитан… Надеюсь, я последний раз вижу вас на командном пункте в валенках.

— Простите. Валенки на его ногах вы видите последний раз, а сам он, будем считать, побывает на командном пункте еще не раз, — пошутил полковник Вагин.

— Забавляться каламбурами предпочитаю в другой обстановке, — сухо заметил Скосарев и, обращаясь к Корюкову, спросил: — Это про ваш батальон говорят, что у вас чуть ли не все солдаты стратеги?

— Такой батальон в нашей дивизии не один, — не без гордости ответил Корюков. — Солдаты у нас бывалые. Стратеги не стратеги, но…

— Но гордиться этим нечего, — прервал его Скосарев. — Самомнение отдельных солдат расшатывает дисциплину в войсках. Не забывайте, в нашу армию влились отряды партизан. До свидания…

«Партизаны — хорошие воины, смелые, опытные и дисциплинированные, — про себя ответил на это Корюков. — В моем батальоне сорок человек партизан, и ни один из них не нарушает дисциплины, все знают устав, четко выполняют команды, отлично владеют оружием».

Выходя из КП, они столкнулись с машинисткой секретаря Военного совета — все называли ее только по имени и отчеству — Софьей Сергеевной или в шутку — «совершенно секретно». Полная, краснощекая, лет тридцати женщина.

— Он у себя? — здороваясь с Вагиным за руку спросила Софья Сергеевна.

Тот кивнул головой.

— Ну что за человек, целый день без обеда, — как бы жалуясь, сказала она и, окинув взглядом огромного Корюкова с головы до ног, заметила: — Комплекция…

Максим смущенно поежился, а Софья Сергеевна повела бровями, повернулась и, покрикивая: «Обедать, обедать!», пошла к Скосареву.

— Да и мы с тобой, кажется, еще не обедали. — вспомнил командир дивизии. — Едем ко мне.

— Спасибо, я обедал. — Корюков сказал неправду, чтобы только поскорее вернуться в батальон. Ему не терпелось добраться до первой траншеи, послушать, как ведет себя противник ночью.

5

По сведениям разведки, перед батальоном Максима Корюкова стояли две роты сорок шестого полка семнадцатой пехотной дивизии противника. Но ни разведчикам, ни Корюкову не было известно, что на этом участке работала группа саперов в сто человек, присланная из первой инженерной бригады резерва ставки Гитлера. Возглавлял эту группу майор войск СС Зейдлиц. Он прибыл сюда со строительства подземных сооружений имперской канцелярии. Это был человек среднего роста, властный, с зеленовато-желтыми глазами. Его последний доклад Гиммлеру состоялся 2 декабря в имперской канцелярии, через час после совещания, на котором фюрер объявил свое окончательное решение начать мощное наступление в Арденнах. В тот же день по распоряжению Гиммлера Зейдлиц вылетел из Берлина на Вислу — строить противотанковые узлы, неприступные крепости против русских танков.

Конечно, работа здесь менее почетна, чем строительство укрытий для фюрера. Однако Зейдлиц доволен: ему подчинен весь гарнизон, за короткий срок под его руководством построено столько сооружений, что он вполне мог рассчитывать на награду и повышение в звании, Это должно было случиться в ближайшие дни: как сообщили из штаба группы «Висла», ждали приезда самого рейхсминистра Гиммлера. Он, конечно, поинтересуется всем, что сделал Зейдлиц. Теперь перед Зейдлицем стояла задача показать товар лицом.

Последние три дня командиры пехотных рот, в поте лица выполняя его указания, бегали из конца в конец позиции, заставляя солдат посыпать песком обледеневшие ступеньки в траншеях, обтирать стенки ходов сообщения, наводить блеск в подземных сооружениях. Главное — надлежало привести в полную боевую готовность только что оборудованные солдатские крепости.

Вот она, одиночная солдатская крепость, — хорошо замаскированное бетонированное гнездо с нишами. Фаустпатрон удобно лежит под рукой солдата, напоминая величиной и формой графин, насаженный горлышком на метровую трубу. Это новое мощное противотанковое оружие пробивает броню трехсотмиллиметровой толщины; дальность боя — до семидесяти метров. Массивные железобетонные стенки крепости способны выдержать удар бетонного снаряда, и солдат может спокойно сидеть в ней, если даже на него наползет танк. Отступать из крепости некуда. В каждую будет посажен солдат из особой команды, которая должна прибыть от командующего РОА (русской освободительной армии) генерала Власова. «Конечно, они смертники, — рассуждал Зейдлиц, — но их надо убедить, что крепости с таким оружием, как фаустпатрон, неприступны». Как только они прибудут, он продемонстрирует перед ними действие фаустпатрона на русский танк.

Недавно русские проводили разведку боем с Вислинского плацдарма. Один танк прорвался к штабу пехотного полка, расположившемуся между двух высоток в лощине. Что мог натворить этот танк здесь — трудно даже представить. Но, к счастью штабных офицеров, он не пошел дальше: поврежденный в бою мотор заглох. Однако подойти к танку было невозможно: от огня орудий он был прикрыт складками местности, а пехотинцев, пытавшихся приблизиться, расстреливали из пулеметов советские танкисты. Двое суток не сдавался экипаж русского танка. И когда у них кончились боеприпасы, Зейдлиц самолично подкрался к танку. Он сделал лишь один выстрел. Фаустпатрон пробил бортовую броню, танк вспыхнул, экипаж сгорел.

Что и говорить, майору Зейдлицу было что показать рейхсминистру.

Наконец в девятом часу утра 10 января ему сообщили, что Гиммлер прибыл в штаб корпуса, и тем самым дали понять, что руководитель инженерных работ должен явиться к рейхсминистру.

Не прошло и часа, как майор Зейдлиц предстал перед Гиммлером. Последнее время рейхсминистр проявлял неслыханную энергию: две недели назад, 28 декабря, он принял на себя командование войсками на Верхнем Рейне, а сегодня прибыл в группу войск «Висла». Перед этой группой Гитлер поставил задачу: во что бы то ни стало задержать русских на Висле до окончания кампаний в Арденнах, после чего будет нанесен контрудар на Восточном фронте. Всему миру тогда станет ясно, что германская армия способна вести войну до почетного конца.

Гиммлер не разделял мысли Гитлера о контрударе на Восточном фронте, зато полностью был согласен с установкой на предельную затяжку войны. Вчера Гиммлер пролетел вдоль Восточного фронта, от Балтики до Карпат, и убедился, что о победе сейчас думать не приходится. Об этом говорило реальное положение дел. Однако Германия имеет все возможности прочно закрепиться на выгодных рубежах и держаться на них до конца. Самыми выгодными оборонительными линиями Гиммлер считал позиции войск «Висла». Дивизии закрепились на западных берегах Вислы.

Всего лишь два плацдарма держали русские на западном берегу — Сандомирский и южнее Варшавы. Но против плацдармов стояли самые надежные дивизии Гитлера, оснащенные новейшим оружием. Перед вылетом на Вислу начальник генерального штаба Гудериан предупредил Гиммлера: «Русские подтягивают к своим плацдармам танковые соединения». Это не смутило рейхсминистра: по сведениям агентурной разведки, русские еще не готовы к новому наступлению. К тому же на Вислу вместе с Гиммлером прибыл особый батальон истребителей танков — фаустников, которые сегодня же займут подготовленные для них крепостные сооружения на танкоопасных направлениях.

Выслушав короткий доклад майора Зейдлица, Гиммлер вызвал к себе группу офицеров, коим предстояло принять противотанковые узлы и разместить в них своих солдат. Среди офицеров внимание Зейдлица привлек красивый, стройный лейтенант с приподнятой над правым глазом бровью. Этот лейтенант-власовец хорошо владел немецким языком. Он переводил своим офицерам каждую фразу Гиммлера на русский язык четко, без запинок, и офицеры слушали его, вытянув руки по швам.

После этого Зейдлиц показал тот самый танк, что стоял с пробитым бортом недалеко от штаба пехотного полка. Первым вскочил на борт русского танка лейтенант с приподнятой бровью. Удивленному взору лейтенанта открылась вся внушительная сила удара фаустпатрона. В пробоину свободно проходил кулак; было похоже, что в тот момент, когда фаустпатрон ударил в борт, русская броня превратилась в картон. Внутри танка все обгорело, обуглившиеся люди так и остались сидеть на своих местах.

Вечером майор Зейдлиц и лейтенант явились на аэродром, чтобы лететь в Берлин вместе с Гиммлером: майор — завершить сооружение под имперской канцелярией, лейтенант — доложить генералу Власову о том, что особые команды фаустников заняли свои позиции.

На аэродроме Зейдлиц заметил: власовский лейтенант перед посадкой в самолет долго смотрел в сторону Вислы, и трудно было понять, то ли он грустил, то ли удивлялся чему-то.

Глава четвертая

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

1

— Дремлется?

— И рад бы вздремнуть, да «дугин-крюкин» донимает.

— Неужели замерз?

— Что вы, товарищ подполковник, в январское утро солдату в окопе одно наслаждение, аж кости ноют, как на печке от жары.

— Все шутишь, Рогов?

Пулеметчик Рогов скосил вправо хитрые глаза: там, в двух шагах от него, поеживались молодые солдаты из нового пополнения: при них опытному гвардейцу жаловаться на холод не положено.

— Нет, всерьез, товарищ подполковник, только сейчас было приморило, а вот он тут как тут — забрался под шинель и давай гнуть ноги к подбородку.

— Гнать его из траншеи.

— Гоним. Правда по-разному, но гоним. Вот кое-кто, — Рогов опять скосил глаза вправо, — прижимает его спиной к спине, а мы с Файзулой действуем больше присядкой. Попеременно вприсядку пускаемся. Боится он присядки, как огня.

— Хороший способ.

— Еще бы, испытанный… Разрешите вопрос, товарищ подполковник?

— Спрашивай.

— Вот дежурим мы у пулеметов, дело привычное, но почему фрицы примолкли?

— Это надо у них спросить. Пожалуй, прислушиваются к нашим разговорам, особенно к ответам на такие вопросы.

— Понятно. Разрешите продолжать дежурство? — В голосе Рогова слышалась ирония, ибо спрашивать, надо ли продолжать дежурство, не было смысла. Просто ему хотелось поговорить с заместителем командира полка по политчасти.

— Продолжайте, — с такой же иронией ответил подполковник Верба и, на минуту заглянув в стрелковую ячейку снайпера-новичка Леонида Прудникова, пошел дальше.

Верба был маленький и щуплый, а ходил не торопясь, широким шагом. Когда он скрылся за поворотом траншеи, Рогов подозвал Прудникова к себе.

— Понял, кто к тебе заглядывал? Замполит Верба! Не смотри, что он как высушенный стручок. А возьмет в оборот — знай поворачивайся.

— Понимаю. Я с ним еще вчера на переправе встречался.

— Значит, уже знаком. Как же я не заметил?

— С «крюкиным» возился, вот и не заметил, — ответил Леня.

— Это мы холод так величаем. Ты, видать, парень ко всему привычный. Это хорошо. А насчет замполита вот что скажу: тебе непременно надо у него исповедаться. Зоркий человек. И такой, как нательная рубаха.

— Почему как нательная?

— Ну, близкий значит, у самой души всегда.

Мимо прошли солдаты в белых халатах.

— А-а, разведчики, медовые усы, мое вам с кисточкой! — поприветствовал их Рогов.

Одного из них Леня признал: земляк Колька Туров. Но тот не посмотрел на него, прошел с опущенной головой, а Леня не решился остановить его: может, обознался.

— Гордый народ эти разведчики. Вот видишь, прошли и на привет не ответили. — пожаловался Рогов. — Но мы тоже не лыком шиты.

— Лыком не лыком, а пайка нам меньше дают. Разведчик на двух — три пайка, пулеметчик на двух — два, — вмешался Файзуллин, пулеметчик, мужчина здоровенный, плечи, шея, как у борца, и рост — рукой не дотянешься.

— Ладно, Файзула, не вмешивайся, дай мне закончить политбеседу с молодым пополнением.

— Беседовай, но моя тоже правду говорит.

— А разве я тебе возражаю? — ответил Рогов Файзуллину и снова Лене: — Так вот что я тебе скажу про разведчиков. Это верно, они теперь полтора пайка на душу получают. Но у нас в роте тоже иногда по три пайка на нос приходится. Вот пойдем в наступление, смотришь, через день-два в роте одна треть останется, а водку будем получать на полный состав. Пока там разберутся, пока затребуют от старшины контрольную строевую записку, мы успеем все распределить. А как спохватятся, то к тому моменту вся водка уже по жилам разбежится.

— Плохой беседа, — рассердился Файзуллин.

Рогов помолчал, посмотрел на друга и опять к Лене:

— На Файзуллина ты не обращай внимания. Он всю жизнь такой ворчливый. Ничем не могу ему угодить. Все ему не по нраву. Вот только один раз не ворчал и не огрызался. На Днепре это было. Контузило его до потери сознания, даже в глазах остолбенелость. Вот тогда-то я и руководил им, как хотел. Ну, думаю, наконец-то угодил другу: молчит и со всем соглашается. Подтащил я его к медпункту, а он даже спасибо не сказал.

— Два раза нехорошо говорит. Неправда. Потом много благодарил, спасибо говорил, обнимал. Почему так говорит? — возразил Файзуллин.

— А хитрый он у нас — таких во всей дивизии не сыскать. Сегодня утром, перед рассветом, поднялся, вытянул руку и давай звезды с неба снимать. Проведет вот так рукой по воздуху — и в карман. Часа два так действовал. Раз — и в карман, раз — и в карман, прямо полными горстями. И смотрю я — небо стало чистое, без единой звездочки. Да погляди сам. Чистое, правда? Это Файзула все звезды в карман к себе ссыпал…

Леня не знал, как отнестись к этим шуткам, и молчал, тихо улыбаясь…

— Или еще такой случай с ним был, — продолжал Рогов. — Впрочем, ладно, иди на свое место, а то вон ротный приближается. Замерзнешь — снова приходи, у меня еще кое-что в запасе есть. За войну-то, знаешь, сколько накопил побасенок: вернусь домой, всю деревню смехом обеспечу на пятилетку.

Леня вернулся в свою стрелковую ячейку, положил снайперку на бруствер, присмотрелся: и днем за передним краем тишина — ни людей, ни танков, ни пушек. Мертвая пустота. Смотри не смотри — голый пустырь. И есть ли кто живой там? Немцы, наверное, ушли, и наши войска зря мерзнут. Так без толку можно пролежать со снайперкой еще неделю. Надо попроситься на другой участок…

— Ну как живет наш молодой снайпер? — послышался за спиной голос командира роты.

— Еще ни одного фашиста, товарищ старший лейтенант, не заметил. Нельзя ли куда-нибудь на другое место?

— Зря так говоришь. Участок самый бойкий. Тут фашистов хоть отбавляй.

— Почему же их не видно?

— Если бы они были так глупы и сами лезли на мушку любому снайперу, война кончилась бы еще в сорок первом году. Присмотрись, научись отличать сучок от ствола автомата, комок земли от каски, тогда дело пойдет. Вот так, товарищ… Прудников, кажется?

— Прудников, — подтвердил Леня.

— Вот так, товарищ Прудников. Продолжай наблюдение. — И, показав, как надо маскироваться и за какими участками немецких траншей следить особенно внимательно, командир роты перешел в соседнюю стрелковую ячейку.

В полдень немецкие минометчики открыли беглый огонь по позициям роты. Вдоль окопов разом встали косматые копны взрывов. Земля задрожала, задергалась, как лошадь под ударами кнута.

— В укрытие!.. — крикнул Рогов в самое ухо Лене.

Запахло гарью, взрывчаткой. Осколок мины перед самым лицом Лени срезал столбик, как сабля лозинку.

«Вот как оно бывает», — прижавшись ко дну окопа, вдруг тоскливо подумал он.

— Привыкай, парень, привыкай землю целовать, еще не то увидишь, — заговорил Рогов, когда чуть приутихло. — Солдату, брат, достается со всех концов: и от мороза, и от обстрелов…

2

Ночью в траншеях стало тесно. Длинные, словно пики, бронебойные ружья, винтовки, карабины легли, как поваленный тын, на брустверы, поблескивая сталью стволов. Расчеты орудий прямой наводки, стрелки, пулеметчики, автоматчики и офицеры, прижимая друг друга к стенкам траншей, стеснились, не замечая этой тесноты.

Но не только здесь, в передних траншеях, стало тесно. Весь Вислинский плацдарм до отказа заполнился военной техникой. И откуда все это взялось! Танки и самоходки, выкрашенные в белый цвет, замерли, как массивные льдины в заторе.

Еще час, полчаса, — и вся эта лавина ринется туда, на позиции врага… Весь плацдарм с людьми и техникой можно было сравнить с поднятым над головою врага молотом. И что бы ни случилось — удар и прорыв линии фронта должен был состояться.

Не давая себе отчета, как это произойдет, Леня, прижатый со своей снайперкой к стенке хода сообщения, чувствовал себя легким поплавком на самом гребне огромной плотины, которая вот-вот рухнет, и он окажется в могучем водовороте — неизвестно, выбросит ли его на берег или понесет невесть куда… Рядом с ним стояли старший снайпер полка сталинградец Виктор Медведев и пулеметчики Рогов и Файзуллин.

— Во время атаки снайпер должен следить за флангами и, если обнаружится новая точка, поражать ее меткими выстрелами. Бить надо в смотровую щель или в амбразуру, — давал последние наставления Медведев.

— А если промахнешься, набери махорки в горсть и кричи: перестань фриц, а то махоркой ослеплю, — съязвил Рогов. — Знаешь, был у меня такой некурящий друг…

— Хватит тебе, помолчи, — одернул его Медведев.

Вдоль траншеи, перешагивая через гвардейцев, присевших покурить, прошли плечистые, в накидках командиры, вероятно, из штаба корпуса. Прошли молча, чуть пригнувшись.

Рогов не вытерпел и бросил им вслед:

— В больших играют, молчком вроде нашего маршала ходят. Прошли и будто никого не заметили.

— Ты говоришь так, будто с маршалом Жуковым из одного котелка чай пил, — заметил Медведев.

— Не из одного котелка, но рядом с ним бывать приходилось.

Сейчас было не до рассуждений, но Леня все же не удержался, спросил:

— Какой он из себя?

— Какой?.. — Рогов чуть помолчал, как бы испытывая терпение своих товарищей. — А такой. Плечи — во, — развел руками, — и натура такая же широченная. Я стоял недалеко и насмотрелся на него вдоволь. Молчаливый, как камень. Однажды дивизия наша брала высоту. Три дня бились — и ни на шаг вперед. И вот прибывает маршал чуть свет на КП командира дивизии.

В накидке. Грозный такой, никому ни слова. Посмотрел вокруг и давай отмечать карандашом на карте. Покажет командиру дивизии карандашом в ту сторону — и опять к карте. Я лежал на бруствере. Притаился, как уж, и смотрю на него вот так, сбоку. Карандаш у него был красный, граненый, в палец толщиной. Показывал, показывал он таким манером, и вдруг вижу, на рукаве клочок ваты торчит, а потом с карандаша на карту большая красная клякса сползла. И хоть бы бровью маршал повел. Нет, переложил карандаш в другую руку и опять за свое… На другое утро мы взяли эту проклятую высоту и только тогда узнали: за нашим маршалом немецкий снайпер охотился. Вот он какой, понятно?.. Даже Файзула, мой второй номер, хочет стать таким же каменным. Однажды ему, Файзуллину, пуля ногу чуть выше колена царапнула, а он говорит — не чувствую, портянка в сапоге сухая, значит кровь еще не просочилась…

— Опять неправду говоришь, — возмутился Файзуллин. — Кровь совсем не было.

Над головой, шелестя и покрякивая, словно утка на перелете, пронесся трассирующий снаряд, как бы в последний раз указывая направление атаки. Да, там, где оборвалась искрящаяся трасса, — противник.

Справа послышался голос:

— Товарищи солдаты, сержанты, офицеры! Наступление фашистских дивизий против англо-американских войск в Бельгии и Люксембурге поставило первую американскую армию на край гибели, а в районе Антверпена гитлеровцы отрезают девятую американскую армию от второй британской, окружают первую канадскую. Таким образом, четыре армии союзников оказались в крайне тяжелом положении. Верные союзническому долгу, советские войска по приказу Верховного Главнокомандования переходят в решительное…

И в этот момент водопадный шум «катюш» возвестил о начале артиллерийской атаки. Загремела ствольная артиллерия. Вскоре залпы слились в один протяжный оглушительный гром. Светлеющий купол утреннего неба загудел, точно гигантский колокол. Леня схватил Медведева за руку. Боясь оторваться от товарищей, он с изумлением наблюдал, как по взгорью пробежала цепочка взрывов, словно кто-то изнутри протыкал корку земли и выбрасывал на поверхность связки желто-красных клиньев. Через несколько секунд эти клинья слились в сплошную полосу, и теперь уже казалось, что там бушует огненная река. Горизонт побагровел. Брызги кипящей массы вихрились все гуще и гуще. Огненный вал покатился вдаль, затем будто вернулся назад. Куда ложатся снаряды — трудно было понять. Спросить бы у бывалых товарищей, что теперь надо делать, но разве перекричишь такой грохот?..

Прошло десять минут. Двадцать, двадцать пять… И тут Леня заметил, что все смотрят направо, в сторону батальона Максима Корюкова. Там уже началось движение.

«Разве так можно? Ведь впереди еще рвутся снаряды!» Леня взволновался, думая о Максиме. Смутно и разорванно пронеслось воспоминание о вчерашнем дне. Он был у Максима в гостях, рассказывал, как живет Громатуха. Максим задумчиво смотрел Лене в глаза, слушая о новых шахтах, о рабочих, расспрашивал о методах проходки штолен. В блиндаже сидели ординарец Миша, голубоглазая девушка в погонах старшины медицинской службы и высокий чубатый лейтенант Движенко — комсорг полка, с которым Леня познакомился в штабе, когда становился на комсомольский учет. Все напряженно слушали рассказ о Громатухе, интерес их был так неподделен, словно на этом далеком прииске жили их родители или близкие. Лене хотелось поподробнее рассказать Максиму про Фрола Максимовича, про Татьяну Васильевну, про Варю, от души пожалеть Василия, пропавшего без вести, но Максим почему-то упрямо все переводил разговор на другое. Не хотел, видимо, перед наступлением тревожить свое сердце разговорами о пропавшем брате, да еще в присутствии своих подчиненных. Весь он был в отца — молчаливый, замкнутый. Такие не любят показывать свое горе.

Вскоре Максима вызвали в штаб полка, и Лене не довелось больше поговорить с ним. А сейчас, повернув голову, он увидел на озаренном вспышками косогоре Максима, бегущего вперед. Широко раскинув огромные руки, Максим поднимал батальон раньше установленного срока. Поднял и повел роты под огонь своей артиллерии.

«Что он делает? Может, он не сверил часы, они у него спешат?..»

3

Нет, часы у комбата Корюкова были сверены и шли точно. Но он действительно спешил.

Прошло лишь около полутора суток с тех пор, как ему удалось заметить в обороне противника новые неведомые сооружения, похожие на колодцы. Он не сомневался, что в этих колодцах таится какая-то неожиданность. И он решил атаковать эти укрепления раньше, чем закончится артиллерийская подготовка, раньше, чем солдаты противника вернутся из укрытий к огневым точкам: противник не успеет открыть огонь из этих новых неизвестных сооружений. Всего лишь на считанные секунды надо опередить врага. Конечно, тут не обойтись без риска и даже без возможных потерь от огня своей артиллерии. Но легче потерять несколько бойцов, чем сотню.

Ночью уговаривал Корюков командиров батарей, расчеты орудий, по-братски обнимал наводчиков, упрашивая, чтобы на участке батальона они на две минуты раньше установленного срока перенесли огонь. Артиллеристы понимали, зачем он просит их об этом, и обратились к своему артиллерийскому начальнику. Последовал категорический отказ.

— Ну что ж, батальон я все же подниму на две минуты раньше срока, — сказал Максим командирам батарей. — Бейте по своим.

И ушел от них.

Просьбу Корюкова действительно было трудно выполнить. И даже невозможно. Дело в том, что по участку, о котором идет речь, был запланирован огонь орудий различных мощностей и калибров. Значит, чтобы изменить режим огня на одном участке, надо было внести поправки в график и план артиллерийского наступления во всех инстанциях, вплоть до командующего фронтом. А оттуда в свою очередь должны были дать команду по полкам, дивизионам и батареям всех систем ствольной и реактивной артиллерии. Времени для такой ломки графика и плана оставалось мало, весь огромный механизм огня был уже приведен в движение. Еще с вечера дивизионы реактивной артиллерии, получив координаты, мчались из глубоких тылов фронта к огневым позициям. Принять поправки они уже не могли. Если бы Максим Корюков передал свою просьбу лично командующему фронтом, то и тот, пожалуй, отказал бы ему. Изменить график огня было так же невозможно, как невозможно вернуть звук колокола после удара…

И вот уже двадцать восемь минут, не умолкая, гремели орудия.

Мощность огня возрастала — приближался конец артподготовки. Давая заключительные залпы, усилили огонь и батареи непосредственной поддержки пехоты, и орудия прямой наводки. Не было, пожалуй, другого человека, который с таким напряжением следил бы за разрывами снарядов в границах наступления батальона, как Корюков. И вдруг он заметил (или ему показалось это), что огонь перед батальоном несколько ослаб. Да, скорее всего, только показалось, потому что он ждал этого. Но раз батальон поднялся — останавливаться нельзя. И Максим, Поверив, что батарейцы вняли его мольбе, восторженно воскликнул:

— Молодцы наводчики, молодцы!..

Солдаты не слышали крика комбата, но всем существом чувствовали, что медлить нельзя, и пошли за ним.

Минута, другая… Батальон достигает первой траншеи противника и, не останавливаясь, устремляется вперед, ко второй траншее. Самые проворные гвардейцы, выделенные Крюковым для блокирования новых, неразгаданных сооружений противника, приближаясь к цели, обнаруживают, что перед ними железобетонные колодцы, расположенные в шахматном порядке. Это противотанковый узел. Раздумывать некогда. В колодцы летят гранаты. Затем весь батальон как бы проваливается в землю; минута — и, разделившись на мелкие группы, он устремляется по ходам сообщения, к базе противотанкового узла.

Максим Корюков еще не знал, куда выведут батальон подземные тропы. Но ему было уже совершенно ясно: время, необходимое для того, чтобы ворваться в эти колодцы, выиграно! Теперь дело за находчивостью и боевой смекалкой солдат. Максим верил в своих солдат так же крепко, как в самого себя.

4

Батальоны, действующие слева, тоже дружно устремились вперед. Но сделали они это на две минуты позже и перед второй линией окопов противника попали под губительный огонь пулеметов.

Леня Прудников вместе с Медведевым, Роговым и Файзуллиным едва успели укрыться в неглубокой канаве. Над головами засвистели пули, осколки мин.

— Вперед! Вперед! Вперед!.. — кричали командиры.

Оживали все новые и новые пулеметные точки противника, и атака захлебнулась. Роты залегли. Упал рядом с Леней пулеметчик Рогов. Лежал и не шевелился. «Вот, кажется, и останется при нем весь запас его шуток, которые он скопил для деревни на целую пятилетку», — мелькнула у Лени горькая мысль. Файзуллин поднял Рогова за плечи, отер его лицо горстью снега, смешанного с землей.

— Коля, друка… зачем так? Не дышит. — И звякнула о ствол пулемета каска, свалившаяся с головы Файзуллина.

Этот звук будто разбудил Рогова. Он чуть приоткрыл один глаз и, поморщившись от досады на себя, произнес:

— Ага, напугался… Погоди, погоди, не вставай, иначе опять умру… а без меня ты сразу на смерть нарвешься…

Воротник у Рогова был в крови, видно, пуля царапнула ему шею. Но он и не думал покидать поле боя. Сейчас самое важное для него — удержать друга возле себя.

— Раз атака захлебнулась, — пояснил он, — нечего горячку пороть. Надо подождать, пока артиллеристы подтянут орудия, и тогда снова вместе пойдем.

— Ладно, друка, ладно, — поспешно согласился с ним Файзуллин. — Я думал, ты совсем туда один пошла.

— Ишь ты какой, в могилевскую послал… не выйдет. — Рогов приподнял голову и, взглянув своими острыми глазами на Леню, закричал:

— А ты что? Ложись, говорю!..

Через час на этом участке началась повторная артподготовка. Теперь в атаку вместе с пехотинцами ринулись тяжелые танки. Они должны были подавить пулеметные точки немцев.

Бежать за танками как-то легче, и всегда кажется, что менее опасно. Но вот один танк воспламенился, за ним второй, третий… Здесь тоже оказался противотанковый узел противника. Таких узлов перед плацдармом — не один.

— Танкисты горят!

— Как горят? Надо спасать! — не то вслух, не то про себя крикнул Леня и пополз к ближайшему горящему танку.

— Осторожно, боеприпасы взорвутся!.. Стой, я сам! — остановил его Медведев, подползая под днище танка. Он постучал в нижний люк и стал звать: — Скорей вылазь!

Но никто не откликнулся: экипаж погиб в момент удара в броню фаустпатрона.

Леня заглянул в танк через люк механика, и под шлемом у него зашевелились стриженые волосы…

Между тем как-то сами собой, словно ручейки в промоину, отделение за отделением, взвод за взводом, затем рота и весь батальон потекли вправо, на тот участок, где наступал батальон Корюкова. Потянуло туда и Леню.

Максим Корюков со своими ротами еще не вышел на открытое место, и где он находился — никто точно не знал. Тем не менее на участок, где наступал его батальон, вскоре устремился весь полк, затем дивизия, — там обозначился прорыв.

Часа через два где-то уже далеко впереди своей роты Леня встретил санитаров с носилками. Они несли стонущих солдат. Внимание Лени привлекла девушка. Она лежала на носилках, как-то неестественно повернув голову. Леня признал: та самая голубоглазая, что была вчера вечером в блиндаже Максима.

Виктор Медведев наклонился над ней, и его раскрасневшиеся пухлые щеки медленно бледнели.

— Это Надя Кольцова, — сказал он, — наша солдатская сестра. В ногу ее, кажется… Всю икру снесло…

«Вот она передовая, — подумал Леня. — Вчера эта голубоглазая улыбалась, смотрела на всех счастливыми глазами, и верилось, что ей, такой красивой и жизнерадостной, жизнь готовит большое счастье. А сегодня, сейчас погас ее взгляд. Теперь немного радостей ждет ее. Она, вероятно, умела хорошо танцевать… Да, что и говорить, девушка с покалеченной ногой — чему она может радоваться?..»

И Лене так стало жалко ее, что, если бы можно было, он отдал бы ей свою ногу, лишь бы она осталась такой же счастливой, какой видел ее вчера в блиндаже Максима.

— Ты вроде приуныл? — прервал его грустные думы Виктор Медведев.

— Да нет, так просто, постоять захотелось, — ответил Леня, не зная, что говорить.

— Я тоже в первом бою, как увидел знакомого человека с оторванной ногой, — так чуть не заревел… А потом привык. Первый бой самый тяжелый. Но ничего, вон, видишь, наши танки в прорыв ринулись. Значит, завтра или послезавтра салют в Москве. Салют за Варшаву, понял?!

Перебегая вместе с Медведевым с одной позиции на другую, Леня пока не понимал, что происходит на поле боя, но старался все делать так, как делают старшие товарищи. Припадал к земле, полз по-пластунски, вскакивал, кричал «ура», порой не зная, где фланги, где противник и откуда угрожает опасность. Шальные пули, что свистели над головой, и осколки снарядов, царапающие землю, ему казалось, искали его, Леонида Прудникова, но он старался вести себя так, чтоб товарищи не подумали о нем плохо, что он трус, — этого он боялся пуще всего.

К счастью, ни один осколок и пуля не тронули его. Вечером, когда солдаты собрались возле батальонной кухни, к нему подошел подполковник Верба и сказал:

— Вот и кончился твой первый боевой день, теперь ты уже обстрелянный фронтовик.

И вдруг Леня увидел себя на Громатухе ранним зимним утром. Смешной сипловато-визгливый голос громатухинской электростанции разбудил прииск. Появились огни в окнах, заскрипели сани на конном дворе, по тропкам к шахтам пошли шахтеры. Леня Прудников шагал впереди бригады молодых проходчиков к штольне, заложенной в крутой откос нижнего плеча горы Каскил. Это было два года назад. Первый самостоятельный выход в забой. Самому старшему проходчику, Лене Прудникову, было шестнадцать лет. Но шли они важно, в болотных сапогах, в брезентовых шляпах с отлогими полями. Широкий покрой шахтерских курток придавал им солидность, и в темноте они были похожи на сказочных богатырей. Степенный, с довольной улыбкой на губах, Леня входил в штольню, пригибаясь; хоть кровля была высокая, но для солидности надо было пригнуться, как пригибались опытные шахтеры, с которыми ходил в забой на практику. Ведь теперь он тоже шахтер-забойщик.

В штольне каждый звук отдавался, как в трубе, и до слуха Леонида донеслись голоса его друзей:

— Слыхали, что говорят про нашего забойщика: жениться собирается.

— Не может быть, он ученый человек, десятилетку кончает…

Леня остановился, повернулся, направил луч своей карбидки на лица товарищей. Ребята замолчали.

В забое после ночной отпалки еще стоял едкий дымок взрывчатки, смешанный с запахом смолистой крепи и подземной сырости. И если с Леней можно было побарахтаться в снегу там, на открытом воздухе, то здесь под землей, в забое, он — серьезный человек, и каждое его слово — закон для смены.

Постучав обушком в грудь забоя, Леня как бы сказал: «Ну, Каскил, иду на вы». Затем подтянул воздухопроводный шланг и, подключив к нему свой перфоратор, дал команду: «Начали!» — и навалился на рукоятку.

Застучал, загремел забой. Посыпались искры из слежавшегося слоя колчеданистой и кварцевой массы. Значит, уже недалеко золотоносная жила. Природа оградила богатства недр толстой и прочной броней. Скоро начнется еще сплошной колчедан почти алмазной крепости. Граненый стальной бур, высекая победитовыми рожками искры, сантиметр за сантиметром уходил в гранитную толщу.

— Добавь еще, — крикнул Леня подручному, и напор воздуха увеличился.

Словно длинные очереди крупнокалиберного пулемета гремели в штольне. Леня жал изо всех сил. Порой ему казалось, что не он, а забой трясется от ударов бура, что не он, а кровля забоя закачалась от такого напора. «Держись, Каскил, скоро твои сундуки откроем!»

Лене хотелось раньше всех добраться до богатой жилы каскильских руд, о чем, конечно, будет известно всей Громатухе, и Варя узнает об этом…

Из кровли сочилась вода. «Как бы она не затормозила работу», — тревожился Леня.

— Стоп! — вдруг закричал откатчик Степа, которому в ту пору было четырнадцать лет, но он прибавил себе два года, чтоб попасть на шахту и получить рабочую карточку.

— В чем дело? — спросил его Леня.

— Отключай!..

— Ну, отключил. Что ты кричишь?

— Вот смотри, — сказал Степа. В руках он держал кусок ноздристого кварца. — Это из нашего забоя. Понимаешь, выкатываю вагонетку с породой на отвал и смотрю — ведь это кусок от жилки. Беру его в руки, подул на него, под солнцем-то каждую ноздринку видно, и вглядываюсь. Раз кварц ноздристый и подгорел, значит, надо быть внимательным. Геологи так говорят, но я без увеличительного стекла разглядел: крапинки, крапинки…

— Не может быть!

— Честное шахтерское.

— Ну-ка, дай я сам посмотрю.

Леня взял камень, осветил его карбидкой и увидел ярко-желтые крапинки.

— Ага, убедился. Значит, жилка. Значит, подсекли мы ее! — не унимался Степа.

Сюда уже сбежалась вся смена. Леня оглядел забой, чтобы определить, откуда, из какого угла оторвался этот кусок.

— Да это отсюда, — сказал он товарищам, затем набрал в брезентовую шляпу воды и выплеснул ее в верхний угол забоя. Товарищи последовали его примеру, и обмытый забой как бы улыбнулся им. Из угла в угол по диагонали протянулся узкий слой драгоценной руды.

— Вот ты где притаилась! — воскликнул Леня. — Жила, ребята, жила!

— Ура-а-а! — загремели голоса ребят.

— Зовите начальника шахты, — приказал Леня, и два его помощника опрометью бросились выполнять приятное поручение.

— Жила! Жила! — громко повторяли они, выбегая из штольни на простор с радостной вестью.

А Леня и оставшиеся с ним друзья, словно забыв о полагающейся им серьезности, возвратились в свое, законное по летам мальчишество: запели, засвистели.

— Не свисти, в шахте не положено свистеть, от свиста, говорят, горный черт сердится и крепи выбивает, — сказал ради шутки один из крепильщиков.

— Ври толще, смеху больше, — возразил ему другой, — я бы еще гармонь сейчас сюда принес.

— Слушай, бригадир, разреши по такому случаю салют дать? — спросил дотошный Степа.

— Какой салют?

— Вот смотри, — ответил Степа, вытащив из-за пазухи что-то похожее на пистолет. К деревяшке был прикручен ствол из медной трубки с иголочным отверстием для запала — самопал.

— Заряжен?

— Конечно. Давно готовился. Пальнем?

— Давай, — согласился Леня.

Долго ковырялся откатчик. Наконец раздался выстрел.

— Здорово? Вот бы твою Варю пугнуть этим, сразу бы другая стала. Подарить?

— Я тебе, Степа, подарю, я тебе постреляю… — послышался в штольне голос. Это Фрол Максимович пришел в забой.

Он внимательно осмотрел жилу и, к еще большей радости ребят, сказал:

— Молодцы, товарищи проходчики! Теперь этот забой назовем «Гвардейским», ведь вы у нас гвардейцы трудового фронта. Отдохнете день-два — и на новый объект. Каскил будем брать вот так, с двух направлений. А потом, как кончится война, когда вернутся люди с фронта, мы раскроем перед ними все наши победы!..

Леня часто встречался с Фролом Максимовичем, но такого восторженного и мечтательного увидел впервые.

Что-то подобное он заметил сейчас и в глазах подполковника Вербы, который сказал ему: «Теперь вы обстрелянный фронтовик», — и подумал: «Как похож этот первый день в бою на первый день в забое!»

Глава пятая

ЦОССЕН — БЕРЛИН

1

Весть о большом наступлении русских с плацдарма южнее Варшавы прилетела в генштаб, расположенный в Цоссене (дачный район южнее Берлина), неожиданно.

Начальник генерального штаба Гудериан не сразу поверил этому. По сведениям разведки и по его личным расчетам, такое наступление могло начаться по крайней мере только суток через восемь. Командующий группой «Висла» вчера заверил фюрера, что наступление маршала Конева, начатое 12 января, будет остановлено к исходу дня 14 января, а остальным он вообще не даст подняться.

Но вот 1-й Белорусский поднялся…

— Нет, это не наступление, это маневр. Пора убедиться в неповоротливости русских штабов, — успокаивал Гудериан своих помощников. — А если это не маневр, то тем лучше для нас. Их ждет глубокое разочарование…

Гудериан считал, что все или почти все люди — актеры; маленькие умом всю жизнь играют больших, злые — добрых, грешные — святых, хитрые — откровенных, ленивые — трудолюбивых. И только он, генерал Гудериан, не играл, он оставался самим собой: опытным, высокоодаренным военным специалистом, которому неотступно приходится внушать своим подчиненным спокойствие, чтобы они могли сохранять способность нормально мыслить и давать правильную оценку событиям — в данном случае, начавшемуся сражению на Висле.

Неторопливым движением руки Гудериан нажал кнопку «машину к подъезду» и так же не торопясь спрятал личный пистолет в ящик стола: он собирался к фюреру, а после 20 июля 1944 года к Гитлеру никого не пускали с оружием.

20 июля — день покушения на Гитлера. Заговором руководил бывший начальник генерального штаба Людвик Бек и бывший имперский комиссар по контролю над ценами Карл Герделер. Они решили убить Гитлера и сформировать новое правительство. Гудериан был тогда не у дел и, зная о заговоре, готовился стать при новом правительстве начальником генштаба. Заговор, по мнению Гудериана, был подготовлен хорошо. Заговорщики сумели внести в ставку Гитлера, которая находилась в то время около Растенбурга, в Восточной Пруссии, сильный заряд взрывчатки и включить адскую машину (портфель со взрывчаткой поставил под стол Гитлера начальник штаба армии резерва полковник Штауфенберг как раз в то время, когда Гитлер проводил очередное совещание ставки).

Взрыв произошел своевременно. Погибло четыре генерала, в том числе адъютант фюрера генерал Шмидт, но Гитлер каким-то чудом остался жив и тотчас же, не теряя ни минуты, выступил по радио — будто ничего не случилось. Вскоре заговорщики и многие генералы, по списку Гиммлера, были схвачены и расстреляны.

Хотя Гудериан, так же как и Гиммлер, был тайно связан с заговорщиками, ему посчастливилось: он не попал в список «подозрительных». Тогда же Гитлер пригласил его возглавить «суд чести» над заговорщиками, а затем предложил пост начальника генерального штаба. И вышло так, что Гудериан был глубоко признателен расстрелянным заговорщикам: они не выдали его, и он получил от Гитлера то, что было обещано ими.

Но беда была в ином: генеральный штаб сделался теперь всего-навсего протокольным отделом фюрера. Да и слава танкового короля померкла. А когда-то танковые дивизии Гудериана врезались в глубь России и, так, казалось ему, кромсали оборону русских, как стальные ножницы марлевую занавеску.

Недавно Гудериану удалось высказать Гитлеру свои мысли об усилении Восточного фронта танковыми частями за счет Западного. На Западном фронте, в Арденнах, пора переходить к жестокой обороне, а подвижные силы — танковые дивизии — бросить против русских. Гитлер согласился было, но, взглянув на присутствующих при этом разговоре Геббельса и Риббентропа, ответил:

— Западный противник может стать другом, когда убедится в непобедимости Германии.

«Конечно, Гитлер политик, — признал тогда Гудериан. — Но в наше время никакая политика не может иметь успеха без прозорливой военной стратегии…»

Гудериан изредка критиковал Гитлера, чтоб не казаться самому себе мелким: величие другого всегда чем-то ранит тщеславного человека.

«Сегодня надо пожаловаться фюреру на командующего группой «Висла», — решил Гудериан, уже сидя в машине. — Сто тысяч фаустпатронов лежат в познанском арсенале, а командующий до сих пор не распорядился выдать их войскам. Фаустпатроны — превосходное оружие. Оно поможет нам быстро свести к нулю количественное превосходство русских в танках. В конце концов после сражения на Висле русские останутся без танков».

Начальник генштаба иногда начинал верить, что в Гитлере есть что-то сверхчеловеческое. Властный, целеустремленный, умеющий увлекать; феноменальная память — в своих речах он нередко перечисляет сотни имен командиров дивизий, множество городов, населенных пунктов, не глядя на карту, так свободно, будто святой дух диктует ему эти сведения.

О святости Гитлера Гудериану приходилось думать все чаще и чаще после 22 июня. Он хорошо знал, что Гитлер не курит, не пьет, не ест мясных блюд и не женат. Многие, в том числе и Гудериан, считали, что если бы Гитлер женился, то с ним легче было бы работать. Но он или действительно аскет, или дал себе слово до конца жизни играть роль аскета.

С тех пор как Гудериан возглавил генштаб, фюрер, не без подсказки Гудериана, принял глубоко продуманные меры к исправлению положения на Восточном фронте: линия фронта сократилась и выровнялась, немецкая армия теперь закрепилась на выгодных естественных рубежах: Карпаты, Висла…

Машина остановилась. Гудериан посмотрел на часы: из Цоссена он доехал до центра за сорок минут.

Освежающий утренний морозец приятно холодил щеки начальника генштаба. Не торопясь Гудериан прошелся по обледенелой, посыпанной песком площадке перед главным подъездом имперской канцелярии. Сюда лишь вчера Гитлер перенес свою штаб-квартиру из Цигенберга — с Западного фронта.

— У фюрера совещание, — сообщил адъютант Гитлера, встретив Гудериана в приемной. И, помолчав, как бы между прочим, добавил: — Есть депеша. Рокоссовский атакует левый фланг нашей группы «Висла».

«И Рокоссовский поднимается… Странно. Надо немедленно предложить фюреру план переброски хотя бы трех танковых дивизий с Западного фронта на Восточный. Самый подходящий момент, чтобы начать такой разговор».

Гудериан схватился за бок — у него болела печень — и упавшим голосом попросил адъютанта доложить фюреру о своем прибытии. Но в эту минуту дверь открылась, и в ней показалось лицо Гитлера, чуть обрюзгшее, с лоснящимися черными усиками и глазами, глядящими прямо и колюче. Адъютант вскочил, а Гудериан, попав под прямой, колючий взгляд, вытянулся и выбросил руку вперед:

— Хайль Гитлер!

— Мой верный друг, — сказал ему Гитлер, — я готов выслушать твой доклад через полчаса.

Безмолвным жестом послав куда-то адъютанта, он скрылся за дверью.

Гудериан, оставшись в приемной, догадался, что у фюрера идет обсуждение секретного плана, с которым Гудериан бегло познакомился еще в Цигенберге. План этот родился в голове Гитлера на второй же день после испытания нового сверхскоростного и сверхвысотного летательного аппарата, сконструированного Брауном. Теперь этот аппарат был назван «Фау-2». Это действительно чудо двадцатого века. «Фау-2» поднимается на высоту сто семьдесят тысяч метров. На такой высоте аппарат с минимальной затратой реактивного горючего способен достигнуть весьма отдаленных объектов по строго заданному курсу. Сам конструктор утверждал, что его аппарат после некоторых усовершенствований может достигнуть Луны. Такое заявление расковало буйную фантазию Гитлера; он стал мечтать вслух чуть ли не о завоевании вселенной. Но это в будущем. Пока же он ограничил свои мечты реальными возможностями: приказал срочно начать серийный выпуск «Фау-2» для нанесения ударов по важнейшим центрам противника на западе и на востоке.

— Будем надеяться, — сказал Гитлер на приеме в честь Брауна, — что аппарат «Фау-2» поможет нам выиграть войну. Слава Брауну!..

И с этой минуты в имперской канцелярии днем и ночью твердят: «Браун, Браун…», «он помогает фюреру выиграть войну…», «это счастье для Германии, это гений…».

Через полчаса, как было сказано, дежурный адъютант пригласил Гудериана в кабинет Гитлера. Переступив порог, начальник генштаба начал, не теряя ни минуты, утренний доклад. Но Гитлер тут же прервал его вопросом:

— Сколько у русских танков?

— Сколько танковых дивизий прибыло на Вислу после первого января? — уточнил вопрос всегда хмурый начальник партийной канцелярии Борман.

Было видно, что Борман уже где-то раздобыл более свежие данные, которыми не располагал генштаб.

— Мой фюрер, мои сведения не будут для вас новостью. Позволю себе заметить: если бы наша разведка была сосредоточена в одних руках, то генеральный штаб…

— Кто жалуется на недостаток власти, у того, значит, не хватает ума и воли взять эту власть в свои руки, — снова перебил Гитлер Гудериана и, подняв палец, сказал подчеркнуто: — Разведка в одних руках…

Наступила минута напряженного молчания. Гитлер прошелся у края своего стола, посмотрел на карту Восточного фронта:

— Главное в сражении не сведения разведки, а психология солдат. Русские сейчас, именно в эту минуту, бросают в атаку танки. Но эти танки наткнутся на крепости, на сотни крепостей! Они остановят русские танки и превратят их в жаркие костры. Сто, двести, тысяча костров озарят поле боя…

— Я буду рад и молю об этом бога, — сказал Гудериан, поняв, что речь идет о противотанковых гнездах для солдат-одиночек, вооруженных фаустпатронами.

О них вчера вечером докладывал инженер Зейдлиц, прилетевший с Восточного фронта в Берлин вместе с Гиммлером. Гудериан внимательно изучил чертежи этих гнезд. Прекрасное сооружение, и лишь одно, по его мнению, не учтено в устройстве гнезда: солдат в ходе боя не может маневрировать и взаимодействовать, он изолирован. Однако этот недостаток имеет свой плюс: одинокий солдат, сидя в гнезде, не может заразиться паникой, ему все равно некуда отступать, и он будет драться с танками до конца.

Гитлер все продолжал говорить о поле боя, охваченном огнем горящих танков, говорить так, словно они уже горели у него на глазах. В таких случаях ему всегда трудно было остановиться. Он говорил до тех пор, пока не чувствовал, что его слушатели не только поверили ему, но и глубоко убедились в правоте его слов.

Через два часа Гудериан вернулся в Цоссен.

2

Утром 15 января в генеральный штаб донесли о начале наступления русских в Карпатах.

А утром 16 января пришли новые сведения об активных действиях советских войск в Прибалтике. И Гудериану стало ясно, что Советские Вооруженные Силы начали небывалое по размаху наступление: фронт протяжением в тысячу двести километров — от Балтийского моря до Карпат — пришел в движение.

Теперь, казалось, наступит жестокий цейтнот войны, и полетят головы и ранги людей, которые занимались Восточным фронтом. Но в тот же день из штаба группы «Висла» поступила успокоительная сводка: уничтожено сто восемьдесят танков противника… Сто восемьдесят сильных маневренных Т-34, высоко оцененных Гудерианом еще в начале войны, воспламенились от ударов фаустпатронов.

— Что будет дальше? Фаустпатрон — это наше счастье, это победа! — воскликнул Гудериан, примчавшийся в имперскую канцелярию.

Гитлер принял его приветливо:

— Прошу, прошу, мой друг.

В ту же минуту в кабинете появились Геббельс, его помощник Фриче и два радиокомментатора с аппаратом звукозаписи.

Вскинув руку, Геббельс приветствовал Гитлера. За ним, как по команде, Фриче и радиокомментаторы крикнули:

— Хайль Гитлер!

Фюрер молча привстал и так же молча сел. Он не имел привычки приглашать садиться входящих к нему. Лишь дипломаты могли рассчитывать на такую честь в его кабинете. Поэтому Гудериан, Геббельс и Фриче с радиокомментаторами торчали сейчас, как воткнутые в землю колья, ожидая, кому из них будет позволено говорить в первую очередь.

— Чем порадуем мы сегодня народ Германии? — спросил Геббельс, глядя на аппарат звукозаписи.

— Подбито сто восемьдесят танков! — сказал Гудериан.

Радиокомментаторы, записав слова начальника генштаба, тут же постарались выразить восхищение и тем самым засвидетельствовать свою преданность Гитлеру.

Гитлер окинул взглядом потолок. Это значило: тише, внимание.

— Генерал Кальтенбруннер!

Из соседней комнаты слева, через которую фюрер обычно проходил в столовую, появился высокий генерал Кальтенбруннер.

— Слушаю, мой фюрер.

— Читайте, — приказал Гитлер.

Кальтенбруннер не торопясь открыл свою папку.

— Обращение Черчилля к Сталину от шестого января тысяча девятьсот сорок пятого года, — сказал Кальтенбруннер. — «На западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете… по собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех — и его и наших — важнейших решениях… Я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным. Уинстон Черчилль».

Пауза.

— Дальше, — сказал Гитлер.

— Ответ Сталина от седьмого января, — продолжал Кальтенбруннер. — «Получил вечером седьмого января Ваше послание от шестого января тысяча девятьсот сорок пятого года… Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать для того, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам. Сталин».

— Дальше.

— Девятого января Черчилль ответил Сталину: «Я весьма благодарен Вам за Ваше послание. Я передал его генералу Эйзенхауэру только для личного сведения. (На этой фразе Кальтенбруннер улыбнулся.) Да сопутствует Вашему благородному предприятию полная удача! Уинстон Черчилль».

Кальтенбруннер закрыл папку и отступил на шаг назад.

— Как видите, — поспешил прокомментировать эти документы Геббельс, — англичане и американцы устами Черчилля признают тяжелое положение своих войск в Арденнах, жалуются на широко растянутый фронт, а это значит — признают поражение. Сталин признался, что его войска не готовы к наступлению, но он все же начал наступление. А это значит…

— Это значит, — перебил его Гитлер, — что и на востоке сражение выигрываем мы… Генерал Гудериан, доложите ход сражения на Висле.

Гудериан развернул рабочую карту и, прочитав утренние сводки, принялся высказывать свои мысли о дальнейшем ходе сражений, доказывая прочность и неприступность оборонительного вала на Висле. Противотанковые узлы, основные и промежуточные линии, глубоко эшелонированная оборона, индивидуальные солдатские крепости, расставленные в шахматном порядке на переднем крае, — все эти данные и много других привел он, убеждая самого себя и Гитлера в том, что сражение будет выиграно.

— Руины Варшавы теперь оказались самыми удобными позициями, усиливающими нашу оборону, — заверил Гудериан сотрудников радиокомпании.

Разговор становился все оживленнее, но в эту минуту появился министр иностранных дел Риббентроп. Он сообщил:

— По сведениям английского радио, русские танки с десантом пехоты вышли на шоссе Варшава — Берлин.

Гудериан ненавидел Риббентропа: последнее время министр иностранных дел часто опровергал сводки генштаба сообщениями лондонского или московского радио.

Это уже из рук вон плохо, когда дипломаты вмешиваются в дела генштаба.

Гитлер, блеснув глазами, покосился на Гудериана. Гудериан, с нескрываемой злобой глядя на министра иностранных дел, вытянул руки по швам и попятился к стенке.

Геббельс и его сопровождающие покинули кабинет. Остались Риббентроп, Гудериан и Кальтенбруннер. Поглядывая на них исподлобья, Гитлер долго молчал, затем остановив свой взгляд на Кальтенбруннере, сказал:

— Где же Власов? Я жду его.

Кальтенбруннер круто повернулся и быстро зашагал к выходу.

3

В это время по большому вестибюлю первого этажа имперской канцелярии прохаживался сутулый скуластый генерал. Возле него находились лейтенант с приподнятой правой бровью и полная дама с маленькой сумочкой на массивной золотой цепочке. Большие полумесяцем серьги и кольца на пальцах дамы поблескивали алмазами и тем раздражали генерала. Он знал, что теперь в Германии почти никто не носит золотые кольца и серьги. Они оказались не в моде с того момента, как всему миру стало известно о валютной дистрофии имперского банка. Даже Геринг — король брильянтов и жемчуга — снял со своих пальцев дорогие перстни. Однако этого, видимо, не хотела понять жена генерала, не считаясь ни с ним, ни с положением дел в Германии.

Это был генерал Власов. Тот самый, что командовал на Волховском фронте Второй ударной армией и, оказавшись в кольце немецких войск, повел себя предательски. Тот самый генерал, которого, как писали немецкие газеты в июле 1942 года, полковник Рихтер отыскал в новгородских лесах в темной крестьянской избе. Он сидел за столом в мужицкой длинной холщовой рубахе и всю ночь предавался глубоким раздумьям и оплакивал судьбу России. Оттуда Власов был доставлен в Берлин. Вскоре по радио и в газетах было объявлено о создании Русской освободительной армии (РОА) под командованием генерала Власова — «одного из самых талантливых русских полководцев». В так называемую ставку РОА Власова вошли бывшие белогвардейские генералы и офицеры, в том числе генерал Шкуро.

Через год о батальонах РОА заговорили на всех фронтах. На Восточном фронте они использовались в обороне как смертники, на Западном — активно помогали дивизиям СС наводить оккупационный порядок.

Гитлер не скупился на лестные отзывы о батальонах РОА, дарил Власову золотые вещи, драгоценные камни, так как генерал просил не отмечать его заслуги официальными наградами германского правительства. Проще говоря, Власов служил Гитлеру с расчетом обогатиться — «желтый дьявол» был его богом.

Но вот наступило время поражений. Гитлер стал скуп. Теперь Власов уже не получал золотых подарков. Полки его армии понесли большие потери, особенно на Восточном фронте, а «пополнить их нечем: русские пленные, находившиеся в лагере, зная, где теперь Советская Армия, не идут служить в РОА». Так писал Власов своему непосредственному руководителю Кальтенбруннеру.

Минувшей осенью Власов посетил Бунцлау, куда были согнаны пленные из многих лагерей. В Бунцлау 16 апреля 1813 года скончался генерал-фельдмаршал Кутузов, не успевший завершить освобождение немцев от Наполеона. Там якобы похоронено его сердце. Над сердцем великого русского полководца Власов произнес трогательную речь, такую трогательную, что и сам чуть не разрыдался… Но когда агенты приступили к вербовке пленных в РОА, то охотников служить Власову не оказалось.

Недавно Власов решил заручиться поддержкой так называемого «исполняющего обязанности императора всея России» в Париже наследника великого князя Кирилла Романова. Генерал приехал в Париж с адъютантом и начальником штаба. Все они были в новеньких немецких мундирах с нашивками РОА на рукавах и в лентах цветов царского русского флага. У дверей в холл наследника их встретил камердинер, спросил, кто такие, попросил подождать у входа. Прошло минут пять, и вернувшийся камердинер сообщил:

— Его величество не изволят разговаривать с изменниками России…

Так и вернулся Власов из Парижа ни с чем: и там уже знали, на чьей стороне перевес.

Сегодня с утра Власов собирался посетить русскую церковь в Лейпциге, чтобы через церковь воздействовать на русских пленных. Посещение не состоялось — его срочно вызвали в имперскую канцелярию.

Остановившись перед массивной плитой из черного мрамора с изображением рыцарского креста, Власов искоса посмотрел на красивого и, казалось, всему удивляющегося лейтенанта, которого на днях он представил к высокой награде.

Наконец-то два гестаповских офицера подошли к Власову. На каменных плитах звякнули подковы сапог, и Власов круто повернулся на их звук. Затем, не медля ни секунды, важно последовал за офицерами. Гитлер встретил его стоя.

— Рад видеть верного друга.

— Благодарю и признателен вам, — ответил Власов на ломаном немецком языке.

Гитлер пригласил Власова сесть. Так он поступал только в тех случаях, когда предстояло играть роль дипломата.

Большая, сутулая, с отвисшим задом фигура Власова утонула в глубоком и мягком кресле. Положив свои длинные руки на живот, он с подчеркнутым достоинством откинулся на спинку кресла, как бы говоря: «Я-то знаю положение дел на Восточном фронте — хвалиться нечем».

Дернуть бы его за эту дерзость за ухо, как щенка, и стукнуть по носу. Однако Гитлер удержался. И, обстоятельно изложив свой взгляд на порочность тактики русских, прорывающих оборону на Висле и устремляющихся к границе Германии (так можно накрыть и уничтожить их, как мышей в мышеловке), сунул в руки Власова лист бумаги. Текст был на русском языке.

— Твои рыцари успешно справятся с этой задачей, — заключил Гитлер.

Власов прочитал текст не торопясь, поводя тупым носом из стороны в сторону, будто вынюхивая что-то, встал и произнес коротко:

— Согласен.

— Отлично, приступайте к делу, — Гитлер бросил взгляд на Кальтенбруннера, и тот жестом пригласил Власова следовать за ним.

В отделе агентурной разведки знакомый чиновник вручил Власову список. В нем значился лейтенант Корюков Василий. Власов просмотрел список, затем недоуменно взглянул на чиновника.

— Это из тех, кто числится там без вести пропавшим, — пояснил чиновник.

— Лейтенант Корюков мой адъютант.

— Мы это знаем, но нам известно больше: родной брат вашего адъютанта, капитан Максим Корюков, командует гвардейским батальоном в армии генерала Бугрина. Конечно, он будет рад встрече с родным братом Василием Корюковым, который вернулся из партизанских лесов Советской Прибалтики… Надеюсь, вы понимаете нас!..

Власов, свернув список, кивнул головой. Это означало: понимаю, согласен.

Но едва Власов успел выполнить это задание, как его вызвали в Цоссен.

— Решением ставки, — сообщил ему Гудериан, — штабу РОА приказано немедленно сформировать отряды заграждения для обеспечения порядка на важнейших коммуникациях Восточного фронта…

Начальник генштаба «посоветовал» Власову принять приглашение Гитлера — выехать на Восточный фронт.

Глава шестая

НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

Устал, ох как устал за эти дни генерал Скосарев: события развертываются в головокружительном темпе. Шутка ли, за неделю продвинулись в глубь Польши почти на двести километров! Не успеешь обдумать обстановку после утренних донесений, как к полудню приносят новые сводки. Да какие!.. Занятые утром населенные пункты остались далеко позади дивизионных тылов…

Еще там, на Вислинском плацдарме, генерал Скосарев подсчитал, что если армия продвинется на сто километров, то для обеспечения частей боеприпасами и продовольствием потребуется дополнительно три автобата. При этом каждый грузовик должен действовать по восемнадцать часов в сутки. Был составлен график работы автотранспорта. Представляя его Военному совету на утверждение, Скосарев предупредил:

— В наступлении армия вынуждена будет расходовать боеприпасов и горючего примерно в десять раз больше, чем в обороне. У нас около трех тысяч стволов. Один залп — это пятнадцать трехтонок. Расход горючего с каждым днем будет возрастать… Одной соли армия съедает более десяти тонн в неделю — почти четыре трехтонки…

Бугрин, слушая Скосарева, долго любовался графиком и, когда Скосарев закончил свою речь, заключил:

— Хорошо, это целая поэма… Но если армия продвинется не на сто, а на триста километров, то все равно не останется без боеприпасов. Я надеюсь на тебя. Весь транспорт передаю в твои руки. Лучше тебя никто из нас с этой задачей не справится…

И Скосарев так организовал работу транспорта, что войска пока еще не ощущали недостатка ни в боеприпасах, ни в продовольствии. Ему удалось закрепить за армией еще один фронтовой автобатальон, он взял на учет все конные повозки, создал небольшой подвижной резерв боепитания. Во всякую минуту он знал, что делают автороты дивизий, где находятся колонны. Но Скосарев не мог ограничить свои обязанности только руководством автотранспортом, — ведь он был заместитель командующего, правой рукой Бугрина.

По призванию генерал Скосарев — военный историк, знаток военного искусства. Вместе с Бугриным учился в академии и еще в те годы завоевал репутацию талантливого исследователя крупных военных операций. Его дипломная работа о Бородинском сражении была напечатана в «Ученых записках» академии. И даже теперь он в любой час готов прочитать лекцию о походах Александра Македонского, Дария, перечислить, не заглядывая в конспекты, все пятьдесят с лишним сражений, выигранных Суворовым, произнести наизусть, как стихотворение, его «Науку побеждать». А о полководческой деятельности Кутузова и Наполеона Скосарев имел столько сведений, что мог вступить в полемику с самим академиком Тарле.

Но то, что происходило в эти дни здесь, после прорыва обороны немцев на Висле, не поддавалось никакому сравнению с тем, что было известно из учебников и литературы. Это Скосарев должен был признать. Сотни тысяч солдат, тысячи танков, больше десяти тысяч стволов артиллерии ринулись в узкие горловины прорывов и мчались на запад: никто не думал ни о флангах, ни о коммуникациях. Ставка Верховного Главнокомандующего поставила задачу открыть широкое наступление по всему центральном участку советско-германского франта для того, чтобы оказать содействие союзникам, а наш фронт, как видно по ходу наступления, решил одним ударом достичь Одера.

Подобных примеров в истории нет. И это не могло не тревожить генерала Скосарева, человека, знающего историю многих сражений.

Вчера ночью он, узнав о том, что командующий фронтом требует от Бугрина увеличить темпы движения, разволновался до боли в сердце. Для опасений у него были серьезные основания: тылы отстали, доставка боеприпасов задерживалась, основные базы снабжения находились еще за Вислой… А если в эти дни противник нанесет контрудар? В Прибалтике, в районе Тукумса и Либавы, двадцать немецких дивизий. Это нож в правый бок войскам Рокоссовского, а затем и Бугрина. Левый фланг пока прикрыт — Конев не отстает. Однако не исключена возможность получить сильный встречный контрудар: Гитлер, приостановив наступление в Арденнах, может бросить на Восточный фронт танковые дивизии… и тогда обстановка усложнится вплоть до катастрофы.

Последние дни генерал Скосарев находится в штабе армии. Штаб он взял в свои руки по собственной инициативе. Иначе нельзя. Начальник штаба еще сравнительно молодой и малоопытный генерал: не догляди — и пустит дело управления войсками на самотек, и те пойдут маневрировать на территории Польши как кому вздумается. Ведь уже терялась связь с Сибирской дивизией полковника Вагина. Ох этот Вагин! Переоценивает он, слишком переоценивает свои способности. Ему еще долго надо работать над собой, прежде чем самостоятельно решать задачи дивизии, а командарм поддерживает и поощряет его: дескать, пускай дерзает. Но ведь такое дерзание рано или поздно может стоить нам большой крови…

Так рассуждал генерал Скосарев, склонившись над картой в кабинете какого-то богатого пана, дом которого только что был занят под штаб армии. Возле Скосарева стояли адъютант и ординарец. Один принес обед, другой — целую пачку донесений. У порога — шофер и автоматчик. Они ждали команды, куда поставить раскладную кровать. Трое суток подряд генерал не снимал ремня и сапог, отдыхал урывками, часа по три в ночь, и то с телефоном возле уха. И сейчас ему было не до отдыха. Он ждал командарма Бугрина, который вот-вот должен был прибыть сюда из войск, действующих на левом фланге.

С Бугриным генерал Скосарев собирался обстоятельно побеседовать по существу событий. Надо по-дружески предупредить его об опасности, которая подстерегает армию с правого фланга. Бугрин — азартный человек. Армия действует на главном направлении фронта, имеет успех, и он увлекся движением вперед, забыв о том, что еще в первые дни наступления правый сосед наткнулся на сильное сопротивление немцев и отстал. Уже тогда было ясно, что рано или поздно командарм правофланговой армии начнет маневрировать и тем самым оставит правый фланг открытым. Так и случилось. Вчера дивизии Белова обтекли сильно укрепленный район, в котором оставалось свыше десяти тысяч вооруженных немцев. Образовался «блуждающий котел». Не сегодня, так завтра жди удара с тыла. Коммуникации будут отрезаны, и тогда… Да, что и говорить, слишком скоро забыли окружение наших войск под Харьковом весной 1942 года. Скосареву довелось пережить тогда тяжелые дни. Он был в 57-й армии с группой инспекторов из штаба Тимошенко. Дни и ночи по лесам и обгорелым степям, полуголодный, пешком выходил он из окружения. Разве можно забыть такое! К тому же надо учитывать, что здесь не Украина, не донские степи, а Польша.

Кто-то постучал в дверь. Скосарев поднял голову.

— Что там еще?

Адъютант выбежал в коридор и, вернувшись, доложил:

— Начальник военторга просит подписать наряд на машину… И комендант штаба с докладом.

— Подождут, — ответил Скосарев, — беспечные люди…

Когда армия стояла на плацдарме, в одном, как говорится, кулаке, он чувствовал себя хорошо, ибо оборона плацдарма была надежна. А теперь, когда армия растеклась по множеству больших и малых дорог и катится навстречу неожиданным ударам противника, который, конечно, при обороне собственной территории будет сражаться с утроенным ожесточением, Скосарев сильно тревожился и думал до боли в голове о судьбе людей, о конечном результате азартных устремлений Бугрина.

Война есть война — хаос случайностей. Ничего не скажешь, Бугрину просто повезло в боях за Сталинград. Но теперь ему надо быть осмотрительным, не увлекаться. Об этом его должны предупредить истинные друзья. Ну где же он так долго задерживается? Опять, видно, гоняется за танками.

Скосарев взял наконец из рук адъютанта пачку телеграмм с донесениями из дивизий и корпусов.

«О, опять командир Сибирской дивизии отклонился… Посадил свои стрелковые полки на танки и вон уже где — под Познанью!»

— Адъютант, свяжите меня с начальником штаба.

Адъютант крутнул ручку телефона, назвал позывной и передал трубку Скосареву.

— Начальник штаба, какая у вас связь с Вагиным?

— По радио, — ответил тот.

— Плохо. Радио может подвести.

— Не подведет… телефонисты за его дивизией не успевают. Она уже где-то левее Познани.

— Как это «где-то»?.. Слушайте, генерал, вы начальник штаба или… Что? Туда выехал Бугрин?.. Ну и ну, — и Скосарев положил трубку.

У него готово было сорваться с губ бранное слово, но он удержался: перед ним стояла Софья Сергеевна, ставшая теперь не то вторым адъютантом, не то женой Скосарева. Она смотрела на него умоляюще-ласково и нежно. Глаза у нее милые, по-детски обиженные. Конечно, она вправе обижаться на Скосарева. Вот уже четвертый день он не находит времени даже позавтракать с ней.

Молча постояв перед Скосаревым, Софья Сергеевна положила на стол наряд на трехтонную машину.

— Кому это? — спросил он.

— Военторгу.

— Не могу, дорогая… На днях дал им две…

— Но ты же знаешь, одна поломалась.

— А вторая?.

— У меня больше нет сил перетаскивать вещи из одной машины в другую. Я уже без рук!.. — Софья Сергеевна взмахнула ресницами и крупные слезы выкатились из глаз на ее розовые щеки.

— Ну хорошо, хорошо, — торопливо проговорил Скосарев и, взяв карандаш, подписал наряд.

В эту минуту позвонил начальник штаба: по распоряжению Бугрина штаб армии снимается и выдвигается вперед.

2

Дивизия Вагина, совершив сложный обходный маневр, приближалась к Познани. В авангарде дивизии — батальон Корюкова. Он был посажен на танки.

Танкисты любят катать пехотинцев на своих могучих машинах: пехотинцы — надежная защита танка от фаустников; круговой обзор позволяет им видеть опасность и уничтожать фаустников огнем стрелкового оружия. В свою очередь пехотинцы охотно садятся на броню: на гусеничном ходу куда легче, чем пешком, совершать марши в пятьдесят — шестьдесят километров по полям и проселочным дорогам. И ноги не устают, и лямки не трут плечи, а замерзнешь — есть где погреться: переберись за башню, на решетку, прикрывающую мотор, и сиди себе, как на печке.

Так по-своему понял смысл боевой дружбы пехотинцев и танкистов Леня Прудников. Он сидел со своей снайперкой на борту мчащегося танка плечом к плечу с Виктором Медведевым. Пользуясь правом снайпера-охотника, оба они перешли в батальон Корюкова — в танковый десант. Виктор Медведев, солдат бывалый, не отпускал от себя ни на шаг еще неопытного снайпера Прудникова.

О Медведеве Леня знал давно. Он читало нем в газетах еще в дни боев за Мамаев курган и на занятиях в стрелковом кружке рассказывал про него своим громатухинским комсомольцам. Тогда Леня представлял себе Медведева человеком богатырского сложения с мужественным, сурово сосредоточенным лицом — как же иначе: гвардеец, отважный охотник за фашистскими снайперами! Да и фамилия у него внушительная — Медведев. А на деле оказалось, что этот сержант Медведев — человек среднего роста, румяный, легкий на ногу и в обращении, только взгляд у него острый и цепкий.

— Не огорчайся, еще успеешь открыть счет, — порой успокаивал он Леню, поглядывая по сторонам.

Что же тут скрывать, Леня еще не поразил из своей снайперской винтовки ни одной цели. Стрелять по отступающим немецким солдатам он не мог — они брели по полям, толпами, многие без оружия, с лопатами, кирками, в рабочей одежде, чумазые, с исцарапанными до крови руками: дескать, мы не солдаты, а всего-навсего землекопы, кузнецы. На таких у Лени не поднималась винтовка.

Перед глазами раскинулись серые холмистые поля Польши. Земля здесь какая-то клочковатая, в мелких заплатках, прошитых межами. Эти межи легко различить и зимой по стеблям чертополоха и полыни. А сколько каменных и деревянных столбов на каждом лугу! Тут, кажется, и размахнуться косой негде — столбики, столбики, словно щетка гвоздей на трепальной доске. Видно, века щетинились здесь столбами все пахотные угодья и сенокосы.

Но не везде было так. Местами танки пересекали огромные поля без единой межи и столбика. В центре таких полей встречались большие дворы с кирпичными постройками. От дворов далеко в поле разбегались узкоколейные железные дороги с маленькими, почти игрушечными паровозами и вагончиками. На перекрестках дорог и перед населенными пунктами можно было видеть будки вроде часовенок, только в уменьшенном виде, застекленные со всех сторон. В каждой такой будке — «матка боска», вылепленная из гипса или глины в натуральную величину, с лампадкой в руке.

Не везде одинаково встречали поляки Красную Армию — иные с радостью, иные с затаенным недоверием. В одной деревне и совсем ни души: жители скрылись, как только узнали о приближении русских танков.

Чаще всего Леня смотрел вперед. Там, на борту головного танка, сидел Максим Корюков, казавшийся огромным, как вторая башня. Лене так и не удалось побеседовать с ним еще, поподробней рассказать про Фрола Максимовича, про Татьяну Васильевну, про Варю и этим намекнуть, что он, Леня Прудников, не чужой Максиму человек.

Но вот батальон остановился. Танкисты заглушили моторы. Впереди — небольшая речка. Мост взорван.

Что же дальше? Пехотинцы могут перебраться на ту сторону по льду, а танкам оставаться здесь? Но можно ли пешим маршем, без танков, выполнить задачу, поставленную перед полком и дивизией? Необходимо не позже чем к вечеру перехватить шоссе, по которому отступают в Познань гитлеровские полки. Отремонтировать хотя бы один, средний, пролет моста, и тогда снова вперед…

Ждать саперный батальон или мостостроительную часть долгая история. Невдалеке был виден небольшой поселок. На окраине какой-то сарай, столбы, бревенчатые перегородки. Пехотинцы бросились к поселку. Леня не отставал.

— Не можно, панове, не можно! — закричала прибежавшая к сараю женщина. — Красная Армия, ай, ай…

Все здешние жители уже знали, что на восточном берегу Вислы советские войска не позволяли себе хозяйничать на польской земле. Эта весть докатилась сюда быстрее танка, и вдруг — советские бойцы разбирают сарай…

К сараю сбежалась толпа.

— Панове, граждане, — обратился к собравшимся кто-то из бывших белорусских партизан, знающих «польску мову». Из всего того, что он сказал, Леня уловил лишь несколько фраз: «Советское войско гонит фашистов с польской земли. Надо помогать, чтобы скорей с Гитлером покончить…»

Когда оратор закончил свою короткую речь, толпа загудела:

— Вшистко едно…

— Панове, панове, можно.

— Не можно!

— Можно, панове, проше…

— Не можно, ай, ай!..

Громче всех голосила женщин?, прикрывающая собой вход в сарай.

— Тьфу! — громко сплюнул стоящий рядом с Леней высокий сержант из роты автоматчиков. — Пошли, товарищи, ну их к черту, а то еще знаешь, что может быть…

— Друзья! Берите, мы вам поможем! — выкрикнул кто-то из толпы на русском языке. — Вот так, вот так…

— А-а-а! — заголосила женщина.

Тот, кто крикнул «друзья», оттолкнул ее от входа в сарай, сорвал запор и вскоре вынес оттуда снятое с перегородки бревно.

Не обращая внимания на крик женщины, его примеру последовали еще несколько крестьян.

Через пять минут от сарая остались голые столбы. Гвардейцы бегом потащили бревна к мосту. Лене с Медведевым досталась тяжелая перекладина. Они с трудом донесли ее до большака, затем начали спускаться к речке, когда их догнал вездеход и тут же, перегородив дорогу, остановился. Послышался окрик:

— Что это за безобразие?! Кто вам разрешил разрушать мирные постройки!.. Приказ!..

Из вездехода почти на ходу, как опытный наездник из седла, ловко выскочил человек в каске и в плащ-палатке. Остановившись, Леня разглядел генеральские лампасы. «Неужели генерал Скосарев? И надо же, опять в такую неладную минуту…»

Перекладина с их плеч упала на дорогу.

«Нет, не Скосарев, — присматриваясь, решил Леня. — Этот чуть пониже, но, видать, крутой».

Генерал дышал прерывисто, плечи широкие, лицо круглое, угрюмое, глаза маленькие, в руках без перчаток… палка. Он держал ее, как кавалерист плетку.

Гвардейцы приветствовали генерала по стойке «смирно». Вытянулся и Леня, следя за каждым движением руки с палкой.

— Кто тут командир? — спросил генерал таким звучным голосом, что у Лени дрогнули вехи.

Гвардейцы взглядом показали генералу на Корюкова.

Максим Корюков в эту минуту у моста принимал от гвардейцев бревна и, кажется, не заметил прибывшего генерала. Лишь ординарец Миша, всегда внимательно следивший за тем, что происходит за спиной комбата, заметил генерала.

— Командующий…

Но предотвратить дальнейшее было не в его силах.

— Самовольничать, такой-сякой! — выругался разгневанный генерал, и его палка взвилась над широкой спиной Корюкова.

«Ударит!» — замерло сердце Лени.

Но Корюков, будто нечаянно, наотмашь, как коршун крылом, махнул рукой и тем отвел палку в сторону.

«Что ты наделал, Максим!» — подумал Леня, покрываясь испариной. Он испугался, как мальчишка. Но Корюков спокойно повернулся к генералу и взял под козырек.

— Ба, да это ты, Корюков!

— Я, товарищ генерал.

— Что же ты, черт бы тебя подрал!..

— Черту со мной не справиться, но вот задержался, мост взорван…

К генералу подбежал поляк, тот, который первым начал разбирать сарай. Он попытался объяснить генералу, что капитан и его солдаты не виноваты: сарай разбирал он и его товарищи, батраки с господского двора.

«Молодец», — одобрил Леня поляка. Тот и в самом деле привел с собой ватагу мужиков и заступился за Максима.

— Видел я, кто бревна тащил, — ответил поляку генерал, пряча руку с палкой за спину. — Вот, — он покосился в сторону Лени и снова к Корюкову: — Опоздал, теперь будешь тут сидеть…

Между тем сбежавшиеся поляки, желая доказать, что они готовы помочь Красной Армии чем только могут, бросились под мост — ремонтировать разрушенную часть пролета.

И вот уже кто-то из них кричит оттуда:

— Готово, давай вперед!..

Головной танк медленно движется по отремонтированной части моста. Прогибаются балки, садятся опоры, трещат стойки. Еще секунда — и танк провалится, рухнет. Но ни один из поляков не отходит от моста. А тот, самый бойкий, даже полез под крестовину, уперся руками в коленки, спиной чувствуя осадку, сообщает:

— Держим, держим…

«Еще не хватало в присутствии генерала задавить человека. Уходи ты оттуда к черту!» — мысленно возмутился Леня, придерживая плечом наискось поставленную балку.

Первый танк прошел! За ним — второй! Третий! Рядом с Леней — два поляка. Они принимают от него на свои плечи балку, как бы говоря: «Давай, товарищ, вперед, а мы поддержим». И в самом деле: взглянув на осмелевших поляков, Леня подумал, что они готовы перенести наши танки на своих плечах через эту преграду.

Когда танки переправились на другой берег, генерал, развернув перед Корюковым карту, сказал:

— По этой дороге отходит крупный немецкий штаб. Ты мог наступить ему на хвост.

— Виноват, не успел, мост задержал, — ответил Корюков.

— Теперь сворачивай вот на проселочную, выходи сюда и седлай шоссе. Пропускать фашистов в Познань нельзя — там крепость, потом их оттуда не скоро вы бьешь. Надо торопиться.

— Понятно. Разрешите по машинам? — спросил Корюков.

— Давай!

Генерал крепко пожал руку Корюкову. И, глядя друг другу в глаза, они улыбнулись.

Леня подивился: вот ведь как бывает на свете!

На пригорке показалась голова колонны главных сил дивизии.

— По машинам!..

Леня вскочил на борт головной машины и пристроился рядом с Корюковым. Здесь же примостился Виктор Медведев.

Взревели моторы, залязгали гусеницы танков. Оглянувшись, на генерала, Корюков взял под козырек. Генерал, улыбаясь уголками толстых губ, погрозил ему кулаком:

— Я тебе задам!.. Ты полк поведешь на Берлин…

Корюков не расслышал этих последних слов: батальон ринулся вперед. И только заметил, как, улыбаясь одними уголками губ, генерал провожал его добрым взглядом: «Счастливого пути!»

Доброе сердце у этого генерала, солдатское.

Впервые Максим Корюков встретился с ним в окопах… Да, да, в окопе, на самом жарком участке обороны Сталинграда — на Мамаевом кургане.

— Ну как, взводный, туговато приходится? — спросил тогда генерал Корюкова и, не дожидаясь ответа, посоветовал: — Эти пупки (так он назвал водонапорные баки) надо удержать. Отсюда весь город как на ладони. Соображаешь?

— Соображаю, но немцы уже вплотную подошли к бакам.

— Вот и хорошо, подпускайте их еще ближе, на бросок гранаты, и глуши так, чтоб залегли. Будут окапываться — не мешай.

— Как не мешать?

— Пускай окапываются перед самым твоим носом. Так лучше. А почему — сам поймешь. Если вздумают отходить — не зевай, бей из пулеметов, не жалей патронов, чтобы опять залегли, и не отпускай их далеко от своих окопов, держи не дальше, как на бросок гранаты… Привыкай решать боевые задачи самостоятельно, больше доверяй подчиненным — они понимают дело не хуже меня с тобой…

Какое это было облегчение! Смелый тактический прием — держать противника на расстоянии броска гранаты — выбил из рук немецких генералов главный козырь войны — авиацию! А что было до этого? Фашистские летчики давили, крошили, рвали в клочья наспех построенные оборонительные сооружения. Вслед за бомбовым ударом на окопы наползали танки, сопровождаемые пехотой, и оставшиеся в живых защитники разбитых позиций откатывались назад, на новые рубежи. Казалось, этому не будет конца. И гибли, гибли люди. Только в боях на дальних подступах к Волге, на степных холмах, пулеметный взвод Корюкова потерял больше половины пулеметчиков — четырнадцать из двадцати шести. Могли погибнуть и остальные. Корюков не рассчитывал остаться в живых и уже стал терять веру в способность командира организовать отпор врагу. Да и что можно было противопоставить четко работающей военной машине Гитлера? Что можно было сделать, если у фашистов такое превосходство в технике? Как, чем остановить врага? Казалось, на эти вопросы невозможно найти практического ответа. И вдруг, нет не вдруг, а с приходом в армию нового генерала, предложившего на первый взгляд простой тактический прием — держать врага перед своими окопами на расстоянии броска гранаты, — гитлеровская машина забуксовала, замедлила ход…

Там, на Волге, где горели земля и камни, в руинах истерзанного города были подрублены корни побед гитлеровской стратегии.

И сейчас, вспомнив первую встречу с Бугриным, Максим Корюков уже забыл о палке, которой угрожал ему Бугрин, а думал о нем, как о человеке, у которого война как бы оголила нервы. При этом бывает часто «короткое замыкание», получается вспышка, но, чтобы не схватиться за пистолет, генерал хватается за палку. Нервы есть нервы. Бугрин живой человек, и война есть война.

3

Батальон снова остановился. Танки рассредоточились, автоматчики и пулеметчики залегли вдоль дороги.

Наконец пришел момент, когда Леня сможет перезарядить снайперку. Правда, позиция невыгодная — низина, обзор неважный. Продвинуться бы еще на километр вперед, да опоздали, нельзя. Там, на опушке леса, появились немецкие броневики. Штук десять.

Вскоре от броневиков отделилась группа мотоциклистов.

«Это, наверно, разведчики. Приняли нас за немцев. Хотят узнать, какая часть отступает…» — смекнул Леня. Он уже начал разбираться в существе происходящего.

Лежал он рядом с Медведевым на бугорке, за кучей гравия.

— Не торопись, наводи на башню головного броневика. Там сейчас обнаружится цель, — наставлял его Медведев. — На мотоциклистов не обращай внимания, их наши пулеметчики снимут.

Леня навел снайперку на башню головного броневика, но, не обнаружив никакой цели, опустил ствол чуть ниже.

— На башню, на башню наводи, — еще раз предупредил Леню Виктор Медведев. Ему, видно, очень хотелось, чтобы его ученик открыл личный счет именно сейчас, под его руководством. Свою винтовку он держал в одной руке. — Внимание…

Над башней показалась голова. Леня попытался поймать ее на перекрестке оптического прицела. Указательный палец мягко лег на спусковой крючок. Но… цель скрылась.

— Прозевал, — уже сердито сказал Медведев.

— Еще раз появится, — успокоил его Леня.

— Едва ли.

В это мгновение по мотоциклистам ударили пулеметчики, а броневик, за которым следил Леня, развернулся и умчался назад… Лишь клубы копоти остались на том месте, где только что был броневик.

Все это произошло так быстро, что ни Виктор Медведев, ни лежащие в засаде гвардейцы не успели оценить значение момента.

— Вроде важная птаха была.

— Не птаха, а целая ворона.

— Хватит вам, в другой раз он не прозевает, — заступился за Леню Медведев.

— Вы, снайперы, метко бьете по привязанным целям. Следующий раз я ему помогу: сбегаю, привяжу фашиста к дереву, тогда пущай бьет, — не унимался гвардеец, лежавший правее Медведева.

В небе появились две стаи немецких истребителей, одна из них снизилась над залегшим батальоном.

— Воздух… Воздух… — затарабанили по броне сигнальщики.

Наших истребителей пока не было видно. Как ни странно, но авиаторы отстали от наземных войск. Они просто не могли угнаться за танкистами и пехотинцами, их задерживала перебазировка аэродромов. Поэтому последние три дня в небе все реже и реже появлялись наши истребители. Зато все чаще и чаще, порой из-за спины наступающих частей, взлетали немецкие.

Корюков немедленно связался по радио с представителем авиачасти при штабе дивизии. Тот ответил: «Все соколы на прикрытии колонны главных сил».

И гвардейцы вынуждены были отбиваться от «мессершмиттов» ружейно-пулеметным огнем.

Немецкие летчики, пикируя почти до самой земли, строчили из пулеметов. Они делали все, чтобы не допустить преследования броневиков. Сбрасывая бомбы и обстреливая танки зажигательными снарядами, немецкие летчики, казалось, готовы были сесть на стволы танковых орудий. Послышались стоны раненых.

«Гады, жалят и сами гибнут», — с негодованием подумал Корюков, наблюдая за тем, как воспламенились два «мессершмитта». Они напоролись на огонь пулеметов, установленных на турели у танков. Однако это не ослабило рвения фашистских летчиков, а, наоборот, привело их в бешенство. Они тройками, пятерками бросались в пике и строчили по танкистам и залегшим пехотинцам длинными очередями.

«Где же наши истребители? Поднимать батальон сейчас нет смысла. Атаковать пустую дорогу… Не успеют выбежать стрелки из засады, как штурмующие самолеты ополовинят батальон, а впереди еще много укреплений, впереди еще Берлин». Максим Корюков почему-то был глубоко уверен, что его батальон будет штурмовать столицу фашистской Германии.

Наконец-то появились наши истребители. Немецкие асы увлекли их в сторону. Завязался воздушный бой:

— По машинам!..

4

К исходу восьмого дня наступления Бугрину стало ясно, что задача, какую поставило перед войсками 1-го Белорусского фронта Верховное Главнокомандование на берлинском направлении, решается успешно. Овладев городами Радом и Лодзь, армии вышли на широкий маневренный простор. Приближались события более грандиозного масштаба: переход границ собственно территории Германии, форсирование Одера и захват плацдармов на его западных берегах, которые будут нужны как трамплин для прыжка к Берлину.

Одновременно разведка доносила, что отступающие войска немцев скапливаются в Шнейдемюле, Познани, Бреслау. Гитлер приказал оборонять эти города всеми силами, если даже они окажутся в окружении.

В этот день Бугрин был неумолимо строг и требователен к своим войскам. Если бы наступающие полки и дивизии мчались по Польше со скоростью курьерского поезда, то и тогда он не похвалил бы их за такой темп. Похвали — и успокоятся, а успокаиваться в наступлении опасно. Он считал, что главное в тактике — стремительность. Форсировала дивизия речку — хорошо, но этого мало, надо продвигаться вперед. Обошли полки промежуточные пункты обороны противника — отрадно, но останавливаться не следует, надо продвигаться вперед. Вышли батальоны на маневренный простор — теперь не задерживайся: вперед и вперед! Он торопил войска, чтобы не только обогнать отступающих, но и самым фактом стремительного движения приблизить дело к развязке.

Однако у стен Познани авангардные полки армии наткнулись на жестокое сопротивление и остановились.

— Начался стремительный бег на одном месте, — сказал Бугрин, перешагнув порог небольшой трехоконной избы в десяти километрах от Познани, где находился командный пункт армии. Тут он встретился с недовольным взглядом генерала Скосарева. Тот готов был сию же минуту обрушиться на командующего с горькими упреками, но не успел — помешали входящие один за другим генералы: начальник штаба, командующий артиллерией и член Военного совета. Тут же незамедлительно подали обед.

Рассматривая план крепостных сооружений Познанской цитадели и слушая начальника штаба, который, как говорится, с ходу начал докладывать оперативную сводку, Бугрин, не глядя, нащупал на тарелке крупный ломоть хлеба. Бугрин проголодался, основательно проголодался сегодня. Он откусил от ломтя корочку. И надо же — в корочке хлеба попался уголек и заскрипел на зубах так, что какая-то часть фразы начальника штаба пролетела мимо ушей.

— Так… Прошу повторить: какие сведения у нас о Познанском гарнизоне? — проглотив хлеб, спросил Бугрин.

— Около сорока тысяч, — повторил начальник штаба и, закончив докладывать оперативную сводку, высказал мысль, что Познань, пожалуй, тот самый узел, через который проходит новый оборонительный рубеж противника.

— Кроме Познанской цитадели, — заметил генерал Скосарев, — перед нами еще река Варта. Ее берега, несомненно, укреплены противником. Форсировать ее на каком-либо направлении без подготовки, без сосредоточения мощного кулака — нерасчетливый риск.

Бугрин повернулся к нему:

— Как? А если обходным маневром и опять вперед?

— Это нерасчетливый риск, — повторил Скосарев и, подумав, изложил свои соображения: — В семидесяти километрах от Познани — граница собственно территории Германии, и там, конечно, мы тоже встретим сильные оборонительные сооружения. Их нелегко будет взять ослабленными силами, и, возможно, именно там противник готовится нанести нам контрудар теми дивизиями, которые Гитлер перебрасывает с Западного фронта.

Бугрин насупился. Скосарев встал: он уже не мог говорить сидя. В отличие от начальника штаба, он узнал, что, по сведениям разведуправления фронта, в Познанском гарнизоне насчитывается не около сорока тысяч, а свыше сорока тысяч немецких войск; из них — шесть тысяч юнкеров. Затем Скосарев привел сведения о мощности крепостных сооружений цитадели, которая считается самой сильной в Европе.

— Правильно, цитадель мощная, — согласился с ним командующий артиллерией. — Стены этих сооружений выдерживают снаряды даже корпусной артиллерии.

— Подтверждаю: выдерживают. Своими глазами видел. Твои снаряды как о стенку горох, — согласился Бугрин, а про себя подумал: «Командующий артиллерией — за обходный маневр».

— И если нам удастся частью сил обойти этот узел, — продолжал Скосарев, — то не исключено, что гарнизон Познани, выйдя из крепости, ударит нам в спину.

Все задумались, мысленно представляя себе положение армии между двух огней: с фронта — свежие немецкие дивизии, а с тыла — пятидесятитысячный Познанский гарнизон.

«Мнения Скосарева и начальника штаба сходятся — не разъединять армию, а решительным штурмом разбить Познанский гарнизон и затем всеми силами ринуться на прорыв пограничной обороны Германии», — подумал Бугрин.

Наступило молчание, которое нарушил член Военного совета, сравнительно молодой, лет сорока пяти, но уже весь седой, даже брови белые, политработник:

— Я только что получил сообщение: польские батраки, что участвовали в ремонте моста и помогали нашим танкистам переправиться через реку, сегодня ночью перебиты. Все до единого. Это сделали местные бандиты.

— Сволочи! — вырвалось у Бугрина.

— Позвольте мне закончить свою мысль, — подал голос Скосарев. Как бы опираясь на слова члена Военного совета, он попытался сделать вывод: — Я полагаю так: когда мы сосредоточенными силами нанесем удар по Познани, конечно, с помощью авиации и артиллерии фронта, то у нас найдутся и время и силы на борьбу с местными бандитами.

— Вы не так меня поняли, — возразил член Военного совета, — я за скорейшее освобождение Польши от фашистов. Чем быстрее и решительнее мы будем прижимать главные силы врага к стенам Берлина, тем быстрее покончим со всякого рода бандитами. Часть этих банд распадется сама собой, что будет уничтожена самим польским народом…

Скосарев на минуту задумался. Затем внес короткое предложение:

— Надо немедленно собирать мощный кулак и начинать решительный штурм Познани.

— Согласен, — быстро отозвался Бугрин. — Надо начинать штурм Познани немедленно… Только не всеми силами армии, а частью сил первого корпуса. Остальные дивизии… начальник штаба, давайте вашу карту… вот сюда, в обход с форсированием Варты здесь и здесь. В двух пунктах. Прошу приготовить приказ. И с рассветом начнем. Разведку послать в ночь. Это решение я сейчас доложу командующему фронтом. Думаю, что оно не расходится с его основным замыслом.

Все переглянулись. Член Военного совета в знак согласия кивнул головой; начальник штаба поморщился — ему де нравились больно короткие сроки; командующий артиллерией, застегивая шинель, встал — решение принято, раздумывать некогда, надо приступать к выполнению: Скосарев, удивленно глядя на начальника штаба, заметил:

— Руководство войсками в таких условиях очень усложняется. Армия, по существу, будет разорвана на три части. Следовательно, отдельные командиры дивизий и корпусов фактически будут действовать самостоятельно, кому как вздумается…

А Бугрин подумал: «Выходит, мой заместитель не доверяет командирам дивизий. Какое же у него мнение о способностях командиров полков, особенно таких, как капитан Корюков, которого я выдвигаю с батальона на полк?» И, одним махом опрокинув в рот стакан компота, затем раскусив попавшую на зуб косточку, он ответил:

— Да, отдельные командиры дивизии будут действовать самостоятельно. Такова обстановка… Кстати, начальник штаба, заготовьте приказ, член Военного совета с этим согласен: вместо полковника Елисеева, выбывшего из строя по болезни, назначить командиром полка капитана Корюкова…

Глава седьмая

НА ОДЕРЕ

1

Запестрели размежеванные посадками и асфальтированными дорогами пашни, чистые, без единой хворостинки, сосновые леса, господские дворы, мелкие придорожные поселки с островерхими черепичными крышами. Это уже немецкие поля и села. А вот и город с тесными узловатыми улицами и красными кирками. Железные ограды, кирпичные заборы, на воротах щиты тевтонских рыцарей, почти у каждого дома на парадном висит подкова «счастья». Каменные стены, обвитые плетнями высохшего за зиму плюща, будто сморщились потемневшие за много веков гранитные фундаменты, щурясь вентиляционными отверстиями. Все здесь напоминает замки, крепости, форты. Каждый квартал может превратиться в опорный пункт, в цитадель, в мощный узел обороны. Но в городе — ни души. Население спешно эвакуировалось за Одер, на запад. Следы панического бегства на каждом шагу: в кюветах валяются разбитые велосипеды, мотоциклы, автомашины, на перекрестках — кучи помятых чемоданов, подушек, перин, а вот какая-то мать в сутолоке бросила детскую коляску и в ней пушистые детские туфельки.

«Зима, метель, а мать, наверное, и сейчас бежит с голоногим ребенком на руках сама не знает куда», — подумал Леня Прудников. Чуть приотстав от товарищей, он остановился перед коляской.

— Солдат в бой ходит бегом, а на отдых рысью. А ты почему отстаешь? — послышался голос Вербы за спиной.

Леня обернулся.

— Я только на минутку задержался.

— Минута отдыха сейчас дороже часа. Дана команда «Привал», — значит, беги, как твои товарищи, в ближайший дом — и на боковую. А ты зря здесь топчешься, время тратишь…

В самом деле весь полк был уже на привале. Устали люди, устали. Сколько дней не смыкали глаз!

…Над городом сгустились сумерки. На улицах тишина. Лишь изредка перед окнами стучат шаги патрулей и очередной смены боевого охранения.

Но замполиту Вербе не до сна.

Для бодрости подтянув ремень потуже, Верба вышел на улицу.

Ночью этот незнакомый безлюдный город, с его угрюмыми улицами и переулками показался ему не столько опасным, сколько одичалым. Даже в первые горькие месяцы войны Верба не терял твердой веры, что Советская Армия рано или поздно придет в Германию и поможет немецкому народу сбросить гитлеровскую власть. Исподволь он готовился к встрече с жителями немецких сел и городов. И вот ночной город. Пусто и дико. Кое-где перебегают дорогу кошки; собак почти не видно и не слышно. Где-то на окраине замычали коровы. Пришел час задавать корм и доить, а хозяева сбежали. Так жалобно мычат… впору поднять солдат и послать их по дворам ухаживать за скотом.

Когда же придут дивизионные и армейские хозяйственники?

Неожиданно где-то на соседней улице закричала женщина. Верба прибавил шаг. В тишине вымершего города каждый звук был слышен особенно отчетливо.

Приблизившись к богатому особняку, Верба услышал мужские голоса. В окнах замелькали вспышки карманных фонарей. Как только Верба вошел в калитку, из широко распахнутых ворот выкатилась трехтонка с армейским номером ВТ-34-34. В кабине рядом с шофером сидела женщина. Разглядеть ее лицо Верба не успел. В кузове на груде чемоданов — два солдата с автоматами. Верба взмахнул рукой:

— Стойте!..

Но где там! Только снежная пыль заклубилась перед глазами.

Верба выхватил из кобуры пистолет. Два выстрела по скатам не остановили трехтонку. Она скрылась в темной узкой улице.

Верба задумался: «Эти люди помогают Гитлеру восстанавливать немецкое население против Красной Армии. Солдату, несущему на своих плечах всю тяжесть войны, труднее будет продвигаться вперед, если мародеры настроят против население Германии…»

К особняку подбежали автоматчики дежурной роты.

Смертельно перепуганная пожилая немка и безрукий немец вышли из подвала, с изумлением глядели на то, как русские солдаты собирают разбросанные по двору вещи. Происходило нечто недоступное их разумению: одни русские солдаты въехали во двор, перевернули все вверх дном, набили чемоданы и уехали с ними; другие русские водворяют порядок в доме, собирают брошенные вещи.

— Смотрите, ребята, мундир. Видать, крепкий фашист обитал здесь.

Верба поговорил с перепуганной немкой, потом с немцем. Это были слуги немецкого генерала в отставке. Накануне паники и всеобщего бегства генерал выехал со своим сыном, обер-лейтенантом танковых войск, в Берлин и не вернулся. Слуги остались в городе охранять имущество хозяина. Когда трое неизвестных солдат, выполняя приказания женщины, вошедшей в дом вместе с ними, стали выносить чемоданы, немка закричала.

— Замолчи! — приказала ей женщина и поднесла к лицу пистолет. Колени у немки подломились, она онемела.

«Откуда она взялась, эта женщина… с пистолетом?.. Чьи мародеры? Кто им дал трехтонку?» — размышлял Верба.

Номер трехтонки ВТ-34-34 он запомнил прочно. Обо всем случившемся он немедля донес в политотдел дивизии, и вскоре выяснилось, что это была группа немецких мародеров, переодетых в форму советских солдат.

Перед рассветом снова пошел по ротам полка.

В покинутых домах осталось много мягких, пышных подушек, и солдаты спали на них крепким сном. Не воспользовался мягкой постелью только один солдат — первый номер ручного пулемета Рогов. Он лежал на полу, положив под голову свой немного разбухший мешок. Спал он крепко, обняв пулемет.

Верба попробовал вытащить пулемет. Солдат, не просыпаясь, придавил ногой приклад. Верба потянул за лямки вещевой мешок. И тут Рогов мгновенно проснулся:

— А? Что? Куда? Мой мешок?

— Что у тебя в мешке?

— «Энзэ», бельишко, полотенце, табачок, — быстро ответил Рогов.

— А еще что?

— Еще… боеприпасы.

— И зачем тебе столько боеприпасов в мешке таскать?

— Там еще, товарищ полковник кое-какое барахлишко…

— Какое?

— Да так… Сыну на шаровары, жене на кофточку и матери на полушалок. Пишут — обносились очень.

— Где же ты все это купил?

— Товарищ подполковник, да неужели мы не понимаем! У бедных мы ничего не трогаем, но тут богатых фашистов полно. Грабили они наши города и села? Грабили. Так разрешите нам хоть маленький процент с них взять…

— Не разрешаю, — резко ответил Верба.

— Так я и знал, — подумав, сказал Рогов. — А ведь я спросонок-то всю правду вам сказал. И даже сон-то мне такой привиделся: будто получили от меня дома посылку и, знаете, изобразить невозможно, как радуются. Сынок шаровары примеряет, жена надела новую кофточку и ко мне грудью липнет… И вдруг слышу, тянет кто-то из-под моей головы эти гостинцы. Я и проснулся мигом. Если бы кто-нибудь другой это сделал, а не вы, ей-богу, двинул бы в переносье…

— Ты и меня имел право двинуть, только не за то, что я мешок потрогал, а за пулемет. Дело идет к тому, что ты скоро мешок свой будешь сторожить, а о пулемете забудешь.

— Что вы, товарищ подполковник! Этого никогда не случится. Без пулемета я здесь, что без рук. А мешок, если вы так сумлеваетесь, могу сейчас же опростать. Только, понимаете, опять раздумки берут. Опять я к тому же возвращаюсь: из дома пишут — обносились. Да и в душе, признаться, столько на фашистов накипело…

Это Верба хорошо понимал. Стоило ему подумать об этом, и он видел изнуренных войной рабочих, и колхозников, и солдатских детей, и жен в обносившейся одежонке… А здесь был перед ним гвардеец, ветеран полка… с подарками жене в вещевом мешке… Больно защемило сердце. Что он может сказать Рогову? Как плохо работают полковые тыловики, полевая почта? Ведь можно из трофейного фонда сделать для каждого солдата посылку с подарками родным, и тогда тот же Рогов сам выбросит из вещевого мешка обрывок ситца, припасенный жене на кофту.

— Как же так выходит, товарищ подполковник? Неужели вы не понимаете? — продолжал убеждать замполита Рогов.

— Тише ты, Файзуллина разбудишь, — остановил его Верба, — завтра поговорим, — и вышел.

Начало светать. По улицам засновали на мотоциклах и легковых машинах армейские, корпусные, дивизионные офицеры связи. Полковой горнист засигналил подъем.

Через несколько минут полк выстроился в походную колонну.

— Как спалось? — спросил Вербу капитан Корюков.

— Хорошо. Вот только умыться не успел.

— Получен приказ: выходим на Одер. Сегодня горячий день. Будем действовать левее Кюстрина.

2

Широкая долина между Кюстрином и поселком Герец прорезана извилистым и глубоким руслом Одера. Поверхность реки пятнистая: местами лед, местами полыньи или недавно вскрывшиеся плесы.

Первыми подошли к Одеру танкисты. Подошли и остановились: мост взорван.

Вслед за танкистами, а кое-где и вместе с ними прибыли сюда и стрелковые дивизии, совершавшие сложный маневр с форсированием Варты. Как пригодились бы здесь части, оставленные под Познанской цитаделью! Но гарнизон цитадели оказался значительно многочисленней, чем предполагали в начале боев. А тут на пути еще крепость Кюстрин…

Бросив на штурм Кюстринской крепости подоспевшие полки двух дивизий второго корпуса, командарм Бугрин устроил свое НП в лесу южнее Кюстрина и ждал подхода остальных сил армии, чтобы приступить к выполнению задачи, поставленной штабом фронта еще в начале наступления: захватить плацдарм на западном берегу Одера.

Одер, Одер… Кажется, это единственная река на пути советских войск, берега которой так неудобны для форсирования. Куда не сунься — дамбы, а в них доты, дзоты. Словно сотни лет готовились немцы оборонять Германию на Одере. А там вдали, за дамбами, синеет гряда Зееловских высот. Оттуда хорошо присматриваются подходы к Одеру…

Перед дивизией, в авангарде которой действовал полк Корюкова, командующий армией поставил задачу: форсировать Одер с ходу. Он направил этот полк к берегам реки через населенный пункт Герец, по самому короткому пути к одной из высот Зееловской гряды — к высоте 81,5, что господствовала над долиной. Сразу же после переправы за Одер полк должен занять выгодную позицию.

Это направление было избрано еще и потому, что чуть выше поселка Герец стоял лед: по нему можно пройти пехотинцам.

— Выдвигайся скрытно и начинай, — сказал командир дивизии Вагин, когда с ним связался Корюков. — Затем без остановки — на гряду. Штурмовать высоту помогу артиллерией.

— Ясно. Разрешите выдвигаться?

— Да, пора.

На северной окраине поселка внимание Максима Корюкова привлек домик с провалившейся крышей. Здесь Максим устроил свой наблюдательный пункт. Хозяин домика — старый бобыль, слесарь паровой мельницы, увидев русского офицера, тотчас же спустился в подвал и вывел оттуда молодого парня, бледного, измученного. Это был французский коммунист. Лишь два дня назад, ночью, он бежал из концлагеря, расположенного в двух километрах юго-восточнее Мюнхенберга и скрывался на паровой мельнице в подвале — ждал русских, чтобы передать советскому командованию сведения, которыми располагал.

Зная несколько русских слов, он, мешая их с немецкими и французскими, осветил обстановку в этом районе. Сомневаться в сведениях, сообщенных французским коммунистом, не было оснований, они соответствовали действительности. В руках Корюкова была сводка разведотдела. На оборону Одера прибыло с Западного фронта до шести фашистских дивизий, два полка юнкеров Дрезденского военного училища и около десяти батальонов фольксштурма из Берлина. Все местное население района Зеелова, Кюстрина, Мюнхенберга, Франкфурта-на-Одере мобилизовано на строительство оборонительных сооружений. Тысячи мужчин, которые в состоянии держать оружие, зачислены в войска. Их возглавил здесь Гиммлер. Ему же подчинены остатки отступающих дивизий группы «Висла».

Максим приказал проводить французского коммуниста в штаб.

В этот же час Максиму Корюкову донесли с берега: взвод разведчиков и два взвода автоматчиков под командой начальника разведки полка капитана Лисицына переправились через Одер по льду. Да, так оно и есть. На том берегу реки началась перестрелка. Это разведчики и автоматчики, овладев частью дамбы, завязали бой, отвлекая внимание противника на себя.

— Вперед! — дал сигнал Корюков комбатам, подтянувшим свои роты на исходные рубежи.

И весь участок выше поселка, засаженный садами, как бы ожил. Из кустов, из мелких прибрежных построек выбежали пехотинцы. Группами и в одиночку они устремились по льду к противоположному берегу. Даже повозочные, оставив лошадей в укрытиях, сгруппировались и покатили повозки с боеприпасами к западному берегу. Казалось, еще каких-нибудь полчаса, еще четверть часа — и весь полк с обозом и кухнями будет на той стороне…

Но лишь первым ротам удалось перебраться на западный берег Одера по льду. Спустя ровно пять минут после сигнала «Вперед!» над полком Корюкова закружились немецкие бомбардировщики, штурмовики, истребители. Они будто только того и ждали.

Вскоре лед тронулся. Многие гвардейцы остались посреди реки на льдинах. Корюков видел это. Но чем он мог помочь?.. Под руками ни лодок, ни хотя бы плохонького парома. Вот как учит тебя боевая жизнь, молодой командир полка! Смотри на то, как гибнут твои люди, и кусай локти! Кто тебя толкал козырнуть с этакой лихостью: «Разрешите выдвигаться?» Дескать, все я уже продумал, все у меня готово и предусмотрено. Хвастун… Какой же ты после этого командир полка? Хотел отличиться — захватить плацдарм. И вот провалился. Задача не выполнена… Нет, почему не выполнена? Неправда. Погляди-ка на реку. Никто не стремится плыть назад, к восточному берегу, а все, кто как может, стараются достичь того берега. Они продолжают выполнять задачу! Ты видишь, видишь, командир полка, что делается! Так почему же ты опустил руки? Не рановато ли?

И Максим Корюков решил без колебаний: коль часть людей зацепились за дамбу на той стороне Одера, значит, ему надо быть там и оттуда руководить боем: чем ближе командир к солдату в критической обстановке, тем смелее солдат. Это Корюков знал из личного опыта.

Прибывший в этот момент к переправе командир дивизии не стал его задерживать: если командир полка будет на той стороне, то командиры рот и батальонов, разумеется, не могут оставаться позади него.

3

Бурлил, бугрился, рычал сжатый дамбами осатаневший Одер. Вода серая, мутная. Льдины, как затвердевшая пена в кипятке, кружась, плыли густо, подталкивая и подминая одна другую.

Леня Прудников, забыв, что у него в руках снайперка, бегал вдоль берега от куста к кусту, не зная, чем помочь товарищам, которые с трудом держались на воде. Гранаты и оружие тянули их ко дну. Но никто не просил о помощи. Какие люди! Повозочный, раньше всех осмелившийся выкатить свою повозку на лед, сидел на ящиках с боеприпасами, он помахал Лене каской и крикнул не то шутя, не то всерьез:

— Коню овса задай…

— Бросай к черту свою повозку!..

Но повозочный видел, что течение понесло его ближе к тому берегу, и, сделав вид, что не слышит Леню, размотал веревку. Он рассчитывал зацепиться за кусты, прежде чем течение унесет его на огонь фашистских пулеметчиков, засевших ниже поворота реки. Просчитался…

«Эх, сволочи, стервятники, бьют беззащитных, а мы-то щадили их, когда они бежали по полям и перелескам Польши…».

Леня вспомнил, что у него в руках снайперка…

Две обоймы всадил он без остановки по амбразуре дзота, замеченного им на той стороне Одера. К нему подбежал Виктор Медведев.

— Делай скидку на тень и ветер, бери под правый угол козырька… — подсказал он Лене.

Леня видел: Медведев старается помочь оставшимся на льдинах товарищам. Но помогал он не так, как это делал в начале переправы Леня. Меткими выстрелами Виктор Медведев заставил замолчать пулемет противника, затем второй… И так, продвигаясь вниз по течению, он прикрывал снайперским огнем товарищей.

Леня последовал его примеру.

Выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом. Уже перегрелся ствол, на затворе выступили сизые пятна, стало трудно перезаряжать — сталь обжигала пальцы…

— Ну, теперь и нам пора перебираться на ту сторону, — сказал Виктор.

Леня взглянул на бурлящую воду, как в могилу: плавал он плохо. В таежных горных реках много не поплаваешь — там вода всегда холодная и почти нет глубоких заводей.

— Бежим туда!.. — Виктор бросился к паромному причалу, где снайперы полка возились с паромом. Не так-то просто было поставить паром на воду. Перед отступлением немцы изрешетили его пулеметными очередями вдоль и поперек. К тому же без конца шлепались мины: фашистские наблюдатели заметили скопление людей.

— Разойдись!..

В небе опять закружили фашистские пикировщики. Посыпались бомбы. Леня припал к земле между двух каменных плит дамбы. Его окатило водой и чуть не сбросило в пучину.

Когда немного стихло, Леня поднял голову и увидел, как от берега у паромного причала оторвалась большая льдина. В нее вмерзли подмостки. На подмостках орудие полковой батареи, и возле него коренастый солдат.

— Тогба! Тогба! Прыгай! — закричали ему с берега.

Но наводчик Тогба не внял этим крикам. Он остался у своего орудия: перед батарейцами стояла такая же задача — переправиться на тот берег и обеспечить штурм высоты огнем прямой наводки.

— Утонет, вместе с орудием утонет! — Леня встревожился не на шутку, видя, что льдина удаляется от берега.

Что ни говори, льдина не маленькая, но тяжелое орудие может утопить или перевернуть ее. Вот она уже накренилась…

Наводчик Тогба не растерялся. Переходя с одной кромки льдины на другую, он своим весом не давал льдине увеличить крен.

Через несколько минут наводчик с орудием уже достиг середины Одера. Льдина двигалась довольно быстро, наискосок к тому берегу. Оказалось, к орудию был привязан трос, который тянули с того берега.

Лишь у самого берега орудие вместе с Тогбой бултыхнулось в воду. Казалось, отважный наводчик решил не расставаться с ним и под водой. Казалось, все кончено. Но Тогба выплыл. Высунувшийся из воды ствол орудия подхватили автоматчики. Одер, будто отказавшись от борьбы, выпустил орудие на сушу.

— Молодцы! — крикнул Леня.

Глядя в оптический прицел, он заметил на том берегу Максима Корюкова.

— А мы все еще здесь мечемся! — Леня взглянул на Медведева.

Взрыв бомб и пальба мешали им разговаривать. Они без слов поняли друг друга и побежали вдоль дамбы вверх по течению. Они надеялись высмотреть льдину побольше и на ней по примеру всех переправиться через Одер.

— Стойте! Куда вы? — остановил их комсорг полка, долговязый лейтенант Движенко. — Давайте сюда!

Движенко уже во второй раз пересек Одер в раздобытой где-то небольшой лодке. Лавируя между льдинами, он переправлял на ней людей, переправил и Корюкова.

Уже сидя в лодке, Леня оглянулся назад. Ему говорили, что Одер в этом месте узкий — сто, сто двадцать метров. Какой, черт, узкий. Эти сто метров показались ему длиннее ста километров.

— Давайте быстрее грести… хоть касками…

Совсем неподалеку разорвалась мина. Горячая волна воздуха и холодная вода ударили Леню в лицо, сорвали с головы каску. Он упал на дно лодки и тут же увидел, как в пробитый осколками борт хлынула вода. «Что делать? — подумал он в страхе. — Выпрыгнуть в воду и вплавь обратно, к восточному берегу? Но разве можно… немцы уже пристрелялись».

Медведев, закрывая вещевыми мешками пробоины, мотнул головой: дескать, не робей, если тонуть, так вместе.

Движенко как сидел, так и остался сидеть на корме.

— Греби ладонями! — крикнул он и начал отталкиваться своими длинными ногами от наплывшей на них льдины, стараясь направить лодку к западному берегу.

Вода в лодке поднималась все выше. «Все равно придется выбрасываться, — подумал Леня, — вот и отвоевался. Пойду ко дну, как топор, рыбам на довольствие. Тут, видать, глубоко».

Проворно работая прикладом винтовки, как веслом, Леня смотрел в воду, и ему казалось, что она похожа на разверстую пасть какой-то гигантской рыбины и эта рыбина изготовилась проглотить его. В глубине перевернутое небо, рваные облака, а между ними самолеты. Они будто стремились вынырнуть из воды у самого борта лодки. На секунду Леня даже поверил, что они покажут свои носы где-то вот тут, под рукой. И тут же по воде пробежала густая цепочка фонтанчиков, затем послышался треск пулеметов. Это стрелял немецкий штурмовик-истребитель. Теперь Леня вспомнил, что у него в руках снайперка, и, уже не обращая внимания на то, что делается с лодкой, выстрелил как раз в тот момент, когда самолет стал выходить из пикирования. Затем вложил в магазин обойму с бронебойно-зажигательными пулями и, когда самолеты, сделав второй круг, пошли в пике один за другим, он спокойно, не торопясь, как это делал в тайге, когда ему не угрожала никакая опасность, прицелился. Выстрел… второй! Именно второй выстрел по следующему самолету был, кажется, самым удачным. Пуля встретила цель точно. Под крылом самолета заструилась синяя лента. Она будто зацепилась за что-то в воздухе и стала раскручиваться так стремительно, что, казалось, пройдет еще несколько секунд — и от крыла самолета ничего не останется. Но этого не случилось. Самолет просто воспламенился.

Едва ли кто из однополчан мог поверить, что самолет поджег молодой снайпер, потому что в этот момент открыли огонь пулеметчики. Леня и не собирался спорить по этому поводу с зенитчиками, а по-прежнему, окрыленный первой удачей, продолжал вести огонь азартно, с увлечением. Лодка тем временем приблизилась к берегу и тут пошла ко дну. Движенко успел схватиться за ветки ивы, склонившейся над рекой, вытянул свою длинную ногу, чтоб Леня схватился за нее. Медведеву он закричал:

— Прыгай!

Так они выбрались. Уже поднявшись на дамбу, Леня сказал товарищам:

— Да, запомню я тебя, Одер. Глубокий, видать очень глубокий… — И неожиданно признался: — Ведь я почти не умею плавать.

— Что же ты молчал!.. За это тебе, знаешь… шею намылить надо, — возмутился Движенко.

— Ну, это надо посмотреть, кто кому намылит, — пошутил Медведев, разглядывая Леню. Мокрая шинель обтянула его широкие плечи и сильные руки.

— Ладно, потом выясним, сейчас некогда, — сказал Движенко и, повернувшись к Лене, строго добавил: — Если еще такое повторится — на бюро потащу.

Леня промолчал. Хоть и набрался он страху, а все-таки теперь на западном берегу Одера, вместе со всем полком.

4

— Держись, крестник, держись. Все грамотно делаешь. Пора закрепляться, — услышал Максим Корюков в наушниках рации одобрительный голос командующего армией. После встречи у разрушенного моста в Польше командарм стал называть Максима Корюкова «крестником». Пошутить бы: «Держусь, крестный», но не до шуток: слева по косогору перебегали большие группы немецких солдат, готовясь броситься в контратаку.

И, ответив: «Есть, держаться!», Корюков дал сигнал пулеметчикам:

— Повернуть огонь налево.

«Эх, хотя бы троечку танков сюда! Были бы танки, мы, воспользовавшись замешательством противника, могли бы прорваться через вторую траншею его обороны и закрепиться там, на большой Зееловской гряде. Но раз командующий сказал: пора закрепляться, значит, надо закрепляться и ждать подхода танков и артиллерии».

К Одеру уже прибыл армейский понтонный батальон; на плацдарм начали переправляться остальные полки дивизии.

Вскоре вместе с ординарцем Мишей, побывавшим на переправе, на высоту поднялся почтальон. Что за славные ребята эти почтальоны! Будто заранее подготовили письма и газеты, чтобы принести их в этот новый район, занятый войсками, на этот пока еще маленький клочок заодерской земли.

— И вам, товарищ гвардии капитан, письмо есть, — сказал почтальон.

— Спасибо. Значит, и меня не забывают.

Не глядя на обратный адрес, он сунул письмо за пазуху: «Некогда сейчас читать. Да и сразу не соберешься с мыслями. Опять, наверное, вопросник отца: где проект и куда надо писать, чтобы поскорее его утвердили. Не терпится, не терпится старику».

Миша посмотрел ему в глаза:

— Товарищ гвардии капитан, это письмо от вашего брата из госпиталя.

— Что ты говоришь! От брата?

Максим вскрыл конверт.

«Здравствуй, Максим! Это пишет тебе твой родной брат Василий. Больше двух лет я находился в партизанских лесах Прибалтики. На днях мы вышли из лесов и соединились с регулярными войсками Красной Армии. Меня сразу отправили во фронтовой госпиталь. В последнем бою с фашистами я был ранен в ногу. Здесь, в госпитале, встретил товарищей, которые знают тебя. Они-то и дали мне твой адрес. Как поправлюсь, обязательно постараюсь повидаться с тобой, рассказать, как мы вас ждали, как радовались блестящим победам Красной Армии. Обнимаю и целую тебя. Твой родной брат Василий Корюков.

P. S. Ты уже капитан, поздравляю! А я как был, так и остался лейтенантом. В партизанских отрядах о новых званиях офицерам мало заботились. Ну да не в этом дело. Ладно, что голова цела… Еще раз обнимаю тебя по-братски. Василий».

— Миша, слушай! Василий нашелся! Василий!..

— Слава богу. И здоров?

За спиной послышался топот. Максим обернулся. Это связисты из дивизионного батальона связи с телефонными катушками на загорбках прибежали к нему: подана связь из штаба дивизии. И вдруг в глазах одного из телефонистов Максим заметил слезы.

— Что с тобой?

Телефонист поставил катушку к ногам Корюкова и, всхлипывая как ребенок, сообщил: тяжело ранен командир дивизии полковник Вагин.

— На переправе, в грудь осколком его…

Корюков сунул письмо в карман и там, в кармане, сжал кулак, сжал до боли в суставах. Да, на войне это нередко: радость и горе рядом.

Глава восьмая

ВАСИЛИЙ

1

Целую неделю шли бои по расширению Одерского плацдарма южнее Кюстрина. Многим казалось: вот-вот начнется наступление на Берлин. Но переправившиеся вслед за полком Корюкова три дивизии заняли на плацдарме оборонительные позиции, и полк Корюкова был отведен на отдых. Лишь одна рота этого полка осталась на высоте 81,5, остальные расположились у ее подножия. В тот же день Максим Корюков, теперь уже майор, получил трехдневный отпуск — он хотел навестить Васю, находящегося во фронтовом офицерском госпитале.

Ординарец Миша еще не знал, возьмет ли командир полка его с собой или оставит наводить порядок в только что построенном блиндаже: блиндаж надо было просушить, а стены обить хотя бы досками. Еще не зная решения майора, Миша принялся собирать его в дорогу. Походный чемодан он заполнил банками со сгущенным молоком, выпрошенным у командира санитарной роты для раненого брата командира полка; колбасой, шпигом, полученными у начпрода на семь дней вперед: на себя и на командира полка. Потом стал набивать командирский ранец: две пары теплого белья, два полотенца, два куска туалетного мыла, дюжину платков и красивые, с меховой подкладкой дамские ботинки, взятые в трофейном складе полка.

— Ну куда ты столько? — остановил его Максим. — И ботинки зачем?

— Ботинки… Товарищ гвардии майор… там, где-то недалеко, тоже в госпитале… старшина Кольцова.

— Надя?

— Она, товарищ гвардии майор, в ногу была ранена, и эти ботинки ей аккурат — теплые… Если вам недосуг будет, тогда я передам ей от вашего имени.

— Ты останешься здесь, Миша, за хозяина.

— Есть остаться за хозяина.. А ботинки, товарищ гвардии майор, разрешите в ранец?

Недалеко от блиндажа остановился «оппель» из трофейного парка дивизии. Шофер дал сигнал, и Миша, не дожидаясь ответа майора, унес в машину и чемодан и ранец с ботинками.

Спустя несколько часов Максим Корюков, непривычно и сильно взволнованный, переступил порог фронтового госпиталя. Брата он не видел с первого дня войны. Он считал его погибшим. И вот сейчас они увидят друг друга.

Война — суровая и беспощадная проверка человека. Дурное, если оно есть, обнажается до дна, честное крепнет, становится опорой ему самому и его товарищам по оружию. Что изменилось в характере Василия за эти годы войны?

Еще до войны Максим чувствовал, что Василий втайне издевался над его, Максима, «верблюжьей выносливостью» и «бычьим упорством», и это потому, что сам с детских лет не любил физического труда. Он не терпел даже намека на покровительство со стороны старшего брата.

Как теперь Василий отнесется к его приезду — явился с чемоданом, набитым продуктами, и собирается взять его в свой полк?

— Вы к кому? — спросил Максима дежурный по госпиталю.

— Приехал повидать брата, лейтенанта Василия Корюкова.

— Корюков… О, кажется, из партизанской группы?

— Да, он из партизан.

— Пройдите, пожалуйста, в регистратуру.

В регистратуре сидела девушка — лейтенант медицинской службы. Лицо бледное, брови тонкие, подвижные. Она быстро пробежала глазами по списку, что лежал у, нее на столе, и сказала:

— Лейтенант Корюков у нас не числится.

— Не может этого быть… Вот письмо…

— Он выбыл вчера.

— Где же его искать?

Девушка открыла регистрационную книгу.

— Выбыл в резервный офицерский батальон. Но тут есть пометка: «Лейтенант Василий Фролович Корюков просился в полк родного брата…» Там его и ищите — в гвардейской армии, в полку, которым командует Корюков. Кажется, Максим Корюков…

Она подняла голову, пристально оглядела Максима, и ее тонкие брови изогнулись, точно змейки. Этот оценивающий взгляд покоробил Максима, он холодно ответил:

— Спасибо, там и буду искать его, — и вышел.

На обратном пути шофер напомнил ему:

— Товарищ майор, ваш ординарец велел сказать: в ранце все надо разделить пополам и одну часть вместе с ботинками передать в армейский госпиталь Кольцовой.

— Понимаю. Но вон какой крюк придется делать!

— Зачем же крюк? Нам по пути: армейский госпиталь переместился ближе к нашему плацдарму. Я недавно оттуда. Кольцова была в женском отделении, а теперь, наверное, в команде выздоравливающих.

— Хорошо, вези, — по виду нехотя согласился Максим, украдкой поглядывая на шофера: не улыбнется ли он, не думает ли: «Командир полка, а привязал себя к женской юбке». Но на розоватом, со шрамом во всю щеку лице шофера отразился упрек: «Нехорошо, майор, забывать человека, который, рискуя своей жизнью, спас тебя от гибели».

Но еще задолго до того, как машина остановилась у ворот армейского госпиталя, Максим почувствовал сильное смущение. Даже уши загорелись у него. Надя теперь в женском отделении или в команде выздоравливающих. Ее подруги не упустят случая, устроят что-нибудь вроде смотрин. Да еще какая-нибудь бойкая фронтовичка похлопает его по плечу. Потом откроют ранец, начнут вынимать и рассматривать ботинки, теплое белье. И, представив себе, как все это будет смешно и глупо, Максим горько пожалел, что подле него нет находчивого Миши.

Машина подошла к госпиталю.

— Что же мне теперь делать? — вслух произнес Максим:

— Вы о чем, товарищ майор? — спросил шофер.

Кажется, впервые за свою жизнь Максим схитрил:

— Голова разболелась. И нога ноет, хоть костыли проси…

И в самом деле, лицо у него было красное, на верхней губе и на подбородке выступили капельки пота.

— Может, врача позвать?

— Не надо, посижу с полчасика, и пройдет.

— Ну вы пока здесь сидите, я сбегаю, вызову ее сюда. Может, ей уже разрешили ходить, — предложил шофер.

Максим посмотрел на него с благодарностью:

— Хорошо.

В этот час выздоравливающие возвращались с прогулки. Все они задерживались возле машины, интересуясь, кого это ждет майор?

А Максим, не спуская взгляда с двери проходной, ожидая, когда появится Надя. «Как она чувствует себя? — думал он, стискивая пальцы. — Вернется ли в полк? А если не вернется, то куда поедет, к кому? Ведь одна-одинешенька, никого у нее нет…»

Из калитки, прихрамывая, вышел солдат. Тут же по половицам проходной застучали костыли. Надя? Максим рывком открыл кабину, собираясь выскочить и помочь ей дойти до машины. Показалась из-за двери толстая, в гипсе, нога, палки. Не она! Какой-то мужчина в гражданском, вероятно, местный житель.

К машине подбежал шофер.

— В изоляторе она, товарищ майор, в карантине, значит, — доложил он, чуть запыхавшись. — Инфекция у них какая-то завелась, нельзя к ней. А насчет подарка говорят: можно передать через кладовщика. Вот он идет. Разрешите ему вручить?

— Обидно, — искренне расстроился Максим. — Передайте ей все, что тут есть.

Когда это было сделано, шофер сел за руль.

— А теперь куда?

— В полк. Нет, сначала в резервный батальон… Это недалеко от второго эшелона штаба армии. Василий мог еще там задержаться. — И, немного помолчав, спросил: — Скажи, есть какая-нибудь разница между притворством и симуляцией? — Он уже взял себя в руки, и его терзала совесть: зачем прикинулся больным перед шофером.

— А к чему вы это спрашиваете, товарищ майор?

— Неужели ты не заметил, как сейчас совершенно здоровый человек прикинулся больным?

— Не заметил, разве только подивился: почему вы это вдруг оробели?

— Ну, ну, такого не могло быть.

Они переглянулись и засмеялись.

С сознанием человека, который покаялся перед товарищем в обмане, Максим подъехал к резервному офицерскому батальону. Но начальник штаба батальона огорчил его, сказав, что лейтенант Корюков утром уехал за какими-то документами не то на плацдарм, не то в госпиталь.

— Что же вы гоняете больного человека в разные концы?

— Никто его не гоняет, он сам выпросил у командира батальона двухдневный отпуск. Хлопочет о каких-то документах.

— О каких-то… Невнимательный вы человек! — упрекнул Максим начальника штаба и, оставив на всякий случай свой точный адрес для Василия, выехал в полк.

Ординарец Миша, немало удивленный столь скорым возвращением командира полка, не стал ни о чем расспрашивать. На вопрос Максима он ответил, что в полку лейтенант Василий Корюков тоже не появлялся.

— Ладно, подождем еще день, а там будет видно, — как бы успокаивая и себя и Мишу, сказал Максим.

Утром, чуть свет, он вместе с Мишей ушел в роты. Полк зарывался в косогор — строились блиндажи, землянки, склады, укрытия. Максим с увлечением впрягся а эту работу. Сейчас он был похож скорее на прораба горных работ, чем на командира полка: ходил по ротам с рулеткой и учил солдат ставить крепи, уплотнять перекрытия — словом, делал все то, что приходилось ему делать в бригадах проходчиков на Громатухе. Грунт в косогоре каменистый, местами попадались толстые пласты известняка. Максим, будто радуясь этому, брал в руки кирку и легко, сноровисто откалывал большие глыбы. Похоже, сама гора шла навстречу его усилиям. Солдаты поглядывали на него с уважительным изумлением. Да и самому Корюкову было приятно ощущать мозоли, появившиеся на ладонях, и жар в груди. Азартный он человек. И было приятно воображать, будто он на Громатухе и, как пишет отец, «ведет наступление на Каскильский увал».

Если бы не прибежал связной из штаба полка, сообщивший, что в полк прибыл лейтенант Корюков, Максим остался бы тут ночевать.

2

Василий был уже в штабе полка. Об этом в первую очередь узнал ординарец Миша, находившийся в блиндаже командира, и тотчас же прибежал в штаб.

— Кто тут будет лейтенант Василий Корюков? — спросил Миша.

Никто из писарей, стеснившихся возле стола дежурного, не ответил ему. Миша повторил свой вопрос еще громче, и писаря расступились. Со стула поднялся лейтенант в старой солдатской шинели. Был он не высок, очень худ и бледен, и что-то тревожное затаилось в его взгляде. Как показалось Мише, лейтенант удивленно посмотрел на окружающих и ответил негромко:

— Я.

— Командир полка сейчас в ротах, — доложил Миша. — Он скоро придет. Пойдемте к нему в блиндаж.

— Хорошо, — сказал лейтенант и стал завязывать свой тощий вещевой мешок.

— Разрешите поднести ваши вещички…

— Спасибо, я привык обходиться без ординарцев, — с каким-то вызовом сказал лейтенант Мише и, улыбнувшись писарям, направился к выходу, прихрамывая на правую ногу. Писаря глядели ему вслед сочувственно и почтительно: родной брат командира полка, партизан и столько перенес за эти годы…

В блиндаже Миша чувствовал себя хозяином, он уже смело предложил Василию свои услуги: помочь умыться, сменить белье, побриться. Василию, кажется, не очень хотелось раздеваться, но соблазн был слишком велик: перед ним уже стоял большой таз теплой воды; Миша приготовил пару чистого белья, туалетное мыло, пушистое полотенце, бритвенный прибор, флакон одеколона.

Ординарец брата показался Василию слишком назойливым.

— Только по пояс. Ногу еще нельзя мочить, — сказал он осторожно.

— Ну хорошо, давайте так. — Миша рад был услужить брату командира.

Когда лейтенант разделся, украдкой сняв с груди какой-то черный комочек на шелковой ниточке, вроде талисмана, Миша стал лить ему воду сначала на голову, затем на костлявые острые плечи. Спина у лейтенанта была гладкая, усеянная черными пятнышками. Так же много этих родинок было и на груди. Миша сказал:

— Поосторожней будьте, товарищ лейтенант.

Василий, обтираясь полотенцем, насторожился:

— Почему?

— Вон сколько родинок у вас на спине и на груди, со всех сторон обсели. Говорят, таким людям с родинками опасно жить: смерть, значит, подстерегает таких людей и с тыла и с фронта.

— Ну, это для меня теперь позади, — отозвался Василий.

— Теперь-то оно конечно, — подтвердил Миша и, помолчав, добавил: — Родинки на спине указывают, что человеку выпала трудная жизнь. У гвардии майора только одна — вот тут, на груди. Ему, значит, легче: когда опасность смотрит в лицо, тогда с ней легче бороться. Так ведь, товарищ лейтенант?

— Ну-ну, — буркнул Василий. Ему было не по себе. «К чему этот проныра завел такой разговор?»

А Миша на все был готов, лишь бы не молчать. Любил он поговорить простодушно и открыто.

Взяв нательную рубашку, Василий отвернулся от Миши, и прежде чем всунуть руки в рукава, накинул на шею шелковую ниточку с черным комочком величиной, как заметил Миша, с майского жука.

— Что это? — спросил Миша.

— Щепотка сибирской земли, — ответил Василий, — ношу ее как крест на груди.

Мише это понравилось: «Все же он патриот земли сибирской». Миша не знал и не мог знать, что в черной тряпочке была завернута не земля, а небольшой самородок громатухинского золота.

На фронт Василий уходил с двумя третьяковскими самородками, хранил их как талисманы счастья, но с одним пришлось расстаться совсем недавно: подарил генералу Власову, иначе тот отобрал бы оба; последнее время Власов стал жадным на золото, даже приказывал обыскивать офицеров и солдат, которые не хотели сдавать ему золотые вещи…

Послышались шаги командира полка. Миша хорошо знал его походку: шагал Максим широко, размашисто, стремительно. Дверь открылась, и Василий бросился к брату… Максим развел руками, обнял брата и приподнял его, как ребенка. В этих могучих тисках Василий и впрямь почувствовал себя маленьким, беспомощным и беззащитным. Слезы подступили к его горлу, он разрыдался. Худые плечи его тряслись, головой он прижался к груди брата.

— Что с тобой? — спросил Максим, растерявшись. У него задрожали губы.

Так они стояли, взволнованные и напуганные этой встречей. Наконец Максим легонько и ласково оттолкнул Василия.

Братья сели за стол.

— Ну, Миша, корми нас, — непривычно громко сказал Максим. — Гость-то наш, небось, проголодался.

Василий наморщил лоб: не до еды ему сейчас. Но Максим с хитрой улыбкой кивнул на фляжку с водкой. Разливая водку по чашкам и раскладывая закуску по тарелкам, ординарец с удовлетворение подметил: майор улыбается — редкий случай! — значит, на душе у него хорошо.

Братья выпили по чарке и потянулись к закуске. Миша, убежав на кухню, задержался там: пусть братья поговорят с глазу на глаз. Вернулся он через полчаса. Разговор между братьями шел суховатый, какой-то несвязный, словно они еще не смогли разговориться по душам.

Вопрос — ответ, вопрос — ответ.

— Из дому-то что-нибудь пишут?

— Пишут. Все нормально.

— А у меня почти три года от них ни весточки…

— Потому что сам не писал.

— Как не писал? Писал. Неужели мои письма не доходили? К нам, правда, редко, но прорывались самолеты, и мы отправляли с ними наши письма. Ответов не приходилось ждать, но о себе весточки давали.

— Давали?… А дома считают, что ты пропал без вести…

— Тяжело это слышать. Но что я мог сделать?..

Миша опять скрылся. Полковой шеф-повар Тиграсян велел ему зайти к начпроду за свежими огурцами. Долго искал Миша начпрода, зато принес огурцов. Уж больно хорошо пахнут свежие огурцы! Их аромат сразу заполнил блиндаж, притупив больничный запах, который принес с собой из госпиталя лейтенант.

— Ладно, довольно тебе бегать, — сказал Максим ординарцу, видя, что тот опять собрался куда-то. — Под твои огурчики мы еще по одной выпьем — и спать.

— Нельзя мне больше, Максим. Желудок больной, — отказался Василий.

— Ну как знаешь, приневоливать не буду, — сказал Максим, опрокидывая чарку.

Наступила неловкая пауза. Братья, видимо, уже сказали друг другу все, что можно сказать в первые минуты после длительной разлуки. Молча они разглядывали друг друга. Максим с хрустом жевал огурцы, а Василий, положив руку на стол, поднимая то один, то другой палец, постукивая ими. Затянувшееся молчание тяготило Мишу. Он нашел повод нарушить его:

— Шинелька-то у вас, товарищ лейтенант, солдатская и будто только сейчас из вошебойки.

— В госпитале, в дезкамере чуть не спалили.

— И ремень, вижу, покоробило.

— Ремень по ошибке в кармане оставил.

— Как же это вы сплошали?

Максим усмехнулся, глаза его ожили, и Миша понял это как одобрение своих действий: дескать, правильно, Миша, продолжай в том же духе, от себя предлагай брату и шинель, и ремень, и сапоги, чтобы он не заподозрил, что это старший брат взял его под мелочную опеку.

Максим перевел взгляд на ноги лейтенанта, давая Мише знак, чтобы он обратил внимание на его сапоги с кирзовыми голенищами: одно из них было разрезано до самого задника и через край зашито толстой дратвой.

— Сапоги-то у вас, товарищ лейтенант, не первый сорт. Может, обменяем?

Василий с болезненной гримасой перекинул ногу на ногу.

— Зачем?

— Голенище-то вон как разрезано.

— Это санитар размахнулся.

Тут же Василий начал рассказывать, обращаясь не столько к Мише, сколько к старшему брату, как он в самый последний момент перед выходом на соединение с частями Красной Армии был ранен в ногу. Рассказывая, Василий свернул самокрутку и жадно затянулся.

— Водку не пьешь, а куришь. Это еще хуже, — как бы невзначай заметил Максим.

— Нервы шалят. Не могу бросить.

— Когда будешь писать домой, не жалуйся, пожалуйста, на нервы. Наоборот, пиши: окреп, закалился, чувствую себя бодро. Так-то будет лучше. Стариков надо беречь.

— Хорошо. Это ты верно говоришь, — согласился Василий.

— Послушай, может быть, тебя сразу оформить в долгосрочный — и домой, к отцу?

— Не знаю, тебе виднее. Пока я числюсь в резерве, это едва ли получится… Личное дело у меня с собой. — Василий развязал свой вещевой мешок и достал синий пакет под сургучной печатью. — Вот в отделе кадров фронта дали.

— И то ладно, — сказал Максим, улыбаясь, — сейчас посмотрим на тебя, как говорят кадровики, «изнутри».

— Как же ты посмотришь?.. Распечатывать нельзя, — предупредил Василий.

— Это тебе нельзя, а командиру части, в распоряжение которого ты прибыл, положено.

— Ты считаешь, что я уже в твоем полку? Тогда другое дело, — согласился Василий.

— Конечно, в моем.

Максим разорвал пакет и начал листать страницы.

— О, да тут же наградной лист. К награде, значит, тебя представили… Ну, вот на чем мы с тобой порешим! Живи пока у меня, отдыхай. Потом подумаем, как дальше быть, — предложил Максим.

— Спасибо. Согласен, — ответил Василий, внимательно следя за руками брата: Максим положил личное дело в свою папку. — А я вижу, что ты устал, Максим. Пора отдохнуть.

— Да, давайте-ка вздремнем. — Максим сладко потянулся. — Миша, подъем в три.

— Слушаюсь, товарищ гвардии майор: подъем в три, — повторил Миша. Он раскинул постель сначала для командира полка, затем для Василия, убавил огонь в лампе.

— Можно совсем погасить, — сказал Василий, раздеваясь и распространяя по блиндажу запах.

— Нельзя, майор так привык, — шепотом возразил Миша.

Свернувшись по-солдатски на полу, ординарец подумал: «Почему это подполковник Верба не зашел ужинать?»

Затем прислушался, заснул ли майор. Нет, дышит через нос, — значит, не спит. А лейтенант? Вроде похрапывает. Но спит ли? Взбудоражился паренек. После встречи с родным братом сразу не уснешь…

А Максим, повернувшись лицом к стенке, раздумывал:

«Бледным стал Василий, похудел, измучился, а глаза… Будто и не его глаза. Что-то в них настороженное и вместе с тем покорное, а бывало, всегда нос драл. Да к чему ворошить прошлое? Хлебнул парень горя, и напускной гонор исчез, рассеялся, как туман в бурю. Партизанская жизнь не сладкая и вел себя там, видать, достойно, командир и комиссар дали хорошую реляцию… Надо показать его личное дело замполиту, пусть предложит ему место в полку, только не адъютантом — не согласится, не привык он тянуться перед старшим братом. А все-таки почему он такой взвинченный и будто пришибленный? Похоже на то, что Василий побывал в плену. Но расспрашивать его сейчас об этом нельзя, а то подумает, что не доверяю. Впрочем, я сам, можно считать, тоже побывал в плену…».

Случилось это в августе сорок второго года. Превосходящему по силам противнику удалось смять оборону пулеметного взвода, прикрывающего отход своего батальона. Неравная схватка длилась всю ночь, и лишь к утру все стихло. Среди убитых и раненых на участке боя остался лежать командир взвода Максим Корюков. Когда он пришел в сознание, то прежде всего увидел перед своими глазами рыжие сапоги и оцинкованный бачок с водой. Перед ним стоял гитлеровский автоматчик. Нестерпимо хотелось пить, но автоматчик, звякая железными скобами приклада, не дал ему даже пощупать холодные, влажные стенки бачка. Пинком он поднял Максима на ноги и заставил нести бачок. Максим не сразу мог осознать, что с ним произошло: он был контужен.

— Бистро, бистро! — то и дело покрикивал автоматчик на ломаном русском языке, подгоняя пленника на узкой тропе.

На высоте, господствующем над Доном, был расположен наблюдательный пункт какого-то немецкого артиллерийского начальника. Максим увидел еще четырех таких же, как он, подносчиков воды. Их поставили на краю обрыва, спиной к четырем направленным на них автоматам. Гитлеровцы держали автоматы на взводе и болтали друг с другом, вероятно, дожидаясь, когда к обрыву будет поставлен пятый пленный. Этот пятый пленный вел себя непонятно: он услужливо поставил бачок с водой к ногам офицера, который, умываясь, неторопливо осмотрелся вокруг и гаркнул на него:

— Век, шнель!

Максим покашлял, расправил помятую гимнастерку, посмотрел на спины товарищей: не оглянется ли кто-нибудь из них? И те, будто почувствовали его взгляд, оглянулись все. И в тот момент у Максима словно прибавилось силы, словно сработала давно натянутая пружина.

Он стремительно бросился к обрыву и крикнул товарищам:

— За мной!

Другого выхода не было. Только одного фашисты подстрелили, как птицу на лету, остальные уцелели. Двое из этих уцелевших, с которыми Максим вернулся в свою часть, и сейчас командуют в соседнем полку — один ротой, другой взводом.

Так кончился недолгий плен Максима.

Василию тоже не спалось. Он тщательно перебрал в памяти все подробности встречи с Максимом. Встреча как встреча, придраться не к чему. Впрочем, после первой чарки Максим как-то внезапно замолчал. Что это может значить? Догадался? Заподозрил? Чужого человека всегда провести проще, чем родного брата. А Максим хоть молчун, зато въедлив, и бирючьи глаза его смотрят зорко. Потом разговорились — нет, кажется, ни о чем не догадался. Тучу пронесло. И очень удачно вышло, что Максим просмотрел личное дело. Там каждый листок оформлен по всем правилам: характеристика и наградный лист заверены подписями и печатью действительно существовавшего партизанского отряда, штаб которого был захвачен особой бригадой войск СС в Прибалтике. Бумаги умеют врать не краснея.

Приближалось время, когда Василий должен был выйти и дать о себе сигнал. Он не в одиночку явился в полк Корюкова, Там, на косогоре, в кустах возле явочного оврага, должен ждать его другой человек. Было условлено, что в полночь Василий выйдет из блиндажа командира полка, закурит и светлячком папироски опишет два круга. Это будет значить: «Приземлился благополучно».

А как же могло быть иначе? Конечно, благополучно: у родного брата как у Христа за пазухой.

Смешное пророчество Миши насчет родинок на спине и на груди. Дескать, надо повернуться к опасности грудью, а не спиной. Но как это сделать? Попробуй не выйди, не дай сигнала «приземлился благополучно», и завтра же получишь удар в спину.

Уже полночь…

Василий поднял голову. Ординарец тоже привстал — посмотреть на часы. Василий скривился: «Еще, пожалуй, вздумает этот услужливый болван проводить меня на двор за нуждой… Придется подождать пока».

Чтобы не задремать, Василий начал считать вдохи и выдохи. Он весь был подобран, весь начеку.

Перед глазами мелькнули события последних лет жизни.

…За широким столом — призывная комиссия. В центре — райвоенком, пожилой, с седеющими усами майор в кавалерийской фуражке. Острые концы усов поднялись кверху: он просматривает личное дело Василия.

— Сын Фрола Максимовича Корюкова, студент, — на курсы младших лейтенантов… Ясно?

— Согласен.

И, кажется, напрасно согласился. Надо было попросить отца, и он уговорил бы райвоенкома определить младшего сына в какую-нибудь техническую часть, где можно работать головой, а не руками с лопатой и не пятками на полях с утра и до ночи. Чуть с ума не сошел Василий от этих бесконечных бросков и переходов, которые назывались «курсантскими учениями». Будто для этого учился десять лет в школе и год в институте! Благо, у командира курсантской работы заболел писарь, и Василий занял его место в ротной канцелярии. Все дела курсантов он привел в идеальный порядок, за что получил благодарность и хорошие оценки по всем видам боевой и политической подготовки.

После окончания курсов Василия направили в распоряжение отдела кадров Юго-Западного фронта. Добродушный полковник, гладенький, розовый, в пенсне, доцент какого-то московского института, поручил ему составить ведомость на выдачу денежного содержания резервистам. Потом Василий получил назначение финансистом отдельного саперного батальона, что дислоцировался на узловой станции Барвенково. Было это уже весной сорок второго года.

В первые же дни пребывания в батальоне Василий познал, что такое бомбежки немецких пикировщиков. Штаб был разбит, деньги и кассовые документы сгорели. Вскоре Василию стало известно, что батальон и дивизия попали в окружение. Немцы начали новое крупное наступление на восток. Об этом кричали по радио и англичане и немцы: Василий любил слушать заграничные передачи, и каждый раз, когда ему удавалось попасть к радистам, уговаривал их попутешествовать по эфиру. А в небе бесконечно гудели «юнкерсы» и «мессершмитты», сыпались листовки: «штыки в землю», «захватите с собой котелки и ложки».

Началось отступление. Люди навьючили на себя тяжелые ноши и пошли пешком лесами и нехожеными тропами — на восток. Василию трудно было смириться с тем, что в век моторов и электричества он должен передвигаться таким допотопным способом (его никогда не покидало чувство презрения к примитивному мышлению людей, которые, как ему казалось, пытались встать над ним не за счет ума, а за счет бычьей силы и верблюжьей выносливости). И разве можно, рассуждал он, уйти таким способом от немцев? Они на колесах, а русские — пешком! Не сегодня, так завтра всем придется признать: стальной мотор сильнее человеческого сердца.

Усталый, истерзанный, теряющий веру в то, что можно вырваться из окружения, Василий отстал от батальона. В лесу уже зеленела трава, на полянах стрекотали кузнечики, по кустам шныряли дрозды, сойки. Они ловили букашек, щебетали с птенцами, как бы утверждая: природа дала нам жизнь, и мы живем без войны. «Надо жить, жить, — твердил про себя Василий. — Двигаться дальше, не зная, когда придет конец мучениям, безрассудно. Сколько танков, орудий, самолетов! Какая громадина заготовлена для истребления человека. Прожил двадцать лет и никогда не думал, что можно стать таким жалким и незаметным существом».

Оказавшись в одиночестве, Василий не колебался долго. Тогда-то он и завернул два кусочка золота в черную тряпочку и повесил их на груди вместо креста — талисман счастья. «С таким золотом нигде не пропадешь», — вспомнились ему слова громатухинского старателя-одиночки Третьякова. Он пришел к выводу, что обстановка определилась. «В мире нет армии более сильной, чем фашистская. Рано или поздно немцы раздавят нас. Что же делать: бесполезно и безрассудно погибнуть или сдаться на милость победителя?» Третьего пути он не видел и… тут он не заметил, что такие размышления окончательно подточили в нем волю к преодолению физической усталости. Ему стало казаться, что сделай он еще десять-двадцать, бессмысленных по его мнению шагов, и разум лишится способности логически мыслить. Быть двуногим животным — страшное унижение. Дураки не жалуются на недостаток ума потому, что их не оставляет чувство стадности, их не огорчает унижение… «Нет, надо оторваться от таких существ, — решил он тогда, — лечь отдохнуть, собраться с мыслями…»

В тот момент Василий еще не осознал, куда ведет его такое высокомерие. И, оставаясь наедине с самим собой, он потерял ориентир — на кого равняться. Ему хотелось только жить. Его охватил страх за себя, за свое существо. И вдруг, рядом, чужой голос:

— Хенде хох!..

И руки Василия поднялись над головой. Поднялись от испуга, от страха, подготовленного боязнью за самого себя, свою жизнь.

Осень сорок второго года. Огромный Дрезден с большими заводами, с широкими асфальтированными улицами, зелеными скверами, город, на южной окраине которого раскинулся лагерь военнопленных. По лагерю прохаживаются сытые гестаповцы. Василий попал в пятнадцатый карьер — в команду наиболее благонадежных пленников. Но и там его заставили копать землю, дробить камни, таскать на себе бревна, работать по четырнадцать часов в сутки. Смертельно разбитый непривычным физическим трудом, он на себе испытал, что такое голод. Глаза его непрестанно искали пищу и только пищу. Даже клочки соломы, брошенные через проволоку для подстилки, притягивали его взгляд: не попадется ли там колосок с зерном? Однажды решил предложить немецкому надзирателю один комочек золота, но тут же раздумал: не стоит этого делать, мало дадут — краюху хлеба за целый золотник червонного.

В этом лагере Василий встретил знакомого капитана — начальника штаба своего батальона. Капитан попал в плен, будучи раненным в грудь. Едва он поправился в каком-то немецком госпитале, как его бросили в дрезденский лагерь. Однажды капитан подошел к Василию и завел разговор о том, что Красная Армия скоро перейдет в наступление, что гитлеровские войска остановлены под Сталинградом и Германия неизбежно будет побеждена.

Слушая все это, Василий решил, что капитан после ранения потерял рассудок. Василий всегда верил в свой ум и никогда не любил смешиваться с толпой, у него не было привязанности к друзьям: только слабые ищут в друзьях опору и тем унижают себя.

Вскоре капитана расстреляли перед строем заключенных. Когда прозвучали выстрелы, пленные опустили головы. Кажется, ни один из них не видел, как падал капитан. Василия эта сцена почему-то не тронула. На происходящее он смотрел спокойно, и только глаза, как всегда, казались удивленными. Это не ускользнуло от внимания коменданта лагеря. Он тотчас же вызвал Василия в комендатуру.

— Ты человек сильный, умеешь здраво оценивать вещи. Это выделяет тебя среди других.

Василий впервые услышал такой лестный о себе отзыв. Комендант увидел в нем способности, до сих пор никем не раскрытые. Да, Василий всегда был убежден и теперь убежден, что никто не понимает законы жизни так глубоко, как он. Не зря дан ум человеку.

Спустя короткое время Василию предложили вступить добровольцем в полк «свободных» казаков. Василий крепко задумался. Комендант рукой повернул его голову к окну, и Василий увидел: пленных, таких же молодых, как он, грузят в крытые машины, на бортах которых белеют нарисованные по трафарету шахтерские лампочки — эмблемы угольных шахт.

— После таких бесед, как наша, мы не отправляем пленных обратно в лагерь. Мы бросаем их в шахты, под землю.

«В шахту, а там — смерть. Нет, надо искать выход», — мучительно думал Василий. Когда-то его растила тайга, ласкали мать и отец, он ел досыта и был свободен, как ветер. Этого нет теперь, но это вернется, должно вернуться.

Комендант между тем продолжал:

— Скоро падет Сталинград, и большевики-комиссары капитулируют. Пей, ешь сколько хочешь, и вот тебе лист бумаги, пиши: хочу освободить Россию от евреев и комиссаров. Прошу принять… и подпись. Полностью год рождения, откуда родом, национальность, личный номер…

Так через несколько месяцев Василий стал власовцем. Летом 1943 года Василий Корюков был переброшен в прибалтийские леса на самолете с отрядом разведчиков, действовавших под видом русских десантников. Как ловко удавалось обманывать даже командиров партизанских отрядов, пока никому не известно, но кажется: появись он на русской земле после войны — и все прояснится, могут даже показать пальцем: «Вот он, предатель!..»

Мысль эта мучила его. Она всегда возникала внезапно, как припадок стремительного недуга.

От былого высокомерия он готов был отрешиться и стать пресмыкающимся, но страх наказания за измену Родине возрастал в нем каждый раз, как только начинал думать об этом. Возрастал с такой силой и в таких масштабах, что первые сомнения в правильности своего поступка в дни сдачи в плен показались ему комариным писком наивной души. Теперь некуда пятиться, опоздал — сам себе отрезал путь к возвращению. Никто не поверит в раскаяние, в народе накопилось много гнева против предателей, и будешь кипеть в этом гневе, как в адском котле со смолой, беспомощный и презираемый даже после смерти…

Оторвавшись от этих мыслей, Василий прислушался: «Спит ли ординарец? Наконец-то уснул. Теперь пора выйти и дать сигнал».

Выйдя из блиндажа. Василий закурил, сделал два круга светлячком папиросы. Ответного сигнала не последовало. «Наверно, задремал, — возмутился Василий. — Нет, вон отвечает таким же светлячком папиросы: «Вижу хорошо, спокойной ночи».

Вернувшись в блиндаж, Василий прилег и затаил дыхание.

Через час поднялся Миша, чтобы завести настольные часы. Светящиеся стрелки показывали без двадцати три.

Миша прибавил огня в лампе; поставил на стол заготовленный с вечера термос с горячим чаем и звякнул вилкой о тарелку. Спит майор. Спит сладко, как ребенок, подложив руку под щеку. Жалко Мише прерывать сон командира, и он остановился перед ним, считая секунды.

У блиндажа послышались шаги. Вошел подполковник Верба.

— Доброе утро, Миша, — тихонько, чтобы не разбудить Максима, сказал Верба.

На войне никто не считается с бессонными ночами командира, зато в спокойные часы и минуты его сон охраняется, как великая ценность.

— Здравствуйте, товарищ подполковник, — Миша козырнул, стукнув каблуками.

— Тише, — Верба поднял палец.

Но командир полка уже открыл глаза и посмотрел на часы.

— О, пятнадцать минут четвертого… Миша, проспал?

— Маленько, товарищ майор, маленько проспал.

Миша смело забренчал кружками.

— Извини, Борис Петрович, — проговорил Максим, протирая глаза. — Вчера долго засиделись с братом. Вот он, спит. Проснется, и познакомитесь. Прошу за стол, будем чай пить. И вот я тебе что скажу, Борис Петрович: я пойду на строительство блиндажей, а ты оставайся здесь, у тебя сегодня много дела. Возьми эту папку, просмотри аттестации.

Они с наслаждением пили чай из кружек.

— Вчера вечером, — сказал Верба, — провели комсомольское собрание в первой роте и избрали нового комсорга.

— Кого же?

— Леонида Прудникова.

— Не рановато?

— Ничего, дозреет. Командир роты его выдвинул. Когда будешь там, прошу поддержать нового комсорга.

— Посмотрю…

В тот же день подполковник Верба показал личное дело лейтенанта Корюкова капитану Терещенко. Раньше, в первые годы войны, капитан Терещенко занимался проверкой людей, побывавших в окружении. Теперь ему все чаще и чаще приходилось иметь дело с беженцами из плена и бывшими партизанами, у которых недоставало некоторых весьма существенных документов.

В личном деле Василия Корюкова, вероятно, ему удалось бы что-нибудь заметить, но он хорошо знал Максима Корюкова, прошел с ним дорогами войны от Волги до Одера и даже в мыслях не мог допустить какие-то подозрения в адрес его родного брата.

— Тут все в порядке, — сказал он Вербе, познакомившись с личным делом Василия Корюкова. — Назначайте по своему усмотрению, посоветовавшись, конечно, с Максимом Фроловичем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В РАЗНЫХ КОНЦАХ

Глава первая

НА ПРИИСКЕ И В ЛЕСОСЕКЕ

1

Старик Третьяков, старатель-одиночка, жил на отшибе, в избушке с одним окном. Жил отшельником. Был он высокого роста, сухой и сильный. Родных у него никого не было. По праздникам надевал широкие плисовые шаровары и красную, с длинными рукавами рубаху. Пил только спирт, любил плясать под гармонь.

Придет, бывало, в клуб, кинет баянисту: «Играй подгорную» — и давай колотить в пол сухими ногами в больших бахилах, пока кости не устанут.

Выпивал по воскресеньям. Спирт брал в золотоскупке по субботам, в дни сдачи золота. Россыпь у него крупная, отборная — золотинка к золотинке, каждая с таракана величиной. На тараканов и счет вел. Два таракана — золотник. Сдал шесть тараканов — подавай «гусыню» (четверть) спирта.

В гости Третьяков не ходил и к себе в избушку никого не приглашал. Лишь одна Капка Лызкова — повариха из столовой — знала к нему дорогу. Через нее комсомольцы прииска пытались дознаться, где Третьяков добывает такое крупное золото.

Капка долго упиралась, наконец сказала:

— В Сухом логу.

Ребята нашли там свежие шурфы. Пески были хорошие, с охрой. Сняли пробу: оказалось, золото, но мелкое — брать только на ртуть. А Третьяков сдавал крупное, любую золотинку, бери хоть в рукавицах.

Началась слежка за Третьяковым. Долго водил за нос комсомольцев хитрый старик. Наконец с ним сумел подружиться Степка-гармонист, бывший до Лени Прудникова комсоргом прииска. Третьяков любил гармонь и проговорился с пьяных глаз:

— Золотые у тебя пальцы, Степа, хоть и молодой. Взял бы я тебя в город покутить. Ты бы играл, я бы плясал. Эх, смотрите, городские, любуйтесь да не спрашивайте, где мы родились! Пойдешь со мной, а? Ух, молодец, вижу, согласен… Тогда приходи завтра на Талановский ключ — покажу, дам заработать, только язык за зубами держи, как Васька Корюков, иначе тебе каюк, кайло в затылок. Золото болтливых не любит, уходит от них, как святое тело от греха. Понял?

— Ясно, дядя Терентий, — нажимая на лады, ответил Степа.

В самом деле, на Талановском ключе, в хвостах под старыми сплотками, пески оказались богатые. За два дня Степа взял там около фунта. Но пески кончились, да и россыпь там была неровная: то вроде бекасинки, то вроде клопов.

Так и не дознались комсомольцы, где Третьяков вымывает тараканов.

В годы войны следить за Третьяковым стало некому. Как-то Фрол Корюков пригласил его в партком. Разговорились о войне, о золоте.

— А что, — сказал Третьяков, — хоть советская власть, хоть германцы, золото всем надобно.

Но в дни битвы на берегах Волги, когда начался сбор средств в фонд обороны, Третьяков принес горсть отборной россыпи. На танковую колонну.

— Не вешайте, а запишите: горсть тараканов против фашистов от Терентия Третьякова. И дайте распишусь. Парторг убедил: отцовские запасы отдаю.

Сказав это, он приложил свой палец к списку.

После этого Третьякова не раз избирали в президиум торжественных собраний. Портрет его вывесили в клубе на видном месте.

Однажды зимой Третьяков разоткровенничался:

— Ну, Фрол, полюбил я тебя, как твоего младшего сына Васятку, по душе он мне пришелся. Теперь ты возьми мою душу, скоро умру. Давай мне людей, покажу. По жиле ходим, а не берем. Нас от этой жилы раньше вода отгоняла, двоих затопило. Давно это было, а теперь моторы есть, откачать можно. Жила там…

— Где там? — спросил Фрол Максимович.

— Близко, возле школы. Закладывайте шахту под уборной. Там богатая жила спряталась, — подумав, ответил Третьяков…

Тогда Фрол Максимович пропустил мимо ушей слова о том, что его младший сын Васятка пришелся по душе старику Третьякову, который показал Василию тайные тропы к «своим» богатым шурфам, а затем, когда Василий поступил в институт, ездил к нему в город «покутить». Как они там «кутили» — никто не знал…

Из третьяковской жилы было добыто сверх плана несколько килограммов металла. Третьяков кряхтел и ворчал, заглядывая в новую шахту, открытую возле школы. Видно, жалел теперь, что показал богатую жилу. Ведь он считал ее своей собственностью.

И все же в третьяковской жиле было не то золото, какое он приносил в золотоскупку…

А в последние дни Третьякова нигде не видно: ни в клубе, ни в золотоскупке.

Фрол Максимович возвращался из шахты в партком, и вспомнился ему старик Третьяков именно сейчас, когда на сугробах, на заснеженных отвалах вынутой породы школьники вывели огромными буквами:

«До Берлина осталось 60 км!»

Давно Фрол Максимович не получал писем с фронта, еще не знал о встрече Максима с Василием, но разговоры о том, что в тайге скрывается сын парторга, теперь уже не тревожили его: все это вздор, гнусная сплетня. Он корил себя за то, что хоть на минуту мог усомниться в Василии. Не мешало бы, конечно, выяснить, кто и с какой темной целью пустил этот мерзкий слушок, чернивший парторга Громатухи. Да все некогда: приближалась весна. Громатуха получила задание — начать подготовку к смыву песков на широком фронте. Было о чем подумать парторгу. Вечером в клубе открытое партийное собрание. Фрол Максимович хочет поделиться с народом своими мыслями о том, как и с чего начать подготовку широкого фронта. Сегодня же надо создать две бригады лесорубов: пришла такая директива — мобилизовать молодежь на заготовку леса; лес нужен государству на восстановление разрушенных сел и городов.

Когда Фрол Максимович поднимался по лестнице в партком, его догнала запыхавшаяся бабка Ковалиха.

— Максимыч, к тебе я. Здравствуй.

— Здравствуй, Архиповна. Заходи.

— Пришла просить для нашей женской старательской артели участок Третьякова, — сказала бабка Ковалиха, когда они вошли в кабинет. — В наших шурфах бедновато стало, и вода выживает. Вот и просим: помоги нам третьяковский шурф отвоевать…

— А Третьякова куда? — спросил Фрол Максимович.

— Третьякова… Да ты, видать, еще ничего не слыхал?

— Пока ничего.

— Тогда слушай, — усаживаясь на стул, сказала бабка Ковалиха. — Захворал он. Хотели положить в больницу — отказался. На той неделе, как по радио передали, что наши к Берлину подходят, он приходил в клуб плясать. Лихо плясал, с криком. А вчера вечером прибегает ко мне Капка Лызкова и сказывает: всплыл Терентий-то, всплыл! Спрашиваю: как всплыл, где всплыл? Дома, говорит, в своей избушке из подполья всплыл. Руки и голова виднеются. Бежим мы туда с фонарем: так и есть — мертвый наш Третьяков, в западне плавает. Под полом-то у него шурф был, и, видно, вода в забой прорвалась и задушила его. Под кроватью ковш с песком, а в ковше — два таракана. Вот он где добывал такое золото! Ну, человек помер, этого назад не повернешь, а только прошу тебя, помоги отвоевать его участок для нашей женской артели. Шурф наш бедноват стал, бабоньки обносились, и заработать охота… Воду мы откачаем. Мотор поставим и откачаем.

Фрол Максимович смотрел на Ковалиху, будто не понимал ее.

— Жалко старика. Какая глупая смерть!

— Не вздыхай, похороним… Как насчет участка-то?..

— По-человечески надо похоронить, неплохой был старик.

— Что ты его расхваливаешь? Ему твои похвалы теперь ни к чему… Помоги отвоевать стариков участок для женской артели. Воду мы из его шурфа откачаем. Подведут электричество, поставят насос, и откачаем.

— Так. А еще что требуется?

— Хорошо бы с какой-нибудь шахты подъемник снять да к нам его, на третьяковский шурф, а?

— Можно, — тут же согласился Фрол Максимович. Голос у него был ласковый.

— Ох, что-то легко ты, Максимыч, соглашаешься! — встревожилась бабка Ковалиха.

— На днях мы получили директиву, Архиповна, директиву «Главзолота» из Москвы. Спрашивают, может ли Громатуха увеличить добычу.

— Само собой. Если будут рабочие руки…

— Война подходит к концу, рабочие руки и машины будут. Да и планы у нас тут кое-какие есть: открытым способом на широких участках будем брать пески…

— А коли так, Максимыч, то я посоветую тебе вот что: начинайте Талановку разрабатывать. Там богатые пласты лежат. Помню, перед войной там старик Михеев и Петруха Котов старались. Петруха — Марии Котовой муж. Так вот, пошел он на фронт и говорит: «Иди, говорит, Ковалиха, в Талановку на Рахильевский ключ, бери желтые пески с почвой». Приходим мы туда и что ж видим?… Михеев на песках умирает: надорвался один-то. И тоже говорит перед смертью: бери желтые. Богато платили желтые с почвы, но еще богаче слой серых песков. В них попадались золотинки в черных шкурках, с майского жука величиной. Снимаешь шкурку, и золото вспыхивает в глазах, как солнце. Высокой пробы было, на зуб поддавалось, червонное. Но ушел от нас этот пласт в гору, и тоже вода душила. Не под силу нам, бабам, такое дело… Ты спросишь, зачем я тебе свой клад открываю? Планируй этот участок под свой открытый способ, а нам — третьяковский шурф.

— Подумаю, Архиповна, посоветуюсь с товарищами, — ответил Фрол Максимович. — Только как-то нехорошо получается.

— Почему нехорошо?

— Почему… Один участок не тронь, другой не тронь, где же тогда большому развороту место найти?

— Значит, для этого ты и созываешь партийцев и беспартийных?

— Для этого, Архиповна…

Бабка Ковалиха встала и, тяжело переставляя свои грузные ноги, молча вышла из кабинета.

Фрол Максимович посмотрел ей вслед. Старые песни. Старатели ковыряются на своих участках как попало, по-дедовски: где богато, там и ройся. Ковырнул лопатой, выпало счастье — пей, гуляй неделю, месяц, год. Старатель — тот же картежник: идет и не знает, проиграет или выиграет. И долго ли будет продолжаться эта картежная игра?

Об этом и решил поговорить на открытом партийном собрании Фрол Максимович, а затем поделиться своими мыслями на бюро райкома партии.

2

После открытого собрания Семка Михеев, по прозвищу Корноухий, не мог найти себе места. Это был маленький мужичок с круглыми мышиными глазками. Прозвище дали ему справедливое: у Корноухого и в самом деле не было одного уха. Как-то, еще до войны, в трескучий мороз он напился до потери сознания и пошел колобродить по Громатухе. С пьяных глаз Семка ввязался в драку, и в драке ему отшибли отмороженное ухо.

Жил Корноухий в маленькой избушке на закрайке густого пихтача. Летом промывал песок, работал как старатель, а зимой от нечего делать разносил почту. И привык к такой жизни. И вдруг все рушится: парторг сказал, что весной широкие площади будут разрабатываться открытым способом.

Что теперь делать?

Сразу же после собрания кто-то сунул Семке в руки письмо — жалобу в райком партии на парторга, который якобы вздумал закрыть золотоскупку. Семка целую ночь бегал по старательскому поселку, собирал подписи и утром чуть свет отправил это письмо в район.

Тревожился Семка не зря. Если так дело пойдет, то могут его, Семку, заставить работать и зимой или, того хуже, отрежут участок с богатыми песками, известный только ему одному, под государственные разработки. Тогда оставайся на подножном корму. Правда, еще до собрания богомол Пимщиков, проповедующий среди старух библейские писания, внушил ему, что никто не посмеет наложить руку на Семкины пески, если он, Семка, будет слушать и делать то, что говорят старшие: «Приисковое дело на старателях держится, и Корюков не в силах поколебать эту основу». Но вот парторг уже замахнулся…

Так три дня терзался Семка, не зная, что делать. А тут еще повестку под расписку вручили — на лесозаготовки мобилизуют. Наконец из райкома пришла телефонограмма:

«Громатуха, Корюкову. Прекратить митинговщину. Явитесь с докладом о работе среди старателей. Райкомпарт».

— Ну, туго придется Корюкову, дадут ему за нас по шее! — возвестил Семка, прибегая к Пимщикову, который жил тоже на отшибе в доме с забитыми окнами.

Дом был срублен давным-давно из толстых сосновых бревен, но до войны в нем никто не жил, потому что под домом, как говорили старожилы, еще до прихода сюда советской власти был похоронен священник с Никольского прииска. Однако Пимщиков не побоялся жить на могиле священника и теперь принимает тут старух богомолок.

— Надо еще старухам шепнуть про то, как парторг собирался насильно золото у всех забрать, — передохнув, посоветовал Семка.

Пимщиков покосился на него, посучил в щепотке конец черной и широкой, во всю грудь, бороды и не торопясь молвил:

— Шумишь, Семен, много шумишь, а дело свое забываешь.

— Какое дело?

— Про сына Фрола, про Василия, разговор глохнет. Надобно перед тем, как в лесосеку тебя угонят, к Татьяне Васильевне сходить, посылочку у нее для сына попросить, в тайгу…

— Не разговаривает она со мной. Не выйдет из этого ничего…

— Не выйдет… — Пимщиков открыл стол и показал на толстую книгу в кожаном переплете. — В священном писании сказано: от родной крови отрекаться грешно.

— Вот дай мне эту книгу, я покажу ей такие слова, тогда что-нибудь получится, — сказал Семка, протягивая руки к открытому столу.

Пимщиков резко оттолкнул его и закрыл стол. Семка набрался храбрости возразить:

— Тогда мне не с чем к ней идти…

— Делай, как велено, и молчи, — уже тоном приказа осадил его Пимщиков. И этот тон еще больше возмутил Семку. Язык зудился сказать Пимщикову такое, чтобы этот хитрый богомол понял, что за ним он, Семка, следит не первый день.

Пимщиков приехал на Громатуху в прошлом году, осенью, откуда-то из тех районов Центральной России, куда подходили немцы. Там будто похоронил он всех своих родных и близких, потому что городок, в котором жил, целый месяц обстреливали пушки и самолеты. Сюда, в тайгу, Пимщиков приехал с надеждой найти кого-то из дальних родственников, переселенных в эти края еще в тридцатые годы. На руках у него была пенсионная книжка, но он не очень-то нуждался в пенсии, потому что здешнюю тайгу и золотопромышленное дело знал хорошо.

Недавно Семка подсмотрел, что к Пимщикову из тайги приходит его сын Андрейка, дезертир, а люди болтают, будто это сын парторга Василий Корюков хоронится в лесу.

И, вспомнив сейчас обо всем этом, Семка сказал:

— А вдруг придет такая бумага: Василий убит или, еще хуже, жив и скоро вернется домой? Куда же тогда Андрейке деваться? Ведь тогда за ним все бросятся в облаву…

Но хитрый Пимщиков не растерялся от такого прямого удара. Будто не слыша того, что сказал Семка, он приподнялся со стула и, приблизив свое волосатое лицо к Семкиному уху, прошептал:

— Третьяковский шурф теряем. Такое богатство из-под самого носа могут увести.

— Кто? — встрепенулся Семка. Это сообщение убило в нем всякую злобу на Пимщикова: о третьяковском шурфе он думал дни и ночи еще при жизни Третьякова, а теперь считал его уже своим и к весне собирался перебраться туда окончательно.

— Известно кто, — заговорщицки намекнул Пимщиков, видя, как округлились Семкины глаза.

— Как же быть?

— Вот так… Слушай, что тебе говорят, и выполняй, остальное не твоего ума дело. Не один ты привык к золоту… Ступай в лесосеку, там…

На пороге показалась какая-то богомольная старуха, и Пимщиков заговорил другим тоном:

— Ну, иди, иди, Семен. Раз повестку получил, значит, положено тебе ехать в лесосеку. Поработаешь там на совесть, и тебя не забудут.

Семка вышел и остановился: по дороге, в сторону зимовья Девяткиной, легкой трусцой тащила сани серая лошадка, в санках сидел Фрол Максимович Корюков.

Телеграмма из райкома, конечно, сильно испортила настроение парторгу Громатухи. Дела вроде пошли на лад, а тут на́ тебе: «Прекратите митинговщину». Досадно и обидно, когда на тебя возводят несправедливые обвинения. Досадно потому, что, случается, несправедливость берет верх.

И каждый раз, когда сердце Фрола Максимовича сжимала обида, в голову как-то сами собой приходили думы о Василии: «Как он мог пропасть без вести?»

Давненько не было писем от Максима, да и фронт теперь вон где, под самым Берлином. Задумался Корюков.

Перед глазами — родная тайга, укутанная белым. Снег уже осел, спрессовался, и пробитая сквозь сугробы дорога к зимовью Девяткиной теперь как бы всплыла на поверхность снежных волн. Справа и слева на косогорах стояли сосны в снежных папахах; ближе к дороге сбежались пихты, еще ближе, нависая над дорогой, угрюмились бородатые кедры; местами размашистые лапы елей задевали о дугу и потом раскачивали долго увесистыми кулаками, как бы угрожая схватить и выдернуть из саней задумавшегося Фрола Максимовича.

3

Проезжая мимо одиноких избушек, разбросанных между Громатухой и зимовьем Девяткиной, Фрол Максимович перебрал в памяти все слова телефонограммы райкома и стал думать о старателях. Живут как сурки в норах — разобщенно. Кто трудится, кто лодырничает, одному фартит, другой как рыба об лед бьется… Вон в овраге на вершине косматой березы висят санки с передвижной старательской бутарой[2] для промывки песков. Что за шутка? Кто затащил туда эти вещи? Вернее всего, сам старатель. В пургу он передвигался на лыжах по поверхности снежного покрова и, выбившись из сил, бедняга бросил санки. Прошли недели, месяцы. Снег осел, и повисло хозяйство старателя на вершине дерева, на удивление проезжим и прохожим, а где сам старатель — неведомо. Быть может, замерз или скитается по избушкам тех старателей, которым фартит.

В морозной тишине тайги хорошо думается. Мысленно Фрол Максимович забежал далеко вперед, он уже сидел на бюро райкома и рассказывал, доказывал руководителям района необходимость коренной перемены в жизни старателей. Долго ли его будут слушать там — неизвестно, рассказа хватит на целый вечер, но за дорогу хорошо бы пораскинуть и заранее уложить свои мысли в получасовую речь. Все в голове, и выбирать самые основные вопросы Фролу Максимовичу так же легко, как если бы перед ним лежал исписанный блокнот. Эх, если бы еще был под рукой утвержденный проект Максима! Тогда бы легче было убедить членов бюро. А если не поймут… Тогда придется писать выше или самому в крайком двинуть.

Ухабы, рытвины, раскаты… Местами санки бросало, как лодку в шторм, но Фрол Максимович не выпускал вожжей из рук. Сидел он в сайках твердо.

Он уже проезжал мимо зимовья Девяткиной.

Матрена Корниловна, завидев его, выбежала на дорогу, крикнула:

— Стой, Максимович! Ко всем заезжаешь, а ко мне глаз не кажешь?

— Некогда, Корниловна, еду в райком.

— Слышала. Зайди, однако, посоветоваться надо: на какие делянки в первую очередь лесорубов посылать? Я план составила. Взгляни… Ночи не сплю, так разволновало меня это дело. Все думаю, думаю…

— На обратном пути, Корниловна, обязательно заеду.

— Ишь ты какой… — Матрена Корниловна выхватила из рук его вожжи и завернула лошадь во двор. — Раз так, то обожди минутку, сейчас надену шубенку и провожу тебя до Гляден-горы. Поговорить надо…

Через минуту она вышла с централкой в руках и на ходу зарядила ее жаканами.

— Зачем ты эту палку взяла? — спросил Фрол Максимович.

— Надо… Говорят-де, из берлоги медведь поднялся, к полынье на водопой выходит. Сегодня утром следы заметила…

4

Проводив Фрола Максимовича до Гляден-горы, Матрена Корниловна долго петляла по медвежьему следу, который увел ее в глубь тайги. Пришлось переночевать в бараке лесорубов на дальней лесосеке, а утром чуть свет она вернулась к своему зимовью — встречать новые бригады лесорубов с Громатухи.

Какой лес рубить и где, Матрена Корниловна уже давно задумала, и времени на разводку бригад по делянкам потребовалось немного. С восходом солнца на всех делянках зазвенели пилы и топоры. И будто проснулась тайга. Обогретые лучами солнца деревья скидывали с вершин седину зимы, затренькала мартовская капель; прозрачный чистый воздух наполнился щебетом отзимовавших птиц; на стволах сосен выступили блестки смолы; еще ярче заискрился снег.

Но Матрене Корниловне, как говорится, не сиделось, не стоялось.

С централкой на плече она пошла по насту напрямик к пустующим еще делянкам лесосеки. Кругом лес, лес, да какой — ствол к стволу! И сколько этого леса!

Поднявшись на хребтину Южнокаскильской гряды, Матрена Корниловна, как с высоты орлиного полета, окинула родную тайгу взглядом. Перед глазами большие и маленькие горы. Все они покрыты лесами, как меховыми шубами. И мех этих шуб переливался сейчас под лучами солнца то огнем остистой лисицы, то окраской золотистого каракуля, то блеском искристого бобра. Вот как сосны, кедры и пихты украшают горы! А светолюбивые белоногие березки разбежались по бокам увалов, как непослушные козлята, и попробуй их сгуртовать…

И над всем этим огромным массивом лесов и гор возвышается Каскил. Покрытый вечными снегами, он стоит, как седой пастух перед стадом, — угрюмый и молчаливый.

Матрена Корниловна исходила тайгу вдоль и поперек, она любит ее, как свою жизнь. Здесь родилась. Здесь выросла и постарела.

В начале тридцатых годов прилегающий к зимовью лес был объявлен государственным лесопитомником. Зимовье Девяткино, названное так по имени мужа Матрены Корниловны, погибшего здесь от руки бандита Алифера, стало теперь пунктом охраны лесных богатств Каскильской гряды, а хозяйка зимовья — хозяйка лесов.

Без разрешения Матрены Корниловны здесь никто не мог срубить даже маленькую елку; на дрова она разрешала брать только сушняк и поваленные бурей нестроевые деревья. Людей, блуждающих по тайге с топорами, называла хищниками. И если кто-нибудь и осмеливался срубить облюбованное дерево, то все равно неизменно возвращался ни с чем. Она ловила таких порубщиков, отбирала у них топоры, пилы, рубила гужи упряжек, и никто не жаловался на нее.

— И для кого эта чертова баба бережет лес, кому он нужен в такой глухомани? — сетовали приискатели на Матрену Корниловну. При этом они обзывали ее и скрягой, и лесной акулой, и собакой на сене.

Таежные жители искони привыкли рубить лес как попало и где попало. А Матрена Корниловна решила установить в тайге порядок…

Казалось, с началом войны все забыли о девяткинском лесном массиве. Никто не приезжал сюда, никто не спрашивал, как охраняется лес, и даже зарплату Матрене Корниловне перестали высылать. Бывали дни, когда она подумывала покинуть зимовье. Но тут же ее охватывал страх: застонет тайга, начнут губить деревья кому и как вздумается… «Нет, нет, не покину вас, дорогие», — клялась Матрена Корниловна делянкам.

Но сейчас у подножья горы стучат топоры, жалуются пилы на крепость смолистых комлей, валятся деревья, звенят ядреные сутунки, редеют делянки, а Матрена Корниловна будто разлюбила лес, да еще взялась помогать лесорубам. Торопится к началу половодья, к началу сплава как можно больше заготовить древесины.

Радиограммы, письма, пухлые пакеты инструкций и директив посылались за последнее время на ее имя из района, из края и даже из Москвы. Нет, не забыли ее! Лес, который она так ревниво охраняла, стал нужен государству. Многолетний труд не пропал даром! Давно Матрене Корниловне не приходилось испытывать такой счастливой гордости. И вот только огорчение — появился в ее лесах чужой след…

Возвращаясь к лесорубам, Матрена Корниловна вдруг услышала голоса:

— Корниловна!..

— А-а-а, — отвечал эхом лес.

— Иди сюда!.. Тут медведь наследил!..

«Глупые, какой сейчас медведь, он еще в берлоге лежит», — усмехнулась Матрена Корниловна, подходя к бригаде Нюры Прудниковой.

Хорошо работают девчата, дружно и аккуратно. Деревья валят правильно: вершинами в гору, комли обрезают ровно, сучья собирают в кучу. Вот только бревна перекатывать к штабелю им не под силу. Но ничего, к сплаву подойдут мужики и поправят дело. Однако девчата в самом деле встревожены, озираются пугливо…

— Что с вами, доченьки?

— Да вот посмотрите, медвежий след, совсем свежий. Мы уже хотели костер жечь, — ответила Нюра Прудникова.

Словно босоногий человек прошелся по лесосеке. Отпечатки пяти растопыренных пальцев и голых пяток медвежьей лапы выступали на снегу четко и ясно.

— Ишь ты, черт косолапый, куда забрел, — Матрена Корниловна нахмурилась.

— Лапища-то, лапища какая широкая, мои три ноги поместятся. Видать, здоровенный, — проговорила Нюра.

— Да, здоровенный, — согласилась Матрена Корниловна, а подумала другое: «След медвежьих лап, но это не медведь, это дезертир так маскирует свои следы. Хитрый, на глаз не попадается, боится, стороной ходит, подлец…»

Но могла ли Матрена Корниловна сказать об этом хотя бы бойкой Нюре Прудниковой? Да ни в коем случае. Пусть лучше думает, что настоящий медведь тут бродит. «Для спокойствия девушек пойду сегодня вечером и стукну того бурого, что залег осенью в берлогу под выворотнем, на кедровом косогоре, — внезапно решила Матрена Корниловна. — К тому же у лесорубов работа вон какая — мяса требует».

С девушками Матрена Корниловна пробыла до полудня, а вечером, встретив еще одну группу лесорубов, которых привел с Громатухи оставшийся за парторга Захар Прудников, сказала:

— Медведь тут появился. Стукнуть бы его на мясо.

— Хорошее дело, — одобрил Захар.

— Дай хотя бы двух подсобников, одной-то мне его не приволочь.

— Помощников… — Захар посмотрел ей в глаза. — Сам бы пошел, да разве угонишься за тобой на деревянной-то ноге?..

Самым взрослым из «мужиков» оказался Семка Корноухий, мобилизованный на лесозаготовку по повестке поссовета. Захар указал на него.

— Чем бревна ворочать, лучше за медведем походить, — с охотой согласился Семка, подмигивая своему напарнику Феде, сыну солдатки Кетовой.

И Матрена Корниловна взяла их в помощники.

— Только не трусить.

— Мы не из трусливых, — похвалился Семка.

— Тогда пойдем прямо по медвежьему следу.

За лесосекой медвежий след слился с широкой затвердевшей лыжней и совсем пропал из глаз. Матрена Корниловна будто и не заметила этого. Она прошла дальше, к берлоге действительного медведя, оставив на лыжне крест из палочек: дескать, хитрость твоя, дезертир, разгадана, и если появишься здесь — моя рука не дрогнет.

И тут Семка чуть приотстал:

— Корниловна, медведь-то, за которым идем, он какой?

— Бурый… Не отставай.

— И здоровый?

— Посмотрим.

— Видно, злой. Бурые всегда злые бывают…

— Наоборот, бурые как телята, а вот черные — муравьятники, с белым ошейником — всегда злые.

— А может, и этот муравьятник?

Семка пугливо стал озираться по сторонам. Он знал, чьи это следы в лесосеке. Андрейку-дезертира он не боялся, а вот настоящего медведя… Да что и говорить, зверь есть зверь.

— Не отставай, — поторапливала его Матрена Корниловна. — Человека все звери боятся, если человек не боится их. И муравьятник боится.

— Это верно, если его не трогают, — Семка подтолкнул Федю вперед: — Иди, не бойся, я за тобой.

Перед ними густая чащоба. Под вывороченным корнем старого кедра желтел снег. В центре желтого круга — небольшое обледенелое отверстие. Над ним висели сосульки, образовавшиеся от теплого медвежьего дыхания.

— Ну вот, пришли. Будем делать залом, — тихо, вполголоса проговорила Матрена Корниловна. И Семка окончательно пал духом.

— Тут? — сипло спросил он, в горле у него пересохло.

— Говорю, тут. Не тряси штанами.

— Я не трясу, — еле выговорил Семка, прячась за спину товарища.

Молчаливый Федя оказался смелым и спокойным охотником. Он подошел к Матрене Корниловне, и она принялась с ним строить залом берлоги. Два бревна, положенные крестовиной, закрыли медведю свободный выход. Федя встал на вершину заломленного дерева, а Семке выпало шуровать бурого.

Длинный черемуховый прут, приготовленный для шуровки, Семка долго не мог всунуть в отдушину берлоги. У него тряслись руки, округлившиеся глаза почти ничего не видели. Наконец помогла Матрена Корниловна, и прут пошел. Семка осмелел было, как прут уперся во что-то и дальше не шел. «Значит, медведя в берлоге нет», — опрометчиво подумал Семка.

Вдруг в глубине что-то дернулось, и Семка застыл на месте.

— Шуруй! Шуруй.. — крикнула Матрена Корниловна, подняв руки. Но Семка не в силах был пошевелиться.

— Шуруй же, тебе говорят!..

Чело берлоги приподнялось. Кто-то с силой выдернул из Семкиных рук черемуховый прут. Семка, не чувствуя под собой ног, метнулся в овраг. Пожалуй, он разбил бы себе лоб о дерево, если бы в этот момент не раздался выстрел. Семке показалось, что пуля просвистела возле самого его уха. «Чертова баба, в меня метит», — мелькнуло у него в голове, и он упал на снег ни жив ни мертв.

В ту же секунду послышался звериный рев. Семка, закрыв глаза, представил себе, как медведь расправляется с охотниками. «Господи Иисусе, и моя смертушка пришла, — он мысленно перекрестился. — Прощай, белый свет».

Как только голова медведя показалась из берлоги, Матрена Корниловна встретила его точным выстрелом. Но медведь редко падает с первого выстрела. У этого тоже хватило сил вырваться из чела, но преодолеть залом не успел, застрял в крестовине, и вторая пуля свалила его.

Когда раздался второй выстрел, Семка, как пружиной подброшенный, вскочил и забрался на дерево. Сидел там долго, озяб и, наверное, окоченел бы, если бы Федя и Матрена Корниловна, волоча по снегу бурого медведя, не увидели его:

— Слезай, охотник, помогай тащить!..

Здоровенные лапы были еще теплые; и Семка не столько помогал, сколько грел в них свои озябшие руки.

В полночь они доволокли косолапого до зимовья. Матрена Корниловна осмотрела двор, и к Семке:

— Ты умеешь свежевать?

— Конечно. Не впервой.

— Тогда начинайте, я схожу во второй барак.

— Туда, значит? К районным представителям? — «До второго барака десять верст, ночь. Сатана, а не баба. Ее сам черт, видно, боится».

— Туда, туда… — ответила Матрена Корниловна. Не могла же она сказать Семке, что идет в дозор, последить за дезертиром, куда ведет его след. Ведь на ночлег он отправляется по той же лыжне.

Уходя она наказала:

— Шкуру повесьте на колья, тушу — на чердак.

— Ладно, все сделаем, как надо.

И Семка принялся за дело. Федя помогал ему. Сняли шкуру. Покрытая белой жировой пленкой, медвежья туша лежала перед ними смирно и неподвижно.

— Я, брат, привычный к этому делу, — хвалился Семка. — Ты думаешь, я давеча убежал от берлоги с перепугу? Нет. Там у меня на примете рогатина была, вот я за ней и полез на дерево. Если бы он выскочил на вас, я его на эту рогатину насадил бы. Мне не впервой…

— А не захворал ты случаем медвежьей болезнью? — спросил Федя.

— Что ты! Это от него так пахнет. У него понос бывает, как у человека. Вот увидишь: ободранный медведь — совсем человек человеком, — разговорился Семка. Ему хотелось убедить Федю, что он действительно заправский охотник. — Этот медведь — мужик, самец, а вот у самки груди имеются и все такое, как у девки, истинный Христос, сам своими глазами наблюдал… Слушай, я придумал одну штуку, — сказал он внезапно, — давай девчонок напугаем.

— Как?

— Положим его у порога, будто мертвого мужика. Девки проснутся до ветру, а он тут как тут… Здорово я придумал, а?

— За это попадет, — возразил Федя.

— Ну, тогда спать иди, я тут без тебя управлюсь.

5

К утру стало морозить. Развеселившиеся днем подснежные ручьи умолкли, заглох нежный звон капелл. Перед рассветом послышался треск, частые щелчки, словно сотни ковалей и молотобойцев сбежались сюда к зимовью, и, помогая зиме укрепиться против наступающей весны, торопятся заковать в броню все, что грело и ласкало солнце в минувший день.

Мороз проник в барак лесорубов. Нюра Прудникова проснулась от холода: соседка по нарам стащила на себя ее одеяло. Проснувшись, Нюра возмутилась — почему не топится печка. Вон как все ежатся во сне, а дежурная лежит между спящими. Наверное, захворала. Ничего не поделаешь, придется самой вставать.

Встала Нюра и сразу поняла, почему печка не топится: дров ни полешка.

Всунула ноги в чьи-то валенки и отправилась за дровами. Но не тут-то было — мороз спайками льда приковал двери к порогу. Прижав локти к груди, девушка с размаху ударила плечом в дверь, и она распахнулась.

— Ох…

Нюра остолбенела: у порога, преграждая выход, лежал, как показалось ей, человек с отрубленной головой.

На прииске Нюру Прудникову знали как девушку бойкую, и она сама не считала себя трусихой. Ей ничего не стоило спуститься в темную заброшенную шахту, она не боялась ходить ночью по таежным тропам с одного прииска на другой. «Ее не испугаешь ни чертом, ни дьяволом», — говорили приискатели. Нюра побывала там, куда даже парни побаивались ходить. Ну, например: осенью ходила за кедровыми орехами на Соболиную гору, где сказывают, собираются все гадюки на свою змеиную свадьбу. Ходила туда часто и ни разу не встречала змеиных клубков.

Одним словом, бойкая девушка, В нее влюбился забойщик Коля Васильев: он прислал ей через своих товарищей письмо.

Нюра прочитала послание влюбленного своим подругам и отчеканила:

— Я ему не ровня, водиться с ним не буду. Молод еще, пусть подрастет.

И тогда же подумала: кончится война, тогда видно будет, а то еще влюблюсь, чего доброго, стану сохнуть и тосковать, как Варя Корюкова. Да и вообще-то, существует ли такая любовь на свете, о какой пишет Коля Васильев: «что приходит, когда ее не ждешь, и берет верх над сердцем и умом»? И, как всякая девушка, которой еще не довелось испытать на себе могучую силу любви, Нюра утверждала: такая любовь существует только в песнях, книгах и письмах…

«Атаман в юбке», — называли ее громатухинские женщины.

«Бойкущая, любого парня за пояс заткнет», — говорили о ней громатухинские мужчины.

И она не обижалась: «Пусть говорят, меня от этого не прибудет, не убудет, какая была, такая останусь».

Но сейчас Нюра растерялась: перед ней лежал голый, обезглавленный труп. Захлопнув дверь и спрятавшись за косяк, Нюра вся сжалась в комок.

— Девочки… — позвала она. Но никто не отозвался. — Ну, девочки, вставайте же! — позвала она громче и только теперь увидела, что дежурная не спит: прижавшись к подруге и затаив дыхание, она ждала, когда проснется «атаман в юбке» и постучит в стенку к отцу. — Ну вставайте же, я вам говорю!

И девушки начали подниматься.

— Одевайтесь, пойдемте к мужикам. Там что-то случилось. И не кричать, — предупредила их Нюра. Они прислушались: в дверь кто-то постучал, потом сильно, как лошадь копытами, затопал ногами.

Девушки затаились. Топот удалялся по дороге на перевал, в сторону Громатухи.

6

На перевале Семку встретила Матрена Корниловна.

— Куда ты помчался, Семен? — спросила она с таким видом, будто после вчерашней охоты между ними установилась дружба; иначе она не могла поступить — метнется Семка в сторону, гоняйся тогда за ним по насту, как кедровка за козлом.

Но шкодливый Семка принял это всерьез. Он убедил себя, что ему и в самом деле удалось напугать лесорубов, и они сейчас разбегутся по домам. Он уже и сам наполовину поверил в то, что у порога барака лежит не туша медведя, а обезглавленный человек.

И попытался напугать Матрену Корниловну:

— Беда там, Корниловна, беда!..

— Что за беда?

— Голову отрубили человеку топором. У порога лежит, сам своими глазами видел, истинный Христос…

Матрена Корниловна подумала о Захаре Прудникове: «Неужели он пустил в ход свой топор? И черт меня дернул оставить его там на ночь! Больной человек, горячий и нервный, ногу на фронте оставил. Кто-нибудь разозлил его — и он за топор… Тьфу! Что это я… такую возвожу на него напраслину. Может, это тот, за которым гоняюсь по горам и перевалам, замыслил что-нибудь бандитское, негодяй, и подкрался…»

Но, заметив, что округленные глаза Семки бегают, спокойно спросила:

— Еще что случилось?

— Больше ничего не заметил…

— Поворачивай!..

Семка втянул голову в плечи, замялся.

— Поворачивай, тебе говорю! — Она сняла централку с плеча и направила ствол на Семку. Семка послушно повернулся. «Бешеная баба, ей ничего не стоит и человека убить».

— Пощади, Корниловна, не стреляй…

— Не оглядывайся! — пригрозила Матрена Корниловна; она быстро повесила централку на плечо — по-охотничьи, вниз стволами, а то, чего доброго, еще встретится Фрол Максимович, и тогда прощай ружье — тут же отберет. Потом вызовет на партком, и выкладывай партбилет: разве можно под ружьем возвращать человека на лесозаготовки?

Семка шел впереди, поеживался. Ему казалось, что Матрена Корниловна взвела курок и нацеливается ему в затылок. «Убьет, проклятая, как есть убьет». Он старался ступать так, чтоб снег не скрипел под ногами: ловил ухом — шагает она за ним или остановилась. Если остановилась, значит, прицеливается…

— Не танцуй, а шагай побыстрее. Что ты, как балерина, на цыпочках! — торопила его Матрена Корниловна. Она глядела вдаль, на дорогу, где, по ее расчету, вот-вот должен был появиться Фрол Максимович.

Достается теперь парторгу за все. О ходе лесозаготовок с него спрашивают и райком и райисполком. А тут еще эта возня со старателями: из Москвы пришли директивы, надо подготавливать широкий фронт работ. План добычи золота на второе полугодие увеличивается почти в три раза. Кое-где под государственные разработки отводятся и старательские объекты. Старатели встают на дыбы, словно вся приисковая земля принадлежит им, словно она их частная собственность. И попробуй доказать им, что это не так. Трудно. Нужна помощь. Но откуда ее сейчас получишь? Скорей бы война кончалась. Все люди там. И с Берлином что-то затянулось. Остановились наши войска где-то вблизи. По карте посмотришь — в трех сантиметрах. И стоят…

— Корниловна, пощади, — взмолился Семка. — Христом-богом прошу, буду век тебе служить, до самой старости…

— Ладно, знай себе иди и рассказывай по порядку, что там произошло.

— Говорю тебе: поглядел на отрубленную голову, и дюже страшно стало. Побежал куда глаза глядят. По насту хотел, да еще темно было.

— Вот как, темно? Не то, Семен, говоришь, не то.

И вдруг Семка пошел на попятную.

— Прости меня, Корниловна, прости. Медведь попутал…

И рассказал все, как было. Матрена Корниловна как будто смирилась:

— Ух и пакостный ты пес, кипятком бы тебя ошпарить да выдрать.

— Делай что хочешь, только от Захара защити, — жалобно протянул Семка, видя, как возле барака носится Захар Прудников. В руках у него поблескивал топор.

— Это ты медведя притащила?! Где ты была?.. — набросился Захар на Матрену Корниловну, когда она подошла к бараку.

— О чем ты, Захар?

— Чертова баба, такими шутками ты моральное состояние бригады подрываешь. Куда это годится?..

— Погоди, погоди.

— Некогда мне годить… Ты посмотри, что с девчонками наделала! Лица-то на них что белая глина. Эх… нет в тебе политического соображения ни порошинки. Живешь тут, как медведиха…

— Не горячись, Захар, а скажи сначала, почему бригада разбегается?

— Как разбегается?!

— Вот Семена с перевала вернула.

— Где он? Ах, вот ты где…

И тут Захар понял, для чего Семка напугал девушек. Семка, видя, что теперь ему несдобровать, спрятался за спину Матрены Корниловны, а затем, улучив момент, шмыгнул за угол — и поминай как звали! Убежал по тропе в лесосеку.

После завтрака ребята по заданию Захара попытались разыскать беглеца. Захар велел вынести вопрос о нем на общее собрание лесорубов. Но Семка словно сквозь землю провалился.

Глава вторая

ДОГАДКА ЗАХАРА

Пожалуй, никто не ждал с таким нетерпением возвращения Фрола Максимовича на Громатуху, как Захар Прудников. Замещая парторга, он метался по прииску, по лесосекам, но нигде ему не удавалось заставить людей выполнять его указания, хотя он и старался говорить с ними внушительно и спокойно, как сам парторг. К тому же в эти дни на прииске началась настоящая кутерьма, и разобраться в ней мог только Фрол Корюков. В этом Захар Прудников был убежден. Взять тех же старателей. Сначала, как только уехал парторг, они ринулись в кассу золотоскупки. Сдавали все, что у них было в запасе еще с летнего намыва, а в магазине брали все, что попадалось на глаза.

Так продолжалось два дня. А потом как отрубило: у кассы ни одного человека. Вот и пойми, куда они клонят и кого слушают.

«Нет, что и говорить, среди старателей завелась какая-то контра, хоть милицию вызывай, — рассуждал Захар сам с собой, прохаживаясь вечерами по прииску с топором за поясом. — Черт его знает, на что могут пойти эти старатели, когда их за живое заденут».

Захар был человек беспокойный и мнительный. Порой в людях, которые живут замкнуто, он мог заподозрить чуть ли не врагов советской власти. И за топор мог схватиться. На собраниях неизменно выступал против бюрократов, и после каждого такого выступления его трясло, как в лихорадке. Это стало за ним водиться после возвращения с фронта.

Парторга он ждал еще и потому, что надо было немедленно послать кого-то из членов парткома на лесозаготовки. Самой подходящей кандидатурой на такое дело он считал самого себя. Не пошлешь же туда заведующего бегунной фабрикой, которому надо быть на своем месте и днем и ночью! А о председателе поссовета и говорить нечего: почти слепой человек, еще, чего доброго, налетит на коряжину, и тогда совсем беда.

По расчетам Захара, Фрол Максимович должен был вернуться уже три дня назад. Но его все нет.

«Неужели в крайком махнул? Значит, дело табак», — сокрушался Захар. И, как влюбленный, тайком от людских глаз каждое утро выходил на дорогу, пятная ее следами железного копытца своей деревянной ноги.

«А вдруг с Максимычем случилось что-нибудь в дороге? Вдруг захворал от тяжких дум о Василии? Чем черт не шутит, все может быть: не пропал без вести, а сдался в плен. Вот и переживает теперь за него вся семья. Василий у них был какой-то неприспособленный, пасовал перед трудностями. Значит, фронтовая жизнь пришлась ему не по нутру: рос за спиной отца и старшего брата, сызмальства прожужжали ему уши, что он очень умный, а дрова рубить и землю копать не умел. Пришел он как-то на субботник расчищать старую канаву. Грязный и трудный достался ему участок. Он прикинулся больным. Старший брат выручил: выполнил норму и за себя и за него. Тогда же надо было разобрать этот поступок на комсомольском собрании, да пожалели парня: с виду он был какой-то беспомощный, умел вызывать жалость. Да что говорить, совсем не похож он на Максима ни по натуре, ни по характеру. Вот и получается: Максим воюет, в Сталинграде выстоял, а тот кто знает где? Может, действительно не вынес фронтовых испытаний и дал ходу…»

От этой мысли Захар содрогнулся: да нет, можно ли так думать о Василии, сыне Фрола Максимовича Корюкова? И что это в голову взбрело?

Стукнув себя в лоб кулаком, Захар побрел к Корюковым узнать, нет ли каких вестей от Фрола Максимовича.

С гребня сугроба, наметенного перед домом Корюковых, он заметил спускающуюся к ограде конного двора серую лошаденку, запряженную в санки. На санках двое. Возле них вилась Дымка.

— Максимыч! С кем это он?..

И Захар, поправив топор за поясом, торопливо заковылял под гору. Настиг он их уже на конном дворе. Фрол Максимович начал распрягать коня.

— Ну, как съездил? — спросил Захар, едва успев перевести дух.

— Сначала «здравствуй» скажи, а потом спрашивай, — буркнул Фрол Максимович.

— Здравствуй, здравствуй, Максимыч! Ну как?

— Ничего. Выслушали, поговорили.

— Вижу, все обошлось благополучно.

— Почти.

— Почему почти?

— Говорят, поторопились. И почему, говорят, предварительно не согласовали с райкомом, а сразу вытащили этот вопрос на открытое собрание?

— Значит, попало?

— Там сладкое в строгом лимите.

— И что ж дальше?

— Дальше… Вот придет ответ от Максима, с фронта, тогда снова поставим этот вопрос, теперь уже перед главком.

— Долгая история… — Захар сокрушенно вздохнул. — А что мы скажем старателям? Тут такая заваруха… дело до контры может дойти…

— Горазд ты преувеличивать. Прямо как Матрена Девяткина. Та с ружьем меня встречала и провожала. У Гляден-горы открыла пальбу, потом медвежьи следы на снегу вымеривала. Все кого-то выслеживает, а ты с топором контру ищешь. Трусы вы с ней, а не коммунисты.

— Ладно, не костери, бдительность всегда нужна. Это ты такой беспечный. Что же мы теперь станем говорить старателям?

— Старателям скажем прямо и открыто: мол, поправили нас в райкоме, продолжайте, товарищи, работать и жить, как прежде.

— Как же это выходит, Максимыч? После этого они знаешь что нам ответят? «Ага, наша взяла!»

— Не робей, Захар. Народ поймет нас правильно. Не в этом дело, чья сегодня взяла, важно, что мы смотрим вперед, — снимая с коня хомут, ответил Фрол Максимович.

— А что это за уполномоченный с тобой приехал? — Захар кивнул на стоящего у головки санок человека в авиационной куртке. — Да еще в ботинках в такую стужу. Щеголь.

— Это не уполномоченный. И ног он себе не отморозит. Это радист. Познакомься. Такой же, как ты, фронтовик, только нравом поспокойнее. Топором свои протезы рубить не будет.

Захар подал радисту руку, назвав свое имя, отчество и фамилию. Тот ответил тем же, слегка улыбнувшись стянутыми ожогом губами.

Фрол Максимович, передав лошадь конюху, повел Захара и радиста в свой дом выпить чаю.

Татьяна Васильевна встретила мужа у порога.

Фрол Максимович сказал бодрым, радостным голосом:

— Большую радость тебе привез, мать: Василий жив… Как приехал в район — сразу на почту. Спрашиваю: нет ли письма? Есть, говорят, да еще два… Получаю и своим глазам не верю: Максим и Василий в одном полку…

Потом за обедом друзья выпили по чарке водки, привезенной Фролом Максимовичем.

Радист, новый здесь человек, молча прислушивался к разговору и долго разглядывал на стене портрет красивого парня с приподнятой правой бровью.

— Сын мой младшенький, Василий, — сказала Татьяна Васильевна. — Часто во сне его вижу искалеченного, то без головы, то без ног…

— Ну-ну, мать, развела слезы, давай-ка лучше выпьем по одной за Леонида и за Варю. Они, наверное, теперь уже вместе.

Захар удивился.

— Как вместе?

— Вот так. Понимать надо, сват…

— Что ты сам-то напрашиваешься в сваты? — одернула мужа Татьяна Васильевна.

Захар вскочил, поцеловал ее в щеку, обнял Фрола Максимовича и вдруг запел, широко раскинув руки.

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии блистали…

Глава третья

НА БЕРЕГАХ ОДЕРА И ШПРЕЕ

1

И беспрерывно гром гремел,

И в дебрях ветры бушевали…

Солдатская плащ-палатка натянулась, как парус, наполненный ветром. Расставленные на сомкнутых столах фронтовые светильники из гильз снарядов, зажавшие фитили в своих тонких бронзовых губах, втянули языки огня в себя. Они словно говорили: мы уже спели свою песню.

В штабном блиндаже стало темно.

Но песня не погасла.

Запевал комсорг лейтенант Движенко. Дирижируя зажженной спичкой и повернувшись к командиру полка, сидящему в центре переднего стола, он выводил:

На тихом бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой…

Здоровенный Максим Корюков, и в самом деле напоминая легендарного Ермака, каким его изображают на картинках, пел угрюмо, задумчиво. Думать было о чем: полку дали длительный отдых, а кому много дают, с того много и спрашивают — впереди сражение за Берлин.

Еще в ту пору, когда роты зарывались в косогор, Максим Корюков расформировал несколько рот и вместо них в каждом батальоне создал штурмовые отряды. Едва гвардейцы успели закончить строительство блиндажей, как началась боевая учеба. Командир полка заставил их штурмовать развалины каменных стен какого-то склада, ночью и днем, поодиночке и группами, без общеротных команд и на первый взгляд совсем неорганизованно.

О существовании таких отрядов в своем полку Корюков пока еще не докладывал ни командиру дивизии, ни командующему армией. Он решил сначала подготовить отряды, потом показать, как они действуют, и уж после этого добиваться официального разрешения о расформировании некоторых рот. Но дела пока идут не очень гладко. Каждому отряду необходимо придать по одному, по два танка и три-четыре орудия, а их пока никак не удается получить. Командир соседнего танкового полка привык держать свои танки в одном кулаке — он и в мыслях не допускает, чтоб его танки растащили по каким-то отрядам стрелковых подразделений. А артиллерийский начальник дивизии убедил себя, что артиллерия в любых условиях боя должна подавлять огневые точки и живую силу противника только массированными ударами.

Недавно после совещания в штабе дивизии Корюков совсем было собрался поговорить с полковником Россименко, исполняющим обязанности командира дивизии, и показать ему, как действуют штурмовые отряды. Но, пораздумав, воздержался: в сравнении с залпами новых «катюш» или атакой большой массы танков действия штурмовых групп и всего отряда будут выглядеть смешными и жалкими. Ведь люди привыкли на войне видеть и признавать только то новое, что имеет внушительный вид и потрясающий эффект. А здесь ничего эффектного — солдаты с автоматами, в касках и серых маскхалатах ползают по земле, разбирают кирпичи, камни и атакуют поодиночке без привычного «ура».

Полковник Россименко, как бы прочитав по лицу Корюкова невысказанные мысли, тотчас же посоветовал:

— Тебе, Корюков, пора наводить порядок в полку и сколачивать роты, а ты ходишь, как колхозный бригадир по огородам.

— Товарищ полковник, полк еще на отдыхе.

— Знаю. Но хорошие командиры дисциплину строя соблюдают в армии без выходных. Учти это, ты еще молодой командир полка.

— Слушаюсь. Разрешите вернуться в полк?

— Возвращайтесь.

И был такой час, когда Максим Корюков усомнился: «Может, и в самом деле я не командир полка, а всего-навсего прораб или колхозный бригадир, которому случайно доверили полк?» И ему стыдно стало думать о том, что его штурмовые отряды — что-то новое в развитии тактики штурмовых групп, родившихся в боях на улицах Сталинграда.

Но эти сомнения жили в его душе один только час. Вечером того же дня позвонил генерал Бугрин. Сообщив, что за форсирование Одера большая группа гвардейцев полка отмечена правительственными наградами, и поздравив Корюкова с награждением орденом Ленина, он спросил:

— Что нового придумали твои люди на отдыхе?

— Думаем, но пока еще докладывать не о чем, — ответил Корюков.

— Н-ну, думайте, думайте…

В тот же час Корюков собрал боевой актив полка, чтоб поздравить награжденных и посоветоваться с ними. Совещались долго, а под конец решили вместе поужинать. Быстро накрыли стол, выпили по чарке — и полилась песня.

«Друзья вы мои и товарищи, ведь нам выпадает на долю войти в Берлин. И мы, конечно, возьмем его, но дело это не легкое и не простое… Надо крепко подготовиться, по-гвардейски», — мысленно предупреждал он чуть охмелевших гвардейцев, чувствуя на себе их пристальные взгляды. Сердцу его было тесно в груди, вложи он всю свою силу в песню, дай голосу волю — и опять погаснут лампы. Пел Максим сдержанно, но от всего сердца. А в глазах у него была грусть: на столе стояли нетронутые четыре чарки с водкой и четыре тарелки с пельменями. Это для тех, кто был отмечен в списках награжденных посмертно. Стол накрывал шеф-повар полка Тиграсян, но он не обошел русского обычая: на погибших поставил тарелки и чарки, будто они где-то задержались и сейчас войдут…

В этот час на охране штабного блиндажа стоял Леня Прудников. Стоял он у самого входа. И когда солдатская плащ-палатка, повешенная на дверях блиндажа для светомаскировки, отставала от косяков, ему были видны лица поющих гвардейцев.

Он увидел своего учителя, краснощекого Виктора Медведева; поблескивая золотой звездочкой, Виктор пел с увлечением, вскидывая при каждом такте правую руку с таким видом, словно при нем была снайперка, и он вел из нее огонь.

Рядом с Медведевым сидел хитроглазый пулеметчик Рогов со своим вторым номером — огромным Файзуллиным. В лад песне друзья попеременно рубили ладонями воздух, как бы командуя один другому: огонь, огонь.

С другой стороны стола, под рукой дирижирующего комсорга Движенко, щурился наводчик Тогба. Он заливался, как соловей, его узкие глаза превратились в едва заметные щелочки и, наверное, ничего не видели… Первое время этот маленький якут казался Лене несмелым и слабым солдатом. Но в день форсирования Одера он поразил Леню неожиданным своим проворством, находчивостью и удивительным спокойствием, которое сохранял в горячем деле. Когда орудие переправили на западный берег, у лафета остался один Тогба. Но орудие не замолчало. Тогба успевал поднести снаряд, зарядить, навести орудие и произвести выстрел в самый нужный момент. Выстрелит, высунет голову из-за щита. Посмотрит, поморщит нос, затем прищелкнет языком: снаряд точно пришелся в цель. И снова за работу. И помогать-то ему не нужно было, все успевал делать сам.

Осанисто выпячивая украшенную орденами грудь, пел чубатый сержант Алеша Кедрин, командир группы автоматчиков, в которую недавно зачислили Леню. Хороший командир Кедрин: никогда не кричит, не бранится, и все солдаты называют его запросто — Алеша. И Алеше нравится, когда его называют уменьшительным именем. В новом блиндаже он указал Лене место на нарах рядом с собой.

В блиндаже пели все, кроме лейтенанта Василия Корюкова. Этот присутствовал здесь в качестве помощника начпрода полка, в обязанности которого входило угостить боевой актив полка по всем правилам. Василий сидел за спиной подполковника Вербы, в дальнем углу, и, как показалось Лене, недобро, с осуждением сжимал губы. Бледный и чем-то недовольный, он был похож на сплющенную снарядную гильзу.

— О Лонка! — обрадованно развел руками выскочивший из блиндажа Тогба. По всему видно, он хотел обнять Леню, но опомнился: часовой — неприкосновенное лицо, и отступил в сторону. — Верно, Лонка, хорош песня Ермака. Ты брат, я брат — большая родня. Наши невесты есть хорошо, красиво. Я мало-мал тоскуй, ты мало-мал тоскуй — хорошо.

Леня насторожился: ему стало не по себе, что Тогба догадался о его тоске.

— Молчу, Лонка, — Тогба понял его. — Хорош песня. Моя грудь закрывай тебя, твоя грудь закрывай Тогба. Кровь не надо, умирай не надо. Моя невеста есть, хорош невеста вот тут живи, — он постучал себя по груди и, постояв еще с минуту, вернулся в блиндаж.

Всполохи пламени над осажденной Кюстринской крепостью разорвали густую темноту мартовской ночи, и Лене почему-то подумалось, что вот-вот из темноты появится Варя и позовет его к себе…

…Однако Варя была еще далеко от фронта — в Москве. Резервная рота радиосвязи стояла в Коптевском тупике Московской окружной железной дороги. Когда выведут роту из этого тупика, никто не знал. Не знала и Варя, что будет с ней в эту ночь. Она тоже оказалась в тупике: ее под конвоем вели патрульные города в комендатуру гарнизона. Предстояло длительное объяснение — почему ушла из расположения роты ночью без увольнительной записки. Сказать все, как было, что в этом виноват один лейтенант, имя которому — Владислав, — не поверят. Не поверят, потому что этого лейтенанта побаиваются даже полковники — он сын крупного начальника.

А началась эта история с первого дня пребывания роты в Москве. Едва успели радисты умыться и подмести в теплушках, как их построили перед платформами, на которых стояли автомобильные радиостанции. Пришли проверяющие из управления связи главного резерва. Командир роты почему-то сразу приковал внимание проверяющих к Варе. Полковник с эмблемами связиста на петлицах в первую очередь осмотрел рацию, на которой работала Варя, проверил аппаратуру и предложил включиться в эфир, записать несколько строк телеграфного текста на слух. Затем к рации подошел лейтенант, каждый жест которого полковник старался не упустить из поля своего зрения, и стал выстукивать телеграфным ключом какой-то не очень понятный текст. Варя, глядя на него, успела уловить несколько слов и произнесла их вслух. Лейтенант был в драповой шинели с новенькими пуговицами. Когда Варя произнесла несколько несвязных между собой слов, принятых на слух, лейтенант улыбнулся. У него были красивые белые зубы. Полковник понял эту улыбку как одобрение, сказал Варе, что у нее хороший слух. Лейтенант поправил:

— Отличный.

И полковник согласился.

Варя старалась отвечать на все вопросы без запинки, думая, что от этого зависит, пошлют ее на фронт или обратно вернут в Громатуху.

Вечером того же дня всем радистам принесли билеты в Большой театр. Там же оказался и лейтенант с красивыми белыми зубами. Это он достал билеты в оперу. В театр он пришел в гражданском.

На другой день радистки были приглашены на танцы в клуб резерва. Варя танцевала с лейтенантом, который назвал ей свое имя — Владислав, или, проще, Владик. На танцах он был в военной форме: габардиновая гимнастерка, синие бриджи, белоснежный подворотничок, хромовые сапоги, поскрипывающие новенькие ремень и портупея — все на нем блестело и похрустывало. Чувствуя на себе взгляды военных и видя, какими глазами смотрит ей в лицо этот красивый и хорошо одетый лейтенант, Варя уже тогда подумала: «Неужели я такая привлекательная? Если это так, если я действительно красивая, то это плохо. Плохо быть красивой среди военных, если любишь одного, которого здесь нет возле тебя, он далеко на фронте…»

Через день Владик приехал в роту на блестящей машине. Он пригласил Варю на концерт в зал Чайковского. И командир роты отпустил ее. С концерта она вернулась в той же комфортабельной машине и долго не могла уснуть на нарах жарко натопленной теплушки, раздумывая: почему Владик советовал ей остаться в Москве?

Утром все радисты пошли получать каски, подшлемники, медальоны — такие вещи выдаются перед выездом на фронт, но Вари в списке для получения этих вещей не оказалось.

— Почему? — спросила она старшину роты.

— Не знаю, — ответил тот, — список составлял командир роты. Значит, команда такая поступила.

Днем Варя вместе с командиром роты была уже у полковника, что проверял ее работу на рации в первый день приезда в Москву.

— Мы находим нужным оставить вас, товарищ Корюкова, в Москве, — сказал полковник.

— Я хочу на фронт, — возразила Варя.

— Вы отличный радист-оператор, — похвалил ее полковник, — вы зафиксировали очень важные переговоры немецких радистов, и эту работу надо продолжать здесь, в Москве.

— Тогда я была не в Москве, а в Сибири. Значит, с таким же успехом буду продолжать эту работу и на фронте, — продолжала возражать Варя.

— Это возражение мы не можем принять всерьез. Нам лучше знать, где вы должны работать, — уже более строго заметил полковник.

— Вам знать, а мне работать, — не задумываясь, отрезала Варя.

— Вы дерзкая девушка, — возмутился полковник.

— Судите как угодно, но я не останусь в Москве.

— Почему? — спросил полковник.

— Хочу на фронт, — ответила Варя, — или… — она хотела сказать: «отправляйте обратно на Громатуху», но испугалась своей решительности — а вдруг отправят обратно на Громатуху, что она там будет говорить отцу, матери, как писать об этом Леониду? — и замолчала.

Заметив такое замешательство, полковник сказал смягченно:

— Подумайте, но мы пока не можем изменить своего решения.

Только тут Варя поняла, какую силу имеет Владик. Значит, надо с ним поговорить, это от него зависит. И стала ждать новой встречи с ним.

Он приехал за ней на машине, на этот раз без шофера, сам за рулем, улыбающийся, ласковый. Они долго ездили по улицам Москвы, он знакомил ее с достопримечательностями столицы. Когда стемнело, он предложил ей побывать в одном из самых лучших ресторанов Москвы. Варя отказалась:

— Там будет много народу, а я хочу побыть с вами наедине и поговорить.

— Хорошо, — согласился Владик и понял это по-своему.

Теперь машина петляла уже по каким-то темным и узким переулкам. Варя, не замечая ничего, пыталась начать разговор о том, чтобы он помог ей выехать на фронт. Однако разговор не клеился: Владик умело уклонялся от прямых вопросов и, как бы между делом, начинал философствовать о чистоте любви, о красоте. Порой Варя прислушивалась к нему, и ей казалось, что он высказывает какие-то очень умные и правильные мысли. Разговорившись, он подметил, что у нее очень приятный тембр голоса, затем нашел на висках Вари такие же красивые завитки волос, какие были у Анны Карениной. Говорил так убедительно, что она поверила ему и стала мысленно убеждать себя, что жизнь у нее, как говорил Владик, будет счастлива, потому что природа наградила ее обаятельной красотой и женственностью.

В конце концов, когда машина остановилась и Владик уже успел поцеловать ее холодными мокрыми губами в щеку, она поняла, что этот лейтенант может сделать что-то такое, после чего она не сможет посмотреть Лене в глаза. Надо как-то вырваться из этой машины и убежать.

И вот она уже под конвоем патрульных. Они ведут ее в комендатуру. Темная ночь. Холодно, в ботинках сыро.

Петляя по незнакомым улицам и переулкам, она провалилась в какую-то канаву с водой, еле выбралась и попала на патрульных. Что она скажет коменданту? Будет лгать, оправдываться или скажет, как было? Да, скажет все, как было. Пусть все знают, что для нее нет на свете милее и краше Леонида Прудникова и, что бы с ней ни случилось, она будет верна ему до конца…

Но Леня не знал, что переживает в этот час Варя. Он стоял на посту и думал о ней, как думают влюбленные о своих девушках, которые еще не успели подарить им свой первый поцелуй.

Один за другим стали выходить из блиндажа гвардейцы.

— Часовой обнимает винтовку, как ревнивый муж свою жену, — сказал кто-то из них.

Леня, спохватившись, приставил винтовку к ноге.

— Не робей, часовой, тебя даже словом нельзя трогать, — заступился за Леню подполковник Верба.

Прошло несколько минут, и в штабном блиндаже все утихло. Лишь позвякивала посуда, и почти шепотом повар Тиграсян выводил: «Сидел Ермак, объятый думой…»

Забренчал полевой телефон, поставленный у самого выхода. Подняв трубку, Тиграсян сказал такое, что Леня чуть не прыснул. Повар хотел посмешить телефонистов, но уже через секунду его голос изменился:

— Куда позвать, зачем позвать?.. Слушаюсь, сейчас будем позвать…

Тиграсян стремительно выскочил из блиндажа.

— Сам маршал просил позвать, бегу позвать. — И его белый колпак скрылся в темноте.

Куда он побежал и кого вызывают к телефону, Леня так и не понял.

Вскоре в сопровождении Тиграсяна и ординарца в блиндаж вернулся командир полка Корюков.

Передохнув после бега, он взял трубку. Леня следил за ним по движению тени на растянутой плащ-палатке.

— Слушаю вас, товарищ маршал… извините, здравствуйте… Спасибо, товарищ маршал. Только сейчас отпраздновали… Как же, всех поздравили. Письма родным? Нет, еще не отправили, — признался Максим Корюков, и тень его большой полусогнутой фигуры застыла на брезенте. Он будто чего-то испугался и уже пересохшим голосом проговорил:

— Что вы, товарищ маршал, разве я сумею вразумительно рассказать авиаторам о нашей тактике? Провалюсь и вас подведу…

«Разве можно так отвечать маршалу! Вот опять буркнул: «попробую». И еще смеется, чудак», — осуждал Леня ничем не выделявшегося в Громатухе, давно знакомого ему парня, ставшего теперь командиром гвардейского полка.

— До свидания, товарищ маршал… Непременно передам…

Корюков положил трубку. Широкая тень сползла по брезенту до самого порога, и уже из глубины блиндажа донесся его голос:

— Миша, позови Бориса Петровича!

«Значит, перед полком будет поставлена какая-то важная задача. По пустяковому вопросу маршал звонить не будет. Если пустяк, Максим не стал бы вызывать замполита. Что-то назревает», — такое заключение сделал Леня.

2

Подполковника Вербу Корюков называл только по имени и отчеству — Борис Петрович. Внешне Верба ничем не выделялся среди гвардейцев — маленький, щуплый, походка нестроевая, ступал с прижимом на пятку, слегка встряхиваясь всем корпусом. Еще никто не видел, как он бегает, но в атаках Верба не отставал от самых проворных гвардейцев.

Только что окончился в штабном блиндаже вечер боевого актива полка, а Верба уже поднялся на высоту, к роте, оставленной здесь в боевом охранении. Дежурный офицер встретил его и стал докладывать, как проходит ночное дежурство.

— Постой, постой, — прервал офицера Верба, — давай пройдемся, посмотрим, вдруг что-нибудь не так, как ты хочешь доложить. Тогда и тебе будет досадно и мне неприятно…

И они отправились проверять, как несут ночную вахту пулеметчики, стрелки, бронебойщики, наблюдатели. По пути Верба рассказал офицеру о вечере в блиндаже. Возле солдат, собравшихся у термоса погреться горячим чаем, они остановились. Тут-то и догнал Вербу ординарец Миша.

— Товарищ подполковник, командир полка велел позвать вас к себе.

— Хорошо, сейчас иду, — ответил Верба и не спеша зашагал вниз.

Миша падал, обдирал руки о колючий шиповник, местами бежал за подполковником, чтоб не отстать, а тот, словно ввинчиваясь в землю, ни разу не поскользнулся.

В Сибирскую комсомольскую дивизию Верба пришел из резерва Главного политуправления в дни боев под Москвой. В личном деле Вербы, тогда еще старшего политрука, был записан строгий выговор с предупреждением за то, что не разглядел в своем командире батальона труса и предателя, который увел с собой большую группу бойцов в плен, к фашистам.

Придя в комсомольскую Сибирскую дивизию на должность комиссара отдельного лыжного батальона, Верба вскоре заменил выбывшего из строя комиссара полка. В ту пору Максим Корюков командовал взводом пулеметчиков. Верба сразу разгадал в этом здоровенном угловатом сибиряке умного и смелого воина, внимательно приглядывался к нему и твердо верил, что из Максима получится хороший командир. И вот Корюков стал командовать полком, хотя не перестает думать о Громатухе, о своем проекте гидромеханизации родного прииска. Реально-то рассуждая, теперь ему надолго нужно забыть об этом.

Верба считал, что до назначения Максима Корюкова полку вообще не везло на командиров: с начала войны их сменилось четыре.

Жену и пятилетнюю дочь Верба оставил в Минске в начале войны: не успел эвакуировать. Осенью прошлого года он получил недельный отпуск. Приехал в Минск и ничего не нашел: от дома, в котором жил до войны, остались только груды кирпича. В горкоме партии Вербе сказали, что его жена с ребенком была схвачена гестаповцами и увезена в Германию.

— Ты чем-то огорчен, Борис Петрович? — спросил Корюков, когда Верба вошел к нему в блиндаж.

— Это ты чем-то озабочен. Вижу, даже расстроен. А у меня в голове мысли светлые: вот кончится война и поеду я к тебе в Сибирь, на Громатуху парторгом. Сменять Фрола Максимовича — ты говорил, ему пора на пенсию. Ты будешь там директором или главным инженером, а я парторгом. Как думаешь, изберут меня при твоей поддержке или не изберут, а?

— Тебя-то изберут, а вот буду ли я главным инженером — вопрос темный.. Но не в этом дело. Говорил сейчас с маршалом по телефону, и вот посмотри на эту штуку. — Корюков развернул план Берлина: желтый центр его чем-то напоминал панцирь черепахи. — Как будут тут действовать роты и батальоны без мелких штурмовых групп и отрядов? Под этот панцирь сползаются сейчас самые ядовитые гадюки Гитлера. Сунется рота или батальон с любой стороны, хотя бы к этому вот кварталу, и получит сотни смертельных укусов: каменные стены с амбразурами, завалами, замурованные окна с пулеметными точками, баррикады. Большие потери понесут здесь наши части, если будут наступать обычным порядком… Вот и хочу я с тобой вместе обдумать все это.

— Что ж, дело серьезное, — сказал Верба. Помолчав, он предложил: — Надо сегодня же на имя командующего подготовить докладную о штурмовых отрядах. С чертежами и схемами. Довольно играть в прятки, шила в мешке не утаишь. Да и не в наших интересах таить такие вещи.

— Ты прав, — согласился Максим.

— Не я, а ты, — поправил его Верба.

3

Выслушав Корюкова и Вербу, генерал Бугрин нахмурился, мясистые губы его напряглись, широкий лоб пересекла глубокая морщина. Казалось, сейчас грянет гром.

Глядя на хмурый лоб командарма, как на грозовое небо, подполковник Верба недоумевал: в чем же получился просчет? Он был уверен, что как только Корюков расскажет о штурмовых отрядах, Бугрин схватится за эту идею. Похвалит за своевременную и полезную инициативу, затем созовет командиров частей армии и скажет: вот какое есть смелое предложение, посмотрите, пожалуйста. Может, и у вас созреет что-нибудь новое. В штурмовом отряде каждый солдат должен уметь оценивать обстановку самостоятельно и принимать правильное решение… Но подготовить каждого солдата так, чтобы он научился самостоятельно решать боевую задачу, нелегкое дело. Это должно понудить всех командиров и политработников ближе подойти к солдату, хорошо знать его и доверять ему. Разумеется, одним приказом такой задачи не решить: приказы читаются и выполняются по-военному четко и беспрекословно, но часто без творческого огонька — как приказано, так и сделано. А тут придется подбирать ключ к душе каждого воина и обдуманно, с учетом его способностей и обстановки, посылать на тот или иной участок боя…

Но командарм только нахмурился, не проронив ни слова о предложении Максима Корюкова. Неужели ему не понравилось самостоятельность командира полка? Неужели он перестал быть таким, каким знал его Верба с осени сорок второго года? Может, теперь, в конце войны, Бугрин полагается только на силу? А может быть, сам значительно раньше и глубже продумал ход предстоящего сражения за Берлин и не хочет тратить время на «мелочи»?

— Вижу, оробели немного, — наконец произнес Бугрин грудным голосом, и изломанная морщина, так насторожившая Вербу, выпрямилась, исчезла со лба. — Есть перед чем оробеть. Создание штурмовых отрядов довольна хлопотная затея: их состав должен меняться каждый раз в зависимости от того, какой объект они будут штурмовать. Придется, так сказать, все время шевелить мозгами. Об этом вы думали?

— Думал немного, в общих чертах, — признался Корюков, — но здесь преимущественно однообразный пейзаж. — Он показал на план Берлина.

Бугрин прошелся вокруг стола, задел локтем Корюкова один раз, другой, постоял за его спиной, как бы испытывая терпение собеседников, и будто нехотя согласился:

— Ладно, давайте обсудим ваше «изобретение» коллективно. Сегодня же соберем Военный совет. Только учтите: и в тактике штурмовых отрядов не должно быть шаблона. Один квартал взял так, другой бери иначе. Противник не дурак, у него тоже есть голова, и опыта не меньше нашего.

Перед заседанием Военного совета Корюков и Верба зашли на базу армейского трофейного склада: посмотреть, что можно заказать для офицеров полка. И там, во дворе особняка, занятого военторгом, они столкнулись с Софьей Сергеевной, которая, вывесив на дверях склада табличку «Закрыто», хлопотала возле трехтонки с почтовыми посылками. Ей надо было обязательно втиснуть под брезент трехтонки пять своих ящиков килограммов по десять каждый: товары военторга, выделенные для посылок, находились в ее руках. Она была так занята этим делом, что ей некогда было отвлекаться на разговоры с посетителями. Будто видя затылком и зная, о чем ее будут спрашивать, она, не оглядываясь, сказала:

— Склад закрыт на переучет, приходите завтра.

Корюков прошел вперед, повернулся к ней, стукнул каблуками и, сдвинув пилотку набекрень, спросил:

— Чем вам помочь?

— Ну что за люди! Не смогли как следует уложить, — ворчала она на кого-то, будто не замечая вытянувшегося перед ней офицера. У нее не хватало сил подтянуть край брезента к нижнему бруску борта автомашины, чтобы закрыть брезентом свои посылки.

Корюков помог это сделать быстро и сноровисто.

— Спасибо, — поблагодарила его Софья Сергеевна, посмотрев ему в глаза. А когда он отошел, громко восхитилась: — Комплекция!

Она рассчитывала смутить Максима, как и тогда на Висле, у блиндажа генерала Скосарева.

Но теперь Максим Корюков не смутился. Попросту ему забавно было в присутствии замполита обратить на себя внимание женщины: пусть замполит думает о нем, как об искушенном в таких делах мужчине. Но тот не хотел замечать явно наигранной развязности повеселевшего командира полка. Верба без интереса взглянул на Софью Сергеевну, повернулся и зашагал к штабу армии.

— Борис Петрович, что с тобой? — догнав его, спросил Максим.

— Да ровно ничего. Боюсь, опоздаем на заседание!

— Не мудри, до заседания еще полчаса, а лучше признайся: уж не ревнуешь ли меня к Софье Сергеевне?

— Я с ней уже повстречался однажды, кажется, раньше тебя, — ответил Верба.

— Вот как, — удивился Максим, — все понятно. Извини, пожалуйста.

— Извиняю. Только посмотри: закрыла склад и не думает открывать. Первый раз я встретился с нею по этому вопросу в политотделе, а теперь добьюсь такой встречи в Военном совете.

Так, молча, не торопясь, они вернулись в штаб армии. Ожидая начала заседания Военного совета, принялись листать подшивки газет.

— Прошу в кабинет командующего, — пригласил их дежурный.

Заседание Военного совета началось с краткого сообщения генерала Скосарева о предложении Корюкова. Он на память пересказал пункт за пунктом докладную записку о штурмовых отрядах, затем огласил несколько параграфов устава, в которых изложены основы тактики наступательного боя за населенный пункт.

Речь Скосарева была гладкая и, казалось, доброжелательная, он похвалил Корюкова за смелость и пытливый ум, но Верба чутьем политработника уже с самого начала уловил, что Скосарев готов провалить предложение о штурмовых отрядах, если бы генерал Бугрин дал к этому повод. Однако Бугрин терпеливо выслушал все «за» и «против». Ему интересно было выяснить мнение своих помощников о штурмовых отрядах, чтобы потом знать, на кого опереться. Он слушал с таким видом, словно не Корюков, а он сам внес это предложение, и теперь, как отличный портной на примерке, надев на чужие плечи сшитый для себя костюм, смотрел на свою работу как бы со стороны: пока костюм еще на живой нитке, важно как можно больше заметить недостатков.

Но вот Бугрин бросил непонятную ни оратору, ни всем присутствовавшим реплику.

— У нас выработана, — сказал он, — достаточно гибкая и проверенная опытом тактика наступательных боев устойчивыми подразделениями, какие мы имеем сейчас в дивизиях. Зачем еще в том же дворе огород городить?

Верба, подметив в глазах командарма хитринку, хотел было сказать Корюкову: «Держись, Максим Фролыч, держись, это он сбивает тебя и ораторов с толку». Но Корюков уже успел ответить:

— Мы просим разрешения создать в полку два-три штурмовых отряда в порядке опыта.

— Армия и ваш полк не экспериментальный институт, — тут же перебил его Бугрин. — У вас люди — не подопытные кролики. Разговор об опыте не в пользу солдат, которые пойдут на Берлин. Не расплатились бы они за ваш опыт кровью.

Корюков растерялся и тяжело опустился на стул. Вероятно, он признал бы себя побежденным, если бы тут же не поднялся Верба:

— Прошу слова.

— Говорите, — сказал Бугрин.

— Позвольте напомнить один пример из жизни нашего полка.

— Здесь Военный совет, а не кафедра по изучению истории вашего полка, — сказал Скосарев.

Но Верба, не ответив на реплику, подумал про себя: «У косности есть одно очень опасное свойство: она, даже не поднимаясь с земли, движется вперед, старается не отстать от новаторов лишь с одной целью — затормозить движение» — и начал рассказывать о том, как Корюков командовал штурмовой группой, которая в дни боев за рабочий поселок завода «Красный Октябрь» переросла в отряд. Однажды при штурме большого каменного дома в группе Корюкова действовали два танка, три орудия и минометы…

— Проще говоря, это была уже не группа, а штурмовой отряд, — подсказал Вербе кто-то из командиров.

— Так точно… И действия этого отряда, — приободрился Верба, — как известно, были успешными. Как видите, опытные пробы в этой области далеко позади…

— Не каждый командир танкового или артиллерийского полка согласится рассыпать свой полк по штурмовым отрядам, — раздумчиво сказал начальник штаба. — Что будут делать штабы и командиры танковых полков?

Начальник штаба выразил это свое мнение как бы в поддержку замолчавшего Скосарева, но Верба смотрел на него доверчивыми внимательными глазами. Он уже собрался попросить слова, но не успел: начальнику штаба ответил член Военного совета:

— Нас должно интересовать не то, чем занять командира танкового полка, если его танки будут рассредоточены по штурмовым отрядам, а то, какая от этого польза.

Заседание продолжалось часа два. Скосарев выступил еще раз, говоря, что он в своем вступительном слове сознательно рассматривал предложение Корюкова с двух сторон, пытаясь выяснить истину. Вероятно, ему удалось подметить или почувствовать, что Бугрин, бросая реплики и Корюкову и сторонникам корюковского предложения, в конце концов так повернет дело, что ему придется краснеть: конечно, Бугрин за штурмовые отряды. Уж кто-кто, а Скосарев знал Бугрина не первый год!

В конце заседания член Военного совета внес предложение:

— Поручить Корюкову создать в полку штурмовые отряды.

— А почему в полку Корюкова? — спросил Бугрин и этим окончательно раскрыл свое истинное отношение к предложению Корюкова. — К штурму Берлина мы должны подготовить по крайней мере три-четыре штурмовых отряда в каждом полку, а если дело пойдет, то и в каждом батальоне.

После заседания довольные Корюков и Верба, не задерживаясь, вернулись в полк.

Над плацдармом сгущалась апрельская ночь, но Корюков и Верба будто не замечали темноты. Для них теперь наступило время, когда счет дням и ночам они будут вести не по календарю, а по степени готовности полка к большому сражению.

4

Такая же, как и на Одере, темнота апрельской ночи окутала Берлин. Уличные фонари и огни реклам, которые так ярко озаряли в свое время столицу Германии, были давно погашены. Ночные патрули имели право строчить из автоматов без предупреждения даже по светлячку сигареты. Такое право им дал фюрер.

Майор Зейдлиц знал об этом и потому был вынужден почти на каждом шагу останавливаться, громко кашлять в темноту и ждать окрика. Нет, что и говорить, в столице стало хуже и опаснее, чем в окопах на фронте. Впрочем, Зейдлиц не мог жаловаться на свою судьбу. Хотя ему не удалось закончить строительство всех подземных сооружений имперской канцелярии, о нем стали говорить как о талантливом инженере. Теперь майор Зейдлиц занимал пост первого помощника адъютанта Гитлера по особым поручениям. Ему доверяют то, что пока хранится в глубокой тайне даже от рейхсминистров. Таким доверием нельзя не гордиться — хотя бы перед телохранителями фюрера, с которыми он живет в одном доме.

Пробираясь по развалинам Тиргартена к месту службы, он думал: почему с приходом русских войск на Одер над Берлином все чаще и чаще стали появляться армады американских и английских бомбардировщиков? Почему они не делали этого раньше? Бомбы различных калибров вываливаются с различных высот на восточные и юго-восточные части Берлина — на Панков, Вейсензее, Лихтерберг, Трептов, Темпельгоф, Штеглиц[3], — и там сплошные руины.

Город разрушается до основания то ли потому, что его собираются взять русские, то ли потому, что разрушенные корпуса удобнее превращать в оборонительные сооружения; не каждый владелец сохранившегося дома разрешит долбить стены для амбразур, по которым, естественно, вскоре будут бить русские пушки. Другое дело, если дом разрушен, тогда хозяин не пожалеет и стен. «Чем больше разрушений, тем больше своеобразных крепостей на пути к центру Берлина», — так по крайней мере писал Гудериан Гитлеру, уходя в отставку с поста начальника генерального штаба.

Темные улицы и переулки, скелеты обгоревших зданий, черные провалы в стенах, руины… Смрад, вонь: канализация повреждена. Как жаль, что этого не видит и не слышит глава департамента информации верховный комиссар Германии доктор Геббельс. Его резиденция расположена в глубоком подземелье. Туда же переместился главный штаб информации.

— Стой!..

Зейдлиц остановился. Перед ним два гестаповца в черных мундирах. Зейдлиц сунул им в руки свой пропуск. На пропуске выпуклые знаки. Гестаповцы ощупью проверяют их и, щелкнув каблуками, передают сигнал: пропустить.

В подземном коридоре, что ведет к приемной штаб-квартиры Гитлера, Зейдлиц обогнал грузного и медлительного командующего военно-воздушными силами Германии Геринга. Обгонять рейхсминистра, конечно, не положено, но тот не обратил на промах Зейдлица внимания, потому что у него было хорошее настроение: все четыре снаряда «Фау-2», запущенные со стартовых площадок Штеттинского сектора, упали на Лондон значительно точнее, чем прежде, и, как сообщили разведчики по радио, с хорошим эффектом. Не помогли англичанам их локаторные зенитные установки. Испытание новой серии реактивных истребителей в присутствии самого Гитлера прошло успешно. Хотя у летчиков выступила из ушей кровь, зато посадку они сделали благополучно. О асы Геринга! Быть вам снова королями воздуха!

Дежурный адъютант, занятый срочным делом, приказал Зейдлицу пройти к фюреру и доложить о том, что прибыл Геринг. Но едва Зейдлиц успел перешагнуть через порог кабинета Гитлера, как Геринг оказался тут же.

Какая неприятность: он без предупреждения прорвался к фюреру, у которого в это время на приеме были Крупп и два изобретателя секретного оружия. Они о чем-то беседовали, склонившись над чертежами. Появление Геринга прервало их разговор. Старик Крупп свел свои щетинистые брови, изобретатели быстро свернули свои чертежи.

Крупп чувствовал здесь себя совсем не гостем. Нет, он подобно тестю, впустившему в свой дом зятя, сидел в кресле и по-хозяйски осматривал стены кабинета. В его взгляде можно было прочесть: «Ага, обанкротились, вас надо выдрать, но я милую вас и даю эту вот вещь. Она спасет третий рейх».

Зейдлиц знал, что Крупп строил новые секретные заводы и готовил на них какое-то сверхмощное оружие. Но какое? Тайна из тайн.

Хитрый и могучий воротила, Крупп еще до войны провозгласил: «От гор до моря есть только один лозунг: «С Адольфом Гитлером за будущее Германии!»

Главная резиденция семьи Круппа — вилла Хюгель в Эссене. Туда стягиваются сейчас и политики, и военные специалисты, и изобретатели. Они ищут пути и средства спасения Германии (перед лицом опасности мысль работает особенно интенсивно). И, конечно, Крупп беседовал сейчас о своем сверхмощном оружии, потому что фюрер необычайно любезно распрощался с ним и проводил его под руку до дверей приемной.

Зейдлиц стоял у стены и боялся моргнуть: как подвел его Геринг перед фюрером, ворвавшись сюда без предупреждения! Теперь жди суровой кары.

И Зейдлиц покорно ждал, зная, что от одного взгляда фюрера зависит его судьба. Известно, что Гитлер самолично не подписал ни одного приказа о расстреле, но только так вот, искоса, взглянет на провинившегося, и тому конец. Лучше всех умел читать по глазам его мысли Гиммлер. В этом Зейдлиц убедился вскоре после панического отступления немецких войск от Вислы, когда фюрер вызвал к себе с докладами почти всех командующих дивизиями левого крыла Восточного фронта. Он слушал всех по порядку, а Гиммлер смотрел ему в глаза и делал пометки в списке присутствующих. Совещание окончилось, и многие генералы не вернулись на фронт. Прошло уже больше месяца, а фюрер ни разу не спросил, где они. Он помнит только тех, кто уехал в свои дивизии…

Однако сейчас Гитлер, вернувшись в кабинет, окинул Зейдлица благожелательным взглядом, и тот, щелкнув каблуками, вышел из кабинета. В приемной находился ангел женской красоты — Ева Браун. Это ее надо благодарить за милостивый взгляд фюрера. Последнее время она все чаще и чаще стала появляться в его штаб-квартире. Как заметил Зейдлиц, эта блондинка пользуется особой благосклонностью Гитлера. Видно, он в самом деле решил жениться на ней…

Дежурный адъютант, проводив Еву в столовую фюрера, вернулся, оставив двери открытыми. Наверное, так приказал фюрер. В открытые двери Зейдлицу было видно, как Гитлер, прохаживаясь возле стола, косо поглядывает на Геринга. Только по одному этому взгляду можно было понять, что Геринг потерял доверие Гитлера… У Геринга было много золотых вещей и даже слитков, но он ни одного килограмма не сдал в единое хранилище — отправил куда-то со своими квартирьерами втайне от всех. И разве можно после этого доверять ему государственные тайны? Впрочем, последнее время Гитлер никому не доверял. Он лично присутствовал на испытаниях всех новых видов оружия, полностью взял в свои руки генеральный штаб, вся работа по организации обороны Берлина проходила под его постоянным наблюдением.

«Он один теперь во всех лицах», — сказал о нем Гиммлер, духовный отец и покровитель рыцарей гестапо.

Гиммлер, Гиммлер… На Одере его постигла неудача. Тогда он заверил фюрера, что одним ударом из района севернее Кюстрина вернет военное счастье на Восточном фронте. Там, севернее Кюстрина, были сосредоточены танковые дивизии, переброшенные с Западного фронта. И советская Верховная Ставка разгадала его замысел и нанесла по этой группе фланговый контрудар. Сейчас остатки танковых дивизий прижаты к Балтике и, пожалуй, не смогут вернуться на усиление обороны Берлина. Кроме того, Гиммлер допустил большую ошибку: сто тонн польского золота, которое было отправлено из берлинского хранилища к базе подводных лодок на Балтику, теперь оказалось в руках англичан. Кто-то выдал этот секрет, и рейхсфюрер СС не мог предотвратить такое несчастье. Из-за этих событий Гиммлер оказался в немилости у Гитлера.

Теперь Гиммлер заболел и уехал лечиться в Тюрингию… Однако майору Зейдлицу известно, что Гиммлер ведет переговоры о сепаратном мире с Западом. Это направлено против Востока. Недавно Гиммлер прислал фюреру шифровку, в которой предлагал остановить наступление немецких войск в районе озера Балатон и заново переосмыслить балканскую проблему. Гитлер прочитал эту шифровку новому начальнику штаба Кребсу и сказал, не задумываясь:

— Он требует, чтобы я отвел от виска Сталина заряженный пистолет… Пусть расколется земля, но этого не случится.

Гитлер вынашивал план уничтожения русских в центре Восточного фронта другими силами. Ему было известно, что русские готовятся наступать на Берлин с Одерского плацдарма. Это наступление, как Гитлер сказал Кребсу, начнется в конце весны, и к этому времени должно быть все готово для массового уничтожения дикарей, пришедших на Одер с востока. Оборона Берлина была создана без флангов — круговая оборона на глубину не менее пятидесяти километров. На пути русских встанут крепости: бетон, сталь, железо, чугун… Однако, учитывая, что в современной войне средств прорыва обороны так много, что никакие оборонительные сооружения не могут выдержать концентрированного удара наступающей стороны, Гитлер допускал: русским удастся прорубить узкий коридор. Но к Берлину, по его расчетам, пройдут уже обескровленные части, и потерявшая главные силы русская армия не выдержит контрудара.

Новый контрудар будет комбинированный. Это уже вторая часть плана… С воздуха на головы русских войск обрушится такая масса огня, что там, где они закрепятся, останется только пепел. Это будет зона обуглившихся пустырей. Затем через эту зону беспрепятственно пронесется резервная армия Венка, состоящая из двенадцати свежих дивизий! Одновременно с флангов на ошеломленного противника перейдут в наступление большие группы германских войск, которые сейчас обороняются в Прибалтике и на юго-востоке. Они подрежут корни дерева, с которого русские собираются снять плоды победы. В итоге Россия вынуждена будет просить о пощаде. А если коммунисты проявят такое же упорство, как в сорок первом году под Москвой, то это вынудит верховное командование Германии расширить зону угля и пепла… Это будет вынужденная жестокость… Так же поступит Германия с западными противниками, если те будут долго раздумывать, признавать или не признавать Германию непобедимым рейхом.

Запись беседы Гитлера с Кребсом об этом грандиозном плане майор Зейдлиц обнаружил в папке адъютанта по особым поручениям и прочитал лишь вчера и вот уже вторые сутки живет под впечатлением прочитанного — так страстно и убедительно говорил фюрер о новом плане войны.

Задумавшись над этим, Зейдлиц даже не заметил, что в кабинете заговорили в повышенном тоне. Гитлер уже вышел из-за стола на середину кабинета и, вскинув руку с вытянутыми пальцами к потолку, отчитывал Геринга:

— Ты хочешь знать, что будет там? Ты забываешь интересы нации и думаешь только о себе. Ты эгоист… Тебе я больше не верю!..

Геринг качнулся вперед, и Зейдлиц чуть не кинулся заслонить фюрера от тучного рейхсминистра. Но Гитлер сам сделал шаг к Герингу.

— Ты пустота!

И в эту минуту из столовой вышла Ева Браун. Как нельзя кстати.

Дверь захлопнулась, и чем закончился разговор, Зейдлиц не слышал. Через несколько минут Геринг вышел из кабинета поникший и, не задерживаясь в приемной, покинул подземелье.

Майор Зейдлиц проводил его сочувственным взглядом: старый и верный друг фюрера уходит отсюда оскорбленным. Затем мысли Зейдлица вернулись к тому, что говорил Гитлер новому начальнику генерального штаба. Какой поразительный план! «В обороне Берлина не будет флангов». Это проницательно и необыкновенно: наступающая сторона только тогда может рассчитывать на успех, когда обнаружит фланги. Так трактует этот вопрос история войн и подтверждает опыт полководцев всех стран. Сколько же дней и недель русские будут искать в обороне Берлина фланги, которых нет? Да, не понять им фюрера и не взять Берлина! А их союзники, англичане и американцы, не пойдут к Берлину, им нечего тут брать: берлинское хранилище золотых запасов опустело, в Германии валютная дистрофия. Разговор о валютной дистрофии был начат по указанию Гитлера; он знает, что американские генералы рвутся больше всего к золоту. Это был сильный ход. Американцы остановились и, кажется, не думают наступать. А русские готовятся. Глупцы! На что они надеются? Без союзников им не взять Берлина.

Глава четвертая

НА ПЛАЦДАРМЕ

1

Вот уже вторую неделю с того дня, как Военный совет армии обсудил предложение Корюкова, генерал Бугрин проводит дни и ночи в частях армии, находящихся на отдыхе и в резерве. Здесь отрабатываются тактические приемы штурмовых отрядов, в учебных батальонах готовятся специалисты уличного боя. Потом, когда армия зацепится за Берлин, полки, имея подготовленных командиров штурмовых отрядов и групп, сумеют с ходу перестроить боевые порядки рот и батальонов для действий в городе. Отдельные полки будут двигаться к Берлину штурмовыми отрядами с самого начала наступления.

— Командир штурмового отряда, — говорил генерал Бугрин, — должен правильно использовать в бою все, что есть на вооружении армии: и танки, и артиллерию, и все боевые средства стрелковых частей. Он своего рода главком…

Последнее слово Бугрин произнес шутливо, но никто из офицеров резервной дивизии, присутствующих на разборе тактических учений, не улыбнулся. Они сознавали, какое глубокое понимание военного дела требуется, чтобы руководить действиями групп захвата, закрепления, прикрытия, обеспечения и всего штурмового отряда, ведущего «бой за сильно укрепленный квартал крупного города». Именно так и сформулирована была тема учений.

— Осмысливать ход боя командир обязан истинно по-главкомовски. Не бойтесь этого слова. Я буду рад, если в каждой дивизии появятся таких главкомов сотни, — значит, есть у нас порох в пороховницах. Но главная сила штурмового отряда — люди, — подчеркнул Бугрин, — автоматчики, пулеметчики, саперы, водители танков, расчеты орудий и минометов. От них зависит все. И если командир хорошо подготовил их, можно не сомневаться — задача будет выполнена.

Закончив беседу с офицерами резервной дивизии, Бугрин направился на Одерский плацдарм. Там расположены главные силы армии, но дела с формированием штурмовых отрядов идут не очень-то гладко.

Так сказал Бугрину начальник отдела боевой подготовки штаба армии. Впрочем, на гладкое Бугрин и не рассчитывал. Он хорошо помнил, как трудно было в первые дни обороны Сталинграда сломить упорство отдельных командиров, не желающих рассыпать роты и батальоны на мелкие штурмовые группы. Привыкли к старым порядкам в полках, вот и все. Никаких других причин не было. А когда Бугрин стал нажимать на них, то посыпались жалобы в штаб фронта: «Бугрин дезорганизует войска». Из штаба полетели запросы: «В чем дело?», «Кто разрешил?», «Прекратить!». Пришлось обращаться за помощью к Военному совету фронта. Там лучше понимали природу уличного боя, и упрямство косных людей было сломлено.

Теперь таких рутинеров в армии стало значительно меньше, но они еще встречаются. Ох как морщатся командиры танковых и артиллерийских полков! Понять их можно: провел командир свой полк через всю войну, а теперь, у Берлина, изволь раскидывай танки по отрядам. Конечно, досадно. Но это крик сердца, не разума.

Не сегодня, так завтра придется докладывать Военному совету фронта о готовности армии.

…Невдалеке маячили развалины старинного немецкого города Рейтвейн. Бугрин, поглядывая на них, прикидывал в уме: «Эти развалины — самое подходящее место для боевой подготовки штурмовых отрядов. Хорошее учебное поле — и пустует. Нет, там кто-то есть уже… Вон зеленеют каски. Вон сидит на груде камней Корюков. Но где танки, где орудия? Неужели ему еще не дали ни танков, ни артиллерии? Безобразие!..»

И тут же понял, что беспокоился зря: есть, оказывается, у Корюкова танки и орудия.

Пехотинцы помогли танкистам замаскироваться так искусно, что издали трудно было отличить танк от бесформенной груды камней и щебенки. Саперы, минометчики, стрелки, автоматчики, связисты умеют использовать для маскировки любой подручный материал, для них маскировка — что для танкистов броня.

— Ну как, готов? — спросил Бугрин, подъехав к Корюкову.

— Заканчиваем штурм «имперской канцелярии».

— Вон как, сразу за «канцелярию» взялся. Ну-ка, давай повтори.

Корюков дал сигнал, и перед глазами Бугрина, как из-под земли, возникли солдаты. Трудно было сказать, где они прятались до этой минуты, в каких норах укрывались.

— А что это за каски зеленеют там?

— Это отступающий противник, — ответил Корюков.

— Так, так… Ну, давай начинай сызнова.

— Только, товарищ командующий, попрошу вас в укрытие, а то, знаете, может рикошетом…

— Нет уж, посади командиров в укрытие, а мне дай автомат, и пусть посмотрят, гожусь ли я еще в солдаты.

Начался повторный «штурм». Бугрин, перебегая вместе с солдатами от укрытия к укрытию, толкая орудие или прикрывая танк от фаустников, старался внести замешательство то в группе захвата, то в группе закрепления. Но ничего из этого не получилось.

У стен «имперской канцелярии» он устало присел на камень.

— Отбой! — И пригласил солдат на перекур. Пачка «Казбека» была тут же опустошена. Из деликатности солдаты оставили в ней две папиросы…

В воздухе что-то зашелестело, захрустело, словно большой лист пергамента на яростном ветру. Солдаты, дымя папиросами, всматривались в синеву весеннего неба. Там происходило что-то непонятное. Небольшой самолет с короткими крыльями, отделившись от тяжелого немецкого бомбардировщика, не долетевшего до полосы заградительного огня наших зенитчиков, взвился на огромную высоту, затем перевернулся и устремился вниз отвесно… С визгом и скрежетом он врезался в землю недалеко от понтонного моста через Одер. Раздался сильный, сотрясший всю долину взрыв.

— Промазал!.. — как ни в чем не бывало сказал пулеметчик Рогов. — Это самолет-снаряд, товарищ генерал. Говорят, немцы такими штуками управляют по радио.

— Не знаю, может быть. Кто вам говорил?

— Наш летчик.

— Какой ваш летчик? — Бугрин с удивлением поглядел на Корюкова.

— В нашем полку, товарищ командующий, есть представитель от авиации. Изучает тактику уличных боев, — пояснил Корюков.

— Хороший летчик, вместе с нами на кухню за обедом ходит, — уже ради шутки добавил Рогов.

Глядя на веселые лица солдат, Бугрин тоже повеселел:

— Взаимодействие за котелком установлено? Добро, добро! — И расхохотался вместе с солдатами. Бывает же так, ничего смешного не случилось, а люди хохочут.

Теперь Бугрина потянуло поскорее съездить в другие части, затем вернуться в штаб и там принять окончательное решение, как доложить командующему фронтом о готовности армии к битве за Берлин.

Корюков собирался пригласить генерала к себе и за обедом представить ему брата Василия. У него была надежда, что командующий сам предложит Василию должность адъютанта командира полка. Но Бугрин уже направился к машине, и Корюков только спросил:

— Какие будут замечания, товарищ командующий?

— Ишь чего захотел! — Бугрин остановился у машины и платком вытер уголки глаз. — Насмешил до слез. Пустил, что называется, пыль в глаза, а теперь требует: говори, какие погрешности заметил? Не буду делать замечаний, сам думай, тебе штурмовать кварталы Берлина, а не мне. Мое место на КП армии. — И, помедлив, уже серьезно сказал: — Да, вот что, завтра у меня разговор с комсомольскими работниками армии. Политотдел их созывает. Пришли своих комсоргов из штурмовых отрядов, обязательно из каждого. Ясно?

— Ясно, товарищ командующий.

— Ну, счастливо оставаться. Стратегов у тебя много, не зазнавайся, советуйся с ними.

— Слушаюсь. — И Корюков приложив руку к каске.

2

Чуть похрустывала под ногами прихваченная ночным заморозком грязь луговой дороги. Тоненькие хрупкие льдинки, скользя по застывшим лужицам, звенели, как монетки. Леня Прудников, шагая, прислушивался к их нежному звону. Это напоминало ему о Варе. Прошлой осенью он как-то целый вечер катал с ней такие звонкие льдинки по замерзшему пруду возле рудной дробилки…

— Прудников, не отставать! — крикнул из темноты комсорг полка лейтенант Движенко. Торопясь к лодочной переправе, они шли напрямик, чтобы успеть затемно переправиться на восточный берег Одера.

Вот и дамба. Над головами в ночном небе повисают яркие фонари. Слышится гудение тяжелого немецкого бомбардировщика. Фонари снижаются, и все вокруг как бы приходит в движение. Огненные клыки взрывов кусают дамбу остервенело, с рычанием. Покачиваясь, блестят на свету прибрежные вербы. Распустившиеся на них почки искрятся то бирюзовыми крапинками, то алмазными блестками и тоже будят воспоминания о Варе. Вербы манят Леню к себе: то ли ласки просят, то ли слезно молят о защите.

— Прудников, не отставать! — Это снова голос Движенко, подгоняющего Леню. Движенко словно не слышит и не видит взрывов. Он бежит вдоль берега к кустам, где собрались комсорги всех полков дивизии.

Изорванная взрывами темнота сейчас, кажется, сгустилась еще плотнее. Попробуй разгляди, куда скрылся Движенко! Шагая на ощупь по скользкому берегу, Леня запнулся и упал прямо к ногам притаившихся людей. Раздался хохот. Леня узнал помощника начальника политотдела по комсомолу и доложил о своем прибытии.

— Еще кого нет? — спросил помощник начальника.

— Теперь все в сборе, — послышался голос из темноты:

— Садись, поехали.

На волнах закачалась большая лодка. От воды веяло холодом могилы. Леня вспомнил, как переправлялся в этом месте через Одер, сколько людей погибло тогда.

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалечко…

Это Движенко. Сев за весла, он начал песню с конца первого куплета. И тут торопится. Настроение у него сейчас такое: сторонись, разве не видишь, кто идет. Откуда-то он проведал, что совещание комсоргов созывает сам командующий армией. И, конечно, на совещании комсорги узнают от него то, что знают пока немногие. Таким доверием нельзя не гордиться.

Что-то похожее переживали и другие комсорги полков. И достаточно было Движенко запеть, песню подхватили все сидящие в лодке.

На середине песня зазвучала протяжно и громко.

Отсюда до противника — километра четыре. Он не мог услышать песню, но Лене казалось, что противник все слышит, и поэтому Леня не пел. Перед его глазами стояли погибающие вербы, а в ушах звенел стон раненого у переправы.

Лодка ткнулась носом в берег, а комсорги продолжали петь.

На берегу, за дамбой, ждали пять легковых машин, высланных по личному распоряжению командира дивизии.

Движенко сел рядом с Леней в отведенном для комсоргов корюковского полка шестиместном «оппель-адмирале».

Не задерживаясь, колонна из пяти машин тронулась.

Движенко распирало желание тут же высказать свои мысли о значимости предстоящего совещания и тем самым подчеркнуть перед молодым комсоргом роль комсомольских вожаков в боевой жизни армии.

Он начал издалека:

— Когда мы форсировали Северный Донец, немцы применили против нас «тигры». Я тогда комсоргом роты пэтээр был. Помню, вышли эти «тигры» на пригорок: дескать, смотрите, русские, зря стараетесь. В самом деле, броня у этих «тигров» такая, что пуля наших пэтээр для них как слону дробинка. Перед этим мы на комсомольском собрании постановили: крепко верить в силу своего оружия. Но как верить, когда три выстрела сделал, а из «тигра» только три искры высек. Лежу я в окопе и смотрю, как «тигр» орудием водит — цели вынюхивает. И тут моему второму номеру пришла в голову мысль: заклинивай, говорит, башню. Прицелился я тщательно. Выстрел. Пуля пришлась как надо. И можешь себе представить — «тигр» словно костью подавился, орудием ни туда ни сюда повернуть не может. Попятился назад. Заклинивай, кричу, башни заклинивай! Поняли меня товарищи и еще два танка заставили пятиться. А ведь считали эти танки неуязвимыми и дрогнули было. Вот тогда-то Верба и говорит мне: принимай дела комсорга батальона и расширяй движение против «тигров». Принял я дела. Собственно, какие дела у погибшего товарища?.. Нашел его сумку со списком комсомольцев — и за работу. Через два дня на счету бронебойщиков моего батальона значилась дюжина «тигров». Об этом написали во фронтовой газете, в «Комсомольской правде» — и дело пошло. Соображаешь?

— Соображаю, — ответил Леня.

— Нет, ты еще не все соображаешь. Сам генерал Бугрин о нас, комсоргах, спрашивает у командиров дивизий и у командиров полков: как и что мы делаем. Со мной, например, генерал Бугрин беседовал несколько раз, и не по пустякам, а по самым важным вопросам…

— Значит, комсорги у него на особом счету.

— Этого уж я не знаю, на особом или не на особом, но факт остается фактом.

Справа и слева в сосновом лесу виднелись замаскированные хвойными ветками танки и орудия. На дороге много воронок от снарядов и бомб. Объезжая их, шофер сбавил скорость, затем остановился: вдоль обочины вытянулась колонна тягачей с орудиями такой диковинной величины, что нельзя было не остановиться. Под чехлами, огромные, с длинными и толстыми, в два обхвата, хоботами, они напоминали чудищ пещерного века.

— Эта штука, пожалуй, отсюда до Берлина доплюнет, — сказал кто-то из комсоргов.

— Пока нет нужды туда плеваться, — возразил Движенко.

— А союзники по две тысячи самолетов за одну ночь на Берлин бросают, — напомнил Леня.

— Союзники… не внушают они мне доверия… Бомбят, бомбят, а вперед не продвигаются. Как я понимаю, они не очень-то торопятся покончить с войной. Выручили мы их зимой в Арденнах, а теперь, говорят, у них такое настроение: «воюй дольше — наград больше и хозяевам прибыль».

На совещание прибыли без опоздания. Большой полуподвальный зал армейского ДКА был уже переполнен. Слушая начальника политотдела армии, затем лектора, говорившего о международном положении, Леня все время задавал себе вопрос: почему именно его назначили комсоргом первого штурмового отряда? Надо решать, как и с чего начинать комсомольскую работу в отряде, чтоб подполковник Верба, который теперь днюет и ночует в солдатских блиндажах, сказал: «Вот это верно, теперь ты знаешь людей лучше меня».

Внезапно все присутствующие в зале встали как по команде: на сцене появился Бугрин. Окинув быстрым взглядом зал, он махнул рукой:

— Прошу сидеть…

Движенко толкнул Леню в бок:

— Вот теперь слушай…

Бугрин подошел к трибуне.

— Товарищи, я хочу побеседовать с вами о важном деле, — сказал он негромко.

В зале установилась тишина. Кто-то уронил карандаш, и он, тарахтя, покатился по наклонному полу. Бугрин остановил кинувшегося за карандашом комсорга:

— Поговорим без карандашей…

По рядам прошел шелест закрываемых блокнотов, и беседа началась.

Прошло пять, десять минут, и Леня уже верил, что командующий армией беседует только с ним, отвечает только на его вопросы. Бугрин прост, понятен. Приглядеться — самый обыкновенный человек. Если бы не генеральские погоны, то можно было бы и мимо пройти, ничего в нем не отметив. Вот только одно в нем удивительно: не спрашивая, отвечает именно на то, о чем хотелось его спросить.

Острый конец указки остановился в центре карты. С восточной стороны столицу Германии огибают три оборонительные дуги с множеством дотов, дзотов, противотанковых рвов, надолб, минных полей, проволочных заграждений. Железобетон, гранитные стены, бронированные колпаки, закопанные в землю танки… Три оборонительные полосы. Между ними две промежуточные позиции с тремя траншеями в каждой и несколько опорных пунктов. Такими оборонительными средствами насыщено пространство в 57 километров в глубину, от Одерского плацдарма до Берлина…

Командарм рассказывал об этом так открыто, словно перед ним были не комсорги, а командиры корпусов и дивизий.

— …И как бы мы ни маневрировали, — сказал Бугрин, — но Берлина не обойти, так или этак, а брать его придется…

Все затаили дыхание. Как, каким путем можно преодолеть такие мощные и плотные укрепления? Кому-кому, а комсоргам в первую очередь придется помогать своим командирам в организации атак на эти укрепления. В бою помощь командиру со стороны комсорга состоит обычно из одного элемента: личный пример! Поднимайся первым и веди за собой комсомольцев…

Беседу Бугрин закончил такими словами:

— Товарищи комсомольцы, никакие укрепления не в силах спасти противника от поражения. Удар будет мощным и сокрушительным. Атаки будут обеспечены хорошим огнем. Идите вперед, не задерживайтесь на промежуточных рубежах. Знайте: если остановитесь вы, то остановятся ваши соседи справа и слева.

Бугрин повернулся к председательствующему, спросил:

— Будут ли вопросы?

Вместе ответа все встали, и зал загремел, как морской прибой. Комсорги не жалели ладоней.

Бугрин смотрел на них, глаза подернулись грустью. Перед ним были сотни молодых, жизнерадостных воинов, и он не мог не думать об их завтрашнем дне.

3

— Скоро, как погляжу, вытурили вас от командующего, — сказал Василий, принимая от Лени продовольственные аттестаты.

Слово «вытурили» покоробило Леню, ударило по его самолюбию, но он промолчал.

— Скука была смертная?

— Кому как. Мне, например, не было скучно.

— Вот что… Значит, было что-то интересное?

— Было.

— Что, например?

— Сам командующий выступал.

— А, это уже любопытно. Что говорил? Поделись.

— Долго рассказывать. Приходи вечером в отряд, у меня с комсомольцами беседа, там и послушаешь.

— Куда сейчас-то торопишься?

— К замполиту. Движенко прямо к нему прошел, а мне поручили аттестаты занести.

— Выходит, ты у него вроде посыльного? — Василий с расчетом бил по самолюбию Лени, чтобы развязать ему язык. Но Леня лишь круто свел брови и подумал про себя: «Ну, не будь ты братом Вари, я и не зашел бы к тебе».

Василий долго разглядывал аттестаты, выписанные его же рукой. Не обнаружив на них даже пометок об обедах, удивился:

— Нигде не харчевались? Даже в продпункт не заходили? Крепко же вас там поморили. Небось кишка кишке кукиш кажет?

— Мы обедали в столовой штаба. Там не найдешь таких скряг, как в нашем полку.

Василий улыбнулся: ему понравилось, что Леня обозвал его скрягой. Он исполнял обязанности помощника начпрода полка и за короткое время значительно выправил учет расходуемых продуктов на пищеблоках: выписывал продукты только по строевым запискам, составил хороший месячный отчет — все сошлось грамм в грамм, за что получил благодарность от начальника ДОПа. Упрек Лени он принял как новое доказательство своего радения к службе: солдаты недовольны, значит, начальству угодил.

— Учет — это дисциплина, Леонид, дисциплина. Без дисциплины нет армии.

— Впервые слышу, — с иронией ответил Леня.

— О, да ты чем-то раздражен!

— Ничем я не раздражен. Жду, когда поставишь на довольствие.

— Распоряжение напишу сию же минуту… Но кто его подпишет?

— Ты.

— Это превышение власти. Подождем начпрода.

— Ну, а если бы мы в самом деле пришли голодными? Ведь еще можно получить завтрак. Так нет… жди, солдат, обеда! Так у тебя получается, да?

— А что поделаешь? Порядок есть порядок.

— Все ясно, товарищ лейтенант. Разрешите идти?

И, не дождавшись ответа, Леня выбежал из блиндажа.

— Вот ты какой стал!.. фу-ты, ну-ты, ножки гнуты… — И вдруг Василий встревожился: «А что, если вдруг этот сморчок что-нибудь узнал про меня, вдруг их там, в штабе армии, предупредили, что здесь на Одерском плацдарме работает чужая рация?»

Сидящий за соседним столом писарь предложил свои услуги:

— Товарищ лейтенант, разрешите я сбегаю к начпроду.

— Сам схожу, — ответил Василий, взглянув на часы.

Через час ему приказано быть в явочном овраге. Вчера в блиндаж приходили два капитана из «резерва», один из них, по кличке Скворец, прибыл сюда, на плацдарм, вместе с Василием, вроде контролера. В его распоряжении рация. Он каждую ночь передает сведения по радио и, кажется, перестал доверять: боится, как бы Василий не переметнулся на сторону родного брата, потому и злой такой. «Ох как трудно стало угодить Скворцу: принесешь самые свежие сведения, а он все недоволен, таращит глаза — не продал ли его, того и гляди за нож схватится», — сокрушался Василий, но сегодня он мог бы порадовать Скворца хорошей информацией, если бы знал, что говорил Бугрин комсоргам.

4

Пока Леня был на армейском совещании комсоргов, его соседи по нарам, сержант Кедрин и наводчик Тогба, между делом принялись мастерить широкую кровать с пружинящей сеткой из прутьев: надоело друзьям спать на досках, и руки истосковались по мирной работе. Тогба вбил в землю шесть кольев, укрепил на них раму из гибких жердочек, Кедрин нарезал лозы — и дело пошло. Кедрин не новичок в таком ремесле, он родом из-под Ярославля, а там с малых лет люди приучаются плести из лозы корзины, стулья, кресла.

В ходе дела Кедрину пришла в голову мысль украсить кровать дугами с причудливым переплетением.

— Вот что, Тогба, — сказал он, — ступай за овраг, там растет орешник. Подыщи вот такие рогатинки и волоки их сюда прямо с ветками. Да поживей!

Тогба оправил гимнастерку, тесак — за пояс, карабин — за спину; прищелкнув языком, он ушел, приговаривая:

— Ладно, ладно, сам говорил — скоро только блох ловят. Я хорошо искать буду…

Через несколько минут появился Леня.

— Уже вернулись! — удивился Кедрин. — Подойди сюда, комсорг, погляди — будет мягче любой перины! Тебя положим на этот край, я — на другой. Тогбу — посередке. Наши шинели подстелем, а твоей, она у тебя поновее, будем укрываться, как одеялом. И спи себе в удовольствие, набирайся сил. Толково придумано, а? У нас, в десантных войсках, бывало, за такую находчивость благодарность перед строем объявляли.

Он в самом деле был десантником. В начале 1942 года его, как и многих комсомольцев из центральных областей, особенно из Москвы и Московской области, зачислили в десантный корпус. Но вскоре этот корпус стал стрелковой гвардейской дивизией и принял участие в боях на подступах к Волге. В первом же бою Кедрин был ранен. После госпиталя он попал в Сибирскую комсомольскую дивизию. Присмотревшись к новым боевым друзьям, Кедрин не стал добиваться возвращения в десантные войска. Уж очень смелые подобрались ребята. И с тех пор не расстается с Сибирским полком, который стал ему родным. И не расстанется до конца войны, разве только злая разлучница смерть помешает этому. Фразу «у нас, в десантных войсках, бывало» он произносил в каждом случае, когда надо было подчеркнуть, что он не просто автоматчик, а бывший десантник — стало быть, умелец на все руки.

Среди гвардейцев полка Кедрин выделялся своим щеголеватым видом. Сапоги у него всегда были начищены до блеска, кирзовые голенища собраны в гармошку, брюки и гимнастерка без единого пятнышка, каску носил так, чтобы его светлый вьющийся чуб всегда был на виду. А как умел он плясать! Это же чудо! Раскинет руки, улыбнется, пройдется бочком по кругу, тряхнет чубом и — радуйся, земля, что топчут тебя такие легкие и ловкие ноги. Брови у него черные, и вскидывает он их умело и красиво, особенно при встречах с девушками из медсанбата дивизии.

Но сейчас брови Кедрина изогнулись скорее вопросительно: Леня, поглядев на сплетенную из прутьев сетку, не выразил особого восхищения.

— Что ж, давай закурим, — проговорил он разочарованно и спохватился: — Тьфу, ты ведь не куришь, тогда хоть присядь, расскажи своим соседям по блиндажу. Говорят, сам Бугрин с вами разговаривал?

— Разговаривал, — подтвердил Леня.

— О чем же? Или секрет?

— Никакого секрета нет. Он сказал, что Гитлер старается оттянуть начало нашего наступления: фашисты еще не готовы к сражению.

— Мы тоже, пожалуй, не готовы, — проговорил Кедрин. — Что-то я не вижу скопления техники на нашем плацдарме, такого, как, скажем, было на Висле.

— Об этом нам с тобой, товарищ гвардии сержант, трудно судить.

— Трудно не трудно, а нашего брата не проведешь. Поверь мне, когда подойдет срок, Бугрин не станет беседовать с комсоргами. Не до того ему будет… Так что ты напрасно косишься на нашу кровать. Сейчас в ней виду нет, а вот к вечеру закончим, тогда залюбуешься.

— Сержант Кедрин! — послышался голос командира отряда майора Бусаргина, остановившегося у входа. — Чем вы занимаетесь?

Кедрин выскочил из блиндажа и доложил:

— Благоустройством жилья, товарищ гвардии майор.

— Это еще что за благоустройство?

Командиру отряда было не до солдатского блиндажа: получен сигнал «Внимание!» — значит, жди боевого приказа. И все-таки он зашел в блиндаж.

Остроглазый, подвижный, в прошлом известный в Воронеже центр нападения городской футбольной команды и отличный токарь по металлу, Николай Бусаргин пользовался в полку вполне заслуженным авторитетом. Между собой солдаты называли его «моряком». В полк он пришел в сентябре сорок второго года с группой морских пехотинцев, участников обороны Севастополя.

Войдя в блиндаж, Бусаргин, посмотрел на искусно сплетенную сетку кровати, затем сочувственно вздохнул, как бы говоря: «Дивлюсь я твоему умению, Кедрин, и жалко мне губить такое рукоделие, но вынужден я сделать вот что…» И он выдернул колышек. Кровать сразу обезобразилась.

— Вот так. Иначе тебя не оторвешь от этого дела.

— Товарищ гвардии майор, вот наш комсорг в штабе армии был, и по всему видно — жить нам тут еще не день, не два, — сказал Кедрин, потрясенный самоуправством Бусаргина.

— Экий стратег: «Не день, не два!..» Почему не готовы рупоры? Почему не пришиты к ремням дополнительные петли для гранат? Где у вас запасные жгуты для карманных лестниц?

— Все будет сделано, как приказано, товарищ гвардии майор!

— Когда?

— Сегодня к вечеру, не позже.

— Уже опоздал. Вот так. — И Бусаргин, не сказав больше ни слова, ушел.

Кедрин удивленно посмотрел ему в спину, сдвинув каску на лоб, и, повернувшись к Лене, сказал растерянно:

— У нас, в десантных войсках, бывало…

Леня ждал, что он бросит вслед командиру отряда какое-нибудь злое слово, но Кедрин лишь с сожалением посмотрел на свои руки: вот, дескать, зуд вас донимает, охота прутья гнуть, полезные вещи для мирной жизни мастерить, а еще не пришло время, еще война идет, потерпите.

И неожиданно ополчился сам на себя:

— За невыполнение приказания командира дали бы мне на всю катушку — суток десять, не меньше. Как ты думаешь, комсорг, крепко он рассердился на меня или только так, для начала перед разгоном? Мотор-то ведь всегда при включении вспышку дает.

— Не знаю, — ответил Леня. — Через несколько часов, видно, будем прощаться с этими блиндажами…

— Верно говоришь, — согласился Кедрин, — и давай-ка, пока не сыграли подъем, закончим хоть одну карманную лестницу. Может, и рупоры успеем склепать. Тоже нужная штука. Я уже сорок слов немецких заучил… Тот пленный немец, что у разведчиков прижился, гут, гут, говорит, сержант. Значит, хорошо по-немецки балакаю…

И друзья в первую очередь начали мастерить то, что потребуется в бою.

5

Обогнув замаскированные у подножия высоты огневые позиции тяжелых минометов, Василий направился к явочному оврагу, но, сделав несколько шагов, остановился. На плацдарме началось оживление, и он не мог понять, чем это вызвано. У него не было никаких новых сведений, кроме копии полученного вчера из штаба дивизии приказа о дополнительных работах по совершенствованию обороны переднего края.

Он торопился, размышляя: «Можно еще доложить Скворцу, что сегодня утром поставил на довольствие двадцать шесть человек, прибывших из госпиталя. Но это все мелочи. Такой доклад Скворец расценит как отказ от выполнения задания, и тогда едва ли выйдешь живым из явочного оврага. Нет, надо побывать в штабе полка, у Максима. Ему-то, конечно, известно, что за причины такого оживления на плацдарме. Там же, кстати, поговорю с комсоргом Движенко — узнаю, о чем говорил на совещании Бугрин. И тогда будет видно…».

В штабном блиндаже Василий застал и Максима, и начальника штаба, и знакомых писарей, которые всегда доверчиво делились с ним всем, что им было известно… Сейчас писаря были заняты по горло — шуршали картами, торопливо готовили какие-то бумаги. Даже Максим, всегда выдержанный и медлительный молчун, то и дело поглядывал на часы, разговаривая о чем-то с начальником штаба. Штабные офицеры, видя, что он поглядывает на часы, строгими взглядами поторапливали писарей: не отвлекайтесь, не теряйте зря времени: видите, командир полка ждет…

Стукнув каблуками, Василий обратился к начальнику штаба:

— Товарищ гвардии майор, походные кухни в полном порядке. Когда прикажете распределить их по отрядам? Пожалуй, пора…

— Не спешите. По ходу дела будет видно.

— Ты все куда-то спешишь, Василь, — упрекнул его Максим, давая понять: не отвлекай начальника штаба своими кухнями от главного дела, помолчи.

— Я не спешу, но и отставать не хочу. Немножко разбираюсь, что к чему.

— Ну вот и хорошо.

Василию показалось, что Максим сознательно оттирает его от начальника штаба. Дескать, если ты не глупый и сам догадался, что к чему, то помалкивай и других не втягивай в такой разговор. А спросить открыто нельзя. Еще подумают: брат командира полка — и ничего не знает: значит, командир ему не доверяет…

В блиндаже появился Верба. Это он, Верба, предложил Василию, что в начале активных боевых действий представится возможность перевести его на строевую или даже на должность адъютанта. От должности адъютанта Василий отказался заранее, мотивируя это тем, что состоять адъютантом родного брата неудобно, люди могут истолковать это не в пользу командира полка.

Недавно старшина Борковин из первого штурмового отряда назвал Василия тыловой крысой. Это быстро долетело до слуха Вербы, и тот на другой же день на совещании старшин полка крепко отчитал Борковина, сказав, что партизаны не меньше имеют заслуг перед Родиной, чем некоторые ветераны полка.

С тех пор Василий стал смотреть на Вербу как на друга, хотя в душе побаивался его — политработник…

Сейчас Верба появился в штабе очень кстати.

— Товарищ подполковник, в тыловых подразделениях уже два дня не было политинформации. Назревают такие события, а наши люди ничего не знают…

И опять помешал Максим:

— Борис Петрович, я собираю командиров отрядов на КП в двенадцать ноль-ноль…

«Кажется, он сегодня решил обрывать меня на каждом слове и вот-вот выдворит из блиндажа, — подумал Василий. — Впрочем, нет: сам уходит, предупредив замполита, что будет ждать его на командном пункте».

— Хорошо, я буду там, — ответил Верба и повернулся к Василию: — Проводить политинформации в эти дни будет у вас комсорг Движенко. Вот он. Товарищ Движенко, сегодня же надо поговорить с людьми тыловых подразделений…

— Слушаюсь.

Движенко и Василий отошли в сторонку.

Слово за слово, и Василию стало ясно, что сегодня будет проведена разведка боем. Движенко даже назвал роту соседнего полка, которая будет проводить разведку боем на правом фланге дивизии. Оказался он откровенным и доверчивым парнем.

Василий, не показывая вида, что обрадован, вышел из штабного блиндажа. Теперь ему есть что доложить Скворцу… Впрочем, его тут же начали терзать сомнения: «Разве это секретные данные, если они известны комсоргу полка? Может, Движенко перехитрил меня и рассказал далеко не все, что говорил Бугрин? Но вид у Движенко был такой, что он ничего не хочет утаить. Ценны ли для Скворца эти сведения? А вдруг и они не удовлетворят его?..»

Василий разволновался, пробираясь в явочный овраг. По спине прошел озноб, где-то возле ключицы бился пульс, бился в той самой точке, в которую целят опытные разведчики, пуская в ход нож. Этот прием показывали Василию в школе разведчиков. Вот в эту точку и может ударить его Скворец…

Куст. Поворот. Еще куст. Затем обвалившийся берег и глубокая узкая щель, закиданная сверху ветками. Василий три раза щелкнул языком. Это условный знак.

Тишина.

Подождав, он еще раз подал сигнал.

Снова тишина.

«Неужели пришел раньше срока? Нет, уже одиннадцать тридцать. В чем же дело?»

Приглядевшись к темному углу, Василий заметил поблескивающую подковку сапога. «Спит?» Василий наклонился. «Нет, он убит!.. Убит еще вчера. Уже посинел. У скорпионов и осьминогов кровь синяя, — мысли Василия бежали лихорадочно. — Может, он еще жив? Нет, мертв. По лицу ползают черные с желтыми гузками жучки. Убит опытной рукой — ударом в левое плечо возле ключицы. Бил свой, это тот, второй капитан из «резерва», что проходил вчера со Скворцом в блиндаж. Но почему он оставил рацию? Ее надо уничтожить. Видно, тот не успел. Кто-нибудь помешал. А документы? В них может оказаться моя фамилия».

Василий принялся обыскивать труп. Тщательно ощупал карманы, складки обмундирования, распорол сапоги, но ничего, кроме офицерского удостоверения Скворца не нашел. Шифры, планы и другие документы группы захватил с собой тот, кто убил.

Вдруг послышались два щелчка языком.

«Пришел за рацией… он со мной может покончить», — мелькнуло в голове у Василия.

Прижимаясь к стенке, не отвечая на сигнал, он отполз в сторону. Притаился. В руке нож…

Над оврагом со свистом пролетела тяжелая немецкая мина. От взрыва содрогнулась земля. С обрывистого берега отвалился комок глины и, увлекая за собой подсохшие куски земли, обрушил на голову Василия град ударов. Ощутив в сердце резкую боль, Василий затаил дыхание: конец. «Он, кажется, опередил меня…»

Пыль осела. Никого. И сердце стучит по-прежнему. Жив.

Кто же щелкал языком? Вот опять слышится: щелк, щелк.

Сунув руку с ножом в карман, Василий решительно шагнул вперед. Будь что будет. Как бы бросая вызов опасности, громко посвистывая, Василий зашагал вдоль оврага.

— Кто там ходит? — донесся до него голос.

— А ты кто такой? — отозвался Василий, взглянув наверх.

У кромки оврага стоял узкоглазый солдат с артиллерийскими эмблемами на петлицах.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — выкрикнул солдат, приставив карабин к ноге.

— Кто ты такой?

— Вы меня мало знай, я вас хорошо знай. Вы есть брат нашего командира. Я есть наводчик орудия гвардии рядовой Тогба.

— Что ты тут делаешь?

— Я… — Тогба прыгнул с обрыва, подкатился к ногам Василия и быстро, словно ванька-встанька, оказавшись на ногах, объяснил: — Несем службу. Тут ходим, там ходим, кругом ходим. Говорят, тут плохой человек ходил, наш склад снарядов смотрел и сюда прятался… Я долго смотрел, много смотрел: потерял человека, скрылся. Думал, поймал. Ошибка давал. Ошибка, товарищ лейтенант.

— Я подыскиваю место для продуктового склада, — собравшись с мыслями, сказал Василий.

— Хорошо тут место. Холод есть. Мясо, рыба сюда клади, много клади. Хорошо. — Тогба прищелкнул языком.

— Это ты так: щелк, щелк? — спросил Василий.

— Очень хорошо, — ответил Тогба и снова прищелкнул языком, — хорошо!

Неожиданно прозвучал залп батарей среднекалиберных орудий, что стояли на той стороне оврага. Затем второй залп, третий… И началась канонада батарей Одерского плацдарма. Дружная и сильная.

Выплюнув из стальных глоток несколько тонн горячего металла, орудия так же неожиданно смолкли, и с правого фланга дивизии донеслось «ура», сначала жиденькое, робкое, потом, нарастая и расширяясь, будто вскипая, оно раскатилось в пространстве: «А-а-а!!»

— Что это?

— Атака, — ответил Тогба.

— Где? Кто атакует? Почему атака?

— Не знаем, там надо посмотреть. — И, козырнув лейтенанту, разбежавшись, Тогба достал руками оголенные корни деревьев на самом краю оврага, подтянулся, зацепился ногой за выступ и выскочил из оврага.

— Куда ты? — опомнившись, крикнул ему Василий, но тот уже скрылся.

А оттуда, с переднего края, все катилось и катилось: «А-а-а!!»

«Кажется, все войска, занимающие плацдарм, вступили в действие. Какая же это разведка боем в составе одной роты? — насторожившись, подумал Василий. — Может, немцы внезапно начали наступление? Тогда почему русское «ура»? Атака… Но почему о подготовке к этой атаке не знали даже в штабе полка?»

Василий не мог понять, удача ли ему улыбнулась, или он на краю гибели. Если бы он знал наверное, что наступают немцы, то притаился бы в овраге, где лежал мертвый Скворец, и лежал бы подле его до тех пор, пока русские отступят за Одер. Если в наступление пошли русские, то надо немедленно уходить из этого проклятого оврага: неизбежно явится сюда за рацией тот, кто убил Скворца. И тогда конец… Что же делать? Эх, надо было еще в первый день пребывания в полку договориться с Максимом о демобилизации. Вернулся бы в свой институт с партизанскими документами раненый лейтенант… И зажил бы снова по-человечески. Хоть и голодно сейчас там жить на студенческом пайке, но ничего, написал бы письмо Терентию Третьякову…

На лице Василия мелькнула короткая улыбка: он вспомнил встречу с Третьяковым в общежитии института. Третьяков приехал из тайги в город покутить и никак не мог найти себе «достойного компаньона».

— Васятка, сынок, пойдем со мной, — уговаривал он Василия. — В тайге я доверил тебе свою душу, самый богатый шурф показал, а теперь ты, хоть на неделю, доверь мне свою душу…

Смешно было смотреть в тот вечер на Третьякова: целую дюжину больших шоколадных плиток принес за пазухой в подарок; шоколад разогрелся за пазухой, и таежник извлек оттуда вместо плиток мягкие бурые комки… А как он был рад, когда Василий назвал его отцом. Это было уже в ресторане после выпитой рюмки ликера. За столом кроме Третьякова сидели еще два парня в цветастых галстуках, завязанных огромными узлами.

— Эх, молодец Васятка, понял душу одинокого человека, сыном назвался, теперь я много для тебя сделаю.

И в самом деле, откуда все взялось у Третьякова: вина, закуски, хорошая квартира с пышной постелью, женщины. Целую неделю кутил Третьяков, не отпуская от себя Василия… Потом Третьяков уехал обратно в тайгу, а Василий остался в той квартире, в которой кутил Третьяков. Остался на готовых харчах у хозяйки: за год вперед заплатил за него удачливый громатухинский приискатель-одиночка. Так бы и жил в той квартире Василий, если бы не эта проклятая война.

Справа, где-то за поворотом оврага, кто-то негромко и протяжно свистнул. Василий попытался с разбегу выскочить из оврага, но не вышло. Сорвался.

«Как этот узкоглазый ухитрился вымахнуть на такую крутизну в один дух? Кошка, а не человек. Кошка, кошка… но эта кошка, кажется, кое-что заметила?.. И черт меня угораздил встретиться с ним лицом к лицу».

Наконец, выбравшись из оврага и передохнув, Василий спохватился, что надо было уничтожить рацию. «Легко подумать — уничтожить. Но как? А если этот Тогба, что прикинулся другом, специально подослан сюда?..»

Между тем на переднем крае дивизии события приняли непредвиденный оборот.

Вначале шла разведка боем силами одной роты при поддержке небольшого количества орудий.

Поднявшись в атаку, рота быстро ворвалась в первую траншею противника и, не задерживаясь, устремилась ко второй. Вскоре выяснилось, что противник в панике покидает третью траншею. Стала очевидной, возможность прорвать всю первую линию обороны противника перед Зееловскими высотами. Как было условлено, чтобы развить успех роты, начавшей разведку боем, поднялся батальон, затем полк и наконец — вся дивизия. Началась на первый взгляд неожиданная, но давно назревшая сдвижка переднего края советских войск ближе к Берлину.

К полудню первая линия обороны оказалась прорванной. Передовые роты завязывали бой на окраине Заксендорфа, превращенного противником в мощный оборонительный узел. На штурм Заксендорфа поднялись и штурмовые отряды полка Корюкова.

Василий, оглядываясь по сторонам — не крадется ли за ним наводчик Тогба, — вернулся к своему блиндажу. Здесь его уже ждал старшина Борковин с приказанием начальника штаба немедленно доставить в штурмовые отряды походные кухни. Это был тот самый старшина, что назвал Василия тыловой крысой.

— Значит, началось?

— Вроде идет успешно, — ответил Борковин, торопясь как можно скорее получить кухни и быть на месте. Ведь он не только старшина, а и парторг группы обеспечения первого штурмового отряда.

Василий примирительно улыбнулся ему. Теперь не время сводить счеты из-за каких-то пустяков. Наоборот, надо действовать беспристрастно и оперативно. Немедленно вызвав резервные кухни, он приказал поварам:

— Поступайте в распоряжение старшины. Да смотрите мне, аллюр три креста, быть там, где укажет старшина!

— Вот это, я понимаю, оперативность, — весело крикнул Борковин и, вскочив на облучок походной кухни, козырнул: — Спасибо вам, товарищ лейтенант. Старые грехи вспоминать не будем.

И поехал в ту сторону, откуда доносился грохот боя.

«Старые грехи вспоминать не будем, — повторил про себя Василий. — Вот и пойми их. То ли в самом деле собираются простить все мои грехи, то ли напоминают: мол, все о тебе знаем… Нет, ни черта они не знают, а теперь и узнать не от кого: Скворец убит. Кажется, сама судьба помогает мне замести следы. Да, помогает… А наводчик Тогба? Он может проболтаться. Найдут рацию, труп — начнется следствие, и наводчик Тогба может сказать, что видел меня в овраге… Как мне избавиться от него, узкоглазого черта? Он единственный человек в полку, который будет мешать мне спокойно жить. Ну нет, не будет…»

Василий опробовал на ногте большого пальца остроту жала своего хорошо наточенного финского ножа.

Глава пятая

ПОСЛЕ РАЗВЕДКИ БОЕМ

1

Когда части, ведущие разведку боем, вплотную подошли к стенам Заксендорфа, сильно укрепленного пункта в обороне противника, Бугрин дал команду прекратить атаки и закрепиться на достигнутых рубежах. Подтянутые к Заксендорфу штурмовые отряды Корюкова не успели вступить в бой. Корюкову очень хотелось проверить боеспособность отрядов именно в разведке боем. Но Бугрин предостерег его по телефону:

— Не торопись, Заксендорф еще не Берлин.

Завечерело. Противник вел себя как-то непонятно. Несмотря на потерю трех траншей первой линии, он ни одной резервной части не бросил на восстановление потерянных позиций, ограничась лишь частными контратаками силами отступающих подразделений. Для острастки противник выпустил несколько «королевских тигров», которые прошли по склону Зееловских высот и скрылись.

Немецкий унтер-офицер, взятый в плен в первый же час разведки боем, показал на допросе у Бугрина:

— Большое наступление вы начнете дня через два и будете прорывать нашу оборону огромными силами. Потом ринетесь на Берлин. Дней через семь подойдете к Берлину, а дней через пятнадцать война кончится.

— Кто тебе это сказал? — спросил его Бугрин.

— Солдаты так говорят, — ответил пленный.

— И офицеры?

— Офицеры помалкивают.

— А генералы?

— Генералы… Наш генерал очень сильно ругается и проклинает вас.

— Вот как, даже проклинает. За что же?

— Вам счастье, у вас много войск.

— Значит, надо складывать оружие и сдаваться.

— Фюрер приказал сражаться до конца.

— Это совпадает с желанием немецких солдат?

— Мы не имеем права думать об этом. Мы — солдаты. Солдату после поражения лучше умереть, чем жить. Так говорит нам доктор Геббельс.

— Вот в чем они вас убеждают. И вы согласны?

Унтер-офицер только поморщился.

— Все ясно, отправьте его в тыл, — приказал Бугрин.

Пленного увели, и Бугрин задумался. Перед фронтом нашей армии передний край обороны врага сплошь заминирован и опутан проволокой. Здесь, на Зееловских высотах, у немцев сосредоточено свыше двух тысяч орудий — семьдесят стволов на километр фронта. А сколько пулеметов в дотах и дзотах… И конечно, будут еще неожиданности.

Бугрин решил остаться на своем наблюдательном пункте до утра. Какая в этом нужда ночью? Темно, хоть глаз выколи. Однако Бугрину было важно не только видеть, но и слышать, по звукам разгадывать, как ведет себя противник. Зная, что полностью скрыть подготовку большого наступления невозможно, он тревожился: противник может обмануть, уйти, сменить засеченные нашими наблюдателями огневые точки, и тогда артиллерийский удар огромной силы будет нанесен даром, впустую, что вынудит все начинать сначала на другом рубеже. И потери, потери людьми, с которыми он пришел сюда от берегов Волги!

Не доверяя звукоуловителям, генерал Бугрин напрягал слух, он готов был приложить ухо к земле — разгадать, почему притаился противник, почему не слышно никакого шума, признаков перегруппировки сил. Ведь теперь ему совершенно ясно, что главный удар будет нанесен именно с плацдарма, и конечно, на участке, где уже прорвана первая линия обороны. Чем объяснить хладнокровие немецких генералов? Или им уже стало известно о подготовке нескольких ударов на различных направлениях и они, не зная, куда бросить главные силы, оцепенели в нерешимости? Оцепенели или не хотят показать свою нервозность?

— Противник ведет себя тихо. У него тихое помешательство, — шутя сказал Бугрин по телефону командующему фронтом. А в душе жила тревога: по всему видно, армия будет действовать на главном направлении; чем черт не шутит, вдруг она запнется на первых же шагах, и тогда…

Положив трубку, Бугрин признался себе, что никогда за всю войну, даже в обороне Сталинграда, в дни самого яростного напряжения, он не волновался так, как сейчас: Берлин — столица фашистской Германии, а не какой-нибудь захолустный городишко.

Конец войны не за горами. Девяносто девять раз поднимался солдат в атаку, а вот сотая, последняя атака не покажется ли ему опасной? Да и враг в этом последнем сражении, перед верной гибелью, будет огрызаться.

— Прошу разрешения войти, — прервал думы Бугрина голос Скосарева, неожиданно прибывшего на НП.

— Можно, — ответил Бугрин, — я еще не сплю.

— Вижу, волнуешься.

— Зачем же? Сам видишь, какое укрытие саперы отгрохали: шесть накатов над тобой, светло, тепло и мухи не кусают. Вот сижу тут и чай пью. Волнением, как говорится, гору не свернешь.

— А я, признаться, разволновался… Надо категорически запретить всякое движение по ходу сообщения к наблюдательному пункту. Взад и вперед снуют телефонисты, радисты и совсем посторонние стрелки. Я не взял с собой даже адъютанта — все-таки это наблюдательный пункт командарма. Вслед за такими беспечными разгильдяями может пробраться и шпион-диверсант… Швырнет гранату — и войска без командарма.

— Это полбеды, у командарма есть заместитель…

— Таких шуток я не принимаю… Как хочешь это расценивай, но я прикажу коменданту поставить четыре поста дополнительно. Иначе к утру тут разведут целый базар.

— Спасибо… Адъютант, принеси-ка еще одну чашку. Выпей густой заварки и успокойся.

— Едва ли меня твоя заварка успокоит. До начала всеобщей атаки остались считанные часы, а у нас еще нет полной картины расположения резервных частей противника. Мы ничего не знаем о группировке войск на левом фланге. Только что читал показания пленных: они ни черта не могли сказать об организации огневой системы на Зееловских высотах: тайна тайн, держат в секрете даже от ротных офицеров. Пленные о наших войсках знают больше, чем о своих. Это нас должно волновать. Я тебя не узнаю.

— Я тоже не узнаю тебя, — улыбнувшись, заметил Бугрин. — Но если ты внимательно читал показания пленных, то должен был уловить существенное обстоятельство: солдаты и офицеры противника боятся нашего наступления.

Скосарев тоже улыбнулся и напомнил:

— Перед Иенским сражением Наполеон говорил: «Не верю послам противника, когда они называют мои полки непобедимыми».

— Так… Что же ты предлагаешь? — помолчав, спросил Бугрин.

— По всей вероятности, наша армия будет наносить главный удар… Разреши мне изложить свои мысли по этому поводу. Я заготовил вариант боевого приказа.

— Слушаю.

— От первого успеха зависит многое. Я предлагаю…

И генерал Скосарев, развернув карту, принялся излагать свои мысли. Вначале он говорил о противнике, потом о задачах своих войск. Говорил четко, ясно, лаконично. Бугрин слушал его и думал: «Как хорошо оформлена карта — смотри, любуйся и завидуй! Прямо художник! Подсчитал, сколько снарядов и каких именно калибров должны израсходовать артиллеристы на каждый гектар главного и вспомогательных направлений. Расчет весьма реальный и убедительный».

— Все у тебя хорошо, все правильно, даже слишком подробно изложены задачи частей, — как бы между делом заметил Бугрин. — Настолько подробно, что кажется, командирам не о чем думать, за них начальство уже все продумало… Но ничего, ни один приказ не отбирает у командира инициативы.

— Боевые порядки подразделений на главном направлении, — продолжал Скосарев, — надо строить, я думаю, так: в центре — углом вперед, на флангах — уступом вправо и влево.

— Не возражаю, но пусть сами командиры полков и батальонов решают такие вопросы на месте, в час рекогносцировки.

— Разумеется. Но мы обязаны рекомендовать.

— Не будем. Ты должен помнить, как Энгельс высмеивал подобные рекомендации в русской армии. В ту пору действительно всем командирам давали несколько постоянных схем, и они руководствовались ими без учета условий местности и сил противника. Это была, как писал Энгельс, глупая система, рассчитанная на бездумных командиров.

— Конечно, помню. Однако…

— Никаких «однако», бездумных командиров не терплю. К тому же на этот раз в наступлении будут участвовать штурмовые отряды, а у них своя тактика.

— Вот это, товарищ командир, меня больше всего и волнует. Предвижу, что штурмовые отряды внесут путаницу в боевые порядки и нам трудно будет осуществлять взаимодействие на поле боя.

— Вот ты уже заранее приписываешь штурмовым отрядам срыв взаимодействия. И совершенно напрасно. Завтра я собираю артиллеристов, танкистов, авиаторов и командиров стрелковых соединений специально по этому вопросу. Твои предвидения и опасения оставь пока при себе. Не возмущайся! Если перед Зееловскими высотами противник прижмет наших людей фланговым огнем к земле, то мы будем бросать вперед штурмовые отряды — они способны вести круговой огонь и двигаться вперед. Поддержат ли их роты и батальоны? Не забудь — скоро конец войны. Уцелеть теперь каждому хочется в десять раз больше, чем в начале войны… Спасибо за добрые советы и расчеты, но, я вижу, о самом главном ты не размышлял… Очень мало, коль ни словом не обмолвился о штурмовых отрядах за целый час нашей беседы… Вот о чем я больше всего пекусь, не говоря уже о предстоящем штурме Берлина. Это особая тема, и ее будем рассматривать в деталях, когда подойдем к Берлину… Если у тебя нет других вопросов, то прошу быть на своем месте…

Скосарев ушел, и Бугрин снова поднялся на площадку наблюдательного пункта. На стороне противника по-прежнему было тихо. Справа и слева, недалеко от наблюдательного пункта, копошились пехотинцы. Их теснили артиллеристы, выкатывая орудия к первой траншее для прямой наводки. Слышался приглушенный говор солдат. Говорили все о том же: «Почему противник притаился? Пускай бы пошумел немножко, и нам полегче станет», «Передвигаться в тишине плохо: орудие не ложка, без «гоп» с места не сдвинешь».

Бугрин решил пройтись по траншеям. Сопровождаемый адъютантом, он зашел сначала к пехотинцам, затем к артиллеристам и от них — к подножию высоты, в господский двор, где разместился выдвинувшийся вперед первый штурмовой отряд полка Корюкова.

В подвале дома, стоящего в центре двора, Бугрин застал большую группу солдат за ужином.

— Ужин в полночь, что так поздно? — спросил он.

— Встать, смирно!.. — подал команду старшина Борковин.

— Отставить. В столовой команда «Смирно» не подается.

— Прошу простить, товарищ генерал, здесь не столовая, а подвал. — Борковин молодцевато поправил пилотку, так, чтобы солдаты поняли, что он неробкого десятка, умеет и перед командармом не уронить свой старшинский престиж. — Группа гвардейцев принимает ужин. Докладывает гвардии старшина Борковин.

Седина в усах и на висках Борковина, его молодцеватая выправка, задор в глазах растрогали генерала Бугрина. Он сказал, повеселев:

— Вольно.

— Вольно! — громко повторил Борковин, рывком отняв руку от козырька. — А что касается задержки ужина, товарищ генерал, — моя вина. Разрешите объяснить?

— Ну-ну, слушаю.

Борковин кивнул солдатам, и те, потеснившись, пригласили генерала присесть к столу. Повар подал ему полную миску каши.

— Многовато, не справлюсь.

— Как раз по вашей комплекции. Отведайте.

— А солдатам хватит?

— Хватит. Если не хватит, завтра докормлю.

— Значит, крепко проголодались?

— Сейчас объясню, товарищ генерал, — Борковин подмигнул товарищам: дескать, слушайте, как надо перед генералом отчитываться. — Наша кухня отражала атаку «королевских тигров».

— Шутишь, старшина?

— Нет, товарищ генерал, не шучу. В тот момент, когда поступило ваше приказание приостановить наступление и закрепиться, наша кухня ринулась вперед. После удачного боя аппетит всегда развивается, прямо скажем, человек быка с рогами проглотить способен. В эту же минуту из седловины, что левее Заксендорфа, «королевские тигры» выползли, штук двенадцать — не меньше. Смотрю, пехотинцы, что прорвались к Зееловским высотам, котелками замахали. Солдаты кухню видят далеко, особенно когда впереди что-нибудь такое несладкое замаячило. Противотанковые-то орудия отстали от них, а наша кухня — она тут, в кустах дымится. Замахали они котелками: мол, не от «тигров» отступаем, а за обедом идем.

— Как, как? Повтори.

— Я к тому так говорю, товарищ генерал, что теперь солдату стыдно отступать… Отступи — немцы подумают, что сила опять на их стороне. Нельзя нам сейчас такой повод им давать.

— Это верно, — согласился Бугрин.

— Ну вот, — продолжал Борковин, — подбегает ко мне замполит Верба и говорит: «Выдвигай кухню в лощину, смотри, — показывает, — сколько туда с котелками маневрируют». Мне, конечно, понятно стало, что немцы тем временем могут обратно занять оставленные позиции. «Сюда, — кричу, — товарищи, сюда кухня здесь!» А повар, вот он, посмотрите какой, шурует огонь, чтобы дым из трубы пуще клубился, вроде ориентира, и несется туда. Солдаты видят, кухня к ним навстречу, и остановились. И «тигры», наверное, посчитали нашу кухню новой «катюшей» — тоже остановились. Правда, в этот момент по ним дальнобойная гвозданула. Но факт остается фактом: как только кухня двинулась туда, «тигры» в бегство обратились.

— У страха глаза велики, — усмехнулся Бугрин.

— Не испытывал, не знаю. Я ведь ни разу не отступал.

— Все маневрировал?

— Нет, в самом деле. Начал войну с наступления под Москвой, потом нашу дивизию на Мамаев курган перекинули, и с той поры вместе с вами вот досюда дошел.

— Потому и кухня твоя на «тигров» бросилась…

— Не на «тигров», а навстречу отступающим солдатам, — уточнил Борковин, — ведь возле кухни сразу больше роты собралось.

— Можно возрос, товарищ генерал? — поднявшись, спросил пулеметчик Рогов.

— Говори.

— Берлин будем брать в лоб или обходом?

— Окружать, конечно, будем, но… — Бугрин поводил ложкой вокруг миски. — Сколько ни кружи, а каша остается нетронутой.

— Понятно, — согласился Рогов, — значит, надо всем запасаться карманной артиллерией.

— Правильно рассуждаешь, — сказал Бугрин, развертывая перед солдатами свою карту. — Вот при штурме этих укреплений граната будет хорошим помощником…

Сержант Алеша Кедрин, сидевший рядом с Бугриным, ткнул пальцем в квадрат карты с топографическим знаком «79».

— Я вот за этим мыском наблюдал сегодня, товарищ генерал. Тут вроде закопанный танк притаился. Отсюда в лоб его не возьмешь. Я уже и так и этак примерялся. А если отсюда по лощинке к нему пробраться — дело выйдет. Только надо, чтобы артиллеристы и минометчики ослепили своим огнем вот эти пулеметные точки, когда мы будем прорываться в лощину. Тут нас танк своим огнем не достанет, тут мертвое пространство для него. По карте это трудно определить, а на местности я все разглядел…

— Так, так, молодец, — Бугрин что-то записал мелким почерком на уголке карты.

Солдаты придвинулись к нему еще ближе и, вглядываясь в карту, по очереди начали излагать свои наблюдения над отдельными объектами обороны противника.

Бугрин слушал их с таким вниманием, словно перед ним сидели крупные военные начальники — генералы, полковники в солдатских погонах.

— И неожиданностей, видимо, не придется избежать? — спросил Борковин, искоса поглядывая на командира отряда майора Бусаргина.

Майор вошел в подвал в самый разгар беседы. Вчера в отряде было партийное собрание, на котором Бусаргин сказал: «Не теряться и не останавливаться при любых попытках врага сорвать наше наступление».

Бугрин ответил не сразу. Кто-то ради смеха напомнил о «чуде», которым угрожал в листовках Геббельс. Бугрин улыбнулся только губами, а глаза оставались задумчивыми….

— Да, могут быть и неожиданности, — наконец ответил он Борковину.

Поднялся наводчик Тогба. Ему пора было на дежурство. Он спросил разрешения уйти.

Когда наводчик вышел, майор Бусаргин сказал:

— Тогба — сменный дежурный на огневых позициях. Таежный человек, исконный охотник, и слух у него исключительный, за версту по свисту крыла может определить, куда ворона летит. Сегодня мы его специально назначили на дежурство.

«Обязательно зайду к этому наводчику, — подумал Бугрин, — послушаю вместе с ним, что делается у противника».

Закончив беседу, Бугрин вышел из подвала.

Перед рассветом темнота сгустилась. Немецкие летчики ждали такого часа. С неба повалились «жабы» — кассеты, начиненные гранатами и минами. Ударяясь в землю, такая кассета подпрыгивает, как жаба, и, раскидывая во все стороны мины и гранаты, создает впечатление, будто в расположение войск спустился десант противника и кипит горячий гранатный бой. Неприятная штука. Они изнуряюще действуют на воинов, привыкших отдыхать под грохот обыкновенной перестрелки пушек и минометов.

Сейчас одна из таких кассет упала в центр фольварка. Вспышки, взрывы, треск и свист осколков…

Бугрин успел спрыгнуть в глубокую траншею и укрыться в нише. Когда взрывы прекратились, справа донесся стон. Кого-то ранило. Бугрин двинулся по ходу сообщения, наткнулся на орудие и услышал хриплое дыхание солдата, повисшего на лафете.

Бугрин поднял солдата на руки и понес его в подвал.

— Где у вас санитары?

Все вскочили. На руках у Бугрина был наводчик Тогба. Как засыпающий ребенок, он крепко обнял шею командира. При каждом его вздохе из раны в левом плече, возле воротника, выплескивалась кровь.

— Осколком его, и как неловко. Видно, сверху, — сказал санитар, укладывая Тогбу на носилки.

2

На рассвете заморозило, и одерская долина до краев наполнилась белесым, как молочная пена, туманом. Он был так плотен, что начальники переправ, боясь аварий, выставили на мостах через Одер сигналы «стоп». Но разве можно остановить поток автомашин, тягачей, танков? Если прошла одна, другую не остановишь. По счастью, движение направлялось в одну сторону, и все обошлось благополучно.

Но и после того, как рассвело и туман осел, клубы выхлопной копоти и дыма висели над скопившимися войсками, как естественная маскировочная завеса.

Немецкие бомбардировщики пытались снизиться и бомбить переправы. Ничего из этого не получилось: плацдарм ощетинился тремя тысячами зенитных орудий и пулеметов.

К полудню замолкли и дальнобойные пушки противника — то ли их засекли советские артиллеристы, то ли немцы решили экономить снаряды. И с этого часа на плацдарме установилась грозная и напряженная тишина.

Максим Корюков, уточнив задачу полка по карте и на местности, приказал командирам отрядов немедленно разойтись по своим подразделениям и лечь спать, а сам задержался на наблюдательном пункте. На этот раз у него было какое-то смутное и непонятное настроение. Даже сам себе не мог объяснить, плохое оно или хорошее. Сердце ныло, ныло.

Ночью ему доложили о том, что смертельно раненный наводчик Тогба скончался на медпункте. Хороший, отличный был наводчик, да что поделаешь, на войне боевые потери неизбежны. Жалко Тогбу. Но сердце стало ныть, как теперь показалось Максиму, с раннего утра, когда курьер отдела кадров принес ему небольшой пакет из Москвы. Он распечатал его.

«Каскильский увал решено разрабатывать открытым способом по проекту инженера М. Корюкова…»

Читать такую весть было и приятно, и досадно. Приятно потому, что хорошо снова почувствовать себя инженером; досадно потому, что этот инженер сейчас числится лишь на бумаге, да и будет ли Максим инженером после войны — дело темное; он весь пропах порохом, стал офицером. Вот уж не ко времени принесли этот пакет! Он лежал у него в нагрудном кармане, шелестел, похрустывал. Максим несколько раз хватался за карман и, одумавшись, прятал руку за спину. Не инженер — воин.

Сейчас Максим с ординарцем Мишей на НП. Перед глазами Заксендорф — маленький, тесный городишко, с узкими улицами и переулками, с каменными и кирпичными домами под черепичными островерхими крышами. В центре — кирха. На восточной окраине каждый дом обнесен каменным забором, под заборами — доты. Что ни дом, то крепость. Да и весь этот городок напоминал крепко сжатый кулак.

Дальше — за Заксендорфом — долина и склоны задымленных высот. Там противник. Как и здесь, там грозная и напряженная тишина. А через десять часов забушует огонь, загремит стобалльный ураган сражения.

И всякое может случиться. Немецкие снайперы и пулеметчики будут, конечно, стараться сразить тех, кто окажется впереди. На том и кончатся твои размышления, Максим, о том, кто ты — инженер или офицер… Постой, постой, ты, кажется, завел себя в дебри. Скоро конец войны, и ты под конец стал жалким трусом, тебе уже кажется, что все пули летят в тебя, и обязательно в сердце или в лоб. Чепуха. Вот так и становятся трусами. Прочь гони от себя к черту такие рассуждения! Иначе и в самом деле отец не дождется тебя: труса пуля находит скорее, чем смелого.

Мысли его внезапно изменили свой ход. Он вспомнил о брате. Перед таким, надо думать, последним сражением необходимо выкроить время и повидать брата. Сейчас, конечно, брат тоже вспоминает о родителях и думает о том, что готовит ему и Максиму завтрашний день.

— Вот что, Миша, — Максим повернулся к ординарцу, — ступай в тылы полка и скажи Василию, что я жду его к обеду.

— Есть, слушаюсь, пригласить Василия к обеду, — ответил Миша и побежал. Максим крикнул ему вслед, чтобы ординарец позвал и замполита, но опоздал: Миша уже скрылся за поворотом траншеи.

С того дня, как Военный совет принял решение о создании в полку штурмовых отрядов, Максим очень редко встречался со своим заместителем по политчасти. Сутками подполковник Верба не появлялся ни в штабе полка, ни в своем блиндаже. Одно время Максим даже думал, что подполковник Верба умышленно избегал его, полагая, что командир полка на его глазах вырос из солдатских пеленок и надоедать ему советами нечего. В последние дни и в самом деле Максим чувствовал, что ему стало как-то проще и легче разговаривать с солдатами, сержантами и офицерами полка. Старшие офицеры, которым и по возрасту и по званиям можно было также доверить полк — кого из стариков не покидает чувство обиды, когда ими начинают командовать молодые! — словно забыли, что молодой командир полка годится им в сыновья. А солдаты и сержанты стали понимать его с полуслова.

Как хорошо работать, когда знаешь, что тебе верят!

Конечно, это не могло прийти само собой. Сказалась незаметная, кропотливая работа Вербы, работа, результаты которой можно чувствовать, а не видеть.

На НП пришел начальник разведки полка — высокий белокурый капитан Лисицын. Максим поручил ему продолжать наблюдение за противником, а сам направился в штаб полка. Там, как сказал капитан Лисицын, его ждала большая группа солдат и сержантов, вернувшихся из госпиталя (перед большим наступлением полевые госпитали всегда разгружаются).

В группе солдат и сержантов, собравшихся у штабного блиндажа, Максим еще издали заметил Надю Кольцову. Чуть прихрамывая, она пошла ему навстречу, но неожиданно остановилась, сделала шаг в сторону от дорожки и, нагнувшись, старательно стала рвать подснежники.

— Здравствуй, Надя, — приветливо сказал Максим.

— Здравствуйте, товарищ гвардии майор, — как-то растерянно ответила Надя, не зная, куда девать сорванные цветы.

Ей хотелось сказать ему спасибо за теплые ботинки, затем обнять и поцеловать его, но уж слишком много глаз следили за ними.

На плацдарм прибыло много орудий, минометов, «катюш», но больше всего радовало Максима возвращение в полк опытных воинов. И среди них милая, застенчивая Надя Кольцова. У нее еще бинты на правой ноге, но скажи ей: «Надя, в огонь!» — и она пойдет не размышляя. Видно, как ей трудно стоять. Хоть бы присела на выступ земляной стенки блиндажа. А она стояла и смотрела на него, и в глазах ее была тоска, и она, конечно, думала: «Зачем я ему такая, хромоногая?» Милая Надя! Но улыбнись он ей, и все забылось бы: и боль, и слабость, и неуверенность в себе.

И Максим улыбнулся ей, сказав:

— А ты, Надя, оставайся в штабе…

Он хотел разъяснить: «На моем КП нет медицинского работника, я ждал тебя». Но говорить ей это не нужно, и так она поняла.

— Есть, слушаюсь, остаться в штабе! — ответила Надя неожиданно звонко, и уже трудно было поверить, что она нетвердо стоит на ногах.

В эту минуту в блиндаж вошли помощник прокурора дивизии капитан Терещенко и подполковник Верба.

— Есть разговор, — тихонько сказал Верба, подойдя к Максиму.

Максим еще раз взглянул на Надю, затем на Вербу и, круто повернувшись, вышел из блиндажа. Верба и помощник прокурора последовали за ним.

3

Миша хлопотал возле стола, а Василий, подложив ладони под затылок и закрыв глаза, лежал на топчане в ожидании Максима. Воротник расстегнут, ремень ослаблен, ноги на скамейке — положение беззаботно отдыхающего человека. Войдет Максим и пусть убедится, как спокойно и свободно чувствует себя здесь его младший брат.

И хоть Максим все не появлялся, Василий не выказывал ни малейшего беспокойства — лежал и пошевеливал носками сапог.

Наконец послышались шаги.

— Один идет? — приоткрыв глаза, спросил Василий.

— Нет, вроде разговаривают, — ответил Миша.

— Ну-ка, выйди посмотри, кто там с ним?

Миша вышел и что-то задержался, но Василий не изменил позы. Он и в самом деле чувствовал себя уверенно. Сведений от него теперь никто не требовал. «Как хорошо, что так повернулось дело именно в эти дни, а не позже. Ждать наступления Гитлера теперь уже не приходится. Впрочем, черт его знает, ведь и Гитлер и Геббельс с начала этого года твердят, что произойдет какое-то чудо. Но мне здесь пока неплохо. Был опасный человек, который мог сказать, что видел меня в овраге, там, где убит Скворец, но теперь этого человека не существует. Чуть не погиб я из-за этого узкоглазого наводчика. Видно, судьба мне ворожит — успел выбежать из фольварка, а «жаба» как раз упала там, где я был…»

Вернулся Миша:

— Сейчас будем обедать, командир полка сказал, чтобы и вы ждали.

— Кто там с ним?

— Полковник Верба и один капитан из дивизии.

— Какой капитан?

— От прокурора — следователь.

Василия словно подбросило на топчане, он вскочил и, уже не обращая внимания на Мишу, сжал руки и хрустнул пальцами. Подошел было к порогу, затем вернулся к столу и закурил.

— Товарищ лейтенант, вы опять за махорку. Майор велел, чтобы бросили…

— Почему ты мне не сказал, что будут такие гости? Я бы гимнастерку сменил, привел себя в порядок…

— Да какие же это гости? Капитан — друг нашего майора еще со Сталинграда. Простой души человек, всегда обходительный, дезертиров вылавливает и всяких таких неположенных людей. Вот вздумает кто-нибудь сбежать с позиции, особенно из этих, что недавно к нам прибыли, а он уже заранее знает и говорит командирам: «Следите». Заботливый такой.

— Ладно тебе, помолчи, без тебя знаю, что такое следователь. Расхвалил…

— Я не хвалю, товарищ лейтенант, а говорю как есть. Да бросьте вы курить, майор задохнется, и аппетита у него не будет… Вот спросите майора, он вам скажет про этого капитана то же самое.

— Я вижу, ты уже в дела командира полка начинаешь совать свой нос.

— Почему вы вдруг осерчали? Я ведь ничего плохого вам не сказал.

— То и плохо, что не сказал… — Василий взял себя в руки, застегнул воротник, оправил ремень, гимнастерку. — Ладно, ладно, Миша, это я сдуру на себя сержусь: пришел к командиру полка в таком виде и забылся, будто дома…

Вошел Максим. Один. Василий сделал вид, будто удивился этому:

— А мы с Мишей ждали тебя с гостями…

— Некогда им, понимаешь, некогда.

— …Хотели пообедать в дружеской компании. Что-нибудь случилось?

— Нашли на территории полка капитана, убитого ножом. Кто-то умело бил, прицельно, прямо сюда, и до сердца…

— Вот сволочь!.. — возмутился Василий.

— Неприятно, — продолжал Максим, садясь к столу. — На фронте мы привыкли к убитым пулей или осколком, а вот зарезанных ножом… Попался бы мне этот стервец на глаза, ей-богу, своими руками выдернул бы ему из плеча руку вместе с ножом…

— Ладно, ладно, успокойся, давай обедать… Я тоже, бывало, не находил себе места, когда в отряд приносили зарезанных товарищей. А случалось, придешь в деревню, а там сплошные пепелища и трупы растерзанных людей — женщин, детей, стариков. Так бы зубами перегрыз горло фашистам… Тебе налить?

— Наливай… хватит, куда ты столько…

— Ну вот, теперь закусывай. Потом, может, вздремнешь?

— Надо бы, да некогда.

— Брось, брось… Не выпустим мы тебя. Если сам не ляжешь, свяжем и положим. Так, Миша?

— Нам не справиться… Товарищ майор, и вы, товарищ лейтенант, вы сначала за суп принимайтесь, а там уж за второе.

— Хорошо, мы сейчас с лейтенантом все подберем. Вот только он не пьет…

— Не могу, Максим, больной желудок.

— Вижу, ты опять бледный.

— Сегодня ночью приступ был, пол в блиндаже сначала коленями, потом боками выметал. Ползал, как сапер на минном поле.

— Эх, Василий, Василий! Сидел я сегодня на НП и так задумался — хоть стихи тоскливые пиши о мирной жизни. Ты, наверное, потихоньку рифмуешь, у тебя раньше как будто получалось. Помнишь, даже на английском языке какой-то сонет читал? Свой или чужой — не помню, но ничего, складно получалось.

— Перезабыл я все, Максим. Даже на своем-то, на русском языке давно книг не читал, не то что стихи сочинять.

— А я вот, если бы у меня был талант, начал бы сейчас сочинять про наши леса, про Громатуху, про отца. Беспокойный он человек. И любил нас без сладости, зато крепко: даст, бывало, ремня, в первую очередь мне, а потом, гляжу, сам переживает, места себе не может найти и начинает помаленьку задабривать. То свой нож подарит, то удочку наладит, то денег на книжку предложит: дескать, иди покупай, не жалко, и сдачу не спрашивает…

— Тебя он, Максим, больше любил.

— «Больше», «больше» — ремнем по заднице. На тебя замахнется, а мне врежет.

— Было и так, — согласился Василий.

Максим чуть задумался:

— Впрочем, не о детстве я хотел сегодня с тобой говорить… Завтра большое наступление. На Берлин идем, и всякое может быть: пуля не спрашивает, чей ты сын и который у отца по счету. Вот об этом и хотел я тебе сказать.

— Понимаю, Максим, понимаю. Куда ты меня определяешь на время этого наступления?

— Оставайся пока у начпрода, но давай о себе знать почаще.

— А может, мне вместе с тобой быть?

— Плохо ты меня понял. Как раз этого не надо. В случае чего, хоть один сын помощником будет отцу…

— Ах, ты вот в каком плане… А я думал, что тебя волнует этот… с ножом. У меня другое мнение: мне надо быть возле тебя, чтоб не остался ты один в опасную минуту. Хорошие возле тебя люди, а все не родные братья…

— Василь, Василь… Какой-то ты стал не такой… Подлеца с ножом мы с Мишей не боимся, справимся как-нибудь. О другом подумай…

— За чайком сбегать? — прервал его Миша.

— Не надо. Потом, после отдыха… Я все-таки должен вздремнуть.

— Вот это правильно, — с готовностью одобрил Василий. — Миша, давай-ка и твой мешок сюда, под плечо… Вот так… — И уже полушепотом: — Смотри в оба, не отлучайся. Автомат-то у тебя заряжен?.. Ну, ну, порядок, только не дремать, тебе не положено, на то ты ординарец. А я пойду: надо поставить на довольствие тех, что из госпиталя прибыли…

Срывая на ходу с кустов орешника еще прозрачно-зеленые и клейки листья, Василий шел, изредка оглядываясь на блиндаж. «Вот ты удивляешься, Максим, что я стал какой-то не такой. Попал бы ты в мой переплет… Но ничего, я, кажется, окончательно вырываюсь из этого болота. И все-таки странно, почему он так ласково говорил со мной об отце? Надо еще поговорить с Ленькой Прудниковым. Он спал рядом с Тогбой. Не проболтался ли ему Тогба о нашей встрече в овраге?..»

И только вечером, когда уже сгустились сумерки, Василий, заглянув в свой блиндаж, вспомнил о ноже, который спрятал под матрац. «Если его тут нет, значит, все пропало, значит, за мной следят.. Как же я забыл о такой простой вещи?.. Ф-фу! Слава богу, нож на месте. Выбросить его надо к черту!.. Нет, пока подожду, после встречи с Ленькой выброшу…»

4

«Леня, Леня, будь осторожен, подожди, не рискуй, я спешу к тебе, слышишь, спешу!» — твердила Варя про себя, сидя в автобусе, который остановился в центре большого польского города Познань. Это уже прифронтовая полоса, точнее, тылы 1-го Белорусского фронта. Отсюда до передовой осталось не более ста километров.

Прошло почти два месяца с тех пор, как резервная радиорота выехала из Москвы, но Варя никак не могла забыть того вечера, как она попала в комендатуру города. Дежурный военный комендант долго строжился над ней, хотел приписать ей самовольную отлучку, но в это время кто-то позвонил, и комендант смягчился:

— Значит, вы из резервной радиороты, проситесь на фронт?..

— Да, — ответила Варя.

— Тогда идите в свою роту и больше не попадайтесь мне на глаза…

— Спасибо, — сказала Варя, поняв, что комендант принял такое решение по звонку, вероятно, того самого всевластного Владика, сынка какого-то крупного начальника.

«Ловелас, он мог оторвать меня от роты и тогда еще труднее было бы прорваться на фронт», — содрогаясь, вспоминала Варя.

Ни на минуту не покидала ее уверенность, что она найдет Леню на фронте, и это будет как раз в тот час, когда ему грозит опасность. Однако рота медленно, очень медленно продвигалась вперед. Ну зачем, скажем, надо было стоять три недели под Варшавой, зачем почти столько же в другом малоизвестном городе, который по-польски называется не то Шедлец, не то Седлец. Резерв есть резерв — сиди и жди. Только вчера вечером какой-то майор, прибывший в роту из штаба фронта, вызвал десять радисток из резервной радиороты. Он сказал, что надо собираться в путь. Кажется, в действующие части. «Кажется» потому, что он ничего толком не объяснил. Девушки собрались быстро. Через полчаса Варя уже заняла место в автобусе.

Вид у нее был усталый, почти больной. Темноватые пятна на обмороженных щеках уже не скрывались румянцем. Дни и ночи она сидела в маленькой безоконной будке радиостанции на автомашине. Варе было приказано следить за радиосигналами на той самой волне, на которой еще там, на курсах, она поймала переговоры о золоте неизвестных радистов. Их почерк, вкрадчивые точки и тире она легко отличала от множества других и все новые записи немедленно передавала лично командиру роты. Она не знала, что переговоры неизвестных радистов были связаны с исполнением прямых директив начальника канцелярии нацистской партии Мартина Бормана, который втайне от Гитлера готовил себе убежище где-то в Южной Америке. Золотые слитки, принадлежащие австрийскому правительству, теперь стали его личной собственностью, и он старался запрятать их так, чтобы никто, кроме него, не воспользовался ими. Лишь контрольными сигналами по эфиру через день он давал о себе знать и проверял надежность связи. Так длилось недели три. Потом Варе объявили благодарность и сказали, что теперь все ясно — можно отдохнуть. Но Варя и не думала отдыхать. Под видом усиленной тренировки по приему радиограмм на слух она путешествовала по эфиру, что-то искала. А что — и сама не знала. Слушала бесконечные «ти, тата, ти». И, как бы блуждая по миру, Варя ловила знакомые и незнакомые слова, шифрованные тексты, группы цифр. С замиранием сердца прислушивалась она к перекличкам фронтовых радиостанций, к едва уловимым сигналам полковых и дивизионных радистов.

И если бы Леня только знал, если бы стук его сердца как-то передался в эфир, она нашла бы его среди этого бесконечного множества радиосигналов и слушала бы, слушала все сутки напролет. И понимала бы стук его сердца, как мысли, как слова. Ей даже пришло на ум, что скоро изобретут станцию, которая будет ловить сверхнизкие сигналы радиоэлектрических токов, вырабатываемых человеческим организмом, и тогда родные и влюбленные будут знать о переживаниях друг друга независимо от расстояния. «Ведь случается же так; вдруг у человека заныло сердце, и вовсе не зря: через несколько часов получает телеграмму — умерла мать как раз в тот час, когда у человека заныло сердце».

Но вот уже далеко позади развалины Познанской цитадели, автобус вышел на прямую широкую автомагистраль.

И майор, будто невзначай, сказал:

— В действующие части, девушки, едем…

Этому больше всех обрадовалась Варя:

— Наконец-то…

Ее подруги переглянулись и загалдели, как галки на ветру. Перед объездом моста шофер затормозил, и подруга Вари, сидящая рядом, ткнулась носом в спинку сиденья. Поднялся такой визг и хохот, что майор вскочил и строго предупредил шофера:

— Тише на поворотах!

Шофер пожал плечами: можно, мол, и тише, но опоздаем. И, взглянув на смеющихся девушек сказал:

— То же не мины, можно швидче… Там буде ще краше… — И по его широкому лицу расплылась такая улыбка, что с этой минуты Варя окончательно убедилась — едем туда, где окопы, траншеи, где рвутся снаряды. Так же, видимо, поняли шофера и девушки. Они притихли: кто знает, сколько снарядов там рвется; может, какой-нибудь шальной ударит в автобус еще на дороге.

Долгий путь на фронт истомил Варю. В Москве, конечно, надо было побывать. А к чему столько времени, сидели в Туле, в Бресте?..

Порой Варе казалось, что резервная рота вообще не пробьется на фронт, и больше всего боялась, что ее пошлют в Прибалтику или на юг.

Но сейчас, в автобусе, Варя могла думать только об одном: как напасть на след части, в которой служат Максим и Леня. Леня писал, что Максим командует батальоном и пользуется большим авторитетом во всей дивизии. Значит, он должен помочь ей остаться там… связисткой, радисткой, санитаркой — какую угодно она будет выполнять работу, лишь бы видеть Леню…

Мелькали в темноте стоящие по обочинам дороги кустики, какие-то будки, столбы. Кажется, пересекли границу Германии. Но Варя ничего не замечала. Вся она была уже где-то там, впереди, за конечной остановкой, на передовой, в окопах, рядом с Леней. Ласкала его волосы, грела его руки своим горячим дыханием…

«Какой он теперь стал? Не узнать… Нет, узнаю, прижмусь к нему и скажу прямо и открыто, ни от кого не тая: люблю тебя, слышишь — люблю!..»

Шофер сказал майору:

— Надо швидче, бо опоздаем.

— Куда опоздаем?

— На дюже гарный концерт.

Вилась, поблескивая лаком влажного асфальта, дорога. На поворотах и подъемах лучи фар скользили по выстроившимся вдоль шоссе деревьям. Кое-где мелькали разбитые и сожженные постройки, исковерканные взрывами каменные стены и железные заборы… И вдруг Варя заметила блеснувшую невдалеке зарницу. Зарница ли? Частые сполохи, разрастаясь, озарили западный небосклон каким-то искрящимся и трепещущим светом. Темнота запрыгала, затряслась. Клочок неба, видимый через окно, побагровел.

— Опоздали, — сказал шофер, остановив машину. — Началось.

И в эту минуту Варе показалось, что к автобусу подбежала толпа и в сотни кулаков стучат по-стенам и стеклам.

— Что началось?

— Концерт. Ось дивись. Гарный у нас дерегент!

— Девочки! — закричала Варя и выскочила из автобуса. Перед ее глазами открылось невиданное зрелище.

Словно гигантский огнедышащий вулкан забушевал где-то за полосой леса. Гудит и колеблется воздух. Редеющая темнота ночи, кажется, стала хрупкой и сыпучей. Ее клочки лихорадочно мечутся между деревьями, падают на землю, прячутся за кусты, не находя места. На вздрагивающих стеклах автобуса мелькают тени, сгоняемые яркими бликами отраженного зарева. Слышатся сильные подземные толчки, и гора, на которой остановился автобус, будто собирается плясать… А вдали через весь горизонт перекинулась широкая искрящаяся радуга. Словно край солнечного диска, к которому подвела Варю фронтовая дорога, поднимался из-за леса.

Шофер, остановившись впереди машины, снял пилотку и выкрикнул:

— На Берлин, на Гитлера! От як тоби, бисова душа!.. Ще, ще! От це гарно, дуже гарно!..

Выскочившие из автобуса девушки безмолвно смотрели на это бушевание света. И лишь Варя, отведя глаза в сторону, заметила:

— Говорили, на фронте страшно, а присмотришься… ничего особенного.

Это она нарочно так сказала, чтобы показать, какая она всегда спокойная. В душе, конечно, у нее было другое.

Наконец одна из девушек спросила:

— Что это?

— Артподготовка, — ответил майор.

— Це наша артиллерия Гитлеру останний концерт дае, — добавил шофер, — и зараз атака.

— Да, сейчас наши в атаку пойдут.

— Что вы, прямо в такой огонь?! — с тревогой в голосе спросила Варя.

— Нет, это издали кажется, что там сплошной огонь… Наши пойдут вслед за огневым валом, — успокоил ее майор.

«Как это можно идти за огневым валом по раскаленной земле?» — подумала Варя.

И тут ей необычайно ярко вспомнился клубок проволоки с болтами и шайбами на платформе глухой таежной станции. Этот клубок можно было принять за букет цветов. То была суровая шутка мороза. А здесь..

Глава шестая

НАСТУПЛЕНИЕ

1

Атака, атака…

В сознании воина она начинается значительно раньше артиллерийской канонады. Даже самый бывалый солдат, ходивший в атаку десятки раз, волнуется не меньше, а, пожалуй, больше, чем перед своей первой атакой. И в памяти потом остается не столько сама атака, сколько то, что предшествовало ей.

Комсорга Движенко считала в полку бесстрашным человеком.

Еще до начала артподготовки он прохаживался по траншее и насвистывал знакомый мотив, рассказывал смешные анекдоты, а когда загремели залпы и огонь озарил лица возбужденных солдат, принялся подравнивать подворотничок гимнастерки. Делал он это старательно, не торопясь, в то же время прикидывая в уме, как придется действовать, если противник окажет яростное сопротивление. Мысленно он десятки раз пробежал от одного объекта к другому, столько же раз забросал гранатами и прощупал огнем автомата подозрительные канавы, бугорки, ямы, кучки мусора — все места, где могут оказаться замаскированные огневые точки противника. Лицо его было непроницаемо. Волнение его угадывалось лишь по тому, как Движенко украдкой раскуривает самокрутку и затягивается горьким дымом махорки, как пьет холодную воду из фляжки такими жадными глотками, словно у него в груди пожар.

Смелые морально побеждают противника еще до схватки с ним.

Максим Корюков знал, что таких людей, как Движенко, в полку сотни. Но когда над окопами взвилась серия красных ракет и изорванная вспышками залпов темнота стала кроваво-красной (сигнал «Вперед»), он на несколько секунд потерял из виду людей и остановился на бруствере. Какие это были долгие секунды! Корюкову показалось, что выскочившие из траншеи люди залегли здесь же, за бруствером, потому что едва огневой вал успел укатиться в глубь обороны противника, как заискрились пулеметными очередями уцелевшие доты в стенах Заксендорфа. На спине выступил холодный пот, словно за ворот ему попала льдинка и таяла между лопаток. Плохой признак: горячий пот выступает от усталости и напряжения, холодный — от страха и растерянности.

Максим не подсчитывал, сколько раз бывал в атаках, но хорошо помнил, что после первых трех научился осмысленно принимать решения даже под огнем пулеметов. На этот раз голова его так же была ясна, он так же уверенно владел собою и видел, откуда угрожает опасность… Почему же холодный пот? Может, что-то упущено в подготовке полка к наступлению? Так и есть. По существу, это ночная атака, а о ночной сигнализации он не предупредил ни связистов, ни командиров отрядов… Чепуха! Зачем предупреждать, если было сказано: «Будет светло, как днем…» Командующий приказывал: «В атаке не оглядываться…» Но когда же станет светло? Густая темнота, глаза ничего не видят. Где же люди, где полк? Неужели…

И вдруг ударил свет. Свет с востока. Корюков увидел все поле. Спины бегущих людей, кусты, стены домов Заксендорфа — все показалось ему белым, как бы посеребренным. Прожекторная атака!

Нет, полк не залег. Вот Движенко. Его не догонишь. Он бежит впереди, чтобы солдаты видели, на кого равняться. Есть на кого равняться! Правее Движенко устремился вперед Верба, левее — майор Бусаргин. Пожалуй, нет в полку более подвижного человека, чем Бусаргин. Но вот появились люди, которые не отстают, а обгоняют его. Коммунисты! Они умеют выходить навстречу смертельной опасности во имя жизни тех, кто идет за ними!..

— Не оглядываться! — закричал Максим.

И все же кто-то оглянулся. Оглянулся и, как сраженный, упал ниц. Кто это? Разведчик Туров… А ведь знал — оглядываться нельзя. Не вытерпел подвело любопытство. «Лежи теперь дурень, пока не пройдет ослепление!» — выругался Корюков, на секунду остановившись возле упавшего разведчика.

Корюков уже не ощущал холодного пота, рубашка стала теплой, выступил горячий пот… И ругался Максим сейчас без досады, без всякого зла: полк поднялся как один человек, и атакует Заксендорф!

— Ура-а-а!… — неслось со всех сторон.

Темнота, располосованная лучами прожекторов, будто раскололась на строго симметричные клинья, и теперь каждый атакующий четко видел объект атаки.

— А-а-а!.. — нарастая и усиливаясь, катилось по долине справа и слева.

Отброшенные световыми лучами от смотровых щелей и амбразур, фашистские пулеметчики теперь уже не могли вести прицельный огонь: они ослеплены.

Взят первый дом, второй, третий…

Корюков с радистом и Мишей поднялись на чердак. Отсюда видно, как полки дивизии устремились к Зееловским высотам. Теперь лучи прожекторов задвигались, и стало казаться, что весь Одерский плацдарм кружится, как гигантская карусель.

Световая атака! Будто вся Советская страна собрала сюда весь свой свет и нанесла удар! Ослепительно яркий и ошеломляющий, этот удар светом помог Корюкову преодолеть первые и оттого самые опасные укрепления противника на окраине Заксендорфа. Свет прожекторов, не уничтожая солдат противника, сделал то, чего не могла сделать смертоносная артиллерия.

— Штурм Заксендорфа развивается успешно, — доложил по радио Корюков командиру дивизии. — Штурмовые отряды идут вперед.

У Лени Прудникова это четвертая атака. В начале артподготовки он старался вспомнить весь свой недолгий боевой опыт. Но получалась какая-то неразбериха. В первой атаке он бежал, как все, падал и вскакивал, как все, не отдавая себе отчета, зачем и почему так делает. Во второй атаке он уже чувствовал, с какой стороны грозит опасность, и видел, как гвардейцы, прижатые огнем пулеметов к земле, отползают в сторону. В третьей атаке, на высоте 81,5 Леня действовал автоматом. Свою снайперку он сдал после форсирования Одера оружейному мастеру в ремонт да так и не взял обратно, автомат сподручнее, с ним удобнее действовать в горячей схватке, и, главное, не в одиночку, а в самой гуще людей.

В той, третьей, атаке Леня испытал силу неукротимой злобы и ненависти к врагу за погибших товарищей. Он поднялся на высоту и бежал во весь рост до тех пор, пока не замелькали впереди спины отступающих фашистов. Потом он встал на колено, нажал спусковой крючок, но очереди не последовало: в автомате не осталось ни одного патрона. Где и когда он израсходовал их, Леня не помнил.

И еще одна деталь той атаки врезалась ему в память: в глазах кружились красные диски, и он не видел крови на своей правой руке, легкое ранение, а упавший рядом с ним пожилой гвардеец, ощупывая свою голову, вдруг закричал: «Где моя голова? Голову, голову отдайте!» Гвардеец был ранен в переносицу.

Так и не отобрав из своего небольшого боевого опыта самого главного, что необходимо знать и помнить в атаке, Леня вместе со всеми выскочил из траншеи и ринулся вперед. И когда прожекторы осветили поле боя, когда в их лучах замелькали спины бегущих впереди товарищей, он задохнулся от стыда: «Как это я отстал? Стыд! Хорош комсорг!»

И вот он уже догнал Бусаргина, Движенко и в числе первых ворвался в Заксендорф. Леня спрыгнул в подвал и бежит по ходу сообщения, стреляет, бросает гранаты… Рядом с ним товарищи: Алеша Кедрин, Рогов, могучий Файзуллин и легкий на ноги лейтенант Движенко. Впятером они преследуют группу немецких автоматчиков. Те отстреливаются, стараются укрыться в каких-то темных закоулках.

Леня погнался за одним немцем. Какое-то подземелье. Пять, десять минут, полчаса, а подземелью нет конца. Автоматчик скрылся. Делать тут больше нечего. И Леня выбегает на улицу. Уже рассвело. Бледнеющие в рассветном небе лучи прожекторов ложатся на землю и тают, как свечи на раскаленной плите. А слева одна за другой взвиваются зеленые ракеты. Это сигнал «По машинам».

Заксендорф взят!

Вскоре танки, самоходки и орудия штурмового отряда скопились в саду на западной окраине Заксендорфа.

Леня вскочил на командирский танк. Впереди задымленные Зееловские высоты. Там вторая полоса обороны противника.

Гул орудий уже спал, уже можно отличить один звук от другого. Забегали радисты, связные, но сигнала «Вперед» все не было.

— В чем же дело? — спросил Леня. — Почему стоим?

— Поступил приказ: штурмовым отрядам остановиться в Заксендорфе до особого распоряжения, — ответил радист.

«Неужели в резерв? Передовые части уже завязали бой за высоты. И возьмут, конечно, а мы будем стоять в бездействии, а потом гвардейцы соседних полков будут над нами подтрунивать: «Штурмовики животом к солнцу!» — огорчился Леня.

Волна за волной подкатывались к Заксендорфу резервные части. От берегов Одера наплывала черная туча выхлопной копоти: грозным валом, приближались крупные соединения танков.

На востоке за легкими весенними тучами поднимается по небосклону солнце. Оглянись генерал Бугрин на восток, и его усталые глаза улыбнулись бы новому дню. Но генерал смотрит прямо на запад, у подножия Зееловских высот что-то неладно. А что там происходит, невозможно разглядеть — все заволокло дымом.

Атака, атака…

Если для солдата и сержанта это отважный бросок от одной траншеи к другой, если для командиров батальона и полка атака укладывается в часовое или двухчасовое напряжение сил, то для командующего армией напряжение длится несколько часов, а порой и суток. Видя и осмысливая ход боя, а также разгадывая замысел и психическое состояние противника, он должен правильно оценить обстановку, принять решение и мужественно провести его в жизнь. Мужественно потому, что на его глазах гибнут люди, брошенные по его воле в огонь сражения. Командарму суждено яснее, чем кому-либо другому, видеть гибель десятков и сотен воинов, которых он любит, потому что нельзя быть полководцем, не любя своих солдат. Однако он вынужден бросать на опасное дело сотни, чтобы спасти тысячи. У каждого, кто гибнет в бою, есть мать, отец, жена, дети… А тут еще непроницаемая пелена впереди. У командарма сжимается сердце. У отца всегда болит душа, когда он, посылая сынов на опасное дело, не знает, что с ними.

По расчетам Бугрина уже пора появиться передовым цепям хотя бы на нижнем выступе высоты, которую солдаты прозвали «дылдой с кулаком». Она выделяется в гряде Зееловских высот и действительно напоминает своей вершиной мясистый кулак. Ее необходимо взять как ключевую позицию в обороне противника.

Чутьем полководца, не раз водившего свою армию на штурм сильно укрепленных позиций противника, Бугрин еще до поступления тревожных сигналов разгадал, что у подножия высоты заминка.

И вот командир дивизии, действующей в главной группировке сил армии, докладывает:

— Противник оказывает сильное сопротивление.

Бугрин, не дослушав его, отвечает:

— Резервный полк не трогать.

Сейчас командарма подмывает передвинуться ближе к месту боя. В нем еще живет привычка первых дней войны — находиться как можно ближе к передовой. Доложив по телефону маршалу о том, что собирается перейти на другой наблюдательный пункт, он слышит в ответ:

— Не спеши, еще рано.

Вначале Бугрину казалось, что маршал не видит со своего наблюдательного пункта того, что делается у подножия Зееловских высот. Но вот уже поступили короткие сводки с продвижения соседних армий справа и слева. Бугрин глядит на карту: левый сосед пока не выполнил своей задачи, зато у правого значительный успех.

Прошло всего лишь несколько часов после того, как на Военном совете фронта маршал, выслушав доклады командующих армиями о готовности к наступлению, объявил свое решение: главный удар наносит гвардейская армия Бугрина.

Бугрин принял тогда это как высокую честь и доверие и тотчас же заметил, что на него с завистью смотрят многие генералы. Какой полководец не любит славы! И смотрели они на Бугрина такими глазами, будто маршал передал ему весь каравай славы, от которого после падения Берлина достанется им кому краюшка, кому корочка, а кому одни крошки. Хотя генералы хорошо знали, что слава не делится, а завоевывается и славы за Берлин хватит на всех.

«Что ж поделаешь, — подумал в тот час Бугрин, — без ревности любви не бывает: все они любят свое дело, свои армии, своих солдат».

Но вот началось наступление, и армия, наносящая главный удар, наткнулась на жесткое сопротивление.

Первые шаги по кратчайшему пути к Берлину убедили Бугрина, что путь этот будет более долгим и трудным, чем на вспомогательных направлениях.

По сведениям и донесениям становится все яснее, что взятие Зееловских высот по намеченному плану будет стоить большой крови, что надо на ходу перестраиваться.

К полудню Бугрин сдвинул главные силы армии вправо на развитие успеха правого соседа, а в направлении «дылды с кулаком», перед которой залегли части дивизии Россименко, решил провести дополнительную артподготовку и штурмом вышибать противника с ключевых позиций.

По сигналу «К штурму» подтягивался к подножию высоты и полк Корюкова.

2

После «аккордного» залпа двух полков «катюш» и орудий большой мощности высота затряслась, как омет неслежавшейся соломы возле работающей молотилки.

— Русская артиллерия начала повторную обработку нашей высоты, — проговорил немецкий генерал, начальник наблюдательного пункта, обращаясь к чиновнику в гражданском мундире.

Немец в штатском, взглянув на железобетонный потолок, продолжал прохаживаться по ковру, прихрамывая. Низенький, щуплый, с седеющими бровями над впалыми глазами, он делал вид, что не обращает никакого внимания на учащающиеся толчки: надо было показать пример выдержки и глубокой веры в неприступность обороняемых рубежей.

Это был Геббельс. Прибыл он сюда по поручению Гитлера — поздравить генералов, офицеров и солдат с успешным отражением наступления русских на Зееловские высоты. Духовный воспитатель нацистов взялся выполнить это поручение и сейчас делал все, чтобы окружавшие его генералы, в том числе прибывший с ним начальник генерального штаба Кребс, поверили ему: «Русские к Берлину не пройдут».

Наблюдательный пункт был хорошо замаскирован. Смотровые люки закрывались стальными плитами, железобетонные колпаки могли выдержать прямое попадание самого крупного снаряда. Можно было спокойно пить кофе, не опасаясь за свою жизнь даже в тот момент, когда на высоту пикировали бомбардировщики, сбрасывая сотни фугасных бомб.

Геббельс выслушал доклад о том, что русские выбросили «почти весь запас снарядов и бомб» на первую линию обороны, где были оставлены лишь небольшие группы прикрытия, и что немцам удалось обмануть русских и сохранить основные силы, которые отведены на вторую линию обороны — на Зееловские высоты. После этого Геббельс попросил провести его к стереотрубе. Он хотел взглянуть своими глазами, что делается перед высотами, там, как доложили ему, русские войска остановлены и будут разгромлены.

— Пока не кончится эта ужасная канонада, наблюдать поле боя невозможно, — дерзнул остановить его начальник наблюдательного пункта.

— Нет, я должен сейчас же доложить фюреру все, что увижу собственными глазами, — возразил Геббельс.

Вместе с Кребсом он поднялся по лестнице под бронированный колпак наблюдательной площадки. Тотчас же туда подали телефон. И вскоре Геббельс связался со ставкой Гитлера.

— Мой фюрер! Русские остановлены у подножия Зееловских высот. С нами бог… Наши храбрые воины готовы, мой фюрер, выполнить свой долг до конца… Русские будут разбиты.

Наблюдая за полем боя, высокий и тощий генерал Кребс согнулся в три погибели. Видно, он подметил значительно больше, чем Геббельс, и понял, что еще рано говорить о том, что русские остановлены и будут разбиты. Его покоробили хвастливые слова Геббельса. Это был старый генерал, который придерживался правила: «Хвастливое вранье на поле боя хуже предательства». Он хотел служить Гитлеру верой и правдой до конца. Недавно во время налета советских бомбардировщиков на Цоссен, где размещался генеральный штаб, Кребс был ранен в щеку, но не покинул свой штаб. Это он, Кребс, узнав о том, что окруженная между Доном и Волгой трехсоттысячная группировка немецких войск осталась без хлеба и мяса, предложил всем офицерам главного штаба сухопутных войск сидеть на голодном пайке до конца Сталинградской трагедии, и сам в те дни ел только ту пищу, какую получали солдаты армии Паулюса. Голод в штабе сухопутных войск длился больше месяца.

Когда Геббельс кончил разговаривать с Гитлером, генерал Кребс посоветовал повернуть стереотрубу влево.

— Посмотрите, доктор, внимательно посмотрите на это движение слева…

Геббельс припал к окуляру, повернул трубу влево, вгляделся и качнул головой:

— Ничего не вижу. Дым, дым.

— А там, за дымом?..

Старый генерал опытным глазом уже разглядел огромное количество войск и техники, передвигающихся под покровом дыма и пыли.

— Волнами движутся, волнами.

— Какие волны?.. Вам мерещится. Ничего не вижу.

И было трудно понять, притворяется Геббельс или в самом деле ничего не видит.

— Господин доктор, прошу обратить внимание: левее Заксендорфа, возле фольварка и далее, вдоль рокады, движутся кусты. Из-под кустов пыль и выхлопная копоть. Это танки. Их тысячи. Это девятый вал!

Геббельс резко оторвался от стереотрубы, приподнялся на носок здоровой ноги и, едва дотянувшись до седого виска Кребса, процедил сквозь зубы:

— У вас лихорадка, генерал, у вас температура. Примите двойную порцию кофеина и ложитесь в постель или…

— Я солдат, — напомнил Кребс, — солдаты с поля боя здоровыми не уходят.

— Что?! — возмутился Геббельс, но, прочитав в глазах Кребса железную решительность, смягчился: — Дайте мне другую оптику.

Кребс молча повернул к нему окуляры своей трубы.

Через полчаса они спустились вниз.

— Срочная депеша! — осипшим голосом сообщил убежавший генерал с повязкой на шее. В руках у него была какая-то бумажка. — Русские танки ворвались в Зеелов!

— Что вы сказали? — переспросил Геббельс, будто не поняв случившегося.

— Русские ворвались в Зеелов, — повторил генерал.

Геббельс презрительно взглянул на него и сказал:

— Передайте солдатам Зееловского гарнизона: фюрер поздравляет их с победой.

Кребс молча взял из рук генерала бумажку и сделал несколько пометок на своей генштабовской карте.

Вслед за генералом на наблюдательный пункт ввалился тучный полковник в окровавленном мундире. Кажется, он ничего не видел, глаза у него были залиты кровью.

— Гарнизону Франкфурта угрожает окружение, — произнес он задыхающимся голосом.

— Что? Повторите! — потребовал Геббельс, глядя на полковника.

Тот перевел дыхание и уже более спокойно повторил:

— Гарнизону Франкфурта угрожает окружение.

Помолчав, Геббельс ответил:

— Я восхищен вашей доблестью. Передайте солдатам героического Франкфурта личную благодарность фюрера. Идите. — И, кивнув на выходную дверь, повторил: — Идите!

Когда полковник вышел, Геббельс и Кребс, захватив карту, снова поднялись к стереотрубе. Пока Геббельс присматривался к полю боя, Кребс водил длинным сухим пальцем по карте со свежими пометками, нанесенными несколько минут назад по сводкам, поступившим с различных участков обороны Франкфурта и Зеелова.

Затем он сказал:

— Доктор, посмотрите на карту. Полковник Шмидт прав: гарнизон Франкфурта может остаться в окружении.

Геббельс криво склонил голову над картой и, вероятно ничего не поняв, пощупал лоб Кребса:

— Лечиться, лечиться вам надо…

— Тогда вглядитесь еще раз в стереотрубу! Дым рассеялся, — не смутившись, сказал Кребс.

— Да, да, теперь я что-то вижу, — примирительно произнес Геббельс и, подумав, взял из рук Кребса карту. — Спасибо. Теперь… Да, да. Идите и лечитесь.

— Отставка?

— Нет. Это не в моей власти. Как решит фюрер.

— Я служу Германии, фюреру и готов умереть смертью честного солдата.

— Тогда извольте вести себя по-солдатски.

Кребс, подперев костлявыми руками виски, присел за столик.

А Геббельс продолжал крутить стереотрубу вправо и влево. И вдруг будто окаменел. Он увидел тяжелый русский танк, вынырнувший из лощинки. Танк двигался по косогору вдоль траншеи второго яруса. За танком бежали небольшие группы солдат.

Оптика обманчиво приблизила к нему передний край, и Геббельсу, вероятно, показалось, что он находится чуть ли не в самом центре боя. Он отчетливо видел, как вдоль траншеи отступали немецкие солдаты.

— Почему не бьют по танку пушки?! — возмутился Геббельс.

Он не понял, что русский танк вошел в мертвое пространство, и огонь противотанковых орудий, установленных на высоте, теперь бесполезен: от фаустников танк был защищен огнем автоматчиков штурмового отряда, который ворвался внутрь многоярусной обороны косогора; немецкие солдаты, засевшие выше, не могли вести по отряду огонь, потому что боялись поразить своих же, а те в свою очередь не могли повернуть оружие и начать пальбу, потому что фактически начался бы бой между своими: траншея против траншеи.

Дерзкие и удивительно расчетливые действия штурмового отряда, напоминающего собой ощетинившегося ежа — ни с какой стороны не возьмешь, — поставили опытных офицеров противника перед дилеммой: отступать или губить вместе с русскими и своих.

— Как прорвался сюда этот танк?

Один из телохранителей, обер-лейтенант Ланге, стоящий за спиной Геббельса, ответил:

— Это новый русский танк.

— Что?!

— Он неуязвим.

— Но вы видите его?

— Да, в смотровую щель он виден простым глазом. Он идет сюда.

— Что?! Идите и остановите этот танк. Или… вас ждет позорная смерть. Идите!.. — повторил Геббельс и снова припал к стереотрубе.

Танк между тем, не выходя из мертвого пространства, перевалил в седловину и потерялся из поля зрения.

— Танк… Где он?.. Кребс, вы слышите?.. Я вас понимаю. Следуйте за мной. Надо нам быть там, где решается судьба Германии. А вы, — Геббельс повернулся к обер-лейтенанту Ланге, — вы… можете стать национальным героем Германии. Остановите танк. Я вас лично представлю фюреру. Идите…

Такая участь выпала на долю обер-лейтенанта Ланге-младшего. Он выполнил приказ — пошел в бой, но остановить русский танк ему не удалось.

Штурм высоты продолжался до позднего вечера. Вслед за танком первого штурмового отряда на высоту ворвался весь полк Корюкова. Ланге-младший, как и многие его соотечественники, предпочел сдаться в плен.

— Когда ваш первый танк стал приближаться к наблюдательному пункту, доктор Геббельс послал меня в бой. С той минуты я его не встречал, — показал Ланге на допросе.

Наступили сумерки.

Максим Корюков, осмотрев занятые на высоте позиции, приказал начальнику штаба полка переместиться на наблюдательный пункт, в котором несколько часов назад находился Геббельс.

Вскоре позвонил командарм:

— Людей много потерял?

Максим не ответил, только тяжело вздохнул.

— Береги силы штурмовых отрядов. Впереди Берлин, — предостерег Бугрин, и в его голосе Максим уловил тревогу.

В полночь поступил приказ: полк Корюкова отводился в армейский резерв.

Утром, на рассвете, пришла сводка: оборона противника на Зееловских высотах прорвана в районе Зеелова, и в этот прорыв ринулась танковая армия.

«Значит, направление главного удара там, а не здесь, — прочитав сводку, подумал Максим Корюков, чувствуя в сердце щемящую боль. — Почему-то командарм усомнился в боеспособности полка и бросил его в бой на второстепенном направлении. Обидно. А тут еще эта высота, будь она трижды проклята! Дорого она обошлась полку. Тяжело ранены комсорг полка лейтенант Движенко и снайпер Виктор Медведев, навсегда вышел из строя отличный командир минометной роты и с ним шесть гвардейцев: покалечены, остались без ног — наскочили на минное поле».

Крепится Верба, но ему тяжело. Взрывная волна хлестнула замполита по глазам, и сейчас у него из-под век сочится кровь. Прощаясь с погибшими гвардейцами полка, Верба приложил к глазам платок, и на нем остались пятна крови.

3

Не унималась дрожь приодерской земли и на третий день наступления.

Дивизия Россименко остановилась перед небольшим населенным пунктом Неймалиш. Роты и батальоны прорвались к стенам этого опорного пункта третьей линии обороны немцев, но, встретив жестокое сопротивление, откатились, как волны, от скалы. Лишь к полудню гвардейцам удалось овладеть кирпичным заводом на восточной окраине. Но дальше они не продвинулись ни на шаг. В сараях кирпичного завода гвардейцы окружили роту власовцев и в ярости беспощадно расправились с ними, пощадили лишь одного, который показал, что здесь стоит дивизия СС и три батальона власовцев.

— Неймалиш — ворота в Цоссен, — говорил власовец на допросе, — поэтому нашим батальонам был дан приказ любой ценой задержать здесь наступление.

Вечером генерал Бугрин приказал командиру дивизии Россименко обойти Неймалиш справа. Хотя угроза удара по растянутому левому флангу нарастала с каждым часом, останавливаться из-за этого Бугрин не собирался: до Берлина оставалось тридцать километров.

Ночью, перед началом обходного маневра, Россименко созвал командиров полков. Прибыл на это совещание и Корюков.

«Коль в первый день наступления штурмовые отряды полка были пущены в дело, то теперь, когда на пути встречаются такие опорные пункты, как Неймалиш, их нельзя держать в резерве», — так рассуждал Максим, уверенный, что завтра с утра полк вступит в бой. Но совещание еще не закончилось, когда из штаба армии позвонили: командарм вызывает Корюкова и Вербу в Мюнхенберг на завтра в шесть ноль-ноль.

— Значит, полк Корюкова по-прежнему остается в резерве, — зароптали командиры, чьи полки бились трое суток без отдыха. Посыпались колкие намеки, язвительные словечки: «Есть еще в армии любимчики, парадные командиры».

Корюков промолчал. Но, вернувшись в полк, отводя душу, обругал на чем свет стоит встретившегося ему дежурного по штабу, затем набросился на ординарца, который ждал его в домике, занятом для командира и замполита.

— Где Верба?

— Не знаю, товарищ гвардии майор.

— Найди…

Миша выбежал из домика, не зная, куда кинуться: ночами Верба обычно проверяет посты: попробуй найти его в такой темноте, да еще сейчас же.

Пробегая мимо санитарной палатки, Миша столкнулся с Надей.

— Куда ты, Миша?

— Надо…

— А майор пришел?

— Пришел.

— Значит, завтра выступаем?

— Не знаю. Никакого приказа не принес, сердитый, ругается. Вот бегу искать замполита. Нужен он ему зачем-то немедленно. Хоть бы вы, Надя, помогли мне… Ведь гвардии майор уже третьи сутки не спит и ничего не ест, расстроен чем-то.

— Я сейчас зайду к нему.

— Заходите, заходите, а я побегу.

Миша скрылся в темноте, а Надя осталась у палатки и долго стояла, колеблясь: идти или не идти к командиру полка в такой поздний час.

По возвращении из госпиталя она стала замечать за собой, что все больше смущается перед Максимом. Теперь у нее не хватало ни простоты, ни смелости, как в былые дни, скажем, в Сталинграде или на Висле. Тогда она могла запросто перевязать ему рану на бедре или провести к врачу, раздеть и осмотреть его со всех сторон. А теперь смущается и краснеет перед ним. Не потому ли, что он стал присматриваться к ней? Каждый его взгляд, пусть беглый, она чувствует даже спиной, и у нее начинает бешено биться сердце.

У Нади кружилась голова — то ли оттого, что эти сутки она тоже не смыкала глаз, то ли от беспокойства и волнений. «Ну ничего-ничего, сейчас пройдусь на свежем воздухе, и все пройдет», — успокаивала она себя, приближаясь к домику, который занимали командир и замполит полка. Сквозь узкую щелочку закрытого палаткой окна сочился свет. В эту щелочку был виден согнувшийся над столом Максим Корюков.

Надя одернула гимнастерку, поправила пилотку и, подойдя к двери, постучала.

— Да, входите.

Надя перевела дыхание, снова одернула гимнастерку.

— Ну, кто там? Входите!

Решимость оставила Надю. Она чувствовала, как дрожат ее пальцы. Надо было сразу же войти, при первом его оклике, а теперь в голосе Максима слышится раздражение. Войти? Или притаиться и подождать Мишу?

Послышались шаги. Дверь распахнулась.

— Кто тут?.. А-а, Надя! Входи, входи…

Максим отступил на шаг, и огонь походной лампы осветил его лицо.

«Как он осунулся, устал, а сам улыбается. Да, да, улыбается. Это потому, что не хочет показать, как он изнурен бессонницей и тревогами. Это плохо. — Надя встревожилась. — Быть может, он выпил? Нет, водкой не пахнет».

— Я… принесла вам…

— Знаю. Лекарство? Проходи, чайком угощу.

— Ой, правда, очень хочется чаю… Но сначала дайте проверю пульс…

— Пожалуйста, — Максим протянул Наде свою руку, положил ее нерешительные пальцы себе на пульс. — Считай. Постоянный — шестьдесят четыре удара в минуту. Хворать не собираюсь.

Подсчитывая удары ритмичного, большого наполнения пульса, Надя чуть не сбилась со счета. Нет, в самом деле сбилась. Это потому, что смотрела Максиму в глаза. Начала считать снова. Обняв за плечи, он привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Не могла сопротивляться. Ее голова коснулась его груди.

— Максим… — прошептала Надя. — Я все время… все время думаю о тебе…

— Знаю, — ответил он и охватил лицо Нади своими большими ладонями. — Знаю, — повторил он, целуя ее в губы, щеки, глаза.

Между тем Миша нашел Вербу на берегу оврага, где расположилась минометная батарея. Задохнувшись на бегу, Миша долго не мог произнести ни слова. Он не, знал, как ему поступить: звать ли замполита к командиру полка, у которого сейчас Надя, или найти какой-нибудь повод, чтоб замполит немного задержался.

— Ты за мной? — спросил Верба.

Миша еще не успел решить этот вопрос и не торопясь стал рассказывать Вербе, как сегодня днем командир полка размешивал в стакане сахар химическим карандашом, хотя на блюдечке лежала чайная ложечка.

— Что бы это значило? Отчего это с ним?

— Отчего… Думает много.

— А почему такой сердитый? Почему в эти дни кидается на всех как зверь? Не знаешь, с какого боку подойти.

— Дивизия кровью истекает. У командира сердце такое, тяжко переживает беду соседа. Вот и ругается. Вижу, и тебе сегодня влетело.

— Мне-то, может, влетело не зря. Только вы, пожалуйста, не слишком торопитесь к нему.

— А в чем дело? Он занят?

— Когда я пошел за вами, он… собирался, кажется, отдохнуть… — Миша замялся. — Велел вас предупредить: завтра рано утром вам надо быть в Мюнхенберге.

— Знаю.

И тогда Миша, вздохнув, сказал:

— Там… Надя…

— А-а… Ну, вот что, Миша, я пока задержусь в штабе…

— Хорошо, я вас здесь подожду.

4

Утром чуть свет Максим Корюков и Верба подъехали к юго-западной окраине Мюнхенберга. Над городом кружили «юнкерсы» и «мессершмитты», сбрасывая зажигательные бомбы, затем начала обстрел дальнобойная артиллерия, расположенная где-то под Берлином. Жители Мюнхенберга, оставшиеся в своих домах, не увидели восхода солнца: улицы заволокло дымом, центр города утонул в море огня — ни проехать, ни пройти. Лишь смельчаки шоферы, доставлявшие на огневые позиции снаряды и мины, да офицеры связи, которым нельзя было тратить время на объезды, пересекали горящий город напрямик.

И так же, не обращая внимания на пожар, перебирался сюда командный пункт и первый эшелон штаба армии. Бугрин решил приблизить свой штаб к району главных боевых действий, хотя отдельные полки левого фланга отставали от основных сил.

Бугрин был уверен, что ночью Мюнхенберг будет взят. Так это и случилось. Корюков и Верба нашли командный пункт армии в кирпичном сарае на юго-западной окраине города. Здесь же разместилась оперативная группа танковой армии.

— Товарищ генерал, — по вашему вызову… — начал было докладывать Корюков. Но генерал махнул рукой:

— Подождите тут…

Рядом с Бугриным сидел командующий танковой армией.

Верба потянул Корюкова в сторону, и они стали молча наблюдать за происходящим.

Два командира склонились над картой: танковые соединения, ринувшиеся в прорыв после взятия Мюнхенберга, снова наткнулись на сильное сопротивление противника.

Перед выходом на шоссе Кюстрин — Берлин сплошные засады фаустников, на борьбу с которыми надо немедленно выдвигать стрелковые части. Танки остановились. Казалось бы, в этих условиях полк Корюкова немедленно получит задачу. Но Бугрин будто забыл о существовании такого полка. Забыл и о том, что по его вызову Корюков и Верба явились.

— Даю тебе для прикрытия танков еще одну дивизию, — сказал Бугрин командующему танковой армией.

— Только одну?

— Одну, одну, больше не могу. Вот слышишь, как кричат мои левофланговые?..

В самом деле, полевой телефон не умолкал. Наконец Бугрин приложил трубку к уху и, не дослушав, ответил:

— Знаю… держись. Что?.. Не дам. У тебя есть своя дивизионная артиллерия. Используй каждый ствол на полную мощность.

Вошел начальник штаба и доложил, что из района Неймалиш выдвигается до четырех полков пехоты с артиллерией. Вероятно, это усиленная дивизия.

— Какая там дивизия, паршивенький полчок с пушчонками без снарядов, — прервал Бугрин начальника штаба, хотя знал, что в районе Неймалиш действительно количество войск больше дивизии. — Куда они направляются?

— На Берлин.

— На Берлин!.. Не пускать. Передайте Пожарскому: не пускать этих паршивцев в Берлин. Завернуть…

Вбежал оперативный дежурный и сообщил, что дорога, ведущая от Мюнхенберга к окружной берлинской автостраде, куда прорвались авангардные части армии, перехвачена контратакующими слева батальонами противника. Начальник оперативного отдела попал под пулеметный обстрел: шофер ранен, машина в пробоинах.

— Это случайность, — сказал Бугрин, — сейчас еду на НП и посмотрю, что там за перехват.

И опять тревожный звонок телефона.

— Да… Не преувеличивай. По лесу бродят одиночки и от скуки постреливают, а ты принял их за контратакующие батальоны… Заворачивай их обратно во Франкфурт и продвигайся вперед. Да, да, вперед.

— Значит, левый фланг у тебя в самом деле почти открыт? — вставая, спросил командующий танковой армией.

— Как видишь. И больше одной дивизии не могу дать, не проси.

— Ладно, хватит мне пока одной, — согласился командующий танковой армией и вышел.

— Ну, а вы что прижались к стене, как отомкнутые штыки? — спросил Бугрин, наконец взглянув на Корюкова и Вербу.

— Прибыли получить боевую задачу, — ответил Корюков.

— «Задачу»… Вот съезжу на НП, посмотрю, далеко ли до Берлина, а пока погуляйте по Мюнхенбергу.

Корюков и Верба вышли от Бугрина, недоумевая, как это можно командиру и замполиту полка слоняться по городу в такое время.

К сараю подъехал генерал Скосарев. Корюков и Верба отдали ему честь. Он ответил им отмашкой руки: рука с трудом дотянулась до подбородка и скрылась под плащпалаткой. За эти дни Скосарев как-то сник, потускнел. И Верба знал почему.

Софья Сергеевна слишком увлеклась трофеями. Об этом говорили на совещании в политотделе армии. За барахольство ее лишили права находиться в войсках и не сегодня-завтра отправят восвояси с одним чемоданом. Скосарев ездил в штаб фронта защищать ее, но член Военного совета, выслушав его, приказал немедленно отправить Софью Сергеевну домой и тотчас же запросил от командующего армией служебную характеристику на самого Скосарева.

Сейчас Скосарев приехал к Бугрину поделиться мыслями о наступлении и между делом узнать, для чего командующий фронтом запросил, как стало известно Скосареву, его личное дело. Ведь у него по служебной линии только положительные характеристики. Он питал надежду, что все обойдется.

Бугрин выслушал Скосарева. Когда они подошли к машине, сказал:

— Сахар колют с гладкой стороны, дерево — с вершины.

— Не понимаю.

— Я и боялся, что ты не поймешь. А знаешь, что это значит для армии, когда заместитель командующего во время боя едет в штаб фронта защищать какую-то бабу?

— Не продумал, говорю тебе как другу…

— Тебя беспокоит, что противник, — продолжал Бугрин, — перенял у нас тактику «активной обороны». Это не страшно. Мы сами выдумали такую формулу, чтобы оправдать свои провалы, когда «активно оборонялись» от Бреста вплоть до Москвы. Ну и они теперь выдумывают.

— Однако совершенно ясно, что в район Франкфурта стянуто до тридцати дивизий противника, а сейчас эти дивизии активизируются, — напомнил Скосарев.

— Не активизируются, а пытаются вырваться из мешка. Жаль, что там только тринадцать, а не тридцать. Впрочем, когда зацепимся за Берлин — все прояснится. Оставайся в штабе и продолжай работу.

Шофер нажал на газ, и машина рванула вперед.

Бугрин, чувствуя, что Скосарев провожает его осуждающим взглядом, подумал: «Неудачно складывается у него служба в конце войны. И вся беда, вероятно в том, что он верит только в свои способности. Эх, друг, друг!»

Когда Скосарев пришел в армию вместо генерала Позднякова, назначенного с повышением в штаб фронта, Бугрину показалось, что он и Скосарева сможет рекомендовать в случае перестановки на свой пост командующего гвардейской армией.

Чего греха таить, кто из нас, из военных, кроме солдат, не думает о продвижении по должности и о повышении в звании? Это естественно: с годами приобретает человек командный опыт, расширяет жизненный кругозор.

«Ты помогал мне, хорошо помогал в налаживании работы транспорта, в доставке горючего, боеприпасов, соседние армии сидели без снарядов, переживали патронный голод, а мы жили в достатке даже в то время, когда армия ушла от своих баз… Тогда мне показалось, что ты — незаменимый человек. А теперь просишь поддержать тебя. Но сложное это дело — держать на ногах того, кто предпочитает ползать. В разгар таких событий надо, проявляя максимум инициативы, решительности, творчества помогать командирам соединений продвигаться вперед. А ты… Да, кажется, напрасно я просил маршала оставить тебя до конца сражения в армии. Заступился! Дескать, при чем тут Софья Сергеевна, он сам по себе инициативный генерал, дни и ночи в войсках… Похвалил, что называется, на свою голову! Побоялся сор из избы выносить: «В руководстве гвардейской армии всегда порядок и все хорошо». Похвалился, а теперь молчи вроде того мужика, что хвалил коня, а в гору воз на себе тащил. Тьфу!..»

Сплюнув, Бугрин крикнул шоферу:

— Жми, жми!..

Он торопился поспеть к наблюдательному пункту, в район действия главных сил армии, ибо знал, что противник, перехвативший дорогу к штабу левофлангового корпуса, может оседлать и проезд к наблюдательному пункту; тогда увязнешь здесь минимум на полдня и не будешь видеть, что делается на главном направлении.

«Бой в глубине обороны противника, — рассуждал про себя Бугрин, — требует от штаба армии, от командования особой гибкости в управлении войсками. Эта особая гибкость складывается из простых элементов: любая неожиданность не должна вызывать замешательства, диктуй свою волю противнику даже тогда, когда тебе невыносимо тяжело; с флангов, с тыла и фронта противник переходит в контратаки, и если ты забыл общую задачу, попятился или начал метаться, то считай, что петля на твоей шее затягивается сама собой; имей небольшой, но весьма боеспособный и мобильный резерв — резким ударом ошеломляй противника на наиболее угрожаемом участке и снова сам угрожай врагу окружением; твое спокойствие и непреклонное стремление к цели заставят противника думать о тебе со страхом или вовсе деморализуют его — пользуйся этим без промедления, решительно вырывайся на маневренный простор.

Правда, здесь, под Берлином, — возразил себе Бугрин, — вырываться на маневренный простор некуда: вклинились в сплошную массу оборонительных сооружений, а впереди стены города, руины.

Армия действует на главном направлении основной группировки войск фронта. Девять дивизий, усиленных полками и даже бригадами РГК, танками, самоходными установками, специальными частями и подразделениями инженерного обеспечения, плюс дивизионы орудий большой мощности — дивизионы прорыва, не говоря уже о частях и соединениях, предназначенных для поддержки пехоты и танков с воздуха — штурмовая и бомбардировочная авиация. Все это, вместе взятое, ставит в центре руководства командира общевойскового соединения, который обязан управлять этими силами на поле боя так, чтоб ни одна единица не оставалась без внимания и без дела, как фигуры хорошего шахматиста на шахматной доске: пешки, слоны, кони, ферзь и даже малоподвижные ладьи, взаимодействуя между собой, усиливают одна другую и тем обеспечивают прорыв в стан обороняющегося короля. Наблюдая за решениями командиров дивизий, командарм освобождает себя от мелочной опеки над ними, а лишь влияет на развитие обозначившегося успеха и не допускает утраты инициативы.

Разумеется, когда армия ведет боевые действия в глубине сплошной обороны противника и встречает возрастающее сопротивление с опасными контратаками на флангах, возможны серьезные осложнения: войска могут застрять, увязнуть, как большие косяки рыбы в становых сетях. В таком случае командарм должен раньше других почувствовать такую опасность и предотвратить самоувлечение войсковых командиров, занятых решением локальных задач. Предотвратить решительным вмешательством в замыслы командиров и, взяв на себя всю ответственность за непредвиденные потери, за ломку ранее утвержденных планов и схем взаимодействия, сконцентрировать усилия войск на решающем направлении. Пусть это будет сопряжено с непониманием нового замысла — каждый командир дивизии считает, что он ведет бой на самом трудном и самом важном участке! Зато потом, когда обозначится новый успех, все встанет на свое место, придет понимание, возродится инициатива. Где же в этот момент находится командующий армией? Конечно там, где сосредоточиваются усилия для решающего удара. И чтоб командиры дивизий и полков не оглядывались — где командарм, — он обязан находиться именно на том участке, где должен обозначиться успех». В разгар сложной операции, по мнению Бугрина, и командующий войсками армии обязан умело рисковать собой, а не только рисовать стрелы на картах и объявлять волевые распоряжения. В нем издавна уживались солдат и полководец: в первом — храбрость, во втором — мудрость.

И едва успел Бугрин проскочить в долину картофельных посадок и выехать в сосновый бор, что тянется от Одера к окружной берлинской автостраде, как слева застрочили пулеметы.

— Жми на всю! — крикнул он шоферу, пригнувшись.

Благо, в бору еще не рассеялся туман, и фольксштурмовцы плохо владели пулеметами. Им удалось повредить только один скат и радиатор вездехода.

— У них еще сохранилась собачья повадка — кусать убегающих. Жаль, что со мной не было хотя бы взвода автоматчиков, — сказал Бугрин, прийдя на командный пункт действующего на главном направлении корпуса.

5

В полдень, переговариваясь по радио и телефону с командирами частей, ведущих бои на всех участках наступления армии, Бугрин уже спокойно мог давать советы, как и что надо предпринимать, чтобы преодолеть последние перед Берлином рубежи обороны противника. Как бы между делом он сообщил:

— Я вижу Берлин.

Да, ровно в пятнадцать часов четвертого дня наступления Бугрин перенес свой наблюдательный пункт за окружную берлинскую автостраду, и перед ним открылась широкая низина, заполненная густой черной массой дыма, копоти и пыли. Словно хмурые осенние тучи осели в этой долине и, не подчиняясь весеннему солнцу, не ушли отсюда и в полдень. Лишь кое-где на восточных окраинах виднелись белые, подрумяненные с краев пятна. Нет, это не цветущие сады и парки, это свежие очаги пожарищ: фашисты, оставляя юго-восточные окраины города, взрывали военные склады, казармы, мосты и целые кварталы жилых домов.

Гитлеровские генералы, видно, почувствовали, что не спасет их оборона без флангов, и дали приказ разрушить все, что может оказаться под контролем советских войск. Конечно, они знают, что Красная Армия пришла сюда не для того, чтобы разрушать. Но им не жалко народного добра, не жалко Берлина с его памятниками и архитектурными ансамблями. Они сокрушают все, чтоб сказать: вот, смотрите, какие развалины оставили восточные варвары в центре Европы, в столице Германского государства!.. На что другое способны гитлеровские генералы, кроме злобных деяний, если самая совершенная оборона дала трещину. Они безрассудно бросают в бой тысячи и тысячи своих солдат, под страхом смерти заставляют их верить в Гитлера. А военная машина делает уже последние свои обороты — по инерции. Инерция — страшная сила.

Бугрину было известно: везде, на всех участках обороны Берлина — на востоке и севере, на юге и западе, — идут кровопролитные для немецкого народа схватки. Гремит стобалльный ураган сражения.

Что и говорить, оборона Берлина прочна, но и она дала трещину. Эти трещины расклиниваются, и в них устремляются советские батальоны, полки, дивизии…

— Вот ты где, Берлин, вот ты какой! — несколько раз повторил Бугрин, окидывая взглядом часть юго-восточной окраины столицы. Весь город отсюда увидеть невозможно, он раскинулся на сорок пять километров с востока на запад и на тридцать километров с севера на юг.

Раньше Бугрин никогда не бывал в Берлине. Однако расположение улиц, площадей, станций метро, мостов и важнейших учреждений германской столицы он знал не хуже берлинских старожилов.

Доложив командующему фронтом о том, что авангардные части армии, взаимодействуя с танковыми соединениями, пересекли окружную берлинскую автостраду, Бугрин снова припал к стереотрубе.

— Товарищ генерал, к вам опять Корюков и Верба, — доложил адъютант.

— Явились?.. — Бугрин глянул вниз. — Хорошо, теперь можно отдать должное и чайку… Люблю горячий чай — душу греет и дремоту разгоняет! — сказал он громко.

Полк Корюкова должен был вступить в дело завтра. Но Бугрин считал, что обязан поговорить по душам с Корюковым и его заместителем теперь же. Дело в том, что к нему поступили сигналы о довольно странном поведении лейтенанта Василия Корюкова, который якобы скрывает, что был в плену, и выдает себя за бывшего партизана. Бугрин поначалу не хотел верить. Мог ли родной брат Максима Корюкова оказаться таким?.. Нет. Ну, а если побывал в плену — мало ли теперь таких… В конце концов Бугрин решил до конца сражения молчать об этом. Между тем стало известно, что характер Максима Корюкова за последнее время сильно изменился: подавлен и нервничает. Видно, он чувствует в поведении брата что-то неладное. Значит, надо как-то успокоить его…

Чай подали. И вышло так, что член Военного совета и Бугрин, сидя за столом с Корюковым и Вербой, начали вспоминать детство и юность.

Бугрин заговорил:

— Летом мы жили, как говорится, в просторном дворце под голубой крышей, без стен — в поле, на пашне чужого дяди. Нас, братьев, было пятеро. Я средний. Отец имел только одну лошадь, трудно было ему прокормить нас. Вот и жили на чужих харчах, конечно, не задаром. Работали с утра до ночи — с понедельника до воскресенья, а на воскресенье уходили домой. Придем, бывало, и каждому охота на луг. А не в чем: на пятерых была одна сатиновая рубаха с длинными рукавами, — как говорится, с запасом на всех. Самый старший, Иван, был у нас бирюк, нелюдим, на люди его не тянуло, по воскресеньям спал без просыпу. За всю неделю, бывало, отоспится, чтобы на работе не дремать. А мы до полудня спорили, чей черед в сатиновую рубаху наряжаться. Доходило до потасовок. Хоть Геннадий был старше меня на два года, а я всегда оказывался наверху, потому что Геннадий знал железный закон: «лежачих не бьют» — и все норовил лежа от моих кулаков спасаться. Две выгоды от этого получал: первая — от отцовской супони его моя спина прикрывала и вторая — лежачего я не бил. Зато на луг шел я в сатиновой рубахе. Жалостливый был у нас отец — кого сильно бил, того больше после битья жалел…

«Видно, у всех отцы жалостливые», — подумал Максим, слушая Бугрина. И как-то неожиданно для себя сказал:

— Мой отец тоже бывало, побьет, а потом жалеет…

— Так жили мы до двенадцатого года, — продолжал Бугрин, делая вид, что не заметил интереса, с каким его слушал Корюков. — Иван уехал в Питер, за ним потянулся и я… Так один по одному и разбрелись все пятеро братьев в разные стороны.

— Жалко, — заметил Верба.

— Кого жалко?

— Отца, конечно, — ответил за Вербу член Военного совета. — Ну как же сложилась судьба остальных братьев?

— После революции все в люди вышли: старший — капитан океанского парохода, двое младших — машинисты Тульского депо. Только Геннадий все ловчил, хитрил и остался без специальности. Перед войной мы все собрались у отца. Председателем сельсовета был в тот год наш старик. И опять мне же от него попало. «Вот, — говорит, — ты, Василий, в генералы вышел, а Геннадию не помогаешь к делу пристать!» — «Как, — спрашиваю, — помогать-то ему, если он сам мозгом плохо шевелит и мозолей боится: вон какие у него руки. Видать, давно ни лопаты, ни топора не держали». Геннадий вскочил из-за стола и ушел, а отец даже замахнулся на меня. Но не ударил. «Эх, зачем, ты, — говорит, — обижаешь обойденного судьбой человека. Началась война, и наш Геннадий махнул в Ташкент… Вот так — в семье не без урода. Но отец до сих пор печется больше о нем, чем о нас. В каждом письме просит: помоги, помоги Геннадию.

— Кажется, непутевых детей родители больше любят, чем нормальных, — заметил член Военного совета, поглядывая на задумавшегося Максима.

— Пожалуй, так, — согласился Максим.

Рассказ Бугрина расшевелил в нем воспоминания. Одна за другой вставали перед ним картины далекого детства, недавней юности. Сейчас, после рассказа Бугрина, они озарились каким-то новым светом, и он ясно представил, что характер Василия складывался совсем не так, как у него. Если в юности Максим старался подражать отцу, спускался с ним в мокрые шахты, не боялся темных штреков, жадно учился у отца хорошо владеть лопатой, топором, хотел стать сильным и ловким, то Василий сызмальства сторонился тяжелой работы, боялся мозолей, робел перед трудностями, не ходил в шахты — трусил… «В семье не без урода…» К чему были произнесены здесь эти слова?

От внимания Бугрина не ускользнуло, что Максим переменился в лице.

«Расстроился человек, а ему вести полк на штурм Берлина…»

Бугрин сказал:

— А ты что молчишь? Не хочешь рассказывать, как тебе отец припарки делал?

— Нет, товарищ командующий, таить мне от вас нечего. Отец у меня точь-в-точь такой же, как и ваш. У него было только два сына — я и Василий…

И Максим рассказал, как они росли и воспитывались.

— Я делал что потруднее, Василий — что полегче… Потом это неприметно вошло в обычай, — закончил он свой рассказ, глядя в пол.

Бугрин поднялся, прошелся вокруг стола, положил руку на плечо Максиму. Помолчав, сказал:

— Ну-ка, подними глаза… вот так, сталинградец. Мы с тобой до Берлина дошли. — Бугрин взглянул на члена Военного совета, требуя поддержки. — Приказ сегодня ночью получишь. Готовься к выполнению боевой задачи. Да смотри не подведи меня. Ясно?

— Ясно, товарищ командующий.

— Поднимай своих стратегов на ноги, и вперед. И вот что, командир и замполит, друзья мои: мы вам даем штрафную роту. Надеемся, что вы поможете штрафникам искупить свою вину не кровью, как принято говорить, а боевым делом.

— Спасибо за доверие…

— А у нас в мыслях не было тебе не доверять, — сказал член Военного совета.

— Это он сам выдумал, — добавил Бугрин и по-отцовски, любовно посмотрел на Максима.

На душе у Максима стало теплее.

— А теперь скажи, что за проект ты в Москву посылал?

— Проект… Я о нем уже забыл.

— Вот это неправда… На днях мы получили письмо из Москвы и выписку из приказа начальника «Главзолота». Что же ты до сих пор не докладывал нам об этом? Вот за что тебя надо примерно наказать. Смотрите, какой упорный молчун! Там у него серьезнейший проект в дело пошел, а он молчит. Сущее безобразие! Что теперь делать с тобой — решай сам.

— Я уже решил.

— Именно?

— Разрешите подробно доложить об этом после взятия Берлина.

Бугрин снова прошелся вдоль стола, заложив крупные руки за спину, прислушался к взрывам, гремящим в Берлине, и произнес негромко:

— Согласен. Только не позже как на второй день после салюта победы.

— Есть, слушаюсь, не позже как на второй день после салюта победы. Разрешите отбыть в полк?

— Идите и готовьтесь…

Глава седьмая

НА ЮГО-ЗАПАДНОЙ ОКРАИНЕ БЕРЛИНА

1

Штаб полка Корюкова остановился невдалеке от Шпрее, в усадьбе шефа берлинского филиала фотокомпании «АГФА». Василий установил это по множеству квитанций и бандеролей в столах и шкафах: сбежавший хозяин дома предусмотрительно оставил ключи на замках комнатных дверей, а шкафы и столы — открытыми. Лишь дверь в подвал была заперта на висячий замок, но ключ висел на гвоздике рядом со скобкой; этим хозяин как бы говорил — не ломай, возьми ключ и открой.

Но Василий не стал возиться с ключом, а взял ломик, с корнем вырвал скобу вместе с замком: пусть все видят, как он презирает фашистов и готов мстить им на каждом шагу.

В подвале разместились отделы штаба, а верхние комнаты Василий «забронировал» для командира полка, начальника штаба и замполита. В комнату командира полка он поставил широкую кровать с пышной постелью: две большие подушки, пуховая перина, роскошное покрывало. Мягко, пышно, красиво. Самому бы понежиться в такой постели, да нет, сначала надо угодить брату, раз уж так получается.

Вскоре на хорошо сервированном столе выросли пирамиды бутылок с различными винами: Василий отыскал винный погребок и взял их оттуда — на первый случай в меру. Ключ он спрятал у себя, иначе писаря растаскают все до последней бутылки, ничего не оставив командиру полка про запас.

«Выпьет, закусит и, может, разговорится, — соображал Василий. — Угрюм Бурчеев (так он называл Максима в юности). Каким был, таким и остался — весь в отца: молчаливый, холодный как рыба. Красноперый таймень…»

После начала наступления Василий пережил полосу мучительнейших колебаний. Что делать дальше? Он понимал, что если сознается перед Максимом хотя бы в том, что был в плену, то все равно сочувствия не вызовет. Надо быть последним глупцом, чтобы сунуться к нему в такое время.

Между тем тучи сгустились. В полку появился Отто Россбах, с которым Василию приходилось встречаться в Берлине, на заводе «Сименс», еще летом сорок четвертого года. Через Россбаха Василий получал приемники для штаба армии Власова. А теперь этот немец попался разведчикам полка. Недавно, перед самым наступлением, разведчики привели его в тылы полка с распоряжением Вербы: «Принять на довольствие как перебежчика…»

Отто Россбах сделал вид, что не узнал Василия. «Но рано или поздно выдаст, — подумал Василий. — Поэтому надо опередить его или посадить на нож… Однако не так-то легко это сделать: Россбах, видно, чувствует нависшую над ним опасность и все время крутится среди солдат, учит их немецкому языку, спит с ними, как свой, и разведчики оберегают его».

Скрипнула калитка. Василий к окну: не Максим ли? Нет. А пора бы ему появиться в штабе. Где-то бродит — по отрядам или на НП. И Вербы нет. Верба в политотделе.

Над крышей дома со свистом пролетел снаряд. Василий вобрал голову в плечи: от такого шального снаряда, от глупого осколка можно на всю жизнь остаться калекой или погибнуть.

По асфальтированной дорожке усадьбы кто-то громко затопал. Шли двое. Походка идущего впереди была знакомая.

— Наконец-то…

Василий распахнул окно. Нет, это ординарец Мишка. Вот обезьяна, даже походку перенял у Максима и топает, как богатырь. С ним санитарка Кольцова.

Увидев в руках Миши два котелка с дымящим супом и кашей, Василий спросил:

— Вы кому несете обед?

— Командиру полка.

— Где он?

— Там, на НП.

— Поднимитесь сюда, ко мне, посмотрите, как я ему комнату оборудовал.

Миша и Надя поднялись на второй этаж.

— Вот смотрите. Хорошо? Это я для отдыха командиру полка оборудовал. Зовите его сюда. Тут я еще кое-что приготовил, чтобы раздразнить аппетит. — Василий кивнул на бутылки с винами.

— Столько бутылок для одного командира?

— Почему для одного? Командиры полков всегда обедают с друзьями. Сюда посадим замполита, сюда — начальника штаба, сюда — нового парторга. Ну а мы скромненько за этот вот столик, в уголок. Тут уютно. Хорошо?

— Хорошо-то хорошо, но едва ли он придет сюда, — сказал Миша.

— Почему?

— Некогда ему сейчас.

— Слушай-ка ты, ординарец, и ты, санитарка. Для вас забота об отдыхе и здоровье командира полка — служебное дело. А мне он родной брат. Разумеете?

— Разумею, — ответил Миша.

— Вот и действуй как надо.

— Ладно, скажу.

Хрустнув пальцами, Василий уже просительным тоном сказал Мише:

— Послушай, Миша… Расскажи Максиму, как я тут для него постарался. Понимаешь, все своими руками сделал, от души. Отдохнуть ему надо по-человечески. Расскажешь?

— Ладно, расскажем, — ответила Надя, потому что Миша от обиды не мог выговорить ни слова: он ли не заботится о командире?

И они ушли: Миша — на НП, Надя — к санитарной повозке.

2

Возвращаясь из политотдела дивизии, Верба заглянул в тыловые подразделения полка. Полк готовился к штурму Берлина, и слово политработника, обращенное к тем, кто будет обеспечивать участников штурма боеприпасами и продуктами питания, сейчас здесь так же необходимо, как порох для заряда. Ведь в условиях уличного боя обеспечение мелких штурмовых групп патронами, гранатами и питанием потребует от повозочных и поваров решительности: кухню и повозку с боеприпасами в канаве не укроешь, они должны находиться там, где идет бой — в центре расположения штурмового отряда. И с таким запасом, чтобы на случай, если отряд окажется отрезанным от главных сил (а в городском бою это бывает нередко), люди были обеспечены на несколько суток.

Верба спокойно беседовал с поварами, а начпроду полка не сиделось. Каждую минуту он вскакивал и глядел в сторону кухни первого штурмового отряда. Там обер-ефрейтор Отто Россбах.

— Замучил меня этот Антоха, товарищ подполковник, — пожаловался начпрод, — лезет и лезет туда, где ему не положено быть. Никак не могу от него избавиться. Подслушивать любит, научился понимать русский язык, и теперь каждое слово от него прячь. Вон, видите, уже ухо навострил. Рвется к вам на беседу.

— Хорошо, зови его сюда, побеседуем.

— Дом у него тут близко, отпрашиваться будет, — предупредил начпрод.

— А что же? Если хочет, отпустим, — неожиданно для начпрода ответил Верба.

— Эй, Антоха, давай сюда! — позвал обер-ефрейтора кто-то из поваров.

— Есть, давай сюда.

Разведчик Туров прозвал Отто Россбаха Антохой, и это прозвище пристало к нему. Высокий, костистый, нос тесаком, руки длинные, седой, — одним словом, Антоха. На сторону русских он перешел еще в дни наступления советских войск к Одеру. Точнее сказать, не перешел, а вышел на дорогу, по которой стремительно мчались советские полки к Берлину, бросил оружие и сдался в плен. Более короткого пути к родному дому он не видел, так как оказался, по существу, в окружении. Отто Россбах не стал переодеваться в гражданское, не царапал себе руки до крови, не мазал щеки и нос угольной пылью, чтобы выдать себя за рабочего, а вышел на дорогу с поднятыми руками.

В те дни начальник разведки полка капитан Лисицын подыскивал среди пленных солдата, который хорошо бы знал Берлин. Он собирался держать такого солдата в тайне от начальства до поры до времени. Так это делали разведчики и других полков, скрывая у себя по одному — по два солдата: это были как бы запасные «языки» на всякий случай.

Лисицыну Отто Россбах понравился — житель Берлина, он хорошо знал столицу. И, считая его добровольно перешедшим на нашу сторону, оставил в разведвзводе. Однако позже выяснилось, что выбор Лисицына неудачен. Отто Россбах назвал себя обер-мастером берлинского радиозавода «Сименс», то есть старшим рабочим. Но у этого рабочего помимо роскошной квартиры в центре города оказались еще дача, пивная и питомник декоративных растений, который давал ему ежегодно до десяти тысяч марок дохода. До прихода Гитлера к власти Россбах имел сильное влияние на профсоюзную организацию завода и на жителей дачного района. В свое время он активно собирал голоса против Тельмана. Каждое лето держал по шести батраков.

Узнав об этом от самого Россбаха, Лисицын схватился за голову — кого взял?! — и немедленно явился к замполиту с повинной.

— Как быть? Отправить Антоху в лагерь военнопленных просто невозможно. Поздно.

Верба, подумав, ответил:

— Рискнем, оставим его в полку возле кухни. Сбежит — черт с ним, не сбежит — пусть питается, наш хлеб брюхом не перетаскаешь.

Пока Россбах жил у разведчиков, солдаты обращались с ним запросто, делились табаком, лишней парой белья и даже водкой. Россбах ждал, что его возьмут в работу большевистские комиссары, пропагандисты, но они будто не замечали его и, как казалось Россбаху, недооценивали скрытых в нем способностей, опыта в политической борьбе.

На исходе второго месяца Отто Россбах почувствовал, что его багаж для упорной идейной борьбы с коммунистами слишком слаб, ибо простые русские солдаты понимают события куда шире, чем он. Помогая солдатам заучивать и правильно произносить фразы на немецком языке и учась у них понимать политику войны по-советски, он день ото дня все сильнее стал ощущать потребность в откровенном разговоре с руководителем политической работы в полку.

И вот что он сказал при первой беседе с Вербой:

— Ваши солдаты погубят вас.

— Не подозревал.

— Когда у них в руках оказывается велосипед, они делаются наивны, как дети: катаются на двухколесной машине с чисто мальчишеским восторгом. Но когда они заговаривают о политике — я не выдерживаю и часовой полемики с ними. Моя голова трещит. Вы слишком много доверяете им. Все они готовятся стать комиссарами, забывая, что они солдаты. Вам угрожает опасность остаться не у дел. Среди солдат есть много таких, которые способны занять ваш пост сегодня же.

— Последнего я не боюсь. Спасибо за лестный отзыв о работе наших армейских политработников.

— Вы радуетесь тому, что я сказал? — удивился Отто Россбах.

— Радуюсь.

— Значит, вы меня не поняли. Разрешите, я расскажу вам мою трагедию. Тогда вы поймете меня правильно.

— Слушаю.

— Пятнадцать лет воспитывал я своего сына, воспитывал, как отец, как человек, реально понимающий жизнь, как хозяин своего достояния. Я приносил сыну книги, выписывал для него газеты и журналы, передавал ему все свои знания и опыт. И однажды — это было летом тысяча девятьсот сорок четвертого года — я не отпустил его на районное собрание гитлеровского союза молодежи. На другой день сын сказал об этом своему руководителю, и через три дня я был мобилизован на Восточный фронт. В пятьдесят лет быть солдатом — ужасно. За эти девять месяцев я постарел на двадцать лет… Вот что сделал мой сын, которому я отдавал все свои знания и любовь. Надеюсь, теперь вы поняли меня?

— Понял: сын отцу — враг, — сказал Верба. — Но отец и теперь не понял того, о чем говорили ему русские солдаты. Советую вам глубже вдуматься а их речи, тогда мы с вами побеседуем обстоятельно.

Отто Россбах потер костистым кулаком свой продолговатый лоб и ушел думать.

Дня через четыре, уже перед тем как было решено перевести его от разведчиков в тылы полка, он снова пришел к Вербе и сказал:

— Я все обдумал, господин комиссар. Вы правы — Гитлер отобрал у нас сыновей для войны и сделал их врагами отцов.

— Но, как мне кажется, Отто Россбах в свое время тоже не был противником войны, — заметил Верба, — и радовался военным успехам Гитлера, когда война шла на чужой земле. Надо быть до конца последовательным.

— Да я был против несправедливого Версаля, — сознался Россбах. — Вы, политики, должны понять, что значит для немцев сало, масло, мясо… Все это появилось на кухне после того, как была ликвидирована версальская несправедливость. Гитлер — большой стратег. Он хорошо знает психологию немцев: идеи идут через желудок. Он накормил Германию и поднял дух национальной гордости.

— Значит, принцип «не падай духом, а падай брюхом» Гитлер использовал для войны. Однако, как мне известно, немцы еще не голодают, а их дух пал. Как же так получается?

— Германию постигло несчастье на Восточном фронте, — ответил Россбах. — Гитлер просчитался, Россия оказалась сильнее, чем он предполагал.

— Вот это уже откровенно сказано, — проговорил Верба. — Советский Союз помешал гитлеровской Германии командовать всем миром.

— Вы не так поняли меня, господин комиссар. Гитлер пришел к власти и убрал всех, кто ему мешал. Он стал диктатором, и никто не посмел сказать ему: «Стоп».

— В этом виноваты в первую очередь те, кто голосовал против немецких коммунистов, кто жульнической политикой расколол движение рабочего класса Германии, — с возмущением напомнил Верба.

Отто Россбах замялся и невнятно промычал:

— Мы говорили о моем сыне. Мне трудно с вами обсуждать сложные политические проблемы. Извините, но я не понимаю вас.

— Невыгодно, потому и не понимаете, — резко сказал Верба. — Идите и еще раз подумайте как следует.

Россбах был согласен думать и оставаться в полку до конца войны — здесь его жизнь была в безопасности, ему никто не угрожал ни расстрелом, ни ссылкой в Сибирь, хотя каждый день он вращался среди сибиряков.

Но вот случилось так, что он лицом к лицу столкнулся с лейтенантом Василием Корюковым. Его удивленный взгляд и вздернутая бровь над правым глазом запомнились Россбаху еще с лета сорок четвертого года. С этого дня Россбах лишился сна и отказался от размышлений на политические темы. Надо было спасать жизнь. «Лейтенант служил в РОА у генерала Власова. Он пойдет на все, чтоб об этом никто здесь не узнал, — так рассуждал Россбах. — Молчать нельзя и говорить опасно: тот же комиссар Верба увидит в этом клевету на родного брата командира полка. А клеветников русские расстреливают. Так и так — смерть…»

Выход был найден. Ничего не говоря Вербе и стараясь не встречаться с Корюковым, Отто Россбах старался все время находиться среди солдат, многие из которых стали его друзьями. Расчет его был прост: ни лейтенант Корюков, ни кто-либо другой не посмеют убить немецкого перебежчика на глазах своих солдат.

А теперь Россбаху стало известно, что район, в котором находилась его дача и сад, занят русскими танками и что там устанавливаются такие же порядки, как во всех районах, занятых советскими войсками. У него появилось неукротимое желание навестить свою семью.

— Ну вот, Антоха, можешь идти домой, — сказал кто-то из поваров, раньше чем Отто Россбах успел вытянуться перед Вербой.

— Это верно, господин комиссар?

— Верно. Можете идти.

— И никаких условий?

— Безусловно никаких.

Еще не веря тому, что его отпустили домой, Россбах долго стоял на месте и смотрел на русских солдат. На глазах у него выступили слезы. Солдаты дружески подмигивали ему, замахали руками:

— Счастливого пути!

Шагал Россбах широко, размашисто и все время оглядывался. На развилке двух больших дорог у регулировочного пункта его остановила девушка-регулировщица:

— Предъявите документы.

— Я перебежчик. Вот пропуск. Иду домой… — Россбах назвал свой район.

Возле девушки стоял офицер в танкистском шлеме, с мотоциклом. Хлопнув Россбаха по плечу, офицер сказал:

— Свой человек. Садись, по пути подброшу.

И едва Россбах успел влезть в коляску, как мотоцикл стремительно понесся вперед. Замелькали перед глазами знакомые с детства урочища, сады, леса, каменные заборы богатых усадеб, пригородные станции. Голова кружилась от быстрых и неожиданных поворотов — все сливалось в один сплошной поток.

Показались корпуса восточной окраины разрушенного американскими бомбардировщиками Карлхорса. «Здесь бы остановиться, и направо, дачной дорогой — к усадьбе. До нее километра три, можно пешком пройти, подумать о судьбах Германии». Он был уверен, что соседи, как и прежде, будут непременно спрашивать его об этом.

Неожиданно мотоцикл повернул направо. В голову Россбаха закралась тревожная мысль: «А не подослан ли этот танкист Корюковым? Отвезет подальше и убьет».

Судорожно схватившись одной рукой за руку танкиста, другой за руль, он спросил:

— Вы куда?

— Не бойся, камрад, не собьюсь, еду правильно, — ответил танкист и назвал тот самый пригородный район, в котором жил Россбах.

— Да-да. Все прямо… — Он похлопал танкиста по плечу, вспомнив, что на регулировочном пункте сам указал расположение своего дома.

И снова засвистел в ушах встречный ветер, донося запах родных мест. Вот уже угол собственной усадьбы Россбаха, лесопитомник, еще триста метров — и родной дом.

Танкист сбавил скорость.

Справа, невдалеке от дома пивовара Митке, дымилась походная русская кухня. Вдоль забора выстроились детишки, женщины, старики. Все с мисками и котелками.

Танкист на малой скорости проехал мимо них и снова нажал на газ. «Нет, он не знает, где мой дом», — с облегчением отметил про себя Россбах и неожиданно крикнул:

— Стоп!

Мотоцикл остановился против калитки.

— Вы живете здесь? — спросил танкист.

— Да.

— Ну что же, счастливой встречи с родными. Будем знакомы: помощник коменданта вашего района капитан Петров. Если потребуется какая-нибудь помощь, заходите прямо ко мне. До свидания. — Танкист взял под козырек и, нажав газ, умчался дальше.

— До свидания! — радостно крикнул ему вслед Россбах.

Оглянувшись, он заметил, что за ним следят люди. В калитке, оцепенев от неожиданности, стояли родные: жена, мать, дочь, дворник. Только сына и отца не было среди них.

— Отто, мы видели, как тебя приветствовал русский гауптман, — послышался за спиной голос пивовара Митке. — Поздравляю. Ты мудрый человек. Я всегда верил в тебя. Скажи: русские — честные люди?

— Неужели это ты, Отто? — не веря своим глазам, воскликнула жена Россбаха и кинулась к нему: — Ох, Отто, Отто, в доме большое горе! Не входи туда.

Но Россбах вошел. Окна были завешены, пахло паленым, во всех комнатах царил хаос, под ноги попадались толовые шашки: кто-то готовился взорвать дом. В столовой лежал уже почерневший труп Оскара, старшего брата Россбаха, сотрудника департамента информации.

— Он не успел уехать, русские танки вернули его с переезда, — проговорила дочь, — он хотел взорвать дом, но мы не дали. Он всех нас обозвал предателями. Сказал, что мы не понимаем, какая трагедия потрясла Германию, и застрелился…

Отто Россбах молчал. У него побледнели мочки ушей.

— От Эриха что-нибудь есть? — наконец спросил он о сыне.

— Эрих в Берлине, — ответила дочь.

— И старик там же?

— Нет, дедушка в подвале… — И она заплакала.

Россбах спустился в подвал. Здесь еще оставался запах продуктов: мясные консервы, сушеная рыба, стеклянные банки с ягодами и маринованными фруктами, кульки кофе, ящики макарон. А посреди подвала под балкой висел отец. Он вытянул носки, будто стараясь нащупать опору.

Кто же вышиб из-под ног отца эту опору? Конечно, Оскар. Это его рук дело… Вот о какой трагедии он говорил перед смертью. Да, это трагедия. Шок.

— Трагедия, шок, трагедия, шок… — повторял шепотом Россбах.

Сюда донеслись голоса людей, собравшихся перед домом.

На лестнице Россбаха встретил его бывший батрак, косолапый Вольф. Еще до войны с Россией Россбах подозревал его в сочувствии коммунистам. Сейчас Вольф вошел в дом и заговорил с Россбахом так, будто между ними никогда не было разногласий. Россбах догадался: Вольф теперь смотрит на него как на человека, который сознательно перешел на сторону Советской Армии и, стало быть, примирился с коммунистической доктриной.

— Выйди, Отто, на улицу и расскажи людям правду о Красной Армии, — требовательно попросил Вольф.

Россбах поднял отяжелевшую голову, невидящим взглядом посмотрел на потолок и направился к выходу.

Перед домом собралось много людей. В сгущавшейся темноте Россбах распознал лица соседей. Они так же, как и Россбах, еще не успели прийти в себя.

Лишь беззаботный пивовар Митке повторял все тот же вопрос:

— Русские люди — честные?.. Я угощал советских солдат и офицеров пивом. Они здорово платят. В долг не требуют, только за наличные. Не изменят ли они теперь политику?

Отто Россбах посмотрел на него косо. Вот наивный человек. И неторопливо ответил:

— Не изменят. Политика у них всегда одна…

3

В ожидании Максима Василий между делом спустился в подвал к писарям штаба, которые считали его своим другом. От них он узнал, что Верба отправил Россбаха домой.

— Непонятно, что за причина, — проговорил один из писарей.

— Не знаю. Замполиту видней, — с деланным спокойствием сказал Василий. Чувствуя, что бледность заливает его лицо, он пожаловался на головную боль. Ему в самом деле стало душно. В этих «друзьях» он теперь не нуждался. Они мешали ему хладнокровно оценить случившееся.

Не задерживаясь больше у писарей, поднялся в комнату, приготовленную для Максима. Здесь, в одиночестве, он чувствовал себя собранней и сильней. Мысли его работали лихорадочно. «Почему Верба так неожиданно отправил Россбаха домой? Допустим, Россбах выдал меня замполиту, и замполит поверил. Теперь начнутся допросы. Как и чем доказать, что это клевета?.. Верба поверил… Эти комиссары теперь, кажется, готовы больше поверить немцам-перебежчикам, чем русскому человеку. Неужели и Максим поверит? Да, может быть, уже поверил. Поэтому и не идет. Того и гляди, пришлет автоматчиков или явится самолично со следователем, начнет выпытывать, пустит в ход свои чугунные кулаки. Искалечит. А отцу напишет — не стерпел, своей рукой расправился с родным братом, как с изменником Родины… Патриот с верблюжьим сердцем!.. А отец? Пожалеет младшего сына и осудит старшего? Если бы отец был здесь! Да нет, отец еще круче… Что мне делать? Что?»

И Василий вдруг представил себе с необычайной ясностью, как стоит пред судом военного трибунала. Вот его ведут на виселицу. Вот уже захлестнулась на шее петля, и сначала потемнело, потом позеленело в глазах. Почему позеленело? Это сосновые ветки качаются перед окном. Но почему он чувствует боль под затылком? Почему воротник гимнастерки прикипел к шее, как раскаленный железный обруч, и жжет, смертельно жжет кожу?

Василий ощупал шею, расстегнул воротник, посмотрел на ладони — не в крови ли они? Что за помрачение? Кожа на шее не повреждена, ладони чистые. «Нет, не так я уж глуп, чтобы покорно совать свою голову в петлю. У них пока нет прямых доказательств. Что значат слова какого-то подвернувшегося немца? Все это так. Но сидеть и ждать полного разоблачения — верх безумия. Самый опасный в полку следователь — Максим. Надо бежать из полка… Но куда? Скрываться среди немцев здесь, в Восточной Германии, опасно — предадут проклятые педанты. Появится приказ — доносить о всех подозрительных лицах в комендатуру, и они лоб разобьют, но выполнят каждый пункт до последней буквы…

Прорваться к Власову… Но где он теперь? Видно, на запад держит путь, он заблаговременно запасался картами горных районов Италии, Испании, посылал туда своих квартирьеров еще в прошлом году, налаживая связь с агентами английской и американской разведок. Конечно, после взятия Берлина советское командование прикажет найти Власова во что бы то ни стало. Власова могут выдать советскому командованию союзные войска — англичане и американцы… Да и не прорвешься сейчас к нему: кругом масса войск, можно погибнуть от случайной пули… Зачем преждевременно рисковать жизнью?… Пусть ведут следствие, собирают факты, а тем временем можно найти верный ход и спастись».

Василий распахнул окно. Увидев, что вдоль улицы идет небольшая группа пленных, он криво усмехнулся: «Кто их ведет? Ленька Прудников. Ведет пленных, и автомат за плечами. Они что-то говорят ему, он улыбается… Политик сопливый… Куда он ведет их? К санитарной повозке. Ах, вот в чем дело. Надька их там ждет. Есть такой приказ о медицинском обслуживании пленных. Ну ладно, пусть побольше соберется зевак, в я покажу, как их надо обслуживать… Пусть по всему полку пойдет молва — Василий Корюков не забыл партизанские замашки, расправляется с фашистами по законам народных мстителей: что есть под рукой, тем и бьет… Это заставит замполита задуматься, он усомнится — правду ли ему сказал Россбах».

— Прудников, откуда эти? — спросил выбежавший комендант штаба.

— Не знаю. Капитан Лисицын их где-то взял.

— Куда ведешь их?

— Приказано в политотдел. Они вроде добровольно к нам перешли…

— Ну-ну, веди, веди…

Эти семеро немецких солдат были уже из Берлинского гарнизона. Им было приказано взорвать казармы в пригородном районе Обер-Шеневейде и отступить на новый оборонительный рубеж до прихода советских танков и пехоты. Но солдаты не взорвали казармы и остались, чтобы сдаться в плен. Шестеро из них назвали себя коммунистами. Начальник разведки полка Лисицын, поговорив с пленными, решил направить их в политотдел дивизии. Он предупредил Леонида:

— Не забывай, это будущая Германия…

О судьбе германского государства, о немецком народе много говорили докладчики, лекторы. Помнил Леня и наказ отца: «Попадешь в Германию — простых, невооруженных людей пальцем не смей трогать».

Он немало думал об этом, да и нельзя было не думать, потому что о послевоенной Германии говорили и солдаты и командиры. Но Лене трудно было представить, как и каким путем пойдет Германия. Ведь немецкие солдаты ненавидят коммунистов и верят Гитлеру. Верят, как до сих пор казалось Лене, все солдаты до одного, потому что они сдаются в плен только с разряженным оружием и в тех случаях, когда уже некуда деваться…

Сегодня он в первый раз встретил немецких солдат, веривших коммунистам. Они не захотели сражаться за Гитлера. Эти солдаты рассказали ему, как нелегко перейти на нашу сторону: среди солдат много тайных агентов гестапо, нельзя довериться даже родному брату; за спиной дежурные пулеметы; перед окопами провода секретной сигнализации и мины; в бою достаточно прекратить огонь против русских, не говоря уже о попытке сдаться в плен, как затылок продырявит пуля…

Солдаты жаловались на русскую артиллерию, она ведет по немецким траншеям такой бешеный огонь, что нельзя поднять голову. Адский огонь… Это-то и вызвало улыбку на лице Лени, когда Василий смотрел на него из окна.

— Немецкому солдату трудно, очень трудно встать вот так, — подняв руки, показал Лене пожилой немец в погонах унтер-офицера.

— Понимаю. Но ты все-таки молодец, — похвалил Леня немца, хлопнув его по плечу. — Вот сейчас в политотделе расскажешь, только сначала надо сюда зайти, к санитарам. Медицина, понимаешь?

— Да, да, медицина, гут, гут…

В эту минуту к немецким солдатам у санитарной повозки подошел Василий, злобно посмотрел в лицо каждому, ощупал их мундиры — нет ли скрытого оружия. Солдаты в недоумении торопливо расстегивали ремни, распахивали мундиры.

У пожилого пленного Василий нашел во внутреннем кармане маленький флакончик.

— Что это?

— Это есть… медицина, валидол… камрад…

— Какой я тебе камрад?! Медицина! Вот тебе валидол. — И Василий со всего размаху ударил унтер-офицера по лицу.

— Камрад…

— А, ты еще хочешь..

Василий нагнулся и поднял с земли кирпич. Унтер-офицер, как стоял, так и продолжал стоять, вытянув руки по швам. Его попытался прикрыть собой высокий молодой солдат, стоявший рядом, но и этого Василий не пощадил. Он с яростью ударил его кирпичом по голове, и молодой солдат упал.

К Василию подскочил Леня:

— Кого ты, гад, бьешь?!

— Кто гад?

— Они же добровольно перешли на нашу сторону.

— Знаем мы таких!..

— Прекрати… — И Леня сильно оттолкнул Василия. Выронив кирпич, Василий отлетел в сторону, ударился затылком о каменный забор.

— А, вот ты какой!.. Ну, еще посмотрим, кто прав…

Покачиваясь, Василий ушел в штаб, затем поднялся в комнату командира полка. В затылке он чувствовал боль. Кажется, он не на шутку разгорячился. Чтобы как-то успокоить себя, Василий выпил бутылку крепкого вина, завалился в пыльных сапогах на кровать и застонал. Он ждал, что кто-нибудь из писарей прибежит на его стон, вызовет врача и… в госпиталь.

4

Сидя под сосной у раскладного столика, Миша поглядывал наверх. Там, на чердаке пустого здания, во всю крышу которого был намалеван белый крест — знак авиаторам: «Госпиталь — не бомбить», — командир полка устроил себе наблюдательный пункт. Вокруг здания — спортивные площадки, беговые дорожки, гимнастические городки, невдалеке водная станция. Недавно тут, по всему видно, было шумно, весело, а сейчас — безлюдно.

Уже весна, тепло. Еще засветло Миша заметил, что траве здесь не рост, а одно мучение: вся земля под каменными плитами, бетоном, асфальтом, а полянки покрылись толстым слоем кирпичной пыли, сажи, гари от берлинских пожаров и разрушений. И лишь кое-где травинки своими острыми штычками пробивались к свету, травинка за травинкой. Несколько часов назад Миша подмел затвердевшую пыль вокруг сосны, и сейчас ему кажется, что земля вспыхнула нежным цветом зелени. Так и есть. Появились зеленеющие пятна. Хоть перебирайся отсюда на новое место, чтоб не топтать их.

Наконец пришел Верба и позвал командира полка обедать.

— Иду, иду! — отозвался Корюков.

— Может, сбегать подогреть? — спросил Миша, когда Максим спустился с чердака.

— Не надо. Остыло?.. Добро.

«В душе командира полка сейчас жаркий огонь. Холодной бы окрошки ему, а где возьмешь?» — пожалел Миша.

— Начальник дивизионного клуба устраивает для нашего полка концерт, — сказал Верба, садясь рядом с Максимом за стол.

— Хороший?

— Говорят, из двух отделений. Первое — сценки из оперетт, второе — ансамбль «Рябинка». Ансамбль очень хвалят… девичий танцевальный коллектив…

— Сценки эти и есть сценки, а на девушек смотреть некогда. Скоро к нам прибудет целая рота артистов. Говорят, не артисты, а смех и горе…

— Если ты о штрафниках говоришь, то они уже прибыли… Ничего особенного. Я только что беседовал с ними. Люди как люди, немножко странные, один прострелил другому лодыжку, кажется, нечаянно, и тот, что пострадал, прыгает на одной ноге и смеется: спасибо, дескать, тебе, друг, помог кровью искупить вину. Теперь в госпиталь, а там конец войны… Вот таким концертом они меня встретили. Потом подходит ко мне другой — плечи в размах моих рук, грудь открыта, тельняшка под гимнастеркой. «Морская капелька». Его так и зовут — Капелька. Познакомимся, говорит, комиссар. И так сжал мою ладонь, что я чуть не присел. Это у него такая тактика — сажать к своим ногам начальников. Силен парень, из одесских биндюжников. В молодости приходилось мне встречаться с ними. Не вытерпел первого рукопожатия — заставит на четвереньках ходить. На этот раз я вытерпел и спрашиваю: за что в штрафную попал? За ошибку, отвечает. За какую? Машину увел, а номер хозяйский сменить забыл… Вижу, рисуется он передо мной, но пока молчу. Жду, что будет дальше. А теперь, говорит, прибыл к вам, в штурмовой полк, кровью вину искупать. Я отвечаю: не обязательно кровью, лучше делом. Как не обязательно, возражает он, позавчера пять раз в атаку ходили, шестьдесят из ста тридцати отчислили в могилевскую, кого в госпиталь, а вот нам не повезло. Не царапнула пуля — оставайся в штрафной…

— Неужели это действительно так? — возмутился Корюков.

— Не совсем так, но доля правды в этом есть.

— А ротный?

— Ротный молчит. Видно, Капелька поставил его на колени, к своим ногам.

— Значит, в этой роте все такие?

— Не все, но и Капелька не исключение.

— Надо сходить посмотреть.

— Одному вам ничего там не сделать. Попозже сходим вместе. Я послал в штрафную роту по десять человек из каждого отряда. Пускай познакомятся, приглядятся друг к другу, расскажут о тактике штурмовых отрядов. Тогда будет видно.

— Пожалуй, ты прав, Борис Петрович. Незачем нам этих людей бросать в бой такой кучей… По отрядам, по мелким группам надо их распределить.

— Погоди, не торопись. Есть инструкция, — с иронией заметил Верба.

— Значит, строго по инструкции хочешь погубить людей в городском бою?

— Страсть как хочу!.. Давай сначала разберемся в этой каше, подумаем, посмотрим…

К столу подошел начальник разведки полка капитан Лисицын.

— Что скажете? — спросил Корюков.

— Мост взорван, — доложил Лисицын.

— Знаю.

— Все лодки немцы угнали на свой берег. Даже дрянного корыта не оставили. И все проделали с чисто немецкой аккуратностью.

— А что говорят жители?

— Жители? Тут не встретишь ни одной живой души. Мертвый район. Убрались отсюда с такой же немецкой аккуратностью.

— Какая температура воды? — спросил Корюков. Он не верил, что Лисицын догадался захватить термометр. И ошибся.

— В верхнем слое шесть градусов, — без запинки ответил Лисицын, — на глубине — четыре, у берегов в грунтовой воде тоже четыре градуса.

— Холода?

— Тепла. В пресной воде четырех градусов холода не бывает.

— Но при четырех градусах не очень-то приятно в воде. Можно ли твоих разведчиков послать вплавь за лодками? Как бы не стянуло им ноги судорогой — и ко дну.

Сказав это, Максим зябко поежился, спрятал ладони под мышки.

— Боюсь я воды, — сознался он, — плаваю как утюг и трушу перед водой.

— Это вы шутите, товарищ командир.

Трудно было поверить, чтобы такой человек, как Максим Корюков, боялся воды и не умел плавать.

— Нет, говорю всерьез… Ну как с разведчиками?

— Попробуем…

— Пробовать недосуг. Если все хорошо взвесил, обдумал, то действуй, и чтобы к двум часам ночи на этой стороне было минимум полсотни лодок… Ступай в первый отряд, подбери себе на усиление хороших бойких ребят из комсомольцев… человек десять.

— Есть, слушаюсь. — Лисицын козырнул и ушел.

Капитан Лисицын прибыл в полк в тысяча девятьсот сорок первом году. Был он аспирантом Томского университета по кафедре новой истории. Война помешала ему стать ученым. Он был еще молод — двадцать восемь лет. Корюков знал Лисицына с первого дня формирования полка, а Верба — со дня своего прихода в полк. Лисицын был умный и смелый разведчик. Северный Донец, Днепр, Вислу он пересек в числе первых разведчиков армии, а через Одер успел проскочить по тронувшемуся льду с целым взводом автоматчиков. Можно было положиться на него и на Шпрее.

Миша, разливая по кружкам чай, сказал:

— Товарищ майор, вам в штабе комната для отдыха приготовлена.

— Какая комната?

— Лейтенант… Василий… — Миша запнулся: Верба незаметно дернул его за полу гимнастерка: дескать, молчи, о Василии ни слова.

— Что лейтенант Василий? — быстро спросил Максим.

— Он… велел сказать, что ждет вас там, в той комнате. Все, говорит, своими руками подготовил.

— Ладно, будет время, зайду…

Миша отошел в сторону, недоумевая, почему замполит дернул его за полу. «Побоялся, что я скажу, что Василий бил немецкого унтер-офицера и молодого солдата? Так об этом командир полка и без меня узнает. Странно…»

В воздухе засвистели мины. Одна разорвалась на крыше дома со знаком: «Госпиталь — не бомбить». Фашистские минометчики били по этому участку из Берлина.

Когда налет кончился, Максим сказал:

— Может быть, Борис Петрович, сходим все-таки в штрафную работу? Хочется мне посмотреть на этого Капельку.

Ему по-мальчишески не терпелось испытать, поставит его Капелька на колени или будет сам посрамлен.

В юности Максим азартно схватывался с приисковыми парнями на силу, выносливость и ловкость. Сейчас этот азарт проснулся в нем. И с такой силой, что ему уже стало казаться — от результатов встречи с Капелькой зависит, как пойдет рота в бой.

— Что ж, пойдем, — согласился Верба.

Как и следовало ожидать, агитаторы, посланные Вербой в штрафную роту, были встречены штрафниками по-разному: один прикинулся эпилептиком, другой проколол себе щеку иголкой, чтобы показать свою нечувствительность к боли, третий принялся жевать лезвия безопасных бритв…

Но этот спектакль длился недолго. Ветераны полка — коммунисты-гвардейцы, участники сражений в Сталинграде, на Днепре, на Висле, на Одере, перед которыми штрафники, играющие в героев, выглядели жалкими шутами, сумели завладеть вниманием роты.

Когда Корюков и Верба подошли к воротам гаража, отведенного для штрафной роты, перед ними открылась такая картина: под лучами фар оставленных здесь немецких машин штрафники сидели группами и слушали гвардейцев: поясняя основы тактики уличного боя, гвардейцы не могли обойтись без схем и, кто как умел, чертили их на полу, на стенах…

— Вот каких агитаторов ты сюда послал! — сказал Корюков, остановившись в воротах гаража.

— Больше некого, товарищ командир полка, — признался Верба.

Из гаража выбежал Леня Прудников.

— А ты что здесь делаешь? — остановил его Корюков.

Леня переглянулся с Вербой и ответил:

— Сейчас, товарищ майор, бегу в отряд. Приходил предупредить парторга, что я иду с капитаном Лисицыным. И вот какое дело, товарищ майор, есть тут один — Синичкин его фамилия. У него двое детей. Его еще на Висле в штрафную отправили…

— Почему же он так долго в штрафной?

— Он шофер. Говорит, три с половиной месяца возил на машине хозяйство роты, и это не засчитали. Ранения, говорит, жду, тогда, может, отпустят. Это несправедливо. Его и тогда несправедливо наказали. Это случилось на переправе через Вислу, своими глазами видел…

— Ладно, ладно разберемся. Иди, тебя Лисицын ждет.

По гаражу неторопливо прохаживался здоровенный детина, следя за порядком. Это и был Морская капелька. Командир роты с писарем сидели в будке диспетчера. Раз Капелька дежурит — в роте порядок. Сразу было видно, что он тут бог и царь.

— А ты почему не на занятии? — спросил его Корюков, войдя в гараж.

— А ты кто такой?

— Я командир полка.

— Майор… то есть гвардии майор Корюков? Будем знакомы, Капелька, а иначе Каплин.

И подал руку.

Этого только и ждал Максим.

Встретившись руками, они сразу напряглись. Казалось, еще секунда, и кто-то из них встанет на колени. Кто же? Максим Корюков?.. Нет, он, кажется, и не думает об этом. Брови чуть нахмурены, но губы и глаза улыбаются. Пальцы его руки посинели. Кажется, сию же секунду из-под ногтей брызнет кровь, но он улыбается, как бы говоря: чувствую, силен ты, Капелька, рука у тебя железная, а воля и нервы слабоваты. В самом деле, Капелька уже оскалил зубы, глаза налились кровью. И вот у него затряслась голова. Еще секунда, и… Капелька на коленях!

— Ну силен, командир. Сдаюсь.

— Зови ротного, — передохнув, сказал Максим.

— Есть, звать ротного. — Капелька побежал к диспетчерской будке.

— Рота, встать, смирно!.. — скомандовал ротный, выбежав из будки по сигналу Капельки.

— Вольно! Продолжайте занятие.

— Вольно! Продолжайте занятие! — повторил командир роты.

— А как насчет автоматов? — спросил Каплин. — Могу я просить автомат? С карабином в Берлине много не сделаешь…

— Посмотрим. Может, с автоматом пойдешь.

Ознакомившись с личными делами штрафников, Корюков и Верба остались в роте, чтобы поговорить с каждым и решить, кого в какой отряд направить.

5

А тем временем разведчики полка уже вышли на берег Шпрее. По темной и маслянистой, как смола, реке лениво перекатывались пологие волны. У самого берега от бомб, рвущихся вдали, чешуилась рябь, словно мелкая рыбешка непрерывно шла вдоль реки. Кое-где и в самом деле о камни берега билась рыба. Вот щука хлестнулась перед самым носом Лени Прудникова. Вероятно, была оглушена разрывом снаряда и всплыла, но потом ожила и нырнула вглубь.

С тесинкой под мышкой он уже был у самой воды и, не отрываясь, смотрел на противоположный берег. Туда поплыли два разведчика, с ними целая канистра бензина. Они должны устроить пожар, отвлечь на огонь внимание охраны лодочной станции, и тогда взвод разведчиков приступит к выполнению задачи.

«Переплыву, все равно переплыву, — твердил Леня про себя, — лишь бы судорога руки и ноги не свела».

Рядом с Леней лежал Николай Туров, опытный разведчик. Этот курносый, хитроглазый, горячий сибиряк, прозванный солдатами полковым чертом, никому не уступит в споре, а то и кулаки пустит в ход. И где только он не бывал, где только его не знают! До войны всю страну исколесил. Даже в Громатухе был. Картежник несусветный. Говорят однажды закладывал на банк свой палец: проиграл — руби палец, выиграл — получай банк. Не потому ли у него нет мизинца на левой руке?

Сейчас Николай Туров пододвинулся к Прудникову ближе.

— Ленька, что делаешь?

— Смотрю на тот берег.

— На-ка вот кусачки и бинт. Обмотай их.

— Зачем?

— Лодки на цепях, откусывать придется.

— Понятно. Давай. А ты куда?

— Я… Вот гвоздодер обматываю. Буду с корнем выворачивать. Да и замки… так сподручнее. Заложил в дужку, повернул — и готово. Не первый раз. Только внатяжку надо, и цепь в руках держать, чтобы не бренчала…

— Слушай, Николай… ты как поплывешь?

— Не бойся, возле тебя буду. Затем меня капитан к тебе приставил. Утонуть не дам…

— Спасибо.

— Потом скажешь спасибо, а сейчас… ага, вон вспыхнуло! Пора.

Туров поднялся на ноги.

— Лежи, — шепнул ему Леня, ухватившись за щиколотку его голой ноги.

— Ладно, дай посмотреть.

— А гимнастерки будем снимать?

— Зачем? Белую рубаху издали видно. Ну, лезь…

Леня спустился в воду.

— Ух, ух…

— Не ухай, что ты как в бане! — почти во весь голос одернул его Туров.

Метр за метром продвигаясь вперед, Леня перевел дыхание. Он все больше стал ощущать мертвящую силу холодной воды. Как густая, вязкая масса, она спутывала ноги, стягивала живот, обжигающим холодом сжимала бока, ребра — не передохнешь. В локтях, в суставах словно битое стекло, и его острые осколки мешали делать гребки. Позвоночник одеревенел и, кажется, стал хрупким, как пересохшая палка — нажми, и переломится. В ушах — щелчки, звон…

Похоже, перестало биться сердце, работает лишь сознание. «Нет, надо грести, грести, грести», — настойчиво билось у Лени в мозгу.

Держа тесинку под мышкой слева, Леня усиленно работал правей рукой. «Не плескать ни руками, ни ногами, — предупредил всех начальник разведки. Но вот под водой кто-то схватил Леню за пятку. И под животом что-то шелохнулось.

«Фу, черт, и тут не удержался от своих штучек», — возмутился Леня, сообразив, что это Туров нырнул под него. И вот уже вынырнул перед самым носом.

— Ногами, ногами работай…

И только теперь Леня спохватился, что ноги у него бездействуют.

Первым подплыл к берегу Туров и тут же набросился на Леню с кулаками: волтузил как мог.

— Что ты делаешь? — взмолился Леня.

— Грею тебя и греюсь сам. Вставай, пошли.

Через несколько минут Леня уже снял с цепи лодку, затем другую. Мертвая тишина. Туров работал у лодок основного причала. Вскоре подплыли сюда остальные разведчики. Тихо, без лишней суеты они начали угонять лодки к своему берегу.

Через полчаса сюда переправилась группа пулеметчиков штурмового отряда и заняла круговую оборону.

Оставшись с пулеметчиками на охране лодочной станции, Леня зашел в будку сторожа погреться. Тут же были капитан Лисицын и два обезоруженных немца. Они уступили Лене место у обогретого керосинкой угла.

— Выпей и протри грудь, — сказал Лисицын. — Это спирт.

Леня сделал попытку отказаться, но Лисицын приказал:

— Пей!..

— Шнапс, спиртус, гут, гут, — твердил немец, глядя на колпачок от фляги со спиртом.

Леня выпил, но не почувствовал крепкости: будто вода с терпким запахом, бьющим в нос.

— Пей еще, — настаивал Лисицын.

— Боюсь опьянею, товарищ капитан.

— Не опьянеешь. И раздевайся, сейчас тебе сделают втирание.

Второй немец, грузный, угрюмый, взял у Лени мокрую гимнастерку, брюки, белье и стал отжимать. А первый, улыбаясь, подставил капитану полусогнутую ладонь. Тот влил ему из фляжки несколько капель спирта. Растирая Лене спину и грудь, немец не умолкая болтал о чем-то с Лисицыным.

В десятилетке Леня изучал немецкий язык, но сейчас никак не мог сосредоточиться, чтобы понять немца. Наконец смысл его слов стал доходить до Лени.

— …Я много работал на заводе, я токарь, — говорил первый немец, — у моей жены трое маленьких детей.

— От тебя? — иронически спросил его Лисицын.

— О, капитан, моя жена честная.

— Еще бы, изменять такому красавцу.

Немец горделиво улыбнулся:

— Мы, немцы, умеем любить.

— Молодых, красивых, богатых и чужих, — опять язвительно добавил Лисицын. И Леня удивился, как запросто он разговаривает с немцем. Позже он узнал, что разведчики вообще запросто обращаются с пленными, если те ведут себя как положено.

— Нет, нет, капитан, я честный.

— Вижу. А этот тоже честный? — спросил Лисицын, кивнув на угрюмого немца.

— Он богатый человек.

— Помолчи, — сказал второй немец. — Я сам о себе расскажу.

— Ну говори, — предложил Лисицын.

— Я шеф филиала фотокомпании «АГФА» — Фриц Штольц.

— Постой, постой. Это не твой ли особняк на той стороне, в сосновом бору, недалеко от госпиталя?

— Да, да, мой. Там случилось что-нибудь? — выронив из рук отжатую гимнастерку, испуганно спросил Фриц Штольц.

— Ничего не случилось, все на месте, — успокоил его Лисицын. — Подними гимнастерку.

— Извините, господин капитан.

— Перед солдатом извиняйся, это его гимнастерка.

— Извините, пожалуйста, — Фриц Штольц поклонился, и Лене стало смешно: ему еще никогда никто не кланялся так низко.

Взяв из рук шефа филиала компании «АГФА» свое обмундирование, Леня оделся. Разогретое спиртом тело стало быстро согревать влажное белье.

— Ну, а как ты сюда попал? — продолжал допрашивать Штольца Лисицын.

— Мобилизация, фольксштурм. Приказ фюрера.

— А карабин тебе дал фюрер?

— Фюрер.

— Что ты теперь собираешься делать? Карабин мы тебе не отдадим.

Штольц не ответил, задумался.

— А?

— Господин капитан, отпустите меня домой.

— Сейчас пойдем вместе.

— Милосердие… — Штольц скрестил руки на груди. — Бог милует, бог милует…

— Не бог, а русский офицер, — поправил Штольца первый немец, назвавший себя рабочим.

— Господин капитан, я буду молиться за ваше здоровье, я прикажу своей жене, своей дочери любить вас.

— В такой любви я не нуждаюсь, — поморщившись, ответил Лисицын.

Веря и не веря, что русский офицер отпускает его домой, Штольц стал жаловаться на свою судьбу. Гитлер взял у него двух сыновей, один из них погиб на Восточном фронте, а второй неизвестно где. Штольц говорил, что ему нечего делать в Берлине, его хозяйство на восточном берегу Шпрее, поэтому он не будет сражаться за Берлин и остался здесь с целью бросить воевать, сдать оружие русским и вернуться в свою усадьбу.

— Ну довольно, разнылся, — перебил его Лисицын. — Собирайся, едем.

Штольц кинулся в один угол, потом в другой:

— Где мои перчатки? Где моя корзинка?

— Товарищ капитан, прибыла еще одна группа пулеметчиков, — доложил командир взвода разведки, встретив Лисицына на пороге.

— Хорошо. Закрепляй фланги. Мне пора в штаб.

Лисицын посмотрел на часы. Было двадцать минут первого.

6

Крутая неширокая лестница, ведущая на второй этаж особняка, занятого под штаб полка, заскрипела под ногами Максима так, словно по ней поднимали орудийный тягач. Максим остановился и, придерживаясь одной рукой за стенку, другой за перила, прислушался. Куда он шел? И зачем?

С тех пор как Максиму стало известно о диком поступке Василия, прошло не меньше пяти часов. Кровь его закипела, но он сумел сдержать себя. Некогда было отвлекаться на пустяки: полк готовился к форсированию Шпрее. Об этом ему напомнил Верба. Но вскоре подготовка была закончена, наступило томительное ожидание боевого приказа. Максим вспомнил, что полковой врач просил у него разрешения отправить Василия к армейскому невропатологу. В разговор вмешался Верба и тотчас же послал связного за санитарной повозкой. Замполит поверил, что с психикой у Василия не все в порядке, а Максим усомнился: хитрит Василий — избил невинных людей и прикинулся душевнобольным. Эти мысли были непереносимы, он физически ощущал, как стонет сердце в груди.

«Зачем, с какой целью Василий накинулся на пленных?» — не переставал спрашивать себя Максим, перебирая в памяти все, что было связано с Василием. Рука привычно легла на кобуру. Пистолета в ней не было: час назад Верба затащил Максима в полковую оружейную мастерскую, и они отдали свои пистолеты на подгонку трущихся деталей; в городском бою неизбежно будет много пыли, песка — оружие нужно держать в исправности.

Войдя в штаб, Максим посмотрел на часы:

— Начальник штаба, пока есть время, проверьте вместе с замполитом работников штаба, знают ли они район боевых действий полка… Знают?.. Проверьте по карте…

Работники штаба зашуршали картами, а Максим, бросив недобрый взгляд на ординарца Мишу («не приставай ко мне, я хочу посидеть с братом наедине»), вышел в коридор и зашагал по лестнице, которая тяжко заскрипела под ним.

Он мучительно думал: «Остановись, пока не поздно. На что ты решился? Тебе придется оставить полк и сесть на скамью подсудимых в военном трибунале за самосуд…»

Оставить полк в такой день! Максим колебался. И уже одно то, что он колебался в такую минуту, сказало ему: твоя решимость ненадежна, твоя воля сдает. Нет, не мог с этим примириться.

За спиной застучали торопливые шаги. То ли Верба вытолкнул Мишу на лестницу, то ли сам Миша понял, что нельзя оставлять взволнованного командира полка без пригляда. Прошмыгнув под рукой командира полка, Миша с грохотом распахнул дверь:

— Товарищ лейтенант, к вам командир полка!..

Василий вскочил с дивана, защелкал кнопками карманного фонаря, но свет, как назло, не включался. Миша включил свой фонарь и осветил стол с пирамидой бутылок. Максим молча прошел вперед, сел к столу.

Наконец Василию удалось включить свой фонарик, он с расчетом направил луч света на свое лицо, замер на месте. Максиму, нервы которого были напряжены до крайности, померещилось, что голова младшего брата отделилась от тела и висит в темноте, где-то между потолком и краем стола. Губы, щеки, нос, лоб, чуть приподнятая над правым глазом бровь — такое знакомое, такое родное лицо, а в широко раскрытых, остановившихся глазах чуть светилась жизнь, и они — чужие.

— Что с тобой, Василий?

Голова, повисшая в луче света, ответила:

— Врач сказал, надо в госпиталь…

Это был голос Василия, родного брата.

— Ну что ж… поезжай лечись… Да выключи ты свой фонарь или положи на стол, а то смотрю я на тебя и будто ты без рук, без ног… Вот так. Теперь вижу тебя всего… Пришел проститься.

— Спасибо. Я думал, ты так и не зайдешь…

— Некогда было. Но вот выпали свободные минутки, — Максим смягчился.

Василий распечатал бутылку, налил вино в стакан и поставил перед Максимом:

— Выпей на прощание. Я знаю, зачем ты пришел.

Максим молча выпил, взял яблоко и громко захрустел.

— Налить еще?

— Хватит. Вино пить — виноватым быть.

— За меня кто тебя будет виноватить? — сказал Василий.

— Вот как! А я и не знал, — Максим болезненно улыбнулся. — Слабый бросает вызов сильному, потому что знает — сильный всегда жалостлив. Хороший расчет. Но я все-таки надеялся, что ты вернее оценишь мой приход сюда. Но ты день ото дня становишься все глупее.

— Слушай, Максим, не унижай меня. Я еще человек, у меня есть совесть. Есть, Максим. Я давно собирался поговорить с тобой с глазу на глаз, но…

— Разрешите выйти, товарищ гвардии майор? — вскочив со стула, спросил Миша.

— Сиди, — бросил ему Максим.

Василий продолжал:

— …Но с первой же встречи мне стало ясно, — не поймешь ты меня. Война выжгла все твои родственные чувства.

— С чего это ты вдруг о чувствах заговорил?

— Ты мне родной брат.

— Кто дал тебе право избивать беззащитных людей? О чувствах говоришь, а главное убил в себе: совесть и честь..

— Я не мог себя сдержать…

— Что теперь о тебе подумает мама? Недавно я во сне ее видел. Бегут вместе с Варей встречать фронтовиков — нас, братьев, радостные и счастливые. Мама совсем молодая, — значит, очень постарела за эти годы… В тяжелые дни боевой жизни, особенно в первый год войны, я вспоминал и тебя, Василий: как он там, мой младший брат, ему, видно, еще труднее в бою, чем мне. А ты…

— Максим! — Василий упал на колени, схватил Максима за ноги. — Пощади…

Максим попытался оттолкнуть его от себя и не смог: Василий впился, как клещ. Под ладонью Максим ощутил мягкий, слегка вьющийся чуб брата.

— Кто тебя толкнул на такое преступление? Кто?

— Никто, Максим, никто…

— Врешь! — крикнул Максим, и рука его бешено сжала чуб брата. Лицо Василия исказилось от боли.

— Это тебе твой комиссар нашептывает, он хочет погубить и меня и тебя…

— Молчать, сволочь!

И Василий отлетел в угол, схватился за грудь, нащупал «талисман» — кусочек золота — и замолчал: он все еще верил, что с этим золотом нигде не пропадешь.

В дверях появился Верба. За ним — врач.

— Товарищ командир полка, поступил приказ. — Верба сделал вид, будто ничего не заметил. — Пора поднимать людей.

— Иду, — сказал Максим.

Спустившись в подвал и еще не читая приказа, он спросил:

— Лисицын вернулся?

— Так точно. Где-то с хозяином дома по усадьбе бродит, — ответил начальник штаба.

— Позовите его ко мне.

Через несколько минут Лисицын и Штольц вошли в подвал. Штольц лопотал не переставая. Лисицын переводил его слова Корюкову:

— Пожалуйста, живите в моем доме, хорошо, спасибо, рад вас видеть, живите, живите…

Передохнув, Штольц не замедлил высказать жалобу: кто-то сломал дверь в подвал и взял ключи от винного погребка. Прошу возвратить…

Корюков, взглянув на дверь, обратился к Вербе:

— Борис Петрович, ключи, по-моему, у лейтенанта Корюкова. Их надо вернуть владельцу.

Забрезжил рассвет. Трудная, напряженная ночь шла к концу. Ночь перед штурмом Берлина.

Полк Максима Корюкова двумя колоннами начал продвигаться к Шпрее. Одна колонна — к лодочной станции, другая (с амфибиями) — к разливу, что ниже лодочной станции. Корюков решил форсировать Шпрее с таким расчетом, чтобы, высадившись на противоположном берегу, ударить по противнику с двух сторон и тем самым обеспечить захват плацдарма для всей дивизии.

Над рекой еще стлался туман. Садясь в лодку вместе с Вербой, Максим, оглянувшись на розовеющий небосклон, сказал:

— Борис Петрович, веришь ты или не веришь, что мы в Берлине?

— Раз мы с тобой, значит, верю! — ответил Верба.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ШТУРМ БЕРЛИНА

Глава первая

СУВОДЬ[4]

1

— Говорит Москва… От Советского Информбюро.

Татьяна Васильевна подвернула регулятор громкости и пошла в куть, к рукомойнику, но голос диктора остановил ее на полдороге:

— Войска Первого Белорусского фронта, продолжая наступление, прорвали сильно укрепленную оборону немцев на западном берегу Одера и завязали бои на окраинах Берлина…

— Наши в Берлин входят. Помоги им бог, — не слыша своего голоса, прошептала Татьяна Васильевна, и глаза ее остановились на фотографии детей: все они там, под Берлином…

Диктор читал вечернюю сводку, а на Громатухе было уже утро. Татьяна Васильевна не могла представить себе, что творится сейчас там, в темноте берлинской ночи, но в первую очередь тревожилась за Василия: «Как-то он там, бедняжка, после голодной-то жизни в партизанах… Небось совсем ослаб. Но ничего, поправится, — Максим теперь держит его возле себя».

Перед окнами остановились мониторщики утренней смены: слушали радио.

«Молодец этот наш новый радист», — похвалила про себя Татьяна Васильевна.

С тех пор как стали передавать про наступление на Берлин, радист целыми сутками дежурил на радиоузле, принимал сводки из Москвы. В эти дни на Громатухе уже не по гудку поднимаются, а по радио — чуть свет. Горячая пора настала: здесь смыв, там наступление.

Действительно, горячая пора. Раньше на Каскильском увале вода не позволяла добывать, пески, а нынче наоборот — помогает. Все ручейки по канавкам устремились к мониторам, которые разрезают толстые пласты земли и открывают людям целые площади богатых песков — бери и промывай!

У крыльца послышался стук:

— Васильевна, можно к тебе?

Татьяна Васильевна открыла дверь. На пороге стояла бабка Ковалиха. Она подошла к крыльцу задами, через огород. С нею солдатка Котова. Они спешили повидать Фрола Максимовича, а он еще затемно ушел с ружьем посидеть на глухарином току, оттуда, сказал, пойдет за перевал к лесорубам — посмотреть, как готовят плоты к сплаву. Там что-то не ладится.

— Заходите. Только Фрола нет, и я сейчас на промывку песков иду, — сказала Татьяна Васильевна так, словно перед ней были не солдатка Котова и бабка Ковалиха, а понятые от участкового милиционера, пришедшие посмотреть вещи, которые она еще зимой подготовила для Василия и спрятала сама не помнит куда.

— А мы не знаем, куда нам деваться. Хоть на край света беги, — пожаловалась ей бабка Ковалиха.

— Что так? — спросила Татьяна Васильевна уже смягченным голосом.

— Вот пришли сказать Максимычу: рушится наше артельное дело. Стыдно у него помощи просить. Третьяковский участок мы ему не уступили, костили его на чем свет стоит, а золота дать не можем — вода душит. Пришли поговорить — вредительство вокруг нашего участка началось…

— Не пойму я тебя, Архиповна!

— Чего тут не понимать! — вступила в разговор Котова. — Позавчера ночью наши пески ополовинили, а сегодня воду в шурф направили. От зависти вредят, думают, что если третьяковский участок нам отдали, так у нас золота греби ковшами… Я не уверена, будет ли что и этих песках завтра, и не знаю, чем я буду кормить ребятишек послезавтра…

— Приходи ко мне, поделюсь ради детей, чем могу, — от всего сердца предложила Татьяна Васильевна, уловив неожиданный поворот дела.

— Да разве в этом дело… — Поверив в доброту сердца жены парторга, Котова заплакала.

— Прости нас, Васильевна, — сказала бабка Ковалиха, — не с этого надо было начинать разговор… Уступило нам государство третьяковский участок — это хорошо. Но ведь старатели — народ жадный. Увидели они, что женская артель взялась за этот участок, и налетели, как воронье. Со всех сторон ведут шурфы и штольни под наш бугор. Кто воровски, кто в открытую. И начался беспорядок… Откровенно тебе скажу: думала я со своей артелью показать себя на третьяковских шурфах и убедить государство, что мы, бабы, правы. А сунулись — и провал. Он, этот костлявый жима, Третьяков, — пусть отольются ему наши слезки на том свете — богатые-то пески перед своей смертью нарочно затопил, к ним не подступишься. Надо бугор сносить. Это нам, бабьей артели, не под силу. А тут еще вредительства. Сегодня ночью кто-то обвал сделал в нашем шурфе…

— Кто же это решился пакостить теперь, когда у людей горячая пора? — с искренней жалостью в голосе посочувствовала Татьяна Васильевна.

— Кто… Есть кому, Васильевна.. Из тайги приходят, — сказала бабка Ковалиха, не подозревая, что эти слова напомнят Татьяне Васильевне о том, что она старалась забыть. — Еще зимой, сказывают, к Пимщикову наведывались. Да и Семка Корноухий, он хоть и скрылся, а из нашей тайги нипочем не уйдет.

Татьяна Васильевна уперлась глазами в пол и сухо ответила:

— Вот уж не знаю, как быть. — И, не поднимая глаз, так же сухо посоветовала: — Об этом надо с Фролом потолковать… Приходите вечером…

Привязав узелок с продуктами к поясу, она заспешила к выходу. Ее очень смутил разговор о Семке. Ей вдруг показалось, что они знают, как она собиралась послать гостинцы в тайгу с Семкой, который уверял ее, что там скрывается Василий.

Бабка Ковалиха и Котова вышли вслед за Татьяной Васильевной на крыльцо.

— Значит, Максимыч будет только к вечеру? — спросила Котова.

— В контору сначала зайдите, может, он там раньше появится. Там и поговорите.

Не оглядываясь, Татьяна Васильевна пристроилась к группе женщин, что шли к шумящим вдали мониторам. Целые горы, земли смывает нынче вода. Тракторы-канавокопатели помогли людям соединить горные ручейки, создав сильные потоки. Это выполнено по проекту Максима. И как пришла ему в голову такая счастливая мысль? Ум-то у него вроде бы неподвижный, не как у Василия, а вот придумал же такое, еще до войны придумал.

И снова полегчало на душе у Татьяны Васильевны. Она еще не могла разобраться, что происходит с нею, только чувствовала — скоро люди скажут ей спасибо за Максима, и материнскому сердцу стало радостней, И думала она сейчас о золоте иначе, не так, как привыкла думать прежде. Сколько горя и мук приносило людям золото, когда его добывали как попало и каждый для себя! Другое дело теперь — в разрезе, на государственных разработках. И почему это Фрол не может убедить бабку Ковалиху и ее артель поступать так, как делают сейчас многие старатели? Не плакала бы сегодня солдатка Котова, не боялась бы шарлатанов, что заваливают шурфы…

А Фрол Максимович в этот час был в тайге. Он сидел под кедром, ждал глухарей. Сидел тихо, неподвижно, с централкой под боком. Рядом лежала Дымка.

Заправские охотники не берут собак на весеннюю охоту, тем более на глухариный ток; Фрол Максимович взял Дымку только потому, что собака нужна была сегодня для другого дела. Приказав ей строго: «Лежать!» — он задумался.

В последнем письме Максима было что-то такое, что все дни точило отцовское сердце. Очень уж странной показалась Фролу одна фраза: «Василий стал совсем неузнаваемым, очень переменился и почему-то домой не рвется, будто боится там кого-то». Боится?.. Такое слово Максим обронил в письме не случайно. И о себе тоже странно пишет: «Кто я теперь — инженер или офицер? Не знаю». Вроде намек делает — не жди меня, отец, так скоро на прииск. Хорошо, что Москва вызов ему дала. Теперь небось ругает себя за то, что отцу свои сомнения высказал. По всему видать, придется ему торопиться домой…

Задумался Фрол Максимович. А перед ним в центре полянки, между кедрами, расправив хвост красивым веером, хорохорился черный, с сединой на зобу старый токач. Бороздя крылом землю, он выписывал замысловатые зигзаги, роняя из открытого клюва слюну. Серые, с золотистыми перышками на боках копалушки[5], прихорашиваясь, бегали за токачом — собирали его слюну. Сюда же на полянку спустился еще один самец. Он тоже расправил хвост и стал подманивать к себе копалушек. Те незамедлительно покинули старика, у которого от ревности на зобу поднялись перья. Вытянув шею и выставив клюв стрелой, он с разбегу набросился на соперника.

Первая атака для старика сложилась удачно. Он отбросил молодого на край полянки; однако вскоре попятился сам и угодил прямо в скрадок забывшегося охотника.

Дымка, зорко наблюдая за происходящим, вытянулась возле Фрола Максимовича, прижалась к земле, ждала выстрела. Ей сказано: «Лежать!» Но сколько же можно терпеть? Драчуны уже заслонили ей выход. И она заворчала, предупреждая Фрола Максимовича — пора, или я сама расправлюсь с ними.

— Ну-ка, вы, — очнувшись от дум, сказал Фрол Максимович. — Отойдите-ка подальше.

Он сказал это так, будто перед ним были не дикие птицы, а домашние индюки.

Глухари кинулись прочь. После выстрела один из них на взлете забороздил зобом землю. Дымка приволокла его к ногам хозяина.

— Эх ты, в драку шел — вон каким гигантом казался, с корову величиной, а на самом деле глухарь как глухарь! — укорил Фрол Максимович старого токача, прицепляя его к охотничьему поясу, чтобы все видели — парторг ходил не за чем-нибудь, а за глухарями.

Фрол Максимович не верил Матрене Корниловне Девяткиной, уверявшей, что по тайге бродит в медвежьей шкуре сын Пимщикова, дезертир Андрейка. Хозяйка зимовья так одичала в тайге, думал Фрол Максимович, что настоящих медведей принимает за людей, и хотел всерьез посоветовать ей перейти с зимовья на другую работу — хотя бы на конный двор кладовщиком. Но после того как сбежал Семка Корноухий, Фролу Максимовичу сообщили, будто Пимщиков хлопочет о каких-то документах для Семки, частенько бывает в Семкиной избушке и однажды ночью, собрав кое-какое барахлишко, ушел в тайгу. И до сих пор не возвратился. Наконец совсем недавно на кухне лесосплавщиков, приехавших из района, побывал «медведь» в сопровождении Корноухого. Повариха вчера заявила об этом участковому милиционеру, который уже собрался привлечь ее к уголовной ответственности за недостачу продуктов, похищенных с кухни «медведем».

Это уже не просто догадки, а прямое свидетельство. «Да, права Матрена Корниловна, надо было тогда же зимой устроить облаву», — признался себе Фрол Максимович.

И вот уже второе утро, как он выходит с ружьем и с Дымкой на глухариный ток. Дымка должна помочь ему найти следы и установить район, в котором беглецы устроили себе пристанище. Поднимать коммунистов на облаву, делать засады в тайге, не зная, где прячутся преступники, — пустая затея.

Сегодня Фрол Максимович решил пройти по Талановским оврагам к Соболиной горе и оттуда заглянуть в дальнюю лесосеку, в бригаду громатухинских лесорубов, которые сейчас под руководством Захара Прудникова сбивают плоты. В бригаде Захара не знают о пропаже продуктов на общей кухне: повариха получила уже недостающее количество хлеба и круп из аварийного фонда.

Похрустывали под ногами сучки валежника, пахло талой землей, таежной прелью, кругом звенели птичьи голоса. Фрол Максимович шел тихо, приглядываясь к темным уголкам родной тайги. Утро выдалось такое ясное, что, кажется, нет и не было в тайге никаких скрытых уголков.

Шаг за шагом Фрол Максимович вновь обретал хорошее настроение. Тайга, тайга… Сколько в ней богатств: лес, пушной зверь, золото с его драгоценными спутниками — платина, серебро, редкие материалы… У подножия Соболиной горы почти на каждом шагу позвякивали под каблуками гладкие, словно выточенные, «пешки» — так называют приискатели выступившую на поверхность земли железную руду. Можно только догадываться, сколько ее таится там, в недрах горы!..

Еще до войны в отрогах Кузнецкого Алатау, под Итатом, видел Фрол Максимович искрящиеся куски угля на склонах оврагов. Это были выходы мощного пласта бурого угля.

Война приостановила строительство железной дороги. Что может быть горше: люди, начавшие готовить на горной реке строительную площадку под здание ГЭС, вынуждены были покинуть начатую работу в самом ее разгаре…

Вот они, пустые бараки строителей. Над рекой теперь сиротливо маячат высокие столбы канатной дороги. А сколько труда вложили люди, строившие тоннель! Вложили труд, и, кажется, понапрасну: тоннель обваливается. Придется все начинать сызнова.

Грустно до боли смотреть на эстакаду, что сооружалась для транспортировки гравия: каркас перекосился, дробильные машины ржавеют под открытым небом, перевернутые вагонетки валяются где попало, и на них уже появился мох, а открытые рты люков оскалили желтые клыки чугунных грохотов и, кажется, устав ждать каменную пищу, готовы схватить и разорвать на мелкие куски любого подошедшего к ним человека. Почти четыре года не ступала сюда человеческая нога, не слышно было человеческой речи.

Но до конца войны — считанные дни. Фрола Максимовича все чаще тянет сюда — к эстакаде, к этим люкам и пустым баракам. Ведь как только началось строительство гидростанции, в голове Максима зародился проект добычи песков на Громатухинском увале открытым способом: ведь отсюда возобновится, и очень скоро, большое наступление на дремучую тайгу! Пройдет у подножия Каскила железная дорога, поднимется плотина гидростанции, и загудит тайга!

Дымка, почуяв что-то, засновала в тальниках. Из густой чащобы она подала голос. Фрол Максимович вскинул централку и, спрятавшись за куст, присмотрелся: на ветках таволожника сидела парочка бурундуков — небольшие, меньше белки, полосатые зверьки. Дымка облаяла их и ждала похвалы хозяина.

— Тьфу, дура, — проворчал Фрол Максимович, проходя мимо.

Дымка оставила бурундуков в покое и вскоре напала на след, который привел ее к заваленному буреломом стыку оврагов. Невдалеке, на мысочке, вокруг исковерканного грозой старого кедра вся земля была изрыта — мелкие ямки шли в шахматном порядке. Видя, что ямки привлекают внимание Фрола Максимовича, Дымка обнюхала каждую, потом кинулась в штольню, заложенную в конце оврага. На сырых, охолодевших под землей крепях сохранились едва уловимые запахи человека, недавно побывавшего здесь. Он зачем-то выбивал стойки и ощупывал руками нижние углы рассечек.

Что он тут искал? Выйдя из штольни, Фрол Максимович шагнул дальше, и тут ему попался на глаза кусок истлевшего брезента. На брезенте — ржавые отпечатки. По ним нетрудно было угадать, что в брезенте хранились обрез и пара стволов курковой централки.

Недалеко от штольни, в кустах, Фрол Максимович нашел разбитую централку. В ржавых каналах стволов были заметны поблескивавшие золотом полоски: крупная россыпь высокой пробы хранилась в них.

— Дымка, след… — сказал он, показав собаке на отпечатки медвежьих лап и резиновых сапог.

Дымка, немного покрутившись возле штольни, повела Фрола Максимовича прямо к лесосекам. Фрол Максимович прибавил шагу.

2

Он не ошибся: Семка Корноухий, старик Пимщиков и его сын Андрейка пробирались в этот час к старой протоке, что ниже зимовья Девяткиной. Они торопились. Надо было сбить плот и, как только поднимется река, уплыть отсюда.

Приспела пора убираться Пимщикову из этого района. Он ждал, когда сойдет снег, чтобы разыскать золото, спрятанное здесь в потайных местах еще в первые годы советской власти. Он сбежал отсюда с бандой колчаковцев в двадцатом году и вернулся сюда прошлой осенью вместе с сыном, дезертировавшим с фронта. Но вот снег сошел, а найти потайные места не удалось: отдельные участки оказались под старательскими разработками, кое-где Пимщиков не нашел даже меток, которые оставлял на деревьях. Только вчера вечером он разыскал в штольне обрез и стволы централки, наполненные крупной россыпью.

Семка успел взглянуть одним глазком, какой заряд высыпал Пимщиков из стволов: крупная россыпь фунта на три, не меньше.

И спросил невинным гоном:

— Где вы такое крупное золотишко добывали?

— Нет у меня никакого золота, — сердито буркнул Пимщиков и, помолчав, предупредил: — Молчи. Нечего нам теперь здесь делать, надо уходить…

Только сегодня Семка понял, что зря послушал этого старика — сбежал от лесорубов к Андрейке и почти ползимы скрывался в тайге, доставал для дезертира провиант. А какая от этого польза? Пимщиков обещал отвоевать для Семки третьяковский шурф, а теперь сам сбежал. Нет никакой выгоды оттого, что живешь чужим умом. Надо жить по-своему. Надоело возиться с бревнами в лесосеке — эка беда. Прикинулся больным — никто не заставит надрываться.

Да что и говорить, не хотелось Семке уходить из тайги на восток, к морю, куда манил его Пимщиков. Что он там будет делать? Еще заставят работать, круглый год таскать мешки и ящики на пароходы… Держи карман шире! Где столько силы-то набрать?

Другое дело здесь. Пришла весна, потрудись недельки две в своем ключе с богатыми песками — и, смотришь, на целый год обеспечил себя золотишком. Хватит на хлеб и на сахаришко.

Нет, не по нраву Семке план Пимщикова. Жил бы да жил здесь в свое удовольствие. Теперь через старателей в золотоскупке можно запастись и солью, и консервами, и мукой. Золотишко завелось, вон его сколько — пожалуй, больше трех фунтов. Ну, а если Пимщикову жалко этого золота, тогда можно выждать, пока бабка Ковалиха со своей артелью добудет пески на третьяковских шурфах.

«Добудет, — рассуждал Семка, — и мы с Андрейкой тут как тут, с лоточками, ночь поработаем, и наверняка по золотнику, ну, граммов по пяти на каждого достанется. А через месяц в государственном разрезе начнется смывка с почвы самых богатых песков. Много золота возьмут там нынче, ух как много. Пробраться бы только к хвостам сплотков, и то можно с полфунтика ухватить. Правда, опасно туда соваться, охрана поставлена. Но ничего, ради такой добычи можно рискнуть…»

Шел Семен сбивать плот, а думал о том, как бы уговорить Пимщикова забыть про этот плот и остаться в тайге… «Сегодня Пимщиков злой, — отметил про себя Семка, — все молчит и молчит. С какого конца начать этот разговор? Вопрос сложный. Сердится Пимщиков, так много земли перерыли, и только один клад нашли. Надеялся больше взять — и не отыскал. Попробуй теперь поговори с ним. Как зверь рычит. Видать, не очень-то я теперь им нужен… Еще, чего доброго, заманят куда-нибудь и ухлопают…»

Справа послышались голоса: это лесорубы сбивают плоты. Семка остановился.

— Чего стал? — спросил Пимщиков. — Отвечай: трусишь?

Семке показалось, что Пимщиков разгадал его мысли.

— Да нет, я хотел сказать…

— Не хитри. Ложись, — зло прохрипел Пимщиков.

Андрейка тряхнул мохнатой спиной медвежьей шкуры, спрятался за вывороченным корнем дерева, а Семка, припав к земле, стал приглядываться — кого это там заметил старик?

Справа по косогору узенькой тропкой шла с белым узелком Нюра Прудникова. Шла прямо на них.

— Эй, кто там прячется? Не испугаешь! — крикнула она.

— Задержать. И без шума… — приказал Пимщиков.

Семка еще плотнее прижался к земле.

Нюра шла к девяткинским кедрачам, в бригаду лесорубов, несла белье для отца. Вначале она подумала, что кто-то из ребят решил попугать ее.

И вдруг перед ней поднялся медведь. Нюра знала, что медведи редко нападают на человека, боятся человеческого взгляда. Но этот медведь шел прямо на нее.

Сбоку послышался хриплый голос:

— Семка, не упускай…

И тут же Нюру схватили сзади, зажали рот. Она вцепилась зубами в руку.

— Кусается!..

— Тише. Вали ее и шапку, шапку в рот…

Одна против троих. Оказавшись лицом вниз, Нюра затихла, притаилась.

— Вот давно бы так. Не говори про нас никому… — прогундосил ей в ухо Семка.

— Ах, сволочь, вот ты где скрываешься!

Послышался лай собаки. Это Дымка. Она бежала по следу Пимщикова, подала голос — затявкала тревожно и призывно.

Напуганный лаем собаки, Семка метнулся в сторону, однако Нюра успела схватить его за ногу, и он упал. Андрейка тут же наткнулся на стволы централки Фрола Максимовича и поднял руки.

Вскоре здесь появилась Матрена Корниловна. Она шла на голос Дымки, но, увидев Фрола Максимовича и Нюру, которые уже успели связать руки Семке и Андрейке, подошла к ним.

— Все ясно, — сказала она, — а где третий?

— И третьего найдем, за ним Дымка ушла, — ответил Фрол Максимович. — Но Захару об этом ни слова. А то он схватит топор и будет, как шальной, носиться по тайге.

— Захар с ребятами в нижней протоке остатки бревен к воде скатывает, — сказала Матрена Корниловна.

— Кто его туда послал?

— Я…

Она умолчала о том, что еще позавчера заметила у старой протоки, в самом глухом месте, небольшой штабель, сложенный из сухих деревьев. Конечно, это работа беглецов. Им нужны сухие деревья, чтобы сбить легкий плот и неприметно уплыть из тайги. Этого Матрена Корниловна не могла допустить. Коль сам парторг до сих пор пренебрегал ее сигналами, она сама решила поймать старика Пимщикова именно в тот момент, когда он будет уходить с золотом, извлеченным из потайных мест: она уже не раз натыкалась на сплошь изрытые участки.

— Значит, Захар уже все знает? — спросил Фрол Максимович.

— Ничего он пока не знает. Но Пимщиков не дурак, он не сунется туда, пока там лесорубы работают.

Матрена Корниловна укоризненно посмотрела на Фрола Максимовича: ведь еще зимой предупреждала парторга, а он не верил.

— Ладно, отведем этих, и видно будет. Может, облаву назначим.

— Не надо, — возразила Матрена Корниловна, — лишний шум испортит дело. Так, Нюра?

— Так, — согласилась Нюра, не спуская глаз с Андрейки и Семки, которые стояли со связанными руками спиной к ней. Им было приказано молчать и без команды не двигаться — в спины направлены стволы централки.

Вернулась Дымка. Сибирские охотничьи лайки никогда не убегают далеко от хозяина. Пронюхала след, но если он уводит далеко, возвращается к хозяину.

— Ага, и Дымка вернулась, — обрадовалась Матрена Корниловна. — Дымка, Дымка, куда побежала? Идем со мной, — приласкала она подбежавшую к ней собаку. И было направилась в ту сторону, откуда только что прибежала Дымка.

— Поосторожней смотри, — предупредил Фрол Максимович. — У него обрез.

— Вот страх-то! — озорно сверкнув глазами, сказала она. — Блудливая собака в чужом дворе телка боится.

— Смотри, — опять предупредил ее Фрол Максимович, — прорвется к протоке — на плот и уплывет.

— Не уплывет. Суводь нынче там, на старой протоке, начинается, а за поворотом коловерть сильная. Вот и присмотрю, как его там будет крутить: река-то нынче, после таких снегов, взыграет знаешь как! Одно заглядение…

— И вот еще что, — чуть помолчав, сказал Фрол Максимович. — Нюра добрую сводку несла людям: наши в Берлин входят. Возьми этот пропуск, передай в бригады.

Матрена Корниловна внимательно прочитала записанную рукой Нюры сводку и задумчиво сказала:

— Да, входят. Небось в логово самого Гитлера пробиваются. Вот если бы его поймали…

— Не знаю, должны бы, — медленно ответил Фрол Максимович.

3

Выждав наступления темноты, громатухинские коммунисты группами и в одиночку начали сходиться в домик Матрены Корниловны. Участковый милиционер привел молодых шахтеров, вооруженных осоавиахимовскими тозовками и ржавыми ружьями, изъятыми в разное время у браконьеров.

«На каждую засаду поставим по два-три человека, оцепим берега реки до самой Гляден-горы, — прикинул в уме Фрол Максимович, глядя на прибывающих людей. — Каскил задымился, значит, завтра река взыграет. Плотовщики уже неделю ждут этого часа… Разделимся на три группы. Одну поведу сам, вторую — участковый милиционер, третью — Матрена Корниловна».

Вся обстановка напоминала ему давно минувшие дни гражданской войны. Пришли кто в чем — ни формы, ни добротного оружия, а порядок военный. Даже спрашивают разрешения закурить.

— До восхода луны надо быть на месте, — напомнил участковый милиционер.

— Подождем еще немного, — сказал Фрол Максимович.

Он ждал, что Матрена Корниловна принесет дополнительные сведения.

В оконных стеклах барака замелькали красноватые блики. Это вспыхнули кучи заготовленного смолья над Мраморным ущельем. Их подожгли охотники, посланные туда с винчестерами. Костры освещают сейчас реку в самом узком месте. Так делается в дни сплава, чтобы видеть, как проходит лес в заторном месте.

У крыльца заворчала собака. Послышался голос Матрены Корниловны:

— Тихо, Дымочка, тихо, свои тут собрались, свои…

— Наконец-то пришла, — со вздохом сказал Фрол Максимович.

— Куда вас столько набралось? — удивилась Матрена Корниловна, появившись на пороге. На плече у нее централка и обрез.

— Тебя ждем, Корниловна, — ответил участковый милиционер и, увидев обрез, спросил: — Чей?

Матрена Корниловна обвела взглядом присутствующих и заговорила совсем не о том, что от нее ждали:

— Дымке, Дымке надо сказать спасибо. Умница она у тебя, Максимыч, такую во всей тайге не сыскать. Сказала ей: искать — и нашла. Вот какая понимающая. Не зря говорят — собака первая изо всех животных стала служить человеку.

— Да ты толком говори, — перебил Фрол Максимович.

— Где же мне в толковости с тобой спорить: всю зиму уговаривал не обращать внимания на этих бандюг, — упрекнула она парторга.

Все переглянулись, не понимая, то ли Матрена Корниловна хмельна, то ли не разглядела, что люди приведены в полную боевую готовность и ждут команды на выход.

Матрена Корниловна пошла за перегородку, в свою комнату. За ней Корюков и участковый милиционер.

— Обрез-то чей?.. — снова спросил участковый милиционер.

— Обрез? — Она будто удивилась такому вопросу и шутя ответила: — Его самого.

— Где же он сам?

— Ушел. А куда… не знаю.

— Ну скажи хоть, в каком направлении?

— В том направлении, туда, — Матрена Корниловна глазами показала на потолок.

— Как это случилось, говори толком.

— Да что ты допрос-то устраиваешь! Если хочешь следствие вести, так все равно свидетелей на найдешь, а мы с Дымкой на себя наговаривать не собираемся… Максимыч, отпускай-ка ты всех по домам.

— Не пойму я вас, товарищ Девяткина, — возмутился участковый милиционер.

— Не понимаешь? — Матрена Корниловна положила на стол кисет из мягкой кожи. — Закури вот этого табачку, тогда поймешь.

Фрол Максимович развязал кисет. Он был набит крупной, отборной россыпью.

— Ясно…

— Он пуды искал, да опоздал. Старатели эти пуды давно в золотоскупку сдали. — Матрена Корниловна подошла к столу. — Пишите акт: принято в государственную кассу…

— Ну, погоди ты с актом, — остановил ее Фрол Максимович. — Это теперь никуда не денется. Поясни, когда ты его и как?

Матрена Корниловна присела к столу:

— Не хотела я вам этого говорить, да вижу, людей зря тормошите, жалко стало… — Она посмотрела на свои ладони и заговорила теперь уже своим голосом, без иронии, задумчиво: — Ну, подошла я к пихтачам, смотрю — Дымка пустилась по прямой, потом сделала крюк. Ага, думаю, по ключу идет, норовит следы от собаки скрыть, чтобы потом опять на эту тройку выйти. Присела я за валунок и жду. Тем временем Дымка напала на след и — тяв, тяв! — голос дала. Слышу выстрел: от собаки, паразит, решил избавиться. Потом в меня, паразит, прицелился. Пуля возле самого уха просвистела. Что мне оставалось делать? Убьет, думаю, сволочь. И тоже прицелилась… А сейчас сходила на то место и подобрала вот это — для успокоения твоей души, Максимыч… Давно я за его сыном следила, а потом поняла — корень-то зла в самом старике лежит. И вот Дымка помогла… — Матрена Корниловна повернулась к милиционеру: — Если протокол составлять вздумаешь, меня в понятые запиши. Другого выхода у меня не было. Так он все лето мог людей пужать, а теперь будет спокойнее.

4

Что происходило на Громатухе в этот день, Фрол Максимович не знал: остался на реке провожать плотовщиков с первой партией заготовленного леса. Только вечером он вернулся на прииск. Вернулся и сразу подметил — живет Громатуха какой-то новой жизнью. Всюду резвятся ребятишки — играют кто в лапту, кто в лунки, кто в прятки, не боясь темных углов и глубоких оврагов. Кажется, за всю войну не было такого оживления на прииске. «Они, дети, хорошо перенимают настроение взрослых: как видно, взрослые сегодня перестали пугать детей беглецами из тайги», — подумал Фрол Максимович.

Возле парткомовского крыльца его окружила ватага мальчиков, вооруженных самодельными наганами, винтовками и гранатами. Глазенки у них поблескивали. Мальчики были охвачены азартом победителей.

— Дядя Фрол, мы тоже беглецов ловили…

— Ну, молодцы, молодцы, — добродушно похвалил их Фрол Максимович.

— Тут без вас знаете что было! — спешил рассказать курносый мальчик, сын солдатки Котовой. — Бабка Ковалиха как кинется на Семку да как треснет его прямо по губам…

— А моя мамка схватила доску и прямо через людей по затылку того, в медвежьей шкуре, — добавил черноголовый внук бабки Ковалихи. — Будешь знать, говорит, как убегать с фронта. Потом на него все набросились. Хотел Семку вот этой еще пикой, да не дали…

— Погром, значит, был? — спросил Фрол Максимович.

— Не допустили, — жалуясь, ответил за всех тот, что сказал: «Мы тоже беглецов ловили». — Растерзали бы их на клочки, да милиционер за наган схватился. Разве это правильно, дядя Фрол?.. Все люди против этих паразитов, а он защищает их…

— Правильно делает, — ответил Фрол Максимович.

Мальчики, переглянувшись, вдруг будто повзрослели, даже задумались: они надеялись, что парторг не одобрит милиционера, заставит вывести пойманных бродяг из каталажки на суд людей.

Расталкивая задумавшихся ребят, вперед вышла белокурая девочка, что живет в доме рядом с конторой.

— Судить их надо после победы, когда тятя придет, — сказала она совершенно серьезно. Отец этой девочки до войны был заседателем народного суда, о чем, видно, не раз говорили ей мать и бабушка.

— Конечно, конечно, — согласился с ней Фрол Максимович. — А еще какие новости у вас есть?

— Еще… Завтра еще два новых разреза будут возле школы размывать, — сообщил сын солдатки Котовой. — Мы уже посмотрели. Как начала прибывать вода, так там сразу два монитора наладили. Здорово получается. Как ударила вода, так сразу вот такой, с избу камень перевернула… Дядя Фрол, говорят, самым главным над этими разрезами будет ваш Максим. Правда это?

— Не знаю, он где-то задержался. В Берлине, наверное, задержался, — ответил Фрол Максимович.

— Ну, как возьмут Берлин, так он и приедет, — успокоил его кто-то из ребят.

— Конечно, как кончится война, так вернется.

— А скоро это будет?

— Думаю, скоро…

— Значит, скоро и белый хлеб будет?

— Скоро и белый хлеб будет, — ответил Фрол Максимович, чтобы не огорчить ребят, а у самого в горле запершило, вот-вот слезы брызнут.

— Ура-а! Скоро белый хлеб!.. — закричали мальчишки и понеслись дружной ватагой по деревянному тротуару, гремя перекосившимися досками.

В парткоме Фрола Максимовича встретил радист с большой радиограммой из промышленного отдела крайкома партии:

«Организуйте общественность прииска на расширение посадочной площадки имеющегося у вас аэродрома. С первого мая на Громатуху будут курсировать транспортные самолеты. Ожидаем прибытия большой группы геологов. Приведите в порядок бараки на стройплощадке гидростанции. Возобновление работ по прокладке железной дороги Кузнецк — Абакан начнется после утверждения плана правительством. На трассу вылетели инженеры Главного управления железнодорожного строительства… Информируйте о ходе весеннего смыва. Какая нужна помощь?..»

— Какую же помощь я могу просить еще? — задумчиво спросил радиста Фрол Максимович и, помолчав, сказал: — Победа нужна, конец войны! Вот это будет помощь! — И распахнул окно.

Над Громатухой сгущались сумерки, а в воздухе, где-то не так высоко, кружил самолет. Первый самолет за четыре года войны. Он сделал один круг, другой, и сердце Фрола Максимовича затрепетало, как у ребенка, от радости. «Это, наверное, Максим прилетел!» И, уже не чувствуя под собой ног, побежал на северную окраину прииска, чтобы обозначить кострами посадочную площадку.

Глава вторая

ПЕРЕД ЗАВЕРШАЮЩИМ ШТУРМОМ

1

В сумерках между косматыми полосами дыма в небе заморгали красные и желтые огоньки. С земли взвилась зеленая ракета — посадка разрешена.

Снижаясь, «юнкерс» потащил за собой яркий хвост пламени и, приземлившись, весь воспламенился. Вокруг него заметались человеческие фигуры. Максим Корюков не стал ждать, чем кончится суета возле горящего самолета, включил рацию и приказал перенести огонь направо, держать под прицелом взлетные площадки.

Его внимание было приковано к ангарам центрального аэродрома Темпельгоф, расположенного в южной части Берлина. В одном из них, как показал пленный из комендатуры аэродрома, стоял самолет Гитлера, готовый к вылету. Вероятно, Гитлер вылетит из Берлина если не сегодня ночью, то рано утром: на аэродром уже явилась фрау Винтер, личный секретарь Гитлера, в совершенстве владеющая испанским и английским языками.

Еще вечером, перед сумерками, штурмовые отряды полка вплотную подошли к аэродрому с юга. Однако продвинуться дальше к ангарам не смогли: впереди лежало открытое, ровное поле. Завязался огневой бой. С той и другой стороны строчили пулеметы. Перевес в огневой силе был на стороне противника, но это не смущало Максима. Он больше думал о другом: за правым флангом полка осталась большая группа фашистов, оттуда можно ждать контратаки, и успеют ли до начала этой контратаки подтянуться остальные полки дивизии? Если не успеют, то полку придется развернуться франтом направо, и тогда — чем черт не шутит! — с аэродрома взлетит самолет, который ни в коем случае нельзя выпускать из Берлина.

С той минуты, когда штурмовые отряды прорвались к аэродрому, Максим начал вдалбливать немцам, что они лишены возможности разрешать самолетам взлет и посадки на этом аэродроме. Такую свою волю он продиктовал огнем оружия. Неизвестно, поняла ли это аэродромная прислуга, но факт оставался фактом: хозяином аэродрома были уже не немцы. Обязанность коменданта аэродрома Максим пока возложил на себя. Правда, через два часа такая самоуверенность показалась ему смешной, потому что он еле-еле удержался на южной границе аэродрома.

В полночь фашистские пулеметчики неожиданно открыли бешеный огонь. Кое-где аэродромные команды пытались подняться в контратаку. Делали они это с одной целью — отвлечь внимание русских от посадочных площадок. Максим сразу же разгадал их замысел и не дал противнику обмануть себя. Штурмовые отряды полка, отразив контратаки, продолжали держать под огнем бетонированные полосы.

Вдруг последовал тревожный сигнал по радио, затем — звонок начальника штаба.

— Корюков!.. Ты обманул командира дивизии: никаких твоих отрядов у аэродрома нет, колонна главных сил дивизии с танками попала под фланговый огонь противника и несет большие потери. Являйся сейчас же к командиру дивизии.

— Не могу, — ответил Максим.

— Почему?

— Несу комендантскую службу на аэродроме Темпельгоф.

— Прекрати глупые шутки.

— Прошу проверить. Даю серию красных ракет…

— Вижу… Тогда принимай меры, иначе будешь головой отвечать.

И Максиму пришлось развернуть почти весь полк фронтом в другую сторону и вести наступление навстречу двигающимся сюда танкам и колонне главных сил дивизии. Но сам он с небольшой группой пулеметчиков остался на месте, не спуская глаз с ангаров.

И пока за его спиной шла схватка с контратакующим гарнизоном немцев, которые перехватили путь к аэродрому, обстановка усложнилась. Справа и слева стали наседать автоматчики. Пришлось «самозваному коменданту» взять в руки гранаты и бросаться вместе с ординарцем и связистами в контратаку то вправо, то влево. А тем временем аэродромная прислуга обнаглела: на стартовых площадках замелькали огни карманных фонарей, забегали аэропортовские чиновники; Максим ждал, что вот-вот из подземного ангара, где стоял самолет Гитлера, вырвется луч прожектора, осветит взлетную полосу — и тогда ищи канцлера третьего рейха где-нибудь в горах Испании или на южноамериканском побережье…

На счастье, удалось связаться по радио с полком штурмовиков, которые взаимодействовали с отрядами Корюкова с самого начала боев за Берлин.

— Пошлите хоть девятку, накройте чрезвычайно важный объект… — Максим назвал координаты.

— Ночь, темно, укажите ракетами направление атаки, цель…

— Подымайтесь, покажу.

Но кого послать? Под рукой оказался Леня Прудников, которого командир отряда послал доложить, что первый штурмовой отряд соединился с головой колонны наших танков и скоро эти танки будут здесь.

— Вот что, Прудников, бери ракетницу, ракеты и получай задачу…

Леня внимательно выслушал командира полка и нырнул в темноту.

Слева аэродром огибала неглубокая выемка. Еще вечером Леня заметил, что в выемке проложено железнодорожное полотно; оно может вывести его поближе к ангарам. Прыгнув в выемку, он стал ползти между рельсами, плотно прижимаясь к шпалам. Руки у него были заняты: в правой автомат, в левой ракетница. Предстояло пробраться к стрелочному посту и оттуда взбежать на холмик, что чуть правее разрушенного моста. Там он должен занять выгодную позицию для наблюдения за аэродромом и, когда в воздухе появится девятка штурмовиков, красной ракетой указать летчикам направление атаки.

Время летело с бешеной скоростью. Едва успел Леня перебраться через развалины взорванного моста, как забрезжил рассвет. Весенняя ночь коротка: не успеешь смежить веки, а уже свет бьет в зрачки.

Но вот перед Леней Прудниковым открылось широкое, овальной формы поле. Пальба, взрывы; над взлетными бетонированными площадками плавно покачивался слой дыма. Кое-где курились свежие воронки от снарядов. И где-то здесь стоит самолет Гитлера, которому нельзя позволить уйти. Мысленно Леня торопил задержавшихся где-то летчиков штурмового полка.

Наконец над самой головой загудели моторы. Советские штурмовики шли к аэродрому так низко, что немецкие зенитчики не могли открыть по ним огонь. Леня едва успел указать им ракетой направление атаки. Но что такое?.. Штурмовики пошли на посадку прямо в центр поля! «Они, вероятно, считают, что мы уже захватили аэродром, и потому так смело приземляются», — встревожился Леня и, не отдавая себе отчета, закричал:

— Погодите! Там фашисты!..

И в эту же минуту на аэродром выскочили танки. Они понеслись вдоль бетонированных взлетных полос на такой скорости, что казалось, собираются взмыть в воздух. Девятка краснозвездных штурмовиков, приземлившись и стремительно подрулив почти вплотную к ангарам, вступила в наземный бой; экипажи открыли огонь из всех пулеметов и пушек по крышам, где засели фашистские пулеметчики.

Леня поднялся во весь рост. У него еще осталось несколько ракет. Что же делать с ними? Кругом творилось что-то непонятное. Такого боя ему не доводилось видеть даже в кино.

Неожиданно за его спиной послышались выкрики:

— Капелька, черт, куда прешь?! Внимание! Приготовить гранаты!.. Вперед!..

Леня оглянулся. Мимо него с автоматом на груди и с двумя гранатами в одной руке пронесся Каплин, бывший штрафник, награжденный вчера медалью «За отвагу». В зубах у него самокрутка, ноздри расширены, дышит яростно. Сильный и проворный, как тигр. За ним несколько автоматчиков. Это штурмовые группы полка уже успели подтянуться и ринулись в атаку на ангары слева. Леня чуть замешкался, затем что есть силы бросился вперед и, догнав разгоряченного боем Каплина, повел за собой автоматчиков: ведь он заранее высмотрел самый короткий путь к воротам подземных ангаров.

2

Фрау Винтер появилась в подземной штаб-квартире Гитлера как раз в то время, когда здесь собрались почти все преданные фюреру помощники. Майору Зейдлицу, дежурившему в приемной, не нравился их понурый вид. (Они, вероятно, чувствовали, что Гитлер собирается обратиться к ним с прощальной речью). Но вот появилась Винтер, высокая, статная, в офицерском мундире, и все будто оживились при трагической вести, которую она принесла с аэродрома Темпельгоф, — русские уже там, идет бой.

Задержавшись на секунду у стола дежурного адъютанта, чтобы посмотреться в зеркало и поправить прическу, Винтер прошла в кабинет.

И снова в приемной смолкли разговоры: начался очередной артиллерийский обстрел. Вот уже третьи сутки русские обстреливают тяжелыми снарядами весь квартал, помеченный на карте цифрой «153». На сей раз толчки рвущихся снарядов ощущались даже здесь, в этом глубоком подземелье имперской канцелярии. Железобетонный потолок гудел и вибрировал, словно крышка гроба, в которую уже забивают гвозди. «Это тяжелые снаряды «катюш» рвутся во дворе имперской канцелярии», — сообразил Зейдлиц. Он держал себя в руках и не поднял глаз к потолку. Бывая на фронте, Зейдлиц слышал музыку русской «катюши», но в прочности перекрытия подземелья, которое строилось под его наблюдением, не сомневался.

Рядом с ним стоял диетический врач фюрера Адольф Вернер, еще сравнительно молодой, красивый блондин. Он тоже не поднял глаз к потолку. Зейдлиц познакомился с Вернером недавно и считал его своим лучшим другом — смелый человек, умеет держать себя достойно в любой обстановке.

Не обращая внимания на то, что происходит над их головами, Вернер и Зейдлиц стали изучать обстановку, нанесенную на карту Германии по утренней сводке генштаба. Коричневым карандашом были обозначены линии обороны немецких войск. На западе коричневая линия проходила через Гамбург, Магдебург, Дессау, Лейпциг, Штутгарт. На востоке творилось что-то непонятное: коричневые круги, зигзаги, скобки были разбросаны как попало, не связаны между собой и напоминали звенья порванных цепей. Больше всего потратил графита коричневый карандаш, отмечая обстановку Берлина. Тут было много и черных линий. Черные линии, обозначающие советские войска, сползались к Берлину с востока, юга и севера. Южнее Берлина вытянулась длинная черная, с раздвоенным острием стрела, одно жало которой приближалось к Дрездену, другое, изогнувшись, тянулось к Берлину… Но самая большая опасность, по мнению Зейдлица, надвигалась с юго-востока, потому что с этой стороны русские ближе всего подошли к старому Берлину.

— Как доложить об этом фюреру? — спросил Вернер, ткнув пальцем в точку, обозначающую аэродром Темпельгоф.

— Он узнал раньше нас с тобой, — ответил Зейдлиц.

— И как?

— Ждет, когда ты позаботишься о его завтраке.

— О да, — Вернер посмотрел на часы, — пора, пора.

В приемной появился повар Гитлера. Он тоже пунктуален и принес завтрак минута в минуту, точно по установленному графику. В руках он держал поднос, покрытый белой салфеткой. Под салфеткой — вегетарианские блюда: вялые листки парниковой капусты; морковная котлета и несколько кусочков серого зернистого хлеба.

Повара встретила Ева Браун. Она теперь больше, чем раньше, заботилась о Гитлере. «Бедная красавица, — пожалел ее Зейдлиц, — не видит солнца, не дышит чистым воздухом — только букеты цветов, доставленные сюда ночью, напоминают ей, что на земле продолжается жизнь, что уж пришла весна, что землю греет солнце».

Зейдлиц и сам не знал, что происходит там, наверху. Последние дни ему ни разу не довелось выходить в город. Лишь вчера ночью он поднялся наверх послушать речь Гитлера. Фюрер выступал перед батальонами юных фольксштурмовцев, которые были выстроены во дворе имперской канцелярии. Они клялись сражаться за Берлин до победного конца. О, это было так сильно и так внушительно! Ничего подобного Зейдлиц еще не встречал. Темнота, дым, вспышки взрывов, и множество юных голосов произносят: «Сражаться до победного конца!..»

Раздался звонок из кабинета Гитлера, дверь распахнулась:

— Фюрер приглашает к себе всех, кто ожидает приема.

Еще не все успели войти, а Гитлер уже начал свою речь:

— Я остаюсь с вами, мои верные друзья. Я решил сражаться до конца. В Берлине будут разбиты отборные части большевиков. Пусть все знают об этом!.. Сегодня ночью две тысячи американских самолетов бомбили Дрезден… Да, да, бомбили потому, что туда вступают русские… Это хорошее предзнаменование… Это хорошо…

«Почему хорошо? — мысленно возразил Зейдлиц, остановившись в дверях. — Гибнут люди, гибнут великие ценности Дрезденской галереи, разрушен лучший театр Германии, горят заводы «Мерседес». И это хорошо?»

— …Своим ударом американцы бросили вызов русским…

«Ах, вот в чем дело… дальновидно», — сразу согласился с Гитлером Зейдлиц.

— …Я жду сообщения о схватке русских с американцами на Эльбе!.. Могу сказать вам, — продолжал Гитлер, — вчера вечером Черчилль направил секретную телеграмму Монтгомери: «Тщательно собирать германское оружие и хранить так, чтобы это оружие можно было снова раздать германским солдатам, с которыми мы, вероятно, будем сотрудничать, если русские продолжат наступление на запад».

Зейдлиц восхищен: «У фюрера отличная память. Эту телеграмму он лишь мельком просмотрел сегодня утром, она лежала в папке расшифрованных английских распоряжений, переданных по радио. И вот уже цитирует слово в слово».

— …Слышите? Черчилль изъявляет готовность сотрудничать с нами. Я верил, я знал, что так будет…

Послышались вздохи облегчения.

— …Я столкну войска Рокоссовского с англичанами, Конева — с американцами на Эльбе, а с остальными расправлюсь сам… Напрасно думают, что я покину Берлин. Этого никогда не случится. Я буду сражаться в Берлине до конца, до победы. Я приказал генералу Венку оставить Магдебург. Он движется сюда, в Берлин…

Сообщение это обрадовало Зейдлица. «Венк, Венк. Это резервная армия, фюрер давно готовил ее для завершения войны. Двенадцать свежих дивизий идут спасать Берлин. Значит, скоро, скоро будет пущено в ход тяжелое оружие фон Брауна».

Зейдлиц, уже не слушая, что говорит Гитлер дальше, вернулся к карте и стал разглядывать на ней район, сплошь исчерченный черным карандашом, — здесь самое большое скопление войск 1-го Белорусского фронта.

Глава третья

У СТЕН СТАРОГО БЕРЛИНА

1

В самый разгар боя за аэропорт Темпельгоф разведчик Николай Туров проник в Зеленый парк, прилегающий к аэродрому с северо-восточной стороны. За короткий срок среди бела дня Туров ухитрился обшарить и стадион, и пристрелочный полигон авиационного оружия, и двор разрушенной тюрьмы, и подвалы винных лавок.

В полдень он вернулся в полк на КП и немедленно доложил обо всем Корюкову.

— И еще, товарищ майор, — сказал Туров под конец, — есть у меня важный разговор. Лично замполита касается.

— Замполит во втором отряде, готовит людей к атаке.

— Знаю, потому и зашел сперва сюда. Посоветоваться надо.

— Говори.

— Там, за тюрьмой, в котловане, рядом с полигоном, я видел много русских женщин. Прачки. Руки у них все в язвах. Кожа на пальцах изъедена, ногтей почти нет. От эрзац-мыла это. Кричат, плачут. Как подошел к ним, жутко стало. Ноги целуют. Голодные, едва дышат. Кухню бы им туда подбросить. А?

— Кухню?.. Где это? — Корюков развернул перед Туровым карту.

— Вот, — Туров ткнул пальцем в центр Зеленого парка.

— Там же еще противник.

— Правильно, но он сейчас побежит оттуда. Ведь мы во фланг ему заходим.

— Пожалуй, так, — согласился Корюков. — Но при чем тут замполит? Кухню без него можно послать.

— Замполита касается особо.

— Почему?

— Женщина одна подошла ко мне и спрашивает: не знаешь ли, говорит, такого комиссара — Бориса Вербу? Знаю, говорю, а она… вот так посмотрела мне в глаза и вдруг как закричит: «Доченька, папу нашли!..»

— Где они сейчас?

— Пока там оставил. Опасно через огонь-то, погубить можно.

Вот-вот должны загреметь залпы «катюш», и полку снова подниматься — штурмовать гостиницу «Флюгхафен». Там засели отъявленные фашисты. Они вывели из строя один танк штурмового отряда, а Корюков дал слово командующему, что ни одного танка из тех, что включены в штурмовые отряды, не потеряет, и… потерял. Черт толкнул этот танк под окна углового дома! Теперь фаустники разнесут по всему Берлину, как можно бить штурмовые танки. Надо немедленно поправить дело. Второй штурмовой отряд должен перехватить пути отхода, и тогда ни один фаустник не уйдет. И тут такое известие…

Как-то еще на Одере Верба показывал Максиму Корюкову фотокарточку жены и дочери. Жена Вербы — молодая красивая женщина — смотрела на Корюкова с фотографии большими улыбающимися глазами. Рядом с ней — девочка лет восьми, полненькая, круглолицая…

— Сказать замполиту об этом или обождать? — опросил Туров.

Корюков, подумав, подозвал к себе ординарца:

— Вот что, Миша, ступай с Туровым во второй отряд, найди там Бориса Петровича и скажи: командир полка приказывает ему находиться с разведчиком Туровым у правого соседа…

Миша знал, что сейчас начнется штурм. Оставлять командира полка в этот час без своего присмотра опасно. Вытянув руки по швам, он ответил:

— Не могу.

— Болен?

— Нет, не могу оставить вас одного.

— Почему одного? А радист?… Ступай, ступай… Я буду здесь с радистом. Ступай…

Миша и Туров переглянулись: делать нечего, приказано — выполняй. И они побежали.

— Товарищ подполковник, командир полка сказал: вам надо находиться у правого соседа, — выпалил запыхавшийся Миша, найдя Вербу среди автоматчиков второго отряда. — Разведчик Туров вас туда проведет. Вот он там, за углом, ждет вас.

Верба заколебался: через несколько минут атака. Допустимо ли политработнику уходить в такой момент от гвардейцев, приготовившихся к броску?

— Командир полка приказал вам находиться там, — повторил Миша громко, чтобы слышали лежащие рядом с Вербой командиры и солдаты второго отряда.

И едва успели Миша и Верба выползти из зоны обстрела немецких пулеметчиков, как раздался залп «катюш». «Сейчас все поднимутся, и командир полка не усидит на месте», — встревожился Миша. Вскочив на ноги, он жестами объяснил Вербе, что он, Миша, сейчас должен быть при командире полка. Верба кивнул ему головой: беги. Со всех ног Миша побежал назад, на командный пункт. Прибежал, а Корюкова и след простыл.

— Эх, так и знал…

Лишь возле входа в подвал гостиницы Миша догнал командира полка.

— Ложись!.. — закричал он, заметив, что из окна соседнего дома высунулся ствол пулемета.

Корюков прыгнул в подвал. Миша за ним.

И здесь ординарец заметил на виске командира полка кровь. Выступив из-под волос, кровь ползла по скуле к подбородку.

— Вы ранены!..

— Молчи.

— Дайте перевяжу.

— Потом. Зови радиста и больше никого не пускай ко мне.

Миша помог приотставшему радисту перебраться в подвал. Корюков взял микрофон и стал вызывать командира полка, что действовал справа:

— «Хрусталь», «Хрусталь», я — «Кристалл».. У тебя на фланге закопанный «тигр»… на фланге «тигр»…

Ответа не последовало.

— Эх, ни черта они не видят!.. — И Корюков попытался встать. Он хотел перебраться на первый этаж, но Миша придержал командира.

— Ну, что тебе?

— Дайте сниму каску. Ведь кровь…

— Кровь… Смой.

— Смываю. Но у вас рана.

— Глухая?

— Нет, вроде рикошетом…

— Залепи ее пластырем.

— Пластырь у Нади остался.

— «У Нади», «у Нади…» И тебе надо держать при себе, не первый день воюешь…

Миша не обиделся. Он был доволен и тем, что командир пока задержался и что рана не опасна.

— «Хрусталь» с пачкой «коробочек» поднялся в атаку, — доложил радист.

— Ну что они делают?! — возмутился Корюков и, схватив радиста за руку, потащил по лестнице на второй этаж, где еще шел бой.

С лестничной площадки Корюков увидел, что поднявшийся в атаку правофланговый полк с батальоном танков попал под губительный огонь противника: изо всех окон и с балконов углового дома полетели фаустпатроны.

— Бусаргин, оставь гостиницу. Помоги соседу! — приказал Корюков командиру полка первого штурмового отряда. — Фаустники погубят все его танки. Выручай, потом иди на перехват…

Еще на опыте уличных боев в Сталинграде Корюков убедился, что при штурме городских сооружений нет никакой необходимости бросать танки большими группами: в теснинах улиц они не могут маневрировать и становятся хорошей, легкоуязвимой целью. И вот на тебе — целый батальон брошен под окна фаустников: бей, противник, по любой машине…

— Танки, танки выручай! Чего ты медлишь?! — торопил Корюков командира второго отряда, наблюдая за ходом боя уже из окна третьего этажа. — Не раздумывай, разверни орудия и пулеметы направо и бей, бей по окнам!..

А танки уже горели. Горели жаркими кострами. Вспыхнувшие в голове колонны «тридцатьчетверки» загородили путь остальным. Прорваться на площадь танкистам не удалось. Там они укрылись бы под арками и в разрушенных корпусах, а здесь, на узкой улице, деваться было некуда.

К счастью, внутри домов, откуда немецкие фаустники били по танкам, раздались очереди ППШ и взрывы гранат. Это мелкие штурмовые группы третьего и четвертого отрядов просочились в здания. Они выручали танковый батальон и отрезали путь отхода фаустникам, которые успели отличиться в борьбе с русскими танками.

Через несколько минут Корюков был уже на пятом этаже. Из окна угловой комнаты он хорошо видел действия мелких групп третьего и четвертого отрядов. Время от времени он помогал им огнем минометных батарей, а затем направил туда первый и второй отряды.

Противник отступал к району старого Берлина, на заранее подготовленные позиции. Именно там был создан последний и самый мощный оборонительный пояс фашистской столицы.

— Радист, передай начальнику штаба: перебраться в подвал нашего дома. Скоро здесь будет тихо.

Внизу на лестнице торопливо застучали каблуки. Кто-то бежал вверх и остановился где-то перед площадкой третьего этажа. Максим почувствовал, что это Надя. Он выскочил на лестничную площадку, глянул вниз. Она! Ее маленькие пальцы цепко хватаются за перила: у нее больная нога…

Ни секунды не задерживаясь, Максим, как мальчишка, скользнул на животе по перилам до поворота и оказался перед Надей.

— Здравствуй!..

Она молчала, не отрываясь смотрела на бинт, выбившийся из-под шлема Максима.

— Пулей, осколком?

— Чепуха, это совсем несерьезно.

— Несерьезно… — Надя приложила свою ладонь ко лбу Максима и вдруг поникла, у нее закружилась голова. Она подумала, что нужно схватиться за его плечи, иначе упадет и он будет считать ее неженкой. Но пальцы ее не нашли опоры…

— Надя, что с тобой? — Максим подхватил ее на руки, спустился с нею на несколько ступенек ниже, затем поднялся обратно на лестничную площадку. Маленькая, хрупкая, она казалась совсем невесомой. Глаза ее были закрыты, и можно было подумать, что она спит.

Не открывая глаз, Надя положила руку ему на плечо, а другой обняла шею и прижалась щекой к его груди. Максим слышал, как неровно и гулко колотится ее сердце — так быстро бежала и так трудно ей было бежать. Не выпуская ее из рук, он сел на ступеньку лестницы, расстегнул воротник ее гимнастерки и подул на ресницы. Веки ее мелко задрожали, к уголкам закрытых глаз сбежались едва заметные морщинки. Они были тонкие, как ниточки.

О чем думала Надя в эту минуту? Максим не знал этого, но морщинки-ниточки были так добры, так ласковы и улыбчивы, что он не мог сомневаться: Наде хорошо на его руках.

И едва он подумал, что Надя счастлива, как и сам ощутил, что счастлив, и это изумило и взволновало его.

Он сидел на ступеньке, держал Надю на коленях и как-то по-иному, по-счастливому воспринимал действительность. В отдаленных выстрелах, в разлитом повсюду запахе гари он ощущал что-то бодрящее, подымающее силы. Максим был здесь, в бою, и в то же время был в своем будущем: он ясно видел Громатуху и то, как Фрол Максимович и Татьяна Васильевна встречают его и Надю на крыльце дома. «Вот моя боевая подруга, прошу любить и жаловать», — говорит Максим. Отец проводит Надю в передний угол и по обычаю приискателей золотит ей руку несколькими крупинками россыпи — мир тебе и счастье в доме моем на всю жизнь!

Это было будущее, а война еще не кончилась, не все вражеские пулеметы и снайперские винтовки разряжены, еще много пуль и осколков ищут и будут искать Максима Корюкова, командира гвардейского полка, штурмующего последние и самые опасные укрепления фашистов.

Надя будто почувствовала это, брови ее сомкнулись, между ними пролег глубокий желобок. Ей стало страшно: в дни боев за Берлин Максим стал вести себя как-то неосторожно, появлялся там, где не полагалось быть командиру полка.

Началось это сразу после того, как Василия отправили в госпиталь. Можно ли теперь, при этом его состоянии, сказать ему, что Василий сбежал из госпиталя? Всего лишь несколько минут назад Надя набросилась на одного капитана из штаба дивизии, который, придя в медпункт полка за какой-то справкой, сказал, что родной брат командира полка лейтенант Корюков — власовец, шпион. Надя набросилась на капитана. Кто бы мог подумать, что в ней таится столько ярости? Она готова была даже ударить капитана, чтобы раз и навсегда отбить у него охоту к таким сплетням. Надя так и сказала ему: «Прикусите язык, капитан, иначе я постараюсь забыть, что вы офицер, и раненые солдаты помогут мне в этом!»

Да, она была способна на все, лишь бы защитить честь командира полка, отвести от него тяжелый удар — удар в самое сердце.

А когда Наде сказали, что командир полка ранен в голову, она бросилась искать его, напала на след и, не чувствуя ни усталости, ни боли в ноге, добежала до этого дома. Нет, ничего тревожного с Максимом не произошло. И сейчас его пальцы с нежной бережностью перебирали ее волосы.

Снизу, из подвала донесся голос — кто-то ранен, кто-то просит бинт. Надя вскочила на ноги, поцеловала Максима в губы и побежала вниз.

Через час Максим тоже спустился в подвал. Здесь уже разместился штаб полка. В комнате, занятой начальником штаба, рядом с Вербой сидела седая женщина. Придерживая у рта платочек, она подала Корюкову руку и назвала себя:

— Верба, Галина Сергеевна.

— А это моя крошка, — сказал замполит, приподнимая со своих колен высокую, в коротеньком платье девочку лет двенадцати. Она протянула Корюкову длинную сухую руку, из впалой груди ее вырвался сипящий звук.

— Тома, — сказала она.

— А меня зовут Максимом, — произнес усталым голосом Корюков, бережно подержав ее тонкие пальчики в своей огромной ладони.

Галина Сергеевна, покашливая в платочек, повернулась лицом к мужу, заботливо осмотрела его, поправила воротничок, погоны…

— Пап, а пап, а это что такое? — Тамара тронула желтую полоску над грудным карманом отцовской гимнастерки.

— Это значок о ранении.

— Ты был ранен… Где?

— В Сталинграде.

Девочка обняла отца за шею и заплакала.

— Товарищ гвардии майор, обед готов, разрешите подавать? — спросил Миша.

Повар Тиграсян, полковой врач и Надя быстро накрыли стол. Перед огромными изумленными глазами девочки появились хлеб, мясо, масло, сахар. Столько хлеба, столько сахара! Она перестала плакать.

Миша отошел в сторону и, как всегда, внимательно стал следить за командиром полка — не потребуется ли ему что-нибудь? Но майор Корюков на этот раз сам решил стать ординарцем жены и дочери замполита: разливал чай, потчевал всем, что было на столе. Верба пригласил разведчика Турова к столу.

Корюков поднес ему чарку водки.

— За ваше здоровье, — сказал Туров, повернувшись сначала к девочке, затем к ее матери. Галина Сергеевна подняла на него глаза и, повторив: «здоровье», схватилась за грудь.

Невдалеке снова загремел бой, в подвал доносились и взрывы, и выстрелы орудий, и треск пулеметов, но надрывный кашель женщины заглушал все звуки. На платочке, который она держала у рта, появились пятна крови. Глядя на нее, не дыша, только хватая ртом воздух, заплакала девочка. Она уже не в силах была кашлять.

Наступило горестное, гнетущее молчание. Никто не мог найти слов, чтобы ободрить или хотя бы смягчить жестокое и неотвратимое горе Вербы.

В дверях появился Леня Прудников с огромным букетом цветов — красных, розовых, белых.

— Где ты столько набрал? — спросил Корюков.

— Я не один собирал, — ответил Леня. — Как стало потише, из каждого отряда по два, по три человека в Зеленый парк кинулись…

— Молодцы! — сказал Корюков, глядя на Вербу. Его взгляд говорил «Крепись, Борис Петрович, весь полк радуется твоей встрече с семьей. Значит, горе твое каждый готов разделить с тобой, чтобы на твою долю осталась небольшая частица».

Цветы не привлекли внимания девочки. Наверное, она совсем отвыкла радоваться. А мать смотрела на цветы испуганно, как на погребальный венок. Казалось, она собирается просить: «Не спешите, я хочу побыть среди вас еще хоть немножко».

Потрясенный Леня стоял перед ними с букетом в руках и молчал, не зная, куда его деть. «Видно, не всегда цветы радуют людей», — подумал он.

2

Цветы, цветы…

В этот час Варя тоже думала о цветах. Но совсем не так, как в Громатухе, на полянках, усыпанных цветами. Здесь невдалеке от аэродрома Темпельгоф, перед каналом Тельтов, в развалинах прибрежного квартала, она увидела палатки санитарной роты. Возле палаток на кирпичах и камнях белели, словно лилии и пионы, клочки бинтов, ваты и скомканной марли с красными и бурыми пятнами.

Когда торжествует зло, тогда цветут камни. Война — это зло. В войну камни цветут огнем, бинтами, кровью. Это Варя видит на каждом шагу. «Так хотел Гитлер, — подумала она, — но вот его злорадству подходит конец: зацвели огнем и берлинские камни».

На берегу канала грохотали орудия. Они били по центру фашистской столицы, и там, куда они били, вырастали ярко-желтые кусты, похожие на цветущие акации, а вокруг них кудрявились многоцветные полукруги. Их можно было сравнить и с огромными букетами, и с венками, и с кусками радуги.

Варя знала, что война должна кончиться не сегодня-завтра. Там, на западе, английские и американские войска уже прекратили боевые действия. Немецкие радисты, за которыми она следила в эфире, сегодня утром открытым текстом передали родным весть о конце войны: «Слава богу, война кончилась», — и выключили свои рации, как поняла Варя, навсегда.

С этой вестью она прибежала к начальнику штаба батальона, чтобы еще раз попроситься в полк родного брата: война кончается, и теперь ей нечего делать здесь. У начальника штаба в этот час был командир батальона и какой-то полковник из штаба армии. Ее сообщение о том, что на западе почти все немецкие радисты выключили рации, что там уже кончилась война, не произвели на них никакого впечатления. Они посмотрели на нее удивленными глазами, отчего у Вари похолодело на душе: «Значит, опять будет отказано в просьбе». Но когда она стала говорить, что ей надо быть в Берлине — там родной брат, Максим Корюков, с которым она не виделась с начала войны, полковник из штаба армии вдруг согласился с ней:

— С братом надо повидаться, обязательно повидаться.

Начальник штаба тут же написал приказ:

«Радистке Корюковой предоставить двухнедельный отпуск».

Как была рада Варя! Прибежав в лес, где стояла радиостанция, она крикнула подругам:

— Ой, девочки, я не могу ждать попутной машины!..

Девушки, провожая Варю, передали ей букет свежих цветов — для брата.

У регулировочного пункта Варя нашла попутчиков. Путь до Темпельгофа был тревожный и грустный. Букет цветов Варя положила на свежую могилу советского воина. Вскоре встретилась еще одна могила, потом еще одна и еще. Возле больших и малых дорог, ведущих от Одера к Берлину, Варя перевидела за эти дни столько могил, что если бы она перед Зееловскими высотами захватила с собой большую охапку цветов и на каждой могиле оставляла бы по одному цветку, а потом по одному лепестку, то все равно перед Берлином у нее не осталось бы ни одного цветка, ни одного лепесточка… «Как же так: там, на западе, война уже кончилась, а здесь еще прибавляются свежие могилы?»

Безмерно тяжело было ей смотреть на свежие холмики земли. Сколько раз она чувствовала, как падает ее сердце, когда, вглядываясь в таблички над могилами, она вдруг замечала, что фамилия погибшего начинается с буквы «П» или «К». Лишь подойдя ближе, Варя с облегчением убеждалась: нет, это не Прудников и не Корюков.

В сумерках она переправилась через канал и простилась с попутчиками. Одни пошли вправо, другие — влево, а Варе надо было, как указала регулировщица, прямо. И она пошла прямо, ориентируясь по верхушкам трех заводских труб.

Темнота заморгала, земля под ногами закачалась…

Пальба длилась минут двадцать. Потом снова взвилась ракета, и орудия умолкли.

Невдалеке послышался звон стреляных гильз и людской разговор. Варя сначала остановилась, прислушалась, а потом смело пошла на голоса, надеясь узнать дорогу на аэродром.

И вдруг окрик:

— Стой! Кто идет?

— Это я…

— Пароль?

Варя не знала, что ответить.

Звякнув затвором, часовой угрожающе предупредил:

— Стой! Стреляй будем!..

Варя выпустила из рук чемоданчик; падая, он громко загремел.

— Ложись! — закричал часовой и выстрелил.

Варе показалось, что пуля каким-то чудом не задела ее головы. Всхлипнув, Варя присела.

— Не двигайся! — предупредил часовой и, звякнув затвором, дал еще один выстрел.

На выстрел прибежал разводящий.

— В чем дело, Иманкулов?

— Нападай хотел, моя команду давал, потом верх стрелял, — ответил часовой, явно преувеличивая происшедшее.

— Ну и что?

— Лежит.

— Где?

— Там, — часовой ткнул штыком в темноту, — иди забирай его, товарищ разводящий.

Разводящий включил карманный фонарик, и луч света ослепил сидящую возле чемоданчика Варю.

— Я командовал лежать, почему сидим? У-у-у, шайтан! — возмутился Иманкулов и снова направил дуло винтовки на Варю.

— Тихо, — остановил его разводящий. Подойдя к Варе, спросил: — Что вы тут делаете?

— Мне надо на аэродром Темпельгоф, в полк Корюкова.

— А кто вы такая?

— Я Корюкова, из резерва…

— Вставайте, следуйте за мной.

Пройдя мимо часового, Варя услышала упрек:

— Какой хорош девушка, как нехорошо ходим.

Дежурный по части, подтянутый артиллерист с щегольскими бакенбардами, долго разглядывал Варю с головы до ног и, отложив ее документы в сторону, принялся перебирать вещи в чемодане. С какой-то напускной серьезностью он вынимал из чемодана юбки, кофточки, трусишки, будто в них и в самом деле могла храниться какая-то сверхъестественная бомба.

— Зачем вы это делаете? — сгорая от стыда, спросила Варя.

— Вы задержаны на огневых позициях. Следует осмотреть, с чем вы пришли сюда, и составить акт…

— Зачем?

— Надо, — ответил дежурный.

— Глупо.

— Это не вам судить.

И, помолчав, дежурный снисходительно предложил:

— Садитесь на диван и спокойно ждите утра.

— Вы не имеете права задерживать меня.

— Я действую согласно уставу. Утром доложу о вас командиру части, и там будет видно.

— Почему бы вам сейчас не доложить командиру части?

— Командир части отдыхает.

Прошло несколько минут. Дежурный присел на диван рядом с Варей и будто нечаянно положил руку на ее колено.

— Займите свое место согласно уставу, — резко сказала Варя.

— Вы о чем?

— О том: если вы еще раз прикоснетесь ко мне своими длинными руками, то утром придется докладывать не вам обо мне, а мне о вас.

— Не понимаю.

— Вероятно, потому, что ум у вас короче рук, — отрезала Варя и, отшвырнув его руку с колена, встала.

В комнату дежурного вошел пожилой полковник.

— Кто вы такая? — спросил он.

Варя подала полковнику свои документы.

— Корюкова? А Максима Корюкова вы знаете? — взглянув на документы, спросил полковник.

— Мой родной брат, — ответила Варя. — Иду к нему, тороплюсь, но вот…

Полковник строго посмотрел на растерявшегося дежурного, который глазами умолял девушку пощадить его. И Варя пощадила — ни слова больше не сказала о нем.

— Артюхов, проводите девушку до штаба дивизии, — приказал полковник солдату, вошедшему на его оклик в комнату дежурного.

— Слушаюсь, — солдат козырнул, щелкнув каблуками.

Варя поблагодарила полковника и, мельком взглянув на дежурного, сказала:

— Счастливо оставаться.

Ночь стала еще темнее. Кругом развалины, ямы, воронки, нагромождение железных конструкций, баррикады. Солдат посоветовал Варе взяться за телефонный провод и двигаться вперед, не выпуская его из руки.

Воронки, разрушенные дома, кучи кирпичей остались позади. Перед глазами — чистое поле. Присмотревшись, Варя поняла, что это аэродром.

Здесь по южной кромке аэродрома в несколько рядов выстроились орудия. Они напоминали стебли спелого мака с надрезанными головками. Будто легкий ветер склонил их в одну сторону — на Берлин.

— Чьи это? — спросила Варя.

— Наши. А вот там, на той стороне аэродрома, — солдат протянул руку в сторону искрящейся в темноте полосы, — были его, сейчас ничьи.

— До штаба еще далеко?

— Нет, рядом.

Простившись с солдатом, Варя подошла к зданию, в котором разместился штаб дивизии. Ей казалось, что через полчаса, ну, самое большое, через час она увидит Леню. Она несла ему свою любовь, и думалось ей, что нет на свете ничего важнее и серьезнее того, что она делает.

3

Часов в семь утра в штаб дивизии поступило тревожное донесение из стрелковых полков, сначала от одного, затем от другого: у старого Берлина наши встретили жестокое сопротивление; узкий прорыв, через который ночью ушли вперед штурмовые отряды Корюкова, закрыт сильным огнем фланкирующих пулеметов.

Сначала в штабе дивизии отнеслись к этому донесению спокойно — не в первый раз Корюков вырывается вперед. Но после повторной атаки стрелковых полков, усиленных танковыми батальонами, в штаб армии поступило новое донесение: части дивизии остановились перед оборонительным поясом старого Берлина. Оттуда последовал запрос: «Какова судьба штурмовых отрядов?» По ночной сводке в штабе армии уже знали, что полк Корюкова прорвался через оборонительный пояс. Что ответить? И все радиостанции дивизии переключились на обеспечение связи с Корюковым.

«Какова судьба отрядов? Где твой штаб? Почему не обеспечил фланги? Какой запас продуктов и боепитания?» И, наконец, категорический приказ: «Изыскивай пути соединения с главными силами».

На первые запросы Корюков ответил открытым текстом: видно, некогда ему было пользоваться кодом и шифровать почти каждое слово — штаб полка он оставил на прежнем месте. Но когда поступил приказ о соединении с главными силами (что означало отход назад), Корюков ответил, не скрывая возмущения:

— За такую заботу о судьбе отрядов вас наградит сам Гитлер… — И далее по коду: — Отряды приковали к себе большие силы противника. Полк занял круговую оборону. Карту с обстановкой посылаю с капитаном Лисицыным.

В полдень капитан Лисицын прибыл в штаб дивизии. Пробрался он через оборонительный пояс старого Берлина по каким-то трубам — тоннели метро в этом районе были уже затоплены.

У дверей кабинета командира дивизии Лисицына встретил адъютант.

— Подожди, — задержал он разведчика, — комдив сейчас занят. У него генерал Скосарев. Посиди здесь, отдохни. — Адъютант кивнул на стулья, поставленные вдоль стены, на одном сидела девушка с чемоданчиком.

Лисицын сел рядом с ней. Адъютант же принялся рыться в папках, разыскивая какую-то бумагу для Скосарева. Это он, генерал Скосарев, через каждые полчаса требовал от штаба дивизии все новых и новых сведений о штурмовых отрядах Корюкова. Сейчас он прибыл сюда самолично — торопился, потому что сегодня этот район будет осматривать командующий фронтом. Скосареву было известно, что у маршала, объезжающего войска, хорошее настроение, и, конечно, он побывает там, где обозначился наибольший успех, значит, здесь будет непременно.

Адъютант нашел нужную бумажку и скрылся за дверью. Скосарев взял бумажку и мысленно представил себя на командном пункте полка, действующего впереди. Он стал думать о том, как умно и толково доложит командующему фронтом о ходе боя, как командующий, выслушав его четко сформулированные доводы и выводы, одобрительно кивнет головой. Этим маршал даст понять тому же Бугрину, что к такому человеку, как Скосарев, надо прислушиваться и оберегать его от недоверия со стороны подчиненных. Так будет, так должно быть: шлифованное золото и в тени блестит.

— Я не думаю, что Корюков оторвал свой полк от дивизии просто так, за здорово живешь. Он хочет искупить вину своего брата кровью солдат, — прочитав бумажку, сказал Скосарев. — Почему он распустил штрафную роту? Кто дал ему право нарушать принятый порядок? К чему все это он делает — понять нетрудно. Бродяги и шарлатаны ему по душе. Вот что надо понять.

— Роту он не распускал, — осторожно проговорил комдив, — а распределил по штурмовым отрядам, и теперь этой роты действительно не существует. Все штрафники искупили свою вину. Тридцать два человека из этой роты награждены, и все они остались в гвардейском полку.

— Вот, вот, к этому и стремился твой Корюков. В конце концов я вынужден буду говорить об этом с членом Военного совета фронта… Кто поведет меня в штаб Корюкова?

— Здесь сейчас разведчик полка капитан Лисицын.

— Зови.

Лисицын вошел с развернутой картой и начал докладывать обстановку, которая сложилась в полку в тот час, когда он уходил оттуда.

— Хорошо, ясно, дайте вашу карту мне, — прервал его Скосарев. — Где командир полка?

— Здесь, с отрядами, — Лисицын указал пальцем на квадрат, отмеченный на карте красным карандашом.

— А штаб?

— Штаб тут, за аэродромом, в подвале…

— Хорошо. Идемте туда.

— Но я должен…

— Нокать, капитан, перед старшим начальником просто неприлично, — сделал замечание Скосарев.

— Извините и разрешите… Я хотел доложить замысел командира.

— О, да вы, кажется, не доверяете нам? Тогда разрешите взаимно ответить вам тем же, — возмутился Скосарев и обратился к командиру дивизии: — Вот к чему ведет эта система распыленных полков. Бугрин открыто называл командиров отрядов главкомами, а солдат чуть ли не стратегами. Он приучил их решать задачи самостоятельно. И вот результат такой самостоятельности — они уже заставляют генерала выслушивать их замыслы.

— В таком случае надо скорее отправляться в полк, — сказал Лисицын.

— Так. Он уже решил подгонять генерала! — снова упрекнул разведчика Скосарев.

«Вот и поговори с ним. Что ни фраза, то замечание. — Лисицын расстроился. — И карту с обстановкой взял, и слова не дает сказать».

Выйдя из кабинета, Скосарев обратил внимание на Варю. Смерив ее взглядом, он спросил:

— Что за гражданка с чемоданом?

— Я иду к своему брату, Максиму Корюкову, — ответила Варя.

— Зачем?

— Как зачем? К брату и… — Она хотела сказать: «И к мужу», но хорошо ли обманывать генерала? И промолчала…

Скосарев повернулся к Лисицыну:

— Капитан, скажите девушке, что повидаться с братом она сегодня не сможет. Оставьте ее здесь, пока не выручим полк.

Варя встревожилась. У нее застучало в висках, губы вдруг высохли. Она с трудом произнесла:

— С ним что-нибудь случилось?

— Ничего страшного, — ответил Скосарев.

— Нет, нет, я не отстану от вас! — почти выкрикнула Варя, глядя на генерала встревоженными большими глазами.

Ее волнение тронуло генерала. Он сказал:

— Ну, хорошо, только до штаба полка. Однако на вашем месте я не рисковал бы в данном случае.

«Ну и ну», — молвил про себя Лисицын, наблюдая за Скосаревым, который вдруг как-то приосанился. Генерал снизошел до того, что приказал своему адъютанту взять у Вари чемоданчик. Но Лисицын успел сделать это раньше.

На полпути между штабом дивизии и штабом полка над их головами засвистели снаряды малокалиберной автоматической пушки, изредка бьющей по аэродрому. Генерал взглянул на Лисицына. Тот продолжал идти, будто не слыша свиста снарядов.

Это возмутило Скосарева. «Вот так и бывает в конце войны: генерал ждет, когда подчиненные припадут к земле, а те, разыгрывая из себя бесшабашных героев, словно приманивают дурацкую смерть. Это очень опасные симптомы конца войны.

Сколько глупых людей на свете! Ни черта не разбираются в законах военной психологии и вынуждают рисковать своей жизнью тех, кто глубоко и грамотно мыслит».

В штаб полка Скосарев пришел в дурном настроении. И надо же было в эту минуту появиться Вербе! Он вышел из-за тесовой перегородки вместе с женой и дочкой. Ему только что удалось уговорить по телефону начальника санслужбы дивизии принять жену и дочь в изолятор медсанбата, откуда их направят в диспансер.

Окинув взглядом сухие, длинные ноги девочки и запятнанный кровью платочек, зажатый в руке седой женщины, Скосарев вежливо поклонился им и так же вежливо, взяв Вербу под руку, увел за перегородку.

В подвале установилась тишина. Жена и дочь Вербы тревожно поглядывали на перегородку. Оттуда донеслось:

— Где обязан находиться политработник, когда часть выполняет боевую задачу?

— Разрешите…

— Научитесь офицерской выдержке и слушайте, что вам говорят старшие… Идите в штаб дивизии и доложите там… да, да, доложите там командующему фронтом, что я застал вас в подвале в то время, как ваш полк выполняет боевую задачу…

Скосарев вышел из-за перегородки и, уже не замечая ни испуганных глаз девочки, ни окровавленного платочка в трясущихся руках женщины, щелкнул портсигаром. Затем подозвал к себе капитана Лисицына:

— Позвоните в штаб дивизии, спросите, приехал ли командующий?

— Вероятно, приехал, — ответил Лисицын, — с наблюдательного пункта, товарищ генерал, сообщили: возле ангарных сооружений стоят две машины. Надо думать — машины командующего.

— «Надо думать»! Лексикон-то у вас черт знает какой! — возмутился Скосарев и, снова щелкнув портсигаром, спросил спокойнее: — Где ваш НП?

— Здесь, на пятом этаже.

— Хорошо, ведите меня туда.

В комнате на пятом этаже был проломлен потолок. Моросил дождик. Посреди прогнувшегося пола уже образовалась лужица. Скосарев осторожно обошел ее и сразу шагнул к телефону.

— Ну как, прибыли? — спросил он комдива.

— Говорят, проехали на аэродром.

— «Говорят»… Где они сейчас?

— Не знаю.

— Что же ты сидишь? Ну-ка, давай сюда, живо!..

Положив трубку, Скосарев пригнулся, пряча голову от дождя, или он чувствовал опасность, подстерегающую всякого, кто поднимался сюда?

Обдумывая все, что произошло сегодня в штабе дивизии, по дороге в штаб полка и здесь, в подвале, Лисицын поглядывал себе под ноги, на лужицу. В ней, как в зеркале, отражались толстые тучи дыма и туман. Кое-где между туч проглядывали клочки высокого весеннего неба, и тогда лужица казалась неизмеримо глубокой, словно сквозная дыра через всю землю. И, словно не давая обмануть себя, Лисицын играючи ступил в центр лужицы ногой, и кажущаяся ее глубина исчезла.

4

После осмотра аэродрома и прилегающих к нему сооружений, командующий фронтом поехал дальше по берлинскому кольцу.

Завтра с утра во взаимодействии с 1-м Украинским фронтом начинается штурм Берлина с юга и запада, с севера и востока. Командующий решил побывать на исходных позициях своих войск. Генерал Бугрин проводил его до стыка флангов с правым соседом и тотчас же повернул машину обратно, в Темпельгоф. Хотя маршал не сделал Бугрину никаких замечаний и остался доволен тем, что гвардейская армия за первые дни штурма Берлина не уронила своей чести (средний темп «проходки» через кирпичные и каменные стены — до трех километров в сутки), все же Бугрин считал: успокаиваться нельзя. Разведка доносила: в центре Берлина фашисты срочно приспосабливают магистральные улицы для взлета и посадки самолетов.

Но больше всего волновали Бугрина потери. «Что греха таить, — говорил он себе, — в минувшие дни было много неоправданных потерь и в технике и в людях. И больше всего несут урон те полки и дивизии, командиры которых только на бумаге переформировали роты и батальоны в штурмовые отряды, а посмотришь на деле — бой ведут, как в полевых условиях, все тем же построением боевых порядков, углом вперед, уступ вправо, уступ влево… Слишком много говорим о шаблонной тактике противника и слишком мало обновляем собственные тактические приемы. Надеемся на силу — дескать, зачем богатырю ломать голову, когда в его руках силы хоть отбавляй…»

Обгоняя колонну танков, Бугрин нахмурился: ему не нравилось скопление танков на участке его армии. Странно, силы армии увеличиваются, а он недоволен. Почему? «Не хочу тешить противника кострами горящих машин», — ответил бы он, если бы его спросили. Ведь это уже случалось — такой же вот косяк ринулся через аэродром в атаку, потом растянулся вдоль улицы, и многие танки поставили свои бока фаустникам. А теперь попробуй заставить тех фаустников поднять руки, когда они поверили в силу своего оружия!

Проезжая мимо переправы через канал Тельтов, Бугрин посмотрел на ту сторону Шпрее, и ему вспомнилась встреча с одним занятным артиллеристом, который чуть было не поднял на него свои кулаки.

Случилось это вчерашним вечером у переправы через канал. Бугрин был в плащ-палатке, в каске и в темноте мало чем отличался от солдат.

— Куда вы этакие дубины тянете? — спросил он артиллериста, остановившись возле орудия большой мощности.

— К рейхстагу, — ответил артиллерист, — на помощь моему земляку генералу Бугрину. Он уже вплотную к Адольфу подошел, да взять не может: там, говорят, такие мощные крепления, что только мои орудия сумеют их разбить. По личному, так сказать, вызову генерала Бугрина мы и продвигаемся.

— Прямиком, в тесные улицы, с такой неразворотливой дубиной?

— Разумеется.

— Ну и дурак же твой земляк.

— Это Бугрин-то дурак?!

— Дурак, если такое распоряжение сделал.

Артиллерист соскочил с лафета, поправил пилотку на голове и, оглянувшись на товарищей, сказал зловещим голосом:

— За земляка могу на твоей физиономии беспорядок устроить. Так сказать, за себя не ручаюсь.

— Ого! А если сдачи дам?

— Сдачи… — Артиллерист подал знак товарищам: будьте начеку. — Сдачи не возьмем, потому как оскорбляешь человека, который солдатскую душу насквозь понимает.

— Впервые это слышу…

— То-то же. Знать надо, на кого голос поднимаешь. Побывай у него в армии — и увидишь. От Волги до Берлина с полной обоймой пришел.

— Ну, это сомнительно, что с полной, — заметил Бугрин.

— Говорю тебе — почти с полной.

— Как же это удалось?

— А вот так… Если какой командир забудет о живой солдатской душе, такого дрозда получит, что будь он палкой, и той станет больно.

— Палку Бугрин давно забросил, — заверил артиллериста Бугрин.

— Значит, ты его тоже знаешь?

Ничего не ответив, Бугрин скрылся в темноте. А сейчас вот вспомнил того артиллериста и пожалел, что не сможет поговорить с ним в открытую, по душам. Он торопился на участок, где полк Корюкова пробил брешь в оборонительном поясе старого Берлина и оказался отрезанным от главных сил. Бугрин опасался, что противник навалится на полк Корюкова и уничтожит его еще до начала всеобщего штурма…

Лишь на минуту задержавшись в штабе дивизии, Бугрин велел ехать к зданию, в котором расположился штаб полка Корюкова.

— Ну как дела? — спросил он, поднявшись на пятый этаж.

Командир дивизии, поглядывая на присутствующего здесь Скосарева, начал докладывать обстановку, а Скосарев молча подал Бугрину карту, ту что взял у Лисицына. Слушая комдива и читая карту, Бугрин убедился, что полк Корюкова и в самом деле далеко ушел вперед, проникнув через два узких прохода, и эти проходы противник запер огнем пулеметов. Но, разглядев систему круговой обороны, организованной Корюковым, Бугрин успокоился: штурмовые отряды расположены надежно.

— Что же вы решили? — спросил он комдива.

Тот опять взглянул на Скосарева и как-то нерешительно ответил:

— Вот сейчас организуем решительную атаку. Ударом во фланг мы отвлечем внимание противника направо, с тем чтобы расширить этот прорыв… — Комдив показал карандашом квадрат, куда ночью прорвался полк Корюкова.

— Так… Чья это идея?

— Наша, — не без тщеславия ответил Скосарев, надеясь, что командарм оценит его скромность.

«Э, понятно, генерал Скосарев, — подумал Бугрин. — Ты своими подсказками так сковал инициативу командира дивизии, что тот, бедняга, только и смотрит в твой рот».

Вслух Бугрин сказал:

— Корюков отвлекает противника на себя, а вы на себя? Отставить атаку! До утра!

Скосарев вздрогнул:

— Но там же полк. Ему угрожает уничтожение. Надо выручать.

— Один полк выручим, а два погубим, если уже не погубили…

— Не понимаю, — искренне удивился Скосарев. Он заподозрил, что Бугрин испытывает его отношение к Максиму Корюкову. Подумав так, Скосарев принялся убеждать генерала, что очень озабочен судьбой полка и потому настаивает на немедленной организации решительной атаки.

Бугрин выслушал его внешне спокойно и сказал:

— Вчера вечером я беседовал с одним артиллеристом. Здоровенный детина. Он собрался набить мне физиономию за то… Впрочем, я хотел бы, чтобы вы послушали суждения этого человека.

— О чем же?

— О самом главном, что надо знать войсковым командирам, — ответил Бугрин и опять про себя: «Корюков отвлек на себя по крайней мере два полка противника, значит, ослабил оборону фашистского гарнизона на каком-то другом участке, своими действиями он помогает мне найти правильное решение на завтрашний день… Молодец, Корюков, молодец!.. Однако с какого же участка противник снял эти полки? Эх, если бы Корюков захватил «языка»…»

Принесли рацию. Радист настроился на полковую волну, дал сигнал: «Не мешайте, будет говорить хозяин», затем вызвал Корюкова — и галдеж в эфире на полковой волне прекратился.

Услышав отзыв Корюкова, Бугрин взял микрофон:

— Ну как, крестник, жарко в твоем доме отдыха?

— Терпимо, — ответил Максим.

— Жмет?

— Да как сказать, одного сынка потеснил, жду еще, да никак не дождусь.

— Слушай… не получишь ли ты к завтраку свежих «язычков»?

— Подслушивают, — предупредил Корюков.

— Черт с ними, пускай подслушивают, именно этого я и хочу. Рассказывай…

По возможности кратко, как всегда и говорят по радио в боевой обстановке, Корюков стал докладывать. У него восемь пленных, из них пятеро из особых отрядов СС, дислоцировавшихся до сегодняшнего утра в Шенеберге, в районе, что левее Виктория-парк. В самом парке большое скопление артиллерийских орудий, преимущественно зенитных. Пленные показывают еще, что сегодня ночью в Тиргартене, в центре Берлина, вооружали гражданское население винтовками и автоматами.

— Так, ясно… Ну что ж, держись до зорьки, потом крени влево. При этом не забудь, что ты обязан доложить нам о своем проекте. Помнишь?.. «Главкомов» своих предупреди и со «стратегами» поговори насчет крена влево. Ясно?

— Ясно. Только прошу сказать солистам, и особенно «Раисе Семеновне», чтоб ей пусто было, — посылает и посылает нам свои гостинцы. А мы и без нее сыты…

Бугрин возмутился, поняв, что полк Корюкова подвергается обстрелу своей же артиллерией.

— В чем дело? — спросил он Скосарева.

Скосарев ответил, что он лично только что закончил уточнять границы осажденного полка и сейчас будет связываться с командующим артиллерией армии.

— Поручите это командиру дивизии, он сделает скорее, а нам с вами, генерал, надо заняться другим делом, — сердито сказал Бугрин.

Он чувствовал, что терпение его на исходе. Хоть с опозданием, но сор из избы выносить придется.

5

На рассвете 26 апреля над Берлином — на востоке и западе, на юге и севере — занялась фантастическая заря: двадцать тысяч орудий и минометов открыли огонь по последним гитлеровским укреплениям в Берлине. Войска двух фронтов — 1-го Белорусского и 1-го Украинского — начали заключительный штурм фашистской столицы.

Через два часа после начала артиллерийской атаки армия Бугрина, наступающая с юга, в трех местах прорвала оборонительный пояс старого Берлина, и ее дивизии шаг за шагом стали продвигаться к Тиргартену.

Оперативный дежурный штаба армии, отметив на карте передвижение войск, сказал стоявшему возле него Вербе:

— Полк Корюкова успешно продвигался вперед, но командующий приказал остановить его в Шенеберге: на смену полка выдвигается дивизия.

Верба вдруг ощутил, что у него задергалась щека. Нервный тик. Отчего бы это? Вышел из помещения штаба, поднял голову и долго смотрел на зеленеющее небо. Щека все дергалась. Чтобы унять ее, Верба стиснул челюсти. Но это не помогло.

Солдат, стоящий с винтовкой у входа в штаб армии, повернулся к Вербе, проговорил:

— Слышите, товарищ подполковник, как наши Гитлеру дают?.. Четвертый час лупят без передышки.

Верба силился улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса, такая жалкая, что солдат страдальчески отвернулся.

По этому движению солдата Верба понял, какое тяжелое впечатление производит его лицо. Набрав из колонки полную каску холодной воды, он принялся за врачевание: уткнулся лицом в каску и не дышал, сколько достало силы. «Надо бы окунуться с головой в холодную воду, все мигом пройдет», — подумал он. Но поблизости не было водоема, а далеко отлучаться нельзя — вдруг приедут командующий и член Военного совета.

Не позже как сегодня Верба должен добиться разбора своего дела на Военном совете и вернуться в полк.

Еще вчера, оставив жену и дочь в изоляторе медсанбата, он хотел пробиться к осажденным отрядам, а там будь что будет. Отстранят от должности, разжалуют — неважно, лишь бы находиться там, где полк решает боевую задачу. Но в медсанбате его задержал комендант и чуть ли не под конвоем привел в штаб дивизии. И случилось нечто, что подействовало на него убийственно: давно знакомый ему товарищ, назначенный по распоряжению Скосарева следователем «по делу Вербы», прикинулся посторонним человеком; он потребовал от Вербы письменного объяснения: почему подполковник Верба, заместитель командира по политчасти, отстал от полка и отсиживался в штабном подвале в самый ответственный момент боевых действий.

Верба письменно изложил все, как было, умолчав лишь о том, что Корюков на этот раз скрыл от него свое решение о ночной атаке. Верба решил: «Писать об этом — значит искать оправдания за счет командира полка, который поступил так из доброго отношения к своему заместителю. Нет уж, уважаемый «следователь», оправдывать себя таким путем не буду».

Бегло прочитав объяснение, следователь подсунул ему новый лист бумаги и потребовал в той же письменной форме ответить на вопрос: «Почему подполковник Верба рекомендовал командиру полка взять в адъютанты прибывшего в полк лейтенанта Василия Корюкова?»

— Из каких соображений я должен отвечать на этот вопрос? — спросил Верба.

— К вашему сведению, — подчеркнул следователь, — лейтенант Корюков — предатель Родины.

«Вон чем пахнет», — подумал Верба и написал все, как было.

— Признаете ли вы себя виновным в трусости?

Верба задохнулся от негодования. Он не нашел в себе сил отвечать на такой оскорбительный вопрос и приписал в конце показания:

«Трусов презираю, как предателей, а если меня считают трусом, то прошу на том закончить разговор. Больше ни на какие вопросы отвечать не буду».

Ночью следователь представил эти материалы командиру дивизии. Тот приказал запечатать их в пакет и с нарочным отправить в штаб армии, генералу Скосареву.

— Прошу оставить меня в полку до конца сражения за Берлин, — обратился Верба к командиру дивизии.

— Приказ старшего начальника отменить не могу, отправляйтесь в штаб армии и объяснитесь там с кем положено, — ответил командир дивизии, отводя глаза. — Ваш вопрос будет разбираться на Военном совете. Полк истекает кровью…

Последняя фраза была произнесена с такой значительностью, что Верба поверил — полк гибнет. Его раздирали сомнения: как поступить? Он стал убеждать себя согласиться с предъявленными ему обвинениями, чтобы не обвиняли других. Ведь если он будет оправдываться, то этим набросит тень на честь и совесть погибших в бою товарищей.

А сейчас стало известно, что полк успешно наступает. Значит, штурмовые отряды не потеряли боеспособности… Сознание Вербы прояснилось. Все встало на свое место.

Выплеснув на голову еще две каски холодной воды, Верба отошел от колонки, причесал волосы и направился к дому, занятому под Военный совет армии.

Тут его встретил осунувшийся и поблекший Скосарев. Пакет с показаниями Вербы он получил ночью и тотчас же решил обсудить дело на Военном совете, но Бугрин и член Военного совета отказались его слушать. Они предложили ему самому подать рапорт об освобождении от занимаемой должности.

Скосарев понял, что дело его плохо. Надо было думать о реабилитации перед органами более солидными, чем Военный совет армии и фронта. Личные письменные показания Вербы могли пригодиться. Эти показания — убедительный документ, показывающий, на кого опирается тот же Бугрин и кого он поощряет. Вскоре должны поступить материалы о штрафной роте, и тогда откроется со всей ясностью, в каких условиях приходилось Скосареву бороться за высокую дисциплину в войсках.

— А, вы уже здесь? — протянул он, встретив Вербу.

— Да, товарищ генерал, я здесь.

— Пока вам нечего тут делать. Идите в резерв и ждите вызова. Почему кривите рот?..

— Извините, это от меня не зависит…

За спиной Скосарева остановилась резко заторможенная машина. Из нее, почти на ходу, выскочил Бугрин.

— А, и Верба здесь!

— Прибыл на Военный совет.

— Зачем?.. Ах, да, да, да… Ну, вот что… Вижу, тебе нездоровится. Адъютант, в госпиталь его. Я сейчас позвоню туда. Садись, садись в мою машину. Полк ваш отвожу на отдых. Молодцы!.. Что стоишь? Марш, марш в госпиталь. Кому сказано?.. Поправишься, тогда разберемся…

Скосарев попытался остановить Бугрина:

— Лейтенант Корюков прикинулся больным и сбежал…

— Знаю. И что из этого следует?

— Затягивать разбор дела Вербы, мне кажется, не имеет смысла.

— «Кажется»… — Бугрин крикнул Вербе: — В госпиталь! — И, повернувшись к Скосареву, что-то сказал о Василии Корюкове, но Верба не разобрал его слов: шофер включил скорость…

Глава четвертая

НА ПАУЛЮСШТРАССЕ

1

Штаб полка Корюкова готовился к перемещению в Шенеберг, на Паулюсштрассе, где остановились на отдых штурмовые отряды. Надя и Варя сговорились отправиться туда раньше штаба. Но как это осуществить? Без проводника, знающего план Берлина, не скоро найдешь улицу Паулюса.

Девушки вошли в комнату начальника штаба. У него сидел бледный полковник с тросточкой.

— Я хочу пешочком пройтись к Корюкову, — говорил он начальнику штаба. — Пройдусь, посмотрю…

— Да ведь это полковник Вагин! — наконец узнала его Надя. Сердце ее сжалось. После ранения на Одере полковник, цветущий командир дивизии, превратился в тощего морщинистого старика. А ему не было еще и сорока лет. Седина с висков переметнулась на брови, щеки провалились, плечи стали острыми. Видно, много пришлось ему пережить в поединке со смертью.

Пошептавшись с Варей, Надя обратилась к Вагину:

— Возьмите нас с собой, товарищ полковник. — Она назвала ему Варю.

— Здравствуй, Надя. Леонид Иванович меня звать, — сказал Вагин, здороваясь с девушками за руку.

— Это командир нашей дивизии, — сказала Надя подруге.

— Вернее сказать, бывший, — шутя поправил ее Вагин, — но вот вырвался на отдых, и потянуло посмотреть на вас.

— Спасибо, что не забыли.

— Хотел забыть, да не получилось. Так, значит, со мной хотите прогуляться?

— Хотим, — в один голос ответили Надя и Варя.

— Только хожу-то я теперь медленно, а вам, вижу, не терпится поскорей, — предупредил их Вагин.

Они вышли из подвала.

На лестнице их встретил капитан Лисицын.

— Задержали меня в штабе дивизии, товарищ полковник, — положил он Вагину извиняющимся тоном. — Следователь по делу Вербы требовал дать показания, будто он трус и умышленно отстал от полка.

— И что ты ему ответил? — быстро спросил Вагин.

— Хотел отмахнуться — такая чушь несусветная. Но потом раздумал и написал — клевета. Так что, извините, немножко опоздал.

— Ничего, я уже нашел себе попутчиц, — сказал Вагин, показывая на девушек. — Передвигайся теперь вместе со штабом. А насчет Вербы не горячись, разведчику не положено.

Подбежал санитар и сказал Наде, что в медпункт принесли двух писарей штаба, подорвавшихся на минах. Всем существом своим Надя рвалась к Максиму, но ей надо было идти в медпункт.

— Пошли, дочка, — сказал Вагин, тронув Варю за локоть.

На перекрестке улиц лежала большая бесформенная глыба с торчащими во все стороны металлическими стержнями. С трудом можно было догадаться, что это отвалившийся угол дома. Таких глыб в разрушенном городе встречалось немало. Вагин подошел и, осмотрев глыбу поставил на своей карте галку: мощная огневая точка с четырьмя пулеметами, стволы которых сейчас торчали по соседству с металлическими стержнями рваной арматуры, отныне была обезврежена.

— А вот и «тигр», — сказал он Варе, показывая, на кусты в замусоренном скверике. Присмотревшись, Варя заметила закопанный в землю и замаскированный танк «тигр» Он прижался к земле, будто изготовясь к прыжку но кто-то успел подрезать ему жилы, и прыжок не состоялся, хотя длинный ствол орудия все еще грозил в глубину улицы.

Вагин подошел к трамвайному вагону, набитому мешками с песком и крупнокалиберными пулеметами. Таких трамваев скопилось много на оборонительном поясе старого Берлина.

— Это подвижные крепости, — сказал Вагин.

В старом Берлине все окна домов были замурованы, в них щурились амбразуры пулеметов. И сколько тут было их — не счесть. Под балконами валялись трубки и головки фаустпатронов. На балконах совсем недавно гнездились фаустники.

Вагин шел по следам штурмовых отрядов полка, приговаривая: «взято», «уничтожено», «разбито», «блокировано», «подавлено». Иногда он останавливался и произносил в восхищении: «Молодцы!»

Улицу изредка переходили жители в длинных черных одеяниях. Вагин и Варя прошли квартал, потом второй, третий. Люди в монашеских одеяниях с белыми нагрудниками встречались все чаще.

— Откуда здесь столько монахов? — недоуменно спросила Варя. Молчание Вагина начало ее тяготить.

— А? — Вагин не сразу очнулся от своего раздумья. — Это не монахи, это просто обыватели, они в трауре… Туго им пришлось, вот и надели траур на одежду. Грехов-то много накопили — отмолить хотят.

Когда вышли в Паулюсштрассе, Вагин разговорился:

— Убедившись в том, что земные власти обманывают, люди начинают верить небесным властям — богу. Вот эту улицу Гитлер назвал именем Паулюса, который, как уверяли власти, сражался на Волге и погиб там. Это же обман. Паулюса мы взяли в плен живого, а с ним почти сто тысяч живых солдат. Разве это можно скрыть от народа? Народ узнал истину. А Гитлер до сих пор не признался, что соврал. Что же им оставалось делать?

2

Что случилось с Мишей при встрече с Варей? Он и сам не мог бы на это ответить. Уж очень открытый и ясный был у нее взгляд.

Чутко прислушиваясь к тому, что происходило в комнате командира полка, Миша, как это положено ординарцу, присел у дверей: ждал, когда его позовет командир.

— Так… Потери большие? — послышался голос Вагина.

— Двадцать восемь убитых. Раненых пока не обнаружили, — ответил командир полка и через некоторое время спросил: — Значит, командарм отстраняет генерала Скосарева?

Ответ полковника Миша не расслышал.

— Командующий на время лишил меня права командовать дивизией, — донесся снова голос Вагина, — приказал отдыхать. Но я буду навещать свой полк…

— Спасибо.

Стукнули ножки отставляемых стульев, и на этот раз послышался голос Вари.

— И вправду уходите? — сказала она, будто испугавшись чего-то.

«Какой у нее голос…» — подумал Миша.

— Ухожу, голубка. Проводи-ка меня, Максим.

Шаги командира полка приблизились к двери, и Миша отступил в сторону. Вагин и Корюков вышли на улицу. Миша за ними.

— Сестричку-то, Максим, не обижай. По зову сердца приехала!

— Нашла время…

— Погоди, Максим, погоди. У молодого сердца осени не бывает…

Максим оглянулся на Мишу, и Миша понял: ему надо убавить шаг или вернуться. Поколебавшись, он возвратился в подвал, к своему месту. Под руку попался термос. «Что же это я, ровно заблудился», — спохватился Миша и робко постучал в дверь.

— Кто там? — отозвалась Варя.

— Чайку вам.

Миша сам не узнавал своего голоса.

— Входите, входите… Как хорошо! Мне одну капельку. Хватит, хватит, спасибо…

Поставив термос на стол, Миша уголком глаза взглянул на Варин чемодан. На крышке чемоданчика лежали маленькие сверточки, зеркальце. Варя уже успела переодеться, причесаться перед зеркальцем. На ней была розовая кофточка, на ногах простые, с ремешком туфли на низком каблуке. Талия перехвачена нешироким, с блестящей пряжкой, плетеным пояском. Как на ней все ладно сидело!

Вскоре вернулся Максим. Миша вышел в коридор.

В коридоре шумели: прибыл штаб. Писаря, подгоняя друг друга, втаскивали стулья, раскладные столы, ящики.

— Тише вы, тише, — почти шепотом просил Миша: дескать, командир полка с сестрой встретился, дайте поговорить им спокойно.

Подбежала Надя Кольцова, радостная, возбужденная:

— Где командир полка? А Варя? Значит, встретились! Хорошая она, правда?

Надя пошла к комнате командира полка, но Миша жестом руки остановил ее, и это значило: «Подожди, дай брату с сестрой потолковать наедине».

— Фу, — перевела дух Надя, — как я рада, что все обошлось хорошо!

И уже шепотом стала расспрашивать Мишу про командира: что было в полку и как он себя чувствует.

— А про Василия он что-нибудь ей сказал?

— Наверно…

Совсем неподалеку ухнул сильный взрыв. Упругая волна воздуха пронеслась по коридору и распахнула дверь в комнату командира полка. Там было сумрачно: своей широкой спиной Корюков заслонил свет подвального окна. Но Надя успела заметить, что он ладонью гладит голову сестры и что-то говорит ей вполголоса, а она, припав к груди брата, плачет навзрыд.

Переглянувшись с Надей, Миша тихонько прикрыл дверь.

Наконец голоса за дверью зазвучали спокойней. Надя, постучав, вошла. Прошло еще несколько минут. Надя, распахнув дверь, обрадованно сказала:

— Миша, командир полка велит тебе проводить нас с Варей в первый отряд. Надо найти Прудникова…

3

В центре обнесенного железным забором двора дымилась походная кухня первого штурмового отряда. Легкий ветерок разносил по всему кварталу запах готового к раздаче обеда. Этот запах привлек сюда жителей Паулюсштрассе. Они голодали не один уже день. Взрослых было пока еще мало, зато дети облепили забор со всех сторон. Самые смелые из них — два светловолосых мальчика — забрались на каменный столб.

— Камрад, гут!.. — выкрикивали они, поднимая свои миски.

Эти мальчики уже хорошо знали, что русские солдаты делятся своими продуктами с любым попавшимся им на глаза ребенком. Сегодня утром, даже во время боя, многие ребятишки получили из солдатских сумок по куску хлеба, а танкисты выбрасывали им из башен целые пачки галет. Так рассказали Леониду Прудникову мальчики, забравшись на столб.

Он познакомился с ними еще задолго до того, как повар дал команду: «Ложки, котелки — к бою!» Из короткого разговора с ними он узнал, что отцы этих мальчиков в центре Берлина, в Тиргартене, еще продолжают выполнять приказ фюрера. «Возможно, через несколько часов, когда я снова пойду в бой, отец вот этого белокурого стригунка хлестнет меня в грудь из пулемета», — подумал Леня. Но, не колеблясь, взял котелок и встал в очередь за обедом.

Впереди него стоял Алеша Кедрин с двумя котелками. У Алеши еще кровоточил бинт на голове, еще сочилась кровь из уха. Повар, конечно, знал, зачем сержант запасся двумя котелками, и не отказал, налил их доверху: кормить голодающих немцев дало указание советское командование.

Получив две порции, Алеша направился к воротам, а Леня со своим переполненным котелком — к знакомым мальчишкам. Они уже соскочили со столба и, как лисята, просунули головы сквозь железную ограду и звали его к себе:

— Камрад, камрад…

В эту минуту по всему двору раскатился голос дежурного у ворот:

— Прудников, к выходу!

Леня повернулся на голос. Там у ворот стояли Надя, Миша и… кто это? Не может быть! Мерещится…

В последнем письме, которое он потерял вместе с вещевым мешком в бою за аэродром Темпельгоф, Варя писала:

«Скоро буду там же, где ты, рядом с тобой, Леня».

Этому трудно было поверить.

— Живей, комсорг, к тебе гости, — поторопил его Алеша.

И Леня поверил: «Она, Варя!» Он рванулся вперед, ничего не видя, вытянув руку, а в другой руке у него был котелок, который сейчас мешал ему и о котором он забыл.

— Камрад, камрад! — жалобно попискивали бегущие по ту сторону забора мальчики.

«Тьфу, черт!» Сунув им котелок и хлеб, он побежал к Варе, видя и не видя, как приближается к нему ее лицо, ее глаза. Бежал и чувствовал, что всегдашняя решительность покидает его.

Варя протянула ему руку:

— Здравствуй…

Она тоже оробела, растерялась: уж слишком много глаз смотрело на них.

— Это мой друг, — растерянно и как-то убито произнес Леня, представляя ей Алешу Кедрина.

— Гвардии сержант или просто Алеша, — сказал Кедрин и пристукнул каблуком.

Варя взглянула на забинтованную голову гвардейца и назвала себя:

— Варя.

— А я знаю, что вы Варя, — сказал Алеша, — Леонид говорил мне.

Тут же, соблюдая все правила военного этикета, представился ей старшина:

— Борковин. Как бы это сказать? Постоянный опекун вашего… Ну, не будем называть вещи их именами. Все ясно как день.

— Да, он мой жених, — неожиданно для самой себя произнесла Варя. И вдруг, обрадовавшись тому, что сказала она сама, Варя обняла Леню за шею и, не стыдясь, поцеловала в губы.

— Вполне одобряю, — сказал Борковин и, повернувшись к собравшимся сюда гвардейцам, дал команду: — Полк на отдыхе. На чистку оружия… шагом марш! — Затем к Лене: — А вам, гвардии рядовой Прудников, даю увольнительную до боевой тревоги. Идите…

Лицо Лени стало розовым, как Барина кофточка. Он не мог вымолвить ни слова.

— Вот что, комсорг, — выручил его Алеша. — Твой автомат я приведу в полный порядок. Иди, азимут сто восемьдесят градусов, — он показал рукой в сторону парка Виктории. — В случае боевой даю зеленую ракету в том же направлении.

Вчетвером — Надя, Варя, Леня, Миша — они пошли вдоль Паулюсштрассе.

Вскоре их догнали немецкие мальчики. Возвращая Лене котелок, они твердили наперебой:

— Гут, камрад, гут, гут…

Надя взяла котелок и передала Мише. Как ни огорчен был Миша, а пришлось нести котелок в отряд.

Надя пошла в штаб. Оставшись с Леней наедине, Варя коснулась его плечом. Время шло — минута за минутой.

С неба сонно валились хлопья сажи и пыли.

Артиллерия, не умолкая, молотила Тиргартен. От взрывов тяжелых бомб вздрагивала земля.

— Ты замерзла? — спросил Леня, поглядывая в ту сторону, где могла взвиться зеленая ракета, зовущая в бой.

— Нет, мне хорошо, — ответила Варя.

Глава пятая

В ТИРГАРТЕНЕ

1

— Свадьба, свадьба…

— Невеста уже надевает венчальное платье.

— Не может быть! — майор Зейдлиц был поражен, услышав от своего друга Вернера столь неожиданную и нелепую новость. Зейдлиц только что вернулся из парка Тиргартен. Там устраивали стартовые площадки для запуска «Фау-2». Не сегодня-завтра сюда должны доставить аппараты Брауна.

Подготовка площадок продвигалась медленно: мешали обстрелы русской артиллерии. Однако Зейдлицу удалось организовать работу инженеров и в таких тяжелых условиях. Он действовал по личному поручению Гитлера, и, если бы кто-нибудь осмелился не выполнить его указаний, Зейдлиц имел право расстрелять любого на месте.

Посылая под огонь людей, которые гибли на его глазах, он и сам рисковал жизнью. Это неизбежно: Германия переживала роковые дни. И вот — пожалуйте, в подземелье свадьба!

— Что же это происходит? — спросил он Вернера, сжимая пальцами виски.

Они подошли к комнате адъютанта Гитлера по особо секретным поручениям. Постучали. Адъютант не ответил. Еще раз постучали и вошли.

Адъютант шарахнулся в угол. Голова у него тряслась.

— Что с вами? — спросил Зейдлиц.

— Я ждал чуда, оно должно было произойти. Я верил… — прошептал адъютант, глядя на Зейдлица глазами побитой собаки.

— Что же случилось?

— Нас постигло несчастье. — Адъютант вернулся к столу.

— Где, когда? — спросил Зейдлиц.

Адъютант ткнул пальцем в карту:

— Этот остров вчера вечером был захвачен английскими десантниками, а сегодня утром американцы сбросили и свой десант. Американцы — деловые люди. Они взяли, что им надо было взять, и ушли в море. Вот последняя радиограмма…

— А конструктор Браун? А его сверхмощные снаряды?.. За Брауном была послана эскадрилья транспортных самолетов. Успел он вылететь или не успел? — спросил Зейдлиц, прочитав телеграмму.

— Фюрер знает об этом?

— Фюрер приказал молчать.

— Что же в таком случае делать?

— Не знаю, не знаю. — Адъютант схватился за голову и что-то неразборчиво бормотал.

— Говорите громче и смелее, — повысил голос Вернер, — все шпионы давным-давно покинули нашу могилу. Смелей и выше голову! Конструктор Браун скоро явится сюда на свадьбу. Так сказал фюрер. Однако мне пора. — Вернер посмотрел на часы: двадцать один час. В это время Гитлеру приносили ужин, и диетическому врачу положено быть на своем месте.

В кабинете Гитлера Вернер опять увидел Еву Браун. Она стояла рядом с Гитлером. Когда принесли ужин, Ева сняла с тарелок салфетку и положила ее на колени Геббельсу, сидящему с ней рядом. Тот потянулся целовать ей руку:

— Доктор Геббельс, — остановил его Гитлер, — как мы будем чествовать генерала Венка?

— Венк сражается под Берлином.

— Знаю. Завтра он будет в Тиргартене.

— Мой фюрер, все в руках божьих, — сказал Геббельс, подняв глаза на портрет Фридриха Великого, висящего за спиной Гитлера.

— Завтра Венк должен быть в Тиргартене, — повторил Гитлер, ища подтверждения у присутствующего здесь генерала Кребса.

Кребс, помолчав, ответил:

— Войска Венка истекают кровью. Русская авиация и артиллерия терзают их день и ночь. Согласно вашей воле я послал навстречу Венку офицерскую дивизию, но она остановлена на полпути и тоже истекает кровью. Сопротивление теряет всякий смысл.

— Вы плохо изучаете психологию войны, генерал Кребс, — заметил Гитлер, накладывая себе в тарелку вялые листики капусты.

— Наше сопротивление теряет всякий смысл, — повторил Кребс.

Казалось, после такого прямого заявления Гитлер взорвется, и Кребсу не миновать расстрела. Вчера Гитлер приказал расстрелять во дворе имперской канцелярии своего близкого родственника генерала Фегейлена за то, что генерал заговорил о капитуляции. Видимо, генерал Фегейлен собирался бежать из Берлина, да не успел: теперь он валяется в ночных туфлях под стеной имперской канцелярии. Неужели Кребс забыл об этом?

Но Гитлер, видимо, не понял Кребса или сумел себя сдержать.

— Рано, рано, мой друг, поднимать руки, — сказал он спокойно. — Гинденбург в свое время согласился на капитуляцию без пятнадцати двенадцать. А вам советую думать об этом в половине первого той ночи, когда у вас останется последний солдат. Конечно, если вы боитесь честной смерти.

— Я солдат, — вытягиваясь, сказал Кребс.

— Я тоже не Гинденбург, и меня вы не увидите в числе пленных. Мы еще можем сражаться. В наших руках центр Берлина, Шарлоттенбург, половина района Вильмерсдорф, Веддинг, Моабит, парк бункера. Мы дадим генеральное сражение в Тиргартене, на каналах. Таких выгодных позиций у нас никогда не было. Русские потеряют здесь все танки и захлебнутся в собственной крови. Готовьтесь к победоносному генеральному сражению, или вы будете прокляты нацией и вас ждет позорная смерть. Если враги войдут в Берлин, они найдут здесь только развалины, крыс, голод и смерть. Я хочу, чтобы было так, и так будет!

Рука Гитлера затряслась. Ева Браун взяла его за локоть.

— Благодарю. Скажите, Кребс, вам удалось связаться со штабом американских войск?

— Сегодня днем американцы встретились с русскими где-то на Эльбе.

— Кто встретился?

— Солдаты, офицеры…

— Солдаты не политики. Важно знать, что делают американские генералы. Почему они не ведут свои дивизии на Берлин через Лейпциг?

— Вашингтонское радио сообщает, что американцы сейчас штурмуют крепость Альтендорф, — сказал Геббельс.

— Я не знаю такой крепости.

— Мой фюрер, у нас и не было такой крепости.

— О чем же вы толкуете?

Кребс пояснил:

— Какой-то мальчик в Альтендорфе случайным выстрелом из фаустпатрона подбил американский броневик разведывательного дивизиона. Дивизион отступил. Это и послужило основанием считать Альтендорф крепостью. Поэтому американская авиация второй день бомбит этот город, и, вероятно, сегодня начнется штурм.

— Распорядитесь доставить мальчика в Берлин. Он герой, и нация должна знать его имя.

— Мой фюрер, мальчик погиб, как и все жители Альтендорфа, — проговорил Геббельс.

После этого Гитлер потерял всякий интерес к Альтендорфу.

— Что делают сегодня англичане?

— У нас есть расшифрованная радиограмма, адресованная Монтгомери, — сказал Геббельс. — Черчилль интересуется, сколько собрано трофейного оружия и много ли боеприпасов. Надо думать, англичане заняты сейчас выполнением этой секретной директивы.

— Найдите каналы для уведомления англичан: если они схватятся с русскими, мы откроем для них целые арсеналы.

— Постараюсь, — ответил Геббельс и кивком головы подозвал своего помощника, безмолвно стоящего у стены.

Получив из рук Геббельса какую-то бумажку, он, не теряя ни минуты, отправился на радиостанцию.

Гитлер, выпив стакан фруктового чая, откинулся на спинку кресла. Вернер вместе с поваром собрали со стола посуду и покинули кабинет. Им предстояло приготовить свадебный обед. Вслед за ними ушла в свою спальню Ева Браун. В кабинете остались: Гитлер, Геббельс, Борман, Кребс и секретарь-стенографистка фрау Винтер.

Гитлер прошелся вдоль стола, посмотрел на потолок: это был знак, что он сейчас начнет высказывать исторические по своему значению мысли. В зрачках его как бы вспыхнул синий огонь — огонь зла.

— Итак, американцы разрушили дрезденские заводы и тем самым бросили Сталину перчатку в лицо, — начал он. — Черчилль собирает наше оружие, чтобы направить его против русских… Сталину известно, что Гиммлер и Геринг ведут на западе переговоры о перемирии. Не сегодня, так завтра Сталин пошлет своим союзникам протест. — Гитлер прошелся по кабинету, волоча правую ногу: последнее время правая нога и левая рука отказывались ему служить, он выглядел разбитым и больным. — Сегодня ночью я слушал музыку Вагнера. Великий композитор не верил в смерть и остался бессмертным. Я слушал его величавую музыку, и мне вспомнилась старинная сказка. Лев и тигр сошлись перед добычей. Целые сутки они стояли и смотрели друг другу в глаза: кто первый моргнет, тот и погибнет. А тем временем…

— Мой фюрер, я понял вас! — вдруг воскликнул Борман, до сей поры молчавший. — Мы должны использовать этот момент!

Гитлер одобрительно кивнул Борману:

— Мартин, я всегда верил в тебя, ты умеешь читать мои мысли. Но вопрос о генеральном сражении у Тиргартена не снимается. Мы должны выиграть время. Для этого я заготовил верный ход: завтра утром генерал Кребс отправится к русским, чтобы договориться о прекращении огня. Перед войной он был военным атташе в Москве, знает психологию и характер русских и должен всеми силами уговорить их командование прекратить огонь в Берлине и начать переговоры о перемирии.

— Поверят ли они нам? — усомнился Геббельс.

— Русские, несомненно, знают, как малы наши силы, и едва ли пойдут на переговоры, — сказал Кребс.

— Я прошу вас, господа, выслушать меня до конца, — остановил их Гитлер. — Сегодня же ночью мы объявим по радио и в газетах о переговорах Гиммлера и Геринга с Западом и назовем это предательством интересов Германии. Так надо… Пусть русские усвоят, что их западные союзники, особенно Черчилль, могут договориться с Герингом и Гиммлером о перемирии без Сталина. Сталин знает Черчилля, и это натолкнет его на тревожные мысли… Он пойдет на переговоры… Переговоры будете вести вы: Геббельс, Борман и Дениц. Без меня…

— Без вас, мой фюрер? — спросил Борман.

Гитлер немедленно ответил:

— Сталин не поверит мне, поэтому официально я должен исчезнуть, умереть, сойти с арены, как главный виновник войны. Но фактически я останусь жить и буду жить в надежде поссорить Запад с Востоком. Я передаю вам свое посмертное завещание, а вы постарайтесь довести его содержание до русских, до Сталина…

— Другого выбора нет, надо использовать и такой ход, — согласился Геббельс.

— Мое посмертное завещание, — продолжал Гитлер, — откроет перед вами возможности убедить русское командование и Сталина начать переговоры с новым правительством, во главе которого номинально будет стоять Дениц — президент и верховный главнокомандующий. Он сейчас в Мекленбурге. Переговоры о перемирии должны состояться в Берлине, как столице Германии, куда прибудет новый президент, после прекращения здесь огня. Это один из доводов, который должен привести Кребс. Таким образом, мы выигрываем время для того, чтобы довести противоречия наших врагов до высшего накала, вплоть до столкновения войск…

— Это будет чудо! — восхитился Борман.

— Да, я верю в чудо. Оно должно свершиться. На сегодня я назначил мое бракосочетание. Гарнизон Берлина должен узнать об этом событии, знаменующем внутреннюю силу и жизнеспособность рейха. — Гитлер нажал кнопку. В дверях появился адъютант. — Пригласите Николаса фон Билоу. Он будет свидетелем и своей подписью скрепит мое личное завещание.

Вошел высокий, весь в черном, имперский пастор Николас фон Билоу.

Гитлер дал знак Винтер, и она села за машинку.

— Пишите в трех экземплярах, — распорядился он и начал диктовать: — Мое личное завещание.

«Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, но теперь, перед смертью, решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет настоящей дружбы приехала по собственному желанию в этот почти окруженный город, чтобы разделить со мною свою судьбу.

Она пойдет со мной на смерть по собственному желанию, как моя жена, и это вознаградит ее и меня за все, что мы потеряли в результате моего служения германскому народу.

Все мое имущество принадлежит партии или, если она больше не существует, государству. Если государство тоже разгромлено, то нет никакой необходимости давать дальнейшие распоряжения. Картины, приобретенные мною за эти годы, я собирал не для себя лично, а для того, чтобы создать картинную галерею в моем родном городе Линце на Дунае, и я бы очень хотел, чтобы это мое желание было выполнено.

Своим душеприказчиком я назначаю своего самого преданного товарища по партии Мартина Бормана. Он имеет право принимать любые решения. Он может передать моим родственникам все, что дорого им, как память, и все, что необходимо для того, чтобы обеспечить их существование, особенно существование матери моей жены и моих верных работников, мужчин и женщин, которые ему хорошо известны. Большинство из них мои бывшие секретари — фрау Винтер и другие, которые многие годы помогали мне своей работой. Моя жена и я избрали смерть, чтобы избежать позора падения и капитуляции. По нашему желанию наши тела должны быть немедленно сожжены в том месте, где я осуществлял большую часть моей ежедневной работы за двенадцать лет службы своему народу.

Берлин, 29 апреля 1945 г. 4.00.

Адольф Гитлер.

Свидетели:

Мартин Борман,

д-р Геббельс,

Николас фон Билоу,

Ганс Кребс».

Закончив диктовать, Гитлер сел в кресло, прочитал написанное, подписал, затем пригласил подписать завещание Николаса фон Билоу, Бормана, Геббельса и Кребса.

В завещании указана дата 29 апреля 4.00, но писалось оно вечером 28 апреля. Расчет простой. Генерал Кребс должен был передать этот документ советскому командованию в полном смысле этого слова «от свежего трупа Гитлера» и этим завоевать доверие русских.

Николас фон Билоу покинул подземелье тотчас же после подписания завещания. Затем Гитлер продиктовал политическое завещание, для подписания которого был приглашен еще один свидетель, постоянный советник штаб-квартиры Гитлера, депутат рейхстага адъютант Гитлера Вильгельм Бургдорф.

Через несколько минут Геббельс приступил к исполнению обязанностей канцлера Германии, а генерал Кребс отдал приказ приготовить белые флаги: он собирался перейти линию фронта и начать переговоры с советским командованием о прекращении огня в Берлине.

Однако Кребсу донесли, что русские части, наступавшие непосредственно на имперскую канцелярию, остановились перед Тиргартеном. Кребс остался на командном пункте начальника Берлинского гарнизона генерала Вейдлинга. Вместе с Вейдлингом ему удалось усилить оборону Ландвер-канала хорошо обученными батальонами особой бригады лейб-штандарт «Адольф Гитлер». Эти батальоны, по их расчетам, должны были выиграть значительно большее время, чем предполагал Гитлер.

2

Майор Зейдлиц залпом выпил два бокала вопреки распоряжению Геббельса. Геббельс разрешил лишь один бокал: всем офицерам предстояло выйти из подземелья и разнести по гарнизону приказ о генеральном сражении; каждому командиру, до батальонного включительно, приказано было дать расписку в том, что приказ получен и что расписавшийся дает фюреру клятву сражаться до последнего солдата.

Выпив два бокала, Зейдлиц налил себе третий, и никто не остановил его, потому что ему выпало самое опасное поручение — пробраться в Потсдам и оттуда проскочить в Мекленбург, к «президенту Германии» Деницу, с секретной директивой:

«Гитлер уходит, и вся власть передается в руки Деница, Геббельса и Бормана».

Помимо этого, Зейдлиц должен был передать устное распоряжение Геббельса:

«Задержите армию Власова, которая не ушла в леса Тюрингии — в район малой войны, а стремится прорваться в Чехословакию. Власова надо арестовать и расстрелять».

И в ту минуту, когда Зейдлиц подносил ко рту третий бокал, в комнату адъютанта ввалился здоровенный полковник в костюме десантника.

— Хайль Гитлер!

— Кто вы такой? — спросил его Зейдлиц, поставив бокал на стол.

— Мой десант приземлился в парке Тиргартен. Два самолета сбиты. Я прорвался на десантных планерах с командой снайперов. У меня сто сверхметких стрелков. — доложил полковник, отыскивая глазами старшего среди адъютантов.

— Освежитесь, полковник, бокалом вина, — предложил Зейдлиц.

— Благодарю, — ответил полковник, следя, как наполненный бокал идет к нему по рукам офицеров.

Полковник выпил, и в ту же минуту ему сунули в руки приказ.

— Распишитесь!

Не читая, полковник расписался. Он был счастлив. Ему хотелось покрасоваться:

— Сто снайперов в моем активе! Если они сделают только по одному выстрелу — сто русских навеки простятся с белым светом! Сто!..

— Мало! — проговорил сидящий рядом с Зейдлицем один из телохранителей Гитлера, двоюродный брат Зейдлица Шульц, отменный красавец и забияка. Он уже немного охмелел. — Слушай, полковник, фюрер был бы тебе благодарен, если бы твои меткие стрелки взяли с собой пулеметы.

— Мои снайперы сражались в Курляндии. На счету каждого — сотни.

— Мало, — повторил Шульц. Он уже видел, что полковник принимал его за самого старшего здесь. — Мы готовимся к генеральному сражению. Мы должны косить русских как траву.

Его поддержал один из помощников Монке, начальника бригады лейб-штандарт «Адольф Гитлер».

— Пулемет «МГ-сорок два» дает тысячу восемьсот выстрелов в минуту. Вот чем должны косить русских твои, полковник, снайперы.

— Прошу дать сведения, где я могу получить пулеметы? — спросил полковник.

— Идите в бой, там их найдете в избытке.

— Слушаюсь.

Полковник стукнул каблуком и вышел.

— Не забудьте, что вы подписали клятву! — бросил ему вслед тот, кто подсунул полковнику приказ.

— За ваше счастье в генеральном сражении! — подняв бокал, провозгласил Шульц.

— За счастье! За счастье! — все поднялись с мест.

В полночь они вышли на поверхность земли. Гудящие в задымленном небе самолеты, вспышки ракет, свист и взрывы мин вынуждали охмелевших героев искать укрытия. И всюду, куда они ни спускались, — солдаты, офицеры батальонов охраны и особых отрядов гестапо.

Это были матерые костоломы, они умели ломать ключицы, позвонки, выбивать скулы, вырывать горло, проламывать виски и переносья в один прием, без оружия и беззвучно. С ними нужно было вести себя осторожно. Зейдлиц, шедший впереди своих коллег, совал пропуск в руки каждому гестаповцу, встретившемуся на пути, и тут же подавал приказ:

— От фюрера, пропустить…

Недалеко от площади, перед каналом Ландвер, проходила вторая линия обороны. Стали встречаться летчики, объединенные в пулеметные роты, морские «львы» — подводники, перекинутые сюда для борьбы с русскими на суше.

Здесь же кучились вооруженные карабинами и фаустпатронами большие группы чиновников имперской канцелярии и главного телеграфа. «Эти тоже будут сражаться с русскими насмерть, — подумал Зейдлиц. — Кажется, им не на что надеяться, кроме предстоящего сражения. Сдаться в плен им не позволят: только подними руки, и в ту же секунду твою спину прошьет дежурный пулемет. Есть такой приказ. В нем сказано: «Трупы расстрелянных дежурными пулеметами не убирать». Пусть все видят, что ждет тех, кто поднимет руки. Это страшно! Раньше было иначе. В течение всей войны действовал строгий приказ Гитлера: не оставлять на поле боя убитых, погибший любой ценой должен быть доставлен к месту погребения».

Но майор Зейдлиц предпочитал остаться в живых.

«Кого же послать вместо себя в Мекленбург? Едва ли это легкое дело — пробраться через позиции русских, которые уже заняли Шенеберг. Потом — Потсдам, потом — метаться по лесам… Нет, нет, мне невозможно покинуть Берлин. Надо попросить Шульца. Шульц выполнит с честью поручение. Он смелый, решительный, преданный Германии воин. А если погибнет — вечная ему слава. Так и доложу доктору Геббельсу: послал двоюродного брата…»

Задержавшись на несколько минут в подвале какого-то дома, Зейдлиц отвел Шульца в сторону:

— Слушай, я доверяю тебе великую тайну. Поклянись, что сохранишь.

— Клянусь.

— Фюрер уходит от нас. Он оставляет вместо себя доктора Геббельса и Бормана… Тебе, Шульц, поручаю передать новому президенту Деницу вот эту секретную директиву.

Зейдлиц вынул из потайного кармана твердый хрустящий пакет.

— Не смогу, — ответил Шульц.

— Почему?

— У меня личное поручение Геббельса.

— Тише… Какое?

— Вот, — из своего потайного кармана Шульц вынул секретный приказ за подписями Геббельса и Бормана.

— Ты заслужил это доверие… Иди в строй.

Зейдлиц подозвал к себе другого телохранителя.

— Мне лично Геббельс поручил сопровождать тебя, майор, до Александерплац, где ты должен спуститься в канализационную трубу. — Телохранитель протянул ему приготовленные по заданию Геббельса костюм трамвайного кондуктора и паспорт на имя жителя Потсдама.

Зейдлиц рассердился: «Ему поручено сопровождать меня до Александерплац. Дальше он не пойдет, опасно, там русские. Значит, этому хаму приказано бросить меня на растерзание русским, а сам он уцелеет? Не выйдет!»

Входя в развалины глубокого переулка, Зейдлиц, будто поскользнувшись, взмахнул рукой, и блеснувший в темноте нож вонзился в левый бок спутника.

— Не доверяешь? Получи еще…

Обыскав убитого с ног до головы, Зейдлиц отобрал у него около трех тысяч марок и связку золотых колец.

Затем изменив маршрут, он долго петлял по улицам, чтобы сбить с толку погоню.

К рассвету подземная водосборная труба вывела его в район затишья. Линия переднего края осталась позади. Пора было выбираться на поверхность. Зейдлиц двинулся к ближайшему люку, и вдруг его руки, ноги, голова оказались в какой-то сетке. Он хотел взмахнуть ножом, но сетка прижала локти к бокам, голову к коленкам.

Над люком послышалась русская речь:

— Товарищ капитан, еще один таймень попал.

— Ну, вытягивай.

— Тяжелый, подлец! Пожалуй, около центнера весом!

— Гляди, чтоб не вырвался.

— Куда он денется!

Зейдлиц, когда его вытащили и поставили на ноги, пробормотал:

— Я служащий трамвая. Гитлер капут, иду домой.

— Товарищ капитан, этот что-то бормочет.

Человек в капитанских погонах спросил на хорошем немецком языке:

— Кто такой? Отвечай, не ври.

— Я служащий трамвая, иду домой, — повторил Зейдлиц.

— Точнее!

— У меня есть документы.

— А еще что есть, кроме документов?

Зейдлиц промолчал.

— Туров, пока не снимай с него свой «ахан». Пусть одумается.

— Слушаюсь… Разрешите обыскать? У него карманы оттопырились, и вон, смотрите, выпирает под мышкой вроде ствол пистолета или ручки ножа.

— Обыскать, — приказал капитан.

Николай Туров обшарил Зейдлица с головы до ног.

— Ну, теперь могу развязать тебя. Извини, так полагается. Мы, разведчики, народ вежливый. Нож и пистолет придется отобрать. А эти кольца возьми обратно. Это не золото, а так, одно название. Посмотрел бы ты на наше сибирское золото, на червонное, понимаешь, даже в темноте блестит. Тогда не стал бы снимать с пальцев убитых эту желтую дешевку. Настоящее золото у нас в Сибири водится, в Сибири, понял?

Зейдлиц застонал.

— Не стони, мы тебя отпустим. Только обожди маленько. Вот капитан посмотрит твои документы, и пойдешь домой. Понял?

Туров подал капитану пакет, документы, пистолет, нож.

Внезапно вспомнив, что солдат вынул у него из воротника документ, удостоверяющий, что он является тайным агентом гестапо, Зейдлиц бросился бежать.

— Вот ты какая птаха!.. Придется задержать, — сказал Туров и не торопясь вскинул автомат.

— Отставить! Взять живым! — приказал капитан Лисицын.

— Слушаюсь, — ответил Туров.

Зейдлиц, обогнув дом, вбежал в узкий переулок, собираясь спрыгнуть в первый попавший люк, но тут его встретил все тот же конопатый солдат. Как он успел оказаться впереди, этого Зейдлиц не мог понять.

— Ну, куда ты бежишь? Опять в мою рыболовную снасть угодить хочешь?

Зейдлиц не успел сделать ни одного движения, как его оторвали от земли, он повис вниз головой, как змея, которую схватили за хвост и встряхнули.

— Не дрыгайся, — предостерег его Туров, — а то все потроха через голову вытряхну…

«Черт, а не человек!» Зейдлиц закрыл глаза. Он будто знал, что рядового разведчика Турова в полку действительно называли чертом.

— Стереги как следует, — предупредил Турова Лисицын. Он жадно читал бумаги из пакета. — Повезем его в штаб армии.

Вот что было в пакете:

«Мое политическое завещание

…2-я часть.

Перед своей смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Геринга и лишаю его всех прав, которые были ему даны указом от 29 апреля 1941 года и в моей речи в рейхстаге 1 сентября 1939 года. На его место я назначаю адмирала Деница президентом рейха и главнокомандующим вооруженными силами.

Перед своей смертью я исключаю из партии и лишаю прав бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера. На его место я назначаю гаулейтера Карла Ханке рейхсфюрером СС и начальником германской полиции и гаулейтера Пауля Гизлера министром внутренних дел.

Помимо того, что Геринг и Гиммлер были неверны мне, они покрыли несмываемым позором нашу страну и нацию тем, что секретно и помимо моего желания вели переговоры с противником и пытались захватить власть в государстве.

Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами, я, как лидер нации, назначаю членами нового кабинета следующих лиц:

1. Президент Дениц.

2. Канцлер Геббельс.

3. Министр партии Борман.

4. Министр иностранных дел Зейсс-Инкварт.

5. Министр внутренних дел гаулейтер Гизлер.

6. Военный министр Дениц.

7. Командующий сухопутными силами Шорнер.

8. Командующий военно-морским флотом Дениц.

9. Командующий военно-воздушным флотом Грейм.

10. Рейхсфюрер СС и начальник германской полиции гаулейтер Ханке.

11. Министр хозяйства Функ.

12. Министр сельского хозяйства Баке.

13. Министр юстиции Тирак.

14. Министр просвещения д-р Шил.

15. Министр пропаганды д-р Науман.

16. Министр финансов Шверин-Кросик.

17. Министр труда д-р Харфауер.

18. Министр вооружения Саур.

19. Руководитель германского рабочего фронта и член кабинета рейхсминистр Лей.

Хотя некоторые из них, например Мартин Борман и Геббельс, пришли ко мне вместе со своими женами, желая при любых условиях остаться в столице и умереть со мной, я, несмотря на это, прошу их подчиниться моей просьбе и в данном случае поставить интересы нации выше своих личных интересов.

Они настолько близки мне благодаря своей работе и верности, что, я надеюсь, после смерти мой дух останется среди них и всегда будет с ними.

Пусть они будут жестоки, но всегда справедливы.

Пусть никогда страх не руководит их действиями, и пусть для них честь нации станет превыше всего.

Пусть они, наконец, сознают, что для выполнения нашей задачи — создания национал-социалистического государства — потребуются столетия и что это обязывает каждого человека всегда ставить общие интересы выше своих личных.

Я призываю всех немцев, всех членов национал-социалистической партии, женщин и солдат вооруженных германских сил быть верными новому правительству и его президенту…

Берлин, 29 апреля 1945 г. 4.00

Адольф Гитлер.

Свидетели:

д-р Йозеф Геббельс,

Вильгельм Бургдорф,

Мартин Борман,

Ганс Кребс».

Вот так и случилось, что вторая часть политического завещания Гитлера оказалась в руках советского командования раньше, чем того хотели Гитлер, Геббельс и Борман. Они в первую очередь спешили переправить этот документ не столько для ознакомления с ним гроссадмирала Деница, сколько для опубликования в печати там, на Западе. Они стремились поставить союзное командование в известность, что в Берлине создано новое правительство, которое начнет сепаратные переговоры с советским командованием о перемирии.

3

Слушая доклады начальников отделов штаба, генерал Бугрин не отрывал глаз от полевого телефона, что стоял у него на столе рядом со штабным. Он ждал донесений с переднего края от командиров полков и дивизий, возобновивших на рассвете штурм кварталов у Тиргартена.

«Пора, пора им быть на Ландвер-канале, однако молчат, не звонят», — подумал он.

Стараясь скрыть свое волнение, Бугрин встал, подошел к начальнику тыла армии, сняв с его рукава белую ниточку. Когда тот закончил читать сводку о запасах продуктов на ДОПах, заметил:

— Блондинка тебя преследует. Смотри, как бы не отвлекла тебя от заботы о солдатских желудках.

Начальник тыла, седой генерал, с тревогой поглядывал на командарма: расстроен и безуспешно старается это скрыть. Вот он молча передал папку с докладами начальнику штаба и этим дал понять, что совещание закончилось.

На часах восемь тридцать. Бугрин не разрешает своим помощникам и самому себе отрывать во время боя командиров телефонными звонками. Но сейчас его рука сама тянется к телефонной трубке. Перед рассветом по ходу перестрелки он почувствовал, что перед фронтом армии скапливаются новые и хорошо организованные части гитлеровцев: они вели огонь из автоматического оружия короткими очередями по порядку — справа налево, как на перекличке.

Да, так и есть. Три наши дивизии, действующие на главном направлении, наткнулись на сильную и крепко организованную систему огня. Роты и батальоны, начав атаку, попали под губительный огонь фланкирующих пулеметов и вот уже больше трех часов лежат — ни вперед, ни назад; действуют одни штурмовые отряды.

— Авиация сейчас тебе не поможет, — отвечает Бугрин командиру остановившейся дивизии. — Почему? Спроси у солдат, которые воевали в Сталинграде… В городском бою авиация опасна только для тылов и резервов.

Бугрин говорил вполголоса, ибо знал, что в такой обстановке окрик не поможет, а лишь собьет командира с толку. Накричи — и командир накинется на своих подчиненных, а те поднимут солдат на верную гибель.

В руке Бугрина треснул и переломился граненый карандаш, но он не заметил этого. Что говорить, досадно: гвардейская армия остановилась на пороге последней цитадели Гитлера. Остановилась и несет потери.

На подступах к Тиргартену гитлеровцы применили против наступающих частей тот же тактический прием, какой в свое время применяли против них защитники волжской твердыни, — сближение. Это не позволяло бросить на подавление переднего края ни артиллерию, ни авиацию. Как станешь бомбить дом, одна часть которого занята наступающими, другая — обороняющимися?

И Бугрин был вынужден поднять полки, отведенные на отдых.

Начальник разведотдела армии доложил, что разведчики Корюкова привели пойманного майора Зейдлица, одного из телохранителей Гитлера.

— Давай его ко мне! — Бугрин спрятал обломки карандаша в стол.

В дверях показался Зейдлиц. Его конвоировал разведчик Туров.

— Разрешите, товарищ генерал, постеречь его возле вас? — спросил он, по-ефрейторски в знак приветствия приподняв автомат на груди.

— Не доверяешь?

— Норовистый он, два раза пытался дать ходу.

— Вот как… и все-таки не ушел?

— Разве можно? Ведь он досконально личный телохранитель Гитлера. Уж больно охота, товарищ генерал, послушать мне вашу беседу с ним и узнать досконально, на какую хитрость пошел теперь Гитлер…

Лисицын коротко доложил Бугрину суть показаний Зейдлица, а начальник разведотдела прочитал перевод политического завещания Гитлера. Бугрин быстро пробежал глазами по страничкам перевода и попросил дать подлинник. Прочитав на немецком языке ту часть завещания, где Гитлер пишет, что после смерти его дух не покинет фашистских главарей и всегда будет пребывать с ними, Бугрин усмехнулся: «Играет в пророка, как юродивый в святого».

И обратился к Зейдлицу:

— Я не думал, что ваш фюрер так ограничен…

— Иначе вы не добились бы столь выдающегося успеха, — польстил Зейдлиц.

— Вы хотите сказать, что недооценка наших сил привела вас к разгрому?

— Мы терпим военное поражение, — попытался смягчить слова Бугрина гестаповец. — Но идеи, национальные чувства в плен не сдаются.

— Спасибо за откровенное признание. Теперь я вижу, кто передо мной. Вы еще не отказались от бредовой веры в превосходство арийской расы над всеми расами мира и убеждены; что перед смертью Гитлер вооружил вас бессмертными идеями…

Зейдлиц не ожидал, что русский генерал будет говорить с ним на такую тему. Тем не менее он охотно слушал его: это избавляло его от неизбежности отвечать на вопросы, какие обычно задают пленным офицерам на допросах. Зейдлиц не собирался выкладывать все, что ему было известно об обороне Тиргартена, о количестве войск, сосредоточившихся там перед последним генеральным сражением. Он решил показать себя истинным рыцарем, который дорожит кровью своих братьев по оружию больше, чем своей жизнью.

— Завещание Гитлера не имеет адреса, — продолжал Бугрин. — Нацизм — это злокачественная опухоль, раковая болезнь капитализма. Ее лечат скальпелем. Вскрытие уже сделано. Через несколько часов вредный и смертельный для немецкой нации нарост будет выброшен в помойку. Неужели вам, господин Зейдлиц, еще не понятно, неужели вы не видите, что нацизм — величайший позор немецкой нации, а будущего у него нет. Будущего ему не дано.

На этот вопрос Зейдлиц не ответил. А когда Бугрин, сразу понявший, что за этим завещанием скрывается новое вероломство Гитлера, стал говорить о том, что дальнейшее сопротивление немецких солдат Берлинского гарнизона приведет к лишним жертвам и увеличит количество сирот, «гестаповский рыцарь» стал избегать его взгляда.

Едва слышно тренькнул телефон. Бугрин взглянул на часы: двадцать минут десятого. Звонит командующий фронтом.

— Ну, как полагаете, к празднику закончим?

Бугрин доложил о сложившейся обстановке и передал содержание завещания Гитлера. Выслушав его, маршал как бы между делом сообщил, что войска, штурмующие центр Берлина с севера, уже видят рейхстаг.

Перед Бугриным лежал план Берлина. Откуда, с каких точек можно видеть рейхстаг? Бугрин медленно положил на аппарат телефонную трубку.

— Вот что, корюковцы, — обратился он к Лисицыну и Турову, — Гитлер еще маневрирует. Этого гитлеровского телохранителя мы сейчас отправим к командующему фронтом, а вы ступайте в свой полк и скажите Корюкову: солдаты соседней армии уже видят рейхстаг.

4

Едва Туров успел вскочить в коляску мотоцикла, как Лисицын включил скорость и нажал газ. Среди разрушенных фугасками кварталов Берлина пробираться было трудней, чем через глухую тайгу: солнца совсем не видно, а стрелка компаса крутится, как сорока на колу. Все же по пути на Паулюсштрассе разведчики успели известить солдат других полков, отведенных в резерв и на отдых о том, что сказал им Бугрин: «Солдаты соседней армии уже видят рейхстаг». Штабы, конечно, уже получили сухие, зашифрованные телефонограммы, поэтому разведчики сообщили весть непосредственно солдатам, из уст в уста, и с тем же волнением, которое передалось им от командарма.

— Правильно действуете, товарищ капитан, — одобрил своего начальника Туров, — солдатской душе по железной проволоке такое не передашь. Догадливый вы человек, досконально догадливый.

Слово «досконально», удачно подвернувшееся в разговоре с генералом Бугриным, отныне полюбилось Турову.

— Ты поменьше доскональничай, а передавай людям, как было сказано.

Лисицыну казалось, что в армии никто не умел так ценить и понимать командарма Бугрина, как он, полковой разведчик капитан Лисицын.

…Вот и Паулюсштрассе.

У подъезда дома, где разместился штаб, стояла санитарная повозка. Возле нее хлопотала Надя Кольцова — готовила к отправке в медсанбат трех гвардейцев, раненных во время боев в осажденном квартале. Это было вчера, но только сегодня утром они показали врачу свои раны, считая, что полк остановился надолго и теперь можно полечиться.

— В штабе никого нет, все там, — сказала Надя Лисицыну, кивнув в сторону, откуда доносилась песня. Пели девичьи голоса, звучали переборы звонкого баяна. Там, во дворе, концерт.

Лисицын забежал во двор корпуса. Здесь собрался весь полк. Гвардейцы расположились большим полукругом, приспособив для сиденья все, что попало им под руки. В середине двора стояли два грузовика, их кузовы служили сценой. На этой сцене и пели девушки.

Людей полка не узнать. Все подтянуты, побриты, на касках — ни пылинки, белеют чистые подворотнички. А смех, а шутки, а улыбки! Гляньте-ка на взвод разведчиков. До какого ж блеска они начистили ордена и медали! И каждый старается выпятить грудь в золоте орденов и серебре медалей, как бы говоря: «Вот посмотри на меня, хорошая, посмотри, какой я удалец!»

Лисицын сказал вполголоса Турову:

— Повремени минутку, не отвлекай людей.

Нигде, кажется, не найдешь таких ладных девушек, с такими славными глазами, с такой сердечностью в голосе — только у нас, на русской земле! Сколько дорог пройдено, сколько всякого видано, но нигде, советский солдат, не ищи себе девушку по сердцу, кроме как на своей Родине…

Лисицын вместе со всем полком аплодировал изо всех сил, не чувствуя, как разгорелись у него ладони и зарумянились щеки. Девушки раскланивались перед столь благодарной публикой. Одна из них в центре, гибкая и остроглазая, усердно подчеркнуто кланялась в сторону командира полка. Еще сильнее загремели аплодисменты. Впервые за всю войну видели солдаты, как «наступало» на командира полка «нежное создание». И они не обороняли его, нет, они подбадривали наступающую.

Максим сидел рядом с сестрой в окружении солдат и офицеров. Варя что-то говорила ему, показывая глазами на сцену. Он, рассмеявшись, махнул рукой.

Среди восторженных солдат Лисицын искал глазами комсорга штурмового отряда Прудникова. Но его что-то не было видно.

— Танцевальная картинка «На полянке!» — звонко объявила ведущая.

Тонко тренькают струны балалайки, и на сомкнутых кузовах грузовиков вырастают зеленые кустики, алеют ленточки в косах вставших в хоровод девушек. Посреди хоровода прохаживается горделивый парень с балалайкой, в кепке набекрень. Как вскидывает он брови да как вышагивает! Парню весело, а девушки грустят. Их много, а он один.

Солдаты, поняв сюжет танца, перемигиваются. И вот на сцене все ожило, заискрилось, зацвело: на полянку выходят вернувшиеся с фронта солдаты-победители, в орденах, радостные, дружные. Это трогает гвардейцев до самой души — каждый видит себя снова дома, среди родных и любимых.

В эту минуту к командиру полка подошел ординарец Миша. Лисицын знал, что он принес приказание.

Корюков посадил Мишу возле себя, рядом с Варей. Но Варя, не обратив на него внимания, посмотрела направо. Там появился Прудников. Почти незаметным движением руки она позвала его к себе. Тот развел руками: как пройти через толпу? А она все звала, звала настойчиво. Кто-то понял их безмолвный разговор, и вот словно волнорез пробороздил ряды. Солдаты, давая Прудникову дорогу, образовали коридор. Если бы он и не захотел пройти, его все равно протолкнули бы по этому коридору.

Между тем темп танца на сцене все нарастал и нарастал. Как в вихре, кружатся девушки. Мелькают ноги, развеваются цветастые платья и ленты, — все сливается в один вращающийся радужный круг.

Только теперь Лисицын подметил, что Максим Корюков не смотрит на сцену. Глаза его задумчиво и строго глядят поверх толпы.

Еще звенели переборы баяна, еще кружились на сцене девушки, а возле Лисицына уже собрался весь взвод разведчиков. Сейчас полк пойдет в бой, а разведчикам и саперам положено быть впереди.

Глава шестая

НА ЛАНДВЕР-КАНАЛЕ

1

Полк выступил на Потсдамерштрассе поотрядно. На первый взгляд, в построении полка Корюкова нет никакого порядка. Пожалуй, можно возмутиться: идут по центральной улице Берлина — и такая бестолковщина! Следовало бы построить полк поротно и четко промаршировать, чтобы оставшиеся жители Берлина видели, как высокоорганизованны и дисциплинированны советские войска. А это что? Пушки двигаются разобщенно, машины похожи на взлохмаченные копны сена… А солдаты… они или пьяные или сошли с ума! Вот полюбуйтесь: танк развернулся на куче обломков, размял их в пыль, и в этой пыли барахтаются солдаты… Даже офицеры позволяют себе такое разгильдяйство. Что это значит?

Корюков ответил бы просто:

— Полк идет не на парад, а в бой. Это боевой порядок штурмового полка…

Времени на подготовку к выходу на рубеж атаки оставалось мало, поэтому Корюков решил проверить готовность отрядов к бою на марше. И здесь, на Потсдамерштрассе, он обнаружил, что у многих гвардейцев еще поблескивают начищенные сапоги, зеленеют каски, на гимнастерках горят ордена и медали. А кругом, куда ни погляди, серый фон. Пришлось сделать замечание. На глаза попался щеголеватый автоматчик первого штурмового отряда сержант Алеша Кедрин, на голове у него белел бинт. Выслушав замечание, Алеша тут же высыпал на себя несколько лопаток пыли, покатался на разбитых кирпичах и стал серым. Его находчивость понравилась Корюкову.

— Давно бы так, — сказал он сержанту.

Это моментально передалось по отрядам, и через несколько минут все гвардейцы стали пыльно-серыми.

Леня Прудников, которому командир отряда приказал сегодня состоять связным при штабе полка, шагал за кухней комендантского взвода. Его тревожили сомнения, мучила совесть. Ноги были как ватные, в голове шум, а перед глазами — Варя. Получилось так, что это из-за нее он согласился быть связным. Впрочем, почему из-за нее? Ему приказал командир отряда.

Варя осталась с Надей. Но у Лени было такое чувство, что она держит его невидимыми нитями, которые с каждым шагом все сильнее и сильнее, точно стягивающаяся резина, тащат его назад. Шагать становилось все тяжелее. Шаг, еще шаг. Останавливаться нельзя, оглядываться тоже, иначе не хватит сил двигаться вперед.

И тут он попался на глаза командиру полка.

— Куда это ты собрался в таком виде, комсорг? — спросил Максим. — Что это за наряд?

Леня поднял голову и, увидев, что делают связные, спрыгнул в воронку от бомбы, вывозился так в пыли, как мог, выскочил и со всех ног бросился догонять свой отряд. Замечание командира полка он понял на свой лад: «Комсоргу отряда стыдно плестись в хвосте». А это значило: надо быть там, где положено быть комсоргу. Теперь оставалось как-то убедить товарищей, что он лишь на минуту забыл о своих обязанностях.

Не прошло и часа, как полк приступил к выполнению боевой задачи. На переднем крае наступила обычная предвечерняя пауза. Через боевые порядки частей, остановившихся перед Тиргартеном, стали незаметно просачиваться мелкие группы штурмовых отрядов Корюкова. Максим лишь предупредил командиров действующих здесь батальонов, что введет в бой свои отряды не после, а до оформления приема и передачи позиций. Командира полка он уговорил не снимать своих подразделении до тех пор, пока передний край противника не отодвинется назад.

— Удастся ли? Посмотрим, — с недоверием ответил командир. — Что-то не вижу активности.

— Смотрите, если уже не просмотрели, — ответил Корюков.

И вдруг камни словно ожили: задвигались кирпичные кучи, глыбы арматуры, обломки стен, упавших балконов. Будто стихийная сила природы сдвинула корку земли на этом участке, и все пришло в движение.

Вот большая горбатая глыба пересекла улицу. Наконец-то фашисты поняли, что это советский танк, и открыли по нему огонь. Поздно. И бесполезно. Даже фаустпатроны не остановили его. Броня, прикрытая мешками с песком, оказалась неуязвимой. Взвилась красная ракета: атака! Сильный взрыв. Это саперы первого отряда подорвали стену. В стене образовалась брешь. В нее, теперь уже во весь рост, бросались гвардейцы. Взят один квартал, второй…

Новое препятствие: канал Ландвер с высокими бетонированными барьерами и отвесными стенами. Подход к мосту пронизывался пулеметным огнем справа и слева. Площадь перед мостом заминирована. Под асфальтовой коркой запрятаны сотни противотанковых и противопехотных мин. Корюков дал сигнал: «Стоп!» Он решил ждать ночи. Ночью можно будет организовать переправу через канал и захватить мост.

Гвардейцы занялись улучшением исходных позиций.

Группа захвата первого штурмового отряда приступила к очистке от фашистов подвала углового дома, что вблизи моста. Прудников первым вскочил в этот подвал вслед за брошенной гранатой.

Вскоре в подвале собралась группа захвата, подошли танкисты, затем артиллеристы и полковые разведчики. Отсюда хорошо просматривались подступы к мосту: каждому хотелось заранее присмотреться и наметить себе путь к мосту по самому кратчайшему расстоянию. Выход из подвала широкий. Видать, раньше сюда прямо с улицы пивные бочки скатывали. Здесь была пивная — от стен пахло солодом. Бочки стояли в каждом углу.

Спустя некоторое время напряженность у людей спала. Воины перевели дыхание. Мало кто помнит, дышит ли он в бою. Теперь можно было поговорить, пошутить, посмеяться.

Нас не трогай, мы не тронем,

А затронешь, русских позовем, —

запел кто-то из артиллеристов. Эту последнюю фразу он привез из познанского госпиталя.

Один Леня Прудников был по-прежнему молчалив и грустен. Гвардейцы по-своему объяснили себе его состояние: о такой девушке, как Варя, не грешно погрустить.

Алеша Кедрин не выдержал и присел рядом с Леонидом.

— Слушай, комсорг, ну, скажи по совести, что у тебя случилось?

— Не спрашивай. Сам виноват. Потом скажу.

— Догадываюсь. Но очень-то не грусти. Со мной тоже однажды случился конфуз. Хорошенькая такая была, ну прямо прозрачный и нежный лепесток. Голос ласковый, глаза — синее море, смотрит на меня так влюбленно — снимай рубашку и ныряй в это синее море. Оторопел я сначала, потом набрался храбрости — поцеловал. Ничего — вздыхает. При втором разе тихонько шепчет: «Не надо». А я все свое. И тут она как развернется да как резанет меня по уху, аж в глазах позеленело. Нежная, а ударила не хуже молотобойца. Потом вскочила, махнула косой перед носом и ушла, а я сижу как в гипсе — ни рукой пошевелить, ни ногой… Ухо горит, на душе муторно… И вот, как ты, два дня ходил злой и грустный. Потом все же помирились. Так что ты не грусти. В этом деле тоже тактика нужна: выдержка и спешить не надо, на силу не надейся. Понял? Любит она тебя. Даю голову на отсечение — любит. Слышишь, Леня, любит.

Алеша тронул друга за плечо.

— Да отстань ты…

— Вот чудак! Я к тебе с добрым советом, а ты злишься.

— Прекрати.

Кедрин отошел от Лени к окну.

— Был, друзья, со мной такой переплет, — глядя на Прудникова, издалека начал парторг группы, старшина Борковин. — Семь лет я ухаживал за Маней, оберегал ее от всяких посторонних влияний. И вот приезжает к нам в колхоз инструктор один и начинает увиваться вокруг моей Мани. Я ей говорю: «Смотри, обманет». — «Не выдумывай, — отвечает, — он культурный, инструктирует, как рекорд поставить по прыжкам с разбега». Я взгрустнул. Она меня обняла и говорит: «Не бойся, в субботу пойдем в загс». Дело было в понедельник. Обрадовался я, готовлюсь всю неделю по всем правилам, родню созываю, как положено. Подходит суббота. Иду к ней в новых штиблетах, при галстуке — и вдруг вижу: возле крыльца ее дома — машина. Моя Маня с чемоданом, и этот инструктор подсаживает ее в кузов. Я остолбенел, а когда кинулся вперед, машина фыркнула — и пыль столбом. Бросился бежать, но разве догонишь. А он издали машет мне рукой. Такое зло меня взяло, было бы ружье под рукой — не сдержался бы от ревности…

— Разве у партейных бывает ревность? — спросил кто-то из автоматчиков.

— Партейных, эх ты… И вот от ревности даже про ружье подумал.

— По скатам бы эту машину. Комплекция у тебя подходящая, потом стащил бы этого инструктора и тряхнул бы разок, — вмешался пулеметчик Рогов, прищурив свои острые, как штык, глаза.

— Я бы в таком случае что? Прямой наводкой твоим подкалиберным кулаком и этому инструктору под дыхало, — подсказал кто-то из артиллеристов.

— Нет, я бы его сначала заставил по-пластунски поползать, как мы, саперы, ползаем за минами на нейтральной.

— Можно и так, — согласился Борковин. — Но все было напрасно.

— Почему ж?

— А так. Через неделю приехала моя Маня и привезла рекорд. Честным он парнем оказался, этот инструктор. Вот ведь как можно иной раз просчитаться.

— Ну, а свадьба состоялась?

— Конечно, по всем правилам.

— И теперь твоя Маня рекорды ставит?

— Перед войной еще один поставила, на всю Сибирь, а потом в тягостях оказалась, сына вынашивала.

— Вот так. Напиши ей, пускай готовится…

— К чему?

— К твоему приезду.

— Не до этого ей сейчас. Председателем колхоза избрали.

— Тогда торопись домой. Теперь и взаправду может изменить.

Борковин пододвинул ногой под сиденье еще один кирпич и ответил:

— За такое тебе, Рогов, чирьяк на язык. Не подумал, а бухнул: в деревне мужиков-то сейчас раз, два и обчелся. Одни бабы да старики остались. Вот о чем подумай да не подставляй голову под пулю, тебя дома жена ждет.

— Хитер ты, старшина, вон куда удочку закидываешь. Проверяешь: завтра, мол, конец войне, и не стану ли я бояться ранения или смерти, не упаду ли нарочно в последней атаке? Не сумлевайся. Во-первых, от тебя не отстану, во-вторых, убить нас с тобой трудно, не дураки, воевать научились; ты человек живучий, и я также. Понятно? Смерть — шутка плохая, но она происходит от пули в сердце или в висок, а я что за дурак — подставлять ей такие места? А от других ран не умирают. Вот разве в живот, кишки прорвет — тогда тоже плохо. Но не боюсь я, парторг, не боюсь. Рана и кровь в атаке для солдата такое же обыкновенное дело, как для женщин роды. Без этого победы не добудешь… Вот так я думаю. И не сумлевайся, не проверяй. Буду действовать как положено, несмотря на то, что завтра или послезавтра уже никому не будет угрожать смерть. А сейчас я про жизнь хочу вслух помечтать.

— Ладно тебе, Рогов, дай другим сказать, — попытался остановить пулеметчика парторг. Ему важно было выяснить, как настроены солдаты перед штурмом.

— Что ты меня обрываешь, — возмутился Рогов. — Мечта мне храбрости и силы придает. Вот мечтаю я: встречает меня моя Кланя с сыном. Тараска его звать, неслыханный богатырище растет. Она прижимается к моей груди. Тараска ревнует, ему хочется рукой пощупать мои ордена и медали, а мамка заслонила их. Что прикажешь в таком разе делать отцу?

— Снять гимнастерку, — посоветовал артиллерист.

— Ну, ведь день еще…

— Эх, друг, в порядочном обществе с тобой со стыда сгоришь, — заметил такой же молодой, как Прудников, застенчивый автоматчик, — о чем бы ни говорили, ты все к одному клонишь…

— О жизни широко думаю, — ответил Рогов. — А это значит, что моя кровь перед штурмом не стынет, а закипает, душу греет, к бою зовет.

— Верно он говорит, верно, — поддержал Рогова вошедший в подвал командир отряда, майор Бусаргин. — Расскажу я вам один случай из своей жизни… Были самые тяжелые дни боев за Родину. На Волге начался осенний ледоход. Мне и Ване Артамонову выпало плыть на левый берег. Вблизи разорвался снаряд, нашу лодку перевернуло, и мы оказались на льдине. Ночь, вода студеная. Льдины скрипят, как стекло на зубах; нас несет вниз по течению, к устью Царицы, там немцы каждую льдину огнем пулеметов прощупывают. В общем, дело похоронное. А перед этим я думал о Наташе, о девушке, которую знал со школьной скамьи. Вместе с ней мы семилетку кончали. Она никогда не видела меня трусливым или робким. И вот настала минута, когда смерть глянула в самые глаза. Жить или не жить? «Жить», — твердило мое сердце. «Жить», — будто шептала мне Наташа. Не помню, о чем я думал в самый критический момент, но руки сами продолжали грести, цепляться за соседние льдины. Потом я спросил Ваню Артамонова, о чем он думал, когда нас потащило под огонь немецких пулеметов? Он ответил: о жене. Как видите, о женах и любимых думается даже на льдине, а сейчас-то тем более можно вспомнить.

— Справедливы ваши слова, — согласился Рогов, — об этом я и толкую и думаю, но не грущу, как иные некоторые… Вот, к примеру, есть среди нас хороший парень, образованный, и девушка его любит такая, что солнцу от ее улыбки весело. А он лезет в пекло почем зря и без разбора, забыл, что фашисты перед своим концом бешеные и в полное свое удовольствие щелкают таких дураков.

— Не тронь его, Рогов, — заступился за Леонида Алеша Кедрин.

— От ревности у него эта дурь. К Мише, к ординарцу, приревновал, — сказал кто-то из связистов.

Леонид прикусил язык. Совесть его была ранена, он страдал, и все виделось ему в самом мрачном свете. Ему казалось, что товарищи затеяли этот разговор только для того, чтобы выставить его несолдатское поведение перед выходом в бой. Он отвернулся и стал глядеть в дальний угол, где устроил себе уютное гнездышко Николай Туров. «Вот если бы с ним в числе первых прорваться на ту сторону канала…» — подумал Леонид с надеждой.

Но лихой разведчик не почувствовал его взгляда. Он весь ушел в себя. И будто не касались его разговоры о любимых, о женах, о ревности. В этом деле человек он был беззаботный. Но он, как обнаружилось, внимательно прислушивался к рассказам однополчан.

Улучив минуту молчания, Туров заступился за земляка:

— Довольно вам измываться над человеком.

— Мы не измываемся.

— Похоже. А хохоталки раздвинули до ушей, каской не прикроешь. Не об этом сейчас надо думать. Вот парторг сказал, что фашисты взбесились. Правильно сказал — об этом и надо говорить.

— А мы об этом и говорим.

— Бешеная собака в петле долго бьется.

— А у тебя, Туров, сравнения какие-то шкуродерские, — заметил Алеша Кедрин.

— А ты хотел, чтобы я Гитлера и фашистов сравнивал с человеками?

— Хорошо разведчик говорит, хорошо. — поддержал Турова Файзула Файзуллин.

— По-русски говорю, Файзула, по-русски.

— Мы тоже русски. Нос плюски, глаза уски, а душа русски.

— Согласен с тобой, Файзула. Так вот, был у меня один случай на охоте. На бешеную росомаху я наткнулся. Звери вообще на людей не бросаются, а эта, гляжу, бежит на меня, — значит, бешеная. Прицелился я — и раз-два из двух стволов картечью. Вижу, попал, кровь на снегу, а росомаха перевернулась — и опять на меня. Шесть зарядов я в нее всадил, всю изрешетил. Подошел к ней — а она еще щерится, зубами за ствол схватилась. Тогда я ей прямо в глотку дуплетом, разнес в клочья: ни шкуры, ни туши. Только зря заряды потратил.

— Как зря? Не зря. Она могла других покусать, если бешеная, — возразил Рогов.

— Бешеные звери опасны, ох опасны. Патронов на них жалеть не надо, — сказал Файзула Файзуллин. — Вот такая маленькая нападай, такой большой и кусай, больно кусай. У-у, зверь… — Он погрозил кулаком в ту сторону, откуда доносилась неумолкающая пулеметная стрельба.

— Верно, Файзула, я к тому и говорю, — согласился Туров.

— И мы об этом же толковали, — сказал Рогов.

Завтра День Победы, а сегодня кому-то придется погибнуть. Этого не избежать, и тем не менее в душе каждого гвардейца живет надежда, даже уверенность, что он останется в живых даже после самой ожесточенной схватки. Останется в живых потому, что неодолимо хочется жить, взглянуть на мирную жизнь людей. И чем ближе заря мирной жизни, тем ненавистнее война, тем больше хотелось жить. Даже такому отчаянному и бесшабашному человеку, как Туров, который никогда не задумывался над возможностью смерти и не унывал. Но сегодня и ему не до шуток. Не зря он привел пример с бешеной росомахой. В самом деле, у взбесившегося врага — бешеная сила, он опасен даже для того, кто во много раз во всем превосходит его. Значит, надо обдуманно готовиться к новой атаке. На «ура» этот канал не возьмешь. Надо продумать что-то смелое и хитроумное, такое, чтобы эти бешеные росомахи кусали не советских бойцов, а самих себя или гранитные стены своих дзотов…

И, как бы отвечая на эти раздумья, гвардейцы стали высказываться. Сержант Кедрин предложил облить керосином мешочки с песком, которыми прикрыта броня штурмового танка, и поджечь его в момент атаки:

— Получится, будто горящий танк ринулся на мост…

— А здорово, Алеша, здорово, живой огонь придумал. Все зверь живой огонь боится, — одобрил его предложение Файзуллин.

— Ну, а если под этим мостом заложены фугасы? — спросил Борковин. — Только танк на мост — фугасы и взорвутся.

— Надеюсь, разведчики постараются обезвредить эти фугасы, — сказал Бусаргин, поглядывая на Турова, который делал вид, будто ничего не слышит. — На прошлом партийном собрании командир полка сказал, что он верит в способность каждого солдата принять правильное решение в любой обстановке. А это значит, что каждый из нас должен самостоятельно поставить перед собой задачу — переправиться на ту сторону канала! У каждого есть веревочная штурмовая лестница, а я вот заготовил железные кошки. Могу, кому надо, выдать сейчас же.

— У меня еще одно предложение, — сказал Рогов. — Товарищ майор, разрешите вашу карту…

Бусаргин развернул перед ним карту. Гвардейцы обступили его.

— Я бы всю артиллерию подтянул сюда, — предложил Рогов, — и минуты за три до атаки ударил бы по этим домам, чтобы ослепить пулеметчиков на флангах. Потом для видимости вот здесь и здесь выбросил бы несколько мешков с ватой и стружками на воду, в канал, будто бы плывет десант. И пусть себе фашисты в темноте расстреливают эти мишени. А мы бы тем временем на мост…

Гвардейцы продолжали говорить наперебой, а тот, кто больше вкладывал в общее дело ума и смекалки, будто и сам становился богаче и счастливее товарищей, еще не успевших найти новую дельную мысль.

«Мое предложение все-таки никто не отверг», — самолюбиво ответил про себя Алеша Кедрин.

— Ну, а что предложит разведчик? — снова обратился к Турову командир отряда.

— Решайте. У меня свой план, капитану Лисицыну доложу, — ответил Туров.

— Секрет?

— Конечно, секрет, — ответил за товарища Алеша Кедрин. — Не зря же им за секретность двадцать пять процентов надбавки дают.

— Могу подарить тебе эту надбавку, а что не положено, то не положено. Поэтому больше ничего не скажу. А что касается фугасов под мостом, то можете не беспокоиться — не взорвутся.

Сказав это, Туров удалился. Он не любил, когда на нем останавливали внимание. Он привык думать и действовать без свидетелей. Тем более сейчас. Скажи, а кто-нибудь подслушает и вместо помощи будет только мешать. Возвращайся тогда с пустыми руками. А сейчас Туров размышлял над тем, как пробраться в имперскую канцелярию.

— Николай, я знаю, куда ты собрался. Возьми меня с собой, — сказал Леня, догнав Турова в соседнем подвале.

— Тебя?.. Без разрешения командира не возьму.

— Слушай, Коль! У меня сегодня неприятность.

— Слыхал… Значит, ты сегодня вроде как штрафник.

— Называй как хочешь, но пойми…

— Варька-то как выдобрела, а? Помню, какая она была — одни глаза. А сейчас, гляди-ка.

— Слушай, Николай. Я тебя не подведу…

— Ладно, подумаю. Может, на прикрытие возьму. Но ты прежде у командира отряда спросись и с Лисицыным поговори.

Леонид бросился назад в подвал к Бусаргину, от него — к Лисицыну. А тем временем Турова уже и след простыл. Он умел неприметно уходить не только от противника, но и от своих.

— Нет, ты от меня так не уйдешь.

Водосборная труба, проложенная вдоль улицы, привела Леонида к Ландвер-каналу, а дальше… вываливайся из этой трубы в воду и плыви. Но куда?

Высунув голову из этой трубы, Леонид посмотрел направо, налево. Перед мостом, у противоположной стенки, он заметил веревочную лестницу.

— Вот ты где!

Справа застрочил пулемет. Пулеметная очередь ударила в гранитную стену левее трубы. Еще одна очередь, и по каске, как резкий удар молотка, вскользь хлестнула пуля.

И в то же мгновение он свалился в воду.

Туров встретил его зло.

— Плыви обратно. Ты же убит…

Затем, подумав, разведчик пожалел земляка и спустил на воду свою телогрейку и каску на двух досках, связанных крестом. Было полное впечатление, что это человек выплыл из-под моста под густые очереди немецкого пулеметчика.

Теперь друзьям пришлось больше часа сидеть без движения в нише под мостом. Когда темнота сгустилась, они разминировали мост и перебрались в подвал дома, со второго этажа которого строчил пулемет. Здесь Леня впервые лицом к лицу встретился с немцем, вооруженным фаустпатроном. Стрелять было нельзя, а позвать на помощь Турова — это значило выдать себя и товарища.

И Леня, зажав рот фаустнику, долго возился с ним, прежде чем вспомнил, что у него есть нож…

2

Ущербленная апрельская луна скользила меж туч по берлинскому небу, похожая на обмылок в пене. Ветер дул слева. Тени домов ложились на канал и на мост.

Наблюдательный пункт Максим Корюков устроил на чердаке дома, в центре расположения полка. Отсюда был виден почти весь Тиргартен и канал, пересекающий центр Берлина с запада на восток.

Выслушав доклады командиров штурмовых отрядов и отдельных групп, Корюков принял решение: начать форсирование канала с наступлением полной темноты. Об этом он доложил командиру дивизии.

Но в ответ услышал:

— Ночью только в жмурки играть. Начинайте немедленно…

Прежде чем бросить полк под губительный огонь пулеметов, как это сделал левый сосед, Максим Корюков еще раз поднялся на свой наблюдательный пункт. Он ждал сигнала от капитана Лисицына, который с группой разведчиков должен был появиться на той стороне канала и обеспечить захват моста.

Неожиданно фашисты, обороняющие канал, обрушили на квартал, занятый полком Корюкова, зажигательные мины и снаряды. Какая-то густая клейкая смесь, разлетаясь во все стороны из рвущихся снарядов и мин, прилипала к стенкам и горела ярким и жарким огнем. Горели камни, кирпичи, асфальт — все охватил огонь, ослепив наблюдателей на пункте, наводчиков орудий и пулеметчиков. Максим был взбешен. Разве это ночь? Для противника она светлее ясного дня: малейшее движение на нашей стороне вызывает яростный огонь фашистских пулеметов. Если даже сейчас поступит сигнал от Лисицына, то все равно поднимать отряды нельзя: фашисты покосят людей еще до подхода их к каналу.

— Камни горят без дыма, — сказал Миша.

— Вижу. Это плохо… Беги на левый фланг, пусть выбрасывают дымовые шашки.

— Слушаюсь, — Миша козырнул и побежал, а точнее сказать, покатился по перилам лестницы.

— Товарищ гвардии майор, вас вызывает ноль третий! — крикнул радист.

Ноль третий — командир дивизии. Корюков неохотно подошел к рации:

— Слушаю!

— Почему не докладываете?

— Пока еще не о чем.

— Как это понять? Что у вас там за фейерверк?

— Это противник веселится.

— Значит, «прогулка» сорвалась?

Корюков, поморщившись, ответил:

— Еще неизвестно.

— Начинайте.

— Ясно.

Через несколько минут затрещали длинными очередями станковые пулеметы, загремели залпы орудий прямой наводки, захлопали тонко звенящие трубы минометов, и на той стороне канала возникли очаги пожаров.

«У палки два конца. Еще посмотрим, кто скорее ослепнет! А ну, молодцы, дайте-ка еще жарку!» — мысленно хвалил Корюков своих пушкарей и пулеметчиков.

Слева, вдоль канала, катились по ветру, разрастаясь до огромных размеров, клубы густого дыма. «Вот и химикам хоть в конце войны работа нашлась. Ух и дымят! Дорвались, рады весь свет дымом окутать. Но что же молчит Лисицын?»

Возвратился запыхавшийся Миша.

— На левом фланге подползли к мосту. Ждут, — сообщил он.

— Напрасно торопятся.

— Говорят, под мостом на той стороне разведчики барахтаются.

— Кто говорит?

— Старшина Борковин. Со второго этажа углового дома видно. Я тоже смотрел. Барахтаются…

— Так, ясно, — произнес Корюков и тут же решил перенести свой наблюдательный пункт ближе к мосту. — Снимайтесь, пошли вниз, — приказал он радисту.

Черным ходом они вышли во двор и стали пробираться узким переулком к наблюдательному пункту командира первого отряда. И здесь Максим заметил, что Миша отстает от него.

— Миша, где ты застрял? Что с тобой?

— Ничего, товарищ гвардии майор, ничего, я так, — ответил Миша и попытался догнать Максима, но не смог. Он был ранен в грудь, когда наблюдал за разведчиками, и только теперь признался, что ему тяжело.

Проводив Мишу в медсанбат, Максим поднялся на НП командира первого отряда. За ним вошел только что вернувшийся с задания капитан Лисицын.

Кажется, впервые за всю войну начальник разведки вернулся в полк удрученным: задание не выполнено.

— Почему? — спросил Корюков.

— Противник обнаружил наш подход к воде. Вот смотрите, — Лисицын снял с головы каску, — два раза высунул ее на палке, и… четыре пробоины.

Взметнувшееся перед окном наблюдательного пункта пламя осветило его светлые, как лен, волосы и темное пятно засохшей крови на лбу.

— Это что у тебя? — спросил Корюков.

— Случайная, рикошетом.

— Кто из твоих разведчиков возился под мостом на той стороне?

— Туров!

— Один?

— Нет, с ним Прудников.

— Где они сейчас?

— На той стороне канала. Я долго наблюдал за ними. А они выбрались из-под моста и достигли вон тех развалин, что левее дома с колоннами. Два раза дали сигнал оттуда желтым фонариком — «доты, доты», потом дым, огонь. Надо предупредить артиллеристов, чтобы не накрыли их.

— Почему они так долго барахтались под мостом?

— Мост был подготовлен к взрыву, и Туров, вероятно, снимал взрывчатку.

— Снял?

— Думаю, снял.

Перед окном заметались языки пламени, над головой закачалась горящая доска — вот-вот обвалится потолок. Корюков приказал Лисицыну и Бусаргину:

— Идите в подвал, зовите туда командиров отрядов, я сейчас приду.

— Разрешите позвать и артиллеристов? — спросил Лисицын: он имел в виду командиров артиллерийских и минометных дивизионов, приданных полку и поддерживающих его.

— Зови и артиллеристов, — ответил Корюков. «Миша сделал бы это без пояснений». К горлу подкатился горький комок: теперь недоставало не только исполнительного ординарца, но и толкового воина, который умел понимать обстановку и ход боя не хуже любого офицера.

Максим спустился в подвал. Здесь его уже ждали командиры.

— Будем действовать так, — сказал он, раскрывая планшет с картой.

Командиры, освещая фонариками узловатый палец Корюкова, внимательно следили за его движениями по карте и записывали в блокноты принятое решение.

Сверили часы.

— Сигнал атаки — залп «катюши». Ясно?

— Ясно.

— По местам! Все, все по местам!

Командиры разошлись. В подвале возле Корюкова остались только радист и капитан Лисицын.

— Пора, пошли…

— Вместе пойдем, Максим Фролыч, вместе, — донесся из глубины подвала голос Вербы.

— Борис Петрович?! — Корюков широко распахнул большие руки, кинулся навстречу Вербе. — Ты ли это?

— Я, я, — ответил Верба.

— Не верю.

— Подтверждаю, перед тобой не копия Вербы, а подлинник, — проговорил полковник Вагин. — Только поосторожней, Максимушка, поосторожней. Человек едва оправился, а ты его своими ручищами в обхват берешь…

Максим, опустив замполита на землю, посмотрел на свои руки: столько в них еще силы! Вагин сказал:

— Мы с Петровичем на прогулку вышли и решили к тебе заглянуть. Мешать тебе не будем, не угрюмься.

— Все равно прогоню вас обратно, — ответил Корюков.

— Потом, потом прогонишь, когда канал будет у нас позади, — возразил Вагин.

— Отставку не принимаем, — шутя поддержал его Верба, и было похоже, что они заранее все обговорили.

Когда полк стоял на отдыхе, Верба, подчиняясь Бугрину, отправился в армейский госпиталь. Но сегодня во второй половине дня ему стало известно, что полк снова поднят на штурм. И Верба сбежал из госпиталя. Длинными показались ему улицы, когда он добирался до штаба полка, а оттуда вместе с Вагиным — на рубеж атаки.

— Прошу сообщить решение, — обратился он к Корюкову.

Максим развернул карту.

— Первый штурмовой отряд овладевает мостом и двигается дальше на объект «сто пятьдесят три». Второй и третий штурмовые отряды отвлекают на себя внимание противника справа, остальные слева форсируют канал на подручных средствах, затем штурмуют указанные им объекты за каналом. Начало… — Корюков посмотрел на часы. — Начало по залпу «катюши».

— Все ясно. Главный удар наносит первый отряд. Понятливые мы солдаты, а? — спросил Вагин. — Пойдем, Петрович, посмотрим, что там делается…

Зашумели залпы «катюш», загремели орудия прямой наводки. От сотрясения закачался потолок первого этажа, и в подвал повалились искры, угли, головешки. А с площади уже неслось:

— Вперед! Вперед!..

Это артиллеристы выкатывали орудия на прямую наводку.

Придерживая прихрамывающего Вагина под руку, Максим поднялся на лестничную площадку. А Верба в это время уже бежал за танком, который воспламенился перед самым носом. На глазах Вербы языки огня взвились над башней, над моторной группой, но экипаж танка продолжал действовать: из ствола орудия вылетали вспышки выстрелов, искрились стволы танковых пулеметов. За танками бежали автоматчики первого отряда. Верба пытался повернуть их — спасти экипаж горящего танка, но они и не глядели в ту сторону, будто потеряли за время отсутствия замполита чувство боевой дружбы.

— Вперед! Вперед! — кричали командиры.

И горящий танк вместе с автоматчиками ворвался на мост. Взрывная волна фаустпатрона смахнула кого-то с моста, кто-то мелькнул в воздухе над перилами, и острые огненные клыки взрыва, казалось, рассекли его на лету. Но танк уже проскочил мост и, как огненный таран, пробив железные ворота над аркой высокого углового корпуса, врезался в глубь двора.

— Ура! — покатилось над каналом. — Мост взят!

И только теперь над стенами домов, в окнах, из разных дыр, проломов, освещенных пожарами по ту сторону канала, показались белые флаги. Много флагов. Они забелели над люками канализации и той улицы, по которой Корюков планировал прорваться к имперской канцелярии.

Белые флаги остановили полк.

Теперь, когда обозначился прорыв последнего перед имперской канцелярией оборонительного пояса, генерал Кребс дал сигнал своим помощникам просить русских пропустить немецких парламентеров. Огонь на этом участке был прекращен.

Вышедшие на средину улицы немецкие парламентеры во главе с начальником генерального штаба Кребсом были удивлены, когда увидели, что на территории, которую они считали своей, к ним подошел русский солдат и предложил показать дорогу к ближайшему штабу.

Это был Леонид Прудников. Его оставил здесь Николай Туров, а сам ушел дальше, к имперской канцелярии.

Глава седьмая

КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

1

После вечерней «артиллерийской зорьки» генерал Бугрин заехал в политотдел армии поужинать. Его ждал друг юности, известный писатель Всеволод Вишневский.

В самый разгар ужина дежурный попросил Бугрина подойти к телефону.

— Москва?

— Нет, с наблюдательного пункта.

Бугрин прошел в комнату дежурного.

— Слушаю, — сказал он, взяв телефонную трубку.

— Какой-то генерал Кребс с белым флагом. Просится к вам на прием. У него пакет от Геббельса и Бормана.

— Хорошо. Сейчас буду на КП. Проведите его туда.

Бугрин пытался уехать незаметно, но Всеволод Вишневский перехватил его у выхода и со своей всегдашней хитринкой спросил:

— Что это за дезертирство?

— Вот что, Всеволод… Явился с белым флагом начальник генерального штаба немецкой армии генерал Кребс. Если хочешь, едем вместе…

— Готов, — ответил Вишневский и похлопал себя по карманам, туго набитым блокнотами: он всегда был «вооружен».

— В таком случае садись в машину.

К ним присоединились еще два московских журналиста.

По улицам стлался дым. С неба валился пепел, местами перед фарами кружились красные, будто пропитанные кровью, клубы кирпичной пыли. Вскоре на стеклах машины заиграли блики пожаров Тиргартена.

У командного пункта, перемещенного сегодня вечером ближе к переднему краю, дымились развалины.

— Обстановка не для встреч с парламентерами, — заметил Вишневский, глядя на запыленный пол и разбитые стекла помещения, занятого под командный пункт.

— Сойдет, — сказал Бугрин. Выслушав доклад дежурного на КП о прибытии Кребса, приказал: — Ведите его сюда.

Генерал Кребс, сухой, сгорбленный, с позеленевшим лицом, устало переступил порог, приглядываясь к Бугрину и стараясь припомнить: тот ли это генерал Бугрин, которого он знал по фотографиям в дни разгрома немцев под Сталинградом.

Кребс протянул Бугрину пакет с завещанием Гитлера и письмом Геббельса:

— Генерал Кребс. Имею честь представиться по поручению нового германского правительства.

— Дайте ему стул, — сказал Бугрин. Взглянув на завещание, с которым был уже знаком, он стал читать письмо Геббельса.

«Советскому командованию, — говорилось в письме. — Мы уполномочиваем генерала Ганса Кребса в следующем… (ниже шел перечень полномочий). Мы сообщаем вождю советского народа, что сегодня в 15 часов 30 минут по собственной воле ушел из жизни фюрер. На основании законного права фюрер в составленном им завещании всю свою власть передал Деницу, мне и Борману. Я уполномочен Борманом установить связь с вождем советского народа. Эта связь необходима для мирных переговоров между державами, у которых наибольшие потери.

Геббельс».

Выждав, когда Бугрин окончит читать, Кребс произнес:

— Буду говорить особо секретно: вы первый иностранец, которому я сообщаю о том, что тридцатого апреля Гитлер покончил самоубийством.

— Мы это знаем, — заметил Бугрин. — Где сейчас Гиммлер и что он делает?

— Гиммлер — предатель. Он давно задумал заключить сепаратный мир с западными державами. Это одна из причин самоубийства фюрера. Перед смертью фюрер искал повод для заключения мира в первую очередь с Россией.

— Свежо предание, да верится с трудом.

— Война Германией проиграна. Правительство решило просить советское командование о перемирии.

— Поздно спохватились.

— Мне поручено начать переговоры об условиях капитуляции.

— Никаких условий, — перебил Кребса Бугрин, — только безоговорочная капитуляция!

Кребс, помолчав, сказал:

— Невозможно принять решение о полной капитуляции без сообщения Деницу всех обстоятельств.

— Но вы, кажется, уже послали Деницу завещание Гитлера, — вскользь заметил Бугрин.

Это должно было насторожить Кребса, но он сделал вид, что ничего не знает, и ответил:

— Для Деница это будет полной неожиданностью. Ему еще неизвестно о завещании. — Прикинувшись, что раздумывает, он сказал осторожно: — Я склонен опасаться, как бы не образовалось другое правительство, которое пойдет против предсмертных решений фюрера. Я слушал радио Стокгольма. Мне показалось: переговоры Гиммлера с союзниками зашли уже далеко… Мы предпочитаем вести переговоры с Россией.

— Я так и понял ваш ход. — Бугрин намекал, что хитрость гитлеровского генерала разгадана.

Но Кребс невозмутимо продолжал:

— Мы просим признать новое правительство и начать переговоры в Берлине тотчас же, как только прибудет Дениц.

— Пожалуй, он не будет спешить в Берлин. Проще говоря, вы просите прекратить огонь в Берлине на длительное время. Не правда ли? — спросил Бугрин.

— Мы просим признать новое правительство до полной капитуляции, — повторил Кребс.

На переговоры ушел час. Содержание письма Геббельса и смысл разговора с Кребсом Бугрин передал по телефону в штаб фронта.

Наше командование не сомневалось, что в конце войны фашистские главари задумали осуществить свой план столкновения советских войск с американскими и английскими: на Западе уже начались переговоры о сепаратном мире с Германией. Необходимо было сохранять спокойствие и огромную выдержку, несмотря на то, что, казалось бы, еще один удар советских войск по центру Берлина, и фашистское гнездо будет раздавлено. Но этот удар был связан неизбежно с большими потерями, и в первую очередь для немецкого народа. Поэтому все советские воины, от рядового солдата до Верховного Главнокомандующего, честно и серьезно относились к каждому сигналу со стороны немецких войск, к каждому белому флажку, выброшенному населением. Они щадили врага, чтобы не допустить бессмысленного кровопролития: на злобные выстрелы в час прекращения огня отвечали молчанием, на коварную хитрость в переговорах — открытой правдой.

Кребс вел переговоры с явным неуважением к советским командирам, заранее отказал им в проницательности. Несколько раз и в разных вариантах он повторял одни и те же мысли. Но Бугрин постарался не обнаруживать своего возмущения. Чтобы выиграть время, Кребс явно затягивал переговоры. Бугрин не торопил его и даже пригласил в столовую отужинать.

И только здесь, за столом, выпив рюмку водки, Кребс признался, что знает по-русски.

— Я не раз бывал в Петрограде. Россия мне симпатична. Я высоко ценю русский народ… — Он довольно настойчиво продолжал гнуть свою линию. — Всю тяжесть войны несли наши две великие нации. И они должны решить судьбу войны без посредников…

Послышался звонок. От командующего фронтом.

Переговорив с маршалом, Бугрин спросил Кребса:

— Готово ли немецкое командование подписать приказ войскам о прекращении сопротивления и сдаче оружия? В котором часу и где?

Кребс неторопливо и нехотя ответил, что, к сожалению, не уполномочен вести переговоры по столь конкретным вопросам, что ответить на них может только Геббельс.

Бугрин передал штабу фронта слова Кребса.

Спустя некоторое время снова звонок: Москва дала указание установить телефонную связь с канцелярией Геббельса.

Кребс, поразмыслив, согласился на это. Со своей стороны сопровождать телефониста, которому предстояло тянуть провод в подземелье имперской канцелярии, он назначил одного из парламентеров в чине полковника и солдата-переводчика. Бугрин тоже назначил двоих — старшего офицера оперативного отдела штаба армии и рядового автоматчика Прудникова, пришедшего с парламентерами с линии огня. Сопровождающим было предложено сдать оружие и взять белые флаги.

…Впереди шел немецкий переводчик, за ним два офицера — русский и немецкий, затем русский солдат. Держа белые флаги, все шли серединой улицы, направлялись к мосту через Ландвер-канал. Шли размеренным шагом, не торопясь.

Уже начинался рассвет. Бугрин стоял у окна, провожая взглядом белеющие пятна флагов.

Но не прошло и часа, как на командный пункт внесли раненого старшего офицера оперативного отдела штаба армии и убитого телефониста. Немецкий переводчик и автоматчик Прудников вернулись чуть позже. У Прудникова разрывной пулей была перебита правая рука.

Теперь, казалось бы, должна последовать команда: открыть ответный огонь, а Кребса взять под стражу, как провокатора. Но такой команды не последовало ни из штаба фронта, ни из Москвы.

Доложив о случившемся по телефону, Бугрин продиктовал Кребсу условия капитуляции: «Первое — всем сдать оружие; второе — офицерам и солдатам сохраняется жизнь; третье — раненым обеспечивается медицинская помощь; четвертое — немцам предоставляется возможность переговоров с нашими союзниками».

Когда Кребс записал условия, Бугрин сказал:

— Ждем ответа вашего правительства до десяти часов пятнадцати минут. В вашем распоряжении почти четыре часа.

Наступило длительное молчание. Кребс сидел как истукан. Бугрин ходил из угла в угол, наконец предложил:

— Генерал Кребс, вам следует вернуться туда, откуда вы пришли. Безопасность перехода линии фронта мы вам гарантируем.

Кребс неохотно поднялся и, медленно переставляя поджарые ноги, вышел.

Всеволод Вишневский, оторвав карандаш от блокнота, спросил:

— Значит, скоро будем принимать фашистских главарей, или…

— Или огонь из всех видов оружия, — ответил Бугрин, стоя у окна и наблюдая за машиной, в которой Кребс направлялся в сторону Ландвер-канала.

2

Через двадцать минут Кребс уже был в штабе генерала Вейдлинга.

— Русские, кажется, собираются возобновить штурм Тиргартена? — спросил Вейдлинг.

— Знаю. Не пойму, почему они не задержали меня как пленного, — ответил Кребс.

— В качестве коменданта Берлина я готов дать приказ о сдаче оружия, — сумрачно проговорил Вейдлинг. — Надеяться больше не на что.

— Генерал, мы солдаты, — Кребс слегка повысил голос. — Продолжайте руководить сражением. О ваших суждениях я доложу фюреру.

— Фюрера нет…

— Вы ничего не знаете. Я доложу фюреру, — значительно повторил Кребс.

Вейдлинг в изумлении развел руками.

— Ничего не понимаю…

Он не знал, что Гитлер жив и ждет Кребса с результатами переговоров.

Кроме Гитлера Кребса ждали Геббельс и Борман. За эту ночь они уподобились крысам, посаженным в железную бочку: они готовы были перегрызть друг другу горло.

Утром Гитлер, выйдя из спальни Евы Браун, которая была отравлена шоколадной конфетой с цианом и сожжена им, вызвал к себе в кабинет Бормана и Геббельса.

— Неужели и Кребс, — спросил он, — изменил мне?

— Ты окружил себя карьеристами и темными людьми. В час тягчайших испытаний они всегда готовы на предательство, — жестко сказал Геббельс.

— Это упрек или обвинение?

— Понимай как хочешь…

Борман, насупленный и мрачный, вплотную подошел к Геббельсу. Геббельс замолчал. В дверях появился Кребс.

— Вот он! — Гитлер порывисто встал ему навстречу. — Видите, он с нами… Говори, говори, мой верный генерал. Германия в моем лице слушает тебя.

Кребс прошел к столу и устало опустился в кресло.

— Нет, фюрер, нет…

— Что нет? Почему нет? Разжаловать!..

— Успокойся, Адольф, — твердо проговорил Борман. — Ты забыл, что у нас новый президент, новый канцлер.

— Мартин, и ты с ними!…

У Гитлера затряслась голова.

Кребс передал Борману запись условий, которые продиктовал генерал Бугрин. Борман прочитал и передал запись Геббельсу.

— С кем ты вел переговоры, Кребс? — спросил, Геббельс.

— Если мы не примем ультиматум, через несколько часов сюда придут дьяволы, что погубили армию Паулюса, — не отвечая на прямой вопрос, сказал Кребс.

Гитлер крякнул, голос его сорвался, перешел в визг:

— Я приказываю сражаться до последнего солдата!

Оскалив зубы, как затравленный волк, он метнулся в спальню.

Борман и Геббельс последовали за ним. Кребс невидящими глазами посмотрел им в спины, затем отстегнул кобуру пистолета и, прошептав молитву, выстрелил себе в висок.

Фрау Винтер, записывая весь разговор через слуховой аппарат в соседнем отсеке, услышала выстрел. Она бросилась в кабинет и, открыв дверь, ослабев, села на пол.

— Какое несчастье.

Полевой армейский госпиталь расположился в Трептов-парке, на берегу Шпрее, в помещении товарно-грузовой пристани. Конечно, в освобожденной части Берлина можно было найти и более подходящее здание, но все они были населены: немцы в большинстве не покинули своей столицы.

Впрочем, Варя Корюкова, разыскавшая госпиталь, держалась другого мнения. Она считала, что советские командиры имеют право занять самые лучшие дома и больницы для госпитализации советских бойцов, раненных немецкими пулями и осколками немецких снарядов. Она могла бы сказать об этом кому угодно. Но сейчас ее тревожило другое: «Что с Леней? Почему он, как ей сказали разведчики, сделал отчаянно глупый шаг?»

— Посторонних пускать пока не велено, — сказал ей пожилой солдат из охраны госпиталя, стоявший у калитки, грозно преградив путь винтовкой.

— Почему? Мне нужно повидать главного хирурга…

— Чего захотела! Да ты откуда такая бедовая, что на винтовку-то прямо лезешь? Стой, тебе говорят! Не вводи в грех. Али хочешь, чтоб мне за тебя комендант выговор сделал?

Наткнувшись на ствол винтовки, Варя отступила на шаг. Прислушалась. У нее похолодела спина: изо всех помещений, приспособленных под палаты, доносились стон, плач, крики, было похоже, что там идет резня.

— Что это? — спросила она в ужасе.

Солдат, приставив винтовку к ноге, ответил:

— Волнение. Говорю же, не до тебя сейчас. — И, видя, что девушка перестала на него наступать и стоит как вкопанная, он смилостивился, объяснил: — На рассвете это началось. Как только в Берлине стихло, так и поднялся тут несусветный шум. Война-то вроде как кончилась, вот и заболели у всех раны. Понимать надо… Вроде требуют они от докторов, чтобы вернули им руки и ноги, которые здесь отрезали. Подавай обратно, и никаких резонов. А как это можно сделать, сама подумай! Нога-то не рукав, отрезал — так уж и не пришьешь, а новая не вырастет…

— Тише, — проговорила Варя. Она напряженно прислушивалась к тому, что происходило в палатах.

— Сегодня в мертвецкой пусто. Вчера были двое, а сегодня ни одного нет, — помолчав, сказал солдат.

— Ну, пожалуйста, пустите меня туда!

— Не могу, не велено… — Солдат загородил калитку винтовкой, держа ее, как палку, за два конца, и широко расставил ноги. Ну что с этой девушкой делать? Плачет и в грудь толкает…

— Пустите…

— Не велено. Куда? Стой!

Варя нырнула под винтовку, и солдат не смог ее удержать.

Она вбежала в комнату, потом в другую и, наконец, остановилась посреди большой палаты, тесно уставленной койками.

Из дальнего угла к ней подбежала дежурная сестра. За спиной послышались голоса дежурного врача, санитарок. Сегодня они сбились с ног, успокаивая возбужденных больных, а тут вдобавок ко всему посторонний человек ворвался в палату.

— Где он? — почти крикнула Варя, окинув взглядом и палату и окруживших ее медработников.

— Кто вам нужен?

— Солдат Леонид Прудников.

В палате внезапно наступила тишина. Услышав надорванный голос Вари, раненые перестали шуметь и волноваться, словно ее душевная тревога передалась им и заглушила боль в истерзанных телах. Врач, сестры, санитарки зашептались, послышался голос:

— Дайте же ей халат…

Они не решались удалить ее из палаты, потому что она одним своим появлением остановила и стоны, и крики, и брань.

Кто-то накинул на плечи Вари халат. Дежурный врач посмотрела ей в глаза: не сумасшедшая ли?

Варя искала глазами Леню.

— Здесь он или в другой палате?

— Здесь, здесь, — ответила ей дежурная сестра и показала на дальний угол.

Варя кинулась было туда, но врач остановил ее.

— Еще нельзя. Операция прошла успешно. Он спит, — значит, все идет хорошо. Не тревожьте его сон.

Раненые молчаливо рассматривали Варю, кто неловко повернув голову, кто через узкие щелочки бинтов. Они-то знали, что у солдата Прудникова по плечо отнята правая рука. И по тому, как примет это Варя, они хотели судить, что ждет их самих: примут ли их жены и любимые девушки, когда они вернутся домой?

Каждый вернется на Родину, но не каждый решится показаться на глаза невесте, с которой переписывался всю войну, не каждый отважится показаться дома на костылях или с пустым рукавом… Не проще ли остаться в приюте инвалидов, чтобы не обременять собой, не мучить и без того уставших за войну родных: отцов, матерей, сестер, братьев и жен?

И врачи, и сестры, и санитарки понимали, почему наступило молчание в палате, но пропустить Варю к Прудникову боялись. Вдруг расплачется перед ним, и чем закончится это свидание, кто знает?

А Варя, постояв возле врача, сделала решительный шаг вперед.

— Нельзя, нельзя…

— Разрешите мне немного посидеть возле него.

Один из раненых вмешался:

— Доктор, мы вас просим за нее, пропустите. Сестре можно, а почему ей нельзя?..

Палата загудела. Врач отступил.

— Будьте осторожны, держитесь мужественно… — шепнул он Варе.

Тишина. Белая тишина госпиталя, в которой, кажется, можно до конца раствориться. Такая же напряженная, какой была там, на Ландвер-канале, когда фашисты выбросили белые флаги. Варя лихорадочно думала. Что она скажет Лене? Чем его успокоит? Каким сокровенным словом? Да, она останется здесь, сиделкой при нем, уговорит врачей и останется.

Какое бледное у него лицо! Какое неподвижное! Как у мертвого. Нет, нет, он дышит. Жив! Он дышит!

Варе вспомнилась Громатуха, разбросанные по всему косогору домики и бараки, разделенные на две части глубоким оврагом, — далекий глухой таежный прииск, без улиц и кварталов, поселок с кривыми проулками. Там выросли они, Варя, Максим, Леонид. В эту же минуту Варя увидела себя на старом отвале, на воскреснике школьников по сбору руды. Леня и Варя подняли тогда богатый кусок кварца. Белый камень был очень похож на лицо девушки с рыжими косичками и густыми веснушками на щеках и носу. Это было видимое золото. Камень цвел золотом, и Леня поцеловал его, глядя на Варю счастливыми глазами. А здесь, в Берлине, камни цветут огнем и окровавленными бинтами. Леня насмотрелся на них и теперь не может разомкнуть ресниц. И страшно, очень страшно, если он не откроет глаз сейчас. «Неужели он больше не улыбнется мне, как тогда на старом отвале, счастливыми глазами?..»

Варя тихонько села на стул у койки и наклонилась над Леонидом.

«Говорят, что камни цветут под водой плесенью, в сырости мхом, — продолжала она думать, глядя на бледное лицо Леонида. — Да, цветут и так, но то цвет добра и покоя. Устал человек и может сесть отдохнуть на мягком, обросшем мхом камне, а под водой у таких камней отдыхают и кормятся рыбы. Леня, Леня, я знаю, тебе тяжело, но, слышишь, скоро кончится цветение, которое принесло тебе столько страданий, на улицах Берлина уже тишина. Слышишь…»

Леня не открывал глаз, но он все слышал. Как она вбежала в палату, и как уговаривала врачей, и как подошла к его койке. Сейчас он ощутил ее дыхание на своих бровях. Он не открывал глаз, не мог, веки отяжелели, у него совсем не было сил.

На минуту Леонид увидел самого себя на той стороне Ландер-канала вместе с разведчиком Туровым. Он возится с немецким фаустником. Нож у него в той руке, которой теперь уже нет — отняли. Фаустник вцепился в его больное плечо! Нет, это не фаустник, это разрывная пуля немецкого снайпера, который стрелял в него, когда они вышли на нейтральную полосу с белыми флагами и без оружия. Казалось, война кончилась, и вдруг выстрел, другой, третий… И вот Леня на столе хирурга. Операцию делали под местным наркозом, и Леня сквозь сон слышал звяканье хирургических инструментов, хруст кости, потом какая-то пустота в плече и шорох людей, двигающихся вокруг стола, короткие возгласы хирурга: «пинцет», «щипцы», «зажим», «еще зажим»… Так же, как сейчас, он лежал тогда с закрытыми глазами, стиснув зубы. Стонал, когда оперировали шею: было очень больно.

Но тогда была физическая боль, а сейчас он ощутил совсем иную боль и открыл глаза.

Варя встретилась с ним взглядом, он смотрел на нее сурово и недоверчиво, будто думал: «Пришла пожалеть меня?..»

Варя приподнялась, чтобы лучше видеть его глаза. Сосед по койке громко заскрежетал зубами. Вероятно, он понял движения Вари так, что она собирается уйти от искалеченного солдата. Но Варя не собиралась уходить. Она снова наклонилась над Леонидом, поцеловала его в губы, в глаза и опять села на стул. «На больных обижаться нельзя», — вспомнились ей чьи-то слова.

— Не нужно говорить с ним сейчас, нельзя, — предупредила ее сестра и ушла в другой конец палаты.

Повременив, Варя прикоснулась рукой к чубу Леонида, поправила одеяло. Она не знала, есть ли еще у него раны, и боялась прикоснуться к нему. Но во взгляде его уже не было отталкивающего холодка.

— Девушка… ты остаешься здесь или уходишь? — шепотом спросил Варю сосед справа.

— Не терзай ей душу, она думает. Это понимать надо, — послышался голос за ее спиной.

— Она уже решила, по всему вижу, окончательно решила, — сказал солдат, лежащий рядом с Леонидом.

Варя ответила ему утвердительным кивком головы. Палата будто ожила: все заговорили, зашевелились на койках.

— Вот какие они у нас, вот!

— Эх, девушка, подойди ко мне, я тебе что-то скажу.

— Нет, сперва ко мне, я привязан.

— Потом ко мне…

Возобновившийся в палате шум снова встревожил дежурного врача. Он вбежал в палату и сразу к Варе:

— Что вы им сказали?

— Еще ничего не сказала, но скажу: разрешите мне остаться в госпитале до выздоровления солдата Прудникова. Я буду помогать вашим сестрам ухаживать за всеми ранеными.

С шумом распахнулось окно, и по палате пронеслась сильная воздушная волна. Где-то невдалеке грянул залп тяжелой артиллерии. Советские войска открыли огонь из всех видов оружия: ультиматум не был принят.

4

— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!..

Три часа без перерыва вели огонь советские войска из всех видов оружия и со всех сторон по осажденному гарнизону фашистов. Уже водружено Знамя Победы над продырявленным куполом рейхстага, уже советские воины овладели всеми вокзалами Берлина, выбили фашистов из здания генерального штаба, из центрального управления гестапо и полиции, вытеснили вооруженных фольксштурмовцев из всех районов, прилегающих к Тиргартену, захватили все мосты через Шпрее.

Но центр Тиргартена, где сосредоточились батальоны нацистов, еще не сдавался.

К полудню 1 мая генералу Бугрину стало ясно, что разгром нацистского гарнизона, обороняющего подступы к имперской канцелярии, может затянуться. От огня артиллерии фашисты укрывались в прочных сооружениях. Необходимо было принять более решительные меры.

В три часа дня полк Корюкова получил задачу:

«Ворваться в расположение узла обороны противника в квадрате «10-К» и активными действиями обеспечить прикрытие левого фланга главных сил дивизии».

Так значилось в приказе комдива.

Корюков предвидел, что такой приказ неизбежно будет, поэтому его отряды сосредоточились на исходных позициях. С наблюдательного пункта ему было видно, как ведет себя противник. До имперской канцелярии оставалось пройти метров шестьсот. Мрамор и бетон, колонны и фундамент, стальные колпаки и доты стояли на пути штурмовых отрядов. Здесь оборонялись отряды особой бригады «Адольф Гитлер». Как показал пленный, взятый вчера в угловом доме у моста через Ландвер-канал, эта бригада состоит исключительно из прусских юнкеров. Их, как говорил пленный, морально не подавишь, в плен не возьмешь — рыцари.

«Из этого боя, пожалуй, многие не вернутся», — подумал Максим. Но и на этот раз он решил не поднимать людей на «ура», а, чуть повременив, дал команду двигаться вперед обычным для штурмовых отрядов порядком: мелкими группами, в одиночку, соблюдая строжайшую маскировку.

Если бы кто-нибудь со стороны посмотрел, как началась атака в полосе наступления полка Корюкова, то подумал бы: полк бездействует. Людей не видно, они залегли где-то и не поднимаются. Командиры скрылись, вероятно, в подвалах и не выходят поднимать солдат. Лишь кое-где на флангах да на огневых позициях орудий прямой наводки едва заметно движение. Но где же главные силы полка?

Однако Корюков непреклонно верил в своих подчиненных, как в самого себя, и знал, что полк движется вперед. Вон на перекрестке Маргаретенштрассе и Викторияштрассе взорвался закопанный по самую башню «королевский тигр»: туда проникли минеры первого штурмового отряда.

Теперь Максим Корюков должен был определить, какой отряд повернуть для удара по квадрату с черным крестом. Там опорный пункт. Его обороняют пулеметчики из бригады «Адольф Гитлер». Взять можно только лобовым ударом. На чью долю должен выпасть этот тяжелый жребий? Поставив на черном кресте красным карандашом галку, Корюков сказал себе: «Сам поведу резервный отряд на этот объект, а замполита оставлю возле орудий прямой наводки…»

— Борис Петрович! — повернувшись, крикнул Корюков, забыв про оглушительный грохот орудий.

Надя Кольцова, незаметно проникшая на наблюдательный пункт, по движению губ Максима поняла, что он зовет Вербу. Жестом руки она показала Максиму на соседний дом, в который знаменщики полка только что пронесли знамя.

Максим был поражен, увидев здесь Надю. Ей категорически было запрещено отлучаться с медпункта, несмотря на то, что утром она горячо просила Максима взять ее с собой вместо выбывшего из строя ординарца Миши. «Сегодня мне самому придется участвовать в атаке; можно ли брать ее на такое дело?» — подумал тогда Максим и повторил со всей строгостью:

— От медпункта ни шагу!

А сейчас, словно забыв о своей непреклонности, приветливо взглянул на нее.

— О, пришла! Хорошо… У меня есть чаек…

Надя потянула его за воротник и прокричала в самое ухо:

— Замполит сказал — ждать его здесь!

— Давай-ка горяченького по чашке, — будто не слыша Надю, сказал Максим, наливая из термоса густо заваренный чай.

— Потом полковник Вагин звонил, почему, говорит, командир полка без ординарца?

— Эх, что за чай… Прямо огонь!

— Вагин звонил, — повторила Надя.

— Да ты пей, пей, а то остынет.

— Максим…

Позади них, справа, загремело «ура». Это соседние полки ринулись в атаку. По тому, как быстро стали обрываться эти крики, Максим ясно представил себе, какие большие потери несут соседние полки, и осудил их. Надо ли было подниматься с таким шумом? Почему не действовать так, как решили действовать командиры штурмовых отрядов? Гордость помешала, не хотят подражать и вот, пожалуйста, теряют людей.

Затем Максим посмотрел на тот участок, где действовал первый штурмовой отряд. Хорошо продвигаются, молодцы. О, да там уже Борис Петрович! Он пробирается с саперами вдоль длинного корпуса с разрушенными стенами. За ним — знаменщики. Как бы не обнаружили его фашистские пулеметчики! Нет, он уже в мертвом пространстве и, поднявшись на локти, машет знаменщику, чтобы тот держался ближе к грудам кирпича, тогда знамя не так будет заметно противнику.

«Хорошо, — думал Максим, — как только они преодолеют перекресток улиц, я подниму резервный отряд и прикрою левый фланг первого отряда. Однако почему же Надя сказала, что Верба вернется сюда, на НП? Когда же это произойдет? А, вот в чем дело: они хотят оставить командира полка на этой точке до конца штурма, а отсюда скоро не увидишь ничего, кроме разрушенных стен. Не выйдет!»

И Максим, повернувшись к Наде, прокричал ей в самое ухо:

— Надя, мне нужен срочно телефон! Ступай в штаб полка и скажи: телефон, телефон командиру полка!

Он посылал ее в штаб полка только для того, чтобы в ее отсутствие перенести наблюдательный пункт ближе к штурмующим.

— Что?

— Телефон! Телефон! — повторил Максим.

Надя тряхнула головой в знак того, что не поняла. В ней столько было упорства и решимости, что он чуточку оробел. Внезапно она встрепенулась: к ним поднимался телефонист с катушкой на загорбке.

— Есть телефон, есть! — счастливым голосом закричала Надя, кидаясь к телефонисту. И по тому, как она кинулась, и по тому, сколько счастья было в ее голосе, Максим понял: без него нет для Нади ни войны, ни мира, ни счастья. И ему стало стыдно перед ней за то, что утром он был нечуток, груб, приказав ей остаться на медпункте, и так же был нечуток и груб сейчас, пытаясь отослать ее от себя.

Спустя некоторое время они пошли вперед, к новому наблюдательному пункту. Надя шла легко, бодро, и выражение счастья не покидало ее чуть напряженного лица.

В шестом часу вечера гвардейцы полка увидели серые, корявые, будто в коростах, стены огромного здания с четырехгранными колоннами, черными окнами, зияющими провалами. Это и был объект «153» — имперская канцелярия. Вокруг здания под защитой бетона и мрамора стрекотали фашистские пулеметы. Они продолжали жалить.

Помнил ли кто-нибудь из участников штурма, что сегодня 1 Мая? Праздник весны, цветов и человеческой радости. Тяжелыми потерями, кровью встретили его воины. Кровь была на мостовых, на асфальте, кровь на ступеньках лестниц, кровь на бинтах… мщение за гибель, за кровь братьев по оружию! Посторонись, робость, прочь с души, нерешительность! Над головами атакующих поднимались красные флаги. Сотни флагов! Воины несли их, чтобы водрузить над последней цитаделью фашизма. Кумач, кумач заполыхал в черных кварталах Тиргартена…

Перед глазами Корюкова открылась шестиугольная площадь. Это был рубеж, который предстояло преодолеть лобовым ударом. Отсюда до имперской канцелярии двести шагов: здесь фашисты уже не доверяют ни кирпичам, ни камням, они расстреливают даже камни.

Корюков решил проскочить площадь стремительным броском. Открытая атака. Другого выхода нет. Маневрировать негде и некогда. Ни пространства, ни времени.

Пришла пора взять знамя в руки и открыто вести людей сквозь огонь. Кто понесет знамя — Верба или Корюков? Понес Корюков. Вербу он оставил с артиллеристами и станковыми пулеметчиками — открыть самый сильный, самый губительный огонь для прикрытия атаки.

— Сигнал!

Орудия прямой наводки открывают огонь по амбразурам.

— Равнение на знамя! Ур-р-р-ра-а!..

Еще в юности Максим Корюков сделал для себя памятное открытие. Это случилось во время купания в пруду с ребятами. Вбегая в воду, он налетел ногой на осколок разбитой бутылки и рассадил пятку до самой кости. Он даже услышал хруст стекла под ногой. Этот хруст пробежал по позвоночнику и передался в затылок, но резкой боли Максим тогда не почувствовал, только пятка заныла. Не обращая на это внимания, он догнал друзей и переплыл с ними пруд. Но когда вытащил ногу из воды с почти отвалившейся пяткой, когда увидел обильную кровь, тотчас ощутил резкую боль в лодыжке и в позвонке. Попробовал снова опуститься в воду, но вода на этот раз не погасила боль.

Нечто похожее Максим испытал при первом ранении в боях под Москвой. Пока продолжалась атака, он не чувствовал, что пуля прошила ему правое плечо, но, когда атака закончилась, в горле что-то забулькало и в груди вспыхнул жаркий огонь. То было первое, но не последнее ранение.

И сейчас, едва успев сделать несколько размашистых шагов, Корюков почувствовал толчок в правое бедро и в бок. Нога будто сделалась длиннее. Корюков стал спотыкаться о каждый камень. Но в руках он нес знамя. Останавливаться нельзя. Иначе атака захлебнется в самом начале. Надо бежать, бежать вперед!

В бою, тем более в атаке, секунды решают все. Корюков научился ценить дорогие секунды. Упади он сейчас, и десятки гвардейцев, спасая его жизнь и знамя, лягут вместе с ним. Значит, надо держаться, не падать, держаться на нервах, как угодно, но не падать, не падать!..

Корюкову казалось, что он усиливает бег, стараясь вырвать у врага решающие секунды. Он не может выйти из боя, пока не будет взят этот дом с массивными колоннами. Пока работает сердце, пока дышит грудь, пока не вспыхнула боль и не заглушила сознание. В бою легче. В атаке боль и жар в ранах теряют силу.

Опираясь для устойчивости на древко развевающегося над головой знамени, Корюков как бы ищет опоры в густом задымленном воздухе, он делает, как ему представляется, саженные прыжки на одной ноге. До колонн, до подвального окна, через которое можно ворваться, осталось каких-нибудь двадцать шагов — три секунды времени. Опять щелчок в каску где-то возле уха. «В голову метят, сволочи. Но врете, не свалите!»

Кричать он уже не может, не хватает воздуха. Корюков чувствует, что его кто-то подхватил за поясницу и помогает делать прыжки. Справа и слева гремит «ура». Прыжок, еще один прыжок, еще один. Теперь он движется легче и быстрее. Кто же помогает ему? Кому пом силу поддерживать его шестипудовое тело?

Верба… Не умеет бегать, а догнал… И вот они вдвоем бегут обнявшись. Над ними гвардейское знамя. На знамени — Ленин. Он, будто живой, наносит последний удар по фашистскому гнезду.

— Ура-а-а! — Крик, не смолкая, катится по площади, между колоннами, проникает в подвал, на лестницы…

Бой кипит на каждой площадке, в коридорах, в залах, в комнатах. Это последний опорный пункт на подступах к имперской канцелярии. Уже занят второй этаж! Корюков находит в себе силы подняться туда. Нельзя выходить из боя, нельзя останавливаться, иначе боль возьмет верх над его волей.

Верба помогает Корюкову пробежать по коридору до угловой комнаты. Отсюда видно, как по улице текут знамена, знамена…

— Пулеметы сюда! — глухо кричит Корюков.

Этажом выше засели фашисты. На чердаке лает малокалиберная автоматическая пушка «дарданелл». Вдруг раздается сильный взрыв. «Дарданелл» подавился. Через несколько секунд с чердака мимо окон с неистовым ревом пролетают сброшенные фашисты. Кто их швыряет оттуда?

Верба выглядывает в окно: по водосточной трубе, как кошка, спускается разведчик Николай Туров. Благо, что Верба, прежде чем нажать спусковой крючок автомата, разглядел его лицо.

— Ты куда?

— Вы уже здесь! Я глух от контузии, понимаете? Я сейчас… — Он делает нечеловеческий рывок и, ухватившись за угол окна, перемахивает в комнату через Вербу. — Товарищ гвардии майор, они опять белые флаги выносят… Как, верить или не верить?

Корюков не отвечает. Прижавшись к стене спиной, он еще пытается удержаться на ногах, но отяжелевшая голова тянет его вниз. Жар, вспыхнувший в груди, словно пережигает волокна нервов.

— Корюков ранен… Надя! Надя! — бросившись вниз, кричит Туров.

Надя задержалась на той стороне площади, перевязывая раненого Бусаргина. Когда на подступах к имперской канцелярии показались белые флаги и штурм превратился, она услышала тревожный голос Турова. Или почувствовала сердцем? Она бежит на зов. Бежит через площадь, не видя, как сигналят ей однополчане: «Справа пулемет! Справа пулемет!»

Надя не оглядывается, не пригибается, она бежит во весь рост и, будто наткнувшись грудью на вилы, падает перед ступеньками парадного. Из-под пилотки на шершавый цемент заструилась кровь.

Туров подхватил Надю на руки. Она еще билась недолго в его руках, словно рвалась к Максиму, потом затихла.

Ее положили у колонн парадного на каменную плиту с бурыми пятнами. Туров попросил у кого-то из гвардейцев вещевой мешок — свой он давно где-то потерял — и стал укладывать его под голову Нади так бережно и осторожно, как будто она очень нуждалась в этом, а он боялся, чтобы она не застонала. Нет, на ее лице читалось беспокойство за судьбу живых. В потускневших глазах еще отражалось задымленное небо Берлина, и она как бы поднялась над всеми этими развалинами, величественная, как монумент из белого мрамора, обращаясь ко всему миру: люди, люди Запада и Востока, неужели вы забудете, кто брал Берлин и чьей кровью завоеваны победа и мир в Европе?..

5

Двоюродный брат Зейдлица обер-лейтенант Шульц, считавший себя со вчерашней ночи первым телохранителем нового канцлера Германии Геббельса, спускался в подземелье имперской канцелярии по длинной и отлогой лестнице. Шепотом он повторял фразы, приготовленные для доклада Геббельсу: «Задание выполнено. Верные вам войска сражались доблестно. Я лично косил русских из пулемета как траву. Хайль Геббельс!»

Это он, Шульц, хлестнул из пулемета по бегущей через площадь девушке с санитарной сумкой через плечо. Он убил ее уже после того, как по приказу генерала Вейдлинга были выброшены белые флаги. Но Шульц глубоко убежден, что русские остановились и прекратили огонь только потому, что у них не хватило смелости вступить в бой за имперскую канцелярию с такими отважными воинами, как он, Шульц.

«Даже если русские завалят все подступы к имперской канцелярии своими трупами, им не пробиться сюда», — так Шульц приготовился заверить Геббельса. После такого доклада доктор Геббельс, конечно, воспрянет духом, и Шульц вправе рассчитывать на его доверие и благодарность. Всем известно, что Гитлер щедро награждал и повышал в звании своих адъютантов и порученцев, а они были ему менее верны и преданы, чем Шульц Геббельсу.

С того момента, как Шульц ушел на линию огня выполнять задание Геббельса, прошло уже свыше пяти часов, и он не знал, что произошло за это время в подземелье. Лампочки на лестнице погашены, в коридоре тусклый свет, в отсеках, где жили адъютанты и порученцы, пусто. Даже некого попросить полить воды, чтобы умыться.

Шульц направился прямо к Геббельсу, ориентируясь на одинокую лампочку, мерцающую в самом конце подвала коридора.

Его остановил Адольф Вернер, диетический врач Гитлера:

— Заблудился?

— Я к доктору Геббельсу.

— Не лезь туда, Геббельса уже нет, — сказал Вернер с видом хорошо осведомленного человека.

«Этот, кажется, теперь сам претендует на пост канцлера», — презрением подумал о нем Шульц.

— Кто у господина канцлера? Там горит лампа…

— Директор министерства пропаганды доктор Фриче. Тебя туда сейчас не пустят! Помоги мне.

— В чем?

— Иди в гараж, слей из машины фюрера бензин в канистру и принеси мне. Ну, что стоишь? Надо успеть до прихода русских… Иди! — повторил Вернер и ушел в приемную Гитлера.

Ничего не понимая, Шульц посмотрел ему в спину: «Наглец, уже командует мной, морковная котлета!»

В приемной Геббельса, как и в других отсеках подземелья, было душно, пахло вином, паленой шерстью и кислотой. Кто-то, перетаскивая запасной аккумулятор из приемной Гитлера к Геббельсу, разбил коробку, и сейчас кислота дымилась на ковре.

Тут же пораженный Шульц узнал, что Борман покинул подземелье, а Геббельс покончил самоубийством. В кабинете Геббельса доктор Фриче совещался со своими помощниками…

«О чем же? Кажется, просит русских взять Берлин под свою защиту. Им срочно потребовалась машинка с русским шрифтом. Да, пишут письмо советскому командованию. — Шульц вслушался в голос Фриче, доносившийся из-за двери. — Он диктует, а переводчик стучит на машинке. О, какое унижение… Он просит разрешения выступить по радио, просит милосердия от имени народа, возможности работать на благо человечества…

Это бред пьяного. Трезвый немец не станет унижаться перед этими дикарями».

Шульц опрометью выбежал из приемной Геббельса и тут же опять наткнулся на Вернера, этого наглеца с холодной кровью. Да, Вернер сейчас, кажется, единственный в опустевшем подземелье немец, сохранивший самообладание. Он спокойно прохаживается по коридору, заглядывая во все двери. Кого он ищет?

— Идем со мной.

— Куда? — спросил Шульц.

— Идем, — властно приказал Вернер и, взяв Шульца за руку, повлек за собой.

Кабинет Гитлера. Часы остановлены. Стрелки показывают одиннадцать часов тридцать пять минут. Дня или ночи?

— О святой и великий фюрер! Зачем ты ушел от нас? — прошептал Шульц, входя в тускло освещенную спальню Гитлера. В открытом шкафу белело подвенечное платье Евы Браун.

В час свадьбы Гитлер дал Еве шоколадную конфету с отравленной начинкой. Вскоре ее труп был сожжен на его глазах. А сейчас и бездыханный Гитлер лежит на ковре. Открытый рот забит черной, как гудрон, кровью. В левом виске — пробоина. Трудно сказать, сам ли он застрелился, или ему помог Геббельс, который в последние часы проявлял бешеную энергию. Или в этом замешан и Борман, спешно и тайно покинувший подземелье? Вероятно, боялся мести за смерть Гитлера.

— Шевелись! — поторопил Вернер повара, в руках которого был клубок парашютных строп.

Вернер торопил повара, боясь, как бы Шульц не ушел от них. Наконец клубок был распутан. Втроем они завернули труп Гитлера в ковер и перевязали стропами.

То ли труп был тяжел, то ли ковер, но, пока они вытаскивали его через черный ход на площадку, внутри двора имперской канцелярии, у Шульца заныла поясница.

Смеркалось.

— Дальше не понесу, не могу, — решительно отказался Шульц.

— Дальше и некуда, — сказал Вернер, как бы подчеркивая, что территория гитлеровской Германии теперь ограничена вот этими стенами.

Пришел подполковник Кемпка, личный шофер Гитлера. Он выплеснул из канистры бензин, отошел к стенке, поджег пропитанную бензином перчатку и бросил ее на ковер. Ковер вспыхнул ярким огнем. Вернер и Шульц отбежали в темный угол.

— Огонь слабый, сейчас погаснет, — сказал подбежавший к ним повар.

Шульц знал этого повара давно, но еще ни разу не слышал его голоса. Повар был суров, как чугун, и молчалив, как рыба, а сегодня вдруг заговорил, и голос у него оказался женским:

— Огонь скоро погаснет…

Это насторожило Вернера. Однако костер горел довольно ярко. На освещенной его пламенем площадке показались две фигуры с белыми флагами. «Парламентеры от Фриче, — догадался Шульц. — Почему они вышли через тайный ход? А-а, боятся верных рыцарей Гитлера». Но вот свет костра, в котором горел Гитлер, озарил парламентеров, и они поторопились скрыться в темноте. «Нет, это оседает пламя», — думал Шульц. И вдруг тлеющий красным огнем ковер развернулся, и Шульцу померещилось, что Гитлер поднимается с ковра.

— Тихо, тихо, это стропы перегорели, — проговорил повар.

— Где достать еще бензина? — спросил Вернер.

— Сейчас вылью последние капли. Много пошло на Еву Браун, — пожаловался Кемпка.

«Вот как разговорился», — отметил про себя не на шутку перепуганный Шульц.

Костер снова вспыхнул и снова быстро погас.

— Не горит…

И в эту минуту Шульц окончательно уверовал в святость Гитлера. «Да, он святой человек. Смерть отступила перед ним в тот роковой час, когда взорвалась бомба, подложенная под его стол заговорщиками. Готовилось еще одно покушение: в самолете, на котором Гитлер собирался лететь в Мюнхен, была запрятана под сиденьем мина замедленного действия. Гитлер уже шел к этому самолету и вдруг повернул обратно, будто святой дух подсказал ему об опасности. Наконец, Гитлеру угрожала верная смерть от американских бомб. Сам бог охранял его. Вот почему его тело не подвластно огню. Он все слышит и все видит. Надо уходить…»

— Куда? — остановил его Вернер, схватив за руку. — Фюрер не простит тебе дезертирства. Он завещал…

— Что же делать? — уже не скрывая своего страха, спросил Шульц.

— Надо сжечь, — ответил Вернер. Зная, что Шульц верит в святость Гитлера, он добавил: — Тем, кто исполнит это, бог отпустит все грехи, и наш фюрер с того света будет руководить поступками своих верных сторонников. Не будем терять времени. Скоро ворвутся русские…

Во дворе была глубокая яма с бетонированными стенками. За последние дни в этой яме сожгли много бумаг. Над ней высилась черная куча бумажного пепла. Вернер, Шульц и повар сбросили в яму полуобгоревший труп Гитлера, и он бесследно утонул в пепле. Потрясенный Шульц попятился к тайному ходу в подземелье.

Там, в темном углу, кто-то переговаривался. Шульц прислушался. Голос сказал:

— На мосту Бюргерштрассе русские выкинули ответный белый флаг и прекратили огонь.

— Хорошо, идемте, — ответил голос.

— С богом.

Шульц отступил в сторону. Мимо него с белыми флагами прошли посланцы Фриче и два офицера из штаба бригады «Адольф Гитлер».

— С богом, — повторил кто-то из темноты.

Шульц не сомневался, что Гитлер может подняться из ямы, встать у тайного входа в подземелье, заваленного бумагами, и преградить ему путь. Озираясь, он пошел искать другой подземный ход. Он должен был вырваться туда, на запад. Вырваться во что бы то ни стало.

6

Прибыв на командный пункт генерала Бугрина, комендант Берлина Вейдлинг заявил, что вверенные ему войска танкового корпуса и пехотные части Берлинского гарнизона, кроме войск СС, прекращают сопротивление и готовы сдать оружие. Говоря это, Вейдлинг обнажил голову с гладко зачесанными назад волосами и снял очки. Губы его потрескались, на щеках выступили синие пятна.

— Почему же войска СС не пришли к такому же разумному решению? — спросил Бугрин.

— Они не подчиняются мне, — ответил Вейдлинг. — Дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Голова его затряслась.

Бугрин, переговорив по телефону с командующим фронтом, предложил Вейдлингу написать приказ войскам Берлинского гарнизона о капитуляции, указав пункты сдачи оружия. Вейдлинг беспрекословно подчинился, предупредив еще раз, что его власть не распространяется на войска СС.

— Хорошо, пишите приказ своим войскам, остальные сами сдадутся…

Через несколько минут Вейдлинг и сопровождающие его лица отправились на узел связи — передать по радио и телефонам приказ о капитуляции.

Вскоре появились парламентеры из имперской канцелярии с письмом Фриче. Выслушав их, Бугрин позвонил начальнику штаба армии:

— Ко мне пришла еще одна делегация, от директора пропаганды Фриче… Да, да, тоже парламентеры. Они просят у нас защиты… Необходимо дать сопровождающего офицера, чтобы они могли заехать к Фриче и отвезти его на радио. Он называет себя «известным лицом в Германии» и предлагает свои услуги — воздействовать на войска СС. Впрочем, эти войска, по моим сведениям, уже готовы капитулировать.

Проводив парламентеров усталым взглядом, Бугрин подошел к окну, распахнул его. Тиргартен, Тиргартен — черные развалины, огромная могила не одной тысячи советских воинов. Перед окном стоял опаленный, искалеченный осколками тополь. Его ветка тянулась к окну. На ней кое-где зеленели листки. Бугрин осторожно взял ветку рукой.

— Здорово, друг. Извини, некогда мне было поговорить с тобой… Трудное время, но не тужи, зеленей. Слышишь, какая тишина? Скоро взойдет солнце. Кругом камни, развалины, мрак, а ты докажи, что жизнь торжествует, и порадуй людей своей листвой…

Бугрин оглянулся: не слушает ли кто-нибудь этот ребяческий разговор с тополем? Мог ли он думать, что вот так и даже как-то глуховато закончится битва за Берлин? Тишина, оглушительная тишина как бы ошеломила его. Он еще не успел осознать значительности этой минуты. Внезапная тишина разбудила в нем желания, таившиеся под спудом. Хорошо бы тихонько появиться дома ночью, до восхода солнца, и, не тревожа спящих детей, шепотом поговорить с женой. О чем они стали бы говорить? Он этого не знал… Но, конечно, о жизни, о послевоенной жизни. Они будут говорить тихими словами, по виду буднично, очень просто, как положено русскому человеку, который привык и думать и говорить о великих делах и совершать их без лишнего шума. Разве восход солнца сопровождается громом и грозой? Но появление солнца над землей каждый раз приносит радость всему, что есть на свете живого.

От телефонного звонка Бугрин вздрогнул. Начальник штаба фронта требовал подготовить пять самых боеспособных полков для совершения марш-маневра. Из коротких фраз начальника штаба можно было понять, что маршал Жуков сейчас занят решением сложной задачи.

— Война еще продолжается. На юге Германии, а также в Западной Австрии и Чехословакии действуют немецкие части. Где-то скрываются батальоны предателя Власова…

Посмотрев сводку потерь, Бугрин установил, что самыми боеспособными по численному составу оставались полки, в которых были созданы штурмовые отряды. Он назвал пять полков, в том числе и полк Корюкова; Жукову были нужны полки, способные решить любую боевую задачу.

В это время полк Корюкова уже начал разоружать фашистский гарнизон имперской канцелярии.

Капитан Лисицын привел к Вербе, принявшему командование полком, большую группу имперских чиновников, взятых в подземелье канцелярии. Среди них были личные телохранители Гитлера и Геббельса. Пьяный Шульц все еще с ужасом озирался по сторонам. Его страшила черная куча пепла, извлеченная вместе с трупом Гитлера из ямы.

Лисицын сказал Вербе:

— Я допытывался, где Борман, — молчат. А вон тот, — Лисицын показал на Шульца, — говорит, что Борман ушел неизвестно куда.

— А Геббельс? — спросил Верба.

— Геббельс уже труп. Весь обгорел. Но его помощники помогли опознать… «Сибирь, Сибирь», — говорят. Боятся Сибири, как смерти. А я им говорю: много захотели — в Сибирь. Я коренной сибиряк, у нас в полку много сибиряков. Воздух в Сибири чистый, и жалко, если вы таким воздухом дышать будете…

— Ладно, — прервал Лисицына Верба. — Веди их, куда надо, и возвращайся.

Осмотрев двор имперской канцелярии, Верба спустился в подземелье. Из каждого отсека несло вином, жженым мясом и тухлыми яйцами.

— Кто там ходит? — послышался голос из темноты.

Это Туров. Зажав голову руками, он сидел на перевернутой бетономешалке (до последних дней здесь не прекращалось строительство подземных нор). Под ногами у него — открытая бутылка вина.

— Туров, что с тобой?

— Расстроился, товарищ подполковник. Понимаете, Гитлера упустил, а он не должен был уйти от меня. Геббельса прозевал, а он тоже не должен был уйти от Кольки Турова, гвардии рядового разведчика. Вникаете? А эту шушеру-мушеру я не стал брать. Вникаете?

— Я-то вникаю, а ты зачем пьешь эту дрянь?

— Это не дрянь, товарищ подполковник. Это из личного запаса самого Геббельса. К Гитлеру я заходил в кабинет и в спальню, у Гитлера этого нет. Он непьющим был, паразит, а вот я пьющий. Вникаете? Захожу к Геббельсу, тут проводник-немец, высокий такой майор и по-русски знает, вот он мне и показал, где Геббельс. Каморка у него в четыре угла. Четыре девочки мертвые лежат, отравил он их, гад, а под кроватью бутылка. Вникаете? Душно в каморке, потому я перебрался сюда и пью эту жидкость для утешения души. Ничего, градусы есть…

— Отдохнуть тебе надо, Туров. Пойдем-ка лучше со мной, — сказал Верба, трогая разведчика за плечо; оставлять его здесь нельзя: свалится и задохнется в этой духоте.

— С вами я хоть на край света, — согласился Туров. — Вот только командира из вас не получится. Другой бы сейчас скомандовал мне: «Кругом, бегом, марш!» А вы уговариваете.

Они вышли из подземелья и остановились посреди двора у большой кучи бумаг. Уже начало светать.

— Вот тут и отдохнем, — предложил Верба.

— И правда, тут хорошо, как под копной сена… Значит, не успели они спалить эту бумагу, — сказал Туров, садясь рядом с Вербой.

Верба лег на спину: ему стало плохо, сильно кружилась голова и тошнило. Туров уложил его на кипы бумаг, попытался расстегнуть ему воротник.

— Спасибо, спасибо, мне и так хорошо.

Над двором имперской канцелярии еще столбилась кирпичная пыль, кружился пепел; небо, как помятый парус на слабом ветру, качалось и серело в глазах Вербы.

— Эх, товарищ подполковник, много хороших людей мы потеряли из-за этих вот паразитов, что тут укрывались. Обидно, и зло берет. И душа кипит от этого. Максима Корюкова, командира полка, — он земляк мой — как изрешетили!

Верба все глядел в серое, чуть светлеющее небо.

— Или вот хотел я вам воротник для облегчения дыхания расстегнуть, — продолжал Туров, — а пальцы мои прилипли к воротнику. Значит, кровь у вас.

— Это пустая царапина.

— А в голенище у вас два отверстия, входное и выходное. Тоже царапина?

— Кость не тронута, а мякоть быстро заживет.

— Вот я и думаю, какие на свете есть люди: своей боли не чувствуют, а за чужую покоя себе не дают.

Во двор вкатилась обшарпанная штабная полуторка. К Вербе подбежал начальник штаба:

— Товарищ подполковник, есть приказ, грузимся на машины. Срочно.

Верба поднялся. Полк получил боевую задачу, надо быть на ногах.

Вслед за машиной во дворе имперской канцелярии показалась походная кухня. Тарахтя колесами и дымя трубой, она разносила по двору запах аппетитного завтрака.

— Есть плов, есть плов… Получай! Быстро получай! — звал Тиграсян своих однополчан. Сегодня у него большой остаток в котлах. — Плов, баранина… Кому погуще, кому пожирней!..

Тиграсян знал, кто и что любит. Как не знать — всю войну в одном полку! Сегодня еще не получили своих порций старшина Борковин (он любит жирное мясо), Надя Кольцова (всегда просит поскрести у самого дна, чтобы с пригаринкой), солдаты Рогов, Файзуллин…

Предчувствовал Тиграсян, что многие сегодня не придут к нему, однако не хотел верить в это и потому звал, звал… С горечью и болью смотрел он на большой остаток плова в котле.

— Заполняй до краев, — сказал ему Туров, протягивая свой котелок. — До краев, со стогом…

— Хорошо, Туров, молодец, Туров, можно два стога, можно три стога. Гвардии майор всегда говорил: корми, Тиграсян, Турова, хорошо корми… Любил он тебя, Туров, любил…

— Любил?..

— Правду говорю, правду… Даже свой обед тебе оставлял вот этой кастрюлька. Помнишь? Это его кастрюлька, его…

Туров посмотрел на кастрюльку, что стояла на облучке, поблескивая чеканными буквами на боках: «МК» — Максим Корюков. Повар наложил в нее плову до краев.

— Помню… Правда… — У разведчика пересохло в горле, затряслись губы. — Земляк он мне…

— Внимание! — прозвучал сигнал трубы горниста. Он заиграл сбор, и разведчику Турову недостало времени по-солдатски, наедине с самим собой дать волю слезам.

7

В ямах, и воронках от бомб, на площадках и посреди улиц — всюду валялись каски, стреляные гильзы снарядов, вороха трубок и головок от фаустпатронов, лафеты пушек, перевернутые машины, танки с развороченными башнями. Словно земля выворачивалась наизнанку, стараясь вытряхнуть все это имущество фашистской армии, — смотрите, люди: гильзы без патронов, танки без башен, каски без голов!

Осела каменная пыль, установилась тишина, и Берлин стал оживать. Женщины, дети, старики с колясками и тележками возвращались в свой город. Все чаще и чаще над столицей Германии проглядывало солнце. Во дворах появились играющие дети. Стайками, точно воробьи, слетались они к своим отцам и матерям, которые, не веря своим глазам, смотрели на русских солдат; эти солдаты с риском для жизни снимали мины, запрятанные в проходах уцелевших домов, разряжали фугасы, замурованные под мостами и станциями метро, или выносили из подвалов и разрушенных укреплений потерявших сознание немецких пулеметчиков и фаустников.

Лежачих не бьют, мертвым не мстят!

Дня за два до салюта победы генерал Бугрин, проезжая через Тиргартен, остановился перед колоннами рейхстага. Его внимание привлекли солдаты, высекающие на каменных стенах названия своих городов и селений, свои имена. Солдаты, кажется, ничего не хотели от немцев кроме сохранения этих надписей. Каждый удар отдавался звонким эхом в пустой каменной коробке огромного здания. Бугрину показалось, что камни поют.

— Слышишь? — спросил он шофера.

— Слышу, — ответил шофер.

Побывав в войсках, расположившихся на окраинах Берлина, Бугрин заехал сначала во фронтовой госпиталь, затем в армейский. Сегодня он хотел навестить солдат, которые участвовали в рейде по ликвидации фашистских войск в лесах южнее Берлина.

У входа в госпиталь, на белом деревянном диване сидели девушка и солдат. Чтобы не мешать их разговору, Бугрин отвел от них взгляд в сторону и пытался пройти мимо незамеченным. Но солдат и девушка, узнав генерала, встали. На груди солдата пламенел орден Красного Знамени. Это были Леня Прудников и Варя Корюкова.

— Здравия желаю, товарищ, генерал! — проговорил Леонид, вытянув здоровую руку вдоль бедра. Варя тоже по-солдатски стала смирно.

— Здравствуйте. Привет вам из фронтового госпиталя.

Варя обрадовалась:

— Вы были у Максима?

— Был. Шлет вам привет. Жив и поправляется. Беседовал с ним. Ну, ну, опять слезы? Брат, можно сказать, из мертвых воскрес, а она плачет…

— Я не буду. Спасибо вам… — Варя улыбнулась сквозь слезы.

Прибежал начальник госпиталя, стал докладывать, как положено по уставу при встрече старшего начальника, но Бугрин прервал его:

— Я собрался на прогулку, видишь, и девушка с нами… Ну ладно, проводи меня к тем, что сегодня прибыли.

Варя и Леонид последовали за ними.

Раненые встретили Бугрина кто как мог: кто встал, кто приподнял голову от подушки, кто приветливо взмахнул рукой.

Бугрин наклонился над солдатом, лежащим на ближайшей к входу койке. Ноги солдата были в гипсе. Грудь богатырская, плечи едва не шире койки. Это был знакомый Бугрину артиллерист из дивизиона тяжелых орудий.

— Где же тебе по ногам-то попало?

— Вчера в Берлине. Но я не горюю… Человеческая кость легко срастается. Говорят, если лошадь ногу сломает, ну, тогда ей каюк: конские кости не имеют такой способности. Балкой мне по ногам попало. Немецкого мальчонку из-под развалин выручил, и, так сказать, обвал получился.

И Бугрин вспомнил и звезды на стенах рейхстага, и немецких ребятишек, бегающих по развалинам за советскими солдатами-минерами.

— Сами же немцы меня сюда на руках принесли, — добавил артиллерист.

На соседней койке лежал Алеша Кедрин. Он отодвинулся на край своей койки, приглашая Бугрина присесть.

— Как же ты, Алеша, оплошал? Конец войны, а ты в госпиталь угодил, — пошутил Бугрин.

— На мину наскочил, и вот… по самое колено, — пожаловался Кедрин, кусая губы.

— Ну, ну, гвардеец, губы-то зачем кусать?

— Досадно, — с трудом произнес Алеша. — Войну-то пришлось заканчивать боями с этими проклятыми власовцами. Собственно, боев-то больших и не было. Как узнали они, что сталинградские полки на них направлены, так и пошли сдаваться. Самого генерала Власова в окружение взяли. На танках мы его окружили. Позавчера. Выскочили мы на одну высотку и видим: внизу по проселочной дороге вереница легковых машин маневрирует. Мы наперерез. Остановили, спрашиваем: кто такие, куда? Отвечают по-русски: дескать, с дороги сбились. И тут один шофер шепнул нашему капитану Лисицыну: «Власов здесь». — «Где?» Мы пошли по машинам. Власов уже успел переодеться в гражданское… Ну, в общем, взяли мы его, губы у него трясутся, смотреть противно. А потом и повалили к нам власовцы, с поднятыми руками со всех сторон. Туров, разведчик наш, один целую сотню взял в плен. На родину их, видать, потянуло или еще что, не пойму. Присмотрелся я к ним — плюгавые такие, в глазах пустота, и подумал: партизаны безголовые, трусы, потому и предатели…

— Да, в каждой трусливой душе живет предатель, — согласился Бугрин.

Варя стояла у окна, прислушиваясь к разговору Бугрина с Алешей Кедриным. Перед окном зеленела листва кленов. Чуть поодаль кудрявились акации. Вот-вот зацветет и сирень, над ее верхушками уже заголубел воздух. А там, между аллеями, точно солнечные диски, пламенели клумбы. Они цвели множеством ярких цветов. Любила Варя цветы, всегда улыбалась им, но сейчас ей показалось вдруг, что и клумбы и листва деревьев черные. Ей стало страшно. Она побоялась взглянуть на небо: а вдруг и солнце черное?

«Василий, Василий, что ты наделал?» — прошептала она.

Василий в это время был уже за Эльбой, в американской зоне. Американские солдаты отзывались о советских воинах так дружественно и уважительно, что назови он себя настоящим именем власовского офицера, они немедленно взяли бы его под конвой и направили на восточный берег для передачи в руки русской комендатуры.

Впрочем, Василию повезло: он попал под покровительство одного человека, назвавшего себя военным корреспондентом какой-то американской газеты. Корреспондент сказал, что ему нужны хорошие ребята, знающие русский язык. От него же Василий узнал, что батальоны РОА разбиты, а генерал Власов схвачен коммунистами и, конечно, будет расстрелян[6].

В голосе корреспондента Василий уловил нотки сожаления: по всему было видно, что в связи с генералом Власовым у него рухнули какие-то планы. И Василий сознался ему, что состоял при Власове адъютантом.

«Корреспондент» насторожился и повел себя так, словно попал в засаду, словно вокруг него были не американские, а советские солдаты. Приложив палец к губам, он дал понять: при солдатах об этом ни слова. С этой минуты и сидит Василий в комнате с занавешенными окнами, как волчонок в мешке, боясь показаться на глаза американским солдатам.

Где-то рядом, то ли в подвале, то ли за стеной, гудел радиоприемник. Кто-то все время старался поймать Москву и слушал много раз повторяющиеся сводки Совинформбюро. В этих сводках было ясно сказано, что Гитлер и Геббельс покончили самоубийством, что многие генералы и крупные чиновники германского правительства взяты в плен, что, по существу, вся немецкая армия разбита и пленена. В одном только Берлине взято в плен сто тридцать тысяч солдат и офицеров…

Прислушиваясь, Василий вспоминал, как ему удалось сбежать из госпиталя. Когда его повезли из полка Максима, он прикинулся душевнобольным, в дороге с ним «случился припадок эпилепсии», и его сразу доставили в особое отделение армейского госпиталя. Это было на восточной окраине Берлина. Перед окнами госпиталя, невдалеке за леском, пролегала дорога, по которой бесконечным потоком шли войска, машины, скрежетали гусеницы танков, тарахтели тракторы, тягачи тяжелых орудий, мотоциклы. Все это двигалось в Берлин. Медицинские сестры, больные, врачи часами простаивали у окон как завороженные. Прилипал к окну и санитар, которому было поручено следить за душевнобольным лейтенантом Корюковым. Воспользовавшись тем, что внимание санитара приковано к дороге, Василий вышел из палаты и черным ходом пробрался во двор к водоему. Оставив на берегу водоема халат и башмаки — дескать, стал умываться и утонул, теперь ищите утопленника, — он скрылся. В Карлхорсте ему удалось найти знакомого человека, которому отдал последний кусочек золота и получил документ бельгийского репатрианта. Кусочек золота, который долго носил, как крест, на груди, теперь, как он считал, помог ему спасти жизнь.

Выходила на берег

Катюша,

Выходила на берег

крутой… —

донеслось с улицы.

Это американские солдаты разучивали песню, готовясь к встрече с русскими.

И вдруг в городке, где стоял штаб американской дивизии, началось смятение. Покровитель Василия с шумом распахнул дверь в комнату.

— Быстро в машину, иначе смерть!..

Бросая телефоны, личные вещи и даже сейфы, штаб дивизии помчался на запад. Василий был напуган больше, чем американцы. Он боялся, что через Эльбу переправляется полк Максима. Теперь ему представлялось, что от Максима никуда не уйдешь. Сильный, проворный, от него не жди пощады.

Но, как потом выяснилось, паника была вызвана тем, что русские войска доставили к берегу Эльбы несколько понтонов, чтобы организовать переправу солдат и офицеров для предстоящей встречи.

Об этом Василий узнал уже далеко за Эльбой, когда его втолкнули в крытую машину с единственным окном под железной решеткой. Паническое бегство штаба передалось солдатам, и они тоже со страхом оглядывались назад.

«Американцы боятся русских. Значит, Советская Армия действительно грозная и сильная», — подумал Василий.

Трусливые люди всегда стараются держать сторону сильных. Вероятно, поэтому или, может быть, оттого, что события разворачивались круто, Василий, с сожалением смотрел на стремительно несущуюся из-под машины черную ленту асфальта, и ему виделись Громатуха, родной дом и полянка перед окном.

Но машина двигалась все дальше и дальше на запад.

Глава восьмая

ОТЦОВСКИЙ СУД

Вот она, зеленеющая полянка и недостроенный дом Корюковых.

Весна нынче на редкость ранняя и дружная, без утренних заморозков. Уйма цветов. И где только их нет! На днях брызнул по-летнему теплый дождь, и склоны гор, громатухинские увалы, полянки, долины заполыхали светло-синими кострами буйно расцветающей медунки, сиреневыми кындычками, серебристо-зеленой листвой борщовника, и в низинах уже выбросила лепестки выносливая черемша. Цветы, цветы… Нынче они, кажется, собираются расти даже на голых камнях.

Было ясное утро. Посреди полянки, на дорожке, посыпанной песком, лежала Дымка. В теплом собачьем меху ей было жарко. Уйти бы в тень, вздремнуть, да нельзя: перед окнами гуляют куры, а в небе — коршун.

«Ко-ко-ко-ко, ко-ко-ко», — переговариваются несушки, прохаживаясь возле Дымки. Собачье ли это дело слушать куриное «ко-ко»? Но ей приказано лежать тут и пасти кур.

Тень крыши отползла от дорожки к самой завалинке, а ни Татьяна Васильевна, ни Фрол Максимович не возвращаются.

Куры начали расходиться по гнездам: пришла пора нестись. Возле Дымки — одна пеструшка.

Наконец-то послышались шаги Татьяны Васильевны. Дымка кинулась было навстречу, и в это время над крышей засвистел крыльями коршун. Пеструшка с кудахтаньем кинулась к взвившейся на дыбы Дымке под брюхо.

— Ишь ты охальник! — крикнула Татьяна Васильевна. — Последнюю норовит сграбастать… Я тебе! — она погрозила коршуну лопатой.

Коршун сделал еще один круг над домом.

— Батюшки, да что же это он, чернокрылый, предвещает? — прошептала Татьяна Васильевна и боязливо перекрестилась.

Дымка, потершись о ее ноги, убежала к конуре.

Еще вчера вечером, уходя на работу в разрез, Татьяна Васильевна поставила в печку тушить картошку с глухарятиной. Накануне Фрол Максимович ходил на охоту и принес двух глухарей. Одного Татьяна Васильевна распределила соседкам — пусть полакомятся птичьим мясом, — а другого приберегла для себя. Сегодня последний день пасхи, и вот-вот должны объявить о конце войны, о победе. Приготовила она и луковую шелуху для крашения пеструшкиных яиц, да вот все не может осмелиться: обронишь ненароком крашеную скорлупу, а кто-нибудь из соседей узрит ее, и тогда с мужем греха не оберешься.

Однако сегодня она решилась.

Подкинув в загнетку сухих щепочек и поставив чугунок с моченой луковой шелухой, Татьяна Васильевна стала готовить стол к обеду. Кроме радиста должен прийти Захар Прудников. Теперь он уже почти родной. Варя пишет, что встретила на фронте Леню. Если встретила, то их теперь не разлучишь, да и Максим не глупый парень, полком командует, поймет, к чему дело идет. Почту на Громатуху теперь доставляют на аэроплане. Не сегодня-завтра жди письма от зятя.

На крыльце послышались тяжелые шаги Фрола Максимовича. Он зачерпнул из кадки ковш воды, одним духом осушил его. Татьяна Васильевна настороженно прислушалась, как тяжело дышит муж, как шарит по стенке рукой, ища скобку, будто ослеп.

— Да что с тобой? — спросила она, когда Фрол Максимович перешагнул порог и остановился. Смертельно бледный, лицо каменное.

Много раз видела его Татьяна Васильевна в беде и в горе, видела она его и окровавленного, когда он выбрался из обвалившегося забоя, но такого, как сейчас, видит впервые. Будто вынули из него душу, а вместо души кипит в нем гнев, страшный и слепой. Вот-вот схватится за грудь своими огромными руками и разорвет ее.

— Горе, мать, большое горе.

У Татьяны Васильевны стянуло губы, горло захлестнул горячий жгут. Не губами, сердцем спросила:

— Похоронная?

— Хуже…

Фрол Максимович широкими шагами прошел в горницу, сорвал со стены портрет Василия, сжал его в кулаке, разорвал одним рывком и, подойдя к печке, бросил обрывки на угли затухающего огня.

— Сгори ты в пепел!

Затрепетали языки огня в печке. Вспыхнувшие комочки бумаги расправились, и сквозь огонь глянул на Татьяну Васильевну сыновий глаз под приподнятой бровью. Она сжалась, боясь шелохнуться.

Фрол Максимович неподвижно смотрел в пол.

Все разразилось, как ливень, как гроза. Сегодня на Громатуху приехал товарищ из района — член бюро райкома партии, — товарищ, которому Фрол Максимович доверял во всем, и он сказал ему, что Василий состоял на службе в армии Власова, был заброшен в полк Максима Корюкова с целью разведки и диверсий…

Фрол Максимович вспоминал… Он видел Василия в зыбке, в пеленках, потом учеником первого класса. Крепыш Максим везет его на санках в школу — тогда жили еще в Талановке, в трех километрах от Громатухи.

И другое… Ветер, буран. Ребята собираются на пионерский сбор. Максим стал на лыжи и ушел, а Василий долго зяб на ветру, ждал рудовозов, чтобы с ними доехать до школы, но рудовозы не взяли его, и он вернулся домой, пропустил сбор. А сбор был посвящен Павлику Морозову… Не там ли началось, не с этого ли выросло?..

А старик Третьяков? Каким ядом он отравил душу Василия, Фрол Максимович не знал, но теперь, когда это случилось, ему стало ясно, что потерял он сына еще до войны. Допустил недопустимое: в семье коммуниста вырос паразит. Да и некогда было в ту пору, когда рос Василий, думать о себе и своей семье. Время-то какое было! Боролись, выводили страну из нищенства, строили для своих детей хорошую жизнь в будущем, а как росли дети, к чему они готовились — об этом забывали или не находили времени для них. А зря, теперь искупай эту вину, отец, сердцем, если оно у тебя еще может перенести такое горе…

Огонь в печке погас, потускнели угли в загнетке. Татьяна Васильевна, скрестив руки, смотрела на мужа.

— За Василия позор нам на всю жизнь, — сказал Фрол Максимович. — А за Максима… — Фрол Максимович глянул на портрет старшего сына: — Радиограмма пришла от Михаила Ивановича Калинина. Поздравляет нас с тобой, Васильевна: полк Максима геройски штурмовал Берлин… Что б мы делали с тобой, мать, если бы не это?

Татьяна Васильевна не вскрикнула, не заплакала. Не видела она ничего и не слышала — всю ночь сидела перед открытой печкой. И вот уже начался рассвет.

Какая это была длинная ночь! Ночь незабываемого материнского горя, ночь больших материнских дум о детях…

Утром, вернувшись к завтраку, нет, не к завтраку, а проведать жену — матери-то больней! — Фрол Максимович увидел ее в сенцах со скребком в руках. Она собралась в разрез на промывку, почему-то повязав голову белой косынкой. Нет, это была не косынка. Это за одну ночь поседели ее гладко причесанные волосы.

ЭПИЛОГ

Осень 1945 года. Раннее утро. Над крышами домов станционного поселка столбились дымки: на востоке тоже кончилась война, и люди не гасили огонь в печках, чтобы встретить фронтовиков теплом и готовыми обедами. Ждали мужей, братьев, сыновей.

«Ждут, но дождутся не все». — Подумав так, Варя взглянула на клумбу перед окном пассажирского зала; прошлой зимой здесь в луче света, словно букет цветов, играл всеми цветами радуги клубок проволоки с болтами и шайбами. То была злая шутка мороза.

Сейчас цветы на клумбе блестели крапинками утренней росы и радовали глаз.

Варя счастлива: Леня рядом с нею. Но ей грустно: сколько девушек никогда не дождутся своих любимых!

— Какая красивая астра!

— Где? — спросил Леня.

— Вон в самой середине клумбы, высокая, с розовыми лепестками. Погоди, куда ты? Ведь люди смотрят…

— Ничего, одну можно.

Никто не остановил Леню; он сорвал астру и подал ее Варе. Люди исподтишка, чтобы не помешать, поглядывали на них. Варя чувствовала, что они с жалостью смотрят на Леню, на пустой рукав, продернутый под ремень. Что думают люди? Вот девушка дождалась своего суженого с войны, а он калека, без руки. Будет ли любить его девушка, не бросит ли?

Варя взяла астру, обняла Лену за шею и, не стесняясь, на глазах у всех поцеловала в губы.

Они вместе приехали на вокзал встречать московский поезд. Вчера, возвращаясь на Громатуху из краевого центра, они зашли к радисту перевалочной базы «Золотопродснаба». Радист сказал, что была радиограмма в громатухинский партком на имя Фрола Максимовича от генерала Бугрина: едет Максим Корюков!

Фрол Максимович и Татьяна Васильевна сейчас где-то на полпути, выбираются из тайги, опаздывают. Варя и Леня не стали их ждать, выпросили у начальника базы машину — и вот уже на вокзале.

Скрипя тормозами и звякая тарелками буферов, у перрона остановился поезд. Из вагона стали выходить пассажиры. Варя и Леня подбежали к четвертому вагону. В тамбуре поблескивали козырьки фуражек.

Где же Максим? Варя заглядывала в окна. Леня вскочил в вагон. Максима нет.

Оглядев с площадки вагона перрон, Леня вдруг закричал:

— Варя, оглянись! — и бросился вперед.

На перроне в сером пиджаке стоял Максим, очень бледный, похудевший, с запавшими глазами. Варя, не сдержав шага, бросилась ему на грудь, обняла за плечи.

— Тише, сестренка, тише! — тихим голосом остерег Максим.

Варя спохватилась. Весь он прошит пулями, из мертвых воскрес… Можно ли ему ходить без чужой помощи?

— Можно, можно, сейчас ничего у меня не болит.

— И провожатых тебе не дали?

— Были провожатые — два солдата из полка. Но я как вдохнул сибирского воздуха, сразу легче стало. Мишу вернул домой, другого в Мариинске к родным отпустил.

Не отпустил, а прогнал он их от себя, чтобы не подумали о нем в Громатухе, что он такой никудышный. Характер его Варя хорошо знает.

— Мы искали тебя среди военных, — сказал Леня. — Раз, думаем, генерал Бугрин телеграмму дал, значит, ты еще военный.

— В Москву из Берлина вместе с ним ехали. В запас он меня отпустил, в запас… Как там Громатуха-то?

Варя и Леня всю дорогу до перевалочной базы рассказывали Максиму о Громатухе: возобновилось строительство гидростанции; по тайге прокладывается железная дорога; почти весь Каскильский увал разрабатывается теперь открытым способом по проекту инженера Максима Корюкова; на пространстве от Громатухи до верховья реки обнаружены несметные залежи железной руды, поэтому по решению правительства готовятся к строительству металлургического комбината.

На перевалке надо было подождать Фрола Максимовича и Татьяну Васильевну. Но Максим и часу не хотел терять.

— Встретим их там, в лесу.

Он рвался в тайгу.

— Как бы не разминуться, — сказал Леня.

— Не разминемся. Я знаю, какими дорогами ходит отец. Хаживал тут с ним не раз.

Варя встревожилась:

— А можно ли тебе пешком?

— Можно, можно…

Пошли. Кругом лес, ягоды — черемуха, смородина, черника. А рябина будто снова зацвела: на ее ветках висят, точно большие красные банты, гроздья спелой ягоды.

У Максима порозовели щеки. Вот он увидел кедр, подбежал к нему, пригнул к себе ветку и дышит ароматом кедровой хвои, приговаривая:

— Ух, как хорошо, ух…

Затем широко раскинул руки, как будто хотел обнять всю родную тайгу. Плечи его распрямились, будто стали шире, и уже забылось, что они костлявые у него и острые.

Максим и родился под кедром, первый глоток воздуха был насыщен запахом кедра. И сейчас он будто снова появился на белый свет, дышит кедровым воздухом.

— Ну что ж, пошли дальше… Значит, началось наступление на тайгу? Хорошо. Какие еще новости на Громатухе?

— Николай Туров недавно вернулся. Весь в орденах. Путевку на курорт ему предлагали, но он и взглянуть на нее не захотел. «Назначьте, — говорит, — меня помощником рядового мониторщика».

— А ведь по совести решил. Молодец!

— Фрол Максимович уговаривал его и так и эдак, — продолжал Леня, — а он как в землю врос. Не сдается. Пришлось уважить: назначили мониторщиком.

Они уже поднялись на первую гряду таежных гор. Перед ними открылась долина реки с пожелтевшими полянами и голубыми разливами. А там, в синеющей дали, вторая гряда. На самой вершине Гляден-горы поднимается огромный столб дыма. Это Матрена Корниловна Девяткина приветствует вернувшегося Максима. И до нее долетела эта весточка. Отлучиться ей от своих делянок нельзя, так она натаскала на вершину смолья и распалила гигантский костер.

Максим остановился. Столб дыма показался ему монументом из белого мрамора.

Максим как бы увидел Надю, о которой часто вспоминал с тоской и грустью. Надя, Надя… Сейчас она будто поднималась перед ним в белом халате.

На секунду закрыв глаза, Максим тяжело вздохнул: кажется, закружилась голова.

Слева донесся грохот взрыва.

— Там строится мост, — сказал Леня, — готовят дороги к большому наступлению на тайгу.

— Хорошо. Пошли дальше, — сказал Максим, словно встряхнув с себя грусть о Наде.

И когда внизу, в долине, на междугорной тропе показались три всадника, Варя наконец-то решилась. Она должна предупредить Максима: при встрече с отцом и матерью нельзя говорить о Василии.

— Максим, ты не пугайся: у тяти и мамы седые головы. Это у них весной случилось… С мамой говори громче: она глухая…

Максим ничего не ответил. На его бледных щеках проступили темные пятна. Все молча стали спускаться в долину. И вот перед Максимом на конях сутулый старик с трясущейся головой и седая худенькая старушка.

Первым соскочил с седла Захар Прудников. Бросив фуражку наземь, он, не скрывая радости, прыгая на одной йоге, закричал на всю тайгу:

— Максимыч, гляди, вот наш командир полка! Вот он!

Фрол Максимович встретился с сыном виноватым взглядом: в глазах старика печаль и горе за младшего сына. Максим, поняв это без слов, широко раскинул руки, шагнул к отцу:

— Отец, это последний удар…

Затем обнял мать.

— А война, товарищ командир полка? — спросил Захар.

Максим подумал и ответил:

— Все будет зависеть от воли народов. Если они будут помнить, сколько горя и сколько слез она принесла людям, то, надо думать, последняя…

Борис Леонов

ИСПЫТАНИЕ НА ВЕРНОСТЬ

Выступая на втором съезде писателей РСФСР в марте 1965 года Вадим Кожевников говорил:

«Мне кажется, в изображении Отечественной войны на основе достигнутого художественного опыта мы подходим к такому этапу, когда нельзя уже изображать ее, ограничиваясь описанием одной только армии или описанием трудового подвига рабочего класса и интеллигенции в тылу.

Пора переходить к синтетическому изображению подвига нашего народа в целом. Существует единство армии и народа, и это единство должно быть воплощено в художественных произведениях».

И в этих словах известного писателя звучал не только прогноз на будущее. Они опирались на конкретную творческую практику современников. В ряду таких произведений, которые изображали подвиг фронта и тыла в годы Великой Отечественной войны как единый исторический подвиг народа, был роман Ивана Падерина «Когда цветут камни», впервые опубликованный в 1963 году.

Чтобы художнически решить эту задачу, нужно было, безусловно, обладать и жизненным и творческим опытом. Иван Падерин таким опытом обладал.

Он вошел в литературу в 1948 году как автор «Записок офицера» — «На главном направлении», в которых поведал о своей фронтовой молодости, о славных героических делах сибиряков в составе легендарной 62-й армии под командованием В. И. Чуйкова, о пути, пройденном от Сталинграда до Берлина. Затем на сталинградском материале были написаны повести «В огне Сталинграда» и «Сквозь огонь», много рассказов о героях-защитниках города на Волге.

А биография героя-разведчика «Записок офицера» старшего политрука Сергеева оказалась точно совпадающей с довоенными жизненными вехами самого писателя.

До того как стать секретарем Купинского РК ВЛКСМ в родной Кемеровской области, где он родился в 1918 году в семье рабочего на золотом прииске Богословке, Иван Падерин окончил в Москве курсы пионерских работников, был пионервожатым в школе, заведующим пионерским отделом в райкоме комсомола.

Как и старший политрук Сергеев, он был ранен в Сталинграде. Затем был направлен на учебу в Военно-политическую академию им. В. И. Ленина. Участвовал в штурме Берлина.

Войну Иван Падерин закончил в должности заместителя командира по политчасти 220-го гвардейского полка 79-й гвардейской дивизии. К этому времени был награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги».

После войны Иван Григорьевич окончил общевойсковой факультет ВПА им. В. И. Ленина и продолжал служить в рядах Советской Армии. В 1947 году получил назначение на пост начальника университета марксизма-ленинизма при Доме офицеров в Саратове. Там-то он и написал свою первую книгу, за которую в 1949 году был принят в Союз советских писателей.

Через три года снова сел «за парту», учился на высших курсах редакторов при ВПА им. В. И. Ленина. Окончив их, в 1951 году стал специальным корреспондентом газеты «Красная звезда». Затем работал в журналах «Октябрь», «Молодая гвардия». И все эти годы, не прерывая связи с родной Сибирью, он собирал материал для большого полотна романа, в котором ему хотелось передать единый пафос героизма народа в годы Великой Отечественной войны. Многое, что хранила память о войне, огненный вал которой вернулся в Европу и двигался к фашистской Германии, осталось неиспользованным во второй части книги «На главном направлении», названной «Висла, Одер, Берлин». Именно эти финишные рубежи Великой Отечественной и предстояло пройти главным героям романа «Когда цветут камни». Поездки по стране, встречи с земляками, письма фронтовых лет со всей отчетливостью открывали писателю и героику трудовых будней тыла, где так же яростно и самоотверженно, как на передовой, ковалась наша великая победа.

В романе «Когда цветут камни» писателю удалось на конкретных судьбах героев, в их делах предельно полно раскрыть содержание войны, которую вела Страна Советов с фашистской Германией, как войны подлинно народной, Отечественной. Сама эпоха определила небывалое единство Родины в схватке с фашизмом, сделала каждую пядь земли подлинным фронтом с врагом. И потому далекий, отстоящий за тысячи верст от линии фронта прииск Громатуха, где живут и героически трудятся золотодобытчики Корюковы, Прудников и другие, трудятся за себя и за тех, кто ушел на фронт, оказывается включенным в самую пучину происходящих событий. И здесь ощущается дыхание переднего края противостояния противнику, и здесь проходит линия фронта, проходит через человеческие судьбы и сердца.

Чтобы подчеркнуть эту мысль, думается, писатель сознательно начинает роман с описания прииска Громатухи, где любительнице-радистке Варе Корюковой удалось поймать сигналы двух переговаривающихся между собой радистов, которые вели разговор о том, что пропал немецкий самолет, переправляющий золото в Южную Америку. Гитлеровцы во главе с бесноватым фюрером грабили нацию, заведя ее в трагический тупик, а советские люди и на далеком прииске тоже добывали золото, плавили металл, растили хлеб, чтобы страна была еще мощнее, еще крепче, приближали своим трудом победу.

Так писатель совершенно точно обозначил высоту духа народного и причастность каждого к судьбе Родины.

Роман «Когда цветут камни», как и всякое большое полотно, многопланов и многопроблемен. В нем можно «поэтажно» просмотреть и тему героизма советского человека, и тему братской дружбы солдат разных национальностей, тему развития советского военного искусства и гуманизма Советской Армии и много других. Но эта многопроблемность не выглядит механическим сложением тем, ибо все они накрепко спаяны единой и сквозной мыслью, ставшей непременной в составе каждой темы — мыслью об испытании советского строя, общества, человека на верность Родине, партии, народу, на верность великим идеалам революции. Воплощенная в конкретных судьбах героев, она становится главным критерием в определении сущности человека. И не всем оказалось по плечу выдержать тяжесть подобного испытания. Одни «заплутались» в своих сомнениях, в своих корыстных целях, когда все оказалось подчиненным жажде не только любой ценой выжить, но еще и обогатиться за счет других, за счет государства. Это и был путь предательства, путь стяжательства, которым шли по жизни Василий Корюков и матерый браконьер старик Пимщиков, отравивший в свое время неустойчивую душу Василия. Другие оказались в плену карьеристских устремлений, в плену ложно понятой власти над людьми, командовать которыми была и высокая честь и высочайшая ответственность. Таков путь предателя Родины Власова, таковы извилистые тропы самолюбца и догматика генерала Скосарева.

Более того, в свете означенной главной идеи романа Иваном Падериным осложняется вроде бы уже известный нам по литературе конфликт между творческим и костным подходом к военному искусству, впервые заявленный А. Корнейчуком в пьесе «Фронт». Если в пьесе конфликт драматургически предельно обнажен, даже выявлен в фамилиях героев — Огнев и Горлов, то Иван Падерин чаще всего выясняет разность творческих и человеческих «потенциалов» своих военачальников — генералов Бугрина и Скосарева — в конкретных боевых операциях, в их личных действиях и поступках.

Писатель отнюдь не стремится заранее высказать свой приговор каждому. Приговор выносит сама жизнь в огне, суровая в своем пристрастии к каждому, облаченному ответственностью за судьбы человеческие. Это обстоятельство усугубляется еще и тем, что война приближалась к своему победному завершению, в силу чего в действие вступали новые психологические факторы как в душевном состоянии человека с ружьем, так и в нравственном настроении всей армии. И если военачальник или командир подразделения не учитывал этой перемены психологического климата, он неизбежно вступал в конфликт со временем, объективно оказывался явлением анахронического порядка. Это-то со всей наглядностью и проявилось в образах Бугрина и Скосарева.

Преимущество Бугрина в его военном искусстве перед теоретиком — «академиком» Скосаревым было в глубинной связи с жизнью народа, с солдатской массой, в которой он видел не однообразную, безликую, подчиненную его воле слепую стихию, а творцов истории, подлинных авторов военного искусства. Этой связью проверяет каждую задуманную операцию, а поэтому внедряет в боевой, арсенал тактики армии каждое начинание своих солдат, младших командиров, творчески решающих те или иные конкретные задачи. Именно такой подход к творчеству солдат обуславливает в Бугрине, а по мысли автора, вообще в советском военачальнике, основу его военного искусства, рожденного практикой боев и у стен Сталинграда, и на Курской дуге, и на Висле. А человеческим фактором этого искусства было чувство доверия к людям. Без него немыслим Бугрин и немыслимы успехи его армии. Вот почему важны те штрихи, те, казалось бы, случайные встречи командарма с солдатами, о которых говорится в романе. В частности, этот эпизод, когда Бугрин, встретившись с солдатами полка Максима Корюкова, слушал доклад сержанта Алексея Кедрина о своих соображениях по поводу поединка с фашистским танком «с таким вниманием, словно перед ним сидели крупные военачальники — генералы, полковники в солдатских шинелях». Вот почему отечески он может поддержать командира полка, когда тот узнает об измене родного брата, вселить бодрость в души солдат перед решающим штурмом Берлина.

Разве не в этом выявляется в полный голос верность советского военачальника великим традициям русского полководческого искусства, закрепленных и упрочненных революцией и гражданской войной?!

Лишенный этого чувства оказывается неспособным конкретно-исторически мыслить в том или ином случае, быть оперативным и мобильным в решении очередной боевой задачи. Таков Скосарев, целиком и полностью доверяющий только академическим схемам, теоретическим выкладкам, устоявшимся канонам классических вариантов сражений: за его плечами был опыт учебы в академии и преподавания, которые наложили свой отпечаток равно как на его профессиональную сторону личности, так и на человеческий облик. Он не снизойдет до разговора с солдатом, с младшим подчиненным. А если такое и случится — он, Скосарев, непременно даст понять, с кем имеют дело вступившие в разговор. У него все подчинено рациональному отношению к служебным обязанностям, суть которых определялась запланированным продвижением по ступеням званий и должностей. А это, естественно, исключает само по себе естественность и правдивость во взаимоотношениях с людьми.

Логика жизни в огне, логика времени вершат свой приговор над Скосаревым и иже с ним.

Думается, что писатель не случайно делает этот конфликт столь концентрированным, узловым во времени. Так или иначе все частные, локальные конфликты, происходящие в романе, с одной стороны, тяготеют к эпицентру столкновения двух прямопротивоположных человеческих миров Бугрина и Скосарева, с другой стороны, несут на себе его отсвет. В самом деле, и сама расстановка сил героев несомненно выявляет силу и подлинность народного начала в Бугрине. В ряду с ним стоят бывшие сталинградцы и молодые бойцы, такие, как Варя Корюкова, Леня Прудников, и герои трудовых будней прииска Громатухи. А многие черты генерала Скосарева в своем логическом завершении угадываются в характерах тех, кто «плутал» по таежным урочищам, скрываясь от службы в армии, кто, мечтая о карьере, в определенных условиях в силу неумолимого права выбора дальнейшего пути оказался в рядах предателей; кто, наконец, укрывал от Родины богатства, опаленный жаждой наживы.

Вот почему профессиональный как будто бы конфликт вырастает под пером писателя в столкновение общечеловеческих начал. Точнее, вырастает в непримиримый антагонизм народного и антинародного взглядов на жизнь, на историю, на человека. Это наполняет роман подлинно народным пониманием истории и войны и проявляется как в содержании характеров героев, так и в самом складе авторского языка, в речестрое персонажей.

Писатель словно подслушал в жизни думы, слова и старшего Корюкова Фрола Максимовича, и хозяйки тайги — Матрены Девяткиной, и бабки Ковалихи. Он не преминул использовать свое лично пережитое в судьбах Максима Корюкова, Бориса Вербы, Лени Прудникова и многих других бойцов, снабдив их внешней и внутренней похожестью на тех, с кем сводила жизнь на долгой фронтовой дороге в Берлин. Отсюда же и категоричность, с которой бывший фронтовик описывает состояние человека перед атакой и высказывает суждение об оптимальном условии ведения боя, о долге командира в бою и т. д. Вот только несколько примеров, подтверждающих это.

«Атака, атака… В сознании воина она начинается значительно раньше артиллерийской канонады. Даже самый бывалый солдат, ходивший в атаку десятки раз, волнуется не меньше, а, пожалуй, больше, чем перед своей первой атакой. И в памяти потом остается не столько сама атака, сколько то, что предшествовало ей».

Или в другом месте:

«В бою, тем более в атаке, секунды решают все. Корюков научился ценить дорогие секунды. Упади он сейчас, и десятки гвардейцев, спасая его жизнь и знамя, лягут вместе с ним. Значит, надо держаться, не падать, держаться на нервах, как угодно, но не падать, не падать!»

И, наконец, как вывод:

«Смелые морально побеждают противника еще до схватки с ним».

Интересны страницы романа, рассказывающие о главарях Третьего рейха. Вместе с писателем мы проникаем в бетонированное логово фашистской элиты, узнаем о кончине Гитлера, об отравлении Геббельса, о бегстве Бормана, о визите Власова в Париж к «исполняющему обязанности императора всея Руси» великому князю Кириллу Романову, чтобы заручиться его поддержкой при формировании РОА. Но камердинер, вернувшись от князя, сообщил:

«Его величество не изволит разговаривать с изменником России».

Картины приезда Геббельса на Зееловские высоты, Гудериана на доклад к Гитлеру и другие выписаны крупно, впечатляюще и во многом подкреплены фактами истории, архивными материалами гитлеровской рейхсканцелярии, которую довелось штурмовать полку, где замполитом был Иван Григорьевич Падерин.

Из рассказов самого писателя я знаю, что по долгу военной службы в Германии ему пришлось просмотреть тысячи метров кинопленки, запечатлевшей всевозможные «деяния» главарей фашистского рейха во главе с Гитлером. Это, несомненно, дало художнику возможность по-своему, неповторимо не только увидеть и воспроизвести характерные особенности мира дикарей двадцатого столетья, но и нарисовать их образы такими, какими открылись они ему с экрана и какими дорисовала их авторская фантазия.

В самом деле, его Гитлер, Геббельс, Гудериан, Кребс, Власов встают живыми фигурами, а не плакатами, не ходульно надуманными, какими подчас представляли (и часто сознательно карикатурно) главарей наши художники и кинематографисты. Падерин отнюдь не стремится «сдобрить», «скрасить» характерные черты главарей рейха. Они во плоти такими и остались, какими рисовало их воображение гневного человечества. Но он сумел в каждом узреть ему одному присущую деталь характера, выявляющуюся во всем и всегда. Это-то и сделало каждого неповторимым и в то же время удивительно дополняющим друг друга в обобщенном портрете палача человечества. Фанатик и истерик Геббельс, солдафон Кребс, чванливый и самомнительный Гудериан, который, кстати, «считал», что все или почти все люди — актеры; маленькие по уму всю жизнь играют в больших, злые — в добрых, грешные — в святых, хитрые — в откровенных, ленивые — в трудолюбивых. И только он, генерал Гудериан, не играл чужой роли…». Но и он играл, как все другие. Играл судьбами нации. И в этой игре как раз и выявилась вся чудовищность «игроков».

Фашистский фюрер «живет» в романе не только как маньяк, чувствующий больше, чем показывает это своим подчиненным, но и как великий актер, способный даже собственную женитьбу сделать фактом подъема морального духа обманутого немецкого народа.

Но уже сама история продиктовала приговор мракобесам. И писатель находит для передачи этого удивительно емкий образ. Мы попадаем в гитлеровскую подземную канцелярию, где ощущаем «толчки рвущихся снарядов».

Работая над романом, Иван Падерин не только заново «перечитывал» страницы фронтовой жизни, проверяя их современностью, но и открывал для себя самого пути передачи героики реальных фактов и подлинных участников событий средствами художественного слова. Вот почему роман «Когда цветут камни» стал заметным явлением современной советской литературы о войне и знаменовал новый этап в творчестве самого писателя. А с точки зрения развития литературы о подвиге народа в годы Великой Отечественной войны он, несомненно, останется в числе первых, где изображен этот исторический подвиг синтетически — и на фронте и в тылу.

Примечания

1

Обильный снегопад.

2

Переносный агрегат для промывки золотоносных песков.

3

По Ялтинскому соглашению глав союзных государств указанные районы Берлина были включены в советскую зону оккупации.

4

Суводь — встречное течение.

5

Глухари, самки глухарей.

6

Летом 1945 г. Военный трибунал СССР приговорил Власова к расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

Content

Когда цветут камни

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КОРЮКОВЫ

Глава первая ВАРЯ

Глава вторая ФРОЛ МАКСИМОВИЧ

Глава третья НА ВИСЛЕ

Глава четвертая БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Глава пятая ЦОССЕН — БЕРЛИН

Глава шестая НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава седьмая НА ОДЕРЕ

Глава восьмая ВАСИЛИЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В РАЗНЫХ КОНЦАХ

Глава первая НА ПРИИСКЕ И В ЛЕСОСЕКЕ

Глава вторая ДОГАДКА ЗАХАРА

Глава третья НА БЕРЕГАХ ОДЕРА И ШПРЕЕ

Глава четвертая НА ПЛАЦДАРМЕ

Глава пятая ПОСЛЕ РАЗВЕДКИ БОЕМ

Глава шестая НАСТУПЛЕНИЕ

Глава седьмая НА ЮГО-ЗАПАДНОЙ ОКРАИНЕ БЕРЛИНА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ШТУРМ БЕРЛИНА

Глава первая СУВОДЬ

Глава вторая ПЕРЕД ЗАВЕРШАЮЩИМ ШТУРМОМ

Глава третья У СТЕН СТАРОГО БЕРЛИНА

Глава четвертая НА ПАУЛЮСШТРАССЕ

Глава пятая В ТИРГАРТЕНЕ

Глава шестая НА ЛАНДВЕР-КАНАЛЕ

Глава седьмая КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

Глава восьмая ОТЦОВСКИЙ СУД

ЭПИЛОГ

Борис Леонов ИСПЫТАНИЕ НА ВЕРНОСТЬ

Примечания