Джеймс Монро. Торговец смертью

Адам Даймен. Большие гонки

Джерри Коттон. Плейбой и его убийца

Джеймс Монро

Торговец смертью

(Пер. с англ. И. Кубатько)

Глава 1

Одним прохладным ясным воскресным апрельским утром тысяча девятьсот шестьдесят первого года Чарли Грин собирался отправиться в гараж своего зятя за машиной. Лично ему принадлежал только мотороллер, да и то купленный в рассрочку, а сегодня он сядет за руль роскошного «бристоля»! Восемь цилиндров и дисковые тормоза — это не шутка, и держать ногу на его педали газа — значит чувствовать силу и власть.

В шикарном костюме за пятьдесят гиней и туфлях ручной работы (зять часто отдавал ему надоевшие вещи), он открыл дверь, оказался в саду где-то на северо-востоке Англии и сразу почувствовал, что похолодало. На него обрушился злой и колючий ветер, набравший силу где-то на просторах Сибири. Над головой раздался жалобный крик чайки, Чарли поежился и ускорил шаг.

Ворота гаража легко распахнулись, и, наверное, уже в тысячный раз его взгляду предстало сверкающее, полированное чудо. Даже рабочий стеллаж и аккуратно разложенный инструмент радовали глаз. Вот что могут деньги! Да, его сестрица неплохо устроилась, а это значит, что и ему тоже что-нибудь перепадет. Ведь у его зятя, несмотря на состояние, характер не испортился. Довольно редкое сочетание щедрости и богатства в одном человеке, весьма редкое…

В гараже было тепло, в самом углу стоял небольшой калорифер, и Чарли решил его не выключать: его нравились комфорт и тепло. Он открыл переднюю дверцу машины, сел за руль, долго рылся в поисках ключа, наконец нащупал тонкую серебряную цепочку его брелока, вставил ключ в замок зажигания и некоторое время выжидал, предвкушая, с каким удовольствием поведет эту роскошную машину.

«Жизнь прекрасна», — еще успел подумать Чарли и включил зажигание…

Взрыв полностью уничтожил машину и добрую половину гаража, а еще мгновенье назад полного надежд Чарли превратил в бесформенный кусок мяса. Потом начался пожар, и уже вряд ли кто-нибудь смог бы опознать то, что от него осталось. Дому тоже порядочно досталось. Немногие уцелевшие после взрывной волны окна были выбиты разлетевшимися обломками кирпича. Один такой обломок размозжил голову сестры Чарли Грина, и теперь та лежала бездыханная рядом с причудливо изогнутым в виде меча осколком стекла.

Ее муж в это время обрезал ветви деревьев в яблоневом саду в пятидесяти ярдах от дома. Взрыв оглушил его, и он едва не потерял сознание. Отшвырнув пилу, которая в тот момент была у него в руках, Джон Крейг помчался, огибая гараж, к дому, при этом часто припадая к земле, очевидно, опасаясь нового взрыва. Первое, что бросилось ему в глаза — неестественность позы его жены. Она лежала навзничь, одна нога подвернута, из-под задравшейся юбки виднелась бледная кожа нагих бедер. Джон аккуратно поправил подол ее юбки, подобной неряшливости она даже в таком состоянии не могла бы себе простить, и с трудом нащупал слабый, неровный пульс. Из уголка ее полуоткрытого рта сочилась тонкая струйка крови.

Немного помедлив, он отправился в свой кабинет, открыл буфет и извлек оттуда небольшой кейс и «люгер-автоматик», потом набросил поверх своего комбинезона шерстяную куртку Чарли и еще раз склонился над телом жены. Телефонный звонок вывел его из оцепенения. Крейг направился к мотороллеру Чарли, закрепил вещи на багажнике, завел мотор и покинул место происшествия. Дом стоял в четверти мили от ближайших соседей, так что его никто не видел.

Из ближайшей телефонной будки он вызвал скорую помощь и позвонил в полицию, а когда его жену доставили в госпиталь, Джон уже миновал Ньюкасл и выехал на автостраду. Южнее Йорка он свернул на пустынный проселок, оставил мотороллер у какого-то грубо сколоченного помоста, накрыл его курткой, забрал свои вещи, облил горючим и поджег. Вскоре за его спиной раздался еще один взрыв. Потом Крейг добрался автобусом до Йорка, перекусил в станционном буфете сэндвичами с крепким чаем в обществе солдат, ремонтных рабочих и нескольких юнцов с гитарами. Его поезд был еще нескоро, выбора не было, и это действовало на нервы. Когда же наконец поезд подошел к платформе, он разыскал пустой вагон, занял место у окна и не менял позы до самого Кинг Кросса…

Детектив-инспектор Маршалл позвонил в клинику и отправился взглянуть на пострадавшую. Ее лечащим врачом оказался доктор Брейди, невысокий крепыш с лицом мартышки. Маршалл всегда чувствовал себя с ним несколько неловко.

— Тяжелая контузия, — сказал Брейди. — Ей в голову попал один из кирпичей, отброшенных взрывом. Она пока еще жива, но даже если придет в себя, ее память… — тут он пожал плечами.

Маршалл посмотрел на неподвижное тело женщины с мертвенно-бледным лицом.

— Когда она придет в сознание? — поинтересовался он.

Брейди снова пожал плечами.

— Это может произойти уже сегодня, а может и никогда. Она уже двадцать четыре часа без сознания. В Мидленде одна женщина пробыла без сознания месяцев пятнадцать и только после этого, не приходя в себя, скончалась, — тут он снова посмотрел на женщину. — Старая грымза.

Маршалл удивленно взглянул на него.

— В своей работе я могу себе позволить обходиться без лицемерия, — изрек Брейди. — А вы разве не были с ней знакомы?

— Нет.

— Постоянный член всевозможных общественных комитетов, — пояснил врач. — «Спасите детей», «Борьба с проказой», «Благотворительный фонд». Ни одна из моих жен терпеть ее не могла.

Брейди считал брак идеальным доказательством мужской состоятельности, и был женат уже в третий раз.

— Всегда переполнена сознанием своей социальной значимости, — продолжал он. — Она всегда представлялась как жена мистера Джона Крейга: «Как вам известно, мой муж занимается морским транспортом, он — правая рука сэра Джеффри».

— Именно так оно и было, — подтвердил Маршалл. — Он руководил «Роуз Лайн», — у фирмы было шесть грузовых судов, готовых выполнить любые заказы.

— Кроме того, он отлично играл в бридж, — согласился Брейди, — и в покер тоже.

— В самом деле? — удивился Маршалл.

— Еще бы, не мозг, а компьютер, плюс железные нерпы. В его бизнесе без этого нельзя. Он работал на Хантера, вы с тем уже виделись?

— Нет, мне это еще предстоит.

— Кому это могло понадобиться? — Брейди запихнул стетоскоп в карман жилета и предложил инспектору сигарету.

— Трудно сказать. Никаких причин, но факт остается фактом… — Маршал хотел еще что-то сказать, но заколебался.

— Динамит, — не успокаивался врач. — Зачем нужно было разрывать бедного Джона на куски?

— Если вам что-нибудь станет известно по этому поводу, дайте мне знать, — после некоторых раздумий сказал инспектор. — Я буду у сэра Джеффри.

Брейди неприязненно покосился на неподвижное тело на кровати.

«Как это на него похоже, — подумал Маршалл. — Он будет пахать как лошадь, чтобы сохранить ей жизнь, но ему по-прежнему будет противно даже смотреть в ее сторону».

— Ну взять хотя бы ее, — прервал его мысли Брейди. — Я еще могу понять, что кому-то захотелось прикончить эту напыщенную дуру… — тут он стал пародировать ее манеру говорить: — «Мой муж — компаньон сэра Джеффри. Вам должно быть известно. Такой приятный мужчина. В наше время так трудно найти воспитанного человека с приличными манерами, моему мужу просто повезло», — врач поморщился. — А бедный старина Джон слушал всю эту галиматью и даже не пытался ей возразить.

— Ты так считаешь? — усомнился Маршалл.

— Мне кажется, что остановить ее было просто невозможно, — пояснил Брейди. — Она постоянно его воспитывала, выбирала ему знакомых, учила, как надо одеваться, каким тоном разговаривать. Для нее не имело никакого значения, что вся фирма держалась исключительно на его способностях. И спорить было бесполезно. Она просто его не слушала, можете мне поверить, — тут он ненадолго задумался. — Единственное, что могло бы привести ее в чувство, это пара хороших затрещин, но Джон вряд ли мог себе это позволить. Ведь он был англичанином и к тому же из среднего класса, а для того, чтобы заткнуть пасть миссис Крейг, требовалось нечто экстраординарное.

— Что же, например?

— Динамит, — выдохнул Брейди.

Маршалл повернулся и направился к выходу, где его ждал сержант Хоскинс, коротавший время за беседой с симпатичной медсестрой. Хоскинс был высоким блондином, прекрасно умевшим ладить с прекрасным полом. Он первым заметил инспектора и что-то быстро шепнул хихикающей собеседнице.

— Медсестра Карр, сэр, — представил ее Хоскинс. — Она принимала миссис Крейг.

— Кроме того, у нее довольно красивые ноги, — несколько минут спустя заметил Маршалл.

Сержант только ухмыльнулся в ответ.

— Брейди сказал, что миссис Крейг еще не скоро придет в себя, — продолжал инспектор. — Он утверждает, что испытывал искренние симпатии к ее мужу, как, впрочем, и все, кто его знал. Довольно приятный мужчина, уравновешенный, блестящий специалист в своем деле, отличный игрок в карты. Не тот тип, чтобы устраивать на неё покушение. Кажется, Брейди был даже удивлен, что не только она одна пострадала от взрыва, пожалуй, даже обескуражен.

— Так кто же пытался ее убить? — поинтересовался Хоскинс.

— Согласно теории Брейди, это должен был быть сам Крейг, — невозмутимо ответил детектив. — Он даже не винит его за это. Кстати, умела ли миссис Крейг водить машину?

— Во всяком случае, водительские права у нее были, — ответил сержант, — но вряд ли можно предположить, что муж устроил ей такую дьявольскую ловушку, а потом почему-то забыл об этом.

— Конечно, нет, — согласился инспектор. — Это не Крейг, а у нее тем более не было причин убивать его, впрочем, как и у всех остальных, — вздохнул Маршалл. — Так что пока у нас нет ни одной мало-мальски подходящей версии. Будем искать причину, а пока отправимся к сэру Джеффри.

Полицейский «хамбер» повез их через центр города. Они миновали пятнадцатиэтажные дома, особняки и футбольные площадки, собачьи бега, супермаркет, потом старый город с его кинотеатрами, танцевальными залами и пабами, долго пробирались по его длинным тесным улицам. Доки, горы уже никому не нужного угля и свинцовый блеск воды подсказали, что они оказались у цели своего путешествия, в порту. Где-то ниже по течению реки ждали своей очереди крупные суда, а у причала рядами, чуть покачиваясь с боку на бок, как утята, были пришвартованы буксиры и рыболовецкие суденышки. Именно здесь и размещалась компания, в которой работал Джон Крейг, используя весь своей талант и деловитость, чтобы зарабатывать деньги. Довольно скромные суммы для себя и целые состояния для сэра Джеффри — президента компании «Роуз Лайн», которой теперь срочно требовался новый менеджер.

Офис компании занимал крыло в доме, построенном дедом сэра Джеффри, весь этот комплекс был спроектирован еще Добсоном и сохранялся в первозданном состоянии, потому что хозяин не любил излишеств и использовал любую возможность для экономии. Большое и удивительно пропорциональное здание подходило бы больше для Лондона, чем для Тайнсанда, как, впрочем, и его хозяин, розовощекий, прекрасно сложенный здоровяк в твидовом костюме с неизменной сигарой в руке, воплощавший все приметы своего класса. Да и сами сигары казались атрибутами эпохи короля Эдуарда, а уж предлагал он их с поистине королевским видом и как всякий джентльмен подчеркивал этим жестом пренебрежение к неравному положению своего собеседника. Даже Хоскинсу было понятно, что его патрону отказаться от предложенной «гаваны» было просто невежливо, тем более что пожилой джентльмен делал это с явным удовольствием. Затем он опустился в кожаное кресло и жестом предложил детективу проделать то же самое, выпустил струйку сигарного дыма и стряхнул в медную пепельницу серебристый пепел на добрых полкроны.

«Быть состоятельным человеком, — подумал Хоскинс, — совсем не всегда значит быть мерзавцем, но у богатых свои проблемы. Вот где теперь сэру Джеффри найти второго Крейга?»

— На флоте, — раздался голос владельца фирмы, — он во время войны не раз отличился, а в сорок седьмом пришел к нам. Был еще зеленым юнцом, но быстро встал на ноги, и, я должен заметить, весь бизнес держался на нем.

В сорок седьмом, как было известно Хоскинсу, судов для морских перевозок страшно не хватало, как, впрочем, и многих других вещей. Поэтому в первую очередь преуспевали те, по чьим заказам строился новый транспорт, чтобы возместить потери за время войны. Если кому-нибудь нужно было вклиниться в эти ряды, у него был только один путь: угрозами, подкупом и шантажом перехватить суда прямо на стапеле. Сэр Джеффри явно не принадлежал к их числу. В пятидесятые годы судовладельцы неплохо погрели руки, но затем лихорадка на верфях пошла на спад, судов стало гораздо больше, чем грузов, и угроза разорения как тень преследовала многих судовладельцев. Хоскинс еще помнил рассказы отца о последней депрессии, как из Тайнсанда отплывали торговые суда с полудюжиной капитанов на баке. И хоть сейчас дела шли не так плохо, судовладельцам иногда приходилось творить чудеса, а сэр Джеффри не был способен даже на фокус.

— Мы сконцентрировали всю свою деятельность главным образом в Средиземноморье, — объяснял он, — и еще на Балтике. Много мелких грузов, но если их удается объединить в одну крупную партию, то дела идут как нельзя лучше. В этом у Крейга определенно был талант. И многочисленные связи.

— Где, сэр?

— Повсюду. Франция, Италия, Испания, Греция, Северная Африка, Германия. Он был приятным и обходительным человеком. Кроме того, «Роуз Лайн» всегда слыла надежной компанией, и все, кто хоть раз имел с нами дело, становились нашими постоянными клиентами. Крейг следил за этим.

— А чем он занимался до сорок седьмого года? — поинтересовался Маршалл.

— Какими-то экспортно-импортными торговыми операциями. В этом деле Крейг тоже неплохо преуспел и даже принес в фирму приличный капитал.

— И где он этим занимался?

— На Средиземном море. Очевидно, оттуда и его связи.

— А в Танжере у него были контакты?

— Вполне возможно, — медленно протянул сэр Джеффри, его лицо стало пунцовым. — Послушайте, вы хотите сказать, что мой компаньон был контрабандистом?

— Очень может быть, — заметил детектив. — А если так, то это могло случиться много лет назад. Тогда же у него появились враги.

— Он был очень порядочным и приличным человеком, — упрямо настаивал сэр Джеффри.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — кивнул Маршалл. — У него были родственники?

— Нет. Бедняга был сиротой, а вот, кажется, у его жены был брат.

— Вы не ошиблись, — подтвердил инспектор. — Мы как раз пытаемся его разыскать.

— Он, насколько я помню, был никчемным человеком. Постоянно в долгах и нигде подолгу не задерживался.

— Крейг его боялся? — перебил Маршалл.

— Джон никогда никого не боялся, — уверенно заявил сэр Джеффри.

— У него были враги, о которых вы знали?

— Нет. Откуда им было взяться? Я уже говорил вам, что он был очень порядочным и обходительным человеком. Конечно, у него были соперники по бизнесу, это вполне естественно. Но динамит… В нашем деле подобных вещей не бывает, инспектор.

— Это я уже понял, — мрачно отрезал инспектор, — но надо же нам хоть за что-то зацепиться. Вы говорили, что он был очень приятным и обходительным человеком, а я не смог найти ни одного мало-мальски близкого его друга. Мы даже не смогли найти брата его жены. Нам нужна хоть какая-то ниточка. Скажите, сколько вы ему платили?

Сэр Джеффри немного попыхтел и поерзал в своем кресле, но в конце концов случай был из ряда вон выходящий, и он искренне хотел помочь следствию.

— Пять тысяч в год. Конечно, у него были еще комиссионные. Но он свои деньги отрабатывал полностью и был чертовски трудолюбив.

Потом они отправились в кабинет Крейга и обыскали его. Ничего нового это не принесло. Во всех делах царил образцовый порядок и было видно, что хозяин кабинета отлично справлялся со своими обязанностями. Полицейские расспросили его секретаршу, мисс Кросс, но удалось выяснить только то, что она тайно влюблена в своего шефа, а тот был слишком занят, чтобы заметить это. Шаг за шагом они обследовали содержимое его стола, полок и сейфа. Контракты, торговые декларации и деловые письма за последние десять лет на немецком и французском языках.

«Надо будет отдать их на перевод, — подумал Маршалл. — Вряд ли обнаружится что-то новое, но нельзя упускать ни малейшего шанса».

Мисс Кросс долго отказывалась открыть сейф, но Хоскинс пустил в ход все свое обаяние, и вскоре их взглядам предстали аккуратные стопки гроссбухов, сотня фунтов наличными и пачка старых фотографий, на которых отразились разные этапы службы Крейга на флоте. Вот он в простой форме матроса, затем старшина, а в конце войны Джон уже был в форме лейтенанта, правда, довольно замызганной, отчего больше смахивал на пирата. На всех фотографиях он был снят на фоне небольших катеров и под палящим солнцем Средиземного моря.

— Специальное десантное подразделение. Работа для крепких парней. Надо будет связаться с Адмиралтейством и выяснить все, что относится к этому периоду его жизни.

Хоскинс хмыкнул, полез в сейф, и вскоре в его руках оказался ролик черной простеганной материи. Он взял его за свободный конец, и узкая полоска развернулась до самого пола. Сержант снова аккуратно смотал ее в ролик.

— Дзю-до. Черный пояс, — пояснил он Маршаллу.

— Что это означает? — поинтересовался инспектор. — Он преуспел в этом виде борьбы?

— Даже слишком хорошо, лучше некуда, о себе я уже не говорю, — тут Хоскинс повернулся к мисс Кросс. — Нм когда-нибудь видели у него эту вещь раньше?

Она отрицательно покачала головой.

— Я даже не думаю, что она принадлежала мистеру Крейгу.

— Почему?

— Вы имели в виду борьбу дзю до, не так ли? — Тут сержант утвердительно кивнул. — Вряд ли мистера Крейга могли заинтересовать подобные вещи. Он был слишком мягким человеком.

Маршалл еще раз посмотрел на фотографии. Молодой человек, запечатленный на них, был явно не робкого десятка. Он снова взглянул на мисс Кросс, которой Крейг представлялся совсем другим человеком: неизменный котелок, галантность и деловитость бывшего офицера создали и воображении его секретарши совершенно противоположное впечатление. Мисс Кросс влюбилась в придуманный ей самой образ. Возможно, она была в этом не одинока и только разделила участь миссис Крейг. Инспектор не стал спорить, но фотографии и пояс забрал с собой.

Глава 2

Маршалл и Хоскинс вернулись в участок, им нужно было собраться с мыслями перед встречей с полицейским врачом и экспертом из лаборатории криминалистики. Дежурный сержант передал инспектору, что сразу после совещания его хочет видеть начальник полиции. Маршалл с безучастным видом выслушал эту новость, чем вызвал симпатию Хоскинса: детектив-инспектор, да еще с пустыми руками, должен был отнестись к подобному известию с большим благоговением.

В крошечном кабинете Маршалла их уже поджидали двое мужчин. Томас, полицейский врач, был молчаливым очкариком с замедленной реакцией и весьма посредственными способностями, особенно если дело не касалось самой насущной проблемы: где достать выпивку. Экспертом оказался инспектор Мейнард, бывший военный инженер, чья страсть ко всему взрывоопасному была общеизвестна и пережила не одну обезвреженную адскую машину. Когда Маршалл появился в кабинете, тот благодарно похлопал его по плечу.

— Ну, Боб, — сказал эксперт. — Ты сделал мне настоящий подарок.

— Рад, что тебе понравилось, — ответил инспектор, но в его голосе уже звучало уныние от предстоящего визита к начальству.

— Самый потрясающий случай за мою практику. Такого еще не было, — продолжал Мейнард. — Просто грандиозно, мы нашли кусочки обшивки автомашины, вонзившиеся в дерево в пятидесяти ярдах от гаража. Они разлетелись, как пули, и нам пришлось вырезать их бензопилой. С таким же успехом можно было сбросить на него водородную бомбу. Никогда не доводилось видеть ничего подобного.

— Что за взрывчатку они использовали? — спросил Маршалл.

— Пока еще трудно сказать, — задумался эксперт. — Возможно, гелинит, и если так оно и было, то они заложили его чертовски много. Я сразу понял, что это что-то новенькое. Может быть, даже пластид. Такая картина взрыва для динамита совсем не характерна.

— Так это был не тринитротолуол? — удивился инспектор.

— Сдетонировать такое количество динамита, — снизошел до объяснения Мейнард, — уже сама по себе задача сложная. Для этого пришлось бы делать еще один довольно мощный заряд, — тут он откинулся на стуле с видом человека, собирающегося сообщить нечто очень важное, и его большие руки грациозно извлекли из довольно древнего портфеля останки стальной коробки и плоскую свинцовую лепешку.

— Крышка этой коробки была намагничена, причем очень сильно. Взрывчатка находилась внутри нее, так что убийце оставалось только подложить ее под сиденье водителя. Крышка коробки была соединена шнуром с этим свинцовым грузом. Как вы уже смогли заметить, он очень тяжелый, — для вящей убедительности он подбросил лепешку в воздух и поймал. — Груз поместили в выхлопную трубу автомашины, и в любую секунду это шаткое равновесие…

— Но ведь это невозможно. Я хотел сказать, что для такой цели у этого грузила слишком неподходящая форма, — перебил его Томас.

— До того как эта штука сработала, она была именно той формы, какая требовалась, — поморщился эксперт. — Мы с трудом отковырнули ее от кирпича, — тут он с торжествующим видом окинул взглядом присутствующих.

Мейнард оседлал своего любимого конька, и ничто не могло испортить ему настроение.

— Когда запустили мотор, груз от вибрации свалился и потянул за собой шнур, произошла детонация. Результат нм могли видеть своими глазами.

Теперь его голос стал бесстрастным, как у профессионального лектора, и Маршалл удивленно поднял глаза, ведь он первый увидел тело. В прошлом ему приходилось иметь дело с трупами людей, которых застрелили, зарезали, забили до смерти, сожгли, но ничего подобного этим бесформенным, ужасным останкам он не встречал. Ниже пояса вообще ничего не было, голова была размозжена о лобовое стекло машины, а тут еще пожар… Этот человек умер мгновенно, но само расчленение человеческого существа казалось таким жестоким, что вызвало у него непрекращающийся кошмар последних двух ночей. Он повернулся к Томасу.

— Вам есть что сказать, док?

Тот выдержал паузу, как будто сосчитал до трех перед тем, как ответить.

— Я мало что нового могу вам сообщить, — наконец начал он. — У него было множество повреждений и каждое их них смертельно. Травма черепа, сломанная шея, повреждения основных артерий, больше дюжины переломов костей и в довершение всего колонка руля пробила сердце. Смерть его была мгновенной, — тут врач снова замолчал и тщательно протер линзы очков. — Когда я впервые увидел останки, меня вырвало.

— Меня тоже, — сказал Хоскинс.

Томас повернулся к инспектору.

— А как же вы опознали тело?

— Одежда и обувь, — ответил Маршалл. — Все вещи принадлежали Крейгу. Я лично это проверял.

Томас удовлетворенно кивнул.

— Понятно. Я еще вам нужен?

Детектив ответил отрицательно, и врач вскоре ушел.

— Впервые вижу, как Томас распустил нюни, — заметил Мейнард…

— Вы не видели труп, — ответил ему Маршалл. — Мне самому никогда не приходилось видеть ничего подобного. Так вернемся к нашей адской машине…

Эксперт подробно объяснил устройство контейнера, что у основания он сужался, а намагниченная крышка намного тоньше, чем корпус. В этом случае основная сила взрыва направлена прямо на водителя.

— Изящная вещица, — закончил свой монолог Мейнард и затем добавил: — Дерьмо!

Хоскинс от удивления даже оторвался от своей записной книжки, ему еще никогда не приходилось слышать от эксперта бранных слов о вещах, хоть как-то связанных со взрывами и взрывчаткой.

— Этот парень не очень-то беспокоился, кто еще пострадает от взрыва, — не успокаивался тот. — В машине могли быть дети или кто-нибудь еще. Эту падаль такое мало интересовало, главное, чтобы с Крейгом было покончено. Это звучит глупо, но я его ненавижу.

— Есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог это сделать? — спросил Маршалл.

Мейнард пожал плечами.

— Я сообщил все, что знаю, а остальное — это уже ваши проблемы. Я дам вам modus operandi, дальше все зависит от вас. Вы любите пиво?

— Да, — ответил Маршалл, — но меня вызывают к шефу.

— Жаль. Но если появится свободная минутка, вы сможете найти меня в «Лозе», — заметил на прощание Мейнард.

Инспектор вышел вскоре после него, пройдя по коридору, оказался у массивной двери кабинета начальника полицейского управления города, постучал в нее и тут же вошел.

— Садитесь, инспектор, — сказал Седдонс. — Как продвигается дело Крейга?

Маршалл сообщил, как было обнаружено тело, про бойню в гараже, о том, что миссис Крейг до сих пор находится в бессознательном состоянии, описал конструкцию и принцип действия взрывного устройства, изложил содержание своей беседы с сэром Джеффри. Крейг был человеком с сотнями знакомых и без единого друга, который жил своей работой, а из личных вещей имел только пачку старых фотографий и черный пояс дзю до.

— Вы проверили это?

Маршалл утвердительно кивнул.

— Он не состоял ни в одном из местных клубов, сэр. Хоскинс сейчас занимается этим вопросом. Он утверждает, что черный пояс может принадлежать только бойцу высшей категории, а уж он, можете мне поверить, сэр, знает в этом толк, — инспектор некоторое время молчал, словно вспоминая о чем-то. — Я думаю, сэр, надо связаться с Адмиралтейством по поводу его службы на флоте.

— Я уже сделал это.

Детектив был не в силах скрыть свое раздражение и нахмурился.

— Я понимаю, что мне не следовало этого делать и приношу вам свои извинения, инспектор, но у меня не было выбора. Вы сейчас поймете, почему, вот только прочитайте это, — он протянул ему отпечатанный на машинке лист бумаги.

Кому: начальнику полицейского управления.

Из архива Адмиралтейства.

Расшифровка стенограммы телефонного сообщения.

«В возрасте семнадцати лет Джон Крейг вступил в британский военно-морской флот. Прошел подготовку в Девонморте. Проявил выдающиеся способности в обращении с катерами, личным оружием, а также в боевых единоборствах. Направлен в специальное подразделение малых судов на море, где и прослужил до конца войны. Продвижение по службе: старший матрос, старшина, младший лейтенант, лейтенант. Произведение старшины в офицеры происходит чрезвычайно редко, но в данном случае это обусловлено:

а) нехваткой офицерского состава;

б) выдающимися способностями лейтенанта Крейга.

Лейтенант Крейг был дважды награжден и трижды упоминался в официальных донесениях. Принимал участие в семнадцати крупных боевых операциях в Греции, Италии и Северной Африке, дважды был захвачен в плен и оба раза бежал. Все катера, которыми он командовал, наносили серьезный урон противнику (детали опускаются, поскольку эта информация все еще остается секретной).

Лейтенант Крейг является человеком исключительной храбрости и мужества, кроме того обладает высоким интеллектом (к концу войны он свободно владел французским, итальянским и греческим языками, а также мог разговаривать на арабском и немецком). Все офицеры, с которыми ему приходилось служить, и его подчиненные единодушно характеризуют его как решительного человека, обладающего поразительными способностями».

Маршалл молча положил лист бумаги на стол своего шефа.

— У вас еще есть ко мне вопросы, сэр? — поинтересовался Седдонс.

Маршалл некоторое время колебался, но наконец нарушил молчание.

— Бомба, сэр. Инспектор Мейнард дал мне список названий взрывчатых веществ, которые могли в ней применяться.

— И что же?

— Я думаю, это был пластид, сэр.

На лице начальника полицейского управления появилась довольная ухмылка.

— Почему вы так решили?

— Крейг занимался морскими перевозками, — стал излагать свою точку зрения детектив, — его корабли доходили до Балтики, набивали трюмы и отправлялись обратно через Северное море и Атлантику, мимо берегов Франции и Италии в Средиземное. Это их типичный маршрут, сэр, — тут он извлек из своего кармана блокнот. — Вот, например, «Роуз Трейл» в прошлом году. Данциг, Гамбург, Антверпен, Рабат. Рабат находится в Марокко, сэр. В Данциге были погружены сельхозмашины и обувь из Чехословакии. Обувь разгрузили потом в Антверпене. В Гамбурге они взяли автомобили, швейные машины и спортинвентарь, и все это было разгружено в Рабате.

Маршалл перевел дыхание перед тем, как сделать серьезное заявление, ведь даже небольшая ошибка могла стоить ему нескольких лет колкостей и едких замечаний на всех совещаниях и разговорах с начальством. Наконец он решился.

— Я уверен, что в декларации груз указан неверно, и считаю, что под видом сельхозмашин и спортинвентаря было доставлено оружие для алжирских повстанцев. Не думаю, что это было известно сэру Джеффри Хантеру, Крейг занимался торговлей оружием самостоятельно, а тому доставался стандартный тариф за транспортировку. Кроме того, Крейг владел немецким, французским и арабским языками, и его ежегодные полуторамесячные поездки за границу служили хорошим прикрытием для развития оружейного бизнеса.

— Продолжайте, — ободрил его Седдонс.

— У него было все отработано до мелочей и тщательно спланировано, к тому же хладнокровия ему было не занимать, поэтому его лидерство неоспоримо. На кораблях у него должен быть доверенный человек из первых лиц, — инспектор постучал пальцем по своему блокноту, — только тогда эта схема могла работать.

— Почему вы считаете, что это был пластид?

— Французские поселенцы не любят людей, сотрудничающих с арабами, — пояснил Маршалл. — Они объединяются в различные организации типа «ОАС». У них есть хорошо подготовленные террористические группы, состоящие из фанатиков. Настоящие изуверы. Очень любят пользоваться взрывчаткой, чаще всего это пластид. Вот поэтому и… — тут детектив запнулся. — Извините, сэр, я понимаю, что все это может показаться смешным, но это единственная гипотеза, которая не противоречит фактам.

— Сегодня я имел беседу с представителем одного отдела, о существовании которого до сегодняшнего дня даже не подозревал, — Седдонс не мог сдержать улыбку, и это служило добрым предзнаменованием. — Так сказать, один из представителей рыцарей плаща и кинжала. Он разыскивал одного человека, возможно, даже Крейга. Мне кажется, что все это было из области догадок и предположений, но когда я упомянул об убитом, то тут же последовал вопрос, не был ли тот plastique. Вы понимаете, что это значит? По-французски это значит подорвать на пластидовой бомбе Жаль, что он не появился здесь немного раньше, — тут начальник полиции снова расплылся в улыбке. — Все было сделано великолепно, — похвалил он инспектора. — У вас есть еще что-нибудь?

— Да, сэр, — кивнул Маршалл. — Есть еще одно обстоятельство. Нужно разыскать брата миссис Крейг, Чарли Грина. Он единственный человек, который регулярно бывал у Крейга и клянчил деньги.

— Вы думаете, он как-то в этом замешан?

— Все может быть, — неопределенно заметил Маршалл. — В любом случае, это наша единственная зацепка.

Прислуга Крейгов достаточно подробно его описала. Он недавно купил мотороллер, нигде подолгу не задерживается, любит менять место жительства. Занятный тип, сэр.

— Хорошо, займитесь им. Это как раз по вашей части, — напутствовал Седдонс.

Инспектор встал со стула и немного замешкался у двери.

— Вот еще, сэр. «Роуз Трейл» завтра прибудет в Геную. Надо бы дать знать о происшествии ее капитану, ведь ом может оказаться следующим.

— Неплохая идея, — похвалил его Седдонс, и умиротворенный Маршалл покинул кабинет своего начальника, который предпочел не говорить ему, что утренний визитер из Интеллидженс Сервис предложил то же самое.

Глава 3

Крейг переночевал в дешевой гостинице Сен-Панкраса и йогом перебрался в более приличные апартаменты в Бейсуотере. Даже этот шаг был тщательно обдуман. Он выбрал хороший, не очень дорогой отель с приличной репутацией, из разряда тех, к которым полиция не питает повышенного интереса. В «Ровене» по случаю выставки Эраса Корта свободных номеров почти не оставалось. Крейг зарегистрировался как Джон Рейнольдс и дал манчестерский адрес. Рейнольдс был его командиром во время высадки на Крите и умер у него на руках. Того буквально изрешетили из «шмайссера», с тех пор ему довелось продать не одну тысячу этих автоматов…

Он сидел в баре и за выпивкой рассказывал барменше, как работает финансовым агентом торговой компании. Та слушала его излияния без особого энтузиазма, но несмотря на это Крейг обрушивал на нее все новую и новую информацию. Она была уверена, что имеет дело с закоренелым занудой и ждала, когда он уберется восвояси. Все шло как нельзя лучше. Барменша всем расскажет, что за зануда поселился в их отеле. Его будут игнорировать и попросту не замечать, что ему и было нужно. Любой другой вариант мог означать только одно — смерть.

Джон отправился в телефонную будку и позвонил.

— Доброе утро. «Баумер экспорт».

— Будьте любезны, мистера Баумера.

Ему пришлось выслушать сбивчивые объяснения секретарши о том, что из-за срочных и неотложных дел мистер Баумер некоторое время будет отсутствовать.

Да, нескоро ей теперь придется увидеть своего шефа — мистер Баумер будет отсутствовать вечно. Крейг повесил трубку. В телефонной кабине кто-то оставил свежий номер «Ивнинг стандарт». Его история попала на первую полосу, правда, без фотографий. В этом вопросе он всегда был осторожен, и хотя пачка старых фотографий уже почти наверняка в руках полиции, пользы от них будет мало — все-таки двадцать лет прошло.

Крейг с удивлением обнаружил, что ему потребовалось некоторое усилие, когда он читал статью о себе. Джон не интересовался подробностями описания места происшествия. Алиса по-прежнему не приходила в сознание, а человек, которого все считали Крейгом, был разорван буквально на куски. Бедняга Чарли слишком часто донашивал его обувь и одежду. Джон отложил газету и набрал еще один номер.

— Хакагава слушает, — сказал негромкий высокий голос в трубке.

— Это Крейг.

На другом конце линии раздался тяжелый вздох.

— Я остался жив. Они по ошибке убрали кого-то другого. Мне срочно нужно тебя увидеть, Хак.

— Хорошо, — сказал Хакагава, — приходи прямо сейчас.

Японец повесил трубку, а Крейг отправился ловить такси. По дороге в Кенсингтон он подумал, куда мог бы уехать Баумер. Возможно, он уже в Штатах или в своей любимой Бразилии. Ему всегда хотелось осесть где-нибудь в Рио, а после последней поездки денег у него стало предостаточно.

Но его, пожалуй, будут искать даже активнее, ведь эти люди были антисемитами. Эту идею они заимствовали у нацистов, так же, как оголтелый милитаризм и принцип фюрерства. Их непоколебимое кредо — подавляющее превосходство белой расы над всеми остальными. От этих мыслей Джону стало не по себе. Он был уверен, что рано или поздно они найдут Баумера, и если его убьют сразу, то ему просто повезет.

Хакагава занимал первый этаж и подвал в доме на Черч-стрит, одном из нелепых монстров розового кирпича: эпохи короля Эдуарда, украшенном рельефами из белого камня, который блестел на солнце, как лед. Джон позвонил, и Санаки Хакагава, опрятная японка неопределенного возраста, впустила его внутрь.

— Шиньюн дает урок, — сказала она. — Он скоро освободится.

Они выпили кофе, поговорили о погоде и даже успели обсудить ужасную дороговизну в магазинах этого района. И если миссис Хакагава и читала в газетах о смерти Крейга, то внешне это никак не проявилось. Наконец прозвенел: звонок об окончании занятий, Джон резко встал и, стараясь держаться в рамках приличия, вышел из комнаты и поспешил в подвал, где находился гимнастический зал Хакагавы.

Хак был в костюме дзюдоиста и вытирал вспотевшие руки и шею полотенцем. Удивительно красивый японец средних лет пружинистой походкой двадцатилетнего юноши подошел к Крейгу и крепко пожал руку.

— Рад тебя видеть в добром здравии, Джон. Когда я прочел в газете о твоей смерти, то…

Крейг улыбнулся ему в ответ.

— Они убили брата моей жены, тот донашивал мой старый костюм. Вот потому и произошла путаница.

— Как твоя жена?

— Я знаю только то, о чем писали в газетах. Все еще без сознания, но они не очень расстроятся, если она умрет.

— Что это за люди?

— Тебе лучше не знать. Поверь мне, Хак, так будет для тебя лучше, — от него не ускользнуло выражение обиды на лице японца. — Если они начнут хотя бы подозревать, что я жив, то примутся за моих друзей. Говорю тебе это только потому, что хочу просить об одном одолжении.

— Сделаю все, что в моих силах, ты ведь знаешь, — сказал Хакагава.

— Подумай сначала о том, что я тебе сказал. Кроме того, сюда может нагрянуть полиция.

— Ей будет интересно узнать, откуда у тебя черный пояс?

— И что ты им расскажешь?

— Правду, — ответил Хакагава. — Я давал тебе уроки борьбы, ты был моим любимым учеником, очень многообещающим дзюдоистом. Чем ты занимался и почему тебя хотели убить, мне неизвестно, но я был очень огорчен, прочитав это сообщение в газете… Так чем я могу тебе помочь?

— Ты должен научить меня приемам карате, — сказал Крейг.

— Ты умер и тебе нечего бояться, — улыбнулся японец.

— Трудно сказать, в любой момент охота может начаться снова. Я должен быть всегда готов к бою.

— Это очень плохие люди?

— Хуже не бывает.

— Ты можешь поклясться, что будешь применять эти приемы только против них?

— Даю слово, — кивнул Крейг.

— Хорошо, — протянул Хакагава. — Но помни, в твоих руках окажется страшное оружие и пользоваться им надо умело. В Японии настоящий каратист приравнивается к вооруженному человеку, особенно в суде. Я научу тебя всему, что знаю сам. Смотри.

Он поставил вертикально обрезок сосновой доски толщиной не меньше дюйма и закрепил его парой струбцин, потом замер на мгновение и сделал резкий выпад рукой, сжатой в кулак. После третьего удара половинки доски разлетелись в разные стороны. Потом такую же доску он закрепил горизонтально и ударил по ней ребром ладони. Она лопнула после первого же удара.

— Это очень эффектный трюк, — пояснил Хакагава. — Потому я и держу здесь эти доски — это производит сильное впечатление на моих учеников. Но настоящий дзюдоист не должен бояться ударов, даже таких. Он использует i илу соперника, направит ее в нужное русло и проведет бросок.

Час спустя, обливаясь потом, Крейг уже начал изучение еще одной главы науки убивать. Хакагава приготовил для него два мешка, туго набитых песком. На этих импровизированных снарядах Крейг должен был ежедневно отрабатывать удары кулаком и ребром ладони до тех пор, пока те не затвердеют и не станут настоящим оружием бойца карате.

— У тебя хорошо получается. Ты очень способный ученик, рано или поздно наступит день, когда ты победишь меня.

— Сомневаюсь, — буркнул Джон, отирая пот со лба.

— Нет, нет, — запротестовал японец. — Пройдет год или два, и ты превзойдешь меня в этом искусстве. Даже сегодня, после этих ужасных событий, тебе ни в чем не хочется уступать мне. Ты весьма неординарный и очень опасный человек, Джон.

— Скорее был таким, — не согласился Крейг.

— Ты и сейчас такой же, и никогда не сможешь стать другим.

— Элис, моя жена, вряд ли согласится с тобой. Она всегда считала меня… — тут он заколебался, — машиной для добывания денег и упрочения ее положения в обществе. Не очень-то вежливо с моей стороны? Но я просто хотел сказать правду.

Хакагава встал коленями на татами и жестом предложил Джону последовать его примеру. Он понимал, что его собеседнику необходимо выговориться.

— Когда мы поженились, она была беременна. Собственно поэтому все и произошло. Я был одиноким неотесанным парнем, а она знала, как себя вести, как разговаривать с людьми и все такое. Я этого не умел, даже когда меня произвели в офицеры. Тогда мне хотелось стать настоящим джентльменом, и она меня им сделала. Одному Богу известно, откуда это у нее, ведь среда, в которой она выросла, мало отличалась от моего окружения, — Крейг ухмыльнулся. — Я рос сиротой, Хак. Поступить на флот для меня было все равно, что обрести дом. Раньше я знал только воспитательниц из сиротских домов. Глупых, несчастных дур. Война стала моей жизненной школой, и я хорошо усвоил ее уроки.

Когда она закончилась, мне пришлось некоторое время проболтаться в Танжере. Старому менеджеру из компании Хантера потребовался помощник, а я как раз подвернулся под руку. Ему нужен был бухгалтер с задатками пирата. Я в этом преуспел, появились хорошие деньги, много денег.

Мне пора уже было открывать собственное дело, но Элис об этом и слышать не хотела. Ей больше льстило, что я был правой рукой сэра Джеффри, — тут он снова ухмыльнулся, — и на этой самой руке держалась вся фирма, вот так-то. Я зарабатывал гораздо больше денег, чем думала моя жена, но мне и в голову не приходило надоедать ей подробностями. Больше всего ее могло напугать то, что об этом могли узнать в ее клубе.

— Это был незаконный бизнес? — спросил Хакагава.

— Да, — согласился Крейг. — Но не думаю, что он был бесчестным.

— А что случилось с ребенком?

— Он умер от менингита. Она больше не хотела детей, то же самое можно было сказать и обо мне. У нас были сложные отношения, ребенку в них не было места, а тут еще этот бизнес… Я надеюсь, что она не умрет, Хак, это было бы нечестно.

— Я надеюсь, что вы оба останетесь живы, — уточнил Хакагава.

— Такой шанс у нас есть, — согласился Джон.

Глава 4

Штаб-квартира «Общества по решению проблем Алжира» находилась в Ницце. Она занимала большое каменное здание, которое втиснулось между многоэтажным гаражом с одной стороны и офисом нефтяной компании с другой. Тусклое и ничем не примечательное здание, вот только особо прочные стекла в его окнах были с дюйм толщиной и защищены решетками, да еще стальные сейфовые двери, замаскированные под деревянные. Все эти меры предосторожности, очевидно, были рассчитаны на длительную осаду и штурм здания с применением бронетехники. Сотрудники, работающие внутри здания, все были отставными военными, прошедшими школу войн в Индокитае и Алжире. Это были люди, свято верившие в то, что Алжир принадлежит Франции, и никаких сомнений по этому поводу быть не может.

В здании был оборудован гимнастический зал с примыкавшим к нему тиром. В кабинетах хранились все непременные атрибуты современного шпионажа: микрофильмотека, многочисленные досье, коротковолновые передатчики, разнообразные сведения об арабских странах и их руководителях, своих союзниках, боевиках, источниках финансирования и фанатиках, готовых не раздумывая отдать свою жизнь во имя идеи. Списки врагов подразделялись на тех, кот можно подкупить или запугать, и тех, кого может остановить только смерть. Отдел допросов находился непосредственно на вилле полковника, и его сотрудники появлялись в штаб-квартире очень редко.

Три дня спустя после гибели Чарли Грина один из них появился там и был немедленно принят руководством. Табличка на двери кабинета, находившегося на верхнем этаже здания, гласила: «Полковник де Сен-Бриак, основатель и президент». Вход охранял человек с автоматическим карабином, а внутри в оливковой униформе, с эполетами французской армии, хотя и был давно уже уволен из ее рядом, восседал его хозяин. Его выцветшие глаза на аскетическом лице фанатика смотрели на посетителя с маниакальным спокойствием. У его ног лежала овчарка, готовая по первому знаку хозяина броситься на посетителя. Сен-Бриак ласково потрепал ее за холку, и она осталась на месте.

— Войдите, Каделла, — сказал полковник, и тот подошел к столу, щелкнул каблуками и отдал честь.

Крупный, коренастый человек с желтоватым, болезненным цветом лица не был похож ни на француза, ни на итальянца, а по злобному выражению его лица можно было заключить, что он корсиканец.

— Я просмотрел английские газеты. Все было выполнено великолепно, — похвалил Сен-Бриак.

Каделла вытянулся по стойке смирно.

— Вольно, — скомандовал полковник, и его приказ был выполнен немедленно. Даже в штатском Каделла продолжал оставаться уоррент-офицером.

— Крейг был крепким орешком, но вы с первого же удара покончили с ним раз и навсегда. Это не может не радовать. У нас на очереди еще Баумер и Раттер.

Сен-Бриак позвонил в колокольчик, и на пороге появился невысокий мужчина, по-видимому, тоже корсиканец. При виде Каделлы он улыбнулся:

— Превосходная работа, поздравляю…

— Еще две такие удачи, и это дело можно будет считать закрытым, — негромко перебил его полковник. Пуселли умолк на полуслове. — Раттер — капитан корабля «Роуз Трейл». На днях он прибывает в Триест.

— Я прошу разрешения встретить его, — сказал Пуселли.

— Нет, — возразил Сен-Бриак, — корабль далеко не самый надежный вид транспорта, его может задержать шторм, или он может сменить курс. Будет гораздо лучше, если Раттер сам придет к тебе.

Полковник достал ключ, открыл шкаф и у него в руках оказалась папка с надписью «Раттер».

— Ему скоро все станет известно, если только он уже не знает. Как только корабль войдет в порт, Раттер помчится прямо… к тебе в объятия.

— И куда же он направится?

— В Женеву, — пояснил Сен-Бриак, — только у него уже будет другая фамилия — Олтерн. Ему нужно будет появиться в банке, где он хранит свои деньги, много денег, — тут полковник улыбнулся. — Понаблюдаешь за крупными отелями. Но на этот раз никакого шума, Пуселли, никаких взрывов. Не стоит привлекать к себе внимание.

Пуселли кивнул в знак согласия.

— Остается Баумер, — продолжал полковник, — который скорее всего отправится в Бразилию. Он неоднократно наводил справки в туристических агентствах. У меня здесь ждет человек, который очень хочет оказать нам эту услугу… за деньги, разумеется, — он снял трубку телефона внутренней связи.

— Впустите Кавальо.

В кабинете воцарилась тишина. Наконец охранник открыл дверь, Сен-Бриак снова успокоил собаку, ласково поглаживая ее по спине, и в комнату вошел толстый, потный коротышка с блестящими черными глазами.

— Чем могу быть полезен, полковник? — спросил он.

— Ты должен мне найти Баумера, — Сен-Бриак снова подошел к шкафу и достал фотографию. — Вот он. Сорок три года, еврей, довольно состоятельный.

— Что я должен с ним делать?

— Убить… Деньги он всегда носит с собой… Можете оставить их себе.

— Я найду его, — решительно заявил Кавальо.

— Несомненно. Ты же не захочешь терять пятьдесят тысяч франков… Пять тысяч на возвращение в Бразилию и еще сорок пять, когда я узнаю, что он мертв.

Он выдвинул незапертый ящик письменного стола, набитый деньгами так плотно, что несколько банкнот упали на пол. Пуселли наклонился и поднял пять тысячефранковых купюр, скатал в шарик и бросил толстяку, тот поймал его на лету.

Сен-Бриак улыбнулся, когда заметил, что он не может оторвать взгляд от выдвинутого ящика с деньгами.

— Тебе не дает покоя мысль, что такие суммы могут храниться в незапертом столе? — поинтересовался полковник.

— Простите меня. Просто мне показалось странным, ведь если сюда проникнет вор…

— Он немедленно будет убит, Кавальо. Это ждет каждого, кто попытается обокрасть или обмануть меня, — Сен-Бриак повернулся к Каделле. — Отвезите его на виллу и кое-что покажите. Это поможет ему уберечься от соблазнов и немного прибавит рвения.

Когда он шагнул к толстяку, тот вздрогнул и стал ловить ртом воздух.

— Я сделаю все, что в моих силах. Уверяю вас…

— В этом нет необходимости, — перебил его полковник. — Ты его найдешь. Алчность будет подстегивать тебя, тем более что ты сможешь получить не только все его деньги… но и мои. К тому же ты боишься последствий в случае неудачи и не зря. Страх — полезная штука.

Потом Каделла повез толстяка на виллу, где показал ему кое-что в пыточной камере. В конце концов у Кавальо началась рвота, и когда он покинул виллу, то был твердо убежден, что лучше покончить жизнь самоубийством, чем позволить это сделать людям полковника, а еще лучше — добраться до Баумера.

Глава 5

Радист судна «Роуз Трейл» принял радиограмму для капитана. Когда он постучал в дверь каюты, тот еще спал. Капитан Раттер проснулся, сразу вскочил с дивана и подошел к двери.

— Войдите, — пригласил он и взял у радиста телеграмму.

«Сообщаю, что мистер Крейг погиб при взрыве автомашины. Хантер».

Раттер прочитал текст и кивнул.

— Я полагаю, это был наш управляющий, сэр? — полюбопытствовал радист и чуть не присел под холодным взглядом невысокого крепыша со щегольской бородкой.

— Должно быть так, — кивнул капитан. — Какой смысл посылать такую радиограмму? Сегодня в полдень мы уже будем в порту.

— Будете отвечать, сэр?

— Зачем? Крейг уже мертв.

Радист удалился, а Раттер стал обдумывать свои действия. Если его уже поджидают в порту Генуи, ему конец. Первоначально ее не было в маршруте их следования. «Роуз Трейл» направили туда вместо Триеста, и если это им неизвестно, то у него появляется шанс. Он достал из сейфа кольт, пять тысяч долларов и центральноамериканский паспорт. На первое время вполне достаточно.

В полдень корабль прибыл в порт, и Раттер, как обычно, отправился на встречу с агентом фирмы. Понти был добродушным толстяком, щедро потчевавшим своих гостей коньяком.

Признаки беспокойства первый помощник капитана начал проявлять только спустя три часа после его ухода. Такие встречи часто надолго затягивались, да он и сам был бы непрочь оказаться вместе с ними в тихом уютном ресторанчике, подальше от этой посудины. Через три с половиной часа он понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее, и позвонил агенту. Тот сообщил ему, что Раттер не только не встречался, но даже не связывался с ним.

К тому времени, когда прибыла полиция, Раттер уже отбыл в Рим, а когда начались поиски в порту, он уже сидел в кресле самолета, летевшего в Швейцарию. После посадки в Женеве Раттер почти сразу направился в свой банк, правда, вид его совершенно преобразился. Он появился там в дорогом итальянском костюме, чисто выбритым, с паспортом на имя Олтерна и небольшим кожаным кейсом в руке. Ему сразу же предложили легкое сухое вино, каким обычно угощают клиентов среднего класса. Заверили, что нет ничего проще, чем перевести его средства в Грецию, если он захочет там обосноваться.

Раттер остановился в приличном отеле и впервые за последние сутки перевел дух. А потом заказал по телефону виски в номер. Когда в дверь постучали, он сунул свой кольт в карман пиджака, отошел от двери и пригласил войти. Это был официант, который профессионально отточенным жестом налил в бокал скотч, получил чаевые и удалился. Раттер подождал, пока дверь захлопнется, взял в руки бокал и вдохнул аромат дорогого виски.

Дверь снова отворилась, и он в зеркале увидел фигуру официанта, но на этот раз уже без подноса, а в его руке — небольшой револьвер с несоразмерно длинным стволом.

В Раттера стреляли дважды, хотя последний выстрел в затылок был уже просто лишним. Никто не услышал два негромких хлопка в номере сеньора из Центральной Америки.

Глава 6

Крейг обнаружил, что у него масса свободного времени, которое надо было чем-то заполнить. Для роли финансового агента в деловой поездке ему, чтобы не привлекать к себе внимание, нужно было проводить большую часть дня вне стен отеля. В этом ему помогали магазины и картинные галереи. Свои дальнейшие действия Джон спланировал много лет назад, но необходимо было выждать еще некоторое время, прежде чем начать новую жизнь, а пока оставалось только мечтать и любоваться картинами. Когда он расхаживал по залам Национальной галереи, ему впервые захотелось найти и уничтожить человека, который отдал приказ убить его.

Шесть долгих лет Крейг планировал, вел переговоры, устраивал выгодные контракты, подбирал маршруты судов так, чтобы они курсировали между Северной Африкой и Францией, не вызывая ни малейших подозрений у людей, которые сейчас за ним охотились, бравировал незапятнанной репутацией «Роуз Лайн» и именем сэра Джеффри. Шесть лет — долгий срок в торговле оружием. Его состояние теперь выражается цифрой со многими нулями. Теперь он может начать новую жизнь, выбрать себе занятие по душе, но все это при условии, что враги будут считать его мертвым, а пока продолжается следствие, абсолютной уверенности в этом быть не может. Вот потому ему и пришлось брать уроки у Хакагавы.

Как-то раз он недолго задержался у полотна Рубенса «Шато де Стин». На переднем плане был изображен охотник с непомерно громадным ружьем. По тому, как он держал свое оружие, как использовал для маскировки рельеф местности, было видно мастера своего дела. Крошечная, едва различимая фигура на заднем плане придавала сюжету картины законченность. Человек с ружьем был готов в любую минуту пустить в ход оружие и убить, выбора у него не было. Это будет сделано или ради того, чтобы поддержать свою жизнь и добыть еду, или потому, что его кто-то преследует, и надо спасти свою жизнь.

Сейчас сюжет картины стал особенно близок Крейгу, ему тоже выбирать не приходилось. Особенно трудно было выяснить, кто именно подложил в его машину взрывное устройство, хотя это не представлялось неразрешимой задачей, а имя человека, отдавшего приказ, для него загадки не представляло. Мысли унесли его в те далекие времена, когда он в Гамбурге встретил человека по фамилии Ланг, с которого все и началось.

Ланг тоже воевал в Греции, хотя и на стороне противника. Впервые он узнал о существовании Крейга еще в сорок третьем году, а после войны они какое-то время вместе занимались контрабандой. Сигареты, батарейки, автопокрышки — все было в страшном дефиците, от покупателей отбою не было. Джон вспомнил греческого миллионера, который умолял достать ему сигар, и представителя электрической компании из Каталонии, заказавшего четверть мили медного провода. Все было доставлено в срок и щедро оплачено, тем более, что испанская полиция едва не потопила их суденышко. Никаких накладных расходов, налогов и страховки, только чистая прибыль.

Они приоделись, вели себя как настоящие бизнесмены, каковыми в то время себя считали. Крейг мечтал стать бизнесменом еще со времен войны и был счастлив. Дела его шли успешно. Им не надо было иметь дело с оружием — простые, обычные товары приносили бешеную прибыль. Потом их пути разошлись, они уже стали солидными людьми, Джон стал работать в компании «Роуз Лайн», которая нуждалась в нем гораздо больше, чем он в ней, и все же он был доволен своей ролью: это давало ему возможность путешествовать, устанавливать новые связи, планировать маршруты судов.

Именно такая работа была ему по душе. Когда Крейг фактически возглавил всю работу компании, дела у нее пошли в гору, и она стала походить на отлаженный часовой механизм известных швейцарских мастеров. Потом его брак вступил в новую фазу, пылкая страсть сменилась терпимостью супругов и незаметно перешла во взаимное презрение. И тут его снова разыскал Ланг. С истинно немецкой пунктуальностью он появился именно в тот момент, когда такой образ жизни стал для Джона просто невыносим. Крейг ухватился за его предложение, ни секунды не раздумывая.

Ланг был хорошим психологом и видел своего бывшего напарника насквозь: тот просто не мог отказаться от нового дела, ведь оно было романтическим, опасным и сулило хорошую прибыль. Им предстояло снабжать оружием алжирских повстанцев, боровшихся за независимость своей родины против французских оккупантов. Они щедро платили за риск, но деньги для Джона уже давно перестали быть самоцелью. Он был человеком действия и уже тяготился своей нынешней ролью, кроме того Лангу нужны были его связи, его корабли, не говоря уже о деловой хватке и умении с честью выходить из сложных ситуаций.

Поначалу Крейг был на подхвате, методично выполняя указания своего патрона, но когда на первые роли в этом дуэте вышел он сам и понял, что далеко не каждый араб-повстанец является бескорыстным патриотом, а любой француз — варваром, было уже слишком поздно. Джон оказался на крючке, хотя в первое время особенно не задумывался над сложившейся ситуацией, а когда решил кончить с этим делом, на него уже вышли французские террористы, и чтобы выжить, потребовалась взаимная поддержка всех членов их организации. Ловушка захлопнулась. Все они, Раттер, Ланг и Баумер, были помечены смертью.

Ланг всегда настаивал, чтобы их встречи происходили в борделях, ночных клубах, сомнительных барах со стриптизом. Он знал, что дни его сочтены, и хотел взять от жизни все. Крейг не раз предупреждал его об осторожности, но вскоре тот нашел свой преждевременный конец. Тогда с ним была его подруга, ее они тоже не пощадили. Рано или поздно ему придется разделить их участь.

Тут ему почему-то вспомнился Макларен.

Он впервые встретил его во время передышки на Сицилии в сорок третьем. Тот был сержантом коммандос, высоким, стройным мужчиной с загорелым как у араба лицом. Мягкий акцент ничего не говорил собеседнику о мужестве и стойкости его обладателя. Макларен раздобыл где-то бутылку виски. Ему хотелось с кем-нибудь разделить свою удачу. Крейгу тогда было девятнадцать, он был старшим матросом и с уважением смотрел на Макларена. Тому было уже двадцать пять, он был на целую вечность старше своего напарника и понимал, что такое смерть.

Сержант Макларен оказался философом и хорошую беседу предпочитал любой женщине. Он так часто смотрел смерти в лицо, что ни на секунду не сомневался — и его не минует чаша сия. Глоток за глотком они опустошили бутылку «Джонни Уокера», и с последним глотком сержант сказал цивилизованному миру «прощай». Он был глубоко убежден, что война сулила скорый конец. С этих пор люди, по его мнению, смогут бороться только за собственную жизнь и, в исключительных случаях, за свое благополучие. Но таких останется очень немного, большинству будет вполне достаточно хоть как-нибудь существовать.

Когда наступит мир, преуспеют только те, чей характер только закалился на этой войне, те, кто смогут действовать решительно и не раздумывая, кто хорошо усвоил уроки школы выживания… и джентльмены.

— Другого пути для англичанина нет, — сказал он. — Ты тоже должен стать джентльменом.

Крейг вспомнил свою юность: трущобы, сиротство, бараки Девенпорта и нашел свое прошлое довольно неподходящим для будущего джентльмена.

— Не знаю, как мне это может удасться, — возразил он.

— Стань офицером, — посоветовал Макларен. — Переведись в специальное подразделение малых судов, только там ты можешь преуспеть в этом и избавься от своего акцента.

— Но ты же не смог.

— Не захотел. Я не собираюсь стать джентльменом. Мне по душе профессия школьного учителя, — отрезал сержант. — Именно поэтому я снова вернусь в университет Глазго… если доживу, конечно. На мой акцент никто не обратит внимания, вот у тебя совсем другое дело.

— Но почему я должен стать джентльменом? — с пьяной настойчивостью допытывался Крейг.

— Ты мне нравишься, — улыбнулся ему Макларен. — Всегда задаешь умные вопросы. Ни один философ не должен обходиться без старшего матроса, заправившегося щедрой порцией виски. Необходимейшая принадлежность, так сказать… Ты должен стать джентльменом потому, что ни на что другое ты не годишься. Вот если только пиратом, но этому тебя учить не надо. Так что стань офицером, это лучше и безопаснее.

Это случилось в самом начале мая, когда цвел миндаль и тихо стрекотали цикады. Как черная тряпка темнели под лунным светом, смягчавшим неказистый сицилийский пейзаж, развалины греческого храма.

Крейг взял из рук сержанта почти пустую бутылку и сделал последний глоток.

— Ублюдки, — выругался он. — Чертово сиротство. Мной командуют ублюдочные свиньи. Но подождите, это скоро закончится, и тогда я вам покажу.

— Эй, — похлопал его по плечу Макларен, — будь уверен, ты им покажешь.

Со стороны развалин древнего храма послышались заунывные звуки волынки, и сержант с трудом встал на ноги.

— Это шотландские стрелки, — сказал он, приглашая Джона следовать за ним.

Крейг заколебался. Там, в поселке его ждала молодая вдова, которая спала с ним, угощала местным вином и давала уроки итальянского языка. И все это за несколько сигарет. С другой стороны, Макларен подсказал ему отличную идею, ориентир и цель в этой жизни, и надо было отнестись к его приглашению с уважением. Ничего страшного не случится, если он сходит поглазеть на шотландских стрелков.

Они миновали их лагерь и подошли к небольшой плоской площадке, утрамбованной ногами и обожженной беспощадным солнцем. Вокруг нее расселась группа шотландских солдат, они потягивали сицилийское вино и наблюдали за происходящим на этом пятачке. В центре стоял волынщик в национальном костюме, а вокруг танцевали шестеро мужчин в юбках солдат шотландского полка.

Зрители не аплодировали. В эти минуты они все мысленно были с танцующими, наслаждаясь пронзительными и в то же время печальными звуками волынки. В движениях шотландских танцоров была какая-то особая мужественная красота. Кто-то принес два мяча, и один из юношей, одногодок Крейга, исполнил танец с мячами. Это был такой синтез грации и силы, что Макларен громко вздохнул.

— И это тоже исчезнет. Последние следы древней культуры. Может быть, в последний раз нам довелось увидеть военные танцы шотландских стрелков.

— Какого черта? — прервал его тираду Джон. — Чего ради они танцуют?

— Потому что это искусство, — терпеливо объяснил ему сержант. — Конечно, им самим это слово может не нравиться, но именно так обстоит дело. Искусство с большой буквы. Это часть их жизни. Каждый мужчина здесь отличный танцор, — он еще раз посмотрел на одинокую танцующую фигуру. — У них был бой под Катаньей. Они победили, но не выставляют свою радость напоказ, так им лучше.

Звуки волынки прекратились, и танцор отдал мячи. Вот теперь раздался шквал аплодисментов. На площадке появился очередной танцор, но волынщик отрицательно покачал головой и отхлебнул из бутылки с вином. Макларен потащил Крейга за собой.

— Пошли со мной. Я еще раз покажу отголоски умирающей культуры.

Он подошел к волынщику и о чем-то переговорил с ним на языке шотландских кельтов. Тот ухмыльнулся, кивнул ему в знак согласия, и Макларен запел. Высоким голосом он стал выводить сложную, запутанную мелодию с почти неразличимым ритмом. Его голос подражал то скрипке, то волынке, и в то же время казалось, что певец почти не дышал. На площадку вышел молодой солдат и начал танцевать, суета среди зрителей прекратилась, и они сосредоточили все свое внимание на этом дуэте. Позднее, будучи уже зрелым мужчиной, Крейг понял, что оказался свидетелем удивительной сцены: старинные танцы кельтов посреди руин древней цивилизации, да еще в военное время. Но тогда все это ему так понравилось, что защемило сердце, а когда песня прекратилась, он уже с трудом сдерживал рыдания.

— Виски пополам с ностальгией, — сказал подошедший Макларен. — Ничто так легко не заставляет нас плакать, как эта гремучая смесь.

Крейг кивнул ему в знак согласия, правда, в то время ему еще не было известно, что такое ностальгия.

— Как будто я оказался в родительском доме. Отец иногда брал меня на рыбалку, — наконец смог выдавить он. — Среди рыбаков один старик любил петь старинные песни. От них на душе становилось теплее.

— Тебе надо украсить эту историю еще кое-какими подробностями и почаще вспоминать о ней. Джентльмены не чужды сентиментальности и любят истории о честной и достойной бедности, — посоветовал сержант, но Крейг не слушал его.

— А когда мне стукнуло одиннадцать, мать сбежала с молодым матросом, стюардом с «Кингс Лайн». Мой старик сиганул головой вниз с моста, а я оказался в этом дурдоме, который они называли приютом. Там уже было не до рыбной ловли, зато меня там научили драться.

Тут он оставил Макларена и отправился к своей вдовушке…

Он вышел из галереи и купил газету. Заметка на последней странице сообщала о загадочном убийстве в Женеве человека по имени Олтерн. Крейг хорошо знал, кто скрывался под этим именем. Раттер тоже был с ним тогда в лагере на Сицилии. Джон от всей души желал ему успеха, но все-таки они его нашли. На какое-то время он замешкался на ступеньках парадного входа, вспоминая молодого и полного сил Раттера, его отчаянную отвагу во время боевых операций, — ведь тому всегда хотелось доказать всему миру, что несмотря на маленький рост ему по силам любое задание. Взрыв на катере и ночная погоня в оливковой роще теперь казались Крейгу ночным кошмаром.

Он вспомнил, как Раттер сцепился в смертельной схватке с белокурым немцем громадного роста. Тот всегда выбирал именно таких, словно желал доказать, что для него они не так уж и велики… Он оставил хорошо оплачиваемую, спокойную работу ради службы в «Роуз Лайн». Раттер знал, что его ждет, и прекрасно сознавал опасность, сопряженную с его новой работой. Вот бы сейчас перекинуться парой слов с Маклареном, поинтересоваться, чем он занимался после войны.

— С вами все в порядке, мистер? — послышался у него за спиной встревоженный голос газетчика, и только тут Джон заметил, что по его лицу текут слезы. Крейг отрицательно покачал головой и пошел к Трафальгар-сквер, потом сунул газету под мышку, смешался с толпой и перестал привлекать к себе внимание.

Джон вернулся в отель, переоделся и снова отправился побродить по городу. Он понимал, что в таком состоянии это довольно опасно, но просто не мог один сидеть в четырех стенах. Крейг направился в сторону Сохо, не пропуская ни одной забегаловки, где ему могли налить стаканчик спиртного. Он ненадолго задержался у входа в итальянский ресторанчик, в котором они с Раттером любили провести время за тарелкой спагетти и бутылкой хорошего вина, а потом снова пошел по улицам, время от нремени заглядывая в пабы.

В одном из них на Тоттенхем Корт-роуд Крейг познакомился с ирландцем по имени Даймонд, который сразу проникся к нему симпатией и сопровождал его до позднего вечера. Когда все пабы уже были закрыты, Даймонд потащил его в «Лаки Севен», ночной клуб, в котором ему приходилось бывать. Не последнюю роль в этом выборе сыграло то обстоятельство, что до него было рукой подать, и к тому же туда иногда заходила его знакомая. Даймонд работал в букмекерской конторе, был страстным поклонником театра и остаток ночи решил посвятить пересказу сюжетов всех пьес, которые ему удалось посмотреть. Время от времени они угощали друг друга виски, и под нескончаемую болтовню своего нового знакомого Джон думал о судьбе Раттера. Потом появилась его девушка, Даймонд засуетился, нашел свободный стул, заказал для нее джин с тоником, представил ее Крейгу и, как ни в чем не бывало, возобновил свой монолог с той самой фразы, на которой его прервал.

Девушку звали Тесса Харлинг, и Джон попытался вспомнить, что ему было о ней известно со слов нового знакомого. Кажется, она пыталась сделать карьеру на сцене, но потерпела неудачу. Потом без особого успеха пыталась устроить свою семейную жизнь — ее муж оказался редкостным мерзавцем. Теперь она жила на его алименты, слонялась по клубам типа «Лаки Севен», угощалась дармовой выпивкой и терпела присутствие Даймонда за его мягкость и нетребовательность.

Позднее пробуждение, головная боль, кофе с аспирином вместо завтрака и куча сигарет… Иногда она проводила время с мужчинами, которые ей могли даже быть противны и от которых она не могла отказаться из-за своего одиночества. Прирожденная жертва, совсем как та девица Ланга.

И так же, как неведомая ей крестница, она была красива. На вид около двадцати восьми, высокая, с пышными формами, короткой стрижкой крашеных в иссиня-черный цвет волос и печальными карими глазами, которые уже давно не видели ничего веселого в этой жизни, хотя ее крупный рот был словно создан самой природой для улыбок.

На ней было красное платье с открытой спиной, дорогие модельные туфли. Ее внешность, фигура и манера одеваться делали ее самой привлекательной девушкой в клубе, но это ей было абсолютно безразлично. Она пришла сюда выпить и поболтать с Майклом Даймондом. Крейгу она очень понравилась, он ненадолго оторвался от своих воспоминаний и постарался произвести на соседку благоприятное впечатление. Та была явно не прочь потанцевать с ним, что он и делал время от времени, пока Даймонд изливал свое красноречие на официантку.

За соседним столиком сидели трое мужчин. Двое из них были молоды и одеты в шикарные итальянские костюмы темного цвета и дорогие кожаные туфли. Третьему было уже за тридцать, осанкой и грубыми, агрессивными манерами он напоминал удачливого боксера-средневеса. Вот ему-то и захотелось потанцевать с Тессой, что с точки зрения Крейга было вполне разумным, ведь она была самой привлекательной девушкой в клубе и к тому же отлично танцевала.

Но грубость этого костолома оттолкнула ее. Тесса пришла сюда поболтать с Майклом, да и его новый приятель, Джон Рейнольдс, почему-то был ей очень симпатичен, и она предпочла остаться в их компании, продолжая слушать несмолкаемую болтовню Даймонда и стараясь обратить на себя внимание его приятеля.

Крейга это почти не занимало. Джон уже выпил достаточно много вина, а потом, даже по клубным меркам, лошадиную дозу виски и с трудом понимал, что красивая девушка в красном платье с открытой спиной хочет с ним танцевать, а неутомимый ирландец рассказывает сюжет постановки, в которой двое бродяг поселились в мусорных баках.

Сам по себе клуб был просто ярко освещенным баром i музыкальным автоматом, но для Крейга все это снова перестало существовать, в своих мыслях он уже опять был и Танжере и распивал с Раттером бутылочку перно. Это было в пятьдесят шестом году. Они встретились в выходные и нскоре собирались пообедать с двумя испанскими девушками, но беседа их увлекла, и они вновь переживали триумф былых побед и вспоминали о смертельном риске, без которого никакие победы невозможны. Крейг осторожно коснулся темы торговли оружием, и Раттер даже прослезился от избытка чувств и благодарности за возможность снова почувствовать себя героем. До самой своей смерти он так и не догадывался, что та встреча в Танжере была далеко не случайной. Но какое это сейчас имело значение? Раттер всегда получал свою долю и даже сверх того, жизнь его до этого была нудной, утомительной и порядком ему опостылела. Тогда в баре царили приятный полумрак и прохлада, а из динамиков магнитофона звучала витиеватая восточная мелодия.

— А вы действительно коммерческий агент? — услыхал он голос Тессы.

— Да, — кивнул Крейг.

— А чем вы занимаетесь?

— Коммерцией.

— Должно быть, ваша жизнь может иногда показаться скучной, — пыталась поддержать разговор Тесса.

— Я слишком занят, чтобы скучать.

— А я вам рассказывал пьесу о двух полоумных? — снова завел свою песню Даймонд.

— Нет, — ответила ему Тесса и повернулась к Джону. — Если вы меня сейчас пригласите на танец, то у меня не будет возражений.

Средневес снова замаячил перед их столиком и пригласил ее танцевать.

— Мне жаль, — покачала головой девушка, — но я пришла сюда с этими двумя джентльменами.

— Оставьте их, — посоветовал верзила.

— Одного из них лечили электрошоком, — продолжал свой бесконечный монолог Майкл. — Он подружился с одним бродягой, — тут он, наконец, начал осознавать происходящее и посмотрел на средневеса. — Тесса пришла сюда с нами, и у нее совершенно нет желания танцевать с вами, она хочет танцевать с Джоном.

Даймонд снова повернулся к Тессе и сразу же оседлал своего любимого конька.

— Последнее время в театральных постановках речь идет только о бродягах. Не то чтобы я был против, уверяю вас, мне просто временами это непонятно, но все это очень трагично.

— Меня зовут Эдди Лимман, — представился средневес.

Крейг неприязненно покосился в его сторону. Его назойливость мешала ему думать о Раттере.

— Мне все равно, как вас зовут, — сказал Майкл, поднимая бокал, но при этом было заметно, как у него задрожала рука.

— Нет, нет, все нормально, — попыталась снять напряжение девушка и пошла танцевать с Лимманом, чья агрессивная манера сделала танец похожим на прелюдию к изнасилованию.

Джон угрюмо наблюдал за ними. Лимман может спровоцировать Даймонда на драку из-за Тессы. К чему это могло привести, было ясно как день, но ему стало жаль парня. Тот начинал ему нравиться.

— Был боксером, — шепнул ему Майкл, — теперь имеет сеть букмекерских контор, говорят, что он содержит несколько девиц или что-то в этом роде. Удивительно мерзкая личность. Лучше держаться от него подальше, Джон.

— Мне на это наплевать, — процедил Крейг. — А как же твоя девушка? Нужно увести ее отсюда.

— Это не моя девушка, — грустно сказал Даймонд. — Хотя я бы очень этого хотел… И я не могу увести отсюда Тессу, Лимман знает, где меня найти.

— Тогда нам нужно еще раз выпить, — сказал Крейг.

Тем временем танец закончился, верзила подвел девушку к их столику и бесцеремонно уселся вместе с ними. Затем к нему присоединились его напарники, и Эдди заказал всем выпивку. Разговор сразу перешел к игре на скачках, тут Крейг нарочито явно зевнул. Лимман поставил свой бокал на столик.

— Я тебя угостил, разве не так?

— Да, — нехотя буркнул Джон.

— Я не приставал к тебе, не так ли?

— Нет.

— Так в чем же дело?

— Азартные игры вызывают у меня апатию.

— Ты хочешь сказать, что я тебе надоел? — с нажимом произнес Лимман.

— Вот именно, — заверил его Крейг.

Вся троица как по команде захохотала — да этот парень просто сумасшедший!

Джон не спеша встал из-за столика, отправился в туалет и постарался при помощи холодной воды привести себя в порядок, в то же время ругая себя за ребячество. Если Лимман не шутил, то драки не миновать, а это уже будет большой глупостью. Потом он внимательно рассмотрел свое отражение в зеркале, выпил чашку кофе за стойкой и подошел к столику.

— Ну, что там с тобой стряслось? — ехидно поинтересовался Лимман.

— Мне кажется, я слишком много выпил, — ответил Джон, чем привел всю компанию в удивительно веселое расположение духа.

— Я хочу танцевать, — обратился Крейг к Тессе.

Она нерешительно посмотрела на Лиммана, и тот великодушно кивнул в знак согласия.

Как только они смешались с танцующими, девушка быстро зашептала на ухо:

— Вам лучше немедленно уходить отсюда. И заберите с собой Майкла.

— А как же вы?

— Я уйду при первой же возможности.

— Думаете, он вас отпустит?

Она обреченно пожала плечами.

— Майкл не в курсе… он уже подъезжал ко мне раньше, но как-то удавалось выкручиваться, — неуверенно ответила Тесса.

Джон почувствовал, как дрожит у него на плече ее рука.

— Вряд ли это может продолжаться до бесконечности, он слишком опасен, — в голосе девушки слышалась безысходность.

— Похоже, что он именно так и считает, — задумчиво процедил Крейг.

— Вот я и говорю. У него жуткий характер. Он может избить до полусмерти любого, кто встанет на его пути.

— В самом деле?

— Да, да. Я не шучу, — она крепко сжала его руку. — Не так давно он подрался с человеком по имени Гарри Корнер. Это здесь любой подтвердить может. Для бедняги дело закончилось больницей, а это был крепкий парень, уверяю вас.

— Удивительный мерзавец, — поморщился Джон.

— Придите же в себя наконец, — прошипела Тесса. — Пока его все это забавляет, но стоит ему разозлиться… Майкл не должен был приводить вас сюда. Лучше уходите и заберите его с собой, а я постараюсь отвлечь их внимание. Если кто-нибудь увяжется за вами, то кричите изо всех сил не переставая. Может быть, найдется смелый полицейский и придет к вам на выручку.

— Хорошо, — согласился Крейг, — я уйду, но Даймонд пусть выкручивается сам.

Девушка отшатнулась, и Джон не удерживал ее. Двое слабых людей оказались целиком во власти более сильного, но ему до этого не должно быть никакого дела. Он не должен вмешиваться и стараться не привлекать к себе внимания.

Музыка закончилась, и танцующие стали расходиться по своим местам.

— Ну так вот, — прошептала она. — Постарайтесь как можно быстрее уйти.

Он сел за столик и заказал еще кофе.

— Выпей что-нибудь еще для разнообразия, не смеши людей, — ухмыльнулся Лимман.

— Приятно было провести с вами вечер, но, пожалуй, мне пора домой, — негромко сказал Крейг, и конец этой фразы заглушил взрыв хохота.

— Аб-аб-солютно верно, — наконец смог выдавить из себя раскрасневшийся Лимман и снова заржал. Тесса попыталась изобразить на лице некое подобие улыбки, а Даймонд просто побледнел от страха. Это еще больше развеселило подонка, он облапил девушку за бедра и грубо ущипнул ее. На лице Тессы появилась гримаса боли.

— Как жаль, что вы уже покидаете нас, мистер Рейнольдс, — с издевкой сказал средневес. — Вы так развеселили нас сегодня. Слушай. Я приглашу еще пару-тройку девушек, и мы устроим у меня дома настоящую вечеринку. Как тебе это понравится, дорогая?

— О да, — оживилась девушка. — Мне это очень понравится.

— Боюсь, что я не смогу составить вам компанию, — пробормотал Даймонд.

— Это хорошо, тем более, что тебя и не приглашали. Можешь сматывать удочки.

— Я еще не допил свой джин, — почему-то заупрямился Майкл.

— Ах да, — спохватился подонок и выплеснул содержимое бокала ему в лицо.

Крейг еще раз повторил, словно уговаривая себя, что это не его проблемы и ему нет до этого никакого дела. Подумаешь, Даймонд потерял свою девушку, этого добра на его долю еще хватит, как, впрочем, и унижения. Он равнодушно проводил взглядом уходящего Майкла, потом смотрел, как Тесса суетливо принесла свой плащ.

— Мне тоже, пожалуй, пора уходить, — Крейг встал из-за столика. — У меня нет никакого желания веселиться сегодня.

— Перестань болтать. У меня вечеринка, я приглашаю, и хватит об этом, — рявкнул Лимман с угрозой, но Джон остался на месте. Идти к этому подонку ему, мягко говоря, не хотелось, но и устраивать потасовку в людном месте тоже было нельзя. Двое молодчиков с бычьими шеями чутко уловили желание своего патрона и как в почетном карауле встали по обе стороны Крейга. Так втроем, шаг в шаг, они очутились на тихой, пустынной улице.

«Ягуар» Лиммана стоял в двадцати футах от дома. Крейг повернулся, двое парней шагнули к нему поближе.

— Мне нужно идти, — сказал Крейг.

Парни взяли его под руки.

— Мистер Рейнольдс, — сказал Лимман, — вы должны поехать ко мне на вечеринку. Вам ясно?

После этого Лимман сделал нечто совсем уже глупое. Он ударил Крейга по лицу раз, а потом еще; это были жесткие и сильные удары.

И в ответ Крейг совершенно рефлекторно ударил его между ног, ударил с той ужасающей силой и точностью, которым так терпеливо учил его Хакагава. Лимман вскрикнул и скорчился, и в этот момент Крейг рванулся, развернул громил вокруг себя, вырвал одну руку и сбил подножкой того, который держал за вторую. Когда он поворачивался, первый ударил его и угодил в плечо. Крейг покачнулся и сильно рубанул его ребром ладони по горлу, но удар пришелся неточно, так что парень пошатнулся, но устоял на ногах. Второй прыгнул вперед с тяжелой полицейской дубинкой. Крейг уклонился от удара, перехватил руку и швырнул его на Лиммана.

За это время первый здоровяк выхватил складной нож, — наводящее ужас оружие, столь распространенное среди крутых парней, — и снова двинулся вперед. Несколько мгновений они с Крейгом танцевали друг против друга в свете уличных фонарей, потом парень прыгнул, — и рука Крейга, точная, как удар кобры, перехватила руку, сжимавшую нож, вывернула запястье и рванула. Кости хрустнули, молодчик завопил — и затих.

Первый громила, которого Крейг швырнул так, что тот врезался головой в бордюрный камень, лежал поверх Лиммана. Со стороны клуба никто не появился, на ступенях зрителей не было. Крейг привел в порядок одежду, поправил котелок и взглянул на Тессу, которая замерла неподвижно с самого начала схватки.

— Ну хорошо, — сказал он, — так что же мне делать с вами?

Взяв ее под руку, он миновал Лиммана, который продолжал стонать. Тесса немного поколебалась.

— Вам не следовало бы сделать что-нибудь для него? — спросила она.

Еще затуманенный выпивкой мозг Крейга поискал ответ. И нашел.

— Для него ничего сделать нельзя. Ему конец.

Она чувствовала, что он крепко держит ее за руку, пока они вновь не вышли на Тоттенхем Корт-роуд и не подозвали такси. Когда машина подъехала, он продолжал держать ее за руку, пока она не уселась, а потом быстро сел рядом с ней.

— Я не убегу, — сказала Тесса и поцеловала его.

Машинально Крейг ответил на поцелуй, но, делая это, думал о девушке только как о средстве спасения. Куда еще ему оставалось теперь идти? Она видела его в деле слишком близко, чтобы оставлять ее одну, и, кроме того, имя Рейнольдса стало известно; его могли выследить. То, что сейчас она его хотела, могло оказаться полезным, но маловероятно, что ее энтузиазм продлится слишком долго.

Она жила в квартире на Холланд-парк, однако сначала они заехали в отель «Ровена». Входя в отель, он прихватил ее сумочку с собой, сообщил ночному портье о внезапной смерти дядюшки в Мидленде и своем желании немедленно выехать. Пока ему выписывали счет, он уложился, заплатил, вернулся к такси, в котором его ждала Тесса, и вернул ей сумочку.

— Вам не следовало этого делать, — сказала она.

— Я не хотел вас обидеть, — буркнул Крейг. — Просто я не мог позволить вам уехать.

— Я не собираюсь уезжать, — сказала она. — После всего, что вы для меня сделали…

— Ничего я не сделал для вас, — возразил Крейг. — Будет лучше, если вы это поймете. Все, что я сделал, я сделал для себя. Просто так случилось, что вы оказались рядом.

Тесса улыбнулась в темноте. Она уже решила, что он слишком скромен и ненавидит похвалы. В этом было что-то любопытное. Такому человеку нет необходимости быть скромным.

У себя в квартире она ненадолго его оставила, чтобы приготовить кофе, и Крейг позволил себе еще одну небольшую порцию спиртного. Виски обожгло горло, но довольно мягко, голова осталась ясной, и он стал рассматривать ее гостиную. Над камином не слишком ровно висела репродукция с картины Каналетто, большой деревянный диван с поцарапанной ножкой был покрыт полосатой тканью, в углу ваза с букетом нарциссов. Симпатичная комната, симпатичная девушка, только обе они ему ни к чему. Он просто плыл по течению, так как плыть по течению было легче, чем всерьез разбираться в происходящем.

Из кухни не доносилось ни звука. Крейг поставил стакан и направился к двери. Из комнаты напротив донесся щелчок телефона, а затем тихий звук вращающегося телефонного диска. Крейг толкнул дверь и вошел.

Там была спальня. Тесса стояла у телефона в изголовье кровати. Ночная рубашка из прозрачного и тонкого белого нейлона подчеркивала смуглый цвет ее блестящей кожи. Когда она повернулась к нему, горевший у постели ночник осветил ее всю, так что Крейг смог увидеть всю зрелость ее тела, уже напряженного и жаждавшего его. Он быстро шагнул к ней, его левая рука нажала на рычаг телефона, правая забрала телефонную трубку и положила ее на место.

— Нет, — сказал Крейг.

— Я просто хотела позвонить Майклу Даймонду, — сказала она. — Чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

— С ним все будет в порядке. Он смотался вовремя, — сказал Крейг.

Он стоял очень близко от нее, и она придвинулась, преодолела жесткий барьер его рук и обняла его за шею. Ее поцелуй был знаком полной покорности, но и после этого он продолжал удерживать ее, не двигаясь и не прикасаясь.

— Милый, — прошептала Тесса. — Что-то не так? Что мне сделать?

— Ты что-то говорила о кофе, — сказал Крейг. — Я бы с удовольствием его выпил.

Взяв его руку, она прижала ее к своей вздымающейся груди. Сосок был твердым, как камень.

— В самом деле? — спросила она. — Ты, действительно, хочешь кофе?

— Да, — ответил Крейг. — Я хочу кофе.

Тогда она оттолкнула его, накинула халат и проскользнула на кухню. Крейг сбросил пиджак и вытянулся на широкой мягкой постели, прислушиваясь к яростному грому посуды. Наконец она вернулась с подносом и грохнула его на ночной столик у кровати, а потом стащила с Крейга ботинки.

— Это моя постель, — заявила она. — И я не хочу, чтобы она была грязной.

После этого она налила ему кофе, зажгла сигарету и вставила ее ему в рот.

— Ну вот, — сказала она, — могу я еще что-нибудь для тебя сделать?

— Хватит чего-то от меня ждать, — буркнул Крейг. — Я не твоя собственность.

Он сел на кровати и отхлебнул кофе. Кофе был хорошим. Тесса покраснела, ее губы на мгновение дрогнули, но потом она опять испытала неожиданную, переполняющую ее страсть к этому мужчине, ощутила всю скрытую в нем силу, которая должна вырваться наружу и после взрыва страсти перейти в твердую надежность любви.

— Я пошутила насчет моей постели, — шепнула она. — Я вовсе не имела в виду, что ты ее испачкаешь.

Крейг ничего не сказал.

— Полагаю, Майкл рассказывал тебе обо мне? Как я живу, и что иногда я выпиваю слишком много и чувствую себя одинокой, и какой-нибудь мужчина знакомится со мной исключительно ради постели? Но, честное слово, это происходит не слишком часто, а когда и происходит, то ничего не значит.

И опять он ничего не сказал.

— Пожалуйста, — взмолилась Тесса. — Пожалуйста! Неужели ты совсем не хочешь мне помочь?

— Я тебе помогаю, — сказал Крейг. — Я не хочу сделать тебе плохо. А именно это и случится, если ты будешь вести себя таким образом.

— Ты уверен, что это будет для меня плохо? — спросила Тесса.

— Я верю тебе, — сказал он наконец. — Даймонд говорил, что ты прекрасная женщина, но тебе слишком не везло. Этому я тоже верю.

— Ну ладно, — кивнула она, ее руки скользнули к поясу халата, она повела плечами, и халат упал на пол. Рука потянулась к выключателю, и во тьме он услышал легкое шуршание нейлона, а потом она оказалась возле него, крепко прижавшись к нему всем телом, и ее пальцы проворно расправлялись с его галстуком и пуговицами на рубашке и брюках.

Мягкое движение ее рук по телу вызвало в нем острое желание, его пальцы крепко сжались на ее бедре и мягком изгибе живота, пока она его раздевала. Теперь он мог забыть свое одиночество и страх в той умелой и страстной любви, которую она предлагала. Но даже сейчас он осознавал всю опасность, которой может ее подвергнуть, и, возможно, он даже бы отступил, если бы рот ее не нашел его рот, если бы ее губы и язык страстно не призвали взять ее…

Их любовь была яростной и одновременно нежной, требовательной, но благотворной, очистив его тело и его ум от всего, кроме желания овладеть ею. Но даже при этом сон его оставался чутким.

Глава 7

В комнате неподалеку от Куин Эннгейт сидели трое мужчин с чашками кофе. Одним из них был Линтон, инспектор специального отдела, посетивший с визитом начальника полиции Маршалла. Рядом с ним — Грирсон, агент специального подразделения разведки. Лицом к ним за столом сидел Лумис, крупный, неряшливо одетый мужчина; он был руководителем подразделения Грирсона, известного под названием «Отделение „К“». Это было небольшое тщательно отобранное подразделение, и оно действительно было очень засекреченным. «Отделение „К“» выполняло те задания, которые были слишком опасными и слишком ответственными, чтобы поручить их кому-то еще. Люди, служившие в этом подразделении, были очень квалифицированными и совершенно безжалостными профессионалами. Им приходилось быть такими, чтобы выжить. Они встретились для того, чтобы обсудить дело Крейга, и Лумис был зол; он часто бывал зол.

— Мы должны как можно скорее найти его, — сказал он. — Это может нам здорово помочь. Конечно, у французов это вызовет раздражение.

— Эти ненормальные из Алжира наверняка заметили, — сказал Грирсон.

Вновь заговорил Лумис.

— Крейг, Баумер и Раттер в этой стране были единственными, кто способен на такое безумное дело. Теперь Крейг мертв, в Женеве они прикончили Раттера, Баумер исчез. Он не будет пытаться вновь заняться прежним делом, даже если выжил, так что с этой стороны все в порядке. Сейчас не совсем подходящее время для того, чтобы затевать ссору с французами. Во всяком случае, прежде всего вы должны были найти его, Линтон. Я хочу с ним встретиться. Позаботьтесь об этом.

Линтон осторожно кашлянул. Характер у Лумиса был такой, что он мог все, но не умел прощать.

— Это можно будет сделать, если он не мертв, сэр.

Лумис повернулся в своем кресле, чтобы взглянуть на него. Он был крупным мужчиной с волосами, тронутыми сединой, словно снегом на пшеничном поле, со светлыми глазами маньяка.

— Вам нечего опасаться, — сказал он, — я почти уже решил простить вас.

Линтон покачал головой.

— Я совершенно серьезно. Вчера я опять ездил на север. Там я говорил с детективом инспектором Маршаллом. Начальник полиции поручил ему это дело, даже после того, как я сказал, что вы возражаете.

Лумис резко дернулся, и Линтон заторопился.

— Мне кажется, Маршалл достаточно сообразительный парень. Он поручил своим медэкспертам поработать над тем, что осталось от тела. И оказалось, не совсем похоже на Крейга, сэр. Он был излишне тяжеловат. А потом еще мотороллер его шурина. Его нашли. Точнее, то, что от него осталось. Он был уничтожен в окрестностях Йорка.

— Уничтожен?

— Взорвался бак с горючим, сэр. Повезло, что удалось установить номер шасси.

Лумис что-то проворчал.

— Маршалл думает, что шурин погиб в автомобиле. Крейг иногда давал тому кое-что из своей старой одежды, что могло привести к ошибке при опознании трупа. Он считает, что Крейг добрался на мотороллере до Йорка, а оттуда двинулся поездом.

— Куда? — спросил Лумис.

— Возможно, в Лондон, сэр.

— А возможно, что в Тимбукту, — буркнул Лумис. — Почему в Лондон?

— Вчера вечером некто по имени Лимман был избит вблизи Тоттенхем Корт-роуд, — сообщил Линтон. — Сейчас он находится в больнице королевы Александры, где ему придется провести некоторое время. Для него будет счастьем, если он когда-нибудь сумеет стать отцом.

— Это все гангстерские разборки, — отмахнулся Лумис. — Это дело для воскресных газет.

— Лимман — крепкий парень, — сказал Линтон. — В помощниках у него было еще двое парней. Полагают, они тоже были крепкие ребята. Они вышли из клуба с четвертым мужчиной и девушкой. Этот четвертый элементарно расправился с ними. Ему понадобилось для этого всего лишь пять ударов и примерно тридцать секунд. После этого он исчез вместе с девушкой.

— Деловой парень, — заметил Лумис.

— По приметам это может быть Крейг, — сказал Линтон.

Лумис возразил:

— А почему? Потому что он справился с тремя парнями? И вы могли бы это сделать. Даже Грирсон может. А что касается примет, то по ним вы оба можете выглядеть, как Крейг. Может оказаться, что это Грирсон приятно пропел вечерок и просто слишком скромен, чтобы рассказать нам об этом.

— Сэр, — сказал Линтон. — Я не смог бы справиться с этими тремя. По крайней мере, я не смог бы сделать этого в одиночку. Они были профессионалами. Причем хорошими профессионалами. Может быть, Грирсон смог бы с ними справиться…

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Грирсон.

— Они первые на него напали. Но на этом парне не осталось даже отметины. И они его испугались. А Лиммана испугать нелегко.

— Как он это сделал? — спросил Грирсон.

— Главным образом приемами дзюдо, — ответил Линтон.

— А у Крейга черный пояс, — заметил Грирсон.

— Хорошо, — сказал Лумис. — Посмотрим, не удастся ли вам найти девушку и поговорить с ней. Только если это действительно был Крейг, то, ради Бога, будьте осторожны. Мне бы не хотелось, чтобы вы его насторожили.

— Вы не хотите, чтобы мы привели его сюда, сэр? — переспросил Линтон.

— Я хочу, чтобы вы попросили его прийти сюда, — сказал Лумис. — Я хочу, чтобы вы вежливо его попросили. Так будет лучше и для вас. Плохо, если он начнет вас колошматить. Людям нравится думать, что мы супермены. — Он взглянул на них с презрительной ухмылкой. — Все в порядке. Приступайте.

Филиппу Грирсону было тридцать семь лет. Черные волосы, голубые глаза и склонность к лени, которая неожиданно могла превратиться в жестокую ярость, — все это делало его необычайно привлекательным для женщин. Бывший капитан морских коммандос прекрасно стрелял из пистолета и обладал быстрым и изобретательным умом. Он глубоко и страстно верил в важность и необходимость работы, которую он выполнял достаточно хорошо, чтобы заставить Лумиса относиться к нему с недоброжелательным уважением. Более того, до настоящего момента он всегда выполнял задания и при этом убил трех человек. К своему ужасу, Лумис обнаружил, что он начинает на него полагаться.

Линтон очень мало знал о Грирсоне, причем совершенно не знал о том, что тот убивал. Это было делом Лумиса — следить за тем, чтобы такие вещи оставались неизвестны, и он блестяще справлялся со своим делом. Вот почему он руководил специальным подразделением уже девять лет, и причем со стороны правительства ему не задавали лишних вопросов.

Линтон, как и все остальные в специальном подразделении, знал, что слово «специальный» означает широкую область чрезвычайной активности. Где-то на книжной полке в его доме в Пимлико между книгой Стоуна «Учебник права» и книгой Мориарти «Полицейский закон» стоял словарь, в котором слово «специальный» определялось как «один из других, особый, характерный, высочайшего качества, специально выделенная вещь или лицо». Линтон очень хорошо знал, что Грирсон соответствовал всем этим определениям, но он также знал, что с ним легко работать и маловероятно, что он станет суетиться и нервничать.

Они отправились в клуб, где побывал Крейг, «Лаки Севен», на машине Грирсона, старой «лагонде», потребление бензина которой приводило к бесконечным стычкам Грирсона с налоговым управлением и которая время от времени вызывала почтительные приветствия со стороны наиболее консервативных полицейских. Когда они подъехали, на поле битвы было спокойно, зеваки отсутствовали, а клуб как всегда начал работать после обеда. Линтон показал свое удостоверение скучавшей официантке, чья скука моментально исчезла, когда она поняла, что нашла новую аудиторию для своих рассказов.

Линтон и Грирсон слушали ее с деланным безразличием профессионалов и в результате услышали, как выглядел и как был одет человек по имени Рейнольдс, который выпил огромное количество виски, а затем попытался протрезветь i помощью кофе. Когда они попросили официантку поточнее описать его, та сказала, что он был симпатичный парень, а когда речь зашла о деталях, заявила, что он был, пожалуй, похож на Грирсона, только не такой темный. Грирсон как всегда остался доволен оценкой своей внешности; Линтон полагал, что парень представлял немалую угрозу, но, также как и Грирсон, умело маскировал это.

После того как Линтон ей пригрозил, а Грирсон постарался сыграть на ее симпатиях, официантка очень неохотно сказала им, где живет Тесса. Затем появился управляющий клуба, провел их в свой кабинет, налил виски и долго говорил о мирном и законопослушном характере членов клуба, отметив, что во всем был виноват неизвестный гость. Окно, из которого он наблюдал за конфликтом, находилось справа от его стола; телефон, которым он не воспользовался, чтобы сразу же вызвать полицию, стоял перед ним. Линтон обратил на это его внимание, и управляющий настойчиво подчеркнул свой такой же мирный характер, как и у остальных членов клуба, и отметил, что он был настолько потрясен жутким зрелищем, что совершенно потерял способность к действиям и фактически потерял сознание. Грирсон и Линтон выпили еще его виски, а затем отправились звонить Тессе Харлинг.

А та в этот момент, аккуратно причесанная и весьма симпатичная в своем нейлоном халатике, сидела у себя на кухне и смотрела, как Крейг уничтожает прекрасно приготовленную ею яичницу с ветчиной.

Тесса чувствовала, к своему огромному удивлению, что она влюбилась в этого человека. Вчера вечером она наблюдала, как он дрался с одним из величайших подонков и искалечил его. Тесса знала, что он это сделал, защищая себя, не замечая ее присутствия и даже не интересуясь ею, но тем не менее она полюбила его. Он был опасен и самостоятелен и наверняка он был преступником. Но ей не было до этого никакого дела.

Скоро, вероятно, очень скоро, он покинет ее, так как она недостаточно умна или недостаточно привлекательна, а еще потому, что он живет тайной жизнью, как и должен жить человек, за которым охотятся. И с этим ничего не поделать. Она видела, как он дрался, видела ту ужасную энергию, которой он обладал, его искусство разрушать. Куда бы ни направился Крейг, он всюду будет представлять опасность, как бомба, но до тех пор, пока он позволит, она будет следовать за ним.

Крейг закончил завтрак и предложил ей сигарету.

— Все было очень вкусно, Тесса, — сказал он. — Это, пожалуй, самая вкусная моя еда за последние недели.

Она благодарно улыбнулась ему, но его глаза продолжали оставаться холодными и настороженными. Она уже поняла, что он думает, как лучше ее оставить и исчезнуть.

— Мне хочется помочь тебе. Я хотела бы, чтобы ты остался, — сказала она.

«Даже вчера вечером, — думала она, — когда он был пьян, причем странным образом — он полностью себя контролировал, — я бы не могла оставить его одного, я должна была последовать за ним, не обращая внимания на Майкла, который так много на меня тратил и мне очень нравился. Но я не могла о нем даже думать. Этот человек стал для меня всем».

— Они пойдут по моим следам, — сказал Крейг. — Они попытаются убить меня.

Она ни на мгновение не усомнилась в том, что он сказал.

— Кто?

— Есть такие люди, которым не нравится дело, которым я занимаюсь.

— Ты имеешь в виду бандитов, да? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Это не бандиты. Это убийцы. Это лучшие убийцы из живущих на свете. Они должны быть такими. Дело в том, что у них очень большая практика.

— Но они не смогут узнать, что ты здесь, — возразила она.

— Зато может узнать полиция, — сказал он. — А им останется только последовать за ней.

— Никто не видел, как ты пришел сюда, — сказала она. — Люди постоянно приходят сюда и уходят. Милый, здесь ты будешь в безопасности. У меня есть деньги…

— У меня тоже есть деньги, — ответил он. — Я богатый человек, Тесса.

— Тогда ты можешь уйти отсюда, — сказала она. — Куда угодно.

Он пожал плечами.

— Все думают, что я уже мертв, — сказал он. — Но я не знаю, поверили они в это или нет. Если я сейчас уеду и полиция нападет на мой след, то и они тоже найдут меня.

Он подумал о расследовании:

«Если они опознают Чарли, если бедная Элис придет в себя и расскажет полиции, что он собирался ехать на автомашине, а я в это время был в саду, то они опять найдут меня. Но они уже и сейчас могут знать, что им и на этот раз не повезло. Возможно, они меня уже ищут. Я не могу позволить себе уехать».

Она видела, как страшно устал Крейг, когда он продолжил:

— Тебе лучше не впутываться во все это. Преследуя меня, они убьют и тебя. Вот что я имею в виду. Каждый раз, когда они пытаются добраться до меня, умирает кто-нибудь другой. Однако это не означает, что они не попытаются снова.

Он протянул к ней руку, и она почувствовала его сильные пальцы на своей теплой коже. В его руках было желание, но еще в них чувствовалась и дружба, и нежность, и прощание, не только по отношению к этой девушке, но ко всему теплу и нежности жизни, которыми он не мог воспользоваться.

— Мне хотелось бы остаться, — сказал он.

Тогда она поцеловала его, прижалась к нему, ей хотелось, чтобы он любил ее, и она прижималась до тех пор, пока он не ответил ей с такой страстью, которая не уступала ее собственной.

Когда зазвенел дверной звонок, они все еще сжимали друг друга в объятиях, стараясь не обращать внимания на звонок, но он продолжал звенеть и звенеть, пока Тесса не почувствовала, как рука, лежавшая на ее плече, шевельнулась и приподняла ее подбородок так, что она могла взглянуть в его глаза, вновь настороженные и жестокие.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Поверь мне. Я не могла…

Наконец он сказал:

— Я тебе верю. Узнай, кто это.

Когда она направилась к двери, он быстро и молча вскочил, сложил тарелки в раковину и спрятал свои вещи. А когда она вернулась, у него в руках был автоматический пистолет.

— Это полиция, — сказала Тесса. — Мне придется их впустить.

— Очень хорошо, — кивнул он. — Открой и постарайся задержать их в гостиной. И, ради Бога, постарайся выглядеть возмущенной. Ты же платишь налоги!

Он снова проскользнул в кухню, а звонок все звенел, и она открыла дверь. Ленивое обаяние Грирсона сразу смыло под напором ее гнева.

— Какого черта вам нужно? — спросила она. — Я только что встала.

— Мисс Харлинг? — спросил Линтон.

— Да, — ответила Тесса. — А кто вы такие?

Линтон представил себя и Грирсона.

— Можем мы войти? — спросил он.

— А вы считаете, что должны это сделать?

— Это важно. Это очень важно для вас, — сказал Линтон.

— Очень хорошо, — кивнула она. — Проходите.

Они прошли в гостиную, и Тесса постаралась сдержать себя, чтобы не взглянуть в сторону кухонной двери.

Линтон начал с места в карьер:

— Вчера вечером вы видели драку.

— Почему вы считаете, что я ее видела?

— Ну, не нужно так, — сказал Грирсон и предложил ей сигарету. Тесса отрицательно покачала головой.

— Все в «Лаки Севен» вас видели, — продолжал Грирсон. — Вы вышли вместе с человеком по имени Лимман и двумя его громилами, которые считали себя крутыми парнями. С вами вышел еще одни человек. Мистер… — Он щелкнул пальцами. — Вы помните как его зовут?

— Да, — сказала она. — И вы тоже. Это был Рейнольдс.

— Вы видели, что он сделал с другими тремя?

— Совершенно верно. Я видела, что он сделал.

— Куда вы направились после этого?

— Я вернулась сюда.

— Вместе с мистером Рейнольдсом?

— Вы шутите, — сказала она. — После всего того, что он сделал с Эдди Лимманом? А представьте, что он проделал бы тоже самое со мной?

— А почему он должен был так поступить? — спросил Грирсон. — Вы же не похожи на Эдди.

— Нет. И я не дралась с ним.

— Люди говорят, что вы уехали вместе с ним, — сказал Линтон.

— Люди могут сказать что угодно, — ответила Тесса. — Мы вместе вышли на Тоттенхем Корт-роуд, и там он меня покинул.

— Вы ему не понравились?

— Я могла ему и не понравиться, не так ли?

— Тогда почему произошла его стычка с Лимманом?

— Люди вроде него не нуждаются в поисках каких-то причин.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «люди вроде него»?

— Сумасшедшие, — сказала Тесса.

— Вы думаете, он сумасшедший?

— Он должен быть сумасшедшим. А вы знаете, почему он это сделал?

Грирсон покачал головой.

— Потому что Лимман хотел, чтобы он поехал с ними на вечеринку, а он захотел уйти домой. Он едва не убил всех троих. Не иначе как он сумасшедший.

— Домой? — спросил Линтон.

Тесса подумала, что должна быть более осторожной.

— По крайней мере, он так говорил.

— Вы имеете в виду, что он живет в Лондоне?

— Этого он не сказал, — ответила Тесса.

— Но он должен был это сделать, не так ли? Или в любом случае это выглядело так, словно он намерен остаться здесь.

Тесса промолчала.

— Он не говорил, кто он такой?

— Бухгалтер, — ответила она.

— Бухгалтер? — воскликнул Грирсон. — Он один искалечил Лиммана и двух его телохранителей.

— Может быть, он брал уроки бокса?

Вмешался Грирсон:

— Вы наверно не могли наблюдать все достаточно близко. Он ударил Лиммана и расшвырял остальных. Когда он их бил, это было похоже на такое движение? — Он провел рукой в воздухе, демонстрируя рубящий удар каратиста. — Это было похоже на такое движение, не так ли?

Тесса усмехнулась:

— Вы ведь крепкий человек, не так ли? — Она повернулась к Линтону. — И вы тоже вроде бы не из слабаков. Но вы лучше поостерегитесь этого человека. Он справится с вами обоими.

— Вы очень уверенно это говорите, — заметил Грирсон.

— Я видела его, — ответила Тесса.

— Но после этого вы его не видели?

— Да, вы правы.

— Парень, которого зовут Даймонд, — это ваш приятель, не так ли? — спросил Грирсон.

Тесса кивнула.

— Он, кажется, подумал, что вы влюбились в этого… Рейнольдса.

— Если он так подумал, то он не прав, — сказала Тесса. — Кроме того, он был пьян.

— Так что если мы осмотрим вашу квартиру, то не найдем здесь этого парня?

— Конечно, нет.

— Понимаю, — улыбнулся Грирсон, используя все свое обаяние.

— Ну, в таком случае, мисс Харлинг, будет лучше, если мы все-таки взглянем, конечно, исключительно ради вашей собственной безопасности. Я имею в виду, что такой парень, как этот, может вломиться к вам в любое время, и как вы сами сказали, он сумасшедший и никогда нельзя заранее знать, что сделает сумасшедший.

Говоря все это, Грирсон вышел в холл, а затем открыл дверь в кухню прежде, чем Тесса успела его остановить. Кухня была пуста. Тесса заставила себя протестовать, когда он принялся осматривать ее спальню и ванную комнату, однако, закончив, он повернулся к ней, излучая полное благодушие.

— Ну, вот и все, мисс Харлинг, — сказал он. — Вам совершенно не о чем беспокоиться. Вы находитесь в полной безопасности.

— Конечно, — сказала Тесса. — Я же вам сказала, что здесь никого нет.

— Ну, это в общем-то неважно, мисс, — сказал Линтон. — Ведь это вы попросили нас осмотреть квартиру, разве не так? Мы же не можем делать такие вещи без соответствующих документов, однако, если нас попросят…

Тесса глубоко вздохнула, и Грирсон с удовольствием наблюдал, как от волнения приподнялась у нее грудь.

— Убирайтесь, — бросила она.

Грирсон вздохнул.

— Если вы настаиваете. Мы, полицейские, привыкли к неблагодарности. Послушайте, мисс Харлинг, если вам придется снова увидеть Рейнольдса…

— Я его не увижу, — сказала она.

— Жизнь ведь иногда выкидывает очень неожиданные штуки. Если так случится, что вы нечаянно столкнетесь с ним, попросите его позвонить мне, будьте так добры! — Он написал номер телефона на страничке из блокнота и протянул ей. — Скажите ему, что он сможет позвонить по этому номеру в любое время. Вы можете сказать ему, что мы знаем все о парне по имени Раттер. И еще скажите, что мы можем ему помочь. Мы хотим ему помочь. Посмотрите, я все это написал.

— Почему вы так беспокоитесь? — спросила Тесса.

— Это не беспокойство, — сказал Грирсон. — Он ведь симпатичный парень, не так ли?

— Он был пьян, — сказала Тесса. — А потом он дрался. Не имеет значения, как он выглядел.

— Вы имеете в виду — для него?

— Для кого бы то ни было, — сказала она. — Он выглядел как человек, уверенный в себе.

После этого они ушли, а Тесса заперла дверь и побежала посмотреть, куда он спрятал чемоданы. Один из них был открыт и пуст. Она немного всплакнула и стала мыть тарелки. Снаружи на улице Грирсон с отвращением рассматривал убогую имитацию кирпичной коробки под дом времен короля Георга.

— Я думаю, что мы упустили его, — сказал он. — Ты же видел постель? И тарелки после завтрака? Я думаю, что это был он.

— Быстрая работа, — сказал Линтон.

— Ты забываешь обстоятельства. Этого не следует делать. Всегда следует учитывать обстоятельства. Посмотри. Она вполне самостоятельная девушка. И она одинока — ей надоела ее собственная компания и ее собственные друзья — и она плывет по течению — встречает не очень подходящих людей, вроде Лиммана. Она не проститутка, но он относился к ней, как к проститутке, и она знает о его репутации. Она знает, что он сделает, если она будет ему противоречить. Потому она и не противоречит. Она подчиняется правилам и надеется на чудо. И вот она получает это чудо. Рыцарь со сверкающим мечом. Спаситель несчастных девиц. С кем еще она легла бы в постель? Он Робин Гуд, сэр Галахер и Молодой Локинвар, все вместе взятые в одной великолепной шестифутовой упаковке. «Он выглядел как человек, уверенный в себе», — сказала она. «Не имеет значения, как он выглядел», — сказала она. Бедная девочка попалась на крючок.

— А Крейг? Если Рейнольдс и есть Крейг?

— Он понимал, что она чувствует, — сказал Грирсон. — А ему нужно жить. Ну а сейчас он уже за много миль отсюда. Но даже если он не сделал этого, то нам лучше всего вернуться назад.

Они обследовали все здание этаж за этажом, а затем снова вернулись к квартире Тессы. Она сразу же открыла дверь и когда увидела их, то ее лицо помрачнело.

— Вы, кажется, разочарованы, — заметил Грирсон.

— А вы можете в чем-то меня упрекнуть? — спросила она, но не сделала никакой попытки остановить их, когда они снова начали осматривать квартиру.

— Вы все еще намерены утверждать, что его не было у вас вчера вечером? — спросил Грирсон.

— У вас отвратительная манера разговаривать, — сказала Тесса.

— Нет, — ответил Грирсон. — Только не при исполнении служебных обязанностей. Вы же были вдвоем в постели. Это факт, мисс Харлинг. Просто факт. И кто же был этот второй?

— Я не помню, — сказала Тесса. — У меня очень плохая память… на лица.

— Вы не умеете притворяться, — сказал Грирсон. — У вас это не получается.

Тесса покраснела.

— Скажите Рейнольдсу, что я хочу увидеться с ним. Я хочу, чтобы он остался в живых, — сказал Грирсон.

После этого они опять ушли, а Тесса убрала постель, проглотила пару таблеток и уснула. Полчаса спустя Крейг вернулся в квартиру, посмотрел на спящую девушку и сел, решив подождать, пока она проснется. Через три часа она пошевелилась, через четыре часа открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее.

— Тебе не следовало… — сказала она. — Эти полицейские. Они один раз уже возвращались…

— Один из них все еще околачивается снаружи, — сказал Крейг. — Теперь они будут следить за тобой. Я же говорил, что случится что-нибудь подобное.

— Но я сказала им именно то, что ты велел…

— Тот брюнет, которого зовут Грирсон, — сказал Крейг, — неплохой полицейский. Он сообразил, что я был здесь.

— Мне очень жаль, — кивнула Тесса. — Я не смогла скрыть этого.

Крейг пожал плечами.

— Это не имеет значения. Когда они пришли, я как раз собирался уходить. Я забрал свои деньги и ушел, пока вы разговаривали. Перед тем как снова вернуться сюда, они обыскали все здание. Разве ты не знала этого? Грирсон достаточно умен. Но в его распоряжении не было достаточного количества людей, чтобы проделать эту работу надлежащим образом. Тем не менее он должен был бы обследовать служебный лифт. — Он усмехнулся. — К счастью для меня, он не сделал этого. Все то время пока мы играли в прятки, я размышлял над тем, что же я должен теперь делать, и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Я больше не хочу оставаться один. Если мы сделаем все правильно, то сможем исчезнуть отсюда. Во всяком случае для этого есть определенный шанс. В любом случае, Тесса, ты чертовски рискуешь.

— Я не против, — сказала она. — Честное слово. До того моя жизнь не была такой уж прекрасной.

— И если дела пойдут плохо, я могу снова оставить тебя.

— Я возьму то, что удастся, — сказала она и притянула его к себе.

В этот раз они занимались любовью со всей полнотой и страстью, которые были близки к отчаянию, и когда они кончили, Крейг без всякого страха крепко уснул. А снаружи Линтон продолжал наблюдать, злился и страстно мечтал о возможности снять осаду. Крейг мог быть уже за много миль отсюда, но даже если это было не так, то с какой стати он должен подчиняться Грирсону? Даже если он сделает это, почему он должен помогать Лумису? Он переступил с ноги на ногу, покосившись на мрачное облако, тяжелое от собиравшегося дождя. Грирсон в каком-то смысле рассуждал правильно, но когда подходило время делать скучную работу, он всегда исчезал.

Глава 8

Брейди отправился в больницу во всем великолепии вечернего костюма. Он надел все орденские колодки, в том числе Военный крест, Звезду Северной Африки, медали за кампанию в Италии и Нормандии. Кроме того, он приколол большой значок, купленный когда-то в доках, который предупреждал: «Девушки, будьте осторожны» и на котором большими красными буквами было написано: «Я шесть месяцев был в море». Брейди намеревался отравиться на бал, который устраивался в больнице, уступая угрозам и просьбам последней из своих жен, но тем не менее выразил свой протест. По дороге на бал он позвонил в больницу, чтобы убедиться, что никто из пациентов не испортит ему вечер. Он намеревался сказать кое-что майору… У него были все шансы на это, хотя миссис Крейг все еще находилась без сознания.

— Прошло одиннадцать дней, и она за это время не произнесла ни слова, — сказал он ночной сестре. — Две недели назад вы могли поставить сто против одного, что это никогда не случится. Так что пока вы живы, никогда не опорожняйте второй ночной горшок.

Ночная сестра фыркнула, и Брейди, решивший любой ценой произвести впечатление, похлопал ее ниже талии.

На танцах он встретил Томаса, полицейского хирурга, которому поставил виски и стал рассказывать, как неудачно устроена жизнь, потому что миссис Крейг лежит себе и помалкивает, тогда как ее муж, вместо того чтобы радоваться этому, уже давно на том свете. Томас, который был холостяком и не слишком привык к виски, в ответ заметил, что Крейг может радоваться молчанию своей жены, если ему это нравится, но что тот оказался настолько черств и бесчувствен, что даже не поинтересовался состоянием своей жены, хотя она могла умереть.

Когда Брейди узнал, что Крейг все еще жив, он заказал еще виски, так что к полуночи об этом знал уже и Пресс. Пресс был круглолицым озабоченным молодым человеком, посланным местной газетой, чтобы правильно записать фамилии, достаточно застенчивым, чтобы отказаться от дарового пива, однако набравшимся храбрости подойти к Брейди и спросить, что означает его значок, и воздержавшимся от этого, начав бесстыдно подслушивать, когда было упомянуто имя Крейга. На следующий день оказалось, что круглолицый озабоченный молодой человек является корреспондентом общенациональной ежедневной газеты на северо-востоке и его репортаж появился на первой полосе.

Это стало началом большой карьеры. Еще где-то круглолицый озабоченный молодой человек услышал, что Крейг был в Танжере, и максимально это использовал. Из лабиринта намеков возникла история о благородном и романтическом преступлении, в которой Крейг, избежав смерти, каким-то образом вернулся на родину, чтобы встретиться с тем, кого он знал как своих безжалостных врагов. И репортеры снова отправились на север. Одного из них послала газета «Оссерваторе романо», другого с фоторепортером — журнал «Шпигель». Внезапно появились два француза, заявивших, что не принадлежат к какой-либо определенной редакции.

Маршаллу пришлось снова встретиться со своим шефом. Он уже встречался с доктором Томасом, беседа с которым оказалась очень нелегкой. Люди из специального подразделения прилагали огромные усилия, чтобы избежать утечки информации, и шеф дал слово, что будет им содействовать. Маршалл постучал в дверь шефа и вошел, услышав громогласное приглашение.

В комнате находился еще один человек, толстый рыжеволосый мужчина с заметными признаками седины, его огромные ягодицы свисали с сидения жесткого деревянного стула. Толстяк с явным неудовольствием покосился на Маршалла, а потом хмуро взглянул на шефа.

— Это и есть тот парень? — спросил он.

— Да, это детектив инспектор Маршалл, — ответил тот.

— Выглядит вполне прилично. Он похож на парня, у которого есть идеи в голове. Хорошие идеи, — добавил толстяк с еще более хмурым видом.

— Ты все сделал очень хорошо, сынок, но теперь тебе следует оставить это дело.

Шеф сказал:

— Этот джентльмен из контрразведки. Боюсь, тебе придется делать то, что он скажет.

— Но я же знаю, что я прав. Я могу это доказать. Я получил отчет доктора Томаса.

— Ну, конечно, ты прав, — кивнул толстяк. — Видишь ли, трудности состоят в том, что это дело стало слишком широко известным.

— Но при расследовании все непременно выплывет наружу, — сказал Маршалл.

— Это спорный вопрос, — сказал толстяк. — Очень спорный. Я должен попросить вас вести себя разумнее при расследовании; поверьте мне, я должен это сделать. Дело складывается таким образом, что я намерен попросить вас отложить это дело. Я также хотел бы попросить вас отказаться от вашего заявления, что Крейг все еще жив.

— Но какого черта мне это делать? — спросил Маршалл.

— Потому что если вы не сделаете этого, то его не будет в живых, — сказал толстяк, — а у меня есть кое-какая работа для Крейга. Не очень приятная, но очень важная небольшая работенка. И он не сможет ее выполнить, если будет мертв. Как же он сможет это сделать?

— А как насчет шурина Крейга?

— Он мертв, сынок. О нем нечего беспокоиться.

— А относительно миссис Крейг? Предположим, что она поправится? — спросил Маршалл.

— Она не сделает никаких публичных заявлений до тех пор, пока Крейг не выполнит свое задание.

— И я должен отказаться от ведения дела? — спросил Маршалл.

— Я думаю, что тебе придется сделать это, если только ты не большой мастер врать. Ты хорошо соображаешь, меня это восхищает, и я с уважением отношусь к твоей воле и прочим способностям — ведь дело оказалось бы для меня довольно сложным, не приди ты к мысли, что Крейг жив. Но теперь это может стать известно всем, особенно если ты все не опровергнешь. Но если опровергнешь, это нужно сделать убедительно. Официально ты будешь выглядеть несколько неловко, но неофициально окажешь себе небольшую, но важную услугу. Твой шеф сказал, что ты сумел сообразить, на что способен Крейг. Ну а сейчас сложилась такая ситуация, что Крейг может оказаться весьма полезным нашей стране. Видишь ли, он обладает весьма специфическими знаниями. Твоя голова нам изрядно помогла, сынок. Боюсь, что теперь тебе придется отступить.

— А что относительно доктора Томаса?

— Я поговорю и с ним, — сказал толстяк. — Но Пресс будет ходить за вами по пятам.

— Хорошо, — кивнул Маршалл, — я откажусь от своего заявления.

— Это очень разумное решение, сынок, — сказал толстяк.

Теперь он стал добродушным и расслабленным, как это бывает с толстяками, но таких холодных и беспощадных глаз Маршаллу никогда в жизни видеть не приходилось.

Маршалл и доктор Томас провели следующие два дня, стараясь или избегать репортеров, или направлять их по ложному следу и предоставлять тем возможность теоретизировать, не имея никаких фактов, или стараться как-то использовать коматозное состояние мисс Крейг и фотографию Чарли Грина. Никакие взятки или угрозы не помогли достать фотографию Крейга. Два французских репортера посетили контору «Роуз Лайн» и задали такое множество вопросов, что довели мисс Кросс до слез, а сэра Джеффри до состояния тихого бешенства. Когда он пригрозил, что вызовет полицию, они оставили его в покое. Поскольку его оставили в покое, а мисс Кросс продолжала плакать, то сэр Джеффри не стал вызывать полицию.

В общем все обошлось. Французы убедились в его полной непричастности и не видели причин, почему он должен был умереть.

Репортеры вернулись обратно в Париж, а оттуда следующим самолетом вылетели в Ниццу. В аэропорту их поджидал черный «ситроен», и они немедленно отправились в здание неподалеку от площади Массены. Оба с удовольствием грелись на ярком солнце; в Англии было холодно, а они любили средиземноморское тепло…

Войдя в здание, им пришлось трижды предъявить свои удостоверения личности, прежде чем они смогли попасть к человеку, с которым собирались встретиться; тот был в оливково-зеленой рубашке со знаками различия полковника французской армии и спортивных брюках; при этом телохранитель сидел здесь же и рассматривал их, держа в руках автомат «стен», а у его ног сидел эльзасский дог, который часто и тяжело дышал и, как и хозяин, внимательно и настороженно смотрел на них, готовый по первому слову броситься на репортеров.

Сен-Бриак сидел очень спокойно, сдерживая себя страшным усилием воли, выдаваемым лишь безумным блеском его светлых глаз. Он выглядел очень худым и тем не менее сильным, причем это была не физическая сила, а сила фанатика. Даже его безмятежность достигалась исключительно в силу того, что он был не способен к жалости и состраданию. Беспредельная физическая боль и даже сама смерть были для него всего лишь средствами достижения результата и ничем иным.

Один из репортеров доложил:

— Мы думаем, что Крейг все еще жив.

— Что заставляет вас так думать?

Голос полковника был таким же безмятежным, как и его лицо, но он прекрасно понимал: если Крейг остался в живых, то проваливалось одно из самых важных его дел.

— Английские репортеры считают, что полиция лжет, когда утверждает, что он мертв, но не знают, почему она так поступает.

— Вы думаете, что полиция прячет его? — спросил полковник.

— Пожалуй, нет. Они его все еще ищут. Им помогает в этом специальное подразделение Скотланд-Ярда. Это люди, которые имеют дело со шпионажем.

— Я не знал этого, — буркнул полковник, репортер покраснел и заторопился: — Один из них, детектив инспектор Линтон был в доме Крейга. И еще он посетил местную полицию.

Полковник кивнул и откинулся в кресле, телохранитель мягко сказал что-то собаке. Только после этого оба репортера осмелились подняться, чтобы уйти. Когда они вышли, полковник нажал кнопку на своем столе. Почти тотчас дверь распахнулась, сторожевой пес вскочил, шерсть у него на загривке встала дыбом, но он тут же снова сел, увидев другого человека в оливково-зеленой форме, капитана с золотистой кожей и русыми волосами, симпатичного молодого человека с прекрасными и глуповатыми голубыми глазами.

— Роберт, — сказал полковник, — Крейг все еще жив.

Капитан начал было протестовать, но полковник вновь заговорил и тот замолчал.

— Он жив, — повторил полковник. — Если бомба кого-то и убила, то не Крейга. Ну а теперь он исчез — и английская полиция его ищет. Этим занимается специальное подразделение Скотланд-Ярда. Они превосходные специалисты по розыску людей. Я думаю, что мы должны позволить им сделать это, а когда они добьются успеха и найдут его, Крейг умрет. И на этот раз мы будем совершенно уверены, что он мертв.

— Кого я должен послать? — спросил капитан.

— Каделла может попытаться снова, — сказал полковник. — Это его шанс искупить свою вину. И на этот раз с ним поедет Пуселли. Крейг теперь о нас знает, и он слишком хорош для любого из нас. Даже для вас, Роберт.

Капитан нахмурился.

— Я поеду сам, — сказал он.

— Нет, — ответил полковник, — ты нужен мне здесь.

Он показал на дверь, и охранник вышел.

— Нам нужны дополнительные средства, Роберт. И ты так хорошо умеешь их добывать! Ты такой большой, белокурый и мужественный — какая старая дама сможет тебе отказать? Нам нужны деньги, Роберт. На Ближнем Востоке слишком спокойно. В Маскате, Омане, Адене — всюду спокойно. Англичане должны сражаться точно так же, как мы сражаемся в Алжире. Наступило время поработать со старыми дамами.

Капитан вытянулся по стойке «смирно», лицо его было настолько несчастным, что полковник расхохотался.

— Быть любезным со старыми дамами — это тоже очень важное дело, — сказал он. — Без денег мы ничего не сможем. Даже привести в исполнение приговор Крейгу тоже стоит денег. Добудь мне денег, Роберт, и я найду тебе другую работу. Такой работы великое множество. Пожалуй, ее даже слишком много. Однако это не спокойная работа. Мы должны удержать Алжир. Это часть Франции. Если мы не удержим его, то для этого будет только одно извинение. Что я имею в виду, Роберт?

— Мы все будем мертвыми, — сказал капитан. Он сказал это без всякого мелодраматизма; это была просто констатация факта.

— Это не должно случиться, — кивнул полковник. — Обещаю тебе, этого не произойдет. Особенно, если мы получим те деньги, которые мне нужны. А кроме того, когда ты закончишь работу, у тебя всегда под рукой твой симпатичный англичанин… — Капитан опять попытался протестовать и опять немедленно замолчал, когда вновь заговорил полковник.

— То, что ты гей, не имеет для меня ни малейшего значения, — сказал он. — Но будь осторожен, Роберт. Это не должно стать широко известным, ты меня понимаешь?

— Да, сэр.

— Тогда можешь идти.

Когда Роберт вышел, полковник отпер ящик стола и достал оттуда список. Имя Крейга там было тщательно вычеркнуто красными чернилами. Там же были Ланг и Раттер. Тщательно и аккуратно полковник вписал Крейга снова.

Капитан Роберт Ля Валере снял свои знаки различия и вышел на площадь Массены. Худощавый брюнет в желтой шелковой рубашке, узких спортивных брюках и желтых сандалиях, с бутылкой красного вина сидел перед кафе, щурился на солнышке и хмуро поглядывал на здание; перед ним стояла нетронутая выпивка.

В уме он вновь и вновь повторял слова, написанные на дощечке у двери: «Общество решения алжирской проблемы. Президент: полковник де Сен-Бриак» и каждый раз добавлял непристойности, которые не очень подходили к желтой шелковой рубашке, бутылке красного вина и узким спортивным брюкам. Затем он увидел Роберта, и его хмурого вида как не бывало. Для Роберта у него всегда была наготове улыбка. Может быть, когда-нибудь он и предаст Роберта, но только для его же собственного блага. Он обожал Роберта. Капитан протянул ему руку, он схватил ее в ладони и долго не мог отпустить.

В квартире Тессы Крейг легко приспособился к новому образу жизни: тренировался по системе, которой его научил Хакагава, занимался любовью с Тессой, разговаривал с ней, слушал ее бесконечные рассказы о жизни. Сначала медленно, а потом все быстрее и сильнее он позволил себе поддаться влиянию другого человека, начал устраивать свою жизнь в соответствии с представлениями другого человека. Это изменило его куда больше, чем борода, которую он начал отпускать.

Когда она вернулась домой с газетой, он не стал спорить. Было лучше, чтобы она знала, кто он такой. Такое знание дало ей огромную власть над ним, но попытайся она воспользоваться ею, ему было бы лучше умереть. Она слишком хотела его; совершенно ясно, что она никогда бы не решилась навредить. Соберись он связать свою жизнь с другим человеком, и она и он подвергались бы огромному риску, но не сделай он этого — оставался лишь долгий период страха и одиночества, прежде чем по примеру Баумера и Раттера он сумел бы создать новый облик, не известный его преследователям.

Единственное, что спросила Тесса:

— Я полагаю, ты женат?

Он кивнул.

— Ты ведь не очень любил ее, правда?

— Нет, — сказал он. — По крайней мере, не очень долго. Я старался. Она не слишком помогала мне в этом, но я старался. Тебя беспокоит, что я женат?

— Я давно не мечтаю о цветах флёрдоранжа, — сказала Тесса. — И надеюсь, что с ней все будет в порядке.

— Я тоже надеюсь, — кивнул Крейг. — Она пострадала из-за моей ошибки. И вдобавок осталась одна. У меня была возможность помочь ей, но я просто сбежал. Если что-то случится с тобой, это тоже будет моя ошибка.

Зазвонил телефон, и она взглянула на Крейга, спрашивая его разрешения, прежде чем поднять трубку.

— Не слышали вы чего-нибудь о своем сэре Галахаде? — спросил Грирсон.

— О ком?

— О том парне, который уложил Лиммана. Он еще не заглядывал к вам?

— Вы имеете в виду Рейнольдса? Я должна заглянуть в свою записную книжку, — сказала Тесса.

Грирсон вздохнул.

— Скажите ему, чтобы он позвонил мне, — и повесил трубку.

Тесса начала было говорить до того, как опустила трубку на рычаг, но Крейг прижал палец к губам и осторожно положил трубку на место.

— Они могут прослушивать телефон. Я не думаю, что это так, но все может быть. Что имел в виду Грирсон, когда говорил, чтобы я ему позвонил?

Она отвела глаза.

— Лучше расскажи, — покачал он головой.

Тесса упрямо смотрела на него, готовая сопротивляться. Он может причинить ей боль, но для его собственной безопасности не должен знать.

— Тесса, — сказал он. — Не думай, пожалуйста, за меня. Я сам могу добраться до Грирсона, если захочу этого. Все, что мне нужно будет сделать, — сказать любому полицейскому, кто я такой. Потому позволь мне узнать, что он имел в виду. Ведь в этом деле специалист я, а не ты, моя милая. Может быть, сидеть тихо на сегодня самый большой риск.

Делать было нечего, и она немедленно рассказала все.

— Грирсон сказал: «Мы знаем о Раттере — и мы можем помочь ему», — сказала она и протянула номер телефона.

— Сказал он, кого он имел в виду, когда говорил «мы»? — спросил Крейг.

Она покачала головой.

— Может быть, речь шла о полиции?

— Может быть, — согласился Крейг, — но я не думаю, что Грирсон из полиции.

— Кто же он тогда?

Крейг пожал плечами.

— Рыцарь плаща и кинжала, — сказал он. — Легкомысленная улыбка и стремительный удар. Один из тех, кто предпочитает затащить в постель графиню, пока другие тем временем взламывают сейфы и похищают планы. В этот раз пусть он будет поосторожней. У меня тоже неплохой удар.

— Что ты намерен делать? — спросила она.

— Любить тебя, — сказал Крейг, — чтобы ты ни о чем не спрашивала.

Но потом она опять спросила, и он ответил:

— Я подумаю. Есть масса вещей, о которых я должен подумать. И когда у меня будет ответ, я тебе скажу.

Лумис снова послал за Грирсоном, и тот снова сидел и тянул черный обжигающий кофе и слушал ворчание Лумиса.

— Было очень важно получить возможность поговорить с Крейгом; это могло спасти некоторых людей, — сердито ворчал Лумис, — а также позволило бы сэкономить нам немало времени и, может быть, даже деньги налогоплательщиков. Какого черта, Грирсон, вы не можете доставить его сюда?

— Я пытаюсь сделать это, сэр, — сказал Грирсон. — Линтон поставил на ноги половину всей полиции в Лондоне, бросив их на поиски Крейга. Мы наблюдаем за морскими портами и аэропортами, устраиваем периодические неожиданные проверки в поездах. Сложность заключается в том, что единственные фотографии, которыми мы располагаем, относятся к временам войны. Мы немного подправили их, но тем не менее их нельзя считать точными портретами. Вы не хотите, чтобы Линтон передал их в прессу?

— Боже мой, конечно, нет, — воскликнул Лумис, по-настоящему обеспокоенный таким предложением.

— Будь у меня хоть малейшее представление, для чего он вам понадобился, это помогло бы, — заметил Грирсон.

— Очень хорошо, — сказал Лумис. — Вы не сможете сказать, что я не предоставил вам абсолютно все шансы. Я хочу, чтобы Крейг сделал для меня определенную работу.

Чашка Грирсона звякнула о блюдце.

— Крейг? Работу? — переспросил он.

— Не кричите, — зарычал Лумис. — Я не выношу, когда кричат. Совершенно верно, работу. А почему бы и нет? Существует только один человек, который может сделать эту работу, конечно, не считая вас. Вы можете, — если вам повезет и если я не найду Крейга, то мне придется каким-то образом использовать вас. Но я бы предпочел воспользоваться его услугами. Ему не нужно никакого везения.

— А в чем заключается эта работа? — спросил Грирсон.

— Та, которую вы начали в Ницце, — сказал Лумис. — Он просто предназначен для этого. Как, по-вашему, черт возьми, где он сейчас находится?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Грирсон.

— Так вот, а я знаю, — сказал Лумис. — Это примерно в миле отсюда. Он все еще с этой Тессой. В Холланд-парке.

— Но мы дважды обыскали квартиру.

— Видимо, он оказался слишком умным для вас. Хотя это и кажется вам крайне маловероятным, не так ли? — проворчал Лумис.

— Вы хотите, чтобы я пошел и проследил теперь за ним?

— Нет, — сказал Лумис. — Он может доставить вам неприятности. Ступайте и послушайте из соседней квартиры. Оденьтесь каким-нибудь газовщиком или что-то в этом роде. Ну, вы сами знаете, как поступить в подобном случае.

Грирсону повезло. Человек, который жил в соседней квартире, стряпчий по фамилии Реддиш, жил холостяком и посещал службы в Кентерберийском соборе. Грирсон нашел привратника, присматривавшего за квартирой, со зловещим видом обсудил возможность утечки газа и был беспрепятственно допущен в квартиру. Он установил свое оборудование и старательно записывал мурлыкание голосов, скрип кроватных пружин и продолжительной шум обильно льющейся воды в ванной. Один раз он воспользовался телефоном мистера Реддиша и позвонил Тессе, причем понял, что она вышла, так как никто не взял трубку, но вскоре после этого в туалете снова раздался шум льющейся воды. Затем наступила тишина. Пока Тесса не вернулась, Грирсон получил большую порцию «Радио Люксембург», включенного на полную мощность, и решил, что слышал достаточно.

Совершенно очевидно, что Лумис был прав и что теперь он и все остальные, включая Линтона, будут только без толку тратить время, пытаясь убедить Крейга выпить чашечку кофе возле Куин Энн Гейт. Пока же оставалось только вернуть технику, подцепить девушку и отправиться с ней пообедать, пока ему будут усиливать и обрабатывать запись. Единственная проблема состояла в том, какую девушку выбрать.

В квартире Тессы Крейг мучился над проблемой, звонить Грирсону или нет. В его голове не оставалось места для других мыслей, кроме мыслей о его собственном и ее выживании, и, тщательно проверяя все, что он должен делать, он обнаружил, что ему придется вновь вернуться к тому, кем он был и откуда взялся. Он вспомнил веселые пирушки в доме своего отца, радость рыбной ловли, идиллию испеченного в печи пирога, удовольствие от лазания в слуховое окошко и умения управлять лодкой. Затем его мать предала его, и с тех пор женщины стали чем-то подозрительным, всего лишь терпимым, предметом роскоши. Крейг всегда был очень осторожен с женщинами, по крайней мере, до настоящего момента. Затем неожиданно его ум отказался относиться к Тессе, как к проблеме. Он мог доверять ей, и он знал это, и ему не было необходимости заботиться о доказательствах.

Он вспомнил о сиротстве и нищете, в которых жил до тех пор, пока его тело не возмужало и его быстрота и сила не обеспечили ему спокойную жизнь. Поначалу он плакал и его мучили, но когда он научился давать сдачи, уже никто не осмеливался приближаться к нему. Так он остался в гордом одиночестве. Затем матери-воспитательницы: хорошие, плохие, безразличные. После этого служба в морском флоте. Снова море и безопасность, по крайней мере, до конца войны; это было единственное время, когда «подарки», которыми одарила его судьба: агрессивность, безжалостность, воля к жизни, — поощрялись властями; они даже платили ему за это. А после войны — совет сержанта Макларена и пиратство — пожалуй, это было самое правильное название для этого — в Танжере. Затем «Роуз Лайн», его шанс в жизни.

Крейга всегда удивляло, чем занимался сержант Макларен. Тот что-то говорил о преподавании в школе, но казалось совершенно невозможным, чтобы человек мог учить чему-то после того, как он узнал всю глубину отчаяния, заставившую Макларена с такой горькой убежденностью говорить, что после войны ни для чего не осталось места, кроме собственного выживания человека. Ему доставило бы удовольствие снова увидеть Макларена, столкнуться с ним лицом к лицу и сказать: «Ну, вот и я. Я сделал то, что ты мне посоветовал. Ты по-прежнему считаешь, что твой совет был хорош?»

Макларен сказал тогда, что единственным выбором для Крейга будет превращение в джентльмена или пирата, а так как тот был англичанином, то выбрал компромисс и попробовал и то, и другое, ибо сержант Макларен говорил, что цивилизация кончилась и единственное, что осталось сделать, — это захватить как можно больше власти, чтобы сделать жизнь сносной.

Он и хватал: хватал обеими руками и сжимал до тех пор, пока жертвы не начинали пищать. Затем они пытались дать сдачи; жертвы, которые он выбирал, были такими же грубыми, как и он сам; они огрубели в Индокитае в ходе многолетней войны до тех пор, пока у них не осталось одно лишь умение уничтожать других и отчаянное стремление к победе. К любой победе. После Индокитая они двинулись в Северную Африку, это были наиболее элегантные разбойники в истории. Сен-Сир — для изящной беседы, парашютно-десантные войска — для беспощадности.

И в Северной Африке они боролись против Крейга, а он профессионально продавал минометы, базуки, гранаты и пулеметы всегда готовым нажать на курок арабам, которые были счастливы уже от того, что им удавалось направить оружие в нужную сторону. Разрушения, которые они причиняли, были огромными и абсолютно случайными. С помощью винтовок, которые он поставлял, они убивали французов, и женщин, и детей; а затем и друг друга: крепкий или немощный, молодой или старый, это не имело никакого значения. Лишь узнав, где находится курок, они немедленно на него нажимали. Для европейца это было более чем страшно, это было непостижимо. Но они хорошо платили. Наличными. Каждый раз.

Французы контратаковали, не с большей жестокостью, так как это было уже невозможно, но с большей эффективностью. Они охотились за борцами за свободу или за террористами (это всегда синонимы: различаются только точки зрения), за руководителями, за штабами, за линиями снабжения и так далее, в конце концов они охотились за Крейгом, который, как они утверждали, заслуживал смерти за то, что продавал средства убийства дикарям. Крейг вспоминал увиденных убитых мужчин и женщин, с размозженными армейскими башмаками пальцами на руках и ногах, со следами ударов электрического тока на яичниках. Ему показывали машину, специально предназначенную для этого, своеобразный подарок на день рождения для маркиза де Сада. Затем были взрывы бомб в арабских кварталах, молодые колонисты, ревущие на улицах, скандирующие — Ал-жир фран-цуз-ский, гром кастрюлек и гудки автомобилей. Они были не лучше, чем арабы, может быть, даже хуже. Им следовало бы помнить, на кого они сами стали похожи.

Крейг отмахнулся от этой мысли. Правильно или неправильно они поступали, он не вникал, его это не касалось. Их коммерческое предприятие было призвано удовлетворить потребность, возникшую у двух враждующих идеологий. Он улыбнулся. Это была фраза Баумера. Баумер никогда не чувствовал себя счастливым до тех пор, пока ему не удавалось облечь грязные дела в умные слова.

Если появлялась возможность, они продавали одно и то же обеим сторонам, но французы, как правило, обходились без Крейга и Баумера. А Крейг никогда не мог обойтись без них. Поскольку на колонистах и полковниках[1] он сделал сотню тысяч фунтов. Причем свободных от налогов. Теперь ему не было нужды опасаться сиротского дома или матерей-воспитательниц. Последней у него была Элис. Элис много работала над ним и довольно близко подошла к тому, чтобы изменить его, но так до конца с этим и не справилась.

Он делал свои деньги и рисковал жизнью. Если бы он сделал так, как хотела Элис, то этого бы никогда не случилось, но он пошел своим собственным путем, а она сейчас, возможно, где-то умирала. Теперь он всегда носил смерть с собой.

Ланг. Раттер. Элис.

Возможно, скоро придет очередь Баумера.

Тесса была симпатичной, искренней, может быть, не очень умной, но она делила с ним подстерегавшие его опасности и тревоги, потому что любила его. Он не мог позволить ей умереть. Завтра он позвонит Грирсону. Может быть, он заодно напишет и Макларену, и сообщит тому, что воспользовался его советом.

Крейг зевнул и прислушался к радио. Передавали народную еврейскую песню «Миндаль с изюмом». Он постарался не думать о Баумере.

Глава 9

На следующий день он сказал Тессе, что собирается уходить. Ему потребовалось много времени и терпения, чтобы убедить ее, что он будет в безопасности, но в конце концов она согласилась, потому что поверила, что так будет лучше для него, что, может быть, это даже спасет ему жизнь. Сквозь занавешенное окно он посмотрел на человека, наблюдавшего за квартирой. Это был серьезный мужчина среднего возраста. Широкополая шляпа. Трубка. «Файнэншл Таймс». Он стоял на остановке автобуса и поглядывал на часы.

Крейг натянул узкие спортивные брюки, хлопчатобумажную рубашку, замшевую куртку. Они неплохо придумали с бородой. Затем он рассказал Тессе, что она должна делать. Он собирался встретиться с Грирсоном в одиночку.

Человек на автобусной остановке увидел, как она выскочила из дома, торопливо застегивая чемодан, с растрепанными волосами, и побежала на стоянку такси. Крейг из темноты вестибюля наблюдал, как он заколебался, а затем вскочил в стоявшее следующим в очереди такси. Когда обе машины скрылись за углом, Крейг собрался выйти, но замер на месте. За вторым такси двинулся «фиат», в котором сидели двое мужчин. Один из них, он был в этом уверен, следил за ним в Марселе, а потом ему показывали фотографии, чтобы он никогда его не забыл.

Это был Пуселли. Французский гражданин. Корсиканец по происхождению, живущий в Северной Африке. Исполнитель смертных приговоров.

Крейг медленно и глубоко вздохнул, подождал, пока его страх не уляжется, а потом отправился в бар, про который Тесса говорила, что там есть телефон. Он заказал пиво и набрал номер, который ему дал Грирсон.

— Грирсон слушает, — произнес голос.

— Это Крейг.

— А, хорошо, — сказал Грирсон. — Когда мы можем встретиться?

— За обедом, — сказал Крейг. — В «Бревер Амс». Это неподалеку от Кенсингтон Хай-стрит. В час дня. Будьте там.

Он повесил трубку, а Грирсон скорчил гримасу, когда и телефоне щелкнуло, и отправился на кухню, где девица, одетая в верхнюю часть его пижамы, жарила яичницу.

— Мне очень жаль, дорогая, — сказал он. — Кое-что произошло.

Затем Крейг позвонил Хакагаве, который немедленно согласился выполнить его просьбу, затем занялся своим пиком и газетой. Когда Тесса вошла, он вышел, оставив газету на столике. Инструкции, которые он на ней написал, были совершенно недвусмысленными.

Человек в широкополой шляпе и с трубкой еще расплачивался со своим такси, но «фиата» нигде не было. Крейг вернулся обратно к жилому дому. «Фиат» стоял на углу, и внутри находился один человек. Пуселли. Крейг прошел к служебному входу, поднялся на лифте на следующий этаж над квартирой Тессы и с величайшей осторожностью спустился вниз. Дверь была заперта, и он открыл ее ключом Тессы, медленно-медленно, слышен был стук его сердца, когда он это делал. Затем он вытащил свой люгер — холод стали немного успокоил его — и вошел в холл.

Человек в спальне был выше и тяжелее Пуселли, но двигался он очень мягко, ловко и уверенно, открывая чемоданы Крейга. Крейг вежливо заговорил по-французски.

— Стой спокойно, — сказал он, — или я убью тебя.

Человек на какое-то мгновение подчинился, но в тот момент, когда Крейг сделал шаг вперед, крутнулся как большая рыба и прыгнул вперед, рука его скользнула к пистолету. Крейг ударил его дулом пистолета, но рука мужчины изменила направление, и он попал в плечо. Тот вскрикнул от боли, но снова бросился на него, пустив в ход колени, кулаки и ноги; теперь его руки обхватили Крейга, стараясь сковать движения. Рука Крейга с пистолетом была прижата к телу, но левая рука оставалась свободной и он изо всей силы ударил ребром ладони по горлу противника. На этот раз тот громко застонал, и давление его рук ослабло; Крейг ударил еще раз, освободился, ударил мужчину под сердце и затем еще раз рубанул того по шее страшным приемом дзюдо.

Бандит рухнул на постель, а Крейг быстро проверил его карманы, затем схватил чемодан и вновь положил туда деньги, сунул в другой чемодан некоторые вещи Тессы и свои собственные. Мужчина тяжело и прерывисто дышал. Не обращая на него внимания, Крейг вышел, закрыв входную дверь на защелку.

После этого он снова спустился по служебной лестнице вниз и подождал, пока Пуселли не вышел из «фиата» и не направился к квартире. Тогда он перехватил такси, подъехал к дому Хакагавы и подождал там, пока не приехала Тесса. Когда она вошла, он не сказал ничего, кроме того, что она должна оставаться здесь, пока он не вернется, и что в доме Хака она в полной безопасности.

После этого он отправился в Британский музей и просмотрел справочник университета в Глазго. Там было огромное множество Макларенов, семь Янов Макларенов, но только одному из них было тридцать девять лет и он окончил факультет философии. Жил он в Челси. На такую удачу он даже боялся надеяться. Крейг списал адрес и отправился на метро на Кенсингтон Хай-стрит.

В баре «Бревер Амс» он выпил пива и заказал холодный ростбиф и салат. Грирсон опоздал, но как только он появился, официантка подлетела, как почтовая голубка.

— Вы опоздали, — сказал Крейг.

— Дела, уверяю вас, — сказал Грирсон, а Крейг продолжал есть.

— Послушайте, — сказал Грирсон. — Поскольку уж мы с вами вместе, не будете ли вы так любезны и не престанете изображать эдакого молчуна-фронтовика? Не то что я не могу помешать вам оставаться грубияном, но это раздражает меня и будет плохо для нас обоих.

Крейг взглянул на него; это был крупный, худощавый, уверенный в своих движениях мужчина; за его мягкими манерами чувствовалась твердость, чертовская твердость.

— Вы хотите, чтобы я тоже показал зубы? — спросил Грирсон.

— Именно за этим вы меня и искали?

— Ну, хорошо. Вы несговорчивый человек, я согласен с этим, — сказал Грирсон. — А теперь мы можем перейти к делу?

— Может быть. Но прежде всего я хотел бы кое-что узнать. Вы намерены взять меня?

— Дорогой мой, откуда такая идея? — спросил Грирсон.

— Ниоткуда, — сказал Крейг.

— О, тогда молчите и слушайте, — сказал Грирсон.

Однако в этот момент вернулась официантка, спросила, кого из них зовут Грирсон, и увела его в телефонную будку.

Крейг некоторое время продолжал есть, потом огляделся вокруг. Они с Грирсоном сидели за стойкой бара и были возле нее единственными посетителями. Большая часть столиков за их спинами была свободна, во всяком случае судя по отражению в зеркале позади бара. Глядя в него, Крейг мог совершенно точно видеть, что происходит. Тесса рассказала ему и об этом. Вот почему он выбрал именно этот бар. Еда здесь была ужасной. Крейг заказал еще пива, и барменша взглянула на недоеденный обед Грирсона.

— Он ушел надолго, не так ли? — спросила она.

— Да, — ответил Крейг.

— Симпатичный парень, правда? — сказала барменша.

— Он снимается в кино, — сказал Крейг. — Ему нужно так выглядеть. Ничего не поделаешь. Это его работа.

— А как его зовут?

— Старк Уальд, — сказал Крейг.

Лицо барменши стало печальным.

— Никогда не слышала, — сказала она.

— Вы еще услышите, моя дорогая. У этого парня есть все данные, чтобы стать настоящей кинозвездой.

— Прекрасно, — вздохнула барменша. — А вы тоже снимаетесь в кино?

— Я — режиссер, — сказал Крейг.

— Я думала, что вы, может быть, играете злодеев, — сказала барменша, Крейг усмехнулся, топорща бороду, и барменша вздрогнула от благоговейного ужаса.

— Может быть, так и случится, моя дорогая, если вы не оставите нас одних, — сказал он. — Старк получит большой шанс, если я решу, что он подходит на эту роль.

Тут вернулся с озабоченным видом Грирсон, и барменша поставила им еще пива.

— Послушайте, что вам скажет этот джентльмен, — сказала она. — Он знает, что вам больше всего нужно, мой дорогой.

Грирсон небрежно кивнул, улыбнулся, и она отошла к другому концу стойки, готовая зарычать на любого, кто осмелится прервать разговор, способствующий прогрессу британского кино.

— У меня плохие новости, — сказал Грирсон.

— Это не новость, — сказал Крейг.

— Ради Бога, прекратите. Эта ваша подружка — точнее, ее квартира…

— Что там случилось?

— Внутри оказалась бомба. Ее убрали.

Крейг отхлебнул пива.

— И нашли труп.

Крейг облизал губы.

— Ну?

— Ну и что? — спросил Крейг.

— Ваша девушка…

— Она ушла оттуда, — сказал Крейг. — Сейчас она находится у друзей. Труп — это Каделла. Жан-Мари Каделла. Я думаю, что в нем шесть футов два дюйма роста и четырнадцать стоунов[2] веса. Шрам на правом виске. Он был вместе с человеком по имени Карло Пуселли. Пуселли, должно быть, исчез. Жаль.

— Вы уверены? — спросил Грирсон.

— Я обнаружил Каделлу в квартире, — сказал Крейг. — Пуселли ждал его снаружи в машине. Мне приходилось видеть его прежде. Вряд ли я забуду, как он выглядит.

— Вы знали, что он собирается подложить бомбу?

Крейг пожал плечами.

— Я знал, что это возможно. Я не стал тратить время на поиски, — он отхлебнул еще пива. — Что мы теперь будем делать?

— Я хотел, чтобы вы поехали со мной и встретились кое с кем, — сказал Грирсон.

— Вашим боссом?

Грирсон кивнул.

— Это он намерен мне помочь?

— Да, — сказал Грирсон.

— Хорошо, — кивнул Крейг. — Но он должен действовать лучше, чем делал это до сих пор.

На Куин Энн Гейт Лумис поджидал их, прихлебывая свой ужасный кофе, пока Грирсон представлял Крейга. Затем Лумис сделал невероятную вещь. Он встал, пожал руку Крейгу и предложил ему сигару, причем даже не заворчал, когда Крейг ее взял.

Грирсон подумал, что Лумис страшно нуждается в Крейге. Крейг подумал то же самое, осматривая комнату с великолепным лепным потолком, подъемными окнами, письменным столом в стиле «чиппендейл» и глубокими креслами, обитыми цветастым ситцем. Грирсон принес кофе, и он удобно откинулся в кресле. Вне зависимости от того, что происходило, он попал к самому главному человеку. Все это могло каким-то образом оказаться полезным и для Тессы. Так что он спокойно наслаждался сигарой, пока Грирсон рассказывал Лумису о трупе в квартире Тессы.

— Вы можете это доказать? — спросил Лумис.

Крейг протянул бумажник, пистолет и дорожные чеки, которые он забрал у Каделлы, и Лумис с удовольствием их просмотрел.

— Я послал человека посмотреть, как там обстояли дела, — сказал он. — В этот раз они проявили чуть больше воображения. Бомба была спрятана под кроватью. Часовой механизм в ней поставлен на три часа утра. Они собирались дать вам возможность умереть счастливым. Беда в том, что они установили его неправильно.

— Им вообще не следовало позволять сделать это, — сказал Крейг. — Вашим бойскаутам следует побольше тренироваться.

Величественным жестом руки Лумис остановил возражения Грирсона.

— Вы не совсем правы, — сказал он. — Этот клоун, переодетый третьим секретарем министерства болтовни и глупости, не из наших людей. Мы взяли его временно из… из другой фирмы.

«Теперь, — подумал Лумис, — Линтон даст себе волю, и то ли еще будет, когда он услышит о корсиканцах».

— Видите ли, у нас недостаток рабочих рук, — сказал он.

— Так и должно быть, — согласился Крейг.

Лумис весь побагровел, потом стал розовато-лиловым и и течение двадцати секунд старался восстановить самообладание. Грирсон подумал, что день начался неплохо.

— Вы думаете, что наши друзья вышли на вас с помощью того, кто наблюдал за домом? — выдавил он наконец. Крейг кивнул. — Но как они могли это сделать?

— Они прибыли в мой дом, — сказал Крейг. — Они видели там огромное количество полицейских и репортеров, так что они тоже назвались репортерами. Затем они обнаружили, что служба безопасности также занимается этим делом. Они узнали о Тессе. После этого им оставалось только наблюдать за теми, кто наблюдал за мной.

— Вы обнаружили себя в «Лаки Севен», — сказал Лумис.

— Это оказалось очень кстати для вас, — буркнул Крейг. — Иначе вы бы никогда на меня не вышли. Так в чем же заключается ваше предложение?

— Вы проделаете для нас определенную работу, а мы поможем вам исчезнуть. Кроме всего прочего, вы сможете заработать.

— Не нужно о деньгах. У меня их и так достаточно. Как насчет Тессы?

— Мы вытащим и ее.

— В чем состоит работа?

— Каделла и Пуселли работают на человека, которого зовут Сен-Бриак, — сказал Лумис.

— Полковник Пьер-Огюст Люсьен де Сен-Бриак, — поправил Крейг.

— Вы встречались с ним?

Крейг покачал головой.

— Если бы я с ним встретился, то один из нас был бы мертв.

— Он — опасный человек. Очень опасный. Все эти люди из Алжира — сумасшедшие, но Сен-Бриак особенно. Он старается втянуть нас в свою войну. Он думает, что настало время, чтобы мы тоже ввязались в драку с арабами. Вы знали об этом?

— Нет, — сказал Крейг.

— Так вот, именно этим он и занят, — сказал Лумис. — Он устраивает нам неприятности на Ближнем Востоке, — всюду, где только может. Иордания, Оман, Аден, Ирак, всюду, где есть британские интересы. И всем известно, что там, где нефть, там есть и неприятности. Он почти до полусмерти избивал политиков и использовал их для того, чтобы устраивать бунты и восстания. Последнее обошлось в одиннадцать жизней. Среди них было трое женщин и двое детей. И он намерен продолжать все это до тех пор, пока он не втянет нас в войну с арабами так же глубоко, как уже втянулись французы.

— Но почему, черт возьми… — начал Крейг.

— Он считает, что арабы объединятся, — и я беру на себя смелость сказать, что он прав, — поэтому он думает, что мы тоже должны объединиться. Французы не смогут справиться с арабами собственными силами. Им нужна помощь. Он думает, что мы единственные, кто может им помочь.

— Мы никогда не сделаем этого, — сказал Крейг.

— Конечно, нет, но нам придется чертовски долго выбираться из всего того, что он натворил, — кивнул Лумис. — Он уверен, что мы будем нести ответственность за все, что он сделал.

— Тогда почему немедленно не отказаться от этого? Не сказать, что все сделал он?

— Арабы никогда нам не поверят. И почему они должны это делать? У них есть все доказательства, которые он им оставил. Оплата в пятифунтовых банкнотах, британское оружие и боеприпасы, листовки и памфлеты британских фашистских организаций. Не так легко отрицать все подряд и быть при этом достаточно убедительным. Особенно, когда люди, которых ты стараешься убедить, хотят верить, что все это в какой-то степени твоя вина.

— Пожалуйтесь французам, — посоветовал Крейг.

— Мы так уже делали, — ответил Лумис. — Да, мы делали это. Но Сен-Бриак — никто. Он не занимает никакой официальной должности. Они вышвырнули его из армии за жестокость. Официально французская разведка никогда не слышала о нем, — хотя неофициально добрая половина из них оказывает ему всю ту помощь, в которой он нуждается. У них хватает наглости уверять нас, что они не могут напасть на его след, хотя все это время его штаб-квартира находится в Ницце. Она называется «Обществом по решению алжирской проблемы». Общество это преследует две цели. Одна заключается в том, чтобы втянуть нашу страну в их войну, а вторая — в том, чтобы исключить нежелательные влияния. Под нежелательными влияниями они подразумевают тебя и парней вроде тебя,і исключение означает убийство, и он чертовски хорош для этого. Ты первый, с кем он дважды потерпел неудачу. 1’аттера он прикончил с первой попытки.

— Вы хотите, чтобы я убил его, — сказал Крейг.

— Да, — сказал Лумис. — Я действительно хочу. Я уже пытался сделать это, и ничего не получилось. Ближний Восток — пороховой погреб, а он сидит в самом центре, хихикает и разбрасывает спички. Мне приказано остановить его. А как — это мое дело. Но ты должен убить его, сынок.

— А почему он не может этого сделать? — спросил Крейг, указывая на Грирсона.

— А-а-а, — протянул Лумис, — я так и знал, что ты об этом спросишь. Видишь ли, Сен-Бриак достаточно хитер. Телохранители и все прочее. Я имею в виду, что ты не сможешь просто позвонить ему, назначить свидание и расстрелять его в упор. Тебе понадобится добраться до него. Ну так вот, я думаю, что для тебя это будет достаточно просто. Он уже несколько недель пытается добраться до тебя. Все, что тебе будет нужно сделать, — позвонить ему, сказать, что ты хочешь заключить сделку, что ты дома и хочешь выпить. Да, еще одно. Убить его нужно тебе самому.

— Вы это уже говорили, — заметил Крейг.

— Стоит повторить, — сказал Лумис. — Он убил Ланга. Он убил Раттера. Раньше или позже он убьет и Баумера. Он почти убил твою жену, дважды пытался убить тебя и один раз — твою подружку. Для тебя единственный способ уцелеть состоит в том, чтобы убить его.

— Я могу исчезнуть, — сказал Крейг.

— Теперь уже нет, — Лумис откашлялся, деликатно прикрывшись квадратным футом белого батиста. — Я надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, не так ли, сынок? Мы должны добраться до Сен-Бриака. И если мы не сможем использовать тебя в качестве исполнителя, то используем как приманку.

Крейг ничего не сказал.

— Есть еще одна причина, — продолжал Лумис. — Ты очень подходишь для этой работы. Ты уже убивал и прежде. Как говорят во флоте, ты делаешь все четко, быстро и тихо, и ты справишься. Кроме того, ты подготовлен. Чертовски хорошо подготовлен. Черный пояс. Карате. И я готов держать пари, что ты умеешь пользоваться пистолетом.

Крейг кивнул.

— О, ты сделаешь большое дело. Знаешь ли, сынок, когда ты отбросишь все сомнения относительно долга и выживания, то это тебя даже порадует.

Крейг выслушал все, не проронив ни слова.

— Ну, так вот, — сказал Лумис. — Что ты на это скажешь?

— Есть еще одна причина, — сказал Крейг. — Если меня при этом убьют, никто не сможет сказать, что я был одним из вашей команды, не так ли? Все будет списано на простую перестрелку при сведении счетов.

— Совершенно верно, — Лумис взглянул на Грирсона. — Он неплохо соображает. Он настолько хорош, что аж мурашки бегают по коже. — И снова повернулся к Крейгу. — Теперь мы заполучили тебя, сынок. И не намерены отпускать.

— Я хотел бы подумать, — покачал головой Крейг.

— И сколько ты будешь думать?

— До завтра. Давайте отложим это до завтра.

— Как хочешь, — сказал Лумис. — Пообедаем в моем клубе. Тогда ты мне все и расскажешь. — Он поднялся с кресла. — Еще одно. Мы хотели бы устроить тебе проверку. Ты не возражаешь против того, чтобы спуститься вниз?

— Нет, я не буду возражать, — согласился Крейг. — Но сначала я хотел бы кое-что узнать.

— Постараюсь сделать, что смогу, — ответил Лумис.

— На кого, черт возьми, я буду работать?

— Это отдел К в Ми-6[3] — сказал Лумис. — Мы в каком-то роде команда чистильщиков. Все, что попадает сюда, фильтруется, и мы собираем грязь; тут настолько грязно, что только мы можем с этим справиться. Все это, естественно, совершенно неофициально. О нас никто не знает и не хочет знать. Но я должен что-то с этим делать. Это очень важно, сынок.

Они спустились в подвал на старом и медленном лифте, и Лумис жестом пропустил Крейга вперед. Пол и стены были сделаны из твердого темного камня и слабо освещались мерцающими флюоресцентными лампами. Крейг прошел вперед по коридору, Лумис с Грирсоном немного отстали и шли следом. Он свернул за угол, и пистолетный выстрел в этом каменном мешке прозвучал как удар грома, а пуля свистнула мимо его уха и срикошетила от стены. Крейг бросился на пол, несколько раз перевернулся и откатился в самый темный угол. Однако он уже заметил фигуру стрелявшего в него человека. Его собственный пистолет прогремел раз и еще раз, затем неожиданно вспыхнул яркий свет, и он увидел, что стрелял в манекен.

Лумис и Грирсон вышли из-за угла, и Лумис довольно рассмеялся.

— Ты достаточно быстр, сынок, — сказал он, — теперь посмотрим, насколько ты аккуратен.

Грирсон подошел к манекену, дешевому портновскому созданию с плечами тяжеловеса и физиономией Бардо.

— Великолепно, не так ли? — спросил Лумис.

Затем он подошел поближе и посмотрел внимательнее.

Вблизи того места, где у манекена предполагалось сердце, были видны две маленькие дырочки на расстоянии четырех дюймов друг от друга.

— Неплохо, сынок, — сказал он. — Так и должно быть. Одно попадание еще может быть счастливой случайностью, но два — я должен был бы встретить тебя несколько лет назад. Тебе это действительно нравится, не так ли? Ты вошел в подвал, и какой-то парень выстрелил к тебя, и что же ты сделал? Закричал и позвал на помощь самую хорошую полицию в мире? Спросил меня, какого черта и в какую игру я играю? Написал своему члену парламента? Нет. Ты открыл ответный огонь. И я готов держать пари, что ты нажал на курок еще раньше, чем сообразил, что ты делаешь.

Он с бесстыдной гордостью хозяина похлопал Крейга по плечу, как человек мог бы похлопать шератоновский буфет, обнаруженный в лавке старьевщика.

— Сынок, ты быстр как компьютер и все делаешь рефлекторно.

— Вы правы, — согласился Крейг. — Я не останавливаюсь, чтобы думать. Если бы я это делал, то давно уже был бы мертв. Откуда я могу знать, что вы именно тот, за кого себя выдаете?

Он взглянул на руку Лумиса, все еще лежавшую на его плече, руку, цветом и размером напоминавшую окорок.

— Ты ублюдок, — сказал тот. И добавил: — Я знал, что я тебе понравлюсь. Так случается со всеми, кто здесь появляется.

Они прошли в спортивный зал с жестким матом для занятий дзюдо, где их поджидали двое плотных мускулистых мужчин, одетых в спортивные куртки. У них был характерный вид инструкторов рукопашного боя с рельефной мускулатурой, людей, которые ничего не боятся, так как изучили все руководства вдоль и поперек, а в руководствах была предусмотрена любая неожиданность.

— Мне хотелось бы, чтобы ты показал, что ты сделал с этим парнем… — он щелкнул пальцами.

— Лимманом, сэр, — подсказал Грирсон.

— И его друзьями. Эти два прекрасных парня могут изобразить его друзей. Так как они значительно лучше оригиналов, то я думаю, что ты можешь начать со свободными руками. А Грирсон изобразит Лиммана. — Он взглянул на Грирсона. — Если ты не возражаешь, мы предположим, что ты его уже ударил. Иначе это может плохо для него кончиться. Ложись, Грирсон.

Грирсон лег на пол.

Крейг сказал:

— Я не думаю, что смогу это сделать.

— Почему? — спросил Лумис.

— Они могут пострадать, — буркнул Крейг.

— Им платят за риск, — ответил Лумис. — Нам всем платят за риск. Так что начинай.

Растянувшись на полу Грирсон с изумлением наблюдал за мягкой и легкой манерой Крейга. Все было похоже на балет. Инструкторы двинулись к нему, он схватил одного, швырнул его и таким же движением атаковал второго, сбив его с ног. Первый, которого он отшвырнул, снова бросился на него, и снова Крейг отшвырнул его, но на этот раз применил свой прием. Инструктор застонал и затих. Крейг оставил его в покое и повернулся к Лумису, и в этот момент Грирсон вспомнил данные ему инструкции и приготовился вскочить.

— Еще? — спросил Крейг. Грирсон прыгнул на него и зажал его руку в захват. Крейг кувыркнулся вперед, и Грирсон перелетел через него, продолжая удерживать его запястье. Он рухнул на землю, а Крейг отклонился в сторону и ударил его ребром ладони по руке. Боль пронзила мышцы, и он ослабил свой захват. Крейг высвободился, его рука нашла горло Грирсона и начала сжимать его все сильнее и сильнее. Грирсон стал задыхаться; его глаза вылезли из орбит, ноги дергались.

— Ну с кем я должен разделаться еще? — проворчал Крейг, поворачиваясь к Лумису. — С вами?

— Нет, нет, ты меня убедил, — сказал Лумис. — Но мы должны заняться своими делами. И ты тоже. Дай Грирсону немножко подышать.

Крейг поднялся и поставил Грирсона на ноги. Некоторое время ему пришлось того поддерживать, но наконец Грирсон смог вздохнуть уже без того ощущения, что каждый издох нужно проталкивать через горло, сжатое стальным кольцом.

— Вы проиграли, Грирсон, — сказал Лумис и добавил, поворачиваясь к инструкторам: — Вы тоже проиграли.

Один из них промолчал, так как по-прежнему был без сознания. Второй же, в глазах которого горела смертельная ярость, кивнул:

— Да, сэр.

Грирсон хлопнул Крейга по спине.

— Пошли, — сказал он. — Я полагаю, что ты заработал выпивку.

Дальше в глубине подвала был небольшой, но роскошный бар. Лумис зашел за стойку и смешал пинту черного бархатного пива, пива «Гиннесс», налитого из деревянной бочки, и шампанское, открытое так, чтобы был минимум пены.

Крейг подозрительно посмотрел на пивную кружку.

— А что здесь внутри? — спросил он. — Испанская мушка?

— Прошу, — сказал Лумис. — Меня этот напиток вполне устраивает, и я уверен, что и Грирсона тоже. Не так ли, Грирсон?

— Да, — проворчал Грирсон и позволил мягкому холодку напитка смочить его горло.

— Видишь ли, я беспокоюсь, — сказал Лумис. — Я должен беспокоиться. Вот почему я хочу прежде всего представить, как пойдут дела. Я никогда не работал прежде с таким парнем, как ты. Я никогда не думал, что мне представится такая возможность.

— Я не думаю, что на свете много парней, похожих на меня, — сказал Крейг. — Если это так, то мне жаль тех, кому придется с ними столкнуться. Послушайте, через мои руки прошло огромное количество денег. Около ста тысяч фунтов. — Лумис присвистнул. — Но вы не можете заработать такую кучу денег и после этого жить спокойно. По крайней мере, я не смог.

Крейг отхлебнул еще черного бархатного пива, поколебался, но затем продолжил.

— Я знал, что они занесли меня в свой список еще два года тому назад. Я знал, что я должен был умереть. Вот почему я занялся дзюдо. Вы не представляете, как это трудно. Для того чтобы практиковаться, я должен был проезжать по двадцать миль — я не мог даже позволить говорить о том, где я живу. Это было бы слишком большой подсказкой. Ну а затем пистолет. Единственный способ подружиться как следует с пистолетом — это практиковаться и практиковаться, и это тоже было не очень легко. — Он вздохнул. — Да, правильно, я делал деньги и это доставляло мне удовольствие. Меня не очень беспокоило, откуда они берутся. Нет. Это неправда. Меня вообще это не интересовало. Но это не принесло мне счастья. Об этом я тоже не очень беспокоился. До последнего времени. Я сделал свой выбор и свои деньги, и я не хочу отказываться от этого. Я был готов к неприятностям. Я не думал, что это будет Элис и ее бедный братец, который пострадал за меня.

Он взглянул на свою кружку.

— Вот уж не думал, что шампанское сделает меня таким несчастным.

— Это достаточно крепкая выпивка, — заметил Лумис. — Что ты собираешься теперь делать?

— Повидаться со своей девушкой, — сказал Крейг. — Если вы не будете возражать.

— Почему, черт возьми, я должен возражать, — удивился Лумис. — Мы же здесь все гетеросексуальные мужчины. Или, может быть, есть кто-то еще?

— Я хотел бы встретиться с человеком по фамилии Макларен, — сказал Крейг и, когда Лумис спросил, зачем ему это нужно, попытался объяснить.

— Я встретил его на Сицилии, — сказал он и рассказал о том, что там случилось.

— Очень хорошо, это хорошая история, но зачем ты хочешь его видеть? — не отставал Лумис.

— Вы наверняка много слышали о вещах или событиях, которые существенно меняют жизнь человека, — об этом любит писать «Ридерс Дайджест», и я не обвиняю Макларена в том, как сложилась моя жизнь, но он единственный человек, который знает, кем я был прежде и что из меня получилось. Мне хотелось бы знать, проделал ли он то же самое.

— Проделал что? — спросил Грирсон.

Крейг, занятый своими мыслями, пожал плечами; эти мысли не имели ничего общего со счетами на погрузку, таможенными декларациями или текущим ремонтом легкого оружия.

— Он говорил мне о том, что представляет из себя наш мир, и он был прав. По крайней мере, когда он говорил об окружающем мире. Я сделал именно то, что, по его мнению, должен был сделать. Я не думаю, что в этом есть его вина. Ведь это сделал я сам. Мне хотелось бы знать, продолжает ли он учить других. Иной раз я не могу удержаться от чувства, что он хотел бы пойти тем же самым путем, что и я.

— Предположим, что он не сделал этого? — спросил Лумис.

Крейг пожал плечами.

— Это не имеет никакого значения; сейчас уже слишком поздно начинать. Мне просто хотелось знать. — Он снова пожал плечами и сказал: — Послушайте. Я сделал массу вещей, прежде чем встретился с ним. А после этого я проделал еще больше. И я никогда не вспоминал о них. Никогда. Но я действительно вспоминал этот чертов лагерь, и его пение, и как я смотрел на этих бедных придурков-солдат, танцующих под луной. Мне хотелось бы знать, что с ним стало теперь.

— Он знает твою фамилию? — спросил Лумис.

Крейг покачал головой.

— Он знал меня просто как Джона. Я знаю его фамилию потому, что он представлялся шотландским стрелкам.

Лумис проворчал и задумался. Немного погодя он сказал:

— Мне кажется, тут все правильно. Но мне хочется, чтобы ты рассказал это еще кое-кому, прежде чем я приму решение.

— Кому?

Лумис насмешливо посмотрел на него.

— Психиатру.

— Вы думаете, я сошел с ума? — спросил Крейг. — Я не собираюсь убивать его. Я просто хочу поговорить.

— Мне наплевать, сумасшедший ты или нет, — сказал Лумис. — Мне ты нужен такой, какой ты есть. Если ты считаешь себя чайником, можешь им и дальше оставаться до тех пор, пока работа не будет закончена. И, видишь ли, разговор с Маклареном может как-то изменить ситуацию. А я не могу рисковать. — Он повернулся к Грирсону: — Пойди и найди Уэтерли.

Уэтерли присоединился к ним в баре. Это был маленький румяный и белокурый человек, очень напоминавший Пиквика, известного героя романа Диккенса; он выпил пинту черного бархатного пива и выслушал историю про Макларена, Лумис тем временем отодвинулся в сторону и читал затрепанный роман в бумажной обложке «Смерть в пурпурном ордене». Немного погодя психиатр оставил Крейга и оторвал Лумиса от его книги.

— Всегда одно и то же, — пожаловался он. — Вы требуете, чтобы я ответил через несколько минут, когда мне нужно несколько дней, чтобы разобраться.

Лумис задумчиво посмотрел на обложку книги. Да, действительно, там были изображены пурпурные ордена.

— Ну, ладно, — фыркнул Уэтерли. — Он достаточно здоров, но находится под воздействием большого эмоционального напряжения, скорее всего, страха. Человек, которого зовут Макларен, важен для него в определенном смысле, который мне трудно объяснить. Можно сказать, что он представляет для него какого-то супер-Крейга — реализацию всех надежд и забот Крейга.

— Мне нет дела до вашей научной каббалистики, — сказал Лумис. — Это нужно срочно.

Уэтерли вздохнул.

— Вы используете все те же слова, что и я, но они имеют другое значение, — сказал он. — Ему недостает его жены, ему недостает его друзей, он боится потерять свою девушку. Он очень горячий, вспыльчивый человек. Людям, которые столкнутся с ним, может крепко достаться.

— Это случится, как только я найду этих людей, — сказал Лумис. — Так что делать с этим Маклареном?

— Если он действительно является воплощением супер-Крейга и жизнь у него тоже не сложилась, то Крейг будет чувствовать себя не так плохо. Если же он преуспел…

— Что вы имеете в виду, когда говорите «преуспел»?

— Крейг думает, что он может быть школьным учителем. По его оценкам это означает высокую степень успеха. Если это так, то я не советовал бы проводить эту встречу. С другой стороны, если с точки зрения Крейга он потерпел неудачу, то встреча может оказаться полезной для ваших целей.

— Я выясню, чем он занимается, — сказал Лумис, все еще разглядывая обложку своей книжки.

— Он дал мне адрес Макларена.

Лумис не глядя протянул руку.

— Это не имеет никакого значения, — заметил Уэтерли, — но я могу заверить вас, что с анатомической точки зрения такое строение этой молодой женщины совершенно невозможно.

Казалось, что это огорчило Лумиса.

— У нас у всех есть мечты, — сказал он. — Да, у всех. Иначе у вас не было бы работы.

Глава 10

В тот же вечер Грирсон вез Крейга на своей «лагонде» в студию «Экспресс Телевижн Компани». Рука у него только что перестала болеть и настроение было отвратительным. Он ненавидел Крейга и то, с каким легким презрением тот швырнул его и чуть было не покалечил, и теперь для него было делом чести добиться, чтобы тот был поражен, если не запуган.

Большой мягко мурлыкающий автомобиль должен был по всем стандартам произвести впечатление, и такое же впечатление производило водительское умение Грирсона, когда он гнал машину в сторону Хемпстеда сквозь усиливающееся движение по улицам Лондона; затем через Хит и к северу в сторону магистрали А1, заставляя стрелки компрессора, таксометра и спидометра карабкаться все выше и выше до тех пор, пока они не достигли отметки в сто миль и продолжали подниматься выше; автомашина, которая была достойна умелых рук, находилась в умелых руках. «Ну, погоди, подонок», — мысленно кричал Грирсон на Крейга. И он проходил повороты так, что все четыре колеса шли юзом, а таксометр только чуть вздрагивал, а он все жал и жал на педаль газа. Крейг, который все это время молчал, прислушиваясь к работе двигателя, повернулся к Грирсону.

— Вам следует почистить клапана, — сказал он.

Какой-то миг Грирсон был настолько зол, что чуть было не разбил машину, а затем, ослабив нажим своей правой ноги, рискнул взглянуть налево. Крейг явно смеялся над ним.

Грирсон снова резко нажал на педаль газа, и машину бросило вперед, потом он ослабил нажим, и они оба расхохотались.

— Очень хорошо, — сказал он. — Сдаюсь. Полагаю, что вам приводилось водить и «Лe Ман».

— Нет, — покачал головой Крейг. — Мне хотелось, но не пришлось. Обычно я водил «ягуар» типа «Е», но потом поменял его на «бристоль». Моя жена… — он поколебался, — предпочитала крышу над головой. У вас тоже неплохая игрушка.

— Сто десять миль — это ее потолок, — сказал Грирсон. — При ее возрасте грешно требовать большего. — Он еще немного сбросил скорость. — Теперь запоминайте. Я — парень, присланный рекламной компанией, потому что они хотят взять меня на работу, а я сказал, что хочу просмотреть запись. А вы — мой старый приятель, который оказался здесь, потому что я вас пригласил. Это означает, что все будут обращать внимание только на меня.

— Меня это устраивает, — сказал Крейг. — Представьте себе. Старый Макларен. Старый телевизор, — в его голосе звучала ирония, и Грирсон снова взглянул на него. Крейг не выглядел рассерженным; просто это его немного забавляло или вызывало сожаление.

— Как вас зовут? — спросил Грирсон.

— Джон Рейнольдс.

— Профессия?

— Директор компании, — сказал Крейг. — Продаем всякие большие игрушки.

— Как называется рекламная компания?

— «Дженсен, Кальдекорт и Трю».

— Роджер, — сказал Грирсон. — Когда все закончится, у Макларена будет вечеринка. Я договорился, что мы подъедем к нему, если ты не против.

— Посмотрим, — кивнул Крейг.

— Дайте мне знать, — сказал Грирсон. — Теперь расскажи мне подробнее о твоей компании, ты, грязный подонок.

Студия компании «Экспресс Телевижн» представляла собой большое здание с застекленным фасадом, расположенное среди лужаек, фонтанов и цветов. Вокруг было довольно много рощиц типа хертфордширских, которые создавали соответствующее обрамление и скрадывали некоторую угловатость здания, и сейчас весенним вечером его стеклянные стены излучали тепло многочисленных огней. У входа стоял швейцар в форме, которая представляла нечто среднее между формой офицера флота и патрульного королевских бронетанковых войск; широкие двери — безукоризненно чистые стеклянные поверхности — открывались автоматически, в лифтах пахло гвоздикой, а работники студии были так преданы своей работе, так поглощены ею, так счастливы от того, что они служат катодной трубке, что двое мужчин просто почувствовали стыд, что ничего не знают о телевидении.

Одному из сотрудников, Слетеру, было поручено просветить их. Он ввел их в курс дела в течение пятнадцати минут, затем пригласил в свой кабинет, где налил по большой порции розового джина, а потом повел в студию — через путаницу осветительных кабелей, звуковых установок и камер — в укромный уголок, из которого они могли и почтительном молчании наблюдать, как делается запись.

Крейг наблюдал за длинной процессией исполнителей: танцовщицы, одетые как райские птички; два комика в футболках; четверо молодых людей, целиком состоявших из зубов и электрических гитар, и шотландец по имени Арчи Макфи, который рассказывал шотландские анекдоты мягким голосом горца и философствовал на тему о стремительности городской жизни и о том, как плоха она по сравнению с журчанием ручья, в котором водится форель, и криками выпи посреди вересковых зарослей. Настоящее имя философа было Макларен.

Когда репетиция закончилась, Слетер вновь отвел их в свой кабинет, где угостил сэндвичами с жареными цыплятами и бутылкой мозельского вина, а затем провел в просмотровую комнату, где они смогли посмотреть всего «Храброго шотландца», сценарий и главная роль в котором принадлежали Арчи Макфи. Грирсон предпочел бы посидеть с сотрудниками студии, но Крейг, еще не совсем готовый к этому, весь сконцентрировался на экране.

Сначала промелькнул знак компании, затем ревущий дизель пролетел через мост, затем прошли волынщики, как почетная стража, грохоча подвешенными на поясе барабанами, потом под аплодисменты публики появился Арчи Макфи, рассказывающий истории и афоризмы о мудрости жителей гор и восторженно повествующий о серых холмах и пурпурном вереске. Следом появились танцовщицы, исполнившие модернистский танец, а затем комики в футболках. Рекламная пауза. Еще Арчи. Затем шотландский тенор, слегка замаскированный под принца Чарли. Снова комики. Птички из райского хора. Рекламная пауза. Зубастые молодые люди с гитарами. Снова Арчи, на этот раз поющий протяжную мелодию с завываниями для команды танцоров, причем все мужчины были загримированы под принца Чарли, а женщины — под Флору Макдональд, но в этот раз они танцевали настоящий танец, что служило сотым доказательством того, что Макларен называл упадком культуры, умершей вместе с войной. Затем вступил оркестр, мелодия которого перешла постепенно в твист, потом хор (все полураздетые Флоры Макдональд) также начал отплясывать на заднем плане, появились и начали мигать звезды, музыка смягчилась, тогда Арчи вышел вперед и снова напомнил о криках кроншнепов и плеске воды, в которой водится быстрая форель. И затем все кончилось и публика умирала от смеха, глядя, как две девушки из хора пытаются научить Арчи танцевать твист и его шотландская юбка кокетливо заворачивается, а репутация катится вниз.

— Я думаю, что в лице Арчи мы нашли удачного исполнителя, — сказал Слетер. — Конечно, он неплохо показал себя в шоу на местном уровне, но мне кажется, что сам он немного переигрывает, не так ли? Он проведет программу в следующем месяце. Этот легкий налет философии производит впечатление на публику. Вы не находите, что он искренен? Он действительно человек из народа, но к тому же образованный. И аудитория знает это. Вы не можете обмануть аудиторию.

Тут лицо Слетера приняло религиозное выражение, словно он искренне верил в то, что сказал.

— Мы сейчас пойдем выпьем, чтобы дать Арчи время переодеться, — продолжил он, — а затем встретим его и отправимся на вечеринку. Вы ведь поедете с нами?

Крейг кивнул.

— О, отлично. Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали вашим людям, что мы не только показали вам хорошее шоу, но и дали возможность хорошо провести время.

Затем снова было мозельское и визит в сопровождении очень важных персон в гримерную звезды, где Арчи принял их как равных, — а разве они тоже не были весьма важными персонами? — и открыл для них шампанское. Четверо полураздетых молодых людей, теперь потерявших свои гитары, но продолжавших сверкать зубами, позволили, чтобы их представили. И каждый был исключительно мил, и в атмосфере всеобщей расслабленности Крейг впервые, после того как попал в студию, ощутил чувства, которые мог разделить.

— Ну, не забудьте о вечеринке, — сказал Слетер. — Это в Челси. Я надеюсь, вы найдете дорогу?

— Мы можем вас подвезти, — предложил Крейг. — А вы покажете нам, где это.

Слетер поколебался, потом согласился. У компании, пославшей Грирсона, были такие внушительные счета… «Лагонда» также произвела на него впечатление, как это и было задумано.

Крейг спросил, может ли он сесть за руль, и Грирсон без особого желания согласился. Слетер пробормотал что-то о том, что Тэм устроит ему нагоняй, и о стоимости аренды студии за минуту, но затем сел в машину в надежде выяснить, в чем заключаются собственные интересы Грирсона, и тот достаточно благополучно что-то ему наврал, тогда как водительское мастерство Крейга оказалось достойным автомобиля и «лагонда» ревела от удовольствия, мчась по пустынным освещенным луною дорогам. Только однажды возникла довольно рискованная ситуация, когда Крейг протискивался между двумя тяжелыми грузовиками, но он переключился так мягко, сменил передачу так точно перед тем, как рвануться вперед, что Грирсон улыбнулся от удовольствия, удивляясь, почему вдруг Слетер так притих. Тот не произнес больше ни слова, пока они не приехали в Чейни Уок, и затем первым выбрался из машины.

Квартира Макларена была расположена на первом этаже и была такой же большой и блестяще обставленной, как театральная сцена. Она была полна света, воздуха и легкомысленного веселья, все двери были открыты настежь; нее присутствующие были шведами, датчанами и финнами, за исключением одной служанки, которая была испанкой. Слетер снова вернулся к жизни, принес им индюшку и ветчины, добавил приправы в салат и налил шампанского; гем временем машина за машиной прибывали другие гости, и он мог представить этих влиятельных сумасшедших двум симпатичным девушкам, сказать Арчи, что тот был великолепен, и отправиться домой к своей жене, которая постоянно его пилила, своему какао и романам Энтони Троллопа.

Вечеринка доставила Крейгу большое удовольствие. Он пил целый вечер, и выпивка снимала накопившееся напряжение; вид Пуселли, смерть Каделлы, испытания, которые как бомбы обрушил на него Лумис. Теперь он снова был Джоном Рейнольдсом, которого интересовали станки и штампы, болты и гайки, который танцевал с симпатичными девушками, время от времени целовал то одну, то другую в оранжерее, которая, казалась, и была построена специально для этого, изображал преданного спутника Грирсона и поджидал, когда толпа немного рассосется и он сможет потолковать с Маклареном по душам и спросить, какого черта он все это изображает.

В начале вечеринки Макларен держался несколько отчуждено, был вежлив, но сдержан, словно лорд Честерфильд среди поэтов, но затем он стал постепенно меняться и сначала превратился в орущего деревенщину, затем в угрюмого Гарри Лаудера, вслух подсчитывающего стоимость индюшек, ветчины, виски и вина и придающего значение каждому слову. Большинство из его гостей было, по-видимому, знакомо с этой его манерой и, не обращая никакого внимания, продолжало пить и веселиться до тех пор, пока он не отправился на диван, где пристроил свою голову на коленях у одной из танцовщиц, угощавшей его виски из большого стакана.

Крейг поцеловал еще одну девушку, угостил Грирсона еще одной шуткой и отправился на диван.

— Весьма милая вечеринка, мистер Макларен, — начал он.

— Зови меня Арчи, — сказал Макларен. — Я перестал быть Маклареном десять лет назад.

— Мы встречались еще до этого, — сказал Крейг. — Сицилия, май 1943 года.

— Боже мой, вы тоже были там? — спросил Макларен и повернулся к хористочке. — Ты видишь, какой я старый? Где ты была в мае 1943-го? А вообще-то ты уже была?

Девушка влила ему в рот очередную порцию виски.

— Мы с вами были в резервном лагере, — напомнил Крейг. — У вас была бутылка виски, и мы выпили ее. Это было очень хорошее виски.

— Боже мой, конечно, — сказал Макларен. — Припоминаю. В ту ночь танцевали шотландские стрелки.

— Правильно, — кивнул Крейг. — Они очень грустили, потому что большинство их друзей погибли.

— И они должны были погибнуть, — продолжил Макларен, — но оставшиеся в живых танцевали здорово.

— Они были прекрасны, — сказал Крейг.

— Да, конечно. В тех обстоятельствах они и должны были быть прекрасны. А вы тоже были солдатом, не так ли?

— Служба специальных судов, — сказал Крейг. — Я — Рейнольдс.

— Вы — шотландец?

— Из Джорджии.

— Да, конечно. Я вспоминаю ваш акцент. Кстати, куда он подевался?

— Вы посоветовали мне избавиться от него и стать джентльменом.

— И вы сделали это? Я очень рад.

— А как вы?

— Я сделал тоже самое. Это, конечно, не преступление — быть бедняком, но иной раз может им и оказаться. Я думаю, что я где-то украл эту цитату. А вы не бедствуете?

— Нет, — сказал Крейг.

— Тогда я дал вам хороший совет.

— Да, я действительно богат, — кивнул Крейг. — Конечно, мне пришлось много рисковать…

— Вам нравилось рисковать, — сказал Макларен. — Я воспоминаю, как вы рассказывали мне об этом с вашим смешным акцентом. Вам действительно нравилась опасность. Вот почему я посоветовал вам сделать опасность своей работой. Вам повезло. На свете не так много людей, которые это могут.

— А вы можете?

— Я боролся за то, чтобы выжить, — покачал головой Макларен, — и действительно выжил. Затем я опять вернулся в университет заниматься философией, потому что она мне нравилась. Кроме того, я занимался культурой моего народа, потому что это мне тоже нравилось. А потом я работал — учителем, журналистом, агентом бюро путешествий, продавцом, — и это мне совсем не нравилось. Теперь я проституирую дух моего народа и делаю на этом деньги. И это доставляет мне не больше удовольствия, чем все остальное. Это вас шокирует?

— Нет, — сказал Крейг.

— Эти молодые люди, от которых пахло смертью, танцующие на развалинах греческого замка, — романтизм девятнадцатого века, немецкий романтизм, это уже больше не работает. С этим все кончено… э… как вас…

— Рейнольдс.

— Извините меня, Рейнольдс. Все кончено, включая вас и меня.

— Я так не думаю, — сказал Крейг. — Ничего не кончено до тех пор, пока вы можете бороться за то, что вам нужно.

Макларен покачал головой.

— Это тоже романтизм, — сказал он. — Вы опоздали. Мы уже приехали к последней остановке, старина.

Он сказал это довольно самодовольно и снова устроился на длинных мускулистых бедрах танцовщицы, лаская их кончиками пальцев.

— Простите, — обратился он к Крейгу с истинной старинной вежливостью горца, — а вы не желаете одну из этих?

— Нет, спасибо, — ответил Крейг. — Я привык двигаться на своих.

Макларен засмеялся резко и пронзительно, так, что оставшиеся на ногах гости удивленно оглянулись на него.

— Приходите, — сказал он, — а если мне захочется поскучать, то я приду к вам.

Крейг кивнул и вернулся к Грирсону, который развлекался тем, что запоминал телефонные номера. Они нашли свои плащи и вернулись к Макларену, к тому времени уже уснувшему. Танцовщица оставалась неподвижной.

— Нам пора уходить, — сказал Крейг. — Передайте ему, что мы прекрасно провели время.

Девушка кивнула, а когда он повернулся, окликнула их.

— Он действительно был на войне? — Крейг кивнул. — И он видел людей, которых убили?

— Да, — сказал Крейг.

— А он… он тоже был в опасности?

— Конечно. Ведь он был коммандос.

— Арчи? — недоверчиво спросила она. — Он мне говорил, что был чиновником в налоговом управлении.

— Нет, — сказал Крейг. — Он был сержантом коммандос.

— Вы имеете в виду, что он тоже убивал людей? — Она с благоговением и страхом взглянула на лежавшего Макларена. — Он ведь чудный, правда?

— Полагаю, да, — кивнул Крейг. — Спокойной ночи.

В машине Грирсон спросил Крейга:

— Ты хотел ее?

— Нет, — ответил Крейг. — Если бы я захотел, мог заполучить любую из них. Надо поблагодарить Арчи. Он поставляет их пакетами по две дюжины. Я соскучился по Тессе.

Он откинулся назад и вздремнул, пока Грирсон не довез его до дома Хакагавы, а там повернулся, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Мне очень жаль, что пришлось тебя ударить, — сказал он.

— Мне тоже, — ответил Грирсон.

— Нет, послушай. Если тебе придется сделать это снова, то я снова отвечу. Я ничего не могу с этим поделать. Просто я имею в виду, что мне очень жаль, если Лумис заставит тебя сделать это.

— Лумис — подонок, — буркнул Грирсон, — но он знает, что делает.

— Ему следует лучше это знать, — заметил Крейг.

— Так ты согласишься? — спросил Грирсон.

— Да, — ответил Крейг.

«Постарайся стать джентльменом», — сказал ему Макларен, и он сделал все, что было в его силах, и потерпел неудачу. С одеждой у него было все в порядке, с манерами за столом — тоже, акцент и лексика — по меньшей мере удовлетворительны, но это и все. Ему понадобился бы миллион лет, чтобы научиться вести себя как сэр Джеффри, и даже тогда ему приходилось бы бороться, бороться, чтобы победить, пробиваться руками и ногами, используя любые подручные средства.

Джентльмен из него не получился. Он потерпел неудачу. И уже не мог вести себя как одинокий волк. Его жена, его умерший ребенок, Тесса, даже сэр Джеффри, за всех за них он нес ответственность. Это была его ответственность. Иногда он сознавал ее, иногда пытался пренебречь ею, но они всегда оставались с ним, ожидая, что он сделает что-то для них. Это были его люди, и когда им была нужна защита, его обязанностью было ее обеспечить, так же как отец защищал его в рыбацком баркасе много лет назад. Для того чтобы защитить их, ему нужно было убить Сен-Бриака.

— Я должен убить его, — сказал Крейг. — У меня нет другого выбора.

Тесса не спала, поджидая его в гостиной. Пока он раздевался, она рассказала, как добра была к ней семья Хакагавы, какие у них прекрасные манеры, они ни разу не позволили себе никаких замечаний в ее адрес, ни разу не выразили удивления по поводу того, что произошло.

Крейг сказал:

— Ты будешь здесь в безопасности, Тесса.

— Почему ты говоришь только обо мне?

— Возможно, мне придется ненадолго уехать. Нужно кое-что узнать.

— Это надолго?

— Не очень. Может быть, на неделю.

— Это все из-за Грирсона?

— Нет, — сказал Крейг. — Из-за тебя. Если я с этим не разберусь, то мы никогда не будем жить спокойно. Если мне удастся сделать это… тогда нам не о чем будет беспокоиться.

Осторожно подбирая слова, Тесса спросила:

— После этого… ты вернешься ко мне?

— Ну конечно, — сказал Крейг. — Ты задаешь глупые вопросы.

И потом, даже несмотря на то что Тесса стеснялась семьи Хакагавы, спавшей за тонкой дверью, она просто должна была заняться с ним любовью.

На следующее утро она проснулась рано, поела и шутила с Сануки, пока Крейг спал. Женщины быстро подружились, возясь вместе на кухне. Мягко двигаясь, как всегда, вошел Шен-ю, позавтракал фруктами и молоком, пока Тесса жарила яичницу с ветчиной.

— Это для меня неподходящая пища, — сказал Шен-ю, — но она хороша для Джона. Он так быстро сжигает свою энергию.

Он очистил яблоко, срезав кожуру в виде тонкой, как лист бумаги, спирали.

— Джон, пожалуй, лучший дзюдоист из тех, кого мне приходилось обучать, и это делает его очень опасным человеком.

— Я так не думаю, — ответила Тесса.

— О, да. Он — человек, которому можно доверять, но он опасный человек. И еще более опасный, потому что я научил его… я научил его. Он был очень долго несчастлив. Я не думаю, что и сейчас он несчастлив, — японец поклонился Тессе.

— Он собирается уехать.

Шен-ю быстро и пристально взглянул на нее, хотя рука, державшая нож, оставалась совершенно неподвижной.

— Надолго? — спросил он.

— Говорит, примерно на неделю.

— Он сказал, зачем едет?

— Какое-то дело, которое он должен закончить. После этого, сказал он, мы будем жить спокойно.

— Вы оба этого заслуживаете, — сказал Шен-ю. — Вам не следует беспокоиться, Тесса. Он — очень хороший человек. У него все будет нормально.

Она отнесла завтрак Крейгу и, прихлебывая кофе, наблюдала за тем, как он ест, сидя в постели.

— Все нормально? — спросила она.

— Прекрасно, — кивнул он. — И ты знаешь, что это так.

Наконец он отодвинул поднос, закурил сигарету и притянул ее к себе.

— Но мне не хотелось бы, чтобы ты это делала, — сказал он.

— Что именно?

— Ждала меня, как ты сейчас это делаешь. Я мог метать и позавтракать.

— Ты устал… и кроме того, мне нравится это делать. У меня не будет этой возможности, когда ты уедешь. — Тут она повернулась к нему, он увидел страх в ее главах. — Шен-ю сказал, что я не должна беспокоиться. Что с тобой будет все в порядке.

— Конечно.

— Но он имел в виду не это. Ведь тебе предстоит что-то опасное, правда?

— Нет, — сказал Крейг. — Он просто подшутил надо тобой…

— Ты меня обманываешь, — сказала она. — Думаешь, я не знаю, когда ты меня обманываешь?

Крейг пожал плечами.

— Ничего не поделаешь, милая, — сказал он. — Я должен ехать.

— Куда?

Он покачал головой.

— Что ты собираешься делать?

— Я уже говорил тебе, — сказал он. — Обеспечить спокойствие нам обоим.

— Или погибнуть? Да?

— У меня нет выбора. Поверь мне…

— О да, ты должен, — кивнула Тесса. — Мы могли бы уехать. Сейчас. Сегодня.

— Вчера, — сказал он, — но не сейчас. Теперь мы не можем уехать.

— Это все Грирсон, да? — спросила она.

— Это ты и я. Я говорил тебе вчера вечером.

— Дорогой мой, — сказала она. — Пожалуйста, скажи мне, что ты собираешься делать.

Он покачал головой.

— Не могу.

Тогда она отодвинулась от него и сидела молча, наблюдая, как он умывается, одевается, достает свой пистолет, проверяет его и пристраивает кобуру под мышкой. Потом он вывернул свой бумажник, высыпая все деньги ей на колени.

— Я должен ехать, — сказал он. — Этого тебе хватит до моего возвращения.

Она продолжала молчать.

— Это может быть опасным, — сказал он. — Я надеюсь, что ничего не случится, но все может быть. Не беспокойся, милая. У тебя будет все хорошо.

— Хорошо? — переспросила она. — Будет ли так на самом деле?

— Я уверен. — Он кивнул и продолжил очень серьезно. — Если со мной что-то случится, ты будешь богатой женщиной. Я составил новое завещание.

Она вздрогнула так, словно он ее ударил.

— Но я собираюсь вернуться… ради тебя. Ты мне веришь?

Медленно, неохотно, она кивнула.

— Ты будешь здесь?

— Да, — прошептала она.

— Тогда в чем же дело?

— Я буду ждать тебя, потому что я должна, — сказала она. — Потому что у меня нет другого выбора. То, что я чувствую… но мне это не нравится. Это меня пугает.

— Очень жаль, — сказал Крейг, — я уже говорил, как это будет.

— Разве мы не можем прямо сейчас уехать, — спросила она. — Разве не можем?

— Мы увидимся через неделю, — он наклонился, чтобы поцеловать, но она отвернулась.

Крейг пожал плечами и надел плащ. Не было смысла спорить. И нужно было идти.

Глава 11

Совершенно естественно, что клуб Лумиса был расположен на Сент-Джеймс-стрит, и именно туда направился Крейг, чтобы позавтракать с ним вареными креветками, холодной говядиной и салатом, яблочным пирогом, сыром «чеддер» и пинтой горького пива. В качестве еды это вряд ли годилось, но Лумис хвалил меню за скромность.

— В Ницце вы получите такую экзотическую пищу, какую только захотите, — сказал он. — Эта еда должна вас успокоить. Изысканная кухня призвана возбуждать. А это просто еда.

— Вы считаете, что мне нужно успокоиться? — спросил Крейг.

— Полагаю, что нет. Я получил для вас кое-какие новости. Пуселли направился к клуб дзюдоистов. Он разыскивает Хакагаву.

— Продолжайте, — сказал Крейг.

— Мы не позволим ему продвинуться слишком далеко, — добавил Лумис. — Не беспокойтесь. Если он начнет становиться слишком опасным, мы найдем, что с его паспортом что-то не в порядке, и выставим домой. Если не… — он жестко посмотрел на Крейга, — вы не захотите сами разобраться с ним?

— Нет, — буркнул Крейг.

— Располагайтесь поудобнее, — Лумис набросился на говядину. — Я полагал, что вы намерены проделать для нас и эту небольшую работу?

— Да, — кивнул Крейг. — Но прежде всего Сен-Бриак. Это главное.

— Грирсон сказал, что вы вчера вечером немного поболтали с Маклареном. Он поучал вас?

— Он поучает всех. Он не может этого не делать. И сам не верит в свои проповеди.

— Ну и как, он смог вас переубедить?

— Нет, — сказал Крейг. — Он — обманщик, как и я. И он это знает. Он никак не мог меня переубедить. Но я теперь впутал в это дело Тессу, вот почему придется сделать то, что вы хотите. Это единственный способ обеспечить ее безопасность.

— Вы могли бы оставить ее, — заметил Лумис.

— Это единственное, чего я не могу сделать. Давайте не будем даже обсуждать такую возможность. С того момента, как я столкнулся с Сен-Бриаком, выбора не осталось.

— Сен-Бриак — это все, чего я хочу, — сказал Лумис. — Но другие могут захотеть вас. Эти парни — фанатики. Они не знают, где остановиться. Вот почему я утверждаю, что они безумцы, но когда речь заходит об организации, они становятся такими же здравомыслящими, как вы или я, и такими же хитрыми.

— Видите ли, они организуются в ячейки. Ячейка Сен-Бриака — это ячейка убийц. В ней состоят пять человек. Заместителя командира зовут Ля Валере. Гаденький тип, но умеет ловко обращаться с пистолетом. Дюкло и Пуселли — я вернусь к ним немного погодя — предназначены для грубой работы. Обычно в качестве помощника они использовали Каделлу, пока ты не прикончил его. Затем еще двое или трое телохранителей — вот и все. Это вполне самостоятельная группа. И они верят в закон мести. Пуселли — корсиканец, а мать Дюкло тоже была с Корсики. Троньте одного из них, и все остальные набросятся на вас. Затроньте их шефа, и вы обнаружите, что отступить будет нелегко. Можно сказать, что они преданы ему. Или, по крайней мере, я так слышал.

— Это я тоже слышал, — признал Крейг. — Но я должен попробовать.

Лумис взял очередной кусок яблочного пирога и сыра.

— Оказывается, вы слышали о множестве вещей, — сказал он, — откуда вы все это узнаете?

— От арабов, — сказал Крейг. — У них есть собственная информационная сеть. Причем весьма неплохая. И они помогают мне оставаться в живых, потому что нуждаются в моих поставках.

— Не хотите рассказать мне о них?

— Нет, — отрезал Крейг.

— Ну, как хотите. — Лумис отодвинул свою тарелку, а потом, забыв про собственную теорию, громко произнес: — Боже мой! Это ужасно.

Пожилой старший официант, совершенно глухой, сказал:

— Благодарю вас, сэр, — после чего Лумис прошел в читальню, где громко храпели три пожилых джентльмена.

— Они тоже глухие, — сказал он. — Однако нам, пожалуй, не стоит предоставлять кому-либо лишний шанс.

Он позвонил официанту и приказал подать кофе в комнату для писем.

Это была большая пустынная комната, заставленная письменными столами в стиле короля Эдуарда с толстыми пачками клубных письменных принадлежностей на них, словно совет клуба еще не понял, что Эдисон совершил открытие века и что теперь клуб может приобрести телефон. Официант налил им кофе, и Лумис громко повторил:

— Это ужасно, ужасно!

— А зачем нужно было есть здесь? — спросил Крейг.

— Я привык к ним, и они привыкли ко мне, — ответил Лумис. — Когда вы доживете до моего возраста, то поймете, в чем дело. Нам уже нелегко меняться. Правда, к вам это не относится.

— Когда мне следует выехать? — спросил Крейг.

— Именно об этом я и хотел поговорить, — проворчал Лумис. — Вы всегда торопитесь, а я терпеть не могу переходить прямо к делу. Но вы еще не привыкли ко мне.

Он нахмурился и опять перешел на «ты»:

— Ты еще слишком самонадеян, сынок. Ты поедешь сразу же, как только я смогу все уладить. Грирсон едет с тобой.

— Вы мне не доверяете?

— Как я могу тебе не доверять? — обиделся Лумис. — В любом случае он может оказаться весьма полезным, Грирсон это умеет. И мне кажется, что ты ему нравишься, правда, Бог знает почему. Слабость Грирсона заключается в том, что он легко влюбляется в людей.

Крейг закурил.

— Вы много поработали над тем, чтобы стать непереносимым, — сказал он.

Лумис, не спрашивая, взял сигарету из его пачки.

— Я кое-что вам расскажу, — сказал он. — Я числюсь в официальных документах гражданским служащим. Все думают, что это просто прикрытие для меня, так как я чертовски груб. Не более тридцати человек в мире знают обо мне столько же, сколько знаете вы, — и все они такие же, как и вы. Они не могут меня выдать.

— Почему же, вполне могут, — сказал Крейг.

— Раньше или позже один из них это сделает, — согласился Лумис. — И я сразу узнаю и буду готов к отпору. До того времени это всего лишь веселая шутка. Запомни, сынок, я остаюсь в неизвестности до тех пор, пока хорошо делаю свое дело.

— Убивая людей?

— Иногда. Не часто. Просто твое дело оказалось одним из многих, которыми я занимаюсь в данный момент, вот и все. Когда нет другого решения проблемы, то я использую этот, если думаю, что я прав. Вот моя позиция.

— Это вас беспокоит?

— Нет, — отрезал Лумис. — Это не беспокоит меня до тех пор, пока я не потерплю неудачу, а я не часто терплю неудачи. Совершенно ясно, что и в этот раз не намерен. Если Сен-Бриак не умрет, то умрет немало других людей. И значительно лучших, чем он. Поэтому больше не говори мне о нем.

Крейг повторил то, что Бен Бакр рассказывал ему в небольшом ресторанчике неподалеку от Жарден де Фаро в Марселе. Он вспомнил, что в ресторанчике было очень жарко, но буйябесс оказался достаточно хорош, и еще лучше было провансальское вино. Мусульманин или нет, но Бен Бакр свой литр вина выпил. Ведь недаром двадцать четыре часа в сутки он находился в опасности.

Сен-Бриак еще не выяснил, кто он такой, но Бен Бакр каким-то образом вышел на Пуселли и от него наконец-то узнал о существовании ячейки Сен-Бриака и о характере ее руководителя. Совершенно очевидно, что Сен-Бриак окончил Сен-Сир; он получил Военный Крест в Индокитае за проявление исключительной храбрости в тех условиях, когда храбрость была обычным явлением. Он был офицером разведки в департаменте Атлас в Алжире и уволен за то, что был слишком жесток, хотя в Алжире в то время жестокость была обычным явлением. И еще Бен Бакр настаивал на том, что он не был садистом, как большинство людей, работавших на него. Просто он использовал жестокость, поскольку она была эффективна и давала те результаты, в которых он больше всего нуждался.

Сен-Бриак был решительно настроен на то, что Алжир должен остаться частью Франции, что страна и армия, которую он обожал, не должны больше страдать от поражений, не должны больше испытывать унижений. В сопоставлении с этой грандиозной целью ни одна человеческая жизнь, включая его собственную, не имела никакого значения.

Медленно, терпеливо, с огромным риском Бен Бакр собирал свое досье: modus operandi, персональная информация, финансовая поддержка и кое-что из этого он рассказал Крейгу. В конце концов Сен-Бриак выследил его, но Бен Бакр умер слишком быстро, и вот уже второй год Крейг оставался в живых…

Лумис спросил:

— Видели вы его после того… как с ним покончили?

Крейг покачал головой.

— Я слышал, — сказал он. — Это было месиво.

— Вы испугались?

— Конечно, — сказал Крейг. — Как только я услышал об этом, я хотел выйти из игры, но не смог. Вы были правы, когда говорили обо мне. По крайней мере, частично правы. Мне не доставляет удовольствия, что бы вы там не думали, убивать людей, но я не могу жить без ощущения опасности. Я был как наркоман. Вы понимаете, что я не испытывал от этого удовольствия, мне это просто было необходимо.

— Были? Вы хотите сказать, что больше в этом не нуждаетесь?

— Мне нужна девушка, — сказал Крейг. — Поэтому вам не о чем беспокоиться, не так ли? Если я не сделаю эту работу, то мы никогда не сможем жить спокойно.

— Тогда все в порядке, — кивнул Лумис. — Я отправлю вас через пару дней. Потом у вас будет четыре дня на то, чтобы сделать работу, вот и все. Он должен через неделю выехать в Аден — там у него какие-то планы. Большие планы. Или, по крайней мере, мне так сказали. Забастовки, восстания, убийства. Мы будем вынуждены ввести войска и убить чертовски много арабов, но даже при этом волнения могут распространиться слишком широко. Лучше всего, если он не попадет в Аден. И ваше дело — присмотреть за тем, чтобы он туда не попал. Если будет возможно, мне хотелось бы получить побольше информации о том, что он намеревается делать. Но это не так важно. Главное — присмотреть за тем, чтобы он не уехал. О’кэй?

— Он не уедет, — ответил Крейг.

— Он — любопытный парень, — сказал Лумис. — Безжалостный, вероломный, отвратительный. И он еще считает себя джентльменом. И блюдет свою честь! Вы должны иметь это в виду. Это может помочь вам добраться до него.

Он внимательно посмотрел на Крейга, оценивая его силу, его умение, быстроту его реакции, его способность убивать. Наконец он удовлетворенно откинулся назад.

— Пожалуй, все, если у вас нет каких-нибудь пожеланий…

— Я хотел бы немного поработать с Грирсоном. Есть парочка вещей, которым я хотел бы его научить.

— Используйте спортивный зал в подвале. Что-нибудь еще?

— Пуселли. Мне бы хотелось, чтобы его арестовали, когда мы уедем. Но не депортировали. Только арестовали. Подержите его здесь, пока мы не вернемся.

— Сделаю, — кивнул Лумис и ухмыльнулся. — Мне хотелось бы встретить тебя раньше, сынок. Мне действительно этого хочется.

Баумер уехал в Сан-Паулу, а не в Рио-де-Жанейро. Рио могло подождать, пока ситуация немного не уляжется. Он прочел о Раттере и, будучи человеком сентиментальным, даже всплакнул о нем, но, с другой стороны, чувствовал себя в Сан-Паулу вполне счастливым. Там было шумно и весело, и целый день светило солнце. В то же время Баумер полагал, что ему удастся заняться там бизнесом. Но сейчас он наслаждался отпуском: ходил на концерты, в картинные галереи, бездельничал на солнышке. Было так приятно пользоваться такой возможностью после детства, проведенного в Германии, бурных странствий по Северной Африке, вновь Германии, попытки спрятаться и, наконец, тюрьмы в Испанском Марокко, и перед тем как он смог добраться до Англии, начать свое дело, встретить Ланга, а потом и Крейга.

Он не удивился, прочитав, что Крейг убит. Крейг был самым сильным среди них, но и самым уязвимым. Вот почему он зарабатывал больше всех денег и не умел жить так, чтобы наслаждаться ими. У Крейга не было таланта наслаждаться жизнью. Баумер сожалел об этом. Он был бы рад, проживи Крейг достаточно долго, чтобы понять истинную цену удовольствию, как понимал он сам. Но Крейг всю свою жизнь провел на войне. Для него не было другого мира. Для него Моцарт и Веласкес были не более чем именами, вечерняя заря — всего лишь прелюдией к ночному рейду, женщина — всего лишь средством на несколько минут расслабиться…

Баумер уже три недели наслаждался всем этим. А потом его нашел Кавальо.

Девушка, которую он знал, танцевала с Баумером в одном из клубов Сан-Паулу и запомнила его из-за щедрости. В конце концов Баумер вынужден был сказать Кавальо и его помощнику, где спрятаны деньги, и они убили его. Потом они напились, разбили пластинки, порвали и разбросали книги. Девушке, с которой танцевал Баумер, предложили подарок. Она выбрала золотого св. Христофора.

Лумис подготовил для них окончательные инструкции. Он поговорил с ними, пока они лежали под кварцевыми лампами, набирая загар, чтобы не выделяться на побережье, где бледный цвет кожи уже сам по себе выглядит подозрительным и служит предметом пересудов. Связной Эшфорд должен встретить их в Сан-Тропезе и сообщить точное время прибытия Сен-Бриака в Ниццу. После этого он должен исчезнуть.

— Видите ли, он — гомосексуалист, — сказал Лумис. — Именно благодаря этому мы и вышли на него. Он оказался дружком заместителя Сен-Бриака, того самого Валере, о котором я вам говорил. Парни, которые занимаются нашим делом, не должны заводить друзей, Крейг.

— Я не занимаюсь вашим делом, — сказал Крейг, — и не сожалею об этом.

— Это совсем нехорошо пахнет, не так ли? — сказал Лумис. — Но я должен думать об альтернативных вариантах и расскажу вам, в чем они будут заключаться. Совершенно очевидно, что готовится массовое убийство и, весьма возможно, война. Потому я надавил на него, точно так же, как и на вас. К сожалению, у меня не так уж много возможностей для выбора, сынок.

— Вы встречались с ним?

Лумис покачал головой.

— Грирсон займется деталями и намерен сказать Эшфорду, что он работает на вас. Видите ли, это работа любителя. Грирсон — это плутоватый джентльмен, которых нам приходилось встречать в прежние времена в Танжере.

— Вы были уверены, что я помогу вам, — сказал Крейг.

— Это не так уж существенно, — заметил Лумис. — Мы должны сделать это от вашего имени, что бы ни случилось. Кроме того, я пообещал Эшфорду, что Ля Валере не тронут, точнее, вы пообещаете это, конечно, если так получится. В любом случае, Ля Валере ничего не значит без Сен-Бриака. Еще один спятивший офицер-парашютист. Как я уже говорил вам, он знает, как убивать, но не блещет умом. И в любом случае, он влюблен. Нам нечего о кем беспокоиться.

Теперь о Дюкло, это совершенно другое дело. Он бывший полицейский из Алжира. Немного садист и очень предан своему делу. До тех пор, пока есть кому отдавать приказы, Дюкло опасен. Примерно таковы и телохранители. Вы должны каким-то образом нейтрализовать их, и это нельзя сделать с помощью взятки.

Есть два места, где вы можете встретить его. Одно — его вилла в Вийефранш, другое — это офис самой Ассоциации в Ницце. Эшфорд введет вас в курс дела, — он взглянул на Грирсона, который кивнул в ответ. — Если сможете получить дополнительную информацию об организации, я буду вам благодарен, но самое главное — Сен-Бриак должен умереть. Так, теперь какое снаряжение вы хотите получить?

— Можно бомбой, — сказал Крейг, — но я не хотел бы рисковать. Погибнет слишком много людей. Ружье?

— Мы довольно долго наблюдали за ним, — сказал Грирсон. — Можно бы воспользоваться ружьем, но он все время настороже — его всегда окружают его люди. Единственный способ добраться до него — это приблизиться вплотную, но тогда не возьмешь ружья.

— Тогда это должен быть пистолет для стрельбы по мишеням, — сказал Крейг. — Что-то типа кольт «вудсмен». Сможете достать мне такой?

Лумис кивнул.

— Грирсон знает пути отхода, — сказал он. — Он расскажет вам сам. Вот еще одно. Если они схватят вас, то вы же знаете, что произойдет, не так ли? — Крейг кивнул. — Мы дадим вам на этот случай таблетку. Если вы не сможете ею воспользоваться, то они узнают обо мне все. — Он пожал плечами. — Это будет неприятность, но не конец света. Согласно мнению правительства Ее Величества, Лумиса не существует. — Продолжая сидеть он весьма официально поклонился Крейгу. — Удачи, сынок. Пусть вся удача мира сопутствует тебе.

Глава 12

Крейг вылетел в Париж на «каравелле» военно-воздушных сил. Он выглядел и вел себя как весьма состоятельный турист. На одну ночь он остановился в отеле на улице Риволи, пил в барах на Елисейских полях, посетил Лувр и музей Родена, казино и кабаре «Крези Хоре». Он ухаживал за девушками, угощал их выпивкой, танцевал с ними, а затем бросал их. Когда он убедился, что за ним никто не следит, он присоединился к Грирсону и заставил того еще и еще раз практиковаться в тех приемах, которым он научился от Хакагавы.

Затем Грирсон на некоторое время исчез и появился с потертым кожаным чемоданчиком. В нем лежали два кольта 38-го калибра, люгер Крейга и кольт «вудсмен», о котором он просил. Этот пистолет представлял собой длинноствольное оружие для стрельбы по мишени, обладавший большой точностью. По крайней мере, он должен был ею обладать. Его пули обладали слишком малой убойной силой, если только они не попадали в жизненно важное место. До того как покинуть Лондон, Крейг постоянно тренировался с ним, и теперь уже неплохо знал это оружие. Достав пистолет из чемоданчика, он взвесил его на руке.

— Теперь можно ехать.

Грирсон возразил:

— Сначала нужно достать машину. Я заказал для вас «альфа-ромео».

— Разве мы не воспользуемся вашей?

— Нет, «лагонда» осталась в Лондоне. Она слишком приметна для такого рода работы. Себе я взял «мерседес». Он достаточно быстроходен, не бросается в глаза, с левосторонним управлением.

— И у «альфы» тоже?

Грирсон кивнул.

— Хорошо спланировано, — заметил Крейг, — мне нравится.

«Альфа» была черного цвета и так натерта воском, что сверкала на солнце. По документам, она была сдана Крейгу к аренду англичанином, жившим в Париже. Здесь же был и сам англичанин, который понаблюдал, как Крейг управляет его любимицей в парижской толчее, затем тихо вздохнул, попросил его высадить, погладил сверкающий шедевр и исчез.

Крейг поехал к Порт де Пикпус, выехал из Парижа по дороге Н5 и направился в сторону Сана, делая семьдесят миль за час с четвертью. Автомобиль показал себя великолепно. Следовавший за ним Грирсон всю дорогу жал на педаль газа и ругался.

Пообедав в Сане, он поехал дальше по дороге Н6 через Оксьер и Макон в сторону Лиона, проделав следующие двести пятьдесят миль. Грирсону пришлось попотеть, чтобы не потерять его из виду. В Лионе они остановились на ночь. Теперь он знал свою машину; он разгонял ее до скорости более ста миль, экспериментировал с управлением, проскакивая повороты по обочине, проверял надежность тормозов. Автомобиль, как и пистолеты, был лучшим из того, что мог достать Лумис.

Он поужинал в ресторане возле базилики Фурвьер, в тихом и уютном месте, где серьезные люди и ужинали серьезно. Gras-double по-лионски, cervelas en brioche, poulet en chemise, заслуживающая всяческого уважения выпивка — «божоле», «макон», «Коте де Рон». Грирсон, расположившийся через два столика, восхищался его аппетитом. На следующее утро после кофе и бриошей они выехали из Лиона по дороге Н7, самой скоростной дороге на Ривьеру, и продолжили путь. Теперь сияло солнце, достаточно сильное для того, чтобы надеть темные очки, воздух стал теплее.

Немного спустя Грирсон вырвался вперед и с ревом обошел «альфу». Крейг прибавил скорость и догнал его. Грирсон не мог гнать «мерседес» слишком быстро — дорога была забита, а при скорости ниже девяноста миль «альфа» могла легко его обойти. За Валенсой на дороге стояла парочка девушек, странствующих автостопом. Грирсон проехал мимо, но Крейг сбросил скорость и остановился. Ему был нужен кто-то, чтобы поговорить, и, кроме того, как ему показалось, одна из девушек, черненькая, прихрамывала. Девушки пустились к нему, и он увидел, что черненькая, которая несла гитару, больше не прихрамывает.

Крейг усмехнулся про себя. Лучший способ остановить машину… Он твердо напомнил себе, что он — англичанин; что Вогезы начинаются в Кале. Здесь уже не стыдно говорить по-французски, но человек все еще не должен говорить очень хорошо.

Обе девушки были в клетчатых рубашках, голубых джинсах и сандалиях, и обе были прехорошенькими. На этом их сходство заканчивалось, так как одна была белокурой, пухленькой, слабенькой и француженкой, а другая — темной, сильной и американкой. Они направлялись в Сен-Тропез, как сказала француженка, но по пути им нужно было попасть в Авиньон, как настаивала американка. Им хотелось увидеть папский дворец.

— Как хотите, — сказал Крейг, — мы с тем же успехом можем пообедать в Авиньоне, как и в любом другом месте.

Он мягко нажал на педаль газа, и «альфа» мощно двинулась вперед.

— Послушай, — спросила американка, — что это за машина?

— «Альфа-ромео», — ответил Крейг.

— Она неплохо ведет себя, когда мужчина заставляет ее двигаться.

— Да, полагаю, именно так, — согласился Крейг.

— Я вижу. Но она выглядит не очень большой, верно?

— Да, действительно, она не выглядит… — Крейг закашлялся.

— Я имею в виду, что она маленькая.

— Но отважная, — сказал Крейг.

Американка предложила всем сигареты, закурила одну из них и сунула ее Крейгу в рот.

— Вы в отпуске? — спросила она.

Крейг кивнул.

— Мы тоже — можно сказать. Я Сикорская — Мария Сикорская. Она — Софи Журден.

— А я — Джон Рейнольдс.

— Привет, — сказала Мария.

— Привет, — сказала Софи.

После этого ему оставалось только слушать и вести машину. Девушки были певицами и надеялись в сезон поработать на Ривьере. Все их имущество состояло из 300 новых франков, содержимого рюкзаков и разрешения на работу для Марии и, конечно, никаких автомобилей. Им было по двадцать одному году.

— Я пою кантри, — сообщила Мария. — Сама я из Детройта, но работала в Лас-Вегасе и там выучила от ковбоев несколько песен. Вы были в Лас-Вегасе? — Ответа она дожидаться не стала. — Самое сумасшедшее место в мире! Тысяча миль пустыни и в центре город, полный машин и фруктов. Вы знаете, что значит Лас-Вегас? Это означает — Открытая Страна. Испанцы никогда не видели ничего более открытого, чем Вегас. А если оглядеться вокруг, то можно увидеть несколько ковбоев. У них очень хорошие песни. И Софи очень нравятся ковбои.

— А вы тоже поете кантри? — спросил Крейг.

— Нет, — ответила Софи. — Я пою обычные песни. Баллады. Знаете — такие печальные песни, которые поют поздно вечером.

— Послушайте, она очень славно поет, — сказала Мария. — Она каждый раз заставляет меня плакать. Вы знаете почему? Раньше она была танцовщицей. Она даже выступала в стрип-шоу.

Она с гордостью взглянула на Софи, и Софи попыталась, хотя ей это и не удалось, выглядеть скромницей. Крейга это заинтриговало.

— И вам это нравилось? — спросил он.

— Хорошие деньги, но очень тяжелая работа. И глупая к тому же. Вверх, вниз, вверх, вниз. То ли кто-то пойдет в постель, то ли не пойдет.

— А вы тоже занимались стриптизом? — спросил Крейг Марию.

— Нет, — покачала головой Мария. — У меня недостает для этого темперамента. И еще туда нужны томные девушки. Они выглядят более сексуальными. Я ни за что не смогу заставить себя быть томной.

Она болтала всю дорогу до Авиньона, и Крейг ей поверил.

Авиньон очаровал ее. Она проверила существование моста, о котором говорилось в песне, и то обстоятельство, что мост лежал в руинах, совершенно ее не смутило. Когда-то он стоял, песню сочинили по этому поводу, и этого было достаточно. Кафедральный собор и вид, открывавшийся с Променад дю Роше, полностью удовлетворили ее ожидания, а тяжелая серая масса дворца, мрачного и от этого еще более величественного, и благоухающая красота висячих садов на какое-то время заставили ее замолчать.

— Видите, как вам повезло, что вы нас подвезли, — заключила она наконец. — Не сделай вы этого, не увидели бы такой красоты.

— Я в большом долгу перед вами, — сказал Крейг. — Может быть, вы позволите мне угостить вас обедом?

— Боже мой, я должна это обдумать, — сказала Мария строго. — Впрочем, я надеюсь, что он будет хорош, — так что решено!

Они направились в провансальский ресторан и ели там долго и вкусно, а когда закончили, Мария спросила:

— Долго вы собираетесь пробыть в Сен-Тропезе?

— Я останусь там на ночь.

— О, это прекрасно, — протянула Мария.

— Завтра утром я намерен выехать в Канны, — солгал Крейг.

— Вы собираетесь совершить большое путешествие, — заметила Софи.

— Возможно, мне придется встретиться в Сен-Тропезе с другом, — сказал Крейг, — во всяком случае, я никогда там раньше не был и всерьез решил, что нужно побывать, прежде чем я умру.

Софи серьезно спросила:

— Вы же не такой старый, правда?

Крейг громко рассмеялся. Кажется, прошло очень много лет с той поры, когда он делал это последний раз.

После этого они проехали через Экс-ан-Прованс и Бриньоль в сторону Канн-де-Мор, оставили национальную дорогу Н8, повернули на юг к Гримо и наконец добрались до Сен-Тропеза. Девушки покинули его на площади, и он обещал, что обязательно найдет их, чтобы вместе поужинать. Потом он подъехал к небольшому отелю возле английской церкви, где у него была назначена встреча с Грирсоном, и дождался того, чтобы получить дальнейшие инструкции.

Уже в конце мая город был переполнен: двадцать тысяч человек толкались там, где зимой живет всего лишь пять тысяч, причем отнюдь не в роскошных условиях. Но для Грирсона и Крейга была снята комната, прохладная большая комната с французскими окнами, открывающимися в сад, и собственным душем. Хозяйка была предупреждена, что прибудут два состоятельных и щедрых англичанина, которые очень болезненно относятся к вмешательству в их частную жизнь. Кроме того, ей уплатили вперед. И она осталась вполне довольна.

Грирсон был в бешенстве.

— Вам не следовало этого делать, — сказал он. — Мы здесь не в отпуске.

— Мы должны делать вид, что это именно так, — возразил Крейг, — а парочка девушек — самое лучшее прикрытие, какое только можно придумать. В любом случае, они не представляют опасности. Мне нужно было поговорить с людьми. И они напомнили мне о Тессе. А завтра мы уедем. Я сказал им, что мы направляемся в Канны.

— Вам не следовало этого делать, — настаивал Грирсон. — Вы и сами знаете, что не должны были этого делать.

— Они мне нравятся, — пожал плечами Крейг. — Неужели вы думаете, что я позволю, чтобы им причинили какой-то вред? Послезавтра они нас не увидят.

Грирсон вздохнул.

— Очень хорошо. Я приду и взгляну на них. Но Лумису это бы не понравилось.

— Лумиса никто не приглашал, — сказал Крейг.

Мужчины приняли душ и переоделись, выпили холодного белого бургундского, а Грирсон тем временем прочитал вслух письмо от Эшфорда, которое их ждало.

— «Наш друг все еще отсутствует и не вернется, по крайней мере, еще два дня, — прочитал он. — Я вложил в конверт газетную вырезку, которую меня просили передать Джону. Она может показаться ему забавной, по крайней мере, мне так сказали».

Вырезка была из нью-йорской газеты, и в отмеченной статье говорились очень серьезные вещи о союзе портовых грузчиков. Ниже была помещена маленькая заметка о подвергнутом пыткам и убитом неизвестном мужчине, обнаруженном в Сан-Паулу, в Бразилии. Грирсон подождал, пока Крейг дочитает, а потом сжег письмо и газетную вырезку.

— Это мог быть я, — сказал Крейг.

— Баумер? — спросил Грирсон.

— Да, — кивнул Крейг. — Мне это не кажется забавным.

— Эшфорду нужно быть осторожным, — сказал Грирсон.

Крейг выпил еще вина. Наверняка бумаги, которые прислал Эшфорд, были подготовлены Лумисом, и тот знал, что они приведут Крейга в ярость. Лумис хотел видеть Сен-Бриака мертвым, и для этой цели никакие детали не могли быть слишком незначительными, даже использование слова «забавный» здесь было неуместно.

Они встретили Марию и Софи в баре неподалеку от порта. Как на всех остальных сидевших там мужчинах на Крейге и Грирсоне были пляжные рубашки и спортивные брюки, а на девушках — штаны как у матадоров и провансальские блузки. Так была одета здесь каждая вторая девушка. Это напомнило Грирсону дни его службы на флоте. Крейг хотел выпить еще вина и обнаружил, что ему нужно виски: не было и речи о каком-то выборе. Он должен был пить виски, так как только им можно было напиться пьяным. Перед лицом такой логики он отбросил все оправдания.

Позже он обнаружил, что ел жареные сардины в одном из трех ресторанов, где их подавали, а потом танцевал при свете свечей в подвале, завешенном сетями. Еще он помогал Марии нести ее гитару и в четыре часа утра слушал, как она пела ковбойские песни.

Она пела на набережной, сидя на перевернутой лодке, и у нее не было недостатка в слушателях. Голос у нее был хрипловатый и берущий за душу, гитарой она владела профессионально; иногда в ее исполнении были слышны негритянские вариации, а иногда намеки на мексиканскую манеру. Крейг даже подумал, что ему прикажут пойти со шляпой по кругу, но за это дело взялась Софи: она льстила, уговаривала, выпрашивала монеты до тех пор, пока не наступила ее очередь петь, и ее голос был полон отчаяния, а Мария аккомпанировала. Они остановились только тогда, когда набрали тридцать новых франков, которых им должно было хватить на завтрашний день.

Толпа рассеялась, и Крейг посмотрел с мола на мягкое море с лунной дорожкой, на котором как лебеди покачивались рыбацкие лодки. Софи прижалась к нему, и он обнял ее за плечи.

— Ты очень хорошо пела, — сказал он.

— Действительно хорошо? — спросила Софи. — Послушай. Вы с другом богаты?

— Никто еще не отвечал утвердительно на такой вопрос, — сказал Крейг, — но мы не бедны.

— Именно так я и подумала, — кивнула Софи. — Что, если Мария и я поживем с вами некоторое время? — Крейг изумленно посмотрел на нее. — Ну а почему бы и нет? Вы нам нравитесь.

— Ты очень добра, — сказал Крейг.

— Да, я умею быть доброй, — согласилась Софи.

— Но, послушай… — Он заколебался. Теперь она пристально смотрела на него. — Мы слишком стары для вас. Мне уже тридцать шесть.

— Мне нравятся взрослые мужчины, — сказала Софи. — Я думаю, что ты очень умный, очень серьезный и еще остроумный. Я чувствую себя с тобой очень спокойно. Мне нравится такое состояние. — Она коснулась его руки, почувствовав его твердые мускулы. — Ты — очень сильный, Джон. В твоем мире очень важно быть сильным.

— В моем мире?

— Там, где вы занимаетесь бизнесом, — кивнула она. — У нас с Марией все по-другому. Нам ничего не нужно. У нас есть много друзей. Знаешь, мы снимаем комнату на восемь человек! Через час подойдет наша очередь спать. Я предпочла бы спать с тобой.

— Нет, — Крейг нежно поцеловал ее. — Я не могу. Я бы хотел, но не могу. — Он заглянул ей в глаза. У нее были очень печальные глаза, серые и спокойные.

— Мне очень жаль, — повторил Крейг. — Я не могу.

— Почему?

Он вздохнул и снова взглянул на нее. Помимо легкого нрава, претензий на обед в четырехзвездном ресторане и постель в пятизвездном отеле в ней было что-то еще, на что он не имел права. Он нравился этой девушке, нравился так сильно, что она готова была полюбить его. Так, как это уже сделала Тесса. Он не мог рассказать ей о Тессе. И было очень нелегко отказывать ей. Она достаточно хорошо знала, насколько она привлекательна, знала, что многие мужчины ее хотели. Если он скажет нет, обидится и не простит…

— Почему ты остановилась на мне? — спросил он. — Грирсон тоже весьма неплохо выглядит. Глаза тебя подвели.

— Я все прекрасно вижу, — возразила она. — Конечно, Грирсон — привлекательный мужчина. Но ты — ты куда более интересен. Видишь ли, ты куда сильнее его и гораздо мягче.

— Ты ошибаешься, — улыбнулся Крейг.

— Нет. Если ты кого-нибудь полюбишь, то этот человек будет в безопасности. Я знаю это.

Насколько в безопасности была Тесса? Насколько в безопасности будет эта девушка?

— А кроме того, ты живешь насыщенной жизнью, — сказала Софи и смущенно улыбнулась. — Ты живешь куда интенсивнее, чем другие, — каждую минуту, которую я провела с тобой, ты буквально поедаешь жизнь. Авиньон, «альфа-ромео», я, сардины на ужин. Ты просто глотаешь все это. Ты так жаждешь жить, милый…

Потому что у меня так мало времени…

— Почему ты не хочешь? — вновь спросила она.

— Дело в том, что мы снимаем комнату на двоих.

— Попроси своего друга отправиться куда-нибудь еще.

— Нет, — покачал головой Крейг. — Не могу. Он должен думать, что все знает про нас. Он не знает, но он должен думать, что знает. Я никогда не позволю ему узнать.

— Тебе ничего не нужно делать в ближайшее время?

— В самое ближайшее — ничего, — ответил Крейг. — Ты — просто мечта, Софи. Ты возникла из какого-то невероятного места…

— Из клуба «Венера».

— И исчезнешь где-то среди звезд.

— В клубе «Ля Ультима».

— Вот места, из которых приходят мечты. Если невозможно сделать мечты идеальными, то я не хочу их вовсе.

Софи вздохнула.

— А где мы могли бы выпить виски? — спросила она.

— Я думаю, в нашем отеле. Ты хочешь выпить?

— Позже станет холоднее, — сказала девушка и вздохнула еще раз. — Я бы предпочла уснуть сегодня ночью в постели. В большой теплой удобной постели. — Она засмеялась. — Я ведь очень вещественная мечта, Джон. Во мне сорок килограммов. — Она положила свои руки на его, и неожиданно ее ноготки впились в его мышцы.

— Может быть, я не так сильна, как ты, но даю слово, я могу закричать очень громко, и если ты не пойдешь со мной, я так и сделаю. Я действительно так сделаю!

И Крейг знал, что она так сделает, и пошел с ней, говоря сам себе, что у нее возникнут подозрения, если он не пойдет, и понимая, что дело вовсе не в этом. Она предлагала ему радость жизни, может быть, в последний раз, и у него не было сил отказаться. Он не мог поступить как Грирсон. Возможно, Грирсон в конечном счете был сильнее его. И Тесса — может быть, он больше не увидит Тессу. Возможно, все произойдет последний раз в его жизни.

Он заехал в свой отель, купил бутылку скотча, вернулся к дому, в котором Софи снимала комнату, подождал, пока та не вышла, сгибаясь под тяжестью большого спального мешка, и положил его в машину. Затем он поехал в том направлении, которое она указала, по залитой лунным светом дороге вдоль берега, пока она не попросила его свернуть, и машина запрыгала на второй скорости по разбитой дороге. Наконец она велела ему остановиться, и они перебрались через изгородь. Крейг сражался с неуклюжей массой спального мешка и в конце концов очутился в винограднике. Она пробралась среди виноградных лоз, и Крейг обнаружил, что они снова вернулись к дороге, а под ними расстилалось море.

Наконец она велела ему положить спальный мешок и расстелила его под шпалерами старых виноградных лоз. Неподалеку без устали рокотали волны и бились о скалы. И повсюду стоял тонкий горьковатый запах винограда.

— Я спала здесь в прошлом году, — сказала Софи. — Одна. Больше никто не знает этого места. Только ты. Это странное место для того, чтобы заниматься любовью. Достаточно странное даже для мечты.

Он смотрел на нее в слабом свете луны, превращавшем ее золотистые волосы и кожу в тонкое серебро, и на какое-то время утратил чувство реальности, а потом она просто, без изощренных уловок женщины, привыкшей наниматься стриптизом, сбросила всю одежду, аккуратно сложила ее возле спального мешка, обнаженная встала перед ним и спокойно и терпеливо стояла, пока Крейг смотрел на ее сильное и красиво сложенное тело, пока он раздевался и пока не заключил ее в свои объятия.

Когда он коснулся ее, ее кожа была холодной, она задыхалась в его сильных объятиях, а потом они целовались, пока она неожиданно не отодвинулась.

— А теперь мы пойдем купаться, — сказала она. — В лучших сказках всегда купаются.

И Крейг, чертыхаясь про себя, обернул какое-то полотенце вокруг бедер, надел ботинки, огляделся вокруг — не видно ли машин, перебежал через дорогу и стал спускаться по скалам вниз, к морю. Некоторое время они, обнаженные, балансировали на уступе скалы, а затем нырнули в темную воду, подняв фонтан брызг. У Крейга перехватило дыхание от холодной воды, он вынырнул и поплыл быстрым кролем, с силой рассекая воду, к девушке, которая двигалась ему навстречу; ее тело было серебряным в ореоле пены, белой как пена шампанского, он схватил ее в свои объятия, и они снова погрузились под воду и целовались, целовались, пока снова не всплыли на поверхность, медленно поплыли обратно, взобрались на скалы и вернулись на виноградник.

Там они вытерлись досуха и пили виски, пока их тела не согрели друг друга, и она лежала в его объятиях, все еще вздрагивая, и ее кожа пахла чистым соленым запахом моря, когда он брал ее. Она была умелой и отзывчивой, ей хотелось доставить наслаждение и ему, и себе, так что их любовь была требовательной и полной. Когда они кончили, то забрались внутрь спального мешка, наслаждаясь его теплом, и выпили еще.

Софи взяла его руку в свои, целовала его пальцы, потом положила ее так, чтобы та коснулась ее тела, а сама расслабленно вытянулась рядом с ним.

— Ты слишком хорош для старика, — сказала она.

Крейг ущипнул ее, и она взвизгнула.

— Вы, молодежь, сейчас так плохо воспитаны, — сказал он.

Софи покорно покаялась:

— Да, мсье. Прошу прощения, мсье, — и подкатилась под него, дразня и стараясь, чтобы он снова захотел ее.

— Я читала о том, когда так занимаются любовью, — сказала она. — В книге Эрнеста Хемингуэя. Девушка любила парня, который был солдатом. Он должен был убивать своих врагов. — Крейг напрягся, и она придвинулась ближе к нему, не понимая. — У него было так мало времени. Как и у меня… У тебя же есть девушка, правда? И ты вернешься к ней, даже после всего этого?

Крейг начал было говорить:

— Я должен, — но прежде чем он смог ответить, она страстно поцеловала его и прильнула всем телом, требуя, чтобы он снова любил ее.

Наконец они заснули. А на рассвете еще раз искупались, оделись и вернулись в отель. Мария была уже там вместе с Грирсоном, который выглядел злым и сонным. Мария все рассказывала ему о Детройте.

— Эй, что с вами случилось? — спросила она.

— Мы купались при луне, — ответила Софи.

— А мы только разговариваем. Я предложила тоже, но он отказался. — Она казалась удивленной.

Софи покосилась на Крейга, но тот покачал головой.

— Представляешь, мой тоже, — сказала она.

Мария засмеялась и провела рукой по струнам своей гитары.

Глава 13

На следующий день из Ниццы приехал Эшфорд. Это был высокий, элегантный темноволосый мужчина, выглядевший несколько раздраженным. Он знал, что эти двое — мастера своего дела и весьма крутые парни. Они так и выглядели. Брюнет, с которым он встречался прежде, смотрелся не так уж плохо, при других обстоятельствах он мог быть даже симпатичным, но другой, с бородой, — абсолютно стальной человек, слишком жестокий и решительный, чтобы ограничиться одними словами. Он с удовольствием бы исчез и предоставил этим боевикам действовать самостоятельно. Когда он заговорил с ними, в его голосе слышалась горечь.

Грирсон заметил:

— Успокойся. Ведь ты же на нашей стороне. Именно поэтому Джон тебе платит.

— Мне очень жаль, — сказал Эшфорд. — Все это ужасно тяжело для меня. Дважды меня едва не схватили. Я уже много недель только этой работой и занимаюсь.

— Как только наш общий друг вернется, ты будешь свободен, — пообещал Грирсон.

— Он должен вернуться завтра, — сообщил Эшфорд. — Офис расположен на улице Демулен, это недалеко от площади Массены. Он сначала заедет туда, а потом отправится на виллу. Та почти в самом Вийефранше. Я примерно представляю его перемещения до вечера. Если вы не возражаете, то я бы остался здесь, пока вы не… пока вы все не сделаете.

— В этом нет необходимости, — отрезал Крейг.

— Я могу вам понадобиться, — сказал Эшфорд. — Он очень опасен. Если бы не это, я не стал бы вам помогать. Он опасен. Просто дьявол во плоти. Он уничтожает людей. Он погубил моего друга. Я не могу ему это простить. — Он помолчал, потом продолжил: — Вы обещаете, что капитан Ля Валере не пострадает?

— Он не должен пострадать, — сказал Крейг.

— Он не кровожаден, совсем не так как тот, другой. Но те ужасные вещи, которые тот заставляет его делать, — они его губят. Превращают его в зверя. Это так ужасно — сидеть и наблюдать, как тот, кого ты любишь, деградирует, превращается просто в глину в его руках. Я не позволю ему это делать. — Он содрогнулся. — Думаю, вам лучше поехать в Ниццу сегодня. Я заказал для вас номер в «Риальто». Это на Променад дез Англез. Вы можете зайти выпить по соседству в новое казино в девять часов вечера. К тому времени я буду там и постараюсь сообщить последние новости.

— Мы будем там, — пообещал Крейг.

— Хорошо, — Эшфорд поднялся, чтобы уйти. — Мне действительно нужно вернуться. Я просто вынужден сделать это.

Когда он ушел, Крейг спросил:

— Чем он занимается?

— Проектирует пляжные костюмы, — сказал Грирсон, — для дам с полными фигурами.

— Хороший способ научиться быть смелым, — заметил Крейг.

Грирсон собрался ехать, но Крейг не спешил.

— Целый день в нашем распоряжении, чтобы добраться до Ниццы, — сказал он и решил немного позагорать. Люди Сен-Бриака не знали, что они здесь, и к тому же предстояло убить немало времени до встречи с Эшфордом. Оставаться в Сен-Тропезе было безопаснее.

— Ты хочешь снова встретиться с этой француженкой, — сказал Грирсон.

— Она мне нравится, — признал Крейг. — Почему я не могу провести время с тем, кто мне хоть немного нравится?

Промелькнули воспоминания о последней встрече с Маклареном, и, словно по контрасту, вернулись чувство ответственности за Тессу и то наслаждение, которое он испытал в объятиях Софи. Да, они не облегчат убийство Сен-Бриака. Теперь он почувствовал разницу. Теперь он стремился к жизни, а не к смерти. Смерть была всем, что он знал, она была его движущей силой, смыслом его существования, его страстью. Он убивал быстро и точно, как это делают животные; без угрызений совести. Он не сомневался в том, что должен сделать: Сен-Бриак должен умереть; но этот раз станет последним. Макларен правильно понял его тогда, в ту ночь в Сицилии, но это произошло потому, что Макларен представлял его одиноким человеком, навсегда одиноким.

Он никогда не допускал возможности, что такие женщины, как Тесса и Софи, смогут обогатить его жизнь и даже, может быть, заставить подвергать ее опасности.

— Это не твое дело — любить людей, — сказал Грирсон.

— Послушай, — вспылил Крейг, — когда начнется работа, я сделаю то, что должен. А до того времени я намерен развлекаться по-своему. И могу завести девушку, если захочу. — Он зевнул и растянулся в нагретой солнцем комнате.

— Они сказали, что будут на пляже «Таити», — бросил он Грирсону, — я тоже собираюсь туда.

Грирсон проворчал, но пошел вместе с ним.

На пляже загорелые тела обоих мужчин прекрасно выглядели среди золотистых россыпей песка. Другие тела лежали рядами как сардины, ожидающие упаковки в банку; неуклюжие толстые тела, изможденные худые тела, просто нескладные тела и изредка тела элегантные, пропорциональные, великолепные. Крейг увидел золотистую головку, двигавшуюся параллельно берегу, бросился к морю, в три прыжка преодолев отделявшее его расстояние, нырнул и поплыл к ней торопливым кролем. Грирсон посмотрел вслед, а потом покачал головой в сердитом восхищении. Явно было что-то, в чем ему до Крейга было далеко.

Крейг подплыл к Софи, нырнул под нее и вынырнул с другой стороны. Девушка продолжала плыть, движения ее были размеренны и неторопливы.

— Ты передумал? — спросила она.

— Не могу, — ответил Крейг. — Мне очень жаль, Софи.

— Мне тоже очень жаль, — сказала Софи, повернулась к нему и бросилась в его объятия, они вместе нырнули вниз и целовались, целовались, целовались, ее полуобнаженное тело крепко прижималось к нему. Когда они вынырнули, она высвободилась и поплыла к берегу. Он медленно и лениво последовал за ней, и мелководье они преодолели вместе.

— Я не думаю, что ты забудешь меня, — сказала она.

Он взглянул на нее. На ней было бело-голубое бикини, походившее на пестрый зонтик, кожа отсвечивала темным золотом по сравнению со светлым золотом ее волос. Склонное к полноте тело было округлым и женственным, пышность ее груди компенсировалась ее безукоризненной формой. Она была женщиной, которая не может потерпеть неудачу, удовлетворяя мужчину, и даже сделав это, она вызывала новое желание. Вся ее натура, тело, ум наслаждались тем, что она была женщиной. Она взяла его руку и прижала к своему обнаженному бедру.

— Нет, ты не забудешь меня, — повторила она.

— Я и не хочу этого, — ответил Крейг.

Она подошла ближе, заглянула в глаза, и он ответил ей взглядом, не сказав ни слова, просто глаза в глаза, и в них не было никакого тепла.

— Ты только что меня встретила, — сказал он. — Я подвез тебя, и мы провели вместе один день. Вот и все. Будь что-то другое…

— Но другого не было, — сказала она. — Другая женщина для тебя важнее.

Крейг молчал.

— Если она когда-нибудь бросит тебя, я хочу, чтобы ты пришел и сказал мне об этом, Джон. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал Крейг.

Софи горько всхлипнула.

— Она тебя не оставит. Если она не дура… а ты бы не выбрал дуру.

Она повернулась и, взяв его за руку, повела по пляжу.

— Сегодня утром кое-что произошло, — сказала она. — У нас появился миллионер. Американский миллионер. Пошли, я покажу тебе.

Она повела его в тот уголок пляжа, который был почти пуст, хотя остальной пляж переполнен.

— Он снял все это, — сказала Софи. — Ему не нравится толпа. И еще он хочет, чтобы мы спали с ним, Джон. Тебе не кажется это странным?

— Обе?

— Думаю, да, — кивнула Софи. — Он очень приятный мужчина. Он тебе понравится.

Это показалось Крейгу весьма маловероятным, но Софи была права. Ден Тернер оказался весьма привлекательным мужчиной.

Он лежал, раскинувшись как паша, Мария, склонившись, дразнила его, а он наслаждался, гладкий как дельфин, теплом солнца и темного сверкающего тела девушки. Возле них стоял Грирсон, выглядевший благородно, отчужденно и очень по-английски.

Софи сказала:

— Ден, я хочу познакомить тебя с Джоном.

— Привет, — сказал Тернер, потом неожиданно сел, чтобы взглянуть на Крейга. С высоты своей фигуры с прекрасной мускулатурой Крейг глянул вниз: перед ним была гора мяса, на свекольно-красном лице торчал внушительный клюв римского носа, который был сломан и сращен очень плохо.

— Садитесь, — предложил Тернер. — Хотите пива?

— У нас его больше не осталось, — сказала Мария.

— Я уверен, что осталось. Эй, Ларри, Ларри, — заорал Тернер таким голосом, который мог сокрушить бетон.

Очень черный негр, сложенный как полутяжеловес, вскочил и поставил на песок большую серебряную корзину. Из корзины раздавался тонкий перезвон льда. Тернер запустил внутрь ковшом руку, вытащил бутылку и швырнул Крейгу, который ловко ее поймал, а другую протянул Софи. Руки Тернера мелькали все быстрее и быстрее, и темные бутылки сверкали в чистом воздухе и шлепались в руки Грирсона, а затем и Ларри; причем последнюю тот поймал в невероятном броске высоко влево от себя. Однако негр поймал ее в воздухе одной рукой так, словно она проплывала мимо него на ленте транспортера.

— Ларри привык играть в бейсбол. Лучший третий нападающий в команде. Теперь он мой шофер. — Тернер отхлебнул пива из бутылки. — Поверьте мне, этот парень умеет вести машину. Уж я знаю в этом толк. Я занимался перевозками. Большие грузовики. Куда угодно — откуда угодно — в любое время. Заработал восемнадцать миллионов долларов.

— Зачем? — спросила Мария.

— Зато теперь я могу сидеть на пляже и пить пиво, — сказал он. — И делать предложения вам обеим.

— Ден, мы уже сказали тебе, — буркнула Софи.

— Да, малышка, конечно, — кивнул Тернер. — Но мне нравится предлагать. Вы так мило сердитесь… — Он повернулся к Крейгу. — Вы здесь надолго?

— Нет, — ответил Крейг. — Нам нужно ехать в Канны.

— Очень плохо, — сказал Тернер, затем взглянул на Софи и захохотал. — Я именно это имею в виду, малышка. Какого черта, здесь полно девушек. Мне просто хочется видеть, что вы хорошо проводите время. — Он подмигнул Крейгу. — И именно вы олицетворяете ее идеал хорошего времяпровождения. Ловите еще пиво.

Снова заходила большая рука, и в воздухе замелькали сверкающие бутылки.

— У меня вилла на мысе Ферра, — сообщил Тернер. — Навестите меня там, если будет время.

— Спасибо, мне эта идея нравится, — сказал Крейг.

— Я хочу, чтобы девушки поехали со мной, — сказал Тернер. — Там также много места, как здесь, и нужно хоть немного женщин, чтобы его заполнить.

Софи зевнула, потянулась и легла на пляжное полотенце. Красное лицо Тернера покраснело еще больше.

— Я полагаю, это именно то, что всем нам нужно, — сказал он и вперевалку двинулся к морю. Плавал он как дельфин. Крейг растянулся рядом с Софи, солнечное тепло действовало на него расслабляюще, как снотворное.

— Он действительно хочет, чтобы мы поехали с ним, — сказала Софи. — Почему бы тебе тоже не поехать?

— Мне хотелось бы, но я не могу, — ответил Крейг.

Вскоре они ушли и направились по прибрежной дороге в сторону Ниццы. В воздухе стояла альпийская свежесть, виноградники и цветы, пальмы и сосны, виллы и скалы, чистота белого камня и голубого моря были именно такими, как их представляют рекламные агентства. Такими они и будут всегда. Но для Крейга и Грирсона вся эта красота не имела значения.

Смерти красота ни к чему.

«Риальто» представлял из себя роскошный отель, постепенно входивший в пору зрелости и уже немного обветшалый, так что возникало некоторое беспокойство о его будущем. Он был как усохший свадебный пирог времен короля Эдуарда, наполненный воспоминаниями о прошедшем величии: эрцгерцогах, миллионерах и куртизанках времен «бель эпок», сожалеющих о том, что автомобили, даже такие, «альфа-ромео», пришли на смену двухместным конным экипажам.

Служители и швейцары толпились вокруг них, человек в золотых галунах, как боливийский адмирал, громко отдавал команды, и они были подхвачены этой волной роскоши, поднесшей их к приемной стойке из красного дерева и мрамора, к лифту, отделанному красным деревом и красным плюшем. На втором этаже два служителя с ловкостью фокусников открыли замки, подняли шторы, спрятали чаевые и исчезли.

Крейг обследовал свою комнату, вытянулся на кровати с мощными пружинами, глядя в потолок, выкрашенный в холодный голубой цвет. На стенах были тисненые кремовые обои, покрывало на постели — розового цвета. Общий эффект напоминал унылый патриотизм, которого он не разделял.

Грирсон постучал и вошел, держа в руках бутылку виски.

— Привет от мистера Эшфорда, — сказал он, наполнив два бокала.

— Ура мистеру Эшфорду, — сказал Крейг.

— Он обеспокоен, — заметил Грирсон. — Я тоже обеспокоен. А как вы себя чувствуете?

— Мне хотелось бы быть в Сен-Тропезе. Я слишком стар для таких развлечений, но они мне нравятся. — Он отхлебнул виски и посмотрел на Грирсона. — Когда мы все сделаем, как мы будем отсюда выбираться?

— Если сможем, отправимся в аэропорт, — сказал Грирсон. — Если не удастся, то отправимся на мыс Ферра.

— Там находится вилла Тернера.

— Я знаю. Мы сядем на яхту, которая отвезет нас в Италию.

— Приятная прогулка, — признал Крейг. — Вы думаете, нам это удастся?

— Вы излишне беспокоитесь, — сказал Грирсон.

— Перед обедом это вредно, — признал Крейг. — Я, пожалуй, немого посплю.

И, как это не было невероятно, он уснул. А Грирсон бродил по отелю, пообедал в маленьком ресторанчике в саду, поднялся на лифте к развалинам старинного замка и смотрел оттуда, укрытый соснами, в сторону мыса Ферра и толпы сверкающих белых яхт. Их было очень много; еще одну, пожалуй, не заметят?

Крейг проснулся в шесть часов, умылся, побрился, переоделся и присоединился к Грирсону в баре отеля. Он выглядел спокойным и хорошо отдохнувшим. Мужчины поели и отеле, а потом отправились в сад Альберта I, где пальмовые деревья сверкали голубым, пурпурным и красным цветом в свете разноцветных гирлянд. В театре на открытом воздухе оркестр исполнял произведения Штрауса.

«Там бы надо быть парочке великих герцогов, — подумал Грирсон, — и причем с девицей от Максима на каждой руке».

На набережной Соединенных Штатов неподалеку от оперного театра располагалось новое казино, еще один сверкающий свадебный торт в саду, заполненном розами, красными гвоздиками и пальмовыми деревьями. Большой бар возле игровых залов был уже полон, и Крейг с искренним восхищением рассматривал мраморный пол, изящный фонтан и большую изогнутую стойку бара, покрытую плитками тикового дерева. Эшфорд уже пил коктейль с шампанским. На нем был белый смокинг, малиновый пояс и плиссированная рубашка из плотного шелка. Крейг и Грирсон в темных костюмах из легкого шелка и дакрона рядом с Эшфордом походили на ворон.

— Он должен вернуться сегодня вечером, — тотчас сообщил связной. — Насколько я смог узнать, он приедет очень поздно. Может быть, даже ранним утром. Завтра весь день он должен провести в офисе ассоциации. Там будет совещание. Место проведения будет надежно охраняться. Я думаю, что вам лучше попытаться добраться до него на вилле.

— Насколько точна эта информация? — спросил Крейг.

— Абсолютно.

— Вы уверены? От кого вы ее получили?

Эшфорд упрямо нахмурился, и Крейг грубо бросил:

— Послушай, красавчик, речь идет о наших шеях. Мы не можем позволить себе ошибаться. Кто это сказал?

Грубость сработала. Медленно, неохотно Эшфорд выдавил:

— Бобби… капитан Ля Валере. Честное слово, я чувствую себя продажной сукой. После этого я никогда не посмею взглянуть ему в лицо.

— Тем лучше для вас, — сказал Грирсон. — Если вы вообще захотите кого-нибудь видеть.

— О Боже, — простонал Эшфорд. — В какое грязное дело вы меня впутали!

Он допил свой бокал и поднялся с табурета.

— Я пойду. Меня ждет Бобби. Надеюсь, больше я никогда не увижу никого из вас.

Протянув руку Грирсону, он вышел.

— Он тебе нравится? — спросил Крейг.

Грирсон покачал головой. В руке у него был тонкий листок бумаги.

Он прочел:

«Пуселли исчез. Опасаюсь, что он вернулся в Ниццу».

— Нам лучше уйти, — сказал Крейг.

Глава 14

В казино «Гардене» Эшфорд нашел Бобби, который, как и обещал, ждал его. Бедняга выглядел ужасно расстроенным, но так было каждый раз, когда Сен-Бриак приезжал в Ниццу. Эшфорд ненавидел Сен-Бриака. Действительно, как бы суметь оторвать от него Бобби… Конечно, он никогда не сможет сказать Бобби, что он сделал, но будет так приятно самому обладать им безраздельно! Он зарабатывал более чем достаточно для них обоих, разрабатывая пляжные костюмы для этих жирных коров.

«Ситроен» Бобби ждал их на набережной. По дороге они обменялись лишь несколькими словами, и новый шофер Бобби, темноволосый плотный человек, быстро погнал машину в сторону Вийефранша.

Эшфорд сказал:

— Дорогой мой, я думал, что мы поедим в этом восхитительном месте на Променад дез Англез… — Он уже дрожал и, когда Бобби ничего не ответил, стал дрожать еще сильнее.

— Бобби, что-то случилось? — спросил он и глупо добавил: — Что я сделал?

«Ситроен» выехал из города, и в темноте Бобби повернулся к нему и несколько раз ударил кулаком по зубам. Машина понеслась еще быстрее, и шофер — им был Пуселли — усмехнулся. Может быть, Ля Валере и не был мужчиной, но бить он умел. Хотя это все равно ему не поможет, когда вернется полковник. У полковника не было нремени для маленьких слабостей — ни для мужчин, ни для женщин. Ситуация станет не слишком приятной для Ля Валере, когда полковник услышит, что он, Пуселли, видел Эшфорда в баре казино, разговаривающим с Крейгом. Теперь Пуселли больше не усмехался. Он отвечал за бомбу, подложенную в автомобиль Крейга, и Крейг до сих пор был жив. Он увидел его и рассказал об этом Ля Валере.

Крейг вернулся в старый город, пройдя через площадь Массены на улицу Демулен и осмотрев офисы различных обществ. Все они были выстроены из прочного серого камня, двери специально усилены, окна защищены стальными решетками. Стоило им остановиться, как ниже по улице из дверей появился жандарм и двинулся к ним, и даже когда они пошли дальше, он следовал за ними до тех пор, пока они не вышли на площадь Массены.

— Никакой надежды, — буркнул Грирсон, — если только нам не удастся что-то сделать в тот момент, когда он будет выходить из машины.

— Остается еще вилла, — напомнил Крейг. — Нужно взглянуть и на нее.

Они вывели машину и поехали вдоль улицы Корниш в сторону Вийефранша. Перед местечком свернули на тихую дорогу, в конце которой стояла вилла Сен-Бриака, окруженная стеной из гранитных блоков высотою в восемь футов. Вся местность была ярко освещена, и Крейг не остановился. Рядом с этой виллой, как рассказывал Эшфорд, находилась другая, пустая и темная. Он проехал мимо и свернул на узкую разбитую деревенскую дорогу, которая шла вдоль высокой изгороди из дикого самшита. Они перебрались через изгородь и пошли по саду. Бассейны со стоячей водой, сухой фонтан, дикие и неухоженные цветы. Два здания разделяла такая же высокая стена, и на расстоянии фута над ней шла проволока.

— Под напряжением, — сказал Грирсон.

Крейг кивнул и бросил сухую ветку на стенку. Раздалось шипение, полетели искры, и распространился слабый запах горящего дерева. Они молча двинулись назад к пустому зданию. Все двери и окна были заперты на висячие замки, но Грирсон с помощью отмычки справился с одним из них. Они прошли по пустому зданию, миновали элегантную мебель, закрытую от пыли серыми чехлами, поднялись по лестнице выше и выше, пока ковер не сменился линолеумом. Из чердачного окна открывался вид на сад виллы Сен-Бриака. Множество фонарей, развешенных на деревьях, освещало сад так, что все было видно как днем. На всем обширном пространстве никакого укрытия; любой путь подхода могли легко перекрыть из дома. Через регулярные интервалы времени по саду проходил человек с автоматом в руках. Вместе с ним шли три эльзасские овчарки.

— Вам никогда не удастся подобраться поближе, — сказал Грирсон.

Крейг продолжал пристально всматриваться.

— Нужно попытаться отсюда, если нам удастся достать винтовки, — сказал он.

Грирсон покачал головой.

— Когда Сен-Бриак здесь, они патрулируют и этот участок.

Они прошли в другой конец здания. Из другого чердачного окна были видны сараи, гаражи и прочие дворовые постройки. Одна из них выглядела довольно любопытно — небольшое деревянное строение, в котором размещался генератор.

— Вам придется искать его в темноте, — сказал Грирсон.

— Возможно, мне не придется этого делать, — сказал Крейг. — Кажется, я уже знаю, как до него добраться.

Он заговорил, и Грирсон слушал его поначалу рассеянно, а потом со все нараставшим интересом.

— Вот единственный путь, который нам остался, — сказал Крейг. — Либо это, либо нужно бросать водородную бомбу.

— У вас нет никаких шансов.

— О нет, — возразил Крейг. — У меня есть единственный шанс. Он есть всегда. Не будь его, я бы не взялся.

— А как насчет пистолета? Вас обыщут.

— У меня их два. Может быть, они найдут только один. Если же не удастся… — Он посмотрел на свои руки; сильные, тренированные руки, руки мастера.

— Когда? — спросил Грирсон.

— Завтра вечером. В девять часов. Луна взойдет в десять. Мы должны быть к этому времени на мысе Ферра — если не удастся попасть на самолет.

Пока они наблюдали, запоминая расположение построек, раздался пронзительный крик, крик человека, который затем словно задохнулся и замолчал.

— Нам нужно сделать это раньше, — сказал Грирсон.

— Нужно, но мы не можем.

Они вернулись в отель, и Крейг написал письмо Тессе, а затем второе письмо — Лумису, в котором просил позаботиться о ней. Он уже распорядился передать ей все свои деньги, вырученные от продажи оружия, если что-то пойдет не так, но хотел быть уверенным, что она будет жить и иметь возможность их потратить. Он хотел получить гарантии в ситуации, в которой никакие гарантии не были возможны.

Пока он писал, Грирсон пытался дозвониться Эшфорду. Ему были нужны инструменты и изоляционный материал; кроме того, нужно было позаботиться о машинах. С «альфой» все было в порядке, однако «мерседес» оказался слишком велик. Сколько раз он не набирал номер, ответа не было. Грирсон пока не волновался. Полночь еще не наступила, и Эшфорд, видимо, где-то шлялся. Но около часа ночи он начал беспокоиться. В два часа он пришел и разбудил Крейга. Напомнил об оборвавшемся крике, пронзительном и высоком, но несомненно мужском. Крейг согласился, что это мог быть Эшфорд. Он напомнил также, что Пуселли исчез и мог появиться в Ницце, мог увидеть их вместе в казино.

— Пожалуй, нам могут понадобиться ваши отмычки, — сказал он. — Я думаю, что нам лучше выйти через соседнюю дверь.

Комната по другую сторону холла была пуста, Грирсон быстро и тихо проник в нее, и мужчины расположились там, чтобы отдохнуть и понаблюдать. В половине четвертого в абсолютной предрассветной тишине они услышали, как лифт прошел мимо их этажа, затем раздались тихие шаги людей, спустившихся по лестнице, прошедших по пушистому ковру и остановившихся перед дверью Крейга. Сквозь узкую щель в двери комнаты напротив они наблюдали, как двое мужчин в нерешительности остановились, затем один из них начал возиться с отмычкой. Грирсон открыл дверь, держа пистолет в руке, и Крейг мягко, как кошка, выскользнул из-за него.

— Не двигаться, — приказал Грирсон.

Человек с отмычкой стал поворачиваться, Крейг всего раз ударил его и подхватил прежде, чем тот упал. Второй на мгновение замер, когда Крейг вытащил у него пистолет, затем повернулся и прыгнул. Крейг почувствовал руки у себя на горле, ударил его в живот, перевернул, захватил его руку, вывернул ее и держал до тех пор, пока Грирсон не втащил потерявшего сознание человека внутрь. Крейг также втолкнул в номер своего противника и взглянул на него. Высокий, элегантный, коротко подстриженные русые волосы, великолепный загар.

— Вы, должно быть, Бобби, — сказал он и обыскал того, чтобы убедиться, что другого оружия нет, пока Грирсон обыскивал лежавшего без сознания. Тот со стоном вздохнул, когда воздух проник ему в легкие.

— Капитан Ля Валере? — спросил Грирсон.

Мужчина на полу снова застонал.

— Отвечайте, — сказал Крейг очень мягко, — или я заставлю вас это сделать.

— Да, я — Ля Валере, — сказал элегантный мужчина.

— Вы схватили Эшфорда, не так ли? — спросил Крейг.

Ля Валере молчал.

— Вы не могли этого не сделать, — сказал Грирсон, — так как только он один мог сказать вам, где мы находимся.

— И что вы собирались делать? — спросил Крейг. — Убить меня?

— Вы уже приговорены, — бросил Ля Валере. — Что бы вы не сделали, все равно вам долго не прожить.

— Я могу прихватить с собой хорошую компанию, — сказал Крейг.

Ля Валере вздрогнул.

— Меня теперь нечего принимать в расчет, — сказал он. — Эта маленькая свинья… — Он качнулся и оперся рукой о стол. — Я был очень привязан к Рикки Эшфорду. Я любил его. Я и сейчас его люблю. Это глупо, не правда ли? Я точно знаю, что он сделал, и я все равно люблю его. Я знаю, почему он привел вас сюда.

— Что ты знаешь?

— Что вы намерены собрать компрометирующие документы против нас. Что вы намерены выдать нас нашему собственному правительству. Рикки сказал мне все. Я ненавижу вас за это. Я никогда не думал, что заставлю Рикки страдать. Никогда.

Лежавший без сознания человек пошевелился, застонал, и Ля Валере замолчал.

— Очень хорошо, — усмехнулся Крейг. — Таким образом, я использовал Рикки, а ты заставил его страдать. Это очень плохо.

— Вы использовали его? Он сказал мне, что это сделал тот человек…

— Я использовал и Грирсона, — сказал Крейг. — Он работает на меня. Он нанял Рикки Эшфорда и таким образом Эшфорд работал на меня.

Ля Валере взглянул на Грирсона.

— Ты, должно быть, очень глуп, — сказал он. — Так тяжело работать, чтобы умереть…

— Ему заплатили, — заметил Крейг, — и он еще не умер. Я хотел бы заключить с тобой сделку, капитан.

— Полковник не станет с тобой торговаться.

— Я знаю всех торговцев оружием. Я знаю о них все. Как ты думаешь, неужели это его не заинтересует?

Ля Валере заколебался.

— А что ты хочешь взамен? — спросил он.

— Чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне оставили то, что я заработал. И тоже самое для Грирсона.

— А для Рикки?

— Конечно, и для него тоже. Это очевидно.

— Я не могу ничего обещать, но посмотрю, что смогу сделать, — сказал Ля Валере.

— Скажи ему, что я готов встретиться в любом месте, например, в его офисе, если хотите…

— Нет, — сказал Ля Валере, — это место слишком на виду. Мы найдем, где встретиться.

— Как хотите, — пожал плечами Крейг. — Мне хотелось бы закончить это дело.

Он наклонился и поставил лежавшего без сознания человека на ноги. Это был коренастый человек, мускулатура делала его толстым, по лицу было видно, что он жесток и привык не слишком сдерживать себя. Это был Дюкло. Крейг похлопал его по щекам, чтобы привести в чувство, и тот ушел вместе с Ля Валере. Сначала он хотел остаться и рассчитаться с Крейгом, но Ля Валере приказал и Дюкло пошел с ним. Было очевидно, что в «Обществе по решению алжирской проблемы» поддерживается твердая дисциплина и строго соблюдается принцип иерархии. Дюкло соображал значительно лучше, чем Ля Валере. Было бы лучше, если бы Ля Валере был немного поумнее, хотя бы настолько, чтобы Сен-Бриак прислушался к его предложениям.

Подойти к Сен-Бриаку достаточно близко и остаться незамеченным было невозможно, возле его офиса не было зданий, в которых мог спрятаться человек с ружьем, и даже если бы такое здание было, то Сен-Бриак постоянно находился среди людей, в центре группы; бомба слишком опасна и слишком неразборчива. Крейг и Грирсон снова и снова обсуждали имеющиеся возможности.

— Это нужно сделать с первой попытки, — говорил Грирсон. — Если он насторожится, шансы на успех будут сведены к нулю.

— Все равно я должен до него добраться, — ответил Крейг.

— Я постараюсь сделать все возможное, чтобы прикрыть тебя, — сказал Грирсон, — но вытащить тебя оттуда будет нелегко.

Крейг пожал плечами.

— Моя работа состоит в том, чтобы увидеть, как он умрет. Потом будем поступать по обстоятельствам.

Грирсон хотел возразить, но тут зазвонил телефон и Крейг поднял трубку.

— Это Сен-Бриак, — произнес голос в телефонной трубке. — Я полагаю, что вы хотели бы встретиться со мной?

— Да, это так, — подтвердил Крейг.

— Тогда приходите и поговорим, — предложил Сен-Бриак.

— Вы не хотите прийти к нам в гостиницу?

— Я даю слово джентльмена, что вам не причинят вреда, — сказал голос в трубке. — Я никогда не нарушал своего слова.

— Так вас заинтересовало мое предложение?

— Оно кажется привлекательным. Я не могу дать вам никаких гарантий безопасности до тех пор, пока мы не переговорим.

— Это меня устраивает, — сказал Крейг.

— А моя гарантия вашей безопасности? Вы ее принимаете?

— Да, — сказал Крейг. — Вы способны на что угодно, но вы не лжете.

— Очень хорошо. Я даю вам свое слово. Вечером в восемь часов. На моей вилле. Возьмите Грирсона с собой.

— Он тоже вам нужен?

— Нет, — сказал голос. — Он мне не нужен, так же как и другой симпатичный молодой человек. Но вы привезете Грирсона с собой. Я не доверяю вам, Крейг. Я пришлю машину в семь тридцать.

— У меня есть своя машина, — возразил Крейг.

— Да, я слышал. Итальянская машина, и очень дорогая. У меня французская машина, и куда более надежная. Вы поедете на моей.

Он повесил трубку, и Крейг повернулся к Грирсону.

— Теперь надо действовать в соответствии с моим планом, — сказал он.

— Я тебя не понимаю, — удивился Грирсон. — Ты, похоже, почти счастлив.

— Наступило время, когда мы можем что-то сделать, — улыбнулся Крейг. — Мне не нравится бродить вокруг да около. Это заставляет меня нервничать.

В полдень они отправились на «мерседесе» и «альфа-ромео» на заброшенную виллу. Крейг посматривал по сторонам, пока Грирсон прошел через сад, загнал «альфу-ромео» внутрь и спрятал ее возле изгороди, полностью скрывавшей ее от посторонних глаз. Они вернулись в Ниццу на «мерседесе», убедившись по пути, что за ними никто не следит, и все равно их нервы были натянуты до предела.

— Предположим, они найдут машину? — спросил Грирсон.

— Тогда мы пропали, — сказал Крейг. — Но ты видел, как этот охранник проходит по саду. Он делал это так много раз и настолько уверен, что там нет ничего нового, что не потрудится взглянуть еще раз. Я не думаю, что они найдут ее. А что ты собираешься делать с «мерседесом»?

— О нем позаботятся, — ответил Грирсон, и Крейг больше ничего не стал спрашивать. Он и так уже знал слишком много секретов.

Потом они ждали в комнате Крейга, пока не зазвонил телефон. Крейг взял трубку, послушал некоторое время, кивнул Грирсону и очень медленно положил трубку на место. Машина уже ждала их. Последний раз он проверил свой кольт и спрятал его в мягкую кожаную кобуру под мышкой. Затем он проверил люгер и положил его в карман брюк.

Внизу у выхода их ждал черный «ситроен». Пуселли открыл заднюю дверь, в дальнем углу сидел Дюкло, через руку которого был переброшен легкий плащ. Он любезно улыбался, пока швейцар не ушел, а затем сказал:

— У меня под плащом автомат. Садитесь — и все будет в порядке.

Они подчинились, и дверь захлопнулась.

— В этом нет необходимости, — сказал Крейг.

— Мы не забыли Каделлу, — возразил Дюкло.

— Каделла пытался убить меня.

— Хватит болтать. И оба положите руки на колени.

Крейг пожал плечами и подчинился, он ждал, что Дюкло обыщет его, но тот был слишком хорошо тренирован. Время для обыска придет позднее. Черный автомобиль помчался к вилле. Там их уже ожидал охранник с автоматическим карабином. Они прошли через сад к дому, вошли в то, что когда-то было элегантным холлом, а теперь, несмотря на то что каждый день мылось и чистилось, выглядело бараком. Комната позади холла, в которой их ждал Сен-Бриак, походила на штаб батальона.

Охранник все еще шел за ними, его карабин был наведен на обоих. Этот охранник был уж слишком безразличен. Крейг подумал, что представляющаяся возможность явно не хуже других. Он мог выхватить пистолет, застрелить охранника с карабином, а затем и Сен-Бриака. В этом случае весьма велика была вероятность, что он тоже будет убит. Наверняка будет убит и Грирсон. Он подумал о том, что будь он японцем, все прошло бы значительно легче. Камикадзе решил бы любую проблему, включая и свою собственную. Затем он подумал о Тессе, о том, в безопасности ли она в доме Хакагавы.

— Я не знаю, из-за чего столько шума. Вы сами просили меня приехать.

Сен-Бриак спросил:

— У вас есть пистолет?

Крейг кивнул.

— Есть, — и его рука нырнула под пиджак.

Карабин уставился на него, и Крейг замер до тех пор, пока Дюкло не обыскал его, вытащил кольт, положил перед своим хозяином; затем он снова медленно и тщательно обыскал его и нашел люгер, затем повторил всю эту операцию с Грирсоном.

— Вы солгали, — сказал Сен-Бриак. — У вас были два пистолета. Я думаю, что вы понимаете — вам лучше всего рассказать нам всю правду.

Он взял кольт, осмотрел длинный ствол и магазин.

— Вы — хороший стрелок?

Крейг кивнул.

— Да, я предполагал, что вы должны быть хорошим стрелком.

Он отложил пистолет и повернулся к человеку с карабином.

— Уведи Грирсона, — сказал он. — Запри его. Мы поговорим с ним позднее.

Крейг вздохнул и заставил себя не смотреть, как уводят Грирсона. Теперь он был предоставлен сам себе. Три человека, и по крайней мере еще два охранника. И три собаки. И что-то еще было не так. Что-то такое, что он должен был заметить и не мог. Крейг почувствовал, как он заливается потом.

— Теперь мы можем поговорить, — сказал Сен-Бриак. — Но прежде чем мы начнем, я должен сказать вам кое-что. Я не говорил сегодня с вами по телефону. Это делал Пуселли. Вот почему он не сказал вам ни слова в машине по дороге сюда. Вы понимаете, не так ли, Крейг? Я не обещал вам ничего.

Сен-Бриак взял кольт со стола и навел на него.

— Вы мне скажете все, все что мне нужно знать, а потом умрете.

Глава 15

Грирсона отвели во двор, в домик с зарешеченными окнами. Там же оказался и скорчившийся в углу Эшфорд. Человек с карабином по-прежнему наблюдал за ним, и здесь его еще раз обыскали, на этот раз тюремщик; тщательная и унизительная процедура. Наконец человек с карабином ушел, а тюремщик достал пистолет, заглянул ему в ствол и сильно ударил Грирсона по шее. Острая боль пронзила его.

— Дисциплина, — сказал тюремщик. — Мы должны здесь соблюдать дисциплину. Ты понимаешь?

— Да, — ответил Грирсон.

Снова в ход пошел ствол пистолета, снова его пронзила острая боль.

— Да, сэр, — сказал тюремщик.

— Да, сэр, — сказал Грирсон.

— Хорошо, — буркнул тюремщик. — Теперь ты присмотришь за этим дегенератом в углу. В кувшине вода, вон там полотенце. Умой его.

Грирсон подошел к кувшину и поднял его. Он был наполовину заполнен водой, и Грирсон вздрогнул, так как вес кувшина больно отозвался в том месте, куда его ударил тюремщик.

Тюремщик вышел, и дверь за ним захлопнулась. Грирсон стал мыть Эшфорду лицо до тех пор, пока холодная вода не подействовала и тот смог сесть и взглянуть на него.

— Это не поможет, — горько бросил он. — После того, что они со мной сделали, ничто не поможет.

— Еще есть шанс, — сказал Грирсон.

— Они убьют нас, — заныл Эшфорд. — Вы ведь знаете это, правда? Они убьют нас всех. Почему вы не смогли просто застрелить его и скрыться?

— Не было возможности подойти к нему достаточно близко, — пояснил Грирсон.

— Зато теперь она у вас есть.

— Она есть у Крейга. Сейчас полковник его допрашивает.

— О Боже мой, — Эшфорд закрыл лицо руками. — Я не сказал им, что вы приехали убить его. Я не сказал даже тогда, когда Бобби… когда он сделал мне больно. Это было ужасно, но я не сказал им. Я сказал…

— Я знаю, — кивнул Грирсон. — Ля Валере нам сказал. Вы поступили очень хорошо. Не беспокойтесь. Мы выберемся отсюда. Сильно вам досталось? Сможете идти?

Эшфорд убрал руки от лица. Теперь, когда Грирсон смыл кровь и слезы, он увидел, насколько оно изуродовано, от прежней привлекательности не осталось и следа.

— Все это сделал со мной Бобби, — всхлипывал Эшфорд. — Я его ненавижу.

— Сможете вы идти? — снова спросил Грирсон.

— Да, — кивнул Эшфорд, — но у нас не будет такой возможности.

Грирсон взглянул на часы. Они держали Крейга уже полчаса. Он позвал тюремщика.

— Что вы делаете? — воскликнул Эшфорд. — Он изобьет нас. И вообще он вас не услышит — наверняка отправился выпить.

— И долго его не будет? — спросил Грирсон.

— Иногда десять минут, иногда полчаса.

— О Боже мой, — воскликнул Грирсон и снова стал звать тюремщика.

Дюкло еще раз тщательно обыскал Крейга и на этот раз нашел таблетку с цианидом, которую дал Лумис. Она была зашита в лацкан пиджака, и это сказало о многом. Стало ясно, что это не его частное дело. Крейг был послан с определенной целью и ему было дано средство покончить самоубийством в случае провала. Сен-Бриак никогда не сомневался, что Крейг прибыл во Францию убить его, но теперь он хотел знать, кто послал его. Перед тем как начать пытки, он беседовал с Крейгом о тех, кому тот продавал орудия смерти, упирая на то, как правильно и справедливо, что теперь пришла очередь Крейга страдать.

«Может быть, он и прав», — подумал Крейг, но когда пришла настоящая боль, все утратило всякое значение. В мире не осталось ничего, кроме боли…

Когда тюремщик вернулся, Грирсон все еще продолжал кричать. Он вошел, взглянул на Эшфорда, скорчившегося в углу, затем на Грирсона, который в ужасе смотрел на кувшин.

— В чем дело? — заорал он.

— Вода, сэр. Только взгляните на нее, — сказал Грирсон.

Он протянул кувшин. Когда тюремщик заглянул туда, Грирсон двинул его кувшином в лицо так, что острый край врезался тому в горло. Тогда он отшвырнул его и дважды ударил так, как учил его Крейг. Тюремщик упал и не шевелился, а Эшфорд замер в своем углу, с ужасом глядя на него.

— Дурачок, — сказал он. — Теперь будет еще хуже.

Грирсон забрал пистолет тюремщика и подтащил его к Эшфорду, снял с него рубашку и надел поверх своей.

— Я намерен выйти наружу, — сказал он. — Попробую сделать что-нибудь с генератором. Теперь слушай, что я скажу. У меня нет времени повторять тебе дважды. Если я справлюсь, свет погаснет, отключится все электричество. Ты узнаешь об этом, потому что в первую очередь начнут мигать наружные фонари. Когда это произойдет, ты должен приготовиться. А когда они погаснут, как можно скорее перебирайся через стену — на соседнюю виллу. Там на первом этаже есть открытое окно. Жди меня там.

— Они тебя убьют, — сказал Эшфорд.

— Но зато меня не будут пытать, — бросил Грирсон и вышел.

Крейга пытали систематически и профессионально. Его тело было избито, обожжено, скручено, и в конце концов он почти захлебнулся. Они держали его голову под водой до тех пор, пока становилось невозможным дальше сдерживать дыхание и когда он почти готов был открыть рот и позволить воде ворваться в его легкие, они выдергивали его голову наружу, позволяли ему подышать несколько болезненных минут, а затем снова погружали его в агонию. Он пытался подкупить их, называя имена алжирских арабов, но они знали, что он лжет. Они хотели, чтобы он назвал имя человека, пославшего его. Наконец они позволили ему немного отдохнуть, чтобы собраться с силами и страдать снова.

Сен-Бриак подсунул ствол кольта ему под подбородок, заставив сильно откинуть голову назад.

— Ля Валере — дурак, — сказал он. — Очень храбрый, очень патриотичный, очень лояльный, — но очень глупый. Ты не стал бы рисковать своей шеей, явившись сюда просто для того, чтобы разоблачить меня, не так ли, Крейг? — Стволом пистолета он слегка похлопал его по щеке.

— Нет, — пробурчал Крейг.

— Ты приехал сюда для того, чтобы убить меня, не так ли?

Ствол пистолета снова ударил его по щеке, затем снова и снова, все по одному и тому же месту, так, что каждый следующий удар ощущался как удар молотка.

— Да, — прошептал Крейг.

— Кто тебя послал?

Удары продолжались, еще и еще, до тех пор, пока не стали невыносимыми. Его голова упала вперед, и Сен-Бриак оставил пистолет в покое.

— Это долго не продлится, — сказал он, и Дюкло засмеялся.

Сен-Бриак немедленно огрызнулся:

— Если это тебе кажется забавным, тебе лучше убраться отсюда. Нечего здесь делать.

Крейгу казалось, что его голос доносится откуда-то издалека, но даже при этом он знал, что тот настроен совершенно серьезно. Избиение пистолетом не было потаканием садистским наклонностям, а скорее деловой необходимостью.

Свет в комнате мигнул, а затем снова загорелся.

Крейг продолжал сидеть, свесив голову, но собрал последние остатки сил, чтобы быть готовым действовать. На какой-то миг его мучители насторожились — они были подозрительны, как крысы, — но когда свет вновь загорелся, они успокоились.

— Можешь снова сунуть его в воду, — сказал Сен-Бриак.

Когда он сказал это, свет погас, и мозг Крейга продиктовал телу, что оно должно делать. Последним усилием он выгнулся со своего стула, здоровой рукой нащупал запястье Сен-Бриака, поднял его и рванул так, что кольт оказался у него в той руке, которую они раздробили, затем локоть скользнул по плечу Сен-Бриака и его предплечье вдавилось полковнику в горло. Находившиеся в комнате услышали, как их полковник застонал, и замерли на месте. Пуселли чиркнул спичкой, и в ее свете они отчетливо увидели, что произошло.

— Теперь ваш ход, — сказал Крейг и нажал на запястье Сен-Бриака так, что тот снова застонал. Он совершенно не сопротивлялся; давление на его горло было слишком сильным.

— Дюкло, — прохрипел Крейг, — делай, как я скажу, и он может остаться в живых. Есть здесь фонарь?

Дюкло кивнул.

— Дай его сюда.

— Нет, — застонал Сен-Бриак, но Крейг усилил нажим и Дюкло повиновался, шагнул к столу и нашел фонарь.

— Посвети на остальных, — сказал Крейг, и Дюкло снова подчинился. — Теперь бросьте пистолеты на пол.

Один за другим пистолеты попадали на пол, и Крейг напрягся, чтобы справиться с нахлынувшей волной слабости, которая угрожала поглотить его. Где-то в саду находился человек с карабином и три сторожевых собаки. С ними должен был справиться Грирсон. Если он хорошо знал свое дело, они могли еще сделать ту работу, ради которой сюда приехали. А его обязанностью было держать Сен-Бриака. Он делал это, и полковник стонал.

Охранник направился к вилле, пробираясь в непривычной темноте, собаки бежали впереди него. Оставалась небольшая вероятность, что генератор вышел из строя в результате случайной аварии. Скорее всего, это была прелюдия к нападению. Ему нужно было найти полковника и получить у того инструкции. Собаки окружили ствол платана, и охранник прикрикнул на них, приказывая идти вперед. Затем над ним неожиданно хрустнула ветка, и ствол пистолета уперся ему в шею.

— Собаки знают свое дело, — сказал Грирсон. — Не оборачивайся. Стой тихо или я убью тебя.

Охранник замер, и Грирсон продолжил:

— Ты не сможешь достать меня, так что не пытайся. Положи карабин на землю. Я считаю до трех и после этого все будет кончено. Один… два… — Охранник выпустил карабин. — Прикажи собакам подойти ближе. — Охранник снова подчинился. Ветка еще раз хрустнула, и Грирсон оказался на земле позади него.

— А теперь, — сказал он, — мы пойдем к собачьим будкам.

Ствол пистолета безжалостно ткнулся в шею, и охранник двинулся вперед, говоря себе, что нужно обернуться и защищаться… через пять метров… десять… двадцать. Но он был слишком напуган, чтобы обернуться; его воображение слишком живо рисовало картину того, как тяжелая пуля войдет в него и раздробит позвоночник прежде, чем он услышит звук выстрела. Он подошел к сторожке и приказал собакам войти за проволочную загородку, после этого ствол пистолета переместился от шеи к затылку, и когда он наконец попытался обернуться, Грирсон втолкнул его внутрь так, что он растянулся на мисках с собачьей едой. Грирсон запер сторожку, побежал к платану, подхватил карабин и двинулся к вилле.

Крейг все еще держал Сен-Бриака, тогда как остальная четверка наблюдала и ждала, когда он упадет.

Грирсон осторожно позвал его:

— Это Грирсон, Джон.

— Ты почти вовремя, — выдавил Крейг. — Разберись с этой компанией, будь так любезен.

Грирсон сделал жест карабином, и они начали подниматься по лестнице впереди него.

На верхней площадке лестницы Ля Валере остановился и остальные остановились тоже.

— Очень хорошо, Ля Валере, — сказал Грирсон, — если ты хочешь стать героем, можешь обернуться. Только ты. — Остальные продолжали стоять неподвижно, пока Ля Валере очень медленно обернулся.

— Посмотри на меня, — сказал Грирсон. — Если ты попытаешься сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, я перестреляю всех вас. Вот этой штукой, — он приподнял карабин, — и ты даже не сможешь добраться до меня. И мне совершенно все равно, будешь ли ты жить или умрешь. Ты мне веришь?

Ля Валере посмотрел вниз в черный зрачок дула, понимая — и ненавидя себя за это понимание, — что Грирсон находится вне его досягаемости. Он был храбрым и глупым, но он не хотел умирать.

— Да, — сказал он, и маленькая процессия двинулась дальше.

Грирсон нашел ванную комнату с одним маленьким высоко расположенным окошком, запер их внутри, вставил стул в ручку двери. Когда он спустился вниз, Крейг все еще держал Сен-Бриака в том же самом положении.

— Очень хорошо, — сказал Грирсон. — Теперь я им займусь.

— Нет, — прошептал Крейг. — Возьми только пистолет у меня из руки. Он — мой.

Они вышли наружу во тьму сада и направились к стене, разделявшей две виллы. Грирсон забрался первым и держал Сен-Бриака на мушке, пока тот не вскарабкался наверх, затем Грирсон спрыгнул вниз. Наступила очередь Крейга. Медленно, бережно придерживая поврежденную руку, он вскарабкался на стену, и в тот момент, когда он это сделал, снова вспыхнул свет. Эта неожиданная вспышка заставила его покачнуться и упасть на колени. Сен-Бриак бросился на него, и даже в этой ситуации Крейг поступил совершенно рефлекторно, схватив того за ботинок и вывернув его. Он почувствовал, как хорошо выделанная кожа скользнула у него в руке.

Сен-Бриак взлетел в воздух и тяжело рухнул вниз, его грудь и руки ударились о проволоку, тело изогнулось и вздрогнуло, когда ток прошел через него, а Крейг все еще стоял на коленях, бессильно качаясь, и Грирсон кричал ему, чтобы он скорее спускался, затем снова вскарабкался на стену, поднял Крейга над проволокой и помог спуститься вниз. От дома прозвучал пистолетный выстрел, пуля ударилась о стенку в тот момент, когда Грирсон спрыгнул, поднял Крейга на ноги и потащил к заброшенной вилле. Крейг каким-то образом, спотыкаясь, добрался до двери и, дрожа, прислонился возле нее. Дверь была заперта.

Грирсон закричал:

— Эшфорд, вы здесь?

Над стеной появились два человека, и он выпустил в их сторону очередь из карабина. Они свалились назад, не спрыгнули, а упали, как падают раненые.

— Эшфорд, — закричал Грирсон.

Дверь виллы открылась, и появился Эшфорд.

— Простите, — сказал он, — но я должен был убедиться, что это вы.

— Очень хорошо, — буркнул Грирсон. — Держите, — и он протянул ему кольт. — Помогите Крейгу выбраться отсюда.

Эшфорд подхватил отяжелевшего Крейга и потащил его к дальней стене. Грирсон шел следом, наблюдая за ситуацией позади. Огни на вилле снова погасли, и он услышал лай выпущенных на свободу собак. Ванная комната оказалась не очень прочной, чтобы удержать его пленников; без инструментов у него было время только на то, чтобы просто выключить генератор.

Кое-как они дотащили Крейга до изгороди. Первая собака почти настигла их, и Грирсон снова разрядил карабин, увидел, как собака упала, тоже добрался до изгороди и нащупал дверцу автомашины. Эшфорд опустил Крейга на заднее сидение, и в этот момент вторая собака бросилась на Грирсона. Эшфорд закричал, Грирсон обернулся и ударил ее прикладом карабина. Она зарычала и снова бросилась на него, а Грирсон выставил ствол карабина перед собой и, когда собака схватила его, ударил ее по морде. В это время Эшфорд опустил стекло и выстрелил в бегущего к ним Дюкло. Грирсон проскользнул в машину, и она немедленно рванулась вперед, мягко рыча от ощущения своей мощи, по дороге на Корниш и мыс Ферра.

— Как он себя чувствует? — спросил Грирсон.

— Он в обмороке, — сказал Эшфорд, — похоже, что они здорово пытали его.

— Сзади есть немного бренди, — сказал Грирсон. — Попробуй дать ему.

Через некоторое время Крейг закашлялся и пришел в себя, все тело его было опутано болью, как паутиной.

— Мы выбрались? — спросил Крейг. — Спасибо.

— Благодари себя, — ответил Грирсон. — Ты взял Сен-Бриака.

— Да, верно, — кивнул Крейг. — Я убил его, правда?

— Он упал на проволоку.

— А куда мы сейчас направляемся?

— На мыс Ферра, — ответил Грирсон. — Мы не можем больше здесь оставаться.

— А что с Сен-Бриаком? Ты думаешь, что нам нужно бы выяснить, что он собирался делать дальше?

— Я думаю, мы и так уже сделали достаточно, — буркнул Грирсон.

— Он собирался на той неделе лететь в Аден, — вмешался Эшфорд. — Это мне Бобби сказал.

Грирсон резко затормозил на повороте.

— Вот что он должен был сделать, — сказал он.

Он сбросил скорость, проезжая Вийефранш, и только свернув на дорогу, идущую к мысу мимо великолепных белых вилл и отвесных скал, под которыми шумело море, заметил, что черный «ситроен», намертво прицепился к ним. После того как они миновали Сен-Жан, Грирсон выключил огни и въехал в ворота одной из вилл, сделанные из кованого железа и раскрашенные черным и золотом.

Там машину оставили. Грирсон провел их на какой-то мысок и оставил там, а сам стал спускаться по скалам, чтобы подать сигнал на яхту.

Крейг и Эшфорд лежали, уткнувшись носами в сухую жесткую траву у дорожки, и видели, как черный «ситроен» проехал мимо. Эшфорд, сам не замечая этого, дрожал всем телом. На ясном и безоблачном небе появилась луна, и в ее свете Крейг увидел, как тот дрожит, и понял, что ничем не сможет помочь.

Двигаясь чрезвычайно осторожно, вернулся Грирсон.

— Они меня заметили, — сказал он. — Нужно как можно скорее спуститься вниз. Они пошлют лодку.

— Я не могу, — простонал Эшфорд, — не могу.

В дальнем конце дорожки скрипнули колеса разворачивающегося автомобиля.

— Пошли, — сказал Грирсон.

— Я не могу. У меня кружится голова, — ныл Эшфорд.

— Мы не можем ждать, — сказал Грирсон.

— Тогда идите, — умолял Эшфорд, — только оставьте мне пистолет.

— Нет, — сказал Крейг, — мы должны сделать для тебя немного больше.

Грирсон вновь начал спускаться по скалам, чтобы встретить посланную за ними с яхты лодку, стараясь производить при этом как можно больше шума, а Крейг и Эшфорд побежали обратно к машине, взобрались на ее крышу и перебрались через изгородь в сад, их третий сад за эту ночь. Этот сад был в таком идеальном состоянии, и в нем царил такой порядок, словно его только что доставили завернутым в целлофан, кустарники вдоль дорожек были совершенно симметрично подстрижены, розы пахли духами Шанель.

Укрывшись в тени кипарисового дерева, Крейг обследовал дом. Казалось, он пуст. Вместе с Эшфордом они подошли поближе, отыскивая открытое окно. Наконец нашли одно и проникли в холл, нашли бутылку бренди и поднялись наверх, разыскивая ванную комнату. На лодке в бухте фыркнул подвесной мотор, покашлял и затих.

Наконец они нашли ванную, и Эшфорд громко застонал, увидев свое лицо в зеркале, затем пришла очередь Крейга почувствовать «укусы» мыла и пальцы Эшфорда, когда тот накладывал пластырь на открытые раны у него на щеках и на спине. Он взглянул на свои пальцы. Видно было, что они закопчены, но Эшфорда слишком сильно трясло, чтобы он мог заняться ими.

Неожиданно ручка двери ванной комнаты повернулась. Крейг завернул кран и прислушался к удаляющимся мягким шагам по ковру, затем выскользнул из ванной. Теперь коридор был освещен, и он выключил свет. Из-под двери спальни просачивалась узкая полоска света. Крейг вытащил кольт и, производя не больше шума, чем его собственная тень, приблизился к двери и повернул ручку. Дверь бесшумно открылась. На постели лежала девушка и читала. Она взглянула на него и замерла.

— Спокойно, — шепнул Крейг. — Лежите тихо и мы не причиним вам вреда.

— Привет, — сказала Мария. — У вас пистолет.

— Привет, — сказал Крейг. — Правильно, у меня пистолет.

Он опустил руку, она подошла ближе и взглянула на его лицо.

— Боже мой, вы побывали в хорошей переделке.

Крейг кивнул.

— А где Софи? — спросил он.

— В ванной. Она практически там живет.

— Это были мы, — сказал Крейг.

— Тогда она в соседней комнате. Позвать?

Крейг опять кивнул. Казалось, что его голова налита свинцом.

Прежде чем Мария вернулась с Софи, он подошел к двери и жестом пригласил Эшфорда войти внутрь. На Софи была полудетская ночная сорочка и от нее сильно пахло духами. Она радостно обняла Крейга, а затем откинулась назад, чтобы взглянуть на его лицо.

— Мой бедный Джон, — сказала она, — тебе следовало остаться с нами.

Крейг обнял ее, чувствуя, какая она сильная, чистая и очень женственная.

— Это мой друг — Ричард Эшфорд, — сказал он. Софи взглянула на него, дважды повторила «Боже мой», побежала в свою спальню и вернулась в халате.

— Друг? — переспросила она.

В ее устах слово содержало какой-то дополнительный смысл.

Крейг сказал устало:

— Мы вместе занимались бизнесом.

— А где наш сексуальный Грирсон? — спросила Мария.

— На морской прогулке, — ответил Крейг. — Он вернется сюда.

Вдалеке раздался выстрел, затем другой.

— Стреляют холостыми? — спросила Мария.

Крейг выбежал на веранду. Подвесной мотор на лодке снова заработал, и она зигзагами продвигалась к яхте, а трое мужчин на мысу ее обстреливали. Он вернулся обратно в спальню.

— Неприятности, — сказал он. — Кто владелец этой виллы?

— Ден Тернер, — сказала Софи. — Ты должен помнить его. Вы встречались с ним в Сен-Тропезе.

— А где он сейчас?

— Отправился играть в покер в Болье. Попозже он вернется с компанией. Дорогой мой, что случилось? Что происходит?

— Дай мне минутку, — сказал Крейг. — А где все слуги? Вилла таких размеров должна кишеть ими.

— Подонки, — бросила Мария. — Они сбежали.

— Мария, ты не совсем права, — поправила Софи. — Ден — очень симпатичный парень, но иногда он слишком напивается. И любит палить из револьвера. Даже в этом случае, я думаю, они не стали бы возражать, но он очень плохой стрелок. Поэтому все ушли. Теперь у него остались только повар и шофер.

— А где они?

— Вместе с ним, — сказала Мария. — Они тоже играют в покер. Причем лучше, чем он.

— Мне хотелось бы ненадолго остаться здесь… — заметил Крейг.

— Конечно, — согласилась Мария. — Здесь куча комнат, и Ден не будет возражать.

— Только это может оказаться небезопасно для вас. Люди, с которыми я дрался, все еще меня преследуют. Они могут появиться и здесь. Если они это сделают, то захотят убить меня. А то, что вы здесь, не будет иметь для них никакого значения.

— Так это стреляли не холостыми? — спросила Мария.

— Нам лучше уйти отсюда, — настаивал Эшфорд.

— Рикки, — заметил Крейг, — ты просто великолепен, ты знаешь это? И я очень тебе признателен. Пошли.

— Нет, — воскликнула Софи. — Подождите! — Она подошла вплотную к Крейгу. — Пистолеты, убийство. Вы ограбили банк?

— Нет, — заверил Крейг. — Ничего подобного. Мне очень жаль, но я ничего не могу рассказать тебе.

— Он сделал то, что должен был сделать, — торжественно заявил Эшфорд. — Нечто безумно смелое.

Софи коснулась плеча Крейга, почувствовав под своими сильными пальцами его твердые мускулы.

— Смелое, — сказала она. — Конечно, смелое. Это то, для чего он создан — мышцы, пистолеты и блестящий ум, которым он не пользуется. Мой бедный дурачок, ты еще не можешь уйти. Ты едва стоишь на ногах. Дай-ка я взгляну на твою руку.

Она нежно обработала и забинтовала сломанный палец и прижала другую руку Крейга к ручке кресла, а он собрал всю свою волю, чтобы не закричать. Когда все было сделано, она поцеловала его.

— Ты должен был кричать, — сказала она. — Ты должен был назвать меня паршивой сучкой.

Дверной звонок проиграл первые такты песенки «На мосту Авиньон».

— Это Тернер, — сказала Мария. — Он немножко чудной.

— Это могут быть люди, о которых я говорил, — покачал головой Крейг.

Мария открыла ящик стола и вытащила оттуда полицейский револьвер.

— Оружие разбросано по всему дому, — сказала она. — Это просто сумасшествие.

Прежде чем Крейг успел ее остановить, она спустилась по лестнице, и он пошел следом. Эшфорд был прав. Им следовало уйти. Он не считал возможным прятаться у женщин и опять вынужден был прибегать к этому, вот уже второй раз за несколько последних недель.

— Кто там? — крикнула Мария.

— Полиция, — крикнул кто-то за дверью. — Откройте.

— Если вы из полиции, вам следует доказать это, — сказала Мария. — Иначе я вас не пущу.

— Здесь укрылись беглые преступники. Их автомобиль стоит у ваших ворот.

— Здесь их нет, — сказала Мария.

— Это убийцы.

Мария заколебалась, но Софи закричала:

— Все равно их здесь нет.

Мария крикнула:

— Покажите ваши удостоверения через щель почтового ящика, иначе я буду стрелять. Полиция, как бы не так! Вы думаете, что я дура?

Раздались тяжелые удары в дверь, Мария подняла револьвер двумя руками и выстрелила в притолоку. Удары прекратились.

— В следующий раз я прицелюсь пониже, — сказала она.

Наступило молчание, а затем сквозь щель почтового ящика протиснулся кожаный бумажник.

— Вот мое удостоверение, мадемуазель, — прокричал кто-то.

— Боже мой, — сказала Мария. — Это действительно полиция.

Софи побежала с Крейгом и Эшфордом наверх и провела их на лоджию, заросшую шпалерами виноградных лоз. Крейг и Эшфорд скорчились позади них, а Софи в развевающемся халате побежала обратно помочь Марии открыть дверь. Мария стояла перед двумя полицейскими. В руках у нее по-прежнему был полицейский револьвер.

— Мне ужасно жаль, — сказала она. — Честное слово, я даже не подозревала. Я имею в виду, что мы с Софи совершенно одни в этом доме и когда вы пришли и начали так страшно стучать… я имею в виду, что если бы я знала…

— Да, конечно, — сказал старший полицейский. — Теперь, если вы не возражаете, отдайте мне револьвер…

— Конечно, — согласилась Мария. — На самом деле я не очень люблю эти штуки.

— Чей это пистолет? — сказал полицейский и протянул руку. Мария неохотно вложила в нее револьвер.

— Мистера Тернера, — ответила она. — Он владелец этой виллы, и он очень любит оружие.

— Да, — кивнул инспектор, — я слышал. Мы хотели бы осмотреть дом, мадемуазель.

— Но здесь нет никого, кроме нас. Честное слово, — заверила Мария.

— Это очень большой дом, — сказал полицейский. — Здесь могут оказаться люди, о которых вы и не подозреваете.

— Боже мой, мы могли столкнуться с ними, — сказала Мария и взглянула на Софи.

— Возможно, вам тогда лучше осмотреть дом, — кивнула та.

— Я тоже так думаю. Меня зовут инспектор Сегюр. А это сержант Мартини. Мы беспокоимся о вас, милые дамы. Я сказал вам сущую правду. Люди, которых мы ищем… их машина стоит у ваших ворот.

— У ворот мистера Тернера, — сказала Мария.

— Трое этих людей… известно, что они очень опасны. Они вооружены.

— Трое? — спросила Софи.

— Это вас удивляет?

— Нет, — сказала Софи. — Если не считать… что мы, бедные девушки, могли бы сделать против троих вооруженных мужчин. Я очень рада, что вы пришли, инспектор.

— Я тоже рад, — сказал Сепор и поклонился, а затем заговорил с Софи на быстром провансальском наречии, по мере того как они переходили из комнаты в комнату. Когда они обошли весь дом, Сегюр послал Мартини с Марией вниз, а сам вместе с Софи вернулся в лоджию. Они стояли на каменном балконе и смотрели на море.

— Прекрасные виноградные лозы, — сказал он. — Какой замечательный ствол, он, наверно, в два этажа высотой.

— Отсюда вы можете увидеть собор Пресвятой Девы, — сказала Софи. — Подойдите сюда и взгляните.

— Я родом из Ниццы, — сказал Сепор. — Я вижу собор Пресвятой Девы по крайней мере один раз в году на протяжении последних пятидесяти трех лет. Но я в первый раз вижу виноградную лозу высотой в два этажа. — Он перешел на английский.

— За таким стволом легко может спрятаться человек. Будь у него пистолет, он мог бы убить меня.

— Будь он человеком такого сорта, — поправила Софи.

— Человек, о котором я думаю, уже совершил убийство сегодня вечером. Он убил бывшего полковника французской армии. Его звали Сен-Бриак. Мне сказали, что это было убийство. Я же думаю, что это была самооборона. Меня послали сюда арестовать этого человека и его друзей, но мне запретили осматривать место преступления. Полицейский не должен так работать. Вы знали Сен-Бриака?

— Нет, — сказала Софи.

— Он поддерживал, как бы это сказать, экстремистов в Алжире. Вы тоже их поддерживаете?

— Нет, — сказала Софи. — Из моих сверстников их поддерживают очень немногие. Нас уже тошнит от этого Алжира. Вы должны это знать.

— Да, я знаю, — кивнул Сегюр. — Мне тоже все это надоело. Вот почему я доволен, что этого человека здесь не оказалось. Вы же видели, что мы все осмотрели, не так ли?

— Да, конечно, — согласилась Софи, — вы все осмотрели очень тщательно.

— Я расскажу вам кое-что об этом Сен-Бриаке. Он был отвратительной скотиной. Конечно, вам придется поверить мне на слово…

— Этого вполне достаточно, — сказала Софи. — Совершенно ясно, что вы честный человек.

— Его сторонники — тоже мерзкие негодяи, — продолжал Сепор. — Меня уже тошнит от них. Они разыскивают тех троих, о которых я вам говорил, трех человек, которых здесь нет. Я очень боюсь, что они хотят их убить. Я надеюсь, что им это не удастся, но не могу им помешать. Мне не разрешают мешать им. Я уже однажды оказался в подобной ситуации. Это было во время войны. Только в тот раз убийцами были французы, а охотились за ними немцы. — Он пожал плечами. — Я сделал все, что мог. Мне хотелось бы сделать больше — я помню, что я сказал это себе тогда, в тот раз. — Неожиданно его вежливые манеры исчезли, и он в ярости воскликнул: — Я должен был сделать больше!

— Нет, — возразила Софи. — Вы были очень добры к нам. Мы вам за это благодарны.

— Я был настолько добр, насколько это было в моих силах, — покачал головой Сегюр. — Не думаю, что я заслужил вашу благодарность, но я выпил бы чего-нибудь, если вы не возражаете.

— Бренди внизу, — сказала Софи.

К нему вновь вернулись вежливые манеры, которые служили защитной оболочкой от приказов, которые он ненавидел.

— Давайте присоединимся к ним. Знаете, у меня есть странная привычка. Когда я уезжаю, я всегда даю два длинных гудка. Не могу понять, почему я это делаю.

Он вышел, а некоторое время спустя Крейг и Эшфорд услышали два длинных гудка, спустились вниз и прошли на кухню, где Софи сделала им омлет и салат и достала холодных цыплят из холодильника. Крейг обнаружил, что он чертовски голоден, и ел все подряд, запивая розовым анжуйским вином, которое подливала ему Мария. Софи с обожанием смотрела на него.

— Ну, разве он не великолепен? — спросила она. — Так и хочется съесть.

— Он — весьма привлекательная штучка, — согласилась Мария, — но что делать после того, как он будет съеден?

— Мы должны идти, — сказал Крейг.

— Дорогой мой, ты не в силах это сделать, — сказала Софи. — Эти люди все еще бродят где-то здесь, разыскивая тебя, так сказал инспектор, и они видели твою машину. Они должны понимать, что ты здесь, и Сегюр сказал, что у него есть приказ позволить им дожидаться снаружи. Я думаю, что тебе лучше всего остаться здесь с нами.

После этого она приготовила кофе, который он пил с бренди, а потом отвела его в спальню, уложила в постель, сбросила халат и устроилась рядом с ним. Ее сильные и ласковые руки обняли его, она положила его голову себе на грудь. Он слушал спокойное и ритмичное биение ее сердца, а потом она взглянула на его лицо и рассмеялась, и в ее голосе послышались насмешка и нежность, за которыми скрывалось отчаяние.

— Не беспокойся, — сказала она. — Я вижу, как ты устал. Я могу попытаться справиться со своей ужасной страстью. Но ты такой вкусный. Мне хочется откусить от тебя кусочек. Все время хочется.

— Я слишком тощий, — сказал Крейг. — Старый. Жесткий. Жилистый.

— Но не здесь, — сказала Софи. — И не здесь. И не здесь. — Она дотрагивалась до его шеи, уха, а затем очень осторожно до повязки на его щеке. — Это правда — то, что сказал Сегюр?

Крейг кивнул. Он чувствовал, что засыпает.

— И он действительно был скотиной? Это тоже правда?

— Мы все такие, — устало сказал Крейг. — Теперь я это знаю.

И он уснул.

Глава 16

Софи разбудила его в два часа ночи. Стоило ей его коснуться, он мгновенно проснулся и открыл глаза, и его здоровая рука была тут же готова, причем не к обороне, но к атаке.

— Пора вставать, — сказала она. — Скоро вернется Ден Тернер и начнется вечеринка.

Крейг встал, подошел к умывальнику, умылся одной рукой, потом взял бутылку бренди и изрядно отхлебнул.

— Почему вы здесь? — спросил он.

— Ден хотел, чтобы мы были с ним. Это ничего нам не стоит, и он нам нравится. А ему нравится держать нас около себя, по крайней мере, он так говорит. Думаю, что ему понравилось бы спать с нами…

— Конечно, понравилось бы, — сказал Крейг, понимая, что он должен так сказать.

— Но я не нахожу его привлекательным. То же самое думает и Мария. Очень жаль. Вот с тобой совершенно другое дело. Тебя мне все время хочется. Особенно после той нашей ночи под открытым небом.

Крейг выглядел одновременно смущенным, польщенным и взволнованным, и Софи хихикнула.

— А ты завел себе маленького дружочка — мальчика-цветочка. Такая жалость…

— Эшфорда? — Он выглядел таким ошарашенным, что она снова хихикнула. — С Эшфордом все в порядке. Поверь мне. Мы просто друзья.

Софи поцеловала его.

— Бедный Джон, — сказала она. — Теперь послушай меня. Мы с Марией скажем Дену, что ездили в Ниццу и там встретили тебя и твоего приятеля. Вы с Рикки попали в аварию, вот почему вы оба так выглядите.

— Спасибо. А где сейчас Рикки?

— Внизу. Он знает множество всяких вещей об одежде. Он точно сказал мне, сколько это стоит. — Она коснулась своего платья, тонкой оболочки из белого хлопка, подчеркивающего ее золотистый загар, бледное золото ее волос.

— Это его бизнес, — сказал он.

— Я знаю. Он сказал мне. Бедный Рикки. Некоторые из его клиентов дерутся очень больно. — Она отскочила в сторону; подол платья приподнялся над пеной белых кружев. — Это платье купил мне Ден. Тебе оно нравится?

— Да, — кивнул Крейг, — но мне нужно поговорить с Рикки.

Рикки чувствовал себя теперь гораздо проще и свободнее, разговаривая с Марией о платьях, рисуя, жестикулируя, его живой шарм делал незаметными его разбитые губы.

— Мне кажется, что мы с Марией старые друзья, — воскликнул он. — Это чудесно.

— Нужно повидаться с Грирсоном, — сказал Крейг. — Ты не знаешь, как мне добраться до него?

Эшфорд повернулся к Марии.

— Дорогая, ты не будешь возражать?

Бросив на него сердитый взгляд, Мария вышла. Эшфорд вздохнул.

— Она знает, Софи ей сказала. Так неудобно… Я прекрасно понимаю, что все это моя вина и все такое, но этим девушкам не следовало знать. Они могут рассказать кому-нибудь.

— Мы можем уйти, — сказал Крейг.

— Я полагаю, что нас убьют, — буркнул Эшфорд. Крейг заметил у него в руках пустой стакан. — Ну а что будет, когда появится этот Ден? Мы просто не можем здесь оставаться.

— Так что насчет Грирсона?

— Ах да. Я ведь собирался вам сказать, не так ли? Он отправился в Бордигерру. Я могу позвонить ему туда, — но не раньше шести утра.

— Лучше дай мне номер телефона.

— Мне очень жаль, — возразил Эшфорд, — но не могу.

— Почему?

— Он не разрешил, — сказал Эшфорд, — но я думаю, что вы могли бы выбить его из меня.

— Не будь таким дураком, — возмутился Крейг.

— Меня только несколько раз ударили по зубам, — сказал Эшфорд, — думаю, что вам досталось гораздо больше.

— Да уж, — кивнул Крейг.

— Разумеется, вы храбрый человек. И не боитесь высоты.

— Ты тоже храбрый человек, хоть и боишься высоты.

— Пожалуйста, не смейтесь надо мной, — попросил Эшфорд.

— Я не смеюсь. Ты же просил нас тебя оставить.

— Потому что с меня было довольно. Я хотел вернуться к своим корсетам. Что здесь странного?

— Почему он запретил давать мне этот номер?

— Потому что случись самое худшее, — а всегда так и бывает, — все свалили бы на вас, мой милый. Вы бы оказались единственным виновником. Вот награда за вашу храбрость.

— Это сказал тебе Грирсон? — спросил Крейг.

— Он сказал мне и кое-что еще. Не вы отвечаете за операцию, а он. Он — профессионал. Ему очень жаль, что придется так с вами поступить, но он сделает это.

Крейг пожал плечами.

— Меня нанимали не за мои мозги, — сказал он. — Но нас еще не поймали.

— Я боюсь, что они это сделают, — сказал Эшфорд. — Если бы у меня не закружилась голова, вы давно были бы на месте. Вам лучше уйти отсюда без меня. Нам лучше разделиться.

Крейг покачал головой.

— Нет, — сказал он.

Эшфорд собирался возразить, но Крейг пресек все его попытки.

— Я не уйду далеко с такой рукой, — сказал он.

Эшфорд вздохнул.

— Вы способны с двумя сломанными ногами добраться до луны. Вы необычайно тактичный человек, Джон.

Крейг вспомнил все, что с ним проделали. Сломанные пальцы, ожоги, побои, пытка водой. Он вспомнил схватку на стене, запах паленого мяса Сен-Бриака, когда тот упал на проволоку, его дергающееся тело, когда по нему пошел ток. Он не испытывал никаких угрызений совести от того, что сделал; Сен-Бриак был опасным сумасшедшим, который угрожал жизням куда большего числа людей, чем Крейг.

Теперь он ни для кого не представлял угрозы. Крейг сделал это, защищая себя, и еще для того, чтобы отомстить за людей, которых убил Сен-Бриак; по крайней мере, все это время он верил, что это правда. Конечно, он был просто орудием, пистолетом, направленным в нужную точку, спусковым крючком, на который один раз нажали — и отбросили в сторону, когда иссякла приносимая им польза. Не было никакого смысла выдавать Лумиса. К тому времени, когда прекратится обмен дипломатическими нотами, будет очень трудно доказать, что Лумис вообще когда-либо существовал.

Дверной звонок сыграл на этот раз мелодию песенки «Давай станцуем», и Мария поспешила открыть дверь, через которую уже доносился оглушительный шум, производимый прибывшими участниками вечеринки.

— Любитель пистолетов мистер Тернер, — вздохнул Эшфорд. — Надеюсь, что сегодня он не в дурном настроении. — Затем он добавил: — Бордигерра 06053. Ведь мы все не можем быть профессионалами, не так ли?

— Спасибо, — сказал Крейг. — Я этого не забуду.

Тернер с шумом ввалился в дом, прижав Эшфорда к стене. Одной рукой он держал за горлышки две бутылки коньяку, а другой — попку тоненькой вьетнамки, которая висела у него на шее. На ней были белые шелковые брюки и длинное развевающееся платье из тонкого зеленого шелка, и казалось, что она доставляет ему не больше неудобств, чем две бутылки коньяку.

Мария и Софи с двух сторон в два голоса объясняли, что произошло в его отсутствие, тогда как остальная компания ворвалась в комнаты и бросилась разыскивать пластинки, бутылки и стаканы. Время от времени Тернер кивал. Крейг сомневался, удавалось ли тому расслышать хоть слово из того, что выкрикивали ему на ухо девушки. Но держался Тернер с монументальным спокойствием человека, который уже несколько дней не просыхает.

— Великолепно, — сказал он. — Рад вас видеть. Здесь. Держите это. — При этом вьетнамка была переброшена по воздуху на здоровую руку Крейга, где и устроилась с ловкостью обезьянки.

— Рад встретиться с вами, — сказал Крейг.

— Enchante — я в восторге, — сказала она.

— Привет, — повторил Тернер. — Привет, я помню. Вы мне нравитесь. Давайте выпьем.

Он открыл одну из бутылок и налил пять бокалов: себе, Крейгу, Софи, Марии и тоненькой вьетнамке. Когда он закончил, бутылка оказалась пустой. Он задумчиво покрутил ее в руках, сказал: — Посмотрите-ка, — и со страшной силой швырнул бутылку через плечо. Та летела прямо в окно, но высокий худощавый негр вытянул руку и бутылка попала прямо к нему.

— Ты все еще здесь, Ларри? — прокричал Тернер.

— Я здесь, — кивнул негр. Казалось, он чем-то рассержен.

— Ох уж этот Ларри, — буркнул Тернер. — Лучший третий нападающий, которого вам когда-либо приходилось видеть, и он хочет стать поэтом. Он из Теннесси.

Крейг пригубил свой коньяк. Вьетнамка деликатно потянула его за ухо.

— Она слишком тяжела для вас? — спросил Тернер.

Она была очень тяжелой, но Крейг отрицательно покачал головой. Тернер казался довольным.

— Теннесси, — сказал он. — Это место, откуда Ларри родом. Это его огорчает. Он хочет, чтобы мы были друзьями, но не хочет лизать мне зад. Будь это так, мы были бы голубыми — просто он был бы черным, вот и все. Но он не может. И я не делаю для него никаких поблажек. Он не любит, чтобы ему делали поблажки.

— Я рассказывал эту историю в Алабаме, и там все просто позеленели от злости, — продолжал он. — Мне кажется, вы не из Алабамы. Опустите ее куда-нибудь. Вы не сможете выпить, пока заняты руки.

Крейг позволил вьетнамке скользнуть по его пальцам, и она мягко приземлилась на диван, где и свернулась клубочком с кошачьей грацией, не расплескав содержимого своего бокала.

— Ты мне нравишься, — снова сказал Тернер. — Чем ты занимаешься?

— Станки, прессы, штампы, болты и гайки.

— Великолепно. Я в свое время занимался грузовыми перевозками. А теперь я валяю здесь дурака. Здесь лучше, чем во Флориде, — сказал Тернер. — По крайней мере это относится к людям, с которыми приходится встречаться.

Он удивленно покачал головой и осмотрелся, разглядывая людей, которых привел с собой; пару молоденьких киноактрис, исполнителя популярных песен, другого миллионера, какого-то графа или что-то в этом роде и сопровождавших того дам и господ, пестрых, как птицы, ярких, как бабочки.

— Никого не касается, кто вы такой и что вы делаете, — сказал он. — Все что нужно, так это достаточное количество денег и место, где можно выпить, и они сразу туда сбегутся. Пошли.

Он повел Крейга в сад, и Софи с Марией пошли вместе с ними. Стало прохладно, в ночном воздухе стоял тонкий и свежий запах. Они прошли по дорожке, выложенной мраморными плитами, к удивительно безобразному фонтану. Его чаша, вделанная в камень, походила на жестяную ванну, а над ней возвышалась русалка, взгромоздившаяся на дельфина, который выглядел не как морское млекопитающее, а как чудище с молотообразной головой, опирающееся хвостом на три точки. Русалка, несмотря на хвост и наготу, выглядела как сорванец Милдред из популярного фильма. Позади нее находился каменный экран в виде огромной устричной раковины, края которой были выщерблены и искрошены.

— Это мишень для тренировки, — сказал Тернер. — Последние три недели я пытаюсь попасть в эту чертову русалку. Или хотя бы в этого чертова дельфина.

Его рука нырнула в огромный карман и вытащила оттуда револьвер. Позади скрипнула галька и появился обеспокоенный коренастый филиппинец.

— Привет, Луис, — бросил Тернер. — Где ты прятался?

— Я знал, что рано или поздно вы придете сюда, — сказал Луис.

— Это Луис, — пояснил Тернер. — Он думает, что умеет готовить.

— Я знаю, что я могу готовить. Я также знаю, что вам не следует баловаться с этой штукой.

— С этой штукой? — закричал Тернер. — Это 38-й калибр. Это чертовски хороший револьвер.

— Вам не следует использовать его таким образом, — настаивал Луис.

— Нет?

Тернер прицелился и пальнул в русалку. От края каменной статуи отлетели кусочки.

— Здесь мало света, — сказал Луис. — Никто не может точно попасть при лунном свете. Пойдемте к гостям. Я приготовил кое-что вкусное.

— Нет, — заявил Тернер и выстрелил снова. Пуля ударила в сосну в шести футах от цели.

— Цыплята по-королевски?

— Нет. — 38-й калибр прогремел, и сосна опять пострадала.

— А что вы скажете насчет бифштекса? Средней прожаренности. Лук, жаренный по-французски. Бобы. Салат. Яблочный пирог. Я поставил пиво на лед.

— Ну…

Тернер повернулся кругом, и ствол револьвера 38-го калибра описал при лунном свете черную и блестящую дугу. Крейг выхватил его у Тернера, и тот строго сказал:

— Не балуйтесь с этой штукой. Она заряжена, — а затем затеял долгую дискуссию с Луисом по поводу толщины яблочного пирога.

Крейг поднял револьвер и выстрелил три раза, после этого улыбка навсегда исчезла с лица русалки. Но что более важно, револьвер после этого оказался разряженным.

— Эй, — крикнул Тернер. — Вы неплохо обращаетесь с этой штукой. Дайте я перезаряжу ее.

Он взял оружие у Крейга, порылся в кармане, выгреб пригоршню патронов 38-го калибра, вставил их один за другим в барабан и протянул револьвер Крейгу.

Крейг покачал головой.

— Я бы предпочел заняться бифштексом.

— Прекрасная идея. Постреляем позже, — согласился Тернер.

Когда он отвернулся, Крейг сунул револьвер под ограду фонтана. Он уже достаточно настрелялся.

Они вернулись в дом и обнаружили там Эшфорда, который совершенно засыпал, несмотря на вопли участников вечеринки и грохот пущенных на полную мощность пластинок. Тернер сказал, что им следует отправиться на кухню, и Крейг немного поколебался, но потом оставил Эшфорда в покое. Тому нужно было отдохнуть.

Как оказалось, среди участников вечеринки у Тернера соблюдалась строгая иерархия. Только гостям первого ранга разрешалось заходить на кухню, чтобы понаблюдать за Луисом, облаченным в белое и священнодействующим над электрическим «алтарем», от которого неслись фантастические ароматы. Крейг, успевший к этому времени снова проголодаться, пришел на кухню вместе с Марией, Софи, итальянским графом, худощавым и очень усталым, и самим Деном. Они сидели за длинной изогнутой стойкой, ели бифштексы, которые готовил Луис, и пили провансальское вино, тогда как Тернер пил пиво.

Все было очень шикарно и вполне заслуживало двойного разворота в элитарном журнале, хотя Крейг сомневался, что кто-либо из этой компании, кроме него и двух девушек, был последние недели трезвым. Он ел бифштекс и слушал, как Тернер рассказывал о своих дорожных происшествиях, а граф, которого звали Ноно, подсчитывал расходы на содержание виллы в Тоскане. В какой-то момент возник непонятный шум, и Тернер отправился выяснить, в чем там дело, а затем взревели автомобили, увозившие часть компании на другую вечеринку, но потом снова была очень хорошая еда и наконец Луис угостил их кофе, черным и крепким, и Тернер налил в него бренди, а граф окончательно побледнел.

Затем дверь позади них открылась, и Луис был совершенно шокирован. Мелким сошкам никогда не позволялось вторгаться в кухню в присутствии Дена Тернера. Вошел Ларри, а за его спиной стоял одетый в форму Ля Валере.

Ларри сказал:

— Прости меня, Ден. Парень утверждает, что это очень срочно.

Ля Валере проигнорировал присутствие Тернера и направился прямо к Крейгу. Он был бледен и весь в поту.

— Ты трусливая свинья, — сказал Ля Валере. Крейг усмехнулся. — Ты подонок. Ты бесчестный человек.

— Пошел отсюда к черту, — загремел Тернер.

Очень спокойно Ля Валере ударил Крейга по щеке.

Крейг вздрогнул, но его усмешка осталась на месте, и он жестом призвал Тернера к спокойствию.

— Нет, — сказал Ля Валере. — Я сделаю это снова. Ты — свинья.

Он снова ударил Крейга, тот поймал его запястье одной рукой и вывернул. Ля Валере начал потеть еще больше.

— Просто скажи мне, чего ты хочешь, — сказал Крейг.

— Дуэли, — прошипел Ля Валере, — я вызываю тебя на дуэль.

— Этот парень спятил, — бросил Тернер. — Вышвырните его отсюда.

Ля Валере попытался высвободиться, но Крейг усилил нажим, и он замер.

— Это смешно, — заметил Ноно. — Молодой человек… — он показал жестом на Ля Валере, — не в том положении, когда он вправе требовать удовлетворения. Он не был оскорблен.

— Но ты был, — прошипел в сторону Крейга Ля Валере. — Я оскорбил тебя публично. Это ты должен бросить мне вызов.

— Это уже лучше, — сказал Ноно. — Джентльмен, который таким болезненным способом держит ваше запястье, теперь должен потребовать удовлетворения. Если он сделает это, мы можем приступить к выбору оружия — при этом предполагается, что вы оба джентльмены.

— Я — офицер французской армии, — сказал Ля Валере.

— В самом деле? — сказал Ноно. — Я полагаю, что этого вполне достаточно. А вы, мсье?

— Я — бизнесмен, — ответил Крейг.

— Вы однажды уже имели дело с британским военно-морским флотом, — сказал Ля Валере.

Ноно задумался.

— Я считаю, что вы с полным правом можете встретиться на дуэли, — сказал он наконец. — Действительно, я думаю, что вы можете принять участие в дуэли, Рейнольдс. Француз, видимо, будет настаивать на этом.

Крейг отпустил запястье Ля Валере.

— Я не намерен этого делать, — сказал он.

— Я привел с собой секундантов, — закричал Ля Валере. — Дюкло и Пуселли.

— Что вы скажете об оружии? — спросил Ноно. — Едва ли он потребует сражаться на шпагах, — даже если предположить, что он способен на это, — граф жестом показал на руку Крейга.

— Пистолеты, — сказал Ля Валере, — это будет замечательно.

Тернер швырнул свою вилку.

— Вы сошли с ума, — сказал он. — Я не намерен терпеть здесь сумасшедших. Пьяных — да, но не сумасшедших. Убирайтесь отсюда.

— Я действительно собирался уйти, но сначала я должен поговорить с ним.

Крейг пожал плечами и направился вместе с Ля Валере к двери.

— Это ваш единственный шанс, — прошептал француз. — Если вы не согласитесь, то Пуселли убьет вас.

— Может быть, — сказал Крейг.

— Он убьет и ваших девушек тоже, — продолжал Ля Налере, — и любого, кто окажется у него на пути.

Крейг пожал плечами.

— Тогда ему придется убить множество людей, — сказал он.

— Не совсем, — сказал Ля Валере. — Остальные гости уже уехали. Мы их видели. В Каннах сейчас в разгаре другая вечеринка. Здесь только негр, который перечитывает Рембо, и вьетнамка, которая спит. Очень необычные домочадцы, — добавил он сурово.

— Вы рассчитываете убить меня? — спросил Крейг.

— Я знаю, что сделаю это, — кивнул Ля Валере. — В Сен-Сире я был лучшим стрелком моего выпуска. Но если я погибну, вас убьет Пуселли. Я предоставляю вам возможность умереть как джентльмен.

— Почему?

— Потому что я хочу сам вас убить. А еще потому, что я предал величайшего человека, которого мне приходилось знать. И я должен пострадать за это. Мое страдание состоит уже в том, что я вижу вас. Вы убили единственного человека, который мог спасти Францию. Вы должны умереть.

Крейг видел, что он говорит совершенно серьезно.

— А Эшфорд? Он тоже должен драться с вами?

— Нет, — сказал Ля Валере, — его кара отличается от вашей. Ему придется просто смотреть, — он глянул в сторону Софи. — Собираетесь вы заставить страдать и другую женщину? И соображайте быстрее, свинья. Пуселли ждет снаружи. Он не слишком терпелив.

Крейг взглянул на людей, сидевших за кухонным баром; это были веселые жизнерадостные люди, любившие удовольствия, которых ему не следовало втягивать в это дело.

— Если я буду драться, — спросил он, — вы не причините им вреда?

— Только вы и Эшфорд. Я даю вам слово, — заявил Ля Валере.

Крейг вздохнул и взглянул на Софи.

— Ладно, — сказал он и вернулся к стойке.

— Он действительно очень хочет этого, — сообщил Крейг. — Думаю, что будет лучше, если мы доставим ему такое удовольствие.

— Мы совершенно не обязаны этого делать, пошел он к черту, — закричал Тернер.

— Правильно, он сумасшедший, но у него пистолет. А кроме того, он привел с собой двух друзей, которые тоже вооружены. Если мы не сделаем того, что он требует, то они пустят это оружие в ход каким-то иным способом.

— Нет, — не выдержала Софи, — нет!

Крейг мягко закрыл ей рот рукой.

— Я не могу тебе объяснить, — сказал он, — но он имеет право поступать таким образом. И он намерен им воспользоваться. Причем немедленно.

— Но он сумасшедший, — сказал Тернер. — Я не дерусь с сумасшедшими.

— Боюсь, мне придется это сделать. Вы просто оставайтесь здесь, мистер Тернер, и не вмешивайтесь, что бы ни случилось.

— Почему я не должен вмешиваться?

— Вы — очень плохой стрелок.

Крейг улыбнулся ему и повернулся к Ля Валере.

— Я готов.

Ля Валере что-то крикнул, и в кухню вошли Эшфорд, Пуселли, вьетнамка и Дюкло. Пуселли и Дюкло держали в руках пистолеты и толкнули вьетнамку вперед к кухонному бару. Она выглядела очень испуганной, ее золотистая кожа стала оливковой, руки были прижаты к губам.

— Почему здесь Эшфорд? — спросил Крейг.

— Он будет вашим секундантом, — ответил Ля Валере, и Дюкло расхохотался.

— Ты ведь все делишь с этим человеком, мой дорогой Рикки, не так ли? Как хорошие времена, так и плохие.

Эшфорд ничего не сказал. Он рыдал.

Софи негромко всхлипнула, и Тернер выругался.

— Что за чертовщина здесь происходит?

— Мне очень жаль, что пришлось прервать вашу вечеринку, — извинился Ля Валере, его голос вновь был абсолютно серьезным, — но это необходимо было сделать. Пожалуйста, все оставайтесь на своих местах, пока я не вернусь. Этот человек, — он кивнул в сторону Дюкло, — останется с вами. Если вы попытаетесь справиться с ним, у него есть приказ застрелить одну из женщин. Вас, — он показал на Софи. — Подойдите сюда.

Медленно, неохотно она подчинилась. Потом, когда дуло пистолета Дюкло коснулось ее шеи, вздрогнула. Пуселли расстегнул пиджак Крейга, достал кольт и положил его на стол.

— Этот пистолет вам не понадобится, — сказал Ля Валере. — Вы получите оружие, когда мы выйдем наружу. Это будет точно такое же оружие, как и у меня. Мы проследим, чтобы вам были предоставлены равные шансы. Не хотите что-нибудь сказать?

Крейг покачал головой.

— Как хотите, — сказал Ля Валере. — Пойдемте.

Они вышли в сад, захватив с собой и Эшфорда, и Крейг почувствовал, что он совершенно не боится. Теперь пришла его очередь умирать. Он достаточно долго жил за счет страданий других: даже Сен-Бриак, причиной смерти которого он стал, пострадал из-за него. Было совершенно справедливо, что Сен-Бриаку пришлось умереть, но также справедливо было и то, что придется умереть и Крейгу. Тесса и его жена были обеспечены, и в тот момент, когда их с Эшфордом убьют, Софи с остальными окажутся в безопасности. Только Эшфорд еще занимал его мысли. Эшфорд любил этого жестокого безумца.

Ля Валере остановился на дорожке, покрытой гравием.

— Это место прекрасно подходит для нашей цели, — заявил он.

Пуселли спросил:

— Отдать ему пистолет?

— Конечно, — сказал Ля Валере.

Пуселли пожал плечами, положил пистолет перед Крейгом и отступил назад, подталкивая Эшфорда большим автоматическим маузером.

— Позволь, я все сделаю. Мы теряем время, — сказал Пуселли.

— Нет. Это мое дело. Делай, как я сказал.

Пуселли пожал плечами, но его пистолет был по-прежнему направлен на Эшфорда.

Крейг подумал, что это не имеет никакого значения. Он намеревался выстрелить в воздух.

— Возьмите пистолет.

Крейг подчинился.

— Встаньте спиной к спине, — сказал Ля Валере, и снова Крейг подчинился. — Делаем десять шагов, затем поворачиваемся и стреляем. Начнем двигаться в тот момент, когда я скомандую. Я буду считать шаги. Готовы? Пошли. Раз… два… три…

Крейг слышал скрип шагов по гравию дорожки. Следующим умрет Эшфорд. А сейчас наступила его очередь. Грирсон не придет, чтобы отомстить за него; Грирсон — профессионал. Он несколько хуже Крейга обращается с пистолетом, но куда более законопослушен.

— Четыре… пять… шесть…

Тесса поплачет о нем; а жена может вскоре умереть. Если она останется в живых, то получит более чем достаточно средств к существованию. И Тесса… — он оставил ей все деньги, что принесла ему торговля оружием. Денег было много, много ли будет печали? Слишком много на свете печали, чтобы тратить ее на Крейга.

— Семь… восемь…

Он оказался возле фонтана, по которому так плохо стрелял Тернер. Симпатичный человек. Ему очень скучно. Он слишком много пьет. Но он счастлив со своим шофером-негром и поваром-филиппинцем и самыми дорогостоящими прихлебателями на всем Лазурном берегу.

— Девять… десять.

«Чего-то недостает», — подумал Крейг. Он слышал только собственные шаги. Тут раздался голос, голос Эшфорда, закричавшего в порыве стыда и любви:

— Бобби, нет! Ты не должен так делать!

Крейг резким рывком бросился в сторону и вниз, и пуля просвистела в воздухе точно в том месте, где мгновение назад была его спина. Оказывается, Ля Валере уже повернулся к нему лицом и шел в его сторону, готовясь выстрелить второй раз; Крейг откатился под защиту фонтана. Краем глаза Крейг заметил, что Эшфорд в ужасе смотрит на них. Оказавшись в тени фонтана, он вспомнил данное им обещание, что Ля Валере не пострадает. Он не представлял тогда, что Ля Валере намерен делать. Осторожно и аккуратно он нажал курок пистолета, полученного от Ля Валере. Курок сухо щелкнул, магазин пистолета был пуст.

Эшфорд снова закричал:

— Нет, Бобби, нет! — и бросился к ним.

Ля Валере кричал, приказывая ему вернуться назад, но Эшфорд продолжал бежать к единственному существу в мире, которого он любил, к единственному человеку, чей позор, чье предательство он не мог перенести.

Эшфорд оказался между Крейгом и Ля Валере, и Крейг, воспользовавшись этим, откатился за раковину фонтана, задохнувшись от боли, когда его поврежденная кисть ударилась о камень основания. Пуселли предупреждающе вскрикнул, но рука Крейга уже схватила спрятанный им совсем недавно револьвер. Его пальцы поймали рукоять в тот самый момент, когда Ля Валере выстрелил, Эшфорд вскрикнул последний раз и как подрубленное дерево рухнул к ногам Ля Валере.

Крейг видел, как он падает, но ум отказывался согласиться с этим. Он не мог думать ни о чем другом, кроме того, что Ля Валере обманул его, подсунув пустой пистолет. Он вспомнил, что сумасшедшие сами придумывают собственные правила, и в этот момент Ля Валере выстрелил вновь и пуля попала в злосчастную вазу фонтана, просвистев в нескольких дюймах от его головы. Справа от него маневрировал Пуселли, выбирая удобную позицию, чтобы покончить с ним, и в руках у того был автоматический маузер, способный выпустить весь магазин, словно миниатюрный пулемет.

Медленно, с величайшей тщательность Крейг прицелился в Ля Валере и выстрелил ему в сердце. Когда тот умирал, на лице его было написано огромное изумление.

Как только Ля Валере упал, открыл огонь Пуселли. Пули большого калибра били по фонтану, но Крейг скорчился у его подножия и слышал, как они летели мимо. Он лежал совершенно неподвижно, и минута прошла в такой тишине, что он слышал тиканье своих часов. Пуселли снова выстрелил, и снова пуля прошла рядом, а он продолжал лежать неподвижно. Наконец Пуселли встал и вышел из-за укрытия, осторожно продвигаясь вперед, держа руку на коробке маузера.

Крейг выстрелил в тот момент, когда Пуселли оказался на дорожке. Это был лучший выстрел в его жизни. Он должен был быть таким. Пуля попала Пуселли в руку, и большой маузер упал на землю. Крейг встал на ноги. Пуселли стоял перед ним, шатаясь, и когда Крейг наклонился и поднял пистолет, он продолжал качаться. Крейг чувствовал, как волны слабости заливают его, и усилием воли заставил себя устоять.

— Ты — дурак, — закричал он. — Идиот. Если бы вы играли честно, я намеревался умереть. Вы — безмозглые подонки. Почему вы решили меня обмануть?

Пуселли прижал к себе раненую руку.

— Я не хотел этого делать, — простонал он. — Я собирался сам тебя прикончить. Это все Ля Валере с идеей дуэли. Он у нас был джентльменом. — Он буквально выплюнул это слово.

Крейг сказал:

— Мы вернемся в дом, и ты поговоришь с Дюкло. Обсуждать здесь нечего. Просто делай что говорят.

Пуселли заглянул в глаза Крейга и подчинился. Альтернативой могла быть только смерть, и он понял это.

Дюкло чувствовал себя великолепно. Симпатичные девушки, важные мужчины были в его власти. Черный и цветной вели себя скромно и послушно, и это было правильно и справедливо. Его пистолет был символом его власти, его скипетром, и до тех пор, пока он держал его в руках, все повиновались ему. Это было хорошо; это было просто великолепно. И он держал его, наведя на девушку. Это было совсем замечательно. Когда раздались выстрелы и все подняли головы, все, что нужно было сделать Дюкло — просто поднять пистолет на пару сантиметров повыше, и снова все замерли, став еще более послушными.

Пистолет был замечательной вещью. И идея Ля Валере о дуэли, может быть, и не была, в конце концов, такой уж глупой. Пистолет следует использовать с достоинством, со знанием дела и соблюдая ритуал. Совершенно ясно, что следовало соблюсти ритуал, когда должен был умереть такой преступник, как Крейг. Рука Дюкло пошевелилась, и ствол пистолета коснулся горла Софи, прошелся по плечу и дотронулся до округлой линии ее упругой груди. Иногда жизнь улыбалась ему. Улыбалась она и в этот раз.

Позади него раздался голос Пуселли:

— Все в порядке, Дюкло. Теперь ты можешь выйти. Капитан хочет тебя видеть.

Дюкло вздохнул и недовольно отвернулся от девушки. Хорошие времена никогда не длятся слишком долго. Неожиданно лицо девушки изменилось и на нем появилось изумление, переходящее в истинное счастье. Дюкло слишком поздно начал поворачиваться. Что-то твердое ударило его в шею, и он упал, дернулся один раз и затих.

Тернер воскликнул:

— Ты купил меня с потрохами, сынок. В любое время, в любом месте. Только свистни.

Софи бросилась в объятия Крейга и замерла, вся дрожа, до тех пор, пока сила его рук не дала ей возможность почувствовать себя в безопасности и она смогла взглянуть на растянувшегося на полу Дюкло и скорчившегося в кресле Пуселли.

Ларри поднял пистолет Дюкло.

— А где второй парень? — спросил он.

— Он мертв, — сказал Крейг и рассказал, что произошло в саду. Ноно был потрясен.

— Но это же бандитизм, — сказал он. — Это же убийство.

— Ну, конечно, это было убийство, — подтвердил Крейг.

— Но честь! — воскликнул Ноно. — Он же опозорил свою честь.

— Не сделай он этого, — ответил Крейг, — я не смог бы его убить.

Ларри повернулся к Тернеру.

— Вы должны взять у него несколько уроков, Ден.

— Да, — кивнул Тернер, шагнул вперед, взглянул на Дюкло и перевернул его ногой.

— Ты видел, как он его ударил, Ларри? Он должен дать несколько уроков и тебе, сынок, но не сейчас. Сейчас у нас несколько иные проблемы.

Ноно сказал:

— Я думал, что все наши проблемы решены благодаря мистеру Рейнольдсу. — Он налил бренди, и Крейг выпил.

— Что мы будем теперь делать? — спросил Тернер. — Прежде всего, нужно от всего этого избавиться. В моем саду лежит убитый. А здесь эти два бандита. Мне очень неприятно говорить это, Джон, но я намерен вызвать полицию.

— Двое убитых, — сказал Крейг. — Второй — Эшфорд. Я же сказал вам — они убили и его. Он до самого конца любил Ля Валере. Он старался уберечь того от обмана, — так как он любил его и знал, что обман — самое тягчайшее преступление в кодексе чести. И Ля Валере убил его.

— Джон, мне очень жаль, — повторил Тернер, — но я должен позвонить в полицию.

Крейг пожал плечами.

— Поступайте как знаете, — сказал он. — Только прежде я предпочел бы исчезнуть отсюда.

— Конечно, — сказал Тернер, — ты можешь идти куда захочешь. — Он твердо взглянул на Крейга. — Я не задаю вопросов, сынок, потому что не хочу ставить тебя в неудобное положение и заставлять лгать, но если ты занимаешься болтами и гайками, то я — Красная Шапочка.

Крейг сказал:

— Мне бы хотелось позаимствовать и автомобиль.

— Ты не сможешь вести машину. С такими руками, как у тебя, — покачал головой Тернер. — Возьми «кадиллак». Ларри отвезет тебя.

— Спасибо, — кивнул Крейг. — Кстати о полиции. На вашем месте я бы позвонил полицейскому, которого зовут Сегюр. Он уже был здесь. Это очень тактичный полицейский.

— О’кэй. А что я ему скажу?

— Расскажите ему все, что здесь произошло. Какой-то подонок ворвался сюда и убил Эшфорда, а меня заставил драться на дуэли. Скажите, что вы встретили меня в Ницце и пригласили сюда. А заодно и Эшфорда. Мне бы не хотелось, чтобы в это дело оказалась замешана Софи.

— Мне тоже этого не хочется, сынок. Я сделаю все, как ты скажешь. Теперь ты намерен уехать?

Крейг кивнул.

— Где найти тебя? — спросил Тернер.

— Вы не сможете этого сделать, — ответил Крейг. — Я позвоню вам — если смогу.

Он взял со стола кольт и повернулся к Софи. Она видела в его глазах прощание и снова заплакала. Когда она прижалась к нему, он мягко шепнул ей что-то на ухо и постарался, как только мог, ее успокоить. Но времени на это уже не было. Ради благополучия их всех, и в первую очередь ее благополучия, ему нужно было уходить.

Софи всхлипнула.

— Все то время, что я была с тобой, я говорила правду. И тогда, когда я как бы в шутку говорила, что могла бы стать порядочной девушкой. Когда-нибудь я снова тебя увижу, правда? — Он заколебался, и она добавила: — Не нужно обсуждать это, Джон. Я увижу тебя, я уверена в этом.

Он улыбнулся, поцеловал ее и пошел к ожидавшему его «кадиллаку». Тернер и все остальные уже начали обсуждать случившееся. У него оставалось не больше часа до того, как Тернер позвонит в полицию и предоставит им самим решать, кто говорит правду: пара убийц или добропорядочный миллионер, из которого так и сочатся доллары. Это должна быть великолепная сцена. Крейг пожалел, что ему придется ее пропустить.

— Куда едем? — спросил Ларри.

Крейг сказал адрес и откинулся на голубоватом сиденье, пока машина с тихим шелестом мчалась обратно в Вийефранш, через город и в сторону виллы Сен-Бриака, а Ларри рассказывал о бейсболе, и карате, и о поэзии Эдны Сен-Винсент Милле.

На вилле все было тихо и спокойно, она была совершенно пустынной, и в эти мертвые предрассветные часы не было слышно ни звука, кроме шума прибоя. Крейг сидел и машине и смотрел на высокую стену и находившуюся под напряжением проволоку. Не было слышно лая собак, в саду не горели огни.

— Вы хотите, чтобы я пошел вместе с вами? — спросил Ларри.

— Я не хочу, чтобы ты что бы то ни было делал, разве что помоги мне перебраться через стену, а потом исчезни.

Ларри пожал плечами.

— Вы — босс.

— Не надо так. Там может быть полиция, — а я уже доставил вам массу неприятностей.

— Вас избили, — сказал Ларри. — Вас почти убили, за вами охотились, вам угрожали, вас пытали. У вас должна быть веская причина вернуться сюда.

— У меня есть такая причина, — сказал Крейг. — Именно поэтому я и не могу взять тебя с собой.

В проволоке не было напряжения, поэтому Ларри оказалось нетрудно перебросить его через стену, и на этот раз он приземлился вполне благополучно, раненая рука не пострадала. Он немного постоял в саду, слегка покачиваясь и испытывая легкое головокружение от усталости и перенапряжения, затем медленно двинулся к дому, уговаривая себя, по мере того как он заставлял свое тело двигаться вперед, что всегда можно сделать еще один шаг, сделать еще одно дело. На дорожке лежал мертвый охранник с карабином. Неподалеку в сторожке завыла эльзасская овчарка, и он замер на месте. Неожиданно из-за угла дома вышел полицейский, и он снова замер. Затем он осторожно обошел дом и зашел сзади.

Пуселли сказал, что там должен быть всего один полицейский, и он не солгал. Смерть Сен-Бриака была слишком важным делом, чтобы им занимались люди типа Сегюра. Крупные, ответственные люди были посланы сюда из Парижа, и до их прибытия ничего не следовало трогать. Ля Валере и все остальные должны были охранять виллу до тех пор, пока не приедут важные персоны.

Нигде не было видно огней. Всюду было пусто. Люди, которым надлежало быть здесь, теперь были мертвы или ждали приезда полиции на вилле Тернера. Он достал из кармана связку ключей Пуселли. Третий ключ подошел, и Крейг прошел в кабинет, где его так тщательно допрашивал Сен-Бриак. Все шкафы были заперты, но ключи Пуселли подошли, и он открыл сейф. Там лежали пачки новых франков на сумму около 10 000 фунтов стерлингов и кейс, набитый документами. Крейг отложил их в сторону, потом обследовал остальные столы и ящики. Списки фамилий, списки мест, фондов, солдат, врагов — вот что можно было разобрать в лунном свете. Он отобрал то, что ему показалось интересным, а остальное отложил — за исключением одного документа. Это был листок с его собственным именем, а также именами Баумера, Раттера и Ланга, каждое из них было аккуратно вычеркнуто. Этот листок он сжег; на нем были и какие-то другие имена.

В одной из спален он нашел чемодан и набил его доверху бумагами и документами, а затем с чемоданом направился в холл. Собака снова завыла, и Крейг спрятался под лестницу, поставил чемодан и вытащил свой кольт, так как собака не унималась.

Послышалось несколько щелчков замка, дверь открылась. Стиснув револьвер, Крейг ждал в темноте, когда новый гость станет виден в лунном свете. Вдруг опять неожиданно залаяла собака и появился второй человек, бросился на первого и свалил того на землю. Первый вывернулся как кошка, и оба начали кататься по полу… и вдруг Крейг громко расхохотался и смеялся до слез, до боли в животе, до тех пор, пока он не ослабел настолько, что вынужден был сесть на ступеньки лестницы, все пытаясь справиться с душившим его смехом, тогда как оба схватившихся в изумлении остановились, поднялись и стояли перед ним, встрепанные и возмущенные тем, что он смеется, вместо того чтобы прийти на помощь.

— О Грирсон, — простонал Крейг, — почему вы не остались в Бордигерре? А вы, Ларри? Почему вы не поехали домой?

Ларри буркнул:

— Я прикрываю вас. Я видел, как этот парень проник в дом. Я подумал, что, может быть, он преследует вас. Вы хотите сказать, что это ваш друг?

Крейг перестал смеяться.

— Мы на одной стороне, — сказал он и повернулся к Грирсону. — Куда вы теперь?

— В бухту дез’Анж, — ответил Грирсон. — Яхта ждет там.

— Предполагается, что я тоже должен ехать?

Грирсон кивнул.

— Может быть, Ларри подвезет нас, — сказал Крейг.

— Конечно, — ответил Ларри, — мне очень жаль, что я на вас набросился. Но я думал, что вы следите за мистером Рейнольдсом.

— Все в порядке, — кивнул Грирсон.

— Я хочу сказать, что мистер Рейнольдс — мой друг. Я не хотел, чтобы он пострадал.

— Да, я это заметил, — сказал Грирсон. — Вы показали себя неплохо.

— Это рефлексы, — сказал Ларри. — Я думаю, что это самое важное. Если вы родились с хорошими рефлексами, то вы никогда не промахнетесь. — Затем огорченно добавил: — Все это дело совершенно меня запутало. Если бы я знал, кто на чьей стороне, то, возможно, смог бы как-то помочь…

— А ты сможешь, — сказал Крейг. — Отвези нас в бухту дез’Анж.

— Эшфорд… — начал Грирсон.

— Эшфорд мертв, — сказал Крейг.

— Ладно, — сказал Грирсон. — Ладно. Когда узнают, что они тут творили… А что будем делать с жандармом?

— Да, — спросил Крейг. — Что мы будем с ним делать?

— Мне ужасно жаль, но боюсь, я его нокаутировал, — сказал Ларри.

Они вышли, захватив с собой чемодан, и Крейг с Грирсоном подождали, пока Ларри не выберется на дорогу и не вернется на «кадиллаке». Большой автомобиль мягко и уверенно взял с места и рванулся прочь. Крейг молчал, молчал и неловко застывший рядом с ним Грирсон. Ларри начал разговор о творчестве Карла Сендберга, и этого им хватило, чтобы, миновав аэропорт, доехать до небольшой бухты, где вблизи от берега их поджидала белая яхта, а на галечном пляже стояла маленькая шлюпка с подвесным мотором.

Они столкнули ее в воду, Грирсон дернул за шнур, и в этот раз мотор завелся немедленно. Ларри пожал руку Крейгу, подождал, пока тот заберется в шлюпку, а затем протянул чемодан Грирсону. С Грирсоном он не разговаривал. Шлюпка помчалась к яхте, на которой уже поднимали якорь, ее дизели заработали громче, пока они поднимались на борт. С палубы яхты Крейг мог видеть задние огни «кадиллака», мчавшегося к Ницце, к мысу Ферра. Ларри придется немало рассказывать, когда он поставит машину на место.

Яхта сразу вышла в море, шкипер и команда делали свое дело, не обращая внимания на двух мужчин, стоявших на палубе и напряженно всматривавшихся в удаляющийся французский берег, пока не взошло солнце.

Грирсон заметил:

— Пожалуй, нам лучше спуститься вниз. Мы не невидимки.

Крейг спустился вниз, принял ванну и позавтракал в прохладном салоне, где проворный стюард подал ему яичницу с ветчиной и кофе, а затем Крейг наконец-то собрался выспаться и вытянулся в глубоком кресле под монотонную песню яхтенных дизелей. Он хотел подумать о Софи, а еще о Сен-Бриаке и Эшфорде, Ля Валере и Грирсоне. Как теперь сложатся его отношения с Грирсоном и этим толстым, неряшливым, но таким блистательным мерзавцем Лумисом? Важно было все обдумать, очень важно для него, но Грирсон куда-то делся, а он очень устал. И Крейг заснул.

В четыре часа Грирсон разбудил его, и он побрился, переоделся и вновь принялся за еду. На этот раз появилось вино, а потом даже бренди. Крейг подумал, не напиться ли ему, но потом отбросил эту мысль. Еще не время. Грирсон сидел рядом и следил, как он ест. Никто из них не проронил ни слова, пока Крейг не покончил с едой, снова перебрался в глубокое кресло, зевнул и вытянул ноги. Это было так здорово, так чудесно снова вздремнуть.

Грирсон спросил:

— Ты намерен предъявить мне претензии?

— Нет, — сказал Крейг. — Я жду, когда ты скажешь, что я должен делать.

— Очень хорошо, — вздохнул Грирсон. — Давай твой отчет.

Крейг рассказал ему все: о Сегюре и Эшфорде, Ля Валере и дуэли, и о намерении Тернера позвонить в полицию. Было очень трудно выразить словами, как подействовала на него дуэль; какое-то время он чувствовал себя таким усталым и был готов умереть, а вместо этого он снова начал убивать, фарс превратился в мелодраму — и Софи и Мария могли умереть вместо него. Он чувствовал, как все это вновь проносится в его сознании.

— Когда пришло время уезжать, — сказал он, — я подумал о деле и о том, чего хотел Лумис. Вас не было, Эшфорд был мертв. Оставался только я. Я полагал, что существует возможность проникнуть на виллу Сен-Бриака и заняться его документами. Так я и сделал. А затем вернулся ты.

— Если бы я не вернулся, — спросил Грирсон, — что бы ты стал делать?

— Я бы выбрался. У меня есть друзья, деньги и оружие. Я бы выбрался. Это стало бы моим делом или делом людей, которым я доверяю. Это не имеет отношения к Лумису.

— Когда ты начал работать с нами, то согласился выполнять приказы. Любые приказы, не имеет значения, кто их отдает. Именно так и должно быть. Я знаю, что Лумис был не прав относительно тебя; я знаю, что он недооценил тебя, — но он не хотел слушать. Он сказал мне, что нужно делать, и я это сделал.

— Почему ты вернулся назад?

— Я должен был попытаться добраться до бумаг Сен-Бриака, — сказал Грирсон.

— Ты немного опоздал, не так ли?

Грирсон вздохнул.

— У меня еще был приказ вытащить оттуда Эшфорда, — если удастся. Но я не мог подобраться поближе. И, во всяком случае…

— Он мертв, — сказал Крейг.

— Ты уверен в этом?

— Я видел его, — вздохнул Крейг. — Поверь мне, он был мертв.

— У тебя не было возможности помочь ему?

— У меня было не больше возможностей, чем у тебя, когда ты должен был помочь мне, — сказал Крейг, и Грирсон вздрогнул. — Чего вы хотите? Спустить с меня шкуру? Сен-Бриак частично это уже сделал. Я выдержал это и убил Сен-Бриака. И Ля Валере. И я справлюсь с тобой. Я уверен в этом, приятель. Если ты снова попытаешься меня бросить, я убью тебя.

— Вы ушли, — сказал Грирсон. — А у меня был приказ.

— Да, ты должен был получать приказы. От меня, — сказал Крейг, и Грирсон снова вздрогнул и продолжал сидеть молча, а яхта все плыла и наконец мягко бросила якорь возле местечка Диано Марина.

Они сошли на берег в небольшой бухточке неподалеку от города. Там их уже ждал «фиат», взятый напрокат. У Грирсона оказались ключи. Зад автомобиля был завален багажом и фотокамерами, бутылками «кьянти» и итальянскими вязаными вещами; обычная добыча возвращающихся туристов. Грирсон включил двигатель, мотор заработал, и они двинулись по автостраде в сторону Савоны, а затем по другой автостраде, которая вывела их к Генуе. В течение часа они оба молчали. Наконец Грирсон сказал:

— Ну, ради Бога, послушай. Ты мне нравишься. Это было удовольствие работать с тобой. Ты думаешь, что мне хотелось тебя бросить?

— Нет, — сказал Крейг. — Я не думаю, что тебе хотелось. Но у меня тоже есть свои проблемы. В частности, этот Тернер. Он — хороший парень. И Софи с Марией — они были заперты вместе с садистом, которому доставляет наслаждение играть с пистолетом. Там остались два трупа, наличие которых им придется объяснить. И все эти неприятности у них из-за меня. А я оказался там из-за вас — и ты бросил меня, потому что так приказал Лумис. И я полагаю, что он сделал это, потому что считал это необходимым. Очень хорошо. Это — система. Но не рассчитывай, что я буду от этого счастлив. — Он спустился пониже на своем сиденье. — Ты мне тоже нравишься, — сказал он. — Вот почему я тебе доверяю. А ведь много лет не доверял никому. Ну, ладно. Дальше будет видно.

— Мерзость, — бросил Грирсон. — Ужасная мерзость.

Крейг не ответил. Несколько миль спустя Грирсон сказал:

— Есть еще кое-что, что тебе следует знать.

Но Крейг не ответил. Он спал.

Грирсон ехал в аэропорт Генуи. Крейг храпел всю дорогу, но как только послышались звуки большого города, он тотчас и полностью проснулся и молча выслушал инструкции Грирсона, что им нужно делать. Была уже ночь, и аэропорт почти пуст, Грирсон достал паспорта, и они пошли за посыльным, который провел их через таможню и эмиграционную службу, где чиновники сонно покивали и поставили нужные печати, а Крейг старался выглядеть несчастным, так как отпуск кончился, и прятал свою изувеченную руку.

Диктор объявил посадку, и они направились навстречу самолету фирмы «Бритиш эйруэйз» и радушной улыбке стюардессы в форме цвета бутылочного стекла.

— Грирсон и Лавгроув, — сказал Грирсон, и стюардесса улыбнулась, взяла их посадочные талоны и поставила маленькие аккуратные галочки против их фамилий.

— Лавгроув, — протянул Крейг. — А почему вы не сделали меня Уинтерботтомом?

— Это лучшее, что я смог вовремя достать, — сказал Грирсон. — В любом случае, что может быть более респектабельным?

— А кто я такой?

— Вы — служащий в крупной фирме, — сказал Грирсон. — Вы неплохо работаете. Через несколько лет, возможно, вас сделают младшим партнером.

Самолет взлетел, набрал высоту, врезавшись в сверкающую средиземноморскую ночь, внизу на побережье огни каждого местечка слились в цепочки, окаймляющие Геную, и были видны до тех пор, пока они не поднялись выше облаков, и тогда Грирсон достал сигареты и заказал джин. Они болтали, дремали, читали журналы, которые купил Грирсон, пока самолет неуклонно двигался над Альпами, через Францию и Ла-Манш к Англии и наконец достиг Манчестера.

Тут на таможне не было никакой лени, никто зевотой не намекал, что уже поздно и что все устали. Суровые таможенники в строгой форме, словно исповедники, терпеливо вслушивались в бормотание кающихся мирян. Багаж Крейга и Грирсона обследовал очень строгий офицер таможенной службы, чемодан с документами был пропущен без всяких затруднений, но он взыскал с них четыре фунта стерлингов за бренди и свитера, и они поняли, что наконец-то оказались в Англии.

После этого они выпили чаю и были отвезены на ожидавшем их «рапиде» в аэропорт Гетвик, где моноплан с маленькой кабиной с ревом пробился сквозь туман и дождь к нежности нового восхода, и они еще раз поняли, что находятся в Англии, настолько пастельными были все краски.

Глава 17

Кто-то поставил «лагонду» Грирсона в аэропорту, и они в предрассветной тишине направились в Лондон, обгоняя рабочие автобусы и тяжелые грузовики, проносясь по улицам, где тянулись кучки зевающих людей, дрожащих от утреннего холода, заехав сначала к врачу, молча обработавшему раны Крейга, а затем в тихие кварталы Вест-энда, в сторону Куин Энн Гейт, где лишь черный дрозд нарушал тишину своей бесконечной песней.

— Наверно, мы позавтракаем вместе с ним, — сказал Грирсон. — Я полагаю, что ты проголодался. Он же голоден всегда. Сначала лучше умыться и побриться.

Они прошли в ванную, где побрились электробритвой, а затем в столовую с овальным столом, на котором дворецкий, похожий на бывшего боксера-средневеса, расставлял тарелки. Чай и кофе были уже на столе, но Грирсон был слишком хорошо вымуштрован, чтобы сесть до появления Лумиса. Крейг закурил, и брови у дворецкого полезли на лоб от изумления. Когда же он налил себе чашку чая, тот готов был упасть в обморок.

— Нам, наверное, следует подождать Лумиса, — заметил Грирсон.

— Откуда мне было это знать? — удивился Крейг. — Я ведь всего-навсего простой любитель. А кроме того, я хочу пить.

Грирсон вздохнул. Он уже заранее знал, что встреча пройдет не просто. Если Крейг приготовился к войне, это было его право, после всего того, что произошло. И он знал, кто окажется между двух огней. Ясно, что ему это было предназначено судьбой.

Лумис торопливо появился к завтраку, оживленный и легкий, в костюме сельского помещика из твида, с галстуком бригады почетного караула и очень грязной рубашке. Он выглядел как профессиональный жулик после окончания аферы. Его лохматые брови нахмурились при виде курящего Крейга, но он сдержал свой гнев, придвинул к себе индийское блюдо из риса, яиц и лука и принялся за еду. Грирсон тихо простонал и тоже принялся за это блюдо, а также за яичницу с ветчиной и почки, приготовленные в остром соусе. Было неплохо уже то, что в данный момент Лумис оказался в хорошем настроении.

Крейг налил себе вторую чашку чая, взял тонкий ломтик поджаренного хлеба и молча наблюдал, как Лумис ест. Этот тучный, прожорливый, необычайно грубый и подавляющий всех человек обладал огромной силой и жаждой успеха, которые двигали его вверх. Несомненно, руководители правительства и государственной службы осуждали его; и столь же несомненно было то, что они нуждались в нем и имели с ним дело, так как никто другой не смог бы выполнять работу гангстера, судьи и детектива; и все это в одной толстой и неряшливой упаковке.

Наконец завтрак закончился и трое мужчин перешли в большой кабинет, где сначала они сели все вместе. Лумис что-то тихо бормотал про себя, опускаясь с довольным вздохом в большое кресло, которое тут же откликнулось, принимая его вес.

— Расскажите мне, — сказал Лумис, — расскажите все.

Сначала говорил Грирсон, холодно, бесстрастно, не упуская из виду ни одной детали, которая представляла какую-либо ценность. Крейг слушал и восхищался тем, что человеческий ум может работать с такой безукоризненной логикой, когда тот говорил о Софи и Марии, об Эшфорде, о самом себе. Ужас, который они испытали на вилле у Сен-Бриака, бегство и охота на них в саду, дуэль, побег — нее это свелось в его изложении к холодному и обдуманному передвижению шахматных фигур, так, словно тело не покрывалось потом во время схватки или не корчилось от боли, так, словно смерть была не чем иным, как самым заурядным событием.

Но в то же время он был абсолютно честен. Крейг убил Сен-Бриака, Крейг проник на виллу. Похвала произносилась столь же легко, как и осуждение, столь холодно и отстраненно, что не могло возникнуть никакой неловкости. Когда Грирсон закончил, Лумис пару раз довольно кивнул и повернулся к Крейгу.

— Хорошо. Теперь расскажите вы. Видите ли, я хочу знать обе версии происшедшего. Мне нужно выяснить, совпадут ли они. Расскажите мне свою версию, сынок. И не беспокойся о времени. В нашем распоряжении целый день.

Какое-то время Крейг сидел молча и неподвижно, вспоминая все, что произошло. Наконец он сказал:

— Ты, большой, толстый, грязный подонок, что еще я должен сделать для тебя? Я убил человека, которого ты хотел видеть мертвым, я украл документы, которые ты хотел заполучить. Я старался спасти Эшфорда. Я научил Грирсона драться. И единственное, чего я не сделал — так это не погиб, но тебе и не следовало на это рассчитывать. Ты думал, что я настолько глуп, что дам себя поймать. И ты ошибся. Ты приказал Грирсону бросить меня, — и он это сделал… А когда мы снова встретились, я сказал ему, что убью его, если он попытается сделать это еще раз. Может быть, я так и сделаю… Я не знаю. Но ты… ты — мерзавец, и я точно так же могу убить и тебя.

Он остановился в ожидании взрыва, но Лумис остался все таким же совершенно спокойным и расслабленным.

— Если ты выйдешь отсюда живым, — заметил он.

— Я выйду, — заверил Крейг. — И я вернусь сюда за тобой. Но уж если мы говорим друг другу голую правду, то позволь мне спросить тебя кое о чем. Что произошло с Пуселли? Я думал, что ты собираешься задержать его здесь.

— Тут я должен просить у тебя прощения, — признал Лумис. — Я действительно виноват, что это прошляпил.

Беда заключается в том, что Пуселли — человек, за которым очень трудно следить. Наши парни потеряли его. — На какой-то момент хорошее настроение покинуло его, и он прорычал: — Я поговорил с ними как следует. — И снова вежливо: — Но ведь все это не имело большого значения, верно? Я так понял, что ты справился с Пуселли без особого труда?

— О да, — с горечью сказал Крейг. — Я справился с ним. Я всадил ему в руку пулю тридцать восьмого калибра.

— Ну, вот видишь, — кивнул Лумис.

— Дело вовсе не во мне, — сказал Крейг. — Он и его дружок-садист могли убить невинных людей.

— Невинных, — задумчиво повторил Лумис. — Какое приятное слово. Такое привлекательное. Такое старомодное. Хотя немного глупое — в твоих устах. Это все были люди, с которыми ты общался, не так ли? Ты подобрал двух девушек; ты вломился в их дом; ты подружился с Тернером… стрелял с ним из пистолетов, что позволило Ля Валере узнать, где ты находишься.

— Мне повезло, что я это сделал, — сказал Крейг. — Иначе они бы меня схватили.

— Ты все равно справился бы с ними, — сказал Лумис. — Я допускаю это. Парочка сексуальных пташек и миллионер — любитель выпить. Между прочим, у них было все, чего тебе хотелось… кроме благоразумия.

— Они позволили мне уйти, — снова возразил Крейг.

— А ты втянул их в это дело, — настаивал Лумис. — И если они оказались в опасности, то это была твоя ошибка, не так ли? Грирсон лучше знал, как надо вести себя. Он не хотел брать их с собой. Он хотел оставить их.

— Они служили хорошим прикрытием, — сказал Крейг. — И в любом случае Грирсон был намерен меня бросить.

— В каждый момент времени нужно делать только одно дело, — весело сказал Лумис. — Теперь давайте вернемся к твоим друзьям. Подобрал бы ты их на дороге, будь они несколько толще или наоборот? Остался бы ты на вилле Тернера, будь они не столь симпатичными? Ты же знаешь, что тебе не следовало там оставаться. Грирсон-то не сделал этого. И раз ты мне неустанно повторяешь, что ты такой изумительный парень, что все мог сделать сам… А сломанные пальцы и все такое…

Теперь поговорим о дезертирстве Грирсона. Действительно, он покинул тебя… потому что я приказал ему так поступить… и теперь я намерен рассказать, почему. Я думал, что ты сам сможешь выпутаться из беды… и я хотел, чтобы это произошло именно так… и более того, я хотел, чтобы ты проделал это с максимально возможным шумом… потому что тогда это походило бы на работу любителя. И ты оказался самым подходящим любителем, которого нам удалось найти. У тебя были средства для выполнения этой работы, у тебя был мотив, и мы предоставили тебе возможность. Когда все было бы кончено и вы выбрались…

— Если бы я выбрался, — поправил Крейг.

— Ты бы выбрался, — сказал Лумис. — Мы не собирались заставлять тебя играть с ними бесконечно… когда бы ты выбрался, то должен был исчезнуть. Французы запросили бы нас о Рейнольдсе, а мы им ответили, что такого не существует. И все это время ты бы счастливо жил на Багамских островах или где-то еще.

— А если бы они запросили о Крейге?

Лумис хитро посмотрел на него.

— А как бы они могли это сделать? Только представьте себе, что они запрашивают о Крейге. А мы спрашиваем, почему они им интересуются. Они заявляют, что он убил Сен-Бриака, а я отвечаю, что, по моим сведениям, несколько недель назад Сен-Бриак убил Крейга, и спрашиваю их, верят ли они в привидения. Они оказались бы в глупом положении, не так ли? А французы терпеть не могут попадать в глупое положение.

— Так что все в полном порядке? — спросил Крейг.

— Ты считаешь? Я могу объяснить роль Грирсона. Просто еще один боевик, которого ты нанял для осуществления этого дела… но что делать с Эшфордом? Вначале, когда я только планировал эту операцию, Эшфорд был всего лишь любовником Ля Валере. И он действительно был им, сынок. Я использовал Эшфорда по той же причине, по которой использовал и тебя. Он не был профессионалом… просто так случилось, что он был влюблен в Ля Валере… и Ля Валере обожал его. Я заставил его работать на нас. Я шантажировал его. И теперь он мертв, потому что ты позволил Ля Валере найти его, и его связи стали известны. Конечно, мы будем все отрицать, и они не смогут ничего доказать… но тем не менее все станет известно. В эту минуту в Париже есть человек, который знает, что я причастен к этому убийству. Может быть, сейчас он уже знает, почему это произошло… и это чертовски весомая причина. Так не должно было случиться.

Ты же не думаешь, что я занимаюсь такими вещами каждую неделю, не так ли? Я убиваю тогда, когда не существует другого способа решения проблемы, — и Сен-Бриак был одним из тех, кого нужно было убить. Не сделай мы этого, он убил бы огромное количество людей и, возможно, вызвал бы войну. Потому я нашел тебя. Видишь ли, ты был сделан, как на заказ, не правда ли? В любом случае я знал, как добраться до них. А я никогда не ошибаюсь.

— Полагаю, что это когда-нибудь должно было случиться впервые, — сказал Крейг. — Мне очень жаль, что таким случаем оказался я.

— Когда я говорю никогда, это означает никогда. В том числе и теперь. В том числе и с тобой. Я просто не делаю ошибок. Ты их делаешь, и я их тебе объяснил. Существуют вещи, о которых тебе следует знать, и я могу, если хочешь, рассказать, почему ты их делаешь. Но я не стану этого делать. Я не решаюсь. Все твои ошибки были предусмотрены. Посмотри-ка. Тот факт, что вы подобрали девушек, показывает, что вы были не моими агентами. Затем деньги, которые вы взяли из сейфа. Это доказывает, что вы оба были преступниками.

— А Эшфорд?

— Эшфорд просто столкнулся с проблемой, слишком серьезной для него. Он любил человека, который пытался погубить свою страну. Он обнаружил это… и это оказалось для него слишком тяжело. Это его убило. Когда мы начали серьезно обсуждать меры, которые должны предпринять наши люди, он попытался связаться с британской разведывательной службой, и мы сказали, что это его право. Мы не могли допустить, чтобы он был связан с нами. Другая сторона наверняка узнала об этом, но они не смогли ничего доказать.

— Во всяком случае, большинство их них порядочные люди. Алжир для них — сумасшедший дом с открытыми настежь дверьми. И они пытаются их закрыть. Сложность заключается в том, что некоторые из этих сумасшедших — достаточно высокопоставленные люди, настолько высокопоставленные, что имеют возможность защитить Сен-Бриака и ему подобных; будь это не так, мы давно запросили бы его выдачи. Теперь он мертв и они ничего не смогут с этим сделать, разве только потребовать твоей выдачи. И если ты — Крейг, то ты мертв, а если ты — Рейнольдс, то тебя не существует. И мы можем это доказать.

— А что делать с блестящей идеей инспектора Маршалла?

— О ней забудут, — сказал Лумис. — Нас это не интересует.

— А Дюкло и Пуселли?

— Я думаю, что сейчас они в тюрьме, — сказал Лумис, — если этот твой приятель Тернер действительно так богат, как он говорит. Еще что-нибудь?

— Вы сказали, что знаете, почему я делаю ошибки.

— Это очень просто. Ты слишком долго находился в одиночестве. Все эти годы ты жил, будучи накрепко отгорожен от всех остальных — и никому, кроме себя, не доверял. И теперь ты пытаешься вернуться назад, попытаться опереться на других людей; сделать так, чтобы они опирались на тебя. Это делает тебя уязвимым, Крейг. Но зато это делает тебя человечным.

Крейг кивнул.

— Я не жалуюсь, — сказал он. — Будет лучше, если дело будет обстоять именно таким образом. А что с моей женой?

— Никаких изменений, — Лумис покачал головой. — Но маловероятно, что она поправится, по крайней мере, сейчас положение именно таково.

— Мы привыкли друг к другу, — сказал Крейг. — И в значительной мере это была моя вина. Я мог бы изменить ее, если бы попытался. Но я не хотел даже пробовать. — Он поднялся. — Я хочу повидаться с Тессой.

— Ну конечно, — кивнул Лумис. — Мы перевели ее в другое место. Теперь у нее квартира на Риджент-парк. Можешь ехать туда. Мы позвоним, если понадобится. Вот адрес. — Он протянул Крейгу листок. — Тебе тяжело досталось, сынок. Я знаю. Люди, подобные Сен-Бриаку, знают, как причинить боль. И я знаю, что ты ничего им не сказал. Если бы ты захотел, то мог бы не возвращаться сюда. Я благодарен, что ты это сделал.

Крейг кивнул и вышел.

— Он — неплохой парень, — заметил Лумис.

— Превосходный, — сказал Грирсон.

— Он тебе понравился, не так ли? Это меня не удивляет. Он хорошо поработал. Жаль, что мы не встретились с ним много лет назад. Теперь уже слишком поздно. Он больше не хочет оставаться один, а только в таком случае он мог бы представлять для нас какой-то интерес.

Квартира на Риджент-парк оказалась большой, полной воздуха и обставленной в соответствии со спокойным вкусом хорошего стилиста: подобающие ковры на паркетном полу, подобающие тона мебели, традиционные и в то же время современные; скромно закрытый телевизор; копии трех известных полотен — Ван Гога, Моне и Каналетто — повешены наилучшим образом.

Когда Крейг пришел, квартира была пуста. Он заглянул в буфет и шкафы и заметил, как тщательно разложены его вещи, восхитился спокойным видом на парк, строгим порядком на кухне, налил себе выпить и уселся в ожидании. Оно не затянулось.

Послышался звук ключа, повернутого в замке, но Крейг остался сидеть, потягивая свою выпивку, спокойный и довольный. Высокие каблуки простучали на кухню, хлопнула дверца холодильника, и послышался шум воды из крана, наливаемой в чайник. Когда Тесса вошла наконец в комнату, она выглядела высокой и элегантной в темно-синем костюме, с сумкой из белой соломки через плечо, но когда она увидела его, сумка полетела на пол и вся элегантность пропала.

— Боже мой, — сказала она. — О Боже мой.

Когда он встал, она бросилась к нему, тесно прижалась всем телом, но когда он нагнулся, чтобы поцеловать, уткнулась лицом ему в плечо и не поднимала глаз до тех пор, пока он не взял ее за подбородок и не откинул ее голову назад.

— Тесса, — спросил он, — что-то случилось?

— Я думала, ты никогда не вернешься назад, — выговорила она, задыхаясь. — Я думала, что все кончено. А ты повредил руку. Что случилось? Ты попал в аварию? Милый, тебе надо быть осторожнее. И, пожалуйста, прости меня. Мы с тобой ссорились — разве ты не помнишь? Я знаю, что это было глупо, и чувствую себя очень неловко, потому что не могла удержаться.

Он же все забыл, кроме того, что она была нужна ему и что она должна жить. Когда он поцеловал ее, ее губы были сухими, твердыми и неподатливыми, но наконец они оттаяли и ее язык скользнул меж его зубов. Когда он отпустил ее, она откинулась назад в кольце его рук.

— Мне очень жаль, — сказала Тесса. — Я знаю, я была глупой, но… о мой милый, я настолько счастлива… черт возьми, что у тебя в пиджаке?

Она расстегнула пуговицы, и пиджак распахнулся. Под ним все еще висел кольт «вудсмен».

— О-о, — протянула она.

Крейг сбросил пиджак, расстегнул ремни мягкой кожаной кобуры и снял ее, вынул револьвер, разрядил его и заглянул в дуло. Оружие нуждалось в чистке. Потом он заглянул ей в глаза и увидел там и страх, и любовь.

— Все в порядке, — сказал он. — Мне пришлось им воспользоваться. Именно поэтому я и уезжал. Ты же знаешь…

— Ты… убил кого-то?

Он кивнул.

— Он пытался убить меня. И почти смог это сделать. — Он положил пистолет на стол. — Ты все знаешь. Я тебя предупреждал. У меня был только один шанс, Тесса. Это был шанс для нас обоих. Я должен был либо убить его, либо ждать, пока он не найдет меня.

Она все еще молчала.

— Послушай, — воскликнул он, — в этом деле участвовали четверо — мы продавали оружие арабам. Остальные трое мертвы. Бах-бах-бах. И виноват был один. Моя жена умирает, мой шурин мертв. И виноват он. А потом он схватил меня. Тебе лучше все это знать. Я почти захлебнулся, причем это повторялось снова и снова, я был избит и обожжен, они сломали мне пальцы. И он был виноват. Он был виновен во всем.

Здоровой рукой он расстегнул рубашку и показал ей повязки крест-накрест на груди и спине.

— Это все сделал он… и потом он пытался убить меня… но один раз он оступился… всего лишь раз… но этого было достаточно. И теперь он мертв. Ты думаешь, это меня не беспокоило? Он чуть было не убил и тебя. Он подложил бомбу в твою квартиру — ты помнишь? Или приказал кому-то сделать это — какая разница? А теперь он мертв. Теперь они оставят нас в покое.

Она шагнула к нему, ее руки мягко касались его израненного тела, и все ее существо излучало благодарность и заботу. И Крейг любил ее с такой нежностью, которой никогда не испытывал по отношению к другим женщинам, так что потом она тихо плакала, и в его глазах тоже стояли слезы удивления, что двое людей могут так обладать друг другом, что желания их тел и сердец могут так сливаться. Он нежно целовал ее, удивляясь, как только он мог даже подумать, что он должен простить или пожалеть ее. Когда она была так необходима ему, просто не было места для прощения и жалости.

Для Тессы следующие двадцать четыре часа были лучшими в ее жизни. Она знала, знала без сомнений, всю глубину его любви к ней; она знала, что все трудности и опасности, которые ему пришлось пережить, были хоть частично связаны с ней. И теперь он демонстрировал ей свою любовь всеми возможными способами.

Он повел ее в ресторан, к ювелиру, к меховщику, покупая все, что взбредет в голову, словно каждая новая вещь должна была стать символом не ценности, а доверия. Вечером он повел ее в театр, а потом в ресторан и в клуб. Он даже спросил, нет ли у нее желания вновь зайти в «Лаки Севен», это было самое глупое и самое удивительное предложение, которое он только мог сделать.

И когда она ответила отрицательно, он повел ее в самые дорогие заведения, в одно за другим, а когда они вернулись домой, то он вновь и вновь любил ее, и это было еще прекраснее, чем прежде, и потом они лежали в темноте и нежным шепотом говорили друг другу о том, куда они поедут, и он рассказывал ей о греческом острове, который хорошо знал, и о том, как они будут там счастливы, и говоря это он уснул на ее обнаженной груди, а Тесса лежала очень тихо, нежно гладила его жесткие темные волосы и думала о том, могут ли вот такие двадцать четыре часа полностью перечеркнуть десять лет невзгод и страданий.

Адам Даймен Большие гонки

(Пер. с англ. И. Кубатько)

Страниц 247/f

Макальпин Филипп

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это дело подлежит выдаче только с разрешения директора. Обычные карты для получения дел на него не распространяются. Нами было потрачено немало усилий и средств, чтобы в официальных британских ведомствах не было и следа вышеупомянутого. Мы не желаем провала операции.

Любая особа, признавшая, что Макальпин — служащий министерства, подпадает под Закон о разглашении тайны.

Приметы:

Рост — 1 м 83 см.

Вес — 76 кг (с отклонением не более 2 кг).

Волосы — длинные, закрывающие уши (см. фото на стр. 2), белокурые. Борода ближе к рыжему цвету.

Глаза — голубые.

Ладони — длина: 18 см. Ногти ухоженные (отпечатки на стр. 7).

Лицо — широкий лоб большей частью закрыт волосами. Нос прямой. Уши большие. Сильно развита нижняя губа.

Зубы — смотри на стр. 7.

Ноги — размер 43. Пальцы ног довольно цепкие.

Телосложение — легкое/среднее. Кулаки необычайно сильны, несмотря на их небольшой размер.

Рубцы — левое бедро (несчастный случай с мотоциклом). Левое предплечье. Кончик указательного пальца.

Родимые пятна — очень многочисленны.

Веснушки — отсутствуют.

Физические отклонения — отсутствуют.

Часть первая

Правительства или организации, желающие выставить участника шпионских гонок, просят направлять заявки на а/я 126х

Таймс (26/2167)

Первый секретарь Министерства иностранных дел Ее Высочества королевы Британии просит от имении Ее Высочества способствовать подателю сего в свободе действий и оказывать всяческую помощь.

Подпись

Глава первая

Мелкий моросящий дождь перешел в ужасный ливень, пока я с трудом поднимался по каменистой аллее к маленькому бедному домику, соединенному общей стеной с соседним. Боже небесный, думал я, почему не надел шляпу? Ответ прост, у меня ее нет. Мои волосы слиплись подобно водорослям, и вода неприятно стекала за воротник. Я уже шмыгал носом, нажимая на кнопку звонка. За тонкой дверью нежно прозвенел колокольчик. Я достал из кармана плаща влажный носовой платок и высморкался. Это было чистым безумием — бродить в подобную погоду с насморком. И если я подхвачу двустороннее воспаление легких, то сам буду виноват.

Дверь открылась, на пороге появилась женщина, подозрительно осмотревшая меня. Ей было лет сорок, волосы начали забывать о завивке, на пластиковом фартуке были видны разноцветные пятна и прочие следы домашних забот.

— Что вам нужно?

Я собрался с мыслями и достал блокнот и шариковую ручку.

— Я сотрудник Института Геллапа, мне бы хотелось, чтобы вы ответили на ряд вопросов.

Ее глаза вспыхнули, лицо расцвело от улыбки. Возможность ответить на идиотские вопросы и высказать никого не интересующее мнение вносила в ее мрачную жизнь живительной солнечный луч. Она на несколько минут проникалась значительностью своей персоны — единственное, что имело значение в ее жизни.

— О-о, Институт общественного мнения. Боже милостивый, конечно, я уделю вам минутку.

Как же люди могут заблуждаться! В действительности она могла бы посвятить этому месяцы. Я безнадежно посмотрел на дождь и неожиданно чихнул.

— О-о, входите же.

Ей пришлось отойти, чтобы позволить мне переступить порог, затем она прошла в приятного сиреневатого цвета салон с медными кастрюлями, розовыми фарфоровыми слонами и тарелками с барельефами, разного размера, расставленными повсюду. В углу низко стоял телевизор, подобно пьедесталу Будды, а обрамленный цветами ковер был приглушенных тонов. Я уселся на красного цвета диванчик со спинкой из кожзаменителя и такой неудобной формы, словно делали его для факиров.

— Чем я могу вам помочь?

Мне бы надо было попросить у нее двойной скотч и полкоробки аспирина, но дело превыше всего. Я грустно посмотрел на свои полустершиеся записи в блокноте. Я уже начал считать эту работенку ненужной тратой времени. Она была пятнадцатой из опрашиваемых, а я все еще не нашел того, что искал.

— Понимаете, мы изучаем статистику перемещения населения. Для начала, не могли бы вы мне назвать вашу фамилию.

Фамилия была Локвер.

— А имя вашего мужа?

Имя ее мужа было Сесил. Я не представлял себя Сесилем, и по всей видимости он был староват для меня.

— Есть ли у вас дети?

Она грустно покачала головой. Я невольно посмотрел на многочисленные фотографии, большей частью в посеребренных рамках, на темную фанерную мебель, отделанную ясенем и стоящую на металлических ножках с медными наконечниками.

— Наш сын умер два года назад.

Я хотел изобразить сочувствие в связи с потерей, но мое сердце радостно забилось: цель была близка.

— Сожалею, — сказал я с грустью профессионального агента похоронного бюро.

— Это большая потеря, — грустно кивнула она, и я понял, что покойный сын был ее излюбленной темой. — Ему было всего двадцать четыре года. Авария с мотоциклом. У него так хорошо все шло… Он работал в «Отеле де Билль», представляете? Те, кто с ним работал, прислали прекрасный венок. Они сказали, что в службе дезинфекции подобного ему не будет.

Я чуть было не рассмеялся и высморкался, изобразив сожаление. Возраст сходился и, самое главное, он был мертв.

Я задал ей массу вопросов: была ли она за границей, был ли там ее муж, имелись ли у них заграничные паспорта? Нет, во время отпуска они никогда не были дальше Торки. Нет, они не любят все заграничное, а ее Сесил предпочитал простую пищу.

«Не в Сен-Тропез же тебе отправляться, золотце», — мысленно сказал я про себя.

Затем я подсунул коварный вопросик:

— А был у вашего сына заграничный паспорт?

— О нет, он ездил всегда вместе с нами. Джаспер был хороший мальчик.

Джаспер, надо же? Джаспер Локвер. Неплохое имечко. Лично я сказал бы, что Джаспер был большим простаком, если ездил в Торки со своими мамой и Сесилем, но воздержался от замечаний. Попытался вскользь выяснить, не планировали ли они зарубежных путешествий, но безрезультатно. И поднялся, собираясь уходить. Я еще раз высморкался и почувствовал, что мои намокшие брюки прилипли к ногам. Я ненавижу простуду, ибо уверен, что переношу ее хуже всего, а находиться вне дома в подобное время — просто кошмар.

— О, у вас ужасный насморк. Неужели вы обязаны работать в такую погоду?

— Да, иначе мне не заплатят. У меня, знаете ли, жена и две малышки. Я не могу позволить себе уйти в отпуск.

Она высказала свои замечания по поводу моей работы и моих мифических работодателей, прежде чем проводить меня. Я пошлепал по грязному тротуару до метро. Проходя мимо местного викториано-готического храма, освященного в честь святой Катерины и Всех Пресвятых Дев, я записал имя кюре, преподобного Таркса, а также часы его службы.

Вернувшись к себе, я надолго засел в ванну, наглотавшись всяких снадобий от простуды и немалого количества крепких напитков. Затем, включив электрический обогреватель, я улегся в постель и попытался уснуть. Теперь Джаспер может подождать, пока я не избавлюсь от вируса, а то можно подхватить и плеврит.

Служащий в Сомерсет Хауз был очень любезен, когда я пришел снять копию свидетельства о рождении Джаспера. Цена вполне устраивала. Теперь мне нужно было состряпать любезное письмо преподобному Харди Тарксу и директору местной школы, фамилию которого нашел в справочнике, говоря себе, что они должны были знать Джаспера Локвера в последние пять лет. Потом я изготовил свои фотографии. В Форин офис очень быстро проверили, что никто с подобной фамилией из данной местности не имел заграничного паспорта. Единственным паспортом бедолаги Джаспера был тот, с которым он ушел на полтора метра под маргаритки.

Мой паспорт был восхитителен в своем синем переплете. Я немного размечтался, прежде чем отправил его в свой банковский сейф. Маловероятно, чтобы директор, нервничавший каждый раз при моем появлении в его финансовом заведении, мог подумать, что в пакете могут храниться такие документы, и он будет более расслаблен в следующий раз, когда я попрошу у него кредит.

Кроме свободы передвижения, паспорт новоявленного Джаспера Локвера давал мне возможность получить другие документы. Мой начальник Руперт Квин из VI Пи-Эн не имел к ним никакого отношения.

Глава вторая

Стратегическое отступление: термин, используемый в средствах массовой информации для оправдания отхода… или бегства.

Мой кабинет в VI Пи-Эн — три метра на три. На стене серовато-стальной ковер и в рамке карикатура на премьер-министра работы Джеральда Скарфа. Я бы предпочел портрет одного из моих непосредственных начальников и шефа всей этой банды самураев, Руперта Квина. Но, поскольку он неофициальное лицо и в Гражданском Департаменте нас шутливо называют Синдикат Квина, Скарф не имел случая его видеть.

У меня красивое бюро из светлого дерева с темными ножками, рядом вращающееся кресло. Мое окно на шестом этаже выходит на перекресток Кингсвей и Холборн. Большую часть времени я провожу со старым морским биноклем, рассматривая хорошеньких девочек в мини-юбках, входящих и выходящих из вестибюля метро Холборн.

Еще у меня есть зеленый справочник, совершенно пустой, и двухтональный голубой телефон. Кроме девочек, еще одним из моих увлечений был голубь, ласково названный мной Карл. Я кладу бисквитные крошки и кусочки пирожных снаружи. Он становится достаточно храбрым, когда другие голуби отталкивают его к краю подоконника. Я откармливал Карла, чтобы в будущем использовать его крылья.

Был март. Я работал на месте уже больше шести месяцев и умирал от скуки. Вообще мое положение и функции достаточно туманны. Большая часть служащих хотела бы избежать бюджетных расходов в двадцать три тысячи фунтов за выполняемую мной работу. Мне с трудом давалось каждое пенни, но до момента, пока я не выйду из дела целым и невредимым, но покрытым ожогами от сигарет, люди не поверят этому. Каждый раз, когда я появляюсь на горизонте, они прячутся в свои норы. Они считают, что так или иначе, я угрожаю их существованию.

Большую часть моего времени занимают различного рода сборы. Эти сборы всегда проходят в глухой местности на одной из наших баз. Однажды мне пришлось провести зимой две недели в песках, одетым в тонкий камуфляж (техника проникновения). Три дня отрабатывалась работа с различными пластиковыми дубинами (методика разгона демонстраций). Ужасно скучный месяц с радиопередатчиком, размером с кусочек сахара за поясом, все время плохо работавшим, даже когда я помнил азбуку Морзе (связь). Еще один бесполезный месяц, когда в офисе, подобно морским свинкам, мы опробовали ускоренные методы обучения иностранным языкам. (Русский, в моем случае, а в отчете говорилось, что метод французского происхождения даст превосходные результаты и что Макальпин — тупица.)

Вы можете сами догадаться, что из меня мои работодатели хотели сделать прекрасного разностороннего агента, способного со своими трясущимися руками на любое дело.

Такова была моя теория до тех пор, пока я не убедился, что прошел через весь этот цирк только для того, чтобы не чувствовать себя самим собой и не думать, что так легко заработать довольно сомнительное жалованье.

Я работал в офисе только тогда, когда не надо было гоняться с духовым ружьем и инфракрасным биноклем или не находился под действием наркотика в наушниках, болтающих мне русские слова. В обучение также входило чтение переводов статей китайских газет и ужасные переделки с наличными. Нет ничего более ужасающего, поверьте мне, чем стиль дядюшки Мао.

Еще одним из тяжких испытаний, обрушившихся на мои хилые, но прилично одетые плечи, было то, что я лишился своей любовницы. Ее звали Вероника, и она также работала на VI Пи-Эн, чего я не знал, когда с ней познакомился. Если бы я знал это, то избегал бы ее как бактериологическое оружие… Я утверждаю так вовсе не потому, что она отталкивающа или безобразна. Я был очень привязан к ней. Но из-за того, что приходилось иметь дело с Рупертом Квином, это был равнозначно подписанию контракта с Сатаной. Руперт, без всякой зависти к нашим прекрасным отношениям, всегда был готов устроить гадость своему верному сотруднику. Он отправил Веронику секретарем в британскую миссию на Кубу. Служба имел там свои интересы, но он не мог позволить себе внедрить туда настоящего зрелого агента с прекрасной оплатой. Таким образом моя кровать опустела и мне пришлось обедать вне дома. Вероника должна была вернуться через два месяца. Но лично я сомневался в этом.

Я отбросил перевод цитат Мао, принесенных мне накануне в почте с моими инициалами на приклеенном листке, и, сняв телефонную трубку, кратко проинформировал дежурного офицера, выходца из гнилой британской интеллигенции, что ухожу завтракать. Со своей стороны, он напомнил мне о необходимости взять с собой радиоручку.

В ручке был миниатюрный радиоприемник, производящий непонятный писк в кармане. Услышав его, нужно было тут же подойти к телефону и связаться с базой. К счастью, забавная игрушка, каковой она и была, никогда толком не работала. Вне зависимости от мощности базового передатчика они переставали действовать в радиусе полутора километров. Обычно я «забывал» взять свою ручку с собой. Вначале потому, что не было необходимости в чем-то срочном, а Квин таким образом подтрунивал надо мной.

И еще из-за того, что выглядишь полным идиотом, когда эта штука начинает работать в автобусе.

Я положил ручку в карман, зная, что охранники внизу предупреждены и не дадут мне выйти без нее, и направился к лифту. В коридоре я столкнулся со своим очаровательным начальником. Ввиду того, что одевался он совершенно невероятно для человека его возраста (сегодня на нем была оранжевая шелковая рубашка с пуговицами в уголках воротничка и невообразимой расцветки галстук), его обычный вид — это вид полной развалины. За огромными стеклами очков блестели маленькие крысиные глазки, редкие волосы выпадали подобно осенним листьям, и все это составляло ничтожную массу ростом в метр пятьдесят восемь. Но со времен отмены смертной казни наша страна становится создателем высококлассных произведений.

— Вы отправляетесь завтракать, мой мальчик?

— Да. Может быть, вы тоже хотите выйти?

— Ну что вы, нет. Однажды, золотце мое, вы поймете, что все эти грязные ресторанчики с бешеными ценами на Шарлотт-стрит, в которые вы зачастили, не являются, как вы это считаете, верхом кулинарного искусства. Впрочем, Филипп, попытайтесь вернуться к трем часам. Вполне возможно, что вы мне понадобитесь.

Огорошив меня таким образом, он ушел, довольно похохатывая. Однажды из-за его сарказмов один из агентов, впав в безумие, продырявить Квину череп. Мне бы хотелось в этот день быть на месте.

На улице северный ветер стер впечатление солнечного полудня, возникшее у меня, когда я смотрел в окно. Платаны Лондона всегда пытаются распустить почки на ветках в марте во время моросящего кислотного дождя. Я пересек Холборн и вошел в сад Линкольн Энн Филдс. Непременные секретарши, одетые в мягкую кожу, и молодые люди в строгих костюмах сидели за столиками и поглощали сэндвичи с ветчиной. Как здесь оказывается столько красивых девушек во время завтрака? Их начальники, наверное, выгоняют их пировать и блудить.

Несколько школьниц играли на площадке в центре сада в волейбол. Основная часть их была еще неуклюжа, но среди них выделялась двенадцатилетняя девочка с прекрасными тонкими загорелыми ножками и маленькими грудками, прыгающими под коротенькой маечкой. У нее, должно быть, богатый папа, проводящий с ней на пляже Нассау суровые зимние месяцы. Время от времени ее мамочка выползала из микрошортов, оголяя бронзовый животик. Несколько нищих, стоявших там, пожирали ее глазами. Она прекрасно все осознавала, несмотря на молодость, и распрыгалась перед ними как стриптизерша-любительница.

Я вам скажу, что после «Лолиты» девственность на все сто процентов перестала существовать. Все девочки мечтают выйти на сексуальный манеж как можно раньше… Они боятся что-либо пропустить. Я оставил эти набоковские штучки и направился к Шансери-лайн, а затем к Флит-стрит. С другой стороны издательского центра ухабистые улочки вели к берегам Темзы. На одной из них находилось заведеньице, где я знал барменшу.

Эмансипированная американка, слонявшаяся последние пять лет из одной европейской столицы в другую, пытая счастье в таких рабских профессиях, как кино- и фотомодель, и стараясь параллельно заработать столько денег, чтобы можно было в службе иммиграции продлить свою визу.

Я очень любил ее за взбалмошность. Она была прекрасна, а ее цепочка связей была не менее длинна, чем Парк-авеню.

— Привет, Стеф, — сказал я, вваливаясь в зал.

— Филипп, — ответила она надтреснутым низким голосом с нью-йоркским акцентом. — Сегодня большая вечеринка. Напротив «Ауджи». Ты там необходим.

— Дай мне «боллс», Стеф, — прокудахтал я, — и возьми себе, что хочешь. У тебя такой вид, будто ты только что вышла прямо от Бельзена. Я предлагаю тебе сэндвич. Или даже шноркель.

Она обожает английское арго, потому я и использовал слово, вызывающее воспоминания о войне.

Она принесла мне стакан, а сама смешала себе «адвокат энд черри бренди». Лично я ненавижу употреблять подобную микстуру на голодный желудок. Стефания — одна из тех высоких девушек, у которых отсутствуют бедра, с выпирающими коленками и ужасающими конечностями. У нее миленькое личико с темно-карими глазами и с такой странной улыбкой, какую вам никогда не доводилось видеть. Кожа на ее лице была так натянута, что казалось — потяни за нее и она лопнет… И она довольно забавно мурлыкала, выражая удовлетворение.

Ее коротенькое платьице заканчивалось в пяти дюймах ниже пояса и напоминало экваториальные джунгли в ураган. И по всей вероятности, под ним ничего не надето. Каждый раз, попадая в луч света, Стеф демонстрировала все, что там было.

— Где это «Ауджи», Стеф?

Она принялась выковыривать остатки содержимого ее стакана мизинчиком. Потом похотливо его обсасывала.

— Ты отлично знаешь, Филипп. На Кингс-роуд, двумя улицами дальше «Потье».

— О, я знаю «Ауджи». — Достаточно вульгарное бистро, если мои шпионы говорят мне правду. — Особенно посещаемое фотомоделями для обложек модных журналов, фотографами и их идолами. Сливки общества, не так ли?

— Ну да, ну да. Вечеринка в доме напротив. Это будет грандиозно, Филипп. Нужно, чтобы ты пришел.

Я сказал, что приду, может быть, и направился к буфету, где под стеклянным колпаком среди мятых остатков сохнущей пищи выбрал салат с креветками. Служащая за прилавком в белой засаленной блузе и поварском чепце привычным движением бросила салат на тарелку. Я взял свое лакомство и отправился за столик в затененный угол. Я уже готов был впиться в полуоттаявшую креветку за две кроны, когда перед моим столиком материализовалась фигура.

— О Боже правый, не мой ли это приятель Филипп Макальпин?

В полумраке, почти касаясь курчавыми волосами пожелтевшего от никотина потолка, с нелепым видом стоял Тимоти Риордан, старинный соучастник всяческих проделок и пирушек, затерявшийся как песчинка в пустыне, отдаленный годами и километрами от родимого крова.

— Тимоти, мальчик мой, садись и выпей что-нибудь со мной, — сказал я, воспользовавшись случаем.

Он повалился на стул быстрее падающей заводской трубы. Отбросив в сторону старинные формы приветствия, мы повели светский разговор. Я подозвал Стеф и попросил принести Тиму побольше ирландского виски. Он опустошил все одним залпом, я только увидел, как дернулся его кадык, и с виски было покончено.

— Ну вот, теперь лучше, — сказал он просветленно.

Со своим ростом и кудрями на голове Тимоти немного походил на Байрона… но Байрона, который много кутил. Он один из последних потомков ирландской аристократии, а фамилия его рода упоминается в Барке. Этого было достаточно, чтобы он позволил себе не работать, но не хватало для роскошной жизни. Бедолаге достались все те несчастья, которые сваливаются на всех ирландцев, начиная от любви к бутылке и кончая таким дорогим удовольствием, как игра. Тем не менее мы вместе ходили в школу и, к несчастью, ни я, ни он не привыкли носить галстук, символ принадлежности к старым кланам.

Воспоминания о совместно пережитых неудачах установили между нами своего рода дружеские узы. Наши друзья, если их возможно таковыми называть, принадлежали к другому кругу, но его я особенно любил и находил забавным. Вернее, я любил его настолько, что позволял себе предложить ему недорогую выпивку или положить на зуб что-то несущественное.

— Итак, мой несмышленый ирландец, что новенького в вашем квартале великой столицы?

Он любезно принял предложенную ему сигарету, будто я был обязан это сделать, и прикурил ее с легкостью, соответствовавшей потертости его брюк.

— Что ты думаешь о ящичке скотча?

Когда Риордан начинает говорить о делах, самое время осмотреться вокруг и убедиться, что поблизости нет шпиков в гражданском и нанятых им несколько агентов прикрытия.

— И так, чтобы было побольше кубиков льда?

Он попробовал было рисоваться, но вспомнил, что разговаривает с тем, кто его хорошо знает.

— Он, правда, дороговат. Но это не ворованный, отборный товар, но несколько дороговатый. Двадцать пять шиллингов бутылка.

— За подобную цену оно должно переливаться через край. Нет, спасибо.

Он потряс своими длинными локонами под Дилана, будто находил, что со мной очень трудно договориться.

— Тогда немного наркоты отличного качества? У меня прекрасная партия, практически неограниченная.

Несколько минут я прокручивал подобную мысль.

— Это подходяще, подходяще. Сколько?

Он смотрел на меня испытующим взглядом, взвешивая, до каких пор можно со мной торговаться, сколько можно содрать со своего старинного однокашника. Я говорю вам, у этих суховатых ирландцев в венах еврейская кровь.

— Семь фунтов унция.

Подумав немного, я отрицательно покачал головой. Одной из причин была работа на Квина: он считал, что я подвергся очистке и таким образом одна из форм воздействия на меня отпала. Была и еще одна причина.

— Нет, пожалуй, я откажусь, но признателен тебе за весьма соблазнительное предложение. Однако с теперешними шпиками, стучащими по ночам в вашу дверь, и торговлей наркотиками, ведущей в Тауэр… нет. Игра не стоит свеч по эту сторону Ла-Манша. Будь я за рубежом, тотчас бы согласился. Но подобное не проходит в Лондоне, где орудует Бригада по борьбе с наркотиками с их ищейками, слоняющимися по улицам в поисках малейшего намека на гашишевое облачко.

— Жаль, — вздохнул он, — наступают тяжелые времена для человека, только и мечтающего покурить одному или с друзьями.

Я попросил Стеф принести еще стаканчик для поднятия его морального духа.

— Ну что тогда я могу сделать для тебя, Филипп, золотце мое?

— Поставить мне информацию.

В его голубых глазах зажглись огоньки. Каким-то образом замкнулась цепь в устройстве, которой он называл мозгом.

— Ах да. Ты работаешь в министерстве, не так ли? Я совсем забыл. В таком случае у меня есть для тебя кое-что. Свежачок, и стоит тысячу фунтов.

Я сплюнул в стакан и хладнокровно спросил себя, где это такая голь, подобная Тиму Риордану, могла подобрать информацию, стоящую подобную сумму.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Тысяча фунтов. И наличными, пожалуйста.

«Шпионаж подобен плесени, — подумал я. — Вскоре у меня не будет друга, который не участвовал бы в деле. В прошлом году со мной случился шок, когда я понял, что лорд Килмэрри, мой друг и титулованный сводник, работает на тех же людей, что и я. И теперь вот Тимоти, с видом персонажа Ле Карре, пытается всучить мне телефонный номер Косыгина или что-то в этом роде».

— Я не могу дать такую сумму за сплетни, так же как осуществлять подобные операции от имени моих работодателей. Я уже достаточно кормил их пустышками. Если у тебя есть возможность намекнуть на источники, я смогу, может быть, влить в тебя немного наличности.

Тот угрюмо рассмеялся и поглубже завернулся в дряхлую дубленку стиля Великой Битвы за Англию, которую носил в холода.

— Речь идет не о сплетне, и если ты считаешь, что я раскрою свои источники, то тебя пора упекать в одиночную палату в психушке. Но на твоем месте, золотце, я бы серьезно подумал об этом.

Риордан — вещий ворон — новая грань его личности, которую я позже постараюсь изучить. Мы сменили тему.

— Сегодня вечеринка на Кингс-роуд. Напротив «Ауджи». Ты идешь туда? — спросил я.

— О да. Я слышал об этом. Куколка отмечает свою первую большую роль. Она сразу перешла на водевили. Боюсь только, что она слишком торопит события. Она никогда не продвинется дальше монтажной и кровати ассистента оператора. Да, может быть, я заскочу.

Мы еще поболтали о том о сем, потом он ушел, и, ласково распрощавшись со Стеф, я последовал его примеру и вышел на улицу. Я направился к реке и перегнулся через парапет, рассматривая обломки ящиков из-под апельсинов, использованные презервативы, мертвых чаек и все прочее, что несет наша грязная Темза. В действительности у меня создалось впечатление, что Риордан меня предупреждал. В этом, может быть, заключалась его тактика продажи, но кто мог ему сообщить, что я занимаюсь сбором сведений? Сам я никогда не говорил ему об этом, а единственными нашими общими знакомыми были Вероника и Рикки Килмэрри, уехавшие к чужим берегам. К тому же они были связаны клятвой молчания, даваемой в нашем заведении. Документ, можно сказать, подписывался кровью. Я не любил всего этого. Я начинал чувствовать, что не могу переварить подобное — признак, свидетельствующий о том, что в моем организме не все в порядке.

Я думаю, что не существует на земле более слабого типа, об этом я смог бы узнать, если бы занялся астрологией или расшифровкой каббалистических знаков. Что-то каким-то образом принимало странный поворот. А чувство несварения я унаследовал от своего предка, неуемного монарха. Самое время подумать о причинах провала.

Так как я знал, что мне нечего делать в конторе, то у меня было время для размышлений. Я решил вернуться домой, расслабиться и немного пораскинуть мозгами. Я сел в такси и указал шоферу адрес, велев воспользоваться дорогой, которая проходит не ближе километра от бастионов VI Пи-Эн. (Для любознательных эта криптограмма означает Нейтральные страны и Страны неприсоединившиеся, воздавшие тайную сферу операций. Идея Руперта Генри Квина.) Это было несколько дороговато, но стоило затрат, ибо я избегал яростных пиканий моего холерического шефа.

Моя квартира была в Хэмпстеде, в четырнадцатиэтажном доме, с одной квартирой на этаже. Моя — на самом верху, иначе говоря, у меня из квартиры самый прекрасный вид, но и самый долгий путь за почтой или молоком.

Типично лондонский дом, открытый всем ветрам. Наша улочка не из тех, что печатаются на брошюрах о Лондоне, а из типичных для Хэмпстеда. Ветхий дом викторианского стиля, с портиком, поддерживаемый двумя псевдокоринфскими колоннами. Владелец дома выкрасил его двери в зеленовато-оливковый цвет с кремовым обрамлением, пытаясь таким образом привлечь новых и богатых жильцов.

Со стола в вестибюле я взял письмо и начал долгий подъем, ведущий к нескольким квадратным метрам по баснословной цене, числящимся моим жильем. Послание было из министерства социальной защиты, и, естественно, в нем был вопрос о моих доходах. Я весь был поглощен расчетами — я им должен, или, может быть, они мне, — когда, слегка запыхавшись, оказался перед дверью своей квартиры.

Мне не потребовалось много времени, чтобы выбрать нужный ключ в огромной связке и открыть сверхсложный замок, способный задержать незадачливого грабителя на пару минут. Я вошел в гостиную, продолжая взвешивать свои шансы на получение пособия. Там, куда меня посылали, я научился осторожно входить в комнату. Предупреждали, что за моей спиной не должно быть света, нельзя резко открывать дверь, нужно входить согнувшись пополам и таким образом не превращать себя в крупную мишень, быстро перемещаться, не зажигая света. Но все это невозможно выполнить одновременно, тем более чувствуя себя идиотом, если действовать подобным образом в пустой квартире. Вот почему я был уже посередине комнаты, продолжая читать характерный министерский шрифт и расшифровывать неясный жаргон, когда услышал команду:

— Руки вверх.

Письмо выпало из рук, когда я оборачивался. В кожаном отделанном кнопками кресле развалился загорелый крестьянского вида мускулистый блондин с облегченным револьвером «Смит энд Вессон», направленным прямо мне в живот. По тому, как он фамильярно обращался с оружием, я понял, что он знает, что делает. Мой живот свело судорогой, я почувствовал, что у меня затряслись колени, что из моего давнего опыта означало все нарастающий страх. Такой долгожданный палач наконец-то пришел.

— Успокойтесь, — сказал человек, но черная дыра его пистолета продолжала глядеть мне в сердце. Он отпил глоток коньяка из стаканчика, ему хватило ума налить его туда. Может быть, это всего лишь грабитель, застуканный на месте? Будь это так, он собрал бы все то, что смог унести, включая и его ужасный револьвер. У этого здоровяка-убийцы была внешность фермерского сына, а старая спортивная твидовая куртка на нем усиливала это впечатление.

Он походил на игрока в регби по субботам, напевающего похабные песенки под душем. Здоровый румянец говорил о том, что большую часть времени он проводит на свежем воздухе. На нем были большие коричневые ботинки, обычно используемые во время охоты, и военного типа галстук. На вид ему было лет тридцать пять, светлые волосы зачесаны назад и зафиксированы бриллиантином. Если его встретить на улице, то можно подумать, что это безобидный деревенский парень, саксонских кровей, стопроцентный англичанин с голубыми наивными глазами. Изрядное количество выпитого пива уже начало сказываться на его талии, но его похожие на сосиски большие пальцы, небрежно сжимающие оружие, полностью разрушали это выражение простака. Его глаза следили за мной с микрометрической точностью.

— Садитесь, Макальпин, чувствуйте себя как дома.

В его речи чувствовался легкий дорсетширский акцент. Если меня должны убить, почему это не может произойти в непринужденной обстановке? Я уже был на полпути к кожаному дивану, когда внезапный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть, словно кролика, получившего укол.

— Не открывайте, пусть звонят, — сказал он, и револьвер в его розовой лапе закачался подобно кобре, готовой ужалить.

— Я не могу. Это старая дева снизу. Она, должно быть, слышала, как я вернулся.

Как и большинство людей с саксонской кровью, он не блистал интеллектом.

— Если я ей не открою, она, возможно, подумает, что я совершил самоубийство и вызовет полицию. Она вызывает ее по малейшему поводу. Наша улица часто блокируется пожарными, скорой помощью и машинами шпиков, — сказал я немного в истерике. Я был благодарен за сюрприз и сжал до боли кулаки.

— О’кэй. Но я буду за вами.

Он проследовал за мной в прихожую и разместился так, чтобы его не было видно находящемуся за дверью, а он мог следить за мной. Открывая дверь, я чувствовал, как дрожат руки.

На пороге, подобно ворчливому ангелу, держа Танга, своего маленького пекинеса, стояла соседка снизу, почтенная мисс Принг. Как ни прискорбно, но наши отношения не всегда были радужными. Она регулярно возмущалась моим проигрывателем, слишком шумными друзьями, количеством пустых бутылок, рассыпавшихся по лестнице, и девушками, которые время от времени у меня жили. Она сама себя назначила блюстителем порядка, а Танг, настолько раздражительный, насколько облезший, ненавидел меня невообразимо. Он обнюхивал и облаивал меня. Но в данный момент мисс Принг и ее собачий хунвейбин были столь же желанны, как бронетанковый дивизион.

— Ах, мистер Макальпин, — начала она, глядя на меня сквозь очки с двойным фокусом, оплаченные «социальной помощью», — я по поводу вашего мусорного ящика.

Никто, сказал я себе, не сможет убить меня в присутствии мисс Принг. Это невозможно, так же как отстреливать птицу в присутствии Папы Римского. Я закрыл за собой дверь, выстрела не было. Спасен еще раз. Я так и не узнал, что хотела сказать мисс Принг о моем мусорном ящике, ибо, жалко улыбнувшись, я загрохотал по лестнице. Ее жалобное «Мистер Макальпин!», посланное вдогонку, прозвучало как вечерний призыв на молебен в мечеть.

Я вихрем влетел в холл. Он был занят молодыми австралийцами, ожидавшими переводов от родителей. Один был почти наг и мечтательно почесывал свой покрытый густой порослью живот.

— Привет, Фил, — сказал обладатель зарослей, отвлекшись от них. — Чем могу быть полезен?

— Мне хотелось бы выйти через заднюю дверь. Спасибо, Билл, — крикнул я, пулей пролетая мимо него. Он, наверное, подумал, что мое появление связано с плохой едой, поглощенной ранее, ибо больше он мной не интересовался.

Я прошел через стеклянную дверь, выходящую в «сад». Единственной вещью, «произраставшей» в лишенном солнца из-за окружающих зданий «саду» были пустые пивные бутылки австралийцев и следы посещения Танга. Я перепрыгнул через стену из красного кирпича, отделяющую соседний сад от нашего, пробежал узким проходом перед домом, избегая мусорные ящики, и выскочил на параллельную улицу. Страх и приложенные усилия заставили меня вспотеть, я хотел как можно быстрее избавиться от своего добряка с револьвером. По улице проезжало такси, я оказался в нем и скомандовал водителю, не успевшему даже затормозить.

Я посмотрел сквозь запыленное заднее стекло, но в пределах видимости не было ни одной машины. Все же лучше перестраховаться — пришлось выйти из такси и спуститься в метро на Фичли-роуд, сделать пересадку на Бейнер-стрит, еще раз перейти в Ноттинг Хилле и, только почувствовав себя в безопасности, выйти на свежий воздух в Холборне.

Но даже и там я обошел несколько домов, пытаясь просушить пропотевшую рубашку и выяснить, нет ли за мной хвоста. Никто, казалось, не интересовался моей персоной. Я вошел в здание VI Пи-Эн, показал свой пропуск еще дрожащей рукой и поднялся в лифте.

Дежурный офицер сидел в своей стеклянной кабине и читал «Лондон Лук». Он посмотрел на часы — была половина четвертого — и невозмутимо занес время прихода в журнал. Я прошел по коридору и постучал в дверь, на которой мелкими золотым буквами было написано: «Директор». Услышав какое-то глухое ворчание, я тем не менее вошел.

Квин сидел в свой любимой позе — его ноги в мягких мокасинах покоились на столе — и читал что-то в картонной папке с надписью «Совершенно секретно» и какими-то каббалистическими знаками и звездочками интерсервиса. Я плюхнулся на стул и ослабил узел галстука.

— Если вы пришли устраивать стриптиз, то я попрошу вас удалиться. Я занят, — проворчал Шеф Устроитель Дождя Квин. — В будущем я прошу вас осведомляться у дежурного офицера, свободен ли я. Ведь ничто не указывает на то, что я готов поразвлечься на столе со своей секретаршей.

Там, естественно, было достаточно места даже для оргии. Но нужно быть полным идиотом, чтобы заниматься секретаршей Квина. Ей было пятьдесят пять. Волосы и очки стального цвета. Душой и телом сторонница правительства с того самого момента, как поступила в ВСО (Выполнение специальных операций) в стране Шерлока Холмса во время войны. (ВСО во время войны было расположено на Бейкер-стрит.) Руперт, казалось, исчерпал на время свои сарказмы. Пока он перезаряжался, я начал говорить:

— На меня только что напали в моей собственной квартире. Парень деревенского типа, вооруженный пистолетом. По всей видимости, профессионал. Только благодаря случайности ваш верный вояка пока жив и вам не придется вносить его в список павших на посту.

Квин спустил ноги и повернул очки в мою сторону.

— Опишите более детально.

Я все подробно рассказал, крупным планом и по мелочам, не забыв описать охвативший меня ужас. В заключение я сказал:

— Мне не нравится встречаться со смертью на каждом перекрестке. До окончания моего контракта осталось три недели. Оставим все как есть, если не возражаете? Вы избавитесь от нежелательного элемента, а у меня, может быть, появится шанс спасти свою шкуру. Моя нервная система портится, и мой врач, старый друг, принимающий близко к сердцу мои деньги, а потому заботящийся о моем здоровье, советует мне проветриться в теплых краях, где не свистят пули.

Руперт достал сигарету из своего серебряного портсигара, прикурил ее и, немного подумав, передал и мне одну.

— Белокурый с румянцем на щеках. Дорсетский говор и отличный стрелок. Не составит труда найти его. Не отчаивайтесь, Филипп, и не стоните. Я ни на миг не сомневаюсь, что он вам не желал плохого. Вполне возможно, что это агент военной автоинспекции, не имеющий другого способа заставить вас заплатить за нарушения. Я принимаю близко к сердцу ваши интересы, золотце, поэтому вам не сделают ничего плохого. Мне и в голову не приходила мысль расстаться с вами до истечения вашего контракта… В министерстве после понесенных на вас затрат будет форменный кризис. Пойдите лучше в архив и посмотрите, может быть, найдете своего дружка в нашей коллекции.

Я вздохнул и направился к двери. После нескольких недель раздражения, как только возник кризис, он наконец-то оказался на высоте и даже был человечен со мной.

— Кстати, — пропел он, когда я держал палец на кнопке (дверь Квина открывалась и закрывалась автоматически, чтобы показать важность его положения), — мне нравится ваш костюм. Но я не думаю, что розовые цветы на вашем галстуке сочетаются с вашей очаровательной рубашечкой.

Глава третья

Проведем ночь вместе.

Роллинг Стоунз

Архив находится этажом ниже. Дежурный офицер выдал мне специальный пропуск с моим фото внизу и подписью самого Руперта. Я спустился по лестнице, и бывший сержант коммандос проверил мои бумаги. Миновав первую стеклянную дверь, я отправился по коридору, зная, что каждое мое движение фиксируется скрытыми телекамерами. Еще один бывший коммандос, единственным занятием которого было сидение в кабине из пуленепробиваемого стекла с крупнокалиберным карабином у колена, пропустил меня через вторую дверь.

Архив — душа шпионажа, отсюда все эти предосторожности с его охраной. Внутри зала стоят стеллажи под двойными замками и с красными огнетушителями через определенные промежутки. Люди, работающие там, проходят невероятную проверку. Все то, что не фигурирует в отчетах VI Пи-Эн, остается здесь навсегда. В зале все двадцать четыре часа находятся дежурные. Молодой человек с дипломом по философии и в очках в золоченой оправе встретил меня.

— Простите, Филипп, могу ли я посмотреть на ваш пропуск?

И это говорит тот, кого я приглашаю к себе и с кем по крайней мере раз в неделю вместе завтракаю. Но здесь не шутят с порядками. Убедившись окончательно, что я не работаю на китайцев, он провел меня к маленькой застекленной кабине, где каждое слово и каждый жест регистрируется различной аппаратурой. Мне хотелось курить, но я был уверен, что получить разрешение проще при запуске спутника на мысе Кеннеди, чем здесь. Перегрин Толомак сел напротив меня и подставил спецблокнот под яркий свет. После нашей встречи он уничтожит записи в присутствии третьего лица. Чего только не придумали, чтобы сохранять секреты, значащие не более телефонного номера какой-нибудь крошки, с которой встречается по вечерам Руперт Квин.

Перегрин почесал голову и с большой осторожностью достал из кармана рубашки ручку с золотым пером. Они не имели права носить здесь даже пиджак, и рукава их рубашек должны быть подняты.

— Итак, Филипп, я задам вам несколько вопросов по поводу этого человека.

Он говорил со мной нарочито медленно, как обычно обращаются с маленькими детьми. Мне хотелось бы посмотреть, как он разговаривает с Квином. Для его объемного мозга мы все как дети. Сейчас он задумчиво пожевал кончик ручки.

— Место рождения?

— Англия, если он не подделывается.

— Полиция или армия?

— Армия… Но это только предположение.

— От вас только это и требуется, Филипп. Поэтому мы и существуем.

Он медленно провел меня по всем характерным данным моего парня. Вплоть до использованного им оружия.

— Хорошо… — рассудительно прошептал он, выходя со своими записями. И вернулся с сотрудником, принесшим ящик с фото шесть на четыре. Тот, удостоверившись, что Перегрин не взял по дороге какой-либо фотографии, ушел.

— Теперь посмотрим, что у нас тут есть.

Он порылся в коробке и достал фото. Не то. Опять не то. С третьего раза попали на то, что нужно… это уже о чем-то говорило. Но, если нужен был первоклассный мозг для создания подобной системы, естественно, возникает вопрос: нельзя ли придумать более простого способа? Американцы используют компьютеры, что довольно дорого и маловероятно в Великобритании с ее непредсказуемым поведением электроцентралей.

— Кто это? — наивно спросил я.

Перегрин слегка замялся, будто я усомнился в его правах.

— Мой дорогой Филипп, я не могу этого сказать. Я должен составить отчет директору. Он него целиком и полностью зависит, сказать вам или нет, кто этот джентльмен.

Я оставил их в погребальной атмосфере, где инстинктивно говоришь шепотом и где они могут спокойно уничтожать или писать в трех экземплярах новые отчеты.

Руперт Квин дипломатично был занят весь остаток дня, но меня уверил один из его приближенных, что та личность больше меня не побеспокоит. Я вывел свою «MGB» из подземного гаража — получить там место было более тонкой операцией, чем Пауэрса в России, — и направился к себе домой по Саутгемптон-роуд. Я использую автомобиль для поездок на работу лишь в тех случаях, когда просыпаюсь слишком поздно, иначе говоря, большую часть времени, потому что по прибытии могу свалить вину за опоздание на пробки на дорогах.

Солнце опускалось на крыши зданий над Хаммерсмитом, и стекла новеньких небоскребов вдоль Астон-роуд отливали красным. Несколько темных туч появилось на севере, что говорило о возможности скорого дождя, но пока стоял прекрасный весенний вечер. Даже кретины с их перекрывающими путь развалюхами не испортили мне настроения. Я очень чувствителен ко времени дня и временам года, а это был первый день, напоминавший о приходе весны. Вероника отсутствовала уже месяц, а это слишком длительный срок для меня. Может быть, все-таки пойти на маленькую вечеринку со Стеф в Селси этим вечером?

Размышляя, я пересек Кэмден Таун с его розовым газовым факелом. Даже сегодняшний убийца был забыт. В закатных лучах мои предчувствия казались не столь уж мрачными.

Я почти на цыпочках поднялся к себе, ибо не хотел попасть в сети почтенной мисс Принг. После сегодняшнего она вполне могла превратить своего Танга в сторожевого пса.

Моя квартира была пуста, а сельского типа блондин даже вымыл стакан и убрал окурки сигарет из медной пепельницы.

«Вот отлично воспитанный шпион», — сказал я себе, открывая душ. Слегка поиграв кранами, подбирая температуру, я остановился на довольно горячей воде. Потом, укутавшись в мягкое банное полотенце и держа в руке банку пива, я прослушал новости ВВС, налогоплательщиком которых являлся и я. Де Голль в который раз не сказал своего слова. Разработка «Конкорда» вновь отброшена назад, американцы усилили операции во Вьетнаме, у четверых была найдена марихуана во время облавы в Паддинктоне. О гестапо, твои методы незабываемы, и я правильно отказался от предложения Риордана.

Я вновь надел свой защитного цвета костюм с уставной рубашкой с длинным воротничком и галстуком в сельском стиле. Весной одеваться недолго. Сунув двадцать фунтов в карман, я быстро прошелся электробритвой по бороде.

Одетый в то, что считается самым модным в мужской моде, я вышел из квартиры и не торопясь спустился по лестнице. Но мисс Принг все же услышала мои передвижения по квартире, может быть, она установила там микрофон. Когда я ступил на ее площадку, она выскочила ко мне, а Танг принялся угрожающе лаять у моих ног.

— Мистер Макальпин, — протявкала она, приблизившись на несколько шагов.

— К сожаления, я не могу задержаться, я очень спешу, — промямлил я и исчез в полумраке лестницы. — Мы встретимся с вами завтра, — добавил я уже в дверях.

Почему сегодня все преследуют меня? Может быть, Божьему терпению настал конец?

Я поставил машину на свободное местечко возле пожарной части, пользуясь известной техникой «маневрирования на звук», сделав несколько царапин на хрупких бамперах своей машины. О благоуханная атмосфера Челси с ее пивными барами, пьяницами и наркоманами, которые слоняются по тротуарам, спрашивая себя, когда же наступит их очередь стать знаменитыми!

Вечеринка была устроена в большом зале мастерской, занимавшейся бывшей униформой вермахта. Невысокая манекенщица с длинными светлыми волосами и ужасными глазами панды вошла в комнату. Мрачная, как Западный фронт, но не столь спокойная, в облаках сигаретного дыма, подобно клубам иприта, она появилась в тот момент, когда диск Стоунзов воспроизводил их понимание военной атмосферы. Я знал, что девушка была манекенщицей, так как она была давней моей подружкой, звали ее Джулия.

— Филипп, дорогой! — закричала он, обвив своими тонкими руками мою шею и приоткрыв свои чувственные губы. — Дорогой, дорогой, — повторяла эта бедняжка с куриными мозгами… Что я говорю, у нее мозгов меньше, чем у попугая. Ведь она бросила меня, чтобы выйти замуж за отвратительного фотографа, работавшего под невероятным псевдонимом Себастьян де Моритц. Но, может быть, ветер сменил направление, ибо она казалась довольной, встретив меня и начав пронзительным тоном магнитофонной бобины излагать последние события ее драгоценной жизни.

— Где Себастьян, Джулия?

Она отпила глоток своего фруктового коктейля с кусочками апельсинов и яблок и веточками мяты, плавающими в том, что, по моим подозрениям, было синтетическим спиртом.

— О этот, он в Лос-Анджелесе или где-то еще. Он стал очень нервный и наглотался ЛСД по уши.

Итак, Моритц перестал использовать свою прелестную жену как фотомодель и перешел к старой тактике заселять свою постель девушками, на которых собирался отрабатывать свои хилые фотографические способности. Бедная Джулия. Ей не понять этого никогда. Девушек вроде нее нужно держать под замком с раннего детства и выдавать замуж за добрых, богатых, стареющих покровителей, способных уберечь их даже от намека на бедность.

Я прошелся по комнате, изучая современные картины, висевшие на стенах, столь модернистские, что пришлось сконцентрироваться, как в Камасутра, чтобы заметить художницу, рассматривавшую собственные произведения.

— Привет, — сказал я ей несмело.

Она подняла на меня глаза, будто индус, пытающийся понять невероятные переходы лингамы с силой раненого слона. Я предложил ей сигарету из пачки, оставленной кем-то на камине… Подходящее создание для Адама, если покрыть картинку разнообразными цветами. Я не стал бы напрасно болтать с «Пелл Мелл Кинг Сайз» по семь шиллингов пачка.

— Меня зовут Жозефина. Мне двадцать два года. Я работаю в рекламном агентстве «Драккони, Круммель и Флакс». Мои волосы натурального цвета, и у меня нет желания переспать с вами.

Все это я выслушал, жуя фибровый кончик «Пелл Мелл».

— Это все?

Она наклонилась вперед и прошептала мне, или, вернее, прокричала в ухо, чтобы перекрыть децибелы проигрывателя:

— Мне нравится ваш костюм.

— Комплимент ранит меня прямо в сердце. Оставьте эту сомнительную микстуру и выпейте немного настоящего алкоголя, — сказал я с сияющим видом.

Я протянул ей серебряную фляжку, подарок на мое совершеннолетие от одного друга, охотника и любителя выпить. Я наполнил ее, прежде чем вышел из дома. Стар я стал для потребления некоторых напитков, которые в наши дни вызывают желудочное расстройство. Я стал брать спиртное с собой, когда увидел угольные хлопья в марокканском вине, и это вошло в привычку для подобных вечеринок.

Она отпила глоток, улыбнулась мне и воскликнула:

— Великолепно!

Она была невысока, где-то около метра пятидесяти босиком. Золотистые волосы ниспадали подобно колышащемуся занавесу на плечи. Серые глаза, к счастью, были широко раскрыты, ибо она обладала роскошными ресницами, и мне хотелось, чтобы они были естественными. Короткий и прямой нос с очень четким желобком, спускающимся до верхней пухлой губы. Нижняя губа была плотно сжата и четко прорисована, что заставляло задуматься о прелести ее поцелуя. У нее была тонкая талия и маленькие груди, которые можно было видеть каждый раз, когда она наклонялась вперед, ибо ее платье было на несколько размеров больше, чем нужно. Ее бедра были широки и упруги, а икры хорошо развиты, но не походили на столбы. Мне нравятся широкобедрые девицы, они располагают к себе и, поскольку центр тяжести у них внизу, стараются побольше лежать.

Несмотря на то что ее платье было очень просторно в груди, оно имело нормальную длину. Она являла собой смесь настроений, что было удобно для завлечения ее в укромный уголок, но от этого пришлось пока отказаться.

— У вас есть желание оставаться в этом бедламе или вы предпочитаете выйти и перекусить где-нибудь? — спросил я, пытаясь заставить себя слушать «The Who».

— Может быть, я закончу сначала это? — спросила она. Я согласился, она меня расположила к себе.

— Вы меня несомненно вспомните, — сказал я, отправляясь в толкотню.

Я уже собрался приложиться к своему личному резерву, когда огромный клуб гашишного дыма покатился ко мне. Внутри этого танцующего облака материализовался Тимоти Риордан с сияющим лицом и мечтательным взглядом. Падающие на лоб локоны как никогда делали его похожим на Байрона.

— Все еще жив, как я посмотрю, — сказал он, рассмеявшись своей собственной шутке.

Я оскалил зубы в улыбке и протянул ему фляжку. Он схватил ее и выпил залпом, как человек, привыкший поглощать очищенный керосин.

— Некто вас ищет на этой вечеринке, — прокудахтал он, как это делают наркоманы. Тим действительно принял дозу. Я мило улыбнулся и посмотрел через плечо. Знакомый телевизионщик из новостей крутился вокруг юбки Стефании. Она все так же любезно улыбалась, весело подмигнув мне. Вполне возможно, что мой любимый бар вскоре потеряет барменшу. В этот момент кто-то похлопал меня по плечу и с мягким дорсетским говором заговорил в ухо.

— Еще раз добрый день, старина.

Совершенно рефлекторно я двинул изо всех сил локтем ему в горло. Он отлетел назад в головокружительном пируэте, разбрызгивая пиво из кружки, и добродушная детская улыбка тут же слетела с его невинного лица. Я не смог даже извиниться, потому что меня натренировали действовать таким образом, когда я чем-то напуган.

Он лежал на полу, все еще не в состоянии нормально дышать. Главное в поединке без оружия — отработать нужные условные рефлексы. Никогда не думай: «Ах! Он идет на меня с ножом, нужно выбить этот нож, схватив его за руку, ударив в пах и отправив таким образом на землю». Об этом не думают, когда хорошо тренированы. Кто-то желает вам зла и делает угрожающее движение в вашу сторону, реакция следует автоматически. Это чистый рефлекс. У тебя нет времени на размышления.

Что касается меня, то я достаточно поднатаскался. Вначале — мое собственное желание остаться в форме и не позволять на пляже бросать песок себе в лицо. Затем тренировочный лагерь в Техасе, когда я работал на немного специфичную авиационную компанию и, наконец, в довершение всего, на курсах в VI Пи-Эн, названных крайне эфемерно «физическим воспитанием».

Я не мог позволить себе убить его. Он пощекотал нервы и получил соответствующий результат. Неважно, что он просто хотел показаться любезным, что был счастлив увидеть меня и объясниться, кто он и что делал в моей квартире.

Прошло несколько секунд, и к толпе вернулся коллективный разум. Не думаю, что кто-то видел мой удар. Они начали собираться вокруг него и давать советы, как прекратить припадок эпилепсии. Тим был шокирован.

— Ты не должен был делать этого, он не желал тебе зла. Знаешь, он работает на министерство обороны.

Настроение мое сразу испортилось. Да и в толпе начали возникать смутные подозрения. Мне не хотелось дожидаться ни линчевания из-за неуместного поступка, ни просьб повторить для демонстрации. Рядом со мной материализовалась Жозефина. Я невинно улыбнулся всем, пожал плечами, как бы говоря: «Знаете, всегда вот так…» — и увлек ее за собой на улицу.

Нам понадобилось меньше минуты, чтобы достичь автомобиля. Я забыл о противоугонной системе и мне пришлось очень быстро открывать дверцу под холодным подозрительным взглядом полицейского, чтобы отключить сигнал. Жозефина скользнула внутрь на сиденье рядом со мной, ее платье поднялось на неприличную высоту.

— Впервые я вижу, чтобы кто-то так владел этим, — сказала она восхищенно. — Где вы научились подобным штукам?

— У достаточно нудного тренера по физкультуре. Произошла ошибка.

Она только восторженно улыбнулась.

Я медленно поехал к реке, опустив стекла в надежде, что свежий ветер охладит мой жар и успокоит сердцебиение, все еще находящееся под действием адреналина. Ненавижу насилие, ибо слишком хорошо представляю его действие на себе.

Мне хотелось оказаться подальше от Челси и возможных последствий неспровоцированного нападения одного из функционеров Ее Высочества.

Я привез Жозефину в одно бистро в каньонах красного кирпича за Бромптон-роуд. Основной декорацией там были портреты генералов от Паттона до де Голля, не минуя и Роммеля, обрамленные в шероховатые деревянные подрамники. Еда — типичная для бистро. Местечко это называлось «Корп». Жози со вкусом занялась небольшим стейком, затерявшемся в грибном соусе, баклажанах, корнишонах и прочей снеди. В серых глазах отражалось пламя свечей и смотреть на нее было приятно. Теперь, когда каждая девушка считала, что никогда в жизни не употребляла ничего приличного, я привык выходить на люди с теми, кто довольствовался маленьким кусочком мяса и полпорцией салата, избегая всего остального. Так ужасно, что пища стоит дорого и две трети людей на свете умирают от голода.

Но Жози умела есть. Она поглотила фруктовый салат, будто мельничные жернова. Затем взяла большой кусок пирожного с кремом, покрытого шоколадом на немецкий манер. Мы выпили бутылочку ординарного красного вина и еще худшего бренди неизвестного происхождения. Я умилялся этой девушкой. Сам обжора по натуре, знакомый с проблемой веса, я отлично знал соблазны жизни. Она опустошила чашку кофе (большую чашку) и лениво улыбнулась одними губами. Взгляд ее говорил все: сейчас она была совершенно счастлива.

— Как вас зовут, мэтр? — спросила она, взяв у меня сигарету.

— Филипп.

Я взглянул на часы, золотой квадрат чуть толще бритвенного лезвия на золотом браслете. Они не показывали точное время, приобрел их я на свой первый и последний гонорар за работу, не зависевшую от Руперта Квина. На часах было десять тридцать, к тому же у меня выдался утомительный день.

— Я отвезу вас домой, золотце, — сказал я.

Мы ушли после того, как я оставил приличные чаевые официантке, одетой в эластичные белоснежные брючки на три размера меньше необходимого. Обслуживание было не столь изысканно, сколь живописно.

— Я предпочла бы поехать к вам, — откровенно заявила Жози.

С каждой минутой я все больше влюблялся в нее.

— Я крайне огорчен, но по различным причинам, одна из которых — тот тип, которого я по ошибке чуть не убил, я бы предпочел не возвращаться к себе.

Другой причиной была мисс Принг, но мне не хватило храбрости объяснить все это. Она засмеялась. Эта девчонка вечно смеялась.

— Что у вас за профессия?

Я совершал сложный маневр между двумя такси, водители которых решили, что они на больших гонках, и старым «фордом зефир». Я рассчитал, что поскольку моя машина спортивная, то я с этим справлюсь.

— Я сотрудник Федерации Ассоциаций похоронных предприятий по связям с общественностью… для сближения клиентуры.

— Я думаю, что они нашли человека что надо, — тихо сказала Жозефина.

На дорогах всегда возрастает риск, если рядом кто-то еще.

Она жила с эскадрильей бортпроводниц в элегантном небольшом коттедже на Белгрейв-сквер. Дом принадлежал весьма передовому декоратору неопределенного возраста, позволившему жить там за чисто символическую плату. Я предположил, что он надеялся использовать полуподвал как своего рода совет по пересмотру сексуальных отношений… прямо на месте. В гостиной оказалась одна-единственная стюардесса, смотревшая телевизор с пилотом британской авиакомпании. Пока Жози готовила кофе, пилот побеседовал со мной на разные темы.

— На кого вы работаете? — закончил он вопросом.

— «Интернейшнл Чартер»… Знаете?

Он осторожно кивнул.

— Не очень. У них приятно работать?

Я мило улыбнулся: истинные направления работы «Интернейшнл Чартер» — государственная тайна, и даже после того, что я для них сделал, у меня еще оставался шанс выжить.

— Неплохо. В основном короткие перелеты. У нас никогда не бывает длинных недель простоя между полетами в Гонконг.

Жози отвлекла меня от более долгого допроса на эту тему, позвав пить растворимый кофе к себе в комнату.

Комната Жози была, чего я и опасался, в таком состоянии, какое может быть только у одиноких девиц, не подверженных никаким воздействиям, не имеющих достаточных средств и большой фантазии. Женщины менее привержены правилам, чем мужчины: они многих вещей просто не замечают.

На запыленном трюмо лежало стекло с косметикой. Губная помада пятнами выделялась на измазанной поверхности, подобно вытряхнутому содержимому ящика с припасами. По углам валялись пачки «клинекса» в разной стадии использованности. Из комода светлых тонов и японского розового лакированного шкафа торчала одежда, говоря о хронической перенаселенности. Большая, наспех застеленная кровать была завалена резиновыми игрушками, книгами, брошюрами и грязными пакетами от дисков. Были всевозможные послания типа «Ты должна мне три фунта», или «Я заплатила молочнику пять фунтов», или «Скажи Хучу, что я улетела в Сингапур», написанное губной помадой на стекле. Вверху на трубе, идущей от газового обогревателя над всем этим развалом, восседал голубой плюшевый медведь воинственного вида.

На стенах с грязными следами пальцев висели вырезанные из журнала мод и приклеенные липкой лентой фото Теренса Стампа и Девида Хэмминга.

Жозефина уже была в постели среди беспорядочно наваленных розовых подушек. Сознательно закрывшись одеялом по грудь, она оставила на виду удивительно загорелые плечи, артистично прикрытые длинными светлыми волосами, и по-детски улыбнулась мне из-за голубой чашечки с кофе, на которой золочеными буквами было написано «ЦИКЛОН Б».

Я уселся на кровать и глотнул предложенную отравляющую жидкость.

— Мне нужно помочь снять ботинки, — сказал я.

— Я бы предпочла, чтобы они остались на вас.

Я рассмеялся.

— У вас комплекс владыки гарема, Филипп. Вы хотите, чтобы все люди были у ваших ног.

— Вовсе нет, даже наоборот. Только ботинки очень узкие.

Она спустилась с постели совершенно нагая и ухватилась за мою ногу.

У нее были маленькие груди с острыми кончиками, тонкая талия с довольно сексуальным пупком и очень пропорциональными широкими бедрами. Я вам скажу, если вновь войдут в моду зады, ей ни о чем не надо будет беспокоиться. Она была из того типа девиц, на которых приятно долгое возлежание; несколько пучков светлых волосков позволяли считать, что русый цвет ее волос — естественный.

Жози сняла с меня ботинки и бросила их на пол, покрытый ковром из нейлоновых чулок. Затем она стянула с меня носки и укусила за мизинчик на ноге… Я никогда не отдавал отчета, что это так сексуально — позволить куснуть мизинчики ног.

— Довольно, Жози, я уже большой мальчик. Все остальное я могу снять сам.

Она вновь спряталась под одеяло и не высовывалась оттуда до тех пор, пока я не выругался, пытаясь снять свои узкие брюки, прилипшие к ногам. Военный стиль весьма шикарен, но нужен навык, настоящий навык, чтобы научиться раздеваться. Жози невольно рассмеялась, глядя как я прыгаю, стараясь вытащить ступни из штанин.

— Ты можешь смеяться, детка. Но у тебя был не лучший вид, когда ты снимала мои ботинки. Это здорово разоблачает.

В конце концов я покончил с брюками и прыгнул в кровать… Следуя моде, иногда приходится страдать. Она принялась обнимать меня в стиле массированной атаки, тогда как я пытался разобрать рисунок на потолке и отдышаться. Затем уже я поднажал и мы заключили друг друга в объятья, исследуя, соответствует ли внутреннее содержание рта его внешней форме. У нее очень нежная кожа, и создавалось впечатление, что и сама она вся такая же: без костей и суставов, только нежная оболочка, подобно тутовой ягоде.

Я отбросил одеяло, чтобы упростить действия. Кончики ее грудей затвердели, как косточка персика, да и сама она проявила такое же нетерпение, как и в еде. Да, иметь дело с ней было одно удовольствие… Она умела все. Я не мог оторвать языка от ее сексуальных родинок. Я пробирался меж великолепных ляжек Жози и покусывал ее шею. Она даже постаралась вычистить зубы и приятно пахла мятой.

— Мы спросим у Жозефины, застигнутой в компрометирующей позе с Филиппом Макальпином, который слывет любителем всех прелестей лондонской жизни, нравится ли ей «новая мораль», — сказал я, медленно входя в нее, и она рассмеялась. Мне хотелось выглядеть забавным, занимаясь любовью: копуляция по старику Лоуренсу ужасно серьезна и не для меня. У Жози был очень эффективный трюк, состоявший в том, что пятки устраиваются на позвоночнике.

Я отлично выспался в эту ночь, несмотря на мрачные предчувствия и грозовые тучи, сгущающиеся над моей великолепной светлой головой.

Глава четвертая

В расчет принимается не правда или ложь, а исключительно то, во что верят.

Генерал Несел

На следующее утро я прибыл на службу к десяти тридцати. Жозефина Серджент — так ее звали — выказала перед завтраком ужасный голод, не меньший чем после ужина, так что Макальпин был бледноват, когда входил в резиденцию VI Пи-Эн. Дежурный офицер, в этот день им был тучный капитан, улыбнулся мне любезнейшим образом.

— Директор желает видеть вас и так разгневан, что не находит слов. Будь я на вашем месте, постарался бы найти неуязвимое оправдание.

— К счастью для нас, вы — не я. Не могли бы вы доложить ему по внутренней связи, что я прибыл. Мне самому нужно поговорить с Квином по многим вопросам.

Несмотря на то что я говорил твердо и с самоуверенным видом, в душе я был очень обеспокоен. Квин, когда он в дурном настроении, соперничает с Дженджи Кеном: если его тронуть, он способен применить серьезные меры пресечения. Чуть дрожа, я постучал в дверь.

— Войдите, — раздался пронзительный голос.

Еще один дурной знак. В хорошем настроении Руперт Квин ворчливо просит вас войти. Я пересек кабинет на цыпочках, избегая синтетического оранжевого ковра, как это рекомендуют проспекты оформления фирмы «Водж». Он даже не читал, еще один неприятный признак. Это говорило о том, что он только и ждал моего прибытия, все больше и больше меня ненавидя. Он развернул свое кресло, как крейсер башню, и уставился на меня лучезарно улыбаясь. Мои подмышки тотчас начали мокнуть.

— Филипп, дорогуша, садитесь.

Типичное поведение Квина — повергнуть своего подчиненного в ужас, пока он не вспотеет, затем полюбезничать с ним. Бедняга бывает так доволен, что соглашается на все.

— Мне утром встретился министр обороны, они все взбешены. Кажется, вчера вечером вы напали на одного из их агентов, точнее сказать, вы ударили его в горло. Он полностью потерял голос и вынужден был встретиться с шефом в два часа ночи, чтобы подать рапорт о происшедшем. Его шеф выражает недовольство и требует объяснений. Что произошло, мальчик мой?

«О Боже, — мысленно сказал я. — Первый залп сражения между службами!»

Я собрался с мыслями и попытался контролировать свои трясущиеся руки. Этот Квин всегда выводит меня из себя. Как я уже говорил, есть такие моменты, когда он становится первокласснейшим палачом.

— Все тот же тип, которого я встретил в своей квартире и которого описал вам вчера. Я просил сказать, кто он такой… Вы должны отдать приказ службе безопасности быть более разговорчивыми со мной. Я был вчера на вечеринке, когда он неожиданно возник за спиной, чтобы похлопать по плечу. Обернувшись, я увидел его огромную рожу… Я не знал, что мне делать. Эти проходимцы на курсах научили меня не размышлять в подобных случаях. Я среагировал, как меня тому учили.

Руперт рассмеялся… смехом, подобным звуку катящейся пустой пивной банки.

— Так я и думал. Извините меня, Филипп, но вы до этого не были вспыльчивы. Я хотел сообщить вам, кто это был, золотце, но забыл. Как это ни странно, исходя из его внешнего вида и говора, его зовут Даниел Хоннейбан. Это слишком звучно, чтобы быть правдой? Поверите мне или нет, Хоннейбан — настоящая фамилия дорсетца, или как там называются эти края.

Я взял одну из его крепких русских сигарет. Квин ненавидел слабые.

— Что он делал в моей квартире?

Руперт вновь рассмеялся и вернулся к тому, что я должен выведать у правительства, он спекулировал своими свежими записями, как Тюдоры спекулировали на налогах.

— Маленький донос из Си-Ай 6. Как вы знаете, ваше присутствие в нашей организации не вполне официально. До сих пор мы могли сохранять ваше инкогнито от некомпетентных лиц… Я надеялся, что положение не изменится. Всегда полезно иметь свои маленькие секреты. Они просто прощупывали почву, ничего не спросив у меня, пытались сами выяснить, что вы из себя представляете и что делаете. Ничего не спросив. У меня теперь совершенно законное извинение за то, что вы совершили с этим типом. Следя за вами, они превысили свои полномочия. Пусть ваше положение не вполне легально, Филипп, но на ваших ягодицах стоит клеймо VI Пи-Эн.

Он оттолкнул свое кресло назад и вытянул ноги под столом. От носков до галстука все отменного качества, и сам он весь был ярко-красного цвета.

— Тем не менее у меня есть для вас работенка. Настало время отрабатывать ваши деньги. Вы отправитесь к одному джентльмену, отдадите ему тысячу долларов, и он вам скажет, где можно будет найти другого джентльмена, владельца информации, которую мы хотели бы купить.

— За сколько?

— Я думаю, исходя из того, о чем идет речь, мы можем сойтись на двадцати двух тысячах, и, если вы сможете договориться за меньшую сумму, то получите двадцать процентов от разницы. Мы немного превысили смету, как говорят постановщики фильмов, так что не выбрасывайте наши деньги на ветер.

— Это опасно?

— Как купить пачку сигарет… Потому не утруждайтесь брать с собой пистолет. Пистолеты — старая игра, знаете ли, золотце, не хватало только, чтобы они попадали в руки людей, не сведущих о последних методах шпионажа. Пока вы будете в этом деле, я прошу вас не контактировать с нами… Кроме крайних ситуаций… Подобное не должно случиться. Мне было довольно трудно сохранять вашу анонимность от людей с Керзон-стрит — Эм-Ай 6 и их подручных. Зайдите теперь в бухгалтерию, может быть, они позволят вам почерпнуть из сейфов.

Это было довольно разумно. Мне уже доводилось приобретать кое-что для Руперта, но не по такой цене. В последний раз это было в Нассау. У шпионов, как ни у кого другого, проблемы с налогами. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем путешествие на Багамы. С моим опытом и умением я смог бы там остаться на небольшой отпуск, выполняя одновременно свою работу. Я мог бы даже захватить свое недавнее приобретение, а Жози освободить от домашних забот. Прекрасно думать о тех мелочах, какие правительство ассигнует на абсолютно безумные выходки VI Пи-Эн.

Я направился к двери, когда он меня окликнул.

— Вы забыли ваш формуляр. Без него вам в бухгалтерии не дадут даже фальшивого билета в пять фунтов.

Он подписал формуляр, и я взял его. Таковы нравы холодной войны.

Бухгалтер походил на тысячи подобных ему, в том смысле, что был лысоват и слеповат и предрасположен к язве из-за забот. Он занимал маленькое бюро в углу здания с патриотическими фотографиями и фотографиями членов королевской семьи до восьмого колена, развешанными по стенам. Он очень внимательно изучил мой формуляр и проверил содержание по бумагам, лежащим на столе. Кроме двух картотек, в комнате находился сейф с дверью, которая могла быть только в Форт Нокс… или другом месте, где американцы хранят свой металлолом.

— Ах да, операция «Гандикап».

Код ничего мне не говорил… как всегда.

— Агент Макальпин Ф. Выдать тысячу долларов наличными.

Он протянул мне полный конверт, и я дважды пересчитал десять стодолларовых банкнот, прежде чем расписался в получении.

— Второе, двадцать две тысячи фунтов. Это ставит перед нами проблему: прежде всего мы не знаем, куда вы направляетесь, и вам, возможно, трудно будет перевозить наличные. Есть таможня, контроль за обменом и так далее. Вот шесть почтовых марок на эту сумму.

Марки были в небольшом полиэтиленовом пакете. Я вывалил их на бюро. Невзрачная коллекция, состоящая главным образом из портретов давно умерших или свергнутых европейских монархов. Если бы меня попросили назвать цену, я не дал бы больше двух шиллингов. Бухгалтер недоверчиво смотрел на мой браслет для часов.

— О нет! Этот не подойдет. Он очень мал. Идите в мастерскую. Они вам найдут часы, где можно будет спрятать ваши марки.

— Я не распишусь в получении двадцати двух тысяч фунтов за… это, — запротестовал я. — Может, они стоят не больше четырех пенсов. Возможно, вы просто хотите забрать все мои деньги.

Он развеял мои дурные мысли щелчком языка.

— Директор подумал об этом. Вы распишитесь только за получение врученных вам марок.

Он придвинул ко мне лист. Господи! Все эти свергнутые монархи. Большинство из тех стран, которых больше не существует. Я подписал скрепя сердце.

— Третье, карманные расходы. Двести пятьдесят американских долларов и кредитная карточка «Дайнерс Клаб» на ваше имя. Попрошу быть разумным в ее использовании. Не знаю, говорили ли вам, но мы перерасходовали наш бюджет.

— Мне это сказали и повторили.

Я подписал карманные, но он забыл взглянуть на роспись за кредитную карточку.

— Путешествуйте по собственному паспорту.

Он протянул его мне: одна из причин, по которой я утруждал себя достать другой — бюро конфисковало мой.

Они не хотели, чтобы я пустился странствовать с их деньгами, пока у меня с ними контракт.

— Четвертое. Вы встретитесь со своим первым связным в лавчонке для мужчин «Джойбой» на Карнеги-стрит, 1. Ваш человек — один из продавцов, вы его узнаете по адмиральской фуражке приблизительно восьмисотых годов с надписью по краю: «Отменить запрет на цены перепродажи гашиша». Фраза, которую вы должны ему сказать: «Осталось ли у вас одеяние папского легата, старина?»

— Шутить вы считаете обязательным?

— Я никогда не шучу. Это все… С этого момента вы выкручиваетесь самостоятельно. Удачи и до свидания, Макальпин.

Я вышел оттуда, рассовывая марки, кредитную карточку, паспорт и деньги по различным карманам. С таким кодом как «Гандикап» и таким паролем операция обещала быть интересной.

Установив часы «Ролекс Ойстер Перпетел», выданные, как и было обещано, и которые, возможно, были самыми дорогими в мире, я вышел из такси на Риджент-стрит и вошел в пассаж, который к моему удивлению, стал центром мужской моды. Так как мне случалось время от времени делать там покупки, мне не пришлось пользоваться неясными признаками, которые современные модельеры используют для обозначения своих логовищ, чтобы отыскать «Джойбой». Я дважды прошелся по тротуару, заглядывая внутрь через витрину, рассматривая тех, кто находится поблизости. Большинство из них интересовалось дорогостоящими побрякушками, выставленными в витрине, а не секретными агентами, которые внезапно занялись покупками… Место не было под надзором.

Я направился прямо в «Джойбой», лавируя между задрипанными мотороллерами клиентов и «роллсами» и «кадиллаками» владельцев магазинов. Витрина состояла большей частью из некрасивых манекенов, выкрашенных в зеленый цвет, с искусно приделанными усами, спадающими на воротничок. «Джойбой» в основном торговал шляпами-котелками и рубашками с воротничками, ниспадающими почти до самой талии… Все из шелка и атласа ярких расцветок с широченными кожаными ремнями, завлекающими мазохистов.

Через витрину я не увидел никого, смахивавшего на Нельсона, но в «Джойбой» есть еще и подземная часть, можно сказать, подпольная активность. Я пересек магазин, гудящий от завсегдатаев, и спустился по лестнице, стены которой были оклеены фотографиями Твигги. Даже при этом розоватом свете наша встреча бросится в глаза.

Связной оказался некрупной комплекции, с короткой челкой спереди, а сзади длинные волосы закрывали уши и воротник. Кроме кепки на нем были такие темные очки, что сквозь них можно наблюдать ядерные испытания. Он показывал мальчику, не достигшему совершеннолетия, пуловер, сделанный по последней моде. Похоже, он прибыл с континента, что подтвердили его первые слова. Смешной жаргон с примесью французского. У него был маленький ротик с выступающей верхней губой, и он жестикулировал пальцами так, будто играл очень сложное произведение на фортепьяно.

— Осталось ли у вас одеяние папского легата, старина? — послушно спросил я.

Он сунул ярко-розовое трико под нос остолбеневшего молодого человека.

— Посмотрите это, малыш, вы не найдете ничего лучше. У нас, дорогуша, не осталось больше таких одеяний… Какой-то здоровяк вчера приобрел последнее. Я очень опечален, должен вам сказать. Но подождите немного, блондинчик, через мгновение я буду в вашем распоряжении. Посмотрите это, детка… Это даром, просто даром, всего за четыре фунта. Вы будете в нем неотразимы, уверяю вас, голубь мой.

Парень достал заметно потрепанную пятерку, и продавец быстренько завернул трико в красочную бумагу в стиле поп-арта. Можно подумать, что лавка переполнена изголодавшейся молью. Паренек пошатываясь ушел, все еще находясь под действием чар этого болтуна, сжимая свою покупку как талисман. Темные очки рассмотрели меня с ног до головы.

— Сожалею, что нет одеяния, но, может быть, желаете взглянуть на наши новые брюки с укороченной талией? Они очень милы… Вам особенно пойдут. У вас прекрасные бедра, голубь мой.

Он сделал несколько танцевальных шагов в направлении находившейся позади ниши и вернулся балетным па с велюровыми штанами в сиреневый рубчик.

— Пройдите туда, устраивайтесь в кабине 4, а я буду через мгновение, — сказал он, широко разведя руками и указав мне на нишу. — Вам не придется долго ждать.

И действительно, долго ждать не пришлось.

— Деньги при вас?

Я отдал их ему, и он слегка нахмурил лоб, их пересчитывая.

— Браво, здесь все. Вы — ангел, что вы делаете в подобной передряге?

Я оставил его в неведении.

— Куда надо отправляться, детка?

— В Мали. Там вам нужно быть через пять дней. И встретиться с Петерсом.

— Где то чертово Мали?

— Посмотрите в атлас, душечка. Итак, эти брюки, они вам ничего не говорят?

Я покачал головой и мягко приподнял его темные очки. Он отпрянул, будто я предлагал ему свою сестру. Глаза у него были карие и грустные… Никогда я не забуду этого лица, в шпионском деле никогда не нужно забывать лица. Он нервно вернул очки назад, готовый расплакаться.

— Нет, спасибо. Я нахожу цены здесь несколько завышенными… Несмотря на качество обслуживания.

Я прошел мимо него, выходя из этого стенного ящика, созданного, чтобы вытягивать деньги из тех, кто бросает их на ветер и страдает нарциссизмом.

— Кстати, не желаете снять мерку с моей ноги?

— Негодяй, — проворчал он, когда я поднимался бегом по лестнице.

У меня нет ничего против гомосексуалистов, но они вечно путаются под ногами…

Я вернулся на Риджент-стрит и вошел в первое попавшееся агентство путешествий. Девушка, беседовавшая по телефону, подняла глаза: немного солнца, которого так не хватало в агентстве, ей бы не повредило.

— Вы знаете, где находится Мали? — спросил я, решив прощупать землю, прежде чем спросить атлас.

Алчный отблеск появился в ее глазах.

— Это клуб в океане, сэр. Я пойду позову мистера Спонта, чтобы он занялся вами.

Я покачал головой.

— Я хочу только узнать, где это.

Она тут же увяла: несомненно, деньги делают свое дело.

— Это в Индийском океане. Я поищу мистера Спонта, и он предоставит вам все материалы.

Я пожал плечами, мистер Спонт не получит комиссионных, но мне не хотелось лишать его надежды. Он был очень любезен, предоставляя мне брошюры с превосходными фото, указывая различные способы доставки, и был очень раздосадован, не получив ничего. Я унес всю литературу с собой, должен признаться, что остров Мали довольно привлекателен.

Я позвонил Жозефине из кабины, она согласилась позавтракать со мной, и после сытной пищи не сочла нужным возвращаться на работу. Мы сели в такси, отправились в Хэмпстед и очень осторожно поднялись по лестнице, чтобы не сработала система предупреждения производства Китай — мисс Принг. Мы проснулись к семи часам вечера, достаточно выспавшись, чтобы повторить наши привычные упражнения. Я тщательно вымыл Жозефину под душем, насухо вытер и отнес ее, розовую и счастливую, в кровать.

Жози великолепно владела внутренними мышцами и заниматься с ней любовью не было утомительно. На следующий день шел дождь и, за исключением споров о выборе пластинок, мы провели все время за разговорами.

Так как в основном я питаюсь вне дома, выбор яств у меня невелик. Мой продуктовый запас делится на две группы. Первая: консервированный суп, бисквит, сыр в тесте и апельсиновый сок… для подавление чувства голода и не особенно нитратный; вторая: иранская черная икра, черные маслины, протертый лук, консервированные креветки, немного меда и гусиная печенка, тоже консервированная… все мои богатства, которые я употребляю со спиртным по вечерам, после трудного дня.

Сдобренное шампанским, это становилось более интересным, нежели съедобным, а если еще учесть картофель фри, приготовленный Жозефиной к консервированным омарам, то вообще никуда не годилось.

Я поволновался немного об организационных вопросах моего дела: смущало меня использование продавца-француза для контакта. Но я слишком был занят Жозефиной, чтобы долго размышлять об этом. Весна действительно стучала в двери.

Часть вторая

Глава пятая

Делу — время, потехе — час.

Народная мудрость

Кто заставляет нас держать данные нами обещания?

Генрих Гиммлер

Зафрахтованный мной «пайпер» развернулся над Мали и начал спускаться к посадочной полосе, покрытой гофронастилом, который союзники использовали в войну для дорог и временных аэродромов. Остров, как утверждали брошюры, имел восемь километров длины и являлся почти правильным ромбом… с небольшими скалами по углам, подобными скалистому клитору. Он был вулканического происхождения, но коралловые полипы захватили его и сформировали поверхностно. На нем и расположился Океанский клуб.

Я захватил с собой шорты, две пары белых джинсов и прочие вещи для отдыха, включая и вторые документы, в старой поношенной туристской сумке из пластика фирмы «Интернейшнл Чартер». Не стоит нагружаться багажом, когда едешь в страну, где рискуешь перегреться.

Международная авиалиния доставила меня до Карачи. Я спал весь перелет, уставший после прощаний с Жозефиной. Океанскому клубу принадлежали два «пайпера» совершавших рейсы между Карачи и островом. Расстояние в четыреста километров.

Пилот вышел на прямую. Я видел, как вышло шасси. Мы прошли над двумя большими яхтами, стоящими в заливе, затем над зданием клуба на побережье.

Океанский клуб — более современное логическое продолжение курортов, расположенных по французскому побережью Средиземноморья… Французы — единственная нация, способная успешно поставить дело, основанное на сексе. Главное отличие Мали, кроме расположения, — розовые пляжи и коралловое море, предназначенные для солидной клиентуры. Ибо любой обладатель лишней сотни фунтов может провести восхитительные эротические каникулы под пальмами на Средиземноморье.

Мали является частной собственностью местного махараджи. Порт отделен горным карнизом, которым остров Мали укрывает как достаточно крупные яхты, так и грузовые суда. Виллы с тремя спальнями и двумя бассейнами, кондиционированным воздухом и кухней по типу, принятому у «Максима», пришли на смену пальмовым лачугам.

Можно посмотреть и фильмы, премьеры которых проходят в тот же вечер в Париже или Нью-Йорке. Небольшая квадратная площадка для гольфа, целиком на привозной земле, является настоящим шедевром лос-анджелесского профессионала. И нельзя найти и капли вина, которое не было бы марочным и длительной выдержки.

Цена за неделю пребывания позволяет сохранять исключительность места, в том смысле, что им пользуются только миллионеры. Предложения о покупке со стороны Агы хана и Рокфеллера были отклонены. Распоряжается тут какой-то банковский картель, расположенный то ли в Швейцарии, то ли в небольшом альпийском государстве… Какая-то дымовая завеса скрывала истинного владельца.

Там отдыхали нефтяные магнаты из Техаса и их коллеги с греческих берегов с частными флотилиями и с куртизанками. Тем, кто имел неосторожность оставить дома свою молодую дорогостоящую сожительницу, могли за пару сотен долларов в неделю устроить молодых девушек из бедных семей. Это в буквальном смысле земля миллионеров… с забавными игрушками из живых девочек и настоящими казино для впавших в детство богачей. Естественно, я приехал туда, чтобы окунуться в водоворот сладкой жизни.

Пакистанские пилоты были набраны из В О АС, чтобы миллионеры, оставившие свои частные самолеты в ангаре, не нервничали.

Кроме розовых пляжей, Мали располагал прекрасно ухоженной пальмовой рощей, бассейном неправильной формы, госпиталем со шведским персоналом, двадцатипятикилометровой дорогой из металлического настила для того, чтобы можно было, прогуливаясь на джипах, наслаждаться видами океана. Филиалы империи «Видал Сэссун» и «Тиффани» позволяли покупать маленькие подарочки из камней для своих подружек. Ни одно насекомое не могло существовать здесь более пяти секунд, не подвергаясь воздействию ДДТ. Короче, на Мали есть все необходимое для того, чтобы богатые продолжали считать: быть богатым — забавно. Включая импортированных птиц-насекомых, миниатюрных прирученных ланей. VI Пи-Эн не нашла бы лучшего места, посылая меня, даже если я должен буду целую неделю участвовать в заговоре.

Местное население вполне подходило для такой работы. К индоевропейскому происхождению оно добавило изрядное количество крови темнокожих во времена, когда арабы использовали Мали как удобную базу для работорговли. Во время западной экспансии в Индию Мали находился под властью португальцев и французов, что еще раз привело к кровосмешению и немного отбелило кожу. Ужас британского колониального режима обошел Мали стороной. Смешение рас было завершено китайскими торговцами с их стадным инстинктом, отправлявшимися на остров в начале века с целью облапошить бедных жителей.

Люди, прямо не связанные с работой в Океанском клубе, спокойно занимались рыболовством в прибрежных водах или выращиванием на небольших плантациях превосходного гашиша для изнеженных магнатов. Что касается сексуальных отношений, то, поскольку они в подобном услужении с давних времен, они пассивны, терпимы, опытны и немного пугливы. Ни ислам, ни буддизм не привились в стране, а христианские миссионеры, поддерживавшие веру в Бога штыками, тут никогда не появлялись. Жители Мали считаются самой красивой расой на земле по опросам «Нэшнл Джиогрэфик Мэгэзин». Они чаще невысокого роста, легко и грациозно передвигаются, у многих голубые глаза, и кожа несколько светлее, чем у полинезийцев. Их нравы совпадают с самыми безумными фантазиями буржуа, отхлынувших с запада.

Они могут безумно смеяться над любым пустяком. У них нет никаких местных предрассудков, не считая стойкости к сексуальным соблазнам. Быстро адаптируются, как только проникают в страну. Тот, кто выбрал остров для Океанского клуба, кем бы он ни был, сделал это очень осмотрительно. Мали находится в четырехстах километрах от жилых мест, и его субтропический климат смягчается морскими бризами. «Мали» означает «рай» на местном языке.

Шесть пассажиров, все мужчины сурового язвенного вида, вышли из самолета. Несколько «кабриолетов» небесно-голубого цвета, управляемые молодыми малийцами обоих полов и составлявшие весь таксопарк острова, направлялись к нам. Магнаты ждали, пока водители уложат их роскошный кожаный багаж в машины. Я забросил свою сумку в одну из них и улыбнулся шоферу. Я не походил на богача. Я видел, что и он знает: я не из богатых.

— Петерс? — спросил я.

Его широкая улыбка обнажила зубы, подходившие для рекламы зубной пасты. Он легко рулил, похлопывая рукой по борту открытой машины, напевая свою собственную версию «Желтой подводной лодки». Мы пересекли главную часть курорта, затененную пальмами, овеваемую свежим бризом, убираемую вручную каждый день двумя малийцами-подростками, которые передвигались в грузовичке с надписью: «Муниципальный совет города Мали». Мы проехали мимо столовой, если так можно назвать здание по проекту известного скандинавского архитектора, где в меню — осетрина, гусиная печенка, говядина по-хоккайдски и омары а-ля термидор.

Дорога начала подъем к площадке для игры в гольф, откуда открывался прекрасный вид на бухту. Там был небольшой мол, где морские волки-миллионеры могли причалить свои моторные лодки, и три большие серебристые резервуары для заправки их яхт. Мы проехали километров пять, прежде чем шофер свернул на аллею, усаженную пальмами и все время шедшую на подъем к самой высокой точке острова. Маленькие птички с пестрым оперением быстро летали меж деревьев, а воздух был свеж, как жидкий кислород.

С аллеи мы съехали на задний двор виллы, построенной на самом гребне возвышенности. Отсюда открывался великолепный вид на Индийский океан и коралловое многоцветье Мали — зеленые и розовые пятна на бескрайнем голубом просторе. Господи, подумал я, если этот шпион имеет возможность жить здесь, какого черта нужно продавать нам информацию за двадцать тысяч фунтов? Он может отдать их, даже не заметив этого. Малиец улыбнулся, когда увидел мою экзальтированную мину. Я вышел из машины, взяв свою пластиковую сумку.

— Сколько я вам должен?

Он вновь рассмеялся.

— Ничего, сэр, — и он, переключив скорость, развернулся почти на месте и исчез в пальмовой аллее.

Я зашагал к огромному стеклу, и только потому, что у него были ручки в виде золоченых львиных голов, понял, что это дверь. Нажав несколько раз на золоченую кнопку обычного звонка, я мысленно спрашивал себя, почему малиец не сказал мне ни слова. Может быть, они застенчивы?

Большая стеклянная дверь распахнулась, и голос пригласил меня войти. Я оказался в просторном вестибюле, высотой в два этажа, мощеном черной и белой плиткой на фламандский манер, с мраморной статуей обнаженной женщины в греческом стиле на манер Праксителя. Тусклая от времени чаша с простыми линиями и какими-то китайскими персонажами вверху и как бы в пару к ней, — но это просто невозможно — подлинный Эль Греко! Я видел его в сотнях альбомах.

Я сильнее прижал к себе свою сумку, единственную связь с реальностью, из которой я прибыл. Я подпрыгнул словно раненый кролик, когда рядом со мной раздался голос.

— Добрый день, сэр.

Я тотчас обернулся и увидел громадного мужчину не менее метра восьмидесяти четырех ростом, одетого во все черное, с солидным достоинством классического мажордома.

— Я попрошу вас говорить погромче, сэр, я немного глуховат, — сказало это чудо.

Мое сердце успокоилось и уже не выдавало под двести ударов в минуту. Он был стар, по крайней мере волосы его были белы, а на его приятном загорелом лице виднелись морщины. У него были удивительные глаза, просверлившие насквозь мой мозг. Несмотря на его возраст и крупные размеры, он держался прямо, как ружейный ствол, держал руки по швам и приветливо улыбался. Я проглотил комок и прочистил горло.

— Я прибыл повидаться с Петерсом, — сказал я громко. Гренадер кивнул. Меньшее, что можно было сказать — что он впечатляющ. Это был тип прислужника, которого персидский царь использовал для своих эффектных выходов.

— Чье имя я должен сообщить, сэр?

— Макальпин, — ответил я, очаровательно улыбаясь.

— Прошу вас, следуйте за мной, мсье, — сказал он.

Я поднялся за ним по широкой лестнице из тикового дерева, затем проследовал по коридору, увешанному небольшими картинами эпохи Ренессанса, в парадную часть дома. Он провел меня через огромный салон, примерно в двести пятьдесят квадратных метров. Словно во сне я прошел мимо Ван Гога, двух Ренуаров и Гогена и через дверь-окно очутился на террасе, вид которой наводил на мысль о суете за кинокамерами.

Терраса была вымощена белым мрамором, приятно холодившем ноги. В конце ее под зонтиком от солнца с рекламой мартини сидел мужчина и читал газету. Я проследовал за размеренными шагами мажордома, столь размеренными и столь уверенными, что я не удивился бы, если увидел его проходящим сквозь стену, и подошел к сидевшему. Тот поднял голову и улыбнулся мне. Его глаза за затененными стеклами очков прищурились.

— Мистер Макальпин желает видеть вас, сэр, — сообщил мажордом и тотчас исчез. Мужчина встал. Он был невысокого роста, лысеющий, и в общем не впечатлял. Он пожал мне руку и бросил югославскую газету, которую читал, рядом с «Правдой», «Нью-Йорк геральд трибюн» и «Иоганнесбург стар», уже лежащих рядом с креслом.

— Садитесь. Извините Малыша, он становится глуховат. Правильно ли он понял вашу фамилию?

— Да, Макальпин, — проблеял я. Он ободряюще улыбнулся.

— Я уверен, что вы желаете что-нибудь выпить. Что бы вы хотели? Стаканчик пива? Скотч? Шерри?

Я готов был согласиться даже на керосин, но нуждался в чем-то бодрящем.

— Виски, пожалуйста, выдержанный скотч, если можно.

— Естественно, это гораздо мягче на вкус.

Он наклонился вперед и нажал кнопку маленького внутреннего телефона, не замеченного мной под «Таймс», изданном на итальянском языке.

— Чивас для нашего гостя и виши для меня, Малыш, пожалуйста.

Пока мы ждали наши стаканы, он внимательно и молча меня изучал. Легка улыбка заиграла в уголках его рта. У меня было впечатление племянника, десять лет не видевшегося с дядей и желающего отчитаться о своем образе жизни. Пришел мажордом со стаканами. Я опустошил свой залпом, и он извлек откуда-то, может быть, из рукава, бутылочку и налил мне еще одну приличную порцию.

— Извините меня за бестактность вопроса, но при вас ли деньги?

Я снял часы и положил на стол.

— О, Малыш, принесите, пожалуйста, что-нибудь, чтобы их открыть, — сказал он громко.

Я не смог определить по голосу его национальность: у него не было никакого акцента. Я не хочу сказать, что он говорит как диктор ВВС. Тембр его голоса был мягок.

— Марки, не так ли? — продолжил он. — Надеюсь, что тот, кто вас прислал, не доверился маркам с опечатками. Такие марки очень ценны, конечно, но я всегда рассматриваю их как подделку. Правительство может отпечатать такие марки у издателей или даже сфабриковать, так что они не будут ничего стоить. Вы приехали по заданию правительства, я думаю?

Времени на ответ он мне не оставил.

— Я вспоминаю еще итальянцев, страдающих от первых буйств Муссолини…

Он замолчал, ибо метрдотель вернулся с инструментами часовщика. Петерс опустошил содержимое «ролекса». У него оказались маленькие руки с короткими пухленькими пальцами. На нем были светло-кремовые шорты, темно-зеленая шелковая рубашка с короткими рукавами. Я понял вдруг, что физически он не производит на меня впечатления. Он был неклассифицируем, даже невидим.

Петерс высыпал марки на стол и достал маленькую лупу из кармана, чтобы внимательно их изучить. Бриз шевелил газеты, а мне в затылок медленно дышал мажордом, подобный хорошо отлаженной машине.

— О, королева Каламита, — сказал он, изучая бесцветную даму на треугольной марке, столь же поблекшей и слегка потерявшей зубчики. — Сколько воспоминаний воскрешает она! Европа уже не та, с тех пор как на Балканах навели порядок.

Он достал бумажник из белой кожи и спрятал марки туда.

— Очень мило. Это вполне стоит оговоренной суммы. Думаю, что надо отметить это событие. Малыш, «Крейг 59», пожалуйста.

Мажордом удалился.

— У меня сомнения в стойкости качества шампанского 59-го года, год был богат на урожай, но я боюсь, что он не дал стабильных вин. Еще, конечно, рано говорить, что получится из лучших сортов бордо, но я думаю, история меня рассудит. Вы мне кажетесь очень молодым. Двадцать четыре? Нет, не говорите мне этого. Вы видите, теперь судьба мира в совсем молодых руках. Это только напоминает мне о моем возрасте.

Мне трудно было определить его возраст. Я мог назвать любой — от сорока до семидесяти. Его глаза под солнцезащитными очками были серы, но я думаю, он носил цветные контактные линзы. Его зубы были чудом прогресса стоматологии. Они были немного неровными для большей естественности. Даже его кожа была неопределима, слегка загорелая или розовая от загара, она каждый раз кажется другой. Его рот не был большим, но и не маленьким. У него не было шрамов или каких-то других отличительных черт, и даже лицо было правильным кругом.

— Малыш не только мой слуга, но и телохранитель. И не потому, что я нуждаюсь в таковом, а просто он в своей области артист старой школы. Я считаю, что по роду моей профессии необходимо следить, чтобы он был при деле. Я думаю, вам не стоит обращать внимание на его капризы. Он стареет и, как все люди этого возраста, достаточно тщеславен. Он хочет продемонстрировать свое умение. Сделайте вид, будто вы потрясены, иначе он будет испытывать немощь. Я могу вас уверить в скоротечности действия, и это даже каким-то образом впечатляет.

Он повысил голос, видя возвращение мажордома.

— Малыш, наш юный друг спрашивает, как я охраняю свою жизнь. Можете ли вы продемонстрировать?

Мажордом поставил на стол две бутылки шампанского и два фужера.

— С большим удовольствием, сэр.

Петерс порылся под газетами и достал три окрашенных в красный цвет глиняных диска около пяти сантиметров в диаметре.

— Разместите эти диски там, где хотите.

Я понял, что буду присутствовать на своего рода стрелковых упражнениях. По правде сказать, у мажордома были слишком дряблые члены, чтобы даже думать о том, чтобы держать оружие. Я расположил диски вдоль парапета на краю террасы. Один поместил в месте, где парапет стыкуется с домом, второй — у мраморного пьедестала на земле, а третий — напротив дома на парапете. Я разместил их под большим углом и на различных уровнях. Петерс улыбнулся и, взяв свой стакан с виши, удалился метров на двенадцать по террасе. Малыш и я проследовали за ним.

Отсюда красные диски казались совсем маленькими, и я надеялся, что если все то, что говорил Петерс, правда, старина не должен дать маху. Опустошив стакан, Петерс протянул его мне. Мажордом немного подался вперед, будто ожидая какого-то сигнала. Мы стояли рядом.

— Бросьте стакан в воздух, — сказал Петерс, ободряюще улыбнувшись мне. — Не выше трех метров.

Мажордом замер, чуть заметно улыбаясь, и я дал свечу, как меня просили. Я не заметил даже выстрелов Малыша, а было какое-то движение, сопровождаемое хлопками, слившимися в один продолжительный гул. Он проделал все столь стремительно, что не видно было перемещения ствола его оружия к целям, но диски разлетелись вдребезги. Выполнив все это, он убрал осколки стекла, упавшие на плитку. Это было невероятно.

Я читал в одной воскресной газете статью о подобном человеке, который мог продырявить игральную карту в пяти точках с десятиметрового расстояния за две пятых секунды. По сравнению с Малышом это просто жалкий любитель. Я не претендую на звание чемпиона мира по стрельбе, но я различаю перемещение ствола револьвера. Если бы кто-то рассказал мне о содеянном Малышом, я бы не поверил. Я стоял под палящим солнцем с открытым ртом. Мажордом стоял там, с оружием в руках, все так же улыбаясь, будто предложил мне зажечь сигарету.

— Мне нечего сказать, — произнес я вслух, и это было правдой. — Просто хотелось бы пожать руку величайшего стрелка из мною виденных.

Малыш мягко пожал мою руку своей огромной, но казавшейся дряблой, старческой, рукой.

— Вы очень добры, сэр.

Мы вернулись к столу, и мажордом открыл шампанское.

— Возможно, вы правы, — сказал Петерс, отпив глоток и удовлетворенно кивнув своему мажордому-телохранителю. — Малыш, несомненно, лучший стрелок из пистолета.

Есть только один способ стать им: родиться с любовью к огнестрельному оружию. Остальное — дело тренировки. С шестнадцати лет, когда ему подарили его первое оружие для мести за отца, сведя счеты в весьма мрачном деле, о котором он подробно расскажет, если вы попросите, — с того самого дня Малыш занимается два часа в день на протяжении всей жизни. То, что вы видели, — итог пятидесятилетней тренировки. Он поднял упражнения в стрельбе на уровень искусства.

Я отпил немного шампанского. Я не знал, предупреждал ли меня Петерс столь явным образом не выставлять себя идиотом. Я думаю, что он рассказал мне все, чтобы удовлетворить тщеславие старого человека и друга.

— Вы, может быть, заметили его пистолет?

Я действительно обратил внимание. Это был кольт 45-го калибра, автоматическое оружие американского образца.

— Он очень консервативен, но нужно учесть его возраст. Он не пользуется оружием, сделанным после 1920 года, что ужасно глупо, ибо современное оружие более совершенно. Я смог убедить его лишь поменять порох. В действительности пистолет, который вы видели, сделан на заказ вручную. Это настоящее произведение искусства и подарок его почитателя. Вообще существует десять подобных пистолетов. Он все использовал за несколько лет. Если Малыш не скоро умрет, то ему придется перейти на современное оружие. Ему не так-то легко сделать это.

Какое-то время мы молчали, я разглядывал море, находящееся в двухстах метрах от нас, в белом кружеве пены набегавшее на розовый пляж. Я представил себе, скольких убил этот старый мажордом, и холодок пробежал по спине. Несмотря на его очарование, он связан со смертью как наркоман. Он столь же ужасен, как любезен.

— Он никогда не считал свои победы, — сказал Петерс, предлагая мне турецкую сигарету, похожую на маленькую сигару. — Но в свое время работал почти на всех сильных мира сего. Они перестали пользоваться его услугами, когда ему исполнилось шестьдесят лет, считая что он слишком стар. Таким образом он попал ко мне, великолепный мажордом, и малийцы очень любят его. Кстати, что вы думаете о моем клубе?

— Океанский клуб ваш?

— О да, естественно. Я рад, что он вам понравился. У нас здесь так мало молодых людей, не состоящих, так скажем, на контракте. Выпейте еще бокал шампанского. Теперь настало время поговорить о правилах.

Я все еще пытался прийти в себя.

— Какие правила?

— Правила гонок… Больших шпионских гонок.

У меня сердце упало, как падает капсула «Джемени» в невесомости.

— Каких гонок?

Он на секунду нахмурил брови, затем его лицо просветлело.

— О Боже, я не предполагал, что они вам ничего не сказали. Как это дико с их стороны… Кто бы они ни были.

Я опустошил свой стакан и налил хорошую порцию скотча из бутылки, оставленной Малышом на столе.

— Мне сказали просто о работе связного. Я отдаю вам деньги, а вы передаете мне сведения.

Меня еще раз обвели вокруг пальца. Придется подождать встречи с этим негодяем Квином.

Петерс пожал плечами.

— Во всяком случае вы заплатили за право записи, и вы теперь участник гонок. Хотите быть в курсе?

Я был готов заорать: «Нет, ни за какие деньги, и прошу вас заказать место на ближайший рейс на континент».

Но за моей спиной послышался дорсетский говор:

— Ну да, он очень хочет поговорить с вами об этом.

Хоннейбан, цветущий и розовощекий, с забинтованным горлом, стоял на террасе.

Глава шестая

Пугливый солдат прячет голову в песок, а потом казнит себя.

Боб Дилан

— Кто это? — спросил Петерс.

Материализовался мажордом. Он начинал действовать мне на нервы своими бесшумными появлениями.

— Некий мистер Хоннейбан, сэр. — Я еще выпил скотча.

— Может быть, Малыш продолжит демонстрацию? По живой мишени? Мистер Хоннейбан используется соперниками нашей организации. У него свои счеты со мной за поездку на его горле. Я подозреваю, что он прибыл с приказами и угрозами от моего плешивого патрона.

— Очень злобен, — ухмыльнулся Хоннейбан надтреснутым голосом. Ему бы еще капюшон в дополнение к гробовому шепоту, он был бы прекрасным шпионом старого образца с отравлениями, кинжалами и всем прочим.

— Садитесь, мистер Хоннейбан, — просительно сказал Петерс. — Выпейте шампанского… У вас вид перегревшегося человека.

Он указал на горло.

— Я не могу пить. Скажите ему, что он должен делать. Все изменения потом. Мне это будет приятно, и я хочу продлить удовольствие.

Петерс пожал плечами. В тот день я не мог запомнить, каким он был. Это действительно человек без лица.

— В таком случае, мой юный друг, я посвящу вас во все детали. Всю свою жизнь я был, как и все мои предки, шпионом. Шпионаж, подобно сифилису, очень наследуем. Я не приукрашу, если скажу, что, возможно, в настоящее время я один из самых удачливых шпионов. Шпион не должен связывать себя с политической системой. Большая часть крупных шпионов не адаптировалась к условиям холодной войны. Они сошли между 1945 и 1950 годами. Я сам, примите это как бахвальство старика, если желаете, последний из ранга великих шпионов. Очень древняя профессия, такая же уважаемая, как и проституция.

Чувство исторической беспредельности, сознание того, что шпионы будут даже тогда, когда человек начнет завоевывать другие планеты, для этого и устроены Большие Шпионские Ралли. Шпионаж — это искусство. Я старый мэтр этого искусства. Меня все больше угнетает вид пустоты, упадка и идеологического расстройства, в которую всюду попала наша профессия.

И вот я организовал соревнование, предназначенное возродить старинное искусство шпионажа, включая ум, изворотливость, шантаж и соблазн. В особенности соблазн.

Я мог бы слушать его весь день. Ученик у ног Великого Мэтра. На террасе появился Малыш. Он холодно посмотрел на Хоннейбана, явно пожалев, что не добавил к удару локтем в горло солидный пинок этому жизнерадостному крестьянину. Удар в солнечное сплетение стоит двух ударов в зубы… Этот девиз всех инструкторов по самообороне без оружия. Нет ничего хуже человека, взращивающего злобу.

— Завтрак готов, сэр.

Петерс выпил шампанское и вытер рот большим шелковым платком цвета морской волны.

— В таком случае мы можем продолжить внутри. Умение насладиться яствами стола одна из обязанностей воспитанного шпиона. Вот поэтому-то я и стал изысканным ресторатором для богатых людей моего возраста, находя меньше удовольствий от постели, чем от ароматов стола.

Я проследовал за ним, а Хоннейбан, уже весь покрывшийся потом, сидя в тени, поплелся за нами. У него становился все более угнетенный вид. На коленках у него появились пятна, в чем не было ничего удивительного.

Обеденный зал был в глубине дома, на верхнем этаже, с большими окнами, позволявшими видеть остров. Он был полностью отделан тиковыми дощечками, от одного дерева. Изгибы слоев повторялись по всему залу.

На одной из стен висели трофеи Петерса за долгую шпионскую жизнь. Среди них были: Крест Британской Империи, орден Ленина, Военный Крест, многочисленные яркие награды фашистской Италии, посвящение в рыцари Железного креста, так же как и многочисленные медали, ордена и звезды стран и режимов, существовавших в холодной атмосфере двадцатого столетия.

Напротив этих впечатляющих свидетельств помощи разным странам висели три картины Пикассо, Клейн и стояла небольшая работа Джакометти на пьедестале.

Стол был сделан из ствола огромного дерева и, судя по размерам, это была калифорнийская секвойя. Приглушенное отражение смотрело на меня с его поверхности, так же как и со всех розоватых бокалов. Стол был накрыт на четыре персоны, и все находившиеся на нем предметы были массивными современными шведскими серебряными изделиями.

В зал вошла девушка лет пятнадцати, и я должен был ухватиться за стол, чтобы не ринуться вперед с нечленораздельным мычанием. Она была невысокого роста, светлокожая, если судить по незагорелой полоске, проступающей над бикини, с черными длинными и блестящими волосами.

На ней не было ничего, кроме белых штанишек размером с почтовую марку, а при виде ее тела Папа мог был разбить все Святые Реликвии.

Ее лицо представляло сплав девственной невинности и животной страсти, заставляя вас перестать дышать. Маленький вздернутый носик, огромные карие глаза и ротик, какой можно увидеть только у греческих богинь, возбуждающих страсть.

— О, Лалия, дорогая, — сказал спокойно Петерс, — поздоровайся с гостями.

Ростом около метра пятидесяти, с грудями, подобными маленьким потемневшим монетам, топая своими маленькими ножками по бархатистому ковру, она направилась ко мне. Приподнявшись на цыпочках, она с величайшей торжественностью поцеловала меня в губы. Я не смог удержаться, чтобы не положить руку на ее плечи, ибо инстинктивно и с невероятным желанием мне захотелось ласкать ее… бесконечно. Затем, величественно покачивая бедрами, она направилась к Хоннейбану. Увидя ее, тот в ужасе отступил, а она, видимо, очень удивленная, вернулась к Петерсу. Я был бы одним из поборников убийства этого потного и охрипшего педанта. Он стал, насколько это возможно, еще краснее, и я думаю, что в темноте он светился бы красным цветом.

Лалия все обеденное время провела на коленях у Петерса. Время от времени снимая с оказывающейся рядом с ее ртом вилки пищу. Она ничего не говорила, но иногда целовала его в ушко с задумчивым видом. Мне с трудом удавалось сдерживать себя от прыжка через стол и желания схватить ее и скрыться с ней вместе. Я был уже почти безумен, когда Петерс, смочив пальцы в шампанском, пощекотал ее меж грудей, заставив рассмеяться. Совершенно восхитительный обед включал в себя также белую фасоль и пиво, которым я уделил особое внимание. Пока мы поглощали пищу, Петерс продолжил свой доклад:

— Я перестал работать в 1960 году. Счел, что не смогу выдерживать некоторые физические нагрузки, важные для шпиона. Нет ничего печальнее свергнутого с пьедестала идола; актера, переставшего пользоваться успехом; растолстевшего спортсмена. Лучше уйти на отдых в зените славы. Теперь мне семьдесят. Я осел здесь, сконцентрировавшись на устрицах с горячим соусом саки.

— Тем не менее, — продолжал он, дав девушке маленький глоток «Шато-Лафит» и тщательно вытирая ее рот белоснежной салфеткой с золоченой монограммой, — тем не менее я предлагаю иногда свои услуги как консультант.

Хоннейбан поглощал пищу столь быстро, насколько быстро мог его обслуживать Малыш. Этот кретин не мог понять, что он в гастрономическом раю… Он был за количество. Мне даже стало стыдно перед столь вежливым Петерсом за своего соотечественника. В этом зале было очень приятно обедать, кондиционеры прогоняли жару: я ненавидел жару за невозможность основательно пообедать. Спинки стульев позволяли откинуться в ожидании следующего блюда. Отсюда открывался прекрасный вид, и юная сожительница Петерса постоянно напоминала о прелестях жизни.

— Ну так вот, все это я задумал, когда работал советником… — он дипломатично помолчал, потом передумал и заявил: — Неважно. Короче, перейдем к конечной цели соревнования. Речь идет о полном справочнике всех агентов красного Китая на Ближнем Востоке. Имена, географическое местонахождение… полное досье. Из-за моих личных соображений, а также из-за того, что хунвейбины сделали с моими старыми и дорогими мне друзьями, китайцы не участвуют в соревновании. Если право внесения в список стоило двадцать тысяч фунтов (нам нужны более современные самолеты для полетов в Карачи), то тем самым я дал понять, что ничто не делается просто так. Цена вводной коллекции микрофильмов — десять процентов от права внесения в список, в свободном пересчете, плюс пять процентов для победившего агента.

Малыш подал нечто похожее на птицу.

— Надеюсь, вам придется по вкусу это мясо, — сказал Петерс, наполняя мой стакан «Шато Шевал Блан». — Фазан из Бандипура с персиковым соусом и «плодами страсти». Я завез птицу, и их регулярно неумело отстреливают у подножия холма мои высокие гости. Некоторые из неумелых стрелков расходуют до пяти патронов на птицу и можно подумать, что они питаются одним свинцом, когда их подают на стол. Удивительная вещь, у многих богачей удивительно плебейский вкус. Лично я предпочитаю, чтобы моих фазанов убивал Малыш из ружья 22-го калибра. Нельзя проводить время за выплевыванием дробинок и отравлять себя свинцом. Прекрасное блюдо, не так ли, мой юный шпион?

Хоннейбан продолжал запихивать пищу в рот и пережевывать ее подобно бетономешалке. Он часто вытирал свой потеющий лоб, хотя ничего не пил. В какой-то момент я пожалел, что он не привык к возвышенному восприятию пищи. Вот до чего довели его слабые голосовые связки.

— Что же касается правил соревнований… Это сама простота. Вы не должны ждать помощи от вашей организации, если таковая у вас имеется. Но вы можете воспользоваться помощью любого зрителя, оказавшегося в данном месте в данное время. Все действия, запрещенные правилами, приводят к немедленной дисквалификации. Вы получите свои первые инструкции в виде телеграммы «до востребования» на ваше имя в Океаник Билдинг в лондонском аэропорту Хитроу. Дата отправления — через четыре дня.

Я хотел по возможности разнести цели, но потом решил, что это даже несколько оживит начало соревнований. Второе правило: если вы пытаетесь выудить информацию о какой-либо особе, вы должны это сделать, не прибегая к промыванию мозгов или воздействиям наркотиков. Вы должны использовать старинные способы, не столь склонные к химии.

Последнее замечание вызывало мурашки у меня на спине. Я был неспособен действовать силовыми методами… Для этого у меня недоставало характера. Тогда как добыть информацию с помощью ЛСД и скополамина вполне в моих силах. Безболевое воздействие с приятными мечтаниями. В этот миг все полученное удовольствие от принятой пищи и восхитительной Лалии испарилось, как разлившийся эфир. Я был в полнейшем ужасе от перспективы помериться силами с лучшими из оставшихся на свете и собравшимися здесь. И поклялся отплатить Руперту Квину, пославшему меня на эту галеру.

Я вполне реально оценивал его поступок.

Во-первых, мой контракт с VI Пи-Эн почти истек и он знал, что нужны будут ужасные угрозы, чтобы продлить его. Итак, я больше не работал на него. Следовательно, его не волновало, что произойдет со мной.

Во-вторых, это удобный случай отыграться. Что заставит побледнеть все прочие службы. Он придерживался теории: поддайте своему агенту хорошенько, и он совершит чудеса. Я уже боялся и знал, что призывы к порядку, переданные им через Хоннейбана, только подтверждают это.

В-третьих, я ничего не стоил, а мог заработать массу денег. Неплохая возможность поставить на ноги пошатнувшийся бюджет. Тем более, что это ничего не стоит, так как выдали мне двадцать две тысячи, а в Великобритании осталась моя двадцать одна тысяча — деньги, по настоянию начальства вложенные мной в казну.

Большие Шпионские Гонки!

А мое неминуемое участие несло все отпечатки извращенного, но великолепного ума Квина. Он ничем не рисковал, кроме суммы в двадцать две тысячи фунтов и потерей посмевшего быть невежливым с ним агента. Напротив, выиграв секреты, можно удвоить его продуктовые запасы и иметь достаточно наличных, в которых он очень нуждался. Я тяжело вздохнул и мысленно спросил себя: сколько может заплатить хороший букмекер, если я дотяну до тридцати? Если бы мои страховые агенты знали, как я зарабатываю на жизнь, они давно бы уже валялись на диванах у психиатров с Уорли-стрит. Я опустошил свой стакан и испепелил взглядом Хоннейбана.

— Эти соревнования, — продолжал невозмутимо Петерс, — должны реабилитировать старые методы шпионажа. Это все, что я смог сделать… И потом невозможно ведь создавать каждый год призовой фонд для лучшего шпиона. Плачевно, очень плачевно. Есть ли у вас вопросы?

— Да, исходя из вашего опыта, каким образом проходит трудная и опасная работа, в которой ничего не выгорает?

Он усмехнулся и указал вилкой в сторону Хоннейбана, продолжавшего обжираться.

— Теперь ваш черед, я думаю.

Хоннейбан повернул ко мне свои бесцветные честные глаза. Он был настолько добропорядочным розовощеким мальчиком, любителем пива и радетелем живота, что не знающие его люди доверили бы ему, без колебаний, своих жен и все имущество. Он развалился на стуле и проглотил все то, что оставалось в его пасти, что вызвало на лице гримасу боли.

— Неужели вы хотите проделать это, Макальпин?

— Ради вашего начальника, конечно, нет. Теперь просветите меня.

У него появилась счастливая улыбка. Я вспомнил, что многие заточенные в камеры для заключенных в Нюрнберге вампиры выглядели как честные, невинные и добропорядочные люди, любящие своих арийский детей и немецких овчарок.

— Квин сказал, что если вы не будете участвовать в этом соревновании, не приложите усилий для победы, случится следующее. Первое: деньги, которые вам были выделены и конвертированы в дело, будут конфискованы.

Это удар ниже пояса, но не убедителен.

— Второе: ваше возвращение в родное отечество не будет желательным, и, в случае вашего возвращения, правительство Ее Высочества не будет расположено долго терпеть вас.

Что означает экзекуцию. В действительности это означает одно — пулю в затылок. Даже не задумывайтесь, что Квин не способен на это… Никто долго не живет в деле, основанном на угрозе, если эта угроза не исполняется.

— Третье: если вам вздумается укрыться за рубежом, по состоянию здоровья, заинтересованные службы сочтут обязанным сообщить могущественным друзьям или даже врачам, в зависимости от того, о ком идет речь, что на их территории укрывается двойной агент и опасный изменник.

Что означает долгие годы заключения или даже скрытое уничтожение в иноземной тюрьме, без процесса, естественно. Квин действительно верен своему мерзкому персонажу.

— Но если я не выиграю гонки? Вы знаете, я не супермен. В мире много агентов лучше меня.

Хоннейбан расцвел в улыбке.

— В случае, если вы проиграете, но при условии, что вы приложили необходимые усилия, ваше будущее будет зависеть от арбитража вашей службы.

Что в действительности очень хитро. Если, в зависимости от обстоятельств, наша фирма будет не в состоянии вернуть в казну деньги или микрофильм, Квину необходим козел отпущения. В чистом виде экзекуция виновного сотрудника будет действенным средством для демонстрации верховным правителям, что он не шутил. Глядя на Петерса, я бессильно развел руками.

— Когда вы сказали, это начнется?

Он перекатывал между большим и указательным пальцами очаровательный сосочек девушки. Невозможно не находить его симпатичным, несмотря на измены, страдания и смерти, неизбежно сопровождавшие его карьеру.

— 17 числа этого месяца. 17 — одно из моих любимых чисел в рулетке. Вы не игрок, случайно?

— Не в том случае, когда идет речь о моей жизни. По крайней мере я не сделал бы этого, будь у меня выбор.

Петерс блаженно улыбнулся.

— Но какое вы получите моральное удовлетворение! Какое бы преступление вы не совершили, вы всегда можете сказать, что действовали против воли.

— Эсэсовцы пользовались этим же, — сухо заметил я тогда, как он вновь улыбнулся.

До 17-го еще четыре дня, и я не видел необходимости убивать время в Лондоне. Есть еще время порезвиться, прежде чем отправиться рисковать жизнью в ловушке, устроенной для меня. Я спросил мнения Петерса.

— Конечно, конечно. Сейчас начало года и у нас какое-то количество свободных апартаментов. Теперь, когда вы внесли этот роскошный взнос за право записи, Океанский клуб может разместить вас. К несчастью, мы не можем предложить то же самое мистеру Хоннейбану, ибо он не конкурент. У нас есть несколько относительно удобных хижин с соломенными крышами, используемых прислугой клуба. Я думаю, что там вполне можно разместиться.

Больше нечего было добавить. Мы начали пить кофе. Мы с Петерсом любезно беседовали. Хоннейбан дулся в своем углу. Он ушел вместе со мной после того, как Малыш получил указание заказать мини-такси. В вестибюле, пока мы ждали машину, мажордом пожал мне руку.

— Надеюсь вновь встретиться с вами, сэр. Удачи в гонках.

У него что-то было в руке, и это что-то я забрал в свою. Нас, Хоннейбана и меня, отвезли на пляж. Он даже не сказал, а бросил мне таинственное предупреждение.

— Не забудьте, Макальпин, — сказал он, глядя на великолепный пейзаж сквозь очень темные квадратные очки в тяжелой оправе, — что я все время буду у вас за спиной. Мои хозяева вовсе не довольны доверием к вам этого маленького мерзавца. Я не знаю, за какую ниточку он дернул, но вы оказались единственным британским агентом, отправленным на соревнования. Естественно, я там буду не для помощи вам… Это повлечет вашу дисквалификацию. Я буду там для контроля, чтобы вы выполнили все как надо.

Он многозначительно хлопнул себя по талии. Этот кретин вполне мог быть напичкан вплоть до шерстяных носков скорострельными побрякушками.

— Жаль, что не назначили на эту работу вас, — бросил я. — Ведь придется соблазнять, вы непременно выиграли бы.

Он замкнулся, как раздраженная вошь.

В моем замке было все, включая телефон в каждой ванной комнате, по которому можно заказать что пожелаешь, хорошо набитый холодильник и бар. Телевизор, естественно, цветной, показывал старые фильмы, перемешанные с порнографическими короткометражками. Переданная Малышом записка, согласно старым шпионским правилам, была на рисовой бумаге. Я ненавидел рисовую бумагу, но, прочитав ее, съел, пропустив приличную дозу Бакарди с горьким лимоном. Она гласила: «Хилтон в Лондоне, а не Хитроу в Лондоне». По-видимому, Петерс совершил безумную ошибку, думая, что Хоннейбан работает на тех же, что и я. Надо отдать Квину должное. Он никогда не позволил бы типу вроде Хоннейбана приблизиться к желанной вывеске VI Пи-Эн. (По моему мнению, он не мог получить подобное дело для нашей невероятной службы, не упирая на факт, что Мали не является ни восточным, ни западным блоком и, следовательно, должна быть его вотчиной.) Естественно, он не посмел рисковать, допуская соперничающие службы к соревнованию… из опасения, что не выиграет. В официальном плане будет лучше, если он проиграет, но трофей не принесет кто-то другой.

Что до меня, то я был окружен сказочной роскошью и считал возможным ею пользоваться. Я взял плавки, вышел из своего бунгало и ступил на покрытую травой дорожку, из-за климата поливаемую каждый день, чтобы сохранить свежесть, затененную пальмами и ведущую к ближайшему бассейну. Я остановился только, чтобы купить сигарет с марихуаной, два доллара за пачку, и без единого листика табака для смягчения действия. Там были практически все марки сигарет, производимые в мире.

Бассейн был в форме сердца и совершенно голые малийцы обоих полов плавали в нем, смеясь и вызывая интерес. Уставшие и напыщенные миллиардеры, принимающие солнечные ванны в бермудах, предпочитали оставаться в шезлонгах. В их глазах всегда читается не выходящих из их голов банковский счет. Они поглощают содержимое своих стаканов, подобно обезвоженным лягушкам, и молятся, чтобы не случилось кризиса до того, как к ним придет малиечка. Нырнув в бассейн и несколько раз переплыв его, я очень довольный своей формой в сравнении с этими денежными развалинами, вышел и растянулся на ближайшем надувном матрасе.

Ко мне подошла и уселась рядом малиечка в бикини.

— Могу я что-то сделать для вас? — спросила она.

Я достал сигарету из впервые увиденной подобной пачки маленькое розовое сердечко.

— У вас нет огонька?

Она ушла своими маленькими ножками. Видя все эти забавы вокруг, я был настолько задавлен мыслью о возможности моей гибели, что старался как можно быстрее оказаться под действием наркотика. Она вернулась с золотой «Зиппо». Я прикурил. Травка была отличная. Не успев и глазом моргнуть, я уже почувствовал ее действие. Каждой порой своего тела, купающегося в солнечных лучах. Даже толстые миллиардеры с их огромными сигарами и животами стали мне гораздо симпатичнее. Я решил, по логике наркомана, вернуться сюда в случае удачи и жить здесь до конца своих дней. Или, может быть, попытаться завербоваться в империи Петерса. Может быть, он возьмет еще одного (очень молодого) шпиона, если тот справится.

— Банзай! — бессильно воскликнул я, куря вторую сигарету, и рассмеялся своей собственной шутке. Внезапно девушка тоже рассмеялась. Я плакал от смеха, когда хорошо знакомый мне голос вернул меня на землю.

— Еще травки, Филипп?

Я поднял глаза и увидел в желтом бикини тощую фигуру Стефани с темными волосами, спадающими подобно занавесям. Карие глаза скрывали темные очки. Моя старая подружка из Штатов.

— Стеф, — воскликнул я, и некоторые лежавшие неподалеку отдыхающие недоброжелательно посмотрели на нас. — Что ты делаешь на этом тропическом острове?

Она уселась на корточках рядом со мной и взяла мою сигарету. Ее глаза засияли, и она глубоко затянулась, немного закашлявшись, ибо это было слишком резко.

— Один из моих соотечественников, вон тот коротышка атлетического сложения с выпадающими волосами, пожелал увести меня подальше от лондонского бара. Он напичкан деньгами… Он производит боеголовки ракет или что-то в этом роде… не знаю.

Это похоже на Стефани. Она умирает от голода в чужом городе вдали от родного дома, рыцарь, делающий деньги, вырывается в ее жизнь. Он спасает ее от блуда. После чего она вновь скрывается, ибо на ней хотели жениться, или удушить ее, или что-то еще. Появился производитель ракет и сел рядом. Выглядел он поприятнее, чем большинство толстомордых. В считанные секунды мы все до смерти накурились и были очень счастливы.

Его звали Зеке или еще как-то, но на библейский манер. Стефани говорила — он то, что надо. Я был с ней согласен. Он не докучал своими деньгами и не утомлял разговорами о своем бизнесе, зато согласился заплатить по счету и улыбнулся, показывая великолепно пломбированные зубы. Он не спросил даже меня, как это делали до него, почему Стефания такой взбалмошный ребенок, ибо она не только мила, и я могу позволить выправить ей мозги. Очень жаль видеть падение ее таланта (пусть и слабого) и ее живости (она чуть живее мертвеца вне гроба). Когда вам говорят, что все богачи негодяи, не верьте этому. Только часть из них очень скучна и слишком изнурена, ибо еще больше денег — единственная вещь, которую они не могут купить.

Я мало видел Хоннейбана в последующие дни. У него случился солнечный удар. Он казался развалиной. Может быть, это солнечный ожог съедал его или клопы в хижине, но он очень чесался. Вообще у него был не слишком счастливый вид и большую часть времени он проводил за потреблением холодного пива у посадочной полосы, ожидая, когда я попытаюсь убраться, чтобы последовать за мной.

В обществе Стефани и Зеке было восхитительно. Отчасти потому, что он все оплачивал, а еще из-за того, что оба были мне симпатичны. Несколько месяцев назад существовала безумная платоническая связь между Стеф и мной. Пусть говорят все, что угодно о новой морали, но ужасно трудно сделать так, чтобы спать со всеми встречными девушками. Это так же тяжело, как и обратное. Я никогда не был сторонником общепринятых правил и люблю время от времени иметь дело с девушками, не претендующими больше чем на дружбу.

В конце концов я отправился к Хоннейбану сказать о своем отъезде, чтобы он заказал место в том же самолете. Я знал, что он это тут же сделает, увидев мое имя в списке пассажиров. Мне не хотелось слышать восклицаний, когда он окажется сидящим напротив меня: «Ах, я все же поймал вас». Он поворчал, но оказался там, когда я прощался со Стеф, прежде чем подняться в «Де Хавиленд».

Я провел с ним два часа в Карачи, задыхаясь из-за того, что отказала система кондиционирования, прежде чем мы поднялись в самолет ПАНАМ на Лондон. Я принял снотворное после взлета… Мне предстояли долгие часы перелета, хотя я не переносил эти наполненные керосином внезапно падающие машины. В Риме я еще спал и проснулся лишь перед Англией. Хоннейбан привычно бодрствовал, следя за мной, весь перелет. Я представил себе, что он думает, будто у меня спрятан небольшой парашют в кобуре.

В Лондоне у него камень с души свалился, и мы вместе созерцали нашу метеорологически прекрасную отчизну.

— Ну, Хоннейбан, моя машина на стоянке. Позвольте мне немного поберечь трещащий по швам бюджет Си-Ай 6.

Он даже не поблагодарил, когда высаживался у Марбл Эпр.

— До скорого, — сподобился буркнуть он, направляясь в метро. Я вернулся к себе и позвонил Жозефине. Та была свободна, благо было девять часов вечера, и примчалась на такси в Хэмпстед. Она разбудила меня, но мне не составило труда открыть ей.

— Филипп, как ты загорел, — сказала она, сбрасывая демаркационную полоску купальника.

Как прекрасно вновь ощутить британский комфорт!

Глава седьмая

Вперед, вперед, сыграй игру!

Военный клич развалившейся империи

Следующее утро было 17-е. Я тщательно оделся, выбрав рыжеватую куртку с воротником «регент» и брюками в тон. Рубашку я надел с жабо, зато без галстука, а на ноги — замшевые ботинки, чтобы прилично выглядеть.

Большой хронометр VI Пи-Эн я бросил в армейский рюкзак рядом с пуговицами для воротничка и манжет, резинками, отпускными фото, иностранными монетами, тромбонами и другими вещами, о которых говорят с оптимизмом, что когда-нибудь они понадобятся. Затем я надел на руку мои сверхплоские золотые часы. Я люблю выглядеть преуспевающим человеком. Это заставляет кредиторов быть менее агрессивными.

Я вышел через черный ход, мимо австралийцев, но часть из них спала, а часть уже была в колледже. Их комната в холле, карикатура на рекламу жилища, была по-кладбищенски тиха. Я выскользнул на параллельную улицу, но там в это утро кое-кто был. Грузовик, с надписью «Захватите немного счастья с цветами» — типичный юмор гражданской службы, — с двумя ничего не делающими пассажирами, стоял так, чтобы можно было заметить мое появление на улице. Чтобы позабавиться немного, я подошел к ним и постучал по стеклу.

— Продолжите слежку или откажетесь? Во всяком случае, вы знаете, что я отправляюсь в аэропорт.

— Недоумок, — отрезал один из типов, прежде чем его одернул шофер.

— За кого вы нас принимаете? — спросил шофер, пытаясь спасти цветочное прикрытие.

— Надеюсь, что вы не из мафии.

С этими словами я удалился. Было прекрасное утро, какое иногда британские острова дарят весной, задерживая массовую иммиграцию. Даже деревья, вечные жертвы бактериологической войны, театром которой является Лондон, распускали в надежде листву. Когда я свернул за угол, грузовик оставался еще на месте. Но я видел несколько сантиметров гибкого телефонного кабеля в бортовом ящичке. Они, несомненно, связались со своими коллегами, наблюдающими за фасадом дома. Они старались меня перехитрить.

В том месте, где улицы расходились, лондонская транспортная компания предусмотрительно разместила автобусную остановку. Несколько кандидатов на опоздание стояло там, нервно переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на часы. Уже слышались мысленно отрабатываемые извинения, как в виденном и перевиденном шоу. К несчастью, существует очень ограниченное число возможных извинений. Я прошел мимо них, старательно изучая лица, и раздвоился между типом в прекрасном синтетическом костюме и пожилым человеком, одетым в потертый плащ и поглощенным разгадыванием кроссворда в «Таймс». Есть люди, не без основания считающие, что кроссворды «Таймс» стимулируют интеллект и мораль британского функционера.

Несколькими домами дальше я вошел в магазин и купил пачку сигарет. Потом вышел, снимая на ходу целлофановую упаковку. Человек в плаще невинно прохаживался там, поглощенный интеллектуальным занятием. Был ли он один, или еще какие-то хитрецы, или они использовали для слежки двоих?

Я купил восьмицентовый билет и дождался автобуса. К счастью, он был полон и я локтями проложил себе дорогу к передней двери. Человек в плаще остался зажатым в середине автобуса, и в тот момент, когда двери стали закрываться, я вышел из него. Возможно, что он понял мое намерение, но не мог ничего поделать, ибо автобус был набит пассажирами, как бочка селедками. Я отошел от остановки и сел в такси. Говорят, что хороший агент чувствует шестым чувством, что находится под наблюдением, как чувствуют отличные пилоты неполадки с самолетом при отсутствии внешних признаков. Я чувствовал себя отвратно, но я не воспринял это как вдохновение. Когда я чувствую угрозу, мне всегда не по себе.

Я вышел из такси в одной из пробок, чтобы оторваться, если они были на машине, и вошел в метро, направляясь к Марбл Эпр. Мне нужно было сделать пересадку, и я вышел из вагона, когда двери закрывались. То же самое я сделал на Марбл Эпр. Затем я вошел Гайд-парк и направился к Серпантину. Можно удостовериться, что за тобой не идут, только в малолюдном месте, где легко осмотреться. Я прошел по краю водоема, глядя на следовавших за мной, как нищенки, уток и гоняя клеветников-голубей. Зеленый цвет успокаивающе подействовал на меня, и я даже улыбался самым ужасным няням, толкающим коляски с драгоценными малышами.

Как прекрасна жизнь… Отметь это, Макальпин, и сделай все возможное, чтобы выжить.

Я проследовал до «Хилтона», прошелся в двух шагах от «Плейбой Клаб» и рядом с гранитом и позолотой посольства США. Надо отдать должное американцам… Они здорово заботятся об облегчении жизни своих граждан. Я вошел туда и направился в приемную. Было еще слишком рано, и все служащие были в моем распоряжении.

— Я жду телеграмму. На фамилию Макальпин.

Один из них ушел и вернулся с пакетом. Я дал ему десять шиллингов, чтобы смягчить шок потери. Прочтя на ходу телеграмму, я сел в такси, всегда стоящее там в ожидании богатых туристов. Я велел шоферу направиться в Сити, прикурил «голуаз» и опустил стекло. Затем я разорвал телеграмму на четыре части и сжег каждую отдельно. Сделал я это для того, чтобы не устраивать пожара в своем бауле. Я растер в порошок пепел и с удовлетворением развалился на сиденье.

Первые указания были кратки:

«Сейф 2371. Уайлд банк. Бишопсгейт».

Уайлд банк был одним из старинных заведений, где на вас даже не посмотрят, если у вас нет сотни тысяч фунтов. Звание пэра или что-то на этом уровне заставит быть с вами любезными. Я чувствовал, что первое дело связано с коррупцией, вымогательством или шантажом.

Выйдя из такси, сохраняя осторожность, я прогулялся несколько раз по станции метро Банк, большому залу, похожему на кроличью клетку неопределенного цвета. После того как я принял все необходимые меры предосторожности, мне не хотелось попасться в последний момент.

Сити был тих, и лишь бронированные грузовики на погрузке создавали помехи движению. Кто знает, где больше, чем в финансовом сердце Европы, чувствуется пульс деловой жизни и оборота средств. Но британский флегматизм продержится дольше, чем наш фунт.

Вот краткая история Уайлд банк. Его основатель — образованный, но лишенный средств, сын торговца кофе в Лондоне, взрастивший нескольких капитанов морского флота Георга III. Один из его друзей имел счастье первым принести в страну весть о победе под Трафальгаром. Эту новость юный Уайлд узнал прежде, чем она достигла Адмиралтейства… небольшая дружеская услуга. Уайлд тут же все спускает на неустойчивом рынке. Разражается невероятная паника. Акции стремительно падают. Уайлд бешено скупает их. Объявляется официальная победа. Всеобщее ликование. На рынке тут же все акции резко растут в цене. Состояние Уайлда сделано.

Немалое количество самых старых и всеми уважаемых заведений прошли сквозь сомнительные дела. Банковский зал у Уайлда для простых вкладчиков, нуждающихся время от времени в наличности, отделан оранжевым мрамором и напоминает мне викторианский писсуар. Я рассмотрел всех служащих и кассиров, свободно держащихся и услужливо улыбающихся. Мне понадобилось три минуты, чтобы найти нужного мне человека. Рост — метр восемьдесят пять, в отлично сшитом костюме, но с потертостями на рукавах, уставной галстук, короткий подбородок и длинные зубы. Около двадцати четырех лет, прирожденная канцелярская крыса. У него светло-голубые глаза, он носит легкий перстень с печаткой, очень легкий и очень роскошный. Не забудьте, что я вынужден работать с подобными людьми, отбросив остатки благородства.

Сделав вид, будто ошибся местом и чтобы убедиться в этом, я направился к выходу. На привратнике была прекрасная бежевая униформа и высокая шляпа с золотым галуном. Если бы я сказал ему, а это было правдой, что он одет по последней моде с Портобелло-роуд, он бы мне не поверил. По его загорелому лицу и манере держаться можно было сказать, что он служил в том же самом полку, что и исполнительный директор.

— Не могли бы вы мне помочь? — спросил я.

— Да, сэр?

— Здесь есть молодой кассир. Я узнал его, мы учились в одной школе. Я не могу вспомнить его имя… Это ужасно неприятно, вы знаете. У него голдстримовский галстук. Такой высокий тип с рыжими волосами.

Он улыбнулся от сознания того, что может проявить свои энциклопедические знания по истории Уайлд банка. Он рассказал бы все об этом банке, будь у меня время.

— О да, сэр. Вы говорите о мистере Чимсе-младшем. Бамбере Чимсе.

Я взволнованно поблагодарил его за «воссоединение» с мнимым однокашником, которого так давно не видел. В одиннадцать часов я сидел у Лиона и выпил три чашки кофе, наблюдая за тем, как чернокожая служанка моет полы.

Без пяти час я вернулся в укромное место и принялся наблюдать за впечатляющим входом в Уайлд банк. Секунда в секунду Бамбер Чимс, если выполнявший функций привратника экс-гвардеец не солгал мне, вышел с видом заблудшей овечки, прижав к себе свернутые в трубку бумаги.

Я следовал за ним на приличном расстоянии до того момента, как он вошел в бар в полуподвале, полный импозантных людей в темных одеждах с желтизной на щеках, потягивающих розовый джин. Чимс взял приличный сэндвич с засохшей ветчиной и полпинты выдохшегося пива. Я заказал боллс со льдом и приблизился к нему.

— Чимс, Бамбер Чимс, старина! Сколько лет я тебя не видел? Наверное с вечеринки у Анжелы, в ее ужасном доме в Челтенхеме? С Джони Уэйни? Вечер, на котором он так набрался, что разбил машину, возвращаясь к себе?

Он кисло улыбнулся, возможно, потому, что его часто останавливают совершенно незнакомые люди.

— Ты не забыл мое имя? — Я рассмеялся, чтобы бедолага почувствовал свою вину. — По правде говоря, мне пришлось спросить твое имя у привратника.

Его это несколько успокоило.

— Я вспомнил тебя, узнал… Припоминаешь вечер в Каберленд Террас? И чертова старину Тома, бегущего голым по Ридженс-парк? В шестидесятом году? Лэмб, Джаспер Лэмб.

На его крохотном ротике вырисовывалась улыбка. Его голос, некое подобие блеяния, еще больше подчеркивал его принадлежность к пушистым братьям.

— Конечно, Джаспер. Какое-то время я не мог поверить, старина.

— По стаканчику… Что ты предпочитаешь?

Его черты вновь посуровели.

— Розовый джин, если возможно.

Я ободряюще улыбнулся.

— Это топливо для подводных лодок. И ты это пьешь?

Я заказал ему джин, и он его проглотил… Он был то, что нужно. Глупый, бедный, немного не в себе. Мы пили, и я продолжал болтать о незнакомых друзьях и непроисходивших событиях. После третьего джина его затуманенный взгляд стал стекленеть. К сожалению, я должен сказать, что он потреблял алкоголь ни как офицер, ни как джентльмен.

— Послушай, старина, — сказал я, озираясь на банковских служащих, — у нас готовится одно дельце. Вы знаете, я работаю в рекламе. Нам нужны кое-какие советы по банковскому делу. Это может кое-что стоить.

Я жестом указал на мое одеяние, как бы показывая, как рекламные менеджеры обязаны одеваться… но он и так отлично понял. При виде такой блистательной перспективы его затуманенный взгляд оживился.

— Я польщен, Джаспер, польщен.

— Отлично, старина. Как насчет пообедать сегодня вечером? В восемь у Каспара, в единственном трехзвездном ресторане Смоки Ласкелла с прекрасной кухней?

— Ты меня ставишь в тупик, — проблеял он, и я задался вопросом: что за странный вкус может перевесить отличную кухню. — У меня уже занят сегодняшний вечер. К сожалению, я совершенно не могу отказаться.

Из-за дочки богатого фабриканта пластмасс? Объявление о свадьбе в «Лондон Лук» с фото и скромный заработок, позволяющий подновить загородный дом Чимса? Но у него вид человека, не готового вступить в брак… Даже за всю нефть Аравии.

— Можно просто пропустить стаканчик? — умоляюще спросил он. — У Поттера, в шесть?

Я тотчас согласился, похлопав его по спине и предложив еще стаканчик джина, прежде чем расстаться. По крайней мере, я буду знать, что так обязывает его этим вечером. Может быть, он принимает наркотики? Нет, судя по тому, что он пьет.

По кредитной карточке я взял в банке пятьсот фунтов. С этим я рассчитывал получить любые сведения, включая последнее заявление президента, такого же жалкого алкоголика. После этого я отправился в бюро путешествий и заказал простое путешествие в Ниццу. Получил билет и положил его с сотней квиновских фунтов в конверт. Затем вошел в телефонную кабину и связался с Жозефиной.

— Филипп, дорогой, — ответил томный голос, а кто-то громко, чтобы было слышно, прокомментировал: «О Боже, Жози вновь в огне».

— Жозефина, моя любимая пышечка, что ты скажешь о поездке в Ниццу с полным пансионом? А я приеду к тебе чуть позже.

Она задохнулась от счастья, и кто-то похлопал ее по спине, чтобы успокоить.

— О дорогой, я безумно рада. Когда?

— Сегодня вечером.

Она издала еще какие-то звуки сорвавшимся голосом, обещая мне верность до конца своих быстро убывающих дней. Я сказал ей, в каком отеле остановиться, и пообещал непременно приехать к ней на эти роскошные берега. Сомневаюсь, чтобы правительство прослушивало телефонную линию их бардачка. Я написал ее имя и адрес на конверте и ленивым жестом остановил проходящее такси. Оно тормознуло у края тротуара с ужасным визгом, под сигналы взбешенных водителей двух машин, ехавших следом и старавшихся не задеть своим хромом его багажник.

— Не могли бы вы доставить это? — спросил я, протянув конверт и фунт.

— Да, шеф, с удовольствием.

— Это очень спешно, не откладывайте, пожалуйста.

Остановленный мной таксист, быстро перестроившись, исчез в потоке машин. Я спокойно пошел по Кэннон-стрит и спустился в метро.

Я решил, что это встряхнет министерство, столь интересующееся мной, которое, разумеется, должно знать о существовании Жозефины и следить за ее поступками, если прелестное дитя вдруг отправится на Лазурный берег. У них должна болеть голова от того, что я каким-то образом улизнул из их сетей, а это облегчит мое пребывание в Англии. Я сказал себе также, что неплохо иметь оплаченного мной агента, обосновавшегося в Европе, на случай, если нужно будет что-то быстро провернуть. По условиям гонок я имею право завербовать Жозефину Серджент.

Послеполуденное время я провел в дремоте под сенью деревьев на Ройал-авеню. Я предчувствовал, что вечер будет трудным и мне надо быть в форме. Пожилые дамы прогуливались со своими маленькими пузатенькими собачками, заставляя голубей перепархивать с места на место. Шум с Кингс-роуд едва долетал сюда, и я вскоре заснул.

Я проснулся в пять часов с пересохшим ртом, отправился в супермаркет на углу и взял молока на шесть пенсов. Я причесался, глядя в витринное стекло, приглашая всех прогуливающихся местных жителей подойти прихорошиться. Затем я зашел в бистро, а выйдя, уселся на тротуаре, поглядывая на ножки проходивших девушек. Как приятно было так сидеть и потягивать из стаканчика, глядя как собратья, сгибаясь под тяжестью пакетов, упражняются в ходьбе в час пик. Главное очарование бездействия в том, что можно наблюдать за остальной частью мира, спешащей во все стороны на уставших ногах. Рассказывают, что в другом бистро на Кингс-роуд один шутник добавил сок мухоморов в сахарницы. Было интересно наблюдать за людьми, мечущимися во все стороны, не зная почему. Надо сказать, что к подаваемому иногда кофе даже не надо добавлять подобного сока, чтобы неважно себя почувствовать.

Направляясь к Поттеру, я поглядывал на лавчонки, торгующие одеждой. Я не ощущал себя немодно одетым, но чувствовал, что необходимо купить плащ. Хорошо одетые секретные агенты весной носят плащи. Предпочтительнее до колен и из ткани веселой расцветки.

У Поттера сидели несколько американцев, наблюдавших за происходящим, потягивая английское пиво. Я уселся у окна и потягивал виски, крутя в руке джин для Чимса, чтобы убедиться в равномерном распределении розовою цвета. Конечный результат был похож на парафин, таким образом, моя утренняя шутка была отчасти правильной. Он пришел с десятиминутным опозданием, весь в поту и очень взволнованный, и залпом опустошил стакан, прежде чем решился заговорить.

— Я чуть было не задохнулся в этом дерьмовом метро. Очень странный способ передвижения. Какая-то жуткая корова со своими мешками отдавила мне все бока. Эти чертовы бабы…

Я позволил ему утопить гнев в охлажденном джине. Его светло-рыжие волосы поредели, а глаза слезились. Те, кто твердит о восточных дипломах, крутящихся по семь веков вокруг да около, прежде чем приступить к делу, никогда не видели обсуждающих дела английских джентльменов. В семь часов мы перестали обсуждать Бал Дебютанток, чтобы перейти к делу.

— Кстати, к разговору о банках, — небрежно бросил я. — В самом деле меня интересует всего один момент.

— Джаспер, дорогой, что я могу сделать для вас?

— Речь идет о сейфах.

— Это ужасно. У Уайлда их целый зал. Люди кладут туда свои драгоценности. Я не удивлюсь, если окажется, что все они преступники. Я знаю некоторых, с кем мы учились в школе, ставших отпетыми мошенниками. Один угодил за решетку на четыре года. Уже третий раз его сажают за воровство.

— Нас интересует определенный сейф.

— О, а почему?

— Триста фунтов за просмотр содержимого.

Ему, подобно запоздалому восходу за полярным кругом, понадобилось какое-то время на то, чтобы врубиться.

— Но… но… Послушай, я хочу сказать…

Я подтолкнул к нему стакан, и он конвульсивно схватил его.

— Это пара пустяков, Бамбер, милый мой. Мерзкое, отвратительное, выгодное и пустячное дело.

Он поупрямился немного, следуя полученному воспитанию, прежде чем начал торговаться.

— Я абсолютно не в состоянии это сделать. Мне очень жаль, поверь мне, — он посмотрел на часы, будто его поджимало время. — Знаешь ли, я должен чтить банковские правила. Президент — друг моего отца.

— Мы можем сторговаться на трехстах пятидесяти фунтах. Это даст тебе возможность провести немало дивных вечеров. Разумеется, это чистыми.

— Джаспер, старина, подумай только…

Мысль о таких деньгах заставила дрожать его голос.

— Из чистого любопытства, о каком номере идет речь?

Значит, его можно купить, вместе с его образованием и всем остальным.

— 2371. Скажем, четыреста фунтов, но на этом остановимся.

Он пожал плечами, пытаясь ломать комедию, но в его взгляде я заметил нечто. Должно быть, вспомнил номер, и это меня насторожило. Он вновь с сожалением посмотрел на часы, и я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он кого-то ждал, и этот некто должен был прийти с минуты на минуту.

— Пойду закажу еще стаканчик, Бамбер. Подумай, пока я не ушел. Четыре сотни чистыми.

Я отошел от него и быстро затерялся в толпе. Снял куртку, надел темные очки и отошел на достаточное расстояние, продолжая время от времени наблюдать за ним сквозь лес жестикулирующих рук и сигаретный дым. Он несколько раз осмотрелся вокруг, но было столько народу…

Мне не пришлось долго ждать. Некто знакомый появился в толпе, расталкивая людей длинными ухоженными пальцами, и уселся напротив Чимса.

Он не был похож на человека, предпочитающего держаться в тени. На нем была рубашка с золотистыми арабскими письменами на зеленом фоне. Лимонного цвета брюки напоминали о каком-то балете. На ногах у него были замшевые фиолетового цвета сапоги до колен. Но я узнал бы эти оттенки черт знает где. Это весельчак с «голуаз», встреченный мной в лавочке «Джойбой». Забавно…

Я расположился таким образом, чтобы их было видно на отражении в стекле, но меня бы они не заметили. Француз тем не менее пробежался взглядом несколько раз по залу, лаская при этом руку Бамбера. Они говорили о чем-то серьезном, но у меня было столько же шансов их услышать, как у мыши, взывающей о помощи при бомбардировке. Они поднялись и, осмотревшись еще раз вокруг, принялись прокладывать себе путь к выходу. Я запаниковал, но выручили неустанные тренировки. Рядом со мной находился юный американец, на майке которого под прекрасным «никоном» виднелась эмблема его университета. Я обнял его за плечи.

— Позвольте мне воспользоваться вашим аппаратом. Я сейчас сделаю снимок века.

Я снял аппарат у него с шеи и попытался проскользнуть мимо двух типов, мускулами и резким запахом дезодоранта блокировавших мне дорогу.

— Эй! — крикнул янки, следуя за мной.

— Я тут же вернусь, малыш, — пообещал я, но засомневался, что он меня услышал. Выскользнув на улицу, я пожалел, что завел великолепный и незаменимый плащ с капюшоном, чтобы им прикрыться.

Чимс и мой красавчик пересекли улицу и вошли в достаточно солидный дом. Я вовремя проскользнул следом, чтобы заметить их исчезновение на лестнице. Дом был разбит на несколько квартир и студий, занятый художниками и фотографами, — настоящий инкубатор творцов моды. Спрятавшись у двери, я видел, как француз открыл одну из них.

Я прижался к стене, боясь, что он осмотрится, прежде чем войти. Выждал пару минут, не высовываясь, пока дверь не открылась, а затем, к моему сожалению, закрылась. Потом я прокрался к этой двери. Старый, простой замок… Достав свою пластиковую карточку, выждал еще пять минут, позволяя им устроиться, затем открыл и увидел перед собой узкую лестницу с зеркалом наверху. Добротный ковер, темно-красные стены, прекрасные гравюры Парижа — я всегда знал, что в тихом омуте черти водятся.

На небольшую лестничную площадку выходили две двери. Из-за большей слышна музыка. Вторая маленькая, ее-то я и открыл тихонько. Оттуда вывалились две швабры, которые я подхватил, чтобы они не загремели. Посмотрел в замочную скважину. Было почти темно, и мне не был виден источник света, отбрасывавший светлый конус. Пришлось приложить ухо к образовавшемуся проему. Слышались голоса, но труба Майлза Девиса их перекрывала.

Пришлось спуститься по лестнице и тихо выйти. Покосившиеся стены бесчисленных ателье были связаны маленькими переходиками, построенными как Бог на душу положит, и целиком застекленные. Не потребовалось много времени, чтобы найти пожарную лестницу… Видимо, фотографы часто работали наверху. Я поднялся по ней и оказался на совершенно плоской крыше с пирамидами застекленных рам, торчащими как муравьиные кучи. Иные были не освещены, а некоторые светились, словно фары. Можно было представить, что находишься над посадочной полосой лондонского аэропорта.

Я пробрался между этими рамами до места, где прикинул расположение квартиры француза. Может быть, он любил наблюдать звезды, или слишком занят, а может быть, просто небрежен. Как бы то ни было, он не задернул всей шторы — часть была приоткрыта, видимо, зацепилась на полпути. Совершенно прозрачное стекло, вероятно, этим мазилам требовалось много света. Я подготовил «никон», проскользнул к светлому квадрату и посмотрел внутрь.

Кровать была точно по центру, в трех метрах от стекла. Комнату с высоким потолком освещали розовые рефлекторы, создавая атмосферу чувственности. Француз и Чимс, раздетые до пояса, сидели рядышком, потягивая «бакарди» с лимоном. Я знал, что это «бакарди», потому что открытая бутылка стояла на крышке проигрывателя. Снимать я начал сразу. Это был прекрасный аппарат, и я передергивал взвод как затвор винтовки.

Француз, похоже, был активным партнером, показывавшим свои тощие мускулы Бамберу. Я должен признать некоторое незнание в вопросах подобного рода. Но у меня создалось впечатление, что он изобретательный и темпераментный любовник. Нужно было окончательно добить беднягу Бамбера, потому я использовал всю пленку. Затем они какое-то время оставались недвижимы, будто мертвые, а я тем временем извлек вещественное доказательство из аппарата. Затем француз поднялся и надел брюки. Он вытащил чемодан, достал оттуда кое-какую одежду и переоделся в темно-серый костюм, сшитый, по всей видимости, на континенте.

Чувствовалось, что он спешит поскорее выйти, прихватив с собой пистолет, крошку вальтер, спрятанный в библиотеке. Проверив содержимое своего бумажника, он, усевшись на кровати, обменялся несколькими словами с еще не пришедшим в себя Чимсом. Быстрый поцелуй на прощанье, — и он исчез из моего поля зрения. На пластинке как раз была пауза между мелодиями, и я услышал, как хлопнула дверь.

Я вернулся по крыше при туманном свете луны, медленно всходившей над Вестминстером. Сияли звезды, и пока я спускался, легкий бриз заставил меня дрожать. Вновь войдя в квартиру с помощью пластиковой отмычки, я оставил фотоаппарат на лестнице. Он хорошо послужил, и мне не хотелось его портить.

Чимс во всей своей розовой наготе наливал себе очередной стаканчик. Он живо повернулся ко мне, выронил стакан и побледнел. Стакан медленно прокатился по полу, неприятно бренча, и остановился у плинтуса. Капли жидкости блестели на паркете, отражая свет. Чимса охватили стыд и паника.

— Бамбер, старина, как я рад вновь видеть тебя.

Он несколько раз открыл рот, но оттуда ничего не вырвалось, кроме жалкого хрипа. После того, что произошло, не считая поглощенного алкоголя, мое появление полностью парализовало его мозг. Я немного расслабился… Бедняга был так напуган, что боялся пошевельнуться.

— Скажи мне, золотце, часто ли проявляются твои дурные наклонности? Тем более с иностранцем. Когда я предлагал тебе четыреста фунтов, я не думал, что вам надо платить натурой. Тем более, что теперь это не нужно ни мне, ни тебе.

Я сунул ему под нос кассету, держа ее между большим и указательным пальцами как свидетельство смертельной угрозы.

— Великолепное зрелище… Кто хореограф? У меня было место на балконе.

Плечом я указал на незашторенное стекло. Он мгновенно все понял и с воплем бросился на меня, оказавшись гораздо проворнее, чем я ожидал… Может быть, оскверненная страсть придала ему эту силу. Пока я старался спрятать заветную пленку в карман, он уже был возле меня. Кассета отлетела, а я рухнул на пол вместе с Бамбером. Тем не менее я не забыл выставить вперед руки, чтобы смягчить падение.

Он был гораздо тяжелее и сильнее, чем казался. Тем более, что его научили кое-чему, скорее всего на былых занятиях по самообороне. Мы катались по полу, создавая гротесковую композицию из голых членов и роскошных одеяний. Он рыдал от ненависти и все время повторял: «Свинья, свинья, свинья!», пытаясь ударить кулаком в горло или коленом в пах.

Не думайте, что я был хладнокровен и точен. Не было ни того ни другого. Я сражался против того, кто был сильнее меня, хорошо использовал элемент внезапности и обладал силой выше средней. У него были все основания меня изувечить. Но в конце концов и я был не лыком шит и имел не меньше оснований остаться целым и невредимым. Так что в конце концов он забыл обо всем и только жалобно хватал ртом воздух в ожидании последнего удара.

Я поднял пленку и осмотрелся вокруг, ища какое-нибудь оружие. Был большой штык, французский, способный проткнуть насквозь, но не легко ранить. Он лежал в пачке нетронутых писем. Я взял его, несколько раз взмахнул и повернулся к Чимсу. Тот стоял на четвереньках с поникшей головой, но уже восстановив дыхание. Я остался в стороне, спокойно дожидаясь, пока он сможет заговорить.

— Отлично, Бамбер, — проворчал я. — Полагаю, что теперь ты умеришь свой гнев, и мы сможем поговорить о деле.

Он поднял голову. В глазах читалась бессильная ненависть.

— По крайней мере, если ты не ответишь мне на все вопросы, копии этого фоторепортажа о твоей недавней деятельности будут посланы твоим родителям, коллегам, в бригаду полиции нравов на Вест-Энд Сентрел и всем тем, кто придет мне на ум. С указанием места, где вас можно накрыть.

Чтобы облегчить тебе размышления, посмотри на этот прекрасный штык. Я не могу позволить себе убить тебя, но мои наниматели не сочтут излишним, если я слегка тебя порежу. Ну же, Бамбер, ну!

Он дополз до кровати и улегся там.

— Ты негодяй, Джаспер, невероятный мерзавец.

Должен сказать, что он прав. Я был ничтожен даже в своих собственных глазах. Но я был взволнован и боялся проиграть, тогда последует не головомойка у родителей, а моя отставка… Можно было действовать проще, но я вынужден был применить силу, чтобы он понял все… В каком-то смысле его подчиненное положение не облегчало мне жизнь, напротив.

— Перестань ругаться. Вернемся к сейфу 2371. Ты говорил об этом с твоим французским другом. Теперь расскажи мне.

Он покрыл меня еще раз, используя не только детские термины «свинья» и «корова», но и кое-что покрепче. Теперь он был готов к разговору.

— В куртке.

Я деликатно порылся во внутренних карманах и нашел большой конверт. Печать была сорвана. Вместо адреса напечатано одно слово: «Петерс». Внутри оказалось письмо на превосходной бумаге, тоже отпечатанное на машинке:

«П/152… — и ниже мелким шрифтом: — Для уточнения встретиться с мадам Меланией Омега, Сен-Тропез, Франция».

Все было подлинное, тем более чувствовалась лапа Петерса, когда я заметил, что на печати изображен двуглавый орел австро-венгерской империи.

— А твой французский дружок, куда он так быстро исчез?

Чимс невнятно пробурчал.

— Я не скажу, ты не заставишь меня предать друга.

— Я не заставлю? — переспросил я холодно и сделал несколько шагов к кровати, где он лежал. Чимс зарылся в одеяло.

— Послушай, дорогой Бамбер, ты ввязался в слишком крупную аферу. Я сознаю, что это не твоя ошибка, но что до француза, он тебе не друг… Ему нужно то же, что и мне. Поэтому не воображай, что ты изменяешь любовнику.

Я думаю, что он с самого начала знал, что тот его использовал, и этим объяснил его неожиданную вспышку.

— Не воображайте, что я не воспользуюсь эти штыком, вы заблуждаетесь, — добавил я для пущей важности.

Вот тут он и решил оправдаться и тем самым повысил мои шансы услышать то, что я хотел.

— Он поехал в лондонский аэропорт. Его самолет на Ниццу вылетает через полчаса.

Он улыбнулся, убежденный, что его французский друг недосягаем для кровавых рук Макальпина.

— Как его имя, или, вернее, под какой фамилией он фигурирует в паспорте?

— Пьер Руссен.

Раз уж он начал говорить, не остановится. Покаяние принесет вам столько подробностей, или, вернее, измена обрушит их на вашу голову… Но он считал, что в любом случае его друг в безопасности. Я же направился к телефону и набрал по памяти номер службы безопасности, предназначенный только для экстренных случаев. До сих пор мне даже в голову не приходило, что им когда-нибудь придется воспользоваться.

Какое-то время раздавались гудки, затем послышался голос. Я постарался вспомнить формулировку, которой учил меня Руперт Квин.

— Операционная, — сказал бесцветный голос из специального отделения.

— Я вызываю частную линию. Хоннейбан у аппарата. С ведома Си-Ай 16, — бесстыдно заявил я. — Подозрительный французский агент садится в самолет на Ниццу через тридцать минут. Паспорт на имя Пьера Руссена. — Я повторил фамилию по слогам. — Руссен носит длинные волосы и темные очки… Тип битника. У него пистолет вальтер. Я настаиваю на его аресте за нарушение закона о ношении огнестрельного оружия.

— Каков приоритет? — спросил глухой нейтральный голос.

— Си 4.

На том конце повесили трубку, и я поблагодарил моих безразличных фаянсовых божков за то, что овладел шпионским жаргоном. Си 4 — самый высокий приоритет. А Си 5 вообще можно использовать только в случае ядерного нападения. Это должно навести вас на размышление о его значимости. Я надеюсь, что мой фальшивый дарсетский говор хорошо прозвучит на лентах специального отделения. Прошу заметить, что обратился я за помощью не к моей собственной службе, что не послужит поводом для дисквалификации, зато позволит мне избавиться от конкурента.

Когда я повесил трубку, Бамбер разрыдался. Для него этого было многовато. Я бросил пленку на кровать и спрятал штык на полку.

— Мне очень жаль, Бамбер, — сказал я как можно любезнее, — но ты плохо разбираешься в партнерах.

Покинув ателье, я вышел на свежий и целебный воздух Челси. Начало состязаний затруднений не вызвало.

Американец, у которого я вырвал фотоаппарат, стоял на тротуаре перед баром с взбешенным видом и что-то рассказывал невысокой брюнетке, компенсирующей крайнюю узость своей юбки серебряными колокольчиками на запястьях. Каждый раз, как только она делала жест, они звонили подобно гималайским монахам.

— Привет, — сказал я американцу. — Спасибо за аппарат. Возвращаю. Мне пришлось израсходовать всю вашу пленку, но тут нет проблем. Держите, купите себе еще за мой счет.

Я сунул ему десятку из пачки, становившейся все тоньше, и тут же вскочил в отправлявшийся автобус. Мне не нужны были ни его благодарности, ни кулаки… Я даже не узнал, что он готовил для меня. В англо-американских отношениях торопиться не стоит.

Автобус повернул на Кингс-роуд, проехал вдоль многочисленных пабов, только начинавших заполняться; вдоль тротуара, вдоль грошовых магазинчиков, где продавцы молили небо ниспослать талантливых модельеров вроде Мери Квант, прежде чем их товар конфискуют за долги; мимо торговцев всяким барахлом, которые вдруг начали ставить цены в гинеях на старые подделки под Чиппендейла; мимо моих любимых заведений — Джаз-клуба, китайского ресторанчика самообслуживания и обветшалого кинотеатра. Короче, вдоль безумной Кингс-роуд, этой кипящей артерии, выходящей на пустынный край света в том месте, где Челси сливается в Фулхемом, а я думаю, что ни у кого не появляется желания познакомиться с Фулхемом.

Я почувствовал, что проголодался, но не захотел оставаться в Челси. Чимс вполне мог прийти в себя и собрать банду старых приятелей, довольных тем, что появилась возможность поработать кулаками и вздуть кое-кого из тех, кто плохо обошелся с бывшим офицером Ее Высочества.

Я вышел из автобуса и, поскольку билетный кассир находился на первом этаже, мне не захотелось утруждать его и я забыл заплатить за проезд. Пешком я поднялся к Эдит Грейв с нескончаемыми грузовиками, идущими на юг и старающимися не пропустить зеленый свет на перекрестке. Их тормоза на сжатом воздухе свистели, подобно разъяренным змеям, пересекающим вплавь Рио-Гранде, что было пустячным делом по сравнению с этой рекой железа.

Все в том же голодном состоянии я пересек Фулхем-роуд, направляясь на север… Только там есть великолепные закусочные… В «Галерее», или чем-то похожем по названию, цены были ничтожны по сравнению с качеством кухни, с хозяином мы были знакомы.

Я заказал фаршированный баклажан и стейк Россини из говяжьей вырезки, затем устроился поудобнее в кресле и выпил немного виски. Меня немного потрясло вечернее упражненьице. Теперь мне важно было, прежде всего, подробно изучить сложившуюся ситуацию.

Вопрос номер один. Что делает этот француз в соревновании? Я полагал, что он использовался Петерсом как мелкая сошка, как искусственное препятствие. Привлек его барыш, или он действительно работал на службу безопасности? В последнем случае французы не слишком будут рады видеть меня в Сен-Тропезе!.. Допустим, что найдут, кто дал сигнал по Си 4. Тогда цепные псы из безопасности подскажут Хоннейбану место назначения Пьера. Тем самым они выяснят, куда направляюсь я, следовательно, Хоннейбан вновь будет у меня на хвосте.

Вопрос номер два. Что должен делать в таком случае дерзкий Макальпин? Смыться как можно быстрее, используя паспорт Джаспера Локвера прежде, чем английская или французская секретные службы смогут дать ход делу и начнут рассылать шифровки с пометкой «совершенно секретно», где будет повторяться: «Макальпина арестовать».

Вопрос номер три. Какова система? На данный момент у меня буква и три шифра с тремя другими буквами или шифрами, или смесь того и другого. Мой следующий связной — замужняя женщина с фамилией из греческого алфавита и, одновременно, маркой всемирно известных часов.

Вопрос номер четыре. Финансы и сеть. Даже сэкономив на том, что не пришлось платить за банк, я уже достаточно издержался. Оставались только стерлинги, что означало необходимость их тайного перевода. Еще есть кредитная карточка, выписанная на мое имя. Не забыть бы взять собственный паспорт на случай контроля кредитной карточки недоверчивыми обитателями континента. Еще одно мошенничество, и черта с два пройдешь таможню.

Баклажан был великолепен, и я набросился на мой стек с таким рвением, которого заслуживает отличная говядина. В этой закусочной я никогда не перебрасывался ни с кем ни словом, используя язык только для чревоугодия. Я панически боялся, что пойдет шум о качестве пищи, подаваемой здесь, и ее цене, и войти можно будет, лишь отстояв десяток лет в очереди. Впрочем, вполне возможно, что успех вскружит им голову, как это водится, и сразу же упадет качество.

Возле меня с беспокойным видом бродил официант, но я улыбнулся ему, что-то пробормотал, и он ушел удовлетворенный. Даже персонал беспокоится о том, как здесь обслуживают.

Сеть. Жозефина должна уже была устроиться в Ницце, готовая, в случае необходимости, принять меня, унять мои желания или спрятать, если мадам Омега окажется липой. С таким древним именем, как ее, нельзя быть слишком осторожной. Я был уверен, что до сих пор вел все так, что Квин не сможет требовать смертного приговора, если я не доставлю ему сведения о китаезах. Но если Квин наложит лапу на китайскую сеть, этого мерзавца не остановишь. Американцы встанут перед ним на колени, и половина британских агентов запросится в VI Пи-Эн.

Я подписал свой чек для получения здесь же кредита, что говорило о их любезности, затем направился к Фулхем-роуд. Вопрос заключался в том, чтобы узнать, можно ли улететь из лондонского аэропорта. Я был одет очень броско, а они, естественно, послали кого-то меня отловить. Сегодня утром я весьма предусмотрительно зашел в свой скромный личный банк, чтобы забрать паспорт на имя Джаспера Локвера. Но все же лучше было бы воспользоваться Гетуиком — дочерней компанией Хитроу. К счастью, в министерстве не было моего фото, Квин проследил за этим, а описание можно изменить.

В такси я прибыл на вокзал Виктория. Мне положительно везло, и я тут же сел в поезд на Гетуик. Вытянув ноги на диване, я спокойно отдыхал. Если следующая часть пути будет такой, можно будет подумать, что у Квина в этой стране нет связей. Кто же распахнет объятья дезертиру вроде меня?

Глава восьмая

Любят крепче во второй раз.

Общее заблуждение

Полупустой «вэнгард» доставил меня в Ниццу в шесть утра. Неудачное время для прибытия, особенно когда тоскуешь от перепитого шампанского. Едва попав в Гетуик, я отметил, что единственный подходящий самолет вылетает в четыре утра. Я все же купил билет и вместо того, чтобы слоняться по аэровокзалу и нарваться на какого-то агента, вышел на стоянку. Там мне приглянулся роскошный «ролле». С моим опытом и инструментом не составило труда открыть его. Я устроился на заднем сиденье, закутавшись в широкую шотландскую накидку (из клана Ройал Стюарт для тех, кого интересует хайлендский фольклор) и мысленно отметив, что надо проснуться в три тридцать утра. Меня грубо вернули на землю разгневанные хозяева машины. Оба в плохом настроении после длительного перелета из Монте-Карло. Мужчина был особенно нелюбезен. Маленький, лысоватый, с агрессивным взглядом и брюшком, говорящем об употреблении дорогих продуктов. Я изобразил из себя француза и битника. Обругав меня, пни молниеносно уехали, обдав мои ноги гравием из-под колес. Было только два, и я отправился к барьеру, где целый час наблюдал за возней механиков с видавшей виды «дакотой».

Пройдя наконец таможенный контроль и иммиграционное бюро, я так продрог, что мне было безразлично, возьмет ли меня Эм-Ай 5, сняв предварительно скрытыми фотокамерами и предъявив ордер на арест за предполагаемые подрывные действия. Тем не менее я не увидел никого, кто наблюдал бы за моим отлетом. У таможенника не возникло и тени сомнения в моем фальшивом паспорте.

Так как я купил билет по своей кредитной карточке, то путешествовал первым классом: всегда нужно воспользоваться максимумом удобств, ибо никогда не знаешь, сколь долго это продлится. Бесплатное шампанское подавалось согласно рангу пассажиров. Поскольку нас было только пять, все прошло корректно. Я был так подавлен, что достаточно быстро опустошил полторы бутылки, и остаток пути провел без всяких историй, стараясь не казаться больным и сдержать свою отрыжку на уровне 60 децибел.

Ницца в свете утренней зари имела асептический и холодный вид. Я нырнул в такси, чтобы хоть немного согреться. Меня доставили в открытое кафе, где я наконец проглотил комок в горле, выпив несколько чашек кофе и съев семь круассанов. В восемь утра я готов был выйти на сцену.

Поскольку сезон еще не открылся, в Ницце стояла тишина. Отдыхали только действительно богатые люди, а они не встают столь рано. Но французы уже открыли свои магазинчики и, более того, гаражи. Я нашел один такой по справочнику. Там давали напрокат машины по кредитным карточкам.

Показав мне свою коллекцию жабообразных «ситроенов» и коробкоподобных «пежо», а также три «понтиака» цвета электрик, эти люди очень удивились, когда я остановился на плохоньком «2CV», имевшем потрепанный вид и рассчитанном на перепродажу менее процветающему дельцу. Но я не желал бросаться в глаза, а во Франции нет ничего скромнее «2CV», если не брать в расчет велосипед.

Так как на мне все еще было приличное одеяние, я зашел в магазин и, опять же в кредит, купил три рубашки белого цвета с коротким рукавом, пару светлых джинсов и соломенную шляпу в колониальном стиле… Просто для смеха. Там же я и переоделся — мне продали пластиковую сумку для моего костюма.

Я покинул Ниццу в моей взятой напрокат «жемчужине». Шины визжали на поворотах, мотор рычал как лесопилка, силясь тянуть тачку хотя бы на шестьдесят. Я опустил стекла и сложил крышу… Прелестно. Прикурил «Пелл Мелл» с эмблемой авиакомпании, управляя одной рукой. Вдали от английских инквизиторских взглядов и в столь любимой мной части света я чувствовал себя лучше. Дорога спокойно уходила под колеса, и я оказался в Каннах раньше, чем предполагал… Все шло прекрасно.

Я припарковал свою колымагу среди «мерседесов» и «фольксвагенов» под пальмами перед отелем, где должна была остановиться Жозефина. Было всего десять утра, поэтому его обитатели еще спали, будто в доме для престарелых. Если слишком рано вставать, создается впечатление, что к полудню день уже заканчивается. Портье позвонил в номер Жозефины и сообщил мне, что она будет очень рада меня видеть.

— А что, мисс Серджент уже заказала завтрак? — спросил я.

— Да, она его уже заказала.

— Тогда попросите прислугу с ним не торопиться, — сказал я, протянув портье купюру. Он отлично меня понял. Я люблю спокойствие, с которым во французских отелях относятся к частной жизни клиентов. У него даже не появилось желания подмигнуть.

Я вошел в лифт, поднялся в чем-то похожем на гроб до третьего этажа и постучал в дверь Жозефины. Она тотчас же открыла и бросилась мне в объятия. У мисс Серджент был такой вид, словно она уже была нагишом. Я великодушно похлопал ее по ягодицам и повел, приникшую ко мне, к кровати. Ее дородные ляжки и маленькие кнопочки грудей затряслись, когда она упала на пружинный матрас.

— Филипп, дорогой, ты не мог выбрать более удачного момента.

Все это было сказано потом, когда я уже жадно пил воду. Я едва уселся на кровати, как она пристроилась к моему животу. Она может быть очень требовательна, эта малышка, особенно когда ее будишь так рано, всего около десяти утра.

— Что будем делать? — спросила она меня приглушенным голосом, идущим из-под кучи волос, ласкающих мой пупок.

— Как только ты придешь в себя, мы оденемся и поедем в Сен-Тропез, излюбленное место художников, Бриджит Бардо и еще кое-кого из заметных фигур современной цивилизации. У меня там дельце к некой мадам Омега. Если мы столкнемся с мистером Омега, я прошу тебя быть с ним полюбезнее.

Она куснула волоски у меня на груди и поднялась проверить на ощупь состояние моих зубов.

— Нужно ли мне переспать с мистером Омега? — спросила она, покусывая мне плечо, пока я массировал ей спину.

— Там видно будет, — сказал я, и она принялась извиваться пленительнейшим образом. Прикасаться к ее коже было сродни принятию греховной ванны.

— Я прошу тебя, Филипп, продолжим. Целый день я была без тебя. Да, я тебя про-о-о-шу, вот так, так…

Тогда, чтобы сэкономить силы, я перевернулся на спину и дал ей волю. Я мог бы закрыть глаза, чтобы войти в транс, если бы не было столь приятно смотреть на нее. Средиземноморский воздух оказывает свое действие на людей, или, может быть, это своего рода старый условный рефлекс тех, кто знает французские отели?

В полдень, вымытые, выбритые ее небольшой бритвой для подмышек и отгороженные от всего солнцезащитными очками, мы были на пути в Сен-Тропез. В отеле скрепя сердце согласились принять фунты. Я подумал, что за такой курс можно быть и полюбезнее. Несмотря на ничтожную скорость нашей колымаги, мы были в Сен-Тропезе в два тридцать. И еще останавливались по просьбе Жозефины в Сан-Рафаэле.

Я свернул к отелю на въезде в город. Там нам с радостью сдали номер на неделю. Большая часть настоящих постояльцев дремала на пляже. Мы вернулись к машине, у которой дерматиновые сиденья разогрелись от солнца, и поехали в центр.

Найдя затененное место у почты, чтобы поставить машину, и взяв Жозефину под руку, мы с ней зашагали по главной улице. Там слонялось несколько бородачей. Любители гитары обоих полов слушали дилановские пассажи. В остальном все было спокойно. Юные туристы, вероятно, находились на «Таити». Порт был свободен от привычных роскошных яхт, а рыбаки сидели на набережной.

— Так чудесно, — протянула Жозефина.

Она столько прочла об этом месте, что, даже будь здесь грязные хижины, она нашла бы его очаровательным. Говорят, что Сен-Тропез изжил себя. Подобное утверждают каждый раз. К сожалению, люди этого не понимают и продолжают сюда приезжать.

— Тебе надо бы видеть, как здесь бывает в августе, — сказал я хмуро.

— А что, тогда лучше?

— Нет, малышка, совершенно отвратительно. Идем, я покажу тебе Ива.

Мы пошли назад по главной улице, свернули в переулок и вошли в уютный ресторанчик, где в разгар сезона можно достать соль с четырех ближайших столиков. Сейчас, за исключением двух художников, друзей Ива, было пусто.

— Ив, негодный парижский пират, выползай из своей дыры, — крикнул я.

Художники подскочили, и один из них опрокинул кофе.

— Спокойней, старина, — буркнул он, но в это мгновение сорокалетний маленький толстячок, с усами под Панчо Вилью, которые он носил когда-то на съемках фильма «Вива, Мария!», выскочил из кухни прямо в мои объятия.

— Филипп, Филипп, Филипп! — вскричал он, ползая своими отвислыми губами по моему лицу. Потом он оставил меня и принялся за Жози, подержал ее в руках и, внимательно рассмотрев, утвердительно кивнул.

— Я очень доволен, что она тебе понравилась, старина. Я привез ее специально для тебя.

Он страстно пожал мне руку, брызгая слюной. Должно быть, он любил меня… Я достаточно часто бывал у него дома.

— Теперь я знаю, что сезон начался, — сказал он, — всегда, начиная с восемнадцати лет, приезжая в Сен-Тропез, Филипп приходит есть в мое бистро.

— Как дела? — продолжал он, обняв меня за плечи, приподнявшись на цыпочках, и повел меня на кухню.

Его нагоняющий тоску сын был там. Плохо выбритый и весь застегнутый, голодный, будто не ел с тех пор, как отведал кусочек курицы в прошлом году. Он кивнул мне головой и причмокнул губами, увидев Жозефину.

— Вы уже поели? — спросил Ив.

Я отрицательно покачал головой.

— За счет фирмы, да? — с надеждой спросил я.

— Ну естественно, старина, естественно, — сказал он, будто никогда в жизни не угощался за счет приятеля.

Он толкнул своего сына, и мы все уселись вокруг чистого стола. Улитки были из остатков, но хорошего качества. Мне было приятно видеть, что Жозефина не гнушается еды, а стейк был просто великолепен. Может быть, они во Франции лучше выращивали коров, или это сама атмосфера, но самый маленький стейк в среднем французском бистро всегда более вкусен, чем жареное мясо в Англии. Ив не открыл банки с зеленой фасолью, а его сын не забыл мой вкус, ибо приготовил мясо так, как надо… Скорее тушеное, чем жареное.

Время от времени Ив и я перебрасывались фразами о наших уважаемых правителях и наших общих знакомых. Жозефина сконцентрировалась на пище, подаваемой ей мрачным и застегнутым на все пуговицы Полем. Мы осушили бутылочку отличного вина, потом я отодвинул кресло и вытянул ноги.

— Ив, дружище, ты не потерял ни хватки, ни нюха, ни лукавства.

Он польщенно улыбнулся, будто его осыпал комплиментами Керрер. Ив отправил своего потомка мыть посуду, а Жозефина была целиком поглощена размешиванием сахара в кофе. В довершение всего, Поль принес графинчик водки.

— Ив, — сказал я, предлагая ему сигарету и отказавшись от его дешевого темного табака, — мне нужно твое мнение и знание здешних скандальных мест. Мсье и мадам Омега, — что ты знаешь о них?

Если и есть вещи, которые этот старый жулик любит так же, как деньги, то это сплетни. Если его завести, то можно слушать бесконечно.

Омега — псевдоним француза из бывших аристократов. Пожилому Омеге шестьдесят лет. Семья военных с репутацией эксцентричных, но придерживающихся традиций людей. Неудачная служба во время первой мировой окупилась, благодаря связям и деньгам, присвоением звания полковника в 1939. Яркая, но плохо подготовленная танковая атака в сражении под Лувеном потерпела неудачу. Тем не менее, как и большинство офицеров тех времен, не имевших до того понятия о танках, он получил репутацию броневого командира. Не стоит забывать, что во времена сражения за Лувен не хватало ружей на всех.

Уединившись в Виши, чтобы залечить раны, Франц был назначен бригадным генералом и отправлен в Сирию. Там вновь неудача, теперь уже общая, но он дрался с энтузиазмом. Обсуждал тактику с Александером, отозвавшимся о нем как о «блестящем, но эмоциональном военном». После того он попадает в компанию де Голля. Становится офицером связи в 8-й армии, что позволяет ему изучить войну брони, не рискуя своей репутацией. Он командует бригадой французских танков в Нормандии и участвует в наступлении на Париж. Его естественная разболтанность стала причиной резни, но французы витают в облаках и никто ни о чем не заботится. Герой, обильно награжденный и публично принятый де Голлем, назначается генерал-майором бронетанковых войск, одной звездой больше.

Он командовал дивизией в Индокитае. Танки, шедшие через джунгли, сжигали «коктейлем Молотова». Омега вновь сдается. Он очаровывает своих пленителей, беседует с Хо Ши Мином. Вернувшись к себе после капитуляции, пишет мемуары (о планах де Голля). Получив согласие на отставку на семейном совете, избегает участия в потерпевшей фиаско алжирской кампании.

Его владения улетучиваются вместе с исчезновением французской империи, но семья в течение пятидесяти лет максимально использовала труд крестьян и перевела крупные суммы за границу, в Цюрих. Постоянно ходили слухи о предложении ему министерского поста, но даже сам де Голль не был достаточно чистосердечен для этого. Он писал историю французских танковых частей.

Мадам Омега. Это безрассудство стареющего человека. Привезена из Алжира, с примесью африканской крови, но удивительным образом смешанной с индокитайской. Двадцать лет. Солнцелюбива, потому и обосновались в Сен-Тропезе. Обычно три-четыре любовника всегда к ее услугам. Ее вкус на мужчин очень разнообразен, но предпочитает блондинов. Очень, очень, очень сексуальна. Отсюда легко вычислить, даже такому слабоумному, как я, каким качеством должен обладать шпион. Мадам Омега не преминет это проверить. (Видно, надо было мне поменьше резвиться сегодня утром с дорогой Жозефиной.) Омега и его жена обычно обедают на террасе ресторана в старом городе.

Я предложил Иву еще несколько сигарет и пообещал вернуться, рассказать все, что выясню об Омегах, и столоваться только у него. Одолжил бинокль, с которым он наблюдал за девочками на пляже, и ушел.

— Надо выучить французский, — сказала Жози, когда мы возвращались на машине, уже получив квитанцию за невыполнение новых правил парковки автомобилей. Конечно, нельзя так себя вести в подобном городе… представшие перед судом туристы могут рассказать об этом по возвращении в Кельн или Ковентри.

Мы проезжали мимо маленьких белоснежных домиков с красными крышами, кактусы и пробковые дубы по обочине доказывали возможность произрастания на красной глине. Я миновал поместье Омеги, именовавшееся «Тобруквилль», и свернул немножко дальше на аллею, ведущую к следующей вилле. Дом Омеги был сориентирован на юг и выходил на пляж «Таити». Судя по тому, что я смог увидеть, поместье состояло из большого сада, окруженного стеной из пробкового дуба, старых оливковых деревьев и виноградника. Дом, как и положено, был белым, двухэтажным, с террасой, с испанскими мотивами.

На вершине холма я остановил машину. С помощью бинокля я узнал, что в трехметровой стене нет ни одного проема, но рядом растут деревья. Я не заметил ни тайного гнездышка с автоматчиком, ни старого десантника с доберманами. Конечно, могли быть мины, но трава была недавно подстрижена. Попасть внутрь не составит проблемы.

За все время Жозефина не задала ни единого вопроса. Она предпочла развалиться на сиденье, отдавшись солнцу и улыбаясь. Ее требования к жизни были очень узки. То, что не вписывалось в их рамки, ее совершенно не волновало.

Я проехал к пляжу и оставил машину на затененной камышом стоянке. Там было очень мало машин, и никто не подошел взять с меня деньги… Все было совершенно спокойно. Я взял напрокат зонтик, но отказался от матрацев. Пляж пока еще не был захламлен или забросан окурками, фантиками от конфет и шоколада, не было и столпотворения. Единственно кто там был, так это длинноволосая молодежь и те, кто не может себе позволить отдыхать в разгар сезона. Стоял катер с водными лыжами, водитель которого дремал непонятным мне образом, ибо транзистор орал ему на ухо.

— Ты умеешь кататься на них? — спросил я Жозефину.

— Да.

На ней было крошечное бикини с голубыми и розовыми цветами, блестящее на бедрах и обтягивающее ее кругленькие груди. Мы направились к деревянным мосткам, и я постучал по ноге бронзового от загара парня, вероятнее всего, сутенера в свободное от работы время. Он приподнял свою соломенную шляпу и взглянул на меня. Я думаю, что мы произвели не большее впечатление, чем вся остальная клиентура, находившаяся в тот момент на пляже.

— Вы хотите покататься?

— Да, если вы уже проснулись и ваш катер на ходу.

Он проверил снаряжение и был очень удивлен, когда я дал ему двадцать франков. Он-то думал, что я буду торговаться.

Вода показалась мне очень холодной и у меня необычно плохо получалось направлять лыжи в нужное направление. Катер отчалил, и 60-сильный «Звинруд» вызвал большую волну. Он пошел быстрее, нейлоновый трос натянулся и, как нас учили, мы вместе вынырнули на поверхность. Водные лыжи как велосипед… Один раз научившись, уже больше не разучишься.

Поверхность воды была гладкой, как мрамор, так как мы двигались за белыми гребнями волн. Ветер был свеж, но я тем не менее ощущал на коже солнечные лучи. Море струилось под моими ногами, словно я пересекал озеро на водном велосипеде.

— Пригнись, — крикнул я Жозефине.

Она послушалась. У меня трос был длиннее, я немного приподнял руки, слегка наклонился в сторону, обогнул катер сзади, сделал небольшой прыжок на волне и описал полукруг, образовав радугу из брызг из-под лыж. Потом наклонился в другую сторону и проделал то же самое в обратном порядке. Жозефина вновь наклонилась, и я вновь прошел по волнам, слегка подпрыгивая на них.

Затем мы повторили все еще раз, но теперь она проходила под моим тросом. Там, где мы находились, это казалось великолепным, но я думаю, что с пляжа мы были похожи на любителей. С берега, если ты не стоишь на одной лыже, не стоит за тобой и наблюдать.

За наши деньги мы покатались вдоволь… Больше нечего было делать, и он, сделав полукруг, на бешеной скорости доставил нас назад, замедлив ход лишь в последний момент. Я думал, что он ослеп и мы врежемся в песок. Мы отпустили трос и погрузились в воду. Освободившись от резиновых манжет, я поплыл к Жозефине.

— У меня болят руки, — сказала она, пока я нежно ласкал ее под водой.

— Это пустяки, золотце, ты была великолепна.

Подплыл парень, забрал лыжи и поспешно удалился, показав всем своим видом, что ему наплевать на то, хороша или нет моя подружка. Мы плыли к берегу… Было действительно холодновато для купания, так что мы с удовольствием выбрались на песок и стали обсыхать. Жозефина поцеловала меня и отпала.

— Мои руки придут в норму только через неделю, — проныла она.

Я грубо рассмеялся, — что можно еще ожидать от Джаспера с поддельными усами.

— Прекрасно. Ты не сможешь сопротивляться моим посягательствам.

После этого я быстро задремал. Как-никак, а на тридцать часов бодрствования пришлось лишь три часа сна. Макальпины очень нуждаются в отдыхе. Большая часть из них впадает в своего рода спячку перед бурей.

Жозефина разбудила меня к пяти часам. Солнце уже спускалось над морем, по воде бежали огненные дорожки, а песок казался белоснежным. Мы оделись, Жозефина надела старые белые джинсы, крайне сексуальные, и очень тонкий розовый комбидрес, сквозь который были видны соски ее грудок. Комбидрес был к тому же редковат, таким образом, все одеяние просто приглашало ее насиловать.

Вернувшись в отель, я остановился перед продавцом газет, и вновь удача мне улыбнулась. У него остался английский еженедельник с рубрикой «Скандалы и богачи». Я бегло просмотрел ее, сидя на нашей большой кровати, пока Жозефина вымывала песок и соль из своих волос. Среди излияний разбитного лидера оппозиции и последних новостей из Вьетнама я встретил то, что искал.

«В лондонском аэропорту арестован мужчина», — говорилось в ней, бегло упоминая об отсутствии доказательств и делая ссылку на «предупреждение, полученное таможней», «люди из Скотланд-Ярда оказались на месте», и «полиция ведет расследование».

В прекрасном настроении я второй раз за этот день побрился маленькой бритвой Жозефины. У меня светлые волосы, но моя борода растет с невероятной быстротой. Я представил себе, сам не зная почему, что у Мелании Омега очень нежная кожа, и мне не хотелось царапать ее тело. Думая о трудности возможно предстоящей работы, я воздержался от приема спиртного до тех пор, пока мы не выйдем пообедать… Воздержание, не разделенное моей очаровательной спутницей. Она выпила четыре рюмки коньяка одну за другой, с двумя кубиками льда.

— Если нужно, чтобы я соблазнила генерала, — сказало мое дорогое дитя, — то я должна немного расхрабриться. Моему второму «я» нужно что-нибудь принять, чтобы отправиться в кровать с этим типчиком в его забавной фуражке.

Я отправился в город и остановил свою колымагу недалеко от моря. Затем мы поднялись по улочкам, полным закрытых сувенирных лавчонок, до старого города. В разгар сезона здесь едва можно протолкнуться из-за многочисленных курортников, но сейчас это были просто улочки, построенные в те времена, когда кареты были не более метра ширины.

Ресторан выходил на маленький дворик с настоящими деревьями посередине, подсвеченными настоящими бумажными фонариками. Столики тянулись из зала с низким потолком и почерневшими от дыма миллионов сигарет стенами и, дойдя до деревьев, окружали их. Сейчас весь персонал состоял из пары молодых шведок. Обе высокого роста, с ничего не выражающим взглядом в ледяных глазах, устремленным на лес над озером. Кажется, что шведы возят его с собой. Владелец этого заведения, если верить Иву, в голосе которого чувствовалась глубокая зависть, был величайшим ходоком в городе.

«Если он щупает этих двух телок вместе, — подумал я… — Он действительно превзошел меня». Каждый раз, когда в психотесте появляется фраза: «Вы берете себе подходящую компаньонку для пересыпа», я классифицируюсь как человек средних способностей в сексуальном смысле. Что заставляет понервничать по поводу ближайшего упражнения по обольщению, устроенного Петерсом. Тем более, что мне предстоит атаковать цель, спрятанную за самыми большими солнечными очками, когда-либо виденными мной, и сидящую со своим мужем за столиком под деревом.

Ошибки быть не могло. Это были они. Как и говорил Ив, она была очень сексуальна. У нее были длинные волосы, а ее парикмахеру, видимо, нравился китайский стиль прически. Но для китайского стиля ее волосы были слишком коричневыми, губы накрашены светло-коралловой помадой, ее длинные пальцы заканчивались длинными серебряными ногтями. Она носила современную блузу-доспехи, сделанную из отдельных квадратных металлических пластин. Честно говоря, когда я увидел фото манекенщицы в таком платье, я подумал, что это шутка, отнеся ее к безвкусным людям. На правой руке у нее был золотой браслет, а на ногах — вообще ничего. Она была удивительна, а ее клетчатая крестьянская юбка призывала к стремительной атаке.

— Отправляемся туда, золотце, — прошептал я Жозефине, — постарайся не слишком часто вспоминать Ватерлоо.

Счастливая семейная пара разместилась за четырехместным столиком. Мы приблизились к ним.

— Извините меня, мсье, — сказал я по-французски, — нельзя ли устроиться рядом с вами?

Мсье Омега рассмотрел меня с ног до головы. Видимо удовлетворенный, он пожал плечами.

— Конечно, мальчик мой, Франция — свободная страна, а вы желанные гости.

По его тону можно было предположить, что он предлагает мне все веселье Парижа. Я усадил Жозефину рядом с мрачной Меланией, а сам сел рядом с генералом. Нужно каждый раз, когда это возможно, отделять мужской пол от женского, ибо это позволяет будущим партнерам присмотреться друг к другу.

Генерал, атаковавший блюда с розовыми креветками, был незначительным человеком, походящим по цвету и облику на несчастных ракообразных, столь живо им поглощаемых. Или его артериальное давление было значительно выше нормы, или он перегрелся на солнце. Сравнивая его с женой, можно предположить или то, или другое, а может быть, и то, и другое одновременно. Маленькие белые усики нервно взлетами над его злым ртом. За зелеными глазами таилось нечто большее, чем простая эксцентричность. Я подумал, что годы сводят генерала в небытие.

Он вытер рот салфеткой, которой мог бы пользоваться маркиз, и выпил большую порцию виши. У него, наверное, проблема с почками, по крайней мере, если он вернется в лоно политики.

— Меня зовут Джаспер Локвер. Это Жозефина Серджент, — сказал я, отрываясь от меню.

Жози даже не услышала меня… Она пыталась представить, что из себя представляют в действительности все эти блюда со столь чудными названиями, которые она прочла в меню. Она улыбнулась генералу, будто загипнотизированная. Я клянусь, что почувствовал, как она вздрогнула, и тень оживления пробежала по ней… Сопоставляя женщину, сидящую рядом, и его рассыпающееся тело… Было перед чем снять шляпу.

— Моя жена, Мелания, — гордо представил генерал.

Атмосфера накалялась по мере того, как он узнавал, что мы не собираемся играть на гитаре, петь фольклорные песни или курить гашиш. Мадам О. приподняла очки и взглянула на меня своими карими чуть раскосыми глазами, как осматривает фермер еще не проверенного в деле бычка. Я почувствовал, как холодок прошелся по спине. «Включайте компрессор, дети», — вспомнилось мне смутно.

Обед продолжался. Генерал врезался в говяжий бок так, будто проводил занятия со штыком. Я тем временем перевел разговор на танковую войну. Как только я затронул эту тему и он понял, что у меня солидные знания по этому вопросу, из него хлынул неудержимый поток. Историю своей карьеры он излагал в течение шестидесяти пяти минут, используя при этом три солонки, перечницу и горчичницу для подкрепления аргументов. Если бы любовь к танкам была бы такой же, как к мясу, он был бы выше самого Гудериана.

К счастью, обслуживание было крайне неторопливым. Шведки перемещались с нарочитой томностью, а их знание французского еще больше затрудняло диалог. Нам только и оставалось, что с показным обалдением слушать его, хотя уже давно было покончено со всеми блюдами. Жозефина, казалось, была экзальтирована. Так как она не знала французского, то для нее все это было пустым звуком. Экзальтированность же проистекала от сытости и предвкушения иных наслаждений по возвращении в отель.

Мелания же была просто непроницаема и открывала рот только для заказа блюд. Я смотрел ей в глаза и старался не думать о дырочках в ее металлическом платье, когда нечто за ее плечом привлекло мой взгляд и заставило сердце биться с такой силой, что зашкалил бы кардиограф. Передо мной с налитыми от спиртного глазами стоял репатриант, бездельник, курчавый шалунишка, торговец наркотиками — Тимоти Риордан.

Лишь железная воля и ногти, впившиеся в ладонь, помешали мне сорваться с места. Даже землетрясение в Сен-Тропезе не ужаснуло бы меня больше. Его сопровождал, чтобы подчеркнуть фантасмагоричность явления, маленький японец в позолоченных очках. Я взял себя в руки и повернулся к генералу.

— Извините меня, мой генерал. Я увидел старого друга, с которым нужно переговорить.

Его безумные глаза просветленно посмотрели на меня: впервые я обратился, упоминая его звание. Я поднялся и, спотыкаясь о камни, подошел к столику, где сидели Риордан с японцем. На столе горела свеча, позволявшая видеть улыбку Тима. В тот же миг я случайно заметил, что его рука сильнее сжала деревянную ручку ножа в насечкой.

— Риордан, старый плут, что ты здесь делаешь?

— Ах, это мой старый приятель — блондинчик! — воскликнул он. — Садись и пропусти стаканчик, Филипп, золотце мое.

Я плюхнулся на свободный стул и взял стакан, который он подтолкнул ко мне.

— Я могу предположить, — начал я, обхватив голову руками, — что ты тоже участвуешь в этом состязании.

— Да, золотце. А вот мистер Самура, восточный конкурент.

— Привет, — сказал Самура с гарвардским акцентом.

— Должен признать, дорогой коллега, что вы великолепно, хотя и безуспешно, пытаетесь соблазнить мадам Омега.

Я порылся в своих карманах, нашел помятую, но не вскрытую пачку «Пелл Мелл» и прикурил от коптящей свечи.

— Я даже не мог и представить, что ты когда-то займешься шпионажем, Риордан. На кого ты работаешь?

— А как ты думаешь?

— Шинн Фейн? — брякнул я наугад.

— Нет, не совсем, но мы с ними связаны, если так тебе больше нравится. Можешь не сомневаться, что я истинный патриот и сын своей распятой страны.

— Перестань, — сказал я, — или ты вызовешь у меня поток слез. Полагаю, что твоя торговля гашишем и скотчем в этом случае должна сознательно подрывать мораль сынов Кромвеля, то есть нас?

— Ты имеешь в виду борьбу с репрессиями? Нет, моя деятельность неофициальна, но моя страна небогата и ее агентам позволительно в разумных пределах жить на подобные заработки.

Я медленно кивнул.

— Но почему ты говоришь «мы»?

Тимоти криво усмехнулся.

— Я хочу сказать, ты, я и мистер Самура. Нет необходимости, чтобы мы вместе трое занялись этой девицей. Ты ведь знаешь женщин… Они никогда не решат, с кого начать. Тем более, что тот милый ребенок, которого ты подцепил в Челси, так лихо обрабатывает генерала, что мы подумали о создании своего рода картеля для дележа результатов. Нет надобности проводить одну и ту же работу разными методами. Только лишняя головная боль.

— А если я откажусь делить барыши моей Мата Хари?

— Мы будем вставлять вам палки в колеса, — сказал Самура…

Я никак не мог увязать его акцент с его японским лицом.

— Кто воспользуется Меланией Омега первым, если позволительно использовать подобный эвфемизм?

— Мы бросим жребий, — сказал Тим. Его ирландская кровь закипела от подобного рода пари. — Если одному не удастся получить сведения, пойдет другой и так далее.

— Предположим, что первый клиент ей не понравится? Мне не хочется тебя уязвить, но женщина, согласившаяся добровольно переспать с тобой, зная, что у нее есть выбор, по-видимому, не вполне нормальна.

Риордан скрипуче рассмеялся.

— В этом твое заблуждение. Ей даже не надо будет просить. Вся эта история будет сплошным безумством.

У него, конечно, было преимущество. Если я откажусь играть, мои шансы упадут. Я не знал, в какой степени безнадежности они окажутся… Может быть, даже не колеблясь убьют. Скрепя сердце я согласился. Мы прекрасно знали, что в подобном деле вероятность взаимонадувательства бесконечна. Но они очень хотели использовать Жозефину, а мне не хотелось, чтобы ее арестовали. Как все я отдался воле жребия в выборе счастливца, способного склонить чашу весов. Но при этом внимательно следил за другими.

Самура поднялся, откланялся с тенью улыбки на лице и затерялся в толпе.

— Мы должны следить за ним после жеребьевки, — заметил Тим.

— Не беспокойся, я буду следить и за тобой тоже. Теперь нет японской монополии на удар кинжалом в спину. Где ты остановился?

— В Морском пансионате.

Эта жаба не солгала, сказав, что не купается в золоте. Выбранный им ночной приют — самый захудалый в городе. Там постоянно происходят стычки.

— Я дам тебе знать, если девица соблазнит последнего их галлов.

— Не утруждай себя, золотце. Я буду следить за тобой, так же как и Самура. Не воображай, что подобная сделка нравится мне. Но их только двое и если каждый из нас ввалится с самкой в качестве приманки, в доме Омега станет слишком многолюдно.

— Мы можем разыграть и так, что победитель получает все?

— Неужели ты согласишься на потерю? Нет. Единственно приемлемое решение для всех нас — следить друг за другом и делиться полученными сведениями. Бог знает сколько еще этапов в этих дерьмовых гонках. Я думаю, что все эти секретные русские дела не стоят такой мороки.

— Какие русские дела? Мне говорили о китайской сети на восточном побережье Тихого океана.

Мы с ужасом посмотрели друг на друга.

— На тебя здорово нажимали, чтобы победа была за тобой? — спросил я.

— Достаточно, обычные угрозы, ты понимаешь, что я хочу сказать. Во всяком случае, это последняя работа на них. Впрочем, я должен подчеркнуть, что мне не наплевать на деньги.

Я утвердительно кивнул. По всей видимости, для различных служб была установлена своя цена, которая должна показаться каждому из нас баснословной. Я пожал плечами. Будет довольно забавно, если Петерс заставит всех нас торговаться, а никакой платы не будет вообще. Надо быть совершенным безумцем, чтобы затеять такое…

Предвкушая удовольствие от вида начальства, потерявшего голову, и поскольку изменить что-то было выше наших сил, я вернулся за свой столик.

Генерал Омега рассыпался о сражениях за Францию перед прекрасной Жозефиной. Он использовал маленькие соляные холмики на столе, чтобы описать положение его храбрых войск, зацепившихся в Шермане, когда, по его словам, они были атакованы колонной немецких танков.

— Где вы остановились? — спросил Омега, используя передышку в подвозе боеприпасов и горючего теми и другими.

Одна из шведок принесла новые блюда в виде красного вина, сыра бри и хлеба. Я ответил генералу и взглянул на Меланию Омега, чтобы узнать ее реакцию. Старик встал, в нем было не более метра пятидесяти, и отправился осваивать отхожие места. Можно было подумать, что он разучился ходить за время маневров — таким быстрым шагом он шел и не сгибал колени — или он просто пьян.

— Он несколько утомителен, — сказала Жозефина. — О чем он рассказывал?

— О проигранных им баталиях. Он был генералом.

Я пустил пачку сигарет по кругу. Мелания Омега обратилась ко мне по-французски.

— Эта девица не знает французского? — спросила она.

— Она с трудом изъясняется по-английски, любовь моя.

Она небрежно кивнула головой и потеребила свой золотой браслет длинными посеребренными ногтями. У нее был детский и резкий голос. Мне трудно было определить ее акцент. Было бы легко, если бы я уже бывал в Алжире или Индокитае.

— Можно попробовать поменяться, — сказала она по-прежнему по-французски.

— Вы говорите о своем муже?

Смех ее был подобен кусочку льда, звенящему в бокале скотча.

— Я говорю о его желаниях. Он солдат старой закалки и его интересует стратегия поведения в постели.

— Когда и как, и говорит ли он по-английски?

— Завтра после полудня. Он сказал, что отправляется в город. У него, естественно, здесь любовница. Он знает английский, но будет лучше, если вы не покажете вида, что знаете об этом.

Я слегка коснулся ее руки, и она вздрогнула. Она была напряжена до предела.

— Сострой глазки старику, когда он вернется, — сказал я Жозефине. — Он собирается встретиться с тобой завтра после полудня.

— Что произошло между тобой и Сюзи Вонг? — спросила она.

— Дела, только дела, любовь моя.

Омега вернулся и начал откланиваться, чтобы уйти.

— Я отправляюсь завтра в Канны, — сказал я мягко, но внушительно Жози: — Тебе придется побыть одной в отеле.

Она мгновенно удивленно вскинула глаза, но так как большая часть жизни протекала перед ней как в сказке, она безропотно согласилась.

— В таком случае я подремлю на балконе, чтобы загореть. Когда я приеду загорелой, все просто сойдут с ума. Они всегда хвастаются, если возвращаются оттуда, где много солнца.

Краем глаз я видел, как генерал облизнулся, и подумал в утешение Жози, что старый генерал, возможно, будет лучше смотреться в постели, чем на полях сражений. Я подумал, что она не вполне понимала, что ее ожидает, и надеялся, что генерал успешно проведет операцию обольщения. Мне казалось, Жозефина не падка на стариков. Но, может быть, ему будет достаточно пролаять раз ее имя командным голосом, и она сдастся?

Я собрался уйти, поблагодарив генерала за его яркий рассказ и мысленно Господа, что достаточно разбирался в генералах бронетанковых войск, чтобы создать впечатление глубокого знания предмета. Я пообещал встретиться с ним, и он, видя во мне прилежного ученика, предложил оплатить наш счет.

Я тотчас согласился. Полагаю, к немалому его удивлению. И он ушел, отдав честь. Потом, ведя себя как всякий аморальный мужчина, я отправился бродить рука об руку по улицам со своей юной любовницей.

— Что мне делать с этой старой развалиной? — спросила она.

— О! Поторгуйся немного, повосхищайся немного его наградами, если он заявится в них. Слушай рассказы о его походах. Кстати, он говорит по-английски, поэтому у тебя не будет проблем с общением.

— Что-то вроде обработки пошлого клиента в агентстве? Подобная мысль пришла мне в голову, когда меня попросили приласкать старика.

— О да, дорогая, — солгал я, — все в точности как в агентстве.

Как-никак, а это старику-генералу придется бороться с приступом целомудрия у Жози, а не мне.

Мы миновали ворота, скрытые во тьме, когда из них вышел Риордан. Жози подпрыгнула.

— Это мой приятель, — сказал я, — можно подумать, что все мои приятели — враги.

— Это не слишком любезно, — промямлил этот ирландский кретин, попавшийся нам на пути и старающийся держать свои лапы подальше от колышущихся бедер Жози. Когда эта девица идет, можно сказать, что перекатываются по трамплину два мягких резиновых мяча.

— Вы утрясли кое-какие вещи? — спросил он.

Лично мне не хотелось жертвовать Жозефиной. Но я затылком чувствовал маленькое черное отверстие, готовое извергнуть пулю в любой момент. Если я не постараюсь убедить их, что работаю на британское правительство, VI Пи-Эн и прежде всего на Руперта Квина, у меня больше не будет случая доставить удовольствие Жози или кому бы то ни было. Надо заметить, что потеря значительная.

— Я дам тебе знать завтра, Риордан. Можешь давить на меня, но не стоит торопить.

Он исчез в ближайшем переулке, пробурчав, что увидит меня утром. Мы не прошли и пяти метров, как невесть откуда появился японец, возможно, с ближайшей крыши, в духе Бэтмена.

— У тебя друзья во всех уголках мира, — сказала Жозефина, вздрогнув вновь.

Самура поклонился и присвистнул. Когда он заговорил, то оставил свой американский акцент и вернулся к японскому, как его изображают в Голливуде.

— Прекрасная дама не должна обращать никакого внимания на ничтожного японца. — Он вновь засюсюкал, пытаясь не рассмеяться. Им было действительно трудно в наши дни в стране Транзистории. — Ничтожный Самура имеет небольшое, но очень важное дело переговорить с почтенным белым господином.

— Единственное, что мы можем обсуждать, — сказал я, — с божественным сыном ветра, это час и место вашего харакири.

— Заткни пасть, крошка, — вымолвил он прежним тоном с гарвардским акцентом. — Подобные трюки стары с тех пор, как вы применили ядерную бомбу.

— Я увижу вашего коллегу ирландца, или, скорее, он встретится со мной утром. Во избежание повторений, почему бы вам просто не прийти одновременно с ним… Как бы вам не стукнуться лбами, следя за мной одновременно.

Падающий из окна свет отражался золотистыми бликами на его очках. Стекла действительно были очень сильными — это нужно запомнить. Какова бы ни была способность Самура в искусстве поединка, которое его страна экспортировала на весь мир, как и фотоаппараты, мотоциклы, танкеры на сотни тысяч тонн, без очков он беспомощен.

— Это я сделаю, Макальпин, — заверил он, удаляясь.

В тишине Жози не проронила ни слова до самого отеля.

Я чувствовал, как ее съедало любопытство. Когда мы наконец оказались в постели, ее прорвало…

— Что ты делаешь здесь на самом деле? На что ты и Риордан живете?.. Я думала, он простой поставщик наркотиков и паразитирует за счет социальной помощи?

В подобных случаях, если верить учебнику начинающего шпиона, необходимо пробормотать, что работаешь на министерство обороны, военное ведомство или комиссию по атомной энергетике, и твоя настоящая деятельность засекречена. Только таким образом можно обеспечить себе спокойствие и не подвергаться ежедневным проверкам твоих документов, доказательству, что ты ни банкрот, ни развратник. Но с тех пор как шпионаж вошел в моду, как фотография или дизайн, эта формула вызывает еще большее любопытство.

— Мы обделываем одно дельце, — ответил я.

— Нелегально?

— Не совсем, но кто знает… О таком не кричат на весь свет. Дело связано с валютой. Дыра в занавесе, установленном правительством вокруг страны.

Я подумал, что она не спросит больше ни о чем, и не ошибся. Все, касающееся финансов, было настолько выше ее понимания, что она даже не могла объяснить, что в действительности означает фунт стерлингов. Впрочем, даже многие респектабельные люди с титулами и «роллс-ройсами» зарабатывают на жизнь валютными операциями. Эта респектабельность, сам не знаю почему, начинала действовать мне на нервы.

Я должен был отказаться, экономя силы, но не знал, как это сделать. Я бы умер от тоски, зная, какой талант я оттолкнул.

На следующее утро я отправился к Иву. Начинался прекрасный день. Небо было чисто, Поль находился в кафе, занимаясь разборкой грязных салфеток. Я вошел сквозь перламутровые занавески.

— Ив встал? — спросил я.

Он сплюнул на землю. Это ужасно, до чего людей может довести зависть.

— Я здесь, — крикнул из кухни старый пират.

Я отправился туда, и мы предались церемонии приветствий: рукопожатие, объятия и все остальное. Можно подумать, что он наслышан о полученной мной в прошлом году сумме. Я перешел к делу прежде, чем он успел начать рассказ о вчерашних вечерних клиентах. Что они ели и с кем спали.

— Ив, у тебя есть пистолет?

Он среагировал так, будто я просил у него велосипед.

— Конечно, Филипп. В кой-какие вечера у меня бывает многовато денег. Мне необходим пистолет.

— Могу я у тебя его одолжить?

Ив пожал плечами и дыхнул на меня чесночным запахом.

— У тебя нет желания убить кого-нибудь, Филипп?

Он мог подумать о старике Омеге… Впрочем, неплохая мысль. Я порылся в кармане брюк и достал три стофранковых купюры.

— Думаю, нет. Естественно, я оплачу прокат.

Он замахал руками и поклялся на могиле своей бабушки, что никогда не возьмет денег, помогая другу. Потом достал из ящика под кассой пушку — старый запылившийся и поцарапанный люгер, удобный в пользовании.

— А он действует?

Ив вновь пожал плечами. Жизнь и работа механизмов в руках Аллаха. Я думаю, что в нем течет кровь мавров.

Я уселся за стол и стер пыль и грязь с пистолета клинексом. Вычистил магазин и все смазал машинным маслом. Я попробовал несколько раз действие затвора и нажал на курок. Боек сработал. Я засунул пистолет в карман джинсов, с жаром поблагодарил Ива и заметил, что мои триста франков куда-то исчезли. В городе я купил дорогую и длинную замшевую куртку. Она закрывала мой пояс, куда я затолкнул люгер. Я не собирался использовать внезапность, как это делают в вестернах, но в кармане он очень заметен. А я не намеревался противостоять безоружному Самуре в рукопашном бою.

Возле порта Риордан и его японский сообщник вышли из переулка и направились ко мне.

— Генерал отправится на встречу с Жози после полудня. Как бросим жребий?

У них уже была мысль, показавшаяся мне неплохой. Мы взяли колоду карт и отправились в отель Самуры. Там мы, не вскрывая, отдали колоду десятилетней девочке, дочери хозяина. Я все объяснил и дал ей денег, точно так же я расплатился с ее отцом. В номере Самуры она вскрыла колоду, жуя карамель и шмыгая носом. Мы следили за ней, как за шулером международного класса. Девочка неумело перемешала карты, затем положила по одной перед каждым из нас, не переворачивая их, и вышла.

— Видно, что согласие царит между нами, — выдавил я.

Сердце бешено билось. Я пытался заставить руки не дрожать.

— Тузы старшие, пики, черви, бубны, вини, — сообщил Самура, будто крупье Лас-Вегаса. На всех нас были куртки. Можно подумать, что такова мода, а может быть, для сокрытия известного снаряжения.

— Пропустим вначале по стаканчику, — предложил Риордан. Он был очень бледен. Даже Самура не был в порядке. Тот взял бутылку боллса, стоявшую рядом с кроватью, пока Риордан и я следили друг за другом, как шакалы перед трупом антилопы.

Мы молча выпили несколько стаканов, разглядывая разложенные на низком столе карты и сожалея об отсутствии в наших глазах Х-лучей. И опустошили полбутылки, прежде чем решились попытать счастья. Самура склонился вперед и перевернул свою карту. Восьмерка пик… Не так уж плохо.

Риордан положил руку на карту, постучал по ней пальцами, отнял руку назад. Затем как человек, ныряющий в ледяную воду, перевернул ее. Девятка бубен означала проигрыш Самуры. Тот даже не шелохнулся.

Я задался вопросом: смогу ли я положить руку на люгер, больно врезавшийся в бок, не спровоцировав у них бездумного, следовательно, непоправимого акта насилия.

Быстрым движением я перевернул свою карту. Это была четверка червей, и, буквально в течение секунды, напряжение, возникающее в последние секунды гонок Гран-при, парализовало мой ум. Затем Тим опрокинул стол, пытаясь вскочить и одновременно сунув руку в карман своей куртки. Моя собственная рука, по условному рефлексу, скользнула к поясу.

Приятно было смотреть на Самуру. Он сорвался со своего стула, словно его катапультировали. Быстро и без загвоздок, но с ужасающим видом… Это была большая жуткая рукопашная битва. Его ботинок ударил Риордана в лодыжку в тот момент, когда рука Тима доставала из куртки револьвер. Самура был удивительно быстр. В тот же самый миг он заломил руку Риордана за спину. Прежде чем Риордан, полностью нокаутированный, тяжело грохнулся на стул, Самура успел развернуться, сделать шаг в моем направлении и присел. Моя рука, сжимавшая рукоятку пистолета, застыла. Как же быстро все произошло…

Мы смотрели друг на друга не более секунды, показавшейся нам вечностью, а нами было сказано все: он или я, а так как победитель пожинал лавры, путь был свободен. Я просил у него пощады и вынул руку из кармана без пистолета. Его глаза сказали, что он обязан это сделать, ибо я на его месте сделал бы то же самое. Но я был обязан убить его, не имея возможности просто приблизиться. Я не заметил движения, какой-то ужасный блеск вспыхнул перед глазами. Я почувствовал мощный удар, и свет померк в глазах.

Придя в себя, я понял, что лежу на ковре. Голова гудела, а в желудке будто растолкли стакан. Меня тотчас вырвало. Я смог встать на колени лишь через пять минут, после того как прекратилось сердцебиение. Моя левая рука болела из-за того, что я лежал на ней с люгером. Но он был при мне. Быстрый взгляд на часы, несмотря на ощущение от плевка кислотой в глазах, позволил понять, что был полдень. Я лежал без сознания больше двух часов, позволив Самуре воспользоваться этим, испытать на Мелании Омеге всю возможную технику обольщения и умчаться к ближайшему аэропорту.

Я доковылял до умывальника, где у меня вновь вывернуло пустой желудок. Когда слезы перестали течь, выпил несколько стаканов воды, опираясь рукой на умывальник. Глаза мои были закрыты. У меня создалось впечатление, что я перенес серьезную черепную операцию. Но можно получить взбучку и посильней, чем эта, и потом уйти.

У меня не было кровотечений или переломанных костей. Я начал различать предметы, а мои ноги перестали дрожать. Я обнаружил, что Риордан, все еще в ужасном состоянии, тяжело сопит на стуле. Я связал ему руки за спиной и обвязал веревкой его шею таким образом, чтобы у него не было возможности поднять шум, не задушив себя. Извинения я попрошу, как только он придет в себя. Затем я сунул голову в умывальник и включил воду. Немного позже вытер насухо голову салфеткой и, почти чувствуя себя человеком, выскользнул из номера.

Я убирался из отеля как раненая крыса, но было время сиесты, поэтому я не встретил ни персонала, ни клиентов. Я пробежал по узеньким улочкам с пронзительной болью в голове от каждого движения и сопя, будто видавший виды компрессор. Должен признаться, что в подобном состоянии не мечтаешь о любовных приключениях и еще меньше желаешь проявить себя экспертом в этом деле. Я мог лишь надеяться, что Самура несколько поубавит свой пыл, а гейши из правительственных кругов научили его кой-каким удобоваримым трюкам.

Задыхаясь, с затуманенным взглядом, я свалился в свой сверхмощный автомобиль и направился к таитянскому пляжу столь быстро, насколько позволяла моя колымага.

Некоторая расслабленность и свежий воздух благоприятно подействовали на меня, поэтому за рулем я почувствовал себя уже почти нормально. Проверив свой люгер, я взвел затвор. Затем медленно проехал вдоль длинной стены поместья Омеги до места, где приметил подходящее дерево. Эти дикари поместили наверху битое стекло, но мои омытые дождем и опаленные солнцем ботинки были на толстой подошве. Я умудрился спрыгнуть на землю, не потеряв сознания.

Дом находился в пятидесяти метрах, за деревьями, и я направился туда. Уже на полпути волосы встали дыбом у меня на затылке, и я инстинктивно снял пистолет с предохранителя. Услышав шум слева, я посмотрел туда. Злобная немецкая овчарка прижалась к земле, шерсть вздыблена, губы отвисли, выставив напоказ очаровательные клыки. Пес негромко рычал. Справа также послышалось рычание, в поле зрения попала еще одна овчарка. Итак, супруги Омега оказались под защитой.

Я быстро помолился за немецкого джентльмена, изготовившего мой пистолет, и с колена выстрелил два раза в левого пса. Для моих расшатанных нервов выстрелы показались оглушительными, результата я не увидел, так как второй пес бросился на меня. Он проскочил у меня над головой, приземлился и быстро развернулся, чтобы впиться мне в горло.

Эти псы были хорошо натасканы. Выстрелы их не остановили, и они молниеносно реагировали на мои уходы. Но и я не отставал в подготовке. Пуля вошла в пасть овчарки в момент атаки. Шок остановил ее, и она замертво рухнула на землю.

Ее раненый напарник катался по земле, и без тени сожаления я отправил его в лучший мир. Фанатикам из союза защиты животных надо бы оказаться в подобной ситуации. Это изменило бы их точку зрения.

Я вновь стал пробираться к дому. О моем присутствии теперь было известно, но не стоило мозолить глаза. Все входные двери были заперты на ключ, а окна закрыты металлической решеткой средневекового стиля. Я был рядом с домом, когда услышал над головой нежный голос.

— Сюда!

Я поднял глаза и увидел склонившуюся с балкона мадам Омега.

— Как я поднимусь, любовь моя?

Она указала мне на водосток. Мне хотелось заметить, что я далеко не Ромео по ряду обстоятельств, но она уже исчезла. Пришлось карабкаться по водостоку, кое-как добраться до балкона и спрыгнуть на него. Запыхавшись, ковыляя и качаясь, способный к любви не более евнуха, я вошел через большую дверь-окно.

На первый взгляд, в комнате не было ничего, кроме кровати. Широкая, раскрытая и отражающаяся в зеркалах на потолке, за кроватью и двух по бокам. На противоположной стороне рядом с кроватью помещался телевизор с телекамерой — таким образом можно видеть все, что происходит в любом уголке комнаты под любым углом.

В стене рядом с дверью находился встроенный сейф, а в углу — сервировочный столик с прохладительными напитками. За исключением этих аксессуаров и Мелании, комната была совершенно пуста.

Несколько изнуренный и задумчивый Макальпин направился ко мне из зеркала за кроватью. У него отвисла челюсть, а на лице застыло удивленное выражение.

На Мелании оказалось белое хлопковое платье с расшитыми золотом краями, наподобие тоги, и заканчивалось оно на пять сантиметров ниже мест любви. Под ним, по всей видимости, не было ничего кроме Мелании. Видели бы вы ее эротичное тело цвета шоколада с молоком! Разумеется, она не могла сесть, не показав все как есть. Подобного рода одежду будет приветствовать владелец борделя, если она однажды решится на это.

— У вас снаружи не очень любезные друзья, — сказал я вкрадчиво.

Она пожала плечами.

— Грубияны. Вы выпьете до или после?

— После, я надеюсь… и в чисто медицинских целях, — домыслил я.

Она подошла ко мне, покачивая бедрами, я был загипнотизирован подолом ее платья. Глаза ее пылали, она глубоко вдохнула.

— М-м-м, какой очаровательный, чисто мужской аромат.

Она тронула рукой мои волосы, и прикосновение ее ногтей вызвало покалывание в позвоночнике. Эта девушка была воплощенной мечтой чувственности.

Я снял свою куртку, казавшуюся мне тяжелее стальных доспехов, и швырнул ее на пол. Она сняла с меня остальное и мягко подтолкнула к кровати мои взбодрившиеся и неуправляемо трясущиеся члены.

— Расстегните молнию, — сказала она и повернулась. Ее черные волосы, упавшие несколько ниже поясницы, закрывали молнию, идущую от воротника до подола платья. Я расстегнул. Она высвободилась из платья и повернулась ко мне. Вокруг нее царил ореол, почти аура, томной сексуальности.

Мы рухнули на кровать, лаская друг друга. Наше слияние походило на падение в бесконечный медовый тоннель, и казалось, что каждый квадратный сантиметр ее загорелой кожи цеплялся за меня. На кровати можно было играть в теннис, поэтому хватало места для всех возможных композиций. Большинство из них были просто детской забавой. Минут через двадцать, запыхавшийся и весь в поту, я рискнул задать первый вопрос.

— Мелания, что за дела с Петерсом?

Она приоткрыла глаза как кошка, прогулявшая два часа на рыбоконсервном заводе.

— Петерс? Это что-то новенькое. Как это?

Я собрался уже было протестовать, но она оказалась сверху.

— Ты хотел сказать, вот так? — спросила она, тяжело дыша и проводя разгоряченным языком по моему телу.

Я не это хотел сказать, наблюдая наши тела в одном из зеркал, я почувствовал, что происходящее очень некомфортабельно, но, вернувшись на землю, отдал себе отчет в полной фантастичности происходящего.

— Мелания… что за история с гонками?

— «Камасутра 36», — сказала она, подобно игроку в американском футболе, объявляющему комбинацию, и мы вновь отправились к взрывающимся звездам и сталкивающимся локомотивам. Ее волосы закрутились вокруг меня как водоросли — столь же мягко, сколь и нереально. В отражающихся и преломляющихся отражениях на всех стенах умножались Мелания и Макальпин, занимающиеся любовью.

«Это мне ничто не напоминает, кроме кресла на колесиках, — подумал я после нескольких веков несказанного удовольствия. — Может быть, пытка, нежная, конечно, сможет оторвать ее от любви и заставить подумать над некоторыми вопросами?»

Я спустился с постели, оторвавшись от Мелании, и направился к своим брюкам, валявшимся на полу. Комната закружилась, и мне пришлось зажмуриться… Когда я открыл глаза, она была неподвижна, но скрыта в непонятном тумане. Я рванул ремень из брюк, повернулся к кровати и покрутил им в воздухе. Мелания наблюдала за мной, широко раскрыв глаза.

— Ты собираешься меня постегать, Филипп? Я прошу тебя, посильнее!

Она повернулась на живот, покрутив своими ягодицами и ляжками, предвосхищая удовольствие и заранее радуясь. Я вас спрашиваю, что можно сделать в подобном случае? Я отбросил ремень… впрочем, я и так сильно сомневался, что смогу ударить столь прекрасное существо.

— Мне пришла в голову мысль, — сказал я. — Вернемся к гонкам Петерса.

— Да, так, нет… ну как это? — спросила она, обхватив рукой мои бедра.

И любой разговор стал физически невозможен еще какое-то время.

Я отпал окончательно, устав от последнего броска, и расслабленно созерцал ее бедра. Понемногу информация начала просачиваться в мой мозг, как бы ни был он утомлен. На внутренней части бедра было что-то написано… в таком месте, куда обычно и не посмотришь. Розовым шариком там было написано очень четко число 983. Я поднял на нее глаза, и она улыбнулась… детской и счастливой улыбкой девочки, играющей во взрослые игры. Наклонившись ко мне, она прошептала на ухо:

— Президент банк, в Женеве.

Это был тот удивительный момент, когда я насытился, зная, что мои титанические усилия (а ведь я никогда не претендовал на сексуальные подвиги) не были напрасны.

И в тот же момент дверь широко распахнулась и на пороге появился красный как рак, задыхающийся генерал Омега со шпагой с золотым эфесом в руке. Я заорал и бросился к одежде и оружию.

— Одно движение, мерзкий негодяй, и вы умрете!

В его голосе чувствовалось леденящее безумие, совершенно контрастирующее с его взглядом. Его глаза пылали, как сигнальные огни.

Он пригвоздил меня к стене, сделав несколько шагов в моем направлении, держа шпагу как фехтовальщик… Я не мог не заметить, что лезвие остро отточено.

— Итак, убивать моих собак и обладать моей женой, едва я успел отвернуться, не так ли? Недоносок, не умеющий пользоваться оружием и драться. Вы считаете себя способным украсть жену генерала, да?

Я уже был готов упасть на колени и просить у него извинений, когда что-то, ускользнувшее от меня ранее, привлекло мое внимание. На низком столе, среди бутылок со спиртным, рядом с кроватью, где Мелания не приложила никаких усилий, чтобы завуалировать наши недавние забавы… на том сервировочном столике лежали очки в золоченой оправе. И одновременно я заметил какое-то движение за генералом: дверь встроенного сейфа открывалась.

— Дуэль, — объявил генерал. — Моя честь должна быть отмщена. Я сомневаюсь, что вы джентльмен, но я не могу прирезать невооруженного щенка. Какое оружие выбираете?

Я пытался подыскать что-либо приемлемое, стараясь не смотреть на выскальзывающего за генералом совершенно голого Самуру. Когда Самура рубанул рукой по его хорошо выбритому затылку, генерал загремел вперед, а я рванулся к своей одежде, схватил люгер, отскочил в угол и повернулся лицом к Самуре. Тот не шевелился, генерал лежал у его ног, а шпага, выпавшая из руки, закатилась под кровать.

Самура приветствовал меня, подошел к сервировочному столику и надел очки. Для человека, не имевшего на себе ничего кроме них, он был поистине верхом спокойствия. Но очки указывали на то, что как бы ни была высоко отточена восточная техника, она все же попала впросак даже с таким западным бедолагой, как я. Вывод: оставляйте очки на кровати, чтобы рассмотреть своего партнера.

— Вам не нужен пистолет, — сказал он, пока я держал его на мушке.

Я облегченно вздохнул, ибо не чувствовал себя способным нажать на курок, а он был одним из последних, кого я желал бы убить.

— У меня должок перед вами, ибо не вы шельмовали в карты, и я компенсирую этим нанесенный вам удар.

Он вновь приветствовал меня. Я опять ответил.

— Тем более, мне кажется, что вы забыли о нем в объятиях дамы, Филипп, даже не знаю почему.

Под его заинтригованным взглядом я натянул на себя одежду, сунул пистолет за пояс, повернулся к кровати, склонился и поцеловал Меланию. Ее глаза вновь засверкали.

— До скорого, Мелания, — сказал я. — Ты навсегда останешься во мне как самое лучшее постельное воспоминание.

Она показала мне язык. Я направился к двери, остановился и протянул руку Самуре. Он пожал ее своей сухой ладонью, с хорошо ухоженными мозолями.

— Спасибо, Самура. Простое любопытство: как вам удалось избежать собак?

Он великодушно улыбнулся.

— К сожалению, Филипп… это я их спустил.

— Япошка пархатый!

Рассмеявшись, я ушел. Когда закрывалась дверь, Самура решительно направился к кровати. Поистине сегодня Меланию преследует удача.

Снаружи ослепительно сверкало солнце. Было три часа дня, а банки в Женеве закрывались поздно… может быть, у меня останется время. Если ждать до завтра, все мои подвиги с Меланией будут пустой тратой времени. «DS19» генерала с откидным верхом цвета хаки стоял в тени дома. Я ужасно торопился, а он мне показался локомотивом по сравнению с моей бедной взятой напрокат колымагой. Я сел в него, ключи были в замке, — и я стартовал.

Кто-то покопался в этом автомобиле, так как появилось подозрительное урчание под капотом, говорившее о плохой работе компрессора и подаче топлива. На бешеной скорости я проскочил по аллее, взметнув тучи пыли. Решетка ворот была закрыта, но я нажал на кнопку «решетка» и та без труда раскрылась. Я вернулся в Сен-Тропез, подобно пуле, и на одном дыхании влетел в номер.

Жози, совершенно нагая, спала на балконе. Если бы сегодня почтовые самолеты, пролетающие над пляжем, появлялись почаще, то они бы выстроились в цепочку над отелем. Я схватил телефон и запросил аэропорт Ниццы.

— Что случилось с генералом? — бросил я через плечо.

— Он прибыл с двумя бутылками шампанского и очаровал меня своими наградами. Он добрался до моих трусиков, и мне это уже начало нравиться, особенно учитывая шампанское, но вдруг он отстал. Может быть, ему просто надо было выяснить степень моей податливости?

Что ему еще нужно с такой женщиной, как Мелания?

Ницца была на проводе, и я попросил компанию авиатакси. Да, они могут предложить мне самолет до Женевы. Да, туда можно прибыть до закрытия банков. Да, они примут плату по кредитной карточке. Я резко повесил трубку. Жози продолжала рассказывать о последнем крахе геройского генерала.

— Я опаздываю на самолет, золотце, — сказал я, торопливо целуя ее.

— А если вернется Омега?

Я достал свой люгер из-за пояса и сунул ей в руки.

— Сунь под нос ему это. Когда он тебе не будет нужен, верни его Иву, поняла?

— Филипп, — пропищала она, а я уже мчался по лестнице, рассовывая по карманам свои паспорта. Прыгнул в «ситроен», после непродолжительной борьбы с переключением скоростей, уселся поудобнее за руль, нажал на газ и сделал полукруг по стоянке, вздымая клубы пыли.

— Филипп, — вопил голос.

Жозефина, все также нагая, склонилась с балкона и жестикулировала мне. Я помахал ей рукой и прибавил газ. Нос машины поднялся, шины вцепились в гудрон. Может быть, генерал боялся самоубийства… его автомобиль мог многое сделать для отказа от подобного шага.

На выезде из Сан-Рафаэля мотоциклист в черной коже на черном «BMW» бросился в погоню за мной. Его белая каска с минуту была видна в зеркале заднего обзора. Машина была не моя… Я не жалел ни мотора, ни шин, ни дороги. Была теплая погода, и, может быть, мотоциклист вспомнил о своей подружке, ибо он отказался от погони. В один прекрасный день Омега получит счет за нарушение, но он может защитить свое «преступление на почве страсти» в суде.

На автостраде я выжал 210, что действительно неплохо. Двигатель начал работать тяжелее, а ветер ревел как в бурю, приживая волосы к голове. Я почувствовал усталость. У меня был трудный день и приходилось часто моргать глазами, чтобы не заснуть. Мысль о сне сама по себе оказывала усыпляющее действие. Но я прибыл в аэропорт, поставил «ситроен» и оставил ключи у себя.

Пилот из компании авиатакси ждал меня. Это был сорокалетний мужчина с огрубевшей загорелой кожей, голубоглазый и со шрамом на носу из-за удара о лобовое стекло. Он быстро провел меня через таможню — у меня не было багажа, — и мы отправились к самолету. Им был двухмоторный «апач». Сидеть в его кресле — как вернуться домой. Я довольно долго пилотировал подобные самолеты, работал на ту же авиакомпанию, «Интернейшнл Чартер Инкорпорейтед».

Пилот протянул мне заполненный формуляр «Дайнерс Клаб»; Квин не перестанет удивляться, если я когда-нибудь вернусь, моими способностями сорить деньгами, в то время как бюджет службы в ужаснейшем положении. Я подписал формуляр, как только мы остановились в начале взлетной полосы, пока пилот, следуя регламенту, уточнял данные на взлет. Пилот повернулся ко мне.

— Давай, голубчик, — кивнул я.

Он дал полный газ и оторвал самолет от земли в грациозном вираже. Это был настоящий ас, любящий свой аппарат. Еще до того как мы поднялись на тысячу метров, я уже спал глубоким сном.

Глава девятая

Денег грязь,

Гниет деньга,

Но способна убивать.

(Эпитет для сюжета, близкого всем сердцам)

Пилот разбудил меня в момент приземления в Женеве. Я был в отвратительном состоянии. Уставший, невыспавшийся, весь в поту и с болью в мышцах, о которой я не имел понятия до сих пор. Но необходимо было продолжить.

У аэропорта я сел в такси и велел везти меня в банк. Внутри «симки» было тепло и пахло швейцарскими сигаретами. Но это не помешало мне тут же заснуть и проснуться, когда меня грубо разбудили перед Президент банком.

«Им нужно держать свою марку», — сказал я себе, плетясь шаркающей походкой в современное здание. Многие южноамериканские и африканские политики, пустившие налево налоги со своих народов, вложили их в эту стеклянную коробку. Я подошел к ближайшему столику, где невысокий полнолицый швейцарец играл своим золотым «паркером-61». Он удивленно посмотрел на мою запыленную и затрепанную одежду и встрепанный вид, но сдержался и ничего не сказал.

— П 152938, — сухо сказал я. Глаза его сверкнули, как табло в кассовом аппарате. Он нажал на кнопку внутренней телефонной связи, что-то пробормотал, не шевеля тонкими губами, как осужденный, привыкший к застенку. Я развернулся в своем кресле и взял сигарету из стеклянной пепельницы, лежавшей на столе. Мы переглянулись. Он с нескрываемым интересом, я с выражением усталого безразличия, которое испытал на собственном банкире.

Мелкий клерк тихо появился с огромным конвертом и отдал его гному. Тот протянул конверт мне.

— Нужно прочесть его здесь, — сказал он.

Я вскрыл конверт и высыпал содержимое, состоящее из одной фотографии 18x24. Снимок острова с воздуха. Его форма мне что-то напомнила… Боже, так это Мали. И прямо на острове был решительно поставлен большой красный крест. Вплотную к скалистому краю. Внизу фотографии был листок бумаги, прикрепленный металлической скрепкой. «Остерегайтесь М-42», — безлико сообщал он. Мое сердце сжалось. Я вернул фотографию банкиру. Он улыбнулся мне, а я ответил ему жалкой гримасой и ушел, шаркая по полированным мраморным плитам, устилавшим пол.

Я остановился на мосту и наклонился, вглядываясь в зеленоватую воду, охлаждаемую талым снегом, полную рыбы. Женева — единственный известный мне город с рыбой в реке. Я попытался заставить работать мой мозг, но чувствовал себя переутомленным… Мысль отправиться на Мали в таком состоянии вызывала желание свернуться в клубок, выставив иголки наружу и прося пощады.

М-42, для тех, кто не силен в огнестрельном вооружении — классический автомат вермахта, появившийся на вооружении после 1942 года. Он заменил М-39. Оба назывались англоязычными союзниками «шпандау». М-42 был удивительным механизмом, в том смысле, что прекрасно подходил для заводской сборки, был высоко надежен и способен произвести до 900 выстрелов в минуту. Что было гораздо выше любого автомата союзников. Этот автомат с коротким стволом можно видеть у немецких солдат за плечами на фотографиях тех времен. Великолепное изобретение, всегда пользующееся спросом у торговцев оружием.

Техническая сторона: калибр 7,6 мм, со скоростью вылета из ствола около 500 метров в секунду. Это тонкий намек Петерса, что товар хорошо охраняют.

Было 5.30, и я остановил такси. Некоторые города похожи друг на друга, или на то, что демонстрируют в «Тайм». От Елисейских полей до живописных лачуг на задворках северного вокзала Париж — город любви. Нью-Йорк — волнующий, давящий и нервозный город со своими обрезанными как бамбук небоскребами, создающий впечатление бешеной активности. В Лондоне лишь на окраинах есть воздух, чего нельзя сказать о Сити. Что же касается Женевы, это город денег. Стерильная архитектура. Толпа хладнокровна. Редко увидишь улыбку на лице. Улицы столь чисты, что весь город напоминает холл банка. Даже от их поведения отдает стальным холодом финансов. А бедные швейцарцы, никто их действительно не любит, мимо них проходишь, как мимо погребальной конторы.

Таксист высадил меня перед еще одной из современных башен из слоновой кости, где я прошел из приемной в зал бронирования мест. Это европейское бюро «Интернейшнл Чартер». Мои бывшие хозяева — жулики. Когда я их покидал, они были в переделке и, в основном, из-за моей ошибки. Они — фрахтовая служба, гарантирующая перевозку неизвестно чего, неизвестно куда, и поэтому очень популярны у шпионских организаций. Я был внедрен к ним для подрыва американского господства в одной международной организации. Но они опровергли доказательства, а я был оплачиваемым членом одного из их постоянных клиентов. Я понял, что деловые качества доминируют над чувствами злобы.

— Чем могу служить? — спросил меня сладкий юный дикарь в светло-синей форме.

— Я желал бы изменить маршрут следования.

Этот термин используют для нелегального перелета. Он осмотрел меня сверху донизу, все откладывая в своей маленькой голове, пытаясь найти мое лицо в массе фотографий людей из их черного списка. (Добрая половина секретных служб фигурирует в их черном списке, который однажды они предъявят к оплате.) Он не нашел похожего на меня, что было добрым предзнаменованием… Я даже ждал, что после моей измены они разошлют мое фото с пометкой: «Исключить из рассмотрения». Потом провел длинным коридором до помещения, где юная пухленькая швейцарка стучала по клавишам компьютера.

— Изменение маршрута следования, — буркнул юноша и удалился.

Я прохаживался по комнате, изучая снимки самолетов на стенах, стараясь найти тот, на котором я летал. Но бортовые номера «Интернейшнл Чартер» меняются в зависимости от сезона, и я не нашел своего.

— Герр Шауэр сейчас вас примет, — сказала девушка, увидев мигающую зеленую лампочку на столе.

Я вошел в очень приятный кабинет, прохладный и отделанный сосной. Его владельцем был полный швейцарец, черноволосый и с усиками времен Кларка Гейбла. Усевшись, я закурил, чувствуя, как свинцово тяжелеют руки.

— Можете ли вы мне сказать, кто вас направил? — спросил он меня по-английски.

— Лондон. Ворон. (Этот код, используемый VI Пи-Эн для работы с «Интернейшнл», и являлся мрачным прозвищем команды Квина.) Моя фамилия Макальпин.

Он холодно улыбнулся.

— Ах да, я действительно вас вспомнил.

Возникла мерзкая пауза, во время которой он старался контролировать выражение своего лица… По крайней мере, он остался верен своим нанимателям.

— «Интернейшнл» всегда готов забыть прошлое. Вначале, естественно, я должен проверить вами сказанное, — добавил он.

Он позвонил и появилась девушка с досье. Он быстро пробежал его и сверил отпечатки пальцев. «Интернейшнл» действует ради денег. Проверка шла не наугад и заняла всего три минуты.

— Хорошо, идет. В чем мы можем помочь нашему блудному сыну? — спросил он, сухо рассмеявшись собственной шутке.

— Мне бы хотелось отправиться на Мали. Это место отдыха в Индийском океане. Для миллионеров. Хотелось бы попасть туда, не привлекая к себе внимания. Для этого нужен гидросамолет. Он приводнится в десяти километрах от берега, а остальной путь я проделаю в лодке. Предпочтительнее это сделать завтра утром до рассвета.

Он записал что-то и сделал несколько телефонных звонков.

— Все устроено. У нас есть гидросамолет «пьяджио», на который вы сядете в Карачи. Если вы поторопитесь, можете успеть на рейс «Свиссэйр» в семь вечера. Сколько от Карачи до Мали?

— Два часа лета на «пьяджио».

— Тогда вы без труда будете там до рассвета. Мы позаботимся, чтобы у вас была лодка. Вашу кредитную карточку, пожалуйста.

Я передал ее ему. Это действительно профессионалы. И я не зря потратил еще тысячу фунтов денег Квина. Люди из «Интернейшнл Чартер» действуют напрямую и в нелегальном перелете. Было бы неплохо посмотреть, что они запрашивают о людях, проникающих в Китай. Билеты на рейс «Свиссеэйр» мне вручили на выходе, а один из новеньких «бьюиков» с эмблемой компании на борту доставил меня в аэропорт. Обслуживание на высоте, когда тебя знают.

В машине я вздремнул. Меня сопровождали до таможни, где, вероятно, приняли за поп-звезду, возвращающуюся из утомительного турне, луженую глотку, силящуюся докричаться в задавленные грохотом уши, чье тело избито безумными фанами.

Но у меня, впрочем, сейчас ничего не болело.

На посадочной площадке шофер пожал мне руку.

— Доброго пути, сэр, — сказал он, отдав честь.

— Спасибо, старина.

Я прошел туда, где ДС 8 стоял в ожидании как огромный золотистый птеродактиль в лучах заходящего солнца. Мне пришлось затратить немало сил для того, чтобы подняться по трапу, а стюардессе пришлось поддерживать меня до места… Я неописуемо устал. Устроившись возле иллюминатора, чтобы меня не беспокоили, я попросил стюардессу растолкать меня в Карачи. Потом пальцами, ставшими похожими на сосиски, пристегнул ремень и тут же заснул.

На следующее утро в 4 ч 30 мин гидросамолет со мной на борту приближался к Мали. Юный пилот взял меня на борт в Карачи. После сна я уже чувствовал себя значительно лучше, но был ужасно голоден. Купив несколько сэндвичей с ветчиной перед отправлением, мы пошли к ожидаемому нас маленькому самолету. Перелет на юг над Индийским океаном прошел без приключений. Пилот не был расположен к разговору, может быть, ему было приказано этого не делать. Я поспал еще.

Зная о том, что высаживаюсь в море, а дальше продолжу свой путь один, для создания видимости обычного перелета «Интернейшнл Чартер» сама устроила доставку пассажира. Пилот связался с башней Мали и сообщил о своих намерениях. Я снял с себя одежду и засунул ее в полиэтиленовый пакет. Пилот закружился над островом. Еще было включено освещение возле клуба, а также неплохо подсвечивала луна. В момент начала спуска, я пристегнулся к сиденью в хвосте. Приводняться ночью очень трудно из-за невозможности видеть горизонт. Но мой пилот прекрасно сманеврировал и перед самой посадкой выключил двигатели, посадив самолет на воду, как это делает птица.

Он сел хвостом к острову, поэтому пришлось сделать полукруг. Самолет замер на несколько секунд, пока я открывал дверь и выбрасывал лодку на воду, затем выпрыгнул сам, прихватив свою одежду. Не было смысла прощаться.

Вода была удивительно тепла и мягка… Было приятно оказаться в ней после двадцатичасовой беготни не меняя одежды. В лунном свете я отлично видел контуры Мали, с маленьким каменистым отростком на юге. Я пристроил одежду на свое судно, похожее на небольшую торпеду с двумя рубками сзади, чтобы держаться. Затем, развернувшись лицом к островку, запустил мотор. Маленький винт завертелся, буруны побежали вдоль тела. Это подействовало освежающе, а поскольку винт был достаточно глубоко под водой и вращался медленно, то я за собой не оставил пенного следа.

Когда я приблизился к острову, на востоке стало светлеть. Оторвав взгляд от неба, я увидел приземистое здание, стоящее рядом с вершиной… мое Эльдорадо. Последние полчаса плавания я провел в крайнем возбуждении. Я вспомнил об акулах, плавающих в Индийском океане и отличающихся как по размерам, так и по прожорливости. А у меня даже не было ножа.

Может быть, они дремали, а может быть, Океанский клуб спускал в воду что-то их отпугивающее… Как бы то ни было, но я не был атакован и вытащил свой механизм на каменистый берег острова, где спрятался за большим камнем и открыл свой пакет. «Интернейшнл Чартер» продумывает все до мелочей, когда к ним обращаются за помощью. И меня снабдили «пакетом индивидуальным (ночным)».

Внутри находилась бутылка с темной жидкостью, обувь для бейсбола на резиновой подошве и маленький пакетик для понижения нервного напряжения и поддержания длительного бодрствования. Камни на острове темно-серого цвета, вулканического происхождения и отполированы эрозией. Краской я размалевал под камуфляж мои джинсы и тело. Замшевая куртка, которую я купил накануне утром, уже носила следы повреждений от жары, пота и жира, но у меня не было желания портить ее окончательно черной краской.

Мои глаза теперь привыкли к сумраку, а нервы взвинтились. Я охотно забыл свои мысли о М-42, как только прочел послание, но теперь настало время вспомнить о нем.

— Помолитесь за меня, — прошептал я в ночи.

И начал длительный подъем к вершине, пытаясь, по возможности, передвигаться по видимым местам. Камни были не так уж и велики, а заря разгоралась все ярче. Я прокладывал путь между двух камней, полагая, что автоматчик может быть на противоположной стороне островка, когда я поскользнулся на камне, заставив его покатиться. Я упал с невероятным шумом, посыпались камни, сдвинутые мною… Вот так и обнаруживают свое присутствие.

Я вовремя плюхнулся на живот за каменистым гребнем, ибо тотчас раздался звук близкой очереди из автомата, усиленной эхом. Я замер, и еще одна автоматная очередь прошла над моей головой в сторону моря. Великолепное зрелище — трассирующие пули, разлетающиеся веером… но только до тех пор, пока не слышишь их свиста у себя над головой и не знаешь, что они несут в себе убийственную силу.

Вокруг меня кипел свинец. На четвереньках я начал удаляться, стараясь скрыться за большим вулканическим камнем. Солнце взойдет через полчаса, и если у них есть прибор ночного видения, они меня уже пригвоздили как жабу к дощечке для вскрытия. Но мне казалось, что у них нет прибора… Тот слишком смахивал на забавную игрушку, а Петерс был приверженцем традиций.

Я продолжал подъем в положении, называемом в армии «обезьяньи прыжки», которыми я владел превосходно. Очереди «шпандау» постоянно сопровождали мои передвижения. Я понял, что у них есть стереотруба и с ее помощью они следят за мной. Возможность выкарабкаться все же оставалась, при условии, что не будет сердечного приступа или судорог из-за выстрелов или им не представится прекрасная возможность накрыть меня.

Пять минут активных действий, и я был почти на уровне гнезда автоматчиков. Они выпустили несколько очередей. Я вытянулся за большим камнем, пытаясь восстановить дыхание и проклиная рассвет. Мир был сер и холоден, когда я полз сквозь окаменелую блевотину земли.

Я поднял глаза на невысокое строение. Сплошь из бетона, над ним флаг с крестом. Прополз как ящерица еще метров десять… сказывалась усталость. Руки и ноги ныли. На коленях зудели многочисленные ссадины от острых камней.

Новая очередь на несколько секунд прижала меня к земле, заставив выругаться, пока пули со свистом пролегали над головой или с грохотом били по камням. Сил уже не оставалось. Кроме того, что я прошел, мне еще нужно пересечь поле обстрела этого сумасшедшего. Слезы сожаления о самом себе выступили у меня на глазах, ибо и подумал о тех, кто мне был дорог, а я был еще слишком молод и красив, чтобы умереть.

Блокгауз был в метрах в тридцати, и, к своему ужасу, я видел, что в радиусе нескольких метров убрано все, что может служить укрытием. Прячась за последним камнем, я тупо смотрел на пустое пространство передо мной.

Ребята с автоматами выпустили длинную очередь над моей головой и заткнули себе уши. Это был последний удар.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, я все еще лежал, съежившись за камнем. Команда автоматчиков поливала свинцом пристрелянное пространство, вздымая столбы пыли, чтобы показать мне, что они способны пресечь каждое мое перемещение. Может быть, напрасно я ждал, когда поднимающееся за спиной солнце их ослепит. Я начинал дрожать, и горло перехватило от мысли, что меня может ждать. Теперь, к своему ужасу, я знал точно, что испытывали несчастные в окопах с бесполезным вооружением, ожидая редких секунд, кажущихся веками, когда прекратится обстрел.

Ни на секунду не переставал я повторять: я не могу, я этого не сделаю.

Я не мог подняться и побежать змейкой, используя солнце как прожектор среди града пуль. Меня всего трясло, но я присел, готовясь к своему последнему броску. Солнце почти полностью вышло из моря, тогда-то я услышал гул самолета.

Приближался, жужжа как голодный комар, чей-то легкий самолет. Я вновь прижался к камню и изучающе прошелся взглядом по небосводу. Он был там, его кроваво-красные крылья сверкали на солнце, маленький крестообразный жаворонок, поющий о моей смерти, как это делали жаворонки над маковыми полями Фландрии. Маленький одномоторный ангел жужжал прямо надо мной, и я спрашивал себя, видит ли пилот меня, дрожащего и сопящего как загнанная лань.

Я беззвучно проклинал пилота за безопасность его положения, пока он медленно кружил над моей головой. Но внезапно что-то отделилось и полетело вниз, черная точка превратилась в розовый шампиньон, растущий в размерах, спускающийся ко мне. Там был парашютист!

Первая очередь трассирующих пуль, поблекших на солнце, описав смертельную параболу, направилась ему навстречу. Мне не надо было говорить дважды: удача бывает только раз и только безумец пытается ее повторить.

Дикими прыжками я бросился преодолевать оставшиеся тридцать метров, думая лишь о том, что укрытие все ближе и ближе.

«Я уже почти там, я уже почти там», — повторял я себе, скача и прыгая, как Чичестер в тайфуне.

Теперь они не смогут меня достать. Первая гроздь маленьких облачков расцвела у меня под ногами, пули просвистели как в телевестерне.

Еще пять метров — и пули меня накроют. Еще пять метров и пули меня накроют.

Напор адреналина, которым уже и так переполнилась моя кровь, достиг предела. Я рухнул в темноту по ту сторону двери, и уже бесполезные пули прошлись по укрытию, кроша бетон.

Я, Филипп Макальпин, дошел.

Я проник в темный и прохладный блокгауз. В зале, освещенном пятидесятью свечами огромной хрустальной люстры, я увидел Петерса. На нем была парадная форма, накидка, кивер и погоны полковника Венгерской кавалерии… года 1895. Он поднялся навстречу мне и пропечатал два шага вперед.

— Добро пожаловать, кто бы вы ни были. Довольно трудно определить под этой камуфляжной краской.

Снаружи вновь раздалась яростная, но уже бесполезная очередь.

— Ваш крошка-шпион, — зло бросил я.

Он приблизился и осмотрел меня, запыленного и раскрашенного с ног до головы. Мои колени и голова стали ватными.

— Кого я вижу. Ой-ой-ой… я крайне удивлен, но тем не менее восхищен. Вы, молодой человек, только что выиграли Большие Шпионские Гонки.

Он щелкнул пальцами, и появился Малыш, разодетый в таком же стиле.

— Малыш, награду и шампанское.

Меня слегка смутил подобный оборот вещей.

— Подождите, Малыш, прикажите вначале вашим людям прекратить расходовать боеприпасы.

Он улыбнулся мне своей искусственной обезоруживающей улыбкой.

— У них была уйма возможностей разделаться с вами как бы то ни было, но это уже подвиг дойти сюда. Я тренировал их несколько недель. Надеюсь, моя форма вам нравится: это несколько непрактично в сражении, но очень живописно. Взгляните на сегодняшнюю форму… Только зеленый или серый цвет хлопкового мундира, будто для теста на дальтонизм. Я уточню, что у меня полное право носить эту форму: я был введен в почетное звание полковника лично королевой за особые заслуги.

Он по-кошачьи хитро улыбнулся. Вернулся Малыш, неся большую красную атласную подушку.

— Прекрасно, прекрасно. Держите, вот награда.

Три свернутых рулона микрофильмов в серебряных капсулах.

Он открыл одну, она едва была больше полутора сантиметров длины, и как печатка, раскрывалась посередине. Он положил мне на ладонь маленький рулон.

— Спасибо, — сказал я, кладя в капсулу микрофильм, а затем убрав все три в карман своей куртки. — А деньги?

— Ах да, деньги. Мне нравится, что старые инстинкты алчности не исчезли полностью в вашем летаргическом поколении. Но вот шампанское.

Подошел торжественный Малыш, неся то, что мне показалось массивным серебряным подносом, на котором стояли два бокала шампанского в форме тюльпанов.

— Конец «49», — прошептал Петерс загробным голосом.

Он поднял бокал и посмотрел на меня.

— За победителя и, теоретически, за величайшего шпиона мира… после меня, естественно.

К моему стыду, я должен признать, что проглотил свою «пищу богов» (или амброзию) залпом… Но меня мучила жажда и жар. Я боялся его проявления.

Мощная зеленая стена поплыла у меня перед глазами. Мне показалось, что уши заложило. Я слышал, как разбился о бетон мой бокал, но так и не заметил, кто меня ударил.

Часть третья

Глава десятая

Если подобные вещи могут происходить, я должен сказать, что всякий солдат, рискующий своей жизнью, — тупица.

Адольф Гитлер

Придя в себя, я понял, что лежу на спине и вижу потолок. Мое забытье прошло без видений. Я чувствовал прилив сил, голод и странное чувство беззащитности. Я потер подбородок, Господи, двухдневная щетина. Какое-то время я еще проспал, затем, повернув голову, увидел малийскую куколку Петерса, с золотым колье и без всего остального. Она улыбнулась мне и склонилась, чтобы поцеловать ласково и доброжелательно. Затем она нажала на кнопку звонка над моей головой. Какое-то мгновенье я нежно касался ее, чувствуя себя одновременно возбужденным и ослабевшим.

В комнату вошел Петерс.

— О, добрый день, молодой человек. Приятно видеть вас проснувшимся.

— Зачем этот отравленный бокал?

— Поешьте вначале, дитя мое. Вы, должно быть, очень голодны. Малыш что-нибудь вам принесет.

Совершенно голый я уселся на кровати и прислонился головой к спинке. Петерс заботливо осмотрел меня.

— Вы в лучшей форме с тех пор, как начали участвовать в соревновании, — сказал он. — Вы потеряли два с половиной фунта веса.

Вошел Малыш, неся блюдо, и я принялся за еду. Моя жизнь была столь беспокойна, и все так быстро менялось, что за эту неделю я начал склоняться к восточному фатализму по отношению к своему существованию. Кофе, крем, апельсиновый сок и маленькие хлебцы были великолепны. Все трое смотрели на меня как на родственника, которого коснулась смерть.

— Микрофильм, — спросил я, прожевывая маленькие хлебцы с вишневым конфитюром, — где они?

— В кармане вашей куртки, — ответил Петерс, указав на стул, где та висела. — Вы ошибаетесь насчет меня, мой мальчик. Если шпион обязан использовать вероломство как главное оружие, если он желаешь остаться в живых и работать вновь, он должен уважать нанимателей. Никто в этом доме и не думал красть ваш приз.

Малийка взяла кусочек круассана из моей тарелки. Я с интересом следил за ее белыми зубками, впившимися в него.

— Тогда зачем все это? — спросил я, жестом указав вокруг.

— Я должен объяснить. Хоть вы и пришли первым, став победителем, все это только половина доказательства. Теперь вам предстоит уйти с добычей. Но то, о чем я говорю, — это не взламывание сейфа военного ведомства с последующим бегством с картами в руках, не так ли? Нужно уйти. В этом состоит вторая часть гонок. Все конкуренты, прибывшие после вас, становятся охотниками. Вы будете зайцем, а они — борзыми. Их восемь.

В течение секунды мое сердце, желудок и мозг омертвели.

— Вы шутите, не так ли? — тихо спросил я.

— Да, в некотором смысле, но я думаю, что это не составит вам труда.

Мы отправились к дальней точке Мали, самой удаленной от Океанского клуба, в имитации «бугатти ройал», принадлежавшей Петерсу. Ее рама заставляла вспомнить о коллекционных «мерседесах» и «бентли», выпускаемых сейчас американцами. У нее был, — гордо информировал он меня, — мотор от «шевроле» с турбонаддувом и сдвоенный экспериментальный карбюратор. Автомобиль вел юный малиец, а мы сидели сзади. Поскольку рядом был Малыш, не было смысла бежать. Я нервно курил и неотрывно следил за пейзажем. Теперь я знал, что испытывают те, кому предлагают последнюю сигарету у стенки, изъеденной оспинами.

Мы остановились в тот момент, когда дорога уткнулась в пляж. Вместе вышли из машины и направились к небольшой группе, явно ждавшей нас и собравшейся вокруг малийцев, гордо носивших таблички с надписью «организатор». Мои восемь коллег-соперников собрались будто на тренировку, остальные были богачами, пришедшими поприсутствовать на сражении гладиаторов двадцатого века… Петерс подвел меня к соперникам.

— Мистер Гронский из СССР.

Мы приветствовали друг друга. Он был невысокого роста, похож на бульдога.

— Мистер Абакар из Камази.

Абакар был небольшим, но очень плотным африканцем. Я отметил про себя, что он вынослив, но медлителен. На следующих я не осмелился смотреть.

— Мистер Самура, которого вы, я думаю, уже знаете.

Мы приветствовали друг друга.

— Вы выкарабкались, самурай, — сказал я.

Он присвистнул и щелкнул зубами.

— Удача улыбнулась ничтожному Самуре, Филипп.

Мы продолжали эту чудовищную инспекцию.

— Мистер Руссен, независимый, но работает преимущественно на Францию.

Мой малыш-продавец, по-прежнему в темных очках и невероятной рубашке, усыпанной красными орхидеями. Я знал, в какой форме он находится.

— Дорогуша, — проворковал он.

— Как вам удалось улизнуть? — сухо спросил я.

— Помогли друзья, голубчик мой, — ответил он, любезно улыбаясь.

Мне трудно судить, был ли он действительно крут, но я был уверен, что он тверд как легированная сталь.

— Мистер Зелевски из Федеративной Республики Германии, точнее, из службы Гелена.

Мощный, светловолосый, мрачного вида. Отец вероятнее всего работал на Гейдриха, если не на Канариса. Он щелкнул каблуками. За этим нужен глаз да глаз.

— Мистер Пабло из Бразилии.

Этот был невообразим. Высокий брюнет, с узенькими усиками и огромными карими глазами. Типичный латиноамериканский любовник, каким его представляют. Но создавалось впечатление, что все часы, проведенные в постели, и все проглоченные коктейли не сказались на его форме.

На затею Петерса участники слетелись со всех частей света — настоящие шпионские Олимпийские игры.

— Мистер Зеке Полянский из США… Он отказался назвать представляемую им организацию.

— Зеке! — воскликнул я.

Богатый приятель Стефани, которого я впервые встретил на Мали, кивнул стриженой головой и разочарованно развел своими длинными руками с короткими пальцами.

— Ах да, Филипп. Я был там по тому же поводу, что и вы.

— А Стеф? Стефани в этом не участвовала?

— Да. Она была частью моей сети.

Что добавить… меня окружали друзья, выполняющие такую же грязную работу.

— И в заключение, — продолжил Петерс, — вот мистер Абрахам из Израиля.

Крупный мускулистый еврей, вышедший прямо из кибуца. Выживание его страны лежало на его плечах. Хорошо откормленный вдохновенный пророк с тяжелым характером, это несомненно.

— Господа, вот мистер Макальпин из VI Пи-Эн в Лондоне.

Несколько малийцев установили черные доски и стали принимать пари. Ставки переходили из рук в руки. Сознание, я иду 6 к 1, тогда как немец и еврей — 2 к 1, не поднимало моего морального духа. Эти магнаты здорово позабавятся, поскольку это интереснее рулетки.

— Призом этих гонок послужат два микрофильма, обладателем которых является Макальпин. Точное содержание микрофильмов вам не известно… в этом вы можете не сомневаться. Ранее была распространена фиктивная информация, заинтересовавшая ваши организации.

В действительности речь идет о сведениях американского происхождения, которые я получил большей частью, должен это признать, от польского ученого, недовольного полученной компенсацией.

Ставки Зеке упали до 3 к 1, а мои поднялись до 7 к 1.

— Сведения содержат информацию о ведущихся НАСА поисках методов ускорения внутриядерных частиц до скоростей и энергий, позволяющих создать абсолютное оружие космической обороны и, конечно, космических войн. Это было предсказано еще Эйнштейном в некоторых неопубликованных работах. Не стоит и говорить, что подобные сведения могут привести к перевороту в науке. И не только в науке.

Он остановился. В его взгляде проскользнул какой-то непонятный блеск, и я заметил, что его голос стал глухим и напряженным. Петерс, действительно, очень волновался… Он был старым мэтром, объясняющим свое величайшее открытие. Прочистив горло, он продолжил.

— И я, Петерс, старый шпион, о котором неустанно говорят, что он слишком стар, преподношу это всему миру. Если это станет величайшим из открытий, я буду величайшим из шпионов.

Его голос возвысился до триумфального крика. Соперники с ужасом смотрели на него, а малийцы обезумели. Лишь участники пари сохраняли спокойствие, их защищали деньги. С лица Петерса сошла экзальтация, он тряхнул головой.

— Прошу простить меня, господа, за подобный взрыв, я несколько увлекся собственным успехом. Подобное никогда не должно происходить с настоящим агентом. Прошу вас забыть это.

Мои ставки возросли до 10 к 1, очевидно, никто не рассчитывал на мой успех. Я видел, как Петерс передал большой пакет билетов одному из типов.

— Так как все соревнование — своего рода тест на инициативу, я вам ничего не скажу о финальной части. В ней нет правил.

Малыш поднес к нему ящичек красного дерева. Внутри оказалась пара дуэльных пистолетов.

— Первым я даю старт Макальпину, — сказал Петерс.

Все сохраняли молчание, кроме его голоса слышался лишь плеск волн, набегавших на коралловый пляж.

— Через девяносто секунд я выстрелю из второго пистолета, и вся восьмерка стартует вслед за ним. Замечу, кстати, что появление любой подводной лодки на поверхности тотчас вызовет огонь из 88-миллиметровой пушки, размещенной на острове. На этой стадии телеуправляемые ракеты ничего и никому не дадут.

— Мой дорогой мальчик, могу ли я вам дать небольшой совет? На вашем месте я бы пошел вот здесь.

Он повернулся к пляжу спиной и указал на мягкий травянистый склон. Так как мой мозг все еще был девственно чист, эта подсказка пришлась кстати. Я думал лишь об одном: ради спасения своего жалкого скелета отдать этот чертов микрофильм кому угодно, и пусть они дерутся между собой. Но Петерс предвидел мои замыслы.

— Если вдруг вам придет мысль отказаться от борьбы за приз, — любезно заметил он, — вы будете дисквалифицированы со всеми вытекающими последствиями. А лавры победы получит кто-то другой, — и кивнул в сторону Малыша.

Тот поднял пистолет, отличное оружие с золотой филигранью. Громыхнул выстрел, и я бросился бежать. Толпа криками подбадривала меня… большинство из этих негодяев поставили на меня, как на аутсайдера.

Трава на склоне была высокая, и я взял ноги в руки. Петерс оказался прав, сказав утром, что я в отличной форме. Когда я одолел подъем, дыхание пришло в норму, моим ногам, бывшим прежде ватными, вернулась упругость. Солнце ласково пригревало, на бегу я достал микрофильмы из кармана и сунул их в джинсы. Не останавливаясь сбросил куртку… устроил своего рода маленький стриптиз.

На противоположном конце плато виднелась белая стрела. Я миновал ее и стал спускаться с холма. На середине склона возвышался стол на козлах, заваленный различными вещами. Тут я услышал далекий грохот второго выстрела. Охота началась, и мое сердце сжалось.

На столе было полно оружия. Все довоенного образца, отметил я про себя. Несколько пистолетов, два автомата томпсон, стен, шмайссер… — все короткоствольное. И тут я увидел его. Автоматический браунинг. Мощная громоздкая машина в десять килограммов, но если я его не возьму, кто-то сможет без всякого труда снять меня. Ни один другой автомат не позволит прицельно стрелять с расстояния свыше ста метров. Это еще одна из дьявольских задумок Петерса. Если я потащу махину с собой, это заметно скажется на скорости передвижения. Если не сделаю этого, меня убьют.

«Думай», — сказал я себе. И в мозгах прояснилось.

Я взял один шмайссер и запихнул за пояс три рожка. «Интеренейшнл Чартер», поддержанный в свое время деньгами нацистов, тренировал пилотов со шмайссерами. Пальнул пару раз по затвору браунинга: теперь никто не снимет меня издали.

Свежая белая стрела, нарисованная в траве, указывала вниз, к маленькой пальмовой роще. Я вновь пустился бежать, сжимая потной рукой автомат. Страх вернулся ко мне: на какое-то время я забыл, что могу погибнуть в любой момент. Оставалось четыреста метров до рощи, и я первый обернулся назад.

Свора была в четырехстах метров от меня, уже отходя от стола. У меня было небольшое преимущество, и тем более у стола возникла свалка. Я мчался к спасительной сени деревьев, пот тек вдоль позвоночника, дыхание перехватило.

Надо ли остановиться, подождать, когда они приблизятся на полсотни метров и открыть огонь? Я мог уложить их всех… и не был уверен. Тем более я никогда хладнокровно не убивал и не думаю, что когда-нибудь к такому привыкну. Так что я просто разрядил обойму в их сторону.

Впереди всех мчался немец, летящий так, будто ребята Жукова гнались за ним на Т-34. Они тут же залегли в высокой траве. С автоматом в руке, видя вылетающие гильзы, слыша звук выстрелов, чувствуя запах пороха, я испытывал всемогущество и уверенность. Я расстрелял еще половину обоймы в траву, чтобы они не поднимали головы. В траве засверкали вспышки, и до меня донесся приглушенный грохот выстрелов. Пули крошили стволы пальм. Я перезарядил и взвел автомат.

Африканец, хорошо различимый в траве, привстал на корточки и пустил длинную очередь из своего томпсона. Пули засвистели меж деревьев. Я послал ему ответный привет, если и не попав, то умерив его прыть. Сам я тем временем уже проскочил через рощу. Прямо подо мной на повороте дороги оказалась стоянка каких-то странных машин. Я скатился по склону, вздымая пыль и стараясь не зацепиться ногами за ветки.

Следующий этап гонки был передо мной. Невероятная коллекция автомобилей: несколько американских пятнадцатилетней давности; два катафалка, из которых один — «роллс-ройс» с венками на крыше; армейская санитарная машина образца 1941 года, просевшая на рессорах; восьмиколесный немецкий бронетранспортер; трехколесный мотоциклет «БР» и трицикл Моргана. Все эти аппараты стояли на стартовой черте. Я сыпал проклятья на головы Петерса и Руперта Квина, пробираясь среди этого собрания хлама и автомобильного антиквариата.

В первом ряду стояло такси «шевроле» выпуска 1948 года, еще с эмблемой нью-йоркской компании таксомоторов. Шины были совершенно лысые, в некоторых местах просвечивал корд, стекла мерзко пожелтели. Вид совершенно завалящий, и к тому же вся она была покрыта толстым слоем грязи. Хромированные части порыжели от ржавчины и хорошо сочетались с желтым цветом окраски.

Дверца заскрипела, когда я ее открывал, но когда я повернул ключ зажигания, стрелка амперметра запрыгала под разбитым стеклом. Я нажал на стартер, и дряхлый мотор зачихал, выпустил облако черного дыма, и машина тронулась. Я переключил рычаг скоростей, раздался ужасный скрежет, вся машина затряслась. Я едва не запаниковал: резко включил первую скорость и нажал на газ. Совершенно непонятно, как там все работало, но машина пошла уверенно, только вдруг донесся грохот отвалившегося заднего бампера. Я переключил скорость и — невероятно, — спидометр полез за тридцать. Слышался грохот железа, в крыше зияли дыры, а заднее стекло покрылось сеткой трещин. Но я уже миновал поворот и стал почти недосягаем. Остальные стартовали быстрее, чем я ожидал, но, может быть, я несколько затянул с выбором автомобиля.

Бог знает сколько времени шевроле стоял на солнце, и теперь внутри было как в печи без кислорода. Я выжал сцепление и довел скорость до семидесяти в час. Начинался спуск. Я вновь посмотрел в зеркало заднего обзора, но ничего не увидел за облаком выхлопных газов. Впереди был достаточно резкий поворот со спуском и без ограждения перед оврагом. Поворот был правый, а овраг слева. Не очень-то приятно туда загреметь. А с такими шинами это не составит труда.

Я мягко нажал на тормоз. Никакой реакции. Нога коснулась пола… безрезультатно. Тормозов не было, а я, идиот, об этом и не подумал.

Поворот приближался со скоростью восьмидесяти миль в час, машина теперь действительно была похожа на тиски с зубьями. Я резко перешел на вторую, и зубья шестеренок в коробке передач издали звук битых бутылок. Контролируя занос железной рукой, я старался пройти по внутренней части поворота. Машина была слишком стара, а лысые шины едва касались дороги. Я отчаянно крутил пластиковый руль, местами протертый до металла. Шевроле полз к обрыву, а я боролся всеми известными мне способами, пытаясь замедлить ход.

Но теперь я оказался перед вторым поворотом, уходящим влево. Я подопустил зад машины, корректируя небольшой занос рулем и нажимом на газ, и врезался боком в подпорную стену. И опять — руль, занос, газ… Машина еще дважды притерлась к стене, прежде чем вышла из виража… К счастью, в Детройте их по старинке тогда еще делали прочными. Вылетели все стекла с правой стороны, и задняя дверца хлопала как разбитый ставень во время бури. Но по мере того как эта старая ржавая уродина вытаскивала меня из переделки, я любил ее все больше.

За спиной раздался мощный взрыв, и в зеркале заднего обзора я увидел огненный клубок. Кто-то сошел на первом повороте.

Я справился еще с двумя виражами, причем на втором меня чуть не снесло, кто-то разлил на дороге масло. Занос длился так долго, что машину развернуло на 360 градусов и мое сердце едва не остановилось, но удалось выкрутиться.

Внезапно дорога пошла вниз, и, взревев, машина выжала сто. Затем вновь начался ровный участок, и я гнал вдоль пляжа, возвращаясь к тому месту, где стоял Океанский клуб. Машина шла под сто, но я едва ощущал это за грохотом и скрежетом дверец и мотора. Время было вновь взглянуть в зеркало заднего обзора.

В тучах копоти, пыли и выхлопных газов мчался моргай. На борту было двое. До них оставалось метров четыреста, и они меня нагоняли. Машина была основательно загружена и прекрасно шла на спуске.

Пули подняли фонтанчики песка на пляже рядом с моей машиной, и я пригнулся на своем сиденье. Две следующие очереди прошли вдоль машины и разбили лобовое стекло. Я был на какое-то время ослеплен, и шевроле завилял, как раненый бык. Пришлось шмайссером выбить стекло — это сразу решило проблему вентиляции. Я еще раз бросил взгляд на уцелевшее зеркало. Морган был уже в ста пятидесяти метрах. Африканец, игравший роль охотника, перезаряжал оружие.

Лобовое стекло было разбито, а теперь не стало и заднего. Но оно-то их и погубило. Я не знаю, сколько из своих трех колес пропорол морган, но он резко свернул в бок, перевернулся и грациозно свалился с дороги.

Я кое-как сбросил скорость и вошел в поворот. Дорога вновь пошла на подъем, пришлось перейти на вторую и нажать педаль ногой до упора. Какой-то подшипник начал скрежетать, как кирпич по канистре. Когда еле-еле я взобрался на вершину, машина уже переварила все, что в ней было, и я чувствовал, что ее придется оставить. Я миновал поворот, ведущий к дому Петерса, затем спустился к заливу. В открытом море кружили яхты, залив был пуст. Во время спуска одно из колес отдало богу душу.

Маршрут заканчивался метрах в ста, где поперек дороги стоял грузовик. К счастью, дорога все еще шла на подъем и шевроле с выключенным зажиганием остановился в миллиметре от него. На берегу белела еще одна стрелка, указывающая на залив. Невдалеке от мостика на якоре стояла моторная лодка.

Подхватив автомат, я бегом начал спускаться с холма, но не удержался и полетел головой вперед. На несколько секунд перехватило дыхание. Сквозь боль долетел рев приближающейся машины. С трудом поднявшись, я согнулся пополам и продолжил спуск. На вершине холма появился темный силуэт. Я услышал звук автоматной очереди, и пули засвистели вокруг, добавив мне прыти.

Узкую полоску пляжа пришлось пересечь под градом пуль, вздымающих вокруг столбики песка. Мишень двигалась, а стрелки стояли наверху, это им не мешало. На пирсе я обернулся и разрядил в сторону берега целый магазин. Как Эрол Флини, с бедра, ибо прицельные выстрелы были бы напрасной тратой времени, так как пули уже стучали по камням пирса.

Пришлось прыгнуть в воду и проплыть несколько метров под водой. Вода была удивительно светла, и вскоре надо мной появилось дно лодки. Вынырнул я так, чтобы лодка оказалась между мной и преследователями. Теперь не стоит паниковать, прошептал мне внутренний голос. Я находился в нерешительности. Теперь уже оставалось совсем немного, ибо рядом не было ни суденышка. Подняв якорь и не вылезая из воды, я проплыли вдоль низкой рубки, забросив автомат на борт, кое-как ухватился рукой за банку. Четверо преследователей скатывались с холма к пирсу.

Спокойнее, Филипп, спокойнее. Мой палец нащупал стартер, и пятидесятимильный мотор «меркурий» тотчас завелся. Одной рукой я удерживал штурвал. Взревев мотором, лодка, рассыпая пену, рванула вперед. Я все еще оставался в воде, и теперь было довольно трудно перекинуть ногу через борт. Лодка из стеклопластика, предназначенная для буксировки воднолыжников, описав полукруг, начала удаляться от пирса. Я держался одной рукой, а другой управлял, одна нога по-прежнему была в воде.

Последняя автоматная очередь легла очень близко, резкая боль пронзила поясницу. Я свалился в лодку, заскользившую по поверхности залива в сторону Индийского океана. Дрожащей рукой я ощупал ягодицы: пустяковая царапина, боль придет позднее, а сейчас не стоит беспокоиться. Попытался сесть, по ранение дало знать о себе. Посмотрел назад. Находясь в пятистах метрах от пляжа, я различил на нем четыре маленьких силуэта у самой кромки воды. Помахав им на прощание, я дал полный газ. Один из них безнадежно махнул рукой. Но, взглянув перед собой, я увидел надпись на пластинке планшира: «У вас горючего на пятнадцать километров. Используйте взлетную полосу».

Лежа на борту, я попытался обогнуть высокий мыс. Нет, я просто заболевал от злости и усталости. По всей видимости, я найду там один из цеппелинов.

Аэропорт Мали находился на противоположной стороне по отношению к порту. Сам клуб был построен на высоком мысе. Взлетная полоса начиналась в сотне метров от клуба и шла вдоль берега моря таким образом, что у пилотов для захода на посадку была в распоряжении вся водная поверхность. Металлические полосы времен второй мировой войны заменялись малийцами на бетонное покрытие. Все происходило под смех, песни и любовные забавы под грузовиками. Я направил лодку к пляжу в конце полосы: там за дюнами поблескивал плексиглас пилотской кабины. Заглушив мотор, я услышал рокот авиационного двигателя. По-видимому, самолет, на котором мне предстояло улизнуть, уже прогревал двигатели.

Взяв автомат, я выбросил пустой магазин и вставил новый. Я взмок и, пока бежал по пляжу, спина напоминала мне о полученной порции свинца. Если бы я посидел немногим дольше, мне было бы труднее бежать. Самолет был передо мной, его пропеллеры медленно вращались, но при виде его мой рот перекосила гримаса ужаса. Это был двухмоторный моноплан с длинным тонким фюзеляжем и двумя килями. Под фонарем была кабина на двоих. Голубые камуфляжные пятна выцвели от солнца, дождей и двадцати двух лет существования. Кто-то освежил старый опознавательный знак: черный крест в белом круге. Последняя дурацкая шутка Петерса. Самолетом был «Мессершмитт EF-110». Истребитель-бомбардировщик для атак по наземным целям, использованный люфтваффе как ночной охотник, один из худших самолетов, которые когда-либо получала эта организация.

Я шел к старому служаке с тяжелым сердцем. Двенадцатицилиндровые Ѵ-образные двигатели даймлер-бенц издавали звук трущихся друг о друга листов кровельного железа. Шины были полуспущены, и весь аппарат зловеще сотрясался. Я думал, что ни за что не решусь на нем лететь. Я даже задался вопросом, сможет ли он вообще летать.

Сделав несколько неуверенных шагов в сторону самолета, я заметил под мотором пятна вытекающего масла. В тот же миг от левой гондолы отделился Малыш и невесело улыбнулся мне.

— Это последнее испытание, Макальпин, — прокричал он, пытаясь перекрыть шум моторов.

Я чувствовал, как кровь леденеет в жилах. Конечно, мне нужно подождать. Старина был сама важность, а я помнил его делающим зарубки на ружье: ведь предстояло атаковать победителя Больших Шпионских Гонок. Его последняя миссия состояла в том, чтобы доказать себе, что он самый быстрый стрелок на свете. И я уже видел его в деле.

Я достаточно хорошо владел автоматом, был отлично тренирован и часто им пользовался. Мой был заряжен, готов к бою, и я держал его в правой руке. Будь кто-нибудь другой, я тотчас открыл бы огонь… но только не по нему. Ему достаточно было увидеть, как сгибается мой указательный палец, — и я уже покойник. Его орлиные глаза были прикованы к моим, и я не видел в них и намека на жалость. Может быть, он и был прекрасным мажордомом, хорошо вписывающимся в обстановку, но в глубине остался психоз старого убийцы, ненавидящего весь мир.

Перед этим ископаемым самолетом, полным мрачных нацистских отголосков, в черном костюме с белой накрахмаленной манишкой, он явился воплощением Харона, перевозчика через Стикс. Но, заняв позицию получше, он оказался перед вращающимися винтами. Конечно, старый олух был глух как пень, и совсем утратил осторожность, забыв, что за спиной вращается смертоносная сталь.

В моих глазах мелькнул испуг, мой крик: «Малыш… винт!» донесся до него. Он бросил безумный взгляд за спину и увидел, как близко он от смерти, торопливо сделал шаг, чтобы отойти, но потерял равновесие. Я машинально выстрелил. Он упал назад под крыло, как тряпичная кукла. Я бросился вперед на ватных ногах, тошнота подступила к горлу, Пусть он и был убийцей, но тем не менее старик, и к тому же наполовину безумен.

Расстегнутый костюм и белая рубашка сказали мне все. Три пули прошли возле сердца, и белоснежный крахмал манишки обагрили кровавые пятна. Он поднял на меня глаза и, казалось, был удивлен. Старика беспокоила мысль о плохом уходе со сцены.

— Мне очень жаль, Малыш, — глупо сказал я.

Затем я встал и забросил шмайссер так далеко, как только мог. Меня вновь охватило бессилие и захотелось рыдать. Я обогнул крыло, вскарабкался по фюзеляжу. Было довольно высоко, и мне понадобилось несколько попыток, чтобы оказаться на карачках на крыле. Возле моторов все было в масле, кое-где виднелись трещины.

С трудом я проскользнул внутрь. Впереди было тесно, но достаточно места для меня… Щиток приборов оказался Т-образным, идущим до самого пола между моих ног, с педалью управления с каждой стороны. Ручка управления — самого простого образца, и, разумеется, все надписи на немецком. Это была типичная немецкая пилотская кабина, напоминавшая рисунки кабины управления «Мессершмитта-109».

К сожалению, я не знал немецкого. Попробовал всмотреться в циферблаты. Те казались относительно просты. Счетчик оборотов справа, амперметр и термометр над ним, и все попарно, на каждый двигатель.

Относительная скорость, альтиметр, положение горизонта, скорость подъема, посередине компас. Управление винтами, моторами и компрессорами слева. Две рукоятки на полу: это управление колесами или элеронами? Черт побери, как я смогу управлять этим самолетом, если не знаю, какая рукоятка что делает?

— Поторапливайтесь, Макальпин, вы знаете, в нашем распоряжении не весь день, — сказал голос за моей спиной.

Я подскочил и вновь упал на мои уже пострадавшие ягодицы. Из глубины кабины на меня скалился Хоннейбан, наполовину спрятавшись за большим автоматическим браунингом. Как всегда краснорожий и как всегда в поту.

— Господи… как вы попали сюда?

Он зло хихикнул.

— Вы считали, что отделались от меня? Мы отпустили француза и проследили за ним. Я не могу описать вам своей радости при виде вашей победы. Теперь нельзя ли поторопиться? Погребальный катафалк, набитый вражескими шпионами, членами несчетного числа конкурирующих организаций, только что появился на противоположном краю полосы.

Я почувствовал, что душа уходит в пятки, и склонился над панелью переключателей. Те, что с контргайками, должны управлять газом.

— Немецкого не знаете? — спросил я жалобно.

— Ни слова.

Бесполезен как бревно, но, по крайней мере, сохраняет спокойствие. Несмотря на волнение, я заметил, что он перестал говорить с сельским акцентом… Видимо, Хоннейбан куда сильнее, чем я думал. Я поднял руку, защелкнул фонарь кабины, потом поднял боковое стекло. Видимо, придется погибнуть… Шансы на успех в этом старом люфтваффском корыте невелики.

— Стартуйте, Макальпин.

Я пытался понять кое-какие немецкие фразы на табличках под рычагами. Толкнул два рычажка вперед. Самолет равномерно качнулся, предвещая разбег, по крайней мере, я на это надеялся. Я отжал ручку газа вперед, правый мотор взревел, и «мессершмитт» повернулся носом к полосе… Тормозов не было, или они не были включены.

Я увидел катафалк, ворвавшийся на стоянку такси, метрах в восьмистах. Они по дороге потеряли венки с крыши. Еще два рычага вперед, проверить показания температуры и топлива. Надеюсь, я не ошибся. Еще два последних рычажка — и заработали амперметры… Компрессоры задействованы: я дал полный газ.

Самолет задрожал, заскрипел, содрогнулся — и тронулся с места. Я впопыхах не запомнил направление ветра — что же, если полосы не хватит., тем хуже. Почти наугад я осторожненько поработал педалями — и стальная полоса исчезла под колесами. Каждый толчок был пыткой для моих болевших ягодиц.

— Давай, фрейлейн, давай, беби, — шептал я ласково. На ручке появилось усилие. Хвост приподнимался, самолет набирал скорость. Пот выступил у меня на лбу, подобно запотевшему стакану с пивом. Появился снос вправо, который я тотчас устранил. Катафалк повернул, и когда мы его миновали, я увидел остальных соперников. Они стреляли не переставая, но так как я выжимал не меньше ста тридцати, у них не было никаких шансов.

— Давай же, беби, поднимайся, — просил я, потихоньку выводя ручку на себя.

Полоса, все такая же тяжелая, как свинец, уходила под нос самолета, а море занимало все большее пространство в лобовом стекле. Машина подскочила еще раз, вновь упала, задрожав всеми своими рычагами: теперь и полосы не оставалось. Я выбрал ручку до отказа — и самолет взлетел, трясясь всеми заклепками и трубопроводами, как в припадке.

Набрав метров десять над морем, я продолжал удерживать машину в таком положении. Покосился на индикатор скорости: 270. Я осторожно попытался набирать высоту, и у меня получилось. Когда альтиметр показал пятьсот метров, я рискнул на разворот к острову. Все, что ни слышал я о недостатках «Ме-110», подтверждалось.

Убавив обороты, поскольку старые моторы и так натерпелись, я повернулся к Хоннейбану. Тот отложил в сторону оружие и был по-прежнему спокоен. Я им не мог не восхищаться, ибо пройди я через подобное с таким пилотом, меня давно бы вырвало для облегчения.

— Куда направляемся, мэтр? — спросил я.

Он дал мне пеленг по компасу.

— К шейху Качи, в Маскат. Там база. А сможем мы туда добраться?

Указатель горючего показывал полные баки, и я попытался выяснить, чем осуществляется их переключение. Если поршням не надоест крутить коленвал, мы должны туда добраться. Мали скрылся за горизонтом, а я все продолжал набирать высоту… Самый удобный коридор — в шесть тысяч метров, но пришлось прекратить подъем после трех тысяч из-за нехватки кислорода. Было ужасно холодно — ведь я не знал, где находится включение обогрева, и не хотел рисковать, манипулируя кнопками.

Я привык к крейсерской скорости и немного даже сбросил. Затем я попробовал двинуть другой рычажок. И не ошибся: загорелись два зеленых огонька системы приземления. Самолет пошел лучше. Я ввел его в пике, чтобы набрать скорость, и после этого держал на высоте 2700 метров и скорости в 450 километров в час. В конечном счете этот дедушка воздухоплавания не так уж плохо себя вел.

Внизу раскинулось чудесное голубое море, а воздух был ровен, как стоячая вода. Мы приближались к цели. Я повернулся к Хоннейбану.

— Есть возле вас что-нибудь, похожее на радио? — прокричал я.

Он кивнул.

— Сможете воспользоваться?

Он вновь кивнул.

— Посмотрим, можно ли установить связь с Качи. У меня нет желания проделывать путь над океаном.

Я вновь взглянул вперед. Проверил показания табло. Двигатели начали перегреваться, — я не убавил газ. Кое-как исправив положение, я попытался выглянуть сквозь боковые стекла.

Полчаса спустя я, нервничая, переключил баки, но моторы продолжали работать так, будто ничего не произошло, и у меня замедлилось сердцебиение. Я начал привыкать к самолету и даже попытался, точно выставив его по горизонту, включить автопилот.

— Смотрите, без ручного, — показал я Хоннейбану, но тот продолжал брюзжать.

Через полтора часа он связался с базой. Я взял наушники и услышал опьяняюще прелестный голос, несколько искаженный помехами. Они уточнили мой курс, по радару, определили, насколько меня снесло. Рука, лежавшая на приборном щитке, ощущала размеренную вибрацию, означавшую, что все идет нормально. Левый двигатель все еще был немного перегрет, пришлось вновь сбросить газ. В восьмидесяти километрах от Качи, одного из арабских королевств, где нет нефти, я смог поговорить с базой.

— Победитель — базе, победитель — базе, — гундосил я.

Мне сказали, что слушают.

— Не хотелось бы вас шокировать, — сказал я, — но мой самолет — «Мессершмитт 110» с опознавательными знаками люфтваффе.

Мне не поверили и попросили повторить.

— Машина очень старая, — продолжал я, — поэтому прошу на всякий случай быть наготове.

Они согласились, а я молился, чтобы не нашлось на базе ветерана-артиллериста, готового свести старые счеты. Увидев берег, я начал медленный спуск в раскаленном воздухе… и боль вновь заявила о себе.

— Чего вы так крутитесь? — спросил меня Хоннейбан, от которого ничто не ускользало.

— У меня ранение в такое место, о котором стыдно говорить, — сухо сказал я.

Он рассмеялся. У него не было намерения прощать мой удар в горло. Я прошел над полосой базы, длинной превосходной бетонной полосой, позволяющей посадить даже «вулкан», если арабы вдруг занервничают и понадобится применить силу. В данный момент там находились два вертолета, три стареньких «варсити» и «метеор» командования базы.

Я развернулся по ветру, прошел немного дальше и развернулся для посадки. С такой длинной полосой я мог забыть об элеронах, тем более, что не знал, каким рычагом они управляются. Отвел рычаг выпуска шасси. И ничего… Попробовал еще раз… все без изменений. Только пикание в ухе и свист перематывающейся ленты.

— Шасси не вышло. Шасси не вышло.

Пришлось уйти на второй круг. Петерс действительно сделал все, чтобы выигравшему Большие гонки не удалось похвастаться своей победой. Я никогда не пробовал садиться на брюхо, а с подобной старой развалиной и вовсе не было желания так рисковать. Хоннейбан слегка побледнел, когда я сообщил ему, что произошло… Даже он понимал, что без шасси не сядешь.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— У вас есть парашют? Нет? Тогда пристегните ремень и молитесь… Сатана вам поможет или, может быть, призрак Геринга.

Я связался с башней контроля полетов, и они выразили свое сочувствие. Думаю, им не доводилось видеть в воздухе такой музейный экспонат. Мне посоветовали совершить посадку на брюхо в конце полосы, чтобы соскользнуть в мягкий песок…

Они регулярно подсыпали его на случай, если кто-то проскочит полосу.

Идея показалась мне стоящей, и, сделав последний вираж, я пошел на посадку. Начал сбрасывать скорость, очень низко прошел над полосой по всей длине, с трудом удерживая машину от срыва в штопор. Боль в пояснице усилилась до того, что я даже испугался. Нет, однажды мой мозг просто сломается от такого напряжения и придется отправиться туда, где тепло и тихо и где будут прекрасные ласковые медсестры и невероятное множество цветов в зеленых садах…

Конец полосы, отмеченный черными тормозными следами, приближался ко мне. Кляня род Квина до четвертого колена, я убрал газ. Моей старой тевтонской птице понадобилось метров шесть, чтобы упасть, и в последнюю долю секунды я резко рванул ручку на себя. «Me EF-110» рухнул на землю с потрясающим грохотом, заваливаясь на одно крыло. Я суетливо дергал все рычаги подряд, пока мы скользили по бетону в ливне клочков разлетавшейся обшивки… до тех пор, пока самолет не сошел с полосы и не уткнулся в песок. Нос помялся, но корпус остался цел, замерев в огромном облаке пыли. У меня второй раз в этот день получилось…

Я резко открыл фонарь кабины и, пытаясь как можно быстрее спуститься на землю, заметил за спиной суетливую возню Хоннейбана. Мои джинсы за что-то зацепились, я резко рванулся вверх, послышался треск рвущейся материи, — и я был свободен. Спрыгнув на крыло, потом на землю, я пустился вдогонку за Хоннейбаном.

«Месс» на мне отыгрался. Он позволил удалиться метров на 70, прежде чем взорвался, обдав жаркой волной, заставившей зарыться в песок, дрожа всем телом. Через пять секунд я посмотрел назад. Огромный столб дыма поднимался к небу черным обвиняющим перстом, самолет был скрыт морем огня. Я прополз несколько метров, удаляясь от жара, и осторожно поднялся. Что-то в моем затемненном мозгу прозвенело сигналом тревоги.

Хоннейбан шел ко мне… И лицо, и дуло его пистолета не дышали любезностью. Может быть, ему не понравилось, как я посадил самолет.

— Ну ладно, Макальпин, пленки!

Мне понадобились целых три секунды, чтобы до меня дошло: Си-Ай-6 забирает добычу.

— Нет, я дрался и рисковал жизнью не для вас. И я не отдам их вашей своре захребетников. Их получит Квин и никто другой.

Он погрозил пистолетом.

— Можно без труда доказать, что вы стали жертвой несчастного случая, а ваш контракт с Квином заканчивается завтра. Так что отдайте пленки мне.

Что мне оставалось делать… Драма превращалась в фарс. Дать убрать себя одному из своих, да еще на таком этапе! Никто не будет носить по мне траур, исключая Жозефину, и то пока она не найдет другого мужчину…

Я сплюнул на песок к ногам Хоннейбана и сунул руку в карман засаленных джинсов. Но микрофильмов там не было по той причине, что отсутствовал сам карман. Он был выдран с корнем, осталось лишь несколько ниточек, болтающихся под бризом пустыни. Я вспомнил несколько ужасных секунд, когда считал себя прикованным к самолету, и не мог удержаться от смеха. Ему пришлось со всей силы влепить пощечину, чтобы привести меня в чувство.

— У меня их нет, — повторил я между приступами смеха до слез. — У меня их нет. Они там, — я махнул на весело догорающий «мессершмитт». — Они там внутри. Идите, поищите. Идите же, Хоннейбан.

Я должен признать, что был в ужасающем состоянии.

Конечно, он поверил мне не более чем поверил бы я такому профессиональному лгуну, как он. Когда прибыла скорая помощь, в присутствии двух медсестер, призванных поддерживать сексуальную жизнь базы, он раздел меня догола посредине пустыни. Я стоял под палящими лучами солнца и смотрел на их судорожное копание в моей одежде. Мне казалось, ничто уже не имеет значения. Одна медсестра, довольно милая блондинка с короткими вьющимися волосами и свободной грудью, таявшей от жары, вожделенно воззрилась на меня.

Стало менее приятно, когда она принялась ощупывать меня лично, на базе они могли даже просветить меня х-лучами. Но Хоннейбан удовлетворился моими словами и ужасно рассердился. Закончив досмотр, они запихнули меня в варсити и под присмотром Хоннейбана с пистолетом в руке, отправили нас в Аден.

Я уснул там и продолжал спать на борту «британи», доставившей нас на родину. Но Хоннейбан настоял, чтобы пристегнуться ко мне наручниками. Он был очень злопамятен.

Глава одиннадцатая

Времена династий и деспотизма прошли.

Гарольд Вильсон

Заспанный, небритый, с ужасным самочувствием, я был перегружен прямо в машину и доставлен из Хитроу в штаб-квартиру двумя вооруженными громилами, бывшими учениками знаменитой школы, содержащейся на деньги Руперта. Доставлен пред его светлые очи, судя по которым он готов был сам произвести экзекуцию. Что ж, он всегда твердил, что я дерзкий юноша, и однажды он самолично воспользуется гильотиной.

Я застал его с дьявольской улыбкой на губах, с ногами на столе, солнце отражалось на его лысине, из кармана пиджака торчала кинопленка.

— Золотце мое, — проворковал он, — не подходите слишком близко. У вас ужасный вид, и вы кажетесь больным.

— Держите, — добавил он, бросив мне номер «Тайм», — положите на стул, прежде чем на него сесть.

— О! — бледно улыбнулся я. — Смертельная пилюля слегка подслащена.

— Боже мой, Боже мой, что на вас нашло, малыш? — спросил он, листая толстую пачку бумаг в красной папке с короной.

Может быть, этого негодяя возвели в ранг министра?

— Американцы трезвонят каждые пять минут, в министерстве обороны наделали в штаны от ярости. В этот раз, Филипп, мой дорогой мальчик, вы действительно были великолепны.

Мне потребовалось время, чтобы понять… явно я все еще не пришел в себя.

— Вы хотите сказать, что вам безразлично, добыл ли я информацию?

Он дружелюбно рассмеялся и передал так нужную мне сигарету.

— Мой дорогуша, с Хоннейбаном, трясущим пистолетом у вас под носом как муж-рогоносец, вы не могли поступить иначе. Меня в жар бросает от мысли, что произошло бы, наложи эта банда руку на подобную информацию. Как вам это удалось?

Я выпустил несколько клубов дыма и развернулся в кресле. Он вновь видоизменил свой кабинет, стены были выкрашены в светлые тона, появился большой абажур и медные пепельницы.

— Случайно. Они выпали в самолете перед самым взрывом.

Он философски пожал своими мягкими плечами.

— Вы всегда были удачливы, золотце мое.

Открылась дверь, и вошел Рикки Килмэрри, один из корифеев службы. На нем был костюм из парчовой ткани и рубашка с воланами вдоль ряда пуговиц. Он казался обеспокоенным. И даже очень.

— Господи, Филипп, в каком вы состоянии. Сэр, курьер начинает волноваться за чемодан. Не пора ли отправить его к министру?

Квин собрал бумаги в кучу и положил в папку, затем резким движением закрыл ее.

— Заберите ее, Килмэрри, как обычно в ней нет ничего срочного. Кстати, как мы обойдемся с этим многоуважаемым господином, чтобы он был полюбезнее?

Рикки устремился к бюро и забрал папку.

— Он очень интересуется одним из молодых людей в административной службе, — сказал он и исчез за дверью, оставив неуловимый аромат туалетной воды.

Квин несколько раз кивнул и вновь положил ноги на стол.

— Да, золотце мое, еще раз напомню вам, что я очень рад вашим спортивным успехам.

Я несколько раз тряхнул головой, словно пытаясь сбросить столь лестную похвалу.

— Мне до сих пор непонятно, почему вам безразличны добытые сведения.

Он выдвинул ящик бюро и достал бутылочку болса и два стакана. Это беспрецедентный жест — предложить мне стаканчик за свое дражайшее здоровье. Тем не менее я внимательно следил за ним, чтобы удостовериться в отсутствии яда.

— Теперь это уже неважно. Важно то, что мы последними имели эти сведения и теперь они никому не достанутся. Янки вне себя от благодарности. Они не знают, что бы такое сделать за это для службы и для меня лично. Они ликуют от радости и предлагают нам невесть что для возмещения. Вас они готовы даже наградить медалью.

Вернулся Килмэрри, положил на бюро Руперта зеленый бланк командировки и деликатно отошел в сторонку, пока Квин изучал ее.

— Куда отправляешься, Рик? — спросил я, чтобы скоротать время.

— Он летит в Париж на похороны одного из знаменитых стрелков — человека по кличке Малыш. Это был очень добропорядочный человек, вы знаете. Когда я еще ходил под стол пешком, он был уже в деле. Это будет настоящий конгресс шпионов всего мира. Мы сочли, что бестактно посылать туда в качестве нашего представителя вас.

Я хмуро кивнул; пройдет еще немало времени, прежде чем я забуду об убийстве Малыша. Килмэрри ушел, прижимая к себе командировку, с блеском в глазах от мысли об удовольствиях, которые предстоят в Париже с друзьями.

— А смогу я получить медаль, папаша? — спросил я, когда за ним закрылась дверь.

— Не дергайте слишком резко за веревочки, малыш, — отрезвляюще сухо сказал Квин, и я увидел давно знакомое лицо, столь ненавистное мне. — Если за эту операцию и будут медали, то только у меня. Но перейдем к делам житейским. В министерстве обороны, с их столь многочисленной и разнообразной паутиной агентуры, нам завидуют. После вашей удачной экспедиции нам обеспечен прекрасный бюджет. Кстати, есть отличная маржа. Право за внесение в списки, в окончательном варианте, составило полмиллиона на круг. Расходы не превысили ста тысяч фунтов. Таким образом, десять процентов составят сорок тысяч фунтов чистыми. Я уже связался с Цюрихом и выяснил, что деньги переведены. Петерсу можно доверять, он всегда платит.

«Таким образом, — размечтался я, — мне причитается двадцать тысяч».

— Кстати, — продолжал он, может быть, заметив странный блеск моих глаз, — Хоннейбан что-то пробормотал насчет пяти процентов, достающихся вам по ставкам?

— Он лжет, — парировал я.

В обрамленных красными кругами глазах Квина мелькнуло раздражение, но он обошелся без замечаний. Он вполне мог себе позволить проверить состояние моих банковских счетов.

— В любом случае, золотце, деньги потоком возвращаются к нам, что уже хорошо… особенно после того, как вы их разбазарили в Европе, — заключил он саркастически.

Я пожал плечами.

— Между прочим, мы забрали вашу подружку из Сен-Тропеза и привезли сюда. Мисс Серджент не такая идиотка, как можно подумать. Короче, она отдала отчет, что в вас есть нечто подозрительное, а тот ирландский кретин рассказал ей о вашей работе. Нам пришлось взять ее к себе секретаршей… это единственный способ заставить ее молчать. Честно говоря, она в соседней комнате.

Он нажал на кнопку внутреннего телефона и сухо и резко что-то приказал.

— Стоило бы видеть ее за пишущей машинкой, — сказал я, когда она входила.

Жозефина казалась очень спокойной и выглядела посвежевшей и загоревшей. На ней была красная свободная футболка, не позволяющая разыграться воображению. Но зато ее бедра были как никогда аппетитны. Она обняла меня.

— Филипп, ты плохо выглядишь, — сказала она.

Я увидел, как во взгляде Квина проскользнуло волнение, никто и никогда не обнимал у него в кабинете. Цену своего успеха я понял по тому, что он не стал тотчас орать.

Он просто состроил ужасную мину.

— Что касается вас, Макальпин, — как бы продолжил он, — ваш контракт истекает сегодня. Но я ни секунды не сомневаюсь, что вы останетесь. Вполне возможно, что вы понадобитесь мне, американцы, со своей стороны, также в вас заинтересованы, таким образом, вы пока будете выполнять роль связного. Надо все продумать.

Оказалось, что я машинально поглаживал нежную кожу ног Жозефины. Квин бросил на меня убийственный взгляд.

— А пока неплохо будет, если вы отдохнете. Только не покидайте Европы и дайте знать, где вас найти.

Я поднялся и взял Жозефину за руку. Она сжала мою кисть своими тоненькими пальчиками.

— Могу я позволить себе кредит? — спросил я с надеждой.

Он смерил меня презрительным взглядом.

— Я подумаю и об этом.

Квин любимой кнопкой открыл дверь, и мы направились к выходу.

— Кстати, мне бы хотелось посмотреть на второй паспорт, который вы получили, не сказав мне ни слова об этом, — бросил он вслед.

Я достал его, весь промасленный и покрытый песком, из кармана и отдал ему. Квин дотронулся до него так, будто там были вирусы чумы, и проводил нас к двери.

— Ах да, когда вы вымоетесь, учтите: моя жена выразила желание видеть вас у нас за обедом. Она справлялась о вас.

Он подозрительно покосился на меня: у него была очень сексуальная жена и, я думаю, он заподозрил меня в нечистоплотных мыслях. Не без оснований…

Я мечтал поскорее остаться с Жози и, не глядя в кабину, сунул свой пропуск. Другая моя рука была намертво прикована к заду Жозефины, совершавшему ритуальный танец.

— Спасибо, дорогуша, — сказал дежурный офицер, и я резко обернулся.

В кабине спокойно сидела мисс Принг. У меня засосало под ложечкой.

— Ваш мусорный ящик ждет, когда вы им займетесь, — заявила неугомонная старая дева.

— Вы знакомы с мисс Принг? — спросил меня Руперт. — Ее только что прислали к нам из спецслужбы.

Я не стал комментировать, довольный тем, что хоть Танга здесь не было…

Мы с Жози вместе покинули неприглядные коридоры VI Пи-Эн. На улице шел дождь, я остановился на миг, чтобы посмотреть на ползущие серые облака и почувствовать на лице холодные капли дождя. На Жози, как всегда не носившей белья, бесстыдно прилипло промокшее платье.

Оставалось поймать такси и вернуться домой.

Джерри Коттон

Плейбой и его убийца

(пер. с нем. И. Кубатько)

1

«Ягуар» плевался и кашлял, как астматик в феврале.

Это произошло на мосту Квинсборо и было для меня более чем неприятным. Я польстил тщеславию своего красного полицейского автомобиля, пощекотал его немного за слабые места и поговорил с ним, как с больной лошадью. Он уступил просьбам, проехал еще до конца моста и часть бульвара Вернон. Но затем окончательно заявил о своей немощи и потребовал теплого местечка в уютной ремонтной мастерской.

Вот так мы и оказались здесь, в промышленном районе Лонг-Айленда. За узким тротуаром высилась покрытая копотью коричневая кирпичная стена, по которой буквами в человеческий рост шла надпись: «Предприятие Хобарта». В этих окрестностях найти ремонтную мастерскую было безнадежным делом.

— Конец! — бросил мой друг и коллега Фил Деккер. — Почему бы тебе, Джерри, теперь не спустить драндулет через перила моста в Ист-Ривер?

В бешенстве я выскочил из машины и открыл капот. Но, почувствовав над собой внезапный порыв ветра, вскинул голову. Сначала глухо хлопнуло, затем последовал ряд взрывов с беспорядочным треском.

Фил и я уставились на стену. Обломки разной величины взлетели в голубое осеннее небо и нависли над нами. Затем вверху заклубилось густое черное облако дыма, перевалило через край стены и растеклось по ее верху как атомный гриб.

Сирена на предприятии взвыла прежде, чем я успел схватить трубку радиотелефона.

— Сильный взрыв на предприятии Хобарта! — прокричал я в микрофон. — Поднимайте по тревоге пожарную команду, полицию и машины скорой помощи! Мы тем временем посмотрим, сможем ли помочь. Конец!

— О’кэй, Джерри! — спокойно ответил голос из центра. Он повторил мое сообщение и отключился.

Фил обогнал меня ярдов на десять. Сторож у заводских ворот замер перед своей будкой, уставившись на клубящееся облако дыма, нависшее над заводской территорией. Мы перепрыгнули через барьер и помчались к месту взрыва.

Из дверей заводских цехов выбегали люди. Некоторые смельчаки бежали к зданию у ограды, где произошла катастрофа. Их собралась уже добрая дюжина, когда мы остановились перед стеной бушующего пламени, рвущегося из развалин.

— Сколько там внутри людей? — спросил я плотного человека в синем комбинезоне, который никак не мог перевести дух после короткой пробежки.

— По меньшей мере, тридцать, — пропыхтел он, глянув на меня. И внезапно оживился.

— Кто вы? Что вам здесь нужно? Вы не имеете отношения к заводу!

— Верно, — ответил я и протянул ему свое удостоверение. — Мы случайно оказались поблизости. Может, сумеем помочь.

— Мы не можем туда войти, в помещении хранится нитрокраска.

Он был прав. Здесь могли что-то сделать только пожарные с пеногасящими установками. Из развалин поднимались облака ядовитого дыма. Ядовитый газ раздражал наши слизистые оболочки. Группа, к которой мы присоединились, отступила назад. Несколько человек начали кашлять и убежали из зоны ядовитого чада.

На широкой ленте асфальтированного заводского проезда затормозил тяжелый грузовик. Я узнал надпись на лобовом стекле мощного автомобиля. Это была специальная пожарная команда Нью-Йорка, которая совершала в среднем по тридцать выездов в неделю и каждые пять недель вынуждена была провожать одного из своих погибших товарищей.

На заднем плане стояла безмолвная толпа заводских рабочих. Ужас страшной участи их тридцати коллег отражался на их лицах. Между ними и местом пожара протянулся кордон полицейских.

Мы молча повернули обратно. Полицейский остановил нас.

— Вы имеете отношение к заводу?

— Нет, офицер! — Я предъявил удостоверение.

— Значит, это сделано умышленно?

— Если вы это заключили из нашего присутствия, то ошибаетесь. Мы здесь оказались случайно.

На первом этаже пятиэтажного дома административного здания я отыскал в одной из комнат телефон. В помещении было пусто. Я позвонил в ФБР и проинформировал нашего шефа, мистера Хейга.

— Оставайтесь там, Джерри, — сказал он. — Может быть, речь идет о поджоге, в этом случае мы должны начать расследование. Сообщите, если вам понадобится помощь.

Мы с Филом вернулись к месту пожара. Группа усталых пожарных выбивалась из сил.

— Что теперь? — спросил Фил.

— Нужно найти кого-нибудь из заводского начальства. Так мы быстрее узнаем, кто являлся ответственным за хранение запасов горючих веществ.

Мы отыскали в толпе старшего, показали ему наши удостоверения и попросили показать нам дорогу к заводскому начальству. Он махнул на группу людей, стоявших немного в стороне. Двое из них были в форме офицеров полиции. Оказалось, что владелец предприятия, мистер Хобарт, был здесь. Он выглядел лет на пятьдесят, с фигурой десятиборца и пробивавшейся на висках сединой. Лицо интеллигентное и энергичное.

— Пойдемте в мой кабинет, — предложил он, когда я сказал, что хотел бы с ним побеседовать. Бросив последний взгляд на место происшествия, пошел впереди. Путь проходил под окнами других зданий с выбитыми стеклами. Несмотря на град обломков, обрушившихся после взрыва на территорию завода, там никто не пострадал. Но казалось сомнительным, чтобы кто-нибудь остался в живых в очаге пожара.

Личный кабинет Хобарта находился на пятом этаже административного здания. Мы поднялись в лифте. Почти весь этаж был в распоряжении хозяина фирмы. Рядом с кабинетом, отделенный лишь стеклянной стеной, находился большой зал, где на широких столах были расстелены чертежи. Под застекленным фонарем в крыше стоял кульман. Сквозь разбитые окна свистел ветер, который на такой высоте был уже весьма неприятным. Бумаги слетали со столов, шелестели на полу и забивались по углам.

— Сожалею, — произнес Хобарт с каменным лицом, — но сейчас здесь неуютно. Садитесь, пожалуйста!

Мы смахнули осколки с сидений и спросили, допускает ли он поджог.

— Все возможно, — согласился Хобарт. — Но я надеюсь, что это не так. Это было бы ужасно!

Четких подозрений у него явно не было.

— Тогда нам не останется ничего другого, как допросить человека, ответственного за хранение горючих веществ, мистер Хобарт. Вы допускаете, что не соблюдались правила безопасности? Я не думаю, что по правилам взрывчатые вещества и горючие жидкости разрешается хранить вместе.

— Это вопрос, который я себе уже задавал, мистер Коттон. Но если это так, то произошло без моего ведома. Даже принимая вашу версию, мне не совсем ясно, как это могло привести к взрыву.

— Все же нам придется заняться опросами, — заявил я.

Хобарт взялся за телефон, который еще работал, но начальника кадровой службы по понятным причинам не было на месте. Нам пришлось снова спуститься вниз, где Хобарт дал команду собрать руководство у будки сторожа.

— Мы должны распределить людей и заняться наведением порядка, — сказал он. — Нужно поскорее возобновить работу. От этого для меня зависит очень многое.

— Вы были застрахованы? — осведомился мой друг.

— Разумеется, от всех вероятных бедствий. Но наше производство остановилось, и этого не возместит никакая страховка. Это будет длиться до тех пор, пока здесь все снова не начнет работать. Потерю времени страховкой не компенсировать. В четвертом цехе небольшой коллектив работал над крайне важным проектом. А теперь… — Он помедлил. — Пока освоятся новые люди, пройдет не меньше года.

Начальника кадровой службы мы нашли среди руководящих сотрудников завода, которые обсуждали последствия нелепой случайности — нарушение работы на месяцы, а, возможно, и годы.

— Кто у нас был ответственным за хранение запасов в цехе № 4? — спросил Хобарт широкоплечего мужчину в хорошо сидящем костюме, явно сшитом на заказ.

— Френк Лири. Я уже искал его, но нигде не нашел.

— Пошлите несколько человек, чтобы привели его, Клоски. Нам нужно поговорить.

Клоски отправил нескольких рабочих на поиски Лири. Спустя четверть часа его еще не было.

— У парня совесть нечиста, — шепнул мне Фил.

— Или он находился в цеху, когда это началось, — сказал я. — Никто точно не знает, сколько людей там было.

— Нам нужен адрес этого Лири, мистер Клоски, — сказал я.

— Картотека у меня в кабинете. Идемте!

Мы снова зашагали к административному корпусу. Киоски подал мне желтую карточку. Взглянув на нее, я взялся за телефон. Лири жил в Гринпойте, на авеню Гумбольдта.

В комнату ворвался мужчина. На его белом халате был фирменный знак — черные буквы «ПХ», обрамленные шестерней, пронзенной молнией.

— Мы нашли Лири, — выпалил он.

Я вскочил.

— Где?

— В умывальной цеха номер два. Он повесился.

Я бросил трубку, не дожидаясь соединения. Остальные кинулись за мной.

Толпа любопытных собралась перед цехом. Очевидно, известие распространилось со скоростью звука. Я проложил себе путь. Перед умывальной стояли двое полицейских.

Я прошел мимо них. На стене висели тазы, на все помещение был всего один водопроводный кран. Трубы поднимались по стене, затем изгибались под прямым углом. На одной из них висело тело мужчины. Конец нейлоновой веревки был привязан к трубе, другой затянут на шее.

— Лири? — спросил я начальника отдела кадров. Он кивнул и сглотнул при этом. В умывальном тазу лежала кучка скомканных банкнот. Я склонился над ними, не прикасаясь к тазу. Они были пропитаны водой.

— Пятидесятидолларовые купюры, — медленно произнес я. — Тут на тысячу, я полагаю.

Когда я снова выпрямился, то встретил взгляд Фила, повернулся и спросил Клоски:

— Сколько получал Лири в неделю?

— Сто пятьдесят, мистер Коттон. Но тогда…

— Тогда он носил в кармане зарплату, по меньшей мере, за шесть недель, — продолжил я. — Но я не думаю, что эти деньги — плата за честную работу. Это сребреник Иуды, которые он в отчаянии бросил, увидев, что натворил.

Лицо Клоски стало серым, как пепел. Я легко оттеснил его к двери.

— Первыми, кто войдет в это помещение, — сказал я обоим копам, — будут из комиссии ФБР по расследованию убийств. До того никого не впускать!

Под вечер пожарная команда уехала, оставив взвод на карауле. Под развалинами нашли двадцать шесть до неузнаваемости обугленных трупов. Они были уложены в металлические ящики и отправлены в морг для опознания.

Двоих еще недоставало. Одному мужчине повезло: он в этот день болел. Я записал фамилию и адрес. Его звали Боуман, и он жил в районе колледжа Хантера, неподалеку от здания ФБР. Возможно, он за несколько дней до того видел что-то, что сможет нам помочь.

Наши пожарные эксперты ползали по развалинам и копались в пожарище. Они попросили лейтенанта пожарного караула показать предполагаемый очаг взрыва и исследовали теперь причины катастрофы.

Фил и я продолжали свои расспросы. Мы искали людей, которые в тот день работали с Френком Лири, разговаривали с ним. Нам посчастливилось. Дантон Лефер, один из бригадиров, сразу после взрыва на заводском дворе столкнулся с Лири.

По описанию Лефера, Лири его вообще не заметил, он был бледен, как простыня, и непрерывно бормотал: «Он меня обманул!»

Мы еще не могли построить на этом версию. Мы продолжали расспрашивать людей, восстанавливать рабочий день Лири. Наш коллега Ричард Гибсон прервал нашу беседу с расстроенной секретаршей.

— Вам нужно обязательно пойти со мной, — возбужденно закричал он. — Мы нашли подрывной механизм!

Через искореженные балки и горы мусора мы добрались до ямы, вокруг которой стояли на коленях три других эксперта. Саша Вробель указал на остатки будильника устаревшей модели. Стрелка на эмалированном циферблате стояла на половине первого. Кусок проволоки еще висел на контакте, который был соединен с механизмом звонка.

— Примитивное устройство, — объяснил Саша. — Временной взрыватель, который может смастерить любой мало-мальски соображающий школьник. Насчет вида взрывчатки мы пришли к согласию. Речь может идти о пластичной массе, ультрасовременном бризантном материале, который используется в армии.

Я внимательно посмотрел на латунный механизм. Корпус отсутствовал.

— Могли часы после взрыва еще продолжать ходить? — спросил я.

— Невозможно, Джерри! Шестеренки погнулись и выскочили из опор, пружина маятника сломана. Они остановились, когда взорвался заряд.

Я посмотрел на часы, когда взлетело облако дыма. Сотрудники полиции имеют привычку фиксировать время происшествия. Это случилось ровно в половине десятого утра. И все же стрелка на разбитом циферблате указывала на половину первого!

Этому могло быть только одно объяснение: кто-то перевел стрелки ровно на три часа вперед. У меня возникло страшное подозрение. Слова Лири, который передал нам бригадир Лефер, теперь приобрели смысл.

Я нашел этому подтверждение у группы рабочих, которые, получив разрешение нашей комиссии, убирали мусор на заводском дворе.

— Когда у вас начинается перерыв на обед?

— По-разному. Мы все обедаем в столовой, вон там, — он показал на невысокое здание, стоящее за целым рядом мусорных контейнеров. — Чтобы не было большой очереди, мы обедаем в три смены: в половине двенадцатого, в двенадцать и в половине первого.

— А когда там бывают люди из цеха номер четыре?

— В двенадцать.

Это объясняло потрясение Лири. Человек, передавший ему взрывное устройство, утверждал, что адская машина взорвется в половине первого, когда люди из цеха будут на обеде. А в действительности перевел часы вперед, чтобы не только разрушить оборудование, но и уничтожить людей, которые его обслуживали.

Вероятно, Лири даже представления не имел, каким будет разрушительное действие заряда. Когда он потом собственными глазами смог увидеть это, и вдобавок осознать, что его обманули, он повесился. Судя по словам, услышанным Лефером, он имел дело только с одним человеком.

Я поделился своими соображениями с Филом.

— Откуда ты знаешь, что Лири действовал по заданию? — спросил он. — Доказательств нет. Может быть, он хотел отомстить. Кроме того, у нас есть три свидетельства, что Лири лишь сегодня утром распорядился передать в цех номер четыре шестьсот килограммов нитролака. Очевидной необходимости в этом не было.

— Это не противоречит моей версии, — возразил я. — Но ты забыл, что Лири сказал Леферу. Зачем ему нужно было говорить, что его обманули, если за ним никто не стоял?

— А если Лефер лжет?

— Тогда он должен быть отличным актером. Я согласен, что вся моя версия базируется на его показаниях. Конечно, нужно его проверить. Однако это доказывает, что Лири не совершил самоубийство, а был убит. Но наша комиссия однозначно признала самоубийство.

— Едем к Лири домой, — предложил Фил.

«Ягуар» в течение этого долгого дня был отбуксирован в нашу мастерскую и там отремонтирован. Выяснилось, что перегорела электропроводка. Коллега доставил машину обратно после полудня.

Лири жил за Астория-парком, в районе Квинс. Его хозяйкой была пожилая вдова бухгалтера, которая сдавала комнаты молодым людям. Едва обнаружив тело, мы отправили двоих коллег произвести обыск.

Миссис Гольдштейн охарактеризовала Лири как спокойного квартиранта, который не доставлял ей никаких хлопот, всегда аккуратно платил за квартиру и никогда не приводил поздних гостей. Он задолжал только за завтраки за последние две недели, но и за них вчера вечером рассчитался.

Итак, сребреники Иуды были у него в руках уже вчера вечером. Мы прошли в его комнату, расположенную по другую сторону прихожей. Обстановка, хотя и не представляла последнего крика моды, но была вполне симпатичной. Наш коллега Фред Нагара закрыл за собой дверь и указал на стопку бланков на столе. Квитанции ставок на бегах, ничего кроме квитанций. Большинство — от букмекерской конторы на 62-й улице.

Я быстро пробежал глазами несколько расписок. В большинстве квитанций стояли суммы, которые должны были разорить человека с доходами Лири. Стало быть, вот что было его главной страстью! Из-за этого он нуждался в деньгах, кто-то знал это и использовал.

Я вышел в коридор и спросил миссис Гольдштейн, могу ли я воспользоваться ее телефоном. На полке у стены стоял аппарат, рядом на шнуре висел телефонный справочник. Я отыскал номер и позвонил в букмекерскую контору. Такие конторы работают допоздна, и я был уверен, что застану кого-нибудь, кто сможет дать мне справку. Девичий голос соединил меня с владельцем конторы.

— Френк Лири ваш должник, — сказал я, услышав мужской голос. — Сколько он должен?

— Одну минуту! — послышалось шушуканье, затем вновь раздался голос. — Всего три тысячи двести пятьдесят четыре доллара и сорок пять центов.

Поблагодарив за справку, я повесил трубку.

— Все ясно, — сказал я, вернувшись в комнату. — Он должен букмекеру свыше трех тысяч. Потому хватался за любую соломинку. Удивительно только, что тот тип, который его втянул, отыскал самое слабое место.

— Значит, он должен был хорошо его знать, — заметил мой друг.

— Он мог выйти на него и через посредников. Скорее всего, не ему одному делалось подобное предложение. Нужно еще раз поговорить по одному с каждым сотрудником Хобарта.

— Это займет три-четыре дня.

Наши коллеги после основательного обыска комнаты составили подробный список вещей Френка Лири, а миссис Гольдштейн подписала его. За исключением букмекерских расписок, из ящиков стола не удалось выудить ничего, имеющего отношение к нашему делу. Мы опечатали комнату и попрощались с хозяйкой.

— Не было у мистера Лири в последние дни гостей? Не звонили ему? — спросил я перед уходом.

— Вчера и позавчера его вызывали из пивной на углу, мистер Коттон. Я знаю это, так как обычно подхожу к телефону раньше моих квартирантов. Стоило мне только открыть дверь кухни, и я узнала голос О’Кези, хозяина пивной. Большинство моих квартирантов — его постоянные посетители.

— Итак, к О’Кези, — сказал я.

Вчетвером мы вошли в пивную. Ее можно было отнести к среднему разряду. Вентилятор в углу над стойкой разгонял дым. За стойкой стоял высокий худощавый мужчина в цветастом жилете, с золотой часовой цепочкой.

— Мистер О’Кези, — начал я после того, как мы ему представились, — Лири вчера и позавчера встречался у вас с одним человеком. Как он выглядел? Вы его знаете?

— Этот человек хотел с ним говорить еще два дня назад. Он давал мне каждый раз доллар за звонок к миссис Гольдштейн. Лири пришел сразу, и они сели в углу под вентилятором.

— Как он выглядел?

О’Кези описал мужчину среднего возраста, южного типа, без особых примет.

— Вы не слышали, о чем они говорили?

Хозяин посмотрел на меня и выдержал мой взгляд.

— Нет, мистер Коттон, я почти все время стою за стойкой. Вам лучше спросить об этом его самого, он должен вот-вот прийти.

— Мертвые в пивную не ходят, — объяснил я ему. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял. — Лири сегодня покончил с собой.

— Почему?

— Это длинная история, О’Кези. Завтра вы сможете узнать ее из газет. Сможете вы опознать собеседника Лири?

— О да, мистер Коттон. Мне вам позвонить, если он снова появится?

— Сначала в ближайший участок, потом мне. Нам потребуется больше времени, чтобы добраться сюда, а он тем временем может ускользнуть. Но сделайте это как можно незаметнее, мы имеем основания полагать, что спутник Лири шутить не будет.

Мы покинули пивную.

— Можно бы еще нанести визит этому Боуману, — сказал Фил, когда мы оказались на мосту Квинсборо.

— Он болен, — напомнил я.

— Он простужен, но говорить может.

— Ну хорошо, попытаем счастья на 67-й улице. — Я не ожидал толка от этого визита. Человеку, по-моему, исключительно повезло, что грипп спас ему жизнь.

Я хорошо знал этот жилой дом, так как почти ежедневно проезжал мимо по дороге в ФБР. Новостройка с маленькими типовыми квартирами, в которых жили почти исключительно холостяки с приличными доходами.

Мы поднялись в лифте на седьмой этаж.

Фил нажал на кнопку звонка.

— Боуман, наверно, лежит в постели, — осуждающе заметил я. Но дверь уже распахнулась. Показалась нечесаная каштановая грива, принадлежавшая молодому человеку в халате. Парень не выглядел простуженным, хотя освящение прихожей не позволяло с уверенностью судить о состоянии его здоровья. Его голос тоже звучал вполне здорово.

— Крем для обуви и двухмоторный самолет у меня есть, — объявил он сердито. — Вы напрасно утруждали себя, господа. Нет ничего, что вы можете мне продать!

Прежде чем он успел захлопнуть дверь перед нашими носами, я протянул свое удостоверение.

— Хотя мы и представители, — сказал Фил, — но мы путешествуем с одним-единственным и редким товаром: правосудием.

— Что случилось? Я неправильно припарковал свою машину?

— Мистер Боуман, — резко оборвал я. — Вы, очевидно, тяжелее больны, чем кажется. Иначе вы бы вспомнили, что ФБР не занимается нарушениями правил парковки!

— Я просто неудачно выразился! Но я действительно не знаю ни о чем, связанным с вашим визитом.

Он отступил в сторону и дал нам войти. Его беззаботность не казалась наигранной. Проигрыватель на низком столике все объяснял. Боуман не слушал последние известия, а развлекался прослушиванием новейших шлягеров.

Некая особа женского пола прошмыгнула в этот момент в соседнюю комнату.

Боуман виновато пожал плечами.

— Не наше дело выслеживать людей, которые прикидываются больными, чтобы неплохо провести денек со своей подругой. Это вообще касается не полиции, а лишь человека, который платит вам за работу.

— Я все еще не понимаю…

— Вы работаете на предприятии Хобарта в цехе номер четыре. Двадцать шесть ваших коллег погибли сегодня при взрыве. Взрыв вызван диверсией.

Мы дали ему время переварить новость.

— Извините! — пролепетал он наконец и показал на проигрыватель. — Я сегодня не слушал новости…

— Не за что, — сказал я. — В сущности, вы остались живы благодаря своеобразному представлению о долге. Во всяком случае, вы теперь знаете, почему мы здесь. Мы хотим задать вам несколько вопросов относительно некоего Лири.

Я коротко проинформировал его о событиях дня.

— Конечно, я знал Френки, — сказал он. — Но не настолько хорошо, чтобы разбираться в его проблемах. Мы в лаборатории подшучивали над ним, он был человеком со странностями. Все время твердил, что он нас, «яйцеголовых ученых», гнал бы поганой метлой.

Он постоянно мечтал получить однажды кучу денег. Мы смеялись над ним, и это еще больше его бесило. Я думаю, он однажды изобрел «абсолютно верную» систему ставок. И при этом одалживал деньги у каждого, из кого можно было что-то выжать. Но в работе он был неутомим, и мы терпели его маленькие слабости, нам и без того было над чем думать. В конце концов, у каждого свои недостатки!

— Вчера вы ведь были на работе, Боуман. Не заметили ничего странного в поведении Лири?

— Мне кажется, я его вообще не видел, — сказал он, немного подумав.

Из соседней комнаты послышался голос девушки.

— Руди, дорогой, где же ты?

— Дама уже давно у вас? — осведомился я. — Нам нужны ее анкетные данные.

— Это необходимо? — смущенно спросил он.

— К сожалению, это необходимо. В любом случае она должна подтвердить ваши показания, все остальное нас не интересует.

— Вы хотите сказать, что подозреваете меня? — удивился он.

— Вовсе нет, — успокоил я. — Вы как интеллигентный человек должны знать, что в таких случаях нужно выполнить необходимые формальности.

Он подошел к двери и что-то крикнул в соседнюю комнату. Появилась девушка, сообщила нам свое имя и адрес. На ее плечи был наброшен пушистый купальный халат.

Мы узнали, что она находится в квартире с раннего утра. Она подтвердила показания Боумана, что он весь день не покидал квартиру. Мы остались удовлетворены этим объяснением, и она тотчас же снова исчезла в спальне.

— Благодарю, — сказал я Боуману. — Пока это все. Если вспомните какие-то существенные детали, пожалуйста, сообщите нам. Всего наилучшего!

Он удержался от замечаний и проводил нас до двери.

— Прекрасно я провел денек! — сказал он на прощание. — Но все не имело бы значения, если бы не катастрофа на фирме. Если бы я не забыл о долге, как вы выразились, то лежал бы сейчас в гробу. Вам это было бы приятнее?

— Мы расследуем случай саботажа, который как-никак лишил жизни двадцать шесть человек, — напомнил я холодно. — Остальное нас не касается, я вам уже говорил. Может быть, вам еще предстоит разговор об этом с вашим шефом.

Дверь за нами захлопнулась. Лифт стоял в самом низу, и мы решили спуститься по лестнице. На ней почти никого не было, нам встретился только один мужчина. У нас не было причины обращать на него особое внимание, но на следующей лестничной площадке мне показалось, что звонят в квартиру Боумана. Не было оснований возвращаться, чтобы убедиться в правильности моего предположения. Научный работник, который произвел на меня впечатление плейбоя, имеет право на личные дела. В соучастии его не подозревали.

В здании ФБР мы встретили мистера Хобарта.

— Я хотел еще раз поговорить с вами, — объяснил он. — Для страховой компании требуется официальная версия происшедшего.

— Не слишком ли рано? — спросил я.

— Мне нужны деньги, мистер Коттон. Если я назову вам сумму, вы не устоите на ногах. И они нужны мне немедленно.

— Вам придется потерпеть еще, по меньшей мере, час, — сказал я. — Мы пока не готовы представить наш первый отчет.

— У вас должна быть полная уверенность в том, что в результате сегодняшнего события мое положение радикально изменилось.

— Завтра в девять вы получите отчет, — пообещал я. Потом спросил о Руди Боумане.

— Завтра утром я сразу же позвоню ему, — пообещал Хобарт. — Надеюсь, он быстро поправится. Теперь он — моя единственная опора, потому что никто так детально не знаком с проектом, как он. Боуман способный парень. Если бы он не был таким легкомысленным, то достиг бы значительно большего. Вы знаете, он еще молод и это делает его несколько беззаботным.

— У вас были жалобы? — поинтересовался Фил.

— Жалобы? Как не быть! Несколько раз он являлся на работу не вполне трезвым. Случайно я узнал, что он с удовольствием посещает пивные и тратит там много денег. Он ведет довольно расточительный образ жизни, что едва ли позволяют его доходы. Его страсть, очевидно, женщины. Но Боуман может и умеет хорошо работать.

Когда Хобарт ушел, Фил спросил:

— Почему, собственно, Хобарт так рвется немедленно возобновить проект, над которым работали в цехе номер четыре? Конечно, его поспешность можно понять, но мне кажется, за этим стоит нечто большее.

— Возможно, конкуренция, — предположил я. — Хобарт занимается разработкой новой техники. А с изобретениями бывает так, что они в известной степени носятся в воздухе, если созрели технические возможности для их осуществления. Потому идут постоянные споры, кто что изобрел. Возможно, Хобарт боится опоздать.

— Почему работы велись именно в четвертом цехе?

— Об этом еще никто не спрашивал, Фил. Но ты прав. Мы наверстаем это в следующий раз. Фирма выполняет и государственные заказы.

— Шпионаж?

— Примитивная конструкция взрывателя говорит не в пользу этой версии. У секретных служб в распоряжении другие средства.

Телефон прервал наш разговор. Я снял трубку.

— Идем! — тут же бросил я Филу. — У миссис Гольдштейн побывали незваные гости.

Снова мы отправились в район Квинс — Астория-парк. Миссис Гольдштейн встретила нас у входной двери. Мысль известить ближайший участок не пришла ей в голову. На дверях никаких повреждений не обнаружилось. Здесь поработал опытный взломщик с отмычкой. Вместе с тем он похозяйничал в комнате Лири словно пресловутый слон в посудной лавке. Матрац был вспорот, так же, как и перина. Мебель отодвинута от стен, ковер стоял скатанным в углу, на полу — следы взлома. Печать полиции, которую наши коллеги вечером наложили на дверь, была, конечно, сорвана.

— Я была в кино, когда это случилось, — взволнованно сообщила миссис Гольдштейн. — Вы думаете, бандит придет снова, мистер Коттон?

— Определенно, нет. Но мы оставим у двери пост, который гарантирует вам спокойную ночь!

Мы подождали, пока из участка прибыли два полицейских, потом затребовали специалистов по отпечаткам пальцев.

2

— Очень мило, что вы отослали даму, — сказал Уил Хоскинс. Он сидел, откинувшись в кресле и поглаживал пальцами шелковый галстук ручной росписи. — Женщины не всегда надежны, если понимают, что являются предметом нашей симпатии. Я полагаю, вы ее любите?

Боуман хранил молчание. Назойливая манера гостя была ему неприятна, но он почуял запах денег.

— По вашей реакции я заключаю, что мое предположение соответствует действительности, — нахально продолжал Хоскинс. — Молодой даме, несомненно, понравится, если вы сможете ей предложить нечто большее, чем вечеринку в посредственном ресторанчике. Вы уже бывали в «Рице»? Это недешево стоит, не так ли? Видите, я указываю вам выход…

Молодой человек раздраженно ткнул сигарету в пепельницу.

— Перейдем к делу, мистер Хоскинс!

— Ну хорошо, мистер Боуман. Я вижу, вы разумный человек. Значит, не будем ходить вокруг да около. Мне нужна определенная информация, и я готов за нее хорошо заплатить. Вы можете ее предоставить? Согласны?

— Сегодня утром у нас на фирме произошла катастрофа, — сказал Боуман. — Вы в этом замешаны?

— Да нет же! — возмущенно возразил его гость. — Как вы могли такое подумать? Могу вам честно сказать: я сделал вашему шефу интересное предложение. Он отклонил его. Жаль! Однако я твердо убежден, что это дело — проект века. Кто сумеет его использовать, станет богатым человеком и сможет оставить в наследство своим детям миллионы. Вы женаты, мистер Боуман?

— Нет, мистер Хоскинс. Кстати, это ваше настоящее имя?

— Да. Может быть, я сделал ошибку. Надеюсь, вы не будете злоупотреблять моим доверием.

— Мне нужны деньги!

— Это облегчает дело, — примирительно заметил гость. — Почему вы боитесь взять их у меня? Это в самом деле нетрудно — стать богатым человеком. Будем откровенны: сейчас вы не более чем интеллигентный кули, который продает свой опыт и знания за жалкие гроши. Постойте разок утром у входа в аэропорт Кеннеди! Вы увидите десятки ничего собой не представляющих парней, улетающих со сказочно прекрасными женщинами в Рио, Каракас или на песчаные пляжи Карибского моря. При этом вся их заслуга только в том, что они родились у нужных родителей!

— Прекратите! — грубо оборвал Боуман. — Что вам нужно?

— Основные сведения о проекте!

Боуман вскочил.

— Вы с ума сошли?

— Отнюдь нет, мой дорогой. И вам тоже не нужно этого делать. Когда вы поступили на предприятие Хобарта, вы подписали договор. В нем прямо сказано, что любое патентоспособное изобретение, которое вы сделаете, является собственностью фирмы. Правда, вы можете получить премию, но в прибыли не участвуете. Я же вам сказал, вы кули!

Боуман выдернул сигарету из пачки, которая лежала у него в кармане халата. Гость подался вперед и внимательно смотрел на него. Он ждал действия яда, который влил в душу молодого человека. Боуман беспокойно заходил взад-вперед.

— Что вам нужно от меня?

Хоскинс откинулся назад. Он мог быть спокоен. Рыба клюнула.

— Сфотографируйте все основные материалы. Фотоаппарат можете получить прямо сейчас. Упакуйте отснятую пленку в алюминиевый футляр и обмотайте лентой медицинского пластыря. Опустите пакетик в почтовый ящик по адресу: «До востребования, главпочтамт, Гвадалахара». Это мексиканский штат.

Он достал из жилетного кармана фотоаппарата размером со спичечную коробку.

Боуман продолжал метаться по комнате.

— Пять тысяч долларов за каждый снимок, — соблазнял Хоскинс. — Сто восемьдесят тысяч долларов за каждую удовлетворительно отснятую пленку. И мир откроется перед вами. Под созвездием Южного Креста вам будут принадлежать красивейшие женщины мира…

— Однако это обойдется вам недешево, — смутился Боуман.

— Вы не имеете представления о возможностях, которые могут предоставить деньги, — продолжал Хоскинс. — Я уверен, вы запомните день, когда я к вам пришел. Итак?

Боуман взял камеру, рассматривал ее некоторое время, потом бросил Хоскинсу:

— Материалы находятся в сейфе у Хобарта. Он требует каждый вечер их возвращать и запирает. Каждый клочок бумаги, на котором писали. А теперь, после взрыва, добраться до них будет еще труднее.

— Вы заблуждаетесь, — холодно бросил Хоскинс. — Никогда не было так легко, как теперь. У Хобарта голова полна забот, он думает не о том, чтобы караулить свой сейф. Почему бы вам не сделать это теперь, сейчас же? Завтра в это время вы можете стать миллионером. Подумайте о вашей даме! Сожалею, что сейчас ее нет здесь, она, несомненно, была бы на моей стороне.

— Уходите сейчас же, — потребовал молодой человек. — Не желаю больше этого слышать!

— Возможно, мы встретимся однажды в Бахиа дель Мар, — вскользь заметил Хоскинс. — Когда ночной сторож делает обход, вы знаете. Я запишу номер телефона, по которому вы сможете меня найти. Для вашего же блага советую его сохранить!

Он положил записку на стол рядом с проигрывателем.

Через минуту Хоскинс уже спускался по лестнице. На нижней площадке он остановился и задумался. По-видимому, нужного результата он добился, так как вышел на улицу легкой походкой фланирующего бездельника. Едва заметно он кивнул мужчине, который, прислонившись к фонарному столбу, читал газету, и бодро зашагал по 67-й улице в сторону Ист-Сайда, где сел в «шевроле импала».

Незадолго до полуночи Боуман вышел и тихо спустился по лестнице. Он тоже избегал лифта. Ядовито-зеленый «родстер» понес его через Квинс. На мгновение он подумал, что машина может его выдать, но брать такси показалось еще опаснее.

На территории завода было темно, лишь на развалинах цеха номер четыре раздавались голоса и был виден свет. Пожарище еще не остыло, и наряд пожарных нес там вахту. Боуман тихо крался вдоль стен, направляясь к административному корпусу. Каждый раз, когда под ногой хрустели обломки, в нем снова вспыхивал страх.

Он благополучно добрался до кабинета шефа. В маленькой задней комнате открыл сейф. Материалы Боуман достал быстро, но ему понадобился почти час, чтобы все сфотографировать. Затем он спокойно выбрался обратно и вернулся в Манхэттен.

Остаток ночи Боуман проработал в маленьком темном чулане, который оборудовал под фотолабораторию. Он проявил пленки и повесил их на веревку для сушки, поставив на рабочий стол небольшой электрический вентилятор, чтобы ускорить процесс. Затем пропустил снимок за снимком через увеличитель, уменьшив изображение до размеров точки, отпечатанной на пишущей машинке. Этот способ был разработан во время войны немецкой секретной службой, чтобы передавать за границу шпионские сведения. Такая «микроточечная фотография» могла быть затем наклеена как знак препинания в обычное безобидное письмо и не броситься в глаза при почтовой цензуре, если не искать ее специально.

Ножницами он вырезал точки из пленки и убрал их в конверт.

Звонок телефона в прихожей прервал работу. Он выскочил из темного чулана и дрожащей рукой схватил трубку, не отважившись назвать себя.

— Хелло, Боуман, — произнес мрачный голос. — Когда я получу материалы?

— Откуда вы знаете, что они у меня, Хоскинс?

— Я знаю это точно. Или вы полагаете, что я хоть на мгновение выпустил вас из вида? Жду в одиннадцать утра в небольшом отеле под названием «Герцог», это неподалеку от 126-й Западной улицы.

Разговор был окончен.

Занимался рассвет. Возвращаясь назад в темный чулан, Боуман увидел серый свет над влажными от тумана крышами на другой стороне улицы. Он смертельно устал, но достал из плоского футляра пишущую машинку и отпечатал письмо самому себе от имени кузины, которой не существовало. Наверное, раз десять он в бешенстве выдергивал листы из машинки, так как из-за перевозбужденного состояния его пальцы нажимали не на те клавиши. Взяв себя в руки, вклеил в письмо точки со снимками материалов проекта. Все это время он тихонько ругался про себя и раскаивался, что вообще связался с этим делом.

Закончив работу, сунул фиктивное письмо в бумажник и швырнул тот на кушетку. Около восьми часов явился его шеф, мистер Хобарт. Бледный и невыспавшийся Боуман открыл дверь квартиры.

— Вы мне срочно нужны, — сказал тот Боуману, но, бросив короткий взгляд на сотрудника, добавил: — Впрочем, отдохните еще день! Вы, действительно, выглядите больным. Мне кажется, это не просто простуда! У вас есть хороший врач?

— Доктор Керр, — пролепетал Боуман. — Я знаю, как обстоит дело, но… — Он еще что-то пробормотал в свое оправдание.

— Ложитесь в постель и постарайтесь поскорее снова быть в форме, — сказал Хобарт, прощаясь. — Дайте мне знать, когда сможете приступить к работе, Боуман. Вы теперь моя единственная надежда. Нужно продолжать проект «С». Вы единственный, кто это сможет. Я предлагаю вам долю в прибылях, когда добьетесь результата. Но об этом мы успеем поговорить, когда вы поправитесь.

Боуман уставился на него, разинув рот. Хобарт надел шляпу, повернулся и пошел к лифту. Молодой человек закрыл дверь.

У него еще был шанс. Может быть, Хоскинса, несмотря на всю его хитрость, удастся провести…

Телефон в прихожей снова заявил о себе. Боуман несколько секунд колебался, прежде чем взять трубку. Он был зол на себя за то, что испугался звонка. Однако звонил не Хоскинс. Просто Соня Лопеску, его подруга, захотела узнать, как его здоровье, и при этом хихикнула.

— Хуже, совсем плохо! Слушай, Соня: я действительно болен. И я буду тебе благодарен, если ты на несколько дней оставишь меня в покое. Позвоню, как только смогу!

Он прервал разговор, пока она не засыпала его вопросами. Соне он не мог ничего рассказать о дурацком положении, в которое попал.

Но когда вернулся в комнату, ему пришло в голову, что девушка могла найти странным его поведение. Могла подумать, что надоела ему. Только все это было ему сейчас безразлично. Прежде нужно решить дело с Хоскинсом.

Мысль обратиться в полицию он сразу отбросил. Слишком страшно было нести ответ за собственную слабость. Предстать перед Хобартом и исповедаться в своем проступке было просто невозможно.

В темном чулане он собрал фотопленки в пустую банку из-под проявителя и поднес спичку, с удовлетворением наблюдая, как огонь, шипя, охватил целлулоид. Пепел высыпал в корзину для бумаг.

В четверть одиннадцатого он вышел из дома — больше просто не мог находиться в четырех стенах. Проехал Парк-авеню и свернул налево к Маунт-Моррис-парк. Вблизи авеню св. Николая на 126-й улице была открытая стоянка. Там он оставил свою машину.

«Герцог» оказался отелем самого низкого сорта. Вход был со двора, куда можно было попасть через мрачную подворотню. Ни одно окно не выходило на улицу — все рамы с облупившейся краской открывались во двор.

Боуману пришлось долго искать, прежде чем он заметил выцветшую дощечку, указавшую дорогу. Очевидно, хозяин отеля с высокопарным названием не тратил лишних средств на рекламу. Или дело настолько процветало, что он мог на нее наплевать, или у него имелись другие основания не рекламировать свои номера.

В вестибюле молодой человек сел в потрепанное кожаное кресло, на котором лежала газета. Он ее было взял, но понял, что лежала она там только чтобы замаскировать пружины, торчащие сквозь протертую кожаную обивку.

За регистрационной стойкой сидел негр с седой курчавой шевелюрой, равнодушно читая журнал. Рядом с ним — белобрысый парень верхом на стуле. Руки он положил на спинку, опершись на них грубо вытесанным подбородком. Выжидательно посмотрев на Боумана раз, другой, он наконец выронил сигарету из угла рта и тяжелой угрожающей походкой направился к нему, сунув большие пальцы в карманы пиджака.

— Ты кого-нибудь ищешь, сынок? — процедил он.

Боуман хотел встать, но парень подошел так близко, что подняться не удалось.

Негр-портье положил журнал на стойку и подошел ближе.

— Спокойно, Дик, — протянул он нараспев и оттащил парня за рукав. — Мистер будет ждать. Если ты будешь шуметь без причины, то лишишься места.

В результате вмешательства портье человек, названный Диком, все-таки отступил на шаг. Но его недоверие еще не улеглось.

— Он не похож на здешнего, — проворчал он. — Может быть, он шпик.

Негр и глазом не моргнул.

— Я должен подняться и доложить, что ты собираешься затеять ссору без причины?

— Ну ладно, — проворчал Дик и вернулся к своему стулу. Но он не спускал глаз с Боумана, время от времени искоса поглядывая на него.

Дело принимало неприятный оборот. Боуман посмотрел на часы, но до согласованного с Хоскинсом времени все еще не хватало нескольких минут. Дик закурил сигарету и, провоцируя, бросил спичку Боуману под ноги. Негр заметил это и снял ключ с доски позади себя.

— Пойдемте со мной, мистер, — пригласил он Боумана, осуждающе покосившись в сторону Дика. — Вы можете подождать и наверху в номере.

Боуману все это показалось очень подозрительным, но он последовал за негром, опасаясь, что дело может кончиться дракой. Объяснить себе странное поведение парня он не мог и проклинал Хоскинса, который заманил его в этот жалкий приют для всякого сброда.

— У меня здесь назначена встреча, — сообщил он негру, поднимаясь по лестнице.

— Я знаю, — ответил портье. Боуман удивился естественности, с которой тот произнес это, однако побоялся задавать другие вопросы.

Негр привел его в узкий номер, похожий на часть коридора, и оставил одного. Боуман огляделся. По одну сторону — диван-кровать, рядом шкаф. По другую — низкое кресло и стол с пепельницей.

Из соседнего номера доносились звуки голосов. Хлопнула дверь, мужчина и женщина спорили, спускаясь по лестнице.

Боуман беспокойно ходил по комнате. Он достал письмо и поднес его поближе к глазам. Нет, кто не в курсе, не придаст ему никакого значения.

Когда тихо постучали в дверь, он ощутил страх и облегчение одновременно. Медленно подойдя, повернул ключ, которым раньше запер дверь…

3

На следующее утро Фил и я поехали к букмекеру Бену Моррису, которому Лири был должен три тысячи долларов.

— Вы хорошо знали Лири? — спросил я Морриса.

— Нет. Он был для меня лишь клиентом. У меня много клиентов.

— Несмотря на это вы предоставили ему кредит свыше трех тысяч долларов?

— Почему бы нет?

— Никогда при обычных обстоятельствах вы бы не позволили Лири такого долга, — перебил я. — Кто за него поручился?

— Я получал иногда чеки, подписанные Боуманом, — пояснил Моррис. — Первый раз я не хотел с ними связываться. У нас слишком часто пытаются расплачиваться необеспеченными чеками. Но эти были в порядке, их немедленно оплачивали. Меня никогда не интересовало, кто такой этот Боуман. Я получал свои деньги, и на этом дело для меня заканчивалось.

— Благодарю, — кивнул я, — на сегодня это все. Приходите завтра в управление, оформим ваши показания протоколом.

Пришлось сделать вид, что ничего неожиданного мы не услышали.

— Когда вы получили последний чек? — спросил мой друг.

— В ноябре, кажется. Точно не могу сказать. Он пришел из Чейз Манхэттен Бэнк. Но я могу проверить по своим книгам…

Объяснение, почему он предоставил Лири такой большой кредит, все еще оставалось за Моррисом, потому что счет Лири мог так круто возрасти лишь в последние полгода, а к этому времени Боуман больше не давал чеков.

Разумеется, до завтрашнего дня Моррис может сочинить основательное объяснение, почему он позволил самоубийце таким образом покрывать свой счет. Но из опыта я знал, что истинную причину мы все равно выясним.

Чем неправдоподобнее будет выглядеть такая история, тем скорее она развалится при допросе.

Так как мы находились как раз в районе Квинс, я поехал по бульвару Вернон мимо фирмы Хобарта. Мы зашли к Хобарту, он пожал нам руки, как старым знакомым.

— Я все еще не могу понять: почему Лири это сделал?

— Он залез в долги у букмекера.

— Но в чем здесь смысл? Он же не мог рассчитаться со своими долгами, принеся в цех адскую машину?

— Да, конечно, это так, — вмешался мой друг. — Но ему за это заплатили!

— Это невозможно!

— Возможно! — сухо констатировал я. — Значит, в цехе номер четыре происходило что-то такое, за что стоило уплатить Лири тысячу долларов. Что это было, мистер Хобарт? Над чем работали там ученые?

— Никаких государственных заказов, мистер Коттон. Одна проблема, которой я занимаюсь частным образом. Вы уже слышали о лазерных лучах? Лазер — это научная сенсация. Мы работали над использованием этого открытия в технике связи.

Я не много понял из того, что он рассказывал дальше, но слушал терпеливо. Но когда он завел речь о том, что лазерные лучи в инфракрасном диапазоне подчиняются закону дифракции видимого светового излучения и на этом основании радиолокаторы смогут преодолеть кривизну земной поверхности, до меня дошло.

— Я понял, — сказал Фил к моему удивлению. — Итак, это означает, что радарные установки такого типа смогут обнаружить самолеты, летящие на предельно малых высотах. Однако к таким вещам правительство должно проявлять очень большой интерес, мистер Хобарт. Почему же вы разрабатываете проект «С», как вы его называете, частным образом?

— Потому что я частный предприниматель и руководствуюсь коммерческими интересами, — сказал он. — Готовая разработка, которую я смогу представить правительству, может дать в десятки раз больше, чем проект, существующий только на бумаге. А я был на два года впереди всех. Из-за взрыва я отброшен назад, очевидно, на год. Но у меня еще есть надежда на год опередить конкурентов. И тогда моя фирма непременно будет стоять в одном ряду с крупнейшими. На ближайшей неделе предстояло провести решающие эксперименты. Никто из посвященных не сомневался в их успехе.

Казалось, он даже несколько рассердился.

— Вы не сможете меня убедить, мистер Коттон. Если я теперь приму помощь от правительства, проект «С» будет стоить вполовину меньше. Такого мне не надо! Так что не будем больше об этом!

Мы оставили его с его упрямством и вежливо попрощались.

В «ягуаре» мне пришла в голову мысль.

— Скажи, Фил, как, собственно, обстоит дело с подобными изобретениями? Ведь страна должна быть заинтересована в том, чтобы такие изобретения не поступали на рынок. Представь себе, что эта история с лазерными лучами была бы продана иностранному государству. Может тот же Хобарт решить не передавать свою разработку правительству?

— Я не знаю, — протянул мой друг. — Вероятно, должна быть создана комиссия из специалистов, которая даст заключение, насколько работа действительно важна.

— Во всяком случае, нужно немедленно поставить в известность мистера Хейга.

Прибыв в ФБР, мы тотчас же отправились к начальнику. Тот внимательно выслушал нас, потом взялся за телефон и попросил соединить его с Пентагоном.

Мы вернулись в свой отдел и занялись отчетом, составленным двумя нашими коллегами, которые занимались взломом у миссис Гольдштейн. Преступник, очевидно, работал в перчатках — не иначе, как опытный взломщик. Только на краю кровати обнаружили отпечаток большого пальца, который, однако, не значился в картотеке.

Я отодвинул в сторону отчет и снял с крючка шляпу.

— Нам нужно навестить Боумана, — предложил я. — Я хотел бы посмотреть, как у него сегодня дела и вышел ли он на работу.

Несмотря на то что до квартиры Боумана было рукой подать, мы отправились в «ягуаре». Оставив машину у подъезда, я поднялся с Филом наверх. На звонок открыл незнакомец, удивленно уставившийся на нас.

— Мы хотели бы поговорить с мистером Боуманом, — объяснили мы ему.

— Мистера Боумана нет. Что-нибудь передать?

— Нет! — коротко бросил я. — Но вы можете сказать нам, где Боуман?

Молодой человек, которому явно было не больше тридцати, покачал головой.

— Тогда не могли бы вы нам, по крайней мере, сказать, что вы делаете в его квартире?

Он с любопытством посмотрел на нас и вскинул голову.

— Какое вам до этого дело?

Почти одновременно Фил и я достали свои удостоверения.

— О, — пораженно протянул он, — ФБР! Мой двоюродный брат…

— Да? — с интересом спросил я. — Что с вашим двоюродным братом?

— Я не знаю, — ответил он удивленно. — Я собрался его навестить, но Руди нет дома.

— Каким же образом вы вошли? — осведомился Фил.

— У меня есть свой ключ. Раньше квартира принадлежала мне, потом я уступил ее брату. Когда Руди переехал, я оставил ключ у себя. Он, конечно, знает об этом…

— Само собой разумеется, — кивнул я. — Теперь мы можем войти?

— Пожалуйста!

Он отступил в сторону, мы вошли в квартиру и заглянули в каждую комнату.

— Есть у вас при себе что-нибудь, что могло бы удостоверить вашу личность? — спросил я.

Он достал бумажник и показал нам водительские права, членскую карточку яхт-клуба и вырезку из газеты, которая сообщала о помолвке Теда Боумана с некой Розалиндой Гиллесли, лаборанткой по профессии. Фил записал сведения в свой блокнот, я вернул бумаги.

— Вернемся к вашему двоюродному брату, — продолжил я. — Итак, вы не имеете ни малейшего представления, где он?

Тед Боуман отрицательно покачал головой.

— Может быть, на работе. Он работает на фирме Хобарта.

— Это нам уже известно, — сказал я. — С вашего разрешения, я туда позвоню. Издержки, естественно, будут возмещены. — Я положил монету рядом с аппаратом в прихожей.

Прошло семь минут, пока я наконец добился ответа. Боумана на работе не было. Хобарт объяснил мне, что заходил к молодому человеку сегодня утром и у него сложилось впечатление, что тот пока не способен вновь приступить к работе. Он хотел узнать о причине моего звонка, но я отделался отговоркой.

Я вернулся в гостиную, где Фил стоял у окна, а Тед Боуман нервно возился с радиоприемником.

— На работе его тоже нет, — объявил я. — Мистер Боуман, где ваш двоюродный брат?

— Я не знаю, — повторил он. — Я действительно не знаю, — иначе я бы сказал вам!

— У вас есть судимость? — осведомился я. Это был всего лишь обычный вопрос.

— Не имеет смысла отрицать, — к моему удивлению, потупился Тед Боуман. — Вы же все равно узнаете. Я провел восемь месяцев в тюрьме за мошенничество с векселями. Но это было несколько лет назад. Я влип тогда в одно грязное дело с автомобильной страховкой.

— Теперь можете идти, — сказал я.

Он взял шляпу и ушел. Мы тоже покинули квартиру.

В офисе мы взяли дело Теда Боумана. Я уселся в кресло и пролистал страницы. В деле фигурировала также тетя, которую Тед на коленях умолял принять на себя его долги.

Но старая дама, которая, по-видимому, владела порядочной кучей денег, не желала ничего слышать, хотя Тед и Руди были ее единственными родственниками.

Я включил тетю в список визитов, которые нам предстояло нанести в ближайшее время.

Когда через два часа Руди Боуман так и не появился, я послал коллег к его подруге. Но у той его тоже не было.

Богатая тетушка, миссис Блекберд приняла нас среди горок с безделушками и вязаными салфеточками.

На наши расспросы о ее отношении к племянникам она ответила ворчанием. Но во всяком случае мы услышали, что она избрала Руди единственным наследником.

— А как вы распорядились на случай, если ваш племянник Руди не сможет вступить во владение наследством?

— Вам нет нужды прибегать к таким осторожным выражениям, — осуждающе заметила она. — Вы имели в виду, если он умрет раньше. Тогда, естественно, все достанется Теду.

— И сколько это составит?

— Сорок две тысячи шестьсот долларов.

4

Хоскинс спустился по лестнице и подошел к регистрационной стойке. Портье по-прежнему смотрел в свой журнал, а Дик, казалось, заснул на стуле.

— Постоялец из номера 132 не отвечает, — сказал Хоскинс.

— Может быть, он уснул, — бросил негр, не отрываясь от чтения. — Или вышел. Здесь он не проходил.

— Он не спит — я стучал в дверь так, что мог разбудить мертвого, и не вышел, так как ключ вставлен изнутри, — нетерпеливо настаивал Хоскинс. — Не будете вы добры пойти и посмотреть?

Портье сердито покосился на него и проворчал что-то о хлопотах, которые доставляют ему такие гости. Потом нахлобучил шапку на курчавые волосы и потащился с Хоскинсом на второй этаж. Перед номером 132 он опустился на колени и заглянул в замочную скважину.

— Я ничего не вижу, в скважине торчит ключ, мистер. — Из кармана он вытащил длинный, похожий на отвертку, инструмент и вставил его в замок. Вслед за этим послышался стук упавшего на пол ключа. Старик поднялся и открыл дверь своим ключом, который он носил на цепочке.

— Что же это? — хрипло спросил Хоскинс. Он шагнул в комнату, но тут же остановился. Негр ничего не сказал. Он лишь уставился широко открытыми глазами на фигуру, скорчившуюся на потертом ковре у окна. Лицо его стало пепельно-серым.

Боуман был мертв. Широко раскрытыми остановившимися глазами он глядел на обоих мужчин.

— Убийство! — прошептал портье.

— Мы должны известить полицию, — Хоскинс отвернулся. Негр закрыл за собой дверь и схватил Хоскинса за рукав.

— Постойте, мистер. Куда вы?

— Сообщить в полицию, — резко повторил Хоскинс. Старик покачал головой.

— Нет, мистер. Так вы можете скрыться!

— Вздор, старик, — буркнул Хоскинс и высвободился. — Может быть, ты думаешь, я убил его? Ключ торчал изнутри!

— Но дверь была не заперта, — сказал негр.

— Дай мне пройти, — потребовал Хоскинс. — Мы должны известить полицию.

— Этого нельзя делать, мистер.

— Почему?

— Большой Мо и несколько других боссов как раз проводят в нашем отеле переговоры. Понимаете?

Хоскинс все понял. Вожаки нью-йоркского «дна» именно в тот день собрались в этом притоне на совещание. Убийство Боумана может им доставить немало неприятностей, если выяснится, что они в это время находились здесь.

В ярости Хоскинс схватил портье за лацканы пиджака и отшвырнул в сторону. Как разъяренная фурия помчался он вниз по лестнице.

Однако еще быстрее летел тревожный крик, опередивший Хоскинса. У подножия лестницы его поджидал Дик, стоя с широко расставленными ногами над опрокинутым стулом. В руке он держал кольт, ствол которого угрожающе уставился в Хоскинса.

— Стоять! — скомандовал гангстер.

Негр, дрожа, спустился по лестнице.

— Что случилось, Блеки? — спросил Дик.

— Там, наверху, покойник, — пролепетал негр. — Его застрелили.

— Я не могу отлучиться, — сказал Дик с удивительным спокойствием. — Пойди вызови Большого Мо и скажи ему.

Портье удалился.

— Ты его убил? — добродушно осведомился Дик.

— Нет. Я там вообще не был, — ответил Хоскинс.

Наверху поднялся шум. Несколько голосов возбужденно перебивали друг друга. На лестничной площадке появился мужчина средних лет.

— Давай его сюда! — приказал он Дику.

— Где это? — спросил он, когда они оказались на втором этаже.

Портье указал на дверь номера 132. Бросив короткий взгляд в комнату, мужчина повернулся к Хоскинсу.

— Почему ты убил его?

— Я его не убивал, — пробурчал Хоскинс. — Я только хотел с ним встретиться. Мы условились встретиться именно здесь.

Незнакомец повел Хоскинса в один из номеров. Там собрались несколько типов, не вызывающих особого доверия.

— Обыскать! — приказал мужчина.

Двое тут же вскочили и опустошили карманы Хоскинса. На протест Дик ответил жестоким ударом в лицо.

Содержимое его карманов было разложено на столе и подвергнуто тщательному исследованию. Золотые карманные часы вместе с цепочкой как по волшебству исчезли в кармане пиджака Дика. Однако Большой Мо, главный авторитет и босс, заметил это. С недовольной ухмылкой Дик был вынужден выложить часы на стол.

Просмотрев документы из бумажника Хоскинса, Большой Мо один за другим бросал их на стол.

— Смотри, — сказал босс, закончив досмотр. — Я слышал, ты хотел известить полицию. Я считаю, что это несерьезно. У нас нет ни малейшего желания, чтобы о нашем пребывании в «Герцоге» завтра прочитали в колонке светской хроники.

— Я могу забрать свои вещи? — холодно спросил Хоскинс.

Босс кивнул.

— Как у тебя с финансами?

— Плохо, — по привычке ответил Хоскинс.

Большой Мо Штайн отсчитал двести долларов и швырнул их на стол.

— Правила тебе известны, — мрачно сказал босс. — Если ты откроешь рот, завтра будешь покойником.

— А убитый? — спросил Хоскинс.

— Не твоя забота. Этим займемся мы. Дик, убери его отсюда!

Гангстер ткнул Хоскинса промеж лопаток стволом своего револьвера.

— Вперед! — приказал он.

Хоскинс строил планы отыграться на Дике, уже спускаясь по лестнице. Его ярость достигла предела, когда гангстер внизу сунул руку ему в карман и извлек золотые часы.

— Небольшой сувенир, — усмехнулся он. — И не вздумай пожаловаться боссу. Я плачу аккуратно — и притом свинцом.

Хоскинс снова оказался на заднем дворе, у входа в «Герцог». Получив пинок, он отчаянно искал опору и нашел ее в виде засохшей колючей пальмы, которая влачила безводное существование в деревянной кадке.

Только пальма не смогла выдержать его веса и приданного Диком ускорения. И теперь она лежала рядом с ним на мостовой, пока он потирал саднящие ладони и ободранные колени. В какой-то момент он хотел вернуться назад, но потом передумал.

Чуть позже Хоскинс прошел под бетонными опорами Манхэттенского моста на Никербокер-Виллидж и свернул на Монро-стрит. Там он знал одну небольшую пивную с характерным названием «Маленький Синг-Синг», привлекающим известного рода клиентов. В действительности она носила это имя не без оснований. Многие посетители «Маленького Синг-Синга» в самом деле прошли через большую тюрьму и могли дать хозяину ценные консультации по достоверному воспроизведению ее обстановки в заведении.

Хоскинс приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В прокуренном воздухе гудел хаос голосов. Он спустился на две ступеньки, рассматривая многочисленную публику, и занял место на табурете у бара, заказал джин, который ему подали в старом стакане из-под горчицы с отколотыми краями. В зеркальном отражении на фоне неизменного ряда полок с бутылками Хоскинс узнал старого знакомого — Эдди Пинка.

Хоскинсу пришла в голову идея. Он швырнул на стойку доллар и покинул заведение. Специальностью Эдди когда-то были кражи со взломом, возможно, он ее еще сохранил. Профессиональные преступники редко меняют профиль.

Хоскинс дошел до Ла-Гвардия-Билдинг и вошел в телефонную кабину, откуда позвонил в «Маленький Синг-Синг» и попросил к телефону Эдди Пинка. Микрофон он предусмотрительно прикрыл носовым платком.

— Хелло, Эдди! — начал Хоскинс, постаравшись придать голосу ворчливый тон. — Я предлагаю тебе работу.

— Кто говорит? — спросил Пинк.

— Не имеет значения. У меня к тебе предложение. Если возьмешься за дело, можешь заработать сто долларов!

— Это звучит уже лучше, — сказал Пинк. — Что нужно сделать?

— Там, куда ты должен пойти, уйма наличных, серебряные ложки и подсвечники. В квартире есть темный чулан, где хранятся фотопленки. Ты забираешь все и едешь домой. Фото — это единственное, что мне нужно. С остальными вещами разберешься сам. Я тебе сегодня еще позвоню.

— Прекрасно, мой незнакомый друг, — сказал Эдди, — а где находится эта сказочная страна, можно спросить?

Хоскинс дал адрес Боумана.

Такси доставило его на 67-ю улицу. Там он на счастье дал шоферу чаевые.

Хоскинсу пришлось битый час ждать, пока появится Пинк. Ибо тот тем временем взял на себя труд написать письмо. Оно уже было опущено в почтовый ящик и адресовано в редакцию «Даунтаун Адвертайзер». Эдди на полутора страницах горько жаловался на методы полиции. Он сделал это, чтобы в случае, если его поймают, подстраховаться. Там он уверял, что на взлом его подстрекала полиция, — чтобы пришить дело.

Письмо было подписано высокопарно: «Клеопатра». В случае необходимости у него теперь была возможность признать себя автором этого псевдонима.

Потому с чувством детской невинности он сел в такси и отправился на 67-ю улицу.

Выйдя из машины, Пинк вошел в дом и оттуда огляделся. Поблизости не было никого, с виду смахивавшего на полицию. Эдди чуял их нюхом. Тогда он поднялся на второй этаж. Коридор был пуст, ни души. Он неторопливо достал из кармана отмычку.

Через полминуты коридор снова опустел, зато в квартире Боумана Пинк развернул бурную деятельность. Сначала он убедился, что там нет никого постороннего. Потом обшарил все комнаты. Он нашел, что взломщику его калибра здесь было чем поживиться.

В темном чулане он перерыл кучу пленок на полке стенного шкафчика. Следуя полученным инструкциям, опрокинул на рабочий стол корзину для бумаг и исследовал каждый кусочек целлулоида. Собрав находки, положил их в конверт, который нашел в гостиной на подоконнике. Пакет получился объемистым, но Эдди положил его на пол и навалился всем весом. После такой обработки тот стал плоским, и он с удовлетворением засунул его в карман.

Ценности, которые Пинк отобрал для себя, были сложены в наволочку, сорванную с подушки в спальне. Он совершенно не беспокоился о том, как средь бела дня выйдет из дома со своим узлом через плечо. Он был из тех, кто больше полагается на кулаки, чем на хитрость.

Он не слишком испугался, когда в дверь позвонили. Такие сюрпризы всегда нужно брать в расчет. Его беспокоил пакет в кармане пиджака. Он извлек его и сунул в наволочку с остальными вещами. Путь отхода был уже разведан заранее, так что Пинк небрежно сунул узел на площадку пожарной лестницы, проходившей по задней стене дома. Но сам не спешил воспользоваться этим путем — рассчитывал, что посетитель уйдет, если никто не откроет.

Его расчет, казалось, сбывался. Прошло три, четыре минуты; ничего не произошло. Эдди вернулся, чтобы взять узел с площадки. Путь по обычной лестнице был все-таки безопаснее.

Но тут во входной двери повернулся ключ. Пинк перегнулся через подоконник и швырнул наволочку со всем содержимым вниз, во двор. Он еще успел заметить, как к ней подбежал мужчина. Потом кто-то схватил его за ноги и втащил обратно в комнату.

Пинк упал на пол, чтобы тут же вскочить. Стиснув кулаки, он двинулся на двоих мужчин, которые помешали его бегству. Он неистово наскакивал на них, прыгая взад-вперед. Возглас «Полиция!» его мало озаботил. Напротив — Эдди закусил удила. В руке его вдруг оказался нож, из рукоятки змейкой выскочило лезвие.

Только кончилось все это плохо для него. Нож с лязгом отлетел в угол, а когда Эдди хотел схватить его, он в тот же миг почувствовал, как две сильные руки заломили его локти за спину. Щелкнули наручники. Когда холодная сталь сдавила суставы, он сдался окончательно.

— ФБР! — бросил Бобби Штайн.

— Вы не сможете ничего со мной сделать! Я отправил письмо в газету, — прохрипел Пинк.

— И что же в этом письме? — участливо осведомился Фред Нагара.

— Оно меня оправдывает. В нем говорится, что вы сами послали меня сюда, подкупив через одного типа. Шустрые ребята из газет дадут нужную огласку вашим грязным методам.

Пинк извергал слова, как водопад.

Оба сотрудника ФБР выслушали его спокойно.

— Эдди, — хмыкнул Бобби Штайн, не в силах сдержать улыбку, — ты редчайший случай в истории криминалистики. Мы впервые столкнулись с таким редким случаем, когда заранее сделано публичное признание в совершении преступления. Ты действительно избавил нас от очень большого труда, и неплохо бы твоему примеру последовать другим. Правда, это так мило с твоей стороны, Эдди.

Казалось, мало-помалу до Эдди дошло, что со своей хитрой затеей он перемудрил. Но по-настоящему за него еще не взялись.

Фред Нагара исследовал содержимое его карманов.

— Как это? — спросил он удивленно. — Ты даже ничего не взял?

— Я и не собирался, — защищался Эдди. Он видел внизу во дворе мужчину, убегающего с его узлом. Так досадно было отдавать добычу, но что делать… — Я же говорил, что хотел лишь провести эксперимент!

— А вот это? — Штайн указал на открытые, перерытые явно в большой спешке полки и ящики.

— Я только хотел немного осмотреться. Я по натуре любопытен.

В дверь позвонили. Фред Нагара впустил дворника. С ним пришла полная женщина, чьи румяные щеки сияли, как спелые яблоки.

— Это миссис Хомберт, — представил дворник. — Окно ее кухни выходит на задний двор. Она пришла ко мне, так как видела сообщников.

— Каких сообщников? — спросил Штайн, но женщина в этот момент неожиданно испустила сдавленный вопль, уставившись на наручники на запястьях Эдди.

— Это взломщик?

— Это он, мадам, — заверил Нагара. — Что вы видели?

— Я… Я бы не хотела говорить здесь.

— Как хотите, мадам!

Нагара вышел с ней в прихожую. Женщина рассказала ему, что видела, как человек выбросил из квартиры Боумана во двор узел, а сообщник подхватил и унес его. Нагара уверил женщину, что она оказала полиции большую услугу и поблагодарил. Но насколько важны ее показания, он тогда еще не мог даже представить. Они с коллегой продолжали считать, что случайно поймали одного из бесчисленных мелких взломщиков, которые, собственно, относятся к компетенции городской полиции.

5

Мы отправились на поиски знакомых или друзей Лири. Однако оказалось, что близок он ни с кем не был.

В офисе нам сказали, что Боуман все еще не появлялся. Бобби Штайн и Фред Нагара, которые наблюдали за его домом, пока не докладывали. Я вызвал недавно прибывшего из академии ФБР стажера и поручил ему обзвонить все больницы, пункты скорой помощи и полицейские участки.

По меньшей мере час без перерыва занимал он нашу служебную линию, но каждый раз, кладя трубку, пожимал плечами.

— Можешь сэкономить время на полицейских участках, — наконец сжалился я. — Позвони в городское управление полиции и скажи им, чтобы передали в участки извещение о розыске. Если Боуман где-то всплывет, они немедленно нам позвонят.

Следующим, кто мне позвонил, был коллега Сол Риттер. Сол наблюдал за домом, где жила подруга Боумана.

— Наш человек до настоящего времени не появился, Джерри. Лопеску выводит свою машину из гаража. Что я должен делать?

— Следуй за ней! Похоже, что Боуман скрывается. Может быть, они встретятся, может быть, она везет ему что-нибудь поесть. Нет ли у нее сетки с покупками или большой сумки?

— Нет. Выглядит она так, будто собралась идти в театр или на концерт. Но для этого еще слишком рано. А что, если Боуман тем временем появится здесь? Возможно, у него есть ключ от квартиры.

— Вряд ли, Сол. Боуман не дурак и понимает, что мы следим за ней. В ее квартиру он придет только в случае крайней необходимости. Но тем не менее я пришлю замену.

— Хорошо, — сказал Сол. — Мне нужно спешить, иначе упущу ее! — Он положил трубку.

Через двадцать минут он снова дал о себе знать.

— Я нахожусь в баре на Джонс-стрит. Лопеску здесь знают. Она находится в ночном клубе напротив. Заведение называется «Летучий голландец».

— Останься там еще на часок, — сказал я. — Когда клуб откроется, сходи туда и убедись, что она действительно сегодня вечером работает. Может быть, она провела нас и спокойно отправилась дальше.

— Не думаю, что она что-то заметила.

— Это не обязательно. Боуман мог позвонить ей и напомнить об осторожности.

— Ладно, Джерри!

— Звони!

Повесив трубку, я занялся бумагами, которые с утра накопились на моем письменном столе. Успел просмотреть от силы две страницы, когда снова затрещал телефон: Фред Нагара доложил о вторжении в квартиру Боумана.

— Хорошо, — сказал я, — пусть один из вас останется там, пока не прибудет смена.

По местному телефону я тут же попросил начальника выделить двух сотрудников, чтобы сменить Штайна и Нагара в квартире Боумана.

Штайн прибыл к нам с Эдди Пинком. Он доставил взломщика в изолятор, где были выполнены неизбежные формальности, потом поднялся в офис.

— Он ни слова не сказал о соучастнике, — сообщил Бобби. — Но Фред, кроме миссис Хомберт, раздобыл еще двух свидетелей, которые смогли подтвердить ее показания. Один — жестянщик, и еще девочка. Девочка утверждает, что мужчина сидел в машине и ждал, пока Пинк выбросит в окно узел. Потом подобрал его и уехал.

— Почему же он не дождался Пинка?

— Возможно, он заметил, что мы того задержали.

— Я не думаю, что это имеет к нам отношение, — заметил мой друг. — Ограбление могло быть случайностью. Во всяком случае, так это выглядит.

— Так можно было бы говорить, будь добыча у нас в руках, — возразил я. — А если Пинк действительно польстился на серебряные ложки? Чтобы это проверить, мне нужно с ним немного побеседовать.

Наша восходящая знаменитость все еще сидел у телефона и сторожил его, как кошка мышь. Теперь он робко напомнил о себе.

— Кто подстрекал этого Пинка к ограблению? Откуда Пинк мог знать, что квартира в это время будет пуста? Может быть, конечно, он давно готовился к этой краже, но это слишком маловероятно. Бобби сам сказал, что он старая лиса. Но такие парни подыскивают выгодные объекты, где есть смысл рисковать. Таким образом, напрашивается вывод, что ему дали конкретные указания.

— Правильно. Посмотрим на него!

Вчетвером мы отправились в комнату для допросов. Я сел за письменный стол. Остальные трое разместились на стульях у стены. Фил, который сидел ближе к двери, выключил верхний свет. Горела только настольная лампа.

Вошел Эдди Пинк.

Ситуация не казалась ему необычной. Он занял стул перед столом, избегая смотреть против света.

— Будем вести стенограмму, или ты согласен на магнитофонную запись?

— Мне безразлично! Можно сигарету?

Я придвинул ему через стол пачку. Пинк неторопливо закурил.

— Кто дал тебе наводку? — задал я первый вопрос.

— Этого я не знаю, — ответил он без запинки. — Сначала я думал, что это были вы сами.

— А что ты думаешь теперь?

— Что меня обманули.

— Рассказывай!

— Я разговаривал по телефону. Этого человека я не знаю. Но согласился.

— А кто был тот, другой?

— Я его не знаю. Он мне звонил. Я выбросил за окно узел с кое-какими мелочами, не имеющими особой ценности. Кто-то подобрал его. Кто это был, — я не знаю.

— Увести! — приказал я.

То, что рассказал нам Пинк, слишком точно укладывалось в знакомую схему дела с великим неизвестным. Возможно, Эдди сам поверил, что убедил нас своей избитой выдумкой. Во всяком случае, до завтрашнего утра он подумает и выдаст версию поновее и более складную. Мы были уверены, что Эдди работал с сообщником и лишь хотел прикрыть того.

Еще в комнате для допросов меня застал звонок: со мной хотел поговорить некий мистер Моррис — букмекер, у которого Лири делал свои ставки на бегах. Я распорядился проводить его в мой кабинет.

— Собственно говоря, у меня ведь вызов к вам на завтрашнее утро, — начал он. — Но завтра я собираюсь заняться кое-чем другим. Если вас устроит, мы могли бы покончить с этим делом сейчас.

— Вот как обстоят ваши дела: Лири залез у вас в долги. Больше, чем другие должники, примерно в три раза. Вы предоставили ему кредит. В вашей сфере деятельности это весьма необычно, во всяком случае, не в таком масштабе. Почему вы это делали?

— Но я же говорил вам! Он приносил мне чеки, которые всегда были в порядке.

— Полгода назад, как вы нам сказали! Стало быть, вы хотите меня убедить, что спокойно смотрели, как долги Лири выросли до трех тысяч долларов, без всякой надежды на погашение в будущем?

— Ну, это было не совсем так. Его кредит у меня доходил до тысячи долларов. Но на последней неделе он появился у нас и заполнил расписки под ставки на бегах на сумму в две тысячи. Когда я сказал, что принимаю только наличными, он представил мне чек, выписанный на Фармер Траст Бэнк. Конечно, я позвонил туда, обеспечен ли чек. Все было в порядке. Но лишь в понедельник я узнал, что выплата по нему запрещена.

— Он у вас с собой?

Моррис подал мне через стол чек с подписью: «Смит».

Прямо сказать, не слишком редкая фамилия.

— Вы получите на него расписку, — сообщил я Моррису. — Пока на него наложен арест, вы все равно не сможете его обналичить.

Я взглянул на часы. Если поторопиться, еще можно успеть в филиал банка в Квинс. Однако на всякий случай я позвонил туда и попросил старшего кассира нас дождаться.

— Счет открывал я сам, — сообщил он нам, когда мы прибыли. — Это было в конце недели, кассиры в это время перегружены. В таких случаях я им иногда помогаю.

— Поподробней, пожалуйста, — попросил я.

— Перед кассой для оформления счетов скопилась масса клиентов. Мистер Суслов, который работал в этом окне, уже не справлялся. Я открыл окно рядом и пригласил второго из очереди. Им и оказался этот мистер Смит. Он внес две тысячи восемьсот долларов и поставил условия, что чеки должны оплачиваться только по его предварительному телефонному звонку. Мы, работники банка, идем на это неохотно, потому пытались убедить его, стоит ли затевать такую кутерьму? Он согласился и обещал предварительно посылать телеграмму, так, чтобы мы, по крайней мере, имели на руках подтверждение.

— Но телефонные запросы при оплате чеков — это что-то необычное?

— Не для таких маленьких сумм. Само собой разумеется, при больших выплатах мы перепроверяем, прежде чем выложить на стол банкноты неизвестному получателю. По правилам, владельцы счета заранее должны уведомлять нас о крупных выплатах.

— Вы видели этого мистера Смита?

— Конечно, как же иначе? Мы имеем привычку очень внимательно рассматривать своих клиентов. Служащий банка должен иметь хорошую память на лица, это особенность нашей профессии.

— Как он выглядел?

— Предприниматель средней руки, мистер Коттон. С годовым доходом, наверное, тысяч около тридцати.

— Вы оплатите чек?

— Вклад уже снят, остаток составляет семь долларов и пятьдесят центов. То есть счет практически аннулирован. Разумеется, он будет вестись у нас и дальше, пока расходы на его ведение не съедят остаток.

— Человек, который ликвидировал счет, — тот же, кто и положил деньги?

— Это должен знать мистер Суслов. Если хотите, я вам дам его адрес!

Фил тщательно записал его в свою книжку.

Мы поблагодарили старшего кассира и пожелали ему спокойного отдыха после трудового дня. Нам же отдыхать было рано. Мы направились к мистеру Суслову, чтобы дополнить описание клиента, которое дал нам его начальник.

Суслов как раз сидел у телевизора.

— Для нас очень важно, чтобы вы точно вспомнили этого мистера Смита, — сказал я откровенно. — По всей вероятности, речь идет об опасном преступнике, который сейчас разгуливает по Нью-Йорку.

Человек, который подсунул Лири дутый счет, был почти наверняка тем же самым, кто толкнул его на преступление. Отыскав его, мы найдем человека, стоящего за всем этим делом. Если же это лишь подручный, мы с его помощью, вероятно, сможем схватить непосредственного инициатора преступления. Мы с нетерпением смотрели на кассира.

— Мистер Смит? Да, я его припоминаю. Он был первым клиентом, который появился в банке в понедельник утром. Заявил, что должен неожиданно оплатить большой счет, потому вынужден снять деньги, оставив совсем немного.

— Но он мог бы оплатить этот счет чеком?

— Конечно, мистер Коттон. Мне это тоже ясно. Я тогда не поверил ему, но у меня не было повода заявлять об этом. В конце концов он наш клиент. Мне дело представляется следующим образом: Смит хотел заплатить кому-то, не встречаясь с ним, — поэтому открыл счет. Когда из сделки ничего не вышло, — он снова снял деньги. Чтобы эта манипуляция не показалась слишком явной, он оставил на счете минимальную сумму.

— Мы того же мнения, — признал я. — Как же выглядел этот мистер Смит? Вы можете что-нибудь вспомнить?

— Лет тридцать пять-сорок, я думаю. Одет неброско. Ездит на «олдсмобиле».

— Откуда вы знаете? — быстро перебил я.

— Он держал в руке ключ от машины. Рост пять футов и восемь дюймов, как у меня. Да, и у него отдавлен ноготь мизинца на левой руке, и притом довольно сильно. Ноготь был синий, как будто он его окунул в чернила.

Все-таки это уже было кое-что. Кассир утверждал, что сможет в любое время опознать клиента по фотографии. И еще он выразил готовность завтра заглянуть в управление и просмотреть снимки.

— Сейчас составим отчет и поедем домой, — сказал я, когда мы уже были на пути в ФБР. Но через несколько минут замигала лампочка вызова радиотелефона. Фил нажал кнопку громкоговорителя, чтобы я тоже мог слышать.

— Мэдисон пять, — проквакал голос из центральной. Это был наш позывной, присвоенный нам три дня назад. Фил отозвался.

— К причалу 39. Доложите капитану Олпрему. Срочно! Мэдисон пять прошу доложить!

— Хорошо, — сказал мой друг. — Причал 39, у капитана Олпрема. Конец!

Мы поехали к причалу.

Я остановил «ягуар» перед ним и пошел с Филом к сотруднику, стоявшему на карауле.

— Где капитан Олпрем? — спросил я. — Коттон и Деккер из ФБР. Мы должны с ним встретиться!

— Вон там, в сарае, — кивнул он. — Как раз у трупа.

Мы направились к небольшому деревянному домику.

Перед носилками, которые были закрыты покрывалом, стоял капитан водной полиции.

— Капитан Олпрем? — спросил я. Он обернулся.

— Прекрасно, что вы приехали. Еще лучше, если вы займетесь этим случаем. Полагаю, он по вашей части.

Он стянул шерстяное одеяло.

— Разумеется, — кивнул я. — Это наш случай.

Перед нами лежал Руди Боуман, холодный, окоченевший и мертвый.

— Когда вы его нашли?

— Около часа назад. У причала 18, где грузят рыбу для магазина Фултона. Течение образует у пирса водоворот, в который его и затянуло. Точнее говоря, не мы его обнаружили, а штурман рыболовного траулера.

— Когда это было?

— В семь часов восемь минут.

— Как долго труп пробыл в воде?

— Вероятно, часов семь.

— Он был уже мертв, когда его обнаружили?

Капитан молча показал на отверстие на левой стороне пиджака.

— Вода смыла кровь. Но его застрелили гораздо раньше. Врач вам это подтвердит.

— Пожалуйста, сделайте нам одолжение, капитан: организуйте перевозку трупа в морг.

— О’кэй, — кивнул он. — Я рад, что мне не придется с ним возиться. Здесь, на реке, искать работу не нужно. Здесь течение приносит больше, чем мне хотелось бы.

Мы успели позвонить доктору Бранду и двоим членам комиссии по расследованию убийств. Пока этого было достаточно.

— Кто следит за его подругой? — спросил Фил.

— Сол Риттер. Он, вероятно, сидит сейчас в одном заведении на Джонс-стрит. Лопеску работает там барменшей.

— Знает ли она что-нибудь?

— Не имею понятия. Узнай, не было ли докладов от Сола.

Фил нажал кнопку и вызвал центральную. Через пять минут был получен ответ.

— Сол еще здесь.

— Пусть дождется нас, — решил я. — Будем через десять минут.

— Я вернулся сюда полчаса назад, — сообщил коллега, который тем временем удобно расположился в нашем кабинете. — Соня Лопеску на работе в «Летучем голландце». Что-нибудь не в порядке?

— Ее друга водная полиция выловила из Ист-Ривер.

— Проклятие, — проворчал Сол. — Но держу пари, она не знает об этом. Она заигрывает с посетителями и отпускает шуточки. Конечно, она может прикидываться, но мне так не показалось. К тому же было много народу, и я не смог заняться ей вплотную.

Затрещал телефон.

— Ты еще здесь, Джерри? — спросил Тони Вил, который вместе с Роем Кулетто был в морге. — Приходи сюда, если нет занятий поинтереснее. Мы тут кое-что нашли, что тебя наверняка заинтересует.

Фил и я остановились у большого стола в лаборатории. На нем лежала мокрая одежда, которая была на Боумане. Тони подвел нас к небольшому столу, стоящему у стены. На белом листе бумаги лежала итальянская беретта калибр 7,65.

— Я уже звонил доктору Бранду. Он полагает, что это похоже. Он лежал в кармане брюк. Мы не обратили внимания на тяжесть, так как одежда была пропитана водой. Нам нужно подождать, пока доктор принесет пулю.

— Если ты прав, это может означать лишь то, что орудие убийства сунули Боуману в карман. И, с другой стороны, может означать, что это было его собственное оружие. Повод для любопытных предположений.

— Здесь есть еще кое-что! — сказал Рой и протянул нам промокший бланк. Почтовая бумага из отеля на 126-й улице, который именовался «Герцог».

— Не слышал, — покачал головой Фил. — А ты знаешь такой?

— Нет! — Я взглянул на часы. — Если мы поторопимся, сможем еще застать Соню Лопеску в «Летучем голландце».

Через пять минут мы были на пути к Джонс-стрит. Они там как раз закрывались. Хотя время закрытия еще не подошло, но, возможно, дела шли не так, как хотелось хозяину. Двое-трое клиентов еще сидели — типы, которые всегда остаются до конца и никогда не спешат домой.

Когда мы заказали в баре виски, девушка окинула нас оценивающим взглядом. Налила, поставила бутылку рядом с кассой и отдала деньги управляющему, пропускавшему контрольную ленту через толстые пальцы. Мужчина повернул ключ и задвинул ящик. Слегка кивнув, он исчез за дверью.

— Соня уже ушла? — спросил я. Белокурая девушка удивленно уставилась на нас и сунула руку под стойку. По сигналу в ту же секунду появился управляющий.

— Напрасные опасения! — успокоил я, сунув ему под нос свой значок ФБР. Управляющий стушевался и вытянулся передо мной. При виде значка ему явно стало легче.

— Они спрашивали меня о Соне, — объяснила девушка свою тревогу.

— Вы ее нашли? — возбужденно спросил управляющий.

— Мы же ищем ее у вас, — удивился я. — Итак, она ушла?

— Наверное. Она недавно вышла и не вернулась. Один из наших клиентов, который ее знает, сказал, что она уехала на машине. С мужчиной.

— Имя и адрес вашего посетителя, пожалуйста! — Фил тут же записал. — Она часто уходит в рабочее время?

— Вообще-то нет, мистер Коттон.

— Почему вы так испугались, когда мы спросили о Соне Лопеску? — обратился я к девушке.

— Потому что мистер Гаррисон сказал, что она, по-видимому, ушла не по своей воле.

Гаррисон был клиентом, который видел, как она садилась в автомобиль.

— А почему вы не известили полицию? — вопрос был адресован управляющему. Тот пожал плечами.

— Если я буду звонить в участок каждый раз, когда одна из девушек поссорится со своим приятелем, нам придется проложить собственную линию.

— Больше вы ничего не можете сообщить? — управляющий и барменша покачали головами.

Мы с Филом вышли. Остальные посетители к тому времени уже покинули заведение.

Мы вывели из дремы дежурного в центральной. Бобби Штайн, который к тому времени принял пост у ее дома, минут десять назад звонил из ближайшей телефонной будки.

Домой девушка не приезжала.

— Боумана, очевидно, застрелили из его собственного оружия, — сказал Фил. — Так кто же сунул в карман жертве орудие преступления? Может, это была Лопеску?

— Не исключено. Мы не имеем понятия, чем занимался Боуман сегодня в первой половине дня, а контроль за девушкой к тому времени еще не установили.

— Нужно ее срочно найти, — заметил мой друг, но его замечание было чисто риторическим, и он это тоже понимал. Прежде всего мы даже не располагали ее фотографией. Тем не менее мы сообщили в управление описание ее внешности и все нужные сведения. Коллега из ночной бригады был послан в ее квартиру, чтобы заняться отпечатками пальцев. Ведь могло оказаться, что за ней уже числилась судимость и жила она под чужой фамилией. Кроме того, мы по радио дали команду направить двух сотрудников к тому мистеру Гаррисону, который видел, как Лопеску покидала клуб.

Фил и я взяли на себя «Герцог» на 126-й улице.

— Странно, — заметил Фил.

— Что странно?

— Это началось с типичной диверсии. Теперь это смахивает на любовную драму. Может быть, Лопеску застрелила его из ревности.

На 126-й улице нам потребовалось добрых пять минут, чтобы отыскать «Герцог». Наконец мы нашли проход на задний двор и огляделись по сторонам в свете тусклого фонаря. Да уж, тот еще притон.

Тусклое освещение вестибюля оставляло углы во тьме. На стойке горела одинокая настольная лампа, воздух был пропитан запахом табачного дыма. Никто не пошевелился. Мы подошли к стойке. Послышался храп. Фил повернул лампу. В ее свете мы увидели старого негра, дремавшего в кресле-качалке. На его коленях лежал журнал.

— Эй, портье! — позвал я вполголоса. Он не шевельнулся. Фил обошел вокруг стойки и потряс негра за плечи. Тяжелые веки поднялись, и глаза непонимающе уставились на нас. Но потом он очухался, выбрался из своего кресла и нахлобучил фуражку. Теперь он снова был на службе.

— Чем могу служить, джентльмены?

— Мы хотели бы получить номер.

Он молча указал на картонную табличку. Там было написано: «Мест нет».

Он поморщился, снова усаживаясь в качалку. Фуражку он повесил на свободный крючок на доске для ключей.

— Что еще вам нужно? — спросил он, видя, что мы не приняли всерьез ссылку на табличку.

— У вас еще есть один свободный номер, — бросил я наудачу. — Сегодня выехал некий Боуман. Его комната еще свободна.

— Боуман? Впервые слышу. Вам лучше поискать свободные комнаты в другом месте. У нас занято все до последнего угла. Попытайтесь еще в «Очаровании». Я думаю, у них может повезти.

Настало время кончать комедию.

— Покажите мне вашу книгу регистрации, — попросил я портье и положил на стойку целлофановую обертку с удостоверением ФБР. Он, помедлив, извлек из-под стойки черную потертую книгу в кожаном переплете и подал ее мне. Там было всего пять имен.

— Сколько номеров в «Герцоге»?

— Пятнадцать, сэр!

— Следовательно, должны быть свободны еще десять номеров. Почему вы утверждаете, что отель заселен под самую крышу?

— Это действительно так, сэр. Остальные гости — старые постоянные клиенты, которые не всегда регистрируются.

Какой-то парень вошел с улицы и остановился возле нас. Его кожаная куртка была расстегнута. Внизу она была грязной и засаленной. На длинных волосах сидела шляпа, которая либо была куплена на размер меньше, либо приобретена сразу после последней стрижки. Плоская и круглая, она сидела на его затылке, угрожая каждый миг свалиться.

Парень бесцеремонно протиснулся между нами и облокотился на стойку. Мы обменялись с Филом быстрыми взглядами. Тип был еще тот. Сильный и смелый, хитрый и несокрушимый — пока не встретит того, кто покажет ему клыки.

— Все в порядке, Блеки? — процедил он сквозь желтые зубы.

Негр не ответил. Белки его глаз предупреждающе сверкали. Парню потребовалось пятнадцать секунд, чтобы понять.

Одним махом он повернулся и сунул руку за пазуху.

Посмотрел сначала на Фила, потом на меня.

— Проблемы? — спросил Фил.

Парень сдвинул шляпу еще дальше на затылок, отчего она действительно свалилась назад. Парень удивленно потряс головой и всем весом наступил Филу на ногу.

Но на этот раз он не на такого напал. Не успел он оглянуться, как получил оплеуху, которая четко отпечаталась на его физиономии.

— Возьми себя в руки, Дик, — крикнул портье. — Это агенты ФБР!

Парень, едва услышав, кто мы, тут же пошел на попятную. Он бросился к выходу.

Я ухмыльнулся Филу, когда мы погнались за ним. Но моя ухмылка сошла, когда мы выскочили на задний двор. Еще в дверях я услышал выстрел. Фонарь, который до этого давал тусклый свет, погас.

От следующего выстрела разлетелось стекло входной двери.

Я бросился влево, за кадку с колючей пальмой, стоящую сбоку от входа. Юноша был из числа любителей пострелять. Пули вылетали из его ствола так быстро, что не сосчитать…

Когда он отстрелялся, стало тихо. Затем послышались шаги по мостовой. Внезапно они смолкли. Короткий стон — затем снова тишина.

— Джерри! Я взял его!

Я медленно пошел под арку. Мой друг, как только началась стрельба, кинулся туда и прижался к стене. Когда Дик хотел бежать, ему оставалось лишь подставить ногу. И теперь Фил уже тащил парня назад в вестибюль «Герцога». Из темного угла появился портье. Он молчал, со страхом глядя на нас. Юноша сопротивлялся и упирался, но Фил держал его крепко. Парень смотрел на нас с ненавистью и злобой.

Я крутил диск телефона, стоявшего на стойке. Фил обыскивал карманы бандита, обнаружив револьвер 32-го калибра и кастет.

— Как тебя зовут? — спросил я, закончив разговор с ФБР. Он не ответил. Возможно, сначала ему нужно было смириться с тем фактом, что существуют люди, которые его не испугались и ответили соответствующим образом. Мы не зря потратили на него время. Очень скоро настал момент, когда с него сошла наигранная надменность.

— Кто это? — спросил я портье.

— Его зовут Дик. — Негр избегал взгляда парня, опасаясь его, как удара.

— А дальше?

Вдруг гангстер схватил разряженный револьвер, который лежал на стойке. Однако прежде чем он успел ударить портье, Фил перехватил его руку, оружие грохнулось об пол.

— Прекрати свои штучки, — яростно прорычал я. — Ты имеешь дело не с малыми детьми.

Он повернулся.

— Заткни пасть! — грубо бросил он портье. — Ты сможешь подтвердить, что они меня били.

— Если кто-то здесь заткнется, так это ты, — рявкнул я. — Подумай, где ты окажешься из-за своего поведения!

Парень пожал плечами и насмешливо оскалился. Я поднял с пола револьвер.

— Калибр 32, — сказал я. — Тебе должно быть известно, что мы проверяем все невыясненные случаи со стрельбой. В нашей лаборатории имеется немало пуль, о которых не известно, из какого оружия они выпущены. Может быть, теперь их станет немного меньше.

Он не ответил, и я осмотрел предметы, которые Фил извлек из его карманов. Золотые часы с оборванной цепочкой привлекли мое внимание. Люди типа Дика не носят при себе столь ценные вещи. Я поднес часы к его лицу.

— У кого ты их взял?

— Они мои!

— Ну что ж, тогда это займет на несколько дней больше, — заметил я. — В каждом случае мы разыскиваем владельцев. Мы поместим в газете фотографию, и он даст о себе знать.

— Я не верю, — сказал гангстер.

Когда подъехали коллеги, отель был основательно обыскан до самых стропил. Гангстер Дик в сопровождении двух агентов отправился в ФБР. Я дал указание сразу же начать его допрос.

В то время как коллеги осматривали номера и проверяли документы удивленных постояльцев, я отвел портье в сторону. Не прошло и десяти минут, как я выжал из него все. Кроме него, нашлось еще четверо других, не очень популярных в ФБР людей. Но за ними тоже многое числилось, как и за Большим Мо. Почти так же быстро, как и задержанные, явились их адвокаты. Они стали протестовать, а когда это оказалось бесполезным, попытались внести залог. Срочно вызванный судья отклонил их просьбу, после чего они ушли со свирепыми минами.

Я узнал об этом по телефону. Фил и я оставались в вестибюле «Герцога» и контролировали операцию. Несколько задержанных при облаве уже сидели на скамье у стены, бдительно охраняемые тремя агентами. Имена их числились в розыске, среди них был человек, совершивший убийства в Денвере, Колорадо и скрывавшийся в течение четырех месяцев. Он уверял, что сам собирался завтра явиться в полицию, так как ему надоело прятаться.

Портье по фотографии опознал Боумана. Тогда я пошел наверх, пока Фил оставался у стойки и продолжал допрос портье. Перед номером 132 я застал группу коллег.

— Вероятно, Боумана убили здесь, — сказал мне один из них. — На ковре обнаружено пятно крови, еще довольно свежее.

— Комиссия по расследованию убийств разберется, — сказал я, вернулся в вестибюль и занялся негром. Тот описал мне мужчину, с которым у Боумана была назначена встреча.

— Я его не знаю, — вновь и вновь уверял он. — Определенно, он был здесь впервые. Спросите еще Большого Мо! Он-то должен знать!

Но тот утверждал, что тоже не знает, как мы на него позднее не нажимали.

Тем временем прибыла комиссия по расследованию убийств и приступила к работе. Задержанные были отправлены в ФБР и там помещены в камеры после короткого допроса. Было так много дел, что ночная бригада уже не справлялась и пришлось нескольких сотрудников вытаскивать из постелей.

Большого Мо и его подручного продолжали допрашивать. Когда боссу гангстеров представили его питомца Дика, он потерял самообладание и обругал того по-всякому. Когда мы показали боссу золотые часы, он пытался, как бешеный, броситься на своего подручного. Его пришлось удерживать силой. Но он решительно отрицал, что знает человека, который должен был встретиться с Боуманом в «Герцоге». Хотя согласился дать его описание, которое совпадало с теми, что дал портье. Большего добиться не удалось. Остальные подтвердили его показания.

— Нам нужно достать фотографию Теда Боумана, — сказал Фил, когда я высаживал его перед его домом.

— Зачем?

— Ты забыл богатую тетку, Джерри. Это все-таки мотив!

— Тогда тетка тоже в опасности!

— Возможно! Спокойной ночи, до завтра!

— Ты хочешь сказать, до сегодня, — сказал я и снял ногу с педали сцепления. Подозрения Фила лишили меня покоя. Из дому я позвонил в ФБР и организовал охрану перед домом миссис Блекберд.

Прибыв утром в офис, я начал с того, что составил список всех лиц, которые находились в «Герцоге» неофициально. Он не стал длинным, и все, состоящие в нем, находились в камерах.

Потом я вызвал рисовальщика из отдела криминалистики, передал ему список и просил по показаниями допрошенных изготовить эскизы.

Позвонил в филиал Фармер Траст Бэнк в Квинсе и пригласил старшего кассира и мистера Суслова прибыть к нам после обеда. Им предстояло помочь рисовальщику сделать портрет мистера Смита — человека, который оформил для Лири ложный счет в этом банке.

В допросах наступила пауза. Большой Мо и его команда сидели теперь по камерам и имели достаточно времени, чтобы обжиться. Судя по докладам, Эдди Пинк настаивал на своих показаниях. Только Честер Дик, казалось, сломался. Еще ночью он несколько раз требовал разговора со мной. Чтобы ускорить дело, я отправился в тюремный корпус и попросил охранника впустить меня.

Дик сидел на нарах, закрыв лицо руками. Случилось то, что я предвидел: он был полностью сломлен и готов на все, лишь бы отделаться как можно легче.

— Я буду говорить, — сказал он, услышав щелчок замка и узнав меня.

— Тогда начинай, — кивнул я. — Ты застрелил Боумана?

— Это, должно быть, тот, другой парень, который тогда был в отеле. — И тут его осенило. — Сравните пули. К моей пушке они не подходят.

— Мы еще не дошли до этого, — заметил я. — Но я не уверен, что при сравнительном отстреле выяснится факт, благоприятный для тебя.

— Нет уж, это точно. Я не стрелял.

— Что же кроме этого тебя мучает?

Он сообщил кое-что по мелочам, но они не имели ничего общего с убийством Боумана. Я постучал в дверь камеры, и охранник снаружи открыл.

Я как раз закурил, когда шеф по телефону приказал мне подняться к нему. Раздавив сигарету в пепельнице, я отправился в путь. В кабинете мистера Хейга сидел мужчина в штатском, в котором, однако, сразу можно было узнать офицера.

— Капитан Хьюджес, — представил мистер Хейг. Капитан подал мне руку.

— Рад с вами познакомиться, мистер Коттон. Генерал Слэйк поручил мне проверку показаний Хобарта. — Он улыбнулся. — Мистер Коттон, не могли бы вы проводить меня к мистеру Хобарту?

— Охотно, — кивнул я. — Но в данный момент не могу. У меня еще масса дел. Если вы сможете подождать немного, — с удовольствием.

— Возьмите капитана с собой, Джерри, — предложил шеф. — Он определенно не пожалеет, ознакомившись с нашей работой.

Итак, я привел Хьюджеса в кабинет.

— Все еще никаких следов Лопеску, — доложил Фил. — Бобби сегодня утром опять сменил Сола Риттера. Сол только что звонил. Ее еще нет дома. Здесь показания Гаррисона, — Фил протянулся мне протокол. — Гаррисон — тот клиент, который видел, как увозили Лопеску. Но он также думает, что речь идет лишь о ссоре между влюбленными. Правда, он уверенно утверждает, что мужчина применил силу. Автомобиль марки «линкольн», номера он не запомнил.

— Прекрасно, — хмыкнул я. — Теперь на очереди Тед Боуман. Хотите пойти со мной, Хьюджес?

Теда Боумана дома не было.

Я подумал, не стоит ли установить наблюдение, после того как позвонил на его фирму и узнал, что сегодня утром Тед на работу не явился.

Я колебался. При трех сменах в сутки нам потребовалось бы полтора десятка сотрудников… Вопрос использования личного состава в таких масштабах я сам решать не имел права.

Пришлось позвонить мистеру Хейгу.

— Разрешаю, Джерри, — согласился он. — Во всяком случае, на сегодня и завтра. Пока мы можем снять людей с других точек. Желаю удачи!

— Теперь мы отправимся на фирму Хобарта, — сказал я капитану и направил «ягуар» в Квинс.

Шлагбаум перед заводскими воротами был закрыт. Привратник, молодой человек с бдительным видом и кобурой на поясе, вышел нам навстречу. Он поднял шлагбаум только после того, как мы предъявили документы. На пути к административному корпусу мне встретился ряд людей, отличавшихся от остальных кажущейся бездеятельностью. Значит, Хобарт организовал охрану завода из молодых, крепких мужчин. Все они были в штатском, но наметанный глаз не проведешь. На фоне основного персонала, который трудился усердно, как муравьи, они походили на каменных истуканов.

Хобарт встретил нас предупредительно. Перед его дверью собралась очередь сотрудников, ожидавших указаний. Все цеха напряженно работали, чтобы хоть отчасти возместить ущерб, причиненный взрывом. Сорванные запорные колпаки кислородных баллонов, пробившие стеклянную крышу в конструкторском бюро, теперь стояли на письменном столе Хобарта в качестве пресс-папье.

Мы представили ему капитана. Хобарт осведомился о ходе нашего расследования. Деликатно уклонившись от подробного ответа, мы оставили Хобарта наедине с человеком из Пентагона и откланялись.

В ФБР нам показали рисунки, которые набросал специалист из отдела криминалистики. Но при всем желании я не мог найти сходства с участниками событий. Конечно, всем сотрудникам заранее были показаны фотографии всех, хотя бы отдаленно причастных к делу, но они лишь покачивали головами.

Я приказал привести Эдди Пинка и еще раз выслушал его версию.

— Это просто невероятно, — сказал Фил. — Один мошенник ждет момента, чтобы подбежать, когда другой мошенник выбросит свою добычу из окна. Это пахнет вымыслом за три мили против ветра.

— Ну, это не главное, — подал голос молодой коллега, который в наше отсутствие дежурил у телефона. — Важно все-таки, связано ли это с убийством.

— Связано, — откликнулся Фил. — Есть у меня одна идея. Вызови-ка еще раз этого молодчика Пинка.

Через пять минут Эдди снова стоял в кабинете.

— Расскажи еще раз, Эдди, — потребовал я. — Как это было?

— Разве у вас здесь нет магнитофона? — проворчал он. — Сколько же раз я должен это повторять?

— Остынь, Эдди, — успокоил я. — Это действительно в последний раз.

Пинк повторил рассказ до того момента, когда его задержали два наших сотрудника.

— А теперь предысторию!

— Предысторию? Мне позвонили.

— Что сказал человек по телефону?

— Вы же мне не верите. Не было никакого человека у телефона, сказали вы!

— Ладно, брось! Что он сказал?

— Я могу взять себе все, что найду в квартире. Мне еще даже заплатят за это. Я должен принести только фотографии.

Я постарался скрыть свое удивление. Это было что-то совсем новое. Из отчетов я знал, что Боуман занимался фотографией. Эдди это ничего не давало. Его просто никто об этом не спрашивал.

— Куда ты должен был доставить фотографии?

— До востребования, Гвадалахара, Джалиско. Это, должно быть, в Мексике.

— Точно, — подтвердил Фил. — Что это были за фотографии?

— Не имею понятия. Насчет этого мне ничего не сказали. Я просто сунул в узел все пленки, которые смог найти.

— И тот человек все унес?

— Да!

— Эдди! — заклинал я его. — Из-за этого дела умерло больше двух дюжин людей. Что тебе известно?

— Я здесь ни при чем, — тут же сказал он, но затем, однако, насторожился. — Это правда?

Я подал ему газету с сообщением о взрыве у Хобарта.

— Человек, которого ты грабил, работал там!

— Я ничего не знаю. Я все сказал!

Пришлось дать команду отвести его обратно в камеру. У меня создалось впечатлением, что Эдди на этот раз сказал правду. Я собрал людей, которые производили обыск в квартире Боумана.

— Да, это верно, — заметил Фицци Комберс. — Там есть темный чулан, но нет ни камеры, ни пленок. Об этом нам следовало подумать.

— Камеру вместе с пленками Пинк выбросил из окна, — объяснил я. — Что вы еще нашли?

— Все указано в перечне, Джерри.

— И все же, никому из вас ничего не бросилось в глаза?

Они задумались на некоторое время, потом дружно покачали головами. Я перелистал отчет. К нему прилагалось письмо. Боуман написал его племяннице. Адреса, увы, не было. Знаки препинания он пропускал.

— Оставь это, — сказал Фил. — Нельзя есть суп таким горячим. Нужно подождать, пока он остынет.

— За этим что-то кроется, — настаивал я.

— Конечно! Я уже больше не считаю, что Эдди высосал из пальца свою историю о втором человеке. Но что же все-таки было на фотографиях?

— Если бы мы это знали, то уже готовились бы к отпуску, Фил. Я знаю один ручей в Аппалачских горах, где водится форель и о котором рассказывают поразительные вещи.

— Слава апостолу Петру, — проворчал мой друг. — Но сначала мы должны покончить с этим делом здесь. Эдди сейчас врет или говорит правду?

— Я верю ему, Фил.

— Тогда продолжаем работу на этой основе. За возможные случайности я не отвечаю. Могу я обратить твое внимание на то, что в этом деле любой из свидетелей может оказаться также и убийцей?

— Ты немного преувеличиваешь. Но в принципе ты прав. Мы пока не можем ни в чем быть уверены.

Позвонил Рой Кулетто, сменивший другого сотрудника в квартире миссис Гольдштейн.

— Ничего важного, Джерри. Я нахожусь здесь, в бывшей комнате Лири.

— Возвращайся, — велел я ему. — Полагаю, мы можем снять наблюдение за квартирой. Но, несмотря на это, скажи копам в участке, что они должны за ней присматривать.

Я еще раз позвонил в маклерскую контору, где работал Тед Боуман, и получил справку, что он около десяти часов сообщил, мол, его тетя тяжело заболела, и он должен теперь о ней заботиться.

Я связался с двумя сотрудниками, которые находились в автомобиле с радиотелефоном перед домом миссис Блекберд. Тед там не показывался.

После обеда мне позвонил О’Кези, хозяин пивной, в которой бывал Лири.

— Коттон, — сказал я напряженно. — Клиент снова появился?

— Нет, мистер Коттон, речь идет о другом. Один мой постоянный посетитель рассказал, что Лири однажды поссорился с неким молодым человеком. Он едва держался на ногах, и они подрались посреди улицы. Мужчина сказал, что мог бы подробнее вспомнить об этом, хотя все случилось по меньшей мере полгода назад. Вам это поможет?

— Пока не могу сказать наверняка. Во всяком случае, большое спасибо, мистер О’Кези. Вы можете прислать сюда этого мужчину?

— Гм, — замялся он. — Тут такое дело. Может быть, вы сами заедете к нему? Он не из тех людей, которые с охотой обращаются в полицию. И, пожалуйста, не говорите, откуда вы все узнали. Если мои гости услышат, что я информирую полицию, половина уйдет, они этого не любят. В нашем районе так не принято.

— Будет сделано, — пообещал я. — Где сейчас этот человек?

— У Билли. Это мой друг, который держит пивную поблизости.

Я послал двух сотрудников в Квинс, чтобы привезти свидетеля. Новость, которую только что сообщил мне О’Кези, могла оказаться очень важной, и такой она и оказалась, как это выяснилось часом позже.

Два моих сотрудника ввели в кабинет плохо одетого мужчину. Он выглядел как всякий безработный, постоянно находящийся в поисках работы, однако каждый раз вздыхающий с облегчением, когда ее не оказывается.

— Назовите мне свое имя! — попросил я его.

— Меня зовут Хейм, Оскар Хейм. Почему меня привезли сюда? Что у вас на меня есть?

— Насколько мне известно, абсолютно ничего, — сказал я. — У нас к вам всего лишь несколько вопросов. Вы знали Лири?

— Если вы имеете в виду парня, который поднял на воздух заводской цех и потом повесился, то да. Но если вы полагаете, что я имею отношение к этому, то вы ошибаетесь.

— Вы одалживали ему деньги?

Он ухмыльнулся, достал из кармана свой кошелек, открыл его и перевернул над моим письменным столом. Ничего не выпало, кроме нескольких завалявшихся табачных крошек и одного изъятого из обращения пенса.

— Я не настолько глуп, чтобы давать взаймы деньги, если они у меня появляются! — Он поднял руку и сделал жест пьянчуги, чтобы показать, каким образом он использует свои капиталы. Я сразу ему поверил. Мужчина всем своим видом походил на заурядного забулдыгу.

— Лири некоторое время назад поссорился с одним молодым человеком. Где это было?

Ему не пришло в голову спросить, откуда мы это знаем.

— Перед пивной О’Кези. Когда Лири вышел, тот перехватил его.

— Не могли бы вы поточнее вспомнить, когда это произошло?

— Должно быть, полгода назад, когда сгорел склад Салли.

— Вы смогли что-нибудь понять из их разговора?

— Они громко орали! Речь шла о каких-то фотографиях, которые молодой человек хотел получить от Лири. Но точнее я вспомнить не могу. Я уже все забыл, но когда услышал, что Лири повесился, снова вспомнилось.

Фил и я переглянулись. Но при Хейме мы не хотели об этом говорить. Из ящика своего письменного стола я достал конверт с фотографиями всех людей, связанных с этим делом, и разложил их на столе.

— Знаете вы кого-нибудь из этих людей, Хейм?

Он встал и склонился вперед. Его взгляд переходил с одного лица на другое. Снимок Лири он узнал сразу же.

— Посмотрите еще! — попросил я. — Не встречался ли вам кто-нибудь из остальных?

Вдруг он взял одну фотографию.

— Это парень, с которым в тот раз поссорился Лири, — сказал он очень уверенно. — Из остальных я никого не знаю.

Я предложил Хейму сигарету. Он принял ее с благодарностью и прикурил у Фила.

— Вы знаете, как его зовут?

— Я не видел его ни до, ни после того раза.

Задав ему еще ряд вопросов, ничего нового я не узнал. Хейму явно стало легче, когда я сказал, что он может идти.

— Это все?

— Это все, Хейм. Где вы живете?

— У меня нет постоянного адреса. Иногда, когда ночи короткие, я ночую на скамейке под открытым небом, чаще я нахожу приют в деревянной хижине при складе. Но если я вам понадоблюсь, спросите хозяина пивной на Астория-плейс.

— Ты можешь найти связь между фотографиями и взрывом? — спросил меня Фил, когда бродяга ушел.

— Нет, — ответил я. — Но дело стало для меня немного яснее. Боуман дал Лири фотографии. Возможно, он и не давал их, а Лири завладел ими другим способом, например, украл. Во всяком случае, Боуман хотел вернуть свои снимки, а Лири не был готов отдать их ему. Это объясняет ссору перед пивной О’Кези. Может быть, они были такого рода, что давали Лири возможность шантажировать Боумана. Это объяснило бы, почему Боуман давал Лири деньги для его ставок.

— Но почему эти фотографии понадобились еще кому-то, если Лири и Боуман оба уже мертвы, Джерри?

— Этого я тоже пока не понимаю. Может быть, снимки представляют ценность и для других?

— Может быть, для Теда Боумана?

Так вполне могло быть. Но мы не могли его ни о чем спросить, пока не найдем. Не было никаких следов и Сони Лопеску, подруги Руди Боумана.

Капитан Хьюджес снова появился в офисе.

— Как прошла ваша встреча с Хобартом? — спросил я его.

— Человека не просто раскрыть, Коттон. Сначала он вообще не хотел со мной говорить, но затем согласился, когда я рассказал, какие последствия это может иметь.

— Собственно говоря, такой интеллигентный человек, как Хобарт, может сам подумать об этом, — удивленно сказал я. — Это имеет отношение к изобретению?

— Этого я сказать не могу, Коттон. — И, заметив мое удивление, пояснил: — Теперь, когда лаборатория разрушена, это трудно сделать.

— Но ведь сохранились расчеты, как сказал мне Хобарт. Они лежат в сейфе в его бюро.

— Я их видел, — кивнул капитан. — Но на практике многое выглядит иначе, чем в теории. Конечно, проект «С», как Хобарт его называет, имеет чрезвычайное военное значение. Но сначала нужно выяснить, насколько далеко ученые фирмы с ним продвинулись. Это вовсе не означает недоверия к результатам Хобарта, но пока мы не увидим все своими глазами, правительство не даст денег, во всяком случае, на тех условиях, которые ставит Хобарт.

— А что это за условия?

— Правительство должно перевести ему восемь миллионов долларов в банк, который он укажет. За это Хобарт готов ознакомить комиссию с материалами. Это все, что он хочет представить за восемь миллионов, и рассматривает эту сумму лишь как аванс для продолжения работ. Излишне говорить вам, что Пентагон никогда не пойдет на такие требования.

— Вы сказали об этом Хобарту?

— Конечно. Он заявил, что тогда едва ли сможет продолжать разработки один, без помощи правительства.

— Что вы собираетесь теперь делать, капитан?

— Первым делом доложить генералу Слэйку. Если проект «С» действительно в стадии готовности, национальные интересы требуют, чтобы военное ведомство взяло его под контроль. Недопустимо, чтобы дело такой важности доверялось одной-единственной частной фирме и к нему относились как к изготовлению брючных пуговиц. Я сейчас еду в свой отель и укладываюсь, чтобы уже сегодня вечером быть в Вашингтоне и доложить начальству.

Мы пожелали ему удачного полета и распрощались.

— Послушай, — сказал Фил, когда мы остались одни. — Хобарт занимался разработкой, которая не может быть безразлична Пентагону. Хотя Хьюджес и не верит в это, но если они все-таки примут его требования?

— Тогда Хобарт будет иметь восемь миллионов долларов наличными, хочешь ты сказать. Но он сам не стремится обращаться к правительству.

— После взрыва он тоже в этом не нуждался.

— В сущности, он сейчас хочет каким-то образом ограничить права других на изобретение. Он рассматривает деньги только как аванс на продолжение работ.

— За таким авансом при моем доходе я бы прыгнул в окно с третьего этажа, чтобы не тратить время на спуск по лестнице, Джерри.

— Сожалею, — сказал я. — Я не верю в такую возможность. В конце концов, Хобарт умный человек, у него и без проекта «С» хватает на жизнь, и потому нет нужды обманывать Пентагон. Во всяком случае, он не из тех аферистов, которые наводняют Пентагон своими прожектами.

— Может быть, как раз поэтому, — сказал Фил. — Такому человеку, как он, получить деньги легче, чем другому, без имени. Никто не знает, сколько денег у Хобарта в действительности.

Нас прервал звонок из конторы судьи. Он хотел знать, располагаем ли мы необходимыми материалами, чтобы предъявить обвинение Большому Мо и его приятелям.

— Больше, чем достаточно, — ответил я. — Установлены преступления, начиная с незаконного владения оружием и кончая вымогательством и шантажом. Наши люди сейчас допрашивают их по поводу хранения и торговли наркотиками. Если вы сможете подождать денек, то получите еще несколько доказанных статей. Кажется, совещание в «Герцоге» проводилось с единственной целью: взять в одни руки торговлю наркотиками в Даунтауне.

— Хорошо, я позвоню вам еще раз завтра, Коттон. Как у вас дела с убийством Боумана?

— Похоже, что Большой Мо к этому не имеет отношения. Мы продолжаем поиски!

Курьер принес два конверта. Они были адресованы Филу и мне.

Когда я вскрыл свой, мне в руки выпала отпечатанная схема, плотный лист бумаги, на котором было изображено соединение медными проводниками отдельных элементов электрического прибора. Только тонкие медные провода соединяли не конденсаторы и сопротивления с цоколями ламп и выводами транзисторов, а сплетались в элегантную ленту из слов.

Это было приглашение на прием, который должен был состояться сегодня в доме Хобарта.

— Хорошая идея, — сказал Фил, когда я показал ему свой билет. — Меня только удивляет, что у Хобарта сейчас есть время на такие пустяки. Можно подумать, что для его фирмы сейчас самое важное — это сделать хорошую рекламу. И, откровенно говоря, устраивать прием в данных обстоятельствах я считаю безнравственным.

— В первой половине дня, когда мы с Хьюджесом были у него, эта идея ему в голову, во всяком случае, еще не приходила, — констатировал я. — Иначе он мог бы тогда же пригласить нас устно. Разумеется, мы пойдем. Мне любопытно, что же побудило его к этому.

Вошел Фред Нагара с девушкой, вытиравшей заплаканное лицо.

— Невеста Теда Боумана, Джерри. Во всяком случае, она так утверждает. Ее зовут Розалинда Гиллес, и она хочет забрать из квартиры его вещи.

— Это не так, — всхлипнула девушка. — Я только хотела узнать, почему он не пришел в «Сумасшедшую лошадь».

— Кто сейчас наблюдает за домом? — осведомился я.

— Комберс. Он как раз собирался сменить меня, когда появилась она. Я тут же взял ее с собой.

— Где ваш друг? — спросил я.

— Не знаю.

— У нее есть ключ от квартиры, — пояснил Фред. — Когда я вошел, она как раз наполняла вещами большую сумку. Бритвенный прибор, зубная щетка, две пижамы…

— Для чего вы это делали?

Она промолчала и вытерла лицо носовым платком.

— Тогда мне остается лишь предположить, что вы хотели это украсть, мисс.

— Нет! — подскочила она. — Мы, собственно, собирались сегодня вечером уехать. Тед завтра свободен. Когда он не пришел, я подумала, что он, может быть, уже уехал раньше, и собрала его вещи.

— Плохо придумано, — сказал я. — Где вы работаете?

— В аптеке. Но я сказала правду. Я не собиралась красть.

— Этому я тоже не верю. Ваш друг позвонил вам сегодня после обеда в аптеку и попросил вас зайти в его квартиру и принести ему кое-какие необходимые вещи. Он вам сказал, что его разыскивает полиция?

— Да, — прошептала она.

— Где вы должны с ним встретиться?

Она помедлила.

— Я должна сдать сумку в бюро находок Центрального вокзала и потом сразу ехать домой.

Мы молчали.

— Это правда. Тед сказал мне, что я должна взять из вещей. Будет лучше, если я ничего не буду знать о дальнейшем. Он снова позвонит мне, когда все кончится.

— Вы знали, что Тед Боуман имеет судимость?

— Он мне однажды говорил об этом. Тогда он был еще молод.

— Можете идти! — разрешил я. Она взяла свое пальто и опять заплакала.

— Что же сделал Тед? Скажите мне!

— Ему не предъявлено никаких обвинений, мисс Гиллес. Он нужен нам лишь для выяснения некоторых вопросов, но очень нужен. Если вы собираетесь с ним встретиться, скажите ему об этом.

— Почему же тогда он скрывается?

— Мы тоже задаем себе этот вопрос, — пробормотал я.

Когда дверь за девушкой закрылась, я снял трубку и позвонил сотруднику, который дежурил внизу у входа.

— Через несколько минут мимо тебя пройдет маленькая красивая брюнетка, Стив. Ее зовут Розалинда Гиллес, и она подруга Теда Боумана. Один из ребят должен последить за ней и сообщить, если она встретится с Боуманом.

Но она ничего подобного не сделала. Ибо через десять минут позвонил мой сотрудник Комберс из телефонной будки и доложил, что Розалинда сидит на скамейке перед мемориальным госпиталем с зареванными глазами.

Тем временем я послал другого сотрудника с дорожной сумкой в бюро находок на центральном вокзале. Он должен ее туда сдать и затем ждать, когда появится Тед Боуман.

Спустя добрый час позвонил Сол Риттер с Центрального вокзала.

— Кажется, я допустил ошибку, Джерри, — признался он. — Мне нельзя было идти в бюро находок. Я как раз находился рядом, когда к двери подошел Боуман. Парень, должно быть, чует полицию сквозь броневой лист, потому что, едва он меня увидел — был таков!

— Ему нужны деньги, Сол. Он поручил своей подруге сунуть в сумку каждый цент, который она сможет раздобыть. Сейчас подожди двадцать минут, затем выйди на улицу. Он увидит тебя и, возможно, несмотря ни на что, еще попытается получить сумку. Фил и я попытаемся его перехватить. Может быть, получится!

6

Мы проехали Лексингтон-авеню и припарковались на большой площади между 45-й и 46-й улицами. На Центральном вокзале царила страшная суета. Мы надвинули на лбы шляпы и стали проталкиваться сквозь спешащую толпу. В главном зале, у двери в бюро находок, мы разделились. Я остановился в некотором отдалении позади облицованной мрамором колонны и ждал. В бюро находок публики оказалось еще больше, люди непрерывно входили и выходили. Только физиономии Теда Боумана не было видно. Фил вернулся через несколько минут.

— Боуман торчит там, в телефонной будке, — шепнул он.

Я проследил за движением его головы. В одной из шести или семи кабин, расположенных вдоль стены зала, находился Боуман. Когда непрерывно снующие мимо пассажиры на короткое мгновение освободили просвет, я смог увидеть, как он торопливо говорил в трубку.

Не теряя времени мы двинулись к будке.

Но нам оставалось еще тридцать ярдов, когда Боуман яростным движением бросил трубку на рычаг и захлопнул за собой дверь кабины. Мы удвоили темп. Он, по-видимому, еще ничего не заметил, так как без особой спешки направился к эскалатору на платформу подземки.

Но потом он инстинктивно повернул голову, — и наши взгляды встретились. Боуман сразу все понял, повернулся и исчез в подземном переходе, соединяющем вокзал с большим отелем поблизости. Пока мы преодолевали толпу, он использовал свой шанс. Тоннель к отелю был просто безлюден по сравнению с толчеей на вокзале. Потому он смог быстро уйти в отрыв, пока мы еще продирались сквозь толпу.

Когда мы снова выбрались на поверхность в отеле «Балтимор», портье подтвердил, что некий мужчина поднялся по эскалатору. Описание, которое он дал, совпадало. Перед отелем мы встретили Сола Риттера, который контролировал подходы к Центральному вокзалу с этой стороны. Я хлопнул его по плечу.

— Бесполезно, Сол, — зло сплюнул я.

— Вы его задержали?

— Почти, — признался я. — Но в сутолоке не догнали. Нам повезло не больше чем тебе, хотя нас было двое. Он улизнул через «Балтимор». Так что поехали обратно.

Сол пошел с нами к стоянке, но я решил иначе.

— Останься пока здесь, — сказал я ему. — Может быть, он все же сделает третью попытку попасть в бюро находок и забрать сумку.

В офисе ничего нового не было.

В лифте мы встретили старика Невилла.

— Скажи, ты знаешь некоего Боумана? — спросил я.

— Больше двух дюжин, Джерри!

— Я имею в виду молодого человека, которого убили вчера.

— У Руди Боумана пару лет назад уже были неприятности. Он жил как плейбой — и позволял себе лишние вольности.

— И я узнаю это только теперь, — удивленно заметил я. — А в его досье на этот счет ничего нет. Как научный работник, занятый государственным заказом, он, конечно, состоял на учете. Но не в картотеке преступников.

— Дело тогда было приостановлено, — заметил Невилл. — Я узнал об этом только случайно. Боуман, я имею в виду покойного Боумана, был усердным фотографом-любителем. Его страсть к фотографии зашла слишком далеко. Из окна своей квартиры с помощью телеобъектива иногда он снимал женщин, когда те полагали, что за ними никто не наблюдает. Потом одна из них случайно узнала об этом и пришла в полицию. Но наш плейбой сумел договориться с ней полюбовно, разумеется, это обошлось ему в кругленькую сумму. Во всяком случае, через три дня женщина пришла в участок заявить, что она ошиблась. Но пришла уже в новой шубке. Полиции не хотелось оставлять дело без последствий, но, так как главная свидетельница отпала, пришлось дело прикрыть.

Поездка в Мамаронек на Лонг-Айленде казалась довольно продолжительной. Вблизи этого места, в двадцати милях на север от Бронкса, Хобарт выстроил себе бунгало. Вид дома с плоской крышей вызывал в памяти картины островов южных морей.

Здание стояло ярдах в тридцати от берега на невысоких сваях и было опоясано верандой, с которой ступени вели в сад. Весь фасад представлял из себя сплошную стеклянную поверхность, выглядевшую сейчас лучистой лентой света. С левой стороны я заметил невысокую кирпичную пристройку.

У высоких решетчатых ворот стояли два молодых человека в повседневных костюмах. Фирменные значки украшали лацканы пиджаков. Они потребовали предъявить наши приглашения и документы и лишь после этого расступились и освободили дорогу. Я оставил «ягуар» на посыпанной гравием площадке перед домом и поднялся с Филом по ступеням веранды. Хозяин дома уже поджидал нас. Очевидно, от ворот к дому была налажена связь.

— Рад, что вы приняли мое приглашение, — любезно начал он. — Гостей будет не слишком много. Кроме ведущих сотрудников моей фирмы, в сущности, только вы и школьная подруга моей жены со своим знакомым.

Мы вошли в зал, занимавший почти половину дома. В углу находился бар, перед которым толпилось с полдюжины гостей. Среди них — лишь две женщины.

Хобарт представил нас своей жене, затем подвел к ее школьной подруге, которую звали Мейбл Глоккер и которая, похоже, надела для этого вечера свое лучшее платье. Тем не менее она производила здесь какое-то странное впечатление, впрочем, как и ее друг, Фреди Глисон, создававший вокруг себя странное напряжение. Кроме них присутствовали технический и коммерческий директора, начальник отдела кадров Клоски, начальник конструкторского отдела, шефы отделов снабжения и сбыта.

Две девушки в черных платьях и белых фартучках подавали гостям напитки. Я взял с подноса виски с содовой и для начала прислушался к разговорам остальных.

Жена Хобарта, Елена, была красавицей, но без всякого налета легкомыслия или высокомерия, часто свойственного женщинам, знающим это. Я заметил, что она украдкой бросала взгляды на меня и Фила, полагая, что это остается незамеченным для других. Моим первоначальным намерением было послушать других, последить за их беседой, но продолжалось это недолго. Через пять минут мы были взяты в кольцо и вынуждены отвечать на вопросы, чего мне в таком широком кругу не очень хотелось делать.

— Для меня дело совершенно ясное, — уверенно заявил Глисон и сделал глоток из своего стакана. — Этот Лики, или как там зовут этого парня, просто спятил.

— Да оставьте вы ваши глупости, — сердито перебил коммерческий директор. — Это лишь предположения. Мы хотим услышать факты!

— Тем не менее позвольте мистеру Глисону изложить свою теорию, — вмешался я. — Мне действительно интересно, что он скажет по этому поводу!

Директор пожал плечами и повернулся к бару, где Елена Хобарт смешивала коктейль. Я хорошо понял его реакцию и был согласен с ним, но все же пусть лучше Глисон говорит глупости, нежели мне придется давать ответы, когда я, собственно, хотел задавать вопросы. Впрочем, его теория оказалась совершенно несостоятельной.

— Мужчину звали Лири, — поправил начальник отдела кадров.

— Это мне безразлично, — бойко заявил Глисон, после чего потерял остальных слушателей, но, казалось, даже не заметил этого.

— Итак, пусть Лири, не возражаю. Во всяком случае, он был сумасшедшим. Это случается чаще, чем думают, — Глисон снова хихикнул. — Но сумасшедший временами может быть абсолютно нормальным. Следовательно, он был в состоянии установить взрывное устройство, хотел я сказать. Но то, что он после этого повесился, вполне доказывает, что он был сумасшедшим.

— Это все? — спросил его главный конструктор по фамилии Диск.

— Это единственно возможное объяснение!

Я направился в другой угол комнаты.

Елена Хобарт сидела со своей школьной подругой на кушетке, негромко беседуя. Хобарт подошел ко мне.

— Прошу извинить, я не знаю этого Глисона. Мисс Глоккер привела его без нашего ведома, — недовольно сказал хозяин дома и поскорее перешел на другую тему.

— Сегодня у меня был человек из Пентагона, поэтому я собрал здесь ближайших сотрудников. Вероятно, вы удивлены, что я в такое неподходящее время устроил прием. Ну, причина в том, что я хочу слышать мнение своих людей. В таком важном деле нельзя принимать решение одному.

Своим сотрудникам Хобарт уже рассказал об утреннем визите капитана Хьюджеса.

— А теперь у меня вопрос к вам, — обратился он к Филу и ко мне. — Я вас пригласил сюда, потому что мое решение в значительной мере зависит от результата расследования. Мы можем продолжать работы только если будем уверены, что нам не грозит опасность вновь перенести такой сильный удар. Когда вы задержите организатора диверсии?

— Возможно, завтра, возможно, через неделю. Вы понимаете, что в таком деле нельзя давать твердых обещаний. Почему, собственно, вы не приняли предложение правительства, Хобарт? Вы же прекрасно понимаете, что Пентагон не пойдет на ваши условия.

— Потому что я не продаю десятилетнюю работу за кусок хлеба, — резко бросил он. — Проект «С» дал мне возможность вывести фирму в лидеры. До того мы были в лучшем случае середнячками. У меня в голове так и остался целый ряд планов, оставшихся неосуществленными по этой причине. Проект «С» удался лишь потому, что у нас было огромное преимущество во времени. Но теперь оно сократилось, в лучшем случае, до двух лет.

— Может быть, все же нужно обдумать это предложение, — осторожно сказал коммерческий директор, и другие кивнули головами.

— Не могу представить, что вы теряете от совместной работы с правительством, — подключился я.

Хобарт покачал головой, опустошил свой стакан и придвинул нам коробку с сигарами. Его жена подсела к нам. Мужчины переменили тему.

Через некоторое время я встал и, чтобы отыскать туалет, зашагал по узкому коридору.

Из-за двери одной из комнат донесся шум. Я на миг остановился, скорее инстинктивно, чем из любопытства, и уже хотел идти дальше, когда услышал треск дерева. Я тихо приоткрыл дверь.

— Ты сумасшедший, Фреди, — послышался голос мисс Глоккер.

— А ты дура, — отвечал Глисон, вскрывая каминной кочергой ящики письменного стола. — Конечно, они могут догадаться, кто это сделал. Но когда мы окажемся в Мексике, мне на все станет наплевать.

На мое плечо легла рука. Рука Хобарта. Я обернулся и приложил палец к губам.

Но он был уже на середине комнаты.

— Что вы, собственно, себе позволяете?

Глисон с растерянным видом уронил кочергу. Мисс Глоккер пораженно взметнула ладонь ко рту. Хобарт гневно взмахнул рукой, указав на дверь.

— Сейчас же убирайтесь из моего дома и никогда больше здесь не показывайтесь!

Глисон сделал несколько шагов к двери, девушка засеменила следом. Но в дверном проеме появился Фил, и они в испуге попятились.

— Вы ничего не хотите сказать? — спросил я Хобарта.

— В последние дни у меня было достаточно неприятностей. Лишние проблемы мне не нужны.

Фил взглянул на меня, я кивнул. Пожав плечами, он посторонился и пропустил незадачливых грабителей; понурив головы, они торопливо удалились.

— Думаю, что вы совершаете ошибку, мистер Хобарт, — заметил я. — Оставьте, пожалуйста, все как есть. Я хочу получить их отпечатки пальцев. Если вы не возражаете, завтра я пришлю наших специалистов, которые ими займутся.

Мы вернулись к кампании, где известие о случившемся явно не подняло настроения. Фил и я не могли больше задерживаться и вскоре распрощались.

Когда мы шагали по стоянке к «ягуару», носок моего ботинка наткнулся на какой-то предмет. Оказалось, это фотокамера. Я опять вернулся в дом. Но никто из присутствующих ее не признал.

7

Среди ночи у моей кровати затрещал телефон. Еще не проснувшись, я перевернулся и схватил трубку. Но уже через секунду сна как не бывало.

— Похищение, Джерри! — звенел голос моего шефа. — Жену Хобарта, по-видимому, похитили. Только что мне звонили из Вашингтона. Быстрее одевайтесь и приезжайте в управление. Я постараюсь быть там еще до вас. Известите Фила.

Я тут же набрал номер Фила. Зуммер прогудел четырежды, прежде чем он отозвался. Я объяснил, в чем дело, и торопливо влез в свою одежду. В таких ситуациях дорога каждая минута.

Через семь-восемь минут Фил вскочил ко мне в «ягуар», а еще чуть погодя я затормозил перед входом в бюро и устремился к лифту. Мистер Хейг действительно уже был на месте, все еще в пальто и шляпе.

— Сейчас я позвоню Хобарту, чтобы разузнать все толком. Предварительно короткая информация для вас: полчаса назад Хобарт звонил по телефону службы похищения.

Эта линия была организована со времен случая с Линдбергом. Кто бы номер ни набрал — будь то в Орегоне, Миннесоте или Флориде, — он мгновенно связывался со штаб-квартирой ФБР в Вашингтоне. И немедленно отвечал лично президент Федерального бюро расследований — сам мистер Гувер.

Мистер Хейг продолжал:

— Я тем временем попросил полицию штата незаметно понаблюдать за домом Хобарта.

Он умолк, так как в дверь постучал Дан Хогг, начальник отдела связи.

— Пока присядьте, Дан. Хотя подождите: сделайте все, что нужно для готовности к прослушиванию телефона.

Дан снова вышел.

— Сейчас мы вместе поедем к Хобарту, — пояснил шеф. — Но лучше на вашей машине, Джерри. Идемте!

Несколько часов назад мы ехали по той же дороге.

Но на этот раз решетчатые ворота были широко распахнуты. За ними стоял двухцветный автомобиль полиции штата Нью-Йорк с погашенными фарами. Сотрудник в штатском подошел к нашей машине. Мистер Хейг поднес к окну свое удостоверение. Человек отдал честь и отступил назад.

В большой гостиной, где мы были вчера вечером, собралось довольно много людей. Три сотрудника полиции окружали Хобарта, который был полностью одет. Он присел с нами к столу.

— Расскажите, пожалуйста, с самого начала, мистер Хобарт, — попросил мистер Хейг.

— У меня вечером собрались гости. Были и Коттон с Деккером. Когда они ушли, остальные задержались не надолго. Вскоре после этого моя жена отправилась спать. Я сказал служанкам, что они больше не понадобятся и могут ложиться. Сам я хотел еще немного поработать и перешел в пристройку. А когда потом вернулся в спальню, жены там уже не было.

— Она не могла выйти погулять? — спросил Фил.

— Исключено! Крамер и Зеннаро дежурили в коридоре.

Он указал на двух молодых людей из заводской охраны.

— Если бы она проходила мимо, то они не могли бы не заметить. Лишь одним путем она могла покинуть дом: через окно. Оно было открыто.

— Прежде чем мы его осмотрим, — сказал шеф, — я хотел бы знать ваше решение. В таких случаях мы предоставляем пострадавшему выбор: желает он поручить розыск полиции или нет. Похитители почти во всех случаях угрожают тем, что убьют жертву, если будет привлечена полиция. Чтобы напрасно не подвергать опасности жизнь похищенного, полиция подчиняется решению, которое принимают родственники.

— Я знаю, какая на меня ложится ответственность, — тихо сказал Хобарт. — Я прошу вас взяться за дело. Я целиком полагаюсь на вас и прошу не принимать мер, которые могли бы подвергнуть Елену опасности.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещал шеф. — Тогда я хочу вас попросить дать согласие на прослушивание ваших телефонных разговоров. Похитители, по всей вероятности, будут вам звонить. Тогда мы сможем записать их голоса на пленку и тем самым получим ценные сведения.

— Делайте все, что в ваших силах, — умолял хозяин дома. — Принимайте все меры, которые считаете нужными.

— Благодарю, мистер Хобарт. Это существенно облегчит нам работу. Теперь пойдемте в вашу спальню.

Кроме раскрытой постели и открытого окна ничего особенного там не было заметно.

Вошел Дан Хогг и доложил, что двое его людей уже сидят на почте в Мамаронеке, контролируя телефон Хобарта. Наши специалисты по дактилоскопии пришли из кабинета Хобарта, где снимали отпечатки пальцев Глисона и его подруги.

Мы ожидали результатов в гостиной. Когда зазвонил телефон на столике у двери на веранду, я велел Хобарту:

— Снимите трубку!

Он взял трубку и назвал себя. Прошло несколько секунд, затем он отстранил трубку, снова прижал ее к уху и потом окончательно положил ее.

— Ее действительно похитили, — прошептал он.

— Что они сказали? — осведомился я.

— Только две фразы: «Если вы хотите вернуть свою жену, исключите из игры полицию. Скоро мы снова дадим о себе знать».

— Вы готовы? — Хейг оглядел небольшой отряд моих коллег. Все кивнули.

Мы повернулись и пошли к машине. Когда мы проезжали ворота, шеф выглянул из окна и сказал полицейским, что те могут возвращаться назад, их работа закончена.

— Каково ваше мнение? — спросил я мистера Хейга, сидевшего рядом со мной. Фил удобно расположился на заднем сиденье.

— Мотив еще не ясен. Похищение может быть совершено по двум причинам: одна, — чтобы вымогать деньги, другая…

— …чтобы заполучить материалы проекта «С», — закончил Фил.

— Нужно ждать, пока похитители снова объявятся.

Уже в ту же ночь и в ранние утренние часы началась крупная операция.

В половине шестого утра нам позвонили с бензоколонки вблизи Патерсона в Нью-Джерси. Взволнованный голос владельца сообщил, что недавно на его бензоколонку пришла женщина, которая срочно хочет говорить с ФБР. Тут же он передал ей трубку.

— Я Линда Бреннер, — взволнованно заговорила женщина, так что я с трудом ее понимал. — Они заставили меня выманить Елену Хобарт из дома.

— Оставайтесь на месте, — приказал я. — Скажите хозяину бензоколонки, чтобы он еще раз подошел к телефону. Мы сейчас приедем.

— Присмотрите хорошенько за женщиной, — поручил я хозяину. — Через пять минут машина полиции штата Нью-Джерси будет у вас.

— Хорошо, — сказал он. — Что она натворила?

Однако я уже отключился и вызвал «центральную».

— Известите полицию штата Нью-Джерси. В Патерсоне на бензоколонке находится женщина. Она должна быть немедленно взята под защиту полиции. Я приеду в течение часа и заберу ее!

После того как я предупредил мистера Хейга, мы с Филом сорвались и помчались туда.

В Патерсоне мы влетели в здание полицейского управления. В кабинете капитана на кожаном диване сидела женщина лет сорока, волосы у нее были в основательном беспорядке.

— Это она, — кивнул капитан, дежуривший ночью. — Мои люди подобрали ее у бензоколонки, но с тех пор она не сказала и десяти слов.

В заплаканных глазах женщины я видел нескрываемый страх.

— Вы из ФБР?

— Вы Линда Бреннер? — спросил я в свою очередь.

— Да. Это было ужасно.

Мы забрали женщину и распрощались с капитаном. Филу снова пришлось отдать предпочтение заднему сиденью.

— Рассказывайте, — предложил я. — Вы должны рассказать нам все, до мельчайших подробностей. Может быть, благодаря этому, мы сумеем напасть на след похитителей. Начните сначала!

— Я живу в маленьком доме, расположенном примерно в четверти мили от Хобартов. С миссис Хобарт мы познакомились в женском клубе, я — член правления. Мы нередко встречались. Она приглашала меня к себе, и мы стали подругами. Вчера вечером я уже легла спать. Я живу в доме одна с тех пор, как три года назад умер мой муж. Вдруг в дверь позвонили, пожалуй, была уже половина двенадцатого. Я встала, надела халат, не сняла цепочку и лишь приоткрыла дверь.

На крыльце стоял мужчина, который взволнованно спросил, есть ли у меня телефон. На дороге, мол, произошел несчастный случай, и он должен немедленно позвонить в полицию. Я еще спросила его, нет ли раненых, я могла бы оказать первую помощь. Когда я сняла цепочку, он закрыл дверь и показал мне большой револьвер.

Женщина на мгновение прервала рассказ, перевела дух и продолжала:

— Он сказал, что я должна одеться. Когда я была готова, выключил в доме весь свет и повел меня к своей машине, стоявшей в пятидесяти ярдах от дома. Меня посадили на заднее сиденье. В машине сидел второй мужчина. Потом они поехали к яхт-клубу на Лонг-Айленд, куда перелезли через ограду. Мне пришлось следовать за ними, хотела я того или нет. Они грозились пристрелить меня, если буду создавать им трудности. Машину они спрятали в кустарнике.

Мы спустились к причалу, где была приготовлена моторная лодка. Они сняли парусину, которой та была затянута и которую сорвал ветер.

— Вы отправились на лодке к бунгало Хобарта?

— Да. Мужчина за рулем заранее выключил мотор и направил лодку к берегу. Потом другой тихо сказал мне, что я должна делать. Я должна подойти к окну миссис Хобарт и вызвать ее.

Она показала кровоподтек на лице и ссадины на щеках.

— Я отбивалась! Когда я постучала в окно, то хотела подать знак Елене, но она не поняла. Она открыла окно, тут один из мужчин оттащил меня прочь и зажал рот рукой. Другой показал Елене свой пистолет и приказал вылезти в окно. Она так оцепенела от страха, что ни разу не вскрикнула.

Затем они потащили нас обратно к моторной лодке. Вернувшись в яхт-клуб, они вытолкнули нас из лодки и бросили ее. Нам с Еленой пришлось сесть в машину, которая направилась в сторону Юнкерса, а оттуда в Патерсон. Один раз они свернули на проселочную дорогу. Мужчина за рулем вышел из машины и написал что-то на листе бумаги, который вырвал из блокнота.

Женщина вздрогнула. Фил, успокаивая, положил руку на ее плечо. Но та стряхнула ее и достала из выреза платья клочок бумаги.

— Теперь я должна отдать это вам, — сказала она.

Я передал листок моему другу и включил в «ягуаре» внутреннее освещение.

«Мы требуем 100 000 долларов в мелких купюрах. Уложите их в портфель и суньте в карман пальто газету. Будьте сегодня в половине пятого в Бетери-парк. Оставайтесь там не менее часа. Если вы сообщите копам, ваша жена умрет», — вслух прочитал Фил.

Все было сделано очень неумело. Собственно говоря, я был удивлен. Я ожидал, что гангстеры потребуют выдачи материалов проекта «С».

Мы непрерывно спрашивали миссис Бреннер о внешности обоих похитителей, о каждом слове, которое они сказали. Но, видимо, парни оказались очень неразговорчивыми. Они не обращались друг к другу по именам и носили перчатки. Номера машины Линда Бреннер не знала. В замешательстве она даже не обратила на него внимания.

— Как вы освободились, миссис Бреннер?

— Они дали мне записку и сказали, что я должна ее как можно скорее передать мистеру Хобарту и никому, кроме него, ничего не говорить. Но Елена умоляла меня сообщить в полицию. Потом меня высадили из машины и отвели на маисовое поле, где бросили и убежали. Не знаю, сколько времени я там пролежала, испытывая дикий страх. Потом стало холодно, я встала и начала искать дорогу. Наконец я добралась до бензоколонки, где меня подобрали полицейские.

В управлении мы передали миссис Бреннер двум сотрудникам, чтобы о ней позаботились, а потом доложили обо всем мистеру Хейгу в его кабинете.

— Подготовьте все для передачи денег, Джерри, — сказал шеф. — Я представляю себе дело так: мы посылаем сотрудника, который у нас работает недавно, чтобы его не узнали. Он вступает с парнями в контакт. Выступать он должен как посланец Хобарта и требовать гарантий освобождения его жены. Тем самым мы выиграем время.

— А если они привезут Елену Хобарт с собой? — спросил Фил.

— Тем лучше, так как мы оцепим весь Бетери-парк. Как только Елена будет у нас, мы их возьмем. Позаботьтесь, пожалуйста, о деталях, Джерри!

— Будет сделано, шеф, — кивнул я, и мы с Филом вернулись в наш кабинет. Меня ждала масса работы. Прежде чем отпустить миссис Бреннер, я поручил двум сотрудникам навести справки о ее репутации. Не исключено, что женщина принимала активное участие в похищении.

Описание обоих мужчин, которое она дала, было более чем расплывчатым. Один был примерно моего роста, сказала она, другой немного ниже. Только у него она смогла ясно увидеть лицо, когда тот входил в ее дом. Оба были в пальто и шляпах, надвинутых низко на глаза. В машинах она почти не разбиралась. Мы разложили перед ней целую галерею изображений машин различных марок. Она выбрала, наконец, «линкольн» выпуска 63-го года, цвета антрацита. У меня было впечатление, что она не совсем уверена, поэтому это сообщение пришлось поставить под вопрос.

По местной связи я попросил зайти ко мне Бобби Штайна. Когда тот через пять минут наконец явился, я обрисовал новую ситуацию.

— Ты должен подготовить операцию в Бетери-парк сегодня после обеда, Бобби. Возьми портфель и наполни его тем, чем надо.

Потом я позвонил в отделение ФБР в Лансинге, штат Мичиган, чтобы прислали сотрудника, не имеющего в городе знакомых. Он должен из аэропорта Ла-Гардиа приехать на такси к нью-йоркскому госпиталю и оттуда пешком прийти в управление.

Этому сотруднику предстояло во второй половине дня отнести в Бетери-парк портфель и установить связь с похитителями.

В десять часов позвонили из 87-го участка и доложили, что некая миссис Блекберд заявила — Соня Лопеску находится у нее в квартире. Снова пришлось вызывать Бобби Штайна.

В бешеном темпе мы с Филом устремились к тетке Руди и Теда Боуманов. Старая дама провела нас в спальню, где Соня Лопеску одетой спала на кровати.

— Она пришла сегодня в четыре утра и разбудила меня, — сказала миссис Блекберд.

— Что она рассказала?

— Немного. Она была ужасно расстроена, дрожала как осиновый лист и едва держалась на ногах.

Мы вызвали санитарную машину, чтобы доставить Соню Лопеску в госпиталь. Потом прождали в приемном покое минут двадцать, пока не вышел врач.

— Все не так уж плохо, — ответил он на наши вопросительные взгляды, — общее истощение и легкий шок вследствие пережитого потрясения. Я сделал ей инъекцию, а дальше поможет продолжительный сон. Сейчас вы можете с ней говорить, она в сознании. Только недолго!

Мы вошли в палату.

— В состоянии вы ответить на несколько коротких вопросов?

Соня Лопеску кивнула.

— Где вы были?

— Вероятно, в районе 50-й улицы. Меня встретили двое мужчин, отвели к своей машине и усадили на заднее сиденье. Я пошла с ними добровольно, — они выдали себя за ваших коллег. Однако в машине я сразу заметила, что это не так. Один сел со мной сзади, приказал мне лечь на сиденье, потом снял свой плащ и накрыл меня. Сам все время держал нож у моего горла и твердил, чтобы я вела себя тихо. В каком-то гараже мне велели выйти, но только после того, как закрылись ворота.

— Что это были за ворота?

— Двустворчатые. Из гаража дверь вела в прихожую дома. Один из них постоял, прислушался, и, убедившись, что все тихо, они затащили меня в прихожую, а оттуда в подвал.

Нужно было спешить — ее веки все чаще смыкались. Она слишком устала, оставаясь в сознании только под действием инъекции.

— Что хотели эти парни от вас?

— Они все время спрашивали, где снимки.

— А вам говорили, о каких снимках идет речь?

— Не в деталях. Копии каких-то рукописей или документов. В конце концов я дала им ключ от своей квартиры, и один из них поехал туда, пока другой меня сторожил.

— Непонятно. Мы же поставили у дома человека!

— Он не мог ничего заметить, — возразила она. — Когда меня схватили, то повели через подвал котельной. Оттуда ведет на улицу низкая стальная дверь рядом с подъемником для ящиков со шлаком. Я до этого понятия не имела, что она там есть.

Я сдержал неделикатные выражения. Итак, молодчики вошли в ее квартиру и вышли совершенно незаметно для нашего наблюдателя. Стало быть, они хорошо знали это место. Возможно, это наведет на след. Я тотчас же послал сотрудника для допроса дворника. Пока я давал указания по телефону, девушка заснула.

Мы с Филом покинули палату. Мне нетрудно было представить, как закончилась эта история. Один из гангстеров вернулся, перерыв ее квартиру и ничего не найдя. Они поняли, что не смогут от Сони ничего добиться, и потому отпустили ее.

На всякий случай мы оставили у ее двери копа из ближайшего участка. Хотя я всерьез и не думал, что ей угрожает опасность, но кто знает… Может быть, «человек на заднем плане» иного мнения, чем его подручные, которые пытаются добраться до фотографий.

— Что же, собственно, Боуман сфотографировал? — спросил Фил на обратном пути.

— Соне Лопеску парни сказали, что они ищут копии рукописей или документов. Вчера вечером мы нашли у дома Хобарта камеру. Хотя пленка и не была отснята, но я готов держать пари, что она была предназначена для снимков в доме Хобарта.

— Технические материалы?

— Вероятно. Не думаю, что Глисон и Глоккер пошли на это ради денег. Мы ослы, что отпустили обоих. Некто ищет ценную пленку, отснятую Боуманом. Боумана убили, потому что хотели получить эту пленку. Но убийца не нашел у него материалов. Он послал в его квартиру Эдди Пинка, чтобы поискать там. Эдди нашел две пленки, но он не знал, те ли это пленки, так как он выбросил их из окна, прежде чем смог осмотреть добычу.

Либо история, которую рассказал нам Эдди, соответствует истине и случайно оказавшийся там мошенник использовал благоприятную возможность, либо человек, который унес узел, не нашел в нем того, что искал. Если это соответствует действительности, то многое объясняется. Глисону и Глоккер было поручено отыскать в доме Хобарта материалы и сфотографировать их. Когда это тоже не вышло, так как их обоих поймали, они похитили жену Хобарта.

— Стоп! — сказал Фил. — Ты бодро развиваешь версию, не принимая во внимание факты. Ты не прав, так как Елена Хобарт должна быть освобождена за деньги. О материалах проекта «С» при похищении не было и речи.

— Это верно, — вынужден был признать я. — Но что, если Линда Бреннер хочет сварить свой собственный супчик? Вся история, которую она нам рассказала, может соответствовать действительности, но что если ей пришла идея сделать на этой истории для себя капитал?

— Может быть, Джерри! Но немного позже ты согласишься со мной.

— Способ, которым должен был быть передан выкуп, выглядит слишком дилетантским, Фил! Не похоже на профессионала.

— Тут ты промахнулся, Джерри! Перед тобой честная вдова, член правления женского клуба.

— Ты можешь это гарантировать?

— Нет. Но раскатав губы на жареную курицу, не заказывают бифштекс.

— Пошли, — сказал я Филу. Мы приехали к Хобарту.

— И что? — спросил мой друг.

— Я пока не знаю. Но я должен двигаться, здесь мне тесно.

Девушка в приемной доложила о нас, прежде чем мы вошли в кабинет Хобарта. У того был посетитель. Хобарт нас представил. Посетителя звали Хоскинс, и его, кажется, не обрадовало наше появление.

— Итак, я снова позвоню вам завтра, чтобы выслушать ваше решение, — сказал он, взял шляпу и вышел.

— Может быть, вы тоже принесли мне печальное известие? — спросил Хобарт.

— Нет, — сказал я. — Что же принес мистер Хоскинс?

— Это зависит от точки зрения. Во всяком случае, вопрос с проектом «С», по некоторым сведениям, уже улажен. Только это в данный момент меня совсем не интересует. Что нового вы узнали о моей жене?

— Мы надеемся сегодня к вечеру задержать похитителя. Можете быть уверены, что мы сделаем все возможное.

— Вы не думаете, что с ней что-нибудь случилось?

— На такой вопрос я сейчас еще не могу ответить, мистер Хобарт. Но вернемся еще ненадолго к мистеру Хоскинсу. Какое отношение он имеет к проекту «С»?

— Хоскинс — консультант по вопросам экономики. Он намекнул, что готов войти в дело, если мне нужны деньги. Не говорил о проекте прямо, но легко было понять, что он не имеет в виду ничего другого.

— Что вы ему ответили?

— Что я приму предложение правительства и не нуждаюсь в частных капиталовложениях. Я понизил свои требования до пяти миллионов, и господа из Пентагона захотели еще раз их рассмотреть. Они ушли час назад.

Фил толкнул меня под столом.

— Когда Хоскинс был у вас в первый раз? — спросил я.

— Вчера утром. Я отклонил его предложение, как и сегодня. После всех ударов, которые я перенес, находятся люди, которые думают, что я достаточно слаб и пытаются меня искушать. Одна крупная фирма сделала мне неплохое предложение. Ведь все думают, что я потерпел полный крах и готов все отдать за кусок хлеба.

Сирена на крыше административного корпуса возвестила об окончании обеденного перерыва. Мы распрощались. Пора было начинать подготовку к сегодняшнему вечеру.

Лестер Полдинг, коллега, которого мы вызвали из Мичигана, уже ждал в офисе, готовясь выступить в качестве представителя Хобарта при передаче денег. Мы объяснили его роль, заставили наизусть выучить временной план и затем отправили его с портфелем, в котором, кроме газетной бумаги, находился еще миниатюрный радиотелефон, в кабинет руководителя операции, где он должен был ознакомиться с планом города.

Закончив приготовления, мы скрыто перекрыли южную часть Манхэттена.

За два часа до назначенного времени встречи Фил и я поднялись в лифте на двенадцатый этаж дома, стоящего рядом с въездом в тоннель Бетери. Оттуда открывался хороший обзор всего парка. С оружейного склада мы взяли полевые бинокли и осмотрели окрестности. Но кроме обычных гуляющих, которые хотели немного размять ноги, и нескольких человек, сидящих на скамейках, ничего не бросалось в глаза.

В четверть пятого со стороны Бетери-плейс пришел Лестер Полдинг. Портфель он держал в руке. Лестер постоянно озирался. Время от времени он замедлял шаг и рассматривал людей на скамейке. Наконец он зашагал в направлении пристани, но затем присел на скамью около старой пушки, давшей название Бетери-парку. Портфель он поставил рядом.

Вероятно, минут двадцать он не двигался с места.

8

Я взглянул на часы. Прошло уже пять минут сверх назначенного времени.

— Сколько же еще ждать? — спросил Фил, который не отрываясь наблюдал через окно в бинокль. — Лестер ведет себя довольно вызывающе.

— Не спеши, — сказал я. — Они же должны его сначала отыскать.

Я опять наблюдал за Полдингом. Из кармана его пальто выглядывала газета, которая должна была служить опознавательным знаком. Подошел мужчина и тоже сел на скамью. Коллега из Мичигана повернулся и что-то сказал ему. Тот кивнул, вынул из кармана газету и начал читать.

Прошло еще пять минут, в течение которых ничего не произошло.

Но вдруг сцена оживилась. Полдинг и сидящий рядом с ним мужчина заговорили друг с другом. Наш коллега высоко поднял портфель и снова опустил его. Включился радиотелефон, которых был положен на дно портфеля. Теперь мы могли слышать каждое слово, произнесенное на скамейке.

— Вы ищете мистера Хобарта? — услышал я вопрос Лестера.

— Почему он не пришел сам?

— У него для этого слишком слабые нервы. Я уполномочен вести с вами переговоры.

— Что значит вести переговоры? — грубо бросил мужчина. — Отдавай портфель, приятель, и испаряйся!

Мне показалось, что Лестер улыбнулся.

— К сожалению, так не пойдет, мистер. Мой заказчик хочет иметь гарантию, что его жена вернется живой. При таких обменах должны быть гарантии!

Внезапно за скамейкой появился второй мужчина. В руке у него был пистолет, который он приставил к затылку Полдинга. Хотя такая ситуация предусматривалась, однако по моей спине пробежал холодок.

Мужчина вскочил со скамьи и рванул к себе портфель. По инструкции наш коллега не должен был его отнимать.

Парень позади убрал пистолет, но через долю секунды треснул им Лестера по голове. Но это меня совершенно не тронуло, так как мы снабдили шляпу Полдинга стальной прокладкой.

Коллега молниеносно вскочил и нанес парню удар в подбородок. Тот рухнул на колени, потом растянулся на земле. Человек с портфелем тем временем побежал к Стейт-стрит.

— Немедленно поднимайте вертолет. Мужчина с портфелем бежит к Стейт-стрит!

Полицейский вертолет, давно запустивший моторы, только и ждал этой команды. Я снова включил свою рацию на прием и вместе с Филом бросился к лифту. Пока мы находились в кабине, слышны были только шум и потрескивание. Я не предполагал, что связь внутри здания может отказать.

У дома мы кинулись в служебную машину. Я тотчас нажал клавишу рации.

— Мужчина бежит к стоянке машин у таможни, — услышал я голос наблюдателя в вертолете.

— Не спеши, — сказал я Филу. — Он бежит прямо в руки нашим коллегам. — Мы, конечно, не забыли поставить людей и на автостоянке. Я завел мотор и взял направление на Стейт-стрит. Находившиеся на этой улице коллеги наверняка уже были рядом с ним.

— Мужчина свернул, — сообщили с вертолета. — Сейчас он бежит по Стейт-стрит в южном направлении. Мы не можем его остановить. Продолжаем наблюдение.

Это я учитывал. Как только мужчина вырвался из Бетери-парка и скрылся между домами, он стал невидим для вертолета.

Фил надел наушники портативной рации.

— Проклятье, Джерри! Что-то не вышло.

— Этого не может быть! — крикнул я.

— Он, кажется, сел в машину. Я слышу женский голос!

Я выхватил микрофон из держателя.

— Что случилось? — прокричал я.

— Не беспокойся, Джерри, — последовал ответ. — Он прорвался, но мы вплотную за ним. Он сел в машину с женщиной за рулем. Машина свернула к Дженнет-парку.

Я рванул руль влево и свернул на Уотер-стрит.

— Он открыл портфель и обнаружил обрезки бумаги, — сообщил Фил. — Слышал бы ты его проклятья. По-видимому, он сейчас выбросил макулатуру из окна. Кроме шума мотора я больше ничего не слышу.

— Тихо!

По встроенной рации пришло сообщение:

— Они остановили машину и вбежали в дом. Мужчина и женщина. Мы следуем за ними.

— Где? — крикнул я в микрофон. — Где, черт возьми?

— Пирл-стрит. Напротив «Пароходной компании Никарагуа».

Через две минуты с диким визгом тормозов мы остановились перед зданием. Две наших машины уже стояли там на тротуаре, слева и справа от входа, радиаторами к стене.

Фил оказался снаружи раньше меня, но я следовал вплотную за ним. Мы вбежали в большой вестибюль.

Я хотел сказать Филу, что он должен остаться, так как вход оставался без охраны. Набегу попытался притормозить, но на скользком мраморном полу это нелегко было сделать, я пролетел еще несколько шагов, как маленький мальчик, пробующий первый лед.

Но этот возврат в детство спас мне жизнь. Прямо перед моим носом просвистела пуля.

Мужчина стрелял, укрывшись за колонной.

Сухо пролаял 38-й калибр Фила. Мужчину выстрелом отбросило назад. Его оружие упало на пол. В три прыжка я оказался возле него.

— Меня достали, — простонал он и прижал руку к груди.

Фил уже стоял у конторки швейцара и крутил диск телефона. Швейцар смотрел на него выпученными от ужаса глазами.

Я наклонился к мужчине.

— Как тебя зовут?

— Лемми Бейкер, — пробормотал он.

— Кто твой хозяин?

— Он об этом ничего не знает. Мы хотели добыть для себя немного деньжат, вот и все.

— Кто хозяин? — настойчиво спросил я, так как видел, что ему приходит конец.

Но он больше так и не открыл рта.

— Санитарная машина сейчас приедет, — сказал Фил, который тем временем закончил разговор. — Я не хотел его так серьезно ранить. Целил в руку, но в спешке…

— Поздно. — Я махнул рукой на Лемми Бейкера. — Врач ему уже не понадобится.

Швейцар вышел из своей стеклянной будки и осторожно приблизился к нам.

— Где они? — спросил я.

Он указал на узкий проход в противоположной входу стене. Только я хотел прошмыгнуть туда, как навстречу вышел один из наших сотрудников.

— Они убежали, Джерри. Отсюда есть выход на Уотер-стрит. У черного хода стоял «фрейзер», в который села женщина. Куда подевался мужчина, не знаю.

— Он мертв. — Я ткнул через плечо большим пальцем. — Кто вел «фрейзер»?

— Я парня не знаю, — сказал Линдли Астер, который только что вернулся с двумя другими сотрудниками с неудачной охоты. — Он, должно быть, ждал там. Все произошло так быстро, что я лишь в последний момент успел заметить номер.

— Иди и передай его в розыск, — сказал я. — Большой пользы от этого не будет, они наверняка уже поменяли машину.

— Определенно это были не дилетанты, — заметил мой друг. — Они отлично подготовили себе путь для отступления. Иначе бы от нас не ускользнули.

Парень, которого Лестер Полдинг сбил с ног в Бетери-парке, уже находился в комнате для допросов. Ему было около тридцати лет, одет бедно, волосы растрепаны. Бобби Штайн придвинул мне карточку из криминальной картотеки. Я внимательно прочитал ее, но начал допрос как обычно.

— Как тебя зовут?

— Бен Снайдер.

— Под судом был?

— Там об этом сказано, — пробурчал он, указав на карту.

— Но я хочу слышать это от тебя!

Он стал перечислять длинный ряд судимостей. Там, где его подводила память, я помогал.

— Итак, Бенни, — сказал я, — теперь вернемся к действительности. Кто твой босс?

— Нет у меня никакого босса.

— Однако ты был вместе с Лемми Бейкером и с женщиной.

— Женщину я не знаю. Она только подогнала машину.

— Как было дело?

— Лемми сегодня утром пришел ко мне. Он сказал, что есть грандиозное дело, на котором можно неплохо заработать. Я как раз был на мели и потому согласился. Это будет совсем просто, сказал он. Нужно лишь отправиться в Бетери-парк и принести портфель.

— Дело было настолько простым, что, уходя из дома, ты прихватил пистолет. Кто был человек с «фрейзером»?

— Я ничего не знаю о человеке с «фрейзером».

— Ну, прекрасно, Бенни. Ты ведешь себя, словно только что свалился с луны. Позволь, я немного помогу тебе вспомнить. Итак, ты отправился с Лемми Бейкером в Бетери-парк, чтобы получить выкуп.

— Выкуп? Кто говорил что-нибудь о выкупе?

— Может быть, ты это называешь иначе, — бросил Фил. — Однако ты знаешь, что ожидает людей, участвующих в похищении!

Теперь он побледнел.

— К черту! — крикнул он и вскочил. Стул упал на пол. — Я ничего не знал об этом, клянусь вам!

— И мы должны поверить?

— Это правда, агент! Лемми мне соврал. Он сказал, что там будет один очень богатый парень, который всегда сам носит в банк свои баксы и при этом любит в парке глотнуть немного свежего воздуха. Спросите у Лемми!

Он нагнулся над столом.

— Я хочу вам сказать, где вы его сможете найти. Но вы не должны говорить ему, что я его выдал.

— Поздно, Бенни. Бейкер умер. Итак, ты видишь, что дело плохо складывается для тебя. Мы не верим твоим показаниям.

Я дал знак Бобби Штайну продолжать допрос, а мы с Филом вышли из комнаты.

— Что дальше? — спросил мой друг.

— Трудно сказать. Судя по тому, что говорил перед смертью Лемми Бейкер, эти четверо пытались сварить себе отдельный супчик. Лемми Бейкер, Бенни Снайдер, женщина и водитель «фрейзера».

— Но хотя бы один из них должен знать, почему это произошло. Иначе как бы они додумались дать Линде Бреннер записку с указанием места и времени. По крайней мере один должен был принимать участие в похищении Елены Хобарт.

— Может быть, Лемми Бейкер, — предложил я. — Снайдера, похоже, использовали только в Бетери-парке. Мы же можем устроить ему очную ставку с миссис Бреннер. Бери «ягуар» и доставь его сюда!

Я не пробыл один и пяти минут, как зазвонил телефон. Если бы я знал, кто звонит, лучше бы вообще не поднимал трубку. На связи был Хобарт.

— Вы добились успеха, мистер Коттон?

— Не думаю, мистер Хобарт. Приезжайте лучше сюда. По телефону я не смогу вам всего объяснить.

Я повесил трубку. Непросто будет убедить Хобарта в том, что мы не виноваты. Но мы, правда, сделали все, что было в наших силах.

Хлопнул дверью Бобби Штайн.

— Мы кое-чего добились, Джерри. Снайдер по фотографии опознал Мейбл Глоккер как женщину, которая вела первую машину, в которой сидели она и Бейкер.

— В таком случае «фрейзер» вел Глисон, — убежденно сказал я.

— Возможно, Лемми Бейкер просто не знал об этом, — сказал Бобби. — Я могу предположить, почему так получилось. Бейкер и Снайдер должны были доставить деньги. Но обоих также водили за нос, как и нас. У девушки было задание отделаться от обоих. Они должны были остаться с носом в вестибюле, в то время как Глоккер и Глисон уже давно ехали бы в аэропорт.

— Возможно, ты прав. Ибо Бейкер не прятался бы в вестибюле, знай он, что там есть выход на Уотер-стрит. Возьми из архива портрет Глисона! Поезжай с ним в филиал Фармер-Траст-Бэнк в Квинсе и покажи кассиру! Сразу же позвони мне и скажи, тот ли это мужчина, который открывал счет для Лири.

Бобби ушел, и тут же дверь снова открылась. Хобарт выглядел бледным, его движения были не так уверены как обычно.

— Садитесь, — сказал я и придвинул ему стул. Он внимательно меня выслушал.

— Что теперь будет с Еленой?

Я не мог скрывать, что его жена находится в чрезвычайно опасном положении. Когда у похитителей горит земля под ногами, они могут запросто расправиться с ней. Оставалась только надежда, что они попытаются еще раз добраться до денег, а мы в это время их задержим.

— Сейчас я еду домой, — сказал Хобарт безжизненным голосом. — Но вы позвоните мне, когда что-то узнаете?

— Неприменно, — пообещал я и помог ему надеть пальто.

Чуть позже пришел Фил.

— Неудача, Джерри. Миссис Бреннер не узнала Снайдера. Она даже с уверенностью утверждает, что его там не было. Я показал ей фотографию Бейкера, но она и на этот раз была того же мнения.

— Значит, в покушении участвовал Глисон!

— Тоже нет. Я порылся в столе и показал ей портреты всех соучастников или подозреваемых. Глисон меньше ростом и полнее, чем те, кого она видела.

— Тогда это хорошо, — сказал я. Фил удивленно уставился на меня.

— Что же в этом хорошего?

— Только что у меня был Хобарт. Сейчас он поехал домой. Если это был не Глисон, остается вероятность, что босс действительно ничего не знает, как сказал Бейкер. В этом случае еще есть надежда, что Елена Хобарт жива.

— А кто же, если не Глисон, сидел за рулем «фрейзера»?

— Ты сам это знаешь, — недовольно буркнул я и обрадовался телефонному звонку.

— Это он, — объявил Бобби Штайн. — Суслов и главный кассир узнали его без колебаний.

— Тогда сейчас же возвращайся, — сказал я. — Сейчас нам нужен каждый человек.

Большой Мо, имевший несчастье оказаться со своими приятелями в «Герцоге», когда плейбой Руди Боуман встретился там со своим убийцей, сегодня утром был переведен в тюрьму предварительного заключения. Я отправил туда сотрудника, поручив ему показать всей шайке фото Глисона. Но Глисон не был тем человеком, у которого молодой Дик отнял часы. Когда гангстерам показали фото Теда Боумана, они тоже покачали головами.

Наши усилия шли теперь в двух направлениях. Во-первых, мы должны были найти пару Глисон-Глоккер, во-вторых, человека, который в день убийства был в «Герцоге».

Я как раз просматривал ежедневную сводку сообщений, когда снова хлопнула дверь. Я раздраженно посмотрел на вошедшего, но дурное настроение тотчас сменилось напряженным любопытством, когда вошел Хобарт. Он был еще более взволнован, чем вечером, когда собирался ехать домой. В руке он держал конверт, который бросил на стол.

— Это пришло сегодня с почтой, — возбужденно сказал он. — Я оставил его на столе, не прикасаясь.

— Что в нем?

— Теперь гангстеры требуют от меня материалы проекта «С» в обмен на жизнь моей жены. О выкупе больше ни слова.

Я вздохнул. Итак, попытка вымогательства у Хобарта ста тысяч долларов была самодеятельностью нескольких членов банды, о которой их босс, державшийся на заднем плане, ничего не знал и, вероятно, не мог ничего знать.

— Что мне теперь делать, мистер Коттон?

— Мы подсунем молодчикам фальшивые материалы.

— А если они догадаются?

— Пока гангстеры заметят, что их одурачили, мы их уже возьмем.

Хобарт одним глотком выпил виски из стакана, который я перед ним поставил.

— Кто должен подготовить фальшивые материалы?

Итак, он решился на мое предложение.

— Наши специалисты! А вы им поможете. Как предстоит передавать материалы?

Он потянулся за конвертом на письменном столе, но я быстро отодвинул его ножом для разрезания бумаги.

— Ах да, отпечатки пальцев, — вздохнул он. — К письму приложен код. Я должен зашифровать материалы и передать через коротковолновый передатчик. Время и частота указаны.

Да, я так надеялся… Но теперь мои надежды упали до нуля. Прием был совершенно новый и абсолютно безопасный.

Несмотря на это, я продолжал следовать своему плану. В его основе были мои предположения, что гангстеры освободят Елену Хобарт, не касаясь ее. Другой способ передачи только значительно увеличил бы наши шансы. Я поделился своими соображениями с Хобартом. Я спросил его, располагает ли он необходимой техникой.

— Разумеется, мистер Коттон. Мы занимаемся на предприятии передатчиками, которые охватывают почти весь используемый диапазон частот. Я мог бы даже сам передать сообщение, так как я неплохой радист.

— Хорошо, — сказал я, — за работу.

Мы давали работу, кроме наших собственных экспертов, еще ряду специалистов, которые работали в качестве, так сказать, внештатных сотрудников. Теперь я поднял их с постелей и попросил явиться в ФБР.

— Сегодня ночью им не придется поспать, — сообщил я Хобарту. — Составление фальшивых материалов наверняка займет несколько часов.

— Как минимум, мистер Коттон. Но если Елена вернется невредимой…

Около полуночи прибыл последний специалист — профессор Элдингейт из колумбийского университета. Я познакомил собравшихся с Хобартом и объяснил их задачу.

Фил и я ничем помочь не могли. Мы исчезли, оставив комиссию работать в небольшом конференц-зале.

Мейбл Глоккер на вечере в Мамаронеке рассказывала, что зарабатывает себе на жизнь хористкой в «Плейбой-гриль», маленьком театре-ревю на верхнем Бродвее. Мы поехали туда, вовсе не надеясь застать там девушку, но хотя бы поговорить с ее подругами по работе. Как раз в это время открылась дверь, выпуская стайку щебечущих молодых красоток. У одной мы узнали, что Глоккер живет в Дуглас-хаузе.

Это двенадцатиэтажное здание, которое два или три года назад было воздвигнуто на месте старого кирпичного строения, мы знали. Но квартира мисс Глоккер была пуста.

На следующее утро я был в офисе рано.

На письменном столе лежала машинописная копия. Это были материалы проекта «С», переработанные для «домашнего использования» похитителями Елены Хобарт. Я взял первый лист, с интересом прочитал его, а затем разочарованно отложил в сторону.

Для меня все содержание походило на колонку сплетен из китайской газеты.

Я набрал номер малого конференц-зала, но к аппарату подошла лишь уборщица. Эксперты удивительно быстро справились со своей работой и уже час назад разошлись.

В половине девятого Хобарт должен передать сообщение. Я отправился наверх, под крышу, где располагалась наша служба прослушивания. Майк Уэстон, повелитель этого таинственного царства, с заложенными за спину руками прохаживался между своими сотрудниками.

Громкоговоритель был включен, чтобы я мог все слышать. Секундная стрелка больших часов двигалась толчками.

Восемь тридцать.

Когда красная стрелка соскользнула с цифры шесть, раздался тонкий свист, постепенно перешедший в глухое рычание.

— Хобарт настраивает передатчик, — объяснил Майк.

Потом донесся ритмичный стук морзянки.

— …qrx, — громко читал по буквам Майк. Гудение замерло, зазвучало в другой тональности и несколько громче. Это могла быть принимающая станция!

— …та-та-та-ти-та-ти-ти-ти-ти-ти-ти… — Неизвестный радист на ключе исправился, — … та-та-та-та-ти-та-ти-та-ти…

— Ок-ч…

— Он понял и переходит на другую частоту, — пояснил Майк как переводчик. Коллега за приемником сдвинул наушник с левого уха и повернул ручку настройки.

— Это опять он, — сказал он и снова надел наушники.

— …ти-ти-ти-та — ти-ти-ти-та…

— … ѵ-ѵ… настройка. — Майк Уэстон наклонился. Его лицо напряглось. Я вложил ему в руку материалы. Он кивнул. Хобарт уже передавал содержание сообщения.

— Ты получишь точный текст для проверки, — сказал Уэстон, одним ухом прислушиваясь к громкоговорителю. Клавиши печатной машинки регулярно постукивали. Я понял, что нужен здесь так же, как вегетарианец на съезде мясников, и откланялся после первого намека. Пока Хобарт продолжал работать на ключе, я вернулся в офис.

Фил уже ждал.

Я углубился в телефонную книгу Нью-Йорка. Имя Хоскинса встретилось, по меньшей мере, две дюжины раз, но, к счастью, среди них оказался лишь один консультант по экономике.

— Что ты от него хочешь? — спросил Фил.

— Спросить, откуда он получил эту информацию. В данный момент нам не остается ничего другого как ждать, какой результат дадут фальшивые материалы. Может быть, после этого похитители освободят Елену Хобарт.

— Будем надеяться, — проворчал мой друг. — Когда мы будем знать, что она в безопасности, сможем обрушить на бандитов все наши силы.

87-я улица — необычный адрес для конторы консультанта по экономике. Собственно говоря, считается, что такое учреждение должно находиться не в жилом квартале, а вблизи больших промышленных производств, скажем, в Бруклине или Квинсе. Хоскинс предпочел устроиться к западу от Центрального парка.

В вестибюле мы сориентировались по указателю и направились к лифту. Я нажал пальцем на кнопку четвертого этажа. Как только кабина тронулась вверх, за стеклянной дверью появилось лицо Теда Боумана. Но лифт уже был в движении и не мог остановиться. Боуман тоже узнал нас. С бессильной злостью мы смотрели, как он повернулся на каблуках и бросился отсюда, как будто за ним по пятам гнался сам Сатана. Лифт остановился на втором этаже, я тут же снова нажал кнопку первого.

Конечно, мы опоздали. Боуман был уже далеко. Продавец-итальянец из фруктовой палатки у входа видел мужчину, подбежавшего к своей машине и умчавшегося во весь опор.

— Песочного цвета «бьюик» с нью-йоркским номером, — сказал итальянец.

Это все же была зацепка, ограничивающая Боуману свободу передвижения, так как он мог теперь считать, что все копы в городе будут задерживать автомобили такого типа.

Мы опять поднялись в контору Хоскинса. Тот был удивлен, увидев нас, но ничего не сказал. Помещение, которое он использовал под контору, было узким и темным, обстановка явно приобретена на распродаже. Я заметил два чистых стакана, стоявших на письменном столе рядом с бутылкой.

— Вы ждете посетителя? — спросил я.

— Да, мистер Коттон. Иначе меня бы сейчас здесь не было. Я бываю здесь редко. Чаще я посещаю своих клиентов на их предприятиях. Могу я узнать, что вас привело ко мне?

— Недавно мы встретили вас у мистера Хобарта. Вы работаете на него?

— К сожалению, нет. Я сделал ему одно предложение, которое вряд ли сможет заинтересовать вас.

— Нас интересует все, что связано с его фирмой, — сказал Фил. — Ведь инициатор взрыва на предприятии Хобарта все еще не схвачен. — О похищении мы не сказали ни слова.

— В газетах пишут, что взрыв устроил какой-то рабочий…

— Мы имеем основания полагать, что за ним стояли другие, — пояснил я.

— К сожалению, тут я ничем не могу вам помочь. Как уже было сказано, я незнаком с предприятием мистера Хобарта. — Он покосился на дверь. Было очевидно, что он хотел от нас отделаться. Был ли Боуман тем посетителем, которого он ждал?

Я задавал ему незначительные вопросы, только чтобы затянуть время, но он разгадал мою тактику.

— Я охотно остался бы в вашем распоряжении, — нервно бросил Хоскинс, — но, как уже было сказано, я жду важного клиента, к визиту которого еще нужно подготовиться. — Он указал на стопку документов на письменном столе.

— Боюсь, что его визит состоится не слишком скоро, — весело сказал я.

Он уставился на меня и удивленно поднял брови.

— Как вы можете это знать, мистер Коттон? Вы же совсем не знаете моих клиентов!

— А вдруг? — загадочно усмехнулся я. — Вы ожидаете Теда Боумана?

Я попал в точку. Он несколько секунд молчал, не находя ответа.

— Я не знаю человека, которого вы упомянули. Что вы, собственно, от меня хотите?

— Задать несколько вопросов, впрочем, я их уже задал. До свидания, мистер Хоскинс!

Мы оставили его с задумчиво нахмуренным лбом.

В «ягуаре» я включил рацию, не собираясь пока уезжать отсюда. Я хотел сначала посмотреть, как Хоскинс поведет себя дальше. Из ФБР я вызвал двух сотрудников, которые должны были следить за ним. До их прибытия мы сами несли вахту, однако Хоскинс из дома так и не вышел.

— Мог ты думать, что Боуман заявится к нему? — спросил Фил.

— Нет. Но мы этого Хоскинса прощупаем как следует. Его интерес к проекту «С», визит Боумана — все это дает достаточное основание.

Когда прибыли наши коллеги, мы условились с продавцом фруктов о знаке, которым он укажет им на Хоскинса, когда тот выйдет из дома, — ведь они его не знали в лицо. Фил и я вернулись в бюро.

Письмо, которое Хобарт получил от похитителей, было подвергнуто тщательному исследованию.

— Кроме отпечатков Хобарта, никаких других не обнаружено, — сообщил коллега. — На конверте есть еще отпечатки почтальона. Бумага дешевая, массового производства, какую можно купить в любом магазине. Итак, с этой стороны тоже ничего не получается. Пишущая машинка, конечно, имеет характерные дефекты, но для того мы должны сначала узнать, где она стоит.

Итак, опять ничего. Уже миновал полдень. Я позвонил Майку Уэстону в его отдел.

— Сообщение было передано точно, Джерри. Ребята даже шутили на этот счет.

— Жаль, что я не учел возможность ответа, иначе, конечно, попросил бы определить пеленг. Может быть, Майк сам это сделал? — поинтересовался я.

— Само собой разумеется, мы пытались, но это было безнадежно с самого начала. Нужно больше времени. Они благоразумно ограничились лишь тем, что передали несколько букв.

В столовой мы пообедали с большим опозданием. После этого доложили шефу о последних событиях.

В половине третьего поступило срочное сообщение, что задержан Тед Боуман. Однако когда мы примчались в участок, этот человек оказался не Боуманом. За это разочарование мы были вознаграждены сообщением по радиотелефону: служба опознания обнаружила в архиве карточку Хоскинса. Итак, консультант по экономике имел судимость. С мигалкой и сиреной мы вернулись в ФБР.

— Значит, мы имеем дело с мошенником? — проворчал мой друг, но это было довольное ворчание.

Архивная карточка рассказала мне, почему Хоскинс попал на заметку. Он занимался квартирным посредничеством в то время, когда каждый квадратный ярд жилой площади был на вес золота. Конечно, дело шло великолепно, и Хоскинс радостно подсчитывал растущие комиссионные. В деле был только один недостаток: когда его клиенты собирались переезжать в добытую при его посредничестве квартиру, то она оказывалась уже много лет занятой другими людьми, которые в обозримом будущем выезжать не собирались.

Я раздраженно отложил карточку: ждал я ссылок на соучастников, на аферы, притоны и тому подобное. Вместо этого оказалось, что он работал один, как чаще всего и бывает при таких обманах. С преступным миром, похоже, связи не имел, во всяком случае, ничего подобного отмечено не было. Зато стало известно, где Хоскинс отбывал наказание в течение восьми месяцев.

— В то же время там сидел Боуман, даже в том же блоке. Таким образом, они давно знакомы, — рассказал я Филу, положив трубку. Это дело не давало мне покоя.

— Поедем туда еще раз, — решил я.

Перед домом я увидел одного из сотрудников.

— Он еще там, — сказал он вполголоса, когда мы проходили мимо. Я едва заметно кивнул и поднялся с Филом в контору. Вновь увидев нас, Хоскинс был удивлен и обеспокоен, но возражать против нашего прихода не стал.

— Вы нас обманули, — сказал я.

— Я не думал, что вы так быстро обо всем догадаетесь. — Он не производил впечатление человека, только что пойманного на лжи. — Но, надеюсь, вы не вменяете мне в вину, что я скрыл свое знакомство с бывшим заключенным?

— Значит, вы вращаетесь все в том же кругу, — ехидно заметил я.

— Это было давно, мистер Коттон, и меня бы не осудили, если бы не ложные показания одного свидетеля.

Меня не радовала перспектива отвлекаться на давно прошедшие дела.

— Что хотел от вас Боуман?

Хоскинс пожал плечами.

— Чего еще он мог хотеть? Конечно, денег! Я сунул ему в руку десятку и спровадил его.

— Значит, Боуман побывал у вас после нашего ухода?

Хоскинс кивнул.

— Вы опять лжете, — упрекнул я его. — После нашего ухода у вас больше не было посетителей!

Обвинение во лжи, казалось, его не заботило.

— Это означает, что вы за мной следили. Может скажете, наконец, почему вы мной так интересуетесь?

— Вы знаете Боумана, а мы его ищем. Он вам не говорил, где скрывается?

— Он мне только сказал, что ему нужны деньги. Это он мне в самом деле говорил, хотя и по телефону. Он действительно здесь не был. Но звонил мне еще раз, после вашего ухода. Я дал ему понять, что в нынешних обстоятельствах ничего не могу для него сделать. Я честный человек!

— Небольшая ложь, вроде недавно здесь прозвучавшей, видимо, не считается? — заметил я. — А как же с вашим визитом к Хобарту?

— Я сделал ему выгодное финансовое предложение, но он не захотел иметь со мной дела. По-видимому, ожидает поддержки от правительства. Но все это, однако, к делу не относится.

— Как вы узнали, над какими проектами работает фирма Хобарта?

— Вы забываете, что я консультант по экономике, — заносчиво бросил он. — И слышу о многом.

— Но я могу точно узнать ваши источники, мистер Хоскинс. После ваших собственных слов у вас нет никакой причины скрывать от нас правду. Ведь тот аргумент, что вы стыдитесь своего прошлого, для нас неприемлем.

— Я узнал об этом благодаря некоторым связям в одной фирме. Но вы понимаете, что моему информатору грозят большие неприятности, если я назову его имя. Я действительно не понимаю, какое отношение все это имеет к Боуману. Мне будет гораздо приятнее, если вы наконец оставите меня в покое.

— Знали вы Руди Боумана?

— Это двоюродный брат Теда, не так ли? Тед мне как-то о нем рассказывал. Лично я с ним незнаком.

Я сдался. Хоскинс оказался крепким орешком, и хотя я был убежден, что он знал намного больше, чем утверждал, то доказать этого мы не могли.

Пришлось покинуть его контору.

— Подождем до вечера, — сказал я Филу. — Потом пригласим Хоскинса и проверим его алиби за последние дни. Кроме того, поставим двоих людей у его квартиры. Возможно, он отреагирует раньше, чем мы ожидаем.

9

Елена Хобарт была найдена случайным водителем в придорожном кювете в восьми милях от своего дома в Мамаронеке, со связанными руками и глазами, плотно заклеенными пластырем. Он сразу же доставил ее домой.

Когда мы прибыли, у нее еще был врач. Хобарт безмерно обрадовался нам, едва не бросившись мне на шею. Домашний врач вышел из спальни.

— Поздравляю, Хобарт, — радостно сказал он. — Елена на удивление хорошо все перенесла. Никаких следов нервного потрясения, только ужасная злость на гангстеров.

— Мы можем с ней поговорить, доктор? — спросил я после того, как Хобарт нас представил.

— Без сомнения.

Когда вышла Елена Хобарт, мы сели к столу у окна с видом на берег. Миссис Хобарт, правда, выглядела усталой и ослабевшей, на ее лице оставались красные пятна, следы пластыря, которым гангстеры заклеили ей глаза. Но за исключением этого, она производила впечатление свежей и бодрой.

— Расскажите, пожалуйста, все сначала, — попросил я.

Она изложила историю своего похищения в целом так же, как Линда Бреннер, ее подруга.

— Бедная Линда, — продолжала миссис Хобарт. — Они били ее. Я, к сожалению, поздно заметила, что она подавала мне знаки, стоя под окном. Когда позже гангстеры вытащили ее из машины, я уже подумала, что пробил ее последний час. Гус, пожалуйста, будь добр, пригласи ее сюда. Я хочу ее поблагодарить!

Хобарт вышел, чтобы распорядиться. Его жена продолжала свой рассказ.

— Мы ехали всю ночь. Однажды они остановились у бензоколонки и проверили давление в шинах. Я лежала на заднем сиденье и была накрыта шерстяным одеялом. Один гангстер сел рядом со мной и сказал, чтобы я не шевелилась, иначе мне будет плохо. Кричать я и без того не могла, так как они заклеили мне рот, так же, как глаза, противным пластырем.

— Минутку, — перебил я. — Вы смогли услышать, что говорилось?

— На бензоколонке была женщина. Мужчина за рулем спросил ее, который час, так как его часы остановились. Она ответила: половина третьего. Через двадцать минут мы продолжили путь по ухабистой дороге, затем машина въехала в гараж или сарай. Меня провели в комнату, окно которой было закрыто. Снаружи кто-то завесил его шерстяным одеялом. Я увидела это, когда один из похитителей снял с моих глаз пластырь. Они дали мне два сваренных вкрутую яйца и чашку горячего чая. Потом снова связали. Один человек постоянно сидел на стуле у двери. Я думаю, что меня держали на ферме, так как я слышала мычание коров и кудахтанье кур.

Через несколько часов над домом пролетел самолет. Я услышала, как мужчина у двери сказал другому, что сейчас двадцать минут девятого. В полдень я снова получила крутые яйца и кусок колбасы с двумя кусками черного хлеба. Попросила у мужчины, который принес еду, глоток воды. Он вышел и вернулся с кружкой, у которой не было ручки. Вода на вкус была довольно горькой. Сразу после этого мне снова заклеили глаза и рот и вывели. Только эта машина была больше. Мы проехали примерно такое же расстояние, насколько я могла оценить. Наконец меня высадили. Один из похитителей схватил меня за руку и отвел к придорожному кювету, где заставил сесть. Машина тут же уехала. Я сидела там, наверное, с четверть часа, пока меня не нашли.

Мужчину, который ее нашел, звали Виборг.

— Гангстеры разговаривали между собой? — спросил я.

— Немного. По пути туда они были безмолвны, кроме разговора на бензоколонке. На обратном пути один сказал, что они должны позаботиться о деньгах, так как «он» не позвонил. Кого они имели в виду, я понять не могла, так как они не называли имен.

— Большое спасибо, миссис Хобарт, — сказал я и поднялся. — Вы держались мужественно. Кстати, не знаете ли вы этого человека?

Я показал ей фото Теда Боумана, но она покачала головой.

— Теперь мы должны откланяться, — пояснил я. — Мы должны сразу же начать розыск.

— Так вы полагаете, что сможете что-то предпринять по моему описанию? Я же ничего не видела и не слышала!

— Вы были более внимательны, чем хотелось бы похитителям, — сказал я, улыбаясь.

Хобарт проводил нас. Снаружи мы встретили сотрудника полиции, охранявшего участок.

По радио я дал первые указания. Наступающая ночь обещала быть такой же оживленной, как и прошедшая. В ФБР остальные уже ждали нашего прибытия.

— Есть дело, парни, — сказал я. — Прежде всего нужно задействовать полицию Нью-Йорка, Коннектикута, Нью-Джерси и Массачусетса. Они должны проверить бензоколонки на больших автострадах и отыскать женщину, которую сегодня ночью в половине третьего спрашивали о времени. Затем нужно установить, над каким местом пролетает самолет какой-то авиакомпании в восемь часов двадцать минут утра.

— Что тебе это даст? — спросил Фил.

— Человек у двери назвал точное время, когда самолет пролетел над домом. Следует предположить, что это регулярный маршрут и люди в этой местности проверяют время по самолету. Подождите, мне еще кое-что пришло в голову!

Я снял трубку и позвонил в Мамаронек. Хобарт сразу же отозвался, и я попросил пригласить к аппарату его жену.

— Вы помните, какая была погода, миссис Хобарт?

— Ночью был довольно сильный дождь. Настоящий ливень.

Я поблагодарил и положил трубку.

— Теперь отправляйся в другой кабинет и позвони оттуда в бюро погоды, — сказал я Фицци Комберсу. — Ты знаешь, что нам нужно: районы, в которых сегодня ночью был ливень.

Он кивнул и вышел. На себя я взял связь с авиакомпаниями. Везде я получал обещания перезвонить, когда проверят расписание полетов. Вернулся Комберс и сообщил, что в районе Харрисберга, столицы Пенсильвании, сегодня ночью был сильный ливень. Это могло нам помочь. Я считал, что похитители проехали не более двухсот миль.

Разумеется, нам пришлось проглотить и горькую пилюлю. Хоскинс ускользнул от своих сторожей. Как он это сделал, никто из них не знал. Вечером Хоскинс покинул свою контору. С 87-й улицы он поехал домой на Линкольн-сквер. Через полчаса отправился в соседний ресторан, поужинал там и после этого зашел в кинотеатр.

Наши люди как тень следовали за ним и заняли места позади. Но когда снова зажгли свет, они увидели, что мужчина перед ними — не Хоскинс. Они тут же вернулись к его квартире.

— Никто не застрахован от неудач, — сказал я. — Бегство Хоскинса означает, что он замешан во всей этой истории. Получите судебное постановление об обыске и отправляйтесь в его квартиру!

Бобби и Фред ушли. Фил принимал телефонные звонки авиакомпаний, которые теперь следовали один за другим. На большом листе бумаги он делал заметки, но каждый раз качал головой, когда я с нетерпением туда заглядывал.

Вместо ожидаемого сообщения мы получили другое. Оно поступило из полицейского участка, на территории которого находилась квартира Руди Боумана. Жилец этажом ниже позвонил в участок, так как услышал в квартире Боумана подозрительный шум. Начальник участка тут же послал туда две машины и известил нас. Мы ставили телефон на Фицци Комберса.

На 67-й улице дом был уже оцеплен, в вестибюле мы встретили у лифта сержанта полиции, который разговаривал с дворником.

— К сожалению, поздно, мистер Коттон, — сказал мне сержант. — Птичка уже улетела, когда мы сюда прибыли. Мистер Горкен, — он указал на дворника, — видел их уходящими. Речь идет о мужчине и женщине.

Я достал из кармана свою коллекцию фотографий.

— Взгляните-ка на фото, — сказал я. — Может быть, кого узнаете!

Дворник внимательно просмотрел снимки.

— Есть! — сказал он и подал мне один. — Вот этот парень.

Я увидел физиономию Глисона и не удивился, когда дворник опознал Мейбл Глоккер как женщину, которая вместе с Глисоном шарила в квартире Боумана.

Мы поднялись на лифте. Перед дверью квартиры стоял коп.

— Они там орудовали, как вандалы, — пояснил сержант.

Я бросил лишь мимолетный взгляд в гостиную. Он был прав.

— Оставьте двоих людей перед дверью, — сказал я. — Я сразу же пришлю кого-нибудь для тщательного осмотра.

— Глисон и Глоккер, — проворчал Фил. — Что же они здесь искали?

— Конечно, фото! Ты помнишь Эдди Пинка? Он тоже должен был искать фото. Похоже, его заказчик не получил того, что хотел.

— Или они морочат друг другу головы, — предположил мой друг.

— Может быть и так. Но теперь мы должны вернуться в офис. Если сможем установить ферму, на которой держали Елену Хобарт, то здорово продвинемся. Возможно, ее владельцем окажется наш старый знакомый.

В офис тем временем поступили новые сообщения от авиакомпаний. Одно из них Фицци подчеркнул и передал мне.

Рейсовый самолет компании «Америкен эйруэй» на пути в Оклахома-Сити ровно в восемь часов двадцать минут пролетал над местечком Форест Хилл, в девяти милях северо-восточнее Харрисберга.

Я позвонил в управление полиции Пенсильвании и попросил их удвоить усилия.

— Это уже сделано, — услышал я голос капитана, руководившего операцией. — Я как раз хотел вам звонить. Мои люди нашли бензоколонку. Она находится на федеральной дороге на Трентон.

— Вы знаете местечко Форест Хилл?

— Конечно.

— Прекрасно. Поблизости расположена ферма, на которой держали похищенную женщину. Я не думаю, что это в самом местечке. Там есть уединенно расположенные фермы иди другие места, подходящие для этого?

— Хватает.

— Пошлите туда людей для контроля за дорогами. Я сейчас же выезжаю.

Петля затянулась. Хозяин фермы будет найден. От недвижимости не так легко освободиться, как от ножа или пистолета.

— Сколько миль оттуда до Харрисберга? — спросил я Фила. Однако у него была идея получше.

— Мы можем долететь туда в полицейском вертолете, — предложил он. — Это займет вдвое меньше времени!

Я процитировал изречение о слепой курице, которая тоже нашла свои зернышки, и позвонил в управление городской полиции. Пришлось перезвонить трижды, пока не попал на нужного человека и изложил ему свою просьбу.

— Мы ждем вас на крыше Нью-йоркского госпиталя. Там четыре недели назад оборудована вертолетная площадка.

Мы приземлились на аэродроме Харрисберга.

Полицейская машина остановилась прямо перед нами, едва мы вылезли из вертолета. Мужчина в форме лейтенанта полиции штата Пенсильвания вышел из машины и отдал честь.

— Я лейтенант Шотт. Коттон и Деккер из ФБР, я полагаю?

— Точно, — сказал я. — А теперь сразу же к этому змеиному гнезду, пожалуйста. Форест Хилл. Вы знаете это место, лейтенант?

— Достаточно хорошо. Я родился и вырос в этой местности.

От аэродрома дорога шла через город и дальше на северо-восток. Примерно через четверть часа мы остановились у деревянной отштукатуренной церкви. Рядом стоял небольшой дом, в котором горел свет. Кроме этого, кругом не было видно никакого человеческого жилья.

— Здесь живет шериф округа, — пояснил Шотт.

Мы приблизились и постучали в окно. Из-за входной двери послышались тяжелые шаги.

Когда дверь открылась, мне показалось, что появился леший, но сверкающая звезда на клетчатом жилете подсказала мне, что этот полный человек с окладистой бородой является шерифом Фореста Хилла.

— Входите, ребята, — прорычал он и повел нас по мощенному кирпичом проходу в уютную комнату. На стене висел приколотый булавками план ближайших окрестностей.

— Здесь, — сказал он и ткнул указательным пальцем в точку на карте. Я подошел ближе. — Даю голову на отсечение, если это не на ферме старика Бреккета.

— Вы уверены? — спросил я. Он смерил меня взглядом с головы до ног, как туриста, который принял козу за овцу.

— Я с пятнадцати лет живу в этих местах, молодой человек. Я знаю большинство людей с их рождения. И вы спрашиваете, уверен ли я в своем деле?

Лейтенант Шотт смущенно ухмыльнулся и сделал мне знак за спиной старика.

— Итак, на ферму старого Бреккета, — сказал я. Шериф снял с деревянного колышка в стене портупею. Рукоятка допотопного револьвера торчала из кобуры. Он заметил мой взгляд.

— Мой отец отбивался от индейцев, молодой человек. И он унаследовал его от моего деда.

Вдруг тяжелое оружие закрутилось в его руке. Я даже толком не сообразил, как оно туда попало. Так же быстро оно снова исчезло в кобуре.

— Откуда вы, собственно, прибыли?

— Из Нью-Йорка, — ответил Фил.

— Ну ясно, — сказал он, как будто этим все объяснялось. Мы вышли через заднюю дверь во двор. — Я Джошуа Бастер.

Он не дал нам времени представиться, а пошел к двери пристройки, которая была увешана удочками.

— Таких людей здесь теперь мало, — шепнул лейтенант. — Это настоящее золото, если их понять.

Из сарая запыхтел «форд-Т12». Это был первый автомобиль, сошедший с конвейера и принесший Генри Форду первую мировую славу.

— Я точно знаю, что он возит свои овощи на «Меркурии», — хрипло прошептал Шотт. — Дело поставлено широко!

Бастер элегантно вывел «форд», вылез с затаенной ухмылкой и снова исчез в сарае. Сразу вслед за этим я услышал завывание стартера. На этот раз это был «меркурий», с которого Бастер занимался продажей своих овощей.

— Садитесь, джентльмены!

Я сел к нему на место рядом с водителем, в то время как Фил с Шоттом разместились в полицейской машине.

— Верная машина, — сказал шериф и бросил взгляд на «Т12». — В нем я первый раз поцеловал свою жену.

— Я уже подумал, что вы собираетесь трогаться, — отважился заметить я.

— А? Я знаю его секреты дольше, чем вы живете на свете. Пятнадцать лет я разговариваю с его мотором.

— Я вам верю, — торопливо согласился я, испугавшись, что он повернет обратно и сменит «меркурий» на дедовский «форд». В зеркале заднего вида я заметил фары полицейской машины. Это было для меня некоторым утешением.

Шериф Бастер оказался отличным водителем. Я снова успокоился. Время от времени он бросал на меня испытующие взгляды.

— Далеко ли еще до фермы?

Вместо ответа он свернул на полевую дорогу.

— Выходите! Мы уже на месте.

Я вылез. Бастер указал на место в котловине, над которой поднимался молочный туман.

— Полмили, может быть, и меньше.

За нами остановилась полицейская машина.

— Соберите ваших людей, — сказал я лейтенанту.

— Старый Бреккет летом умер, — рассказывал шериф, пока Шотт разговаривал по радиотелефону. — Объявилось немало наследников, горластых горожан. Они не собирались работать на земле и в конце концов ее продали. Нового владельца я не видел, он приезжал сюда всего два или три раза. Сейчас здесь заправляет хозяйством Гарри Лейд.

— Что он за человек? — спросил я, спускаясь вниз в утреннем тумане и путаясь в густой траве.

— Никчемный болтун и лентяй. Я знаю его с сорока лет и еще никогда не видел, чтобы он занимался нормальным делом.

— А хозяин?

— Я знал, как его зовут, но сейчас не могу вспомнить. Я бы охотно с ним встретился, чтобы сказать ему, что Гарри ни разу не уплатил земельный налог.

Где-то впереди шумело колесо ветрогенератора.

Через несколько шагов из тумана показались очертания зданий. Шериф Бастер повел нас к жилому дому. Четверо полицейских рассредоточились вокруг здания. Фил, шериф и я остались вместе. Мы прошли по утоптанной дорожке к двери. Обитатели, казалось, еще спали. Фил медленно нажал на ручку, но замок был заперт. Звонка не было. Я вынул из кобуры «смит энд вессон» и постучал рукояткой по тяжелой дубовой двери.

Прошло две минуты, потом послышались шаркающие шаги.

— Кто там?

— Полиция! — крикнул лейтенант. — Откройте!

— Это Гарри! — прошептал шериф.

— Минуту, я принесу ключ.

Лейд удалился. Мы подождали еще пару минут, но ничего не произошло. Лейд, очевидно, передумал. Я вдоль стены подобрался к окну, поднял с земли камень и швырнул его в стекло. Звон стекла слился с очередью из пистолета-пулемета. Я присел под окном, плотно прижавшись к стене, слыша, как надо мной кто-то стволом пистолета-пулемета выбивал из рамы стекла. Потом осторожно отполз в сторону. Если полицейским придет в голову отвечать на стрельбу, лучше быть в безопасности.

Бастер все еще стоял перед дверью, положив руку на рукоятку своего револьвера.

— Эй, Гарри! — проревел он своим трубным басом. — Выходи. Здесь тебя ждут.

— Тихо! — прошипел я. — Это не ваш Гарри! Или в Форест Хилле берут с собой пистолет-пулемет, когда идут на вечернюю кружку пива? Они сметут нас, как батарею пустых бутылок, если вы будете так громко кричать!

Нашей единственной защитой было то, что им придется сначала высунуть голову в окно, чтобы стрелять прицельно. Мы стояли так плотно к стене, что они не могли с нами покончить, не рискуя своей головой. Но стоило нам сделать два шага от стены, и они могли нас увидеть и устроить веселую охоту. Шериф сдвинул шляпу на затылок и погладил бороду.

За углом сарая я увидел неясную фигуру в полицейской форме и достал из кармана свой блокнот.

«Не стрелять! Я пытаюсь проникнуть в дом», — нацарапал я, вырвал лист, завернул его вместе с камнем в свой носовой платок и бросил ему под ноги. Он сначала испугался, но затем поднял записку.

— Ладно! — крикнул он и исчез.

— Что вы надумали? — осведомился шериф, с удивлением наблюдая за мной.

— Тише, черт побери! Сколько раз вам можно повторять?

Знаками я объяснил Филу свой замысел. Сидя на корточках, направив вверх готовый к стрельбе револьвер 38-го калибра, я крался вдоль фасада, подбираясь к окну, из которого стреляли. Две-три минуты я сидел под ним на корточках. Не было слышно ни звука. Стрелок мог все еще поджидать здесь, с пальцем на спусковом крючке. Я использовал древний трюк: надел свою шляпу на ствол «смит энд вессона» и медленно поднял к подоконнику. Я поднимал ее выше и выше, пока поля шляпы не достигли нижнего края окна. Все еще ничего.

Но если у стрелка крепкие нервы? Если он ждет, пока я ему подставлю большую мишень?

Хорошо, если бы мой теперешний замысел осуществился. Я выпрямился рядом с окном во весь рост и проскочил мимо него. Постепенно я осмелел, придвинулся к окну и заглянул внутрь. В комнате никого не могло быть, иначе я бы уже убедился в этом. Внимательно я приглядывался к двери, ведущей в прихожую. Левой рукой ухватился за пустую раму и поднял задвижку. Потом осторожно открыл створку окна. Оружие я сунул в кобуру и расстегнул пуговицу на пиджаке.

Тут же Фил опустился рядом со мной на колени, опершись спиной на стену. Я встал ему на плечи и ухватился руками за внутренний край подоконника. Прыжок — и я оказался внутри. Быстро подбежал к двери и прислушался. В прихожей было тихо. Я сделал знак Филу. Тот тихо скользнул внутрь и встал рядом со мной. Я немного приоткрыл ногой дверь и поднял вверх два пальца. Фил кивнул. Мы хотели выждать две минуты, прежде чем войти в прихожую. Я следил за часами. Когда две минуты прошли, я быстро высунул голову и тут же убрал ее назад.

Коридор был пуст. В конце его лестница вела наверх. Шаг за шагом мы продвигались вперед. В середине дома коридор разветвлялся на короткие боковые проходы к передней и задней дверям.

Я занял узловой пункт на этом перекрестке, в то время как Фил подошел к передней двери и повернул ключ, торчавший в замке, потом высунул голову наружу.

— Бастер исчез, — шепнул он, снова вернувшись ко мне. У меня сейчас не было времени интересоваться его местонахождением. Так как кроме первой очереди выстрелов больше не было, я всерьез о нем не беспокоился. Правда, Бастер, кажется, не осознавал, что речь идет о гангстерах из большого города, а не о местных хулиганах.

Жильцы дома еще не могли знать о нашем проникновении, иначе они уже давно обстреляли бы нас. Исходя из этого, я построил свой план. Мы начали осматривать комнаты первого этажа. Фактор внезапности был на нашей стороне. Они полагали, что тыл у них свободен и ожидали нас снаружи.

Первые две комнаты были пусты. Все двери открыты. Но заглянув в третью, я замер на месте. У окна, укрывшись за пыльной занавеской, сидел на корточках какой-то тип, глядя наружу, с пистолетом-пулеметом наготове.

— Не поворачиваться! Брось оружие! — приказал я резко.

Но парень и не думал выполнять мое требование. Его лицо я увидел лишь на очень короткое мгновение, но узнал сразу же: Брик Лоу, один из тех крутых парней, которым не могло быть пощады, — их давно уже ждал электрический стул.

Брик Лoy мгновенно повернулся и вскочил. Из ствола его оружия полыхнул огонь. Мне пришлось пригнуться, чтобы уклониться от выстрела. Фил дважды выстрелил из своего 38-го.

— Выходи, Брик, — крикнул я. — На этот раз у тебя нет шансов!

Он не шевельнулся, видимо, ждал благоприятного случая.

— Осторожно! — сказал я Филу. — Если в доме есть еще один, он сейчас даст знать о себе.

Мой друг снова встал на середину, где пересекались продольный и поперечный коридоры. Однако в доме стояла странная тишина.

Затем наверху открылась дверь.

— Что случилось, Брик? — спросил голос.

— В доме копы! — Предостережение Брика и выстрел Фила прозвучали почти одновременно. Крик боли раздался за лестницей, и я услышал, как кто-то торопливо побежал наверх. Возможно, это был Гарри, о котором говорил шериф.

Снаружи ударил выстрел из винтовки. Вслед за этим выругался Брик Лоу; я еще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь так сквернословил. Через десять секунд из комнаты вылетел пистолет-пулемет и ударился о противоположную стену коридора.

— Не стреляйте! — теперь умолял Брик.

— Выходи, ничего с тобой не будет!

Лоу появился с лицом, побледневшим как мел, левая рука прижата к правому плечу. Рукав рубашки быстро пропитывался кровью.

— Встать к стене! — приказал я.

Он повернулся лицом к стене и тихо застонал. В кармане брюк у него оказался кистень, свинцовый шар, обтянутый кожей, опасное и коварное оружие в руке человека типа Лоу.

— Вперед, — приказал я и повел его к поперечному коридору. Осторожно открыл дверь. За кирпичной стеной я увидел торчащий ствол винчестера. Должно быть, это Бастер, решил я. И в самом деле это был шериф. Сначала появилась его широкополая шляпа, затем борода.

— Убери голову! — крикнул я изо всех сил, но было уже поздно. Из чердачного окна треснуло резко и сухо. Тотчас же лицо и шляпа скрылись за стеной.

— Перебежками давай, — толкнул я Лоу. Он не двинулся с места.

— Беги! — сказал я еще раз, но он испуганно покачал головой. — Ну же, шериф не стреляет в безоружных людей.

— Не шериф!

— Ах, так! — Я понял. Он опасался получить пулю от человека на чердаке.

Но мне нужно было как-нибудь отделаться от гангстера, он мешал нам заняться другим. Недолго думая, я вытащил из кармана пару стальных наручников и пристегнул его к трубке, проходившей вдоль стены.

У второго гангстера появилась проблема, как уладить дело без риска. Путь по лестнице был для нас закрыт. Тот, кто засел наверху, держал на руках все козыри.

Я вернул Фила в коридор и открыл заднюю дверь дома. За ней поодаль располагалось несколько беленых хозяйственных построек. Никого не было видно, но я знал, что полицейские находятся в засаде. Я помахал шляпой, чтобы меня узнали, потом пробрался вдоль задней стены.

Водосточная труба была единственной возможностью взобраться на крышу. Я сунул револьвер в кобуру, сдвинул шляпу на затылок и начал карабкаться. Дело было довольно сомнительным, так как труба оказалась старой и гнилой, краска пошла пузырями, во многих местах облупилась, и там выступила ржавчина. Мои руки терлись о ржавчину, краска под ними осыпалась. Хотя это давало мне хорошую опору, но одежда при таком обращении с ней претерпела серьезные изменения.

Под водосточным желобом я остановился передохнуть. Посмотрев на двор, я увидел двух копов, укрывшихся за прицепом. Удивленно задрав головы, они уставились на меня.

Пока все шло хорошо, труба выдержала. Я осторожно проверил прочность желоба. Проржавевшее железо опасно заскрипело, однако я ухватился за край желоба и повис. Мое карабканье снизу, наверное, выглядело комично, шляпа упала вниз и искупалась в луже.

Каким-то образом я изловчился зацепиться одной ногой за желоб. Сжав зубы, перевалился внутрь, опершись левым плечом. Если водосточный желоб выдержит, если я сумею сохранить равновесие, если не будет сильного порыва ветра… Это был случай эквилибриста мирового класса, вполне достойный показа по телевидению. Наконец обе мои ноги оказались в водостоке, и я смог лечь на влажную черепицу крыши. С какой жадностью наполнял я легкие свежим утренним воздухом!

Вынув несколько черепиц, я осторожно прислонил их к желобу. Обнажив таким образом стропила, я был доволен результатом. Левой рукой я крепко держался за них и дальше действовал как кровельщик, расширил отверстие и спустился в него. Чердак был полностью забит старым хламом, посередине шла перегородка. Очевидно, там были спальни. Держа оружие в правой руке, другой я толкнул дверь. Вход на лестницу был закрыт тонкой стенкой.

Может быть, я вел себя слишком шумно, может быть, бандит это услышал. Грохот выстрела снова раздался в доме, и над моей головой от стены откололся изрядный кусок штукатурки. Я присел и, не целясь, выстрелил. Дверь под моим нажимом открылась и ударилась о стену. По инерции я упал на пол и теперь сидел, глядя в дверной проем, готовый стрелять в любую тень, которая появится. Но стрелок предпочел не появляться. Я поднялся, навел ствол 38-го в направлении лестницы и выстрелил. Через миг после выстрела я снова прыгнул в проход.

Расчет меня не подвел: проход был свободен. Дюйм за дюймом я продвигался к проему на лестничную площадку. Гангстер быстро высунул и вновь спрятал голову за рамой.

Я прижался в угол за дверью, отделенный от гангстера лишь тонкой стеной. По ту сторону я слышал прерывистое дыхание.

Теперь среагировал Фил. Он дважды выстрелил снизу вверх. Видимо, он стрелял вслепую, но это вынуждало гангстера вести войну на два фронта. Пол на лестничной площадке заскрипел. Очевидно, он теперь присел в угол, чтобы укрыться.

Доски пола все еще скрипели, парень, видимо, относился к тяжеловесам. Подошвы ботинок короткими толчками двигались по доскам. Значит, он, сидя на корточках, продвигался к двери.

А затем из-за рамы показался ствол «уэбли». Из дула брызнул огонь. Едкий запах пороха ударил мне в нос, ведь оружие выстрелило едва ли не в футе от моего лица. Я задержал дыхание, зажал левой рукой рот и нос и не двигался. Снизу снова пролаял 38-й Фила.

Снова появился «уэбли». Значит, он не имел понятия, как близко к нему я находился, и, по-видимому, решил выстрелами проложить себе путь в мою сторону.

На этот раз он рискнул пойти дальше. Сначала появился ствол, затем рука, сжимающая рукоятку. Я ударил по ней. Пальцы разжались и выронили оружие.

Одним прыжком я оказался снаружи и крикнул об этом Филу. Но гангстер еще не сдался. С яростью обреченного он бросился на меня, своей тяжестью прижал меня к стене. Верно я предположил: тяжеловес. Я тут же оттолкнул его, чтобы держать дистанцию. Левой рукой я удерживал его перед собой, но еще не успел выхватить револьвер, как он снова бросился на меня, как разъяренный бык. Мощные удары обоих кулаков обрушились на меня. На узкой лестничной площадке я не имел возможности освободиться от него, чтобы определить слабые места. Я был прочно зажат на месте, позади — стена, впереди — сверкающие злобой глаза гангстера, который был тяжелее меня на добрых тридцать фунтов.

Короткими, резкими ударами я пытался его оттеснить, но он решил подавить меня своей массой. Я нырнул вниз, втянул голову и оттолкнулся от стены. Мои плечи ударили его по ногам. Он потерял устойчивость и треснулся головой об стену. Парень рухнул мне на спину, как мешок с мукой. Я стряхнул его и откатился в сторону. Когда я поднял голову, передо мной стоял Фил.

— Гонг! — ухмыльнулся он. — Техническим нокаутом победил Джереми Коттон.

— Я чемпион, — проворчал я и потер ноющую спину. — Взгляни-ка на парня!

— Карло Велути, — удивился Фил.

Должно быть, череп гангстера имел твердость и эластичность кокосового ореха. Он уже опять встал на ноги, но его хватило лишь на то, чтобы сесть и прислониться к ступеньке лестницы.

Фил надел ему наручники, затем мы взяли его под руки и повели вниз по лестнице. Его глаза теперь остекленели, кожа на лбу от сильного удара лопнула. Брик Лоу не сказал ни слова, когда мы поставили рядом с ним Велути.

Вошел шериф.

— Гоп-ля! — удивленно прорычал он. — Однако ловко сделано. Не хотите пойти ко мне помощником шерифа, Коттон?

— Я не знаю, как решат избиратели Фореста Хилла, — рассмеялся я. — Вы нигде не видели Гарри Лейда?

— Он, должно быть, еще в доме. Насколько я его знаю, эта трусливая крыса забилась за шкаф.

Мы оставили Бастера с обоими гангстерами и отправились на поиски. В одной из спален вытащили из-под кровати дрожащего от страха мужчину и доставили его вниз.

— Рад тебя видеть, Гарри, — проворчал шериф. Мужчина вздрогнул. Очевидно, он испытывал огромное уважение к старику.

— Они заставили меня, Джошуа, — сказал он негромко.

— Как будто тебя можно заставить, — фыркнул Бастер. Лейд втянул голову и замолчал. Брик Лоу презрительно взглянул на него.

Операция была закончена. Полицейские уже вышли из укрытий и шли к дому. Я поручил лейтенанту вызвать вертолет с аэродрома в Харрисберге. Троих бандитов отвели в кухню, где для начала осмотрели их раны. У Карло Велути была неопасная царапина на икре ноги. У Лоу дела были похуже. Пуля застряла и, вероятно, раздробила кость плеча. Он тихо застонал, когда один из полицейских ножницами отрезал ему рукав рубашки у самого плеча.

Я вышел с лейтенантом Шоттом из дома и попросил его вызвать из Харрисберга нескольких сотрудников. Те должны были обыскать дом сверху донизу и опечатать. Шериф Бастер обещал позаботиться о скотине.

В соседней постройке мы нашли помещение, в котором держали Елену Хобарт. Даже кружка без ручки, в которой ей приносили воду, еще стояла там. Я вышел на улицу, где вода из трубы стекала в деревянное корыто. Вода, действительно, на вкус горчила, как из серного источника.

Над нашими головами зашумел вертолет и сел на траву перед домом.

— Пришло время прощаться, — сказал я лейтенанту.

Троих гангстеров копы поместили в грузовой отсек вертолета.

За время обратного полета я провел короткий допрос. От Велути ничего нельзя было добиться. Поначалу молчал и Брик Лоу; судя по сдавленным стонам, огнестрельная рана причиняла ему сильную боль.

— Глисон, — все же буркнул Брик на мой вопрос о боссе. — Обычно я не лезу в такие дела, но он предложил хорошие, чистые доллары. И если бы он не оказался жалкой грязной тряпкой, я никогда не назвал бы вам имя.

Я спросил его о Руди и Теде Боуманах, о Хоскинсе и Глоккер. Мейбл Глоккер он знал, но энергично отрицал, что знает что-либо о взрыве на фирме Хобарта. Имена других он будто бы знал только из газет. Он утверждал, что Карло и он несут ответственность только за похищение, ни о чем другом он ничего не знает.

Гарри Лейд был осведомлен еще меньше. Оба его сообщника, казалось, обходились с ним не очень предупредительно, так как он бросал на них свирепые взгляды.

На крыше Нью-йоркского госпиталя нас встречала депутация коллег. Брика Лоу сразу отправили в госпиталь. Его рана требовала врача. Карло Велути мы взяли с собой.

— В квартире Руди Боумана снова побывали, — доложил Бобби Штайн. — И, кроме того, есть еще одно, о чем вам нужно знать: Боуман сфотографировал материалы проекта «С»!

10

— Мы их увеличили, — объяснили мне коллеги из фотолаборатории. На столе лежало несколько глянцевых фотоснимков, рядом с ними — лист бумаги с несколькими наклеенными точками.

Значит, вот почему заказчик Боумана не мог найти фото! Они все еще искали снимки. Эдди Пинк и все остальные искали фотографии нормальной величины. Фото в виде микроточек они, конечно, не заметили. Я вспомнил письмо, в котором не было знаков препинания. Руди Боуман обеспечил себе дополнительную гарантию, так как не доверял заказчику. Теперь я смог, до известной степени, увязать всю историю. При сделках такого рода обмен товара на деньги — большая проблема, так как один мошенник никогда не доверяет другому.

— Дело идет к концу, — облегченно вздохнул я. — Наши молодчики не получили того, за что так дорого заплатили, и это главное. Теперь нам предстоит обычная рутинная работа. Когда мы всю ее выполним, выяснится заодно, кто убил Боумана.

— Это заблуждение, — внес поправку фотограф. — Снимки не так отчетливы, как должны быть. Я полагаю, что здесь речь идет о первой пробе, которую Боуман выбросил, так она его не удовлетворяла.

— Значит, тогда существует вероятность, что Глисон получил материалы, — выругавшись, констатировал Фил.

— Глисон или кто-то другой, — кивнул я. — Но он ничего не знает об этом. Иначе ему не пришло бы в голову похищать Елену Хобарт, чтобы заставить Гуса Хобарта выдать материалы. Они все еще не имеют понятия, что давно держат в руках свою добычу, иначе не обыскивали бы вновь и вновь квартиру Боумана.

— Все очень просто, — насмешливо сказал Фил. — Нам нужно всего лишь задержать участников и отыскать в их карманах письмо, в котором наклеены точки.

Но как раз в этом и была загвоздка. Глисон, Мейбл Глоккер, Тед Боуман, Хоскинс — все они скрылись. Хотя уже в ближайшие часы мы могли схватить одного из них или всех, в данный момент я больше ломал голову над вопросом, работали они вместе, друг против друга или каждый сам по себе.

Телефон прервал мои размышления.

— Здесь молодая дама, которая рвется к тебе, — сообщил коллега, который дежурил внизу, у входа.

— Как ее зовут?

— Мейбл Глоккер. Мне кажется, она едва стоит на ногах.

— Присылай скорее! — В нетерпении я вскочил со стула.

— Там что, кнопка? — поинтересовался Фил и взглянул на сиденье.

— Пришла Мейбл Глоккер, — сказал я, и это тоже сорвало его с места. Мы напряженно ждали подругу Глисона.

У нее действительно был очень утомленный вид. Вокруг глаз лежали темные круги, а руки дрожали, когда она ставила сумку на мой письменный стол.

— Садитесь, мисс Глоккер, — сказал я. — Почему вы пришли?

— Я больше не могу это выдержать. Вы меня защитите?

— Вы в безопасности, — успокоил я. — Можете оставаться здесь до тех пор, пока не закончится все дело.

— Это хорошо. Я не сделаю больше ни шагу на улицу. Хватит! Вы меня арестуете?

— Возможно. Вы ничего не хотите мне рассказать?

— Я вела себя как… Но теперь я поумнела. Он мне наобещал с три короба, и я польстилась! Я не знаю, где он теперь прячется. Мы скрывались в одном гараже в Даунтауне. Но он больше туда не вернется, если увидит, что меня нет.

— Адрес? — спросил я.

— Вели-стрит, 24. У него есть еще другое убежище, но мне он его никогда не показывал.

— Кто организовал похищение?

— Этого я не знаю. Фреди сказал, что предстоит еще одно очень крупное дело, и мы сможем на нем заработать столько, что будем обеспечены на всю жизнь. Он знал людей, которые могли его выполнить. Я их никогда не видела.

— Бен Снайдер и Лемми Бейкер?

— Да, это были те двое, которые должны были получить деньги в Бетери-парк. Фреди мне сказал, что Бейкер умер. И сказал, что по моей вине.

— К сожалению, я его застрелил, — сказал Фил. — Не сделай я этого, моего друга сейчас не было бы в живых. Вы не можете себя винить за это. Наоборот… Он бы сразу от вас отделался, получи вы деньги. Бейкер и Снайдер знали о втором выходе?

— Нет. Он сказал, что мы сразу после этого поедем на аэродром. Я не хотела, поверьте мне.

Она отвернула воротничок блузки, и мы увидели на шее багровые рубцы.

— Что вы знаете о взрыве на фирме Хобарта?

— Я не думаю, что он имел к этому какое-то отношение. Когда я его спрашивала, он сразу становился груб. Имен он не называл.

— Вы, видимо, устали, — сказал я.

— Я могу остаться здесь?

— Да, — кивнул Фил.

Мейбл Глоккер взяла свою сумочку и вышла следом за сотрудницей, которую вызвал я.

От показаний Мейбл Глоккер я ожидал большего, о чем и сказал Филу.

— Но все же у нас есть адрес на Вели-стрит, Джерри. Если птичка и улетела, мы можем хотя бы заглянуть в гнездо.

Мы тут же поехали туда. Ничего, только пустые консервные банки и номерной щиток. Мы поговорили с дворником. Он сообщил, что в гараже стоял «фрейзер». Итак, Глисон раздобыл где-то на свалке новый номер, а старый оставил здесь.

Мы еще разговаривали с дворником в его каморке, когда во дворе появился мужчина, который сразу направился к запертым воротам гаража. Костюм его был еще не старым, но таким помятым, как будто он в нем спал. Прежде чем открыть ворота, он обернулся пару раз и бросил недоверчивый взгляд во двор. Несмотря на отросшую щетину и неухоженный вид, я тотчас его узнал.

— Тед Боуман, — сказал я Филу и вышел во двор. Мужчина тем временем входил в гараж. Он обернулся, когда хлопнула дверь. Лицо под щетиной побледнело.

— У меня нет при себе оружия, — пролепетал он, когда Фил принялся за обыск.

— Почему, собственно, вы вечно от нас убегаете, Боуман?

Тот молчал, опустив голову.

— Где вы были, когда убили Руди?

— Я не убивал его, мистер Коттон!

— Но вы знаете убийцу! Хотите его шантажировать?

— Я хотел его найти!

— Мы продолжим беседу у нас в кабинете, — решил я.

Фил устроился на заднем сиденье, Тед Боуман сел рядом со мной.

Я припарковал «ягуар» во дворе, а выходя заметил на коврике под ногами узкую полоску бумаги. Кто-то нацарапал на ней номер телефона: МОЗ-4927. Я показал записку Филу.

— Это не мое, — покачал головой.

— И не мое тоже. Боуман, вы выбросили записку?

Тед помедлил с ответом.

— Кроме вас некому. Сегодня утром машину чистили. Пожалуй, ее мог потерять механик, но это мы проверим в течение трех минут, — настаивал я.

— Она, должно быть, выпала у меня из кармана, — сознался Боуман. И, конечно, солгал. Он хотел избавиться от записки, так как она имела какое-то значение.

Придя в кабинет, я позвонил на телефонную станцию и попросил коллег срочно установить, кому принадлежит этот номер телефона. Потом повернулся к Боуману.

— Итак, что это за номер? Обманывать не имеет смысла, через пару минут мы узнаем это и без вас!

— Он принадлежит какому-то Хоскинсу, я нашел записку в квартире моего двоюродного брата.

— Когда это было?

— Когда вы в первый раз застали меня там. Я понимаю, что должен был сразу же отдать вам записку…

— Но вам захотелось провернуть сделку, — зло дополнил я.

— Неправда, мистер Коттон! К тому времени мой двоюродный брат еще был жив!

— Это не объясняет, почему вы взяли записку. Вы знали, чей это номер?

— Нет, клянусь вам. Я думал, Руди оставил мне записку, чтобы я мог с ним связаться.

— Но когда вы узнали, что ваш двоюродный брат убит, вас осенило, не правда ли? И вместо того чтобы отдать записку нам, вы пытались на свой страх и риск искать убийцу. Вы хотели скрыть важное вещественное доказательство и ради собственной выгоды дать убийце уйти от правосудия. Что сказал Хоскинс, когда вы позвонили?

— Я ему не звонил. Я нашел в телефонном справочнике адрес. Два дня я ждал перед его домом, но он не появлялся. И попался мне только вчера, совершенно случайно.

— Минутку, — перебил Фил. — Значит, вы его знали!

— Вы же знаете, что я за подделку векселя отбывал срок. Вилли Хоскинс был одним из тех, кто подбил меня на то дело.

— Но на суде его имя не упоминалось, — заметил я. — Видимо, вы хотели его прикрыть, рассчитывая, что после вашего освобождения он вас отблагодарит. Верно?

— Да, я так думал. Но когда я пришел, он меня просто вышвырнул. Теперь вы понимаете, что для меня значило заполучить в руки такое оружие против этого подлеца!

Злость Теда Боумана на Хоскинса пересилила даже его старания обелить самого себя. Я придвинул ему через стол сигареты.

— Что он сказал вам на этот раз?

— Только посмеялся. Но я заметил, что ему не так уж весело. Он хотел видеть записку, но я не совершил ошибки. Он утверждал, что познакомился с Руди на вечеринке и тогда дал ему свой номер телефона.

— Вы требовали у него денег?

— Я хотел получить свою долю за старое дело. Он принялся рассказывать длинную историю о том, что его обманули точно так же, как и меня. Я пригрозил полицией, после чего он стал сговорчивее, и можно было разговаривать здраво. Он не убивал Руди и, безусловно, не хотел быть замешанным в эту историю, — утверждал он и предлагал мне расспросить некоего Фреди Глисона, который якобы знал все.

— И тогда вы отправились на поиски Глисона? Вы нашли его?

— Я думаю, что его вообще не существует. Это была очередная ложь Хоскинса, чтобы заманить меня в ловушку. Но я хотел посмотреть, что из этого получится.

— Однако Глисон существует, — вставил я. — Даже адрес, который дал вам Хоскинс, правильный.

— Он убил Руди?

— Возможно. Вы арестованы, Боуман. Сегодня после полудня вы предстанете перед судьей.

У двери Боуман обернулся.

— За что убили Руди, мистер Коттон?

— Из-за письма. Мы даже знаем примерно, что в нем было, так как нашли набросок. Оно было адресовано племяннице.

— Этого не может быть, — удивился Боуман. — У нас нет племянницы!

— Это мы, между прочим, тоже выяснили, — улыбнулся Фил. — Письмо нужно было для того, чтобы спрятать сообщение. Мы теперь полагаем, что письмо у убийцы, так как он опустошил карманы своей жертвы. Курьез в том, что убийца, по-видимому, не знает, что именно в этом письме — зашифрованное особым образом сообщение. Ему пришлось убить вашего двоюродного брата раньше, чем тот смог сказать об этом. А теперь ничего не приходит в голову?

Боуман покачал головой, и я дал знак сотруднику увести его.

— Итак, похоже, Тед Боуман невиновен в смерти своего двоюродного брата, — заметил мой друг. — Будь он действительно убийцей — не смог бы скрыть разочарования от того, что все это время материалы проекта были в его руках.

— Подождем, что Фред и Бобби найдут у него в квартире, — проворчал я.

Позже выяснилось, что квартира — слишком сильно сказано: старый негр сдавал ему за доллар дощатый чулан на чердаке. Вещей там совершенно не было. Боуман лишь спал там днем, а по ночам пытался установить контакт с Хоскинсом.

Бобби Штайн положил мне на стол протокол обыска у Хоскинса. Не было найдено ничего существенного, не считая разве, что в квартире было столь же мало доказательств его деятельности в качестве «консультанта по экономике», как и в убогой маленькой конторе на 87-й улице.

На этот раз, кажется, мы смогли себе позволить приличный обед. Покинув здание ФБР, мы с Филом прогулялись за угол, где три недели назад некий грек открыл рыбный ресторан. Усевшись и покопавшись в меню, заказали «фрутти ди маре».

Тут меня кто-то хлопнул по плечу. Рядом стоял спортивного вида молодой человек, о котором я знал лишь то, что он состоит при каком-то иностранном посольстве, курит египетские сигареты и является страстным горнолыжником. С год назад я познакомился с ним на приеме.

— Хелло, Коттон, — весело бросил он, но тут же понизил голос. — Может быть, вы сейчас тут по службе?

— Можете произносить мое имя вслух, Жан, — успокоил я. — Садитесь, если у вас нет лучших предложений.

За обедом мы болтали о всяких пустяках, и вдруг, я не знаю как, наша беседа перешла на лазерные лучи — Жан невзначай обронил пару слов.

— Почему вы заговорили именно о лазерных лучах? — озадаченно спросил я.

— Потому что нас хотели на этом провести, — пояснил он.

Фил под столом наступил мне на ногу так, что я поморщился от боли.

— Не понимаю, — протянул я. — Вы должны объяснить подробнее!

— Ну что же, я не раскрою тайну, если скажу, что мы иногда получаем предложения о покупке секретных документов или технических материалов. На этот раз речь шла о лазерных лучах.

— И вы купили?

— Этого я вам не скажу, — рассмеялся он. — Нет, это было чистое надувательство.

— Как же вы так быстро об этом узнали? — поинтересовался я.

— Дело в том, что парень перед этим уже пытался всучить материалы другому посольству — какому, — к делу не относится. Очевидно, эти люди еще ночью телеграммой подняли своих специалистов из постелей и поручили проверить материалы. А так как мы часто оказываем друзьям некоторые услуги, они на этот раз тоже не поленились предупредить нас не выбрасывать деньги на ветер.

Я понимал, что не имело смысла спрашивать у него об именах информаторов. Как секретарь посольства, он пользовался дипломатическим иммунитетом, и никакое американское вероломство не могло заставить его дать показания. Несмотря на это, я сделал попытку.

— Я знаю здесь некоторых людей, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что продают фальшивые документы. Возможно, это был один из них. Как же его звали?

— Он не связывался с нами напрямую. Но вы заинтересовались аферой! Могу я узнать, почему?

— Потому что мы сами подсунули ему материал!

Кусок, который он как раз прожевал, казалось, застрял у него в горле. Я дружески похлопал его по спине и рассказал эту историю, разумеется, не упоминая о существовании подлинных материалов.

— Гм, я понимаю. Все же запросите через министерство иностранных дел все зарубежные посольства, не предлагали ли им такие материалы. Вы же можете не объяснять, откуда у вас эта информация. Если речь идет о мошеннике, вашему представителю сообщат имена людей, связанных с этим, — конечно, если они вообще известны. Вы же знаете, эти люди тоже себя прикрывают.

Совет был хорош, и я пообещал Жану не упоминать его имени. По вполне понятным причинам мне потребовалось срочно вернуться в ФБР.

Там мы сразу же доложили новость мистеру Хейгу, который предпринял нужные шаги. После этого мы отправились в госпиталь, где показали Соне Лопеску, подруге Руди Боумана, фотографии Брика Лоу и Карло Велути.

— Да, это те двое, которые меня увезли, — подтвердила она и вздохнула с облегчением, когда мы сказали, что оба уже сидят под замком.

Вернувшись, я позвонил Елене Хобарт и описал ей внешность Брика и Велути.

— Я уверена, там были они, — заявила миссис Хобарт. — Мой муж уже знает, что вы задержали похитителей?

— Сейчас позвоню, — пообещал я и повесил трубку.

Но когда я попытался это сделать, меня ожидал сюрприз. Хобарта на фирме не было.

— Разве он не у вас? — спросила его секретарша. Я ответил отрицательно.

— Но вы же сами просили его приехать в ФБР!

— Какое-то недоразумение. Как звали человека, который вам звонил?

— Коттон. Ведь вас зовут Коттон?

— Верно. Но я единственный Коттон в ФБР, и я не звонил. Когда же ушел мистер Хобарт?

— С полчаса назад. Но я сама его соединяла…

— Он поехал на своей машине? Соедините меня с мистером Клоски, начальником отдела кадров.

— Да, — вздохнула она, затем в трубке послышался щелчок и снова женский голос.

— Отдел кадров.

— Попросите мистера Клоски, срочно!

— Мистера Клоски нет. Передать, чтобы он вам позвонил?

— Мисс, вы говорите с ФБР! — нетерпеливо бросил я. — Где я могу найти мистера Клоски?

— К сожалению, он ничего не сказал…

Я бросил трубку.

— Становится жарко, — заметил Фил, стоявший рядом. — Если это не глупая шутка, то я не понимаю, почему Комберс и Сол Риттер еще не доложили. Оба сегодня направлены для наблюдения за Хобартом.

И тут же зазвонил телефон.

— Немедленно организуйте контроль мостов и тоннелей, Джерри, — сказал Сол Риттер. — Хобарт похищен.

— Я об этом только что узнал, Сол. Почему вы не последовали за ним?

— Наша колымага отказала. Наверняка что-то подлили в бак. Мы никого не видели. Прежде чем наша тачка испустила дух на Хайвее в Квинсе, нас обогнал «фрейзер» и сел на хвост Хобарту.

«Фрейзер» дал мне ключ к разгадке. Хотя многие тысячи машин этой модели бегали по городу, но в одной из них сидел Глисон.

— Боевая тревога! — крикнул я Филу. Он кинулся ко второму аппарату и передал приказ сотрудникам.

— Бросьте свою машину и возьмите такси, — снова обратился я к Солу. — Приезжайте сюда как можно быстрее.

Полиция уже была уведомлена. В Бронксе копы перерыли выезды с улиц. Контролировать переправы на Манхэттен было проще.

Но часом позже мы все еще не имели известий о местонахождении Хобарта. В Мамаронек был направлен усиленный отряд полиции, чтобы обезопасить Елену Хобарт от всяких случайностей. По телевидению и радио мы обратились к населению за содействием.

— Проклятье! — сказал я Филу. — Мы должны были сказать Хобарту, что Руди Боуман сфотографировал материалы. Для этого Боуман должен был вскрыть сейф. Если материалы еще лежат там, до них могут добраться и другие. Вот что не дает мне покоя!

— Ехать туда нет смысла, — сказал Фил. — Сейчас на предприятии нет никого, кто знает шифр.

— Тогда мы должны раздобыть кого-нибудь, кто в курсе дела!

Я позвонил Елене Хобарт, но она заверила, что никогда этим не интересовалась. Конечно, мне пришлось сказать ей правду, и я попытался немного ее ободрить. Потом я вспомнил о секретарше, но не знал ее фамилии.

— Может быть, она еще на работе, — заметил Фил. — Секретарши хозяев часто работают допоздна.

Я попытался, хотя и не рассчитывал на успех. На звонок ответил сторож.

— У вас все в порядке? Это Коттон из ФБР.

— Все в порядке, — подтвердил он. — А почему вы звоните?

— Соедините меня с приемной шефа, — попросил я.

— Там сейчас никого нет, мистер Коттон.

— Все же попытайтесь. Может быть, секретарша еще не ушла.

— Может быть, — удивленно подтвердил он. — Во всяком случае, я еще не видел ее выходящей.

В трубке щелкнуло, через несколько секунд трубку сняли. Я едва не упал со стула.

— Хобарт слушает!

— Мистер Хобарт, — облегченно простонал я, — куда же вы пропали? Ведь сейчас вся полиция Нью-Йорка разыскивает ваш труп!

Собеседник хохотнул.

— Со мной сыграли дурную шутку, мистер Коттон. Кто-то позвонил от вашего имени и попросил немедленно прибыть к вам. По дороге у меня появились сомнения. Я вышел из машины и, позвонив в бюро, убедился, что стал жертвой розыгрыша.

— Скажите, материалы еще в вашем сейфе, Хобарт? Проверьте, пожалуйста, срочно!

— Я уверен в этом, — подтвердил он. — Я только что держал их в руках.

— Тогда, пожалуйста, задержитесь у себя в кабинете. Ибо мы установили, что Боуман брал материалы из сейфа и фотографировал их. А то, что смог он, смогут и другие.

— Почему же тогда у него не нашли фотографий?

— Потому что он применил очень хитрый способ, которым пользуются профессионалы из военной разведки. Он уменьшил изображения до размера точек и потом вклеил их, как знаки препинания, в письмо. Люди, которые охотились за материалами, еще не знают об этом.

В трубке щелкнуло.

— Алло, Хобарт!

В трубке слышалось только мое собственное дыхание.

Я нажал рычаг.

— Ваш собеседник положил трубку, — сообщила наша центральная. Я ошеломленно взглянул на Фила.

И тут до меня дошло. Человек на том конце линии — не Хобарт!

— Ты должен каждый день трижды называть меня ослом, — разрешил я Филу, когда мы в «ягуаре» уже мчались через Квинс. — Я только что объяснил убийце, что если ему нужны материалы, достаточно сунуть руку к себе в карман!

Я гнал «ягуар», как на гонках в Индианаполисе. Мигалка и сирена освобождали улицы.

Перед воротами предприятия Хобарта шлагбаум был опущен. В сторожке горела только одна тусклая лампочка. Фил выскочил из машины и помчался туда, но сторож уже заметил свет фар. Он вышел и поднял шлагбаум.

— Копы из участка сейчас должны быть здесь, — проревел я, — передайте им приказ перекрыть выходы и ждать.

— Он утверждает, что никто с территории не выходил, — крикнул Фил, который уже снова сидел рядом.

— Не выходил через ворота, хотел он сказать, — проворчал я. — Парень наверняка ждет нас в кабинете Хобарта, чтобы сказать «добрый вечер».

Мы не особо старались соблюдать тишину, когда бежали по лестнице. Но, открыв дверь, я схватил друга за руку. Из маленькой комнаты, где стоял сейф, доносилось шипение, как при работе газовой горелки. Сам кабинет оставался в темноте, пахло горелой краской и ацетиленом.

— Сейчас, — сказал чей-то голос. — Еще чуть-чуть — и все.

— Пошли, — скомандовал я и толкнул дверь. Перед сейфом сидели на корточках двое в темных очках. На полу лежали два стальных баллона. Синий и красный шланги тянулись к сварочной горелке, которую держал один из мужчин. Второй обернулся и мигом вскочил на ноги, но мы уже держали в руках свои игрушки 38-го калибра.

Человек с горелкой прекратил работу.

— В чем дело?

С трудом повернув морщинистую шею, он испугался и отнял горелку от сейфа. На лице выступили крупные капли пота, которые стекали на мокрый воротник рубашки. Он медленно вращал оба крана, регулирующие подачу газа и кислорода.

— ФБР! Встать!

Они встали и подняли руки.

— Снять очки!

Оба послушно выполнили требование.

Фил ухмыльнулся.

— Кого мы видим!

На нас угрюмо смотрели Крис Меннинг и Герман Майер.

— Где остальные? — спросил я.

— Далеко, — проворчал Крис. Герман предпочел промолчать. Их карьера как специалистов по сейфам внезапно оборвалась. Первым делом мы поставили их лицом к стене, и Фил их обыскал, пока я держал револьвер наготове.

— Не забудьте девушку, — напомнил Крис, когда их выводили. Оружия при них не оказалось, что, впрочем, обычно для взломщиков сейфов.

— Какую девушку?

Я включил свет. На диване лежала девушка, руки и ноги связаны, во рту импровизированный кляп. Я вытащил у нее из зубов носовой платок и карманным ножом разрезал веревки.

— Все в порядке?

— Благодарю. — Она бросила испепеляющий взгляд на обоих гангстеров. — Тот тип, который смылся раньше, здорово вас провел.

— Увы, — сознался я. — Но это больше не повторится, обещаю.

— А вас обоих он бросил, — ехидно заметила она Крису и его приятелю. И тут же устыдилась.

— Простите, но я так разозлилась из-за вонючей тряпки, которой они заткнули мне рот.

— Что вам известно о Хобарте? — обратился я к обоим.

— Ничего! — Крис Меннинг взял ответ на себя, но и для него каждое слово было дороже золота.

На лестнице нам встретились копы.

— Доставьте обоих в ФБР, — распорядился я. — Хотите ехать с нами, мисс?

— Я уже давно этого хотела, — улыбнулась она, но у меня не создалось впечатления, что сказано было серьезно.

— Вы знаете человека, который был здесь?

— Его зовут Хоскинс. В последние дни он часто бывал у шефа, может быть, два-три раза, точно не помню. Конечно, я поняла, что происходит, когда он говорил с вами по телефону. Остальные при этом ничего не слышали, он закрыл дверь в соседнюю комнату. А после разговора лишь на минутку заглянул к ним и сказал, что соврал сторожу, будто он мистер Хобарт. Тот якобы хотел удостовериться, что все в порядке. Потом он просто бросил обоих.

— Вы знаете шифр к сейфу?

— Конечно. Но вам не стоит беспокоиться. Сегодня утром здесь были два офицера из Пентагона и все забрали с собой.

Я больше ее не слушал. Если материалов в сейфе уже не было, Хобарту придется худо. Хоскинс не стал бы нанимать взломщиков, будь у него в руках Хобарт.

— Либо он его обманул, — заметил Фил. Значит, ему на ум пришла та же мысль.

Старик Невилл встретился нам в коридоре, когда мы выходили из лифта в здание ФБР.

— Если вы и дальше будете так действовать, то скоро посадите за решетку весь Нью-Йорк. Арестовали многих, среди них нет убийцы.

— Ты беспокойся о своих делах, — фыркнул Фил. — Мы все-таки возьмем его.

И тут Фред Нагара вылетел из моего кабинета.

— Хобарт нашелся, Джерри!

11

В то время, как полицейские на улицах все глаза проглядели в поисках Хоскинса, мы остановились за Квинсом у озера Киссен. За «ягуаром» следовала служебная машина с Бобби Штайном и тремя другими сотрудниками.

От Хемстеда мы свернули на парковую аллею.

На южном конце озера, похожем на носок туфли, светили автомобильные фары. Я остановил «ягуар» у кучки любопытных и спустился с Филом по отлогому склону к берегу. Колеса санитарной машины проложили в траве две темные колеи. Сержант полиции доложил:

— Нам позвонила пара влюбленных, у которых здесь, в парке Киссен было свидание, мистер Коттон. Оба еще здесь!

Немного в стороне стояла машина полиции с открытыми дверьми. На заднем сиденье детектив из участка, рядом молодой человек и совсем юная девушка. При тусклом внутреннем свете полицейский записывал в блокнот показания.

— Где Хобарт? — спросил я сержанта.

— Там, сэр!

Мы подошли к санитарной машине. Хобарт лежал на носилках, рядом мужчина в коротком белом халате. Волосы и лицо Хобарта были покрыты кровавой коркой. Увидев меня, он слабо улыбнулся.

— Хоскинс, не так ли? — спросил я.

Он кивнул.

— У меня дома все в порядке?

— Не беспокойтесь, мистер Хобарт. Мы все учли. Как только я здесь закончу, приеду к вам в госпиталь.

Я отошел, санитар захлопнул дверь изнутри, машина медленно тронулась, сгоняя зевак с парковой дорожки на газон.

— Здесь его нашли, — пояснил сержант и показал на илистую отмель. — Ноги лежали в воде. Вероятно, преступник хотел его утопить, но ему помешали.

В мягкой почве сохранились глубокие отпечатки ног, которые были обозначены короткими флажками, воткнутыми в землю. Некоторые из них должны были соответствовать обуви Хоскинса. Специалисты по снятию следов принялись за работу, делая слепки из гипса. Цепь полицейских с мощными ручными фонарями прочесывала местность. Хоскинс при бегстве мог что-то потерять, что позже сможет доказать его присутствие на месте преступления.

Фил и я поехали в госпиталь на Парсонс-проспект, куда доставили Хобарта. По красным указателям на стенах довольно быстро добрались к пункту скорой помощи.

— Вы можете войти, — сказала сестра и прижалась к косяку двери, чтобы пропустить нас. Врач и медсестра хлопотали вокруг Хобарта. Тот лежал на обтянутом кожей столе из стальных трубок, косясь одним глазом на сестру, которая мягким ватным тампоном смывала кровь с его лица.

— У нашего пациента дела относительно неплохие, — ответил на мой вопрос врач. — Удар по голове — самое неприятное, плюс два сломанных ребра, трещина в лодыжке, ушибы и ссадины на теле. Не каждый прыгнувший из движущегося автомобиля так дешево отделывается!

— Рассказывайте! — обратился я к Хобарту и придвинул себе стул.

— Я попался в ловушку, Коттон. Хоскинс позвонил от вашего имени и попросил меня прибыть на южный конец Литл Нек-Бей. Он сказал, что я должен опознать убийцу Боумана. Конечно, я помчался как молния. По пути он меня обогнал и оттеснил вправо. Мне пришлось подчиниться, иначе я врезался бы в него.

Хобарт вздрогнул, когда врач раздвинул его волосы и стал рассматривать рану.

— «Не двигайся, — сказал он. — Если ты сваляешь дурака, завтра мне придется позаботиться о новых боеприпасах!»

— И?

— У него в руке был пистолет. Я должен был поехать с ним на фирму и отдать материалы. Когда я отказался, он потребовал назвать шифр сейфа. Утром я передал материалы двум офицерам из Вашингтона, но не сказал ему об этом. Один раз Хоскинсу пришлось резко затормозить, и тут я распахнул дверь и выскочил из машины. При этом несколько раз перевернулся и остался лежать на тротуаре. Я хотел встать и убежать, но лодыжка мне больше не подчинялась. Конечно, у меня уже не было шансов сбежать от Хоскинса. Он тут же догнал меня и ударил пистолетом по голове. Дальше я ничего не помню. Я очнулся, когда там уже была полиция. Остальное вы знаете.

— Хоскинс тем временем подрядил взломщиков и попытался вскрыть ваш сейф. Сам Хоскинс от нас, к сожалению, улизнул, но двух мы сумели задержать.

— Удачи вам! — пожелал Хобарт, когда мы покидали больницу.

— Хоскинс ехал на «фрейзере», — сказал Фил. — И Глисон тоже.

— Возможно, это одна и та же машина, — предположил я. — Быть может, Глисон вовсе не босс, хотя так утверждали Карло Велути и Брик Лоу, а Глисон и Хоскинс работают вместе. Хоскинс мог уговорить Глисона пойти на попятную.

Допрос Меннинга и Майера не принес ничего нового. Они показали, что Хоскинс подрядил их в их любимой пивной за два часа до взлома в кабинете Хобарта. Так вполне могло быть.

«Фрейзер» часом позже был найден полицией под мостом Хелгейт в Астория-парке. Очевидно, Хоскинс бросил машину и продолжил свое бегство в метро. На заднем сиденье были обнаружены свежие следы крови, вероятно, из раны на голове Хобарта.

Госдепартамент тем временем не дремал и направил запросы ряду иностранных посольств. Хотя мы теперь представляли, кто идет на торговлю материалами, важно было получить подтверждение. Служащие посольств, получившие разрешение, уверенно опознали Хоскинса по фотографии.

В половине одиннадцатого позвонил хозяин закусочной на 14-й улице и сообщил, что Фреди Глисон стоит у его стойки и заказывает пару горячих сосисок. Но когда мы примчались туда, хозяин с сожалением пожал плечами.

— Он уже ушел.

— Вы уверены, что это был Глисон? — Я подсунул ему фотографию.

— Совершенно уверен. Разумеется, он выглядел не так хорошо, как на фото. Как затравленный волк, понимаете? Потому я и обратил на него внимание.

Конечно, я это хорошо понимал. Мы поблагодарили хозяина и вышли на улицу.

На 14-й улице масса киосков и палаток. Это большей частью дощатые будки с выступающим вперед навесом, под которым болтается голая лампочка. Мы прошли по ним с фотографией Глисона в руках.

— Да, я видел его, — сказал седовласый старик, глядя на нас сквозь темные очки. — Сначала я решил, что он хочет купить колу, так как он стоял поблизости. Я уже открыл окошко, но он быстро ушел.

— В каком направлении?

— В сторону консервной фабрики! Видите маленький дом рядом? Он принадлежал отцу мистера Селкирка, который в подвале занимался производством мясных консервов. Они бросили дом, когда предприятие разрослось. Он вошел туда!

Я сделал знак Филу. Окна были темными, вероятно, в доме давно никто не жил.

Рядом с главным крыльцом несколько ступеней вели к входу для поставщиков. Эти старые дома строились когда-то по образцу английских городских домов состоятельных людей.

— Здесь, — сказал Фил. — Здесь окно разбито.

— Внутрь, Фил! Может быть, он еще там!

Я просунул руку через разбитое стекло и открыл задвижку окна. Нижний край располагался так низко, что мы без проблем проникли внутрь прямо с лестницы. И попали в помещение, которое раньше могло служить кухней, но теперь было холодным и пустым. Дверь была открыта. Мы осторожно двинулись дальше, хотя и не надеялись, что Глисон прячется здесь, внизу.

По узкой лестнице прошли в обширную прихожую. Строитель явно пытался создать впечатление зала господского дома, хотя в его распоряжении не было достаточной площади для осуществления такого замысла. Вокруг стояла мебель, покрытая пылью.

Мы обошли первый этаж. Соседние комнаты были задуманы как приемные, и выглядели нежилыми.

На верхнем этаже что-то упало. Тяжелый предмет, может быть, кувшин или ваза. Мы двинулись по лестнице наверх.

Глисон, оказывается, и не думал скрывать свое присутствие — был уверен, что он в доме один.

Ступени лестницы заскрипели под шагами Фила.

— Проклятие! — Он не произнес этого вслух, но я видел, как зашевелились его губы.

Мы стояли на лестничной площадке без всякого прикрытия. Наверху кто-то вышел из комнаты. Хотя человек старался ступать тихо, но на таком полу, который не красили, вероятно, уже много лет, это было безнадежно. Мы ждали, Фил прижался к стене, я — к перилам лестницы, оружие в руках наготове.

— Стоять! — крикнул я, когда наверху в коридоре появилась тень, и одновременно бросился вверх по ступеням. Тень снова скрылась за углом. Когда я оказался в коридоре, Фил уже стоял рядом.

Заглянуть в комнату, полагая что в ней находится человек с огнестрельным оружием, требовало времени. Но Глисон не мог от нас ускользнуть. Вряд ли он пошел бы на риск, прыгая из окна второго этажа.

— Что это? — удивленно спросил Фил, когда мы вошли в помещение, которое, судя по виду, было когда-то столовой. На боковой стене имелось что-то вроде стенного шкафа, за стеклом которого двигались два толстых пеньковых каната, один вниз, другой вверх.

— Старомодный подъемник для блюд, — сказал я и сообразил, что произошло.

Глисон сел в корзину и сейчас по тесной шахте ехал вниз. Я схватил один из двух канатов и попытался задержать его. Чувствовалось, как Глисон внизу сопротивлялся подъему обратно. Но затем канат соскочил с блока и заклинился.

— Он сел прочно, — крикнул я напарнику. — Теперь он в наших руках!

Но радость оказалась преждевременной. Я почувствовал дрожь каната, который все еще держал в руках. Внезапно натяжение пропало. Параллельный канат взвился вверх, скользнул по блоку и упал в шахту.

— Он перерезал канат, — проревел я и бросился из комнаты. Шахта подъемника оканчивалась, вероятно, в кухне, через которую мы проходили. К сожалению, мы не обратили тогда на это внимания. Пока я осматривал кухню, Фил оставался у окна. Я осветил фонариком нижний конец шахты подъемника. Он находился на уровне пола. В пол была врезана деревянная плита, на которой лежали остатки перерезанных канатов.

— Он бежал! — сообщил я Филу, уже вылезая в окно. Снаружи на улице стоял коп, окликнувший меня.

— Эй, что вы здесь делаете?

— Коттон, ФБР, — быстро бросил я, доставая удостоверение. — Вы не видели выходящего отсюда мужчину?

— Нет. Я давно стою здесь, потому что…

— Сообщите в участок, но не отходите отсюда!

Я уже снова был в подвальном этаже. Фил перенес ногу через подоконник.

— Полезай назад, на первый этаж, — указал я ему примерное направление. В прихожей было открыто окно, которое до этого мы видели запертым. Прежде чем выпрыгнуть во двор, простиравшийся внизу, я осторожно выглянул наружу.

В тридцати ярдах за ним вырастала стена высоких многоэтажных зданий. Свет фонарей отражался от намоченного дождем асфальта. На погрузочной эстакаде промелькнула фигура, я скорее догадался об этом, чем заметил. Я рванулся через двор, оперся двумя руками об истертые доски и вскочил на эстакаду. Торопливые шаги прошлепали по асфальту, громыхнуло железо. Глисон спрыгнул вниз с другого конца и нашел открытую дверь.

Подбежал Фил.

— Сюда, внутрь, — крикнул я. Оставалось только эта дверь, на протяжении тридцати ярдов по фасаду других не было. Дверь была лишь прикрыта, не заперта. Я включил свой фонарь, несмотря на опасение, что Глисон выстрелит.

Там были сложены большие стопы луженой белой жести, должно быть, для изготовления консервных банок. Через помещение проходила лента транспортера, разделявшая его на две части.

Внутри здания снова хлопнула дверь. Я перескочил через транспортер и погнался за беглецом. Как при игре в кошки-мышки носились мы между штабелями жести, которыми был загроможден зал. И точно так же, как это делают играющие дети, я внезапно остановился, изменил направление и двинулся в другую сторону вокруг штабеля.

Человек бежал прямо на меня. Он уже выдохся. Руки повисли в изнеможении, дыхание стало прерывистым, глаза как у собаки, побитой хозяином.

Я осветил карманным фонариком его лицо. Дни бегства здорово его измотали. Наручники с лязгом защелкнулись на его запястьях.

— Я не знаю, — апатично пробормотал он, когда я спросил о местонахождении Хоскинса.

— На чьей совести взрыв на предприятии Хобарта?

— Я не знаю. — В ответ все то же вялое бормотание.

— Почему ты застрелил Боумана?

— Это не я. Я не знаю, кто это был.

Когда мы шли через фабричный двор, дождь лил как из ведра. Нам пришлось подхватить Глисона под руки, иначе он бы рухнул и остался лежать. Теперь, когда все было кончено, силы окончательно его оставили.

В бюро посадили его на стул и сняли наручники. Тут же голова его упала на грудь, руки свесились, как у куклы. Я налил виски. Дрожащими пальцами он схватил стакан. Когда снова хотел поставить его на письменный стол, стакан выпал у него из рук. Говорил он так тихо, что мне было трудно его понять.

— Я открыл счет для Лири по поручению Хоскинса. С помощью взрыва он хотел вынудить Хобарта передать ему материалы проекта. Нет, он не собирался входить в пай с Хобартом. У него не было таких денег. Он только хотел, как бы в качестве залога, взять материалы и с ними скрыться.

— План не удался, — кивнул я. — После этого тебе поручили войти в доверие к Хобарту и попытаться овладеть материалами путем взлома.

— Это было нетрудно. Мейбл училась в школе вместе с женой Хобарта. Она позвонила, сообщила, что на несколько дней приехала в Нью-Йорк и спросила, не может ли как-нибудь их навестить.

— Из этого тоже ничего не вышло, — проворчал Фил.

— У Хоскинса появился план похитить миссис Хобарт. Он выскреб остатки из своего кошелька и нанял двух гангстеров…

— Брика Лоу и Карло Велути. Дальше!

— Материалы проекта меня не интересовали. Это не по мне. Я связался с ними, только чтобы забрать у Хобарта деньги.

— И потом обмануть и своих сообщников, и заказчика!

— Ну да. Это было у меня на уме, и я укрылся с Мейбл в гараже на Вели-стрит. Как Хоскинс меня там нашел, я не знаю, но, на мое счастье, он не догадывался, что я хотел его обмануть. Мы встретились на старом кладбище на Фултон-стрит. Он сказал, что все лопнуло и мне нужно как можно скорее покинуть город. Когда я вернулся в гараж, Мейбл там уже не было, вы ее арестовали.

Это было не так, она к нам пришла добровольно, но это доказывало, что опять один хотел обмануть другого. Когда Хоскинс задумал завладеть материалами проекта, он пытался заставить партнера исчезнуть.

— В гараже я больше оставаться не мог. Денег у меня тоже не было. Их хватало лишь на пару сосисок.

— Кто застрелил Руди Боумана?

— Наверное, гангстеры Хоскинса. Я не знаю. Я как-то спрашивал его, но второй раз не осмелился. Он пришел в такую ярость, какой я никогда не видел.

— Где он сейчас?

— У него масса убежищ. Может быть, он уплыл на моторной лодке.

— Минутку, — прервал я. — Что за моторная лодка?

— Маленькая, но очень быстроходная. Он называл ее своим страховым полисом. Она стояла у Литл-Бей.

Значит, вот почему Хоскинс от моего имени вызвал Хобарта к Литл Нек-Бей! Я взял трубку и попросил соединить меня с водной полицией.

Через десять минут позвонили уже мне.

— У нас есть донесение насчет моторной лодки, мистер Коттон. Она исчезла со стоянки. И никто не знает, когда это произошло. Она могла уйти в Лонг Айленд-саунд, в Ист-Ривер или в Гудзон, так как для открытого моря не годится. Зато она маневренна и быстроходна, просто гоночный глиссер, как мне говорили!

— Разводите пары и доставьте сюда эту лодку, — сказал я.

Фреди Глисону предъявили ордер на арест и отправили в камеру. Заглянул Фред Нагара.

— Ты кстати, — кивнул я. — Вы с Бобби производили обыск в квартире Хоскинса. Хоскинс — организатор взрыва на предприятии Хобарта. Вероятно, один из его людей застрелил Руди Боумана!

— Если все ясно, для чего же тогда я тебе еще нужен?

— Потому что ты обыскивал квартиру Хоскинса. Я ищу указаний, где он мог спрятаться!

Фред бросил шляпу на письменный стол и устроился в кресле.

— У тебя здесь мое донесение?

Я вытащил его из стопки бумаг и протянул лист через стол. Коллега углубился в него, я тем временем закурил и достал из ящика стола три стакана.

— Вот, Джерри: входной билет в «Гудзон-палас». Полагаю, речь идет о кинотеатре, который находится в Ирвингтоне, прямо на берегу Гудзона. Я однажды случайно там был.

Ирвингтон расположен в двадцати милях к северу от Бронкса на Гудзоне.

Я позвонил шерифу. Тот терпеливо выслушал мой рассказ.

— Какие у вас основания полагать, что Хоскинс скрывается здесь?

— Мы нашли билет в кино. Он в последние дни посещал «Гудзон-палас».

— Это еще не значит, что он тут прячется, — возразил шериф. — Утром я проверю в отеле.

— Мы не можем ждать. И едва ли он станет жить в отеле. Я полагаю, скорее в охотничьей хижине, в летнем домике или в чем-нибудь подобном. Мобилизуйте своих людей и прочешите окрестности!

— Прочешите окрестности! — повторил он. — Как вы это себе представляете? Ирвингтон не деревня!

— Я знаю. Но все равно попытайтесь. И сразу звоните мне, если что-то найдете!

Он ворчливо пообещал, но у меня создалось впечатление, что он тут же опять укроется с головой одеялом.

Фил в своем кресле зевал от усталости. В это время очень трудно сопротивляться сну.

Я подошел к окну и распахнул обе створки. Внизу на 69-й улице слышались выхлопы барахлившего двигателя запоздавшего автомобиля.

— У тебя сигареты остались?

Фил подвинул через стол свою пачку. Телефон зазвонил.

— Послушайте, Коттон! Говорит шериф Хейв из Ирвингтона! Я только что разговаривал с женой. Она сказала, что на Пайн Пойнт есть лодочный сарай, в котором некоторое время назад появился один мужчина, который может быть Хоскинсом. Пайн Пойнт — это своего рода мыс, выступающий в реку.

— Немедленно возьмите его под контроль, шериф.

— Сделаем! — Связь прервалась.

Я вопросительно посмотрел на Фила, который в этот момент медленно опускал на рычаг вторую трубку.

— Вероятно, мы тянем пустышку, Джерри!

— Несмотря ни на что, мы едем, Фил! Мне надоело сидеть на месте.

— Ты останешься здесь, — сказал я Фреду Нагара, который покорно повесил свое пальто на крючок, а сам уселся за мой письменный стол.

— Я оставлю рацию в машине включенной. Оставайтесь на связи. Если здесь что-то случится, сразу же дай знать!

Когда мы приехали в Ирвингтон, некоторые люди уже шли на работу, подняв воротники пальто. Шериф сидел в своем кабинете и дымил первой за этот день сигаретой.

— Ваши указания не совсем полны, — сказал он виновато. — Но раз вы сами приехали, в этом что-то есть. Почему вы раньше не сказали мне об этом?

— Наше присутствие вовсе не означает, что мы правы в своих предположениях, шериф. Возможно, Хоскинс вовсе не в Ирвингтоне и все это лишь досадная случайность. Как дела на Пайн Пойнт?

— Один из моих людей наблюдает за сараем. Мыс у берега очень узкий. Ярдов десять. Там достаточно одного человека.

— Едем туда, — сказал я.

Мы пересекли Ирвингтон и свернули на север, к берегу Гудзона. Дома стали реже, дорога хуже. Под могучей елью мы оставили «ягуар» и дальше пошли пешком. Я ощутил близость реки, вскоре дорога перешла в узкую дамбу.

— Мы пришли, — сказал шериф.

Из-за куста вышел молодой человек, коснулся указательным пальцем своей широкополой шляпы и с любопытством осмотрел нас.

— Это Чарли Бредфорд, — пояснил Хейв.

Мы кивнули друг другу.

— Коттон и Деккер. Как дела, Чарли?

— Он там один. Я видел свет его карманного фонарика.

— Вы останетесь здесь, — прошептал я Бредфорду, когда мы достигли конца дамбы, где мыс расширился.

Шериф вел нас, Фил и я топали за ним по мягкой траве.

Перед нами показались из холодного утреннего тумана постройки. Это был лодочный сарай, задняя часть которого покоилась на мощных брусьях, которые проходили под всем строением. Передняя часть опиралась на сваи, забитые в дно береговой отмели. Стены из неструганых досок, с крошечными окошками. Плоская крыша покрыта жестью.

Шериф и я пошли дальше, в то время как Фил занял пост у ближней стены сарая. Плечом к плечу мы поднялись по скользким ступеням. Шериф нажал на ручку. Дверь оказалась незапертой и открылась. Слева, со стороны реки, помещение было перегорожено барьером, рядом узкая лестница вела к воде. Со своего места я не мог разглядеть, была ли там лодка. Деревянная решетка выступала над поверхностью воды на ширину ладони и преграждала выход к реке.

— Алло! Есть здесь кто-нибудь? — крикнул шериф. Ответа не последовало.

— Вы уже бывали здесь? — спросил я его. Он покачал головой.

Мы занялись той частью сарая, которая стояла на земле. В середине имелась дверь на скрипучих петлях. За ней открылся коридор с дверями по обе стороны. Первое помещение с левой стороны служило для хранения материалов, используемых при ремонте лодок. В следующем стояли две обычные койки с цветастыми покрывалами, в которые глубоко въелась пыль. Затхлый воздух доказывал, что здесь долгое время никого не было и никто не заботился о свежем воздухе. Покрывало с нижней койки лежало на полу, вместо него было постелено шерстяное одеяло. Когда я указал на это, Хейв кивнул.

Если Чарли Бредфорд, помощник шерифа, не уснул под кустом, человек еще должен находиться в лодочном сарае. Я достал свой револьвер из кобуры. При осмотре следующих помещений мы были осторожнее. Рядом со спальней располагалась еще одна, однако здесь кровати были нетронуты. Зато в крошечной кухне мы нашли консервную банку из-под тушенки. Остатки мяса на краях еще не засохли.

Через окно я увидел стоящего снаружи Фила и открыл задвижку.

— Иди сюда! Если здесь вообще кто-то есть, нам придется обыскать сарай!

Жилую часть можно было оставить без внимания, так как мы ее уже тщательно осмотрели. Следовало сосредоточиться на самом лодочном сарае.

Мы вернулись по коридору назад, миновали скрипучую дверь и вошли в большое помещение, занимавшее добрых две трети всей площади. Я оперся на барьер и ждал Фила.

— Здесь! — вдруг с волнением произнес Хейв. Его рука указывала на решетку, преграждающую вход лодок. Теперь ее верхний край возвышался над поверхностью воды на добрых два ярда. Я спустился по лестнице к лодочному причалу. Пустые бочки из-под масла, поддерживающие уложенные на них доски, ушли глубже в воду, вся конструкция начала качаться. Такие же плавучие мостки были проложены на внутренней узкой стороне ниже барьера, что позволяло выходить на воду с двух сторон. В бассейне находилась одна-единственная лодка, которая была с трех сторон окружена мостками и вбитыми сваями.

Это была гоночная лодка с подвесным мотором. Она, медленно разворачиваясь, скользила к выходу. В растерянности я уставился на низко сидящую в воде лодку — в ней не видно было ни души.

Но тут я нашел решение загадки! В воде рядом с лодкой плыл человек и пытался вывести ее на реку. Я не мог попасть на другую сторону, так как там не было мостков, потому промчался по своей стороне до решетки. Та поднималась и опускалась с помощью рукоятки, укрепленной в металлическом ящике на толстом брусе. Открыв ящик, я хотел было опустить решетку, но быстро это не получалось. Я мог упустить незнакомца, и не оставалось ничего другого, как прыгнуть в ледяную воду.

Я сорвал с себя пиджак, обувь и, прежде чем оттолкнуться, набрал воздуха.

Грязная вода пронзила кожу тысячами раскаленных игл. Я взял курс и поплыл быстрым кролем, чтобы поскорее догнать лодку и человека, который хотел таким образом провести нас. Я услышал крик, но не мог понять, кто кричал и что именно.

Человек, который прятался за лодкой, тем временем заметил, что его хитрость разгадана. Он двигал лодку перед собой быстрыми толчками, та уже была под решеткой. Конечно, для такого метода требовались сила и время. Это могло продолжаться лишь до тех пор, пока я его не догнал. За четыре-пять гребков я достиг лодки, поднял голову из воды и услышал, как он с другой стороны пыхтит от напряжения. Набрав в легкие воздуха, я нырнул под корпус лодки.

Когда вынырнул, увидел перед собой свисающие с борта ноги. Он пытался из последних сил залезть в лодку, я же попробовал опередить его — ухватился за борт двумя руками и подтянулся. Маленькая лодка была не в состоянии выдержать такую нагрузку на один борт, она закачалась и угрожающе накренилась. Вдруг борт лодки снова поднялся, поток грязной воды ударил мне в лицо. Это постарался мой противник, которому удалось все же забраться внутрь. Он теперь стоял посередине, широко расставив ноги, насквозь мокрый и задыхающийся от напряжения.

Это был Хоскинс. Он стал бить ногами по моим рукам. Я вынужден был разжать их, но сейчас же ухватился снова. Хоскинс нагнулся и поднял со дна лодки металлический черпак. Теперь он наклонился через борт и ударил меня тяжелой железкой. У меня не оставалось выбора — пришлось отцепиться.

У него теперь было несомненное преимущество. Со своей безопасной позиции он мог без труда со мной покончить. Двумя быстрыми толчками ног я покинул пределы досягаемости. На берегу появился Фил с револьвером в руке, но расстояние было велико для прицельного выстрела.

Хоскинс, все еще с черпаком наготове, подполз к корме и запустил мотор. Мне оставалось лишь бессильно смотреть, как винт делал первые обороты. Лодка пришла в движение, нос задрался вверх, затем она в белом буруне брызг выскользнула на реку, оставляя за кормой бурлящий пенный след. С берега грохнул Фил. Пули взбили за кормой несколько фонтанчиков, но в мотор не попали.

Я взял курс на берег. Фил как раз перезаряжал оружие. Вдруг он поднял револьвер и пальнул в воздух, чтобы привлечь мое внимание, но я уже и сам слышал.

Позади меня раздался треск и грохот, прервавшие тонкое жужжание мотора. Еще несколько оборотов, затем над рекой воцарилась тишина. Я повернул голову и издал ликующий крик.

Хоскинс посадил лодку на камни!

Эту внезапную случайность он предусмотреть не мог. Он качнулся вперед и не смог удержаться — ноги зацепились за борт, и он шлепнулся в воду. Я замерз так, что мои зубы стучали как пятитонка, груженная металлоломом, но сейчас я предпринял двухсотярдовый заплыв. Лодку, должно быть, распороло от носа до кормы. Она наполнится водой и затонет в течение минуты. Хоскинс не всплыл, но у меня и не было времени его высматривать.

Мои руки и ноги работали в такт как машина. Жаль, что поблизости не было никого с секундомером — я был убежден в том, что улучшил свой личный результат.

В пяти ярдах передо мной плавали бумажный пакет и банка из-под масла. Все еще никаких следов Хоскинса. Он мог быть ранен или нырнуть, увидев меня. Я решил это проверить. Набрал воздуха и погрузился в воду. Все, что мне удалось поймать — насквозь промокший пиджак. Я оттолкнулся ногами и снова вынырнул.

Значит, Хоскинс все еще был внизу и за это время на поверхности не появился. Я подождал еще полминуты, но потом мне стало ясно, что никто не сможет так долго продержаться под водой. Должно быть, Хоскинса оглушило, возможно, он потерял сознание. Сильно оттолкнувшись, я снова нырнул, но уже глубже. Мой запас воздуха был уже исчерпан, когда я разглядел перед собой что-то темное.

На этот раз мне повезло. Из последних сил я вытащил Хоскинса на поверхность, приподнял его голову и положил себе на спину. Это длилось до тех пор, пока Фил, который зашел на мелководье, не принял мой груз. Задыхаясь и спотыкаясь, я поднялся по склону на берег и рухнул в траву. Фил тем временем пытался вернуть Хоскинса к жизни.

— Он снова дышит, — крикнул он мне. Я поднялся на ноги, чтобы раздобыть врача.

По протоптанной вдоль реки тропе навстречу шли шериф Хейв и Бредфорд.

Фил вел «ягуар». Я сидел в санитарной машине, закутанный в шерстяное одеяло.

— Он не хотел отдавать мне материалы проекта, — вяло бубнил Хоскинс со своих носилок. — Но они у него были, это он сам мне сказал. Я пришел в «Герцог» без оружия, так как думал, что все пройдет гладко. Но он уперся, угрожал полицией. Я потерял терпение, мы схватились. Вдруг он выхватил из кармана пистолет. Я перехватил его и тут…

Он указал рукой на свою одежду, лежавшую на полу.

— Здесь письмо.

Я рассказал, какие меры предосторожности принял Руди Боуман.

— Когда я узнал это от вас, было уже поздно. Как же я мог догадаться об идее с микроточками?

— А Глисон?

— Можете посадить его на электрический стул с подложенной ручной гранатой.

— Сначала он сядет рядом с вами на скамью подсудимых, Хоскинс. А в зале будут сидеть вдовы жертв с предприятия Хобарта. Сможете вы посмотреть им в глаза?

Он отвернулся к стене.

Примечания

1

Игра слов — colons (колонисты) и colonels (полковники). (Примеч. пер.)

2

Английская мера веса, 1 стоун равен 6,34 кг. (Примеч. пер.)

3

Военная разведка. (Примеч. пер.)

Content

Джеймс Монро. Торговец смертью
Адам Даймен. Большие гонки
Джерри Коттон. Плейбой и его убийца

Джеймс Монро Торговец смертью (Пер. с англ. И. Кубатько)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Адам Даймен Большие гонки (Пер. с англ. И. Кубатько)

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Джерри Коттон Плейбой и его убийца (пер. с нем. И. Кубатько)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания