Прасолов Владимир Георгиевич

Золото Удерея

Золото удерея

Владимир Прасолов

Тихий закат разливался над рекой. Багрянец всеми оттенками пронизывал высокие кучевые облака уходящие в горизонт. В небе царила причудливая, неспешно меняющаяся картина. Лучи солнца, пробиваясь на излете, высвечивали в вышине легкую пелену, отчего небосвод казался бархатным золотым куполом. Мальчишка лет десяти, обняв руками голые коленки, сидел у небольшого костра на крутом яру широко раскинувшейся реки. Его выгоревшие на солнце, слегка волной, русые волосы пошевеливал теплый ветерок. Он, заворожено смотрел голубыми глазами на этот огромный и непонятный ему небесный мир. Мир, в котором все было так красиво и загадочно. В его воображении облака то преображались в замки и дворцы, парящие над густой синевой таежных сопок. То ему казалось, что они живые, сверкающие всеми красками заката, зовущие в неизведанные дали невесомые и призрачные корабли. Он сажал их себе на ладошку, и следил, как они уползали с нее медленно и осторожно.

На углях костра, нанизанные на тонкие ветки, пеклись, покрываясь розовой корочкой, небольшие рыбешки. Снизу, с реки, слышались озорные ребячьи крики и плеск воды.

– Федька! Пошли с нами морды проверять!- Мальчишка встал, подошел к краю обрыва.

– Идите без меня – крикнул он ватаге ребят. Когда солнце, залив малиной небосвод, почти зашло, мальчишка спустился к воде. Вытащил из под камня снасть и бережно, кольцами, уложил лесу, плетеную из конского волоса. Взяв из берестяной бадейки крупного выползка, осторожно не прокалывая червя лишний раз, наживил на большой железный крючок. Плюнув на наживу, раскачал рукой грузило и ловко бросил снасть в воду. Леса упала точно и без натяга, мальчишка подтянул ее и, присев на корточки, замер. Течение заставляло слегка вибрировать жилку, иногда она ослабевала и мальчишка осторожно, что бы не сорвать грузило со дна, подтягивал ее на себя. Густая темнота накрывала землю, тайгу, реку. Тихо. Только всплески играющей рыбы. Звезды, прорываясь сквозь облака, бликами играли на темной массе движущейся воды. Он терпеливо ждал. Резкий удар и леса ослабла. Мальчишка вскочил и, быстро перебирая руками, стал выбирать слабину и вот он почувствовал - что - то живое и сильное бьется в глубине, заставляя его, то шагнуть в воду, то, отпуская, пятиться на берег. Несколько минут борьбы и, уставшая сопротивляться рыбина, пошла без рывков. Мальчишка с колотящимся от восторга сердцем выбирал и выбирал лесу, пока к его ногам из воды не вылетел, поддернутый последним рывком, крупный налим. Оттянув подальше от уреза воды, мальчишка, в темноте нащупал ногой скользкое извивающееся тело, прижал и несколько раз ударил камнем. Налим затих. Подхватив под жабры, мальчишка с трудом поднял рыбину и, взвалив ее на спину, потащил вверх, по еле ощутимой босыми ногами тропке, к костру. Наскоро перекусив жареными рыбешками, мальчишка смотал снасть. Вспоров, выпотрошил налима, уложил в заплечный мешок и смело зашагал по знакомой тропинке домой.

Деревня встречала его мерцающими огоньками в слюдяных окошках изб, лаем собак, чьими-то пьяными криками от заезжего двора. Все как обычно, деревня теперь засыпала поздно. Проезжий путь, проложенный через нее, постепенно менял сложившийся веками размеренный деревенский уклад. А изменилось все. Несколько лет назад, где - то там, на реке Удерей, старательский люд нашел золотые пески. С ранней весны, еще по снегу, спеша Ангару по льду перейти, потянулись ватаги через деревню, на север. По двое, по пятеро, а то и дюжиной шли, пешком и на лошадях, телегами и повозками, а больше пешком, шли и шли со всей России. Кто - по слухам от бывалых людей, в надежде разбогатеть в одночасье, шли к Удерей реке. Кто - сам по себе, воли да удачи искать в этих необжитых таежных краях. С той весны и стали в деревне замки на двери вешать - лишняя трата, да с ключами забота. С другой стороны, веселее стало. Деревенский богатей Иван Авдеевич Никифоров, подсуетился, съездил в Енисейск, бумаги справил, да кабак открыл рядом с заезжим двором. Вот в тот кабак, Федор и носил свежую рыбу, за нее, прыщавый Епифан, что за стойкой стоял, булку хлеба давал, а то и деньгами платил. Немного, да все в доме прибавка. После того, как сгинул в тайге отец Федора, трудно стало жить. Бабушка обезножила уж как год. Мать да две сестренки младшие при одних то его мужицких руках. Небольшое хозяйство кормило, корова, лошадь, козы, куры, вся эта животина кормов на долгую зиму требовала, потому Федору не до ребячьих забав было. Днем управлялся с хозяйством, помогал матери, вечером бегал на Ангару, ловил налимов на отцовскую снасть.

Федор подошел к заезжей избе. Несколько привязанных у коновязи лошадей и крытая, на больших тонких колесах, фура, были у избы. Такой необычной телеги Федор еще не видал – прямо шатер на колесах. Это хорошо, подумал он, значит Епифан кривить рожей не будет, возьмет рыбу и заплатит. Гостей заезжих кормить будет свежей ухой.

Федор смело шагнул в широко распахнутые двери кабака, в гул пьяных голосов.

– Это что за отрок? – Услышал чей - то грубый голос Федор. Он осмотрелся и в полутемном зале, сквозь висящий табачный дым, смешанный с винным духом, увидел сидевшую за большим покрытым скатертью столом компанию. В центре, в малиновой шелковой косоворотке сидел и смотрел на него широкоплечий, скуластый мужик, из кольца в кольцо черные волосы и борода. Его озорные с хитринкой глаза ни как не вязались с хриплым грубым голосом. – Кто таков сказывай?- повторил он свой вопрос и все сидящие за столом, обернувшись, пытливо посмотрели на оробевшего Федора. - Федор, Васильев сын, Кулаков - назвался мальчишка.

- А не рано ль тебе Федор Кулаков по ночам в кабаки заходить? -

- Я не для блуда пьяного сюда пришел, я рыбу принес, свежую, с реки – ответил Федор.

- Так значит мы здесь блудом занимаемся, ха, ха, ха!- громко захохотал бородач – А он по делу зашел, во как! –

- А ну показывай рыбу. Мы ее купим, если не брешешь! -

- Брешут собаки, а я всегда правду говорю - с этими словами Федор снял с плеч мешок и ловко развязав его, вывалил на свободный стол налима.

- Ого, вот это зверюга – воскликнул сидевший ближе к столу мужик.

- Знатная рыбина!- Прогудел прокуренным басом еще кто – то из сидевших за столом.

В это время из каморки вышел Епифан и, увидев на столе налима, гнусаво закричал – Ты че Федька, рыбу вывалил на стол, тащи ее сюды, возьму, так и быть –

- Не дядя, погодь. Эту рыбину я сам покупаю, ты ее после своим кухаркам отнеси, пусть готовят - твердо сказал бородатый, пытливо разглядывая Федора. – Никак сам поймал?-

- Сам – ответил Федор.

- Во брешет пацан, а! – крикнул кто - то из мужиков. Федор насупился готовый ответить что - то, но не успел. Епифан, стоя у стойки вдруг вступился за него. – Сам он ловит, безотцовщина, точно говорю, батька его уж второй год, как в тайге пропал.-

Тишина, наступившая в кабаке, вдруг разорвалась грубым, но веселым голосом бородача.

– Ну, раз такое дело, Степан, ну - ко достань кошель!-

Здоровенный детина с русой бородой, вытащил из-за пазухи увесистый кожаный кошель и поставил его перед бородачом. Тот, развязав шелковую веревку, запустил в него свою пятерню и, вытащив, положил на белую скатерть стола, чуть меньше голубиного яйца окатыш желтого цвета. – Что артель скажет, не дорого платим мальцу за рыбу?- Подмигнув Федору, спросил бородач у своих товарищей.

- За правду, за смелость, за удачу – достойно!- Громко и весело, под одобрительный шум артельщиков, сказал за всех Степан. – Плати Семен, эй, чо встал, как пень, забирай рыбу на кухню, жареную хочу!- Епифан, не сводя глаз с золотого самородка, невпопад укладывал скользкую рыбу в фартук. – Ой, подфартило тебе Федька, ой подфартило, надо ж так а…- шептали его губы.

- Держи малец, мамке отдай!- протянув ему окатыш, сказал бородач.

- Что это?- спросил Федор, взяв его в ладонь.

- Это золото, парень, самородное, с Удерей - реки! Смотри не утеряй, за этот самородок хорошего коня купить можно!-

Федор низко поклонился артельщикам и протянул назад самородок – Нельзя так, я вам налима, а вы мне коня –

- Не сумлевайся сынок, бери, сделка честная, старательская - зажал ладонь мальчишки с самородком старый артельщик. – Раз артель решила, значит, твой налим того стоит! Верно говорю, мужики?-

- Верно, верно! – раздались голоса.

- Все, иди сынок домой, до матки, обрадуй ее добычей, а мы тут, как ты говоришь, пьяным блудом займемся – с хохотом закончил артельщик.

Федор пулей вылетел на улицу и побежал домой. Дома мать уже уложила девчонок и, сидя у лучины, пряла. – Мама, смотри, что мне артельщики за налима заплатили – раскрыв ладонь показал Федор матери самородок. – Что это сынок?- на секунду оторвавшись от пряжи, спросила мать. – Мам, это золото самородное, за него коня купить можно!-

- Пошутили наверно над тобой мужики –

- Нет мама, смотри - и Федор положил перед ней окатыш.

Мать взяла самородок в руку, взвесив на ладошке, посмотрела на неровную, матово блестевшую поверхность. – Может правда золото, положи сынок за божницу, утром у соседа спросим, он на артельных работал, точно скажет что это –

Федор стоял перед мамой, ожидая какой-нибудь похвалы и мать, глянув на него, прижала к себе костлявое, но крепкое тело сына – Добытчик ты мой – Она ласково поцеловала его в щеку и отпустила. – Там в горшке каша, поешь и спать.-

Долго Федор ворочался на полатях и не мог уснуть – И где это загадочная Удерей река?- Поглядев на сопевших рядом сестер, решил - Вот девчонки подрастут, уйду с такой же ватагой золото искать …. –

Прошло десять лет. Многое, что изменилось в деревне. Уж не деревня была, село с тремя постоялыми дворами, пять кабаков, денно и нощно гудели от гостей приезжих да пролетных. Иван Никифоров собственную пивоварню на Енисейском тракте поставил. Пиво знатное, на чистой ключевой воде да хмелю таежном, аж в Енисейск возить стал. Еще больше разбогател. Хоромы под железной крышей справил, одних лошадей две сотни по тракту гостей да грузы таскали. Подросли и окрепли сестры Федора. Да и сам он возмужал не по годам. Высокий и сильный, косая сажень в плечах, копна светлых слегка волнистых волос на голове и загорелое волевое лицо с голубыми глазами под черными, как углем рисованными бровями. В общем, девки, со всей округи, заглядывались на Федора, на вечеринках и игрищах не раз бивали его ремнем, вызывая на прогулку наедине, да все неудачно. Не бросал Федор ремень в круг, соглашаясь на предложение, а отдавал ремень дружку своему и тот продолжал нехитрую забаву. Лупил ремнем девицу по мягкому месту и, бросив ремень, по законам игры, уводил ее из круга по темным деревенским улочкам прогуляться. Была и у Федора зазноба, да не ходила она на деревенские игрища, отец не пускал. Да не пускал специально, что бы не виделись они и тому, по его мнению, причина была. Когда дела Никифорова пошли в гору, стали ему потребны работники. Он давно приглядывался к ладному парню, что у вдовой Анастасии Кулаковой подрастал. В прошлом году и подошел к нему, позвал служкой в кабак работать, посулил в приказчики вывести, если справно служить будет. Отказался Федор, дерзко отказался, обидел богатея – Я казацких кровей, в служки к вам никогда не пойду, сам себе хозяин –

Запомнил эти слова Никифоров, обиду затаил на парня, озлобился, когда узнал, что его дочь младшая с этим Федором дружит, встречается и гуляет с ним вечерами. Федор, действительно, еще сызмальства, заприметил смешливую и сообразительную девчонку, с красивым именем Анюта. Вместе, еще подростками, они с компанией деревенских ребятишек бегали на речку купаться, по грибы – ягоды в тайгу ходили. Года на два младше Федора она, какое то время, была выше его ростом и, шутя, задирала его. Он не злился, почему – то, этой девчонке, он прощал любые шутки. Только ей он доверял свои мальчишечьи секреты. Показывал потаенные уголки, где ловилась рыба, где, как на подбор, стояли в тихом бору белые грибы, где сплошным ковром наливалась спелостью брусника. Она свято хранила его тайны, это нравилось Федору. Позже, когда он пошел в рост, она с удивлением наблюдала, как из угловатого мальчишки, он превращался в крепкого высокого парня. Резкий и всегда умеющий дать любому отпор, Федор, все также оставался беззащитен перед этой девчонкой. Анюте это нравилось. Шло время, их дружбу заметили на деревне, стали злословить, женихом да невестой дразнить. Не раз Федору приходилось кулаки в ход пускать, что бы кое - кто языку хода не давал, да это только подогревало сплетни. Отчасти из - за этого, да и потому что подросли, не так часто уже девчонки принимали участие в мальчишеских затеях, только реже они стали встречаться и слухи, как - то сами по себе улеглись. Шли годы. Отец увозил Анюту и два года она жила у его родни в Енисейске, училась в гимназии. Вернулась и подруги плотным кольцом закружили ее в своих девичьих делах. Казалось, забыла она о Федоре, как забывают взрослые порой любимую детскую игрушку. Они взрослели и однажды, случайно столкнувшись на улице, вдруг, как будто впервые, увидели друг друга. Им не нужно было ничего говорить друг дружке, они просто встретились взглядами и, каждый из них, все понял. Густо цвела черемуха той весной, дурманила и кружила голову, а может, им это только казалось, а голову кружило то счастье, которое пьянило их, когда они были вместе. Когда вечерами тайком встречались и до утра гуляли. Взявшись за руки, уходили к реке, там под скалой Колокольчик, жгли костер и мечтали сидя у огня. Не раз уже Федор обнимал и целовал Анюту и она таяла в его сильных руках. Не раз уже Федор, в неистовстве своем, прижимал к себе ее тело и, его руки мягко и нежно убирала Анюта с запретных мест – Федор, любимый, негоже так – целуя его, шептала она. Он подчинялся. Она целовала его и гладила пальцами бешено пульсирующую жилу на его виске, успокаивая и лаская. Проводив ее, он еле живой возвращался домой, томимый желанием и бунтующей плотью мужчины.

- По осени сватов зашлю – как - то решил Федор, засыпая под утро. Утром объявил свое решение матери. Мать подошла и, прижавшись к широкой груди сына, долго молчала. Затем, отстранившись, внимательно поглядела в его глаза. – Правда люба тебе эта девушка?-

- Правда мама, не могу без нее дня прожить – признался Федор.

- А ты ей люб? Пойдет за тебя?-

- Так люб, сколько уж вместе, пойдет конечно. –

- А ты спроси ее.-

- А это надо, мам? Так все ясно, я же чувствую-

- А что - ж вы прячетесь от людей, вечерами да ночами, что – ж днем вместе не гуляете?-

- Так боится она, отец наказал со мной не гулять-

- А как же свататься пойдешь, коль отец ее против? Откажет, не благословит, что тогда?-

- Я уж решил, уйдем, тайно венчаемся в Пашенной часовне, что он нам сделает. Мне приданого ее не надо, мне она нужна.-

- Ой сынок, знаю, не послушаешь ты меня, только голову ты совсем потерял со своей Анюткой. Кто ты и кто ее отец? Подумай. На него пол волости работает. Батюшка откажет в венчании тайном. Не пойдет он против Никифорова.-

- Откажет? – Федор задумался. – Дальше уйдем, в Стреловское село, иль в Казачинское.-

- Ой сынок, не даст он вам уйти, кругом его люди, схватят и забьют тебя, ой горе то какое – заплакала мать.

- Мама что ты, что ты, не плач, может, отдаст он мне Анюту, она ж любит меня, попросит отца сменить гнев неразумный. Нешто он дочери счастия не желает.-

- Молод ты еще, большой, красивый вырос, да разум у тебя еще детский, чистый. Ну да ладно, до осени еще далеко, милуйтесь пока, жизнь покажет –

Лето в тот год жаркое задалось, в самый разгар покосный, тайга загорелась. От молнии разбившей вековой листвяк полыхнула и пошла огненной лавиной, накрывая сопки и увалы. Легкий ветер помогал верховому огню преодолевать небольшие ручьи и речки быстро распространяться, охватывая и пожирая все на своем пути. Тяжелый дым, расстилаясь над Ангарой, плотной завесой закрыл взошедшее солнце. Набатный звон церковного колокола собирал народ. Смешиваясь с утренним туманом, дым вязкой массой висел над землей, першило в горле, заставляя людей кашлять, жгло глаза. Настоятель церкви святого Спаса отец Кирилл был в отъезде, молодой дьякон Василий с иконой в руках встречал народ. Когда площадь перед церковью была полна, Василий поднял над головой икону святого Спаса и все, повалившись на колени, стали молиться. Высокий елейный голос дьякона величественно провозглашал святые слова и толпа вторила ему. Далеко по реке слышна была эта молитва, с высоты Рыбинского утеса на котором стояла церковь растекалась она над водной гладью. Колокольный звон затих. Закончив молитву священник уступил место старосте села Ивану Ивановичу Коренному.

- Земляки! Беда пришла сами видите. Огонь остановить надо, если речку Черную пройдет, сгорит село, неудержим. Верховой огонь по макушкам хлещет, под ним пекло, дышать нечем. Все кто может в руках топоры да пилы держать срочно на баркасы грузитесь и на Черную. Рубить и валить лес по нашей стороне, руководить работами будет Иван Авдеич Никифоров.- Никифоров стоявший за спиной головы выдвинулся вперед и зычно крикнул. - Пятьдесят человек с пилами и топорами на мои баркасы через час, сам поведу, еще сотню мужиков с ведрами, баграми, топорами - на баржи купеческие, что под разгрузкой на винные погреба стоят, через три часа, Митрофан Безруких поведет. Бабы готовьте мужикам харчи на три – четыре дня с собой. Не управимся, прокорм сам подвезу. Иван Косых с парнями с Закатиловки улицы, лошадей три десятка берегом к Черной гоните. Что-б к вечеру были на месте! Пока все, помоги нам бог!- закончил Никифоров и пошел, увлекая за собой толпу, к пролетке. Федор, как и все, внимательно слушавший Никифорова понял, ему вместе с Косым лошадей надо гнать. Не теряя времени, бегом кинулся домой, собрался и, через полчаса, готовый к действиям, был у его избы. Там уже полтора десятка парней стояли толпой, ожидая своего начальника. Скоро вышел Иван Косых, тридцатилетний кряжистый мужик. Коротко стриженая борода не закрывала мощную шею. Тонкий кожаный ремешок наискось опоясывал его крупную голову, прикрывая левую глазницу. Никто не знал, где он потерял глаз, но оставшимся он грозно глянул на собравшихся. Было в этом взгляде что- то такое пронизывающее и пугающее, что заставляло людей подчиниться, отвести свои глаза, как - будто он мог вызнать их мысли сокровенные. Начальственно прошелся, вглядываясь в лица парней. Уже много лет он был при хозяйских лошадях. Хозяйство вел справно, за что у Никифорова и среди люда в почете был. – Так парни, пошли отбирать лошадей. Вот узды, на одной верхом, одну в поводу, сполняйте скоро, управиться к вечеру надоть. –

Тайга горела люто, не щадя ни зверя, ни птицы. Ровным гулом, слышимый издали, дышал огромный пожар. Плотным дымом окутав сопки, сполохами взлетая ввысь, огонь, с ревом и треском, мгновенно превращал вековые сосны в горящие факелы. Ветер, срывая пламя, перекидывал его с одной вершины на другую и оно, обуглив хвою кроны, живыми струями спускалось по стволам вниз. Там внизу было пекло, усыхая, скручивались травы. Гибло все живое. Мелкий кустарник высыхая, горел как порох, превращаясь в огненную лавину. Небольшие ручьи, что были на пути пожара из - за жаркого и сухого лета пересохли. Только речка Черная, с ее болотистыми берегами, заросшими густым ельником, могла стать препятствием для разбушевавшейся стихии. Туда к вечеру и приехали Косых и его команда. Работа уже шла во всю, прибывшие раньше на баркасах мужики валили лес по берегу реки, вырубали молодняк и кустарники. Все это нужно было оттаскивать, чем и занялись приехавшие на лошадях люди. Пожар еще только спускался в пойму реки, но сильная задымленность и жара делали работу людей очень тяжелой. Задыхаясь, с красными от дыма, воспаленными глазами, мужики подпиливали метровые стволы елей и сосен, валили деревья упираясь в них длинными толканами. С хрустом и стоном падали лесные великаны, обливаясь свежей смолой, плакали деревья. Не обращая внимания на людей, через реку переходили лоси, выводками переплывали белки, ходом проскакивали соболя, никто не трогал спасавшуюся животину, не до нее было. Никифоров, в одной коворотке, ходил по берегу, где - то подсказывая мужикам, где - то взяв в руки топор, помогая. Его озабоченный вид и личное участие в тяжелой работе говорили сами за себя. Никто живота не щадил. Федор лошадьми таскал стволы, обработанные рубщиками, на берег Ангары и несколько раз встречался с Никифоровым. Под вечер на легкой плоскодонке к устью Черной приплыли Анюта и еще две девушки. Они привезли несколько корзин с продуктами. Девушки быстро принялись готовить ужин. Здесь же у костра, на берегу в излучине Ангары и Черной, разбили бивак и готовились ужинать все, кто приехал на работы. Здесь не так было дымно, ветерок с реки освежал разгоряченные тела. Многие купались и, смыв с себя пот и грязь, наскоро перекусив, вновь брались за топоры и уходили. На берегу было людно. Федор тоже, отцепив приволоченные бревна, поставил лошадей и, раздевшись, бросился в воду. Проплыв саженками метров пятьдесят лег на спину, некоторое время лежал, отдавшись течению. Затем, развернувшись, быстро поплыл к берегу. Еще с воды он увидел Анюту, она полоскала отцову рубаху, низко склонившись над водой с прибрежного валуна. Их разделяло метров двадцать, Федор нырнул. Прозрачная вода не могла скрыть его приближающегося тела, но Анюта, занятая стиркой, думала о чем-то своем и совершенно ничего не заметила. Когда он, в фонтане брызг вылетел перед ней из воды, Анюта испуганно вскрикнула. Довольный своей проделкой Федор, тут же получил мокрой рубахой, отчего отшатнувшись, подскользнулся и упал в воду. Все это происходило у всех на глазах и вызвало общий смех. Кто - то крикнул – Что ж ты девку так пужаешь, рожать не будет!-

- Так его Анюта, пусть охлынет, иш, выскочил вахлаком!-

Федор не слышал этого крика, вынырнув, он, скользя на камнях, бесшабашно улыбаясь, выбирался из воды. Голый по пояс, в одних облепивших его тело подштанниках, он, по - мальчишески дурачась, прикрывая ладонями то, что высвечивало через мокрую ткань, выходил прямо к ней. Он хотел просто извиниться за неудачную проделку, но получилось хуже. Анюта пунцовая от возбуждения и вдруг нахлынувшего на нее стыда, подхватив белье, быстро, под смех и соленые шутки мужиков, убежала с берега. Федор вылез на берег и, под насмешки взрослых мужиков, молча, не обращая на них внимания, одевался. Он не заметил подошедшего Никифорова. Получив от него крепкую затрещину, отлетев, упал.

- Еще раз к ней подойдешь, голову оторву!- Тихо, но внятно сказал Никифоров и, повернувшись, спокойно ушел. Федор поднялся и, потирая ушибленное плечо, смотрел ему в спину. Все, кто был рядом, молчали. Старый дядька Петро, по прозвищу Карась, подошел к Федору и похлопав его по плечу тихо сказал. – Утрись, сам виноват - и уже громче, чтоб все слышали – А руки распускать ни кому на казака не дозволено, чо он такого сделал, чтоб его по морде а?- Уже отошедший Никифоров, услышав, приостановился и глянул в сторону Федора. Их взгляды встретились. Тяжелый взгляд зрелого опытного мужчины, знающего себе цену и имевший власть над людьми и непокорный, вызывающе открытый взгляд парня, только - только вступавшего в самостоятельную жизнь. На старика Никифоров не смотрел, тот, как - то засуетившись, нырнул средь сидевших мужиков и исчез. Федор выдержал взгляд. Никифоров ничего не сказал словом, но взгляд… этот цепкий, оценивающе пренебрежительный взгляд, ничего хорошего Федору не обещал. Никифоров посмотрел на сидевших вокруг, делавших вид, что ничего не произошло работников. – Ну хватит, передохнули и за работу мужики, время дорого!- Все, молча, с готовностью вставали и, прихватив инструмент, уходили. Пошел и Федор, не время было для разборок, да и не хотел он этого. Горько и обидно было на душе. Глупо, так глупо все получилось. Злясь на себя, он все же не мог простить Никифорову рукоприкладство. Негоже руки распускать. Понятное дело, виноват, но его ударили при всех и он, не мог ответить - кипела в его сердце обида. Не мог, потому что не ожидал и растерялся, не мог, потому что был виноват, не мог, потому что это был отец Анюты, все это, билось в голове Федора, пока он шел к лошадям. Потом он про все это забыл, потом была работа и все эти мысли просто покинули его. Трое суток две сотни мужиков бились с тайгой, слишком широким фронтом шел пожар. Там, где он огненными языками успел проскочить водную преграду, люди отступив, валили лес и рубили просеки, встречали его лопатами и водой, сбивая и гася беспощадное пламя. На четвертые сутки небо заволокло тучами, ветер стих и ударил сильнейший ливень. Даже после него пожар долго сопротивлялся, но был сломлен. Не обошлось без жертв. В спешке, при лесоповале, падавшим стволом размозжило голову одному из парней с Комаровки улицы. Степке Потапову, одному из сыновей большой семьи рыбацкой, лучшему да, и, пожалуй, единственному, другу Федора. Бросив коней, грязный, весь в крови, Федор, задыхаясь в дыму, вытащил тело друга к Ангаре. Был уже вечер третьего дня и, уставшие до изнеможения мужики, только горестно покачивали головами, проходя мимо. Было видно, что парень мертв и помочь ему, уже нельзя. Федор, роняя слезы, непроизвольно катившиеся из его глаз, сидел у бездыханного тела и не мог понять и поверить в случившееся. Он впервые видел смерть человека. Он видел, как хоронили умерших, но это было другое. Ему было жаль умершей бабушки, но он понимал, что она отправилась на небеса по воле бога, отжив на свете положенный срок. Но Степка, такой - же как он, вот так внезапно, перестал быть и ничто не могло заставить его дышать, биться его сердце. Это было неправильно, не справедливо и жестоко.

Тело друга забрали его братья. Они молча, по мужски, скорбно опустив головы, уложили его на носилки из еловых веток и медленно и осторожно, понесли по берегу к баркасам.

Речные волны ласково накатывали на песчаную косу, на которой остался Федор. Ничего не изменилось в окружавшем его мире. Весело и стремительно летали береговые стрижи, где - то плескала рыба, выхватывая прямо из воздуха мотыльков, ровным гулом шумела река, унося своими водами слезы и горе Федора.

Прошел месяц с тех пор, как остановили пожар. Сразу после похорон Степки, Федор все время был на покосах на островах и, вернувшись домой, узнал, что Анюты в селе нет. Так и не успел он ее увидеть и объясниться за ту шалость на реке. Видя печаль в глазах сына, мать успокаивала его – Чего приуныл Феденька, если девка любит, ей преград нету, приедет - встретитесь. Все на свои места станет. Делом - ка займись, воды потаскай, скотина не поена.-

- А когда она вернется, не слыхала?-

- Люди говорят, отец отправил ее с приказчиком в Енисейск, товары для лавки закупать, да погостить у родичей, вернется …-

- Это с каким приказчиком?-

- Да новый, выписал его Никифоров, откель не знаю, но, говорят, в торговле понимает, большую лавку рубят по его разумению на берегу. Вот для этой лавки и поехали за товаром.- Совсем плохо на душе стало Федору после мамкиных рассказов. Посерел лицом парень, схватил ведра и ушел. Вечером, когда на дальнем конце села, там, где берег реки не был так крут, заиграла гармонь, зазывая молодежь на гулянье. Федор, надев белую косоворотку, подпоясавшись еще отцовским шитым кушаком и начистив до блеска новые сапоги, отправился туда. Чуть впереди, под руку, медленно шли его сестры Вера и Катерина. Длинные русые косы с вплетенными китайскими лентами, спускались по их стройным спинам, тяжело покачиваясь в такт шагов. – Заневестились сестренки - думалось Федору. Он невольно загляделся на их стройные фигуры, походкой Катерина была чем-то похожа на Анюту. Защемило сердце. Федор, слегка загрустив, уже хотел повернуть назад, уйти одному на старое место свиданий, под скалу Колокольчик, но передумал и пошел на веселый шум голосов. Ярко горевший костер освещал большой круг, по которому ближе к огню стайками стояли девчата, чуть поодаль, дымя табаком, прохаживались парни. Гармонист, взяв перерыв, курил в окружении самых бойких девчат наперебой болтавших о чем - то. Стоило Федору выйти к свету, они почему- то замолкли и, поглядывая на него, прыснули смехом. Федор, сделав вид, что ничего не заметил, направился к своим знакомцам с Нижней улицы. – Привет други!- приветствовал он их. – Здорово Федор, когда вернулся, как там на островах? Как укосы?- Обступив, засыпали его вопросами парни. Все были рады его приходу, не виделись давно, жали руки, дружески хлопали по плечам, угощали табаком. Федор отвечал, весело шутил. В это время медленная мелодия разлилась над рекой и девчата, разбиваясь парами и сходясь, пошли замысловатым хороводом. Парни невольно замолчали, выглядывая своих подружек в этом цветном и нарядном шествии. Через какое то время гармонь, на секунду примолкнув, взорвалась плясовой и пошла - поехала разудало и широко народная пляска. Парни, выделывая замысловатые колена, как бы состязались с девчатами. Девушки по очереди выходили в круг и их плавное движение сопровождалось быстрой дробью каблучков, и взлетами рук, и гордым взглядом, и озорными улыбками. Музыка то замирала, то взрывалась. То замирала, то взрывалась и энергия пляски в разгоряченных молодых сердцах. Длинные юбки, вздымаясь на секунду, оголяли стройные колени в белых кружевах тонких одежд завораживая парней, бросавшихся в присядку и не щадящих каблуков перед очередной молодицей. Не устояв, с разбойным свистом ворвался в круг и Федор. Крутанувшись на месте, он прошел в присядку перед плясавшей девицей и, вскинув руки, закружил вокруг нее в неистовом притопе. Девица ответила не меньшей ловкостью и сноровкой и они, то сходясь, то расходясь в круге, долго отстаивали свое право на первенство в танце. Наконец, притворно сдавшись, Федор уступил и она повела его гордо и счастливо улыбаясь за собой по кругу, кружась и пританцовывая не отставал от нее Федор, всем видом своим показывая, что нет краше этой девушки на всем свете белом. Красив был танец, красивы были плясуны, и от того всем было весело и задорно на сердце. Уставший гармонист опустил руки и мелодия закончилась, но тут же звонкие девичьи голоса полились в песне, захватившей и понесшей их души своей нежностью и красотой. Парни, утираясь носовыми платками, вынимали кисеты с табаком и тихо делились впечатлениями. Гулянье только начиналось. Федор отошел к своим и закурил. Песня, грустная и протяжная замерла. Вновь зазвучала гармонь оживленно и неприкаянно, озорно и зовуще. Частушечный напев с короткими выходами сгустил толпу. Федор оставался в стороне и слушал озорные и веселые частушки. Взрывы смеха сопровождали их. Вдруг что - то резануло его слух.

- Федор долго сети ставил

Осетра хотел поймать!

А Никифоров отправил

Дочку замуж выдавать!-

Словно ледяной водой окатило и полоснуло по сердцу. Он, сначала, кинулся было в толпу, но, остановившись, развернулся и быстро исчез в темноте. За спиной взрывы хохота сопровождали очередную частушку. Наверное, никто и не обратил внимания на его уход, слишком много было веселья и шума, но он отчаянно побежал, что бы не дай бог, кто-нибудь увидел его и остановил. – Вот значит как! Значит, не просто отправил Анюту отец! – билось в его разгоряченном мозгу. Все в нем клокотало от обиды и ярости. Он бежал по берегу, спотыкаясь о камни, пока не выбился из сил. Спустившись к воде, снял рубаху и долго обливал разгоряченную голову и грудь водой. – Не может того быть, не может Анютка согласиться! – Убеждал он себя. Но чем больше он себя убеждал, тем меньше верил в это. Обхватив колени, он сел на камень и долго смотрел на воды плавно текущей реки. Длинная лунная дорожка, переливаясь серебром, успокаивала. Чья то рука легла ему на плечо. Он, вздрогнув от неожиданности, отшатнулся. – Федя. Это я, Ольга, не признал?- в лунном свете перед Федором стояла девушка, высокая и стройная, в длинном сарафане, мягко облегавшем ее юный, но уже женственный стан. – Ты чего здесь?- Спросил Федор. – А ты чего? Все там, на гулянье, а ты один?-

- А я не один – спокойно ответил Федор, вглядываясь в ее глаза.

- А с кем же ты?-

- А с тобой! –

- Ишь ты, какой верткий! Это ты сейчас со мной, а чего с гулянья ушел?-

- А ты чего ушла?-

- А ты ушел, и я ушла!-

- Эт почему?-

- Потому, не интересно стало!-

- А со мной интересно?-

Даже в лунном свете Федор увидел, как вспыхнуло девичье лицо, как взметнулись ее брови и она рванулась в темноту. Но Федор успел ухватить девичью руку. Притянув ее к себе, Федор встал и почувствовал, как уже без насилия, сама прижалась Ольга к его груди. Еле слышно прошептали ее губы. – С тобой интересно…-

Только по утренней зорьке вернулся Федор домой. Горластые петухи уж третий раз орали в селе, когда он, забравшись на сеновал, упал в дурманящее пахучее сено. Мать, поутру, управляясь со скотиной, не стала будить сладко спавшего сына. Прикрыв его разметавшееся в свежем сене тело медвежьей шкурой, она перекрестила спавшего, беззвучно ее губы прошептали одну ей известную молитву, берегущую сон родного сыночка. Вот и спал Федор крепко, без сновидений, а часа через два проснулся отдохнувший и бодрый.

-Маманя, приготовь харчи в дорогу дня на три, пойду седни, зимовье тятино надо посмотреть да поправить – сказал Федор, войдя в избу.

- Садись за стол, поешь. Когда пойдешь?- вынимая из печи чугунок с кашей, спросила мать.

- Мам, поем да и отправлюсь, чо время терять, по доброй погоде быстро доберусь. Где там Разбой, чо -то я его не заметил? –

- У Петровых сучонка гуляет, наверняка твой «разбойник» у их плетня трется –

- Ни чо, шомполку только увидит, сразу все забудет, за мной пойдет -

- Вот - вот, все вы мужики такие. Что отец твой, что ты … -

- Мам, это ты про чо?-

- Ладно, ешь уже, это я так, о своем –

Федор ел с аппетитом, но на душе было не легко. Вспоминал, как миловался с Ольгой до рассвета. Как целовал ее сладкие губы, мял и прижимал ее к себе. Дышал ароматом ее волос. Чувствовал, как дрожит ее тело от легких его прикосновений и ласк. Как долго они не могли расстаться. Как, прощаясь, она спросила – Придешь?-

Он ответил – Нет – и, увидев ее смятение, успокоил – Не могу, в тайгу на несколько ден ухожу. Вернусь - дам знать. –

- Хорошо милый – услышал он в ответ, и так ему стало легко и спокойно на душе, так ладно, как будто он обрел что- то новое и светлое. Но все это было ночью, на реке. А сейчас, утром, он вдруг почувствовал свою вину перед Анютой. – Как он мог!? А как же она?- Билась в его голове одна и та же мысль, не давая покоя. Чувство вины захлестывало Федора. Он буквально видел перед собой наполненные слезами и укором глаза Анюты. Отложив ложку и отодвинув уже не лезшую в горло кашу, Федор встал. Посмотрел на строгий взгляд Егория Победоносца с иконы, перекрестился трижды и отбил трижды поклон, прошептав про себя - Прости Господи душу грешную!-

Пока мать в кутье собирала мешок, Федор вытащил из- за печи отцово ружье - шомполку. Аккуратно смазанное жиром оно матово блестело, освобождаясь от мешковины в которое было завернуто. Тут - же, в жестяной цветастой банке из под китайского чая, была - и пороховница, и крупная картечь, и пули, литые еще его дедом, а может прадедом. Федор, оглядев оружие, проверил ударник, кремень, прошелся шомполом по стволу. Вынув засапожный нож из кожаных ножен, несколько раз легко провел по лезвию тонким правилом. Убедившись в его остроте, сунул в голенище сапога и встал, принимая из рук матери заплечный мешок с едой.

- Федя, взял бы кого из парней с собой. Мужики сказывают, медведя много бродит, прям за околицей коровенку Зайцевскую порвали.-

- По делом им, пожалели полушку пастуху платить. Теперь без коровы остались, слыхал - бабы голосили на подворье. Скупой вдвое платит.-

- Господи, чо ты Федь, чужой беде рад что - ли? Покайся немедля, перекрестись!-

- Да не злобствую я, просто Васька Зайцев, всей общине козни строит. Старосте нажаловался, что неправильно покос ему выделили, а сам в чужом наделе зарод поставил. Голованов на покос пришел, а сено скошено. К старосте, а там уже жалоба Васькина лежит. Будто Голованов на его покос залез. Крику было. Если б не мужики, Голованов точно бы морду ему расквасил, удержали. Прошлый год Голованов тот участок все лето чистил. Корчевал кустарник, все знают, а этот напаскудничал, залез на готовое. Вся родова у них такая.-

- Не суди Федя, хотя отец тоже недолюбливал их. Ой, да бог с ними, оставь ты это. Я те про медведей, взял бы кого с собой.-

- Мам я ж с Разбоем, он медведя держать умеет. Рогатину возьму, да шомполка на всякий случай за плечом. Чо ты мам, не впервой же в тайгу иду.–

- Ладно, иди уже, с богом сынок – проводила, крестя сына, мать.

На улице Федор призывно свистнул и откуда ни возьмись, выскочил его пес. – Разбой, пошли! – строго приказал Федор. Пес, увидев ружье на плече хозяина, радостно взвизгнул и опрометью бросился в сторону околицы. Верст десять до речки Карнаевки Федор шагал по дороге хорошо проторенной старательским людом, затем свернул и углубился в тайгу одному ему ведомой тайной тропой, скрытой от посторонних глаз, проложенной еще его дедами. Густой непролазный ельник был сырым и темным. Лучи солнца не могли пробиться к земле, застревая где -то там, в кронах. Рассеянный полумрак изредка прошивали лучики света в тех местах, где, раздвинув ели, стояли мощные листвяки. Мхи толстыми пластами скрывали под собой все, даже небольшие ручьи, журчащие меж камней, как мягким покрывалом были укрыты куполами мха. По щиколотку, а то и по колено проваливались ноги в это живое мягкое одеяло, которое, не прорываясь, тут же восстанавливало свою поверхность, стирая оставленные следы. Не зная тропы идти по таким местам трудно и утомительно. Федор хорошо знал тропу и уверенно шагал, проскальзывая меж стволов и корчей, стараясь не обломить ни одной ветки, не сорвать мох с камня. Его тропа, тропа его отца и деда, должна быть неведома никому. Разбой державшийся сзади пока не вошли в тайгу, ринулся вперед. Он шел зигзагом чуть впереди Федора по одному ему ведомой дорожке, тщательно исследуя каждую мелочь. Внюхиваясь и вслушиваясь в окружающий его дикий мир, всем своим видом он показывал хозяину, что готов к охоте, что он все видит и все слышит. Иногда остановившись, он шумно втягивал в свои ноздри воздух и оглядывался на Федора, - Там, там таится зверь - красноречиво говорили его глаза. Дай команду хозяин и я его найду ! – Но хозяин не обращал внимания на призыв и команда - Вперед! - срывала Разбоя с места, и он продолжал свою охотничью службу. – Хозяин лучше знает, что он должен делать - Разбой ему доверял и верил преданно, добросовестно выполняя свою работу. Стая рябчиков, внезапно взлетела чуть - ли не из под носа Разбоя. Это развеселило пса, азартно бросившегося ловить, часто-часто бьющую крыльями, но медленно поднимавшуюся в воздух птицу. – Во дурень, дуй вперед!- рассмеялся Федор, видя прыжки Разбоя. Часа через четыре пути Федор устроил привал, до избушки оставалось часа полтора хода, но именно здесь отец всегда останавливался попить отвару смородиновых листьев со зверобоем. Чистый ручеек вырывался из межкаменья на свободу, омывая галечную россыпь, его берега были сплошь покрыты кустарником черной смородины. Место для костра раз и навсегда сотворенное из крупных валунов руками его отца, хранило память о нем и было для Федора священным. Сбросив с плеч поклажу, прислонив шомполку к стволу огромного листвяка, Федор насобирал сушняка и развел огонь. Зачерпнув чистой воды, установил на подвес котелок на огне и стал собирать лист смородины. Нужно было запастись впрок. Он обрывал только самые молодые листочки и укладывал их в небольшой тряпичный кисет. Разбой куда - то исчез и появился только тогда, когда Федор уже заварив котелок ароматной приправой, развязал мешок с едой. – Держи - крикнул ему Федор, оторвав почти половину шаньги. Он подбросил кусок слегка вверх и пес, радостно взвизгнув, в прыжке поймал лакомство. Благодарно взглянув на Федора, Разбой отошел в сторонку от костра и, удобно устроившись, приступил к трапезе.

*

До ручья было недалеко. Иногда ему казалось, что он слышит, как журчит живительная влага, перекатываясь через камушки, увлекая за собой длинные свесившиеся в нее травы. Сил подняться уже не было. Не было сил просто шевельнуть рукой. Последний раз, когда он выползал из избушки, не смог плотно закрыть дверь и теперь комары, истошно звеня в тишине, нещадно жалили его беспомощное тело. Проваливаясь в беспамятство, он отдыхал от боли и мучительной жажды. Мутнеющее сознание уже не сопротивлялось предстоящему концу. Только одна мысль успокаивала душу. Когда-нибудь, кто - то придет в зимовье и похоронит по - христиански, а не зверью достанутся его кости. Закрыв глаза, он медленно положил руки на грудь. Он чувствовал, как приходило успокоение, как отступала боль. Откуда - то издали послышался лай собаки или ему это показалось. Раскрыть глаза уже не было сил.

Уже рядом с зимовьем Разбой вдруг остановился и ощерился. Федор, наткнувшись на резко остановившуюся собаку, чертыхнулся и остановился. – Что случилось Разбой?- тихо спросил Федор. Дверь зимовья была неплотно закрыта. – Там кто - то есть. Он, уходя, как всегда оставил дверь настежь открытой, что б медведь не сломал. Кто мог тут быть?- Федор снял с плеча шомполку и взвел курок. Прислушиваясь, стал медленно приближаться к зимовью. Тихо. Ни что не выдавало присутствие гостей, только Разбой несколько раз предостерегающе гавкнул и зарычал. Уже у самых дверей Федор заметил, что кто - то оставил следы, не было на месте заготовленной им бересты и дров на растопку, ободрана трава. Но в зимовье не слышно было ни единого шороха. Федор резко распахнул дверь. В нос ударил приторно кислый запах, он шагнул через узкую и низкую дверь и в слабо освещенном пространстве увидел тело человека, лежащее на его топчане. – Упаси боже, никак покойник!?- с ужасом подумал Федор, опуская ружье. Разбой, проскочив меж ног хозяина в зимовье, встав передними лапами на топчан у изголовья вдруг начал облизывать языком лицо лежавшего. Федор изумленно смотрел на это, не зная, что предпринять. Вдруг, рука лежавшего дрогнула, ладонь сжалась в кулак. – Живой, слава господи!- Эту мысль подтвердил слабый стон – просьба – Воды! Пить…-

Федор, схватив берестяную баклажку, бросился к ручью, он был в десятке шагов от избушки и через минуту, придерживая голову лежавшего мужчины, тонкой струйкой вливал в его растрескавшиеся губы воду. Напившись тот потерял сознание, безвольно и слабо его голова откинулась, обнажив из - под бороды острый кадык на худющей шее. Федор присел и только сейчас смог разглядеть человека. Перед ним лежал крупный, но сильно исхудавший мужчина лет под сорок, черные с сединой кудри и такая - же борода обрамляли его лицо. Что - то знакомое показалось Федору в его облике, но его внимание отвлекли раны покрывавшие грудь и плечи мужчины. Глубокие покрытые коркой спекшейся крови и, вероятно загноившиеся, они жутко пахли. – Никак медведь мужика рвал – подумал Федор. Решив не терять времени, Федор разжег огонь в очаге, принес воды и через какое - то время он, куском своей нательной рубахи, осторожно омывал рваные раны на теле мужчины горячей водой. Набрав листьев подорожника, жевал их и кашицу прикладывал в опухшие нарывавшие порезы. Изорвав в ленты свое исподнее, как смог перевязал широкую горячую грудь, так и лежавшего без памяти мужика. Только поздно вечером, когда Федор решил поесть, мужчина пришел в себя. При свете горевшей лучины Федор увидел, что он приподнял голову и смотрел на него. Федор молча жевал кусок шаньги, устроившись на пеньке перед сложенным из камня и обмазанным глиной очагом. Огонь весело горел, потрескивая и выбрасывая снопики искр в уходящую в потолок такую же искусно сложенную из камня трубу. Какое -то время мужчина молчал, наверно осмысливая произошедшее. – Спасибо парень – прошептали его губы, голова устало опустилась. Только сейчас в памяти Федора вспыхнула картина из его детства, когда он видел этого человека. – Да это именно тот здоровенный чернобородый весельчак, что купил когда то рыбу, расплатившись по царски золотым самородком! Он, точно он! Глаза, именно глаза запомнил тогда Федор, и теперь, он видел эти же глаза, только вместо того неистового озорного огня в них была боль и благодарность –

Федор подошел к изголовью и, приподняв голову мужчины, из ложки влил ему в рот теплый отвар смородины. Тот проглотил, Федор дал еще несколько ложек. – Пейте дядя Семен – Глаза мужчины слегка приоткрылись, в них вспыхнуло удивление, но тут же погасло, не было сил. Он опять провалился в беспамятство. Всю ночь он бредил, что - то кричал и обливался потом, расшвыривал шкуры, которыми его укрывал Федор. Под утро успокоился и уснул. Федор тоже уснул прямо на земляном полу уткнувшись головой в свернувшегося калачом Разбоя.

Яркие солнечные лучи, проникшие в полдень в избушку через небольшое окошко, затянутое бычьим пузырем, разбудили Федора. Разбой уже давно сбежал и мышковал поблизости от избушки. С хрустом в суставах потянувшись, Федор встал. Низкий потолок не давал ему, как раньше, распрямиться в полный рост. Его знакомец лежал с открытыми глазами, лоб покрывали крупные капли пота, но дыхание было ровным и спокойным. Склонившись над ним, Федор отер мокрой тряпицей его лоб, повернулся, что бы отойти. Крепкая рука взяла его за запястье. – Откель мое имя знаешь?-

Федор без особого усилия освободил руку и, внимательно вглядываясь в лицо лежавшего, ответил. – Давно это было, но помню, в селе нашем, в Рыбном, в кабаке, заплатили вы мне за рыбу самородком .–

- И ты запомнил мое имя?-

- Обличие у вас дядя запоминающееся и голос вспомнил. И вообще отец говаривал

- Доброе дело помнить надоть! –

- Правильный у тебя батя был, славно тогда погуляли, а тебя не помню. Мой отец говорил, сделал добро человеку - забудь, сделал зло – век помни. Помоги - ка, сесть хочу, совсем спина занемела –

Федор помог.

- Что ж, извини, не помню, как тебя звать, давай знакомиться. Он протянул Федору руку. Федор осторожно пожал огромную костлявую ладонь старателя.

– Семен -.

- Федор Кулаков – назвался Федор.

- Уже думал, Богу душу отдам здесь, да видно рано еще мне, не заслужил, каким ветром тебя занесло парень сюда?-

- Так это мое зимовье, наследственное, от отца, от дедов. Все Кулаковы здеся охотничали, соболя да белку промышляли. Пришел к зиме поправить избушку, да кулемы подновить, а тут такое дело. Как дядя Семен, полегче вам?-

- Слава Богу, дышу да тебя слышу, водички дай - Напившись. Семен прикрыл глаза. – Посплю я. –

Трое суток Федор не отходил от больного, тот, то просыпался, пил воду, то засыпал и спал непробудно. Только пару раз Федор смог заставить его проглотить несколько ложек мясного отвара, рябчиков между делом настрелял и варил их себе да Разбою на прокорм. Целой одежды на Семене практически не было. В клочья изодранная куртка и штаны из грубой ткани, не поддавались починке, высокие кожаные бахолы огромного размера были целы. Когда Федор спросил Семена, где ж его так угораздило. Тот только мотнул головой и отвернулся к стенке. Не спрашивая больше, Федор решил, захочет сам расскажет, чего пытать чужое горе. На четвертые сутки Семену стало значительно лучше, он поел и даже встал на ноги. Высокий, широкий в плечах, но страшно худой. Его от слабости качнуло. Оперевшись на Федора, Семен встал и вышел из избушки. Свежий таежный воздух пьянил. Семен сел на завалинку – Эх закурить бы –

Федор протянул кисет с табаком – Закури –

- А чего ж ты молчал, что табак есть?-

- Так не спрашивал –

- Я и не спрашивал. Вижу, не куришь, думал, не пристрастен ты к этой дурной забаве –

- Нельзя в зимовье табаком дымить, одежка пропахнет, зверь издали тебя чуять будет, не принято у нас. Вот на ветерке дыми себе -

- Ай хорошо - прокашлявшись после первой затяжки, прошептал Семен – Аж в голову вдарило –

- Раз на табак потянуло, дело к поправке. Это хорошо, а то ведь мне домой надо, мать наверное молитвы шепчет за меня, обещал на два-три дня, а сам уж пятый ден не вертаюсь –

Семен молчал. Молчал после сказанного и Федор. Пауза затянулась и Федор нарушил ее.

- Может, со мной потихоньку пойдешь? За день – два доберемся. Мать тебя там быстро на ноги поставит, а дядь Семен?

- Спасибо Федя, не могу я к тебе в гости идти. Не дойду, слаб еще и тебе обуза.-

- Да кака обуза, денек еще отлежишься и айда, пойдем, а? –

После некоторого молчания Семен сказал – Нельзя мне Федька на люди казаться, пока не разберусь. Кое - кто хотел, что б я в тайге сгинул, пусть так и считают. Вот таки мои дела –

- Да. То другое дело. Тогда жди меня здесь, отлеживайся, я домой и в обрат, одежку тебе принесу. Батина - как раз впору будет. На два дня еды хватит, а там и я возвертаюсь. Договорились?-

- Договорились – ответил Семен.

Когда через два дня Федор вернулся, избушка была пуста. Семена не было, как будто и не бывало. Только запах табака остался в зимовье, да теплый еще очаг. Федор немного огорчился, но не обиделся. – Значит, так решил, ему видней.- Несколько дней ушло на нехитрый ремонт, да другие охотничьи дела и Федор собрался домой.

*

После того случая на реке, гнев отца обрушился на ни в чем не повинную Анюту.

– Значит, повод даешь! Раз так себя ведет!- орал Никифоров на дочь обливавшуюся слезами. – Все! Хватит, завтра же собирайся, поедешь в Енисейск, к родичам, чтоб духу твоего здесь не было, не позволю позорить меня! Мать, собирай непутевую, с Акинфием пущай едет завтра же, заодно товары для лавки пусть смотрит, нечо бездельем маяться!-

Мать Анютыы, тихая и спокойная женщина, Алена Давыдовна, прижав к себе рыдающую Анюту, увела ее на свою половину. – Отец сказал, так и должно быть, утри слезы доченька, его слово закон, он же тебе добра желает – Успокаивала она Анюту. – Мама, так люблю же я его, как же я поеду, что он то подумает? –

- А он тебя? Ой, девонька, не пара он тебе, что от него проку то? Отец его на службу к себе звал, так не пошел, а пошто? Гордыня заела. А любил бы тебя, гордыню то по - унял- бы. Да все может и сложилось- бы, а так что? Кто он твой Федька? Голь перекатная, да еще с норовом!-

- Мама, ну что ты говоришь, иль ты меня не любишь? Иль счастия мне не желаешь?-

- Потому и говорю, что счастия тебе желаю доченька. Успокойся, подумай, время тебе будет, проветришься, людей многих увидишь, а там все на свои места и станет. А слезы утри, говорю, негоже взрослой девке слезы лить, не стоят мужики девичьих слез, не стоят, поверь мне –

К вечеру, на небольшом дощанике,* Акинфий Сумароков отчалил от пристани Рыбного. В каюте на корме у прорезного окошка сидела Анюта, ее красные от слез и опухшие глаза напрасно всматривались в берег. Не появится Федька, не махнет рукой, не улыбнется. Нет его в селе, на покосах он. Знала об этом Анюта, подружки шепнули на последок, а все равно обидно было и разрывалось сердце девушки.

Другое настроение было у Акинфия. Среднего роста, плотного телосложения, не по годам осанистый, стоял он, на носу дощаника, подставив свежему ветру лицо. Небольшая подстриженная черная борода и аккуратные усы едва прикрывали чувствительные тонкие губы. Зализанные назад блестящие волосы, открывали довольно широкий лоб и выразительные, карие с поволокой, глаза. Это был красивый мужчина тридцати лет от роду и неплохого роду. Его отец начинал с Мангазеи, торговые дела теперь имел и в Енисейске и в Казачинском и в Красноярске. Будучи дружен немало лет с Никифоровым, отправил сына наладить торговлю мануфактурой в Рыбном селе. Уж больно интересным место оказалось, старатальский люд сплошным потоком шел золото искать в те места, и находил, и, возвращаясь, оставлял львиную долю добычи в кабаках и лавках. Акинфий у отца был старшим сыном при троих дочерях, и потому, не жалел он денег на его обучение, несколько лет в Москве и Санкт - Петербурге провел Акинфий познавая тонкости торгового дела. И не зря. Вернувшись, сын взялся за дела и скоро отец почувствовал его деловую хватку. Всем был доволен старший Сумароков в своем сыне, одного ему не хватало, сын не был женат и как- то не проявлял в этом никакой инициативы. Одна работа была в его голове, это и радовало отца, но с другой стороны хотелось ему и внуков на коленях подержать. Наследников, иначе к чему это все делалось. Отправив его к Никифорову, он надеялся, что вдруг там зацепит сердце сына, кто из дочерей его старого друга. Вот ладно- то было бы. Та же Анюта. Очень нравилась ему эта девушка, был бы рад такую, в невестках иметь. Намекал об том Никифорову, тот руками развел, сватай, супротив не будет. Да только за тем ли дело встало. Надо, чтоб сын его, Акинфий, руку предложил и сердце, чтоб ладом все было. Теперь ждал старший Сумароков сына да Анюту в гости, ждал и надеялся.

В голове Акинфия мысли были другие. Между делом, пользуясь полным доверием хозяина, посчитал Акинфий торговый оборот Никифоровского хозяйства, спрос изучил и понял, что не закрывает он и трети возможностей. А возможности у Никифорова были сегодня огромные, а если в завтра заглянуть? Не пять кабаков нужно, а десять, не две лавки с мануфактурой да сьестным припасом, а пять да с добротными складами. Опять же товар не совсем тот, товар надобен дорогой и качественный. Старательский люд из тайги после фарта выходя, тут же свои латаные портки на парчевые сменить хочет, да портянки бархатные намотать на грязные ноги. Тут поспеть надо пока раж не пройдет. Никифоров может это и понимает, да размах у него не тот, тут связи нужны не в Енисейске, тут Московские связи нужны, кредиты и товары. Вот это он, Акинфий имеет, да деньги отцовские если привлечь? Однако, ежели дело пойдет, получается, перейдет он дорогу Никифорову, у него под носом, в его вотчине сливки снимать будет, а это негоже. Отец не позволит друга своего обидеть. Тут поразмыслить надо, с какого конца ниточку потянуть.

Акинфий вглядывался в плывущие мимо берега. Ангара, полноводная и мощная, несла дощаник как перышко, взбрасывая на перекатах и увлекая прижимами к берегам. Удержать суденышко в форватере, единственная задача гребцов и рулевого, уж очень своенравная и коварная эта река. На широком ее раздолье, внезапно налетавший ветер поднимал такие валы, что, не угляди вовремя да не укройся в берегу, ни что уже не спасет, только чудо. Потому неотрывно впередсмотрящий вглядывался вдаль, не просыхали рубахи у гребцов с надеждой ждавших попутного ветра. Под парусом то веселее, но ветер, как на грех, был встречный. Рыбинский утес, с высоким рубленным из ендовых лесин храмом над рекой, постепенно скрылся из виду, растаяв в колыханье воздушных потоков над водной гладью. Береговые скалы и сопки сплошь укрытые вековой тайгой простирались нескончаемо. Редкие, небольшие, но крепко посаженые деревни, больше по левому берегу, открывались островками. Небольшие пристани были утыканы разными по размерам лодками и дощаниками. Река и кормила и единственной живой ниткой связывала меж собой людей в этих краях. Отвоеванные тяжким трудом у тайги пашни и покосы, как лоскуты расползались от деревень. Зрели и наливались колосом хлеба. Мощные зароды сена на заливных лугах и стада домашней животины говорили о том, что народ работящий крепко осел на берегах красавицы реки и надолго. Уж четыре, а то и пять поколений считали себя коренными ангарцами. А начиналось все с времен далеких. Небольшими отрядами, спускаясь с низовья по Енисею, казаки отвоевывали земли у местных тунгусских князьков, заставляли, где добром, а где силой платить ясак русскому царю. Немало крови пролито было на берегах Ангары, не уступали тунгусы своих мест, встречали казаков засадами, да меткими стрелами. Не раз, несолоно хлебавши, с Ангары возвращались ладьи казачьи с убитыми и ранеными в Енисейский острог. Да больно богат был край пушной рухлядью, соболя и белка, медведь и рысь, лисы и росомахи - все это требовал царский приказ для торговли с Европой. Потому шли и шли отряды казаков, тесня тунгусов, огненным боем и воинской доблестью сокрушая их отчаянное сопротивление. Только поставленный в отвоеванном месте, называемом тунгусами Рыбной ловлей, острог, на высоком Рыбинском утесе, окончательно сломил их, подчинил под ясачную дань. Однако князек Тесей, объединив непокорные племена, еще долго отбивал атаки казаков, пытавшихся овладеть его рекой, дважды возвращались битыми казаки с Тесеевой реки. Умно поставленные засады встречали казаков, простреливаемое с обоих берегов пространство реки много лет еще оставалось непроходимым. Но время диктовало свое, необходимость в товарах заставляла тунгусов торговать с казаками. Оставляя пушнину в условленных местах, они получали за нее то, чем не могли разжиться, кочуя в тайге. В конце концов, внутренние распри князьков и дипломатичное поведение казаков возымели действие, склонив племена к повиновению. Худой мир лучше хорошей войны и потекла ясачная пушнина в Москву, а оттуда через Архангельск в Англию, Швецию, Германию да мало ли где в сибирских соболях щеголяли богатеи. «Мягким золотом» называли в те времена сибирскую пушнину. Царским указом запрещено было лес разрабатывать по берегам красавицы Ангары, дабы не оскудить угодья звериные. От Рыбинского острога и пошли малые деревни по Ангаре реке, смешались казаки и пришлые русские с местными племенами, оттуда и пошло название народа особое – ангарцы, поскольку в крови у теперешних жителей, толика тунгусской коренной ангарской крови была. Веками ковался ангарский характер, свободолюбивый и независимый. Вобрав в себя лучшее от своих предков, сплавив в огне костров и закалив ледяной стужей отчаянную казачью храбрость и свободолюбие, неприхотливость и выносливость таежного народа, его умения и навыки.

Не терпела Ангарская природа слабых и ленивых, да и откуда им было взяться. Получив царские подорожные, уходили добровольно в Сибирь крестьяне, землей наделяли в этих краях, да какой землей, сказки о сибирской земле будоражили крестьянские умы. Уходили от помещиков в бега, зная, что по царскому указу, в этих краях можно безродно представиться и получить новое имя и землю, жизнь начать вольную. Крепостных в Сибири не было, как не было и помещиков. Много и лихих людишек, спасаясь от кары за злодеяния уходили и, не помня родства представившись, обретали новую жизнь в глухомани сибирской. Старообрядцы, не склонив голову перед патриархами новой веры, уходили и особняком селились подальше от всех, никому не мешая и никому не подчиняясь. Шли в эти края люди из России пешим ходом и на лошадях, по два года добираясь до сибирских земель, местами безлюдными, опасными, многие гибли семьями в пути от бескормицы или лихого дела. Теряли в тяжком пути родичей от болезней, умирали женщины и дети, похоронив их, стиснув зубы, мужики шли дальше и только самые сильные добирались в эти края. Так уж получалось, что женщин русских в ту пору большая нехватка была в Сибири. Царь, поразмыслив с дьяками думными, даже указ издал - воровским да разбойным женкам смертной казни не чинить, ноздрей не рвать и чело не клеймить, а ссылать в Сибирь на вечное поселение. По Ангаре пахотных земель не было, потому в эти края заходили промышленники, те, кто охотой да рыбной ловлей промышлял. Обосновываясь в угожем месте, постепенно обрастали они людьми пришлыми, и те места становились деревнями да селами, на века сохранив имена первопоселенцев в своих названиях.

- Эй, Петро! Что за деревня на берегу?- спросил Акинфий у кормчего.

- То Сметанина –

- Здесь заночуем что ли?-

- Не барин, дальше пойдем пока светло, в Кулаковой деревне, так нам сподручней –

- Ну, как скажешь, тебе видней – согласился Акинфий. Стало прохладно и, запахнув кафтан, он зашел в каюту. Уткнувшись в сложенные на столе руки, спрятав заплаканные глаза, за столом сидела, делая вид, что уснула, Анюта. Акинфий, зная, о ее печальных думах, не стал тревожить девушку. Его не волновали ее переживания. Время как мельница все перемелет, из мук девичьих мука будет, а поспеет девица, так и хлеб народится. Осторожно пройдя дальше за перегородку, он устроился на топчане и скоро уснул. Анюта, давно заметила неравнодушные взгляды молодого Сумарокова. Отец не раз приглашал его к столу и рядом сажал. Если бы не Федор, пригляделась бы она к Акинфию, да сердце занято было, потому не приветлива она была и молчалива в его присутствии. Не принимала его ухаживаний, дичилась и равнодушно не замечала Акинфия. Тот не обижался, казалось бы, не замечая холодности Анюты, все также мило ей улыбался при встрече. Заговаривал с ней, шутя и приветливо, легко и непринужденно флиртовал. Она чувствовала, как провожал он ее удивленным взглядом, когда она, уклоняясь от возможного уединения, сославшись на что - нибудь уходила. Отец ни чего ей об Акинфии не говорил, но она видела, как недовольно хмурились его брови, когда она уперто молчала, не отвечая взаимной вежливостью в разговоре, когда торопливо покидала общество, как только появлялся сын Сумарокова. Сначала отец думал, что она просто стесняется этого человека, которого он так приблизил к семье и это пройдет и, постепенно, они станут дружны, а там глядишь и до свадьбы дело дойдет. Потом понял в чем причина и принял меры, Анюта со двора только с разрешения отца пойти могла, да еще под присмотром. Это еще более усилило неприязнь Анюты к Акинфию, хотя вины его в этом совсем не было. Не пытался Акинфий понравиться Анюте, его поведение в ее присутствии было всего лишь вежливым поведением галантного мужчины по отношению к девушке. То, что для Акинфия было допустимым и даже обязательным в поведении, для Анюты и окружающих считалось ухаживанием с далеко идущими последствиями. Она вообще не была в его вкусе. Одно обстоятельство не учитывал отец Анюты, так же как и отец Акинфия. Это то, что Акинфий, проведя долгое время в Москве, приобрел там некоторые привычки общения со светскими образованными женщинами. В его голове сложился некий стереотип женщины, с которой он мог - бы связать судьбу. Увы, здесь в сибирской глубинке, встретить женщину, отвечающую его требованиям, ему просто не было возможности. После некоторых попыток, он оставил эту затею, целиком и полностью отдавшись работе, надеясь вырваться в Москву, где и заняться делами личного плана. Теперь, реализуя новые замыслы, он и рассчитывал, что ему удастся уговорить отца на эту поездку. Аргументов в пользу его замыслов было много и они были весомы, так - как весомо золото, которое потечет в их закрома. Потому Акинфий спокойно спал, полный сил и желанья реализовать задуманное.

Анюта не спала, она не могла успокоиться. Тот скандал, который устроил ей отец, причиной которого было глупое поведение Федора, ломал все ее планы, все их с Федором думки. Теперь она уезжала, не свидевшись, не попрощавшись. Уезжала далеко и надолго, сердцем чувствуя, что ждет ее недоброе, ненадобное ей событие. А река уносила судно все дальше и дальше от родных мест, от милых сердцу подруг, от любимого и так ей дорогого Федора. Слезы, наворачиваясь сами собой, капали из глаз, Анюта, тихо всхлипывая, утирала их, а они все катились и катились. Как не справедлива к ней жизнь, как жестока.

*

Попался Яшка Спирка по глупости. Воровал он давно, сызмальства. Еще родители живы были, а сам под стол пешком ходил, норовил он, из чужой миски лишнюю картофелину стырить. Бит был неоднократно, но от того привычку чужое брать не утратил, а только научился делать это так, чтоб поймать его не могли. Любил все так устроить, что искали у других и хватали других по его делам. К двадцати пяти годам мошенником он стал известным в определенных кругах. Весь воровской Петербург имел честь за столом со Спиркой посидеть в ресторации, кофею испить, иль шампанским побаловаться. К тому времени родители его оставили этот свет, теперь с того, с ужасом взирали на проделки сына своего. Мастак был Спирка на выдумки, манеры и обличье его вводили в заблуждение самых маститых купцов и промышленников. Имея, от родителей своих, на Невском, небольшую квартирку, жил он только в номерах в квартале от нее. В широких кругах представлялся как коммерсант Яков Васильевич Спиринский, дела торговые и промышленные якобы имел в Сибирской губернии, потому жил на широкую ногу. Легко говорил по франзузски, знал немецкий, начитан, знакомством с Пушкиным, Державиным ненароком хвастал, мог прочесть кое - что из их стихов. Это сражало наповал женщин и он этим умело пользовался, плетя свои многоходовые комбинации. В этот раз все складывалось на редкость удачно. Прибывший из Красноярска купчик средней руки, имея при себе жену и дочь, поселился в номерах и два дня кутил в ресторации, ублажая свою слабую половину столичными деликатесами. Разгоряченные вином барышни не смогли не обратить внимания на элегантного, скучающего в одиночестве Якова и скоро он был приглашен к столу. Выяснив о нем, что он успешный коммерсант, купец Иван Васильевич Сазонтьев, подливая новому знакомцу наливочки, стал выведывать у него про товары да цены на мануфактуру. Тем временем жена его в бок локтем дочке, чтоб глаза пялила на столь обаятельного знакомца. Та рада стараться, вся выложилась и Яков, оглядевшись, ненароком прояснил, что холост и уже тяготится этим, так как для кого ж он капиталы наживает. Сам тут же решил поближе с семейством познакомиться. Ему по вкусу правда жена купеческая пришлась, но и дочка, чувственно припадая к нему в танце, показалась сьедобной. После двух душешипательных бесед, Яков чуть ли не признался в любви и преданности обворожительной Глафире Ивановне. От чего купеческая дочка, все уши прожужжала маменьке про Якова и ни в какую без него не соглашалась выходить на Невский. Яков, ссылаясь на занятость, сопротивлялся для виду уговорам, но сдавался и, в конце концов, все время проводил в компании семьи Сазонтьева. Естественно за их счет кушал и вкушал дорогие напитки. В мирных беседах за чаем или ликером, под неотрывным взглядом влюбленных глаз дочери купца, обсуждал он с Иваном Васильевичем дела торговые, перспективы кредитных операций, чем убедил его в недюженных своих способностях в части дел коммерческих. Причем размах и широта обсуждаемых проектов, цифры которыми с легкостью оперировал Яков Васильевич, просто ошеломляли Сазонтьева. Ловко подстроенные встречи с «крупными и значительными личностями» с которыми Яков по свойски обменивался новостями возымели свое действие. Сазонтьев раскрыл перед Яковом свои планы и попросил содействия у столь влиятельной персоны. Естественно не безвозмездно. Как капли живительной влаги на иссохшую почву, были слова Якова о том, что возможно, капитал не выйдет из круга семьи. Глафира Ивановна, бывшая при этом разговоре, зардевшись, потупила глаза. Ее грудь, едва прикрытая вечерним платьем, взволнованно вздымалась от избытка переполнявших ее сердце чувств. – Яков Васильевич, папенька, ну что вы все о делах, да о делах, так мы опоздаем на променад – Томно взглянув на своего кавалера, проговорила она.

- Да, Иван Васильевич, вопрос очень серьезный и мне следует его тщательно обдумать, не будем торопиться.- Взглянув на Глафиру Ивановну, добавил – Если вы позволите, разрешите пригласить вашу дочь на вечернюю прогулку. –

- Конечно уважаемый Яков Васильевич! Продолжим завтра наш разговор – довольно согласился Сазонтьев.

Сын мелкого чиновника одного из департаментов Сената, Яков не слишком лукавил, рассказывая о своем родителе. Его отец действительно до конца дней своих добросовестно исполнял государственную службу и не раз удостоен был похвалы начальства. Только от своего положения коллежского регистратора, дальше в табеле о рангах не поднялся, не хватило ума и напористости, изворотливости и хитрости. Зато этих качеств с избытком хватало у его сына. И положенное обращение к его отцу – «Ваше благородие» он незаконно, но принимал к своей личности, хотя на службе не состоял. Это было преступно и строго наказывалось. Это и подвело. Громко произнесенная фраза приветствие – Ваше благородие, господин Спиринский, Яков Васильевич! – произнесенная одним из прикормленных им ранее, проигравшем свое состояние в карты, сынком мелкопоместного дворянина Федосова, была услышана в ресторации. Случайно находившийся там фискал Геролдмейстерской конторы Сената, навел справки и выяснил, что Спиринский на службе не состоит, согласно Табеля о рангах, дворянского звания от отца не унаследовал и именоваться подобным образом права не имеет. О чем и была написана подробная бумага и подана по инстанции. Произошло то, недели три назад, но именно сегодня, когда Спиринский вальяжно вышагивал под руку с Глафирой Ивановной по Невскому, из экипажа, остановившегося рядом, выскочили двое крепких мужчин в штатском и ни слова не говоря, скрутив руки, схватили его и, втолкнув в экипаж, увезли. Ошарашенная случившимся, буквально потерявшая дар речи барышня так и осталась стоять одна, среди гуляющих столичных бездельников и повес. Не помня себя, она вернулась в номера и, долго рыдая в истерике, пыталась объяснить родителям, что произошло с Яковом Васильевичем. Ничего понять из ее объяснений ни отец, ни мать не смогли. Только то, что на него набросились и увезли «варнацкие» рожи, как красочно описала их дочь.

Доставленный в полицейский участок, Спиринский вел себя смирно и честно объяснил свое происхождение полицейскому чину, рассматривавшему его дело. – По глупости и незнанию, не сам, а токмо со стороны его величали, не на богослужении или официальном приеме, а в ресторации при компании после пития обильного - Все эти объяснения выслушаны были и приняты во внимание. Однако ночь Яков провел в арестантской, вместе с бродяжками и ворами. Утром же, получив устное предостережение, выпущен был на свободу. - Так все гладко шло и теперь, этот арест мог все расстроить – сокрушался он. Ох, как неуютно в арестантской, противно и мерзко. – Нет, никогда он не даст больше схватить себя – думалось ему. От тюрьмы, да от сумы не зарекайся – мелькнуло в мозгу. Яков, оглянувшись по сторонам, поправил шляпу, стряхнув налипший в камере на камзол мусор, широко и уверенно зашагал по Литейному. Он решил сразу найти Сазонтьева и объясниться, его изобретательный ум лихорадочно искал убедительную версию. Его репутация и добропорядочность, для осуществления задуманного, должны быть безупречными. Открывая парадное, еще только подыскивая варианты, он нос к носу столкнулся с Иваном Васильевичем. – Господи, что произошло? Глашенька вчера сказала, что вас похитили!-

- Как видите сударь, я цел и невредим – ответив, Яков широко улыбнувшись, как к отцу родному, прижался к Сазонтьеву. – Времена такие Иван Васильевич, по дерзкому навету чуть не записали в «декабристы», да слава Всевышнему сразу и разобрались. Ошибочка вышла, ох сурова царская воля, ох сурова, но, слава Богу, справедлива. В третьем отделении, графа Бенкендорфа, жестокие нравы. Потому и грубо схватили, без объяснений, посчитав меня за беглого. Фамилия подвела, на польский манер, а там бунт. Измена, вот и сполошились. Всех поляков хватают. Да слава Богу, личность моя известна и вот, чтоб вы сударь думали, всю ночь принимал извинения, пришлось не отказаться с самим полицмейстером Шлыковым шампанского попить. Тоже надо, а как же, из уважения. Немного подремал и к вам, успокоить – Хлопая глазами и прикрыв ладонью открытый рот, Сазонтьев выслушал речь Спиринского. Затем, приобняв за плечи, увлек его за собой.

- Слава Богу, Яков Васильевич, слава Богу, идемте любезнейший, там Глашенька все успокоиться не может, супруга моя тоже в недоумении –

- Вам я открыто все изложил, Иван Васильевич, нельзя барышням такие подробности, прошу, увольте от этого –

- Не беспокойтесь, уж я сам все им поясню - благодушно улыбаясь, заверил его купец.

*

Земля слухами полнится. Еще никто, кроме охотников промышлявших пушного зверя не ходил в этих местах с иными помыслами, а слух о том, что золотом богаты эти края, пополз по деревням и селам. Из уст в уста, передавались легенды об охотнике, нашедшем в зобу глухаря самородок. Про золотой песок в реках, про таинственных китайцев таежными, потаенными тропами, приходившими ранней весной и также тайно уходившими осенью из тайги. Что заставляло их покидать свою «поднебесную», преодолевая тысячи верст, тайно, с риском для жизни пробираться сюда и исчезать в тайге? Летом охоты нет. Летом комар да мошка свирепствуют в долинах таежных ручьев. Непролазные болота и крутые скалистые сопки, дикие звериные места, ручьи и речки с ледяной водой, ничто не останавливало этих людей. Ничто не было препятствием на их пути. Самым страшным и непреодолимым препятствием для них были как раз люди. Люди, выслеживавшие их на пути, охотившиеся на них, хитрые и беспощадные. Для многих дорога домой была последней дорогой в их жизни, но они шли и шли, передавая из поколения в поколение, неведомо как, знания о пути и местах золотоносных. Старики учили молодых – одной тропой два раза не ходи. Глаза и уши, выносливость и молчание главное оружие китайца. Умение не оставлять следа, проникая в глубину чужой, враждебной, но сказочно богатой страны. Так же тихо и незаметно уйти, обойдя западни, вынести на груди и отдать семье горсть золотого песка. Это стоило жизни, это стоило тяжелого и опасного пути и не менее тяжелого труда. Золото – этот древний и могущественный металл манил людей….

*

Грустно было на душе. Не радовало Федора даже солнечное утро и веселый лай Разбоя, чувствовавшего близкое село. Ноги просто привычно несли его по знакомой дорожке, а радости возвращения домой не было. Он знал, придет вечер, а не ждет его на берегу у камня Анюта. Нет ее в селе. Уехала не простившись, как будто сбежала. Да еще с приезжим приказчиком. Видел как то его Федор, плотный мужик, справный. Девки на селе о нем болтали, в самой столице жил, грамоте обучен и отец его богатей из Енисейска. Завидный жених, однако, на сельские вечеринки не ходил, книги читал вечерами. На девичьи взгляды внимания не обращал, словно не из того теста леплен. Не знали девки, как к нему подступиться. От того злились и кличку ему дали – Павлин. Хотя никто такой птицы в глаза не видел, только на картинке, да по рассказам одного пришлого дядьки, что в далеких индиях побывал. У самого села Федор догнал подводу с сеном. Степки Потапова, покойного, самый младший брат, еще совсем мальчишка, вез сено, да колесо на камень наскочив сорвалось со ступицы. – Ну, чо Сила сидишь?-

- Сижу Федь, помогни , может вдвоем подымем?-

- Не, такой воз не подымем, разве что лагой -

Попробовали, срубив еловую сушину, пристроив под камень навалились. Приподнять приподняли, да только колесо поставить иль подпорку, не могли.

- Беги в село, братьев зови, я тута посижу пока – сказал Федор Силантию.

-Дак они не в селе, на покосах -

- Ну, тогда давай разгружать, чо делать то – Федор ухватив большие похожие на рогатину деревянные вилы с силой вогнал их в хорошо уложенную копну. Разбой повертевшись у подводы потихоньку изчез. – В село убег, соскучился по дому - подумалось Федору. Он уже взмок от работы и, остановившись, сбросил с себя рубаху. – Попей кваску, Федь-

- Спасибо Сила – приняв баклажку, поблагодарил парня Федор и большими глотками, проливая на голую грудь хлебный аромат, пил кисловатый терпкий домашний напиток.

- Ух, хорош квасок. Чо там в селе?-

- Да ничо, все как усегда, Никифоров со своей бабой на днях дощаником ушли в Енисейск. Стоко добра в него грузили, и меха, и рыбу, и мясо. Чо это они, среди лета? -

Федор утерся рубахой и молча взялся за вилы. Сметав на землю полвоза, вновь попробовали лагой и, приподняв, Федор повис на ней, а Силантий ловко и быстро приладил колесо на место.

- Ну вот, спасибо Федь. Ты уж иди, я сам загружусь-

- Забирайся на воз, принимай да укладывай, сам он загрузит, подрасти малех надо! – улыбаясь, скомандовал Федор, видя как сноровисто и ловко Силантий вскарабкался на верх. Подавая сено, Федор думал о своем – Чего это Никифоров всем семейством вдруг в Енисейск наладился, да еще среди лета? Анюта, в Енисейске уж месяц , а тут родители туда ж. – Нехорошие мысли отгонял от себя Федор, только они лезли и лезли в голову. Не заметил, как и сено сметал на подводу.

- Все, вилы давай, да байстрык притяни – крикнул Силантий с верха - Федь, чо не слышишь чоль?-

Федор весь в своих думках не сразу понял, чего хотел мальчишка. – Держи - выполнил он его просьбу и в два приема крепко притянул байстрык к телеге.

- Пока Сила - накинув мешок на плечо, Федор пошел по дороге.

- Садись, Федь – догнав его на подводе, позвал Силантий.

- Не езжай, я пехом, торопиться не куда – ответил Федор.

- Ну как хошь, спасибо, заходи в гости вечером, братья с покоса вернутся –

- Может зайду, пока – кивнул ему Федор. Как не хотелось ему возвращаться в село. Ноги будто свинцом налились. Федор сошел с дороги и сел на поваленное дерево.

- Неужели Анюта так осерчала на него, уехав, даже словечко не передала – Думал он, вспоминая ее глаза - Тогда на берегу, ему показалось, они были какими то другими. Как - то не так она глянула на него, когда, сорвавшись с места, убегала. Как будто увидела его впервой. Неужели она не поняла, что он просто хотел пошутить. Да не к месту и неловко все произошло, но он ведь не хотел, он же ее любит больше своей жизни!-

- Чего грустишь казак?- услышал он знакомый голос. Федор глянул на дорогу. Из тайги тяжелой походкой, весь в рванине, опираясь на сосновый посох, вышел Семен.

- Вот те раз? Дядя Семен, чо ж ты с зимовья ушел, я ж тебя там встретить собирался?-

- Дак ждал два дня, а на третий сам пошел, вдруг ты не придешь!- улыбнувшись, ответил Семен.

- Я ж слово дал!- обиделся Федор.

- Ладно, не серчай, пошутил я, знал что вернешься –

Семен устроился рядом на ствол дерева.

- Просто решил тебе на встречу выйти, да разминулись. Тропу твою не разглядел. Только сейчас и вышел к дороге, считай, три дня плутал. А тут ты, вот как быват. Видно нам с тобой дальше одной дорогой жизнь пробивать придется. Не зря нас сводит судьба. Ты как считаешь?-

- А чо? Я с детства мечтал с тобой на Удерей реку податься, золото промышлять. Веселый ты тогда был и други твои понравились мне. Где ж они теперь, а ?-

- Долго рассказывать. Кто где, а кто уже в сырой земле, потом расскажу, время будет в достатке –

- Ладно, пойдем в село. В баньке помоемся, тут недалече уже. Слышишь - собаки брешут.-

- Не могу Федор, я ж тебе говорил –

- Что ж делать? –

- Сам не знаю, схорониться пока надобно, сил набраться, потом видно будет –

- Тут недалече избушка есть, брошенное зимовье, старое, если подладить, лето пожить можно, идем туда –

После недолгого раздумья Семен согласно кивнул головой.

- Что ж, идем.-

Продираясь сквозь чащу, без тропы, они нескоро добрались до старого вросшего в землю строения. Оно притулилось к скалистому обрыву в густом ельнике и совсем обветшало. Пологая крыша светилась дырами, почерневшие стволы низкого сруба обросли мхом. С пяти шагов не сразу приметишь. Ни двери, ни очага и сырой плесневелый воздух внутри.

- Да не хоромы - вздохнул Семен.

- Ни чо, подлатаем крышу, очаг сложим, протопим, дверь наладим, дядь Семен, иль всеж в село? – сбросив с себя мешок с поклажей, спросил Федор.

- Дак, сам же говоришь - подлатаем, протопим! Остаюсь, коль сии хоромы поправить поможешь –

- Ну тогда, собирай сушняк, костер зажжем, перекусим и за дело. К ночи надо поспеть, а то комары зажрут –

- Федор, схватив котелок, спустился ниже, где журчала в каменьях вода. Набрав ее, чистой и студеной, он сначала напился, сполоснул лицо, а потом, набрав котелок, вернулся к зимовью. У зимовья уже весело трещал костер, Семен, подкладывая зелень, дымил, разгоняя летучую нечисть.

- Скоко тут зверья, заживо сожрут! – ворчал он, отмахиваясь от полчищ комаров.

- Вечером, если такая тишь будет, точно сожрут. Место тут такое, комариное, зато мошки нет –

- От - то уже хорошо –

- Там ручей, дядь Семен, иди сполоснись, и вот, я тебе одежку принес, оденься, все с комаром легче справляться будет, а то у тебя не кафтан, а решето.-

- Добро, Федор, спасибо –

- Прихватив одежду, Семен ушел к ручью. Федор поставил котелок на огонь. Разложил немудреную еду на камне, нарезал кусками вяленое мясо, лепешки, лук. –

Семена не было долго, уж закипела вода и Федор заварил ее травами. Тонкий аромат поплыл от млеющего в живительной влаге листа зверобоя и мяты. Не удержавшись, Федор окликнул Семена, не услышав ответа, спустился к ручью. На излучине ручья, по щиколотку в воде, согнувшись, стоял Семен и что - то делал.

- Дядь Семен, ты чо там, пошли, все готово, поспешать надо, делов - то много.-

Семен оглянулся, увидел Федора и широко улыбаясь распрямился во весь рост. В его руках была деревянная, лопнувшая в нескольких местах, черная от старости посудина, больше похожая на лопату без рукоятки.

- Поди сюда, глянь!- крикнул он.

Федор спустился к ручью. – Чо там?-

- Гляди!- Семен протянул ему посудину. На самом ее дне, среди небольшой горстки песка с водой проблескивали желтые песчинки.

- Что это? Нешто золотой песок?- неверя своим глазам спросил Федор.

- Точно, Федька, это золото! Ручеек то золотой, во как!- тихо, но с азартом сказал Семен.

- Вот те на, совсем рядом. Нешто правда, золото!?-

- Оно, оно Федька, самому не верится. Таку даль ходили, а оно вот, под боком, прям рядом, далеко мы от села?-

- Да верст пять – шесть, не боле –

- Это Федь хорошо и плохо. Этот ручеек теперь беречь надо, чтоб ни одна душа живая не проведала про него! Кто зимовья этого хозяин? Не наведается часом?-

- Да брошенное оно, сколько себя помню. Охотился, отец сказыал, тут ране дед Мотыга, да давно это было. Зверь перевелся он и ушел дале, а избушка вишь, в землю уже вросла.-

- Все бы так, то ладно бы было! – Выбираясь из ручья, Семен протянул руку и ухватился за протянутую руку Федора. Федор легко выдернул его на крутой в этом месте берег.

- Силен парень - подумал Семен, направляясь к зимовью.

- Однако, кто- то здесь был, кто- то этот лоток здесь оставил – указывая на деревянную посудину сказал Семен когда они, уже расположившись у костра, ели. Это струмент специальный, как он сюда попасть мог?-

- А где ты его нашел?-

- Дак на бережку ручья, у дерева поваленного, в корневище –

- Может, его водой принесло откуда? По весне? Весной этот ручеек в речку превращается, не перейдешь-

- А где его начало?-

- Кто знает? Впадает в Карнаев ручей, а где зачинается, не ведаю, не ходил по нему.-

- Может и принесло водой, лоток- то давно сделан, не так, как сейчас -

- Гадать не будем, надо избушку ладить, а то сожрут ночью звери лютые - отмахиваясь от надоедливых комаров, сказал Федор поднимаясь.

- До темна они затыкали мхом и берестой дыры и прорехи в избушке, благо и того и другого было вдоволь. Семен нарубил еловых лап и что - то плел из них. Федор, смекнув, помогал, и вскоре они улеглись на душистые и пружинящие под тяжестью тела постели.

- Ловко у тебя дядя Семен это получилось –

- Первое дело в тайге у старателя, на земле не спать. А еловая лапа, лучший материал для матраса. Зимой и летом пушистая. Правильно сплети и хоть на снег, хоть на каменья ложись, тепло из тела земля не заберет.-

На скорую руку сложенный очаг еще не обогрел зимовья и сырость выступала на бревнах бурыми каплями. Дым, медленно выходя через дверной проем, застилал все, оставляя только три вершка от пола на котором они спали. Щипало глаза, першило в горле, но за то не было комаров.

- Ничо, завтра день топить буду, просохнет, да дверь наладим, во жизня будет, песня, да Федь? – устраиваясь по удобней, раны сильно беспокоили его, сказал Семен.

- Поутру пойду в село. Разбой домой вернулся, а я нет, мать суматоху поднять может. Медведь коло села озорует, надо пораньше вернуться. Еды возьму, кое - что из припасов и вернусь –

- Кайло у тебя есть?-

- Нету, но знаю где взять –

- Найди Федь, без кайла мы тут ни чо не сможем проверить, и пару лопат. –

- Неужто здесь можно золота намыть?

- Посмотрим, как фарт пойдет. Бывало, неделю лопатишь и ничего, а иной раз копнул и вот оно окаянное. Фарт, Федор, в старательской жизни - главный козырь!-

- Сколь тебя не будет?-

- Вечером завтра и буду -

- Хорошо, а чо скажешь своим?-

- А чо говорить, я сам себе хозяин, надо в тайгу и все – повернувшись на бок, ответил Федор. Он закрыл глаза, но сон не шел. То про Анюту думалось, то про своих домашних. Как он матери скажет, что в самую пору сенокосную ему, все бросив, в тайгу надо. Хозяин то он сам себе хозяин, токо какой хозяин вот так, свое хозяйство на бабьи руки бросит. Не управятся без него, ох не управятся.- Тяжело вздохнув, он перевернулся на другой бок.

- Не спишь? –

- Не, не спится что – то. А сколько сможем добыть ежели сейчас возьмемся и до конца лета работать? Я без отдыха согласный, пока ты подлечишься, токо показывай чо делать –

Семен, выслушав столь наполненную энтузиазмом речь, улыбнувшись, спросил

- Вот ты неугомонный, я ж тебе объяснял, как фарт пойдет. А для чего тебе золото, Федь?

Коней купить или лавку открыть хошь, богатеем стать, чтоб все тебе завидовали? Величали по батюшке, шапки сымали перед тобой. А Федь?-

Федор, увлеченный своими мыслями, не сразу заметил иронии в словах Семена.

- Жениться хочу - ответил он и замолчал.

- Ты, однако, персидскую княжну решил в жены брать? Там за баб большой выкуп потребен. Иль у тунгуса какого, дочку купить, только они золотом не берут, им олени, соболя иль для охоты припас надобен.-

Только теперь Федор понял, что Семен смеется над ним. Он насупился и отвернулся от него.

- Я серьезно, а ты …-

Семен не выдержав громко расхохотался, хватанув дыма закашлялся и только перестав охать и ахать от боли бередивших ран, успокоившись, тихо и серьезно сказал.

- Ладно, извиняй, не хотел тебя обидеть. А в чем дело то? Парень ты видный, хоть куда, нешто за тебя дочь ее родители не отдадут? Иль, повинен в чем?-

- Ни в чем не повинен, с отцом ее не поладил, отказался в служки к нему идти, вот он и окрысился на меня. Анютке запретил видеться со мной. Взаперти девку томил, а месяц как вообще ее отправил в Енисейск, в гости как бы. А народ языками чешет - просватал он ее там за приказчика, сынка купеческого.-

- Во оно как. Так а она- то, что? –

- А что она супротив отцовской воли может. Хотели тайно сбечь, повенчаться, так не успели.-

- Ежели только просватал - это еще не все пропало. Главное под венцом не была. Есть воля родительская, а божья воля сильней. Ежели допустит до венца вас господь, значит, так оно правильно будет, по его воле. А ежели нет, значит не судьба вам вместе быть, тоже его воля. Токо, за свое счастье бороться надо брат.-

- А что я могу, говорю же, увезли Анюту.-

- Красивое имя, сама наверно тоже пригожая, а Федь?-

- Ты опять?-

- Да нет, я серьезно. Просто если в сердце она у тебя, стоит и побиться в кровь. А ежели так, из обиды, что ее отец против, тогда не стоит трепыхаться. –

- Говорю же люба она мне, с другими гулял, а она в глазах стоит. Другу девку мну, а ее вижу!-

- Да паря, кто отец то ее?-

- Никифоров –

- Ого, слыхал, это тот, кто всеми кабаками, да извозом по реке владеет?-

- Он и есть –

- Да Федь – запустив пятерню в бороду, задумчиво сказал Семен и, немного погодя, продолжил.

- Может, персидскую княжну и было бы легче взять, чем дочку Никифорову. Тут не золото решает, его у него в достатке, не переплюнешь. Воровским путем тоже навряд получится, он тебя из - под земли найдет. Уж я то знаю его людишек, ты брат не представляешь с кем тягаться надумал. Мой тебе совет, оставь это, выбрось из головы, не пара она тебе. Ни с какого конца. Не роднись с Никифоровым, не марай рода своего-

Услышав такое, Федор аж сел.

- Ты чо дядь Семен такое говоришь? При чем здесь род их, почему не пара она мне?-

- Что знаю, то говорю, злодей он и весь род его злодейский-

- Да быть того не может! Нет у меня к нему приязни, то верно, но уважать я его не перестал, дела умеет Никифоров делать. Вон как развернулся, люди на него не в обиде, всем работу дает и платит справно. Суровый, нерадивости не терпит, однако справедлив к работникам, любой скажет. Напрасно ты его так –

- О, как ты за своего будущего тестя в заступ пошел! Однако Федька не знаешь ты многого, чего я про вашего купчика знаю. Верно говорю, злодей он, кровавый злодей-

- Ну, так расскажи!-

- Не время сейчас, давай поспим, устал я что – то. И так уж полночи проболтали.-

- Ладно, только слово дай, что все мне расскажешь.-

- Даю, вот те крест расскажу, только позже-

Сильный удар грома прокатился над тайгой. Дождь крупными каплями замолотил по крыше успокаивая и убаюкивая возбужденное услышанным сердце Федора.

*

Вот чего не ожидал Яков Спиринский, так того, что его внезапный арест сыграет как раз ему же на руку. И мать и дочь Сазонтьева, даже не выслушав толком объяснений Ивана Васильевича, окружили Якова такой трогательной заботой и вниманием, будто он только что вернулся с поля боя где героически сражался за Отечество. Он благосклонно и несколько виновато улыбался, отвечая любезностями и маме и особливо дочке, чем ввергал ее сердце в томление и глаза ее уже не раз внезапно наполнялись слезами умиления, когда он страстно припадал устами к ее руке. К вечеру все сомнения относительно Якова в плане его сердечной привязанности у Сазонтьева исчезли. Он решил, не медля рассказать свой главный прожект будущему зятю, а в этом он был уверен, видя нежную привязанность буквально сгорающей от любви Глафиры и соответствующее поведение Якова.

- Так, прошу оставить нас для разговора – тоном, не допускающим возражений, после обильного ужина, сказал женщинам Иван Васильевич.

Дождавшись, когда они вышли, Сазонтьев поближе подсев к Якову, чуть ли не шепотом спросил его.

- А известно ли вам сударь, что в землях по Енисей реке, да по Верхней Тунгуске, то биш Ангаре, люд старательский золотом промышляет? Несметно народу в те края прет и несут по осени песок золотой да самородное золото. За все про все им же и расплачиваются по пути назад. Енисейский тракт золотым песком посыпан, у старателей карман то дырявый. А до самого Красноярска он себе порты новые купить не может потому как негде. Товару в лавках деревенских нет, а им бархат да парча потребны, сапоги яловые подавай, да кушаки шелковые. Тыща процентов на копейку затрат дорогой мой! Я уж и места присмотрел и с начальством волостным разговоры вел. По тракту Енисейскому кабаки да лавки ставить надоть!-

- Так за чем дело стало, Иван Васильевич?-

- Не могу я сам управиться, а довериться некому, вот коли бы с Вами Яков Васильевич это дело вместе поднимать, с Вашими связями, размахом - то Вашим, а!?-

- Ну что Вы Иван Васильевич. Не преувеличивайте мои способности.- Потупив глаза поскромничал Яков, в то время как его мозг лихорадочно перемалывал информацию, пытаясь найти варианты собственной выгоды.

- Но я Вам скажу интересно, очень даже интересно-с. Следует подумать - выдержав глубокомысленную паузу, продолжил он.

- Что ж тут думать, тут считать надо, да и это я уж подсчитал, вот взгляните, тут у меня все - полный балансец, так сказать, Яков Васильевич!- С этими словами он вынул из саквояжа целую кипу бумаг и стал раскладывать на столике перед Спиринским.

Яков на дух не переносил бумажную работу, он и читал то только стихи книжные, да газетные статейки о светской жизни. А тут расчеты, цифры, аршины да пуды. Зарябило в его глазах и томление в голове наступило от этого.

- Хорошо, хорошо Иван Васильевич, я позже, позже просмотрю Ваши расчеты. Мне суть понять надо, а это проще от Вас услышать. Я же верю Вам как отцу родному, не сомневайтесь Бога ради. Уже согласен с Вами создать компанию.-

- Вот и хорошо, вот и славно!- расчувствовался Иван Васильевич - Вот за это можно и наливочки выпить, а потом и обсудим детали.-

Два часа к ряду, чередуя наливочку и торговые расчеты, Иван Васильевич убеждал Якова в целесообразности и выгодности задуманного им предприятия. В конце концов, оба уже изрядно навеселе, откинувшись в креслах, замолчали. Одному из них виделись наполненные товарами лавки и гудящие от старателей кабаки, другому золото, текущее в руки и разгульная жизнь в столице. Оба были счастливы от достигнутого взаимопонимания, осталось то пустяк – все это воплотить в жизнь в аршины и пуды, кабаки и лавки, а главное в золото, в этот притягивающий и манящий металл, ради которого что один, что другой готовы были на все.

*

Рассвет в тайге промытой ночным ливнем долго боролся с туманом, плотно висевшим в сыром воздухе. Ни ветерка, ни звука птичьего, только тонкий звон надоедливых комаров. С утра Федор собрался и ушел. На прощанье махнул рукой Семену

– К вечеру буду-

- Про кайло не забудь –

- Помню-

К полудню он вошел в свой двор. В горнице мать обеспокоено посмотрела на сына. – Чо запропал – то. Я уж беспокоиться начала. Хотела к старосте бечь.-

- Все хорошо мам, по делу задержка вышла.-

- Дак Разбой пришел вчера, а тебя нет и нет. Садись к столу, руки то обмой. Небось голодный, сейчас покормлю –

Пока Федор уплетал за обе щеки кашу, мать рассказала все новости, что в селе за эти дни были.

- И как это ты про все знаешь ма? И про это и про то, ну ладно деревенское, а про то, что в самой столице – откель? –

- Дак сынок, в заезжей избе, что на Комарихе, аж из самого Петербурга гости приехамши. Государевы люди. Важные, седне в церкви сама видела. Глашка, что там полы моет, сказывала, что сам государь батюшка их сюда отправил. Волостной голова перед ними шапку снимат и аж в пояс в поклон!-

- Интересно, за каким лешим они к нам пожаловали? - отложив ложку, спросил Федор.

- Не ведаю то и ни кто не знат, одно знаю с ними конными два десятка казаков при оружии и из Тобольска* от губернатора фискал –

* С 1782 года Енисейский уезд, куда входила Рыбенская волость, входил в Тобольскую губернию.

*

Поздним вечером, когда Федор вернулся в зимовье, Семен уже обмазывал глиной очаг, дикий камень пластинами послужил хорошим материалом, осталось только разжечь огонь. Вскоре зимовье согрелось веселым пламенем, уносящим в трубу сырость и прель. Настроение было хорошее, Федор вытаскивал из мешка и раскладывал припасы. Семен взвесил на руке принесенное кайло и принялся строгать из колотого березового полена рукоять. Он сам, не дожидаясь просьбы Федора, начал рассказ.

- Недавно все случилось, а зачиналось давно. Задолго до того, как мы с тобой впервой встретились. С Урал камня пришла наша ватага в здешние края, прослышали про песок золотой в Удерей реке и пошли. Долго шли, больше года, прятались по лесам, несподручно нам было на глаза царским слугам казаться. С Демидовских заводов ушли, искали нас, а нам воля нужна была. А воля то здесь была, вот и шли, впроголодь, без дорог на восход солнца, по пути сказанному да никем не указанному. Дошли до Енисей реки, а там уже открыто вниз до Ангары, тут документы никто не спрашивал. А кто спрашивал - на безродство ссылались и таковы были, хватать не хватали, на земле осесть предлагали. Мы отказывались, не пахотные, работные, да мы и зубы особо не скалили. От работы на прокорм да одежонку не отказывались, чужого не брали, в общем, добрались таки. Было нас пятеро, вернее дошло до мест здешних. Двоих похоронили по пути - дороге. Жаль, не дошли до вольной землицы. – Семен закурил и долго молчал. Его глаза, слегка прикрытые веками, как бы вглядывались, во что- то неведомое Федору, сокрытое от него и Семен, как бы решал - все ли рассказать парню, аль не все. Решив про себя что – то, он продолжил. – Так вот, пятеро нас добралось до Удерей реки, однако не мы первыми там оказались, понятное дело. Мы по осени глубокой, под самый снег пришли, то там, то здесь раскопы, балаганы пустые, народ работный уже домой зимовать подался. А нам не куда итить, знали, на что себя обрекли. За то надеялись по весне первыми фартовое место найти и застолбить. В нашем деле старательском все от этого зависит. А найти это место не просто, тут нюх нужен, чутье особое на золото. Не каждый тем даром обладает, один может из тысячи, так вот Лексей Перегуба, с нами шел, золото нутром чуял. На него и надеялись. Три недели, уже и морозец прихватывать начал, водил он нас за собой по ручьям. Умаялись землю топтать по тайге непролазной, пока не кинул он шапку к ногам и не сказал – Все хлопцы, здесь зимовать будем, фартовый ручеек. Решили проверить, пока воду не перехватило, копнули и на тебе – золото. Чуть не плакали от счастия. Не поверишь Федька, трое суток на снегу спали, а пока ручей не замерз, мыли золото. Еще бы мыли, да, хорошо, Лексей на нас заорал – он тогда старшой у нас был. Чуть не кулаками заставил бросить лотки и за зимовье браться. Опомнились, взялись за топоры, за три дня срубили землянку, только накрыли землей и мороз ударил, да такой, что дых перехватывало. Если б не старшой, замерзли бы до смерти, ей Богу. Потихоньку обосновались, по ручью зайца хоть ногами пинай, петли ставили. Степан Парханов с Силантием Рябым на рогатины медведя взяли, совсем рядом берлогу нашли. Рябчики да глухари, припас какой был, в общем перезимовали. А как только солнышко пригревать стало, отрядили двоих в село ваше, Рыбное, тот песок, что намыть успели, на муку да одежонку поменять, износились, да и без хлеба туго стало. Ушли они, три дня ходу туда, день там, да три обратно, ждали неделю – нету Степана с Силантием. Еще три дня прошло, уже плохо подумали, а они вот они - нарисовались, да не одни. Вернее пришли то они одни, да рассказали, что по их следу люди идут, тайно идут. Они заметили, пытались следы путать, да невозможно это, снег нетронутый кругом. Сами чуть не заблудились, вот и вернулись, выходит гостей ждать надо. Товар в лавке брали, у твоего Никифорова, вот когда золотом расплатились, за ними и увязался служка. Наши то, по простоте души и на баньку согласились погреться, и отужинали у него. После бражки может, что и сболтнули, не помнят – честно признались. На утро, вышли обратно, а к вечеру, пока костер собирали да лапник рубили, заметили, что за ними идут. Силантий охотник добрый, в темноте обошел, подкрался к их стоянке да выслушал. По наказу Никифорова следят за ними и люди его, вот так.-

Семен подкинул сушняка в огонь, отчего брызнули в восходящем потоке искры, запузырилась смолой листвяжная перекладина. Заклокотала в котелке ключевая вода, прося заправить ее травами таежными.

Федор, внимательно слушавший рассказ Семена, нетерпеливо заворочался – Так что дальше - то было?-

- А что было, то быльем поросло-

- Дядя Семен? Ты ж обещал рассказать!- с неподдельным волнением встрепенулся Федор.

- Давай перекусим, а уж потом доскажу – улыбнувшись, ответил Семен.

Только когда плотно поели и устроились на лежаках, Семен продолжил.

- Так вот, насторожились мы, два дня ждали гостей непрошеных, а они так и не явились. Силантий сходил в дозор и, вернувшись, рассказал, что ушли они восвояси, доглядели, где мы стоим и ушли. А тут помню, запуржило, заметелило, столь снега намело, еле из землянки откапывались. Зимовали – бедовали. Помалу наступала весна, мы и забыли о том случае. Зажурчали ручьи, закипела кровь в жилах, пошла работа. Да Федька, фартовое место было, ручей на сторону отбили, от зари до зари мыли песок, самородки от зерна до горошины попадали. Лексей бродил по тайге, промышлял дичь, кормил нас да приглядывал попутно места. Однажды вернулся, глаза горят, бросил на столешню узелок и сел к огню молча. Развязали мы узелок, а в нем самородки золотые ровно семь штук каждый с голубиное яйцо будет. Давай мы его расспрашивать, где он их взял. Молчит Лексей, как заговоренный, глаза отводит, отворачивается. Потом рассказал. Часах в трех хода от нашей стоянки, набрел он на землянку брошенную, ручей рядом, шурфы, бутара* железная, желоба – все грамотно сделано, знающими людьми сработано и брошено, уж не один год – кустарником поросло да березками молодыми. Решил посмотреть, а в землянке - страх Божий, мертвяки. Судя по всему побиты сонными, поскольку босы да в исподнем, а одежонка не тронута, по стенам, ну как у нас на просушку, на ночь. Обыскал Лексей землянку то, да в тайнике и нашел самородки. Потому и подумал, что побили старателей, ежли б чо другое было, тайник то пустой был бы, ну, если кто из своих скурвился. Видно, самое ценное отдельно старшой от кошеля держал, так и у нас принято было. Задумались мы, крепко задумались. Ясно надо ухо востро держать, тайга кругом глухая, от людей далеко мы ушли, думали хорошо, да только с одной стороны оказалось. Коль выследили нас, вызнали, значит, выждут время и нападут. Ближе к осени, что бы как можно больше взять. Уберечься невозможно, они с ружьями и конные, это нам, когда все на месте осмотрели, понятно стало. С топорами против них не управиться. Да и не разбойные мы, несподручно нам душегубством заниматься, так морды побить можно, ежели за дело. А тут совсем расклад другой. Они за золотом нашим придут, трудами многими взятым, нас как вот этих положат. Выходит в западне мы. Но крышка еще не захлопнулась. Уходить надо с места, а бросать жаль, надумали вот что. Хитростью на хитрость. Им неведомо, что мы в догадках по их умыслам. Значит мы на полшага вперед от них. Тропа к нам звериная, вот мы ее и приготовим для зверей. Тем паче, они по своим же затесям пойдут, что зимой оставили.

Не откладывая, принялись за работу, две хороших ямы с кольями и более десятка самострелов поставили на тропе, что к нам вела. Силантий да Лексей мастаки по этим затеям. Потратили время, но с пользой как оказалось. Как березки зарыжели, Силантия от работ ослободили, ушел на тропу, сторожить. Через три дня вернулся, отоспался и снова ушел, а еще через день вернулся и вот что рассказал: - Завалился конный в яму, коня на колья и сам поранился. Ох и крику было. Не ожидали они такого, смело шли, без опаски и на тебе. Раненого в голову перевязали, вроде как, глаз он потерял и сразу в обрат ушли, даже коня бросили. Видно старшой их в яму - то влетел.-

Семен закурил. Глянул на Федора. Тот внимательно слушал и соображал про себя. – Во всем селе без глаза только Иван Косых, скрытный мужик, в доверии полном у Никифорова. Складно все получается, неужто правда!?-

Как бы услышав мысли Федора, Семен продолжил.

- Вот так - то вот было. Теперь нам уходить надо. Ясно дело. Вернутся они, шибко осерчали, даже пальнули пару раз. Теперь из мести вернутся. А куда нам идти? Волку в пасть – в ваше Рыбное. Опять же поразмыслили. Когда мы заходили, нас никто не видел. Видели только Силантия да Степана, когда они выходили в село, да и то - только раз. Опять же яма на звериной тропе, на зверя и поставлена была. Поди - докажи другое. Это если на людях – не докажешь. А если здесь спрос учинят, тут доказывать некому, побьют и все. Порешили. Выходить надо, вместе с людом старательским, что ниже по ручьям копают. А пока время не приспело, уйти на то брошенное зимовье и переждать там. Ушли так, что травинки не примяли, глубоким обходом. По ручьям, да болотиной. Землянку порушили слегка, будто без пригляда давно. Кострище водой пролили, следы все замели, не поленились, даже нужник засыпали и дерном закрыли. Опять же Силантия приглядеть оставили. Да и самострелы сымать не стали. Вот на них они и нарвались, хоть и шли уже с опаской. А тут мы маху дали, самострелы то явно на всадника выставлены были, опытный человек сразу определит, что не на зверя. Силантий тогда чудом ушел, с собаками они были, и те собаки не на зверя, на человека притравлены были, вот что страшно! Увел их Силантий в сторону от нашей стоянки, увел, а к нам возвернулся порваный, мы уж сомневались, что выживет. Однако выжил, но пометили его крепко, пока он от собак отбился, пополосовали они его. А тут время приспело выходить. А как с ним выходить, вся рожа в ранах. На ногах еще не крепко стоит, ослаб. Одного не бросишь, а вместе не пройти, высмотрят. Думали и порешили, выйти втроем за припасами и остаться еще на зимовку. Хотя решение это не всем по нутру пришлось, честно скажу. Золото, что намыли вот оно, в руках. Считай три года в скитаниях, так захотелось мягких перин да бабского тепла, мочи нет. А тут такой расклад. Еще год, да неизвестно - как его прожить. Решили уйти еще дальше. Лексей нашел не тронутое место на другом ручье в двух днях пути. Эх Федька, не можешь ты понять, какое раздолье тогда было! Ушли, до снега обосновались, на зиму заготовили таежного припасу – орех кедровый, брусника, грибов насушили. Рыбы вяленой, да мяса - все загодя приготовили. Залегай на зиму, как медведь в берлогу, да лежи. Ан нет, натура не та - двигаться надо, рукам дело всегда найдется! Баньку срубили, к охоте изготовились, все ладно, все хорошо. По первому морозу, когда ручьи перехватило, двинулись мы за припасами, Степан с Силантием остались. Село ваше ночью обошли, миновали, без остановки. По льду, еще черному и страшному, Ангару перешли. Натерпелись, но зато утром, открыто вышли на тракт и, как будто впервой, Ангару в обрат перешли и зашли в Рыбное. Остановиться в заезжей избе хотели, да не смогли. Все избы народом забиты, гулеванит старательский люд, золото транжирит, водка рекой да мордобой. Осмотрелись мы, по лавкам прошлись, муки, соли прикупили, железа кое – какого и устроились на две ночи у старика, что Карасем кличут.-

- Дак он и сейчас жив!- вставил Федор

- Вот вот, так оно и было – продолжил Семен. – Платили за все мы песком, взяли с собой кружку, остальное золото, что добыто было, схоронили у Степана с Силантием. Что - б не рисковать, значит. Оставили у деда товар, вечером решили в кабак сходить, не для пития, а так народец послушать, да что - бы не отличаться от всех. Медвежьего нутряного жира глотнули, кто ско - ко смог и пошли – это чтоб хмель не брал, пить - то все одно надо будет. Так вот, зашли в кабак, а там гульба, пьют мужики, баб лапают, весело. Присели за стол, заказали мяса, выпивки и пошло поехало. Вид делаем, что во хмелю, а сами смотрим да слушаем. Ан, не все в кабаке упиваются. Один мужичек - то к одним подсядет, то к другим, угощает, а сам не пьет, разговоры ведет. К нам подсел, по чарке поднес, говорит, баба сына родила, вот он и празднует. Выпили мы за рождение и за бабу его выпили, а он разговор ненароком на золото перевел. Откуда мы, где копаем, фартово ли поработали и все так, как бы само собой, безобидно, из любопытства как бы. Глаза у него не хорошие, все бегают, бегают… Наплели мы ему с три короба, что проболтались в поисках все лето, что намыли - то сейчас и потратили, вроде как место фартовое нашли да поздно, теперь весны ждать будем. Платили при нем. Глянул он на наш тощий кошель и потихоньку перешел за другой стол. Прислушались – ту же песню поет. Запомнили мы его, кушак у него необычный был, розовый шелковый, а кисти на концах черные. Нос картошкой и борода стрижена черная, а сам то светлого власу. Голос такой с хрипотцой. Да двух зубов впереди нету. Не признаешь о ком речь Федор?- Семен глянул на парня.

- Признаю однако, на деда Зайцева похож, точно он, он и сейчас такой, токо борода поседела - сразу ответил Федор. – Только дядь Семен, у него сыновей то нет, одни девки.

- Во, то - то и оно, врал он, мы это сразу поняли, а зачем? За каким бесом он деньгами сорил, аль богатей?-

- Да какой богатей! Он же всю жизнь на Никифоровских подворьях холуем обитался -

- Вот и я к тому – доглядчик он был от хозяина своего, от Никифорова. Нам то - дед Карась подтвердил, когда мы, вернувшись, рассказали о нем. Еще дед рассказал, что два дня тому уехал Никифоров со своими ближними на охоту, медведя бить. Решил я дождаться их возвращения, поглядеть хотел того, кто за нами охоту устроил. Не знаю, что лучше было бы, уйти в тот день, али остаться. На другой день после обедни, услышали мы, как пролетели конные ходом мимо избы. Выскочили глянуть, двор то Никифоровский недалеко. Только и увидели, как ворота закрывались. А заборы у него крепкие, да высокие. Прошли мы мимо и ни с чем вернулись. Под утро ушли в тайгу, старика отблагодарили двойной платой за постой и хлеб. Сговорились с ним, чтоб к весне припасу нам приготовил, да подвез в условное место, оставили ему задаток песком золотым, на том и расстались. Пять дней добирались обратно, поклажу на санях тащили, умаялись, снег валил, чуть не заблудились, однако вышли к старому месту. Побывал там Никифоров, землянку сожгли злодеи, а нас то там и не было. Вот так Федор, вот весь мой сказ. Душегубец твой Никифоров, как есть душегубец, только слово то молвить можно, а вот дело не докажешь. Сам на каторгу загремишь. Как сам то думаешь? –

- Если твой сказ правда – чо тут думать, все складно, а дальше то как было? –

- Добрались мы до своих, перезимовали, никто нас не беспокоил зиму, далеко мы забрались. Старик не подвел, по весне припасу подвез. Как уговаривались, встретили мы его, он нам и рассказал тогда. В кабаке Зайцев битым был, свои били, а он кричал, что всех смотрел, не мог не признать лиходеев, не было их. А его лупили, да приговаривали – упустил – получай. Вот так вот.

С первой водой мыть начали, бутару наладили, в общем к осени собрались на выход, раньше многих. Вот тогда то и встретились мы с тобой Федор впервой, наверное. Зайцева мы уже не опасались, время прошло, не вспомнил бы уже он наших, а коль вспомнил бы – поди, докажи. Народу старательского тот год в тайге втрое, а может и боле прибавилось, угляди - ка за всеми. Рожи - то у всех на один манер - копна волос, да бородища. Погуляли мы у вас тогда дня три и уехали в Казачинское село. Там зиму и зимовали, а по весне назад. В Казачинском, опосля, корни пустили, Степан с Силантием семьями обзавелись. Каждую весну уходили мы в тайгу, по осени возвращались. Всяко было. Когда хорошо, когда не очень, но пустыми не были. Прошло с тех пор лет десять, однако. Многое изменилось. Прошлое быльем поросло, да не забылось. Старались мы ваше село ходом проходить, без остановки, но в прошлом году занедужил Лексей. Вышли, как всегда под снег, а ему так плохо стало, пришлось в ваше село зайти да и остаться почти на месяц. Здесь и схоронили его, да не мы его земле матушке предавали. А было так, остановились мы в заезжей избе, Лексею все хуже. Сговорились с бабкой, что недалече жила. Определили его к ней на постой, да на пригляд пока оправится. Семейные мои до дома рвутся, я их отпустил. С Игнатом остались, Лексея ж не бросишь! А ему все хуже. Бабка уж и попа приводила, ночами не отходила от него. Долго мучился, в беспамятстве метался, в жару, а перед смертью пришел в себя. Я рядом был, взял он меня за руку и давай шептать, шепчет что - то, а сам потом обливается. Трясет его, аж подкидывает. Я понять силюсь, а не могу. А он все шепчет и руку так сильно жмет. Когда замолчал, лицо его и успокоилось, тут и отошел. Бабка – то, что за ним ухаживала, тоже рядом была, как сквозь землю провалилась, исчезла и все! Как не было ее. Я руку то его разжал, чтоб свою освободить, а в ней Федька вот эта штучка, вроде ладанки, что ли.-

Семен вытащил откуда - то и, вывесив на ладони на шнурке, показал тонкую ребристую пластинку из матово блестевшего желтоватого металла. Федор протянул руку, что бы взять и рассмотреть на свету.

– Э погодь парень!- остановил его Семен. – В руки не дам, так смотри.-

- Дядь Семен, чо ты? Куда я дену, дай у огня рассмотрю-

- Не в том дело, Федор. Эта штучка столько мне несчастий принесла, боюсь, как бы на тебя не перекинулись, так смотри, если хошь - твердо сказал, как отрезал, Семен.

- Так не видно ничего-

- Ладно, днем рассмотришь – Семен убрал пластинку, не обращая никакого внимания на недовольную физиономию Федора.

- Слушай дальше. Так вот, закрыл я глаза Лексею и вышел на улицу, так на душе тягостно было. Сунул эту ладанку в карман и стою цыгарку сворачиваю, а табачек то на снег сыпется. Руки дрожат. Тут Игнат подошел- чо да как? Сказал ему, что Лексей помер. Присели мы на завалинку, задумались, хоронить же надо. Где эта бабка запропастилась? Хоть у нее вызнать, как тут все устроить можно. Ждали - ждали, нету ее. Дело уж к вечеру. Решили к попу пойти. Только отошли, а тут к избе бабкиной розвальни подлетают, а в них мужики, да конными еще человек пять. Мы за плетень и присели. Видим дело не ладно, мужики по избе пометались, на улицу высыпали.

Слышим, командует один из них, криком орет – Сыскать и притащить мне их!-

В ответ – Найдем, куды они денутся, не куды!-

- Мы прикинули – а ведь о нас это, больше не о ком – и закопались в сугроб, благо снега намело. Сидим в сугробе, слушаем.

- Прошлый раз не углядели, упустили! Не дай бог уйдут, шкуру со всех спущу! – крикнул из отъезжавших розвальней тот, кто командовал всеми.

Оставшиеся столпились у коновязи - Так, все слышали, двое – ты и ты, здеся будьте, если объявятся, хоть одного живым вяжите, Никифоров не простит, если маху дадим. Все дороги перекрыть!- Люди молча садились на коней, разъезжались.

- В заезжей их смотрели - нету, а мешки - то там. Куды они без жратвы?! Значит вернутся … - услышали мы от удалявшихся верхами.

Дождались темноты, благо одежка таежная, сильно не померзли и ходу от той избы. А куда идти? Заскочили к деду Карасю, рассказали все. Я тебе говорил, с давних пор с этим человеком в доверии мы были. Запер нас дед в избе и ушел. Только отогрелись и уснули, он вернулся. Разбудил. Хмурым было его настроение. От верного человека узнал он - в чем дело. Лексей в бреду горячечном про все дела наши попу исповедался, бабка Ваганиха все слышала, ну и дура - баба, видно языком по деревне. До женки Косых дошло, тот к Никифорову – смекнули, что к чему, ну и кинулись. Еще сказал - что попа, что у Лексея был, тоже у Никифорова видели опосля. С большой корзиной его к дому подвезли служки Никифоровские пьяненького. Видно не устоял батюшка, тоже язык развязал. Так что давние ваши подвиги Никифорову известны, особливо Косых мечется. Лексея уж облачили для погребения, а все для того, что б обыскать. Что - то важное у него было, шибко ценное. Что искали не знает никто, только не нашли ничего. Дед Карась, рассказывая, хмуро посматривал на нас и закончил примерно так. – Давно знаю вас мужики, потому верю вам и помогу чем могу. Супротив Никифорова ни чего не имею, но давно чувствую - темны его дела, ох темны. Ну да не мне судить. А вам помогу.-

Трое суток просидели мы у Карася в подполе, трое суток по селу рыскали Никифоровские подручные. У деда тоже побывали, в гости как бы зашли, а он хворым прикинулся, попросил молодчиков воды с колодца принесть, да дровишек поколоть. Те, воды то принесли, а до дров дело не дошло, сказались что торопятся, и ушли восвояси. У нас то выхода не было, зиму в подполе не высидишь. А дорога одна, на ней в каждом селе глаза да уши. Пришлось нам в тайгу вертаться. Дед вывез под сеном до Мотыгина деревни, а там ушли. До Рождества просидели впроголодь в землянке своей, не готовы были, да и вдвоем тяжко. Дед Карась, правда, сколько мог муки, да солонины дал, за что спасибо ему большое. Потом спохватились. Что про нас Степан с Силантием подумали. Плохо будет, если они искать в Рыбном нас станут. Схватят их, головы потеряют, они ж не знают ничего. Тут брат дело такое, сам помирай, а товарища выручай. У них семьи, ребятишки малые. Как упредить, как беду отвести?! Жратвы, все одно, на двоих до весны не хватит, зверь с мест старательских дале ушел, да и охотники мы с Игнатом никудышные. Посидели, покумекали что к чему и решили. Казну артельную надежно припрятать и выходить мне, кровь из носу добраться до Казачинского. А Игнату зимовать и ждать нас. Аккурат к Рождеству Христову вышел я к селу вашему, думал, по веселью то легче незаметно проскочить будет. Народ гуляет, весело, с размахом. Через Ангару тройки с бубенцами наперегонки. Тут у меня промашка вышла, я в таежной одежонке - то средь люда разряженного, как белая ворона. Залег в овражке, мерзну, снег жую, а на душе так тоскливо, хоть плач. Как вор от народа прячусь, а куды деться? До ночи пролежал и по темну рванул на ту сторону. Благо ни на кого не нарвался. Иду по дороге, а мороз крепчает, надо где - то обогреться иначе замерзну. Шаг ускорил, чуть не бегу! Не могу согреться и все. Прихватывает лицо, дышать не дает, борода куржаком взялась. Была не была, помирать что - ль! Постучал в последнюю избу в Денисовой деревне, открыла мне двери женщина, глянула и впустила без слов. Я уж ни рук, ни ног не чувствовал. Повезло мне, добрая казачка оказалась, отогрела меня, отмыла, одежонку мужа своего покойного мне отдала. Я отблагодарил, как мог.-

Как - то светло улыбнувшись, Семен продолжил – И песком золотым и по - мужски конечно –

- Как той вдовы имя, дядь Семен?-

- Зачем тебе?-

- Да так, тетка у меня в той деревне, вдовая и на краю живет, Татьяна Демьяновна-

После некоторой паузы, Семен, ударив себя по колену пятерней, и сморщившись от боли, расхохотался. Успокоившись, сел и, как - то озорно и лукаво глянув на Федора, сказал

- Во как? Врать не буду, она это была, выходит, породнились мы с тобой Федор, надо же а! Я ведь Федька не женат, грешным делом думал к ней посвататься, да не пришло время видно еще-

- Что дальше то было, добрался ты до товарищей своих?-

-Добрался, слава Богу ко времени, они уж собирались вертаться, нас искать. Поведал им о том, что случилось. Лексея помянули. Стали думать – решать, как дальше быть. Вижу в сомнениях больших други мои. Это и понятно. Одно дело от государевых доглядчиков песок тайком мыть, тут при беде какой откупиться можно. Другое – когда кровники мести жаждут. Тут откупиться только головой можно. Кому охота голым задом в муравейник, после того как сами его и разворошили. В другие края уходить на промысел без Лексея, надежи на фарт никакой. Силантий родственника жены своей привел, тот уж три лета на бугры с ватагой ходит. Копают старые бугры - курганы в степях, золото, серебро вынимают. Он и предложил ватагу сбить да в степи хакасские податься. В Красноярске бугровое золотишко сам губернатор скупает, хорошие деньги дает. Не в обиду, а из здравого рассуждения понял и принял я их выбор. Сам в обрат ближе к весне снарядился, народец гулящий прибился ко мне, сколотил свою ватагу и айда. Ямщиной почти до Рыбного долетели, вот тут то и начались злоключения. Нос к носу столкнулся с Никифоровым. На постоялом дворе в Сменаниной деревне это было. Только за стол уселись, в кабак еще путники завалили, как ясно стало Никифорова люди. Уселись в другом конце, посматривают в нашу сторону, разговоры меж собой тихо ведут. Мы тоже сидим, ушицу стерляжью уминаем. Поднимается один из них и к нам. Крепкий такой мужик, коренастый, один глаз тесемкой закрыт. Я сразу сообразил кто он. – Откель мужики в наши края?-

- Издалека – отвечаю.

- По какой такой надобности?-

- Посмотреть - как люди живут, чем земля богата, а пошто спрос?-

- А про то и спрос, что рожа твоя нам знакомая. Ну - кось выйди на свет, убедиться хочу-

- Ты дядя никак попутал чего, я не холоп твой, чтоб твою волю сполнять, надо будет выйду, а пока не замай. Мы тебя не трогаем и ты нас не трож!-

Одноглазый, обернувшись к своим, руками развел – Хотел по хорошему, ан не получается – и уже мне – Выходь, не то силой вытащу рожа варнацкая!-

Ватага на меня поглядыват, чем отвечу, им - то невдомек мои старые дела.

- За слова, мил человек, отвечать надо!- Скинул я с плеч зипун. Встал рукава катаю.

Одноглазый - тож, шубу долой. Тут служка выскочил, как заверещит – дескать, во двор все. Ну и пошли мы на свежий воздух. Следом и все вывалили. Нас четверо, а их около десятка. В круг встали. Вышел я, супротив меня одноглазый. Схлестнулись. Врать Федька не буду, силен мужик, однако ростом маловат для меня, у меня руки длиннее. Тем и взял, не долетел его кулак до меня, снес я его встречно в зубы. Упал он навзничь, ногами сучит, снег кровавит. Кинулись было Никифоровские, да остановились. Всадник врезался меж нами, сам Никифоров подоспел. Плетью с коня шибанул мне по голове, аж звон пошел. А он и своих опоясал – расступились. Своего на ноги поднимают, а тот не стоит, валится. Сошел Никифоров с коня, против меня встал. – Кто таков?-

У меня лицо кровью заливает, рассек плетью сволочь. Я снег приложил и молчу. Кто - то из моих товарищей крикнул – мол, одноглазый зачинщик, сам на разговор вызвал!

Повернулся он к своим, спросил грозно – Так было?- Мужики молча кивнули. Тут одноглазый вроде очухиваться стал, мычит что - то, башкой крутит, из рук вроде как ко мне рвется. Кивнув на одноглазого, Никифоров сказал - Тащите его в дом, а ты проваливай пока цел! – еще раз глянув в мою сторону, повернулся и, похлопывая плетью о сапог, пошел в кабак.

Мы долго ждать не стали, ямщик уже смекнул - в чем дело, и сходу попадав в возок, уехали.

Спасло нас тогда только то Федька, что хорошо я приложил одноглазому, не смог он свои мысли относительно меня сразу высказать. А когда пришел в себя, видно мы уж далеко были. Задерживаться в Рыбном селе у нас резону не было, насквозь пролетели и ушли сразу в тайгу, ямщика попросили молчать про нас. Да прогадали. Перехватили его сразу, он про нас что знал, то и сказал. Бог ему судья. Нагнали нас конные в распадке. На третьи сутки под вечер нагнали. Окружили, повязали под стволами. Пытать стали, про покойного Лексея, про ящерку золотую. Что к чему, я и сам не сразу понял и молчал, а остальные ничего и не знали. Покуражились над нами, поизгалялись, но сильно не били. Видно приказ был, живыми нас доставить. А ночью я ушел. Один ушел, зубами веревку перегрыз и ушел. Снег уж растаял, а собак у них не было, не отыскали они моего следа. Вот так вот. А товарищей моих погубили, я на третий день к тому месту вернулся. Не знаю, пошто так случилось, не видел. Не думал, что на такое решатся, да видно я им был нужен, а людишки для них, только обуза была. Неглубоко тела прикопали, зверь то и разрыл. Выходит, Федор, привел я людей на смерть, из - за меня, не в чем не повинных порезали….-

Семен замолчал, закурил. Федор видел, как остановились и потемнели его глаза. Как дрогнули пальцы и сжались губы. Очаг прогорел и только уголья малиновым светом отдавали еще свой жар.

- Поздно уже, давай спать.- Сказал Семен, поворачиваясь на бок. Федор молча укрылся и закрыл глаза. Сон не шел, он слышал, как Семен ворочается и тоже не может уснуть.

Да, думал Федор, живешь вот так, а рядом такое страшное творится! Людей, живых человеков, убивают запросто … .

Он еще долго не мог заснуть, не давали покоя мысли. Они клубились в голове, цеплялись одна за одну, выхватывая и перебирая в памяти рассказ Семена. Некоторые деревенские события и слухи, известные ему раньше, теперь находили свое объяснение. Так или иначе - многое ему становилось понятным. Когда сон овладел им, он улетел куда - то в синее бездонное небо к сказочным облакам и только утренний солнечный луч, пробравшись через оконце, вернул его отдохнувшее и полное сил тело в этот мир. Мир, наполненный красотой природы и тяжким бременем людских отношений.

Первая мысль, что пришла Федору в голову при пробуждении, совершенно ясно и отчетливо – не Семен им был нужен, не за старые грехи его искали, не из боязни, что он знает об их злодеяниях и выдать может. Нет. Ладанка им нужна, тайна в ней сокрытая, покойным Лексеем сказанная, да Семеном не понятая. Видно Лексей в бреду горячечном что - то такое бабке иль попу на исповеди сказал, а Семену уж не смог!

- Доброе утро, дядь Семен!- осторожно тормоша и сгорая от нетерпения, шептал Федор.

- Доброе, доброе!- ответил Семен просыпаясь. – Чего ты?-

- Хочу при свете ладанку посмотреть-

- От приспичило! Смотри - Семен вынул и выставил на свет пластинку. Она заиграла на солнце гранями, излучая мягкий и приятный свет.

- Дак это и есть ящерка золотая!- восхищенно прошептал Федор.

- С чего ты взял? Почему ящерка?- удивился Семен, пытаясь понять и увидеть то, что видел Федор.

- А узор - то, смотри на узор, во - вот так, если на солнце повернуть, глянь - ящерка и есть. Переливаясь и отражая свет солнечного луча, пластинка, своей ребристой поверхностью как бы оживала и действительно, как будто маленькая золотая ящерица шевелилась, извиваясь на поверхности пластинки.

- Ну, ты даешь Федор, я, сколько ее не рассматривал, ни чего не видел, а теперь вижу, прав ты. Только что это значит? Для чего Лексей мне отдал ее?-

- Мы не знаем, а Никифоров видно знает. Он ее ищет, через то и беды все на твою голову дядя Семен.-

- Может ты и прав, Федор! Надо же - углядел! – всматриваясь в золотистый узор, прошептал Семен. - Не зря нас Бог свел, не зря!-

*

- Воры кругом! Хитники! До чего дошло!? Без всякого дозволенья, без контроля, моете на государевых землях золото! Хорошо устроились! На каторгу пойдете, в кандалы!-

- Помилуйте ваше благородие, ясак и все подати исправно собираются и задержки нету с отправкой в казну, а золото, так бродяги по тайге шарятся, может где и копают, так разве уследишь? Да и не прописано оное в бумагах, потому - как спрос учинить? Выходят из тайги тайно, как хитника от промышленника отличить? – не поднимая глаз, отвечал сельский голова широко шагавшему из угла в угол кабинета, приезжему начальнику. Тот хмурил брови и, выпучив глаза, продолжал отчитывать, как по заученному, не внимая доводам и ответам. – Все, кончилось воровское времечко. Порядок наводить надобно! Порядок!-

- Как скажете, как скажете, примем меры незамедлительно! Ваше высоко благородие, а сейчас не угодно ли осмотреть казну – ясак и подати, все готово к отправке!-

Коренной полагал, что при виде вязок соболей и прочей пушной рухляди, сердце начальства смягчится и гнев уляжется.

- Что ты мне покажешь? Меха да рыбу, а золото, золото где!?-

- Дак, что сказать то? – смешался волостной, - Откель у нас золото, говорю же, еж ли кто его, где и копает, так - то дело тайное.-

- Тайное, вот то - то и оно, что оно у вас тайное! От государя да губернской власти оно у вас тайное! А кабаки да лавки по всему тракту! Ямщики в Красноярске золотым песком за овес платят! А это у них откель!? Дурака ломаешь передо мной! В арестантскую захотел?-

- Как прикажете – опустил голову Коренной, переступая с ноги на ногу. Его лицо налилось кровью, руки нервно сжимали шапку. – Какая паскуда донесла!- думал он.

- Ваше благородие!- справившись с собой, выдавил из себя Коренной.- Ежли есть промашка в чем - то без умысла …-

- Без умысла говоришь!? А это что? Что это!?- багровея и стервенея заорал начальник. Метнувшись к столу, он, едва не порвав, вытащил из портфеля какую- то бумагу и ткнул ею прямо в лицо Коренному..

- Читай песий сын, грамоте обучен!!!-

Трясущимися руками Коренной взял лист бумаги и поднес к лицу, но буквы мельтешили перед глазами, он не мог разобрать ни слова. Жаркая волна прошла по телу и ударила в голову, кровавый туман перекрыл свет – Не могу …- начал было он и вдруг, как подкошенный рухнул, гулко ударившись затылком о выскобленный до бела деревянный пол.

- Лекаря!- заорал в открытую дверь начальник.

- Лекаря! - подхватил приказ, сидевший в коридоре казачий десятник, затем, повернувшись к начальнику, сам и ответил – Ваш благородие, так откель здесь лекарю взяться!? Нету тут ни лекаря, ни больнички.-

- Воды тащи!- приказал начальник.

- Воды, щас! – с готовностью десятник бросился из дверей.

Только к вечеру Коренной пришел в себя, но говорить не мог и двинуть ни руками, ни ногами тоже не мог. Только смотрел жадно глазами на ревущую жену и собравшуюся у его постели родню. Выискивал глазами Никифорова, но не находил…

*

Давно, очень давно, еще по молодости перекрестились пути сельского головы, тогда еще просто десятника казачьего Ивашки Коренного и торгового человека - Ивана Никифорова. Свела их судьба и повязала крепкой дружбой, да такой крепкой, что крепче не бывает. Холостые они еще были, встретились случайно, в пути. Коренной ехал из Енисейска, после сопровождения ясака, а Никифоров обедал в заезжей избе на самом краю небольшого села. Рядом за столом и Коренной присел отобедать с дороги, да нутро пивом промочить. Он был один, сопровождавшие казну казаки были приписными из Красноярска поехали по родным местам, они свой срок службы отбыли. Иван, тоже мог остаться в Енисейске, два года в аккурат закончились, да приглянулась ему девица в Рыбном селе. Зацепила казака за сердце. Решил вернуться. Отписал прошение на имя атамана и получил одобрение. Земельный надел и довольствие, отвели ему по заслугам. При волостном голове десятником назначили – должность ответственная. Ясак собирать с тунгусов и промышленников. С этой грамотой и ехал он в село Рыбное на постоянное жительство. Никифоров – же, в те годы, уже имел деньгу не малую, никто не знал, с чего он разбогател, однако дом в селе у него самый видный был. Прадеды его, из первых поселенцев. Дед еще при остроге Рыбинском лавку держал. Родители отец и мать тоже торговлю вели, да река их жизни унесла, вместе с товаром, что на дощанике плавили. Малым сиротой остался, бабка да дядья вырастили. Церковно - приходскую школу окончил и уехал. Десять лет не казал глаз в родном селе, а потом вернулся, на родительской земле новый дом построил, лавку открыл. Товары возил, торг вел, ямщиной собственной обзавелся, справно хозяйство вел. Пора пришла жениться, сватов послал в Енисейск, давно приглядел там молодку, согласие получил и теперь перед свадьбой решил гульнуть. Проводить жизнь холостяцкую. Да только не с кем было. Веселым взглядом и приветствием встретил тогда Никифоров земляка, пригласил за свой стол. Коренной возражать не стал, раньше видел он Ивана не раз в селе и слышал о нем только хорошее. Познакомились, пожали друг другу крепкие ладони, выпили по чарке водки очистки*, закусили жареным тайменем, тут стерляжью ушицу подали, еще выпили и, как- то так ладно разговор пошел, что время пролетело незаметно. В ночь не поехали, заночевать решили.

Их компании купец представился, из Енисейска в Красноярск ехал за товарами, уж по темну подкатил к заезжей избе, пригласили к столу и пошел пир горой. Как уж так получилось, однако перебрали они тогда и кто- то первый спор начал, а кто уж и вспомнить не могли, только поутру нашли купца с проломленной головой под коновязью. Когда в себя пришли – руки у обоих в крови. Кто смертоубийство учинил, вспоминать не стали. Но и в кандалы за купца идти не хотелось. Молча, не сговариваясь, подошли они к хозяину заезжей избы, разбудившего их и теперь стоявшего, сняв шапку, около тела купца. Вскрикнув от ужаса и боли, упал он рядом, рассеченный саблей Коренного. Кто еще был в заезжке, выяснять тоже не стали, подперев дверь, Никифоров высек огонь и ярко вспыхнув, занялась набитая сеном крыша. Сопровождавший Никифорова крепкий, коренастый мужик молча подвел оседланных коней и бросил на крючья поводья. Легко подняв сначала купца, а потом и хозяина заезжки, подтащил тела к дверям уже люто горевшей избы. Пинком отбросив полено, открыл дверь и одного за другим забросил тела убитых внутрь. Захлопнув дверь, подпирать ее не стал. Молча подошел к, сидевшим уже верхами, Коренному и Никифорову и поднял на них глаза. – Я, это, приголубил уже приказчика и ездового, что с купцом были, больше в заезжке никого – медленно и спокойно сказал он, глядя изподлобья на Никифорова. Коренной положил руку на рукоять сабли. Никифоров, заметив это движение, твердо сказал. – Это мой человек, надежный - и уже обращаясь к мужику, крикнул – Косых, прыгай в седло, поехали!-

- Негоже кошеву купеческую бросать, зацепа для сыска – возразил мужик, кивнув в сторону уже запряженной в кошеву двойки хороших гнедых лошадей. Никифоров, глянув, нахмурился, было видно, что его, еще хмельная голова, плохо соображала.

- Езжайте, ждите в Сметанино, я вас там нагоню – продолжил, не дождавшись ответа Косых, и повел свою лошадь к кошеве.

- Ладно, поехали - запоздало, уже в спину ушедшему, прохрипел Никифоров и пришпорил коня.

Двое всадников быстро удалились по заснеженной таежной дороге. Туман, стоявший над великим Енисеем, катившим свои, еще не скованные льдами, свинцовые холодные валы на север, не скоро открыл просыпавшемуся селу пожарище. Только верст через десять, они услышали катившийся далеко над речными водами, тревожный набат колокола. Ехали быстро и молча. Каждый думал о том, что ими было сотворено. Коренной молился про себя, прося у Бога прощения за тяжкий грех. Хмельной туман вылетел из головы и он горько сожалел о совершенном, каялся и не находил себе прощения. Никифоров злился и клял себя за то, что позволил себе расслабиться, выпил много, ну и … Оба понимали, что повязаны теперь навек и с этим придется жить. Оба понимали, что если тайное станет явным не сносить им головы, кандалы и каторга в лучшем случае. Поди докажи кто виноват, коли сами ничего толком не помнят. Всем их планам и мечтам приговор, а жить так хотелось! Только - только обрели уверенность в себе, только - только вышли на жизненный путь и надо же! Бес попутал! Змеиная дурь глаза застила!

А уж потом выхода другого не было – пытались они оправдать теперь себя.

Только Косых, уже далеко отстав от них, хмуро поглядывая на заснеженные сосны, плывущие мимо, думал о другом. – А ведь не вспомнил Никифоров о нем, когда избу поджигал, не вспомнил, поджег и все, подперев ход. А еже - ли б он спал как все!?- Через какое то время, завидев сворот к реке, он пустил коней туда. У самой кромки крутого берега распряг лошадей и привязал их к седлу своего коня. Легко скользнув полозьями под уклон, кошева с хрустом проломив тонкий заберег, ушла в воду.

– Ну вот и ладно, так то оно лучше будет, правда Каурый – сказал Косых, обхлопав от снега рукавицы. Конь, повернув к нему голову, коротко всхрапнул.

– Вот и я говорю, на кой ляд нам эта кошева – поправляя стремя, продолжил мужик и легко взлетел в седло.

Через два дня в Сметанинской заезжей избе, как и было сговорено, он нашел Никифорова и Коренного. В дальнем углу кабака сидели они за столом, ополовиненная бутыль очистки видно не прибавила им настроения. Хмуро глядели они, как ввалившийся в кабак Косых, найдя их глазами, бодро шагнул к столу. Глянув, что чужих нет, Косых вытащил из - за пазухи туго набитый кошель купца и положил его на стол.

– Кони мои, а это ваше, не бросать же –

- Убери с глаз! – зло прошипел Никифоров.

- Дак, нету никого - возразил Косых.

- Все одно убери! Потом поделим, с умом.-

Косых молча смотрел на них и ухмылялся – видно до сих пор поджилки трясутся, ничо теперь обвыкнете кровушку пускать, коль первый раз лихо миновало! Уж он - то это хорошо знал.

- Чо скалишся?- рявкнул на него Никифоров.

- Чо смурные такие, будто похоронили кого!?

Никифоров оглядел пустой зал и взял кошель.

- Как добрался?- Спросил Коренной, молча сидевший до этого.

- Тихо все. Кошева с барахлом кой - каким подо льдом. Ночевал в тайге, так что меня никто не видел. Последним дощаником через Енисей перемахнул, мужики втрое за перевоз взяли, а назад уж не пошли, зашуговало реку напрочь. Теперь недели две Енисей закрыт для прохода, пока лед не встанет. -

- Ну и ладно, зови прислугу, ужинать будем – Никифоров, вывернув большим пальцем пробку из бутыли, налил полную чарку. – Пей! –

Появившийся, как из ни - откуда лакей, учтиво спросил – Что изволите барин?-

Ощущая за пазухой плотно набитый деньгами кошель, Никифоров подмигнув Коренному, громко сказал – Гуляем, мечи на стол все что есть, девок зови, водки, вина! Эх! Зальем тоску вином Иван Иванович, помирать теперя что- ль? Проспимся и в путь, до дома недалече!-

- Да, что было - то было, гуляем!- поддержал его Коренной, расстегивая на крутой шее косоворотку. – Зови девок, плясать хочу!- крикнул он исчезающему за прилавок в кутью лакею. И пошло - покатилось, понесло - поехало. Отправив Косых с лошадьми в Рыбное, три дня гулял Никифоров с Коренным в Сметаниной деревне. Три дня и три ночи в пьяном шальном угаре спаивали они всех, кто заходил в кабак, одаривали питьем и угощением без меры. Немало слез пролили обласканные ими женщины, когда по - утру четвертого дня собирались они в отъезд. Уж больно хороши мужики были. После этого неуемного веселья как - то отошло, отлетело все ранешнее, как и не было его вовсе. Не говорили больше о том они никогда, но с тех пор по жизни рука об руку шли. Потому и поднимались в гору их дела, что Коренной способствовал Никифорову во всех его коммерческих начинаниях, за что последний всячески способствовал росту его карьеры. Так и пролетели годы, немало стоило денег Никифорову, что бы помочь другу стать головой в селе. Но и немало труда Коренной положил, что б у его друга, ни каких препон в его делах не было. А дела то у него разные были. Все шло – бежало к обоюдному удовольствию, спокойно и ровно, пока не прошла молва о золотом песке на речках таежных. Пока не появились старатели и не повалил пришлый народ в Рыбное. Вот тут и началось. Загорелись глаза, когда голь перекатная на грязные ноги бархатные портянки мотать стала. Засвербило внутри – как так? Они, коренные ангарцы, этой земли хозяева, а не знали, не ведали, что золотым песком она полна. И теперь эти пришлые, варначье, рожи каторжные, расползаясь по тайге как мураши, выносят из нее песок золотой да самородки. Нахально хапают, нагло и дерзко себя ставят перед местным людом. Это- ж надо! Одна из ватаг, выйдя по осени из тайги, в кабаке Рыбинском прилюдно бабу раздели догола, за каждую тряпку песком платили. Сама раздевалась. Другие, выйдя, по лавкам прошлись, приоделись в бархат да шелк, а одежонку таежную, порты рваные да прокопченные у костров приказали отправить в стирку, аж в сам Париж! Почтмейстер за сердце схватился от эдакой дерзости, а поделать ничего не мог, оплачено – сполняй!

Медленно вторгаясь в жизнь ангарского народа, золотодобытчики безвозвратно крушили сложившийся вековой размеренный уклад его жизни. Традиции людей, привыкших тяжелым трудом добывать свой хлеб, ломались под напором лавины разномастного люда, вдруг нагрянувшего и из грязных ладоней сыпавшего самородное золото. Обесценивая труд таежных охотников, охотники за удачей развращали народ, но это были, как в народе говорят, еще только цветочки. Слух о золотоносных местах быстро докатился до Петербурга, горных дел промышленники, влиятельные особы при дворе Его Императорского Величества, купцы и прочие состоятельные люди всех сословий щедро вложили средства в разведку месторождений и загудела ангарская тайга. Мелкие ватаги бродяг – старателей затерялись в потоке соревнующихся между собой хорошо организованных разведочных партий сплошным потоком хлынувших в эти места. Получив в Горном Приказе разрешение на изыскания золота, они, открыв свои резиденции в близлежащих деревнях и селах, по весне нанимали сотни наемных работников приезжавших со всей России и, снабдив всем необходимым, отправляли в тайгу. Запестрела таежная глухомань починными столбами и явочными ямами, пробив два три шурфа и взяв пробы, партии уходили дальше, закрепив для своих хозяев навсегда золотоносные места. Следом шли приглашаемые для отводов участков чиновники и отводчики Горного Приказа, а уж затем разворачивалась приисковая добыча золота. Село Рыбное и деревня Мотыгина, стали воротами в золотую северную тайгу. Сюда шли обозы с провиантом и инструментом, здесь формировались и набирались наемные рабочие для приисков, все это резко, бесповоротно и окончательно изменило жизнь ангарцев. Громко зазвучали имена первых золотопромышленников открывших богатые месторождения – Машарова, прозванного таежным Наполеоном, братьев Котовых, Орозова, Мытарева, Воробьева. Открылись и заработали, давая невероятно богатую добычу первые прииски. Пуд, два пуда, три пуда золотого песка снимали в день, оглашая свою удачу стрельбой из пушек приисковые смотрители и управляющие. Приисковые рабочие выполнив урочную работу, подав на золотомоющую машину сто, сто двадцать тачек к двум – трем часам по полудню, имели право на неурочную старательскую добычу и продолжали мыть лотками уже лично для себя. Золотая лихорадка покатилась своей беспощадной волной по Приангарью.

*

Все лето деревни и села ломились от наезжего люда, но самое прибыльное время, наступало осенью. Рабочие приисков, получив расчет, выходили из тайги. Почти каждая изба к этому времени особо готовилась, хозяева запасались спиртным и сьестным припасом. До самого Покрова, а то и дольше превращались они в кабацкие заезжки. Где и накормят, и напоят, и спать положат. Оголодавшие по женскому телу мужики золота не жалели. Деревенские бабы, вдовые да гулящие, под напором золота, быстро освоили древнейшую профессию. Не желая огласки своих дел, выходили они в тайгу на встречу старательским и приисковым рабочим. Строили в тайге шалаши, пекли шаньги, коими потчевали гостей. Понеслась срамная слава о горе «шанежной», да о шалашовках, только не останавливала она никого. Мужние женки и те, нужду испытывая, уходили на «шанежную» с молчаливого согласия запойных мужиков. Пришлые, таежных законов не признавая, стародавние, из поколение в поколение передаваемые охотничьи угодья рушили и зорили. Зверь и соболь уходил из тех мест, где вгрызались они в золотоносные ручьи. Не было ни какой управы на этих хитников. Те, кто пытались отстоять свои угодья, пропадали в тайге. Тихий злобный ропот катился по коренным ангарцам. Копилась ненависть и чесались кулаки у мужиков. Не раз уже в драках проливалась кровь. Старосты отписывали о тех безобразиях голове. Волостной голова жалобам ходу особого не давал. До поры придерживал и из волости до губернии они вообще не доходили. Куражились старатели и в кураже своем порой золотом платили за все - для Никифорова сплошной прибыток. Уже три кабака при избах заезжих открыл и еще пять, только в Рыбном заложил. Ямской извоз по Ангаре под себя подмял, потекли тоненьким ручейком пески золотые и в его карман. Однако видел и понимал он, что мимо него золотой рекой проносится неслыханное богатство. Тогда то и решили они с Коренным, что не справедливо это. Ладно наемные, да приисковые. Те расчет получив, львиную долю в кабаках да лавках оставляли. А бродяги – хитники? Что сами по себе в тайге золото промышляют, делиться должны, отдавать часть им, потому как - на их земле они мошну набивают, на их исконно ангарской земле кровью и потом их предками политой. Надежных людей подобрали десяток, желающих попортить крови пришлым, хоть отбавляй было. Косых ту десятку возглавил. Крест целовали на верность Никифорову, животом клялись.

В конце лета пошли они старательской тропой, на одном из притоков реки Шаарган наткнулись на ватагу. Миром подъехали, вроде как поговорить, мужики работу побросали, собрались у зимовья. Старшой их вышел, в руках топор, видно только топорище насадил. Косых будто не понял, а может, задумал так, пальнул в упор из шомполки картечью. Полголовы снесло, рухнул старатель, так с зажатым в руке топором и умер. А Косых с коня спрыгнул и к остолбеневшим мужикам. – Таперь я у вас старшой! – Окруженные конными вооруженными людьми старатели молча приняли условия. – Половина добытого золота – дань за выход из тайги - Тут же под ружьями, старательскую казну из сундучка вынули, ровно половину отмерили и забрали.

- Вот так оно таперь будет! Ежели жизня дорога, платите. А на нет, спроса нет, кто не согласный - в тайгу не зайдет. А ежели, без моего допущения зайдет, здеся и останется!- Взлетев на коня, Косых внимательно и жестко посмотрел на угрюмые лица старателей. – У меня память хорошая, вам дорога домой открыта, и весной в тайгу пропущу! – Вздыбив коня, махнул рукой, и его подручные пришпорили коней. – У нас тоже память хороша дядя!- раздалось ему вслед. Но Косых этих слов не услышал. А если и слышал, не обернулся. В этой тайге он не боялся никого. Здесь он был полный хозяин. Тугой кошель золотого песка, в его седельной суме, весомо подтверждал это. По крайней мере, он был в этом уверен. Неделю мотались они по тайге, выискивая старательские ватаги. Выдавливаемые приисковыми партиями, они забирались в самые непроходимые и неизведанные места. Нашли еще две, крови больше пролито не было, но половину золота у них забрали. Разъединенные и чужие в этой земле, небольшие ватаги старателей были беззащитны. Все понимали, что дорога в эти места одна – через Рыбное село, не обойти, не объехать, потому, сжав зубы, соглашались и отдавали тяжким трудом добытое. Среди старателей тогда и родилось негласное название этого села – Разбойное. Тем летом старатели отступили, откупились и вышли по осени. Но не только золото вынесли они тогда на большую землю, злобу и ненависть вынесли они тогда и распространили среди своего брата. К следующей весне народу в тайгу валило еще больше. Косых день и ночь пропадал у причалов, встречая дощаники. Некоторые его узнавали, молча проходили мимо, опустив глаза. К осени, собрав своих людей, Косых отправился в тайгу. Но получил отпор. По знакомой тропе они вышли на Шаарган, особо не торопились. Миновав несколько приисковых станов, развернутых золотопромышленником Машаровым, поздоровавшись со смотрителем, углубились в тайгу. Ехали долго и вот, уже должно было показаться зимовье старателей, тех первых. И они его увидели – головешки сгоревшего сруба. – Вот черт- успел выругаться Косых, выезжая на поляну и услышал выстрел. Пуля с визгом прошла мимо его головы, обдав жаркой воздушной волной. Ойкнув, завалился в седле ехавший сзади Семен Карев, друг и дальний родственник Косых. Глухой непролазный ельник, обступавший поляну, казалось, вспыхнул выстрелами. – Засада!- истошно заорал кто - то сзади и, сбившись в кучу, на злополучной поляне перед остатками зимовья, заметались его люди, разворачивая коней. – Уходим!- рявкнул Косых, падая к гриве своего Каурого.

– Выноси родной – шептал он, врезаясь шпорами в бока коня. С версту гнали, опомнились только когда Косых, придержав коня, перегородил тропу. – Стоять! – орал он, гарцуя на разгоряченном коне. Остановились. Спешились.

- Ну что братва делать будем? Получили по мусалам и в кусты? В порты не наделали? Таперь они хвост задерут суки! Карев где? Где Семен? - Мужики молча опускали глаза.

- Сметанина тоже нет – сказал кто - то.

- Ууу, суки! Бить погань надо!- заорал Косых, свирепо вращая глазами.

– Чо орешь Иван. Али не с нами был? Подстрелили Семена, видел я, как он с лошади падал. Да в кутерьме этой еле душу вынес. Вертаться за Семеном надоть. А Сметанина я видел уж посля пальбы, за мной он с поляны выскочил, последним. - Высокий жилистый мужик, прямо ему в глаза глядя, сказал это громко и отчетливо. Косых недобро глянул по сторонам. Остальные, подняв головы, смотрели на него и ждали решения. Раздавшийся в тишине топот копыт заставил всех схватиться за оружие.- Э не балуй, свои!- услышали они. На тропе показался всадник, это был Сметанин.

- Как вертаться то, второй раз на те же грабли? Перебьют!- продолжая разговор, сказал кто – то, когда подъехавший спрыгнул с коня и подошел.

- Не перебьют. Хотели бы - сразу перебили - сказал Степан Сметанин, коренастый мужик с коротко посаженой головой и мощными руками. Там их десятка полтора было, я по выстрелам сужу. А прицельно, токо в одного угодили. Я так думаю, не в того целили. Ты Иван на меня не серчай, тебя они приговорили за старшого своего, а Семка нарвался под твою пулю. Остальная пальба по верх голов была, для острастки. Это я уж потом понял, когда вернулся.-

- Как вернулся!?-

- Да так, решил посмотреть, кто по нам пальбу открыл. Коня привязал и назад, подполз, а они уж на поляне, Семку нашего смотрят. Убитый он. С разговора их понял, что упредил их кто - то из села.-

- Кто!?-

- Не ведаю того, не слышал, а целили они в тебя. Точно говорю. Ушли они сразу, сам видел, едем Семена забирать.-

- Ты запомнил их рожи?- уже на коне спросил его Косых.

- А зачем бы я возвращался?- вопросом на вопрос ответил Сметанин, ухмыльнувшись.

Вскоре они подъехали к месту гибели Карева. Ничего не напоминало о том, что еще час назад произошло на этой поляне. Также шумел густой ельник, также журча на перекатах, катил свои воды золотоносный Шаарган. Только тело Семена с пробитой грудью. Пришлось возвращаться в село. Уже у околицы, трое, догнав, ехавшего чуть впереди Косых, отказались более участвовать в набегах.

- Неволить не стану, сболтнете чего о наших делах, закопаю, вы меня знаете, рука не дрогнет - ответил вожак.

- Подоспевший Сметанин спросил – Чо старшой? –

- Эти больше с нами не пойдут. Жила тонка.-

- Семка мне добрым товарищем был, на меня можешь рассчитывать. Утром же в тайгу уйду, один, по - тихому выслежу этих варнаков. Через три дня ждать буду у старых завалов на Шааргане. Спускать им это, ни как не с руки. Обо мне никому – для всех я к себе в деревню подался.-

- Лады Степан, так и будет, Семена схороним и вернемся – ответил Косых.

Никифоров был дома, когда Косых вошел в его просторную горницу. Выслушав рассказ, Никифоров сжал кулаки.

- Значится так, не хотят платить. По хорошему не хотят, силой заставим. За жизнь Семки Карева ответят. Через неделю едем, дорогу перекрыть, что бы ни одна мышь не проскочила!-

- Легко сказать, как перекрыть то? –

- Засаду поставь!-

- Дак неизвестно, когда они пойдут, упустим, тут по другому надо. Пока они на месте, обложить по - тихому и ночью взять. Ехать надоть, через три дня ехать, пока старатель валом на выход не пошел-

- Почему через три дня? –

- Скажу почему, только знать об этом никто не должен. Упредили старателей о нашем набеге, боюсь и сейчас упредить могут-

- Откуда известно?-

- Варначье об том проболталось, а Сметана услыхал.-

- Кто упредил?-

- Об том разговора не было, не знаю. Однако, кроме нас с тобой кто еще знал заранее?-

- Да никто не знал, а с другой стороны все и знали. Не знали куда, а то, что в тайгу собрались, из этого никто тайны и не делал. Твоя женка за неделю знала, не так что ль?-

- Да, надо про все, про это крепко подумать. Кто - то в селе доносит, но кто?-

- Две с половиной тыщи душ, поди дознайся….-

- Скоко веревочке не виться - конец будет, все одно вызнаю гада – Косых грохнул по столу кулаком.

- Ты у меня в доме по столу не стучи – рыкнул на него Никифоров – решили, через три дня выезжаем и чтоб об этом, даже жены не знали. Ты да я! Понял?-

- Понял - поднимаясь из - за стола, ответил Косых.

- Чо родне про Семена - то сказать?-

- А то и скажи, что угодья объезжали, в зимовье пришлые пригрелись. Турнуть их решили, а те стрельбу открыли, вот Сенька и нарвался на пулю.-

- Помочь с похоронами надоть –

- Поможем, то дело святое, завтра сам заеду к его старикам, благо неженатый - сирот не оставил -….

Через три дня у старых завалов, ураган, пронесшийся когда то по этим местам, уложил сотни вековых деревьев в плотную стену, перекрывшую, как мост, реку, Сметанин поджидал своих. Бывалый охотник, он выследил ту из старательских ватаг, что организовали засаду у зимовья. Они далеко ушли, без тропы, почти не оставляя следов, но они не были потомственными таежниками, такими как тот, что их искал. Несколько часов, находясь совсем рядом, он внимательно наблюдал, как они работали. А работали они слаженно и азартно. Один таскал из небольшого шурфа песок и ссыпал в кучу. Другой большой лопатой кидал из этой кучи в диковинное сооружение, куда хитроумным способом из сделанной запруды поступала вода. Что - то вроде большой бочки, дырявой как решето, укрепленной на стояках под наклоном, которую как колодезный ворот вращали непрерывно двое и длинный желоб по которому с водой скатывалась песчаная масса, вытекающая из этой бочки. Крупные куски камней и галечник ссыпался из нее на сторону. Не смотря на тучи мошки, они работали по пояс раздетые. Лишь головы и лица были обвязаны платками. Загорелые крепкие тела лоснились от пота, терпкий запах дегтя издалека дал знать охотнику о том, что он на верном пути. Единственное, что удерживало его около них так долго, это - то, что он не был уверен - тех ли он нашел? Лиц видно не было, а работали они молча, объясняясь жестами и взглядами. Только к полудню, когда солнце в зените стало нестерпимо жалить своими лучами обнаженные тела, они остановились и ушли в тень разлапистой ели, у основания которой был устроен из еловых ветвей небольшой балаган. Тут же на костре готовили пищу.

- Порфирий, сходи в землянку, соли принеси, кончилась - услышал Сметанин голос одного из них.

- Щас! Ослобоню брюхо и схожу! Задолбала уже эта каша, говорил надо было стрелить и коня у этих разбойников! –

Сметанин и по голосам уже понял, что это именно те, кто был на той поляне. Он проследил за ушедшим – тот привел его к недалеко расположенному старательскому стану. – Вот здеся, мы вас голубчики и накроем!-

Эта ночь стала последней для старателей, Никифоров не пощадил никого. Ворвавшись ночью в землянку, стреляли вслепую по нарам, спящих. Не ждали их, к горю своему, золотишники. Забрав, из уже знакомого сундучка намытое золото, не дожидаясь утра, возвращались в село. Ехали медленно по ручью. Молчали. Кони спотыкались на валунах, то и дело упирались в стволы поваленных деревьев.

- Стоп, здеся до рассвета переждем – распорядился Никифоров, поворачивая коня на берег.

- Надо было, кого живым приволочь! Выведать, кто на нас клепает!- сказал Косых, когда пламя костра осветило поляну и лица устроившихся на отдых подручных.

- Доставай – ка чарки из мешка, закусим мужики, помянем Семена Карева, этим варначьем убиенного. Мы в долгу не остались, другим наука будет – супротив нас пришлым голову поднимать! – оставив без внимания слова Косых, сказал Никифоров.

Хмурились мужики, принимая чарки из рук Косых. Пили горькую, поминая Семена, а на душе тошно было, то не медведя в берлоге валили. Души человечьи губили. Но водка пронеслась горячим по жилам, залила угрызения и смуту в душе. Загорелись глаза, когда при свете пламени замерцал в струе золотой песок. Ровно половину отмерил Никифоров на дележ, долю Семена Карева из своей половины выделил – то родителям его в споможение!

– Справедливо - рассудили мужики и второй тост подняли за своего хозяина.

Однако, как не пытался Косых к осени, не пошли больше в набег на старателей. У каждого объявилось столько причин к отказу, что и придраться не к чему и заставить нельзя. Степан Сметанин, который ездил вместе с Косых, хитро улыбаясь, заметил – Не пойдут они больше старателей зорить с тобой, головой рисковать не будут ради Никифорова кошеля. Тогда пошли, знать не думали, что ты кровь пустишь. Потом пошли за Сеньку отомстить. Теперь не пойдут.-

- Так крест же целовали! Клялись!-

- Крест целовали, верно. Но одно дело заставить варначье пришлое добычей делиться, а другое воевать на живот с ними. Головы под пули подставлять ради чего? Чтоб потом с оглядкой в своей тайге ходить. Побили мы энтих, да на поляне тогда их втрое больше было, прознают все одно, рано или поздно! Мы то у них как на ладони были, а вот кто они мы не ведаем, потому от каждого старателя, что из тайги пойдет можно нож под ребро получить и знать не будешь, кого опасаться. Повременить надо. Куда они денутся, все одно свое возьмем! Не мытьем, так катаньем!-

- Со мной к Никифорову пойдешь, надо его убедить, что с другого конца заходить надо-

- Добро-

К вечеру они уже сидели на скамье в коридоре конторы при складах Никифорова и ждали хозяина принимавшего отчеты у приказчиков.

Никифоров узнав об отказе подручных, стукнул кулаком по столу.

– Сделай людям добро! Ну …. я им …-

- Не горячись Иван Авдеич, силком на такое дело люди не пойдут. Охотники они, на зверя пойдут, а на людей нет. Грех на душу брать больше не хотят.-

- Каких людей? Варначье прожженное, рожи каторжные прут из тайги нашей золото, охотничьи угодья пустошат, баб их под кусты таскают, а им грех их за это в стойло поставить? По хорошему не пойдут, заставлю! –

- Не заставишь Иван Авдеич!- вмешался в разговор Сметанин. – А и заставишь толка не будет, в таком деле из - под палки негоже! Надоть, что - б сами пришли к тебе и под твою руку попросились, а ты бы им простил, но уж теперь за отказ или язык пусть животом отвечают!-

- Они - ж отказались, как их заставить самих придти?-

- Есть мыслишка у меня, разозлить их надо! Так разозлить, чтоб кидались на старателя, как на зверя лютого!-

- Понял я вас, дело говорите, а получится?-

- Не сумлевайся Иван Авдеич, мы все продумали, под самый дых ударим, а на пришлых подумают! Сами к тебе придут! Время дай!-

В ту осень многие охотничьи зимовья ограблены были, а многие пожжены. Косых со Сметаниним свое дело сполнили умело и хитро. Охота да рыбный промысел кормили большинство ангарцев. Каково было негодование охотника когда он, зайдя по осени в свои угодья видел что его зимовье ограблено, ни припасов, ни снастей охотничьих из поколение в поколение передаваемых, а то и пепелище на месте избушки! И опытным глазом определял он, чьих это рук дело! И закипала ненависть и злоба в людских сердцах! Один раз только промашка у них вышла. Прикрывая дела Косых, Никифоров отправил его якобы в Пашинские луга, посмотреть места для косьбы пригодные. Там его уже поджидал Степан, лодкой перейдя Ангару в обрат, вышли они ниже спускавшегося к реке, как драконова спина скалистого быка, что Гребнем зовут. Там в защищенном с севера просторном логу были дальние угодья Кулакова Василия, разорить которые и намеревались они. В момент, когда Косых поджег избушку из тайги к зимовью и вышел Василий.

- Что же это вы творите …- только и успел он крикнуть, сбрасывая с плеча поклажу, как пуля Сметанина прошила его грудь.

- Вот, дъявол его сюда принес! Плохо дело, но…-

- Хорошо, что он уже не сможет ничего рассказать! Знаешь, что было бы, если бы он нас выследил! – переворачивая бездыханное тело, жестко ответил Косых.

- Я потому и стрелил –

- Его нужно убрать отсель, пуля твоя у него в груди –

- В реку, быстрее, вдруг он не один –

- Если не один был, уже ясно бы было.-

Зимовье уже занялось и дым стал стелиться по логу поднимаясь в сопку. Косых бросил на тропе порванную старательскую рукавицу и они потащили тело убитого вниз к раскинувшейся в этом месте широко и просторно реке.

С тяжелым камнем в ногах ушло тело охотника в ангарскую быструю воду.

Через неделю страшная весть облетела округу. Ушел и не вернулся из тайги Василий Кулаков, трое детей остались без кормильца, убитая горем жена в ногах валялась у старосты села, чтоб отрядил мужиков на поиск. Вернулись, рассказали, что зимовье сожжено, тела не нашли, но след старательский на тропе обнаружили! Как весомое и неоспоримое для людей доказательство, легла на стол порванная старательская рукавица найденная недалеко от сожженного зимовья. Глухой ненавистью встречали в Рыбном селе выходивших из тайги старателей. В кабаках драки до крови, только повод дай. А выходившие из тайги, не понимавшие причин вражды люди, как всегда, шедро сыпали золотым песком оплачивая и ночлег, и еду, и женщин, что еще более озлобляло ангарцев. Удалось, все удалось Никифорову. Выходящие из тайги охотники сатанели от одного упоминания о пришлых старателях. Уже зимой после Рождества Христова собрались подручные в кабаке на Комарихе. Позвали Ивана Косых. Тот не пошел, сославшись на занятость. – Пусть думают, что не так уж надо мне с ними вязаться -

- Что делать будем?- Спросил собравшихся Степан Сметанин.- Звал нас Косых летом, не пошли, вот теперя щи лаптем хлебаем. Совсем в тайге житья нету, мое зимовье еще прадедом рубленое сожгли сволочи!-

- И мое!-

- Мое тож, начисто ограбили!- раздались голоса.

- Ваську Кулакова ясно загубили и зимовье в распыл! Вот оно доказательство – такие рукавицы только у пришлых водятся!-

Шум и гвалт голосов долго не стихал, водка, выставленная по приказу Никифорова, свое дело делала.

- Сходи Сметана к Косых, ты ж с ним на короткой ноге, пусть не серчает на нас, скажи согласные мы ребра артельным помять, пусть не думает, спуска не дадим! -

- Завтра и схожу, а седня, гуляй други, эй, служка, тащи, что есть в печи, я угощаю!-

Вечером следующего дня Сметанин был у Косых, туда же наведался и Никифоров. Они сидели в предбаннике хорошо протопленной бани на лавках, разопревшие и хмельные. Беря горстями мороженую бруснику, Никифоров внимательно слушал рассказ Сметанина. Крепкие зубы с хрустом перемалывали ледяную ягоду.

- Вот таперь можно и дела делать – выслушав Степана, сказал Косых.

- Да, только надо что-б наверняка, без промашки что – б было!-

- Догляд за ними учинить надо, когда повалят весной, проследить тайно куды подадутся, дать им золотишко добыть, а по осени одну две ватаги накрыть. Да так, чтоб об этом никто не вызнал. Тихо. Как тех. С каждым годом их все больше в тайгу прет, но не все оттуда назад вертаются, знают, на что идут. –

- На том и порешим. Теперь дело. Весной по кабакам своих людей посадить, пусть высмотрят фартовых – тех и проследим. На извозе тоже смотреть надо и слушать. Иван подбери людишек для этого дела, чтоб пить могли, да не напиваться. Чтоб язык умели у золотишников развязать, да тебе только докладывали, сколь надо денег для того сообрази, оплачу.

Степан, ты одного двух себе подбери из охотников, кто понадежней, чтоб к осени мы знали точно, где фартовые ватаги стоят. К ним и наведаемся. А теперь пошли в парную, Ванька, ну - ко пройдись по моей спине, как ты умеешь! –

- Заходи Авдеич, я уж пихтовые запарил, щас я тя так обработаю, как наново народишься!

Степан, там под лавкой у входа жбан с медовухой стынет, достань пока. – Степан достал четвертной жбан и, раздвинув закуски на столе, поставил его посредине. Налив себе кружку, в одно дыхание опустошил ее и, закусив солеными подъеловиками, откинулся к бревенчатой гладко выскобленной стене. Из парилки потянуло пихтовым парным настоем. – Хорошо! Ой, хорошо жить на белом свете! Сейчас бы бабенку сюда, что –б ухватить ее покрепче да приласкать!- горазд Степан был до баб, любил их и никак меры не знал. Жена уж восьмерых нарожала, а опять на сносях. Уж которую неделю к себе не подпущает, а ему ж невтерпежь! – Не, надоть седьни наведаться к молодке одной, давно на нее глаз он положил, давно и она ему глазки строит, счас после баньки и навещу!- решил он и, сбросив на лавку простыню в которой сидел, протиснулся в узкую дверь парилки. – Пустите, а то весь пар на вас уйдет! Разгулялись тута, про меня забыли?-

- Забирайся Степан, на всех хватит - услышал он в непроглядном пару довольный бас Никифорова, Косых нещадно лупил того по спине вениками с обеих рук. – Оххх хорошшшо – прошипел он, приземляясь задом на горячий полог. – Смотри причиндалы не прижарь – хохотал Косых – А то бабы деревенские меня потом порвут - такого кобеля извел!-

С того времени плотно приступили к делу Косых со Сметаниным. Кружили по кабакам и заезжим избам, то тут, то там узнавали они о старательских артелях, заходящих в тайгу на промысел золотой. Людей поставили своих, шептунов. Сметанин, со своими, проследил одну ватагу. Выходили за припасом из тайги ближе к весне, проболтались по пьяни, что всегда в фарте бывают. Человек у них, рудознатец, золото нутром чует. Точно по жилам моют, потому фартовые. Обсудили с хозяином и решили по осени эту ватагу взять. Особо рудознатец этот заинтересовал Никифорова. – Этого человека живым захватить, пригодится!- приказал он Косых. Да не тут - то было. По своим затесям вел в тайге Иван свою банду, да влетел в зверовую яму. На колья коня посадил и сам налетел, прямо глазом напоролся на дрючину острую, хорошо жив остался. На засаду вроде не похоже было, тропа звериная – не людская, но легче от этого не стало. Через неделю вернулись, уже осторожно шли, собак с собой взяли и, только тогда, понял Сметанин, что ждали их. Чудом увернулся он от самострельной смерти, просвистевшей мимо его груди. Самострел насторожен был на всадника, это Степану ясно с первого взгляда стало. Перекрестился он, возблагодарил Бога за спасение, и тронул было поводья, что - б дальше двигаться, да свиснула тетива и брызнула фонтаном кровь из шеи его жеребца, пронзенной стрелою. Упал конь на передние колени и завалился на бок. Степан, с него скатившись, руку вывернул о корень сосновый, да так, что плетью повисла. Кинулись собаки в чащу с лаем, охотники следом было, да остановились на окрик Сметанина. – Стой мужики, собаки его возьмут, помогите, коня добить надо! Жалко, животина страдает! – Конь хрипел кровавой пеной, его глаза уже задергивались поволокой, но, еще смотрели, с не понимаем и тоской на хозяина. – Стрели кто - нибудь!- Заорал Степан

- Нету мочи смотреть! Ну гады, вы мне заплатите, за все заплатите!- заорал он страшно в тайгу. Эхо выстрела гулко прокатилось по сопкам и увалам. Пока вправляли руку, пока свежевали мясо, наступил вечер, собак не было. Не вернулись они и на утро. – Что-ж негоже назад впустую, идем этих гадов зорить! – принял решение Сметанин утром.- Токо я первым иду, всем спешиться, если жизнь дорога. Смотри в оба, самострелы опытной рукой ставлены. Оружие чтоб наготове было! Пошли!-

Весь день подбирались к старательскому стану, больше десятка самострелов нашел и разрядил Степан, яму зверовую углядел, а пришли к пустому брошенному месту. Как не пытался Сметанин определить, куда ушли золотнишники, не смог. Ушли видно давно, тайга стерла следы. Со злости разворотили землянку и подожгли. Покружили вокруг, нет следов и намека на них. Пришлось возвращаться назад.- Кто ж так их провел? Найти, найти да головы по сносить!- одна мысль билась в Степановой голове всю обратную дорогу. Невеселы и охотники его были. Объегорили их, обманули, их, всю жизнь охотившихся в этих местах! Знавших каждый переход звериный, места глухариные и медвежьи углы, стрелявших так, что с пятидесяти шагов, пуля, выпущенная из фузеи в лезвие ножа засапожного, надвое резалась. А эти пришлые надсмеялись над ними. Двух коней потеряли, об Иване Косых вообще думать боялись. Глаз потерял, прям, точно в фамилию свою вписался. В бешенстве три дня не подпускал к себе никого Иван Косых, лекаря требовал, да откель ему взяться, так и отсекла ему бабка то, что от глаза осталось ножом и, перекрестясь, закопала на задворках. Закрыл пустую глазницу Иван кожаной повязкой, как будто перечеркнул лицо свое черной чертой. С той поры забросил Никифоров свою идею данью старателей обложить, не вышло, но найти именно тех, кто устроил им западню и глаза Ивана лишил, поклялись они тогда. Око за око, зуб за зуб – память на этот счет у них хорошая была.

*

Шли годы, жизнь шла своим чередом, золотопромышленники все больше и больше вгрызались в таежную глубь. Приспосабливались, сжимая зубы, и ангарцы к их присутствию, тихая война не прекращалась. Пропадали старатели, не возвращаясь из тайги, да и не только в тайге пропадали, не один десяток тел старательских приняла Ангара матушка в свои воды, омывая резаные, да пулевые раны. Сметанино, Кандаки, Кулаково через которые шел старательский путь постоялыми дворами обзавелись, мужики на ямщине хорошие деньги имели, потому широкими дворами зажили деревни. У каждого две три заимки в тайге, где и покос, и скот все лето, только успевай, а зима подошла мясо в ледник – по весне старателям все уйдет, соли да копти. Земли пахотные, которых вдоволь раньше было, под парами по три года стояли, востребованы стали – не только уж себя кормила деревня, хлеб северная тайга требовала. Огромные, глубокие погреба с рублеными из лиственницы стенами и подземными переходами стали обычным сооружением для ангарцев, там в этих погребах хранились и овощи и соленья и зерно, сохраняясь от гнили и глаз чужих. Там же укрывалось и все самое ценное, на черный день приготовленное. Оседали и пришлые в деревнях, семьями обзаводились, корни пускали привороженные красотой и обилием вольной земли. Царскими указами высылались на жительство в волость ссыльные. Зазвучала на берегах Ангары и шведская и польская речь, пришли с северов и прочно обосновались на Тасеевой реке раскольники- староверы. Разрасталось и село Рыбное, полтора десятка кабаков, при заезжих избах, день и ночь гудели, свое прозвище – «Разбойное» оправдывая, уж и местный народ его так называть стал, не смотря на официальное название. Темные дела, за высокими заборами быстро богатевших рыбинских мужиков, были покрыты тайной. Странные события происходили в селе, вольно раскинувшемся под сенью храма стоявшего на высоком Рыбинском быке. Бывало, въезжал в село обоз с людьми работными, не - весть откуда, в раскрытые настежь ворота одного из дворов на полном скаку втягивался и исчезал навсегда за этим забором. Ни лошадей, ни людей, ни кто уж не видел больше. Как сквозь землю исчезали, а может и так?

Степан Сметанин то подворье строил, да только работников его никто не видел, за глухим забором поднимали они из кондового леса строения. От зари до зари тюкали топоры, да вжикали там пилы. За лето и управились, и затихло все. Ни кто из рыбинских плотников в том строительстве не участвовал, да и не было бездельных. Многие строились в то лето, рук не хватало рабочих. По глубокой осени въехал он в то подворье с семьей, перебрался из деревни, дедами его основаной. А по снегам уж пригласил Косых да Никифорова, новоселье отпраздновать. Тут - то и узнали они о том, что старые их обидчики объявились. А весть о том, бабка Ваганиха принесла, при смерти у нее лежал один из старателей. В бреду горячечном он ей открылся, что попортили они крови Никифоровским дружкам, тем, что его ватагу загубить хотели. Тропу они самострелами перекрыли, да ямами. Но не это главное, что он рассказал. Главное было то, что обладал он, какой – то ладанкой, ящеркой золотой, которая его на золотые жилы выводила. Что ему ведомы были тайны, через ту ящерку, от глаз людей сокрытые и мог он в любом месте золото отыскать, как бы оно не упрятано было. Звал он перед смертью товарища своего – Семена, шибко звал, видно без него помереть боялся. – И что?- спросил бабку Косых.

- Сейчас они там, у него, а я к вам подалась –

Кинулись Никифоров с людьми к дому Ваганихи, да опоздали. Помер тот старатель и товарищи его, как в землю канули. Ушли, мешки свои в заезжке оставив, видно торопились очень. Как - то сообразили, что ищут их. Десять ден, пасли их по всем дорогам - ускользнули. Но, важное самое, Никифоров вызнал. За день до смерти исповедался Лексей тот попу, в грехах каялся. Поп у Никифорова в приятелях был, на кормлении постоянном, потому без нажима рассказал все, что узнал от умиравшего. Подтвердил он рассказ Ваганихи о том, что покойного рук и товарищей его, те козни были. Еще рассказал, что все золото, им намытое за долгие годы, схоронил он в месте священном, где две реки великие сливаются и место то богами древними защищено и златой ящеркой ему указано было. Но рассказ этот попу истинным не показался, потому, как сознание терял то и дело старатель. Говорил бессвязно, многого он вообще не понял и не расслышал. Одержим был умиравший бесами, потому мучился очень, а гнать из его души бесов этот поп не посвящен был. Не каждый священник тем умением обладает.

Потерял покой Никифоров. Не оставляли его думы о ящерке золотой, да о золоте сокрытом, где то рядом. Ясное дело, на слиянии Енисея реки с Ангарой. Но где? Не слыхал он и ни о каком месте священном. Может это выдумка, сказка старательская? Только на смертном одре сказок не сказывают. Что на душе у человека, о том и говорит он, прощаясь с белым светом. Искать надо того Семена, что в дружках у покойника был, по всему ясно ящерка у него, значит здесь в тайге золотоносной быть он должен! Но как искать, коль в лицо его никто не видел, так по описаниям здоровенный мужик с черной бородищей да башкой кудрявой. Поди, эти кудри угляди, когда вона их прет разномастных, и клейменых, и с ноздрями рваными, и ушами резаными, всяк свою рожу прячет! Однако столкнулся с ним он лицо в лицо, да не распознал, а когда спохватился, поздно было. Косых с расквашенными губами в себя пришел не сразу. Он, выплевывая выбитые зубы, и прошепелявил про то, что знакомца искомого на двор вывел да не совладал. Погоня, посланная со Сметаниным во главе, вернулась ни с чем. – Ушли сволочи в тайгу – доложил Степан Никифорову. Утаил, что упустил из рук пойманного Семена, что-б гнев на себя не накликать. Из опаски, что мстить будут, порешил дружков его в тайге, а что у тех ценного было своим людям роздал, что-б помалкивали. По всем местам артельным, что знали, проехал Косых со Сметаниним, все лето из тайги не вылазили, да разве ее родную всю просмотришь? Ни дорог, ни троп – глухая и дремучая, тысячелетиями не тронутая, могла она скрыть целые народы, так, что не сыскать, а тут одного найти надо было, как иголку в стоге сена. К концу лета отступились, решили на выходе по осени все пути перекрыть, но выловить этого человека. Но, по - другому все закрутилось …

*

Уже вечерело, когда дощаник ткнулся носом в косу Кулаковской пристани. Малиновый звон церковного колокола еще издали оповещал. – Здесь люди живут!- На пристани было людно, пришла баржа с Енисея с товарами, этакий плавучий магазин. Бойко шел торг, прямо на берегу меняли меха, ягоду, грузди соленые в бочонках, орех кедровый на топоры и гвозди, посуду и ткани. По сходням носили пиленые доски – материал для лодок и мешками «яблоки» - так на Ангаре картофель называли. По праздничному разряженные женщины прогуливались по деревянному, ладно сшитому из толстых листвяных плах, тротуару, спускавшемуся от церковной площади прямо к реке. Он был усеян шкарлупой от кедровых орешков и они весело хрустели под каблучками сапожек. Где - то, в глубине деревни зазывно зазвучала гармонь. Анюта, сойдя на берег, словно проснулась, звуки гармони будто вернули ее к жизни.- Куда я еду?! Зачем?- Не дожидаясь тетки Агапы, приставленной к ней отцом в дорогу, она быстро пошла вверх по тротуару к церкви. Там, только закончилась вечерняя молитва и народ степенно выходил из церковной ограды. Анюта почти бежала, не понимая, зачем она это делает, не видя перед собой ничего кроме устремленных в небо куполов. Радостный и знакомый голос остановил ее – Анютка, здравствуй! Ты ли это? Ох, краса девица, разневестилась!- Еще не сообразив, кто ее окликнул, она утонула в жарких обьятиях полной жизнерадостной женщины. – Тетка Полина, здравствуй! – проговорила она и разрыдалась.

- Что с тобой доча моя, что случилось? – Прижимая к себе, прошептала тетка.

- Ну - кось идем ко мне, идем, идем, успокойся. Не плачь лапонька моя.- Увлекая за собой, по боковому тротуару, тихо шептала, успокаивая Анюту, тетка Полина. Ее дом был не далеко, совсем скоро в чистой и просторной горнице, застеленной самоткаными половиками, с белыми занавесочками на окнах, оттого теплой и уютной, Анюта, рыдая в грудь тетки, рассказала ей свое горе.

- На- ка, попей милая кваску - тетка Полина легко нося свои телеса, усадила за стол проплакавшуюся и тем немного успокоившуюся Анюту, стала собирать на стол. Из кутьи, что располагалась слева от печи за занавесью, на стол потекли непрерывным потоком пироги и булочки, вареная картошка и огурчики соленые, жареная стерлядка и хариус.

- Кушай, гостья дорогая! - Анюта мотнула головой и отвернулась к окну.- Ешь говорю, тебе силы понадобятся! Али не хочешь со своим любым быть?- Анюта встрепенулась как птица, в ее глазах засияла надежда. Единственный человек на земле выслушал ее, не коря, и принял к душе ее горе! Лукавый, веселый взгляд тетки Полины, вселил надежду в ее девичье сердце. Просохли от слез глаза, появились ямочки на щеках, Анюта, еще не веря в то, что обрела поддержку и помощь спросила. – Тетя Поля, что мне делать?-

- Кушай, говорю! Что нибудь придумаем. Неправое дело удумал отец твой. Не принято по Ангаре реке силком дочерей замуж выдавать. Испокон веку здесь девчата себе парней в мужья выбирали, и родители тот выбор признавали. Ты с кем приехала - то? Поди, хватились тебя, ищут?-

- С Агапьей, отец приставил за мной смотреть, а на дощанике энтот приказчик прилизанный Акинфий. Его в селе павлином прозвали – павлин и есть-.

- А что такое павлин?-

- Да птица такая в индиях живет, грудь колесом, хвост веером - смеясь ответила Анюта.

- Посмотрим, посмотрим на этого павлина, ты сиди, кушай, а я схожу, Агапью приглашу, а то уже темнеет. Они ж там не знают, где ты делась.- Увидев, как в раз осунулась Анюта, как погасли ее очи и задрожали руки, Полина сказала – Не бойся, я тебя в обиду не дам, сиди и слушай, что говорить при них буду, да головой кивай, поняла?-

- Поняла – ответила чуть слышно девушка.

- Ну все, пошла я, лампадку зажги и вот на, мою юбку переодень, а свое исподнее вот сюда в кадку замочи, да быстренько в постелю! – тетя Полина, накинув на плечи огромный шерстяной платок, вышла на улицу.

Уже смеркалось, как подошла она к причалу, где у дощаника суетилась, рыская по берегу Агапья.

- Чо потеряла Агапья Ивановна?-

- Дак, Анютка Никифорова куда то запропастилась, токо причалили, она на берег, мужики говорят в церковь подалась. Я за ней, а ее тама нету. Вы не встретили ее Полина Прокопьевна?-

- У меня она, отлеживается-

- Как отлеживается?-

- А так, что-ж ты дорогая за девкой то не усмотрела! С нее хлещет как из ведра, а ты ее в дорогу? На дощанике столько времени! Мужичье кругом, срам то какой! Ты чо баба, совсем нюх потеряла? –

Агапья всплеснула руками и прижала их к высохшей уже груди.

- Так все хорошо было, как отправлялись, ревела она - то правда, так на то воля родителя ее, я не причем тута –

- Пошли Агапья, али здеся ночевать хошь?-

С дощаника сошел на берег и вальяжной походкой подошел к женщинам Акинфий. Склонив голову и пристукнув каблуками щегольских сапог, он вежливо произнес

- Имею честь представиться, Акинфий Сумароков. – Не дождавшись ответа, продолжил - Так что нашлась Анюта, как я понимаю. Вот девка шустрая, мы тут в расстройстве, куда подевалась. Пора на ночь определяться, а ее нет.-

- А вы барин определяйтесь, Анюта у меня и Агапу я к себе беру-

- Хорошо - после некоторого раздумья ответил Акинфий, - по утру рано жду на борту, не опаздывайте.

Не ответив, Полина с Агапьей раскланялись с приказчиком и ушли.

- А ничего этот Акинфий, красавец, а Агап?- спросила Полина по дороге к дому.

- Красавец, да еще с деньгой не малой, его отец то большой купец на Енисее, повезло Анюте, ой повезло голубке нашей –

- Слюбились что ли?-

- Ну слюбились, не слюбились, а везу родителям его на смотрины. Так Никифоров приказал.-

- Это хорошо. Добрый жених Анюте будет, коль слюбятся – серьезно ответила Полина Прокофьевна, а про себя подумала – Не дам девке сгинуть, с нелюбым жить - от корня гнить!-

В доме Агапья увидела Анюту спящей в постели. - Притомилась девка, вымоталась, ты то что, не видела что ли?- с укором шептала Полина Агапье.

- Дак меня укачиват на реке, заснула сразу, проглядела, ой да ты не сказывай Никифорову то, он же строго спросит, а то и прогонит со двора Полинушка, Богом прошу-

- Ладно, молчать буду, но Анютку, пока не оклемается, от себя не отпущу –

- Да как же? Как быть то, по утру ехать надоть-

- Езжай, Анютку у себя оставлю, пока здорова не будет! Весь мой сказ. Или ты хошь ее такую везти? Ты чо баба?-

- Что- ж я Акинфию скажу, как перед Никифоровым ответ держать буду, что волю его не сполнила – Агапья села на лавку вопросительно и умоляюще глядя на Полину Прокопьевну.

- Ну что такого страшного случилось то, бабье дело обычное, вертайся назад, скажешь матери, так вот не ко времени приключилось. Анютка у меня погостит, а через неделю готова будет к смотринам, веселая да румяная. –

- Чтож делать, будь по твоему- ответила Агапья

- Угощайся, давай - ка подруга старая, по чарочке медовой за встречу!-

Утром Агапья сама обьяснила Акинфию, что Анюта ни как не может дальше ехать, приболела с непривычки. Через неделю другую отец ее отправит, так что пусть не волнуется и дурных мыслей не имеет.

- Баба с воза – кобыле легче- с облегчением вздохнул Акинфий и начальственно крикнул мужикам – Отдать концы!-

Мужики осклабились – Во бля, прям в море – окиян выходим!-

*

Иван Васильевич Сазонтьев выглядел молодцом. Чем ближе они приближались к Красноярску, он в отличие от Якова чувствовал себя все лучше и лучше. Яков от утомительной и однообразной езды – шутка - ли сказать, полтора месяца по ямским избам, впал в меланхолию. Его уж и развлекали, преферанс ему надоел, водка, что по вечерам под соленые огурцы да капустку, уже в глотку не лезла, женщины ехавшие в отдельной повозке и то уже не вызывали у него былого прилива красноречия и сил. Как же огромна Россия, думал он, вглядываясь в проплывающие мимо леса и горы, города и деревни, на переправах с удивлением видел широкие полноводные реки с лазоревой прозрачной водой. – Да это не Фонтанка, да и не Нева!- Восклицал он возвышенно и высокопарно к великому удовольствию своего тестя. В конце пути он уже и по сторонам не смотрел. Одним словом загрустил. Петербург остался где - то там, в дали и пыли дорог. Где - то там осталось общество дам и приятелей Якова с недоумением воспринявших его отьезд. С его- то «талантами»!?

–Что ты будешь делать в Сибири Яша?- спросил его питерский прощелыга и серцееед Василий Комков. – Там же ссылка, там же нет приличного общества, тебе негде будет развернуться. Там нет нас. Ты умрешь с голода Яша! – они сидели в трактире на Фонтанке, где Яков заказал прощальный ужин. Да это было так, почти так и Яков это понимал и он никогда не уехал бы из столицы, если бы не одно обстоятельство доподлинно известное ему и сокрытое от других. Он держал в руках золотой самородок, самый настоящий кусок золота, за который можно было купить и этот трактир и всех его приятелей, собравшихся сегодня за этим столом. Этот самородок был последним и самым весомым аргументом Сазонтьева в его разговорах со Спиринским. Яков вынашивал идею - как облапошить купца, получить у него кредиты на поставку товара и спокойно жить на проценты да разнице в цене. Все его россказни про золото сибирское слушал, кивал головой согласно, дочку купеческую обольщал – все было для того. Однако Сазонтьев настойчиво склонял его к иному. Ехать надо в Сибирь, дело поднимать сообща. Подержал в руке Яков этот кусок металла, побросал из ладони в ладонь и вдруг переворот у него в мозгах случился. Потускнели вдруг все его затеи и питерские замыслы, он понял, что сама судьба дает ему шанс изменить свою жизнь! Изменить так, что никто уже не посмеет схватить его за шиворот и бросить в кутузку. Разбогатеть и вот тогда – извольте пожаловать в столицу уважаемый Яков Васильевич. Дела коммерческие, которые он умудрялся проворачивать за чужие деньги - уж на свои то деньги он так развернет! Казенные заказы на себя примет, уж он то знал где и кому нужно дать! Вот тогда, тогда все эти существа, что сидят сейчас рядом и сочувственно похлопывают его по плечу, подавятся дешевой селедкой от зависти. Никто из них не позволит себе назвать его Яшкой Спиркой, никто! Потому как за один стол с ним они уже не попадут! Ехать, ехать в Сибирь и непременно жениться на дочке этого золотого кошеля! Судьба!

И вот, наконец Красноярск. Долгая, бесконечно долгая дорога закончилась. В предвкушении хорошего стола и отдельной спальни Спиринский, откинувшись на спинке сиденья уже привычно не обращая внимания на тряску, сладко дремал. Силантьев и его женская половина не спали, они тоже, приближаясь к родному дому, с волнением , строили планы и мечтали об отдыхе и покое. Какой же ужас охватил их всех, когда они увидели огромное зарево там, где должен был начинаться город. Дыма почти не было видно, сильный ветер относил его на северо - восток по течению Енисея. Их спускавшиеся по широкому Дрокинскому логу повозки остановили конные казаки. – Стой! Куды ломитесь! Горит город!-

- Что, что случилось братцы?- спрашивал, выскочив из повозки Сазонтьев.

- Горим, сами не видите? Занялось ночью в еврейской слободке и пошло понесло – сухота месяц как давила, а тут ветер как на грех!-

- О Боже! А Воскресенская улица? –

- Да цела Воскресенская, отсекли от центра огонь то, но обождать надо, по Благовещенской не проехать – пекло!-

- Слава Богу! Слава Богу!- причитая вернулся в повозку Силантьев – цела, цела Воскресенская, что - ж за напасть такая! Третий раз уж на моей памяти пожары Красноярске! Горит деревянный город, каменный строить надоть! Каменный, вот уж и наметки плана городского сам видел, улицы прямые да ровные, как в столице! Теперь точно только в камне дома в строительство пускать разрешат! –

- Ну, вы хватили батенька, как в столице! – возразил проснувшийся окончательно Спиринский.

- Что случилось то? Я придремал малость.-

- Беда Яков, пожар в Красноярске, горит город, горит!-

- Вот так приехали!?- не на шутку озабоченно произнес Спиринский, пытаясь что- либо разглядеть в оконце повозки. Но рядом встала другая повозка, загородив обзор. Пришлось выйти на волю. Из стоявшей повозки, распахнув дверцу, вывалился уланский поручик с орденами боевыми на расстегнутом мундире, высокий и статный. – Что за холера, почему остановили!?- зычно он крикнул казакам.

- Пожар вашбродь, водовозные команды воду подают на тушение пожаров, потому дорогу перекрыли, обождать надо!- ответил спокойно казак.

Поручик, махнув рукой, вытащил трубку и стал набивать ее табаком. Столь колоритная личность привлекла внимание вышедших из экипажей и столпившихся путников. Яков увидевший порутчика, всплеснув руками, радостно закричал – Белоцветов! Андрей Алексанрович! Какими судьбами!-

- Спиринский!?- несколько удивленно воскликнул поручик. – Вот так встреча! Не менее удивлен увидеть Вас здесь, в Сибири. Что привело Вас сюда?-

Прекрасно понимая, что женщины Сазонтьева в повозке внимательно слушают их разговор, Спиринский высокопарно ответил – Зов сердца, дорогой, зов сердца!-

- Что? Женщина? Не может того быть!-

- Может дорогой Андрей Александрович, еще как может, влюблен и женюсь немедля по прибытии в город! Кстати, прошу ко мне на свадьбу, непременно-с! Надеюсь, у Вас не найдется повода пропустить это историческое событие!-

- Премного благодарен за приглашение, любезно принимаю его, если позволит время мне отпущенное.-

- Ушам не верю своим господин поручик что -б Вы, не вольны во времени своем были!-

- Увы, при исполнении важного поручения прибыл в эти края. От самого Его Императорского Величества пакет имею.-

- Так Вы в отставке были?-

- По военной службе вышел, верно. Тут государственной важности дело, впрочем, для Вас Яков, то уж не секрет. Высокие персоны делами заняты важнейшими, однако не прочь вложения свои сделать в золотоносные места, кои по Ангаре реке разведаны. Моя задача проверить так ли хороши те места, да если правда все, тем деньгам ход дать.-

Аж помутнело в голове у Спиринского – Боже, какая удача!-

- Непременно успех ждет Вас Андрей Александрович, если не возражаете у нас остановиться, прошу. А после свадьбы с большой охотой компанию Вам составлю в путешествиях таежных.-

- Не думаю от столь компании приятной, что смею отказаться!- смеясь, воскликнул довольный встречей поручик.

Подошедший Сазонтьев немедленно был представлен поручику и поддержал приглашение будущего зятя своего, жить и столоваться непременно у него, что великой честью для дома его будет. На том и решено было и скреплено тут же разлитой в бокалы бутылкой мадеры. Однако, ждать пришлось недолго и скоро их экипажи въехали в город.

А через три недели, отгуляв веселую, по сибирски щедрую свадьбу и оставив молодую жену родителям, Яков вместе с поручиком Белоцветовым, в сопровождении десятка казаков и чиновника из губернии Сычева, ехал Енисейским трактом.

*

Солнце припекало так, что даже в сыром ельнике, было душно. Ополаскивая себя то и дело холодной ручейной водой Федор, на отмашь бил кайлой в песчано- глинистый берег ручья. Рядом, удобно устроившись у самой воды, Семен черпал понемногу лотком из отвала и тщательно промывал. До полудня время пролетело незаметно. Федор специально ни разу не спросил у Семена – как там, что. Просто кайлил и кайлил, отворачивая куски, все глубже врезаясь в берег. – Хорош Федор, хватит, пустышку бьем – услышал он голос Семена. Опустив кайло, Федор обернулся. Семен стоял виновато улыбаясь. – Нет здесь золота, может и было раньше, да только крохи остались. Смотри за полдня сколько – Он показал подошедшему Федору несколько крупинок на тряпице.

- Жила нужна, а где она? Может тут, а может тут, как определить? Эх, был бы Лексей, он в этом деле толк знал. Нет Федор, если мыть, то надо на старые места подаваться, те что Лексей показывал, вот так вот – Он устало опустился на валежину. Федор выбрался к Семену и устроился рядом. – А как он эти места отыскивал?-

- У него от Бога дар был, ходит – ходит, потом ткнет рукой и говорит – здесь копайте. Начнем мыть и впрямь есть. А как у него это получалось, он не пояснял. Да мы и не спрашивали, а если спрашивали, то молчал он, лукаво улыбнется так и рассмеется по-доброму. Дескать, все равно не поймете. Мы ж понимали его талант, потому не обижались, да и на что обижаться было? Искатель он был, а мы кайлили да шурудили. На его странности внимания не обращали. Бывало, выйдет он утром, сядет у избушки и целый день сидит молча, не ест, не пьет. Мы уже наработаемся, мимо ходим, а он как будто нас и не видит. Спать ляжем, на утро его нет, пропал. Через день два вернется и говорит – Собирайте струмент – жилку нашел. Недалече.- И пошел, мы за ним, за два- три дня столько мыли, что до этого за месяц не могли. Вот такой искатель он был фартовый – царствие ему небесное. Сказания любил рассказывать. Когда зимовали, делать нече, вот он и рассказывал, а мы слушали и мечтали –

- О чем мечтали?-

- Ну, он часто про хозяйку медной горы рассказывал. На Урал - камне в горе живет, красавица колдунья, всем подземным сокровищам владелица, самоцветами да рудами распорядительница. Когда то давным – давно, еще только первые русаки на Урал камень пришли, копать железную да медную руду стали, она и объявилась одному молодцу искателю. Полюбились они. Да так, что не могли и дня друг без друга. А и вместе не могли быть, она с горы сойти не могла, а он в горе жить без людей тоже не мог, как не пытался. Год они так мучались, как ни заманивала она его в гору, бесценные сокровища перед ним открыла, а оставить у себя не могла. Он славным рудознатцем стал, через нее понятное дело, помогала она ему. Все верила, что он к ней придет навсегда, а он так и не согласился леса зеленые да поля ковыльные на темные пещеры поменять. Пришла пора ему жениться, родители невесту сосватали, они ж не знали про зазнобу его горную. Тогда законы то были строгие, по старой вере еще жили, сын отцу перечить ни как не мог. Пришел он в гору, упал в ноги красавице, что поджидала его, рассказал о том, что отец невесту сосватал и назад, ходу нету. Заплакала красавица, слезы чистым изумрудом на землю покатились. Сбросила с себя одежды драгоценные и упала на мхи зеленые, что в перину мягкую под ней обратилися. Обомлел молодец, увидев нагую красавицу, воспылала в нем сила мужская и бросился он на нее, позабыв все. Три дня и три ночи не выпускала она его из своих объятий. А на третий день проснулся он в ее роскошной постели, а она сидит напротив, в золоченых одеждах, и смотрит на него. Потянул он к ней руку, а она отстранилась и сказала – Коль не судьба нам вместе быть, отпускаю я тебя. Мне теперь на всю вечность твоей любви хватит, ступай к своей невесте и живи с легким сердцем, а меня забудь-

- Не смогу я забыть красы твоей и нежности, нет мне жизни без тебя – молвил он.

- Забудешь, так я хочу. Дорогу сюда тоже забудешь, но за любовь твою, за ласки мне подаренные весь твой род отблагодарю. Всех детей и внуков и правнуков, что от твоего корня пойдут, одарю. Мои слуги верные всегда при тебе будут.- Шелкнула она пальцами пестнями драгоценными украшенными и зашевелились стены каменные, засверкали золотом, да серебром на них ящерки крохотные.

- Вот ваш хозяин на веки вечные, и дети его, и внуки, и те, кто по воле его, назван будет. А теперь, спи любый мой, спи!-

И уснул молодец, а проснулся уж в своей избе на лавке, будто и не ходил никуда. Сел лоб трет, ничего не поймет, верно, сон ему такой красивый приснился? А толком не помнит ничего. Через месяц увидел невесту на смотринах и влюбился в нее, так она на ту, что во сне к нему являлась, похожа была, как две капли воды….-

- Дядя Семен! Вот оно откель идет- то. Ящерки! Ящерка золотая, что у тебя в кармане лежит, то – ж и есть слуга хозяйки горы той!- Горячо зашептал Федор, прервав Семена.

-Как же ты раньше не догадался? –

- Так я бы и сейчас не вспомнил, коли ты не спросил про Лексеевы сказки. Федька, тожь сказки, понимаешь? Придумки людские. Сказания, он нам их столько рассказывал, мы так думали, что он их сам сочинял. От скуки.-

- Дядя Семен, ящерка на ладанке есть, она тебе покойным передана была, а покойный Лексей, ты сам сказывал, места золотоносные искал без ошибки, а? А как про ящерку Никифоров прознал, твоих товарищей побил нещадно! Отчего? Тебя ищет, зачем? Знает он про ящерку эту то, что мы не знаем. Мне теперь только понятно стало, что ящерка эта помогала Лексею золото искать. Вот только как? –

- Шептал мне что- то перед кончиной Лексей, да только несвязно все, скороговоркой как бы, да и я не о том думал, сердце кровью обливалось от жалости и горя. Не помню совсем ничего.-

- А ты по – вспоминай, дядь Семен –

- Да ну тебя, говорю же, не до того было, может, что и запомнил бы, только все из головы вылетело, когда от людей Никифоровских ноги уносили.-

- Ты рассказывал, что бабка Ваганиха тогда пропала, и вы ее ждали, а вместо нее подручные Никифоровские нагрянули, так?-

- Так –

- Надо бабку Ваганиху поспрошать, видно она от Лексея тайну вызнала, то – то они кинулись в поиск –

- Сам понимаешь, мне в село нельзя. А ты попробуй, может, что и узнать сможешь.- Семен вытащил ладанку и, уложив на ладони, стал внимательно разглядывать ее ребристую поверхность. – Не уж то правда, такое может быть, что вещица эта колдовской силой обладает? Вот где тут ящерка, не вижу!-

- Дай гляну-

- Гляди –

- Как ни всматривался Федор в пластину, так и эдак поворачивая – не было ящерки!-

- Может, показалось нам, в зимовье?-

- Была ящерка, была! Я же видел и ты видел, что ж нам обоим мерещилось?

- Вроде как была- с сомнением в голосе подтвердил Семен и, завернув ладанку в тряпицу вместе с крупицами золота, засунул за пазуху.

- Что делать будем? Золота здесь нет, а уходить на Удерей реку вдвоем смысла нет, не готовы мы, да и поздно уже, а еще больше опасно это. Там Никифоровские по старательским местам рыскают. Если меня найдут – головы не сносить. Ты тоже из – за меня голову потеряешь.-

- Значит надо в село идти – подвел итог разговору Федор – в обрат снасти прихвачу, рыбалить будешь, тут до Ангары с полверсты, постараюсь узнать про ящерку. –

- Будь осторожен, Федор – сказал ему на прощание Семен.

- Буду, да ты уж дождись меня тута – улыбнувшись, ответил Федор.

- Дождусь не сумлевайся – с хохотом ответил бородач.

Федор шагнул за кинувшимся по тропе Разбоем и скрылся в густом ельнике подступавшем прямо к зимовью. Он шел легко и быстро, теперь у него была цель, достичь которую, означало для него многое. Теперь у него был товарищ, с которым можно было пойти в огонь и воду, который не подведет. У него появилось ранее неведомое ему чувство опоры. Надежной как скала и крепкой, как узловатые корни сосны каким – то чудом вцепившиеся в эту скалу и удерживающие многотонный ствол на самом обрыве, над кипящей водоворотами бездной реки. Разбой, изредка оглядываясь на хозяина, весело мотался впереди, явно охота уже его не интересовала, но он делал вид, что выполняет свои собачьи обязанности, это смешило Федора. Преодолев крутой подъем Федор уселся на валежину передохнуть. Ладанка, золотая ящерка не выходила у него из головы. Как она указывала на золото? Как выводила рудознатца на фартовые места? Мог ли он, умирая, тот секрет бабке Ваганихе открыть или попу, так что – бы поняли они? Он же и Семену что- то говорил, так не понял ведь даже Семен, столько лет вместе с ним золото промышлявший. Теперь, когда эта ящерка в их руках они просто должны открыть ее тайны, не зря ведь Лексей отдал ее Семену. И не просто отдал, а передал умирая…. Но как, как она помогает? Разбой сидевший у его ног вдруг подхватился и с лаем бросился вниз по склону сопки. – Нешто медведь!?- мгновенно вскочив, подумал Федор. Его руки уже вскидывали заряженную пулей шомполку, глаза искали и не находили цель, только лай собаки скрытой зарослями говорил об опасности. Разбой лаял остервенело, Федор чувствовал, что он держит зверя и ждет когда хозяин придет на помощь. – Держись, я сейчас – принял решение Федор и стал осторожно спускаться. Он знал, любой его неосторожный шаг, хруст ветки под ногой или сорвавшийся камень будет услышан хозяином этих мест и тогда уже Разбой Федору не поможет. Один выстрел может сделать охотник в медведя, наверняка и точно, второго выстрела при промахе сделать уже не удастся. Потому, пока собака отвлекает зверя, нужно подойти скрытно на расстояние верного выстрела. Федор быстро, от ствола к стволу, перебегал, приближаясь к месту схватки.

– Где- то совсем рядом – Федор остановился и, прижавшись спиной к сосне, снял с ремня пороховницу, сыпанул порох на полку, взвел курок и осторожно двинулся к еловому околку, вползавшему в сопку из распадка. Именно от туда раздавался лай Разбоя. Там он заметил шевеление макушек молодого подроста, уже слышал недовольное фырканье медведя, уже чуял его тяжелый запах, там был зверь. Почти стелясь к земле, Федор подбирался все ближе. В просвете елей, наконец, увидел мечущегося Разбоя. Медведь, разворотивший большой муравейник поедал насекомых и лениво, как от надоевшей мухи, с глухим рыком, отмахивался от заливавшегося лаем пса. Бить или не бить зверя? Этот вопрос у Федора даже не возник. Мясо всегда кстати, а в нынешней ситуации тем более… Однако, холодок страха пробежал по телу – не смазать бы! Рогатины с собой не было. Федор вынул нож и тихо вдавил его в кору дерева, у которого стоял. Осторожно приложив ружье к стволу упавшего от старости сучковатого кедра, прицелился. Медведь в двадцати шагах и промаха не могло быть. Федор ждал, когда он очередной раз развернется к бросавшемуся на него Разбою и подставит под выстрел бок. Что бы наверняка, под лопатку … Разбой, как – будто понимая свою работу, бросился и вцепился в зад зверя. Тот, рявкнув, разворачиваясь на месте, привстал и в этот момент Федор выстрелил. Сильная отдача и пороховой дым на секунды все скрыли от него. Оставив шомполку, отступил за дерево и, прижавшись к нему спиной, сжал в руке нож. Сердце колотилось в груди, ноги, как ватные, еле держали Федора. Страх опасности не давал даже дышать. Федор выглянул и ни чего не увидел. Только выскочивший к нему Разбой, радостно вилявший не только хвостом, но казалось, всем телом, улыбавшийся своей собачьей улыбкой, позволил Федору поверить - все закончилось удачно. Он добыл зверя.

Только теперь он выдохнул. Сползая спиной по шершавой коре сосны, присел, уже весело отбиваясь от своей собаки, пытавшейся непременно лизнуть его в мокрое от пота лицо.

*

Тетка Полина, с утра подоив коров, уже хлопотала в кутье, напевая что – то вполголоса, когда Анюта, разбуженная ярким солнечным лучиком, пробившемся сквозь слюдяное окно, сладко потягивалась всем своим телом в постели и все не хотела окончательно проснуться. Так ей было хорошо и спокойно в этом добротном и просторном доме. Так уютно спалось на пуховых перинах, так не хотелось, открыв глаза вспомнить, что не все в ее жизни складывается, как она желает. Как рушатся и тают ее мечты. А так, закрыв глаза и уткнувшись в подушку, она с ним, с Федором, дорогим и желанным ее сердцу и таким теперь далеким. И так, сам собой ком подкатывал к горлу и слезы наворачивались на глаза….

- Ну что девонька моя, выспалась? – Жизнерадостный голос тетки снял остатки горестных и печальных мыслей Анюты. – Тетя Поля! Она поможет. Она спасет! – Анюта открыла глаза и, одним движением сбросив с себя невесомое одеяло, стремительно выкатилась из постели, представ во всей своей растрепанной красе перед опешившей от неожиданности теткой Полиной.

- Ой, юла! Напугала! Думала, ты спишь еще! – уперши руки в бока, тетка рассматривала свою племяшку. – Хороша, хороша, наша порода – одобрительно сказала она, глядя на сбросившую с себя ночную рубаху Анюту. Девушка действительно была хороша, полногрудая с тонкой талией, длинными стройными ногами, крутыми крепкими бедрами – завидная невеста, самое время замуж.

- Быстро умываться, иди красавица, полью!- скомандовала тетка и довольно улыбаясь, пошла к кадке с водой. Зардевшись от похвалы и внезапно нахлынувшего стыда за свое случайное обнажение перед теткой, Анюта, опустив глаза, пошла за ней.

– Ой, вода то холодна, ой! – кричала она, смеясь и подставляя руки под щедрую струю из теткиного ковша. – Ой, хорошо – то как! Ой, славно! Спасибо, теть Поль!-

- Вот на рушник, чистый, утирайся. Молоко, ты как, парное? Аль, вчерашнее?-

- Парное –

- Вот и ладно, кушай да меня слушай – тетка Полина уселась за стол и, подвинув ближе к Оксане чугун с парившей ароматом укропа картошкой, налила ей большую кружку теплого молока. О чем хотела говорить тетка Полина, Анюта не узнала. Постучал кто – то в оконце, позвал тетку и, махнув рукой – дескать, посля поговорим, накинув платок, ушла она по каким – то своим деревенским делам. Вернулась тетка только к вечеру, веселая и озорная, слегка вином разгоряченная.

Уселась за накрытый Анютой стол, глаза искорками светятся. Одного, второго попробовала и, довольно откинувшись к бревенчатой стене тихо, каким – то грудным, глубинным голосом запела. Анюта не слышала раньше такой песни, даже слова, чудные, вроде как наши, а не понимала она их, но мотив, сам напев был столь выразительный, столь родной, что присела она ближе к тетке своей, обняла, прижалась своим телом к ее полной и сильной руке и, затаив дыхание, слушала. Эта старинная песня, негромкая, но обладающая какой – то неведомой мощью поглотила девушку и унесла ее мысли в дали былинные, седым ковылем поросшие.

– Что это за песня была? - спросила Анюта после того, как тетка замолчала и сердце Анюты медленно отошло от странной истомы навеянной напевом.

– О, то девонька спевали еще в старину, а мне от моей бабки перешло, а ей от ее и так неведомо с каких давних пор она пришла. Понравилась?-

- Очень!-

- Вот, запоминай, коль понравилась –

- Грустная она, сердце так и замирает –

- Это не песня грустная, а мысли у тебя грустные, потому и песня грустной кажется, на самом деле она о любви, о жизни, о счастии.

- Да разве есть на свете счастие, тетя Поля?-

- Есть девонька моя, есть, только его найти и сберегать надо –

- Так, где ж его искать?-

- Дуреха – в любви и есть твое счастие.

Слезы навернулись на глаза Анюты и, вот – вот она бы расплакалась, но тетка, развернувшись к ней, взяла ее за плечи и, пытливо всмотревшись в ее глаза, слегка встряхнула.

– Ты чо, ну – кось слезы долой! Федьку любишь своего?- Анюта кивнула, слезинка невольно скатилась на щеку.

- Так люби! Ни кто любить мешать не может, никто! Бог любовью одарил, он ее тебе в сердце послал, а уж распорядиться этим даром ты сама должна и тут не слезы нужны, а ум и терпение –

Анюта только глубоко вздохнула и, такое отчаяние было на ее лице, такая просьба о помощи, что тетка крепко прижала ее к себе.

- Ничего, не кручинься, все хорошо будет. Дай мне подумать, как это дело разрешить. Не бойсь. Твоя тетка и не такие узелки развязывала, уж годков двадцать лучшая сваха по нижней Ангаре. Вот седни к примеру, думаешь почему песни пою? Да потому что дело доброе сделала. Глашу, слыхала поди, мужика ее в прошлом годе льдами затерло, ребятишек пятеро с ней – сосватала! Да такого мужика ей хорошего нашла, сколь годов холостяком ходил, хозяйство справное, сам ладный, да только, слова из него не вытянешь. Как Глашка – то одна осталась, все кругами ходил, виду, что люба она ему, не показывал, а я видела. Помогать таким людям надо, ходят по одной улице, души друг к дружке тянутся, а решиться сказать об этом не могут. Бабе- то стыдно в том признаться, что мужик ей люб. А Тихон, ну, про кого речь, прям в имя свое и уродился. Вот и пришлось чуть не силком его к своему счастью тащить, вот ведь как бывает. А сошлись вместе, глаза то у обоих светятся, слов - то уж много и не надоть. – Согласная я – только промолвила, так он ее подхватил на руки и в пляс пошел. Вот оно как бывает. Глядишь, теперь две души милуются да радость имеют.

- Какая ты у меня хорошая, теть Поль! – Анюта еще сильнее прижалась, утонув в объятиях тетки.

- Как же мне быть, отец при одном только упоминании имени Федора в ярость приходит. Теперь прознает, что осталась я, не поехала с Акинфием, против воли его пошла, совсем жизни не даст.-

- Как же он прознает?-

- Баба Яга доложит!-

- Это ты про Агапью что-ль? Пошто ее так назвала?-

- Баба Яга и есть, все лето за мной следит, хвостом ходит, обо всем про меня отцу рассказывает!-

- Значит так ей велено было, она и сполняет наказ родителя твоего и в том ее винить нельзя, тем паче – бабой Ягой звать-

- Это почему?-

-Что почему?-

- Почему бабой Ягой нельзя обзывать?-

- Потому что баба Яга великая страдалица за бабье счастье была, только не понимала она в чем оно есть, от того и приняла на себя страдания великие.-

- Вот те на, так про нее сказ - то совсем другой сказывают, что сидела она в лесу, в избушке на курьих ножках и козни разные людям строила!-

- То не сказ, то враки –

- Как враки, а что - ж тогда правда?-

- Ой, девонька, не все правда, что люди сказывают. Даже в сказках. Я про нее другое знаю, только не сказку, а былину –

- Расскажи, теть Поль-

- Хорошо. Слушай. Давно это было, в давние времена, когда на Руси еще Родами жили и древним богам молились. Не было тогда еще христианской веры, а жили люди по традициям испокон веков передаваемым. Жили по Прави и Кону, по совести и правде жили и один у всех великий Бог был – Род. От него и Боги – дети его Сварог и Лада, от них и люди все русичи. Так вот. Всегда, во все времена правили в Родах мужчины и свою природой данную роль исправно сполняли – охотились, строили, землю обрабатывали, Роды свои от ворогов охраняли и бились за них не жалея жизни. А бабы детей рожали. Жито жали, кормили мужиков своих, одежды шили, обувь, жилище содержали в чистоте и уюте, любовью их одаривали и во всем им подчинялись. В том природная суть женская и доля бабья. Только среди мужиков тоже не всегда лад бывает, вот и случилось так что не сладили в Роду одном мужики, распря началась, от того не приступали к работам весенним, все решить не могли что сперва, а что с начала. И была в том Роду баба одна, здоровенная, сильная, Агуньей ее звали. Смотрела она, смотрела, на разлад мужицкий. На старцев, разрешить этот разлад не способных и сговорила баб опоить мужиков да забрать власть в Роду под себя. Приготовили медов хмельных да трав дурманных в те меда добавили. Поднесли мужьям своим и уснули те сном долгим да непробудным, а проснулись невольниками. Бабы оружие в руки взяли, особо сильных мужиков повязали и кажный день медами их поили, пока те смирными, как животина не стали. Старцев – волхвов, насмерть побили, что бы править не мешали, остальных битьем да силком свою работу сполнять принудили, а сами мужицкой занялись. Баба Агунья править Родом стала. Шли годы, умирали мужики помнившие устои старые, а молодежь, подраставшая, так и думала, что мужики под бабами ходить должны. Так и жили много лет. Только противилась женская натура такому положению, не ладилось, днем госпожой над мужиком быть, а по ночам ласки от него желать не холопской, а мужской сильной и властной. Не клеилось это, как не старались. Зрело недовольство и среди мужиков молодых, да только не обучены они были с оружием обращаться и всякое неповиновение Агунья жестоко карала. Сама одна осталась, без мужика, помер тот от медов хмельных рано, не выдержал пут. Высох и помер. От того еще злобливей Агунья стала, привередливей, сама сохнуть стала, ногу волочить. А тут беда пришла. Налетели из степей вороги. Напали и побили бабью рать Агуньи, пожгли деревню, а тех, что молоды да живы остались, в полон увели. Только баба Агунья, да с десяток людей, в лесу попрятавшись, уцелели. Построили избу, потому как место болотистое было, на сваях и горевали там без прокорму, пока не пришли за ними те, кто из полону сбежать смог. Однако пока они домой возвращались, многое повидали – ни где в других Родах, приют им дававших, бабьего правления не видывали. Рассказы их о своем Роду только смех вызывали, да сердца мужские обидой наполняли. Забрали оставшихся в живых родичей из лесу, а бабу Агунью в лесу оставили, она уж совсем ослабла и нога одна у нее высохла до кости. В полон попавшие горе мыкая, проклинать стали бабу Агунью за то, что Род сгубила правленьем своим. По всей Руси вопли те просочились. Постепенно из Агуньи в зловещую Ягу та баба превратилась. До смерти своей в той избушке и прожила, из Рода изгнанная. Детишек ею пугали, за шалости грозились к ней отправить. От того небылиц столько о бабе Яге, на самом деле молилась она в уединении Роду, дабы простил ей поступки ее.

Нельзя женщине главной в Роду быть, мужиком управлять, не ее это дело. То давно было, а и теперь, как только жена над мужем в доме своем верх берет, так постепенно в бабу Ягу превращается. Только не сразу понимает это, а уж когда поймет – поздно, беда в дом ломится… - тетка Полина замолчала.

Где – то в сенях скрипнула половица, запоздало залился лаем дворовый пес. – Встречай гостя Полина Прокопьевна! – отворяя дверь, скорее прохрипел, чем проговорил, высокий бородатый мужик, снимая шапку и низко кланяясь хозяйке.

- Ты чой- то на ночь глядя, Матвеич? Все летось глаз не казал, а тут – вот он. Что за нужда привела? Проходи, проходи, садись вон на лавку. – Полина Прокопьевна легко вышла на встречу и помогла гостю снять тяжелый заплечный мешок.

- Гостинец тебе принес, принимай-

- От кого гостинец?- с удивлением спросила тетка.

- Не велено говорить от кого, от доброго человека-

- Вот те на, это почему ж не велено?-

- Не велено и все, попросили передать тебе от сердца, а кто, какая в том разница.- Раскрывая мешок, хрипел Матвеич. Он вынул из мешка один за другим три берестяных туеса и несколько туго набитых холстяных мешочков – То мед свежий, таежный, да травы, да корешки целебные, разберешся –

- Вот спасибо, ну- кось, мед давай, сейчас мы его и отведаем, Анютка приглашай гостя к столу, я сейчас – тетка Полина, накинув платок вышла.

- А ты кто будешь, я со света то и не приметил девицу – шурясь, разглядывая вышедшую из за стола Анюту, прохрипел мужик.

- Анюта, племянница тети Поли, из Рыбного.-

- Это ты, чья ж будешь?-

- Никифорова-

- Никифорова ..- раздумчиво прохрипел Матвеич и, еще раз, окинул взглядом замеревшую от чего – то Анюту.

- Ну что, племяшка, наливай молока, подчивай родственника.-

- А вы кто тете Поле будете?-

- Дальний родственник, так что ты и мне родней приходишься –

- Ни что не слышала о вас от родителей своих –

- Не мудрено то, разные мы люди, дороги разные топчем, потому не знаемся, и ты обо мне им не сказывай, ни к чему это – ответил Матвеич, оглаживая косматую бороду.

- Где же вы живете? – наливая в большую кружку молока, спросила Анюта.

- В тайге живу, на Тасеевой реке-

- Как в тайге, промышляете что-ль?-

- И живу и промышляю, жизнь- то она и есть промысел, то – ко у всех разный. У тво – во отца, вишь, какой промысел видный, по всей Ангаре его имя известно. Да и не только по Ангаре, однако, промысел – промыслу рознь. У твоего отца, ты уж не серчай, не благостный промысел.-

- Почему дяденька?-

- Не богоугодный он…, потому и не благостный.-

- Как – же не богоугодный? Считай, дяденька, все понизовье через него кормится. И работу дает и платит исправно, лавки опять же, и в долг отоваривают, и промышленникам сколь отец помогает –

Допив из кринки молоко, утерев платком рот и бороду, Матвеич, строго глянув на Анюту, ответил - Вот через те лавки-то и есть не богоугодный его промысел …

В это время в дом вошла тетка Полина и Матвеич не договорив, встал из – за стола.

– Спасибо хозяйка, пора мне –

- Да куда-ж ты, поговорить – то не успели-

- Не серчай, тороплюсь я, другим разом поговорим –

- Прими от души мои подарки Матвеич, да добрым людям ими поделись – тетка Полина выложила из мешка десяток пар вязаных чулок, ушла в кутью и вынесла голову сахара.

- То с собачьей шерсти? – понюхав чулок, спросил Матвеич.

- С нее, на крапивной нитке, сносу им нету. Ни какой мороз не страшен, одевай, хоть без бахол по снегу гуляй – улыбнувшись, ответила тетка.

- Спасибо, здоровья тебе … хрипел Матвеич, убирая подарки в свой мешок.

Уже на пороге, обернувшись, посмотрел на Анюту и прохрипел – Прощевай девонька, не кручинься, не просто, однако все сложится … .

- Это он про что?- озадачено, спросила тетку Анюта, когда дверь за мужиком закрылась.

- Дак, не знаю, про чо вы тут говорили –

- Да ни про что и не говорили, так, он про отца моего сказал, что не богоугодным промыслом, дескать, он занимается, а боле не про что и разговора не было.

- Не бери в думку слова его, не надо и понимать про что он, таежный человек, один живет уж годов двадцать, много странного в нем. Иной раз, сидит, слушает мои бабьи россказни про дела деревенские, да и вставит словечко другое. Я только в удивленьи и сижу – как будто про все это знает давно и как было, знает и как будет, знает, во – как. А пройдет время, и сама вижу, что он сказал, так и вышло.

- Почему он на отца моего так?-

- Да, то верно, из- за табака да спирта, что через ваши лавки в народ идут. Старой веры он, сильно не любит, зельем сатанинским считает табак да спирт. Говорил мне, что до сатанинского сына, так он царя нашего, Петра Великого обзывает – с опаской глянув на иконы и перейдя на шепот, продолжала тетка – за курение табака головы на Руси секли, а Петр тот запрет отменил, сам табак курить стал и всю Россию в это вверг.

- Царя Петра?..

- Он сто лет назад правил.-

- Выходит, уже целый век прошел, а отец то мой причем, коль сам царь разрешил? –

- Так это зелье само по себе в наши края не придет, твой отец его и привозит – значит причем. И спирт тоже. В ранешные года такого не было, ну погуляли мужики на свадьбе иль какой другой праздник и на том конец. В промысел, в работу шли, а теперь вон их сколько, в кабаках не просыхают, в долги входят, да все что в тайге добыто туда и уходит. Беда от этих кабаков, ой беда, так что прав Матвеич, не богоугодное это дело, не богоугодное.-

- Федя мой не пьет, вот только дымит с парнями, как все.-

- Вот, вот – как все и в кабак пойдет-

- Не пойдет –

- От чего не пойдет?-

- Отец звал его к себе, в кабаке работать - наотрез отказался. От того и не люб он отцу.-

- Ишь ты, вот так вот и отказался от теплого места? Молодец, однако, твой Федька.-

- Правда?-

- Правда, правда, молодец.

Анюта с благодарностью посмотрела на тетку и опустила глаза.

- Так, хватит тоску нагонять, вон соседские ребятишки по бруснику наладились, спрашивали, пойдешь – ли с ними.-

- Конечно – встрепенулась Анюта. – Сижу как клуша, который день. –

- Там в сундуке одежку возьми. Да штаны под юбку надень, мошки полно, зажрут.-

- Хорошо –

Ранним утром, еще по росе, Анюта, в окружении подростков уже шла по еле видной тропе, углубляясь в тайгу. Ребята - двое мальчишек семи-восьми лет и три девченки, чуть постарше с любопытством расспрашивали Анюту. Откуда да чья она, чем в ее краях люди живут. В их глазах, она была приезжая, издалека, а потому таинственная. Анюта шутила, то и дело вековая тайга, принявшая их, отвечала эхом на звонкий смех ребят. Две лайки, сопровождавшие компанию, с сожалением и укором оглядывались на детей – непутевые, всю дичь распугают! Окончательно убедившись в том, что охоты не будет, прибавили ходу и скрылись впереди по тропе. Тропа вилась меж выступавших скалистых обломков вдоль берега небольшой речушки, она, то поднималась по склону сопки, то спускалась к самой воде в которой, хорошо видимые, косяки крупных хариусов, лениво отходили с мелководья в тень глубины. Эх, вздыхали ребята, лучше бы уды взяли! Да куда там, время ягодное, надо ягоду брать – без брусники как без хлеба в сибирском селе. Она всю зиму мерзлой свежестью своей стол украшать будет, в капустку, с мясом, а кисель с нее какой!

Скоро подошли к ягодникам, обвязав платками по самые глаза лица от мошки, руки то заняты будут, разбрелись по солнечному склону. Редколесье, видно, когда то давно, пожар прошел по этому месту, погубив молодняк, ожег, но не осилил вековые стволы могучих сосен и листвяков. Анюта брала ягоду савком, аккуратно поднимая тяжелые от ягод тонкие стебли, снизу вверх пропускала их через искусно выпиленный гребень савка. Радовалась душа, когда гроздь за гроздью, рясная брусника скатываясь внутрь, тяжелила руку. Из савка в корзину, ловко, свысока, чтоб ветерок отсеял случайный листочек или хвоинку оказавшуюся в ягоде. Ягода, домой принесенная, должна быть чистой, по чистоте этой отец – мать выводы свои сделают. Только малые совсем про то не знают, а еще при сборе ягоды, никто не ест ее, пока корзина не полна. Тут уж, соревнование идет, кто шустрей да ловчей. Нет, нет, да поглядывают на ближних соседей по сбору, как у того прибава в корзине. Тут углядеть нужно, как ягодник идет, ягода она от места, то рясная да спелая, то мелочь белобокая, одну берешь, на другую поглядываешь, к третьей прицеливаешься. Простое дело, да только старания требует, плана особого, как встать, чтобы не топтать ягоду, как чесать, чтоб не выдрать с корнями и лист в савок не попал, а ягода вся в нем оказалась. Место богатое попалось, собаки показали. Умные псы, наскочили на ягодник, вывалялись в нем да выскочили на тропу перед ребятами, как кровью, соком ягодным, белые груди у обоих залиты. Дескать, глядите, да за нами идите, непутевые. Ни слуха у вас, ни нюха! Анюта с ребятами и свернула с тропы за ними и вот она ягода царская! Часа не прошло, как полная корзина была обвязана чистым платком и Анюта огляделась. Дети старательно собирали ягоду в пределах видимости, собаки уютно устроившись в тени выворотня, лежали калачами, уткнув носы в шерсть.

- Я к речке, омоюсь – крикнула Анюта ребятам и стала спускаться. Собаки увязались за ней, видно надоело лежать. У самого берега, свесив огромные ветви к реке, стоял кедр. Мощный ствол в два обхвата и сучья от низа – Анюта остановилась. Поставив корзину, она отошла и, задрав голову, высок был кедр, оглядела, как смогла, что там в кроне. Богато, все ветви усыпаны крупной шишкой! Две три паданки под ногами углядела в траве, шишка крупная, спелая, не тронутая зверьем, - сам Бог велел, подумала Анюта и решилась. Давно по кедрам не лазила, а тут захотелось показать свою ловкость. Решительно подоткнув юбку в штаны, разулась и полезла. Первые несколько метров, пока крупные ветви были редки, да не ухватисты, пришлось тяжело, но скоро, гибко извиваясь телом межь ветвей, прижимаясь к стволу, как по винтовой лестнице легко поднималась выше и выше. Вот и крона, ветви, гнущиеся под тяжестью гроздей крупных шишек и трепет в теле от высоты. Нет, она не испытывала страха, просто, вдруг задрожали колени и она вцепившись в ствол замерла. Ствол абсолютно неподвижный на вид снизу, здесь наверху качало. Анюта почувствовала, как мертвеют пальцы рук, как они теряют чувствительность, как прихлынула кровь к голове и обдало жаром все ее тело. Пот, крупными каплями скатываясь со лба, защипал глаза. Анюта не могла оторвать руки, что бы смахнуть его. – Анютаааа! Ты где?- услышала она крик снизу.

- Ребята!- всплыло в голове. – Да что это со мной!?- Она открыла глаза и, взглянув вниз, не увидела никого. Мешали ветки. – Анюта!? Ау!- кричали снизу уже несколько голосов. Как пелена спала с глаз, Анюта расслабила руки и чуть отстранившись от ствола, как ей казалось, весела крикнула – Здесь, на кедрушке- боровушке, берегись, щас шишка пойдет!- Бешено колотившееся сердце, стало успокаиваться. Анюта осмотрелась. Прямо на ветке, на которой она стояла, были шишки. Она, ухватившись за ветви выше руками, подпрыгнула, ударив ногами. Пошла, отваливаясь от гнезд шишка, тяжело проходя через хвою и нижние ветки, с шумом и стуком обрушивалась на землю. – Ура! Ой! – Ребячья возня и крики окончательно успокоили Анюту и она, уже забыв о чувствах, минуту назад сковавших ее, стала колотить ногами по ветвям, сотрясая их, обрушивая вниз сотни и сотни смолистых наполненных орехом плодов. – Анютка, хватит, много! Не унести!- кричали снизу. Но она не слышала, она, как- бы доказывая что- то самой себе, неистово колотила по ветвям, поднимаясь выше, трясла макушки. Шишки сыпались лавиной и Анюта увлеклась. Ветвь была толстой от ствола и усыпанной шишками, чтобы ее сотрясти, нужно было ударить подальше от ствола, Анюта ударила раз, не получилось. Она шагнула, удерживая себя одной рукой, ударила еще раз и, случилось то, что трудно было предположить, толстая ветвь, хрустнув, обломилась под ногой девушки. Испугаться она не успела. Ее тело, скользнув вниз, падало, натыкаясь на ветки и сучья, ломая их и оставляя на них куски одежды. Ее отбросило уже внизу, тайга пощадила ее жизнь, подставив под падающее тело крупную ветвь, которая, не сломавшись, погасила часть силы удара. Упала она на береговые камни. Ее широко открытые глаза неподвижно смотрели в небо, несколько капель алой крови окрасили белое как полотно лицо. Ребятня видевшая падение окружила неподвижное тело. – Ой боженьки, не дышит! – прошептала одна из девченок. Все были испуганы происшедшим, никто не знал что делать. Никто не смел даже коснуться Анюты. Кровь тонкой струйкой выползла из уголка рта … – Бежим скорей до села, тетке Полине скажем. – крикнул кто- то из ребят и все бросились бежать. Только собаки, чуть проводившие по тропе детей, вернулись – негоже бросать беспомощного человека в тайге. Они легли рядом с телом девушки и грустными глазами следили, как легкие волны перекатывают на отмели упавшие в воду тяжелые шишки.

– Зачем людям на деревья лазить? Деревья для птиц. Вода для рыб – думали псы. Как в подтверждение их мыслей крупный таймень у самого берега вылетел из воды и с громким плеском обрушил свое блестящее и сильное тело в прозрачный поток…Через два- три часа на этом месте тетка Полина, Захарий Петрович Кусков – гостивший у своего брата врач из Енисейска и еще трое мужиков с удивлением осматривали берег.

– Вот здеся она лежала – со слезами на глазах твердила старшая из девочек, что были с Анютой.

– Ну и где ж она?-

- Не знаю, мы к вам побегли, а она осталась. Вот тута она и лежала.-

- Похоже, правда, здесь, вона кровь похоже - Захарий Петрович белым платком снял с камней уже загустевшие капли.

- Куда – ж она делась?-

- Не дышала она, изо рта кровь, глазами не смотрела…- шептала со страхом девочка.

- Мы спугались и к вам…-

- Это как она упала, откель?-

- Вот с этой кедры –

- Да, вона кусок юбки ее на ветках –

- Куда – ж она делась голубушка моя?- который раз причитала, пряча мокрые глаза, тетка Полина. Мужики, осмотрев берег, разводили руками. Нет следов на берегу. Не хранит камень следов. И на выходе следа нет ни звериного, не человека взрослого, только ребячьи.

- Медведь конечно мог прибрать, по ручью прошол и все – рассуждали мужики. – Кому тута еще быть, некому, ток – мо хозяину-

- Ой, горе – то какое!... – заголосила, не выдержав, тетка Полина.- Ой, не уберегла! –

Женский крик покатился над водами таежной речки. По изгибам и перекатам и уже на излете достиг ушей верных собак, бежавших берегом, провожая долбленую лодку, в которой лежала Анюта. Ее бледное лицо, омытое от крови, было заботливо прикрыто от комара и мошки, только свесившаяся безвольно рука иногда кистью касалась воды, чертя полоску при каждом сильном толчке шеста, которым вел против течения лодку крепкий бородатый мужчина. Остановившись, собаки подняли морды, как бы спрашивая мужика – Ну что, мы еще нужны?-

Мужик в лодке понимающе кивнул и махнул им рукой – Свободны, без вас управлюсь –

- Через некоторое время они уже тыкались мордами в ноги мужиков, собирающих шишки набитые с кедра Анютой – Не пропадать же добру!

Content

Прасолов Владимир Георгиевич Золото Удерея