Яцек Дукай

Школа

Обучаемым.

В качестве предостережения.

Сейчас

Пуньо медленно дрейфует по мелям полусна. Перед ним открываются ворота прошлого. Управляемый бессонной машиной дозатор вводит в его кровообращение темные жидкости. Пуньо лежит на носилках, многократно опоясанный разноцветной паутиной эластичных ремней, кабелей, ничем не прикрытых датчиков, искусственных сосудов, в которых, в такт ударам сердца, пульсирует — приливая и отливая — кровь, которая, на самом деле, кровью и не является. Над телом одна с другой разговаривают машины. Спи, Пуньо, списписписписпи… Мужчина, сидящий в ногах носилок возле самой двери скорой помощи, совершенно не обращает внимания на их диалог. Он читает книжку. Пистолет в кобуре под левой рукой иногда показывается, когда мужчина невольно приоткрывает полу пиджака — Пуньо и сам мог бы увидеть его, если бы поднял голову, если бы приоткрыл веки, если бы у него были глаза — только ни одно из этих условий выполнить невозможно. Охранник временами прерывает чтение и слепо пялится на запасные кислородные баллоны, закрепленные на противоположной стенке: это он получает через скрытый в раковине уха приемник информацию от других охранников; а иногда он и сам что-то скажет в пространство: абсолютно бессвязное слово. Женщина, сидящая за головой Пуньо, спиной к шоферской кабине, изо всех сил стражника игнорирует, пытаясь вглядеться в визуальный диалог машин. На женщине белый врачебный халат, но под ним кожаная безрукавка и джинсы. Ее молодость противоречит сама себе. Пуньо ничего об этих вещах не знает. До него доходят, возможно, лишь нерегулярные вибрации и сотрясения мчащегося по автостраде автомобиля. Хотя и они бывают не всегда: его заглатывают ворота, колодец, яма, пасть прошлого. Ритмично пульсируют сосуды. Прилив. Во вчерашний день. Списписпи. Тебя нет здесь сейчас, нет тебя здесь. Тебя не разбудит даже отзвук грома, слышимый через изолированные стенки скорой помощи. А снаружи безумствует буря — дождь, молнии, ветер, вы мчитесь сквозь ночь в колонне анонимных машин, ночь за вами, ночь перед вами. А ты, Пуньо, ты сам — живешь в днях минувших, в мгновениях, что мысли прошли уже насквозь; в звуках, что отзвучали до того, как ты их услышал; в переживаниях, которые не понимал ни тогда, ни теперь. Там безопасно. Там тебя ничто не сможет ранить; все уже совершено — а, значит, неизменно, заморожено навечно. Вот и Хуан, теперь уже совершенно не страшный, сколько раз тебя бил и резал тем своим ножом, перед всеми унизил, и ты это помнишь — только теперь он уже ни разу этого не сотворит, в будущем тебя не достанет. Ты знаешь любое место и всякое время. Это уже твой доминион. Территория.

Вкус смерти

— Это наша территория, — сказал в тот день Хуан. Все издевательски засвистели. Начинался ритуал. Подземный проход, по которому никто и никуда не проходит, убежище городских воров — здесь холод царит даже в летний полдень, здесь тишина царит даже в полночь карнавала, среди путаницы разбитых бетонных плит, нафаршированных закаленной сталью тебя не найдет никакой полицейский, никакой взрослый не протиснется через колючий тоннель в подуличный полумрак развалин тоннеля; здесь в безопасности можно исследовать и поделить добычу. Это наша, наша территория, от владения этой малиной зависит выживание банды; отсюда всего лишь два перекрестка до метро, три — до площади нищих возле собора; совершенно недалеко и до квартала педофильских пансионатов. Из трущоб проводить прямое руководство невозможно, расстояния просто огромные; даже когда поднимется смог, из центра города не увидишь ни безграничных полей их картонных, жестяных и глиняных хижин, ни лесистых склонов долины, где на проветриваемых высотах проживают над вами истинные богачи, принцы древесины, кофе, коки и нелегальных лотерей. Посему проход обязан быть вашим. Я же гарантиирую вам безопасносить и перед Эскадронами. Без прохода вы умрете с голоду — вы сами и ваши сестры, братья и матери, потому что нищие уже грозят вам смертью, а альфонсы с нижних улиц заключили договор с полицией, да и рынок тоже закрылся для единственной услуги, в которой вы можете быть конкурентоспособными, выходит — остались только кражи, разбой, взломы и уличные нападения. И вы будете драться. Ритуал продолжается.

Ты, Пуньо, ты стоишь в трех шагах за Хуаном, в руке железный прут, под языком безопасная бритва. Понятно, что ты боишься, ты всегда и всего боялся, страх в твоей крови словно наркотик, просочившийся через пуповину из организма матери, унаследованный от нее в следующем дегенеративном поколении; он — страх — всегда был на твоей стороне. А раз боишься — значит, вопишь, свистишь и провоцируешь Змей еще громче других. И как раз из-за этого страха, когда в конце концов Хуан со щелчком раскрывает нож и делает шаг к вожаку Змей, тем самым давая сигнал к нападению — ты скачешь первым и первым сцепляешься с противником. Метис, такой же как и ты; низкий и худющий как и ты; боится точно так же как и ты. Слюна на оскалившихся зубах. Ты бьешь его прутом в живот, но и сам одновременно получаешь велосипедной цепью повыше правого колена. Нога под тобой подгибается, к счастью, он лишь дико вопит от боли, цепь из его руки выпадает — так что перевесом он воспользоваться не может. Впрочем, вопят все вокруг, бардак царит такой, что не слышишь даже собственное хриплое дыхание. Известняковая пыль вздымается метра на полтора, туннель расплывается в тумане. Остаетесь лишь вы двое. Тот раскрывает бритву, бросается на тебя. Ты прутом отбиваешь руку с лезвием и вместе с противником падаешь на бетон. Он теряет бритву. Лежит под тобой. Бешенно пинается коленями, но как-то не может попасть тебе в промежность. Хватаешь его сильно, двумя руками за волосы, приближаешь его лицо к своему: он плюется, ругается, пытается укусить. А ты держишь. Потом выпячиваешь губы, склоняешься еще ниже и резко дергаешь головой: раз, второй, третий, и еще ниже. Он уже не вопит. Глаза на выкате, горло распанахано. Теплый источник ритмично бьет на грязную футболку. Ты прячешь липкую бритву под язык. У смерти вкус старого железа, извести, соли и пережеванной пластмассы. Ты не знал об этом — и никогда не узнаешь — что в день битвы в туннеле завершился девятый год твоей жизни.

У тебя должно быть какое-то имя

— Сколько тебе лет?

— Дерьмо.

— Ты мне, щенок блядский, не возникай, потому что если меня достанешь, то тебя будет слышно на соседнем участке! Сколько тебе лет?

— Сто.

— Ты еще будешь выпендриваться, говно малое…

Вошел высокий бородач в гражданском, дал жирной какие-то бумаги. Та что-то пробормотала, указала большим пальцем на тебя, выругалась, сардонически усмехнулась, закурила сигарету без никотина и вышла из комнаты. Бородач уселся на ее месте. Длинными пальцами он помассировал основание носа, без всякого выражения поглядел на тебя.

— Голодный?

— …

— Может, пепси? — поставил он банку на стол. — Бери.

Ты не взял, хотя ничего не пил уже пару дней.

— Слушай, малой, — заурчал тот. — Неприятности с тобой; как, впрочем, со всеми вами. Ты убил того мужчину, и женщину убил. Может и вправду, в самообороне. Но ведь ты ничего не хочешь говорить. Хуже того, мы даже не знаем, кто ты такой — понимаешь? — мы не знаем, как тебя записать; как тебя зовут? Какое у тебя имя? Или хочешь, чтобы тебя звали по номеру? Как все те нераспознанные трупы, которые мы находим в предместьях, останки таких как ты детей нелегальных иммигрантов, всего лишь последовательность цифр — но ведь ты живешь. К маме вернуться хочешь? Домой вернуться? Скажи только, как тебя зовут, и мы тут же доставим твоих родителей.

В конце концов он сориентировался, что ты не обращаешь внимания на его слова, что тебя интересует лишь банка пепси, от которой не можешь оторвать взгляда. Он подвинул ее поближе к тебе.

— Ну, бери, напейся.

Ты же лишь сильнее сжался.

Мужчина вздохнул, выпрямился, потянулся, даже зевнул.

— И что я с вами должен… Боже мой, — обращался он к потолку. — Вчера допрашивал трех пуэрториканских щенков, семь, восемь и десять лет, которые изнасиловали и забили насмерть ногами монашку; никто из них не умеет писать, никто не знает собственного отца, никто не понимает, почему вообще весь шум… Сынок, я же знаю, что ты понимаешь по-английски, но если желаешь — могу перейти и на испанский. Могу даже привести типа, который стрекочет по-португальски…

Бородач прервал речь, потому что ты в этот момент метнулся к столу, схватил банку и начал опорожнять ее жадными глотками; жидкость пенилась на подбородке, скапывала на футболку с Бэтменом. И тут же подавился. Пустая банка выпала из рук на пол.

— Ну? Хороршо было? Еще хочешь? Хочешь? Сейчас принесу. Скажи только, как тебя зовут. Только это. Как мне тебя называть? Ну. Ведь должнно же у тебя быть какое-то имя. Ты голоден? Жареной картошки? Гамбургер? Ну, отзовись же! Черт, придется отдать тебя суматикам, ты этого хочешь? Ну, чего шары пялишь?

Мужчина похлопал себя по карманам, нашел жевательную резинку. Одну пластинку сунул себе в рот, вторую подал тебе, но ты не взял.

— Ммм, ты меня уже достал. За те бабки, что мне здесь платят, мне не хватит даже на лечение всех тех неврозов, которых тут нахватался. Прихожу домой и на собственного сына гляжу как на преступника. Черт бы все это подрал! И Клер тоже уже не выдерживает. Вчера говорит мне: парень, ты выбиваешься как старый ковер, еще немного, и от тебя только тряпка останешься. Выбиваюсь, вытрепываюсь — врубаешься, малыш? Тряпка, вот что. А потом еще иду на работу и выдавливаю из трех дошколят подробности изнасилования. Господи Иисусе, да мне сотню кусков должны приплачивать за производственную вредность! Вот ты понимаешь? — любой сукин сын с кокой на углу в день получает больше, чем я за месяц. А старик на меня еще и вопит: если хоть раз прихвачу тебя на посту с никотином в лапе, так вылетишь в две минуты! Так я, блин, завтра зайду к нему в кабинет с дымящейся сигаретой в зубах, и пускай меня выгоняют. Бля, вот это будет классный денек…

— Пуньо.

— Ччего? Что ты сказал?

— Пуньо. Меня зовут Пуньо.

Сейчас

Пуньо спит в прошлом. Там он еще видит. Там он все еще человек. Совершенно слепым он был бы лишь тогда, если бы его лиштли воспоминаний, образов, только они не могут провести селективную амнезию с такой же точностью. Так что в прошлом он еще видит. Имеется два Пуньо, и каждый из них чужой для другого. Кто поймет мысли, рожденные час назад? Кто может дать объяснения по дню прошедшему? Кто оправдает собственную жизнь? Жизнь Пуньо, стоь бесформенно расползшаяся в его памяти во все стороны пространства и времени — ведь самому ему не известен не только день и час, но даже и месяц собственного рождения. Отца, ясное дело, тоже; не знает он и матери. Эта наколотая двенадцатилетняя девица, что породила его на свет из своего лона, вскоре и рогибла, утонув в уличной луже, потому что нашпиговалась до краев «компотом» домашнего изготовления. Он никогда ее не видел. Не знает ее лица. Никаких ее фотографий не существует. Люди из Города, с которыми разговаривал, вспоминали ее с теплотой. Хорошая, говорят, была задница. Называли ее «Лысой», потому что одна официальная блядь когда-то плеснула ей на голову кислотой, видя, как малая подбирает ее клиентов. Вообще-то, Пуньо мало интересовался собственным происхождением. В той округе, где он проживал, настоящее очень сильно. Настоящее, время несовершенное, не замкнутое. По равнине катится гроза, мчит по автостраде конвой, трещат коротковолновые рации шоферов, среди молний поблескивают огни карет скорой помощи и полицейских машин. На черном небе накладываются друг на друга сине-фиолетовые клубы туч — словно фон для ветхозаветных гекатомб. На спидометре уже восемьдесят, девяносто миль в час. Охранник перелистывает очередную страницу своей книжки; женщина во врачебном халате в подходящий момент зыркает искоса: это «Критика чистого разума» Канта. Пуньо слегка покачивается на своем узком ложе в ритме колебаний разогнавшегося автомобиля. Потому-то колышется и сплетение аппаратуры над ним, и женщина все время протягивает руку, чтобы поправить датчик, трубку, повязку. У нее коротко пристриженные темные волосы, темные глаза, темная кожа уроженки экватора, лицо без морщин — ее уродует лишь невольная гримаса, изгиб губ, словно знамение презрения к себе самой. Холодно поблескивает приколотая к халату пластмассовая табличка. Фелисита Алонсо. Только Пуньо называл ее не так.

Девка

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Была река, и мост над ней, стена, ворота, охранники. Стена поднималась очень высоко, на метры и метры, а еще над ее острыми краями холодным блеском скалились хищные конструкции. Одноглазые ззмеи камер, подвешенных под стеной, сонно изгибались и пошевеливались.

Чиновники, которым передала тебя полиция, в свою очередь передали тебя охранникам на мосту. Они взяли у тебя отпечатки пальцев, странными устройствами заглянули вглубь глаз, отрезали немножко кожицы у самого ногтя. Затем тебя впихнули вовнутрь через маленькую калитку в огромных воротах. Калитка за тобой захлопнулась. На это единственное мгновение ты был снова сам.

Какой-то парк, старинный и запущенный; деревья дико склоненные над аллейками; на самих дорожках толстые ковры опавших листьев, шепчут и трещат на каждом шагу, ветер неустанно шелестит ними — даже видимое отсюда небо, кажется, приняло цвет пепла из крематория.

— Пуньо.

Она стояла под дубом, плотно сложив руки на груди, как бы защищаясь от пронизывающего всю ее холода; необычно низкорослая, необычно худая — даже для тебя. Она курила сигарету, нервность проявлялась даже в кратком движении руки к губам.

Ты подошел к ней, потому что не мог не подойти. Именно тогда она и заявила:

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Ты подумал, что — как и все эти мусора, чиновники и доктора — она тебя боится, презирает, но, одновременно, стыдится самой себя. И ты подумал: «Глупая, глупая Девка».

А она прекрасно знала, что крутится в твоей голове, ей даже не нужно было глядеть тебе в глаза.

— Ну что, малыш. Пошли. И осторожней, а то губу откусишь.

— Хуй тебе в жопу, соска лысая.

— Может быть, потом. Пошли уже, пошли.

Было бы до абсурда глупо зарекаться, что никуда не пойдешь, но торчать тут до бесконечности тоже никакой охоты не было — вот и поперся за ней, сунув костлявые кулачки в неглубокие карманы слишком большой по размеру куртки. При этом со злостью ты пинал сухие и мокрые листья. Девка время от времени оглядывалась, только взгляд ее за короткой сигареткой был удивительно пустым: она думала не о тебе. Так что повод для праведного гнева имелся.

Парк оказался громадным. Эта стена, если и вправду ограждает все имение — подумалось тебе — должна тянуться на многие мили. Девка знала дорогу превосходно, шла быстро, не задерживалась. Черех какое-то время над ветками лысеющих деревьев ты увидал очертания крыши далекого дома.

Последнее перекрестье дорожек, последний поворот — и вы вышли на прямую перед подъездом дома. Это было громадное старое дворище, одно из тех, что подавляют своей серой, понурой монументальностью даже многолетних обитателей. В менее солнечные дни можно было получить депрессию уже от одного его вида. А уж во время гроз с громами и молниями доктор Франкенштейн оживляет за этими стенами трупнолицых монстров. Когда дует ветер, выродившиеся лорды совершают здесь кровавые убийства. Каменные горгульи кривят отвратительные морды и таращат глаза, выжидая подходящий момент, чтобы упасть на голову одинокому гуляющему. По этим аллейкам, по этому, на первый взгляд заброшенному саду, одичавшему парку, по кладбищенскому ковру гниющих листьев — просто нельзя прогуливаться в одиночестве. Тишина этого имения, застывшего в вечной осени, и так делает тебя одиноким среди стылых мыслей.

Наученный миру на видеотеке Милого Джейка, у тебя ну не могло быть иных сопоставлений. Ты выругался, сплюнул, пнул листья: они едва-едва поднялись, слипшиеся, накисшие грязной влагой, и тутже опали — отравленная блевотина парка.

По широким ступеням вы поднялись на террасу, что тянулась по всей дине фасада здания и была выложенаквадратными плитами белого мрамора. Ты поднял голову, глянул ввысь: над тобой стена серая, небо серое. За молочным стеклом на втором этаже — за решеткой — размытое детское лицо.

— Школа.

— Все правильно, Пуньо, школа.

Из боковой двери на террасу вышел пожилой мужчина в халате хирурга, обильно запятнанном темной кровью. Он сделал несколько глубоких вдохов, заметил вас, захлопал глазами и тут же спрятался вовнутрь.

Девка отбросила окурок и направилась к главному входу — огромной стеклянной двери. Потом кивнула тебе; теперь, возможно впервые с момента встречи у ворот, она глядела, видя. И легко улыбалась, в этот момент почти красивая.

— Пошли.

Купля

— Пошли.

Сейчас тебя повесят, Пуньо, повиснешь на фонаре, сдохнешь, Пуньо, вот какова правда. Здесь и сейчас закончится твоя жизнь.

Только этим шепоткам ты не верил, и правильно. Хотя уже стоял на крыше автомобиля, уже ощущал жесткую веревку на шее. Лысый натягивал ее все сильнее. Голову твою свернуло влево. С той стороны к вам приближалось двое мужчин.

— Ну что тут снова, Зазо? — спросил блондин с береттой. Это он отдавал здесь приказы.

Зазо, самый низкорослый из подходящих, показал быстрым жестом: дело. Тот что повыше, в очках и пальто, открыто оценивал тебя и двоих ожидавших своей очереди на заднем сидении автомобиля.

Блондин переложил беретту в левую руку и подал Зазо правую. Они молча поздоровались.

— Я хочу их выкупить, — заявил тип в пальто.

От неожиданного прилива надежды тебя даже на блевотину потянуло; если бы мог, то согнулся бы вдвое; конвульсивно дернулся связанными за спиной руками; нейлоновый шнур еще сильнее врезался в тело: веревка была вместо наручников, которые оказались слишком большими для ваших запястий.

Из-за руля высунулся хромой бородач, по причине постоянного нюханья снежка у него был вечный насморк; он вышел из машины, потянул носом, захромал к ним. — Что такое?

— Так мне его вешать? — обратился к блондину дезориентированный лысый.

— Минуточку, — махнул пистолетом блондин и кивнул в сторону очкастого. — Вы из социальной опеки, или как?

— Какое это имеет значение? — буркнул очкарик, вытаскивая из бездонного кармана пальто пачку банкнот с номиналами на кучу нулей. — Вы полицейский, но закона в данный момент, скорее, не бережете. Десять за каждого, того со шрамом не возьмем, староват.

Блондин отвернул голову, замигал в ночь. С того места, где они стояли, взглядом охватывали улицу до трех перекрестков в обе стороны, а ты, с высоты своего эшафота, мягко урчащего на холостом ходу — еще дальше; только ветер игрался на ней банками из под пива. Это были уже последние рубежи города, побоище в войне с экономикой, многоэтажные здания в ходе присваивания камуфлирующей окраски руин. Вот только слишком много здесь теней; и слыхать только крыс. И лишь временами отзвук дыхания настоящего города, подоблачные менгиры которого можно увидать и отсюда, когда они контролируемыми системами огней в окнах апартаментов пятнают холодный мрак неба — а ночь по-настоящему южноамериканская: душная и сырая.

— Мы тут не торговлю ведем, — процедил закончивший службу полицейский. — И не какие-нибудь вам киднаперы. Мы очищаем город, и тем служим обществу.

— Нууу, понятно, вам и не нужно говорить, кто вы такие. Я всего лишь хочу их выкупить. Можете посчитать это как вклад от спонсора.

— Зазо, что это еще за паяц.

Зазо только пожал плечами, сплюнул на потрескавшийся асфальт.

— Ездит по городу, собирает короедов; еще один посредник: от хирургов, от альфонсов, и я знаю от кого еще… Бабки у него имеются. И что, нужно было его отпустить?

Блондин спрятал беретту в карман пальто, как капля воды похожего на пальто очкарика. Он его не застегивал, под низом была только сетчатая майка, зато очкарик был разодет ну словно адвокат какой.

— А на кой ляд тебе они? — обратился первый ко второму.

— А на закуску. Какое тебе значение?

— Тоже правда. Двадцать.

— Двенадцать.

— Двадцать.

— До свидания.

— Зазо?

— Так вы тут не первые, при мне уже собрал их с дюжину; вон там фургончик стоял.

— Ладно, возвращайся. Двенадцать. Эй, сними того. А на его место — со шрамом.

Деньги — пальцы — карман.

— Как его зовут? — спросил купец, показывая на тебя пальцем с золотым перстнем.

— Как его зовут?! — крикнул блондин хромому.

— Пуньо.

— А того, второго?

— А второго?!

— Эй, ты, тебя как кличут?! — рявкнул хромой, тормоша Хуана. Тот, по причине связанных за спиной рук и, прекрасно видных даже в полутьме, ран и синяков, как-то не мог выкарабкаться из машины. — Как? Громче! Говорит, что Хуан. Ой, блляаадь…!!!

Хуан бросился на хромого, повалил его и теперь, лежа у него на груди, вгрызался ему в лицо. Хромой метался по асфальту, из-за ужасной боли неспособный к какой-либо защите. Хуан вгрызался в его тело; он захлебывался кровью, но все равно кусался.

Блондин, паникуя, сунул руку в карман, где ему попались деньги, он их с яростью вывалил на землю, после чего вырвал беретту и прострелил Хуану голову.

— Блин, чтоб его… — бормотал он, собирая банкноты.

Зазо с лысым пытались хоть как-то остановить кровь у хромого; а у того уже не было носа, впрочем, это был не единственный убыток его физиономии, и до того не слишком-то привлекательной.

Ты не успел присмотреться к нему лучше: воспользовавшись замешательством, ты тихонько спустился с крыши автомобиля и теперь убегал в направлении перекрестка. Если бы не боль разорванной кожи в анальном отверстии и обрываемых на каждом шагу сгустков застывшей крови — очкарик бы тебя никода не поймал. А так он тебя догнал и после короткой стычки бросил на асфальт еще до того, как ты преодолел половину дистанции. А потом тебя снова затащили под фонарь.

— Гони бабки за Хуана, — потребовал купец от блондина. — Сам ведь ему башку раскроил.

— Уебывай.

— Так я что, за труп должен еще платить?

Блондин приставил ему ствол беретты к левому стеклу очков.

— Уебывай.

Твой хозяин лишь поглядел на хромого, который, придерживаемый Зазо и лысым — все они спотыкались, и он буквально выпадал у них из рук — рыгал возле колеса машины в луже собственной крови.

— Пошли, Пуньо.

Продажа

— Пошли, Пуньо.

Старик Жакко потряс тебя за плечо. Этот восьмидесятилетний индеец редко когда произносил подряд три или четыре слова.

Тенистая прохлада разрушенного пуэбло, являвшегося домом и одновременно местом работы Жакко, не призывала выходить на жару, под убийственные лучи стоящего в зените Солнца. Спать, спать, здесь, в куче потрепанных одеял и выцветших пончо, задвинутой в воняющий сушеным навозом угол обширного помещения; и ты отоспал каждый часок ночи, проведенной в родном городе в разбойничьих эскападах и мучительном ожидании во время облав. Это же сколько уже времени? — прошла неделя подобной сонной, животной вегетации в самом сердце мексиканской пустыни, в молчаливых гостях у совершенно непривлекательного видом Якко. По ночам, от запаха дурящего наркотиком «компота», заполнявшего громадные кадки под противоположной стеной, к тебе приходили беспокоящие, больные видения. Прохладными же вечерами, во время закатов Солнца, которые в мексиканской пустыне чертовски красивы, ты садился под окрашенной известью стенкой пуэбло на положенной на двух камнях доске — и плакал. Никто на тебя не глядел, ты был сам; Якко где-то там пьяный или нажирающийся, а вокруг десятки миль ветреной пустоши, песка цвета охры, а на закате — чуть ли не багряного; именно там и тогда мог ты плакать с чувством полнейшей безопасности. Здесь царил такой покой — настолько огромный, смертельный, метафизический покой — что тогда ты был в состоянии представить себе и поверить в рай и ад, о которых вам рассказывали на рассвете проститутки с Площади Генерала.

Человек в очках, выкупивший тебя у Эскадронов Смерти, а также его неизменно анонимные сообщники, переправив тебя контрабандно через ряд государственных границ, о которых ты ранее никогда и не слышал (потому что ни о каких других государствах и не слышал, если не считать своего, ну и Золотой Америки, Соединенных Штатов, Голливуда этого закутка вселенной) — все эти люди, в конце концов оставили тебя на милость молчаливого Якко, ничего не объясняя, ничего тебе не приказывая, но ничего и не запрещая — что само по себе могло казаться поведением совершенно нелогичным, только тогда ты еще ничего не знал, и тебя не научили верить во всеприсутствие логики, поэтому ты принял такое состояние вещей без какого-либо удивления: ты оставался ребенком хаоса. Что происходило, то и происходило; мир плыл и свободно нес тебя в собственном потоке. Те, что дергаются — тонут. Но даже этой философии ты не выражал подобного рода словами; ты о ней не размышлял и даже понятия не имел о характере собственной природы в отличие от натуры других людей. Там, в трущобах, в Городе Детей, в смраде, голоде и в жаре — такие мысли никому в голову не приходят. Вообще-то, там вообще никто и никогда не размышляет.

— Пошли.

Ты поднялся, потому что он хотел, чтобы ты встал. И ты вышел наружу, поскольку не было никаких причин, чтобы не выходить. Именно так живут в тех местах, откуда ты родом.

Солнце ударило тебе в висок огненным обухом. Ты зашатался. Ослепленный, ослепленный.

— Ждет тебя, — сказал Якко, подтолкнув тебя в спину. — Дальше. — Его португальский был в какой-то мере устаревшим и неточным, но достаточно понятным.

Мужчина сидел на капоте современного черного автомобиля и курил сигарету. Это был Милый Джейк, но тогда ты еще этого имени не знал, поэтому, как только он встретился с тобой взглядом, ты подумал: «педик ёбаный» — у мужчины было более десятка стальных колечек вколотых под кожу гладко бритого лица, ушей и шеи, а одет он был в летний костюм, надетый на голое, безволосое тело. При этом он широко улыбался тебе.

Начал он на тогда тебе еще непонятном английском: — Что, не улыбнешься мне? Обожаю счастливых детей. — После каждого предложения следовало длительное мгновение контрольного молчания. — Ну что, мой мальчик…? Будь мил для Милого Джейка. Сигарету…? Ну, валяй, я же не кусаюсь. Ммм… ты меня еще полюбишь, вот сам увидишь… — он спрыгнул с капота, отбросил окурок и перестал улыбаться. — Господи Иисусе, он же ни на что не годен. Что жа мрачный гаденыш! Боже, всего одна долбаная улыбка…! — он хотел ударить тебя открытой ладонью по лицу, но ты увернулся. — Блин! Лезь в средину! Теперь ты мой и будешь делать все, что я скажу! В средину! Что, не научили тебя? Уж я тебя научу! — он поискал новую сигарету и закурил ее, а потом снова начал тебе улыбаться; перепугавшись, ты тем временем отбежал на несколько десятков метров от автомобиля, и теперь за твоей спиной было лишь светлое безбрежье раскаленной миражами пустыни. — Нет, я и вправду милый парень, Пуньо, очень милый, сам убедишься. Ну, давай. Все будет хорошо.

Сейчас

Пуньо спит, но в то же время он в полнейшем сознании. Он спит, потому что ему заразили кровь, а сознание сохраняет потому, что еще раньше ему заразили разум, ворвались внутрь его головы, отбирая способность погрузиться в такое — сколь человеческое — состояние бессознательности. Это запрещено. Потому-то и этот наркоз до конца его не отключил. Правда, большинство раздражителей до него не доходит, мыслями же Пуньо дрейфует в прошлом — хотя, наиболее правильным было бы утверждать, что на самом деле он спит наяву. А вот в этом он всегда был по-настоящему хорош. Производимые им мечтания всегда были высочайшего качества, люди дивились его барочным обманам и по-детски алогично раздутым конфабуляциям. А потом он насмотрелся видео Милого Джейка, и его мечтания одичали, только он всегда мог в них сбежать. Но именно сейчас он был лишен умения создания личных альтернативных будущих, у него осталось только прошлое. Им бы хотелось забрать и его, но те, у которых его и вправду забрали, как-то странно скривились — так что с этим успокоились, пошли на компромисс. Фелисита как-то сказала ему, что на самом деле минувшее время не столь важно, необходимо, чтобы он сконцентрировался на настоящем — вот только на чем ему концентрироваться теперь? По его разуму шастают спущенные с поводков мысли, и, накапливаясь, эти ментальные броуновские движения вызывают случайные замыкания в мозговой коре: время от времени голова Пуньо самовольно дернется, затрепещут пальцы, прервется дыхание, дернется, схваченная псевдосудорогой нога. Фелисита присматривается ко всему этому со своего места возле водительского отделения. Охранник размышляет о ней: — Интересно, в те моменты она закусывает нижнюю губу или закрывает глаза?. Она же думает про Пуньо: — Никогда у него не будет детей, тебя стерилизуют. А Пуньо, Пуньо всего лишь тело, что трясется на носилках словно мертвая мясная туша. Вот если бы поднял веки. Но не может, ведь они у него зашиты. Охранник думает про Пуньо: — Бедный пацан. Фелисита думает об охраннике: — Ненавижу их. А сам Пуньо словно предмет. До него дошло до нераспознаваемости смикшированное эхо грома, но у него совсем другие ассоциации: отдаленная пулеметная очередь.

Сказка

— Слышишь?

— Это Цилло чистит Эльдорадо.

— Говорили, что Цилло приговорили.

— Откупится, откупится.

Вы сидели на самой вершине не до конца разрушенной стены старой фабрики, на самой окраине трущоб; был вечер, близилось ваше время. Домино угощал тебя арахисом из украденной с лотка банки. У Домино имелся самый настоящий пружинный нож, похожий на нож Хуана. Через час вы договорились напасть на клиента одной знакомой городской бляди. Клиент этот окажется человеком Барона и застрелит Домино, тебе же выбьет несколько зубов и распорет скулу — но пока что Домино жив, ваше время еще не пришло: вот вы сидите и ведете ночную сказку Города.

— Родился он за стоком, вон там, где теперь Свиноматки. Точно так же, отца он не знал, а мать его зарубили, а может и сама отбросила коньки от передозировки. Точно так же, по ночам шастал по Кварталу. А вот теперь, ты только глянь, кто он теперь, на какой тачке ездит, где живет, сколько может собрать стволов, а сколько телок по одному только слову. А было это так: он свистнул четыре бумажника подряд у лохов в кабаке, а там сидел и все это видел Серебряный Горгола. Ну, выходит за ним, хватает Цилло и говорит: «Хорош, малыш, очень хорош, теперь будешь работать на меня». Ну, и забирает его к себе. И Цилло работает на Серебряного Горголу. А Горгола видит, что Цилло самый клевый. И говорит ему: «Держи, Цилло, пушку, пойди и убери мне того-то и того-то, потому что остохерел мне, мать его ёб». Ну, Цилло идет, и мужика нет. Горгола доволен, и Цилло теперь про бабки не думает. Ну, а потом случается такое дело, и Цилло гасит Горголу, и теперь его называют Золотым Цилло. А родился он — ну, вон там вот, за склоном…

Время. Вы соскочили со стены, не спеша направились к Кварталу. Домино тем самым ножом, своим амулетом, талисманом.

— И вот ты только представь, — совершенно размечтался он, — только представь…

Тесты

— Представь, Пуньо, что ты выходишь в коридор. Коридор очень длинный, ты даже не видишь его конца, пол в нем из гладких, холодных стальных плит, стенки выложены кафельной плиткой; окон нет, зато множество дверей; потолок покрыт ярко светящимися лампами, так что в этом коридоре очень светло. Ты идешь, слышишь лишь собственные шаги. А ты все идешь и идешь. Вдруг, двери, метрах в десяти перед тобой, неожиданно открываются. — Темнокожий доктор прервался, но не оторвал от тебя взгляда; Девка, сидящая в уголке на пластмассовом стуле, с безразличным видом просматривала распечатки из машин, которые сегодня утром делали тебе больно. — Ты смотришь, но из них никто не выходит. Ты подходишь ближе. И только теперь замечаешь это. Для этого опускаешь взгляд: вниз, на пол. У него нет ни ног, ни рук, он не умеет говорить, он слепой, и все это с рождения. Одно туловище. Он выползает из дверей и движется по этому полу к тебе. Пуньо? Пунь-о? Ты целуешь его, Пуньо, склоняешься и целуешь.

От пластырей, которыми к твоему телу приклеили холодные концовки различных устройств, у тебя раззуделась кожа. Тебе трудно сконцентрироваться на словах высокого негра, хотя его английский язык максимально примитивный, и тебе не нужно напрягаться, чтобы понять, что он тебе говорит. Впрочем, неважно. Все это враги, враги.

Доктор вздохнул, поднялся, глянул на Девку; затем подошел к высокому окну, выходящему на окружающий школу дикий осенний парк, постоял возле него минутку, затем вышел из комнаты, тихонько прикрывая за собой пластиковую дверь.

Девка зевнула и бросила бумаги на стол.

— Устал?

— Отвалите от меня.

— Так только сначала, Пуньо; должны же мы познакомиться.

— Что вы тогда дали мне выпить? Почему я ничего не помню?

— Это такие тесты, проведения которых ты помнить не должен.

— Ебаная школа…

Женщина засмеялась.

— Наша школа совершенно исключительная, и учим мы в ней совершенно необычным вещам. Увидишь, увидишь. Как-нибудь… ты даже, может, станешь знаменитым.

— Не хочу я быть знаменитым, буркнул ты, злясь на то, что дал втянуть себя в разговор.

Она погасила улыбку, начала разыскивать сигареты по карманам.

— Мы научим тебя, чего ты должен хотеть.

Ты же начал срывать с себя датчики. Девка пожала плечами.

— Может ты и прав. На сегодня хватит. Отдохни. Остальные тесты по аперцепции, системе выделения и lingua questo засчитаем завтра. А математические тесты — как-нибудь при случае, — она закурила. — Одевайся. Я покажу, где ты будешь жить. С коллегами познакомишься. Правда, слишком много у тебя здесь их не будет.

— Чего мне нельзя?

Она поглядела на тебя как-то странно.

— Об этом не беспокойся.

Вы вышли в холл. Лестница ну прямо как в опере; оперы ты видел в фильмах у Милого Джейка, так что сравнивать мог. Здесь, на первом этаже Школы, всегда множество людей, вечное движение, балаган, быстрые диалоги во время случайных встреч. Никаких детей, одни взрослые. Некоторые в халатах, будто врачи, другие в мундирах, словно полицейские, только, скорее всего, они ни те, ни другие. На вас никто не смотрел.

— Вы меня выпустите? Когда?

Девка подтолкнула тебя к лестнице.

— Это не наказание. В соответствии с законом, тебя передали сюда Службы Социальной Опеки. Мы — правительственное учреждение, такая специальная школа.

— Исправительная?

— Нет, нет, я же говорила, это не наказание. Так что все, Пуньо, что ты вынюхал, это чушь.

И как раз потому, что в логику не верил, под воздействием какой-то пророческой мысли ты спросил:

— Что вы со мной сделаете?

Должна же она была хоть что-то ответить.

— Не беспокойся, Пуньо, все будет хорошо.

Видео

В течение всего времени работы на Милого Джека ты питался видеофильмами. Другие дети из его конюшни либо кололись на убой, либо впадали в какой-то кататонический транс, либо — хотя такое случалось реже всего — предпринимали смешные и глупейшие попытки самоубийства. Ты же сидел перед видеомагнитофоном. Говоря по правде, именно видео спасло тебе жизнь, но смотрел ты его исключительно ради чистой радости участия в эффектном обмане. Там были мифические миры вечного счастья, миры людей, которых попросту нет, невозможного поведения, невозможных слов и мыслей. И там всегда побеждало добро; добро там вообще существовало в качестве реальной силы; ты вновь присвоил себе это слово как раз из видеофильмов, потому что проститутки с Площади Генерала никогда не могли объяснить его толком. В телевизоре же существовало добро, в телевизоре существовало счастье; после выключения устройства ты в него не верил, потому что те миры на самом деле ведь не существовали, и ты об этом знал — но сказки при этом тоже любил. Видеотека у Милого Джейка была громадная, тысячи кассет, настоящий склад; впрочем, и ничего удивительного, ведь он сидел в этом бизнесе. Английский язык, которому ты из этих фильмов со временем научился, тот первый, простенький, еще не отшлифованный стараниями учителей Школы — был сленговым английским, амальгамой этнических наречий из множества гетто, фени и жаргона гангстеров, мусоров, юристов и солдат. От акцента ты избавился быстро: ведь ты был молодой, ты был ребенком. Одиночество тебе как-то не мешало, тебе еще не научили любить общество других людей, потому-то ты по нему и не скучал, хотя, а по чьему обществу ты должен был скучать? Работа у Милого Джейка особо напряжной не была, между отдельными съемками случались и длительные перерывы; если что-то тебе и докучало, то это вынужденность постоянного пребывания в четырех стенах — весь этот год ты провел в замкнутых помещениях, никогда не выходил на улицу, даже когда тебя возили в разбросанные где-то на окраинах города, тесные, временно размещенные в арендованных помещениях киностудии, даже тогда мир ты видел только из-за окна. Джейк и его женщина, Холли, свой товар стерегли очень хорошо; в конце концов, ты был источником их содержания. И они тоже заботились о тебе. Вот правда еда была ужасно однообразной — ты чуть ли не сделался наркотически зависимым от пикантной мексиканской пиццы — зато уже никогда тебе не случалось лечь спать голодным. И Милый Джейк слишком часто тебя и не бил, и уж совершенно редко — так, чтобы оставались следы, потому что после этого на него орал режиссер и выступали гримеры; впрочем гнев у Милого Джейка всегда кончался очень быстро. У него вообще настроение менялось молниеносно. Как-то раз он принес тебе в подарок пластмассовые солнечные очки. А если бы захотел, мог бы тебя снабжать дешевыми наркотиками; другие дети из его конюшни получали их каждый день во время еды. Собственно говоря, серьезно он рассердился на тебя лишь раз, когда узнал, что ты начал учиться читать и писать. Он метался по дому, размахивая твоими каракулями и вопил:

— И на кой это ляд я трачу на этого малого говнюка такие бабки!? Ради вот этого?!!!

Но тут пришла Холли, и к вечеру он уже успокоился.

На видушке Джейка ты просмотрел каждый фильм, что был у него в коллекции, потому что ты жил именно в этом — а не реальном — мире. Только, в конце концов, даже и эта коллекция начала исчерпываться. Поэтому ты взялся за кассеты, упакованные в картонные ящики, что высились под стенами подвала. Оказалось, что на них записана продукция Джейка и компании. Тебе очень быстро надоели бы эти карикатурные изображения тужащихся, изгибающихся, эпилептически дрожащих и издающих смешные звуки потных и голых тел — если бы на многих такого рода пленках ты не обнаружил самого себя. Сам ты все это запомнил совершенно иначе. А вот на видео был совершенно другой. На видео вообще все эти мужчины и женщины были другие. Могло показаться, что им и тебе самому такая сексуальная гимнастика даже доставляла удовольствие, хотя сам ты прекрасно знал, что это не так. Голос, издаваемый твоим телом с телевизионного экрана, не был твоим голосом. Его банально продублировали. Ты слушал и пародировал самого себя. Но, несмотря на такой юмористический акцент, все это тебе тоже надоело: эти фильмы попросту не имели никакого сюжета. Ты просмотрел еще парочку, взял из другого ящика — одно и то же. В следующий ящик — опять. И в четвертый… И вроде бы ничего нового, но, перематывая кассету, под самый конец ты заметил какую-то суету, размазанные в смикшированных неестественным темпом передвижения кадрах ярко-красные пятна. Ты переключился на обычную скорость. Того парнишку, которым пользовался герой этого фильма — как раз убивали его недавние любовники. Ты опять отмотал пленку, увидел его лицо: пару месяцев этот пацан жил тут, с вами, у Милого Джейка он был еще до того, как тебя привезли из пустыни, от Якко. Пару недель назад он исчез, только сам ты предполагал, что он это от наркоты, потому что кололся он на полную катушку. Звали его Гуйо, родом хлопец был из Бангкока, когда-то ты с ним даже подрался за пачку жвачки. По-английски он говорил паршиво — в фильме же, в то время, как смуглокожая девица резала ему живот окровавленной бритвой, свои отчаянные, истерические мольбы он визжал фальцетом с безошибочным акцентом Новой Англии.

Сейчас

Потому что мир жесток, и даже сладеньким семейным фильмам из видушки Джейка не удалось этой очевидной для Пуньо истины подделать. Это жестокость дикого хищника из джунглей, что появляется на экране лишь на мгновение, чтобы в убийственном бешенстве перебить половину экспедиции, а потом столь же неожиданно исчезнуть в чащобе: люди станут кричать, плакать и проклинать зверя, как будто до них не доходит, что это было всего лишь животное. Зло же в нем воплощает своим искусством режиссер. По-настоящему жестоким можно быть только лишь перед лицом человека, иначе, кто бы назвал это жестокостью? Пуньо же не уважал никаких иных законов, кроме закона джунглей, и даже теперь, заключенный в карцере собственного тела, в мчащейся сквозь ночь, сквозь проходящую грозу колышущейся карете скорой помощи, даже теперь, полусознательный в успокоительном растяжении между вчера и сегодня — он не назовет этих людей жестокими. Фелисита Алонсо, Девка — возможно, она ему враг, а может, приятель, возможно, мать, которой ц него никогда не было — только все это «возможно», все это лишь временами и не на самом деле. Ненавидеть Пуньо умеет превосходно, но вот осуждать он попросту не умел. Проститутки с площади Генерала не рассказывали им о справедливости, их просто бы высмеяли. Проститутки с Площади Генерала рассказывали им про Бога, потому что Бог всемогущий, а это уже что-то значит. Бог может быть и добрым, только вот это значит уже меньше. А вот справедливость не значит вообще ничего, слово это — словно пустой взгляд Пуньо, и хотя он с легкостью переведет его на пять языков, в любом из них это слово звучит одинаково смешно. «Это мой нож, — говорил Хуан, — а вот это его нож, но если бы у меня была пушка, такое было бы справедливо, потому что тогда я бы пальнул ему прямо в рожу, и делу конец». Ха, вот такую справедливость Пуньо понимал. А ведь он испытывал жалость, ощущал горечь, чувствовал злость и гнев, ну понятно же, что все это он чувствовал. Если бы он увидел этого двухметрового охранника, сидящего в ногах носилок и с трудом притворяющегося, будто читает — если бы увидел эту в какой-то степени символическую картину, возможно, он смог бы ясно и понятно для других объяснить свое собственное отношение: «Это у них пушки». Но он не увидит. Они все едут. Пришлось притормозить, потому что на шоссе была авария, восемнадцатиколесную платформу, забитую перевозимыми на бойню лошадями, занесло на мокром асфальте и влепило в припаркованный не по правилам бьюик. Кювет и поле за шоссе покрыты телами лошадей с темной и блестящей от дождя шерстью, лошадей мертвых и все еще живых. Шоссе перекрыли, повсюду бегают полицейские в непромокаемых пелеринах, с фонарями и коротковолновыми рациями. Проблесковые маячки стоящей в придорожной глине кареты скорой помощи светятся желтым и красным; к счастью, кареты скорой помощи каравана никаких отличительных знаков не имеют, потому-то их никто и не задерживает для предоставления немедленной помощи. Гроза практически закончилась, громы и молнии уже не бьют, тем не менее, снаружи доносится то один, то пара выстрелов — это те люди, те люди, словно тени на дожде, шагающие в грязи и крови и добивающие умирающих животных. Эти звуки Пуньо слышит, хотя и не понимает, что они означают. Но догадывается. В это мгновение в его догадках существует целый мир. Пуньо всегда жил среди тайн.

Тайна

Он выглядел словно огненный ангел. Ты увидал его из окна туалета, как он бежит через парк, в сторону внешней ограды и замкнутой ею запретной зоны, а блеск, бьющий от его снежно-белых крыльев, творит в ночной чаще высоких деревьев быстро проплывающие по фону, глубокие тени.

Это был всего лишь первый месяц твоего пребывания в Школе; ты до сих пор считал ее какой-то современной, прогрессивной версией исправительного заведения. Посреди ночи тебя разбудил плач Рика; ты отругал его и отправился отлить. А там, под окном сортира происходила охота на горящего ангела.

Только ты тут же сориентировался, что никакой это не ангел. Он был намного ниже тех мужчин в мундирах, которые за ним гнались. Это был ребенок. Ты прижал лицо к грубо зарешеченному снаружи, ледово холодному окну. Но не мог быть он и ребенком. Он лопотал этими своими крыльями и светился, и бежал как-то совершенно не по-детски, не по-человечески. Один и второй раз ты заметил бледный овал его лица. Это даже и не лицо было. Что-то сжалось у тебя в желудке. Не страх, нечто более тонкое, что гораздо сложнее описать.

А тот все еще пытался убежать, хотя они его уже окружили, отрезали от темной чащобы парка и внешней, пограничной стены. Вдруг он закричал; ты услышал этот крик сквозь плотно закрытое окно, сквозь толстенные каменные стены: высокий, отчаянный, птичий визг, чудовищно вибрирующий на вздымающейся ноте. А замолк он неожиданно и вдруг — тогда ты этого не понимал, до тебя дошло значительно позднее: крик преследуемого перешел в ультразвук, и потому-то бешено разлаялись все гончие в соседней псарне. Возможно, это был и не ангел, но уж наверняка не человек.

Той ночью тебе было трудно повторно заснуть, хотя Рик, упившись собственными слезами, уже погрузился в болезненную дремоту и тишины не нарушал. Горящий ангел. Именно с того момента ты начал менять собственное отношение к Школе. То ночное откровение раскрыло твои глаза на необычность ситуации, которую бы ты, в противном случае, долго бы не замечал, лишенный масштаба для сравнения. Но теперь ты знал, тебе это подсказали герои триллеров из видеомагнитофона Милого Джейка, подшепнула священная тишина огромного, старого дома: в Школе есть какая-то Тайна.

Начальное обучение

Огромное внимание уделялось языкам. Английский, но еще и португальский, на котором, что ни говори, но ты не умел ни читать, ни писать, да что там, даже правильно разговаривать; а также языки синтетические, и кодовые, и компьютерные — в этом случае, начиная от языков высшего порядка, а заканчивая машинными, основанными исключительно на записях единиц и нолей. Поэтому переход к математике был весьма щадящим, практически незаметным. Ты и вправду не замечал в нем ничего ненормального (да и какой была твоя норма?), не протестовал против программы обучения, которая никак не соотносилась с уровнем твоего предыдущего образования и воспитания, с твоим происхождением и возрастом; это было не то место, где можно было бы свободно протестовать; это были не те люди, которые бы подобного рода протесты терпели; но и ты сам не был подготовлен к такому способу мышления, которое позволяет бунтовать против реальности. Реальность принимаешь, либо же реальность не принимает тебя, и только тогда уже по-настоящему делается паршиво. Так что учился ты усердно. И вовсе не сразу догадался о том, сколь высоко оценивают твое мышление и разум. Но наконец до тебя дошло: они бы не привезли тебя сюда, если бы не были уверены, что ты справишься. Это все тесты, те самые тесты, которые проводили с тобой еще в полиции и опекунских домах. Ты был избран.

Из видеофильмов ты представлял, как выглядит класс в обычной школе. А тут классов не было. В этой Школе учителей было больше, чем учеников. В ней не ставили оценок. Здесь не было деления на лекционные часы и конкретные предметы. Не было здесь и соперничества между детьми: каждый учился совершенно отдельно от остальных. И хотя у вас бывали оказии обменяться своим опытом, потому что никто и не запрещал вам вести разговоры (и вообще, никаких искусственно придуманных запретов не было; если что-нибудь было запрещено, то у вас просто не было ни малейшего шанса этот запрет нарушить, и как раз по подобного рода возможности ты и делал заключение о запрете), и вы и вправду часто обменивались им — это никак не нарушало навязанной схемы обучения. Те, кто находился на стадии начальной учебы — как ты сам в течение первых месяцев — в принципе учились тому же самому. Лишь впоследствии тропинки их науки расходились, но это потом; потом расходились и они сами: их переводили в другие части Школы. Не существовало и правила, регулирующего момент такого перевода; на него никак не влиял ни возраст ученика, ни длительность его предварительного обучения. Во всяком случае, вы этого правила не вычислили. Распоряжение о переводе могло прийти в любой день. Но само это состояние постоянной подвески «между», для других, возможно, было мучительным, для тебя же ничем необыкновенным не являлось; тебе как раз приходилось привыкать к погружению в неизменности и покое. И в этом отношении ты вовсе не был каким-то исключением среди воспитанников Школы. Вам не запрещали разговаривать, вот вы и разговаривали: все они были такими же отверженными как и ты сам, Пуньо. Всех их собрали — посредством полиции или других правительственных учреждений — на городских помойках, в трущобах, в разгромленных малинах. Здесь вы очутились — наконец дошло до тебя — именно потому, что не было никого, кто мог бы ими заняться, кто мог бы их отыскать и с помощью каких-то героических юристов выдрать из когтей Школы. Школа брала только тех, которые и так уже для этого мира не существовали. Твое видеотечное сознание подсказывало тебе очевидные ответы на вопрос о причине применения подобного критерия выбора: безумно опасные миссии, преступные опыты на человеческих организмах, тайна, секреты. Только Школа официально была тайной. Как-то морозным зимним утром сквозь зарешеченные окна с покрытыми паром вашего дыхания стеклами вы увидали высаживающихся из автомобиля перед террасой трех военных: темные очки, несессерчики, серые мундиры, знаки отличия высоких чинов. Звездными ночами этот предполагаемый секрет Школы был красивым и возбуждающим, только в свете дня он расплывался среди сотен новых слов на новых языках, рядов дифференциальных уравнений, хаоса n-мерных моделей абстрактных процессов на светящихся экранах мониторов. Компьютеры тебе нравились, эти мертвые машины не обладали собственной волей и обязаны были тебя слушаться. В школе был целый зал, буквально напичканный ими, в котором ты проводил десятки часов, в одиночестве, в тишине, прерываемой лишь скрежетом разгоняемых винчестеров и кликаниями мышки и клавиатуры. Ты думал: Пуньо и компьютеры; Золотой Цилло. А ведь это было всего лишь началом.

Вечерние рассказы

— И что дальше?

— Убьют нас, всех нас убьют.

— Заткнись, Рик.

— Сегодня я спросил Седого.

— И что он сказал?

— Что, мол, посмотрим. Им приказали на эту тему нам ничего не говорить.

— Потому что мы бы перепугались. Говорю вам, давайте отсюда сбежим!

— Заткнись, Рик.

— Привезли двух девочек. Сам видел.

— Где они их держат.

— А что на третьем этаже?

— Или в закрытом крыле?

— Зачем им столько детей?

— Нас как будто бы уже и нет. У вас когда-нибудь были документы? Вас где-нибудь регистрировали, не считая полицейских картотек? У скольких из вас хоть фамилии есть?

— Что ты хочешь этим сказать, Пуньо?

— «Механический апельсин» видел? В этой Школе нет никого такого, кого бы по сути своей не направили в исправительное учреждение.

— А я вам говорю, что это какие-то медицинские эксперименты. Станут из нас пересаживать мозги, сердца, печенки…

— …каким-нибудь скрюченным, чертовски богатым дедам.

— Но ведь это не частное предприятие!

— И на кой черт вся эта наука? Нет, это бессмысленно. Сегодня мне приказали переводить параллельно на три языка. А потом еще дали посмотреть блядски нудный балет, думал, что я там и чокнусь.

— Малыша снова тестируют.

— Что, Малыш, ничего не помнишь?

— Ты знаешь, как оно бывает. Дают тебе что-то выпить, а потом просыпаешься часа через два и как будто наширялся.

— Тут миллионы. Десятки миллионов. Оборудование какое, сами видели. Должно же это как-то вернуться.

— Френк грозился, что забастует.

— Это как же?

— А перестанет учиться.

— Чего он хочет?

— Я разве знаю?

— Ну, и что ему ответили?

— Мне не повторял. У него была беседа с Сисястой.

— Явно она его напугала.

— Поначалу говорили, что нас просто отошлют, если не будем учиться. Ну, и действительно, помните тех бунтарей? Ни едят, не пьют, ни слова из них не выдавишь; их тоже увозили. А на тебе, Пуньо, чего висит? Два убийства?

— Ага. Говорю ж тебе, у них тут на каждого крючок имеется. Даже если и убежит — так что сделает? Может это и тюрьма, но вот скажи мне, Джим, или ты, Ксавье: вы когда-нибудь жили с такими удобствами?

— Нет, Пуньо, ты, блядь, больной! Решетки эти видишь? Видишь?

— Пусти его!

— Выебываешься, парень. И не говори, что сам бы не смылся, если бы имел оказию.

— Ясен перец, смылся бы. Хотя… даже не знаю, может и нет. А что, вам тут так паршиво?

— Дурак ты, Пуньо, дурной как слепой петух.

— Бежать…

— …всегда надо.

Тогда еще никто из вас не знал, что не только комната Ксавье, в которой вы собирались, но и любая другая, коридор и туалеты — все до одного помещения плотно нашпигованы безостановочно записывающей видео и аудио аппаратурой, миниатюризированной чуть ли не до абсурда. От этих камер и микрофонов не скроется никакое ваше слово, никакой ваш жест, гримаса на лице, незавершенное движение. В безлюдных подвалах Школы — о чем, случайно подслушав, ты узнаешь намного, намного позднее — ненасытный суперкомпьютер складирует в себе разбитые на цифровую пыль образы с миллионов метров видеопленок.

Сейчас

А правда такова, что он уже никогда не поглядится в зеркало и не увидит своего тела, пускай даже и записанного на видео. «Пуньо, дорогой мой, — сказала ему пару недель назад Девка, — ты уже не человек». Так кто же? Ты Пуньо. Пуньо. Помни. Образ собственного тела заменил образом своего имени. Когда он размышлял «Пуньо» — а размышлял часто, ему приказывали размышлять так, чтобы не забыл о себе — из этого слова для него развивался некий молодой полубог, который, словно из куколки бабочка, должен будет стать титаном. В имени была сила. Ему все разъяснили. Нет никакого другого, подобного тебе, Пуньо. Ты единственный. Да, да. Потом Фелисита Алонсо уже не могла глядеть на него без отвращения, только это было после операции на глазах, так что его не ранило выражение на ее лице. Зато он мог видеть ее кости, распускающуюся в ее желудке пищу, обращение насыщенной и бедной кислородом крови в ее организме. После его попытки самоубийства ей пришлось проводить с ним много времени, и именно тогда он начал слышать ее мысли. Пуньо верил в могущество собственного слуха, ведь он слышал все — а значит, и ее мысли. Такое невозможно, сказали ему, мысли услышать невозможно. Но он знал свое. Страх издавал у нее в голове короткие и очень быстрые, шелестящие звуки. Усталость же была длительной, низкой вибрацией жирного баса. Гнев стонал на высоких тонах, время от времени срываясь в какофонию. Фрустрации были слабенькой пульсацией реверберирующего барабана. Пуньо говорил им про все это, только они ему не верили. Как раз тогда они приняли решения кастрировать его от снов. Всех тех снов и мечтаний, которые у него были и только должны были появиться. Потому-то сейчас, находясь в сознании, хотя и отрезанный от мира и загоняемый мертвым балластом памяти в прошлое — он видит единственный доступный ему сон: иллюзию телепатии. У меня есть, я владею, я украл их мысли — говорит он себе, замкнутый в тюрьму собственного тела. Я. Владею. Украл. Гроза стихает, конвой увеличивает скорость, машины более гладко мчатся по мокрому озеру асфальта, и тело Пуньо уже не так скачет на носилках. Фелисите уже реже приходится прикасаться к его отвратительной коже, к этому наполовину органическому творению, сложенному из множества искусственным образом спроектированных и выведенных симбионтов, цвет которого заставляет вспомнить о старинной скульптуре, фактура — грибовидную наросль, а запах (которого Пуньо, понятное дело, не ощущает, поскольку лишен чувства обоняния) — пашущий в сырую жару старинный крематорий. Под этой кожей — и это видно невооруженным глазом — мышцы Пуньо не укладываются так, как должны укладываться мышцы ребенка. На ощупь они словно камень. Ороговевшие наросли на его лысом черепе тоже чему-то служат, была, видно, какая-то цель в их прививке, но охраннику они кажутся совершенно уж оскорбительной гадостью. В особенности же, в соединении с птичьими, хищными когтями на пальцах рук и ног мальчика и совершенно чудовищно деформированными стопами. Охранник читает книжку лишь затем, чтобы не глядеть на Пуньо. Но этот бой он проигрывает. У него есть сын приблизительно того же возраста, и вот это бьющее в глаза, карикатурное извращение известного ему лишь по кодовому наименованию ребенка — наводят его, вопреки собственной воли, на горькие, болезненные ассоциации. Зато у Фелиситы Алонсо лицо словно посмертная маска. Ее отвращение имеет другую природу. Ведь это она должна была всякий раз переубеждать Пуньо, что все делается для его же добра. Все будет хорошо, говорила она, а он он знал, что она лжет, но хотел слышать эту ложь, много лжи, повторяемой часто, с верой и силой. Все будет хорошо. И добро тоже существует, он знал это, благодаря видеофильмам Милого Джейка. Это какое-то теплое свечение, белизна и тихая, спокойная музыка, а еще смех множества людей, и матери с детьми, и обнимающиеся влюбленные, и место, где можно укрыться, дом; это какое-то сияние, и он все время к нему стремится.

Когда ты еще видел Сны

Ты никогда не плавал, не умел плавать, но в Снах делал именно это. Ты нырял в глубине, а там было светло. Чаще всего, ты света боялся, но только не в Снах, не в Снах. Он начал появляться уже после перевода тебя из общего крыла в изолированную комнату на первом этаже. Это не было карантином, не было и тюрьмой, не совсем так — просто теперь ты уже не обладал возможностью контакта с другими учениками Школы: потому-то тебя и изолировали. Сама же комната была даже больше и лучше оборудована. Вот только окон здесь не было. Здесь ты погружался в сон удивительно легко.

Потому что, когда ты еще видел сны… ах, какие же это были сны! Какие чудесные, отвратительные, дикие и красивые Сны! Бездыханно просыпаясь в абсолютной темноте ночи, в пропитавшейся потом постели, в прохладном воздухе замкнутой комнаты, вовсе не испуганный, самое большее — смертельно изумленный, парализованный дезориентацией ты долго пялился в мрак, безрезультатно пытаясь понять видения, из которых только что вынырнул — пытаясь понять, откуда они взялись у тебя в голове, какое воспоминание, какая ассоциация их породили. Не раз, не два и не три; эти Сны приходили каждую ночь, и не было от них никакого спасения. И даже в свете дня настигали они тебя неожиданно, в половине какого-нибудь действия, в разрыве мыслей — тогда ты морщил брови, терял слова: что это? Откуда взялось? Вместо бессмысленных каракулей или же правильных фигур, в такие мгновения глубинной задумчивости из под твоего карандаша появлялись странные, волнистые формы, непонятные силуэты, гипнотические орнаменты. Прийдя в себя, ты долго и изумленно вглядывался в них.

Ты уже не поддерживал контакта с другими, и сам пришел к тому поспешному выводу: это все из-за комнаты, все Сны отсюда. Тебе открылся закон: Сны начали сниться сразу же после перевода, в ночь после отделения тебя от группы.

— Ты знаешь про Сны, — сказал ты однажды Девке, сменив тему прямо посреди дискуссии о театре но. — Заберите меня из этой комнаты.

— Что ты говоришь, Пуньо? Про какие сны?

Но ты прекрасно знал, что она лжет.

А Сны были такие:

Сначала вода. Может и не вода, но какая-то жидкость. Но, возможно, и не жидкость, а висящая повсюду субстанция, тяжелая и липкая, болезненно замедляющая всякие движения. Во всяком случае — ты в ней плыл. Нырял. К свету. Вниз? Так подсказывала бы логика, но сны — тем более, Сны — обладают собственной. Точно так же свет мог означать и верх. Неразрешимая проблема: дело в том, что ты никогда до него так и не добирался. Темная вроде-жидкость замыкалась вокруг тебя, ты терял ориентацию, терял ощущение движения, даже чувство существования. Это напоминало ощущение подвешенности между заканчивающимся и начинающимся следующим сном — но, в то же самое время, им не было: Сон представлял собой единую и неделимую целостность. Он тянулся и тянулся, незначительно изменяясь в мягком калейдоскопе множества теней: в мраке появлялись Они. Вот если бы ты добрался до того света — возможно, ты бы и увидел Их. Здесь же, в глубине, ты лишь ощущал чье-то присутствие. И ощущение это описать невозможно, точно так же, как нельзя полностью объять памятью и разумом туманной материи снов: никто еще не создал эсперанто ночных мечтаний, ониристический язык тишины, язык, содержащий слова, которые бы определяли состояния и инстинкты, существующие исключительно на темной стороне яви. Проснувшись, в отчаянии, мы ищем какие-нибудь приближения, упрощения, неуклюжие сравнения — безрезультатно. Точно так же и ты, Пуньо — просыпался, пялился в темноту и пытался вгрызться в еще теплое мясо убитого твоим внезапным пробуждением Сна. Но это был яд. Он сжигал твои мысли, ты его поспешно выплевывал. Все чуждое, чужое, злое.

Так что же оставалось от Сна на светлое время? Впечатление, только оно. Летучее и неописуемое, такое себе не до конца осознанное впечатление. Ощущение чего-то такого, что сниться тебе просто не имело права. Они, говорил ты сам себе, только это было всего лишь слово и ничего более. Ты знал, предчувствовал, что сознательно запомненная часть Сна составляет лишь ничтожную часть протекающих сквозь твой спящий разум темных видений. Эта жидкость, этот свет, эта тьма… На самом же деле Сны были намного богаче.

Первая операция

Ни одной из операций ты не помнишь, это дыры в непрерывной материи твоих воспоминаний, как и те запрещенные тесты: белые интерлюдии пустоты. Была пятница, ты как раз работал над совершенствованием компьютерной модели конструированного тобою пространственного языка, основанного на изменениях трехмерной системы разноцветных плоских и объемных фигур, а также изменениях их размеров; ты тренировался в их «прочтении» при коэффициенте ускорения проекции, составляющем 2,4 — как внезапно тебя охватил сон. Последняя мысль: эта комната… Но ты уже спал. Лишь потом ты догадался про очевидное: усыпляющий газ. Но ведь ты и так никому не доверял.

Пробуждение — это лицо Девки.

— Ты слышишь меня, Пуньо?

Тебя рванул холодный ужас: ЭТИ ЗВУКИ. Это была первая операция, а точнее — первая последовательность операций. В себя ты пришел только в среду: в течение всех этих пяти дней ты был объектом десятков более или менее сложных вмешательств в собственный организм, и не обязательно только хирургических. Про них ты знал, по-видимому, все; вскоре после переезда в комнату без окон Девка начала рассказывать про ожидающие тебя трансформации; причем, она входила в такие подробности, что даже ей наскучило перечисление будущих пыток; тем более, что единственный вопрос, ответ на который тебя интересовал по-настоящему — а конкретно, вопрос связанный с причиной всего этого — она нагло игнорировала, ссылаясь на якобы имеющееся у тебя доверие к ней и обещая подробно все объяснить в неопределенном будущем. То есть, тебя, вроде бы, и проинформировали. Но одно дело слова, а реальность — это уже нечто другое. ЭТИ ЗВУКИ. Она говорила тебе о божественном слухе, который ты получишь, вот только как можно представить себе невообразимое? И вот теперь ты фактически слышал, слышал практически все.

— Ааааааааа!!!

— Тихо, Пуньо, тихо…

Какае же симфонии таятся в собственном дыхании, какие бури и ураганы в стуке собственного сердца, в прохождении собственной крови по сосудам… Тишина была окончательно низложена, она уже никогда не вернется. Пульс склонившейся над тобою Девки, сокращение в такт с сердцем жилок ее светлой шеи, проходящих сразу же под нежной кожей — все они глушили слова. Шелест чужих движений, эхо жизней за белыми стенами — все сливалось в один бешеный, бесконечный, вонзающийся в тебя визг.

— Это пройдет, Пуньо, пройдет, ты привыкнешь, научишься, мы научимся. Все уже хорошо, Пуньо, все хорошо…

Ты же шепнул самим шевелением губ.

— Уберите это.

Слух подавил все твои иные чувства, но, в конце концов, ты изумленно заметил подтверждение остальных предсказанных изменений: отсутствие чувствительности, притупление вкуса и обоняния, а также ускорение процесса восприятия света, в одиночестве практически не проверяемое, а лишь распознаваемое по неестественной, грузной лени Девки в жестах, выражениях лица и движении губ, из-за которых исходит этот самый дикий рев.

Но ведь обо всем, буквально обо всем она тебя скрупулезно предупредила. Приходила в перерывах между занятиями со все время меняющимися учителями существующих и несуществующих языков — и рассказывала сказки. Ты станешь, Пуньо, великим; сделаешься, Пуньо, полубогом; про тебя, Пуньо, дети станут учить в школе. Это была аргументация, которая, каким-то образом убеждала твою до жадности эгоистическую натуру, хотя, на самом деле, приводила только к замешательству. Ведь ты и так бы учился, в конце концов, это было просто интересно — но эти тайны, эти обещания, атмосфера неустанной угрозы…и Девка, словно жрица некоей технорелигии, провозглашающая пророчество о твоем скором вознесении на небо… все это приводило тебя в состояние болезненного раздражения.

— Они и так ничего обо мне не будут знать! — разозлившись, кричал ты на нее, а она прекрасно понимала, кого ты имеешь в виду. Хотя, неизменно заставаемая врасплох этими твоими взрывами, сама она голос не поднимала. Никогда она тебя до конца так и не поняла. Для нее ты представлял мрачную загадку, психологический кубик Рубика: многие часы по-рабски послушный, милый и покорный в поведении и словах, но тут же неожиданно тотально бунтующий, пылающий жаркой ненавистью ко всему и ко всем. Она не посетила места твоего рождения. И что они знали о взаимопонимании, все эти эксперты по трансляции, неспособные перевести коротенькую мысль с пуньовского на непуньовский; каким фальшивым истинам могли они тебя обучить?

Генезис

Они и так не будут знать о тебе, поскольку, покинув Город, ты покинул их мир, а значит — перестал существовать. Для них Пуньо уже просто нет. Девка этого места не знает. А если бы даже и приехала, подгоняемая желанием открыть тайны темнейших закутков твоего сердца — все равно мало чего бы поняла, если бы поняла хоть что-то вообще. Родившаяся вне Города, рожденная в США, от известных матери и отца; воспитываемая, воспитываемая и еще раз воспитываемая — она принадлежит к совершенно иному виду. Фелисита Алонсо, латиноамериканская красавица с холодным лицом и теплыми глазами — ну чего такого увидела бы она этими своими глазами, проходя в жару душного полудня сквозь лабиринт квартала трущоб, где ты сам провел практически всю свою жизнь? Ад, она увидела бы преисподнюю в ярчайшей из форм своего воображения. И за пределы этого экстремума своего представления никакой собственной мыслью уже не была бы способна достичь. Этот смрад, бьющий под затянутое разноцветным смогом небо, этот убивающий все мысли, доводящий до головной боли вездесущий смрад. Здесь на земле, на извилистых тропках — потому что улиц на этой стороне долины не обнаружишь и днем с огнем — внутри картонных, жестяных, деревянных и пластиковых халуп, под их стенами и повсюду вокруг лежат кучи, насыпи и болота органических и неорганических отходов всяческого вида. Здесь все разлагается, гниет, сходит на нет, дезинтегрирует в неспешной муке постоянного возрастания энтропии: и люди, и предметы. Кто-то грабит еще теплый труп; другие останки, уже нагие, раздуваются на солнце, терпеливо дозревают как корм для насекомых, крыс и собак. Сейчас полдень, так что относительно тихо, откуда-то издали вопит радио, где-то плачит женщина, под самыми тучами тарахтит вертолет, вероятная Фелисита Алонсо идет вдоль естественного русла, старательно обходя наиболее гадкие участки, русло практически высохло, по нему течет лишь какая-то густая, темная и гранулированная жижа. Огромные глаза голых детей следят за каждым движением такой вероятной Фелиситы Алонсо, ведь, кроме нее, все остальные здесь находятся в состоянии бессмысленной летаргии, скрытые в сырых тенях кривых навесов. Она мало чего увидит, неподходящее выбрала время, в этом мире правит стратегия, родившаяся в концентрационных лагерях — минимальные затраты энергии, максимальная выгода — и во время полуденных каникул никто не сделает ни единого излишнего жеста, более быстрого, чем необходимо, вздоха; в палящей тишине длится пытка принудительной сиесты. Квартал оживает ночью, именно тогда следовало бы посетить его предполагаемой Фелисите Алонсо — хотя, переступив здешнюю границу шансы на выживание у нее бесконечно ничтожны как до, так и после наступления темноты, тут уже нет никакой разницы. Но вероятная Фелисита Алонсо посещает Квартал именно сейчас, и она в состоянии заметить лишь ничтожные признаки истинной жизни данного места, загадки и вопросы, проклевывающиеся из замечаемых то тут, то там подробностей:, например: куда подевались взрослые? Почему здесь так много детей? Разве нет здесь кого-либо, кому бы было больше десяти с лишним лет? Она не знает и не понимает того, что в этом месте время течет с иной скоростью, что здесь вообще нет детей, что одиннадцатилетние женщины, не издав ни единого стона, рожают здесь душными, беззвездными ночами неестественно мелких и костлявых существ, выталкивая из узких своих тазов их синие тельца в извечную грязь населенных людьми свалок — и все это в тиши и молчании всеобщей ненависти; что двадцать лет здесь — это старость, и что здесь попросту нет места для калек. Правдоподобная Фелисия Алонсо прочитывает это по своему: ад, преисподняя. Она не видят, как ее уже заходят со всех сторон, прячась за низенькими застройками. Когда же наконец ей преграждают дорогу, и до нее доходит, что ее окружили, не оставив никакого пути для бегства, и их столько… 0 она все еще горячечно размышляет: чего эти дети хотят…? Без слов, без образов — они чужие, чужие. Через мгновение такая вероятная Фелисия Алонсо будет избита до бессознательности, с нее сдерут все, что на ней имеется, после чего орда таких Пуньо ее грубо, по-садистски и неоднократно ее изнасилует. Может быть тогда — по закону отождествления жертвы с мучителем и через истинное унижение сброшенная на тот же уровень страха и бешенства — может тогда она хоть что-то поймет в их жизни, хотя и в этом не до конца следует быть уверенным. Ведь что становится причиной того, что перепуганный, чуть ли не аутистический мальчишка Пуньо затем превращается больного гневом преступника? В каком танце прыгают мысли у него в голове? Какого они цвета? Под какую песню они пляшут? Никто не научил Девку искусству трансляции чужих чувств, а она, все эти доктора, все эти профессора — именно этому пытались как раз обучить тебя.

Сейчас

Это здесь. Караван притормаживает. Имеется боковая дорога: темная, неосвещенная и никак не обозначенная — это здесь, именно сюда сворачивают все автомобили каравана. Охранник прячет книжку. Он обменивается все более длинными предложениями со своими невидимыми коллегами. Сама Фелисия Алонсо тоже разговаривает: по телефону, с людьми, известными ей лишь по имени и фамилии, из тех досье, которые читала еще в Школе. — Пуньо. Именно так, Пуньо. Опоздание не по нашей вине. Они готовы? Что это означает? Нет, нет; он для Бездны Черных Туманов. Была договоренность. Что это, черт подери, значит? Он у меня тут в состоянии подсна. В таком случае позвоните генералу. И знайте, что обязательно напишу! — Дорога сворачивает, опадает и вздымается словно стон джазовой трубы в задымленном клубе. Карета скорой помощи едет значительно медленнее, довольно сильно трясясь. Тело Пуньо колышется на носилках; Фелисита Алонсо машинальными движениями поправляет расположение опутывающей его сети щупалец припотолочной аппаратуры, Дождь уже совсем перестал лить, гроза прошла, близится рассвет; но пока что длится ночь, безлнная ночь, и здесь посреди дикой пустоши, под стволами стародавних деревьев, царит чуть ли не абсолютная темнота. Свет фар с трудом протискивается в плотную материю мрака. Коротковолновые рации водителей трещат в неустанном диалоге: только один из них когда-то уже ехал по этой дороге. Они еще сильнее притормаживают, потому что приближаются к первому контрольному пункту. Но солдаты пропускают их без каких-либо особых формальностей. Но потом дорога становится все хуже, ускороить нельзя, трудно даже удержать ту же самую скорость. Охранник, бросив в воздух парочку, на первый взгляд, ничего не значащих замечаний, впервые обращается к Фелиции Алонсо: — Какие-то неприятности? — Нет, — обрезает та. Второй контрольный пункт. Высокая ограда, вырастающая металлическим скелетом из лесной чащи. Сержант с прибором ночного зрения на голове заглядывает в карету, и тут же заполнявший машину клинически чистый воздух выпирается холодной, сырой, ароматной смесью растительных газов жизни и смерти. Пуньо не чувствует и этого. Через четверть часа, когда машины съезжают под землю, в темную пасть скрежещуще раздвигающихся, тяжеленных ворот, он дрейфует, все глубже и глубже — в память. Ему снятся сны о снах. Его извлекают изнутри машины, кладут на другие носилки; и вот он уже едет по ярко освещенному коридору, а за ним трусцой спешит озабоченная Фелисита алонсо, одновременно подписывая десятки различнейших формуляров, бланков и заявлений, отдавая приказы небольшой толпе врачей и охранников, и тут же заядло ссорясь по телефону с незнакомым ей типом в чине майора. Низкий и хриплый женский голос провозглашает через интерком вызовы, предупреждения, административные объявления. Пуньо здесь нет, он находится в своих последних снах. У него были сны, каких ни у кого не было. У него были Сны.

Когда ты еще видел Сны

А потом ты Их увидел. Они танцевали. Это значит: ты видел танец. Но откуда ты мог знать, чем являются эти движения, раз не знал, чем/кем Они являются? Что самое паршивое, ты Их не слышал, а поскольку этот Сон пришел уже после первой операции, в его беззвучном мире ты ощущал себя чуть ли не калекой. Как описать нечто, что ускользает от сравнений? Должно быть, тебе снился сон, только сны позволяют подобную бессловесную свободу мыслей; тебе совсем не нужно знать названий вещей, чтобы они тебе снились. Так что и это слово — «танец№ - должно было родиться уже после пробуждения. В Сне его не было. В Сне были Они и перемена. Один раз, два, три — вокруг тебя, не спеша, но все же иначе. И опять же, только лишь после пробуждения ты начал размышлять над возможными значениями этих движений и перемещений, потому что там, в мрачной летаргии, ты был способен лишь к спокойному наблюдению, и уж наверняка не к тому, чтобы задавать вопросы или давать какие-то названия. В этом отношении сон представлял собой оптимальное средство. Но, опять же, с самого начала это было одной из твоих основных догм: Школа — плутовка; Девка будет лгать, отрицать очевидное, пока не получит разрешения от Школы. Потому, в конце концов ты даже перестал ее спрашивать, хотя Сны становились все более нахальными. Мысли Школы, как и каждого оформленного как учреждение божества, оставались неисповедимыми для умов отдельных людей.

Теперь ты обладал возможностью побольше вглядеться в их мысли. Возможно, что наблюдаемая тобой простая прогрессия интенсивности и длины Снов представляла собой всего лишь иллюзию, вызванную постоянной сменой фильтров твоей памяти: Сны были те же самые, но ты просыпался, помня все большую и большую их часть, помня все более выразительней. Возможно, даже — ты допускал и такую возможность — это было результатом не вмешательства Школы, но процесса приспособления твоего разума к неизвестному, точно так же как организм, систематично третируемый небольшими порциями яда, становится все более нечувствительным к нему, хотя, одновременно, делается зависимым от химического состава средства.

Но в искусственном свете искусственного дня ты не тосковал по Снам, во всяком случае — не сознательно. Говоря по правде, ты их боялся. Школа в очередной раз устраивала тебе очередную гадость, а ты не был в состоянии этому противостоять.

Они танцевали, а нестойкая материя их не-тел сворачивалась тенистыми круговоротами с окружающей вас не-жидкостью. Висящий вверху/внизу источник слабого света нерегулярно мерцал. Они окружали тебя, размываясь в ничто, и опять возникая из густого, мутного центра Онироленда. Словно ветер, который в невидимом воздухе представляет собой ничто, но подхватив с земли пыль, песок и мусор и сплетя это все в бич торнадо, принимает максимально реальное и материальное тело. Они были словно волны на трехмерной поверхности моря, словно случайные сгущения в булькающем, темном бульоне всеобщей жизни. Двое Их, трое, и вдруг двадцать, а через мгновение — уже никого; и вновь вокруг тебя плотная толпа. А представь себе существо, ограниченное n — x измерениями, где n — это количество измерений, в котором живешь ты сам, х же с начала пускай равняется 1; и вот представь себе, что ты встречаешь подобное существо. Для тебя оно как анимированный Микки Маус на плоском экране телевизора, но вот нем являешься для него ты — то есть, та часть тебя, которую она замечает? А теперь увеличь х до 2. Потом до 3. Ты уже ничего не в состоянии вообразить. Вот такая итерация и называется теогонией.

И все же — и все же. Уже после пробуждения тебя посещали подобные тени, клочки мыслей, не до конца сформированные предчувствия, вроде бы естественные для дневного мира слов: будто бы это что-то значит. Этот танец, который и не танец совсем. И Они. Будто это что-то говорят. Что это язык.

Язык

делается

работается

естся

пьется

живется

умирается

мыслится

внимание

глаголы получают автономию

глаголы сражаются за суверенность

глаголы уже не нуждаются в нас

внимание

апеллирую к вам

подлежащие оставленных на потом дел

существительные, подвешенные в пустоте

ради Бога

давайте что-нибудь сделаем

после нас уже только частица

— Что это такое?

— Стихотворение.

— Вижу. И что он должен означать?

— Я же уничтожил ту салфетку. Откуда оно у вас? Камеры, так? Высокая четкость, ну, ну.

— Я беспокоюсь о тебе. Мне казалось, что перевод не доставляет тебе сложностей, что ты инстинктивно понимаешь специфику языка. Ты же сам говорил: это легко. Что же должно означать: «после нас уже только частица»?

Она любила вот так присаживаться на краю твоей кровати и следить за твоей работой, как ты выстукиваешь что-нибудь на компьютере, как выполняешь сложные, скомпонованные только для тебя трансляционные упражнения, или же просто размышляешь; ей нравилось быть с тобой, в этой со всех сторон замкнутой бетоном комнате с односторонними окнами объективов невидимых камер, сквозь которые могла бы секретно следить за тобой с безопасного расстояния, но этого не делала, так что явно ценила твою компанию. Она приходила, как только уходили учителя. Это она принесла тебе первый диск с записью образов из Снов. Сказала: — Переведи-ка это. Это именно она принесла тебе записи этой не-музыки. — Просто послушай. Тебе казалось, что Девка чуть ли не полюбила тебя. Лишь значительно позже ты услышал это определение: ведущий офицер.

Ты повернулся к настенному монитору, когда во второй раз она начала читать с короткой распечатки твое столь гадким образом подсмотренное стихотворение. А на мониторе все продолжался балет абстрактных форм. Наименования тематических контекстов высвечивались в верхнем поле, это называлось «сужающейся интерпретацией». Балет в неэвклидовых пространствах, символика движения в пространствах с отрицательной кривизной, философия смерти в расщепленном времени. Тебе запретили читать книги и смотреть обычные, голливудские фильмы. В Школе время никак не расщеплялось, оно все время текло вперед, а ты — в его потоке.

— …меня вообще слышишь, Пуньо?

Это было уже после первой операции.

— Я слышу твою кровь, слышу хаос твоих мыслей.

— Ты устал? Мы можем несколько притормозить. Что-то доставляет тебе больше трудностей? Только дай знать. Ты же знаешь. Все это для тебя. Мы. Я. Я жду. Если только… Что, Пуньо? Переводишь? Что это за язык?

— Язык.

— Ну почему ты ведешь себя так? Это невежливо, я с тобой разговариваю. Каждое слово приходится из тебя вытягивать. Ты невежлив, Пуньо, и учителя тоже жаловались. Как могут они тебе помочь, если не знают, понял ты тему или нет. Я тебя не понимаю, Пуньо.

Хоть раз она сказала правду. Ты выключил монитор и повернулся к Девке. Ты не смотрел людям в глаза, посему на этот раз она удивилась еще сильнее. Даже подняла брови в этом своем немом изумлении, в вопросе в ответ на вопрос.

— Скажи мне кое-что.

— Что? — наморщила она брови.

— Скажи кое-что.

Видно, каким-то образом она предчувствовала несчастье.

— Успокойся, Пуньо.

— Скажи мне кое-что!

— Но я же все время с тобой разговариваю. Успо…

— СКАЖИ ЧТО-ТО! НУ, СКАЖИ!

Она схватилась с места, крикнула в пространство:

— Истерия! VG-10, десять кубиков! Быстро!

Ты все еще орал на нее, как сквозь неожиданно распахнувшиеся двери в средину вскочили санитар и врач с инъектором в руке; Девка отодвинулась, ты отпрыгнул в угол. Листок с распечаткой упал на пол.

Тебя в мгновение ока схватили и профессионально обездвижили. Дисперсный пистолет у плеча. Ты вопил им прямо в лица, оглушая самого себя: — Скажите что-то! — Только сила была на их стороне. Тебе хотелось их всех убить, особенно Девку. Девку первую. Твоя ненависть не знает срединных состояний. Но ведь убиваешь не в ненависти. На твоей стороне страх.

Вкус смерти

Страх был на твоей стороне, но на стороне Милого Джейка были стены, решетки и замки. Прежде всего, сказал ты себе, нужно помнить, что у меня еще есть время: еще были живы двое мальчишек, которые пребывали у Джейка дольше, чем ты. Пока что еще не твоя очередь. Можно подумать. Что вовсе не означает, будто бы можно не бояться. Это опасно; страх всегда на стороне более слабых, это их единственное надежное оружие, так что не отбрасывай его поспешно.

Весь подвал и часть первого этажа, все окна двойные, плотно зарешеченные, все двери с электронными замками, усиленные стальными стержнями; никакого телефона, никаких соединений с внешним миром. Очевидная идея вызвать пожар была тотчас отброшена после ознакомления с надежностью сложной системы автоматических распылителей, за которую Джейку пришлось выложить кругленькую сумму; Джейк вовсе не относился к вам легкомысленно; в любом случае, он не был любителем, поскольку жил этой деятельностью много лет. Нужно лишь спокойно все обдумать, а способ найдется.

А потом исчез Гордо. Перед тобой остался один Пасмуркян. Но это уже никакого значения не имело. Джейк перестал полагаться на хронологию: Пасмуркян находился в его конюшне дольше, чем Гордо. Так что следующим с той же долей вероятности мог оказаться и ты. Тебе пришло в голову, а не прокрутить ли другим эти забытые Джейком подвальные кассеты с записью смерти, но пришел к выводу, что они не смогли бы удержать этого в тайне, каким-то образом выдали бы себя, и Джейк опередил бы ваш ход, прибив всех из чистой предосторожности. Что ни говори, Джейк глупцом не был и рисковать не хотел.

А время шло. Теперь уже каждая съемка могла оказаться последней. Милый Джей вытаскивал тебя в машину, а ты молился жестоким богам, чтобы на этот раз это еще не наступило. Один раз ты попытался смыться из машины, но он схватил тебя уже в паре метров.

Постепенно становилось очевидным, что выход только один. Ты решился на него, поскольку не решиться уже просто не мог. Твои решения, те самые важные, ты почти всегда принимал в атмосфере отчаяния. Ты всегда жил под принуждением.

Двери, те двери, которые отделяли вашу часть дома от части Майка, выходили в прихожую рядом с лестницей, ведущей в подвал. Открывались они вовнутрь, за ними был коридор, тянущийся вплоть до входной двери; ты знал об этом, потому что именно через них вас заводил Джейк. Он же посещал вас, чтобы принести еду (иногда это делала Холли) или же выбрать на вечер какую-нибудь из девчонок, дело в том, что Холли терпеть не могла в его постели мальчиков — по этому вопросу между ними вспыхнул огромный скандал, еще перед твоим прибытием, когда она застала с Джейком Гуйо; досталось тогда, мир его памяти, Гуйо так, что мало не покажется, но зато потом Джейк хоть с этим к вам не приставал. А вот девочек Холли любила — они были свеженькими и не слишком языкатыми.

Ты садился на этой лестнице и ждал. После заката, когда остальные дети уже спали или как раз проваливались в сонный рай, в доме царила чуть ли не церковная тишина, отзвуки из другого крыла здания сквозь толстые стены не проходили: это была старая, очень старая вилла. Ты ожидал в тени крутой лестницы, в тишине собственного страха, в нервной скуке затягивающегося стресса. Когда на пятый вечер… дверь открылась. Случай хотел, чтобы это была Холли. Она сама пришла выбрать малышку, и для тебя это тоже было удачей.

Она успела крикнуть, только крик был тихим. Ты бросился ей под ноги, схватил под колени и потянул вниз; она была в летнем платье, ну а ты это платье разодрал: в твоей руке остался кусок голуой хлопчатобумажной ткани в желтые цветочки. Холли падала вниз словно брошенная кукла. Все произошло очень быстро; на видео сбрасываемые с лестничных клеток люди падали дольше, но в настоящей жизни все банальное и сенсационное проходит в одинаковом темпе.

Ты сбежал вниз, склонился над ней; она стонала что-то непонятное, лапала вокруг дрожащими руками, пыталась подняться, без особой уверенности и осознания, по меньшей мере, она до сих пор еще была оглушена. По твоим карманам были рассованы различные подручные орудия убийства; ты вынул шариковую ручку и — схватив женщину за нос, чтобы зафиксировать ее переваливающуюся из стороны в сторону голову — сунул ее до упора сначала в ее левый, а потом в правый глаз; ручка выходила с трудом, облепленная какой-то кроваво-серой мазью. Холли перестала шевелиться и стонать уже после первого глаза, но ты действовал методично: если бы отступил хоть на шаг от клятвенно принятого после ночного перепуга постановления — твоя кажущаяся решительность наверняка бы рассыпалась прахом.

Ты обыскал ее труп и забрал ключи: они всегда закрывали дверь за собой. Теперь уже этими ключами ты открыл дверь. Тихо, тихо, спокойно, хотя сердце выскакивает из груди, а мысли кричат. После этого ты побежал прямо к выходу.

— Холли, что… Блядь! Стой, пуньо, стой, говнюк! — Со второго этажа, перескакивая по три ступеньки за раз на тебя мчался Милый Джейк. — Ну, и что ты, сука, наделала? — закричал он в глубину пустого коридора. Ему никто не ответил. Джейк не стал ждать. Он бросился на тебя: ты стоял возле выходной двери (а в метре — свобода) и вправду словно парализованный.

Он же схватил тебя за плечо и начал тащить назад, ругая при этом, хотя и с недоверием, глупость Холли. Твоя рука попала в другой карман, и ты вынул из него одноразовый шприц, один из тех, которые Джейк раздавал вам вместе с порциями наркотиков. Этот, многократно уже использованный, на сей раз был заполнен твоей мочой. Ты вонзил шприц, неумело и криво (впрочем, старая игла и так кучу раз гнулась и выправлялась) в правое бедро джейку. Тот завопил и пихнул тебя в стену; резкая боль прошила тебе спину. На поршень шприца ты даже не успел толком нажать.

Мужчина вырвал шприц и тут же поднес его к глазам.

— Что это? Что это такое?

— Мать твою еб! — завыл ты пискливо в ответ, совершенно бессмысленно, но ведь нужно было нечто подобное прокричать ему прямо в лицо, чтобы отважиться на выполнение следующего действия, выдуманного твоим ночным страхом.

Конкретно же, ты скакнул ему прямо к горлу и и распанахал его одним замашистым ударом костяного гребня, до сих пор скрываемого сзади, за штанами; у этого гребня были исключительно острые и твердые зубья, дополнительно заостренные тобой на бетоне подвальной лестницы в тончайшие четверть-клинки.

Джейк еще сумел угодить тебя в темечко сбоку. И после этого удара ты упал на пол без сознания.

В течение тех пары десятков секунд, пока ты валялся, он истек кровью. Ты застал его растянувшегося за поворотом стены, всего в крови, с руками возле шеи, вытаращенными глазами, слезами на щеках и с воистину смертельным перепугом в гримасе толстых губ. На него ты набрел, идя по темно-красной тропинке. Минутку постоял над ним, по причине отсутствия силы воли, вычерпанной уже до остатка, неспособный к выполнению даже ритуального катарсиса: двух-трех пинков в бессильное тело — затем развернулся на месте и вышел в калифорнийские сумерки. Воздух был таким свежим, таким отрезвляющим. Ты глотнул его, а страх выплюнул вместе со слюной.

И никакого вкуса во рту: эти две смерти были абсолютно бесплодными, бесцветными, безличными, искусственными. Не ты убивал; само убийство находилось вне тебя.

Вторая операция

Говоря по правде, вкуса во рту ты никогда уже и не почувствуешь. Это чувство ты бесповоротно утратил после второй — и вместе с тем последней — проведенной в Школе операции. Тогда же ты утратил обоняние и зрение (во всяком случае, зрение в человеческом понимании этого слова) — но именно отсутствие чувства вкуса было первым, что ты ощутил. Ты лежал еще с забинтованной головой и в кислородной маске. Пришла Девка, дала тебе чего-то напиться — и как раз тогда до тебя дошло, что ты не в состоянии узнать вид как раз глотаемой жидкости. Это могло быть буквально все, что угодно, ты совершенно ничего не ощущал.

Ты слышал лишь пустоту и постоянно умирающие организмы: свой и Девки.

— Что это? — прошептал ты.

— Вода с лимонным соком, — поняла она.

— Я ничего…

— Я же тебе говорила.

Вот это правда. Она все тебе рассказала: ты будешь великим, Пуньо, будешь великим. А все дело заключалось в том, чтобы сделать из тебя еще большего калеку. Без чувства вкуса, без обоняния, с зашитыми веками, с вырезанными слезными железами.

С этими твоими глазами что-то было не до конца так. Ты видел даже сквозь повязки, но это были не одни только бинты. Только лишь на следующий день, когда с тебя сняли эту пластиково-металлическую повязку — ты увидел. Ты впервые глядел на совершенно новый мир — хотя порожденные им звуки ты начал слышать уже после первой операции. К старому же миру Девки и учителей ты принадлежал уже в очень небольшой степени.

То, что теперь занимало место твоих глазных яблок, обладало повышенной чувствительностью к электромагнитным волнам, по своей длине приближающимся к рентгеновским лучам и, в гораздо меньшей степени, к инфракрасному излучению. Зашитые веки никаким образом не мешали тебе «видеть». И никто по ошибке принять по той же причине принять за спящего, потому что после второй операции ты просто органически не был способен заснуть, каким бы временным и неглубоким этот сон не был.

Все вышеуказанные перемены, их кумулятивное действие и внедрения каждого из них полностью заставили измениться и твое окружение. Тебя снова перевели: другое помещение. Этот раздел эргономики по вполне понятным причинам был еще молодой наукой, и Школа многому научилась именно на твоем примере, но довольно скоро — через неделю-две, в своей новой камере ты уже чувствовал себя как дома. Это означало: одинаково чуждо. Теперь твои не-глаза прекрасно видели скрытые в стенах и потолке камеры и микрофоны. Это Левиафан, а ты сам находишься в брюхе чудища.

Совершенно другой компьютер, совсем другой экран. Вплющенная в стол сенсорная клавиатура лучилась мягким теплом. На первый взгляд неизбежная монохромность монитора с «кинескопом», излучающим исключительно рентгеновские лучи была преодолена благодаря дублирующей системе, работающей в инфракрасных лучах, и сопряжению с ним сложной системы метадинамиков, которыми это помещение было оборудовано с самого начала. Эту систему спроектировали и построили исключительно с мыслью о тебе, чтобы ты, наконец, начал развивать чувство пространственной ориентации летучей мыши.

— Это для тебя, Пуньо.

— Но я же не хочу.

— Все будет хорошо.

— Это не школа, я знаю, это какой-то военный экспериментальный центр; что вы со мной тут творите, ведь вы же ничему меня не учите, а только делаете все более и более чудовищным, все более и более меня калечите… — даже откровенно нервничая, ты говорил медленно, контролируя слова и жесты; откровенность можно позволить себе лишь в одиночестве, но абсолютного одиночества не существует.

— Да нет, это школа, ты прекрасно это знаешь, и мы учимся…

— Этомц вы меня учите?! Этому?! — Не-глаза. Не-уши. Не-кожа. Не-лицо. Не-человек.

Нечто вроде смутной улыбки вздохнуло в замедленном дыхании Девки; ты видел как шевелит она своим телом в постоянно плавном перемещении мягко-розовой ауры животного тепла и в измененияъ взаимного положения фиолетовых черточек костей и темных, мультиплоскостных сплетений ее внутреннего мяса — регистрируемые с помощью не-глаз не-цвета ты чуть ли не автоматически ассоциировал с отдельными «старыми» красками, чтобы избежать необходимости множить ради потребностей «слепцов» сложных неологизмов, но так же и для выгоды собственных мыслей.

— А ты думаешь, что они делают в других школах? — фыркнула Девка. — В тех, которые ты сам считаешь нормальными — ты, который кроме этой никакой другой школы не посещал? Ну, и чего ты насмотрелся на видео? Ну, какие те, другие школы? Школа, дорогой мой Пуньо, уже по своему определению должна стремиться к свершению как можно более глубоких перемен в умах своих учеников. Всякая. Всякая. То, что мы как раз занимаемся еще и телом — это всего лишь мелочь. А принцип тот же самый. Ты не можешь, не имеешь права выйти из школы таким, каким в нее поступил.

Ты не спрашивал о праве школ на убийство миллионов, поскольку для тебя это право было очевидным: сила. Но это ни в коей степени не означало, что ты принимаешь подобное состояние вещей и поддаешься извечному диктату. Ты, Пуньо, дитя трущоб, дитя хаоса, имел и свое собственное право.

Бежать следует всегда

Поскольку подчиниться это не то же самое, что поддаться, а кто поддастся один раз, тот уже до конца останется подданным, и выживание, как оказывается, не обладает наивысшим приоритетом. Но на сей раз, трудности, которые ты вынужден был преодолеть, оказались значительно большими, чем те, которые пришлось пережить во время бегства из дома Милого Джейка. Все эти микрофоны, все эти камеры. Здесь нужно было что-то неожиданное и непредусмотренное, не требующее совершенно никакой подготовки. Тебя чуть ли не победила абсурдная эргономика новой комнаты. Но они просмотрели армированные ребра нижних шкафчиков. Достаточно было слегка передвинуть верхние и спокойно отойти под дверь. Пять метров — этого мало для разбега, необходимого для получения соответствующего момента инерции. Но ты бы удрал, без дураков удрал бы — если бы не то, практически инстинктивное шевеление головой в последний момент и уже вполне сознательное прикрытие левой рукой, чтобы уменьшить силу удара: организм был против тебя. Ребро шкафчика стукнуло тебя по темени, глубоко рассекая не-кожу; легкое сотрясение мозга, но череп даже не треснул, и угроза жизни — ноль. Фиаско полнейшее.

Но, по крайней мере, ты пытался.

Ну м потом, естественно, Девка. Она была настолько умна, чтобы не спрашивать глупо: зачем? Хотя бы столько.

— Ты будешь великим, Пуньо, будешь великим. Деньги; все что угодно. Вот какое перед тобой будущее. Вот увидишь. Если бы не Школа, ты давным-давно сгнил бы на какой-нибудь городской свалке. Вот твой золотой сон; можешь ты это понять? Сколько людей с охотой поменялось бы с тобой? Миллионы, миллионы. Ведь ты же у нас умный, можешь подсчитать; ты получил шанс, которого не получил никто другой. Все возвратится сторицей.

Она была настолько умна, чтобы не обращаться как к ребенку и не играть на твоих чувствах, которых совершенно не понимала, но вместо того обратилась к разуму жадного воришки из трущоб. Там, откуда ты родом, у каждого есть лишь одно желание: сделаться Цилло. А ведь они в ходе тех тестов, о которых ты не помнишь, втащили из тебя самые глубинные мечты, до самого последнего клочка.

— Ты меня подкупаешь, — ответил он, вопреки инстинктивному стремлению молчать, присматриваясь, как сердечная мышца Девки сжимается и раздувается словно боксерская перчатка.

— Естественно. Это плохо? Договор, похоже, честный.

— Ты говорила, что научите меня чего я должен хотеть. Я проиграл.

Твоих слов она не поняла. Проиграл? В какой игре? Что он имеет в виду?

— Больше не пытайся так делать. Вскоре тебя ждет поездка, наконец ты сам увидишь Туманы. Ты обязан быть в хорошей форме. Ведь тебе же интересно, любопытно, тебя это возбуждает; и не отрицай, я же знаю. Помни: шесть лет. Ты вернешься и станешь величайшим Цилло на всей Земле. И тебе еще не будет двадцати.

Ты начал смеяться.

Она склонилась над кроватью.

— Что такое…?

Ты отвернулся от нее, перевернулся на бок, свернулся в позицию эмбриона. Смех перешел в нечто совершенно иное. У тебя вырезали слезные железы, поэтому уверенности у нее не было. В ее голосе ты слышал замешательство, фрустрацию и тихий страх.

— Ну пожалуйста, — шепнула она.

Ты ответил нечто практически беззвучно; она не расслышала. Но потом наверняка отправилась в центр и спросила у суперкомпьютера, который регистрировал каждое твое дыхание. И суперкомпьютер ответил ей:

— Боюсь.

Сейчас

И это страх вырывает Пуньо из полусна. Он просыпается в неизвестной ему комнате, не приспособленной для его потребностей, что мальчик узнает по монотонному, темному холоду окружения; так что просыпается он вопреки замыслам собственных надзирателей: не должен был он просыпаться. Что-то происходит. Ангельский слух его не подводит: крики в коридорах, разоравшиеся динамики, аварийные сигналы. Это не Школа. Наверняка это та самая Транзитная Станция, про которую ему рассказывала Девка. Он встает с кровати, подходит к закрытым электроникой дверям; он движется крайне осторожно, такими деликатными шажками не-стоп, в столь музыкальном равновесии своего гадкого тела, как будто бы специально для него здешнее притяжение уменьшилось до малой частицы естественного — чувство равновесия Пуньо уже располагается не во внутреннем ухе, не в улитке: была спроектирована и внедрена более «эластичная» не-улитка, готовая к немедленной адаптации к новым условиям, какими бы те не оказались. Стоя у дверей, Пуньо слушает. И слышит: — …немедленно явиться в Транзитный Зал номер один. Повторяю… — Что у них случилось? С ума сошли? — Но, дорогуша, они уже по определению сумасшедшие. — Пришли в себя? Кто разрешил? Кто позволил? Что за бардак… — С дороги, с дороги! — И что это вообще означает? Мне казалось, что откормки не могут говорить, не говоря уже — писать! И матерей ведь ни у кого из них не было. Тогда откуда это…? — Да отвали, я, что ли, виноват? — Наверняка вступили в сопряжение с каким-то телепатом. Помнишь, что натворил Двенадцатый? — А все из-за этого нового анестезиолога. Они все время должны быть в трансе, у них не было никаких шансов соединиться с мысляками и добраться до воспоминаний в наших головах. — Внимание…! — Пуньо стоит и слушает. Что там происходит? Он ощущает быстрые перемещения множества людей за переборкой металлической двери. Он практически слышит их страх. Слышит он и приближающуюся Девку. Когда дверь открывается, он неподвижно сидит на своей кровати. Входит Девка и мужчина с восточными чертами лица; оба в мундирах. Пуньо этого не видит; то, что материя другая, он догадывается по специфическому шелесту, издаваемому во время перемещения этих людей (сам же он наг под своей не-кожей); про азиатское происхождение предков мужчины он догадывается по форме его черепа. — Проснулся. — Мужчина пожал плечами: — Они все проснулись. — Девка обращается непосредственно к Пуньо: — Небольшая задержка. Ничего особенного. — Но тут из коридора доносится треск, грохот, женский крик, отрицая слова Девки. Пуньо делает рукой знак презрительной издевки. Внутри замкнутого рта Девка изгибпет язык к небу, заявляя Пуньо про свое неодобрение. Пуньо слышит у нее в голове непрерывный, высокий звук концентрации и собранности, картофелеобразная мышца ее сердца сжимается и разжимается быстрее обычного. — Раз так… Пошли, Пуньо. — Мужчина хватает его за лапу, явно без какой-либо уверенности в собственном решении. — Что…? — Перебросим его в двойке. О'кей? Пошли, Пуньо. — Они выходят в коридор. Пуньо осматривается по сторонам, но никаких больше скелетов не видит. Хаос уже ликвидирован. Они идут. Не видит он и тех метровой длины надрезов в сверхтвердом материале стен, складывающихся в гигантские буквы, а те — в слово, которое сопровождает их, все время повторяясь, когда они углубляются в подземный лабиринт Транзитной Станции. Стены кричат, вопят: Мама Мама Мама Мама Мама…. Они все время идут, когда эти невозможные разрезы начинают набегать и сочиться какой-то жидкостью, густой и красной, которая никак не может быть кровью. Пуньо слышит немые ужас и дезориентацию сопровождающих его на этом последнем марше женщины и мужчины — только он их не понимает. Надписей он бы тоже не понял. Сам он располагает исключительно собственной памятью. Они все идут, идут и идут, и хотя лунная не-походка Пуньо, столь плавная, столь похожая на танец, казалось бы, должна замедлять его ход, но на самом деле он опережает своих стражников и проводников, а не наоборот. Вопреки закону притяжения, вокруг них плывут в дрейфе различные предметы, хлопают, самовольно открываясь и закрываясь, двери; за поворотом стулья и столики наползают на потолок; вырвавшийся из чьей-то руки карандаш выписывает бессмысленные каракули на белой дорожке пола; охранная камера словно сумасшедшая вертится на своей штанге; грохочут поперек коридора ничейные шаги; листы бумаги с доски объявлений сцепились друг с другом над головами идущих словно разъяренные хищные птицы; сама же доска объявлений вибрирует со все более растущей частотой. Они идут. А Пуньо уже знает, он вспомнил. Вот он, гнев богов.

Боги

И сказал учитель:

— Световой год — это девять с половиной миллиарда километров. Расстояние до ближайшей чужой звезды умножь на четыре запятая три. Но ведь у Альфы Центавра не имеется планет. А вот, к примеру, Эпсилон Эридана находится в два с половиной раза дальше. Так что сам видишь, Пуньо. Все это бесплодные мечтания. Даже если бы у нас имелись технологии, дающие возможность поддержания тяги в 1 g вплоть до достижения околосветовой скорости, а потом, во время торможения, вплоть до полной остановки; даже если бы мы располагали рецептом чудесного топлива, которое своей собственной массой автоматически не увеличивало бы перемещаемой с его помощью массы, вызывая увеличение тяги, которое требует больше топлива, и так ad infinitum, даже если бы мы могли творить подобные чудеса — что тогда с временем? Ведь в сфере с радиусом в двадцать пять световых лет наверняка нет подходящих планет. Так что же? Посылать людей на смерть в эйнштейновских парадоксах? Добравшись до цели, они застанут там собственных внуков, прибывших на место в мгновение ока, благодаря применению теории высших измерений, о которых сегодня мы знаем лишь то, что они, возможно, существуют. Так что пойми, Пуньо, никто не станет выкладывать денег на подобное ненадежное предприятие, и уж наверняка не правительство, наверняка не НАСА. Они предпочитают строить базы на Марсе, а расходы возвращаются им через права на телевизионную трансляцию. И так все это дело тихо бы и загнулось, если бы не генетики. Ты, возможно, думаешь: какая, к черту, связь между генетиками и межзвездными путешествиями? А вот представь, имеется, есть такая связь. Типа этого звали Де Доор, и он даже был профессором. Он подхалтуривал в психиатрическом заведении… ха, знаменитая история, самый лучший анекдот из «Книги великих открытий». Так вот, этот Де Доор заинтересовался одним пироманом, которого лечили уже пару месяцев, и у которого буквально все до сих пор горело под руками. Де Доор сориентировался, что имеет дело с доказательным случаем пирокинеза, то есть, получения огня исключительно силой воли. Но генальность Де Доора состоит в его подходе к феномену. Что он конкретно сделал? Он взял у этого пирокинетика образец ткани — ну, просто вырвал у него несколько волосков — после чего за собственный счет провел каком-то частном институте анализ генома пациента, с распечаткой побежал в библиотеку, где взял атлас ДНК человека и взялся за сравнения. Что, ясное дело, ему ничего не дало, потому что одного человека — это очень мало, чтобы на его основе выводить общие теории. Следовательно, для верификации данных ему было нужно побольше экстрасенсов. И вот тут уже на случай он рассчитывать не мог. Тогда он с эскихом проекта начал ходить по различным фондам. К сожалению, тот самый пироман из сумасшедшего дома к тому времени покончил самосожжением, так что у Де Доора уже не имелось доказательства. Прошел год, второй, третий. А теперь угадай, Пуньо, кто предоставил докторишке деньги? Неоценимый Пентагон. Наверное ты размышляешь, а зачем? Неужто ему поверили? Да и еще как раз армия? Черта с два! Просто-напросто, пришли разведывательные рапорты про усиленную заинтересованность китайцев экстрасенсорными методиками слежения за неприятелем, и какой-то генерал написал на подобном рапорте: проверить, опередить — и вот на изумленного Де Доора свалилась куча денег. Парень, по крайней мере, понимал, насколько капризны божества U. S. Army и сколь случаен его триумф, поэтому он не стал терять времени. Большая часть предоставленных ему фондов пошла на то, чтобы купить рекламное место в газетах и в Интернете. Если кто докажет то, что обладает какими угодно, пускай даже самыми слабыми, паранормальными способностями… и так далее, и так далее. Он обещал большие деньги, так что заявки подало десятки тысяч человек. Де Доору хватило бы всего трех никак не связанных друг с другом типа с подобного рода талантами. Ткм временем, вначале он выловил эмпата, потом дальновида, затем опять эмпата… во всяком случае, дело у него шло с трудом. В конце концов, в качестве первой, он изолировал последовательность генов, ответственную за умение выявления сознательной лжи в словах собеседника, то есть, именно за частичную эмпатию. А поскольку один из эмпатов позволил себя завербовать армии с целю проведения допросов лиц, подозреваемых в шпионаже — Де Доор получил очередную финансовую подкормку. Озверевший Пентагон подал заявку на полных телепатов. Но у Де Доора, понятное дело, вышло нечто другое: телекинетики. Причем, паршивые: передвинет кто-то из них карандаш, перелистнет страничку в книжке, и уже пот с него льет ручьем, и бедняга вообще чуть дышит. Но для Де Доора — в отличие от его работодателей — сила таланта не имела значения, он нацеливался дальше. Сам он имел в виду долгосрочную программу, и он таки выбил деньги. Слышал когда-нибудь о Мадридской Конвенции? Так вот, он ее завалил. Впрочем, ее все нарушают, но он, скажем, ярче всего. У него было благословение правительства, так что ему было наплевать. Начал он с зигот и зародышей; впрыскивал материал наяичников, применял ретровирусы… Ему уже были известны гены, ответственные за таланты, так что необходимое их усиление проблемой для него не являлось. Гораздо большей проблемой было избежать побочных эффектов селективной манипуляции сопряженными генами, но с этой проблемой ему справиться не удалось и до сих пор. Во всяком случае, первые искусственно выведенные телекинетики, эти экстрасенсорные трансгенные homo sapiens, родились из механических маток одиннадцать лет назад. Пока что это была лишь экспериментальная серия, впрочем, Де Доор все еще совершенствует модели геномов отдельных экстрасенсов, он уже каталогизировал все их типы… Но нас, тебя, Пуньо, интересуют исключительно телекинетики. Та серия, которая используется сейчас, обладает силой, достаточной, чтобы достать до центра Галактики. Скорость света никак не ограничивает силы воли. Мы уже открыли множество интересных планет. Но тебя, Пуньо, должна интересовать исключительно Бездна Черных Туманов.

Зачем

И сказал учитель (другой):

— Это называется идиомой. Такое случается тогда, когда никто из нас не является телепатом. Ты человек, и я человек. Ты мужчина, я мужчина. Мы даже пользуемся одним и тем же языком. Даже культуры, из которых мы родом, в какой-то, довольно большой части, перекрываются. Но ни ты меня не понимаешь, ни я тебя не понимаю. Это означает, что при обоюдном усилии мы в состоянии передать друг другу некоторые мысли в их простейшей и менее всего личной словесной интерпретации. Но это и все. Ни к какому более глубокому взаимопониманию мы неспособны. Мы — а что там говорить про людей, не пользующихся общим языком, люди с взаимно чуждой памятью опыта выросшие в несовместимых культурах, имеющие разный внешний вид. Что же говорить о человеке и не-человеке. Тогда эта плоскость психического сходства уменьшается до полосы с микроскопической шириной, если ты понимаешь мою аналогию. А ты понимаешь, Пуньо, а? Представь себе, что ты получил задание как-то договориться с деревом. Тебе априори известно, что оно разумное. Ты должен как-то инициировать диалог. С чего ты тогда начнешь…? Вот такого типа эти шарады. Мы делаем все, что в наших силах, но мы остаемся собой, а Они — собой. Никак нельзя выйти за пределы собственных мыслей. Это закон. Погляди на историю: как справлялись все те конквистадоры, открыватели, путешественники? Они либо забирали с собой на пару лет нескольких туземцев, чтобы те обучились языку завоевателей, либо оставляли на месте своих полиглотов; но самым лучшим, хотя и требовавшим больше всего времени способом было просто вырастить себе переводчиков: они основывали на берегу поселение, в котором проживали, естественно, одни только мужчины, лет через двадцать возвращались — и уже имели с дюжину метисов, свободно чирикающих на обоих языках, принадлежащих к обеим культурам и в то же самое время н принадлежащих ни к одной из них, то есть, лояльных к обоим хозяевам и не имеющих предубеждений к каждому из них: идеальный цивилизационный помост, золотая середина, от которой одинаково далеко до каждого берега. Эти метисы, именно потому, что не принадлежали полностью ни к одному, ни к другому обществу, были способны в собственном лице каким-то, наверняка несовершенным, образом синтезировать. Усреднение, случайность, новое качество. В нашем случае, в твоем, Пуньо, случае, в случае Бездны Черных Туманов — понятное дело, речь не идет о взаимном скрещении видов. Тем не менее, гарантированным фактом, что мы не в состоянии Их понять, мы, люди, одаренные именно таким, а не иным телом, таким, а не иным образом видящие мир; плененные в этом своем образе мира; в жизни, проживаемой своим, людским образом, в собственной и цивилизационной памяти — и так далее, и так далее. Ты меня понимаешь, Пуньо? Тоже не полностью. Существует и такой закон: человек человеку чужак. Ммм, я несколько отступил от темы… Видишь ли, Пуньо, именно ты станешь нашим переводчиком в Бездне Черных Туманов. Наверняка ты поймешь причины, по которым эти твои операции были необходимы. Тебе известно происхождение Снов. Представь себе это как как линейку, на одном конце которой человек, а на другом конце — Они. Мы перемещаем тебя в направлении этого другого конца, как твое тело, так и разум, хотя с телом всегда легче, в конце концов — это всего лишь органическая машина. И в случае тела мы уже достигли границы, перейти которой не можем, но которой не можешь перейти и ты. Школа сделала все, что было в ее силах, чтобы ты мог максимально приблизиться к миру, в котором живут Они. Понять его. Попытаться видеть его так, как видят его Они — теперь у тебя имеются некоторые необходимые для этого чувства. Понятно, что не все и, понятно, что несовершенные — ведь, несмотря ни на что, ты остаешься человеком, и не только по причине памяти о своем человеческом происхождении; в конце концов, если бы мы переместили тебя до самого конца линейки (хотя это и невозможно), для нас ты бы стал таким же чужим, как и Они, и тоже не был бы в состоянии ничего перевести. Ты должен стоять между. Но, поскольку ты не являешься натуральным метисом, а всего лишь искусственно приспособленным homo sapiens, в своих трансляциях ты всегда будешь тяготеть к человеческой точке зрения, и мы это принимаем, соглашаясь на неизбежный и неудаляемый перекос. Тем более, что психически ты не переместился даже на одну десятую часть этой разделяющей нас шкалы. Здесь, в Школе, мы можем лишь инициировать этот процесс, подготовить тебя — отсюда и Сны — и уже на этапе селекции выбрать лицо, естественным образом наиболее подходящее для выполнения функций переводчика в данном мире — отсюда тесты. Но мы не можем обуть тебя Их языку, поскольку сами его не знаем, впрочем, полностью оставаясь людьми, мы бы и так не могли бы его усвоить. Это ты, Пуньо; ты, там, в Бездне Черных Туманов, будешь учиться Их языку, каким бы он не оказался; это ты станешь нам Их переводить, интерпретировать, объяснять; обучать нас тому, чему мы в состоянии научиться — мы, которые не являемся тобой. Знаешь, ты первый. Все вы первые. Это пионерское предприятие, никакого опыта, никаких ошибок предшественников, которых вы могли бы избежать — это вы, Пуньо, ты сам и твои соответствия на других планетах (а некоторых из них ты, возможно, узнал в Школе, еще прежде чем они стали тем, чем являются сейчас), именно вы станете совершать эти исторические ошибки. Не говорю, что это будет легко. По сути своей, это будет очень трудно, граничить с невозможным. На этой планете ты очутишься сам, лишенный непосредственного подкрепления нашего орбитального поста, которая, пока что, является ничем иным, как кучей временно сваренного лома, в которой как белки в колесе крутятся трое насмерть заработавшихся людей, в том числе — один сумасшедший телепат, то есть, собственно, даже и не человек — так что очутишься в Бездне Черных Туманов именно так, как стоишь передо мной сейчас: мы изменили твой организм настолько, чтобы ты мог выжить там достаточно долго, если только тебя там не встретит нечто, чего мы не предусмотрели; что-то, о чем мы не имеем понятия. Потому что мы даже не знаем, что сделают Они, заметят ли вообще твое присутствие; а ведь это должно произойти как можно скорее, поскольку мы посылаем тебя туда затем, чтобы ты установил с ними контакт, чтобы разговаривал. Осознай Их чуждость: для телепата-человека Их мысли попросту не существуют. Поэтому, помимо функции переводчика, ты одновременно будешь исполнять и функции нашего посла. Связь с орбитой обеспечит тебе этот их местный откормыш, а через него ты установишь связь с Землей. Но, несмотря даже на возможность обойти таким образом ограничения скорости передачи информации, которая не может превышать скорости света — это слишком длинная цепочка, чтобы ты для каждого решения должен был ожидать слова с Земли. Прими для себя эту мысль: ты будешь сам, на чуждой планете, посреди Чужих. И вот теперь, в данный момент, ты знаешь о Них столько же, сколько и мы: практически ничего. Те Сны, которыми мы напитали твой разум, это единственные Их записи с автоматических зондов, которыми мы располагаем, и на основании анализа этих записей мы выстроили профиль твоего восприятия, так что может и ошиблись, что совсем не исключено. Ты будешь нашим следующим зондом. Независимо от успеха или поражения данного предприятия, место в учебниках истории тебе гарантировано. Ты, Пуньо, один из Колумбов Вселенной. И это не научная фантастика, это реальность.

Научная фантастика

— Да это все какая-то долбаная научная фантастика! — заявил Гость.

— Уже не фантастика, уже не фантастика, — буркнул в ответ Большой.

— Успокойтесь… — шепнула Девка.

В канун заявленного выезда на Транзитную Станцию, когда тебя уже никто и ничему не учил, а у тебя самого не было никакой охоты узнавать что-либо нового, вопреки собственным привычкам, ты подслушивал разговор, ведущийся в одной из комнат, двумя этажами выше. Несмотря на закрытые двери твоей камеры, толстенные стены Школы и чуть ли не герметичное разделение на отдельные разделы — твой невозможный, ангельский слух безошибочно вел тебя по коридорам и лестницам здания, по его трубам и вентиляционным шахтам, посреди грозового грохота всех звуков, бьющих отовсюду голосов и отзвуков, посреди чужих разумов и тел — вплоть до места, где велась дискуссия, в которой прозвучало и твое имя. Они в это не поверят, заявят, что все выдумываешь — точно так же, как дали вердикт после твоего признания о музыке их мыслей: да это просто невозможно, чтобы ты ее слышал — так что теперь ты даже не станешь их убеждать. Снабжение тебя подобного рода нечеловеческим слухом являлось интегральной частью их плана, они это сделали — а вот теперь не верят в могущество своего же собственного дара. Они не знают, что породили, и знать не хотят. Что же, их дело. Ты слышишь.

Гость: — Мне казалось, будто это исследовательское учреждение, что… Ну, не знаю, во всяком случае, я ожидал не этого.

Большой: — Разве вы не получали документы? У вас ведь имеется доступ. Нужно было прочесть, и тогда бы вас все это не застало врасплох.

Гость: — Да что вы ко мне с этими документами…! Я как раз и не хотел ничего читать, хотел увидеть своими глазами, именно для этого президент меня и послал; а читать всякие военные выкрутасы я мог бы и в Вашингтоне; я и так в них тону, сюда же приехал, чтобы лично проверить, на что идут миллиарды.

Большой: — Ну вот и проверили.

Гость: — Господи боже мой, Иисусе Христе… — (глубокий вздох) — Здесь можно курить?

Большой: — А что у вас? С никотином? Нет, нехорошо.

Гость: — Мне хотелось бы знать, кто вообще так все гениально задумал? А? Имеется кто-то такой, или он уже успел потерять свое имя в магическом кругу бумагооборота в Пентагоне, а? Мистер полковник?

Большой: — Проект был подписан всеми тремя очередными президентами, так что просил бы без угроз.

Гость: — А чего это вы такой крутой? Вроде бы полковник, а выступаете так, как… ну, начальник штаба. Это же какую, вроде бы, власть дает вам этот пост — директор Школы — что вы позволяете себе так высказываться?

Большой: — Спокойней, спокойней… Вы же знаете: все эти чины — все это временно. Девяносто процентов персонала Школы в армии числятся только номинально, так что прошу не ожидать, что все станут салютовать по уставу и с энтузиазмом стучать каблуками. Требуемые нами квалификации в Вест Пойнте не получают.

Гость: — Чем дольше я вас слушаю, тем более туманным все это становится, мистер… ведь на самом деле вы не полковник, так?

Большой: — Иникс. Д'Афферто Иникс.

Гость: — И что это, черт подери, за имечко? Почесу вы не носите идентификационные епрточки?

Девка: — Поначалу они были. Но поступило распоряжение применять фальшивые имена, так что сделался, простите, небольшой бардак.

Гость: — А вы сами…?

Девка: — Капитан Фелисия Алонсо.

Гость: — Это настоящее имя или тоже фальшивка?

Девка: — Настоящее. Того распоряжения никто уже не выполняет. Люди собственные имена забывали, они не приспособлены ко всей этой конспирации.

Гость: — Я и сам теряюсь. На кой черт такое распоряжение?

Большой: — Видите ли, у нас здесь работают, и на ставках и по заказу, масса международных знаменитостей. Все они в гипнотическом безременье, так что мы их даже к присяге не приводим, потому что они так ничерта не запоминают, так что не в состоянии выдать никаких тайн — но ведь кто-нибудь снаружи может и сориентироваться. Мы дублируем им проводимое у нас время. Я, к примеру, уже пять лет лежу в заморозке в подземельях Луны IV, в рамках эксперимента Eternity — может слышали? А большинство работающих в Школе на ставке — это просто зомби. С теми же, кто работает у нас по краткосрочным проектам, мы поступаем иначе: они участвуют в какой-нибудь научной конференции на другом конце света, где-то так вот.

Гость: — Но зачем это все?

Большой: — А вы как думаете? Ради сохранения тайны. Вы же видели тот плакат в кабинете? «Вселенная будет принадлежать нам!» Быстрее — больше — лучше. Чтобы США первыми открыли посольство в Магеллановом Облаке. Официальная эгзегеза именно такая. Атмосферу понимаете?

Гость: — А у вас имеются какие-то претензии…?

Большой: — Боже упаси, откуда! Лично я — ослепленный энтузиаст! Это меня здесь удерживает всеми силами. Это мое имя под каждым приказом. Д'Афферто Иникс. Д'Афферто Иникс. В последнее время я просто обожаю читать протоколы Нюрнбергского процесса. Учимся на чужих ошибках.

Гость: — Это шутка?

Девка: — Шутка, шутка.

Гость: — У вас специфическое чувство юмора…

Большой: — Правда? — (через какое-то время) — А знаете, давайте-ка вашу сигарету.

Молчание.

Гость: — Иникс, Иникс… а откуда вы, собственно, родом?

Большой: — Знаете, это смешно: я даже и не гражданин Соединенных Штатов. Лицо без государства, синий паспорт ООН.

Гость: — Ага, так вы один из этих…

Большой: — Именно. Из тех. Из первого помета.

Гость: — А не будет ли с моей стороны невежливым спросить про ваш Атрибут?

Большой: — А вы как считаете? — (через какое-то время) — Ну ладно. Я Везунчик.

Гость: — Хм, а ведь кто-то размышлял логично, ну как может не удаться предприятие, руководимое Везунчиком.

Большой: — Ну, все очень просто: если, благодаря этому, Везунчик спасет свою шкуру.

Девка: — По-моему, мы несколько отошли от темы.

Большой: — А какая у нас тема?

Гость: — Так вот, честно говоря, лично я считаю все то, что вы здесь делаете, совершенно аморальным, и я вовсе бы не удивился, мистер Иникс, если бы все это и вправду закончилось Нюрнбергским процессом. Вы уж извините, но на мой взгляд вы все просто преступники.

Большой: (со смехом в голосе) — За что же извиняться, дорогой! У вас прекрасное зрение.

Гость: — Я все же попросил бы отнестись к вопросу более серьезно.

Большой: — Извините.

Гость: — Прежде всего, я не понимаю причин, по которым все последующие президенты должны были бы брать на себя ответственность за эти ужасы. Даже если не обращать внимание на все остальное, это гигантская политическая ошибка.

Большой: — Вы и вправду ничего не читали из предоставленных вам материалов. Снова придется читать лекцию. Фелисита, пожалуйста…

Девка: — Мы покоряем Галактику, мистер секретарь.

Гость: — Да что вы мне тут…! — (сморкается) — Это что, «Звездные войны»? Покоряем Галактику, тоже мне! Вот уже сто лет, как НАСА покоряет Солнечную Систему, а человек до сих пор стал не на всех ее планетах. Но они, по крайней мере, не пользуются для этой цели детьми, не играются в Господа Бога. Школа, тоже мне, это же Аушвиц, а не школа.

Девка: — Вы католик?

Гость: — Я человек. А вы?

Девка: — То есть как? Ясное дело, преступница.

Большой: — Фелисита, прошу тебя…

Девка: — Вначале небольшое опровержение: человеческая нога встала уже на всех планетах Солнечной Системы, где, понятно, могла стать, и на большинстве их спутников. Но это не благодаря усилиям НАСА, а нашим, потому-то об этом мало кто знает. По своей сути, это строжайшая тайна. А чтобы быть точнее: транспорт, равно как и связь и множество других вопросов, является доменом проекта «Лоно», которым руководит лично Де Доор. Вы же встречались с профессором, Ясли посещали? Нет? Так вот.

Большой: — Вы даже не пожелали ознакомиться с разработанным нами графиком визита.

Гость: — Я ознакомился, но проигнорировал его. Хотел вот так, как снег на голову.

Большой: — Как вижу, неожиданность получилась обусторонней.

Девка: — Но с принципом вы знакомы, правда?

Гость: — Даже слишком хорошо. А этот ваш Де Доор, что, никогда не слыхал о Мадридской Конвенции? Чертов Менгеле. Это же он вырастил сотни… «детей».

Большой: — Словарь принятых терминов был в приложении. Мы называем их искусственными экстрасенсами. На сленге: откормыши. Не очень-то хорошо; даже и не знаю, откуда это взялось.

Гость: — Откормыши… Боже мой…

Девка: — Благодаря Де Доору и проекту «Лоно» космос теперь перед нами открыт. Что же касается Мадридской Конвенции — что вы скажете о манипуляциях китайцев, цель которых состоит в сокращении сексуального влечения? У них это дело распространяется миллионными тиражами.

Гость: — Соринка в чужом глазу…

Девка: — Скорее уже, секвойя.

Большой: (кашляет).

Девка: — Как вижу, мистера секретаря перспектива завоевания Вселенной не возбуждает.

Гость: — Я уже стар, миссис Алонсо, меня мало что возбуждает. И уж наверняка я не до такой степени извращен, чтобы возбуждаться страданиями других. Потому что все эти столь шумно называемые проекты стоят именно на людском страдании, или я не прав? Что вы делаете с этими детьми, что вы вытворяете… что творите этим несчастным «искусственным экстрасенсам»…

Девка: — Мы призываем их к жизни. Страдают? Возможно, что и страдают, хотя Де Доор работает над тем, чтобы сделать их органически счастливыми, но если они и страдают, если вообще что-либо ощущают — то благодаря кому?

Гость: — Знаете, миссис капитан, когда мать прижигает своего ребенка утюгом или сигаретами, подвергает ударам тока, пытает и не морит голодом, то это воспринимает ее ребенок, саму же ее садят в тюрьму. Такие законы мне известны.

Девка: — А вам известно лекарство «СервеВиол»? Сколько миллионов людей оно спасло от смерти?

Гость: — Вы хотите сказать…

Девка: — Официально его производят на орбите. На самом же деле, мы собираем его с чего-то вроде травы в паре тысяч световых лет отсюда. Вы удивлены? Я могу множить примеры, только зачем — дело не в количестве, и у вас все это имеется в документах, со статистикой можете ознакомиться в любой момент. На каждого ребенка или откормыша, которому мы, по вашему мнению, наносим страдания, приходятся миллионы спасенных от неизбежной смерти. Несмотря ни на что, это военная операция, господин секретарь. Когда вы стоите со своим отделением в арьергарде проигравшей армии, а неприятель наступает, отрезая путь для отхода, то для спасения армии вы жертвуете полк, а потом вам дают медаль, павшим строят памятник и снимают кино. Кричат им: «Слава! Ура!». Но кто кричит? Живущие.

Гость: — Это чудовищная, отвратительная логика. Во что вы верите; здесь, в Школе, и там, в Лоне? Во что?

Большой: — В большее добро, господин секретарь, в большее добро. Ваш внук страдает комплексом Моугсона, я не ошибся? Как раз сейчас мы тестируем лекарство, доставленное из другого рукава галактики. Возможно, оно вылечит Джрджа. Или вы запретите ему его дать?

Гость: — Ёб вашу мать, Иникс!

Девка: — Прошу прощения от его имени.

Молчание.

Гость: — Но, ведь раскручивая все это ваше дело, создавая первых «искусственных экстрасенсов», вы же не знали, не могли знать про эти чудесные медикаменты…

Большой: — Да; тут вы правы, это побочный эффект, совершенно случайное открытие — хотя, признайтесь, крайне важное. Истинная цель заключается, как это определено, в «технологическом мегаскачке». Мы ищем чужие цивилизации, которые могли бы безболезненно ощипать от их знаний. Мы, то есть США. Вам известна история гонки за атомной бомбой? Так вот, по сравнению с проектом «Самородок», Манхеттенский проект — это как теория относительности по сравнению с изобретением шпильки. Научные истины, до которых бы мы дошли только через тысячи лет, машины, подобные магическим артефактам, сама наука, сравнимая с магией, воистину божественные силы; для остального мира мы будем как Кортес для ацтеков: невообразимые силы, невообразимое оружие, невообразимая власть… Так что бы это был за президент, если бы не подписался под чем-то подобным? Будем говорить серьезно; из нас троих политикой занимаетесь как раз вы.

Гость: — А Школа…

Девка: — Как раз посредством таких вот Пуньо мы и будем Их «ощипывать».

Гость: — Почему для презентации вы выбрали именно его? Ведь вы его ведущий офицер, правда?

Девка: — Не только его, но он наиболее «мягкий». Завтра он отправится на Транзитную Станцию. Если можно выразиться, вы увидали уже финальный продукт.

Гость: — В этих стенах, явно, можно все что угодно, так что выражайтесь. Финальный продукт. Вы сказали, сирота. Метис из Южной Америки. Почему именно он? Ведь вам пришлось учить его и по-английски.

Девка: — Это как раз уже не вопрос выбора. До этого мы доходили методом проб и ошибок. Эти полудикие дети трущоб просто обладают наивысшими шансами для эффективного приспособления, они наиболее…

Гость: — …«мягкие». Что это означает?

Девка: — Тоже сленг. «Мягкий», то есть способный психически адаптироваться, приспособить свой разум к абсолютно любым новым условиям, и принять их подсознательно — потому-то и дети. Как можно меньше возрастом. Оптимальный возраст — это лет десять — двенадцать, что является результатом согласования двух противоречащих друг другу требований: максимального поглощения и пластичности разума наряду с ментальными способностями, с умом. Никто из более старших уже не обладает шансами столь инстинктивно и во всей полноте понять Чужих. В конце концов, позвольте, что прибегну к несколько неверной аналогии — языки мы лучше всего учим именно в детстве.

Гость: — Но… как вы этого не поймете? Ведь это же дети.

Девка: — Дети. А что это означает? Этот период человеческой жизни — детство — обрел особое, чуть ли не метафизическое значение всего лишь несколько сотен лет тому назад. Ранее, веками и тысячелетиями, дети были просто людьми небольшого роста, временно умственно неполноценными, по причине возраста обладающими небольшим жизненным опытом, следовательно, более беззащитными — вот и все. Их не уберегали перед миром, не обманывали, для их потребностей не создавали отдельной, фальшивой реальности детства; они жили в точно такой же жестокой и ничего не прощающей действительности взрослых. Вы же рассуждаете критериями девятнадцатого века. Вот Пуньо бы вас научил. Детство — это искусственное состояние, вынужденное к существованию по причине неестественно комфортных внешних условий. Пройдитесь по любым трущобам.

Гость: — Вы в это верите?

Девка: — Что же, это одно из стандартных оправданий. Они сами его нам подсунули. Мы принимаем данную теорию, потому что она согласуется с практикой. И теперь ограничиваем наш набор лицами, происхождение и жизнеописание которых похоже на Пуньо.

Гость: — Но ведь на самом деле, вам важно лишь то, что подобные дети легче подчиняются вашей воле?

Девка: — Ни в коем случае. Именно они, эти Пуньо, могут, вопреки всему, сохранить свою собственную волю. Волю к выживанию, стремлению пережить, победить нас. Возможно, что даже гордость, если можно оценить это именно так. Другие отказываются сотрудничать, ломаются психически, им либо все равно, либо же оказываются слишком уж детьми. Кроме того, это уже проблема статистики. У нас должен быть относительно большой выбор, чтобы отобрать по-настоящему способных. Но ведь не можем же мы похищать детей у матерей, что ни говори, закон есть закон, мы действуем в его рамках, в полнейшем согласии с обязательным правом, мистер секретарь. Посему, такие как Пуньо для нас просто идеальны. Говоря по правде, мы еще не до конца понимаем, что является причиной, что как раз они… как бы это сказать…

Гость: — Лучше уже ничего не говорите.

Сейчас

Сейчас, именно теперь, через мгновение, через момент. Произойдет. Пуньо стоит посреди Транзитного Зала номер два и своими закрытыми не-глазами видит хаос вокруг себя. Стены герметичной Транзитной Камеры, в которой его закрыли, изготовлены из броневого материала с прозрачностью стекла, но для него это не имеет значения, равно как и факт, что внутри она освещена ослепительно белым светом, а весь остальной Зал тонет в темноте; кого-нибудь иного этот свет и вправду бы ослепил, но не Пуньо, не Пуньо. Он видит красные круги горячих прожекторов, но гораздо больше внимания он посвящает воспринимаемым его не-глазами рентгеновским лучам. За Камерой до сих пор царит хаос, хотя, по крайней мере тут не безумствуют силы разбуженных откормышей-телекинетиков из Зала номер один. Откормыши из второго зала недвижно полулежат в своих сетчатых, похожих на коляски креслах, широким кругом опоясывающим Камеру; этих кресел двенадцать, столько же и экстрасенсов в них. Все спят, хотя никто из них не видит снов. Они все гораздо моложе Пуньо, это дети, которым нет и десяти лет — голые, костлявые, с телами, деформированными словно после какой-то чудовищной костной болезни, со скотскими черепами, лицами дебилов — но это не болезнь, все это их гены, сопряженные с другими, ответственными за их ужасно увеличенные парапсихологические способности. У кого-то из них слюна течет из раскрытого рта; медсестра тут же стирает ее приготовленным платочком. Их мозги просверлены тысячами тонких ножек стекланно-пластмассово-металлических насекомых, присевших на их головах, живущих с экстрасенсами в симбиозе. Видениями мест, куда откормыши силой собственных разумов переносят из Камеры мертвые грузы и людей, управляет суперкомпьютер Транзитной Станции; он же заведует самой волей экстрасенсов, которые сами по себе не были бы в состоянии действовать с соблюдением точности время и места, необходимой для безошибочного переноса живого организма на тысячи световых лет, не говоря уже о том, чтобы сделать это вместе, в одном акте объединенной воли. В компьютере зарегистрированы наборы координат, соответствующих каждой из точек пространства, куда когда-либо совершалась переброска; он неустанно обновляет эти координаты, внося поправки, вытекающие из взаимного перемещения звездных систем в двухрукавной спирали Млечного Пути, а также перемещения объектов в рамках этих систем по их экстраполированным орбитам. Сейчас на экранах терминалов дежурных контролеров видны координаты Бездны Черных Туманов. И координаты Пуньо. Пуньо стоит недвижно. Он следит за беготней за пределами Камеры. То ли такое всегда нормально, то ли это вызвано тем, что другие откормыши вышли из под контроля? Он следит за Девкой, беседующей, скрестив руки на груди и с сигаретой во рту, с одним из контролеров, склонившимся над клавиатурой и тычущим пальцем в сенсорный экран. Он следит за расставленными под стенками людьми из отдела безопасности и консервации, готовыми немедленно вступить в дело в случае каких-либо непредвиденных неприятностей, которых здесь ожидают все — видно те случались уже неоднократно. Он наблюдает за ними, поскольку является наблюдателем. Пуньо боится. Вся его взрослость уходит с тем большей скоростью, чем меньше времени остается до момента переброски. Снаружи начинают мигать предупредительные огни, обратный отсчет ведется компьютерным голосом, неотличимым от человеческого. Девка гасит сигарету и тут же прикуривает следующую. Кто-то громко разговаривает по телефону. Кто-то, сидя на корточках, копается во внутренностях какого-то устройства и практически не глядит на Пуньо, оскорбительно безразличный к близящемуся моменту его вознесения на небо. У кого-то из откормышей начинается эпилептический припадок, сбегаются врачи: шприцы, компьютеры, кровь. Стоящие под стенками готовят оборудование. Техник бешено валит в клавишу «ВВОД» на своей клавиатуре. Компьютерный голос завершает обратный отсчет. Пуньо кричит. Под жирно-вспотевшей кожей откормышей выступают звериные жилы. Девка опускает взгляд. Пуньо кричит все громче, и это уже не человеческий крик. Боже, если бы только… У одного из откормышей из носа и ушей выплевывают струи алой крови. Пуньо падает на пол, хватает себя за колени, свивается в эмбрион… Крик обрывается. И когда Девка поднимает глаза, Камера уже пуста, Пуньо уже нет.

декабрь 1994 — октябрь 1995

Яцек Дукай.

Перевод: MW — Марченко Владимир

февраль 2004 г.

Content

Яцек Дукай
Школа

Сейчас

Вкус смерти

У тебя должно быть какое-то имя

Сейчас

Девка

Купля

Продажа

Сейчас

Сказка

Тесты

Видео

Сейчас

Тайна

Начальное обучение

Вечерние рассказы

Сейчас

Когда ты еще видел Сны

Первая операция

Генезис

Сейчас

Когда ты еще видел Сны

Язык

Вкус смерти

Вторая операция

Бежать следует всегда

Сейчас

Боги

Зачем

Научная фантастика

Сейчас