ЯЦЕК ДУКАЙ

ЗЕМЛЯ ХРИСТА

1.

Выйдя из джунглей на пляж, мужчина задержался. В джунглях царил пятнистый полумрак, а местами — тень, глубже, чем темнота ночи на Луне, поэтому глаза блондина, неожиданно атакованные иглами лучей высоко стоявшего солнца, ослепли; он стоял и тряс головой, пока к нему не вернулась способность видеть. В конце концов, белые пятна расплылись; он натянул светлую шляпу поглубже на глаза, осмотрелся, меланхолично ругнулся — и направился на юг.

Океан шумел лениво, то громче, то тише, в ритме вздымающихся и опадающих волн.

В течение десяти минут марша блондин прошел мимо шести отдыхающих. Те удивленно присматривались к нему: на всех семидесяти миллионах гектаров, принадлежащих консорциуму «Парадиз», людей, носивших одежду, можно было подсчитать на пальцах одной руки — на этом же были черные брюки, темная рубашка, даже галстук. Занимавшаяся любовью в тени деревьев парочка, увидав его, начала дико хохотать; они так и гоготали, пока у них не кончился дух. Мужчина парочку проигнорировал.

Пройдя мимо небольшого мыса, мужчина повернул на юго-запад, вдоль глубокой дуги залива, направляясь к другому, противоположному мысу. Он ускорил шаг, но потом растянул губы в невольной улыбке облегчения, узнав черты лица обнаженного мужчины, лениво растянувшегося под прибрежной насыпью.

Когда блондин остановился у самой головы голого типа, тень упала на лицо спящего.

Куда ни кинь взгляд, кроме них не было никого: джунгли, пляж, океан, небо, солнце. Привлекающий, отдаленный и глубокий отзвук гоняющихся одна за другой волн; усыпляющий концерт пораженной заклятием непонимания природы — и ничего больше.

Блондин на момент отогнул поля шляпы и вытер рукавом орошенный потом лоб. Вздохнул. После этого он присел и потянул лежащего за руку.

Проснувшийся неохотно приподнял левое веко.

— Чего? — пробормотал он.

— Сеньор Прадуига?

— Чего?

— Лопес Прадуига?

— А если и так, то что? По морде дадите? И вообще, кто вы такой?

— Меня прислал Данлонг, я с Земли Сталина, а вы забыли взять телефон.

— Да отцепитесь вы, мне что, его себе в задницу сунуть? Или в собственном поту квасить? — Лопес окинул прибывшего полным отвращения взглядом. — И вообще, я сам себе дал отпуск. Этого вам Данлонг не сообщил?

— Я ничего не знаю. Я всего лишь должен вам сообщить, что Данлонг просит как можно скорее прибыть.

— Вернусь через месяц. Ну и еще… три-четыре денька… Какое там сегодня число?

— Как можно скорее, это означает — немедленно.

— Ага. До свидания. Не заслоняйте мне солнца — не видите, что я загораю.

— Я повторяю…

— В соответствии с контрактом, я имею право на отпуск. И пускай Данлонг мне тут…

Блондин перебил его.

— Вы не поняли. Данлонг просит вас вернуться. Если бы это было обычное приказание, мы бы воспользовались кем-нибудь из обслуживающего персонала Рая. А я вас прошу.

Лопес не спеша поднялся. Это был мужчина абсолютно среднего роста, абсолютно среднего веса, и он мог бы походить на самого банального бизнесмена тридцати с лишком лет, если бы не прекрасная координация движений, грация профессионального фехтовальщика и удивительно спокойный взгляд; глаза почти что сонные.

Какое-то время он переваривал слова блондина.

— Удостоверение, — бросил он.

Посланник Данлонга вынул его из заднего кармана и с неохотой подал Лопесу. Это была толстая, небольшая карточка с фотографией блондина, идентификационными кодами (ДНК, профиль голоса, сетчатки глаз), личными данными владельца (звали его Ульрих К. Г. Тыслер), снабженная эмблемой департамента, объединенной в универсальный, принятый ООЗ логотип независимой Земли с прибавлением: «Stalin's Earth, K. T.O. G.» На обороте находилась контрольная панелька. Лопес разблокировал ее и подал удостоверение Тыслеру.

Тот, вздохнув, приложил к панельке большой палец — хотя, по правде, это мог быть любой другой палец, любая область тела: для проверки генотипа годится любая клетка — панелька пожирала эпителий; папиллярные линии менять можно, равно как и цвет глаз, а вот самого себя не подменишь. Сигнал тревоги не включился.

— Ну вы и пугливый.

— Надеюсь, что это не фальшивка; правда, здесь нигде нет терминала, на котором можно было бы ее проверить.

— Паранойя.

— И я прекрасно знаю об этом. — Прадуига отвел взгляд и начал высматривать что-то в океане. — А вот теперь скажите, чего, собственно, Данлонг от меня хочет.

Ульрих снял шляпу и начал обмахиваться ею.

— Не знаю

— Он не сообщил вам, какой аргумент меня убедит? Или вы его забыли?

— Не забыл. И уже сказал: он вас просит.

— Н-да, и вправду необычно… Ладно, а сами ничего не слыхали?

— Я что, сплетни должен повторять? Так вы идете или нет?

— Это же по какой причине?

Ульрих обратил вздох к небу.

— Так я и думал.

— Вы так и думали? А что, мы откуда-то знакомы?

— Нет, нет. Целинский это предугадывал. В задницу мне кактус, сказал, если он на это пойдет.

Лопес оторвал взгляд от океана.

— Целинский?

— Ожидает в вертолете возле Врат. Мы заказали переброску на четырнадцать сорок. — Тыслер неожиданно забеспокоился. — Часы, время, — бросил он в пространство.

— Двенадцать пятьдесят одна, — сообщили ему часы.

— Черт!

— Целинский. — Лопес покачал головой. — И что во всем этом делает Стрелочник из Разведки? — спросил он, скорее, сам себя. У Тыслера сомлела рука, и он переложил шляпу в левую.

— Данлонг выслал его, надеясь, что уж он вас убедит. Как дружок дружка.

До Лопеса дошло.

— Имеется Ничто?

— Чего?

— Вы поймали Ничто?

— Я уже говорил, сплетен повторять не собираюсь. Не хочется мне оказаться в Аду.

Лопес усмехнулся.

— Это же за какую такую сплетню можно очутиться в Аду? — покачал он головой. — Ничто схватили.

Ульрих простонал:

— Мужик, смилуйся! Скажи, чтобы я отвалил, и покончим с этим. Я уже и так плавлюсь. Что ты там видишь в той воде?!

— Чего не вижу, — акцентировал Прадуига. — Повезло тебе, если бы тут была, то, скорее всего, выпустила бы мне кишки… — он заговорщически подмигнул. — Наверное, поплыла за мыс. Ладно, сматываемся отсюда, а то еще вернется…

Ульрих с облегчением выпустил воздух из легких, надел шляпу и вновь улыбнулся — улыбкой мученика.

— Тогда пошли. Спуск в тоннель находится на севере; надеюсь, что вы не имели в виду северный мыс.

— Я же не слепой. Вы тут наследили, как раненная черепаха.

Лопес обошел Тыслера и направился по следам прибывшего. Ульрих снова застонал и побежал за ним трусцой: Прадуига сразу же навязал убийственный темп.

Пройдя мыс, они заметили колышущийся вдалеке на волнах катер прибрежной стражи Ацтекской Империи. Пользуясь гарантированной консорциумом солнечной погодой, воины Сына Богов загорали на палубе, с любопытством приглядываясь к тем таинственным сверхлюдям, за одно лишь обращение к которым, за улыбку — закон карает смертью.

Прадуига с Тыслером добрались до искусственной тропы, плавной дугой врезавшейся в джунгли, минут за десять. По тропе, наконец-то заслоненные от чудовищно жгучего солнца, они добрались до спуска в станцию подземных узкоколеек Рая, которые на всей его территории были единственным средством передвижения — любое иное наверняка бы разрушило чуть ли не сказочное видение не знающей времени страны счастья и покоя. Они доехали до Врат, где Лопес поместил свои вещи в камере хранения; там, на стартовой площадке, их уже ждал вертолет.

Через четверть часа они уже находились в воздухе, направляясь в Теночтитлан.

2.

— Господин майор.

— Нуууу…

— Линайнен.

— Переключи.

В миниатюрных наушниках майора, спрятанных в его ушных раковинах, зашуршал голос лейтенанта Линайнена.

— Везде наши люди. Мы держим ущелье и склоны, никто ничего не заметил.

Не отрывая взгляда от системы трехмерных Проекций, под разными углами и различным образом представлявших расстилающуюся ниже поросшую лесом котловинку, майор, нехотя, бросил:

— А как там картерийцы?

— А как всегда. В конце концов: янтшары всегда янтшары, — Линайнен рассмеялся, повторив старинный рекламный слоган.

— Если чего начнется, немедленно докладывайте.

— Такчно.

Майор щелкнул пальцами, и сержант-связник тут же прервал сеанс.

Над котловиной лениво полз серый рассвет. Майор подошел к эскарпу, замыкавшему с северной стороны скальную полку, на которой размещался командный пункт. Он был замаскирован односторонними голограммами, представлявшими ту же самую висящую над пропастью полку, голую стену за ней — все пусто и не нарушено присутствием человека, но передвинутое вперед на шесть метров, что с расстояния в полмили заметить было практически невозможно — разве что кто нацелил в это самое место лазерный дальномер или же пригляделся к нему с помощью анализатора, вот только подобным оборудованием демайское антикоммунистистическое партизанское движение просто не располагало. А во всем остальном маскировка была совершенной, она даже поглощала тепло человеческих тел, спрятавшихся за голограммами; вместо него специальные приспособления эмитировали искусственное, практически ничтожное тепло камня, тем самым обманывая спутники и вводя в заблуждение возможных дотошных наблюдателей, имеющих очки, которые детектировали бы инфракрасное излучение. В этом тоже был пересол — ведь партизаны не имели доступа к столь чувствительной технике, они не располагали каким-либо космодромом, с которого могли бы выслать на орбиту искусственные спутники. Впрочем, охотники Союза их тут же сбили бы.

И как раз по причине этих вот охотников, уж слишком действующих сувениров периода Холодной Войны — чтоб их черт, ругался про себя майор — переброска Скальпеля должна была произойти в самый последний момент, так что все нужно было согласовать до секунды. Самое последнее, чего Данлонг и правительство Земли Сталина себе желали, было бы помощь вооружениями тем, кого они собирались завоевать — а если бы Скальпель на орбите подбил бы какой-нибудь истребитель союза, анализ его останков, проведенный учеными Союза, привел бы именно к такому выводу. Время начала операции было установлено заранее, так что нападающие должны были приспособиться именно к нему, ни о каких корректировках не могло быть и речи: Скальпель нужно было вывести на здешнюю орбиту в семнадцать минут седьмого плюс пять секунд; несколько поздновато, но ни одна из трех сталинских орбитальных Катапульт над аналогичной территорией Земли Сталина ранее не проходила. Майор посмотрел на время: 5:57. Еще двадцать минут. Нет, не любил он операций со столь напряженным расписанием.

Котловина обладала формой, приближенной к сориентированному по параллели эллипсу, меньшая полуось составляла около трех километров, большая — в два раза длиннее. Вся она заросла плотной, сбитой растительностью, практически джунглями; вся территория была усеяна складками, прорыта меньшими оврагами и ярами, в которых шумели ручьи, стекавшие в довольно-таки приличную речку, вытекавшую из котловины по юго-восточному ущелью. Помимо этого, отсюда можно было выйти и на запад, через узенький перевал к северному склону — единственному, который не был убийственно крутым.

Майор буркнул пароль, и микропроцессор контактных линз, покрывающих его глазные яблоки, сплюнул приказами, сжатыми в электромагнитные импульсы: зрение мужчины тут же сделалось нечеловечески резким. Майор начал неспешный осмотр котловины, высматривая любые признаки неестественного оживления в партизанском лагере.

Его маскировочный костюм не был украшен какими-либо идентификационными знаками или же нашивками ранга, равно как и у остальных солдат — они могли служить в армии любой из здешних стран. Весьма скрупулезно было прочесано их снаряжение в поисках лишних предметов, которые — в случае поражения — могли бы заставить задуматься партизан или же слишком много рассказать яйцеголовым Союза. Одного картерийца даже отстранили по причине уж слишком сложных операций, через которые тот прошел после какой-то ранней битвы — следы этих операций остались у него на теле и наверняка удивили бы проводящих его вскрытие демайских патологоанатомов.

— Майор Круэт?

— В чем дело, Фауэрс?

— До выхода Скальпеля осталось десять минут. Нужно выслать подтверждение.

— Подтверждение даю. И запрещаю пользоваться коммуникационными лазерами.

Круэт перенес взгляд на западный склон. Перевал был занят отряд лейтенанта Ленчинского (пять техников плюс взвод картерийцев под командованием сержанта Мерфи). У них было три Z-16 и два низкоэнергетических снайперских лазера — помимо, ясное дело, основного вооружения янтшаров. Из всех трех занятых людьми Круэта, эта точка была наиболее сложной для обороны. Перевал низкий, широкий, лес подходит к стене с обеих сторон. Поэтому было решено склон взорвать: вместе с лесом он попросту стечет в котловину — а потом любой взбирающийся по нему будет виден, словно на ладони. В свою очередь, отряд лейтенанта Линайнена (три дружины и четыре техника) получил задание отрезать партизанам возможность отхода через северный склон. На две третьих высоты тот был лишен растительности: сухая, каменистая плоскость. А вот картерийцами, окопавшимися на юго-восточной стороне, командовал сам майор. По теории, этот склон оборонять было легко — вот только он был основным и чаще всего используемым партизанами входом в котловину, так что после атаки Скальпеля, именно по нему большинство из них и попытается выбраться из ада. Майор не собирался рисковать: с Земли Сталина он привез «Цербера-1200» — самоходную, одаренную искусственным разумом смерть. Эта полуторатонная бестия одна могла остановить штурм роты танков старого поколения. Это чудо техники убийства и уничтожения было сконструировано на Земле Ханта; Мусслийцы продали Земле Сталина тысячу штук таких «зверушек» в качестве бонуса к тайне мозгового имплантанта за право в течение полувека эксплуатировать Сталинского Харона. Круэт мог оценивать, что одна такая машина была способна удержать овраг, но на всякий случай послал на склоны четыре дружины, пятая же — в качестве последнего обеспечения — расположилась за «тезеткой» с противоположного выхода. Майор Круэт был человеком систематичным, тщательным, чуть ли не педантом; он был способен убить за глупость и недосмотр, которые бы без особой причины выставили бы его людей на риск гибели. Солдаты, которыми он командовал, об этом знали (он сам постарался об этом), что придавало им своеобразное чувство безопасности: Круэт заменял им закон и богов — это он был справедливостью мира, который сам по себе, если не обязан, справедливым быть и не должен.

— Пять минут, сэр.

Полное уничтожение партизан — вот уже несколько десятков лет занозы в заднице Союза — представляло собой как бы жест доброй воли, и одновременно демонстрацию силы Сталинцев. Переговоры находились на стадии сдирания масок — Союз все еще не знал, с кем он, собственно, разговаривает. По оценкам специалистов полный перехват власти должен был произойти максимум через полтора года. Темп был и вправду рекордным. Для сравнения: Мусслийцы Землю Сто завоевывали почти что двенадцать лет, но до сих пор шли разговоры о каких-то восстаниях или организованном подполье. Земля Демайского представляла собой столь легкую добычу, поскольку на ней господствовал тоталитарный уклад, который буквально создан для закулисных завоеваний, поскольку сам из принципа удерживает население в состоянии постоянного завоевания, так что единственное, что нужно сделать истинному завоевателю — это сменить нескольких людей на верхушке властной пирамиды, тех самых, которые держат в своих руках власть абсолютную, и которые и так уже представляют для народа полную тайну. Когда после возвращения первых Разведчиков с только что открытой Земли Демайского разошлась весть, что коммунисты успели там захватить власть над всей планетой, в отделе гудели несколько дней.

Согласно анализов, представленных Бюро Поворотных Стрелок, Земля Демайского была эффектом довольно-таки поздней развилки: в 1901 году определенный негр из одного из племен Центральной Африки умер там на минуту ранее, чем был должен. (Нормой, ясное дело, была история Земли Сталина). Более глубинных, тонких и подробных прапричин так и не доискались, впрочем, они и не были столь важными. В любом случае, в результате этой безвременной смерти, сорока годами позднее Советский Союз, предводителем которого и был указанный Анатолий Демайский (отец поляк, мать украинка) — ни в коей мере слепо не верящий заверениям Гитлера — сам напал на Третий Рейх и разгромил его, в результате чего сфера его влияния достигла Атлантики. К тому же именно Советы, а не США, получили доступ к умам большинства замечательнейших физиков, работавших на немцев — и это тоже представляло собой производную тщательной, долгосрочной политики Демайского по отношению к науке и ученым. Не было Хиросимы, Нагасаки, не было и Ялты — зато был шотландский погром и Договор в Тананариве. К 1961 году одна лишь завоеванная императорской Японией Австралия не находилась под правлением Безошибочных. Теперь же майор Груэт получил задание ликвидировать последние очаги сопротивления; Сталинисты желали захватить всю Землю за один раз.

Заставляющим задуматься фактом было, что Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же Иосиф Сталин, сделался повелителем российской империи только на одной из ранее открытых Земель, как раз на Земле Сталина — отсюда и ее название. Во всех остальных какое-то более раннее ответвление (к примеру, смерть того самого негра) такую возможность исключало. Долгое время шли дискуссии, не является ли наименование Земли именем наибольшего преступника в ее истории делом, по крайней мере, безвкусным. Но конвенция Объединенных Земель выбора не оставила: именно этот человек представлял собой существенное отличие. (Вторым заставлявшим задуматься фактом был процент Земель, существенным отличием которых были подобные человекоубийцы — он достигал семидесяти). В конце концов, название это было всеми принято; опять же, Сталин сейчас был уже в далеком прошлом. Опять же, мало кто бы протестовал против названия Земли именем Нерона — над пожаром Рима теперь уже смеялись. История ведь ни добрая и ни злая — история попросту существует.

Завоевание Землей Сталина доступа к этому миру, в завоевании которого Круэт сейчас и участвовал, без всякого сомнения, представляло собой громадный успех Обслуги Катапульт. Ведь Земля Сталина ни в коей мере не была самой богатой из всех независимых Земель, хотя именно на ней была сконструирована первая Катапульта, и как раз Земля Сталина (по причине глупости своих лидеров) задаром выдала секрет машины открытым вначале параллельным мирам — тем самым, теряя единственное преимущество, которым она располагала. Не была Земля Сталина и колониальной силой: она захватила всего лишь три Земли, из которых одна сейчас проходила период вторичного средневековья, на второй после ядерной катастрофы лишь ветер гулял под черным небом, затянутым тучами радиоактивной пыли; одна лишь Земля О'Лиета чего-то стоила, тамошние ученые в определенных областях перегнали даже Сталинцев, а запасы нефти все еще были обильными. Сама же Земля Сталина была бедной — по сравнению с такими державами как Земля Муссли или Терой. Сталинцы срочно нуждались в новых технологиях, в нефти, руде, в дешевой рабочей силе, в жизненном пространстве и плодородных землях. Им угрожал голод, угрожал кризис, угрожало неожиданное вторжение из других миров. Единственным спасением им казалась — снова же — Катапульта; они мечтали о следующей Земле: Картера или Ханта. Это была лотерея. Соотношение сил могло измениться ой как скоро.

Именно потому, сохраняя в тайне факт завоевания Земли Демайского, умело этим пользуясь — они могли получить весьма много.

Круэт размышлял, а сколько Земель было открыто на самом деле: ведь каждый думал именно таким образом.

Сержант Фауэрс подошел к майору и подал ему противогаз вместе с небольшим баллоном сжатого воздуха.

— Начинаем обратный тридцатисекундный отсчет, — сообщил он.

Круэт кивнул, отключил усиление линз, надел противогаз и черные очки.

Скальпель был катапультирован точно в указанное время. В соответствии с планом, он стабилизировал свой полет, вошел на стационарную орбиту и подал на поверхность сигнал: «Готов».

— Старт, — буркнул майор, и Фауэрс «хлопнул» по нематериальной клавише призрачного терминала — в котловину ударил гром.

Главный уровень партизанской базы располагался в восьми метрах под поверхностью грунта; мятежники могли бы защищаться весьма долго. Так что уничтожение базы было основной задачей Скальпеля. Чудовищной мощности луч его лазера резал землю словно масло; быстро и уверенно, по спирали, он направлялся к средине цели. Запрограммированную траекторию он преодолел в течение пяти секунд. После этого в титановом шаре спутника произошел взрыв; дюзы на мгновение плюнули огнем и, послушный алгоритму самоуничтожения, Скальпель рухнул в атмосферу, сгорая до неидентифицируемых остатков.

Подземная база партизан уже прекратила свое существование; а выше, на поверхности земли, безумствовал пожар. Котловина превращалась в огненный ад.

Майор позволил, чтобы огонь распространился практически на всю котловину, после чего выдал приказ:

— Поглотитель кислорода.

Загромыхало, и по крутой параболе в синеву вскарабкался сигарообразный снаряд. Через мгновение он взорвался: по небу молниеносно начало распространяться жирное облако. Майор отвернул кран баллона со сжатым воздухом.

Пожар погас в течение нескольких минут: облако — злобное и темное создание, разползшееся по небосклону — выпивало кислород, высасывало его из под себя, словно вампир кровь из жертвы.

Прежде, чем оно успело насытиться, Круэт приказал выпалить следующий снаряд.

И следующий.

И еще один. Потом он буркнул:

— Они ведь должны уже понять, что это не закончится.

Про себя он высчитывал, что противогазов и баллонов со сжатым воздухом было не более, чем у четырехсот-пятисот партизан. Часть из них погибла на базе. Все равно, оставалась еще приличная сила. Круэт считал, что поняв, будто облако так скоро не исчезнет, партизаны в панике бросятся к выходам из котловины, даже не слишком заботясь о вооружении — правда, по рождению и воспитанию будучи пессимистом, он готовился к регулярному штурму.

Где-то к северу раздался грохот.

В тот же самый момент сержант Фауэрс доложил:

— Направляются к перевалу. — И через пару секунд: — Северный склон, сэр.

Именно такую последовательность и программировал ранее компьютер — в связи с расстояниями. Через сорок секунд могли появиться первые беглецы, выбравшие дорогу через овраг.

Круэт перешел на восточную сторону полки.

Вот, появились.

Спрятавшиеся за персональными голографиками картерийцы начали регулярный, спокойный обстрел — появлявшиеся из леса силуэты падали уже после нескольких шагов. Выстрелов не было слышно: в стейрлсоны были встроены вакуумные глушители, это была последняя модель, только что выпущенная хантийской корпорацией «Стейрл Энд Сон» — фирма эта работала исключительно по заказу картерийцев, что издавна представляло собой предмет спора между ними и мусслийцами. Компьютеры прицелов пересылали преобразованные изображения на контактные линзы, покрывающие глаза солдат: любой их взгляд представлял для этих компьютеров приказ. Так что ни один из партизан не прошел и десятка метров.

А потом неожиданно в овраг вбежало несколько десятков вооруженных, хаотично отстреливающихся демайцев. Цербер посчитал, что ему самое время вступить в акцию. Раздалось сдавленное «Шштфуррхх!» — и партизаны медленно опали на землю в форме жиденького, алого дождика из крови, костей и плоти.

— Как дела у Ленчинского? — спросил Круэт у Фауэрса.

— Геройствует. Чуточку подождал и присыпал этим своим склоном пару десятков сволочей.

— Никаких неожиданностей?

— Не-а.

На сей раз невидимый Цербер воспользовался небольшой мощности лазером: невидимая для человека его игла выжгла меж глаз атакующих микроскопические дырочки: партизаны странным образом спотыкались и падали.

Картерийцы интенсифицировали обстрел.

С севера докатился протяжный, вибрирующий грохот.

— Что такое?

— Это Линайнен, господин майор. Демайцы откуда-то выкопали пусковые установки ракет «земля-земля».

— Блядь! Дай-ка мне его.

В ушах Круэта зашуршал голос лейтенанта; где-то на фоне тарахтели автоматы партизан, что-то ухало.

— Что там происходит, Линайнен?

— У этих сволочей где-то здесь оказался секретный арсенал. И теперь валят в нас из-за заслона.

— Справишься?

— Нам ничего плохого они сделать не смогут, а сами на склон не выйдут, потому что янтшары их срежут. Три… пять минут, и сами подохнут.

Через семь минут выстрелы на всех тех проходах окончательно прекратились.

Круэт подождал немного, рекомендовал выстрелить еще один поглотитель кислорода и отдал приказ отходить.

В первую очередь в пещеру должен был отступить «штаб» майора вместе с парой ящиков оборудования. Пещера проникала в глубину скалы за полкой метров на двадцать; пространство переброски — шар радиусом в два с половиной метра, проекцией которого на каменное основание был круг того же диаметра, отличающийся более светлым окрасом, поскольку количество предыдущих перебросок было непарным — размещалось точно посредине грота, чтобы избежать, в результате случайных отклонений, возможности, чтобы какой-нибудь несчастный влепился в стену. Начиная с тридцати пяти минут восьмого, каждые полминуты, Катапульта, расположенная в одной и той же точке на Земле Сталина, производила очередные переброски.

После приказа Круэта рядовой Лоон побежал вглубь пещеры, взял заранее приготовленный на пластиковой табличке распорядок возвращения (обозначенный символом «А-1», существовала целая дюжина вариантов), подождал, пока песчаный круг не исчезнет, положил табличку на поле переброски и быстренько отскочил — рядовой Лоон боялся Катапульт. Потом он же дал знак уже приготовившимся техникам; те подошли, а он расставил их возле круга, чтобы те могли войти в поле максимально быстро — такова была процедура.

Снова материализовался песок, расписание исчезло. Лоон отметил время; через минуту с момента появления подтверждения начнется серия переносов — по одному каждые девяносто секунд.

И снова — песчаный круг исчез, вернулся камень, на котором стояла зеленая пирамида.

— О'кей, пошли, — скомандовал Лоон, и техники со своим электронным ломом вступили в поле Катапульты.

То же самое происходило в подобных точках переброски на северном склоне и западном перевале.

Майор Круэт, стоя возле входа в пещеру, следил за четким выводом дружин картерийцев из ущелья. Эти знаменитые солдаты в своем полном облачении практически не походили на людей, разве что числом конечностей и общими очертаниями фигуры. Одно одевание, подготовка к акции занимало у них пару часов. Сначала, на голое тело, они надевали легкий, прозрачный комбинезон — рафинированный продукт хантийской биотехнологии, поддерживающий постоянную влажность, температуру, замыкающий всяческие раны, задерживающий любые кровотечения. На все это надевались сложные комплекты усилителей движений, одновременно предоставлявших дополнительную защиту. Потом уже собственно панцири. На них надевался маскировочный костюм. Потом шло вооружение: базовое, вспомогательное, сотня других штуковин; на спине, на уровне почек, небольших размеров баллон с воздухом, достаточным для недели форсированного марша. Одежда картерийских солдат была полностью герметичной, защищающей от приличной дозы облучения. Сапоги — высокие, тяжелые — представляли собой часть комбинезона; кисти рук были закрыты толстыми перчатками, снабженными незаметными невооруженному глазу механизмами, которые сам Круэт считал излишними (например, точечный осветительный лазер). Голову покрывал яйцевидный шлем, в свою очередь закрытый капюшоном маскировочного комбинезона. Верхняя часть лица была скрыта за зеркальной маской, в которой скрывались системы прицеливания — последний их слой представлял собой контактные линзы: янтшар мог глядеть на поле боя десятками способов, из которых человеческий даже и не был первым в списке. Нижнюю часть лица прикрывал противогаз с дополнительной защитой, поскольку противогаз представлял собой самое слабое место — из него выходил шланг к невидимому под комбинезоном баллону с воздухом. Так что закрыто было все, до самого последнего квадратного сантиметра тела. Если бы лет сто — сто пятьдесят тому назад на Земле Сталина появились подобные чудища, люди убегали бы от них с воплями.

Распространено было мнение — и очень верное — будто наемный солдат, сражающийся за деньги или по другим причинам, важнейшей из которых не является культурная обусловленность и личное отношение к делу, за которое сражаешься, не стоит ничего по сравнению с солдатом регулярной армии. Но янтшары были кем-то вроде современных швейцарцев — практически единственным экспортным товаром Земли Картера были наемники.

Земля эта была открыта терайцами. Их Разведчики быстро сориентировались в тамошних искривлениях истории: во время президентства Картера (весьма правдоподобно, что и по его причине) вспыхнула третья мировая война, в которой пошли в ход атомные бомбы, в результате чего произошло если даже и не отступление в развитии, то, в любом случае, сильное его торможение: распад государств, всех давних структур, общий хаос и всеобщая война. Нормальные животные сражались с животными-мутантами, животные-мутанты — с людьми, те — со своими мутантами, мутанты-люди с машинами — и все между собой. Война и выживание — вот в чем состояла цель: сделаться совершенным воином. И каждое последующее поколение картерийцев в этом плане становилось лучше. Терайцы принципиально ошиблись в своей оценке. Их аналитики заявили, будто бы мир, в котором царит подобная анархия, и где каждый сражается с каждым, очень легко завоевать, хотя бы на том принципе, чтобы натравливать одних против других, а еще потому, что картерийцы, если говорить о технике, остались на пару десятков лет сзади, что — в случае военной техники — является чудовищным отставанием.

Ошибка эта им стоила весьма дорого. После первых поражений янтшары быстро объединились перед лицом общего врага, начали захватывать у него оружие, кроме того, они захватили неразумно переброшенную на их Землю Катапульту, и теперь уже сами начали давить терайцев. После этого они вступили в союз с мусслийцами, которые сами давно уже точили зубы на Землю Ханта. Мусслийцы начали поставлять картерийцам современное вооружение. Через три месяца президент Земли Тера подписал мирный договор. Картерийцы сохранили свою независимость, Земля Ханта перешла под протекторат мусслийцев, к тому же терайцы были вынуждены заплатить гигантскую контрибуцию. В благодарность за поставки мусслийцы теперь имели обеспеченная помощь картерийских наемников в ходе очередных завоеваний. Со временем наемники эти завоевали себе славу совершенно непобедимых солдат. Понятное дело, в этом было много мифологии и рекламы — но много было и правды.

Янтшаров можно купить со всеми потрохами: на время данной операции в их вооружение и одежду были встроены взрывные заряды; и несмотря на какие-либо инженерные усилия, в случае подрыва существовали всего-лишь пятидесятипроцентные шансы выживания. Но у янтшаров все это было записано в контрактах, равно как и принудительная, автоматическая амнезия в случае их взятия в плен.

Последней отступила из ущелья пятая дружина, которая в ходе предварительных перебросок передвинулась в сторону котловины. Их катапультировали в два приема; потом переправили Цербера. В ходе последнего парного броска должны были возвратиться майор Круэт и рядовой Лоон.

Исчез Цербер, появился песочный круг (понятно, что на самом деле это было полушарие). Лоон кашлянул.

— Господин майор.

— Да, иду.

Они вошли в поле переброски.

— Скажете, когда останется десять секунд, Лоон.

— Семьдесят… шестьдесят восемь… — Они ждали. — Десять.

Круэт нажал на кнопку передатчика.

В шести вонзенных в землю в различных местах котловины миниатюрных пусковых установках произошли взрывы — в небо помчали серебристые сигары. Снижаясь по коротким дугам, они оставляли за собой едва видимые, реденькие облачка. Ветер быстро смыл их с синевы неба.

Подобного рода процедура — поскольку описанная выше операция представляла собой лишь часть более крупного предприятия — сделалась уже стандартной, все это было рассчитано на то, чтобы произвести впечатление на союзников. В емкостях, взорвавшихся над котловиной, находилась радиоактивная пыль. В соответствии с моделированием ситуации, имелась возможность того, что несколько, не более двух десятков партизан могло пережить нападение — ведь нельзя обладать полной уверенностью, когда в игру входит столь большая территория и столько много изменяющихся факторов — к примеру, тот самый арсенал на северном склоне: они ведь понятия о нем не имели. То есть те, которые выжили, с тех пор должны были стать живым свидетельством силы, но прежде всего — суровости и беспощадности обитателей Земли Сталина: «Вот какой конец ждет наших врагов!» Если они и замышляют какую-то пакость (а ведь наверняка замышляют), это даст много пищи для размышлений предводителям Союза: эти живые трупы, пораженные лучевой болезнью и молящие прикончить их.

Еще ни одна империя не была построена на доброте и милосердии.

— Пора! — крикнул Лоон, и не отзвучала последняя гласная, как они были на Земле Сталина.

В громадном искусственном гроте, выбитом в скале специально для потребностей операции (в своем естественном состоянии этот склон котловины на Сталине теперь открыввался идентичной, как и на Демайском, пещерой), было светло, будто в лаборатории; ослепленный Круэт, замигал. Здесь царил тот характерный для военных операций тип упорядоченного хаоса, который так привлекает гражданских. Здесь перекрещивались, отдаваемые резкими голосами многочисленных командиров, ведь почти каждый здесь имел кого-то в подчинении; урчали и ворчали машины; Катапульта, заполняющая своей металлической тушей большую часть грота, с протяжным стоном останавливала разогнанные внутри себя механизмы. Визуальный кавардак бросался в глаза — могло показаться, будто это их кто-то атаковал, а не наоборот.

Круэт спустился с платформы переброса по крутому пандусу; платформу образовывал цилиндр высотой в четыре метра и диаметром в восемь, заполненный синтетическим, хорошо утоптанным песком особого, красно-коричневого цвета, очень хорошо известным всем Разведчикам, агентам и солдатам Корпуса.

Майор заметил Мисиньского, единственное здесь гражданское лицо, который беседовал с каким-то янтшаром (человек с земли Картера, все еще в боевом облачении, стоял тылом к Катапульте, Мисиньский опирался о камень) и подошел к ним.

— Мисиньский…

— О, это вы, господин майор, — попал в тон Мисиньский.

Картериец обернулся. Зеркальное забрало было поднято, плитки систем наведения раздвинуты. Круэт узнал в нем сержанта Мерфи, командира приданных для этой операции наемников.

— В чем дело? — спросил он; затем отметил маневр Мисиньского и рявкнул: — Мисиньский, мне нужно с тобой поговорить относительно этого твоего разведовательного гения.

— Двое моих людей ранены, — буркнул Мерфи. — Левая рука, перелом кости; левая нога, вывихнута лодыжка.

— И что с того?

— Бабки они хотят немедленно.

— В контракте указан срок выплаты компенсаций… О'кей, выплатят вам эти деньги.

Мерфи кивнул, неожиданно выражение его лица изменилось.

— Господин майор, знаете этот анекдот… — начал он, перебросив стэйрлсон за спину, где черные щупальца охватили его и тут же втянули в расплющенный на комбинезоне футляр.

— Не сейчас. — Круэт повернулся к удиравшему Мисиньскому. — Мисиньский! А ну вернись!

Тот вернулся.

— Кто-то хочет вас слышать, — сообщил он, подавая майору телефон. Круэт подозрительно зыркнул на гражданского, но телефон принял.

— Майор Круэт.

— Ну, наконец-то.

— Майер?

— А кто еще? Что там за придурок утверждал, будто тебя нет?

— Потому что меня и не было. Но то, что придурок — святая правда.

— Данлонг тебя хочет.

— Что значит: хочет? Влюбился?

— Не задирайся. У него для тебя какая-то работа.

— А чем я, по его мнению, занимаюсь? Как только научусь размножаться делением, так сразу же сообщу, и вот тогда смогу делать семь дел за раз. Пока же что — я человек.

Только этот потрясающе долгий ответ на Майера, как показалось Круэту, никакого впечатления не произвел.

— Тебя снимают. Операцию берет на себя Мисиньский; военная часть уже практически и закончилась. Сегодня вечером ты должен появиться в сто шестнадцатом.

— С каких это?

Майер разумно отключился.

Круэт прикрыл глаза и выматерился.

Когда он снова открыл их, то был почти спокоен.

— Мисиньский!

3.

По Пятой Аллее шествовала демонстрация связистов. Они протестовали против использования на Земле Сталина рабочих с Земли О'Лиета; эта неправдоподобно дешевая рабочая сила лишала работы сотни тысяч неквалифицированных Сталинистов, а их семьи — единственного источника содержания. Целинский зашел в салон ААА, чтобы переждать демонстрацию здесь. Гигафоны предводителей оглушительно ревели, в этом грохоте расплывался даже шум ходящих по кругу беспилотных полицейских вертолетов, узких машин с уродливыми силуэтами богомолов, снабженных автопилотами с искусственным интеллектом. Зато на земле манифестацию сопровождал отряд конной полиции. Целинский глядел на все это с безразличием. Собрание у Данлонга должно было начаться через час. Высадившись в Ла Гвардия из чартерного мексиканского парагго, он, точно так же, как и Прадуига, направился прямо к себе домой; оба, по причине работы именно в этом, а не каком-то другом учреждении, имели служебные квартиры в предместьях Нью-Йорка. Но дочка Целинского еще не вернулась, так что у Януша еще имелось немного свободного времени; такси он отпустил и пошел пешком — таксист, иммигрант с Земли Муссли, сочно выругал его на странно звучащем английском, той непереваримой мусслийской его мутации, которая в ушах Сталинистов звучала будто вдвойне дегенерировавший гангстерский сленг. Ну почему это нью-йоркские извозчики обязательно должны быть иностранцами с дефектом дикции?

В салоне ААА он встретил колдуна с Земли Земель, с которым во время неудачного разведовательного рейда в тот вторично средневековом мире сидел в одной камере, ожидая суда перед папским трибуналом, и которого лавно уже считал покойником. Только Целинского не столько удивил факт того, что Водремо жив, сколько место его пребывания: ведь Земля Земель, явная колония Земли Сталина, Пятым Департаментом все еще охвачена была плотнейшим карантином.

Он подошел и схватил чернокнижника за плечо.

— И что ты, черт подери, здесь делаешь? — спросил он на земной неолатыни.

Водремо оглянулся, Целинского узнал и оскалил зубы. Сейчас он был в шикарном темном костюме терайского покроя, длинные черные как вороново крыло волосы были сплетены в косу; на пальцах перстни, в ноздре — сережка. Он крепко пожал руку Януша.

— Какая встреча!

— Я думаю! Дух мертвеца с того света!

Водремо расхохотался; четверо негров, изучавших копию хантийской версии «Тайной вечери» тамошнего Леонардо да Винчи неодобрительно поглядели на него. Целинский зыркнул на улицу: демонстрация уже прошла. Он потянул колдуна за собой, и они вышли на улицу. Водремо сунул руку в карман и надел на нос воздушные фильтры.

— Никак не могу привыкнуть к здешней вони, — буркнул он.

Они свернули, затем еще раз. Януш выискивал какую-нибудь маленькую, уютную кафешку. Переходя через улицу, они лавировали между застывшими в пробке автомобилями; Целинский отметил, как мало среди них было машин местного производства: парочка мазд, фордов, ниссанов — все остальное, это хантийские анагуи, денатри, амуксы и спортивные кулаэ, даже выкрашенные в желтый цвет такси были произведены на другой земле. Полицейский, мимо которого они проходили, выписывал штраф неправильно припаркованному амуксу, судя по номерам, принадлежащему представительству Земли Картера.

— Автомобили!… — фыркнул Водремо.

Они зашли в «Ниттико», двухэтажное кафе, принадлежащее пожилой мусслийской паре, уселись в углу и заказали «фотре мочоус», фирменное блюдо заведения. Целинский, обожавший мусслийскую французскую кухню, хвалил блюдо колдуну. Водремо же выразил удивление наблюдаемой в Нью-Йорке смеси разноземных культур.

Януш усмехнулся про себя.

— Малая Муссли разрастается словно рак. Уже поглотила Малую Италию. Тут настоящая мафиозная война была, они десятками друг друга резали… Не понимаю, почему вы это позволяете.

Целинский только пожал плечами.

— Таков закон. В ООЗ никто не протестует, каждый боится, что другие Земли просто закроют. Открытые для всех, частные Катапульты — это наилучшая гарантия мира. Может, ты этого и не понимаешь, но страх перед межмировым конфликтом очень велик. Во времена внутренней холодной войны нас удерживала уверенность в самоничтожении: если бы кто начал, то хана всей планете. Зато из альтернативного мира можешь спокойно засыпать водородными бомбами другую Землю, а сам сидеть в безопасности; опять же, технология Катапульт делает невозможной применение какой-либо оборонной технологии. Так что Земли-колонии нафаршированы автоматическими Катапультами с многомегатонными зарядами, размещенными в полях переброса; Катапультами, запрограммированными на автоматический контрудар в родимую Землю неприятелей, если бы от нашей Землицы уже ничего не осталось бы, и некому было бы мстить; и вот тебе самый возможный из возможных холокост на расстоянии ответа мертвой руки. И все боятся. И только в страхе — мир.

Водремо только покачал головой.

Телефон Януша зазвонил. Стрелочник вынул его, разложил. Разговор был с Землей Тера: его вели короткими, прерывистыми предложениями. Установление непрерывной связи между двумя параллельными вселенными является невозможным; а вот такая, рваная и фрагментарная связь была эффектом применения малопольных катапульт AT&T с высокой частотой переброса терабайтных носителей информации, которые всякий раз считываются и записываются заново. Учитывая энергию, необходимую для поддержания катапульт в таком «резонансном цикле», телефонные разговоры между мирами были чрезвычайно дорогим удовольствием, так что по мелочам на другую Землю никто не звонил.

— И что случилось? — спросил колдун, помешивая кофе, когда Целинский сложил уже и спрятал аппарат.

— Посольство. Хотят меня призвать в качестве эксперта в споре об адской Венере. Ладно, это неважно. Слушай, Водремо, ты мне так и не рассказал, каким чудом попал на Сталина.

О, это настоящая любовная история. В Разведке имеется некая Паулина фон Крейц, может знаешь?

— В Разведке тысячи людей…

— Во всяком случае, дорогая Паулина не могла вынести, как меня ломают на колесе: взяла Цитадель штурмом и меня освободила.

— Одна?…

— Ну… якобы контрабандой перебросила парочку янтшаров; они думали, что это приказ.

— Господи… ничего не слышал!

— Еще услышишь: будет суд, обвинения по десятку параграфов.

— А что с тобой? Какой у тебя вообще юридический статус?

— А ты как думаешь? Пятый Департамент ангажировал меня в качестве знатока, специалиста или кого-то в этом смысле… Отослать меня уже не смогли, усыпить не решились. Теперь у меня есть паспорт, я Сталинец. Так что, Януш, мы теперь коллеги по профессии. Так, где жратва?

Целинский все еще недоверчиво качал головой.

— Слушай, но ведь у этой Паулины крыша точно поехала! Теперь ее выгонят к чертовой матери и вышлют в Ад! Тоже мне, великая любовь… Вы же теперь никогда и не увидитесь.

— Я тоже так считаю.

— Что-то не сильно это тебя беспокоит.

— Так это же она влюбилась, не я.

Стрелочник внимательно поглядел на усмехающегося Водремо.

— Признайся, — шепнул он. — Как ты это сделал?

— Ну, я же колдун, не так ли?

Им принесли fautre mauchois. Они начали есть.

Януш поглядывал то на Водремо, то через окно, на гигантскую автомобильную пробку, на призрачное информационное табло, сияющее перед стеной противоположного дома: индекс Доу-Джонса перекатывался синусоидой у линии основания, сталинский ЕРТ (случайный коэффициент курсов основных валют данной Земли) катился вниз, зато мусслийский неумолимо перся ввысь. В конце концов, Муссли завоюет нас экономически, вздохнул Целинский про себя, и не нужно никакого вторжения.

— А вот скажи мне, — спросил он между одним и вторым куском, — как тебе нравится этот мир? Что тебя удивило больше всего?

— Ммм… вообще-то, ты не особо оригинален, меня всякий об этом спрашивает.

— И что ты отвечаешь?

— По разному. Все зависит от того, сколько у меня времени.

— Временни у тебя сейчас хватает. Скажи правду.

Чернокнижник задумался; пережевывая, он машинально водил вилкой по тарелке, глядя куда-то в сторону. Скорее всего, высказывание правды не входило в набор его натуральных рефлексов. Целинский по той темной, вонючей, переполненной крысами камере казематов инквизиции помнил совершенно иного Водремо. Люди меняются; обычно, в худшую сторону, поскольку, мало кто вообще в состоянии представить лучшую версию самого себя.

— Ходил я по церквам, — медленно и тихо начал чернокнижник. — Слушал мессы, наблюдал за людьми, разговаривал со священниками. Смотрел телевизор. Играл на компьютерах, входил в виртуальную реальность. Читал книжки. И вот я склепал себе такой вот девиз: Бог виртуален.

— Чего?…

— Слушай, слушай, — Водремо выпил минералки. — Сам я как бы из прошлого; но ведь я знаю вашу историю. Я из прошлого, из того мира, которым когда-то был Сталин, и разницу вижу. И не забывай, кто тебе это говорит: еретик, которого послали на костер, слуга дьявола. Так что разницей как раз и является виртуальный Бог, Бог временный, существующий только лишь в отдельных, избранных моментах, ситуациях, местах. У вас в катастрофическом темпе прогрессирует атомизация восприятия мира. Когда-то мир был целостью, и каждый его элемент соединялся с всеми другими в золотой пропорции, в неизменное равновесие философии бытия. А теперь видение мира расщепилось: если болезнь, так микроскопы, химия, специализированная медицина; если же смерть, рождение — щелк, и мы входим в религиозное пространство — телевизионная евангелизация, окончательные истины из уст героя мыльной оперы; если же любовь — пожалуйста, психология, подсознание, Фрейд — и снова этот мир несовместим со всем остальным. Даже ревностный католик думает про Бога именно как о Боге только в церкви, на похоронах или во время теологической дискуссии, либо во время склоняющего подобным размышлениям чтения, хотя с этим уже бывает намного реже. А вне этих событий Бог — это всего лишь слово, бледное сопоставление, фигура из мифологии, стоящая наравне с греческими богами, призрак из мира виртуальной реальности. Это и есть виртуальный Бог — замкнутый в чисто сакральном программировании действительности. На кладбище ты христианин, на бирже — маклер, в учреждениях — налогоплательщик, на улице — водитель, дома — муж; и все меньше точек соприкосновения. Ваша культурная сфера расщепляется, словно эти альтернативные миры, уходит ветвями в различных направлениях; вам нужны Катапульты, чтобы перескочить из мира психологии в мир религии. А я помню, знаю средневековье. Я знаю время, когда мир был единым. Я сам из того времени, из того мира. Моя память не разделена на секторы, которые считываются только лишь поодиночке. Мне хотелось поговорить об экономике колониальной системы Земли в контексте последней папской энциклики. Так не было с кем, люди не понимают, о чем я говорю. В экономике нет Бога. — Водремо отложил нож и вилку, склонился над столом и спросил на своем искалеченном сталинском английском: — Ты меня слышишь, ты меня понимаешь, Януш?

— Поздно уже, мне нужно идти. Данлонг ждет.

4.

— Позвольте, господа, я вас представлю. Господа Януш Целинский и Лопес Прадуига знакомы. А это майор Эдвин Круэт из Корпуса.

Никто из них не сказал: «Приятно познакомиться».

Лопесу Круэт не понравился. В этом почти двухметровом, профессиональном солдате он отмечал беспокоящую симметрию силы тела и воли. Лопес таких людей не любил. Он не умел ими управлять. И это его раздражало.

Зато Целинский развлекался на все сто. Бормоча что-то под носом, он нагло и весело присматривался к Круэту. Тот ответил ему на удивление откровенной улыбкой.

Лопес откашлялся.

— Мне не хотелось бы портить тебе забавы, Джонни, как ты испортил мне отпуск, но…

Данлонг замахал руками.

— Это же был твой выбор.

— Только не говори мне об этом, иначе я передумаю.

— Но и ты не говори мне о вещах, которых я не делал.

— Искуситель, специально ведь подкинул мне Целинского.

В течение всего полета в Теночтитлан, а потом и в Нью-Йорк, Целинский уходил от ответа, почему он не взялся с Ульрихом за переубеждение Лопеса и остался в вертолете, хотя Данлонг отдал ему четкий приказ; Лопес подозревал, что это из опасения за Розали. Тут ему в голову пришла другая идея. А вдруг Данлоп выслал к нему Целинского как раз надеясь, что Прадуига подумает именно то, что он сейчас подумал? А вдруг это обманный ход, хитрость? Ведь если бы не брошенное мимоходом замечание Ульриха, он никогда не согласился бы прервать только что начатый отпуск. Ни Ульрих, ни Целинский даже словечком не заикнулись о новой Нити. Директор Пятого Департамента мог это запланировать, сознательно сыграть на вошедшей в поговорку подозрительности Прадуиги; третье дно? Так, может, и Целинский сознательно желал отодвинуть Лопеса от дела; в конце концов, Розали не демон.

Интриги Данлопа всегда были глубинными и запутанными.

— Это игра ниже пояса, — продолжил Лопес. — Ты знал, что я смогу сделать только один вывод. Нет, это не честно.

Директор смеялся.

— Слушайте, вы о чем говорите? — разозлился Целинский.

— Нить. — бросил Лопес в пространство.

— Нить, — подтвердил развеселившийся Данлонг.

У Целинского даже челюсть отвисла.

— А ты не знал? — удивился Прадуига.

— Нет, — признался Данлонг. — Он же мог проговориться до того, как ты согласишься, а кто его знает, что тебе стукнет в башку…

— А мне казалось, что это двойная хитрость.

— Ты меня переоцениваешь.

— Со мной пока что этого не случилось.

— Погодите, погодите, — включился Целинский. — Что там с Нитью? Когда вы ее зацапали?

— Месяц назад. Даже месяца не прошло.

Лопес поднял бровь.

— Что-то слишком быстро для анализа. Стрелочники график составили? Деревья?

— По мине Януша ты мог сориентироваться, что Стрелочников там еще не было, — сообщил Данлонг, de facto снова выкрутившись от прямого ответа.

— А Разведчики? — продолжал настаивать Лопес.

— В какой-то мере.

— Это «в какой-то мере» означает нечто паршивое.

— Ты прав.

— Слушай, может бы ты в каком-то порядке рассказывал, а то вытягиваем из тебя, как из пленного.

Данлонг подкурил сигару и глубоко затянулся.

Хозяин принимал их в салончике, прилегавшем к главному конференц-залу. Это было небольшое помещение с темными обоями, меблированное шестью низкими креслами; на полу лежал ковер ручной работы с Земли Земель. За окном в лучах заходящего солнца блестело достигающее неба главное здание Министерства Колоний; за ним, невидимые отсюда, высились небоскребы Третьего и Четвертого Департаментов. Первого и Второго не существовало, их поглотил и перехватил их функции управляемый Джоном С. Данлонгом Пятый Департамент, в настоящее время ответственный за обнаружение новых Земель, разведку, исторический анализ и завоевание — в бюрократическом смысле: военная империя Данлонга, этого современного Гувера, обладала большими, чем какое-либо министерство прерогативами и все время разрасталась. Вдали, почти что на горизонте, блистал тороидальный комплекс зданий Организации Объединенных Земель, возведенный в том месте, которое когда-то занимала Организация Объединенных Наций. ООЗ квартировало на Земле Сталина по причине ее «несомненных заслуг в сфере контактов с другими мирами».

— Как я уже говорил, эту Нить мы зацепили месяц назад. Вначале пошла классическая разведка с помощью автоматов: посекундные переброски исследовательских машин. В соответствии с процедурой, мы покрыли ими поверхность всей планеты. Как всегда, результаты были многообещающими. Атмосфера — чудо, никаких загрязнений, говорили авторы рапорта. Другие на это возражали: раз никаких загрязнений, значит, там нет людей, или же они еще не вылезли из пещер. Снимки неба не показали каких-либо изменений в расположении звежд, что исключает отдаленные по времени деформации; никаких спутников тоже замечено не было. И снова: одни твердили, что и хорошо, что спутников нет, будет меньше хлопот; вторые — что это результат умственной недоразвитости обитателей. Мы провели пикосекундные двойные запуски с орбитальных Катапульт над ночным полушарием, чтобы зарегистрировать огни жилых домов, каких-нибудь крупных скоплений или даже отдельные костры. Эффект мизерный: у нас не было уверенности в их искусственном происхождении. Это был первый этап, он продолжался две недели. После этого мы подстроили все Катапульты, сейчас они столь же безопасны, как и линейные.

Данлонг на секунду замолчал, чтобы выдуть замечательное дымовое кольцо.

— Второй этап — это глубинное проникновение. Как вы ориентируетесь, он состоит в высылке на несколько минут машин, обладающих самостоятельностью машин, единственная задача которых состоит в том, чтобы как можно больше увидеть, услышать и разнюхать. В связи с отсутствием искусственных спутников, мы решили сначала запустить нашего низкоорбитального шпика. Его мы свистнули у военных; разведка применяет этого малыша, чтобы регистрировать движения губ собеседников, по которым они потом воспроизводят содержание разговора.

— Ну, раз такое чудо техники, то, насколько знаю жизнь, что-то должно было треснуть, — заметил Лопес.

Данлонг криво усмехнулся.

— И где же времена лука и стрел, а? Ты уж, будь добр, не перебивай.

— А что, я не прав?

— Прав, прав. Нужно будет тебя пристроить на полставки штатным пессимистом. Выслать мы его выслали, но назад получили только пустоту.

— Не стану ехидничать и не спрошу, сколько же такая штучка стоит?

— Чего ты не будешь? Я же просил тебя, Лопес: заткнись. — Данлонг раздавил остаток сигары. — Значит так. Потом мы попробовали спутники со сменной подстраховкой. По сути своей, это был возврат к первому этапу. Понимаете, Катапульта выстреливала так быстро, чтобы между очередными перебросками передатчиков не могло произойти ничего такого, чего бы мы не могли проконтролировать. Одновременно с этим, благодаря такой процедуре, мы могли иметь непосредственную связь со шпиком. То есть, до поры до времени. Неожиданно связь прервалась, и в фазе возвращения страхующий спутник передавал информацию лишь об отсутствии информации. Во время двух последующих попыток было то же самое: шпики — как камень в воду.

— Послать и забыть…

Данлонг мрачно глянул на Лопеса.

— Мы отказались от искусственных спутников. Запустили наземных шпиков. Некоторые возвращались, некоторые — нет. У нас есть богатейший банк данных по тамошней растительности, животным и так далее. Так же мы исключили существование там каких-либо смертельных для сталинцев вирусных мутаций. В эволюции нет никаких значительных отклонений.

— Люди? — спросил Целинский.

— Ни следа.

— След имеется, — заметил Лопес. — Машины, которые не вернулись.

— Думаешь, их переработали на консервы? — сиронизировал Целинский.

— Дорогуша, эти так называемые наземные шпики — не фунт изюму. Такие танки в миниатюре; их изготавливают по лицензии Церберов.

— А что с теми Разведчиками?

— Какими Разведчиками? — не понял Целинский.

— Теми, что «в какой-то мере», — буркнул Прадуига.

— Мы выслали семерых, — сообщил Данлонг. — По одному из Лос Анжелеса, Каира, Берлина, Лондона и Алма Аты, еще парочку — с берегов Мексиканского Залива. Это уже третий этап. Собственно говоря, мы не должны были переходить к нему, не засчитав двух предыдущих, но выходя не было. Я решил, и я же подписал.

— И что?

— Ммм… никто не вернулся.

Какое-то время в комнате царила тишина.

— Красивые дочки автохтонных вождей? — пошутил без успеха Целинский.

— Хотелось бы мне знать, Джонни, как ты будешь объясняться перед Комиссией из этой задницы.

— Не твое дело, — твердо ответил Данлонг.

— Да нет, такое впечатление, что мое, — настаивал Прадуига. — Во-первых, ты собрал здесь, на равных правах, военного, спеца по полевым операциям, судя по нашивкам, из Корпуса по Вторжению. Во-вторых, совершенно напрасно ты заверил нас, насколько мне помнится, что Катапульты, нацеленные в ту Землю, сейчас столь же безопасны, что и линейные. И мне эта комбинация никак не нравится.

— Я поражен, — буркнул Директор с миной, абсолютно противоречащей этим словам.

— За это ты мне и платишь. Чтобы я не дал себя обмануть первым вречатлениям.

— Эй, погодите, ребята. — Целинский начал кое-что подозревать. — В чем тут дело?

— А в том, что мы должны стать следующей порцией пушечного мяса, — своим гладким басом объяснил ему Круэт. Стрелочник вытаращил глаза.

— Ты что, Данлонг, на голову упал?… Старческие заскоки?… Или считаешь нас самоубийцами?

Директор Пятого Департамента Министерства Колоний Земли Сталина поднял глаза к потолку.

— Майор Круэт самоубийца по профессии. Ты, Януш — самоубийца по натуре. Помнишь, как на Земле Земель играл в кости с инквизитором на собственную жизнь?

— А я? — спросил Лопес.

— Ты тоже согласишься.

— Почему же?

— Ты меня спрашиваешь? А зачем ты сюда прилетел? Моя интрига, а? Думал, что это Нить, ну вот тебе и Нить. Так что? Мне на злость откажешься?

— И я тебя переоцениваю? Переоцениваю?

— Да, Лопес, такие уж времена. В твоих бумагах есть и то, о чем мечтаешь, и чего ненавидишь. Ты у меня там разложен на слова и проценты. У нас разные спецы имеются…

5.

В наступающей темноте, в прохладной тишине вечера продолжался танец теней — они плясали в священном обряде, призывая ночь. Хореографом был ветер, каждая дрожь тронутой им ветви тут же отражалась на поверхности земли изменением расположения светлых и темных пятен.

Постепенно контраст делался меньше. И вот воцарилась грубозернистая, мрачная серость. Поляна превратилась в один огромный, наполненный ночью сосуд.

Лесок спал.

Не очнулся он даже тогда, когда в самом его сердце появилось чужеродное тело. Повыше куста, пониже дерева; поуже, чем древесный ствол, потолще ветки. Неподвижное. С неправильными очертаниями. Человек. Он стоял и смотрел, прислушивался. Не пошевелился почти целую минуту: чем не статуя. Один раз захлопал полой его плаща, раздул волосы, зафыркал рукавами.

Потом человек исчез.

Лесок спал.

Не проснулся он и при повторном вторжении сюда фрагмента чужого мира. На сей раз, это было уже пять бесформенных фигур. Пятеро людей. Плечом к плечу, выстроенные по окружности, лицами наружу. Мужчины. Длинные плащи. Головы открыты. Руки свободны. Ноги широко расставлены, чтобы удерживать равновесие.

Один из них шевельнул губами; ни малейшего звука из-за них не прозвучало, зато оставшиеся четверо прекрасно слышали не высказанные слова. В гортани и языки мужчин были вшиты устройства, расшифровывающие немые движения органов речи, что таким образом желает сказать их обладатель, и передающие его слова — уже в качестве закодированного сгустка звуков — в «импульсаторы» интерлокаторов, миниаппаратов, пересылающих эти немые звуки непосредственно в слуховые центы мозга, причем, именно в форме импульсов, которые перебрасывались прямо в нейроны. В программе каждой говорилки был предусмотрен индивидуальный способ речи владельца, так что, несмотря ни на что, можно было узнать собеседника по голосу, хотя голоса он как раз и не издавал. Ларингофон последнего поколения: разговариваешь, не открывая рта, и никто не в состоянии узнать — без предварительного подключения к говорилке — чего ты там говоришь, и говоришь ли вообще.

— Спокойно, — сказал майор Круэт. — Никого. Там справа — это лиса.

После чего он выполнил какое-то странное движение ладонью и доложил:

— Круэт на Запись. Мы на месте. Без хлопот. Аминь.

Слово «Аминь» представляло собой повсеместно принятый во всем Корпусе Вторжения код завершения; постепенно переходили исключительно на него и другие родственные коды, чтобы в ходе совместных операций (которые случались все чаще) или же в других случаях покрытия боевых языков, не происходило помех. В Корпусе служили люди из сотен стран на трех Землях, и не вежде был распространен оборот OVER или другие, уже чисто идеоматические. Зато христианская мифология была известна каждому.

Миниатюрная регистрирующая машинка (миллиметр на миллиметр на два миллиметра) под ногами мужчин записала в своей памяти произнесенные Круэтом слова. Каждые две минуты — в дневное время, каждые десять минут — полушарие почвы, принадлежащей к территории, охваченной действием Катапульты, будет обмениваться посредством ее «выстрелов», а на этом же месте будет появляться идентичный фрагмент полянки, так же снабженный регистратором. Таким образом, связь с Землей Сталина будет поддерживаться, хотя у двух вселенных не было ни единой общей точки. Радиус действия говорилок теоретически ограничений не знал; все передачи шифровались кодом на основе случайных комбинаций.

— Давайте-ка лучше смываться из этого леса, — буркнул Лопес.

— А где ты найдешь лучшее укрытие? — лениво удивился Лопес.

— Меня беспокоит то, что те Разведчики должны были рассуждать точно так же.

— В это место никого не перебрасывали.

Коста дель Сол была весьма популярной территорией для переброски; с одной стороны, принимая во внимание привлекательность для туристов, она позволяла еще одному туристу относительно быстро раствориться в толпе; с другой же стороны, по причине близости Гибралтара, довольно часто бывала милитаризованной зоной.

— Я имею в виду то, что Разведчики наверняка рассуждали крайне правильно, как и ты. Как их научили. Ну, и что от них осталось?

— Нет, — принял решение Круэт. — Я отвечаю за вашу безопасность, и в этом смысле решения принимаю я. И я скажу: нет. Ты меня не убедил. То, что ты предполагаешь, будто бы их подготовка могло привести к неудаче миссии, вовсе не означает, что я теперь должен полностью от нее отказаться. По большей части оно основано на здравом рассудке. Я не начну делать глупостей только потому, что те, которым не повезло, тоже этих глупостей не делали.

Это было одно из самых длинных выступлений майора Круэта.

Прадуига пожал плечами.

— Во всяком случае, благодарю за обширные объяснения.

— Следующих прошу не ожидать.

Они сошли с поля переброски. Два одетых в такие же плащи солдата из Корпуса сдвинулись по приказу майора на несколько метров влево и вправо, и с тех пор они продолжали удерживать это расстояние. Сам Круэт слегка опередил Прадуигу и Целинского, в результате чего они очутились в средине треугольника, вершинами которого были военные.

Столь настырная защита Лопеса уже начала раздражать.

На северной оконечности поляны территория поднималась, чтобы затем резко опасть по направлению к ручью. На вершине этой возвышенности лежало несколько валунов, поросших мхом, а местами — даже травой. Каменный занавес.

— Здесь, — скомандовал Круэт. Целинский с Прадуигой одновременно, как по приказу, скривились. Майор эти гримасы заметил.

— Что опять?

— Ничего.

Распоряжение Разведки, указывающее производить переброску сразу же за терминатором, на темной стороне, имело множество противников, но ничего лучшего пока что придумано не было. Поначалу предпочитали стрелять Катапультами на рассвете, но ущербность данной процедуры, проявившейся во время глубинного исследования Земли Земель, привела к смене времени суток. Теперь Разведчиков перебрасывали к вечеру, давая им целую ночь на знакомство с территорией и на подготовку к походу. Переброски днем были исключены. Это распоряжение было во всех отношениях разумным, но Разведчики регулярно проклинали его: ведь им приходилось ночевать в подобных этой лесных дырах.

Один из солдат — сержант Калвер, как называл его майор — забрался на валуны и разместил там небольшой анализатор КТЗ, который должен был охранять их лагерь. Данные, передаваемые аппаратом, появлялись на Индексе майора, как только он опускал левое веко.

Помимо этого, Круэт установил еще и минипроекторы маскировочных голограмм, после чего, вместе со своими подчиненными растворился в темноте.

Целинский вздохнул, после чего настроил говорилку на закрытую беседу с Прадуигой.

— Слушай, Лопес, может ты наконец мне скажешь, почему согласился на этот идиотизм. У Данлонга в бумагах имеется на тебя крючок, или что?

Лопес поглядел на него, как на сумасшедшего.

— Ну, скажи, — настаивал Целинский. — Почему?

— Ты знаешь, чем я занимаюсь? — после долгого молчания спросил Прадуига, закурив хантийскую бездымную сигарету; он предложил пачку и Янушу, но тот отказался.

— Нет, спасибо. Ммм… психологией, так?

— В сильном сокращении. Ты расшифровываешь мир, а я расшифровываю людей. Зная различия между нашей и их Землей, я определяю разницы между нами и ними. И наоборот. Почему этот человек перерезал Разведчику горло? Потому что несчастный уселся в том святилище слева от него, да еще и одетый во все черное. А почему он не должен был этого делать? Потому что, сколько-то лет тому назад… и так далее. Понимаешь? Я раскладываю людей на первичные составляющие: на прошлое; на то, что они пережили и чего не помнят даже их предки. Это называется влиянием среды — продолжил Лопес с горечью, — истории, культуры, обычаев. Ты не делаешь чего-то, поскольку хочешь это делать, но потому, что так хотело прошлое, поскольку именно таким образом в тебе сложились воспоминания, поскольку именно так сыграл тобой мир. Детерминизм — вот что. Если бы я еще знал генетическую подкладку — а ведь каждый из нас, это всего лишь отражение, развитие собственной ДНК, независимо от того, можем мы ее прочитать или нет — так вот, если бы я знал еще и эту подкладку, тогда для меня уже весь человек был замкнут в последовательностях приказов судьбы. Мы не обладаем вольной волей; точно так же и наши начинания следовало бы анализировать как эффекты того, что записано в наших умах и клетках нашего тела, если бы это мы были объектами вторжения. Я же делаю это на чужих Землях. Не человек, но машина. Знакомясь с программой, в соответствии с которой она действует, я узнаю и программиста, мир. — Лопес засмеялся, повернув лицо к Луне, которая на мгновение показалась из-за туч. — Ты думаешь, кто я такой? Тоже марионетка… Шнурочки… Данлонг потянул за нужные, и вот я отказываюсь от отпуска, мчусь в чужие миры. А ты сам кем себя считаешь?

— Не знаю… Человеком, собой, Янушем Целинским. Я так думаю, — ответил Януш, до абсурда осторожничающий перед лицом такого вот Лопеса.

— Ага. Но вот почему ты так думаешь?

Целинский фыркнул, поскольку это его уже начало раздражать.

— Ты так и не сказал, почему ты решил участвовать в этой операции, — сменил он тему.

— Я решил?

— Не выкручивайся. Это все примитивные объяснения, так убийцы оправдываются перед судом.

Лопес пожал плечами.

— Нет, я и, честное слово, не знаю. Может потому, что все время надеюсь, будто найду где-нибудь такой чудесный, безумный мир, в котором человек был бы человеком, а не роботом. Не знаю… — Прадуига слегка усмехнулся, склонил голову, машинальным движением спрятал в карман окурок не дающей пепла сигареты; затем прикрыл глаза, как будто упился хрустальным ночным воздухом. — Я уже просто не верю в человека.

6.

— Что это?

— Черт… Комар.

— А я думал, что по утрам комары не кусают.

— Напрасные желания.

— Смерть комарам.

— Смерть!

Шмяк.

Они шли по одной из каменистых равнин Андалузии, солнце тщательно вырисовывало их длинные тени. На Земле Сталина здесь бы зеленели знаменитые испанские виноградники — но это не была Земля Сталина. Они даже не знали, называют ли ее Андалузией возможные туземцы.

Костюмы, что были на них, защищали от холода и жары, различных видов излучения — они могли служить для сотен различных целей, так уж они были спроектированы; основной же их целью было дать Разведчикам возможность приспособиться к какой угодно моде — или ее отсутствию — царящей на исследуемой Земле. Из отдельных элементов можно было составить более трехсот комбинаций. Но пока что эта функция применения не имела: Круэт покрыл группу подвижной голограммой. Он бы этого не сделал, если бы существовало обоснованное предположение, что цивилизация, за которой они должны шпионить, может эту выявить задачу выявить — и тогда ни за кого иного, как за шпионов, их принять не могли.

— На пять часов, в сотне метров над землей, шесть километров, — доложил внезапно сержант Хо, пакер с мрачными буркалами, со слегка ориентальными чертами лица, а ростом даже выше Круэта.

— Не знаю, что это такое, сэр, — говорил он, напрягая свой искусственный соколиный взгляд. — Крыльев не вижу. Лопастей не вижу. Не вижу сопел или реактивной струи. Не вижу тепла какой-либо системы привода. Скорость постоянная в пределах полутора Махов. Мимо нас пройдет на расстоянии четырех и двух третей километра. Точные данные перебрасываю на ваш Индекс.

Индексом называли нематериальный, трехмерный экран, «висящий» у них перед глазами, но существующий только в их мыслях, действующий же по принципу, аналогичному принципу действия популярных призрачных часов, также не существующих, едва лишь «симулированных» и видимых в любой форме пользователем, как только он прикрывал правый или левый глаз.

Круэт дал знак, чтобы группа не останавливалась и не меняла темпа передвижения.

— Я не регистрирую действия каких-либо активных прицельных систем, — продолжал Хо. — Он нас либо не заметил, либо игнорирует, или же его системы остаются пассивными.

Через мгновение объект скрылся за горизонтом.

— Что это было, Круэт? — спросил Лопес.

— Вы же сами слышали, — пробормотал майор. — Линия была открыта.

— И каким чудом эта штука летела?

Круэт пожал плечами — этот жест они отметили как неожиданное вздутие плаща: порядок движения поддерживался еще со вчерашнего дня, и майор опережал Лопеса и Целинского метров на пять.

— Антигравитация? — бросил Круэт. — Телекинез?

Целинский забеспокоился.

— Вы думаете, антигравитация? Черт… минуточку. Так, модель уже имеется. — Через его не вполне человеческий мозг у него мчались последовательности понятий и образов, генерируемых аналитическим программным обеспечением привитого чипа Стрелочника и не выражаемых вне языкового пространства его искусственных мыслей. — Знание антигравитации включает и парочку других вещей. Я перебрасываю вам все это на Индексы; сами видите — веселого мало. Предлагаю снять голограмму: восемьдесят семь процентов вероятности того, что она им известна.

— Хорошо, снимаем, — согласился Круэт и отключил миметическую систему.

— А может, это вообще не люди? — буркнул Калвер. — Что вы на это, господин майор?

— Только этого нам не хватало, — ругнулся под нос Лопес. — Не люди, тогда кто? Муравьи? Каких размеров была эта летучая коробка?

— Сарай.

— Тогда, скорее всего, не муравьи, — вставил свои три копейки Целинский.

— Метра под два, — беззвучно рассмеялся Калвер.

— А шуточка то не веселая, — фыркнул развеселившийся Януш. Лопес удивленно глянул на него; Целинский не улыбался, чтобы не позволить выползти на лицо другой гримасе.

— Глупости вы несете! — рявкнул Круэт. — Что, эволюционной диаграммы не видели? Отклонений нет.

Они продолжили марш. Поднявшись на очередной холм, Круэт притормозил.

— Внимание! — «крикнул» он через говорилку. — Человек. Мужчина. Лет пятнадцать — восемнадцать. Лежит на спине, руки за головой. Скорее всего, спит. Сорок два метра, прямо впереди. Лопес. Ты.

Прадуига начал карабкаться на холм.

— Во что он одет? — допытывался Целинский.

Лопес уже был на вершине, поэтому проинформировал сам:

— Серо-белая холстина, похожая на тунику, — после чего в быстром темпе начал переодеваться, пытаясь сделать свою одежду похожей на одежду юноши.

— Окружай, — приказал тем временем майор.

Лопес неспешно спустился с холма и подошел к лежащему. Лишь только он остановился, парень открыл глаза.

Классическим способом поведения в такой ситуации, рекомендованным всеми учебниками Разведчиков, было ожидание с улыбкой на лице, пока туземец не заговорит первым — тогда без особых хлопот можно было перейти на язык, которым тот пользовался, не выдавая собственное незнание по данному вопросу. Все Разведчики, агенты, все, кого в разведывательной фазе перебрасывали на чужую Землю, ранее проходили гипнотическое обучение более тысячи основных языков, диалектов и наречий, которыми могли пользоваться здешние обитатели. Конечно, это вопрос не решало; иногда, в мирах, отклонившихся от общей линии очень давно, сталкивались с языками, на Земле Сталина просто не существующими, оригинальными или слишком уж жестоко отличающимися от сталинской их версии — но такие случаи были относительно редкими.

Лопес молчал.

Парень молчал.

Скрытые от их взглядов солдаты и Целинский вслушивались в эту тишину.

— А вдруг он набросится на него? — беспокоился Януш.

— Да, риск имеется, — согласился с ним майор.

Тут парень о чем-то спросил.

— Классический арамейский, — идентифицировал язык Хо. — Спрашивает, не желает ли Лопес чего-нибудь, — прибавил он, правда, совершенно напрасно, ведь арамейским владели все.

Прадуига смочил языком губы. Уже добрых пару часов он общался только посредством говорилки, не произнося при этом слов — и вот теперь, на мгновение, его охватил иррациональный страх, что он не сможет нормально общаться, что говорилка отняла у него способность к речи.

Но это было только мгновение.

— Приветствую тебя, — сказал он.

Юноша поднялся и слегка поклонился.

— Приветствую, ответил он. В его голосе можно было уловить легкое удивление.

Лопес тряхнул опущенной рукой, чтобы отогнать малых демонов страха. Начинается. Загадка в загадке в загадке. Но это тоже было наркотиком, вредной привычкой.

Он поступил в соответствии с рекомендациями учебников, но и в соответствии с собственным опытом: с самого начала он предстал своего рода чудаком, чужестранцем — не отвечая на приветственный, по сути своей, как ему казалось, риторический вопрос юноши, но приветствуя его очень серьезно. Было лучше с самого начала задекларировать себя в качестве иностранца, а не выдавать себя за своего, чтобы впоследствии не нарваться на различного рода подозрения. Было хорошо и дурака свалять — сумасшедшему все можно.

Прадуига не был Разведчиком, и поход в чужой мир на столь раннем этапе его завоевания и для него самого был новинкой, обычно он проводил свои эксперименты — по той или иной проблеме — когда данная Земля уже находилась под скрытым или явным господством его работодателя, поэтому сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Видишь ли… я путешественник. И я не очень знаю, где очутился. То есть… что это за место.

Лицо парнишки искривилось в смертельном изумлении. Лопес и сам занервничал. Он никак не мог оценить собственное поведение таким уж странным.

— Ты чужой, — заявил юноша на странном немецком.

— Блин, какой-то доморощенный полиглот, — саркастично заметил Целинский.

Немецкий. Что здесь происходит? У Прадуиги мелькнула мысль, а может это его костюм, случаем, свойственен для здешних немцев. Или это какая-то экскурсия из Германии шастает по здешней округе, поэтому парень принял за ее заблудившегося участника.

На всякий случай он ответил тоже по-немецки:

— Да, я чужой.

Парень молчал, не шевелясь, он пялился на Лопеса.

— Ты не мог бы мне сообщить, где я нахожусь? — спросил Прадуига, продолжая пользоваться немецким языком.

Теперь лицо парня было искривлено испугом.

— Ты не… — сказал он на наречии индейцев навахо; третьего слова Лопес толком и не понял. Это было одно из тех странных, многозначных слов, которыми обилуют древние языки обществ, пропитанных магией и мистицизмом и живущих в чистой, естественной дружбе и ненависти к собственным богам. Никто, кто не родился навахо, никогда полностью не поймет этого наречия. Так что же означало слово, произнесенное парнем? Некий вид законченности, целостности; в нем еще были святость и предназначение; еще — превосходство, божественность, но и добро.

И едва лишь закрыв рот — парень исчез.

Майор с солдатами, а за ними и Целинский выскочили из-за холма — они наблюдали за происходящим глазами Лопеса, слушали посредством его ушей, и их точно так же шокировало исчезновение туземца.

— Что это было? — захлебывался Целинский, разглядываясь по сторонам, словно уверенный, будто бы юноша вовсе не растворился в воздухе, но прячется где-то рядом — но вот где?

— Я правильно понял? — спрашивал майор. — Он обвинял тебя в том, что ты не святой?

Хо с Калвером, переключившись на замкнутую линию, обсуждали технику дематериализации пацана, — одновременно прослеживая за округой своими нечеловеческими глазищами.

— Может, это с самого начала была голограмма?

— Ты же видел на Индексе: он был на всех системах майора.

— Или это какое-то новое поколение голограмм… — без особой уверенности бросил Калвер.

— Скорее уж, телепортация.

— Тоже, придумал. Движения воздуха не было. Скорее, это похоже на выстрел Катапульты с переменным по форме полем переброски.

Лопес сидел на камне и не отзывался.

Целинский недоверчиво покачивал головой.

— Мне тут в голову пришла такая мысль, — буркнул он через пару минут. — А вдруг они применяют данный язык как мы акцент или голосовую интонацию? Это означает… каждый язык обладает своей характеристикой: один твердый, другой более тонкий… Может, они знают — и не обязательно, что посредством гипноза — все языки и применяют их любые комбинации, в зависимости от того, что и как они желают сообщить.

— Ага, понял, — кивнул Круэт. — Хотя, в случае применения такой интерлингвистической технологии в общепланетном масштабе более вероятным, мне кажется, формирование некоего амальгамного, общего метаязыка. Но я в этом не специалист. Не важно, это вопрос побочный. Меня беспокоит его исчезновение. И думаю, не следовало бы в подобных обстоятельствах…

Целинский вопросительно глянул на Прадуигу, тот лишь пожал плечами.

Майор махнул рукой, заблокировал говорилку и начал начитывать рапорт, который будет записан в одном из двух попеременно появлявшихся в данном мире регистраторов. Закончив, он пролаял: «Аминь», и миллисекундный, напитанный информацией импульс помчался к отдаленному за пару десятков километров леску и спрятанному в нем полю переброски.

— Ничего, — доложил Калвер. — Здесь никого нет.

Круэт ожидал.

— Пошли, — решился наконец Лопес.

Через полчаса они вышли на плоскую, поросшую высокой травой равнину с разбросанными то тут, то там скоплениями низких деревьев. Вдалеке маячила тонкая, темная полоска, которая могла быть дорогой.

— Дорога, — подтвердил майор. — Но я не могу идентифицировать типа покрытия.

— Там кто-то есть, — прибавил сержант Хо. — Стоит там. Его заслоняют кусты, я вижу его в инфракрасных лучах. Мужчина, среднего роста. Не шевелится. Что он там делает?

— Отливает в те кустики, — буркнул Целинский, глядя в небо — кристально голубое синевой пламенного льда.

Они пошли быстрее; сержанты выдвинулись чуть вперед. Хо с Калвером были урожденными сталинцами: хотя надежность картерцев вошла в поговорку, на столь раннем этапе вторжения наемников не использовали, равно как и иностранных экспертов. Хо с Карлвером, по причине частой работы на чужих Землях на начальной стадии их завоевания, должны были пройти полную подготовку, предусмотренную для Разведчиков — по сути своей, они и были Разведчиками; на Земле Земель разведкой занимался исключительно Корпус.

Второй встреченный ими туземец оказался мужчиной тридцати с лишним лет с огненно рыжими волосами, одетым в широкие штаны и странную рубаху с рукавами-буф; по его костюму, равно как и по одежде мальчика, нельзя было сделать вывод о их происхождении и примененной для производства технологии, если вообще какая-либо технология применялась.

Мужчина ожидал их.

— Приветствую вас, — произнес он, слегка кланяясь Лопесу, хотя товарищи сталинца были для него невидимыми, и он вообще не имел права их заметить.

Прадуига неспешно вступил на шоссе. Так он подумал о дороге в первый же момент: шоссе. Вот только это шоссе прогнулось под ним, он провалился в него по самые щиколотки — поэтому он тут же пересмотрел свою обувь: босоножки.

— Выходите, — приказал он с помощью говорилки.

— Не очень-то хорошая идея, — начал спорить майор.

— Вы не можете больше скрываться. Выходите.

Они вышли. Рыжеволосый не проявил какого-либо удивления.

— Откуда ты знал, что мы придем? — спросил Лопес все еще по-арамейски, со свободой, дающей понять, будто он знаком с рыжим кучу лет — поскольку рыжий вел себя точно так же. В глазах Прадуиги это выглядело весьма неестественно.

— Так должно было случиться, — ответил туземец на здешней латыни.

— Тебе кто-то сказал?

— Нет.

— Получил от кого-то известие?

— Так было предназначено. — Латынь. — Этот свет. — Древнеегипетский. В нем слово «свет» означало и нечто божественное.

— Что-то я тебя не понимаю, парень, — бросил Лопес по-английски.

— Мне очень жаль. — Древнегреческий. Рыжего прямо скрутило от неудобства.

— Как тебя зовут? — спросил Целинский, тоже по-английски.

— По разному.

— Ну, например. Как мы тебя должны называть?

— Охлен, — поколебавшись, ответил мужчина.

— Почему ты используешь столько языков? — спросил Лопес, приняв идею Целинского ограничиться исключительно английским, раз для Охлена это никакого значения не имеет, зато сами они в английском чувствуют себя уверенней.

— Вы тоже.

— Откуда ты их все знаешь? — не уступал Прадуига.

— Знаю.

— И кто тебя им научил?

— Никто. Я их имею, — ответил рыжий, на этот раз на каком-то из африканских наречий, а Лопесу уже и не хотелось выяснять, что означает заявление, что он эти языки имеет. Этого Охлена они допрашивали будто подозреваемого в убийстве; и что самое странное, сам Охлен, казалось, ничего против этого и не имеет. Реальность всей ситуации делалась совершенно неестественной. А может, нам даже придется его убить, мелькнула у Лопеса мысль.

— Где мы, собственно, находимся? В каком государстве?

— Государстве?

— У вас нет деления на государства? — спросил Прадуига, уже полностью отказавшись от идеи выставлять себя чужеземцем.

— Уже более двух тысяч лет, — нисколько не удивившись, ответил на это Охлен.

— Но ведь какое-то правительство имеете.

— Нет, у нас нет никакого правительства.

— Блин! — буркнул через говорилку слегка дезориентированный Лопес.

Основное, что должны были узнать достойного этого имени Разведчика, это проблемы политического деления данной Земли и видов правления. Для Разведчика эти вопросы должны были являться первоплановыми; Разведчик непрерывно был обязан размышлять — и действовать — имея в виду скорейшее вторжение.

Процедура завоевания Земли, на которой не существует одно могучее государство, равно как не существует сильной надгосударственной организации, то есть, процедура, применяемая в большинстве случаев, пускай и сложная, была уже достаточно хорошо разработана, хотя, в основном, методом проб и ошибок. Вначале доводили до победы одной идеологии (прекрасно, если она совпадала с идеологией открывателя, хотя это и не представлялось условием sine qua non) и к общепланетному объединению на ее основе, под контролем уже единственного государства: в этом случае стираются границы, появляются более слабо связанные структуры. Обязательна унификация культурных, исторических, этичных ценностей — это ослабляет связь с данной конкретной страной и, следовательно, с Землей вообще, ослабляет при этом и сами эти ценности. Затем начинается процесс постепенной дискредитации всяческих организаций и личностей, обладающих влиянием на общественное мнение, и которые впоследствии могли бы представлять помеху, затруднение — данный процесс должен быть незаметным, поэтому рекомендовалось максимально растянуть его во времени. (На этом же этапе вводится контроль над рождаемостью, обязательная регистрация генетического материала, личные идентификаторы и коды и т. д.) В свою очередь, ведется работа по созданию независимой от чьей-либо воли, зато склонной к кризисам экономической системы. Кризис, раньше или позднее, приходит, и вот только тогда входят завоеватели, провозглашая: «Вот мы несем вам помощь, братья из иного мира!» Обитатели же здешнего мира уже настолько ослаблены, что не имеют ни возможностей, ни желания сражаться. А даже если и сражаться — то они и так уже не знали, ради чего и за что.

В свое время Лопес написал, в большей степени для забавы, нечто вроде пособия для завоевываемых; но его внесли в списки обязательной для изучения литературы кандидатов в Разведчики. В книжек он писал, каким образом можно узнать, что готовится вторжение в твой мир, что в твоей реальности присутствуют чужаки из другой ветви вероятности. Если на твоей Земле происходят неожиданные изменения в конфигурации властных систем, не срабатывают длинноволновые социополитические процессы, история складывается вопреки логике; если происходит усиление пацифистских стремлений, объединения с целью реализации этих стремлений, разоружение; если растет роль международных, общемировых учреждений; если царствовать начинает, в качестве универсального, один язык на Земле; если начинает доминировать только один культурный образец; если вокруг науки и ученых создается более, чем нормальная атмосфера; если рассыпаются, словно из средины, Церкви, и точно так же обрушиваются посредством доктринальной и завоеванной святости до сих пор нерушимые все религии и авторитеты — все это первые и неизбежные знаки того, что невидимые эмиссары чужой вселенной, потягивая за невидимые шнурки, готовятся уже поглотить твой мир собственной межвероятностной империей избранников случая. Говоря по правде — тут нечего скрывать — Земля Сталина и сама соответствовала данной схеме. Не столь давно по Департаменту ходила следующая загадка-шутка: «Агентом какой сверхЗемли является Данлонг?» И сам Данлонг смеялся над этой шуткой. Другое дело, что, будучи этим агентом, именно так он и должен был поступать).

Так что, единственной системой, гарантирующей независимость, во всяком случае, значительные затруднения в завоевании и невозможность его тайного проведения — является анархия, то есть, отсутствие какой-либо системы.

И вот сейчас Лопес узнает, что на данной Земле не только организованных государств нет, но и вообще нет никакой власти.

— А торговля? Кто ею заведует?

— Торговля? — удивился рыжеволосый.

— Раны божьи!… — простонал по-польски, почти умоляюще, совсем уже сдавшийся Целинский.

— Что? — вопросительно глянул на него Охлен.

Целинский лишь махнул рукой.

— Это такое выражение.

Но не напрасно Прадуиге платили так много.

— Он имел в виду раны Иисуса Христа, — вежливо разъяснил он.

— Что? — повторил совершенно дезориентированный Охлен.

— Ну, Его распяли…

— Распяли?…

— Разве ты не слышал о Нем? Родившемся в Вифлееме?

— Да, да. Но Его не распяли.

— А что же с Ним случилось?

— Ничего/Все. — Рыжий воспользовался каким-то непонятным наречием.

— Тогда как же Он умер?

— Не умер.

— Да нет же, умер. Вознесся на небо.

— Неее…

— Так что же: Он все так же находится на Земле?

— Естественно.

Целинский склонил голову набок.

— Ты… веришь… в того Бога?

Охлен был изумлен до испуга; все эмоции, даже самые мельчайшие, отражались на его лице как на экране. Сейчас изумление вырывалось из него бурным потоком.

— Верю ли я? Он есть.

7.

Охлен пригласил их в собственный дом, расположенный в ближайшей долине, которая поросла чуть ли не по-парковому устроенным лесом. Там протекало несколько ручьев, блестел пруд.

Та самая дорога, на покрытие которой Прадуига никак не мог надивиться, велка как раз к дому рыжеволосого. Меж деревьями она вилась совершенно хаотично, и казалось случайностью, что в конце концов — путники увидали это с края котловины — дорога доходит до дверей домика.

Птички поют, хрустальное сияние солнца, — размышлял Калвер, впервые глядящий на этот мир людскими глазами, — воздух, словно нектар, в нем запах вечернего покоя, искушающий аромат ленивой нирваны; здесь я хотел бы жить. Рай, рай, — подумал сержант, после чего перед глазами у него предстал длинный перечень способов уничтожения дома Охлена километров с трех.

У Круэта имелись другие беспокойства.

— Лопес, нельзя назвать это хорошей идеей.

— Я прекрасно знаю об этом. Вот только что другое, кроме отступления, можем мы сделать? Ведь этот тип отвечает на все вопросы, это просто идеальный проводник, да еще и к себе домой нас ведет.

— И вот как раз это и есть самое подозрительное. Его подставили. Тот пацан сообщил, что по округе шастает пятеро подозрительных типов, спрашивающих всякие глупости, и вот — на тебе — появляется туземец, охотно отвечающий на любые расспросы.

— Что-то ты разговорился…

— Не нравится мне эта ситуация. — Охлен улыбнулся майору, и Круэт, не переставая «говорить», улыбнулся ему в ответ. — Повторяю: нам нужно вернуться. Это же мнение я представлю в ближайшем рапорте.

Раздраженный Прадуига переключился на говорилку Целинского.

— Ну что, прогнозы у тебя уже имеются?

Тот лишь «откашлялся».

— Так есть или нет? Или машинка, которую носишь в голове, приказала долго жить?

— Отвали, Лопес, а? Моя программа способна справиться с любой исторической, политической или социологической проблемой, но вот теология ей не по зубам. Такой деформации никто не мог предусмотреть. Так каким образом может она проанализировать, или хотя бы определить, начинания Бога? Какой тут можно применить личностный профиль? Каким образом размышляет Бог? Какими категориями? Так что не требуй от меня невозможного. Я только Стрелочник, а не философ.

— Но ведь Христос был человеком. Или до сих пор является.

— Ясное дело. Но из мертвых он воскрес не потому.

— Здесь он не воскресал.

— Знаешь, поспорь-ка лучше с Круэтом.

Дом Охлена представлял собой трехэтажное деревянное строение, не похожее на что-либо, виденное Прадуигой до сих пор, а видел он в посещенных им паре десятков миров много чего. Как и следовало ожидать, данный архитектурный стиль не имел своего соответствия на Земле Сталина. Лопес назвал бы его природным стилем — но даже само слово «стиль» предполагает подражание чему-то, искусственность, в то время как дом представлял собой продолжение леса. Трудно было себе представить, что его построили — он, скорее, вырос, вместе с деревьями, с травой, вместе с весной.

— Красивый, — похвалил дом Лопес.

Охлен поглядел на него как-то странно.

Тут через говорилку отозвался Круэт:

— В дом не заходим.

— Что?

— Мы уже и так повели себя глупо. Так что я никому не разрешаю входить в этот дом. Я отвечаю за вашу безопас…

— Да, знаю.

Охлен открыл дверь.

— Проходите, проходите, — урчал он на кантонском диалекте, обезоруживающе улыбаясь.

Прадуига выругался про себя. Да этот тип от отчаяния готов кончить самоубийством, если не войдем. (Неправда: самоубийство — это смертный грех.)

— Мне очень жаль, Охлен, — сказал он вслух. — Мы не можем туда войти. Во всяком случае, не сейчас.

Улыбка с лица хозяина сползла болезненно медленно. Ведь я этим ранил его, неожиданно для самого себя подумал Прадуига.

— Ладно, — буркнул рыжий. Он даже не спросил, почему гости не могут переступить порог его дома.

— А можно с тобой поговорить? — Лопесу хотелось затереть впечатление, вызванное отказом принять приглашение. — Где-нибудь тут, — махнул он рукой, указывая на стоявшую над прудом беседку. — Хорошо? Ладно?

В это же время Круэт через говорилку отдавал приказы своим сержантам:

— Проверьте эту халупу. Только незаметно.

Калвер с Хо разошлись по сторонам прогулочным шагом.

— Ясное дело, — ответил Охлен. Слишком даже охотно, по мнению Круэта.

В беседке царила тень, приятная прохлада; воздух пах сыростью подземных гротов. Здесь стоял столик и четыре красивых, мастерски вырезанных стула, выглядящих слишком деликатными, чтобы выдержать вес взрослого мужчины. Лопес никак не мог понять, из чего они были изготовлены — то ли из какой-то неизвестной породы дерева (а ведь в здешней эволюции никаких отклонений не было отмечено), то ли из пластмассы.

Именно Круэт был тем, кто сел рядом с Охленом.

— Идиоты, он же не кусается, — буркнул он через говорилку после минутной растерянности, когда все сразу пожелали занять место напротив туземца.

— Ты не сердись, обратился к Охлену Лопес. — Мы не хотели тебя оскорбить. Просто, мы не можем туда войти.

Тот перепугался.

— Да я совсем не сержусь! — энергично начал отрицать он.

— Почему он на все реагирует столь эмоционально? Что ты на это, Януш? Неужто здесь все такие впечатлительные?

— Ничего не знаю. Я только Стрелочник.

— Тебя не удивляет, что мы задаем такие вопросы?

— Нет?

— Ты ожидал нас?

— Да.

— Я же говорил, — заметил через говорилку Круэт. — Как ты думаешь, кто мы такие?

— Гости.

— Ну да, мы твои гости. Ну а кто еще?

— Вы люди. Его гости.

— Кого его?

— Его.

— Ты имеешь в виду Иисуса? Бога?

— Да.

— Так это Он приказал тебе ожидать нас там?

— Нет, нет, нет, — энергично закачал головой Охлен.

— Тогда, откуда ты узнал?

— Знал.

— Откуда?

Охлен был явно дезориентирован.

— Знал, — повторил он на следующем, еще более туманном языке.

— Телепатия? Общественное сознание?

— А почему ты ожидал?

— Чтобы приветствовать вас. Вы же гости.

Лопес вздохнул, признав себя побежденным.

— Выходит, ты должен нас угостить? — фыркнул он.

— Да, — очень серьезно согласился Охлен.

— Только не говори ему, что мы ни черта не понимаем из его слов, иначе у него снова начнется депрессия.

Неожиданно в беседу вмешался Круэт:

— Что ты думаешь о нас и о нашем поведении? — спросил он в лоб, поскольку до него дошло, что здесь не понимают слова «неискренность».

— Мое мнение? Я рад встрече.

— Почему?

— Как это, почему? Не понимаю.

Лопес готов уже был задать следующий вопрос, как Охлен вдруг вскочил с места.

— Прошу извинения, но как раз вернулась моя жена, — сказал он и поспешил к дому.

— На придурка похож, — сказал Целинский. — «Не понимаю, не знаю, да, нет». Дебил, короче.

— А может, сумасшедший? — бросил Круэт.

— Для нас или для них? — фыркнул Лопес.

— Знаю, знаю, — кивнул Целинский. — А вдруг он и вправду местный сумасшедший: живет себе на отшибе, веря, будто Христос не погиб на кресте, и приветствуя каждого встречного словно долгожданного гостя, которого послал ему Бог. Это даже более правдоподобно. Вы обратили внимание: он ничем не интересуется, он как бы над этим; верит, будто то, что себе надумал, существует на самом деле, что мы как раз те, кем бы он желал, чтобы мы были.

— Скорее уже, знает; это уже не вера, а знание. Как ты и сам, впрочем, заметил.

— Вот именно: «знание». Последняя ступень сумасшествия.

— Ну ладно… А телепортация того парня? Летающий экипаж? Дар языков? — не сдавался Лопес.

— Может, он подражает апостолам?

— Здесь апостолов наверняка не было… Твоя гипотеза, это, по сути, оборона перед необходимостью принятия… необходимостью поверить в этот мир, из которого Бог никогда не уходил. В такую вот безумную реальность. Откуда нам знать, какими были дальнейшие начинания Христа? У него было две тысячи лет. Он мог сделать с Землей все, что только хотел. Абсолютный повелитель, и даже не повелитель, поскольку это даже не подчинение себе чего-то, это просто владение.

— Чего это ты так кипятишься?

— Эй, Януш, — скривился Прадуига. — Ты только подумай, что из всего этого следует. Подумай только, кто мы такие для Бога. Подумай над теми Разведчиками, которые не вернулись. А вдруг и вправду Охлен — это ангел?

— Ангел?

— Как бы там не было, это Земля Иисуса Христа.

Их беседу прервал сержант Калвер.

— У них тут настоящая библиотека. Тысячи книжек. Сокровища.

— Вы что, туда вломились?

— Нет, забросили в окошко минишпиона. Сейчас мы с другой стороны этого деревянного дворца.

— И что в этой библиотеке?

— Как раз просвечиваем четвертую выбранную случайно позицию. Ни одна из них не отрицает версию Охлена.

Это был классический тест. Источник информации Разведчика мог сознательно — или несознательно — лгать; сам этот источник мог быть сумасшедшим или просто непрезентативным для большинства исследуемого общества — но даже если бы он располагал необходимыми средствами, он просто был бы не в состоянии подделать весь банк данных или книжное собрание. Такое попросту невозможно, неисполнимо для одного человека: таких омнибусов просто-напросто не существует. Достаточно просмотреть любую энциклопедию, словарь, любой детективный или женский роман. Конечно, гораздо проще купить первую попавшуюся газету или включить в головизоре новостной канал — но не на каждой Земле существуют газеты или другие, типично сталинские, средства массовой информации.

— Да, Калвер, — вспомнилось майору, — вы не перехватили излучение передатчика жены нашего хозяина?

— Ничего, господин майор. Эта Земля тихая, словно могила.

Это был один из аргументов Данлонга в пользу теории Земли пещерных обитателей: если планета не вопит в космос электромагнитным шумом и треском будто звезда, это означает, что жизнь на ней неразумная.

— Но жена действительно пришла?

— Пришла. Фотку подкинуть?

— Не нужно. — Калвер отключился.

— Так что? — бросил Прадуига. — Телепат?

— Не нравится мне все это, — в неизвестно уже который раз повторил майор Круэт.

Лопес пытался этого не показывать, но он был до смерти перепуган. Он попал в наихудший из собственных кошмаров. Его чуть ли не горячечные бредни становились реальностью — оказывается, правда совсем другая, не та, с которой ты родился, тем не менее, она тоже правдивая. Роботы мы, говаривал Лопес, роботы, программы которых никто не знает — потому что не верил в Бога. В него не впаивали смолоду, с самого детства, истин, которые являются недоказуемыми, но священными; когда же пришло время отвечать, он сказал: «Не верю, что Бог существует, потому что не верю — вера, это спонтанное чувство, и я нее могу выдавить его из себя. Не верю; более того: мне не кажется правдоподобным существование Бога». Лопес сам для себя определял границы рациональности. Его вселенная была самородной машиной, временами — самоубийственной, лишенной сознания и цели. И в то же самое время, те самые программы, в соответствии с которыми он крутился, не будучи орудием, служащим для достижения данной цели, а только лишь убийственно-точными, неразрывными причинно-следственными цепочками — эти программы не были программами. Существование программы уже чему-то служит; само слово «орудие» предполагает кого-то, кто этим орудием пользуется, кто это орудие придумал и создал. Во вселенной Лопеса никого такого не было. Поэтому, когда Прадуига говорил об ужасной неизбежности людской судьбы, о людском рабстве и ограниченности, приписанном к человеку словно смерть — по сути своей, говорил о сухом порядке природы; по сути — он говорил о случае, который когда-то там, миллиарды лет назад, придал направление той лавине материи и энергии, вырыгнул ними в пустоту в пра-взрыве первоначального и окончательного ядра вселенной; и который один-единственный раз проявил себя в качестве первопричины — и этого хватило. Дальше все уже покатилось так, как и должно было покатиться — детерминизм, он либо абсолютный, либо его нет. Вот так оно и сплеталось; эоны и эоны лет; а свобода — это утопия. В человеческом масштабе у детерминизма крайне жестокое лицо. Ведь что означает эта вечная неизбежность судьбы каждого кварка, электрона, атома — и так далее — как не неизбежность судьбы человека, камня, горы, планеты, галактики; ведь все эти вещи — это попросту сплетения большего числа цепей предназначения, поскольку содержат в себе большее количество причин и следствий? Масштаб — вот это все. Нет, не все. Человек чем-то выделяется; человек мыслит, чувствует и — он осознает себя. Каждая мысль Лопеса — в том числе, и эта — была предназначена ему еще до того, как он родился, в качестве единственно возможного результата прошлого. Он ни на что не мог влиять, все получил — этого желал космос, а космос — это вещь. Потому-то он получил в дар от собственных предков, их предков и предков тех предков — вплоть до бельма звериного начала — такой, а не какой-то иной образец ДНК, благодаря которому, он такой, каким является; юдагодаря которому, он делал то, что делал, мыслил то, что мыслил, испытал то, что испытал — и в результате чего сделался таким, каким он сейчас есть. Ни на один из двух этапов собственного формирования он не имел влияния — но он бы и не размышлял над этой теорией, если бы не был тем Лопесом Прадуигой, которого создал космос. Машина. Машина… И это даже не такое уж пугающее представление, если признаем данный процесс натуральным — ведь нельзя испытывать ненависти к случайности, природе, всему миру; это только безумцы грозят им кулаком и провозглашают оскорбительные монологи в сторону этих понятий — слов, и ничего более. Точно так же, ты ведь не находишься в претензии к природе потому, что должен умереть. Но вот Бога — ну да, Бога ты проклинать за это можешь. Для Бога ты можешь быть орудием; Бог может иметь в этом какую-то цель; Бог может сознательно тебя запрограммировать — не только придавая избранное собой направление тому пра-взрыву, но невидимой своей рукой в любое мгновение твоей жизни, манипулируя тобой и всем миром; Бог — это не Гейзенберг, Его не ограничивает человеческая физика. Ведь это безумие — ты никогда не познаешь Его мыслей, никогда не расшифруешь по незаметным для тебя следам Его начинаний в направлении Цели, к которой Он стремится. Ведь это безумие: Бог повсюду, вокруг тебя, Бог во всем — безумие, безумие, безумие! Только не в мире Лопеса. В мире Лопеса в Бога всего лишь веруют, там Он всего лишь миф, более сильный — поскольку гораздо шире распространенный и укоренившийся, чем иные, к примеру, вера в вампиров, чертовы дюжины или приносящие счастье четырехлистники клевера; мифом не подтвержденным, чем-то, что каждый может рассказать, как ему только нравится, вот и рассказывают красивые сказки. Тем временем, в этой реальности… в этой действительности Бог есть. Не изменяющийся, не зависящий от мечтаний и страхов. У него одно лицо. Он столь же реален, как влага в твоем рту; в поисках рая ты попал в ад. Когда вы сидите вот так, втроем в этой беседке, а ветер шумит у вас в ушах эхом далеких битв, проводимых с небом и тишиной, шепотом раковин, укрытых в песке затопленных пляжей; солнце светит, чтобы вас могла охлаждать тень; долину заливает запах леса — когда вы вот так сидите в молчании, уверенные — да что там, знающие — что и в ветре, и в небе, и в тишине, и в солнце, и в тени, и в лесу, и в вашем молчании Он присутствует; что все это происходит по Его воле, что все в этой вселенной происходит по Его желанию, и, следовательно, даже ваши мысли вначале были Его мыслями; когда вы сидите вот так, придавленные этим знанием, которое неожиданно навалилось на вас, с которым вы не родились, но которое мгновение назад порушило порядок вашей жизни; когда вы существуете, ошеломленные этим осознанием…

— Но ведь это чистое сумасшествие. Этот Бог… — на мгновение в глазах Лопеса блеснул испуг.

…в вас начинает набухать сочная ненависть.

Вернулся Охлен.

— Скажи, — сразу же атаковал его Прадуига. — Вот скажи, ведь ты нас боишься, правда? Ты боишься того… Ужасного, такого совершенно… ну… такого… такого… — замахал он руками.

Круэт странно приглядывался к нему: такого Лопеса он не знал.

Охлен захлопал ресницами.

— Я вас люблю, — сказал он, и никто не отважился усомниться в его слова. Эта любовь вырывалась из него, точно так же, как и другие чувства. Это было то, чего они никак не могли понять, что ускользало от них все время, на что они все время на удивление оставались слепыми: Охлен любил их спокойной, сильной любовью уже в первый же момент встречи на дороге. Ведь они были его ближними.

8.

В доме, расположенном в долине, они остались почти на неделю. Круэт протестовал. Целинский протестовал. Даже Прадуига не поддерживал позицию Данлонга. Только все их протесты пошли напрасно. Переступая границы иного мира, они, собственно, отдались на милость и немилость Данлонга, вручив свои жизни в его руки. Он сказал: «Остаетесь» — и они остались, непосредственной угрозы их жизни не наблюдалось.

Этот обмен мнениями осуществлялся посредством регистраторов, перебрасываемых в ходе все более частых «выстрелов» Катапульты. На Земле Сталина Данлонг записывал свои ответы, которые потом воспроизводились Разведчикам. Так что, даже над этой беседой Директор Пятого Департамента осуществлял полнейший контроль. Единственное, что удалось выторговать Лопесу и Целинскому, было обещание поставить в состояние готовности отряд янтшар, обеспечивающих прикрытие; это была группа для контрудара, хотя обычно — по чисто техническим причинам — на место прибывала с опозданием на пресловутую секунду. И заставала трупы. Но сей раз — утверждал Данлонг — все будет иначе. Расположение дома Охлена было известно. В аналогичном месте на Земле Сталина была установлена переносная Катапульта и расквартирован взвод картерианцев. Частота обмена регистраторов была увеличена до десяти секунд. Так что эти десять секунд сейчас представляли наибольший период времени, который им предстояло выдержать до прибытия подкреплений. Говоря по правде, переброска в ново-открытый мир толпы не-сталинистов было последним, чего желал себе Директор: он не верил любому, кому мог не верить. Но янтшарам платили и за их имидж, за возбуждаемое ими чувство безопасности; в контракте стояло: отряд картерианцев — значит все должно было быть на мази. Данлонг считал, что все эти подкрепления, без всякого сомнения импонирующие, уменьшат страхи Разведчиков. Но он ошибался.

Разведчики сделались нервными, раздражительными; они почти не могли разговаривать, не наскакивая друг на друга. У них сформировался странный инстинкт: все время они оглядывались за спину. Сидя в комнате, ежесекундно они поглядывали в окно. Находясь за стенами жилища, они чувствовали себя не в своей тарелке: Он мог следить за ними со стебля торчащей из земли травинки, с плывущего по небу облачка. И они прекрасно понимали эту параноидальность собственного поведения, даже смеялись бы над ней, если бы их смех не звучал столь дико. Мания преследования. Не было такого местечка, где бы им не казалось, что за ними следит всевидящее око.

И ни одно из их опасений не было безосновательным, всяческий страх — стократно верным.

К тому же, Лопес с Целинским чувствовали себя преданными. Целинский был звездой Пятого Департамента. Прадуигу знали чуть ли не во всех мирах; для их охраны выделяли по несколько десятков человек. Тем временем, Данлонг пожертвовал ими — просто-напросто пожертвовал — ради информации, которую они могли выявить. Круэта с его солдатами это не удивляло. Лопес припомнил разговор в кабинете Данлонга: «Так это мы должны стать порцией пушечного мяса», — сказал тогда майор. А Данлонг на это: «Майор Круэт — профессиональный самоубийца». Внезапно до них дошло, что подобная клаузула была вписана между строк и в их контрактов. Есть вещи ценные и более ценные, а жизнь человека незаменимой ценностью не является. Совсем даже наоборот: незаменимых нет. Попросту Данлонг слишком часто заставлял их делать выбор между злом и меньшим злом. Меньшее зло оставалось таким лишь до тех пор, пока его таким не признают, но тогда оно автоматически становится наибольшим, ибо признанным. Это болезнь всех богов, рожденных от мужчины и женщины.

— Не понимаю, как это могло уйти от нашего внимания, — удивлялся Целинский. Сидели — он, Прадуига и сержант Хо — в одной из комнат дома Охлена с большими окнами и пытались утопить свой страх в на первый взгляд логичной беседе. Было утро третьего дня их пребывания на Земле Христа. — В соответствии с теорией альтернативных миров, они являются отражением возможностей, которые не проявились в нашем мире. То есть, если сегодня на завтрак ты ел сегодня яйца, то можешь быть уверен — независимо от того, какую из Земель признаешь оригинальной — что существует такой мир, в котором ты этих яиц не ел, и что как раз именно это и представляет точку развилки данных реальностей. Любое, в буквальном смысле любое квантовое событие (а совершенное — или нет — действие поедания упомянутых яиц представляет всего лишь крупномасштабную манифестацию возможного осуществления мириадов миллиардов таких событий) для каких-то двух вселенных является именно такой точкой; график волновой функции вселенной плоский как доска, любой его вариант с тождественной космологической постоянной одинаково правдоподобен. То есть, было вполне очевидно, что где-то там, за какой-то пленкой безмерности, крутится вселенная, в которой Иисус не погиб, не воскрес, не был распят, но основал свое земное царствие — поскольку такая возможность имелась. Это единственная и полнейшая причина существования такой вселенной: поскольку такая возможность имелась! Тем временем, не было разработано никаких инструкций для такого обстоятельства, никаких анализов, Деревьев, совершенно ничего — могло бы показаться, что именно такая деформация, одна-единственная, не имела права случиться. И, честное слово, я не понимаю, почему.

— Может потому, что большинство в Пятерке — это атеисты, — буркнул Прадуига.

— Но в этом случае, тем более они должны были рассмотреть это как обычный исторический факт и расписать для него Дерево.

Деревом в Бюро Стрелок называли обширные исторически-социологические прогнозы, составляемые на основании одного конкретного измененного в прошлом события. К примеру, брали Аттилу и задавали вопрос, что бы случилось, если бы этот Бич Божий умер в детстве? От этой точки во времени расходились, словно ветви могучего дерева, линии деформаций реальности. И — парадоксально — чем дальше от ствола, тем ветви становились толще, гуще и раскидистей: тем более искаженной делалась история. Могло показаться, что такие преждевременные анализы не имеют смысла: ведь на сколько более вероятно то, что мир споткнется на Васе Пупкине, который утром проснется на несколько секунд раньше по причине сонного кошмара. По сравнению с подобными фактами, количество фактов, признаваемых историческими, ужасающе ничтожно. Но дело было не в том; никто и не надеялся, что будет открыт мир, измененный аккурат одной из непосредственных причин какого-то важного для истории выбора. Деревья были обеспечением. А Земля Демайского: преждевременная смерть безымянного негра из буша.

Даже сумасшедший никогда бы не составлял Дерева для чего-нибудь подобного. Но вот что было одним из отдаленных эффектов той, давно ушедшей в историю, смерти? Нападение Советского Союза на ничего не подозревавшего Гитлера весной 1940 года. А для такой возможности было подготовлено несколько Деревьев. Достаточно было выбрать наилучшее из них — наиболее верно отражающее тамошнюю ситуацию — и учесть в нем другие эффекты первоначального искажения, хотя — в соответствии с теорией хаоса — вовсе не такие уж и мелкие. У Разведчиков на Земле Демайского сложностей не наблюдалось.

— Быть может, они посчитали религию и все, с ней связанное, ложью, мифом, легендой… Для легенд Деревья не строят.

— Их строили для менее документированных событий. Я и сам не знал, является ли оно фактом или выдумкой, но ведь оно могло быть и фактом, следовало к нему так и отнестись.

— Согласен. Но не забывай о специфике религии: в принципе она должна казаться в чем-то ложью, он не может основываться на слишком крепком историческом фундаменте, на реалиях. Вот погляди, что произошло здесь. — Не прерывая беседы, Прадуига быстро глянул в коридор. — Здесь религия не существует. Я спрашивал об этом у Охлена и его жены. Они знают, что это слово означает, но связывают его с древними культами. Зато сейчас в этом мире никакой религии ты не обнаружишь. В том смысле, в котором ее понимаем мы, они даже представить ее не могут. Совершенно иной способ мышления. Охлен это прекрасно выразил: они не верят в Бога. Нет такой потребности. Бог есть.

Тут отозвался Хо:

— Калвер как раз выкопал что-то вроде энциклопедии. Приблизительно в таком стиле: «Что такое политика? Во времена перед Откровением…» и так далее.

— Пускай лучше найдет что-нибудь на тему экономики.

— Копает, копает.

— Зато ААА в этом мире особо не заработает.

«Alien Arts Agency — Агентство по Искусству Инопланетян», часть системы ООЗ, занималось введением на рынок Объединенных Земель произведений искусства из новооткрытых миров, бизнес цвел и пах. Во-первых, такой мир располагал тысячами (десятками тысяч — если только искажение произошло достаточно рано) неизвестных шедевров, которые можно было перебирать по собственному вкусу. Во-вторых: не нужно (нельзя!) было платить гонораров ничего не подозревающим творцам — или их наследникам — пока мир не очутится в ООЗ, что временами тянулось десятки лет, в течение которых Агентство крутило этими деньгами, как только хотело. (И ведь правилом было то, чтобы завоеванные не осознавали, что они завоеваны; войти же в ООЗ еще не удалось ни единой Земле, утратившей независимость. Никто не может быть уверенным, что за слова, которые пишутся в данный момент, его не признают гением — в какой-нибудь неизвестной реальности, для которой этот творец настолько иной, что делается гениальным). В третьих, Alien Arts Agency было монополистом. Эта монополия представляла фундамент финансовой независимости политических и военных структур ООЗ: Земли-члены не платили Организации никаких взносов, они лишь были обязаны впускать агентов ААА на завоеванные ими же Земли. Практически стомиллиардный рынок потребителей продукции чужих культур без труда обеспечивал баланс бюджета ООЗ. Наиболее универсальными — и наиболее доходными — видами искусства были живопись, скульптура и музыка, только потом шла литература, а в самом конце — кино и театр. В последнее время Агентство переживало неприятности, но никак не финансовые. Один из его агентов был раскрыт вонеквайцами во время записи выступления известного актера, в результате чего, обитатели Земли Вонеквай сориентировались, что кто-то копается в их реальности. Мусслийцы выступили в ООЗ с резким протестом. Этим агентом был один из протеже Мисиньского, несколько бездумно рекомендованный вице-президенту ААА Круэтом; правда, работа эта не была такой уже и сложной: зайти в книжный магазин и купить один экземпляр конкретной книжки, свистнуть копию конкретного фильма, с помощью миниатюрного сканера считать фактуру конкретной скульптуры…

— Я полностью с вами согласен, — пробормотал Хо. — Оно у меня уже вот где стоит… — черкнул он себе по горлу.

Сержант Калвер перелистывал библиотеку; Хо был соединен с ним, так что у него перед глазами тоже мелькали страницы, заполненные важной и ничего не стоящей информацией. Они просеивали ее, селекционировали…

Жена Охлена была малорослой, энергичной темноволосой женщиной, матерью двоих детей, которые сейчас находились за пределами долины. Майор Круэт вел с ней бесконечные беседы — для этого он выбрал небольшую, затемненную комнатку на первом этаже, наверняка по причине похожести ее на комнаты для допросов. Он тоже просеивал информацию. С огромным трудом он вытащил от жены хозяина ее второе «имя»: Эсслен. Она тоже любила своих ближних из другого мира.

Вопреки начальным надеждам, библиотека не дала ответы на все вопросы. По сути своей, она лишь еще затемнила картину. Очень быстро они отказались от тщательного изучения очередных толстенных томов. В настоящее время сержанты работали над тем, что вылавливали из этих долгих, запутанных и непонятных рассуждений какие-то более-менее конкретные подробности. Но работа продвигалась с трудом. Даже здешняя «энциклопедия» не содержала — хотя бы общих — определений слов и понятий, в основном же это были уклончивые, субъективные описания впечатлений, связанных с данными понятиями. Все книжки были заполнены чем-то подобным. Калвер выразил это так: «Эти люди даже химическое уравнение записали бы стихами» — стихотворения по своему определению являются неоднозначными. Но они имеют авторов, даже они (а может, именно они) неразрывно связаны с особой — личностью — творца. Но на этой Земле все произведения были анонимными, ни одно из них не было подписано. Охлен вообще не понимал значения чего-то такого как подпись. Круэт пытался ему объяснить; казалось, это должно было составлять одно из важнейших понятий, которое следовало объяснить: знак индивидуальности, знамение, знак! Покорный, обеспокоенный и сочувствующий Охлен наконец сказал: «Да, да, кажется я понял. Подпись, ну так, подпись. Вся книга, текст — это и есть подпись. Так? Правильно?» Круэт про себя забрасывал эту планету водородными бомбами. Какая фигня! Боже милый, вздыхал он, я в состоянии понять другой способ мышления, даже безумие, но как я могу прочувствовать мысли кого-то, кто вырос — которого вырастило общество — в такой абсолютной, ужасной любви ко всему и всем, а так же — что еще хуже — в столь же абсолютной доброте, которая в качестве нормы настолько непреодолимой, что сделавшейся незаметной, перестала уже быть добротой; так как же я могу с ним договориться? Боже милый, снова вздыхал он — и тут его охватывал страх: он боялся даже этого вздоха. В этой вселенной он был чем-то большим, чем пустой, универсальный знак восклицания. В этой вселенной даже военный код потенциально представлял опасную, священную молитву. Допрашивающий опечаленного Охлена Круэт должен был следить и за собственными мыслями. Страшный мир!

Удивительно скоро — даже подозрительно — Прадуига с товарищами сумели принять реальность Царствия Божьего, согласиться с ним; они практически не боролись, почти не противились ей — почему? Почему? И немалое опустошение вызвало в их умах осознание существования Бога. Ведь это было уже не предположение, не сказка, ни смелая спекуляция, не ярая, хотя и хромая вера — это было фактом. Факт этот превращал в фарс все последующие их действия, все поиски в прошлом конкретных отклонений и деформаций, попытки анализировать личности туземцев, выслеживание самого Бога («Ну вот скажи, Охлен: где находится Иисус? Откуда он правит Землей?» «Правит? Что вы имеете в виду? Извините, мне очень неловко. Как это: где? Я не понимаю») и проба анализа Его личности. Кошмар: уверенность, что в каждом дуновении ветра, в каждом скрипе ступеней, в каждом шаге — проявляется воля Божья. Прямая дорога в сумасшедший дом — как понял Прадуига в первый же день Еще он понял, что единственной альтернативой было бы закрыть глаза на действительность — но это тоже безумие. По сути своей этот мир ненамного — почти что совсем — отличался от мира Лопеса. Истинное различие существовало в их головах, в способе восприятия, ведь Бог и не проявлялся для них в зрелищных демонстрациях своего присутствия и могущества. Мир обрел совершенное иное обличье по причине одного только осознания человеком, что над ним кто-то стоит.

Особенно близок к безумию был Хо — синтоист, недавно обращенный в католицизм, с жаром, свойственным всем неофитам, исповедующий свою новую веру — тем более, в мире, где нет ни одной церкви, ни одного священника, ни единого единоверца — кроме него одного; где даже сам знак креста ничего не означает.

— Я не могу, господин майор, — сказал он уже на третий день. Ведь, разговаривая с ними (он имел в виду Охленов) — мы разговариваем с Ним. Он их нам предназначил, это Его уста, глаза, уши. Он следит за нами и в этот момент.

Он есть. Есть.

— Что это тебе в голову пришло, Хо? Ты же убивал по приказу, даже худшие вещи творил.

— Что сделаешь наименьшему из ближних Моих, Мне сделаешь, — процитировал в ответ, хотя и не совсем точно, Хо.

Обеспокоенный Круэт отдал Калверу приказ незаметно контролировать второго сержанта. Но, отдавая это указание, он и сам боялся: Бог слушал.

Второй, послабее, но более реальный страх Лопеса заключался в том, что он боялся чуждости Охленов. Они все понимали еще более закручено, чем тилерчийцы, которых, всех до единого, считали сумасшедшими в квадрате. И эта закрученность мышления туземцев следовала из его убийственной простоты: это сталинисты, привыкшие к тройной лжи с третьим-четвертым дном, к недомолвкам, словесно-логическим ловушкам, психологическим лабиринтам, внутреннему обману, комплексам и предубеждениям, истинам, которые выражались через полу- и четверть-правды, к расчетливости и иррациональности — этим двум полюсам человеческой психики, не могли попросту представить себе иного человека — и это они не могли, не желали прочувствовать мысли туземцев. Понятно, что хлопоты доставляли и чисто технические и культурные различия, но этого они как раз ожидали. Но вот доброты и любви ожидать они не могли. Они их не понимали.

Здесь не знали денег, не знали войн, убийств, воровства, ненависти, лжи — не знали уже две тысячи лет. Понятия эти помнили. Охлены могли дать им определения — но таким же запутанным и не имеющим ничего общего с правдой способом, каким и Лопес мог бы сформулировать охватывающую все и вся любовь.

Здесь не знали рафинированной техники; в науке, скорее всего, уровень Земли Сталина двадцатого века не был достигнут — Бог не желал, чтобы этот уровень был перейден. Электричество применялось в очень малом масштабе; Охлен получал его от водяной турбины, поставленной на ближайшем ручье, но девяносто пять процентов труда выполнялось вручную: и никаких сложных машин. Сельское хозяйство для потребностей одной семьи. Очевидное благосостояние, которое видели сталинисты, казалось, вступало в явное противоречие с таким положением вещей. Они спрашивали, но все расспросы, относящиеся к экономике, торговле, заканчивались двухсторонней идиоматизацией ответов. Все это раздражало Разведчиков сверх меры.

После пяти дней бесплодных допросов, чтения непонятных книжек и ведения бессмысленных, псевдонаучных бесед они вернулись к исходной точке, обогащенные лишь неврозами и началами сумасшествия.

— Эту Землю нельзя завоевать, — заявил Целинский на шестой вечер, который они проводили у камина, ведя ленивую дискуссию, запиваемую пивом.

— Это почему же?

— Я уже не говорю о присутствии Его. Но, понимаете, нельзя завоевать кого-то, кто совершенно не знает, что такое завоевание.

— Это почему же? — удивился Круэт. — Глупости ты несешь.

— Неужто? Тогда скажи, как ты представляешь эту операцию, а?

Майор пожал плечами и сплюнул в огонь.

Они беседовали, не пользуясь говорилками, не проверяли они и то, а нет ли здесь подслушивающих устройств — никто, собственно, этого не говорил, но все прекрасно понимали, что идиотизмом была бы любая попытка скрыть свои мысли от Бога (что уже там слова); их не снабдили детектором Духа Святого.

— А меня больше всего достает эта их любовь, — захрипел Хо. Перебив тему, он тут же нервно оглянулся за плечо, что стало уже чуть ли не безусловным рефлексом.

— Ха, почему это? А мне казалось, что для тебя здесь рай.

— Не для каждого рай является подходящим местом, — тихо ответил сержант.

Лопес, совершенно трезвый (как и у других, у него в крови кружили субстанции, способные нейтрализовать любое вредное химическое соединение) подошел к окну и заорал в сторону долины:

— Чтоб ты сдох!!!

Все замерли. Лопес захихикал и вернулся на свое место. Это была уже не первая их попытка совершить самоубийство.

— Они все здесь подставленные, — раз, наверное, в десятый повторил Целинский.

— Мы все прекрасно об этом знаем, — буркнул майор.

— Выходит, они могут врать.

Круэт с сожалением покачал головой.

— Как это сказал Лопес: сам факт того, что их подставили, делает правдой каждое их слово. Только Бог…

— Или, более тонко, — продолжал Януш. — Он исключил всех Разведчиков, пока ему не попались такие, которые соответствуют его намерениям. Он показывает нам, что хочет показать, чтобы мы думали то, что думаем, и…

— Круэт, — перебил Стрелочника Прадуига, — полазаешь?

— Нет.

Лопес кивнул Целинскому. Они вышли из дома. Прохладный весенний воздух тут же заставил их задрожать.

В южной части долины, в полукилометре от хозяйства Охлена, высился крутой склон с голой, лишенной растительности вершиной. Подъем не был особо мучительным, но какие же виды отсюда открывались…

Целинский сопел, а у Лопеса даже не ускорилось дыхание: как у всех солдат Корпуса у него был привит чип с координационной программой «Гладиатор», гарантировавшей использование возможностей организма на девяносто процентов, а также контроль над вегетативной нервной системой — потому-то Прадуига двигался словно балетмейстер.

Добравшись до вершины, они уселись на одном из раскиданных там гладких, серо-голубых камней. Над долиной заходило Солнце.

— Кстати, я расспрашивал Эсслен про телепортацию того пацана, — отозвался Целинский.

— Ну и?

— Ясное дело, что слова она не поняла. Пришлось ей все тщательно описать — она не удивилась. Я спрашивал, как он это сделал.

Прадуига усмехнулся под носом.

— Она не поняла вопроса, — буркнул он.

— Ясно. Тогда я стал допытываться, а может ли она, или ее муж, сотворить чего-то подобное. Ответила, что без проблем. Я попросил продемонстрировать. Зачем? Потому что хочу это увидеть; я слежу за собой, чтобы не ляпнуть, будто кому-то не верю. А она на это: «Это не повод». Но что могло бы стать поводом? На этом этапе она ушла в себя.

— Телепортация, телепатия, а что еще?

— Ужас, — согласился с ним Целинский.

Молчание.

— Иногда мне кажется, будто все это один сплошной анекдот. Понимаешь, Януш? Что из нас дураков делают с этим их Богом, а у нас за спинами потом дико ржут.

— Это просто: самозащита. Разум защищается от безумия.

Молчание.

— А до тебя хотя бы доходит, — отчаянно атаковал Лопес, — что Бог, по определению всезнающий и всемогущий, каждую твою мысль, движение, инстинкт, слово запланировал задолго до того, чем они стали существовать, и что все это Его мысли и слова? И я говорю это сейчас, поскольку Он так себе задумал, и это, и то, и другое? Что мы меньше даже, чем пешки? Эдипы, которые свои поступки — свои, по причине обмана вольной воли — оценивают в соответствии со степенью собственного незнания. Это лишь Бог является окончательной точкой соотнесения, один только Он — а не любой из нас — знает, какие грехи мы совершили, и чего сделали доброго. Если только еще для подобного Абсолюта существует добро и зло. Откуда ты знаешь, что, из за того, что только что мигнул, не убил миллионы народу? Что скажешь, Стрелочник? Просчитай как это своей машинкой. Нет у тебя никаких гарантий! Ты ничто. Ничто, ничто, ничто… — шептал Прадуига.

Молчание.

— Лопес, я хочу вернуться.

— Вернуться?

— На Сталина.

— И что бы это изменило?

— Смеешься? Все!

— Что это значит?

— Он.

— Что, не было бы Его?

— Именно.

— Дурак ты. А мне казалось, что ты понял: нет Вселенной без Бога. В некоторых он не известен, в некоторых в Него верят, в каких-то — Он существует явно — но есть повсюду.

— Только не пугай меня.

— Разум защищается перед безумием, так? — саркастически заметил Прадуига. — Потому что сама идея тебе прекрасно известна. Альтернативные миры, ты же у нас специалист в данной области.

— Лопес…

— Нет такой деформации, которая могла бы исключить из действительности существо по настоящему всемогущее. А раз хотя бы в одной из вселенных оно существует со всей уверенностью, то в каком бы из укрытий оно не находилось в оставшихся вселенных — оно имеется и там. Здесь мы получили окончательное доказательство существования Бога, доказательство о его существовании повсюду, всегда, в любом из отражений Земли Сталина. Поскольку никакой иной возможности нет.

Молчание.

— Это ужасно, Лопес.

— …

— Что, нет спасения?

— Есть только два выхода. Приспособиться, быть, как эти все тут, совершенным «христианином», и посредством всемогущего Бога, который не прячется за заслоной религии, но есть — и действует — быть совершенным человеком, суперменом любви; хотя, по правде, в такие чудеса я не верю: они родились здесь и другого мира попросту не знают.

— А второй выход?

— Сумасшествие.

— То есть, выхода нет.

— Так ведь всегда тебе казалось, будто ты совершаешь выбор. Теперь ты осознал собственную малость.

— Ох, этот твой детерминизм!…

Молчание.

— Но ведь это же чистый хоррор. Даже в этот момент нас может поразить молния, если такова будет Его воля, — покачал головой Целинский.

— А ведь может.

— А в других мирах…

— В других мирах тоже может, только там это будет признано случайностью.

— Только не мной. Я уже буду знать… Буду уверен: никакой случайности не существует!

— Да успокойся ты, Януш! Тут ничего не поделать. Посмотри: ползет муравей. Веточкой с той, веточкой с другой стороны: это я с ним играюсь. Что он может с этим поделать? А ничего! В конце концов, мне надоест. И вот тут у этого насекомого имеется одно преимущество перед нами: оно не знает, зачем поднимается вверх этот ботинок, оно не знает, что я могу его — вот так! — раздавить. Если бы мураш знал это, если бы мог знать…

— Я не хочу сойти с ума! Ты, сволочь!

Лопес так и не узнал, кому было адресовано это оскорбление.

А на следующий день вернулись дети хозяев; вместе с ними прибыл целый табун знакомых Охленов. И на следующий день Хо убил Эсслен.

9.

Лопес Прадуига проснулся уже перепуганным. Заснул он со страхом; перепуг был последним чувством, запомненным им со вчерашнего вечера, а поскольку слов он никогда не помнил — не было перерыва между одним перепугом и другим. Он боялся мира. Мир был непредвиденным. Он боялся Бога — ведь это Он правит этим миром — Бог по самому определению для человека являлся непредвиденным.

Как уже стало привычкой за последние несколько дней, пришлось себя заставить поднять веки: чего не видишь, того и нет. Ему вспомнились тихие ночи детства, надышанные в красной темноте закрытых глаз, перед которыми клубились упыри и демоны, не способные достать его, пока он сам не сделает их реальными своим взглядом. В мыслях маячило по-индийски каменное лицо Бога. Его глаза, глядящие на Лопеса отовсюду. Он поднял веки. Никого.

В качестве личной квартиры Лопес выбрал угловую комнату — небольшую, солнечную, убого меблированную. В работе он был аскетом, а в частной жизни — сибаритом. Неудобства, связанные с собственной профессией, он трактовал как своего рода покаяние; это давало ему специфическое чувство внутреннего равновесия.

Он поднялся, подумал, выглянул в окно (мир все так же существовал) и, потихоньку одеваясь, начал в уме извлекать корень из целых чисел, поскольку это занятие должно было отогнать страх. Затем он извлекал корни, усевшись на жестком деревянном стуле, тупо засмотревшись в противоположную стену. Восходило Солнце: тень недвижного Лопеса переползала с двери на пол.

Помимо страха, с помощью математики он изгонял безумие: где-то в горле бушевал вопль, на язык наползали запинающиеся слова. Малого не хватало, чтобы начать беседы с кроватью: Он слушает.

— Ёбаный в рот! Лопес! — завыл в голове майор.

— Восемь целых шесть сотых… Так, в чем дело?

— Ты у себя?

— Да.

— В кухню, и немедленно! Там, наверху, я не смогу тебя защитить!

Выбегая в коридор, Прадуига еще крикнул через говорилку:

— Что, черт подери, случилось?!

Он ожидал всего.

— Сам увидишь.

Лопес бежал по широкому коридору, выложенному толстым ковром. Он пересекал дом Охлена вдоль линии «восток-запад»; этажом выше этот же коридор был сориентирован по меридиану. На первом этаже никакого коридора уже не было. Дом сам по себе представлял собой архитектурную загадку.

Конец коридора. Далее — лестница с перилами, на которых были вырезаны чудесные цветы, ясно освещенный холл, боковой зал, приоткрытая дверь, кухня, Круэт, Целинский, полный стоп и прочь от входа, вот он — труп.

Эсслен недвижно лежала под стеной. В голове дыра диаметром в несколько миллиметров.

— Она мертва, — не слишком разумно заметил Прадуига.

— Ну да.

— Как это…

— Не сейчас, — перебил его Круэт. — Съёбываемся отсюда. Данлонга я уже проинформировал, Януш подтвердил непосредственную угрозу, теперь ты… Данлонг должен забрать нас отсюда в течение четверти часа, в противном случае — нарушит половину параграфов ваших контрактов.

— Минутку, минутку. — Прадуига невольно отошел от тела Эсслен, продвигаясь в направлении закрытых дверей, ведущих на тылы дома. — Я ничего не подтвержу, пока не узнаю, что здесь произошло.

— Идиот! — заорал Целинский. — Тебе мало!? Это единственная оказия, чтобы отсюда вырваться!

Лопес нервно облизал губы, одновременно зыркая через окно, за которым ему привиделась чья-то фигура. Через левое плечо, через правое плечо: никто за тобой не следит? Боже, забудь обо мне.

— Ее убил сержант Хо, — сообщил майор.

— Что?

— Калвер следит за ним снаружи.

Прадуига быстро взял себя в руки.

— Но зачем?

Он на один вопрос больше, чем следовало — подвело отработанное до совершенства чувство ксенопсихолога. Целинский, явно перенервничавший от всей ситуации, шепчущий под носом проклятия, просьбы и сожаления, стреляющий по сторонам короткими взглядами, ожидающий от Лопеса подтверждения состояния максимальной угрозы, словно приговора на Страшном Суде — наконец-то взорвался. С бешенным, рвущим его внутренности всхлипом, слышимым будто тихий, свистящий хрип, он бросился на Прадуигу.

Круэт взмахнул рукой, и Стрелочник без чувств свалился на деревянный пол.

— Красиво, — прокомментировал Лопес.

— Я бы советовал тебе все-таки выслать это подтверждение.

— Думаешь, они отомстят? Сомневаюсь. Так что, никакой непосредственной угрозы нет.

— Как для кого.

— Ты мне угрожаешь?

— Да.

Лопес выслал подтверждение, тупо размышляя, по каким это причинам он противится возвращению, хотя вот уже несколько дней ни о чем другом он и не мечтал.

Когда они вышли задними дверями на тянущийся отсюда и да конца долины луг, где их должны были ожидать Калвер и охраняемый им Хо, оказалось, что Калвер дезертировал.

— Ушел, шепнул им Хо.

— Не верь ему, — бешено пробормотал Целинский, растирая мощный синяк на шее. — Точно так же он мог его сам пришить, спрятать, а теперь вот крутит.

Круэт заставил его замолчать, подняв руку. Довольно долго он вел с невидимым собеседником бесшумный разговор на закрытом канале говорилки. Наконец, кивнул.

— И правда, дезертировал. Калвер… Никогда бы не подумал.

— Это все планета, — заявил Лопес. — Этот проклятый мир…

Стрелочник уселся на земле, в пяти метрах от них, спиной к лесу; он следил за Хо и домом Охлена.

— Ну, и что мы с этим финтом будем делать? Еще один Разведчик расплылся в тумане, а?

Майор хмуро глянул на него.

— Данная проблема уже решена. Предлагаю заняться кое-чем другим. Переброска произойдет через десять минут, с другой стороны дома. Впрочем, передачу вы и сами слышите. Хо, будешь идти передо мной.

Дом они обошли по широкой дуге. Сержант, идущий в нескольких метрах впереди, плелся будто осужденный на эшафот — тяжело и неуклюже: могло показаться, что он под действием наркотика. Остальные следили за его спиной.

Предназначенной для «выстрела» территорией была беседка. Хотя шаровое пространство обмена и не захватит ее полностью — куски крыши будут обрезаны и останутся в этом мире — решили остановиться на ней, поскольку она представляла прекрасную точку привязки.

В радиусе взгляда никого не было. Охлен, скорее всего, работал — в саду, в огороде, на поле или мастерской; эти люди были повернуты на работе, и они подходили к ней с удивительным — чуть ли не радостным — покоем. Призвание!… Самое удивительное, что плоды работы не казались им такими уж важными.. Охлен утверждал, что многое из того, что он вырастил или сделал своими руками, было предназначено для подарков. Какие еще подарки? Обмен? Торговля? Нет, нет — подарки, дары. Все они работали изо дня в день, хотя, а что им было праздновать в воскресенье? Да они и не знали бы как, поскольку никакие ритуалы им не были знакомы.

— Хо… Хо! Ты зачем это сделал?

Сержант поглядел на Прадуигу будто на привдение.

— Ну зачем ты ее убил? — допытывался Лопес.

— За это ты можешь попасть в Ад, — включился Круэт.

Прадуига взглядом попросил его помолчать. Майор пожал плечами и отвернулся от них, следя за двором. Он не хотел слышать ответа сержанта; он предпочел бы, чтобы убийца — а Хо был таким убийцей и преступником, поскольку убил без приказа — сохранил пренебрежительное молчание, отматерил спрашивающего или, в крайнем случае, пальнул бы себе в лоб. Солдат — а не подавленный раскаянием преступник. Но у Круэта была еще одна причина опасаться этого разговора: всеслышащее ухо Бога. Не искушать, не искушать…

Я и сам постараюсь, чтобы он туда попал, прошептал майор про себя.

Адом называли Землю из вселенной, в которой зоны сгущения космической пыли расположились в Млечном Пути иначе; в результате, Солнечная Система проходила через них в иных, чем «нормальных» периодах, так что обледенения на той Земле проходили в другие эпохи. В настоящее время на ее экваторе царила средняя температура +3°С (что само по себе уже много говорило о степени концентрации пыли). Ад был адски холодным местом. Сталинцы открыли ее как первую чужую реальность. Планета не была чьим-то исключительным доминионом: каждая Земля строила там на территориях, назначенных ей ООЗ, гигантские тюремные комплексы. Бегство оттуда было невозможным. Впрочем, никто и не хотел бежать из теплых, уютных камер на убийственный мороз. Опять же, бежать было и незачем: на той Земле не строили ничего, кроме тюрем, Катапульты же управлялись с одной стороны, и каждая переброска согласовывалась с материнским миром — так что шансов на побег было ноль целых и шиш десятых. Правда, в последнее время рассматривался проект приспособить для жизни адскую Венеру, по причине довольно-таки пристойной теперь температуры, но вопрос застрял на этапе процедурных споров: а кто именно должен был решать проблему климата планеты? Так что Ад оставался тюремным миром.

— Встретил я ее в кухне, — докладывал Хо унылым голосом. — Я… честное слово, даже и не знаю, как оно все получилось. То есть… не понимаю. Я злился по какой-то причине, что-то у меня не вышло… Не знаю, не помню. Кажется, я на нее крикнул. Заорал! А она начала передо мной извиняться… Ну почему она передо мной извинялась, а?! Почему!? Я не… я… Нет, ну почему она извинялась?! Я ее ударил, правда, легонько. Упала. Мне сделалось нехорошо, ведь это же грех, грех, грех… А она снова… все извиняется и извиняется, мол, ей так неудобно, мол, она мне сочувствует… И эта любовь у нее в глазах… Я не мог, я… я… Все это такое…

— И ты ее убил?

— Да.

— Внимание! Идет Охлен! — прошипел Круэт.

Целинский только простонал.

Охлен никак не походил на человека, у которого только что убили жену. Как обычно — спокойный, как обычно — в нормальном расположении духа, как обычно — любящий своих чужих братьев.

Он подошел к беседке и остановился перед майором, который заступил ему дорогу к входу. Он смотрел прямо на Хо. Бледный сержант отводил глаза, подавленный открытостью взгляда Охлена.

— В чем дело? — спросил Круэт?

— Я хотел бы вам помочь.

— Помочь? В чем?

— Должно быть, сейчас вы переживаете ужасные муки, особенно, Хо. Мне очень жаль, это, видимо, ужасно. Сочувствую тебе от всего сердца, Хо, — сказал их хозяин.

Они выпучили на него глаза.

После двенадцати лет супружества второй степени Лопес, этот фанатический детерминист, обманывался, думая, будто знает, что это такое. И наверняка уж не легкой для предвидения цепочкой дней хороших и плохих, спаянных любовью и страстью; любовь очень быстро отступает на заранее высмотренные позиции, страсть оказывается пустым ритуалом — и в конце концов остается пара одиноких людей, избегающих взглядов друг друга и случайных прикосновений словно взглядов и прикосновений прокаженного; сражающихся один с другим мыслью и молитвой. Супружество, по причине своей кажущейся окончательности, и уж наверняка — по причине реального бремени обязанности, преображается в нечто большее — привычку, принадлежность. Внезапно оказывается, что значительную часть жизни ты потерял вместе с другим человеком, день в день, дыхание в дыхание; в один прекрасный день ты просыпаешься, и до тебя доходит, что твоя жена в каком-то смысле и вправду сделалась с тобой единым целым: ты знаешь все ее достоинства и недостатки, слабые и сильные стороны, мрачные тайны, стыдливые воспоминания, которые она как-то прошептала тебе летней ночью; ее пути к радости и отчаянию; ты знаешь, каким будет ее следующее слово, реакция на данную ситуацию — и ты уже не можешь переломить этой схемы, тебе не хочется, слишком велика сила инерции. Ты даже находишь в ней некий привкус счастья, законченности. Безопасности. Уже нет ни одного уголка ее тела или мысли, которых бы ты не знал до конца — и то же самое, с ней. Это представляет ваш своеобразный титул взаимного владения: ты принадлежишь ей, она принадлежит тебе. И вот ты понимаешь, что в силу этой самой привычки, ты мог бы для нее столь многим пожертвовать — возможно, не жизнью, но почти что всем, что у тебя есть — и, вероятно, она считает точно так же. Вы знаете друг друга так хорошо, что когда раните сами себя, когда мстите на самом себе за весь мир — можете довести себя до границы депрессии одним словом — но эти границы вам ведомы. Супружество — это перемирие, договор, шаткий и неуверенный, но связанный с определенными выгодами; ведь человек — не анахорет, он не выживет как человек, если ему не с кем обменяться словом, если нет никого, кому можно улыбнуться, если нет никого, кого можно любить или ненавидеть, делать счастливым или несчастным. Вот он и заключает свой договор, имея в виду потребности души и тела: ты будешь моим партнером. И, в огромном большинстве случаев, печаль по причине ухода этого партнера не возникает из чистой любви к нему, а из простого, эгоистического чувства потери: у меня что-то было, и вот сейчас я это потерял — Боже, насколько же жесток мир. Да, да, любовь тоже эгоистическое чувство. Но определение любви Лопеса не включала ее здешней разновидности. Любовь Охлена была любовью отшельника к пчеле, которая посетила его в келье: абсолютной, и поэтому столь пугающей. Нечеловеческой. Он любил даже убийцу собственной жены.

— Ты знаешь… — качнул майор головой. Охлен вопросительно глянул на него.

— Что?

— Хо убил Эсслен, — сказал Целинский, какое-то время ведущий себя так, будто только что услышал приговор, обрекающий его на смерть.

— Так.

— Шесть минут и пятнадцать секунд, — буркнул посредством говорилки Круэт.

— Вы нас покидаете, — заявил Охлен.

Они давно уже перестали удивляться ясновидению туземцев.

— Да. Будет лучше, если ты отойдешь. А то тебя может перерезать.

На это Охлен лишь усмехнулся.

— Что-то пилит на нас с востока. Януш, Лопес! Следите за Хо.

— Нет, я тебе от доброго сердца советую, — продолжил Круэт. — Да, и при случае: ты ожидаешь гостей?

— Это наши дети и еще несколько человек. Не бойтесь, — сказал Охлен, а Прадуига в сотый раз задрожал при мысли, что этот человек может быть телепатом — что кто-либо из здешних может быть телепатом, умеющим считывать самые тайные желания и страхи, клубящиеся в твоей голове. Вот это было бы просто несправедливо.

— Позволь нам удрать позволь нам удрать, позволь нам удрать… — шептал стене беседки Целинский. Это можно было бы назвать молитвой, если бы не факт, что в этом мире ничего такого, как молитвы, не существовало — просто, не было повода для их возношения. Но Целинский был родо не из этого мира.

Средство передвижения, замеченное майором несколько мгновений ранее, теперь увидели и все остальные: оно выстрелило из-за западной грани долины гладкой свечой, завертелось, снизило полет и по плавной кривой слетело к дому. Оно напоминало лишенного лопастей, слегка сплющенного Сикорского, его даже можно было принять за вертолет, если бы не абсолютная тишина, с которой оно перемещалось, и материал, из которого оно было изготовлено: дерево. Выход из него должен был находиться с другой стороны: из-за странного летательного аппарата начали появляться какие-то люди. С этого расстояния Лопес был не в состоянии тщательно разглядеть их — хотя майор, наверняка, мог пересчитать волосы у них на головах — но он видел: те не были удивлены видом других гостей.

— Для дополнительной верификации, оказия — лучше и не придумаешь, — заметил Лопес. — Сколько у нас осталось?

— Пять минут.

К Охлену подбежало двое мальчиков-подростков, затем подошел пожилой мужчина со слегка седеющими волосами. Часть остальных прибывших вошла в дом, часть разошлась по долине; даже Круэт отказался от того, чтобы следить за ними.

Прадуига вышел из беседки и потопал к небольшой группе, собравшейся возле Охлена; там он дернул за плечо повернутого к нему спиной седого.

— Вернись, кретин!

— А вдруг, все это мистификация? Если все это только ложь?

— Лишь в одном случае они могли бы предвидеть наше прибытие и организовать все это: если то, что говорят, является правдой. И ты прекрасно об этом знаешь. Возвращайся!

Железная логика данного заключения — которое, впрочем, он сам и провел — вызывала у Лопеса головную боль.

— Скажите мне, пожалуйста, — обратился Лопес к седому, — в каком году умер Иисус Христос? Вы уж извините, что я так…

Седой вопросительно поглядел на Охлена, а когда вновь перенес взгляд на Прадуигу, Лопес заметил в нем тот же матовый блеск, что и во взгляде их хозяина. Люблю тебя, человек, кем бы ты ни был.

— Нет… — простонал Лопес.

— Возвращайся!

— Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — тупо обращался в пустоту Целинский.

Прадуига повернулся и побежал в сторону беседки. В дверях он столкнулся с Хо; сержант бросился между ним и Круэтом, так что Лопес упал.

— Хо! — крикнул майор через говорилку.

Тот не отреагировал. Он разминулся с группой туземцев и бежал дальше — в направлении леса. При этом он привел в действие миметическую систему: казалось, что он был сейчас лишь воздушным вихрем, джинном, стелящимся над зелеными холмами, дрожащими в столбах жары.

— Хо!!!

Вновь никакого ответа.

Круэт поднял руку, и мертвый сержант свалился на землю.

— Ох, блядь, блядь, блядь… — прошептал майор. Он покачал головой, просчитал про себя до десяти и — уже обычным голосом — рявкнул: — Берем его. Лопес, Ян… — Он глянул на Целинского и передумал. — Пошли, Лопес, перетянем его вдвоем.

Они побежали к трупу сержанта. Круэт отключил его маскирующую систему. Они ухватили тело за руки и потащили в сторону беседки. Когда они шли мимо седого, Охлена и его детей, услышали брошенный кем-то вопрос (на одном из китайских диалектов):

— Вы нас простите?

Они не ответили, даже глаз не подняли.

Труп Хо они положили посредине беседки.

— Две минуты.

Лопес заметил, что майор как-то странно к нему приглядывается.

Правильно, подумал Прадуига, у Калвера крыша поехала, Хо съехал с катушек, Януш тоже, так чья очередь теперь? Кто остался?

Они ждали.

— А если… — начал было Круэт и замолчал. Прадуига не спросил, что тот хотел сказать.

Дети Охлена побежали куда-то в южную сторону, седой с Охленом прогулочным шагом направились к дому. На сталинцев никто не обращал внимания.

— Ну, и какое ты дашь заключение? — спросил майор через говорилку.

— Чего?

— Аннексия этой Земли? Ведь твое решение будет… Ну, ты понимаешь.

Прадуига тупо уставился перед собой.

— Еще пара секунд, — буркнул майор. Он нервно вытирал ладони о плащ, те ужасно потели. — Как считаешь, что случилось с теми Разведчиками? Всеми нашими машинами? — Слова; он должен был выговориться. — Почему Он все это так организовал? Почему Он хотел, чтобы мы…

— Ааааааааааааааа!!! — завизжал Целинский.

Что-то мигнуло воздухе.

За секунду перед переброской Прадуиге показалось, что он увидал выходящую из дома Эсслен, целую, здоровую и улыбающуюся — но ведь это не могло быть правдой.

Зеркальный купол. В хрустальном свете его бесконечности — тысячи отражений. В них: беседка, трое мужчин и труп.

Целинский свалился в обмороке.

— Может, Они дерутся с собой, — шептал Круэт куда-то в сторону, как будто и не замечал, что их уже перебросили. — Все эти Боги параллельных вселенных…

— Что это значит?! — крикнул в пустоту Лопес. — Данлонг!!!

— И нечего орать, — раздался из воздуха голос Директора Пятого Департамента. — Нормальные средства предосторожности. Сейчас снимем: черт его знает, что вы могли притащить с собой. И не удивляйтесь: имеется еще один купол. У нас эта долина несколько лет назад была залита, искусственное озеро тут у нас имеется. Пришлось построить кессон на дне. Хо мертв?

— Мертв.

— Калвер?

— Сбежал. — Лопес зыркнул на Круэта. — Тоже мертв.

Данлонг замолчал.

Зеркальные панели раздвинулись на несколько метров. Тот же самый рассеянный свет, который освещал внутренности зеркального шлюза, удерживал в главной камере кессона раздражающий полумрак. Сплошные тени, тени, тени…

Круэт, молчаливый и задумавшийся, неподвижно сидел на, вроде бы, хрупком стульчике Охлена, всматриваясь в какой-то отдаленный горизонт, затерявшийся среди бесчисленных отражений.

На платформу переброски вбежало несколько картерийцев в полном снаряжении: гуп-гуп, чвак-чвак — синхронный военный танец. Прадуига искусным слаломом обошел их, выбивая пятками синтетический песок, перекувыркнулся, пробежал мимо отключенного Цербера и помчался в сторону установленных подковой контрольных устройств Катапульты, где — как предполагал — находился Данлонг. Тот был там. Сидел на стуле и, засмотревшись в экраны, жевал сигару. Увидав Лопеса, его лицо — он схватился с места и бросился удирать. Прадуига догнал его у самой стенки камеры.

— Данлонг, — тяжело дышал он, — ты сделаешь это, обязан это сделать, ты же мне должен…

— Заберите его! Майер, блин, спишь ты?! Идиоты… Заберите его!

— Амнезия, понимаешь? Я хочу потерять память. Все восемь дней. Вычисть мне. Слышишь? Ты же можешь это сделать, такое возможно, а у тебя есть право, я же знаю… Амнезия — забыть, все забыть…

— Мудаки! Он же три раза мог меня зарезать!

— Я не сумасшедший, — оправдывался Прадуига, которого картерианцы тащили в сторону амбулаторной кабины. — Сделаешь тесты — сам убедишься…

Данлонг выгладил на себе пиджак и подозрительно поглядел на него.

— Возможно… — буркнул он. — Но, так или иначе, вначале я должен иметь полный отчет.

— Будет тебе отчет! Будет! Но потом — амнезия!!! Слышишь: амнезия!!! Амнезия!!!

— Ладно, ладно… — заурчал Данлонг после чего пролаял приказы янтшарам, удерживавшим неожиданно пришедшего в себя Целинского от попытки повеситься на собственном ремне, переброшенном через одну из уцелевших досок крыши беседки.

ЭПИЛОГ

Извлечение из отчета Лопеса Прадуиги Комиссии по вопросам Завоеваний при Президенте Земли Сталина:

Потому я и делаю предложение закрыть для всяческих коммуникаций, стереть все записи и уничтожить данные, касающиеся Земли Христа или же Ада II. Всех допущенных к тайне предлагаю пропустить через процедуру Сетсоом, после чего необходимо провести соответственные предохранительные мероприятия; так же предлагаю придать Земле Христа статус Мира Пандоры. Это самая опасная действительность, с которой Федерация когда-либо столкнулась. В случае открытия свободных каналов переброски, ущерб невозможно предугадать; он намного больше, чем попытка какого-либо внешнего вторжения. В результате Федерации может грозить полнейшая анархия. Повторяю: я обращаюсь с предложением полностью закрыть Землю Христа.

Так и поступили.

Август 1992; ноябрь 1995 г.

Перевод: MW, март 2006 г.

Content

ЯЦЕК ДУКАЙ
ЗЕМЛЯ ХРИСТА

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

ЭПИЛОГ