Низюрский Эдмунд

Приходько Петро

Шлег Александр Карпович

Алексеев Николай Иванович

Корпачев Эдуард

Ракитный Микола

Андреев Валерий

Мысливец Валентин

Терно Николай

Голланд Валентина

Милявский Анатолий

Кулаковский Алексей Николаевич

Всегда на страже (сборник)

ВСЕГДА НА СТРАЖЕ

(очерки, рассказы, повести)

Минск, «Мастацкая лiтература», 1976

Составитель В.Рудов

СОДЕРЖАНИЕ

Валерий Андреев. Как служба, Николай Павлович? (Очерк)

Валентин Мысливец. Школа мужества и бдительности. (Очерк)

Петро Приходько. Рождение песни. (Очерк)

Алесь Шлег. На тихом переезде. (Очерк)

Николай Терно. Пламя души его. (Очерк)

Эдуард Корпачев. Охота в Беловежской пуще (Очерк)

Валентина Голланд. Эти пять лет. (Очерк)

Микола Ракитный. Встреча. (Рассказ). Перевод Е.Курто

Анатолий Милявский. Радиограмма. (Рассказ)

Николай Алексеев. Река Буг - граница Родины. (Повесть)

Алексей Кулаковский. Где кому жить… (Маленькая повесть). Перевод Т.Горбачевой

Эдмунд Низюрский. Финал операции «Нептун» (Рассказ). Перевод с польского П.Стефановича

ВАЛЕРИЙ АНДРЕЕВ

КАК СЛУЖБА, НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ?

Очерк

С Николаем Павловичем Рогозным мы не виделись десять лет. Случилось так, что я потерял его след, и о том, что он служит в Молдавии, узнал чисто случайно, оказавшись по делам в Кишиневе. Связь с границей была неважной, мы с трудом понимали друг друга, но все же сумели договориться, и вот я уже мчусь в аэропорт, правдами и неправдами добываю билет на ближайший рейс и лечу к нему на заставу. Тридцать минут полета от Кишинева до Бельц как бы раскручиваются для меня вспять, растягиваясь в несоразмерно огромный срок - десять лет, и воспоминания, одни ярче других, теснят друг друга. Что там говорить, Николай Павлович, у нас с тобой есть что вспомнить.

Я пытаюсь представить нашу встречу, мысленно проигрываю ее в нескольких вариантах, но в результате все выходит одно и то же: просто я тебя хорошо знаю, и ты никогда не станешь делать того, что тебе не свойственно. Ты всегда был верен себе, и я знаю: таким и остался - честным и прямым. Ты уже майор, но по-прежнему командуешь заставой. Честно говоря, я и не представляю тебя вне заставы. Есть люди, которым штабная работа противопоказана. Без живого дела, без границы они бы просто не смогли жить. Ты из этой породы…

Мы сядем с тобой к столу, Женя тоже присядет с нами, и не торопясь,- время у нас есть,- (впрочем, ты снова будешь вскакивать к телефону, спешить: надо выслать наряд и тому подобное) вспомним вместе прошлое, то, что ушло от нас за эти десять лет, стало нашей памятью. Первым делом, мы вспомним, конечно, Курилы…

Мы отдали границе все, что смогли. Ты - больше, я - меньше. Так уж случилось, и ты, я знаю, не осуждаешь меня. Помнишь, когда я приехал к тебе прощаться перед отъездом в Москву, ты сказал мне: «Давай, Степаныч, дерзай, а мы тут за тебя повоюем…» Мы проработали с тобой на заставе около трех лет, и я благодарен судьбе, что наши дороги пересеклись. Успеха мы с тобой не делили, но мы делили трудности и неудачи, и это главное, что сближает людей. А ведь я был в ту пору всего лишь зеленым лейтенантиком из училища, а ты уже десяток лет командовал заставой и знал толк в службе…

Октябрь… Ты помнишь, Николай Павлович, нашу первую встречу? Мы с ребятами только выгрузились с «Балхаша», еще был в памяти Владивосток, танцверанда, а мне в штабе отряда говорят: «Вы на девятнадцатую? Тогда мигом на пирс - там ваш начальник загружает продовольствие на заставу. Шхуна скоро отходит. Спешите! В другой раз такого комфорта не будет…» Я еще не знал тогда, что попасть к нам на заставу обычным путем - задача архитрудная, но рассуждать было некогда, попрощался с ребятами и помчался на попутке в Южно-Курильск. Был вечер. Сыпал бус - противный такой мелкий дождичек, и пирс терялся, точно в тумане. У стенки раскачивалась какая-то посудина, а в десятке метров прямо на мокром дощатом настиле высилась целая гора всяких ящиков, мешков и бочек. И ни души вокруг, только часовой маячит. Судя по всему, погрузка еще не начиналась. Я отошел в сторонку, закурил и чертыхнулся в душе: где носит этого старшего лейтенанта!

Не знаю, сколько прошло времени. Ты неслышно подошел сзади и кашлянул: «Закурить не найдется?» Я обернулся. Ты был небольшого роста, какой-то очень нескладный в своей не по росту большой плащ-накидке. Лица твоего я не рассмотрел, но помню, что оно было крупным. И голос мне твой показался совсем не командирским. «Ого! Ароматные! - сказал ты, аппетитно затягиваясь сигаретой.- Погодка! А? Черт бы ее побрал! А еще субтропики. «…Ждем?» «Ждем»,- буркнул я с неохотой. «Кого?» - не унимался ты. «Да старшего лейтенанта одного. Загулял, видно, в городе»,- ну и настырный малый, подумал я, шел бы своей дорогой, Ты немного помолчал и сказал: «Извините, тот старший лейтенант - это я». Пришла моя очередь сконфуженно помолчать, «Ну что ж, будем знакомы,- продолжал ты, будто ничего и не случилось,- Рогозный Николай Павлович»,- И первый протянул руку.

Ох, и работнули мы с тобой в тот вечер! Никогда в жизни я еще не работал с такой охотой. А бус, холод, промозглый ветрило - все это мелочи бытия, мы просто не замечали их. Ты говорил на ходу, лихо взметнув на плечи мешок с картошкой: «Понимаешь, провозился я тут с «Черчиллем» [1] , Еле выбил. Зам по тылу ни в какую: не дам, говорит, и точка. Пирса у тебя нет, а на понтоне утопишь. А это тебе не копейки, Я тогда к бате. Без «Черчилля», говорю, из отряда не уеду. Солдатам обещал. До каких пор без электричества сидеть! А утопим - что ж, будем с замом платить, от своих слов я отказываться не стану. На том с батей и порешили. Он смеется: просьба, говорит, у меня к тебе, Рогозный,- уезжай побыстрей отсюда, а то весь отряд у меня растащишь… «Ага, вот как раз его, голубчика, и везут,- оживился ты, разглядев в плотных сумерках пару слабо светящихся фар.- Отличный, скажу я тебе, дизель, этот «Черчилль»! Сто лошадок, а работает, как часы».- И ты, радуясь как дитя, бросился навстречу машине, которая уже въезжала на пирс…

Погрузка продолжалась полночи, и я чувствовал, как что-то во мне ломается, делится, и за той невидимой чертой, которая вот-вот исчезнет, уйдет в прошлое и моя курсантская жизнь, и красивые парады, и увольнения в город, и вечера в пединституте, и останется со мной этот неказистый старший лейтенант, пирс, бус, «Черчилль», 1000 литров солярки, 300 килограммов картошки, стекло, кирпич, гвозди и прочая мелочь, которая позарез нужна моей заставе. Одним словом, я чувствовал, как вся та романтика, которой мы вдоволь нашпигованы в двадцать лет, неожиданно для самого меня трансформировалась конкретно в ту обыкновенную ночную погрузку, исполненную в тот момент наивысшего смысла. И виной всему был ты, Николай Павлович. «Кто он такой, этот Рогозный? Почему так странно ведет себя? - задавал я себе вопросы, перетаскивая на шхуну ящики и мешки.- И откуда такая уверенность, что я горю желанием платить из своего, кармана за этого злополучного «Черчилля», если мы его чего доброго утопим?»… Чем больше возникало у меня этих «почему» и аргументированней они становились, тем прилежней и азартней я работал. Бывают же такие парадоксы! Я снял плащ-палатку, фуражку и сложил все в сторонке. Я таскал картошку, муку, стекло, соляр, и мой старший лейтенант бок о бок тоже таскал все это. Мы точно старались показать друг другу товар лицом. Мы громко переговаривались и еще громче хохотали, тревожа безлюдный пирс:

- Ты женат?

- Что я тебе плохого сделал?

- Ха-ха, молодец! Люблю! А как по этой части? Потребляешь во внутрь?

- Не пью в двух случаях: когда дождь идет и когда его нет.

- Ха-ха, во дает!

Тебе явно по вкусу пришелся мой розыгрыш, и ты умело подливал масла в огонь.

Потом мы сели перекурить, и ты признался в своих опасениях. Без всякой рисовки, просто и очень откровенно. «Когда батя сказал, что заместителя дает,- молодого, только из училища,- обрадовался я. Наконец, думаю, повезло, а то все один да один. А потом вдруг боязно стало. Думаю, станет в сторонке, форму оденет новенькую, фуражечку поправит, чтобы, значит, кокарда на одной линии с носом была, ручки в карманы и будет себе спокойненько глядеть на погрузку. А ты молодец! Вкалываешь за милую душу. Чуть пуп не надорвал, чтоб за тобой угнаться… А за форму не переживай. Женька постирает. Жена моя. Да…»

Да, мое обмундирование Женя постирала и высушила, и выгладила - все чин по чину. Но только перед этим нам с тобой пришлось еще раз искупаться при выгрузке. Помнишь, Николай Павлович, мы действительно тогда чуть не утопили «Черчилля»? Море штормило, шхуна стояла в полутора кабельтовых от заставы, и наш понтон перевернуло. Благо, что у самого берега, а то плакали бы наши денежки.

Я вылез из ледяной воды и в сердцах подумал тогда: «Ну, на какой ляд ему все эти кирпичи, стекло, какие-то ржавые трубы, пустая тара? Плюшкин, и, только…» Но уже на следующий день я понял, как был неправ. Помнишь землетрясение 7 ноября 1958 года? Баллов 8-9, не меньше. Дело было рано утром. Нас тряхнуло так, что жалобно заскулила наша на совесть срубленная застава, а печки завалились от труб до поддувала, я уже не говорю про стекла - лопались как мыльные пузыри. Мы выбежали во двор - кто в чем со сна - и растерянно глазели на то, как вокруг по крутым склонам распадка, точно подкошенные, печально падали огромные деревья. Ты передал мне на руки пятилетнюю Маринку, а сам бросился на чердак, откуда уже валил густой дым. А землю еще трясло, и крыша могла запросто рухнуть…

Пожар мы погасили. А через день во всех окнах заставы уже были новые стекла, а еще через сутки повар Трофимов выпек в новой печи хлеб. А другие заставы еще с месяц, а то и больше, сидели на лепешках и завешивали окна рыбьими пузырями.

Но ты был не только запаслив и дальновиден, ты был и бескорыстен. Ежедневно ты высылал на правый и левый стык наряды с хлебом для наших соседей. И так до тех пор, пока они не наладили свою выпечку. И знаю, что тебя никто не просил об этом, но ты понимал, какое там положение, и ты был рад помочь людям. Вообще, ты удивительно быстро и легко сходился с людьми. Ты умел с ними ладить, хотя порой это были совершенно разные и по характеру и по возрасту люди. Помню, соседом справа был у нас старший лейтенант Иванов, татарин по национальности. Гордостью Иванова были лошади. Отлично выезженные верховые лошади, что в условиях Курил было почти невероятным, и среди них выделялась Ночка - норовистая красавица кобылица. Мне достоверно известно, что Паша ревниво оберегал ее и не давал никому, даже начальнику отряда, придумывая самые невероятные причины, и только Рогозный неоднократно появлялся в отряде, торжественно восседая на Ночке, как лермонтовский Казбич на своем знаменитом Карагезе…

Под крылом самолета проплыл небольшой аккуратный городок, обрамленный садами и виноградниками. Мой сосед по самолету, майор, который все время спал, на секунду пробудился: «Где мы?»

«Видимо, пролетаем Теленещты»,- взглянув на карту, ответил я, но майор уже снова спал…

Шло время, и я внимательно присматривался, как ты строишь взаимоотношения с подчиненными, и, признаюсь, Николай Павлович, не сразу постиг твой «стиль». И знаю почему. Просто ты редко повторялся и в каждом конкретном случае шел к единственно правильному решению разными путями. Но все-таки главное в твоем «стиле» я уловил сразу: ты был строг, порой даже резок и беспощаден, но всегда и во всем справедлив. И у тебя было на то полное моральное право, потому что, как ты пекся о своих пограничниках, вряд ли кому приснится и во сне. Ты часто говорил мне: прежде чем со всей строгостью потребовать с подчиненного, ты сделай для него все возможное и невозможное, чтобы он был хорошо накормлен, одет, обстиран и в отличном настроении. Вот и соображай…

И ты делал это - «все возможное и невозможное». Ты все тащил на заставу - тебя не смущали ни расстояния, ни трудности нашего бездорожья,- приспосабливал к месту, планировал, изобретал. Ты наладил хорошее хозяйство. Не просто потому, что ты вообще по складу характера хозяйственный человек и постоянно искал приложения своим избыточным силам, а потому, что ты лучше остальных понимал, что значит для солдата в условиях Курил кружка парного молока, свежее мясо и еще десятки «мелочей», на которые мы, молодые офицеры, порой просто не обращали внимания.

Только для трезвого рассуждения все это - не больше чем хорошая оправа к командирскому званию, не будь ты, Николай Павлович, таким же неистовым и в главном, в том, что на скупом военном языке зовется обычно «личным примером» и очень редко - отвагой. Примеров тому было немало и на моей памяти,- взять хотя бы тот пожар во время землетрясения,- но мне почему-то особенно запомнился случай с японской шхуной.

Припоминаешь?…

Случилось это ранней осенью, в самую путину, почти через год после нашего знакомства. Однажды среди бела дня в нашу уютную «кастрюльку»,- так мы прозвали свою бухточку,- на всех парах вошла японская рыбацкая шхуна. Мы даже онемели от такой наглости. А японцы, между тем, демонстративно бросают якорь и врубают на полную катушку какой-то залихватский джаз-банд. Ну, что тут скажешь?

В служебной инструкции на этот счет записано однозначно: доложить в отряд и ждать, вести наблюдение, А тогда как же быть с тем пунктом, где сказано, что граница СССР - священна и неприкосновенна? Ведь он стоит в той самой инструкции самым первым, и даже тем, кто на границе без году неделя, дважды объяснять его не надо - знают назубок. Вот тут-то и выходила у нас загвоздочка. Все это мы с тобой прекрасно понимали и ломали голову, как выйти из положения. Плавсредств у нас не было, да и запрещалось нам, сухопутным, их иметь. Стрелять? Об этом не могло быть и речи: шхуна рыбацкая, с этим у нас строго. Ждать прихода пограничного корабля - налицо вопиющая безнаказанность! Тут надо было найти поистине соломоново решение: и инструкцию не нарушить, и себя соблюсти по полному достоинству. Не знаю, можно ли было придумать что-нибудь еще, но только то, что ты затеял, показалось мне тогда невероятным.

Первым делом ты взял у старшины огромный самодельный рупор и, вынув из кармана бумагу с двумя десятками самых ходовых японских выражений, предупредил нарушителей, что они находятся в территориальных водах СССР и обязаны немедленно их покинуть. На этом ты счел свою дипломатическую миссию выполненной, тем более, что на шхуне на твой ультиматум никак не отреагировали. «Огонь откроешь только в крайнем случае»,- вполголоса сказал ты мне и стал быстро спускаться к берегу. Я машинально ответил: «Есть!» - и лег к пулемету. Я даже не попытался тебя остановить - так ты был решителен в своих действиях.

На берегу ты снял сапоги, расстегнул ворот гимнастерки и вошел в воду. Но тут же вернулся и надел сапоги. Я тебя понял: негоже было офицеру-пограничнику в такой момент быть без сапог. И ты поплыл в сапогах. До шхуны было четверть мили, не больше. Для человека, выросшего на Дону, как говорится, пара пустяков. Но ты не представляешь, что это были за минуты для нас, оставшихся на берегу!…

А дальше все было как в сказке. Как только ты приблизился к шхуне, японцы вырубили свою музыку и позорно бежали из бухты. А наш берег огласился громовым «ура!», эхо от которого, наверняка, докатилось до ближайшего вулкана…

А спустя три месяца эта самая «Юсе-мару» в штормовую осеннюю ночь напоролась на скалы у мыса Нелюдимого на нашем левом фланге. И ты буквально вымолил разрешение у начальника отряда и тут же среди ночи в злую осеннюю пургу вышел с группой пограничников на спасение японцев. И вы подоспели вовремя. Острый подводный риф пропорол днище шхуны, остальное довершил океан - бросил «Юсе-мару» на скалы и разломил ее пополам. Правда, до берега было рукой подать, но ночь и пурга стерли все ориентиры, и команда рыбаков фактически была обречена.

Не мешкая, вы форсировали узкую протоку, отделявшую берег от Птичьих скал, ставших для «Юсе-мару» роковыми, и, обвязавшись веревками, в ледяной воде перебрались на пострадавшую шхуну, где в тесном кубрике перепуганные японцы безвольно дожидались страшной развязки. Вам удалось спасти всю команду, но потом сами чуть не погибли, сбившись с пути и обледенев под студеным ветром.

Обо всем этом я узнал в отряде, где был в то время на сборах. Целые сутки весь отряд с тревогой следил за вашей судьбой, веря и не веря в счастливый исход. Много позже, вспоминая этот случай, я спросил тебя: а стоило так рисковать? Ты помолчал, словно раздумывая, но ответил твердо и убежденно: «Стоило. Мы же люди…»

Бывали времена, что и у нас на заставе не все шло гладко. Случались и ЧП, и мелкие нарушения. Не без того: обстановка, живые люди… Ты хмурился и говорил: «Что-то моральный дух утечку дал. Надобно сделать кое-кому «вдувание». И делал.

«Вдувание» осуществлялось следующим образом. Рогозный вызывал в канцелярию «отличившегося» и начинал так: «Ты знаешь, Петров (к примеру), есть тут одна мыслишка…» И излагал какую-нибудь идею, коих у него в голове было великое множество,- то ли по благоустройству заставы, то ли по службе, стрельбищу, НП и т. п. Вскоре Петров втягивался в разговор, предлагал что-нибудь свое и в конце-концов воспринимал эту «идею» как свою собственную, и в результате оба были довольны. И только в конце «вдувания» Николай Павлович, как бы между прочим, напоминал о том, ради чего собственно и был вызван пограничник, и тот после такого доверительного разговора попадал в такой конфуз, что не знал, куда от стыда глаза девать. «Вдувание» действовало безотказно. Это был проверенный, так сказать, на практике метод. Но Рогозный не любил повторяться, и каждый раз изобретал что-нибудь новенькое. Но в целом он воспитывал и исправлял нарушителей порядка (порой даже злостных) ответственностью.

Он верил, что человек, как бы он ни оступился, выложится до конца, если почувствует, что ему доверяют ответственное и важное дело.

С некоторых пор, время от времени к нам на заставу стали направлять из отряда, а иногда и с других застав злостных нарушителей дисциплины, так называемых «неисправимых» солдат. Помнишь, я категорично настаивал на том, чтобы написать рапорт на имя начальника отряда и изложить суть дела. Ты ничего мне тогда не ответил, только грустно так улыбнулся. И я понял, что ты, конечно, не в восторге от такой практики штаба, но подобного рапорта писать не станешь, потому что для тебя это равносильно, что расписаться в собственном бессилии.

А ты отступать не любил, к тому времени я уже узнал твой характер.

Ты не занимался воспитанием этих «неисправимых» специально. Ты просто спокойно и внимательно наблюдал, как повлияет на них наш коллектив. Ты верил в наших людей и потому не торопился с действиями. И часто случалось так, что все обходилось и без нашего с тобой вмешательства. Но если это все-таки не помогало, ты, как говорится, вызывал «неисправимого» на ковер (правда в канцелярии у нас ковра не было, не обзавелись) и прибегал к своему испытанному «вдуванию». Меня, бывало, бросало то в жар, то в холод, какие важные дела ты ему доверял, не забывая при этом убедить его в том, что автором всех этих предложений является он сам.

И «неисправимые» становились хорошими пограничниками, как бы в назидание тем командирам, которые постарались в свое время правдами и неправдами от них избавиться. Сколько их было у тебя, этих «неисправимых», за твою пограничную жизнь! И каждый, я уверен, надолго сохранил в памяти твои «уроки».

Помнишь Трофимова, нашего повара-хлебопека? Его прислали нам из хозвзвода, а перед этим он перебывал на трех или четырех заставах, и нигде с ним не было сладу. Удивительно спокойная и удивительно анархичная личность! Наши морали действовали на него, как патефон на глухонемого. И тогда ты прибег к последнему шагу. Ты узнал, что единственное, к чему Трофимов относится по-настоящему серьезно, это его завод и его прежняя работа. Ты как-то вызвал его в канцелярию и сказал, что завод сделал запрос на имя командира отряда и интересуется его службой в войсках, и что ответ готов, и он, Трофимов, может его прочитать. Переменившись в лице, Трофимов дрожащей рукой взял исписанный лист бумаги и стал быстро читать. Все его лицо до кончиков ушей сделалось багровым, а глаза он просто боялся оторвать от бумаги. «Ну, как, Трофимов, можно посылать?» - спросил ты. Трофимов положил письмо на стол, сказал «извините» и пулей вылетел из канцелярии.

Я не стал спрашивать, что ты написал в том письме, которое в тот же день ушло в Москву, но, судя по тому, как Трофимов разительно переменился тогда, а сейчас продолжает успешно трудиться на своем ЗИЛе, не трудно догадаться, какой вексель ты выдал ему в то сложное для него время, хотя завод и не делал никакого такого запроса…

Самолет немного снизился, и уши заложило точно ватой. Майор мой не просыпался, А внизу стали отчетливей видны дороги и даже мелкие тропки. Мы летели вдоль железнодорожного полотна, и по ниточкам-рельсам в том же направлении бежал игрушечный паровозик с такими же игрушечными вагончиками. А чуть правее была другая дорога, только уже шоссейная, и по ней тоже проворно двигались забавные крошечные машины.

Ты помнишь наши курильские дороги, Николай Павлович? Прошло уже столько времени, а они нет-нет да и привидятся мне во сне, особенно «осыпи». Начинается шторм, и приходит в движение целая гора, сползает вниз к морю, срезая и круша все на своем пути, и не дай бог оказаться там в ту минуту…

К нам редко кто заглядывал - не любили наш труднопроходимый участок. С обоих флангов нашу заставу прикрывали сопки, названные почему-то «Любовь» и «Разлука», обе крутые, труднодоступные, по сто с лишним метров высотой. Перемахнешь любую из них - полчаса отдышаться не можешь, недаром на вершине Любви какой-то шутник высек, на пихте; «С легким паром, товарищ!» Бывало, ты шутил, зазывая кого-нибудь из начальства в гости: «ОтРазлуки у нас всего пятнадцать километров, как-нибудь…»

Да, всего пятнадцать километров. Но каких! Не то что на лошади, даже пешком их осилить бывало совсем не просто, особенно в шторм, когда тебя почти на каждом шагу подкарауливали коварные «непропуски»…

Была весна. Лед сломало, но он еще долго не уходил от берега, подтаивая под ярким весенним солнцем. А потом начались шторма.

И неожиданно пришла беда.

30 апреля перед боевым расчетом ты вошел в канцелярию, и на тебе не было лица. Ты снял фуражку, повертел зачем-то ее в руках и сказал: «Ты знаешь, Женька рожать собралась. Я как чувствовал - хотел отправить ее еще когда лед стоял, а она мне все твердила: пятнадцатого, пятнадцатого… Ну, что теперь делать?»

Я молчал. Действительно, что делать? Корабль в такой шторм не пройдет, да и лед у берега - шлюпку не высадишь. А врач будет топать из отряда самое малое трое суток. Положение было критическим,

Как на грех, не было связи. Видно, на «осыпях» срезало одну нитку провода, и нас с трудом слышала только застава Иванова. Иванов, не теряя ни минуты, связался с санчастью, вызвал доктора, и уже минут через пять я под вашу с Пашей двойную диктовку записывал «советы и указания» медицины.

А потом он ушел с этой бумажкой, а я остался. И впереди была бесконечная ночь, и я не находил себе места: все думал, как вы там с Женей, справитесь ли… Часа в два зазвонил телефон. Я бросился к аппарату - думал ты, но звонил наряд с границы. А еще через час в канцелярию шумно ворвался дежурный по заставе Мулев и выпалил одним махом: «Товарищ лейтенант, тетя Женя дочку родила!»

А потом мы сидели с тобой на крыльце офицерского домика и молча курили. А там, далеко, за кромкой невидимого моря из тонкой желтоватой полоски рождался новый день. И ты сказал тогда: «Ну, вот и еще одна дочка у меня. Везет мне на женщин…» И улыбнулся улыбкой счастливого, но бесконечно уставшего человека.

И только много позже я узнал, что роды были неправильные, очень сложные даже для опытного врача, и я понял, чего стоила тебе та бессонная ночь…

Прошел год, и нам пришлось расстаться с нашей заставой: вместо заставы здесь решено было создать сменный пост. Меня переводили в отряд, ребят наших разбросали по заставам, а ты со старшиной Долгановым и еще двумя пограничниками оставался готовить имущество к эвакуации.

Ты помнишь, Николай Павлович, каким горьким было наше прощание. Ребята не могли сдержать слез, да и мы с тобой выглядели не лучше их. Мы поднялись на «Шпиль» - сопку в километре от заставы - и, прежде чем перевалить через нее, отсалютовали вам из всех видов оружия, пожалуй, впервые сознательно нарушив устав. Вы стояли на берегу, с вами была Маринка и Женя с Наташкой на руках, и все вы дружно махали нам вслед…

Ты знаешь, прошло уже больше десятка лет, но и сейчас у меня перед глазами совершенно отчетливо стоит та картина, будто врезавшаяся в память фотография.

Вам пришлось прожить на заставе почти два месяца, прежде чем за вами смогли прислать шхуну. Я слышал о ваших злоключениях, о том, что вам не хватало рук, и Жене с грудной Наташкой на руках приходилось нести службу на НП, вооружившись одной лишь телефонной трубкой. Знаю я и о том, как однажды прямым курсом на НП перла японская шхуна, и радио на ее палубе во всю горланило какую-то песню. Женя сначала растерялась, а потом схватила трубку и стала звонить на заставу, но никто не подходил: вы все что-то паковали на складах. Потом ты услышал ту песню со стороны НП, схватил автомат и со всех ног бросился через стрельбище. Ты прибежал и увидел свою плачущую жену, сжимавшую в руках и ребенка, и телефонную трубку…

Потом пришла шхуна. Ты погрузил на нее все заставское имущество, переправил Женю с девчонками, и началась твоя нашумевшая на весь отряд одиссея с перегоном скота.

Вы шли десять дней. Я знаю, что такое идти сопками по бурелому, сплошным бездорожьем,- самому приходилось искать тыловую тропу. На третий день медведь задрал у вас теленка, а потом вы чуть не потеряли и корову - она сорвалась в распадок, и вам только чудом удалось спасти ее, вытащив на веревках. Многие в отряде говорили тогда: «Чудак Рогозный! Зачем ему тащить оттуда это стадо? Пустил бы все на мясо, и точка». Но я-то знал, зачем тебе «это стадо». Ты шел принимать тринадцатую заставу, там тоже несли службу такие же люди, какие были и у нас с тобой, и им тоже по утрам после нелегкого наряда не помешала бы кружка парного молока…

Потом мне случилось несколько раз бывать у тебя на другой заставе.

Ты освоился на новом месте удивительно быстро, у тебя был «железный» контакт с рыболовецким колхозом, к вообще ты был весь в работе - здесь тебе было где развернуться, куда приложить свои силы. Ты отстроил новые складские помещения, заимел списанный колхозом старенький грузовичок и заставил его бегать… А осенью тринадцатая застава сдала инспекторскую проверку на «отлично». Это была уже третья твоя «отличная» застава. Ты был награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».

Зимой я побывал у вас в последний раз. Я уезжал в Москву и приехал проститься. С тех пор мы не виделись. Правда, я не терял тебя из виду - несколько писем, рассказы знакомых, сослуживцев, я знал, после четырехлетней службы на Курилах ты перевелся на Запад в Брестский пограничный отряд и служил там на двух заставах. Знал я и то, что и эти две заставы ты вывел в «отличные», И что семейство твое в порядке: Женя, как ты любил говорить, осуществляет общее руководство, а девчата растут и набираются ума…

А потом в 1964 году ты якобы перекочевал в Молдавию, и тут твой след затерялся. И вот сегодняшний этот неожиданный телефонный разговор…

Так, значит, вот ты куда забрался, Николай Павлович, на самый юг виноградного края, А девчата твои, говоришь, выросли? Это я и без тебя знаю. Десять лет - это все-таки десять лет! Марина уже кончила школу, работает, совсем самостоятельный человек - как-никак семнадцать лет выслуги на границе, это кое-что значит! Да и Наташка, наша курильчанка, тоже уже ветеран границы. Интересно, Николай Павлович, будут они вспоминать эту свою кочевую пограничную жизнь, когда станут совсем взрослыми? Ты-то, я знаю, на досуге уже подсчитал, что только в школу и обратно Маринка и Наташка накрутили за годы учебы такой километраж, что можно было бы уже пять с лишним раз объехать нашу Землю по экватору! Ну что ж, внушительно, но я лично уверен, что самые счастливые путешествия еще впереди…

Самолет заложил крутой вираж и пошел на посадку.

Под крылом был город, не большой и не маленький, обычный, особенно с высоты.

Мой майор проснулся окончательно. Он огляделся вокруг, посмотрел в иллюминатор, зевнул и сказал: «Что-то слишком быстро мы прилетели».

Я хотел ответить ему, что полет этот длился ровно десять лет, но промолчал, потому что эта тайна принадлежала только нам с Николаем Павловичем, исключительно нам двоим, и майор все равно ничего бы не понял.

Внизу мелькнула посадочная полоса, и самолет начал быстро снижаться.

Сейчас я возьму свой багаж, обойду здание аэровокзала и отыщу твой зеленый армейский газик, который ты прислал за мной. И я поеду к тебе. Шестьдесят километров - это не так уж много. Больше осталось позади. Я проеду весь этот путь с картой в руках и постараюсь запомнить эту дорогу, чтобы уже никогда ее не забывать. А потом мы въедем в село, и я сразу увижу твою заставу. Машина остановится у ворот, и мы пойдем друг другу навстречу. Интересно, изменился ли ты за это время? По-моему, нет. Такие люди, как ты, долго не стареют. Мы крепко пожмем друг другу руки и трижды по русскому обычаю обнимемся. И первое, что я у тебя спрошу: «Как служба, Николай Павлович?

ВАЛЕНТИН МЫСЛИВЕЦ

ШКОЛА МУЖЕСТВА И БДИТЕЛЬНОСТИ

Очерк

В свое время на службе, обучаясь специальности радиометриста в пограничной морской школе, я услышал такие слова: кто на границе не бывал, тот и горя не видал. В те дни, правда, мы - сильные, натренированные, готовые задержать, казалось бы, любого нарушителя границы - особенно не вдумывались в смысл сказанного. Твердо знали одно: пограничная служба на суше и на море - это прежде всего труд, труд напряженный, нужный, ответственный. С душой трудились мы в учебных классах, на тактическом поле, на стрельбище, на ночных дежурствах на радиолокационных станциях. Каждое напоминание о том, что народ поставил нас беречь рубежи Отечества, заставляло чаще биться наши сердца, обращало к мысли о том, кем бы каждый молодой человек был, что бы делал, если бы не было за спиною такой могучей, цветущей державы, такой до боли милой, родной до слез, единственной на свете земли. Мы и сами не замечали, как ежедневно набирались мужества, сил, ловкости - качеств первых чекистов Страны Советов.

В трудные минуты, которые на службе случались нередко, надежной помощницей нам была пограничная дружба - по-мужски сдержанная, но необычно сердечная, самая верная.

В пограничных войсках богатые традиции. Особенно мы гордимся подвигами тех первых советских часовых, которые в двадцатые годы учились у ленинской партии, ее руководителей мужеству, непоколебимости, бдительности, стояли на охране завоеваний Октября. Мы делали все, чтобы их боевая служба, их пролитая кровь, их отданные за народное дело жизни не исчезли бесследно, не забылись.

И всегда с нами были герои сорок первого, которые росистым июньским рассветом стали железным щитом против закованных в броню, вооруженных до зубов гитлеровских полчищ - до последнего дыхания защищали от врагов каждую пядь священной советской земли.

Многому мы научились у воинов послевоенной границы, которые преградили путь в нашу страну десяткам и десяткам шпионов и диверсантов империалистических разведок.

Своеобразное соревнование развернулось было среди курсантов морской пограничной школы за право попасть на службу в Краснознаменный Западный пограничный округ, где помимо людей в зеленых фуражках верно служат на седой Балтике морские пограничники. Не многим, правда, выпало счастье продолжить легенду - на других морях и океанах тоже требовались специалисты.

Встреча с пограничниками для меня - всегда волнение, радость. Особенные чувства полнят душу при знакомстве с часовыми западных рубежей, на которых соленая балтийская волна не раз подымала на гребне самого.

О последней встрече с пограничниками Краснознаменного Западного пограничного округа и рассказывается в этом очерке.

На одной из застав Краснознаменного Западного пограничного округа служит отличник боевой и политической подготовки сержант Алексей Любецкий.

- Наше подразделение,- говорит Алексей Петрович,- вот уже три года носит звание отличного. Наша застава находится в горах…

Мест, красивее Карпат, вблизи, кажется, и нет. На крутых склонах, как видит глаз, тянется к небу смешанный лес. Лоси, кабаны, зайцы, другая дичь даже не прячутся от вооруженных людей в военной форме. Воздух чист и свеж, наполнен густым запахом смолы и разнотравья. С шумом и звоном проносятся по каменистым крутым протокам белопенистые ручьи. А водопады - глядеть не наглядеться! Спиралями вверх, как пружины, взмывают узкие горные дорожки. На высоте - голубой простор, приволье. Альпийские луга усеяны густою травой и душистыми яркими цветами. И над всем этим - могучие буки, как маяки, разносят неповторимую мелодию пастушьей трембиты…

Нетронутая, величественная, просто сказочная природа вокруг заставы, на которой служит Алексей Любецкий.

И не хочется верить, что среди таких лесных красот вдруг может запутаться какой нарушитель. Но граница есть граница. Не перевелись еще любители проверок, как надежно охраняются наши рубежи…

В сумерках пасмурного летнего дня на заставу поступил сигнал:

«Трое неизвестных идут к границе».

Недолгими были сборы тревожной группы. Со стороны могло показаться, что шофер Шестопалов специально ожидал команды. В считанные секунды подогнал он машину. Здесь уже в полной боевой готовности его ожидали заместитель начальника заставы лейтенант Петров, сержант Любецкий, инструктор службы собак Рудецкий с овчаркой Дингой. Еще к вездеходу успел, как бы просясь взять с собою в поиск, дикий козленок которого ранней весной, маленького и обессиленного в горах на снегу подобрал прапорщик Муршудов.

С козленком этим, пока он стал на ноги и привык к порядкам, было немало забот. Никак не хотел он пить молоко. А без еды откуда же возьмется сила у животного?

Майор Тюрюкин - начальник заставы - посмотрел на почти бездыханного козленка, махнул рукой, усмехнулся и сказал:

- Нечего делать вам, ребята. Лучше бы поиграли в шахматы или так чем занялись,

- Поставим козленка на ноги,- опуская мордашку козленка в тарелку с молоком, ответил прапорщик.- А то я все время думал, чего это недостает на нашей заставе.

- Все равно сбежит! - убеждал Муршудова майор.- Как волка ни корми, а он все равно в лес глядит.

- У нас в Армении диких коз приручают,- не отступался от своего прапорщик.- Какое густое молоко дают, Василий Евгеньевич! От туберкулеза им излечиваются.

- Козье молоко полезно человеку. Но что ты надоишь с козла, если и выживет? - свел разговор на шутку майор Тюрюкин.

Пограничники, что в свободное от службы время собрались на кухне, дружно рассмеялись.

- Пусть будет козлик! - немного разозлившись, сказал решительно Муршудов.- Расходы там на его удержание…

- Назвать его как-то нужно, товарищ прапоршик,- отсмеявшись, сказал сержант Любецкий.- На заставе все живое имеет свое имя. Собака Динго…

- Знаем,- ободрившись, перебил его Муршудов.- Объявим конкурс на лучшее имя, что ли?

- Козленок Борька,- как бы между прочим сказал майор и ушел.

По дороге домой начальник заставы вспомнил песенку: «Жил-был у бабушки серенький козлик». Вспомнил войну, дни решительного наступления наших войск, большую, покрытую тесом хату на опушке лесной белорусской деревни, старую женщину возле больной дочери на полку. Сквозь слезы, еле слышно она рассказала молодому солдату:

- Сынок на войне… А нас тут германцы… Перепугали дочь… Кашляет, сохнет… Была козочка, свое молоко - хоть ходила доченька. Так застрелили козочку германцы, увезли. Что хочешь ей давай, больной…

Горе то близко к сердцу принял молодой солдат Тюрюкин. Он выложил на стол последний кусок хлеба, банки с тушенкой. Расставаясь, сказал, что будет метко стрелять в фашистов.

Мужественно, храбро сражался с врагами Василий Тюрюкин - медали на груди свидетельство тому. После войны окончил пограничное училище. И с тех пор несет службу на передних рубежах Отечества. В каких только сложных ситуациях не довелось ему побывать, каких врагов не задерживать! А бабушка не забывается. Худая, сгорбленная - стоит она перед глазами. Особенно ярко и выразительно восстановил в памяти военные события этот козленок…

О находке прапорщика Муршудова майор в тот же день рассказал домашним. Жена будто и не услышала - молча мыла посуду. Ее можно понять - магазинщице предостаточно забот на работе и дома. А Василий, мол, о козленке говорит…

Зато дочь Тюрюкина - еще школьница - не окончила решать задачу по геометрии, вихрем метнулась из комнаты, услышав о слабеньком диком животном. Жена, кинув взгляд на Василия, усмехнулась, сказала:

- Одной матери, одного отца, а какие непохожие дети.

И муж согласился, что старшая, уже замужняя их дочка, более спокойная, хотя сразу же высказал предположение, что и она, возможно, не усидела бы, если бы случилось такое.

О козленке Александр Муршудов рассказал своей жене, которая работает на «скорой помощи» в приграничном городке и там живет. Услышали об этом их дети. И сын, и дочь в один голос - вези на заставу. С того дня все трое стали чаще бывать на месте службы мужа и отца.

Ни в чем не виноватый козленок, который вскоре и на ноги стал и научился пить молоко, как-то оживил переписку между Алексеем Любецким и его любимой - Таней, которая учится в сельскохозяйственном техникуме в Калинине. Девушку просто заинтриговало то, что дикий козленок не сбегает в лес, не признает людей в гражданском - даже переодетого в пальто начальника заставы он чуть не сбил с ног, что, фактически, животное провожает пограничников от заставы до так называемого центра, откуда стежки расходятся непосредственно на границу.

Теперь Таня обещает приехать и посмотреть, как служит ее Алексей.

Вспоминая, какой слабый и маленький был некогда козлик, сержант Любецкий говорит:

- Сейчас он всегда провожает пограничный наряд. Солдаты уходят на службу, а наш Борька возвращается и дожидается следующего наряда.

Вот и на этот раз козленок прибежал проводить наряд на задержание нарушителей. Долго гнался он за машиной, пока она не вырулила на крутую горную дорогу, пока не растворились в темноте огни заставы.

У пограничников начиналась самая сложная, ответственная работа. Б густом непроходимом лесу в горах задержать нарушителей не просто. Шпионы и диверсанты, обыкновенные перебежчики-преступники, для которых не существуют понятия Родины, человечности, готовы на все. Они враги, как и те фашисты, что издевались над девчонкой, застрелили бабушкину козу и, оставили на голодную смерть больного человека. Они, как правило, хорошо вооруженные. Они метко целятся в каждого, кто становится на пути к осуществлению их грязных дел. Это знает каждый пограничник. Граница и в мирное время далеко не мирная.

Машина остановилась в стороне от участка, на котором должны были быть нарушители. Сразу же выключился мотор. Недолго вслушивались пограничники, как глухо, дремотно гудят ели, шелестят листьями вековые буки, звенят водопадистые, незатихающие горные ручьи.

По небу низко над горами ползут, еле движутся бесконечные облака.

Только Динго внюхивается в густой черный воздух, чуть слышно клацает зубами. На границе собака, действительно, самый незаменимый, наилучший друг человека.

Стремительно шли пограничники по черной стежке. Наконец им удалось поставить на след Динго. Она круто завернула к границе, начала углубляться в кустарник. Вскоре настигла нарушителей.

На голос пограничников вышли юноша и девчонка. Очень молодыми они показались не только в свете фонаря, но и были такими на самом деле. На первый взгляд - совсем безобидные люди. У каждого в руках икона, вещевые мешки за плечами. Объясняют открыто, что не хотят жить в нашей стране, идут в свет искать лучшей доли.

- А зачем этот пистолет? - ощупав в кармане у парня оружие, спросил Алексей Любецкий.

- Это же детский, игрушка,- весело, как показалось, с издевкой ответил парень.- За пятьдесят шесть копеек.

Но кто же в то поверит, что нарушитель будет нести с собою детскую игрушку? Любецкий поднес оружие к фонарю, потянул на себя хитро пристроенный ударник.

- А почему здесь патрон с малокалиберки? - уже более строго спросил сержант.- В кого думали стрелять?

- Боялись зверья,- всхлипнула девчонка.

- Звери в горах людей не трогают,- ответил Любецкий.- Где ваш третий дружок?

У пограничников не было сомнения, что именно тот, третий, который подставил им этих молодых людей, и есть настоящий нарушитель.

- Где дружок? - настойчиво спрашивал Алексей.

- Никого мы не знаем, не видели,- сквозь слезы говорила девчонка.- Были вдвоем…

Она обманывала. Собака же рвалась вперед. Лейтенант, чтобы попусту не тратить времени, приказал:

- Товарищ Шестопалов, возьмите их под охрану. Продолжим поиск.

Динго пошла по следу, залаяла.

- Выходи! - крикнул Любецкий.- Пограничный наряд!

Но нарушитель не торопился на открытое место. В темноте пришлось продираться сквозь густые заросли.

Посветив фонариком, Любецкий немало удивился: в густой траве под кустом лежала лицом вниз женщина. Во всяком случае об этом говорила одежда на человеке.

- Вставай! - приказал сержант.- Документы!

Нарушитель стал на ноги, отряхнул траву, И вдруг, отбросив вещевой мешок вниз по склону горы, мгновенно сиганул в сторону. В одно мгновение его настигла Динго, уложила на дол. Видимо, собака не выбирала места помягче, потому что неизвестный закричал грубым мужским голосом:

- Уберите пса!… Не имеете права задерживать!…

Пока подбежал к нарушителю Алексей Любецкий, на нем уже не было ни платка, ни юбки. То ли Динго решительно поработала возле неизвестного, то ли сам он почувствовал безнадежность положения и сорвал не очень надежную маскировку со своего тела.

Еще несколько минут нарушитель скандалил, призывал к закону, гуманности, закидывал голову в темное, облачное ночное небо, будто ожидая оттуда милости.

- А что это вы носите с собою в кармане? - спросил Любецкий, показывая нарушителю самодельный, уже крупнокалиберный пистолет.- Для чего святому человеку оружие?

- Зверей много в горах! - громко, самоуверенно отвечал задержанный.

- Сегодня мы выловили последнего! - заверял его сержант.- И на что вы надеялись?

Нарушитель вздрагивал, молчал.

- Не подобрали бы вас мы, так бы засада или заслон не пропустили,- говорил Любецкий.- Наконец, и на той стороне границы наши друзья.

- Не везде же на земле ваши друзья,- огрызнулся преступник, тяжело вздохнув.

И словами этими, вздохом своим нарушитель как бы заставил пограничников задуматься: каких же друзей он имеет в виду, каким транспортом предполагал до них добраться?

Ранним утром, если бы не бдительность людей в зеленых фуражках, враги советской державы поднялись бы в воздух - повезли бы за океан секретные документы, дорогие вещи, свою ненависть к честным, искренним труженикам нашей страны.

С нарушителями границы детально разберется советское правосудие. А сержант Любецкий переживает, думает: чего же хотели эти людишки, на что готовы были променять свое самое красивое в мире, раздольное Отечество?

Хотя Алексею и не так уж много лет, но по своей стране поколесил немало. И в такие вот минуты тяжелых раздумий ему вспоминается пережитое, что глубоко спрятано в душе, не выйдет из нее никогда…

Село Любецкое потому и называется так, что почти через дом его заселяют Любецкие. Откуда пошло название - в Курской области никто не интересовался. Ясно одно: Любецкие много любили - родной край, землю, на которой родились и жили, людей, с которыми делили радости и невзгоды.

Дед Алексея по отцу - Василий Любецкий - не посторонним наблюдателем событий был в дни революции, с оружием в руках защищал социалистическое отечество на фронтах гражданской войны, активно агитировал односельчан за колхоз, первым выходил в поле запахивать борозды между полосками, трех сыновей-солдат поставил под ружье в годы гитлеровского нашествия. Старший из них - дядя Иван - без руки пришел с фронта.

Дед Филипп - материн отец - также через огненные вихри Октября, через бои и походы за власть Советов, сквозь переломные тридцатые годы высоко и гордо пронес знамя борьбы до дней последней мировой войны, в грозном сорок первом добровольно вступил в ряды Красной Армии, упросился на фронт, пропал без вести в одном из боев на Березине. Возможно, истекая кровью под ракитовым кустом, он верил в то, что гитлеровцы наконец-то остановлены на этом водном рубеже, что его жена и трое дочерей не будут видеть тех ужасов, которые пережили они в деревне Переделка на Гомельщине при фашистах. Бойцам сорок первого, что остались на поле боя, не представлялись битвы за Москву и Сталинград, за Ленинград, Одессу и Севастополь, операция за освобождение Белоруссии.

Через родную деревню Филиппа решительным маршем к Днепру шли машины и танки, форсировали реку, с ходу прорвали вражескую оборону, погнали гитлеровцев на запад. Напрасно до боли в глазах всматривалась в лица бойцов молоденькая, стройная девчонка Мария - мать Алексея. Отца своего она не нашла, не дождалась с войны, хотя верит все эти годы, что он, загорелый и мужественный, с орденами и медалями, в какой-то счастливый день вернется с фронта.

В первые годы после войны на Гомельщине и в Курской области, как и везде в стране, жилось нелегко. Петр Любецкий завербовался и уехал в Великие Луки строить железную дорогу. Вскоре туда же, также по вербовке, прибыла Мария. Там встретились, познакомились, полюбили друг друга, женились русский парень и белорусская девушка. Жили в передвижных вагончиках, отдавали всю энергию тяжелому труду, как того требовали обстоятельства.

В Великих Луках у молодоженов Петра и Марии родился первый сынок, которого и назвали Алексеем. Полненький, спокойный - возьмет грудь и спит. А то вдруг закашлялся, затемпературил - отхаяли. А тут опять мороз, метель. Ходят сквозняки по вагончику. На квартиру никакой надежды. И от города далековато.

Переговорили меж собою, собрали чемоданы - приехали в Любецкое, на родину Петра. Алексей ожил, повеселел, стал на ноги. Но в небольшом родительском доме не очень просто было уживаться братьям с семьями. И легкие на подъем Петр и Мария опять оставили обжитой угол, подались в Омск на новостройку. Дорогой интересующийся всем Алексей через окно рассматривал пейзажи, любовался природой. Хотя почти ничего с тех дней не запомнил, но в душе невыходимо живет тяготение ко всему живому, натуральному, красивому.

В Омске у Любецких родился другой сын, Миколка. И комнату свою уже имели в доме, и зарабатывал Петр на тракторе немало. А у Марии вдруг заныла душа по родным местам. Подговорила Алексея, так он каждый день напоминал отцу о Днепре, о тетях, которые писали о том, как после двадцатого съезда партии начали крепнуть, разживаться, богатеть колхозы, как легче стало жить в деревне.

Опять стремительный поезд считал длинные версты из Сибири, через Урал и Центральную Россию, в Беларусь.

Остановились в деревне Белое Болото, что невдалеке от Речицы, еще ближе к родне по матери. Опять для Алексея выгода, раздолье. Отец, только бы выдалась свободная минута, брал шестилетнего подростка на рыбалку - не забыть никогда, сколько ершей, окуней и плотвичек брали они на уды. Бабушка также от внука ни на шаг - особенно часто водила его в лес по грибы и ягоды, дорогой вспоминала тяжелые, грустные песни былых времен, рассказывала о многотрудном житье-бытье в царские годы.

Тут у Любецких - Петра и Марии - родилась дочь Люба.

Жить бы им, казалось, беззаботно, на обжитом месте - работать на фабрике, растить детей, но неспокойных искателей, романтиков, можно сказать, по призванию ни с того ни с сего потянуло в более теплые края - в Крымскую область, к старому легендарному Сивашу.

В семье, как говорят, ртов прибавлялось: родился сын Александр. Друзья и соседи, с которыми успели сжиться Любецкие, поздравили их с событием: четверо детей, сами вдвоем - уже немаленькая община. Председатель колхоза и говорит под занавес:

- Закончим строить кирпичный дом, выделим вам, Петро, квартиру. Жить вам и жить в Крыму.

- Посмотрим,- покивал головою хозяин.- Страшно засидеться на одном месте.

Петр усмехнулся. И не понять было - говорит он правду или шутит. Но окончился срок договора, и Любецкие опять завербовались, уехали в Архангельскую область. Сколько зеленых дубрав, полноводных рек, блестящих озер и водоемов, засеянных хлебами полей, шумных городов и суетливых станций повидал Алексей в дороге! И все то на бескрайних просторах России, как самая высокая и чистая поэзия, навечно прописалось в душе.

На Севере взрослых и подростков удивили и стройки пятилеток, и нетронутость природы, и деревянные сказочные строения на берегах рек, на тихих лесных полянах.

Поселок Шунема - самый красивый из тех, которые им приходилось видеть, микрогородок со школой, клубом, магазинами, больницей.

Зачаровала поселенцев судоходная, богатая рыбой Северная Двина. Алексей с младшим своим братишкой Миколкой, случалось нередко, выбегали на высокий, обрывистый берег реки, молчаливыми взглядами провожали пароходы. А то на не очень мудрые снасти ловили в затоках щук.

Поселок Шунема славился баней. Докрасна распарятся, бывало, сильные, мускулистые лесозаготовители, а тогда на морозе жестким сыпучим снегом растирают тело. И тут тебе все простуды в сторону.

В Шунеме Алексей окончил пять классов. Из всех учителей наиболее запомнилась Галина Ивановна Смоленская. В суровый, малонаселенный край приехала она по направлению. Обвыклась среди трудолюбивых людей. Вышла здесь замуж. И о лучшей жизни не мечтала.

Галина Ивановна очень любила детей. Ученики с охотой оставались после уроков, что, прямо нужно сказать, редкое исключение из неписаных правил. Алексею, у которого к тому времени в голове смешались русские, белорусские, украинские говоры, учительница помогла освоить русское правописание и грамматику, подтянула по математике.

С каким нежеланием расставались дети Любецкие с Севером - таким морозным, заснеженным, богатейшим на дары природы краем!

В селе Ольгино, что в Херсонской области, Петр Любецкий работал трактористом, Мария Филипповна была дояркой. Алексей, закончив восьмилетку, пошел на кирпичный завод. Не столько ради заработков, потому что они были ниже, чем в колхозе, как закалять свое тело, готовиться к более тяжелым испытаниям, которые всегда и каждого могут встретить в жизни. Идти вперед, в жизнь, не бояться трудностей звало юное сердце и песня «Партизан Железняк», которую здесь обязательно пели за праздничным застольем:

В степи под Херсоном

Высокие травы.

В степи под Херсоном курган,

Лежит под курганом,

Заросшим бурьяном,

Матрос Железняк-партизан…

С песней этой провожали Алексея в школу электриков в Кривой Рог. Слез ни у кого не было на глазах. Привыкшие к переездам люди принимали такое прощание как надлежащее. Тем более обрадовались родители, когда узнали, что сын учится параллельно и в вечерней школе.

«За два года,- писал Алексей в письме родным уже в Речицу, куда они переехали навсегда,- закончу десятилетку и приобрету специальность».

Так все и получилось, как было задумано.

Старательного, знающего молодого специалиста оставили на месте, в Кривом Роге, направили электриком на завод строительных деталей.

Недолго работал Алексей Любецкий в новом коллективе, но добрую память оставил о себе. Часто слали ему письма друзья в Речицу, где он стал работать котельщиком-сборщиком на судостроительной верфи, не порывают с ним связи и теперь.

С радостью, как-то торжественно приняли его в бригаду коммунистического труда Ивана Павловича Реченьки. Дружный был коллектив. Все жили заботами предприятия, но не забывали и друг друга - помнили о личной жизни каждого члена бригады.

Это ребята из бригады Реченьки добились ему квартиры. Доказали завкому и администрации, что молодому и холостому призывнику Алексею Любецкому наиболее нужна жилая площадь, где бы он смог жить вместе с родителями.

В рабочем коллективе, правда, молодого судосборщика не только гладили по головке, добиваясь для него всяческих привилегий.

Однажды, когда он и друзья отрастили были длинные волосы, тот же, внимательный и чуткий к людским требованиям, бригадир Иван Реченька собрал ребят в конторке мастеров и сказал:

- Если сегодня не сходите в парикмахерскую - завтра же всем пообстригу чубы автогеном!

Они знали, что Иван Павлович при всей своей требовательности, никогда не решится на такое жестокое наказание, но дружной, говорливой компанией зашли в парикмахерскую. И, на удивление, не обиделись на бригадира, никто не затаил на Реченьку зла.

Искренне, тепло бригада проводила Алексея Любецкого на службу. Слов было немного, но таких точных и веских, что никогда их не забыть. Бывшие фронтовики и партизаны, лучшие люди коллектива, будто наперед знали, что он призывается в пограничники, наказывали ему бдительно стоять на страже завоеваний Октября.

В районном Доме культуры Алексею Любецкому и другим его друзьям-судостроителям школьники поднесли букеты живых цветов, начальник отдела кадров предприятия - бывший фронтовик, офицер запаса,- вручив ему ценный подарок, сказал:

- Служи честно, Алеша! Береги Отчизну! Мы, бывшие воины, заплатили кровью и жизнями за ее независимость, силу и расцвет!

В те торжественные минуты вспомнились Алексею и дядя Иван без руки, и дед Филипп, который в грозном сорок первом пропал без вести на фронте, и многие памятники и обелиски по сторонам путей-дорог.

Такой же новобранец, годок и друг Петр Иваницкий, видимо, вспоминал что-то другое, самое близкое и незабываемое - молчаливо всматривался он в строгое лицо женщины на плакате военных лет «Родина-мать зовет!»

На вечере в своей квартире дала волю слезам Мария Филипповна. Мать, возможно, не столько беспокоилась за судьбу Алексея - понять женщину было не трудно,- сколько вспоминала пережитое, бесхлебное и безвольное военное лихолетье, опять же тот мучительный сорок первый, невосполнимые потери родных и близких.

Повеселевшие от вина, дружно пели девчонки: и они вспоминали священную войну, ту ярость благородную, которая кипит, никогда не остынет в жилах младших поколений героев-победителей.

Родные и близкие друзья провели Алексея до военкомата, распрощались. Дороги их разошлись.

В Гомельском областном военкомате новобранцы увидели людей в зеленых фуражках. Поняли без слов: они будут служить на границе. Правда, от них никто и не утаивал этого.

- Будете служить в Краснознаменном Западном пограничном округе,- кратко сказал приезжий капитан.- А пока что все пройдете еще одну, заключительную медицинскую комиссию.

Офицер многих просто перепугал. Никто же из новичков не ожидал этой проверки. Некоторые ребята - чего грех таить - перед расставанием взяли по полной мере, а теперь испытывали жестокое похмелье. А тут комиссия - строгая, придирчивая. Давление большое - бери чемодан и поезжай домой, ожидай повестки в другую команду. А все уже представляли себя пограничниками - теми бессонными дозорными, о которых немало читали занимательных книг, видели в кино и на голубом экране.

Через несколько суток Алексея Любецкого и других новичков темным вечером, по крутой горной дороге повезли на заставу - ту самую, на которой он и служит. Свободные от службы пограничники с нетерпением ожидали свою смену. Была музыка, торжественные речи. Майор Тюрюкин, как бы между прочим, повторил: застава отличная. Затем он поздоровался за руку с каждым молодым солдатом - при электрическом освещении засматривал в лица, запоминал и изучал людей.

Прапорщик Александр Муршудов такой дал ужин новичкам, что хоть было распускай ремни. Запивать принесли по кружке парного молока.

Ничего не скажешь: домашняя обстановка, действительно родительские заботы о солдате!

Месяц, побыли на заставе, прошли курс молодого бойца,

А границы, фактически, не видели.

Бывшего электрика Алексея Любецкого направили на курсы - учиться на мастера по электроприборам. И только через полгода, уже классного специалиста, его познакомили с участком границы. Несколько дней ходил с ним, показывал и рассказывал сержант Валентин Садовников из Башкирии. Граница - сложное хозяйство. Разобраться, что к чему, не просто.

Валентин Садовников демобилизовался, уехал в свою Уфу на нефтеперерабатывающий завод, где до службы работал техником. Перед расставанием наказал Алексею:

- Смотри здесь… Пиши, как будет служиться. Чтобы моя граница была на замке, а застава - отличной!

Садовников поступил в институт на вечернее отделение, женился, а все разно не порывает связи с границей, с родной заставой. В каждом письме не забудет спросить о собаке Динго, о козленке Ворьке. У Алексея свои новости:

«Прапорщик Муршудов объявил первую благодарность за усердие при мытье полов».

На границе много черной, но нужной работы. На всех участках порядок и чистота поддерживаются своими силами.

- На заставе служба тяжелая,- говорит Любецкий.- Можно сказать, самая тяжелая. Но мы, солдаты, к этому так привыкли, что забываем, что где-то рядом есть дом. Для нас застава - второй дом.

Известное дело, в родном доме никто не считается с тяжелой, надоедливой работой.

В другом письме к другу в Башкирию Алексей писал:

«Начальник заставы объявил благодарность за отличную эксплуатацию пограничной системы».

У майора Тюрюкина заслужить такое нелегко. И если Любецкий отлично эксплуатирует систему,- у Садовникова полная гарантия, что никакой нарушитель не перейдет незамеченным границу.

Так оно и есть на самом деле на заставе, где служит Алексей.

Был, правда, случай, когда молодой пограничник в ночной темноте, следуя на дистанции, отстал от сержанта, сбился с дорожки и пошел к границе. Тут и сработала система. Застава поднялась по боевой тревоге. Прапорщик Муршудов своевременно вернул его обратно.

На границе, как и на корабле в море, каждый - рядовой и офицер - знает свой боевой пост, свою задачу. В свободное же от службы время - здесь все равные. Потому на заставе нередко можно увидеть за шахматным столиком в паре майора Тюрюкина и сержанта Любецкого, прапорщика Муршудова и рядового Шестопалова…

Правда, свободных минут у людей в зеленых фуражках не очень много. У пограничников даже увольнение отсутствует в привычном для каждого солдата и матроса других родов войск понятии этого слова. Есть не частые выходные дни. Но и в таких случаях пограничник не имеет права оставлять заставу.

- В выходные дни мы приводим себя в порядок, отдыхаем,- без тени уныния рассказывает Любецкий.- Кто пишет домой письмо. А кто пойдет на озеро или в лес… Возле нашего подразделения, возле заставы находится озеро. В нем водится много рыбы. Вот в выходные дни мы с удовольствием ловим ее. И вечером, когда рыбу эту пожарим или сварим уху, лучшему рыбаку перед строем выносим благодарность…

Да, личный состав заставы тесно привязан к своему участку границы. Но пограничники не одиноки. Желанными гостями у них бывают самодеятельные коллективы предприятий, колхозов и совхозов. С большим успехом, торжественно проходят совместные концерты тружеников и воинов. Звучит музыка, до ужина затягиваются танцы свободных от службы военных и девчат. А потом - опять продолжаются суровые, напряженные будни.

ПЕТРО ПРИХОДЬКО

РОЖДЕНИЕ ПЕСНИ

Очерк

У самой полосы границы, недалеко от деревни, стоит старая липа. Природа ей дала все - высокий рост, стройность, развесистость, даже еще раздвоила ее у самых корней.

Если смотреть от заставы на юго-запад, он отчетливо вырисовывается между деревьями. Но пограничники, неся здесь службу, как-то обходят ее, ибо стоит она в стороне от пограничной вышки и вовсе не на пограничной тропе.

Только недавно призванный на службу рядовой Сергей Сафронов - бывший студент педагогического техникума любил часто приходить к этой липе. Никто на заставе еще не знал о том, что он пишет стихи. Да и сам Сергей не считал свое творчество настоящим, даже самым близким друзьям он не осмеливался читать то, что писал втайне от них. Здесь, на границе, с первого дня он почувствовал какой-то необыкновенный творческий прилив. Ему хотелось писать, высказывать свои чувства, всем сказать о том, что он - советский пограничник, что ему Родина доверила ответственный пост. Особенно свободно писалось почему-то под липой. Она напомнила ему родные смоленские места. Там вся дорога от деревни к деревне обсажена такими вот многолетними липами, а еще березами и тополями. Он хотел уже записать несколько строк в свой блокнот, как вдруг послышалась команда дневального: «Застава - смирно!»

Всех свободных от службы пограничников дежурный позвал в Ленинскую комнату. Сюда пришли начальник заставы лейтенант Степанов и его заместитель по политчасти лейтенант Шевченко. То, что они оба еще молодые офицеры,- это видели все бойцы. Но мало кто из них знал о том, что им пришлось уже многое повидать и пережить в своей пограничной службе. Один приехал сюда, на западную границу, с Заполярья, другой - с Дальнего Востока, третий - откуда-то из Сальских степей.

Первым начал беседу начальник заставы.

- Вы знаете, товарищи,- обратился он к молодым пограничникам,- на какую заставу мы прибыли с вами служить {под словом «мы» он имел в виду всех присутствующих здесь и себя в том числе). Наша застава носит имя героя Великой Отечественной войны, первого своего командира старшего лейтенанта Александра Николаевича Сивачова. Вы видели бюст, поставленный ему при входе на заставу? Чем же он заслужил такой чести? Вы должны все знать об этом. Мне также не пришлось участвовать в войне, как и вам, естественно, но мы приняли эстафету от своих отцов и должны пронести ее до конца.

Начальник заставы, который сам узнал о подвиге Сивачова только из книг и со слов товарищей (в частности от начальника политотдела погранотряда полковника Водолажского), рассказал молодому пополнению о том, что произошло на этой заставе утром 22 июня 1941 года.

В первый же день войны немецким фашистам, которые, можно сказать, парадным маршем прошли через всю Европу, пришлось здесь отступить. Три танка при поддержке пехоты шли на заставу. Один танк сивачовцы подбили, а два повернули назад вместе с пехотинцами. Это было, может быть, первое отступление гитлеровцев с того времени, как они начали завоевывать Европу.

В той неравной схватке Сивачов и его подчиненные погибли, но не сдались. Уничтожив много живой силы и техники противника, они стояли до последнего патрона. И последними их выстрелами были слова «Интернационала», который они пели во весь голос, прижимаясь друг к другу.

Жена старшего лейтенанта Сивачова с маленьким сыном находилась в то время в глубоком тылу и ничего не знала о своем муже до самого конца войны. Только после победы она узнала, как героически сражалась застава Сивачова на западной границе нашей Родины, приняв на себя самый первый удар.

Недавно на заставу к нам приезжал сын Сивачова Александр. Из далеких краев, от самого Омска. Он летчик теперь. Работает там в гражданской авиации - мужественный, смелый человек. Мы сами это заметили, когда он здесь стоял возле бюста, поставленного отцу-герою.

После начальника заставы говорил его заместитель по политчасти Шевченко. Он подчеркнул, что на западной границе у нас не одна такая застава, вошедшая в историю героизма советских людей.

- Вот рядом с нами,- говорил он,- находится застава имени Героя Советского Союза Виктора Михайловича Усова. Она также героически сражалась в первый день войны. Начальник заставы Усов вместе со своим политруком Шариповым и многими бойцами погибли, но не отступили. Но я хочу подчеркнуть еще одно - а именно то, что нынче застава имени Усова, которая находится рядом с нами, является самой передовой по службе, по дисциплине и носит звание - отличной. Ею командует на протяжении многих лет опытный офицер-пограничник майор Закурдаев. Мы учимся у него мужеству, отваге, находчивости и высокой дисциплинированности. Всем нам, товарищи бойцы, прежде всего необходимы эти качества.

Беседа, которую провели с молодыми пограничниками командир заставы и его заместитель, очень взволновала Сергея Сафронова, как и его товарищей. После этого он еще долго ходил по комнате Боевой славы, которая рассказывает о героическом подвиге заставы и ее боевых традициях. Он внимательно всматривался в лицо человека, высеченного из гранита,- человека, чье имя носит застава, в портреты многих пограничников, которые служили на этой заставе, оставив о себе хорошую память.

Стоя у стенда, Сергей не заметил, как неслышно к нему подошел старшина Теленченко.

- Что, земляк, интересуешься боевой историей заставы? Это очень хорошо. Здесь есть с кого брать пример.

Сергею понравился старшина заставы с первой встречи. Он и строгий, и в то же время очень внимательный, заботливый человек, понимает, что кому нужно, кто чем живет. А как это важно для пограничника, который все время находится на посту.

Когда Сергей Сафронов узнал более подробно о подвиге бывшего начальника заставы Сивачова, о его сыне-летчике Александре, о всех тех людях, жизнь и служба которых самым тесным образом связаны с заставой, сердце молодого солдата-поэта загорелось желанием рассказать об этом в стихах.

- Товарищ старшина,- подошел однажды Сергей к Теленченко,- хочу поделиться с вами… Никому не говорил… А вам вот первому…

- А что такое, Сережа? Может неприятные новости из дома? Письмо печальное получил?

- Да нет, дома все в порядке. Стихи вот написал про нашу заставу. Послушайте…

Сергей достал из кармана гимнастерки маленький блокнот и прочел несколько строк.

Вставало утро с пеньем птиц,

Роса на травы опадала.

Нарушив тишину границ,

На нас Германия напала.

Горело все под артогнем,

Впервые встретившись с врагами,

Им на пути стал Сивачев,

Заставу оградив штыками…

Сафронов остановился, перестал дальше читать, по-видимому, сам почувствовал, что стихи еще несовершенные, недоработанные и что он поспешил прочитать их старшине. На такую важную, благородную тему надо писать лучше, образней.

Теленченко тоже почувствовал это, но не стал делать критических замечаний, как говорят, на корню губить молодой талант.

- Это, по-моему, неплохо,- сказал он Сергею.- Написать песню о своей заставе - боевую, пламенную, такую, чтобы ее можно было положить на музыку, потом петь в строю - это было бы гордостью для всех нас. Но…- Старшина остановился на полуслове. Немного подумав, он сказал, будто задавая себе вопрос: - Справимся ли мы с этой задачей? Вот ты читал несколько строк. Там у тебя есть хорошие рифмы: «птиц-границ». Но нельзя же рифмовать «артогнем» с именем начальника заставы, которое у тебя совсем не рифмуется. Конечно, есть стихи и без рифм. Я знаю. Но для песни нужны четкие слова. Да ничего. Работай дальше. Я подумаю тоже. Может вдвоем напишем, а? Согласен?

- Согласен,- обрадовался Сафронов.

Проходили дни, недели, месяцы. Сергей Сафронов не раз ходил в наряд, привык ко всему, чем живет днем и ночью боевая застава. За это время произошло немало таких событий, которые не только обогатили душу пограничника, но и расширили его кругозор, придали больше знаний и опыта.

Как- то в районе, охраняемом заставой, был задержан нарушитель границы. В этой операции принимал участие и Сергей. Когда нарушителя привели на заставу, лейтенант Степанов объявил пограничникам благодарность.

Не раз Сергей проходил около той липы, на которую обратил внимание еще в первый день службы на заставе. Только тогда он не знал, какие виды видала эта липа на своем веку, свидетелем каких событий она была. Позже друзья рассказали ему, что с этого дерева солдат-пограничник в первый день войны из ручного пулемета расстрелял несколько десятков гитлеровцев. Он, как и вся застава, держался двенадцать часов, пока не кончились патроны и гранаты. Никто не знает имени солдата, как он погиб, где похоронен. Но местный житель Михаил Антонович Цигильницкий хорошо помнит, как с этой развесистой липы пограничник вел огонь по врагу.

У Сергея Сафронова появились новые друзья. Он ближе познакомился с рядовым Алексеем Стрибуком - белорусом, который прибыл служить на государственную границу из Брагинского района Гомельской области. До призыва в армию он работал учителем в сельской школе, образованный, грамотный человек. Однажды они вместе заступили на пост и ночью патрулировали по всему участку. А утром, когда возвращались на заставу, заметили невдалеке старую женщину, одетую в крестьянскую одежду. Она подходила к той самой липе, которую всегда обминали пограничники.

- Видишь, Алексей? - обратился Сергей к своему другу.- Прячься, тише. Лежи вот здесь, в ложбинке, а я…

Стрибук лег в траву, спрятавшись с головой, а Сергей взобрался на липу, как на своеобразный наблюдательный пункт.

Старуха заметила, как пограничник взбирался на дерево и, поняв, что за ней наблюдают, прямо направилась к нему.

- Скажы мне, сынок, - подняла она свое остроносое лицо кверху, где шелестела густая листва,- цi не змагу я прайсцi вунь туды, за вашу паласу, у суседнюю веску? Там жывуць мае родзiчы. Нi разу я там не была з трыццаць дзевятага года. Хутка памру. Дык перад смерцю хоць бы пабачыць блiзкiх.

- Вы же знаете, бабка, что это - государственная граница,- раздался голос с дерева.- Чтобы пройти в ту деревню, нужен специальный пропуск. Идите на заставу. Вас проводят. И там дадут пропуск.

Алексей Стрибук, слыша этот разговор, быстро поднялся, подошел к старухе и сказал:

- Пойдемте, бабушка, со мной…

Они направились в сторону заставы. А Сергей остался сидеть на липе, хотя время его дежурства уже кончилось. По его предположению, в это место кто-то должен был явиться еще. Ему казалось, что старуха, безусловно, хитрит. Никакая деревня ей на той стороне границы не нужна. Просто она хотела отвлечь внимание пограничников, чтобы дать возможность пройти кому-то другому.

Долго Сергей сидел на липе, пока не подбежал Алексей и не сказал:

- Слазь, хватит глаза мозолить. Старуха, брат, оказалась хитрющей. С соседнего поста позвонили, что нарушитель задержан.

Этот эпизод запомнился Сергею надолго. Не раз сам начальник заставы ставил его и Стрибука в пример другим, как инициативных и находчивых воинов.

Пришло время, когда Сергей Сафронов вместе со старшиной заставы Петром Теленченко осуществили свой замысел. Они пришли к замполиту Шевченко и показали ему текст написанной ими песни о заставе имени Сивачова.

Вставало утро над страной,

И звонко пели птицы.

Но грянул вдруг кровавый бой

На западной границе.

Своих товарищей-бойцов

Мы помним поименно.

Стоял здесь насмерть Сивачев

С бойцами непреклонно.

И, как тогда живой, стоит

Он, вставший из гранита.

Народом подвиг не забыт,

Ничто здесь не забыто.

- А вот это для припева,- сказал вдруг старшина, оканчивая читать текст песни:

Нам боевых друзей-бойцов

Вовеки не забыть.

Мы будем так, как Сивачев,

Свой отчий край любить!

- Ну что же, очень хорошо,- сказал замполит.- По-моему, получились неплохие стихи. Теперь встает другая задача: нужно нам пригласить композитора, который бы написал музыку. Завтра буду в отряде, посоветуюсь с начальником политотдела…

Так родилась песня о заставе, которая носит имя героя. Ее написали сами пограничники. Когда я там был, читал этот текст и слышал, как его пели бойцы.

Прошло более года с того времени, как я расстался с героями этого очерка. Некоторые из них уже демобилизовались, возвратились с границы в родные места. Но застава несет свою службу. Граница по-прежнему живет боевой жизнью. И новые люди, что приходят служить на заставу, поют о ней песню, рожденную в сердцах воинов-пограничников.

АЛЕСЬ ШЛЕГ

НА ТИХОМ ПЕРЕЕЗДЕ

Очерк

Надежда Иосифовна как раз ставила в печь чугунок с картошкой, когда вошел почтальон. Потоптался у порога, вытащил из сумки газеты. Поискал глазами, куда их положить. Выбрал большой рыжий кувшин с молоком, который стоял на кухонном столике, накрыл его газетами. И только после этого дал «добрый день» и не спеша взялся закуривать.

- То может сядешь? - предложила Надежда Иосифовна, кончиком косынки вытирая уголки рта.- Чего косяк подпираешь?

- Ды не-е, времени нету рассиживаться,- затуманил дымом прокуренные усы почтальон.- Вона - полная еще у меня сумка. Вот малость отогреюсь и потащусь дальше.

Говоря это, шагнул к окну и сел на широкую скамью, которая стояла у стены. Кашлянул в кулак, хитровато глянул на Надежду Иосифовну. Поймав этот взгляд, женщина насторожилась.

- Чего крутишься вьюном? - сказала она как можно равнодушней, чтобы не выдать своей заинтересованности.- Говори уж свою новость. Я же тебя насквозь вижу.

- От же баба! - засмеялся почтальон.- Рынген в юбке! Диво, да и только!

Старик ладонями хлопнул себя по острым коленям, удивленно покрутил головой. Надежда Иосифовна молча, с усмешкой наблюдала за ним. Знала: не выдержит, сам скажет.

- И откуда у тебя этая, как она… ясновидетельность, а? - почесал затылок почтальон.- Ну это ж невозможно никак с тобой разговоры разговаривать! - старик вдруг улыбнулся.- А помнишь, Надька, как мы малыми были и гусей пасли, ты взяла да на гусака верхом уселась. Чтобы, значит, прокатиться, это самое…

- Звонил мне кто? - не выдержала Надежда Иосифовна, мысленно прикинув, что деревенских новостей, которых бы она не знала, почтальон ей не расскажет.- Откуда звонили?

- А чтоб на тебя болото! - даже отшатнулся от удивления старик и вытаращил глаза.- Никто тебе не мог сказать, я ж только вот с почты. Иль у тебя своя радиостанция есть, а? Тебе ж и правда из города по трубке сообщили, чтобы ехала, значит, туда.

- Когда?

- Теперь вот.

- Зачем?

- Так ты ж все и всегда знаешь. Вот поставь чарку, скажу.

- Говори, а то сейчас как возьму кочергу, то мало тебе не будет!

- Тю на тебя! - вскочил почтальон.- По трубке сказали, что тебе медаль какую-то давать будут. Во! А она, глянь, за кочергу. Нет, чтобы за такую новость чарку налить, так она вона что… кочергу…

Надежда Иосифовна слушала незлобивую воркотню почтальона, но не понимала, о чем он говорит. Старик своей новостью будто ушатом воды ее обдал - даже дыхание перехватило. «В город… Медаль давать… О, боже! За что это мне? - лихорадочно засновали мысли.- Я же, кажется, нигде ничего такого… А тут на тебе - медаль. Это мне-то?…»

- Не иначе, как ты подвиг учинила, а? - услышала она наконец и поняла вопрос почтальона.- Учинила геройство и никому ни слова. Медаль же за так себе не дают. А?

«Подвиг? Я? - застыла посреди кухни Надежда Иосифовна.- Да я цыпленку голову боюсь отсечь, а то - подвиг. Я же такая трусиха - мир не видел. Даже тогда, как повстречалась с тем мужиком на переезде, так внутри все оборвалось со страху. Это же если бы не похитрила тогда умом, так теперь бы давно прели мои косточки на кладбище…»

…Ветер гулял на переезде, гонял огнисто-желтые листья. Небо сердито насупилось над головой, облака медленно ползли на запад. Стальные нитки рельсов бежали в серую, неуютную даль и терялись в голых кустах. Только что в ту сторону прогрохотал поезд. Провожая взглядом стремительные вагоны, Надежда Иосифовна с неожиданной грустью подумала, что стоит на этом переезде тринадцать лет. А до этого стояла на другом переезде еще десять лет. Годы летели, как вот эти вагоны. А ведь было когда-то детство, юность. Но они промчались, как промчался и исчез вдали стремительный поезд. Только одна память держала картины прошлого. Но и память, оказывается, не вечная - картины прошлого стали постепенно стираться, делаться расплывчатыми. Ярко, как сейчас, видела только луг, на котором пан, сидя на жеребце, сек нагайкой отца, а он только вскрикивал после каждого удара, закрывал голову руками, а самотканая рубаха на его плечах и спине краснела кровавыми полосами…

Надежда Иосифовна тяжело вздохнула, вспомнив все это, спрятала желтый флажок в дерматиновый чехол, который висел на поясе. Глянула в сторону родной деревни, над которой плыли в небо дымы, и глазами поискала крышу своего дома. Где-то там теперь крутятся перед зеркалом дочки - собираются на танцы. Девки уже на выданье, и кто знает, как сложится их судьба. Был бы жив муж, так было бы с кем посоветоваться, как теперь быть, а так стой себе и думай, как оно повернется у дочек. А может, и не надо особенно мучиться от мыслей, может, пусть себе дочки поберутся с теми хлопцами в зеленых пограничных фуражках, что остались на сверхсрочную службу? Все собак учат шпионов искать. А какие здесь могут быть шпионы? Нечего делать этим двум хлопцам, лучше бы в колхоз или на железную дорогу, как вот она, пошли работать. Думая так, Надежда Иосифовна глянула на рельсы, которые, теряясь в быстро надвигающихся сумерках, убегали в сторону границы. По шпалам торопливо шел высокий плечистый человек. «Что-то ты, дорогуша, нехорошо оделся,- подумала Надежда Иосифовна, наблюдая за незнакомым.- В одном пиджачке гуляешь. Уж больно не по сезону это».

Незнакомец подходил к переезду. Он шагал широко и быстро, старательно вобрав голову в поднятый воротник пиджака. Руки его были глубоко засунуты в карманы брюк. Изредка он осторожно поглядывал назад и по бокам. «Не местный,- подумала Надежда Иосифовна.- Городской, видать».

Человек направился просто к ней. Серое от холода лицо его было угрюмым, из-под нависи кустистых бровей смотрели настороженные глаза.

Надежда Иосифовна оглянулась - на переезде пусто, ни одной души. Нутро почему-то начала томить тревога. Сразу же вдруг вспомнила, как неделю назад приезжал на переезд начальник заставы и уже который раз предупреждал, что зона здесь пограничная, и если она заметит кого-нибудь незнакомого, должна срочно сообщить об этом на заставу. Если пограничникам так надо, то может взять да позвонить и сказать им про этого человека? Пусть посмотрят на него. Но как же это сделать ловчей? Надо похитрить… О, боже! Чего так руки дрожат?»

- Вечер вам добрый,- удивляясь самой себе, приветливо сказала Надежда Иосифовна.- Может, у вас спички есть? Это ж у меня лампочка, как на ту беду, перегорела, так хоть фонарь надо зажечь.

- Нет у меня спичек,- остановившись напротив, сказал незнакомец, не вынимая рук из карманов.- Куда, не скажете, эта железная дорога идет?

- За границу.

- Зеленопогонников нет?

- Это кого?

- Ну, пограничников…

- А что им здесь делать, мил человек? Я их и в глаза ни разу не видела. А что?

- Ничего, так себе спрашиваю,- поспокойнел голосом незнакомец.- Холодно. Может, у вас погреться немножко можно? Это же меня, видите ли, какие-то негодяи встретили на дороге, сняли пальто, отобрали деньги, часы. Так я думал, что пограничников где встречу, чтобы изловили тех гадов. Это же среди белого дня ограбили. Дожились.

- Нет здесь, голубок, пограничников поблизости,- открыла двери будки Надежда Иосифовна.- Проходите, грейтесь. Я только что печку истопила. Отдохнете малость да и пойдете, куда вам нужно.

Незнакомец вошел в будку, протянул руки к полуоткрытым дверцам печки,

В ней жарко краснели угли, над которыми змеились синеватые языки огня.

- Зачем же вам спички были надобны, мамаша? - повернулся он к Надежде Иосифовне.- Вот же огонь. От него же можно фонарь зажечь.

- И правда! Вот же глупая бабская голова! - всплеснула руками Надежда Иосифовна.- Совсем я, голубок ты мой, из виду печку упустила. Спасибочки тебе, что надоумил. Я вот сейчас фонарь зажгу, оно и веселей будет.

- Не надо, мать! - сказал незнакомец.- В темноте уютней.

- Не надо так не надо. Можно и посумерничать.- Надежда Иосифовна послушно отставила керосиновый фонарь в сторону.- А ты, голубок, садись. Грейся, сколько душе угодно. Осень вона какая нынче злющая.

- Не перевелись еще добрые люди,- ответил незнакомец.- Вот еще бы чаю стаканчик, так я на всю жизнь вашим должником буду.

- И чаю найдем,- открыла тумбочку Надежда Иосифовна.- У меня и сахар есть.

Незнакомец сел на табуретку возле печки, вытянул длинные ноги, закрыв ими проход к дверям. «Никак боится, чтобы я из будки не вышла,- напряглась Сурмач.- Как же мне позвонить на заставу?»

- Часто у вас люди бывают? - послышался из сумерек голос незнакомца.- Заходят погреться?

- Уга! Кто это на ночь глядя потащится сюда? - наливая в кружку чай, как можно равнодушней ответила Надежда Иосифовна.- Разве только сменщица моя придет.

- Когда?

- Да уж час назад, как должна была заявиться, и все нет. Вот обожду минут этак десять, да и буду звонить ей.

- Нет дисциплины,- посочувствовал незнакомец, принимая кружку с чаем.- Никакой совести у вашей сменщицы.

- И не говори, касатик. Вот позвоню сейчас и дам ей такое осрамление, что она у меня долго помнить будет.

Надежда Иосифовна подошла к телефону, сняла трубку. От нервной напряженности перехватило дыхание. Трубка в руке предательски дрожала. Незнакомец у печки сразу же перестал прихлебывать из кружки - прислушивался.

- Дежурный по заставе слушает! - долетел из трубки молодой голос.- Але?!

- Это звонит Сурмач с переезда,- сиплым от волнения голосом сказала Надежда Иосифовна.- Срочно высылайте на переезд смену! Слышите? А то сейчас кину все, и делайте себе что хотите.

- Какую смену? - удивленно спросил дежурный по заставе.- Ничего не понимаю.

- Мое дежурство окончилось,- незнакомым самой себе голосом сказала Надежда Иосифовна и почувствовала, что на лбу выступил холодный пот.- Давайте мне подмену. Чуете?

- А при чем здесь мы? - не переставал удивляться дежурный по заставе.- Вы не туда звоните.

- Туда,- Надежда Иосифовна впилась глазами в темную неподвижную фигуру незнакомца.- Позовите начальника.

- Минутку,- донеслось из трубки.

- В карты режутся где-нибудь,- пожаловалась Надежда Иосифовна пришельцу.- Не дозвонишься к ним, лодырям. Вот я сейчас самому начальнику все и выскажу.

- Правильно,- согласился незнакомец и хлебнул из кружки.- Я же говорю - никакой дисциплины.

- Але,- в то же мгновение услышала Надежда Иосифовна басистый голос.- Начальник заставы слушает.

- Сурмач с переезда говорит. Я звоню, звоню, а никто ничего знать не хочет. У меня дежурство окончилось… Давайте быстрей смену, а не то…

- Надежда Иосифовна? У вас кто-нибудь есть в будке?…- перебил ее начальник заставы.- Я правильно вас понял?

- Да.

- Ожидайте, срочно выезжаем. Будьте осторожны.

- Хорошо.

Услышав привычные гудки, она положила трубку и, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди, обессиленно опустилась на табуретку, стоявшую у маленького столика.

- Дозвонились? - спросил незнакомец, ставя на тумбочку пустую кружку.- Что начальник сказал?

- А чтоб на их лихо! - махнула в темноте рукой Надежда Иосифовна.- Не раньше чем через час человека пришлют. Сменщица прихворнула.

Незнакомец встал с табуретки.

- Ну, мне пора идти. Спасибо, мать, за все.

- Да что вы! Посидите еще,- заволновалась Надежда Иосифовна.- И мне веселей будет.

- Нет, мамаша, надо идти.

В голосе пришельца была неуверенность. Чувствовалось, что ему не очень хотелось вылезать на холод.

- Тогда на дорогу еще чайку выпейте,- загремела чайником Надежда Иосифовна.- В такую погоду не повредит кипяточек.

- Это можно,- согласился незнакомец.- Действительно не повредит.

Он сел. «Быстрее бы уже приезжали! - мысленно взмолилась Надежда Иосифовна.- Хоть бы машина у них в дороге не испортилась!»

- У вас, мамаша, какой размер шинели? - вдруг спросил незнакомец.

- Сорок восьмой,- отозвалась Сурмач.- А что?

- А мне показалось пятидесятый. Уж больно велика она вам, не по росту.

- Велика, голубок, велика. Но ничего, теплая. Мне ведь в ней не красоваться, а на работу ходить.

- Оно так.

«Чего это он о шинели разговор завел? Неужто раздеть меня хочет? - похолодела Надежда Иосифовна.- И разденет. Вокруг нигде никого. Криком кричи - никто не услышит».

Дрожащими руками она налила чаю и долго размешивала сахар в кружке. Сама не сводила глаз с темного окошечка, которое выходило на дорогу, ведущую на погранзаставу. В темноте мигнули и погасли два огонька. «Они! - радостно екнуло сердце, и в тот же момент все ее существо охватила тревога.- Нужно громко заговорить, чтобы не услышал гул машины».

Сурмач подала незнакомцу кружку, затопала по тесной будке кирзачами, ни на секунду не останавливаясь, начала звучно жаловаться на эту отвратительную погоду.

Гул мотора приближался.

Незнакомец вскочил.

Мотор утих.

Надежда Иосифовна прислонилась к стене, на которой был выключатель, холодея от страха, потянулась к нему непослушной рукой.

Двери резко открылись.

Ярко вспыхнула электрическая лампочка под потолком.

В будку с пистолетом в руке вскочил начальник заставы. За ним - пограничники с автоматами.

- Бросай оружие! Руки на стену!

Надежда Иосифовна взглянула на незнакомца и побелела. В руке он держал пистолет. Пограничники навалились на него, отобрали оружие. Незнакомец заревел от ярости и успокоился только тогда, когда его связали.

- Не раскусил я тебя, сволочь! - с ненавистью глянул арестованный на Надежду Иосифовну.- Давно б ты у меня кровью сошла!…

- В машину его! - приказал начальник заставы и повернулся к побледневшей женщине.- Мужественный вы человек, Надежда Иосифовна…

- Э-э, баба! С тобой каши не сваришь! - пробудил Надежду Иосифовну от воспоминаний голос почтальона.- Так не нальешь чарку для сугрева души? Нет? Ну как себе хочешь… Вот на тебе бумагу. Весь телефонный разговор здеся записан.

Почтальон сунул ей в руку бумажку, кинул окурок на припечек. Постоял, все еще на что-то надеясь, безнадежно вздохнул.

- Ну, тогда будь себе жива-здорова.

Старик вышел. Надежда Иосифовна непонимающе глянула на бумагу, повертела ее в руках. Подошла к окну, села на широкую скамью и начала вслух медленно читать:

- …За заслуги… вы награждены медалью «За отличие в охране государственной границы СССР»… «О, боже! - Надежда Иосифовна беспомощно опустила натруженные руки на колени.- За что? Неужели за… Так это же всего три недели назад было…»

Она тогда стояла возле шлагбаума и смотрела на луг. На нем загорелая деревенская ребятня играла в футбол.

Недалеко от них паслись кони, вперемешку с ними лениво бродили пестрые коровы.

В воздухе плыла серебристая паутина - стояли последние дни бабьего лета.

Багровое солнце медленно оседало за дальний лес.

Надежда Иосифовна перевела взгляд на дорогу, которая вела в город. По гравийке шла к переезду женщина в синем платке и черном плаще. Надежда Иосифовна присмотрелась к ней, стараясь узнать. Но женщина была незнакомая. В левой руке она несла узелок. Странно было наблюдать, как она свободной рукой, в такт своему шагу, делает отмашку. Что-то было в ее движениях угловатое, резкое.

Женщина согнулась крюком, подлезла под шлагбаум и направилась прямо к Надежде Иосифовне. «Гладкая молодица,- подумала Сурмач, разглядывая незнакомку.- Видать, на хороших харчах росла».

Женщина приблизилась, молча остановилась рядом. Цепкие глаза ее ощупывали Надежду Иосифовну. Ей стало не по себе от такого осмотра. Казалось, что незнакомка раздевает ее взглядом. Надежда Иосифовна застегнула верхнюю пуговицу на кофте и, пересилив себя, приветливо улыбнулась.

- Чего это ты, молодичка, глядишь на меня, как конь на хомут? - все так же улыбаясь, сказала она.- Смотришь так, словно я у тебя одолжила и не отдала.

Женщина в ответ глухо замычала, начала что-то быстро показывать пальцами. «Неужто немая? - оторопела Надежда Иосифовна.- Что она хочет?»

Незнакомка жестикулировала почти перед самым ее лицом. Надежда Иосифовна отступила на шаг, не сводя взгляда с неспокойных рук пришедшей. «В перчатках. Ишь ты. А ведь еще не холодно,- подумала Сурмач.- И глаза недобрые. Бесстыжие какие-то, настороженные».

- Куда это ты собралась, молодичка? - участливо спросила Надежда Иосифовна.- Далекая у тебя путь-дорога?

Женщина замычала, вновь непонятно что-то стала объяснять пальцами. «Нужно сообщить на заставу,- мелькнуло в голове у Надежды Иосифовны.- Если все у нее как положено, пусть себе идет куда надо».

Ведя в руке велосипед, подошла знакомая девушка. Весело поздоровалась и, не обращая ни малейшего внимания на немую, начала расспрашивать, как живут замужние дочки Надежды Иосифовны. Сурмач начала рассказывать.

- А мужья их? - допытывалась говорливая знакомая.- Они по-прежнему служат на…

- Там, там,- не дала ей договорить Надежда Иосифовна, боясь, что у девушки вот-вот сорвется с губ: «на границе».- Дочки тебе, Насточка, привет передают. Хорошо живут, не жалуются.

Немая стояла рядом с равнодушным видом.

- Ты вот поговори с молодичкой,- обратиласьк девушке Надежда Иосифовна,- а я побегу в будку, там у меня уже чай выкипел. Заговорилась я с вами.

Забежав в будку и, глядя через окно, как немая что-то знаками объясняет девушке, сняла трубку.

- Слушаю вас! - сразу же ответил молодой голос.- Кто говорит?

- Это Сурмач с переезда,- тихо сказала Надежда Иосифовна.- Тут какая-то женщина возле шлагбаума трется. Не местная. Вроде немая. Не нравится почему-то она мне.

- Постарайтесь ее немножко задержать. Придумайте что-нибудь. А мы сейчас же выезжаем. Поняли меня, Надежда Иосифовна?

- Хорошо, поняла.

Она положила трубку в гнездо и глянула на литровую бутылку с молоком, которую захватила на дежурство. «Городские до молока охочие,- подумала Надежда Иосифовна, зубами вытаскивая бумажную пробку.- Не откажется».

Она открыла дверь, стала на пороге и, держа в руке бутылку, обратилась к немой женщине:

- Иди, молодичка, отдохни малость. Вот молока тебе налью. Попьешь - веселей идти будет.

Немая, которая стояла боком к Надежде Иосифовне, даже и ухом не повела. «Да она еще и глухая,- отметила про себя Сурмач.- Бедная женщина. У нее, может, и детки есть. Как же тогда она с ними разговаривает?»

Ей по- женски стало жаль глухонемую. «Это же человеку так не повезло в жизни, не от добра же она пешком по дороге шла. Бона и чулки у нее порваны. Видать, немало она попоходила на своем веку -ноги ишь какие сухие да жилистые».

В душе Надежды Иосифовны шевельнулась досада на самое себя за то недоверие к глухонемой, которое заставило ее позвонить пограничникам. «Быстрей бы они приезжали,- вздохнула Сурмач.- Проверят и отпустят несчастную. Тогда и у меня на сердце спокойней будет».

Успокаивая себя таким образом, она сошла со ступенек крылечка и знаками пригласила глухонемую в будку. Та, заметив в ее руках бутылку с молоком, показала: дай. Девушка с велосипедом подтолкнула незнакомку к будке: иди. Сама попрощалась с Надеждой Иосифовной и, сев на велосипед, помчалась по дороге.

Глухонемая зашла в будку, села на табуретку и начала жадно глядеть, как льется в кружку молоко. Налив до краев, Надежда Иосифовна отрезала ломоть хлеба и, положив его на кружку, подала глухонемой. Та торопливо сняла шерстяные перчатки и с такой жадностью набросилась на еду, что на нее было больно смотреть.

Надежда Иосифовна взглянула на ее руки и невольно вздрогнула. Они были волосатые, совсем не женские. На левой руке около большого пальца синела непонятная, выколотая тушью буква. От внезапной тревоги Надежде Иосифовне сделалось даже дурно. Хотелось бессильно опуститься на табуретку, но она, пересилив минутную слабость, осталась стоять.

Послышалось урчание машины. Глухонемая сразу перестала жевать. На лице ее появилась тревожная настороженность.

Чувствуя, как противно дрожат колени, Надежда Иосифовна подошла к глухонемой и стала наливать ей в кружку молоко.

- Испей, молодичка,- заговорила она.- Во всей нашей деревне такого молочка не сыщешь.

Незнакомка резко оттолкнула ее руку. Белая струя молока плеснула на пол. Глухонемая вскочила, ринулась к двери.

- Назад!

Держа палец на спусковом крючке автомата, через порог шагнул пограничник. Глухонемая испуганно замычала, стала задом отходить от дверей.

В будку вскочили несколько солдат с офицером.

- Гражданка, ваши документы! Глухонемая повернулась к офицеру спиной.

- Смотрите, она что-то рвет за пазухой! - крикнула Надежда Иосифовна.- Не позволяйте ей!

Пограничники схватили глухонемую за руки. В пальцах она комкала кусочки бумаги и изо всех сил старалась дотянуться до них ртом. Рослый сержант, покраснев от натуги, разжал ее увесистый кулак.

- Обыскать!

Через несколько минут офицер держал в руках небольшую, нарядно одетую куклу. Испытующе, украдкой глянул на задержанную. Лицо глухонемой было невозмутимо, волнение выдавал только лихорадочный блеск глаз, которые были устремлены на куклу. Офицер повертел куклу в руках, ощупал каждую складочку ее наряда и вдруг начал откручивать голову. Немая протестующе замычала.

Офицер заглянул в отверстие, куда закручивалась голова куклы, глаза его сузились. Повернул игрушку отверстием вниз, несколько раз встряхнул. На закапанный чернилами столик из куклы вывалился сверток бумаг. Он стал внимательно осматривать каждый листок. Удивленно покрутил головой, приказал пограничникам:

- Связать ей руки! В машину!

Глухонемую вывели. А через два дня позвонил начальник заставы.

- Надежда Иосифовна! - весело крикнул он в трубку.- Поздравляю.

- Это с чем же? - удивилась она.

- Вы задержали не женщину…- начальник сделал паузу,- а переодетого… мужчину.

- Айе-ечки!

- Кстати, он прекрасно слышит и так же прекрасно говорит…

Под окном, лязгая пустым прицепом, прошел трактор «Беларусь». Надежда Иосифовна встрепенулась, глянула на скомканную бумажку, на которой был записан текст телефонограммы. Разгладила ее на коленях, встала со скамьи. Стоя, вновь перечитала. Подошла к стене, на которой висел в застекленной рамке портрет мужа. По старой привычке стала мысленно разговаривать с ним:

«Вот глядишь ты на меня, мой соколик, и знать не знаешь, что в такой счастливый день мне не с кем в нашей хате своей радостью поделиться. Дочки поразъезжались и своих деток имеют. Так что ты и снить не снил, что уже дедом сделался. Вот как… А сын наш, мой соколик, в лейтенантах ходит. Если бы ты только знал, какой хлопец вырос! Это же он приехал ко мне в отпуск как раз в тот день, когда мне генерал знак «Отличный пограничник» I степени вручал. Увидел бы ты, как гордился мной наш сын! Сидела я в президиуме. Людей в зале - считать не сосчитать. Вот генерал и шепчет мне, чтобы я рассказала всем, как нарушителей границы задерживала. А у меня их, как подсчитали, четырнадцать штук насобиралось. Залезла я на трибуну, глянула на людей и сразу в горле сухо стало. Вот же беда! Хорошо, что мне стакан чаю поднесли. Как выпила, так малость и успокоилась. И начала рассказывать. Плохо ли, хорошо ли говорила - не знаю. Одно только помню: как сходила с трибуны, уж очень хлопали люди, ладоней не жалели… А теперь, мой соколик, поеду, чтобы медаль получить. Ты уже, золотко мое, побудь в хате один, смотри, чтобы все здесь добренько было, а мне время к автобусу подаваться…»

Надежда Иосифовна вздохнула, подоткнула прядь волос, выбившуюся из-под платка, и стала собираться в дорогу. Вскоре она торопливо шагала к автобусной остановке. Поднялась на пригорок, глянула на переезд. Прямо над ним в ярко-синем небе плыл косяк. Надежда Иосифовна приставила ладонь ко лбу, присмотрелась.

Над тихим переездом летели журавли.

НИКОЛАЙ ТЕРНО

ПЛАМЯ ДУШИ ЕГО

Очерк

И мертвые мы будем жить в частице вашего великого счастья, ведь мы вложили в него нашу жизнь.

Ю.Фучик

Стояла темная, беспросветная ночь. Дозорка петляла по обрывистому берегу океана, и по мере того, как она удалялась или приближалась к берегу, уменьшался или усиливался шум прибоя. Иногда ледяные брызги доставали до самой тропы, обдавая солдат. На камнях образовывалась наледь, и двигаться было трудно, очень трудно.

- Передохнуть бы, Коля,- робко предложил младший наряда, но, не получив ответа, продолжал карабкаться по скользкой, кажущейся бесконечной тропе.

Старший наряда Николай Черных, невысокий крепыш, хотя и считался говоруном, сейчас был сдержанно молчалив. Он шел впереди и с тревогой думал о том, что по всем признакам надвигается пурга. Надо спешить на заставу.

Огибая нависшую над самыми волнами скалу, солдаты прошли мимо удивительного дерева - в раздвоенном на высоте двух метров стволе вековой сосны росла береза. Летом Николай всегда останавливался здесь, любуясь родством природы. Сейчас он только ласково коснулся рукой холодного ствола дерева.

Не счесть, сколько раз ходил он по этой тропе.

Ветер крепчал. Чтобы как-то отогнать мысли о надвигающейся пурге, стал Николай думать о том, как все-таки получше бороться с ней.

Скоро, очень скоро он увидит родное Полесье, переступит порог родимого дома. Тяжела служба, суровы здешние курильские места, но все же прикипело к ним сердце.

Все здесь уже было знакомо и стало родным. В редкие погожие дни Николай любовался здешней природой, где рядом с угрюмой курильской сосной соседствовали царственная магнолия и нежная гортензия. Целые чащи бамбука - этого извечного жителя юга - круглый год зеленели на склонах гор. Оказывается, не страшны бамбуку жгучие ветры курильской зимы. Золотой курильской осенью, шагая вдоль непролазных зарослей шиповника, Николай с удовольствием смаковал его красные, величиной с яблоко, плоды. Удивительна, неповторима здесь чудесница природа! И вот с ней вскоре придется расстаться навсегда. Николай вздохнул, оглянулся на тяжело шагавшего сзади напарника.

«Устал парняга,- сочувственно подумал Николай, помогая солдату перебраться через поваленное дерево.- Не привык еще. Вот так же зверски устал и я, идя в свой первый пограничный наряд. Была тогда ранняя зима…»

…В кромешной темноте завывал ветер. Николай Черных едва успевал за младшим сержантом Юрием Пуховым. И хоть шел он по проложенной лыжне, идти было мучительно трудно - ветер чуть не валил с ног. Налетал он с океана. До слуха Николая доносилось рычание разбивавшихся о скалы волн.

Впереди замаячили два силуэта. Навстречу двигался возвращавшийся со службы наряд. Несколько скупых слов, и они разминулись с ним. Шли долго. Николай только диву давался, как Пуховой находит дорогу. Задыхаясь от ледяного ветра, поднялся вслед за ним на высокую сопку. Ветер разъяренно налетал, сек лицо снежной крупой. Чувствуя, что силы покидают его, Николай остановился. Лихорадочно, словно пойманное, колотилось сердце.

- Товарищ младший сержант, не могу…- крикнул он Пуховому.- Давайте на заставу, а?

- Прекратить разговоры! Следовать за мной,- резко оборвал его младший сержант.- Хлюпик!

Николай заставил себя передвигать непослушные ноги. Внезапно Пуховой остановился. С трудом переводя дыхание, Черных грудью навалился на палки и услышал, как старший наряда докладывает дежурному по заставе о том, что они поворачивают обратно.

Ветер бешеными порывами хлестал в лицо, срывал со щек набежавшие слезы. Начали спускаться к берегу океана. Рев волн усилился.

- Снимай лыжи! - приказал Николаю Пуховой.

Пошли вдоль берега. Под ноги лезли выброшенные гигантскими волнами бревна, ящики, бочки. Маскхалат обледенел от брызг, стал словно панцирь. До заставы осталось всего два километра, когда дорогу вдруг преградил обвал. Пуховой кинулся к розетке, чтобы доложить на заставу. Связи не было - обвалом порвало провода.

- Будем добираться окружным путем,- с трудом пересиливая рев волн, крикнул младший сержант.- Другого выхода нет! Ты как? Держишься?

Николай в ответ закашлялся.

Начали взбираться по крутому склону. По-прежнему бесновалась пурга. Камни срывались из-под ног и с грохотом катились вниз. Два раза Николай в ужасе провисал над бездной. Если бы не веревка, которой его страховал Пуховой, он неминуемо сорвался бы вниз. Ползли вверх долго, упорно. Временами Николай совсем изнемогал, становился ко всему безразличным. Но Пуховой со злым упрямством поднимал его, заставлял ползти. Иногда просто тащил на себе.

Двенадцать часов продолжалась эта борьба за жизнь. С заставы вышли на поиск пропавшего наряда. Их подобрали почти в бессознательном состоянии. Обнявшись, как родные братья, они лежали на снегу…

Вспомнив все это, Николай глубоко вздохнул. «Нашел время воспоминаниями заниматься»,- мысленно укорил он себя и оглянулся на напарника. Лицо того побелело от напряжения, губы были упрямо сжаты.

- Молодец! - похвалил его Николай.- Будет из тебя толк.

Спустились в большую лощину. Ветер сразу ослабел - остался гулять где-то в вышине. Николай остановился, внимательно осмотрелся по сторонам. И вдруг насторожился. Обостренный слух явственно уловил звук чьих-то торопливых шагов. Черных поднял руку, требуя внимания напарника. Из-за камней показалась голова, плечи неизвестного. Оглядываясь по сторонам, он начал спускаться к причалу. Николай бесшумно скользнул меж камней, высунулся из-за валуна, тихо, но властно приказал:

- Руки!

Нарушитель резко обернулся на его голос, пуля свистнула у самого уха Николая. Он пригнулся, на мгновенье замер. И вдруг кошкой прыгнул на нарушителя. Молниеносным приемом выбил из его рук пистолет. Подоспевший напарник, опомнившись от растерянности, помог связать нарушителя. Вскоре он был доставлен на заставу.

Пограничники почистили оружие, выпили по кружке обжигающего чаю и с удовольствием растянулись на чистых постелях.

Через пять минут они уже спали.

Сигнал тревоги прозвучал так же, как всегда, требовательно и властно. Пограничники выскочили на улицу и, увидев пламя, вырывавшееся из окон детского сада, поняли, что на этот раз придется вести бой не с нарушителями, а с огнем. По пояс увязая в снегу, они бежали к горящему зданию.

- Есть там кто-нибудь? - крикнул Черных, обращаясь к бегущему рядом солдату. Тот только пожал плечами. Пламя все разрасталось. Николаю показалось, что это пламя озаряет всю его короткую жизнь.

…В своем родном полесском селе Николай отличался от сверстников незаурядным здоровьем и не случайно, когда после восьмилетки решил пойти в сельское профессионально-техническое училище, родители не препятствовали. Быстро пролетели два года учебы, и молодой механизатор получил новенький трактор «Беларусь», на котором и проработал почти год перед призывом в армию. Давая характеристику на Николая, председатель колхоза писал: «…В работе на товарища Черных можно всегда положиться, любое порученное дело он выполнит».

Поздней осенью поезд мчал будущих пограничников на Дальний Восток. Многие новобранцы, которые еще не успели побывать за пределами Белоруссии, дивились просторам родной земли, о которых до этого знали только по учебникам.

Через несколько дней поезд вырвался к океану и вскоре остановился у приземистого вокзала, украшенного колоннами и причудливыми башенками. Всего в трех десятках метров высилось воздушное стеклянное здание морского вокзала, невдалеке от которого стоял величественный памятник: красноармеец в буденовке и широкополой шинели с винтовкой в руках высоко держал знамя, утверждая великую победу и незыблемость родной Советской власти.

С вокзала новобранцы попали на большой океанский лайнер, который доставил их на Курилы.

Навсегда запомнился молодому солдату день, когда сопровождавший новобранцев офицер сказал:

- Товарищи солдаты, приготовьтесь к высадке, мы прибыли на место.

Как ни силились воины увидеть сказочные острова, ничего не получалось: вокруг были только мачты пароходов и промозглый, проникающий всюду туман.

Началась высадка. Николай нырнул в белое марево и оказался на маленьком суденышке. Скоро оно пристало к берегу.

Осень стояла теплая, безветренная. На плацу в торжественном молчании выстроились молодые пограничники. Один за другим, четко печатая шаг, подходили они к покрытому кумачом столу для принятия военной присяги.

- Товарищ майор! Рядовой Черных для принятия военной присяги прибыл,- доложил подтянутый солдат и начал повторять торжественную воинскую клятву.

После принятия присяги молодые воины разъехались на заставы. Для Николая Черных начались суровые пограничные будни.

Далекая застава всегда жила полнокровной жизнью. Много забот у заставских комсомольцев, а еще больше их у секретаря бюро ВЛКСМ Николая Черных. Надо помочь отстающему товарищу, надо побеседовать с загрустившим молодым солдатом, провести беседу о бдительности, сколько еще у комсомольского вожака дел! Трудно было Николаю, и тогда на помощь приходил старший товарищ, политработник заставы офицер Дмитрий Пасечник. Добрым словом, дельным советом офицер всегда умел помочь комсомольцу.

Шло время. Мужали солдаты, на груди их появлялись первые знаки солдатской доблести, В один из пограничных дней друзья тепло поздравили Николая с первой наградой - знаком «Отличник Советской Армии», а через полгода его грудь украсил еще один знак - «Отличник погранвойск». Об отличных успехах сына командир сообщил родителям. С гордостью они показывали письмо знакомым, радуясь тому, что сумели воспитать достойного защитника Родины. А вскоре из далекой Белоруссии Николай получил письмо. Отец и мать сообщали о новостях и давали свой наказ: еще лучше служить, еще бдительней охранять государственную границу.

В канун октябрьских праздников Николай оформлял протокол комсомольского собрания, как вдруг в Ленинскую комнату ворвался ефрейтор Тимошин с возгласом:

- А ну, пляши, секретарь, и докладывай сразу, что это за Оля и Надя шлют тебе поздравления?

Сидевшие в комнате солдаты с откровенным любопытством повернули головы в сторону Тимошина и сделавшегося пунцовым Николая.

- Расскажи, расскажи о своих невестах,- пошутил кто-то из солдат, хотя каждый прекрасно знал, что ни с кем Николай не дружил и не переписывался, а эта телеграмма была загадкой.

Долго Николай отпирался, не желая раскрыть какую-то свою тайну, но потом, махнув рукой, сказал:

- Да что вы пристали. Ну было дело когда-то в «гражданке».

И он рассказал, что, будучи учеником седьмого класса, спас двух детей - Олю и Надю, которые провалились под лед. С тех пор они никогда не забывали поздравить «дядю» Колю с праздником и нашли его даже на островах.

Незадолго до дня Советской Армии Николай писал письмо отцу и матери.

«Дорогие мама и папа! От всего сердца поздравляю вас с наступающим праздником и желаю здоровья и счастья. Всегда помню ваши рассказы о том, как вам пришлось встречать этот праздник в партизанском отряде, и завидую вам - мне не пришлось воевать, хотя у нас на границе война не прекращается никогда. И если только меньше сейчас идут нарушители, так это, наверно, заслуга таких, как вы, и тысяч других воинов старшего поколения, выковавших славу нашей Армии. А может враг знает и о том, что сейчас на рубежах стоит новая смена воинов, готовая вступить в смертную схватку. Ну, хватит, а то слишком я размечтался. Обнимаю вас. Коля».

Запечатав конверт и написав адрес, Николай продолжал в мыслях свое письмо. Он стал придумывать варианты своего поведения в различной обстановке, сопоставлял свои действия с действиями известных ему героев различных книг. А книг он читал много… Самыми любимыми были: «Сердце Бонивура» и «Репортаж с петлей на шее». Сколько раз читал и перечитывал он эти книги! В блокноте уже не оставалось места для заметок и выписок, а ему казалось, что все фразы этих книг воюют и зовут на подвиг.

Открыв записную книжку, почти не заглядывая на ее страницы, читал пламенные строки Юлиуса Фучика, написанные им в фашистском застенке:

«Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымянных героев, а были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чье имя войдет в историю. Пусть же эти люди будут всегда близки вам, как друзья, как родные, как вы сами!»

Он откровенно завидовал Виталию Бонивуру и Юлиусу Фучику, думая, что ему не придется совершить подвиг.

Все это пронеслось в голове солдата в какие-то мгновения, и он не думал, что пламя пожара освещает его последние шаги на земле.

В эти короткие мгновения он может быть успел подумать о детях, которые могли остаться в детском саду на ночь.

Вокруг горящего здания уже толпились люди, но никто не решался подступиться к полыхающему и разбрасывающему мириады искр огню. Когда к дому подбежали солдаты, Николай первым заметил, как в неистово бушующее пламя бросилась женщина.

Местные жители, выносившие вещи из близлежащих домов, испуганно закричали:

- Заведующая детсадом это! Куда же она?!

- Дитятко там осталось,- услышал Черных объяснение стоящего рядом бородача.- Сашка, сынок начальника маяка там. Мать-то его в больнице, а дитя в саду круглосуточно, значит.

Не задумываясь ни на миг, Николай рванулся в огонь. Через несколько минут он выскочил оттуда и, кашляя, подал солдату-пограничнику почти безжизненное тело ребенка.

- Там… люди…- прерывисто и хрипло выдохнул Черных.- Подойдите к окну… Передам…- и исчез в дыму и пламени.

Люди с тревогой ждали. Вдруг вылетело выбитое окно. В его проеме показался Николай. В руках он держал заведующую детским садом. Одежда его дымилась. Пограничники подхватили безжизненное тело женщины.

- Вылазь! - закричали они другу, протягивая к нему руки.

- Прыгай!

В то же мгновение с угрожающим треском рухнула крыша. Люди в ужасе отпрянули. Все поняли - Николаю уже ничем не поможешь.

А ему было неполных двадцать. После службы, побывав на родном Полесье, он мечтал поехать на строительство Байкало-Амурской магистрали. В политическом отделе уже была заполнена на него путевка. Здесь же осталась грамота райкома комсомола за ратный труд.

Черных не поехал на комсомольскую стройку, он не получил свою грамоту.

Не успел…

Родина высоко оценила подвиг воина - он посмертно награжден медалью «За отвагу на пожаре», его имя навечно занесено в Книгу почета ЦК ВЛКСМ.

В редкие свободные часы пограничники заставы имени Николая Черных собираются в Ленинской комнате. Баянист, привычно растянув в проверочном аккорде меха, начинает знакомую мелодию. Задумчивые, трогающие душу слова с грустью подхватывает один, второй:

…Им носить бы теперь боевые награды,

Только жаль - не успели вручить ордена…

Песня растет, ширится. И вот она уже вырывается в распахнутое окно и летит по улице, носящей имя героя-пограничника. Звуки ее, постепенно стихая, сливаются с тихим шелестом листвы молодых деревьев в сквере, разбитом на месте солдатского подвига.

Помнят Курилы полесского паренька в зеленой фуражке. Тяжело вздыхает суровый океан. Грустно шумит остролистый бамбук. Печально роняет листья береза, растущая в раздвоенном стволе сосны на высоте двух метров. Ствол сосны еще хранит тепло его ладони…

ЭДУАРД КОРПАЧЕВ

ОХОТА В БЕЛОВЕЖСКОЙ ПУЩЕ

Очерк

И день и два готов был он, Михаил Артюшин, вот так, как сейчас, мчаться на машине через пущу, чтобы тянулись по обе стороны дороги темные ели и безупречно прямые мачтовые сосны, чтобы можно было остановить машину, выскочить, глотнуть целебного пущанского воздуха, оглядеться вокруг, а потом еще раз взглянуть на эту прекрасную заповедную местность, но уже через линзу фотоаппарата. И запечатлеть дорогу под соснами, или вспугнутого, улетающего в чащу глухаря, или череду зеленых курчавых кустиков у дороги, запечатлеть обычную красу родимой пущи. Снимки будут храниться не только у него, они нужны и старшему охотоведу заповедника Виктору Антоновичу Вакуле, который и просил его заснять эту живую красу.

Да, пускай это совсем иная охота, без ружья и без выстрелов, бескровная охота, но все-таки каждый раз Артюшин, приставляя к глазам аппарат и щелкая затвором, словно производил самый удачный выстрел. Тут никакого промаха, тут обязательно будет снимок, будет пуща на снимке, корабельные сосны, будет птица или зверь! И невольно забывалось ему на мгновение, что он старший лейтенант и начальник заставы, и становился он в эти минуты, когда глядел окрест через линзу фотокамеры, самым азартным охотником, человеком с веселой кровью, таким неутомимым человеком, который жаждет погони, выстрелов, неожиданностей.

Да только жаль, что у начальника заставы очень мало свободного времени, когда он может превращаться в счастливого охотника.

- Ну, а теперь к шлагбауму,- повелел он водителю и со вздохом упрятал в футляр фотоаппарат, где на пленке одно и то же: пуща, сосны, живая птица, живой зверь.

И как только машина тронулась по дороге туда, в сторону шлагбаума, где пост и откуда начинается пограничная зона, Артюшин подумал о том, что желание превращаться в счастливого охотника в нем вовсе не из-за отсутствия в каждодневной жизни напряженных минут, погонь по следу и всяческих неожиданностей, а потому, что непреодолимо хочется побывать среди тишины, в чаще, среди этой вечной красы. Ах, как славно дышится, хоть на считанные мгновения ставшему праздным человеку в одиночестве, в заповедных краях, как охотно ловит слух птичий голос, как полнится грудь от всех этих восхитительных лесных ароматов! Что и говорить, согласен и день и два колесить по великой Беловежской пуще, удивляться, радоваться, смотреть… И каждый, кто служит на границе, кто знает бессонные ночи и тревожные часы недреманной жизни на рубежах страны, поймет это желание побыть среди тишины, обновиться душевно, вздохнуть глубоко и счастливо.

Артюшин даже сбросил на колени фуражку, обнажая белесые волосы, отвалился на спинку сиденья и вприщур стал глядеть на уходящую в зеленый сумрак дорогу, как будто ехать ему, счастливому охотнику, и впрямь сутки, двое.

И вдруг все это резко остановилось - бегущие мимо деревья, кусты, наплывающие каналом в просвете над дорогой.

Это резко затормозила машина.

И когда Артюшин разглядел впереди на дороге угрюмого зубра, то мысленно похвалил водителя за то, что тот моментально остановил машину, чтобы не тревожить зверя и чтобы позволить ему уйти в чащу. «Сейчас задний ход»,- так же мысленно подсказал он водителю, и водитель тотчас повел машину тихим задним ходом.

Сколько раз Артюшину за эти два года службы на лесной заставе приходилось вот так сталкиваться на глухой дороге с властелином Беловежской пущи, и всегда зубр, если его не беспокоили, уходил прочь,

А теперь же зубр упрямо двигался на них, и уже совсем близко была его косматая, заросшая морда. Артюшину даже показалось, что он услышал тяжкое дыхание зверя.

Двигаться задним ходом, или стоять на месте, или уводить машину в сторону от дороги - все это было бы ненадежным выходом, потому что зубр уже легкой трусцой приближался к машине, и Артюшин вмиг почувствовал, чем грозит вот такая встреча с зубром, который, как помнилось Артюшину, с места перемахивал полутораметровую изгородь, с места же набирал оленью скорость.

Только потом, когда машина, круто вильнув, обошла рассерженного зубра и на предельной скорости понеслась от устремившегося вдогонку зверя, Артюшин вновь мысленно похвалил расторопного водителя. И хотя зубр все еще не отставал, можно было не опасаться, можно надеяться на водителя и на его машину.

Так, на большой скорости они прокатили немало, и когда тяжелый зверь, бежавший следом так легко и быстро, затерялся позади в пуще, в своих владениях, Артюшин и водитель переглянулись как счастливые, удачливые охотники, и расхохотались оба.

И, остерегаясь оглядываться назад, подобно водителю, все еще возбужденный, он подумал о том, что жизнь в пуще, служба на лесной заставе каждого пограничника сделает по-охотничьи смелым, находчивым, чутким. Тут доверяйся слуху и зрению, лови каждый шорох, тут будь таким настороженным, как те двое с его заставы, которые были в наряде, шли вдоль просеки и успели уловить неслышные, казалось, движения охотившейся за ними рыси!

Теперь, когда встреча с лесным царем взбудоражила и еще раз подсказала, каким постоянно собранным надо быть на границе в пуще,- теперь он вспомнил о других тихих прирученных детях пущи - оленях Яшке и Машке. Прошлой весной рядовые Алексей Синицын и Владимир Шурасьев, возвращаясь из наряда, увидели запутавшегося в проволоке олененка. Олененок только что изранился о проволоку, так что еще не успели прибыть пограничники оттуда, с заставы, где уже, конечно, приборы подали тревожный сигнал. Не сговариваясь, Синицын и Шурасьев подобрали на руки олененка и понесли на заставу. А там уже оказался еще один олененок, которого нашел в лесу в этот день рядовой Николай Цыгулев, водитель машины. Оба они были изранены, и обоих стали отпаивать молоком, смазывать, раны зеленкой, стали пограничники то и дело заглядывать в конюшню, куда поместили осиротевших животных. Так и вошло в привычку: досматривали коней - досматривали и оленят. И вскоре оленята стали на ноги, а привыкшие к этим детям пущи пограничники полагали: ну, теперь дадут стрекача… Но шли веселые солнечные дни, зацветали лесные цветы на грани весны и лета, потом кружил над землею желтый лист, а подрастающие олени не покидали заставу. Так привязались Яшка и Машка к парням в гимнастерках, что даже в наряд сопровождали их, особенно если уходили на охрану границы Синицын и Шурасьев. И поначалу пограничники, отправляясь в наряд, пытались отогнать Яшку и Машку, чтобы те не оставляли следов на контрольно-следовой полосе, а потом поняли, что никак не совладать с ручными оленями, и поняли еще, что идти в наряд с ними даже удобно: чуткие животные, уши у них тотчас настораживаются, если где-то в чаще человек, собаки или кабаны…

С прошлой весны живут на заставе Яшка и Машка, бегают по двору весь день, заглядывают, в окна, выпрашивая лакомства, к ночи же уходят в пущу на свои лежки, а потом вновь появляются и вновь отправляются вместе с нарядом. И каждый пограничник только и мечтает сняться на фотографии вместе с Яшкой и Машкой, каждому хочется отослать такой снимок домой…

А дорога меж тем уводила из пущи, никакой погони уже не было, можно даже посмеяться над происшествием, грозившим бедою, можно ехать потише.

И машина ехала медленнее, так что запоминались деревья, кусты, лесная земля.

А как только впереди на дороге Артюшин различил знакомую плотную фигуру охотоведа заповедника Николая Щербакова, то дал знак водителю затормозить и пригласил охотоведа в машину.

Как всякий охотник, охотовед был с ружьем, с патронташем на поясе. Всегда, когда приходилось встречаться с этим сорокалетним человеком, Артюшин испытывал особое чувство расположения к нему. Щербаков был из тех, которые когда-то отслужили действительную службу на этой заставе да так и остались жить в пограничной зоне, в деревне Каменюки. Сам Артюшин полюбил за два года пущу, ее огромные просторы и очень понимал таких людей, как Щербаков, и, зная, как непостоянна судьба офицера-пограничника, даже завидовал Щербакову, тому, что человек этот всегда будет жить вблизи пущи. Это спокойствие в разговоре, этот вид отправившегося на охоту человека - все говорило о том, что охотник, хоть ему и очень редко приходится стрелять, счастлив.

- Как собачки? Ничего не выдали? - спросил Артюшин, помня, что еще день назад охотоведу передали двух охотничьих собак. Собаки гнали косуль, эти собаки принадлежали браконьерам, поскольку охота запрещена не только в заповеднике, но и во всей пограничной зоне. Сержант Марат Галиев и ефрейтор Леонид Бонк, находившиеся в наряде, видели, как собаки загнали косуль в проволоку заграждения и сами запутались. Галиев и Бонк взяли собак на ремень и передали охотоведам заповедника, чтобы те опознали, чьи это собаки.

- Уже нашли,- коротко отвечал Щербаков.- Сообщили в лесную охрану.

И хотя спокойным и кратким был ответ, Артюшин знал, сколько подлинного волнения несут подобные происшествия таким людям, как Щербаков. Значит, уже сообщили в лесную охрану… Значит, другой такой же знаток пущи, ревностный хранитель ее богатств Алексей Ворона, работающий в лесной охране, взялся за браконьеров.

В чем- то очень схожи были судьбы этих людей -Щербакова и Вороны. И Ворона тоже, отслужив действительную службу на заставе сразу после войны, остался охранять просторы Беловежи. «Я охраняю границу в пуще,- подумалось с радостью отгадывания Артюшину,- они охраняют пущу». А на самом деле и они, Щербаков и Ворона, бывшие пограничники, и по сей день остаются пограничниками. Оба в добровольной пограничной дружине, оба знают пущу, окрестные села, жителей приграничья - и сразу определяют любого незнакомца. Совсем недавно помог задержать нарушителя Николай Щербаков. А Вороне иногда приходится выходить прямо к КСП и сообщать наряду, если покажется ему что-нибудь подозрительным: то ли следы вблизи полосы, то ли незнакомые люди.

Неразговорчивый охотовед попросил высадить его из машины, Артюшин все медлил закрывать дверцу, и казался ему уходящий в чащу охотовед с ружьем на плече - нестареющим солдатом, пограничником с его заставы. «Я охраняю границу в пуще,- вновь подумалось Артюшииу,- они охраняют пущу».

Вскоре машина выскочила на простор, и уже не синий канал неба, а беспредельная синева была над дорогой, над всей землей. Под этим радостным небом, мимо нескончаемой череды деревьев вдоль дороги - туда, туда, к шлагбауму. Именно оттуда, с поста у шлагбаума, дали знать, что постовые бросились вдогонку за охотником, и кто он - Артюшин пока не знал. Всегда, стоило ему услышать об охотниках, браконьерах в заповедной пуще, гнев наполнял его. Сам тайно мечтающий о свободной охоте в здешней местности, о знобящих охотничьих зорях, об удачных засадах и погонях, он все-таки довольствовался тем, что наводил на зверя, на птицу линзу фотоаппарата. И не убивал красоту, и сознавал, как прекрасно жить в этом заповедном краю, охраняя не только границу, охраняя и пущу. Пуща была для него средоточием красоты, и олений трубный рев по весне, трава зубровка, следы косуль на ровном снегу - все рассказывало ему о богатой земле, все привораживало душу…

Путь через пущу показался ему не столь быстрым, с непредвиденными остановками, и Артюшин полагал, что охотника уже поймали и отпустили, а на посту все те же, кто ловил охотника,- младший сержант Константин Макаров и ефрейтор Иван Куралин.

Но едва остановились у будки, как ладонь Артюшина оказалась в твердой ладони начальника соседней заставы капитана Городнюка. Удивительно было, что Городнюк, проезжавший пост как раз в то время, когда Макаров и Куралин обнаружили охотника, и оставшийся здесь вместо них, все еще не покинул чужой пост.

- Возвращаются,- кивнул Городнюк в ту сторону, где лежало чистое поле.- И мне никак отсюда… Километра три бежали следом - я видел. Вон из-за того стога охотник выгонял зайца - ну, солдаты за охотником.

И Артюшин, посмотрев туда, в поле, увидел зазимовавший стог, увидел и пограничников, конвоировавших охотника. Очень мал ростом охотник, еще и не взрослый охотник, а мальчишка, должно быть, и Артюшин почувствовал раздраженность оттого, что этот малый человек, живший в пограничной зоне и мечтавший, конечно же, о подвигах, о солдатской славе, вскинул ка плечо ружьецо и отправился в поля. А ведь все здешние жители знают о том, что не должны греметь выстрелы в пограничной зоне!

Даже потом, когда пограничники привели охотника к будке, когда стали составлять протокол, когда он, Артюшин, убедился в том, что охотник этот и впрямь еще мальчишка, пятнадцатилетний мальчишка,- все равно насупившийся этот парень вызывал в нем раздражение. И вот, пока разбирались с ним в будке, Артюшин переговаривался с Городнюком, а сам то и дело взглядывал на обезоруженного парня. А тот стыдился поднять покрасневшее лицо, только шапкой, зажатой в руке, мазал потное лицо.

- Считай, через три года новобранец,- сказал он все-таки мальчишке.- И что, если будешь служить на моей заставе?

Мальчишка как будто удивленно вскрикнул и даже отмахнулся, Артюшин же вскочил в машину, и уже всю дорогу до заставы только и думал о новобранцах, солдатах нового призыва. Ведь и эти, только начавшие службу на заставе солдаты, были еще каких-нибудь пять лет назад мальчишками, подобными незадачливому охотнику, оставались в чем-то мальчишками и до сих пор, и так важно пробудить в их сердцах все то, что будет осознано полностью не в один день армейской жизни: как надо любить землю, которую охраняешь, как надо знать ее.

Едва ступил на порог заставы, дежурный доложил о происшествии, о тех, кто ушел в наряд, кто прибыл с пограничной полосы.

- Остальные на занятиях, которые проводит охотовед заповедника,- добавил в заключение дежурный.

А в кабинете было свежо. Артюшин потянулся рукой закрыть окно - и к руке тотчас подались мордочками гулявшие во дворе Яшка и Машка, стали глядеть со двора в глубь кабинета прекрасными грустными глазами.

И тогда Лртюшин сел, не успев закрыть окно, и с удовлетворением подумал о том, что все это, наверное, и составляет счастье жизни - вставать до солнца, а то м вовсе не спать, подкрепляясь из графина остывшим коричневым чаем, мысленно уходить каждый раз с нарядом на границу - и возвращаться с нарядом, проводить занятия, учить ребят боевому искусству, выезжать на «газике» в пущу, дышать воздухом пущи, любоваться ее соснами, уходить, как сегодня, от преследовавшего зубра, кормить оленей хлебом с ладони… Как прикипает душою человек к месту своей службы! Ну да, Белоруссия всегда была родиной, здесь он и в детстве жил вблизи границы, потому что отец всю жизнь связал именно с этой, западной границей, служил и на заставах, в штабе погранотряда, а потом он, Михаил Артюшин, после школы работал токарем - и тоже на белорусской земле. Когда же ехал учиться в Высшее пограничное училище, то знал: может быть, и придется распрощаться с родными местами, и придется служить где-нибудь в горах. И действительно, он служил после училища в горах, на Памире, ему было дано лишь видеть в воспоминаниях равнину прежних мест, леса да поля. Но непостоянная армейская судьба совершила свой круг, и он оказался именно на западной границе, на той границе, которую всегда связывал с жизнью отца. Помнится, в радости он так и писал отцу, офицеру запаса: «Иду по твоим следам…»

Дежурный вновь доложил, что на просеку, служащую пограничной полосой, прибыл из заповедника грейдер для прокладки дороги, и Артюшин тут же распорядился отправиться в пущу тем, кто уже второй год на заставе.

«Первогодки пусть остаются на занятиях, пусть слушают охотоведа»,- решил он.

Ему и самому хотелось понаблюдать, как новички учатся распознавать следы обитателей пущи, но необходимо было подготовиться к боевому расчету. И он, отвлекаясь на мгновение, выглядывал в окно, а за окном уж не видать было оленей.

Все же, закончив свои дела, он вышел во двор, к учебной КСП, испещренной самыми различными следами: старший охотовед Виктор Иванович Вакула помечал копытцами зверей проборонованную полосу, рассказывал о повадках обитателей Беловежской пущи, и казалось, что сторожко слушают человека из пущи не только новобранцы, а и олени, стоявшие вкопанно и смотревшие своими крупными очами тоже на следы.

- А теперь поглядите кино про нашу пущу,- сказал напоследок Вакула,- там наши звери, природа наша. Там и снег - что книга: читай следы…

В зале, куда пришли раскрасневшиеся, увлеченные рассказом солдаты, уже ждали их сотрудники заповедника, и каждый из ученых говорил о работе своей научной группы. Здесь, в пуще, филиал научно-исследовательского института Академии наук республики, и научные работники изучают флору, фауну, почвы на всех 85 тысячах гектаров пущи.

Но, конечно, краса и гордость края - зубры. И когда научный работник Людмила Николаевна Корочкина рассказывала о недавней, совместной с польскими учеными конференции по вопросу разведения зубров, о повадках этих редкостных зверей, то с увлечением слушал все это, знакомое, и он, Артюшин. И поражался этому своему ненасытному желанию слушать и слушать о пуще и сам находил теперь, что есть в нем что-то от охотника или егеря, он вспоминал подробно нынешний день, дорогу в чаще, мрачного исполина на той дороге.,.

Не раз, встречаясь с местными жителями, с работниками заповедника, он преисполнялся особым чувством родственности с ними: каждый из них словно чувствовал себя пограничником, добровольным пограничником без погон. И очень все это ощутимо в такой день, как сегодня, когда много гостей, когда и беседы, и фильм, и гравюры, вручаемые каждому новобранцу,- все это посвящено Беловеже. И разве забудешь другие памятные дни, когда отделение «Межколхозстроя» в райцентре Каменце подарило заставе телевизор, а совхоз «Беловежский» - магнитофон!

Погрузился во мрак небольшой зал, полоснул по экрану свет, явилось на экране все родное, такое зримое - сосны пущи, звери пущи, властелин пущи - угрюмый сутулый зубр.

И тут Артюшин покинул зал, потому что все, что запечатлено было на кинопленке, еще ярче и красочнее помнилось ему. Да ведь и вышел он из каменного строения под сосны, вышел в пущу и теперь стоял с непокрытой головой, слушая приближающийся издалека говорок грейдера.

«Все мы живем на границе,- думал он о своих солдатах, о работниках заповедника, о сельских жителях - обо всех людях, которые каждый день у него на виду.- Все мы здесь живем, служим, работаем. Все наше!» И, слушая уже совсем громкое бормотанье грейдера, он вспомнил прошлое лето и как прошлым летом рабочие, заготавливавшие лес и будившие бензопилами окрестность, по небрежности не погасили костер. И случился пожар. И застава, как по приказу: «В ружье!» - бросилась бороться с огнем. Хорошо еще, что огонь не переметнулся на деревья, а гулял пока по кустарникам. Но и без того нелегкою была схватка, почернели от копоти лица у ефрейтора Явдата Ишимбаева, рядового Виктора Крючкова, у других солдат, окапывавших огненную зону, валившихся с ног от усталости и все-таки не позволивших разбушеваться пожару.

Грейдер то приближался, казалось, к заставе, то уходил в чащу, а потом и вовсе заглох его рокоток; и тогда в тишине Артюшину особенно ясно послышалось, как вздохнула пуща от накатившего ветра; и он подумал о том, что славно бы походить сейчас с ружьецом в этой сумрачной, влажной, то потаенной, тихой, то шумной, бесконечной и непролазной, как временами представлялось, пуще…

Все- таки оставался он в душе охотником!

ВАЛЕНТИНА ГОЛАНД

ЭТИ ПЯТЬ ЛЕТ

Очерк

Старший лейтенант Миско получил новое назначение. Оно никаких особых преимуществ ему не давало. Был начальником на одной заставе, перевели начальником на другую. И все.

Само по себе событие это рядовое - обычная для молодого офицера ответственность за судьбы людей и участок границы. Но Миско посылали на заставу, самую отстающую, отсылали с его первой заставы, а в сердце ее не заменишь, как первую любовь.

Он недоумевал, почему выбор пал именно на него. Есть и более опытные офицеры. Недоумевал и ответа не находил. Однако приказ есть приказ, и, привычно собрав чемодан, Миско переехал с семьей на новое место службы.

Новая застава - все равно что новая жизнь. Начинать нужно с нуля, со знакомства с людьми, границей. Как сложатся отношения с подчиненными? Характеры разные, что ни человек - загадка. Приглядывайся, изучай.

Но пришлось начинать с другого: в тылу участка перевернулась колхозная машина с людьми.

…Еще издалека Миско увидел перевернутый колесами вверх грузовик, разбросанные молочные бидоны, разбитые борта, щепу, а когда ближе подъехал:- раненых. Первым бросился в глаза мальчик с закрытыми глазами. Тоненькая струйка крови стекала от виска к подбородку.

Он выскочил из машины, бросился к мальчику, бережно взял его на руки и отнес на сиденье «газика».

- В районную больницу! Быстро! - приказал он шоферу.

Рядом с ребенком посадил пограничника, посмотрел вслед удаляющейся машине и горестно покачал головой - мальчик был плох. Точно так много лет назад по пути в школу был сбит машиной родной брат. Точно так он, безвольный и недвижимый, лежал на дороге. Нелепая и жестокая смерть…

Потом, когда грузовик поставили на колеса, собрали разбросанные бидоны, а люди немного пришли в себя, колхозники, прибывшие к месту аварии, обступили старшего лейтенанта, благодарили, каждый старался пожать ему руку, а старая колхозница в фартуке даже за плечи обняла,

- Дай тебе бог счастья, сынок,- пожелала она.

Стало жарко глазам под очками. Миско не снимал их. Ему было неловко от избыточного внимания, от слов похвалы, казавшейся незаслуженной, потому что он и его солдаты просто исполняли человеческий долг. Вот с этого началась служба на новом месте. С той поры минуло всего лишь полгода, а старший лейтенант чувствует здесь себя так, словно давным-давно живет по соседству с колхозниками, не просто как сосед - ближе, роднее.

Говорят, новая метла чище метет. Может, пословица эта и справедлива.

Но Миско не демонстрировал на новой заставе каких-то своих особых методов воспитания, оставался самим собой и службу начал ровно, спокойно, что, видно, понравилось людям.

Приглядывались к нему, присматривался он. Пытался понять, почему его предшественник развалил дело - почти небывалый случай в пограничных войсках, почему тот наталкивался на молчаливое сопротивление солдат, почему сам был неровен в отношениях с ними и груб? И наконец, почему не мог своим командирским авторитетом поддерживать в подразделении уставные порядки?… Многое приходило на ум, всякое в голову лезло. В одном Миско был убежден твердо: если лишь слепо выполнять букву устава, быть формалистом - на этом далеко не уедешь. С предшественником так и случилось.

На память пришла фраза, невзначай брошенная солдатом: «Дело не в уставе, а в том, как подходить к нему!»

Грамотные нынче пошли солдаты.

Устав… В нем вся жизнь военного человека. Расписана до мелочей. Подъем, отбой. Служба. За проступок - наказание. За усердие - поощрение. За геройство - награда. Все предусмотрено, все имеет свои измерения. Выходит, и думать не нужно? Живи, командир, за уставом, как за каменной стеной.

Миско, конечно, уважал уставы и наставления, строго выполнял их сам и того же требовал от подчиненных. Но знал: механическое выполнение уставных правил - формальность. Нужно и душу вкладывать, молодого задора и огонька добавлять, видя в уставах высшую человеческую справедливость, синтез воинской мудрости и боевого опыта…

Все дело в том, какой ты человек, начальник заставы, как оцениваешь явления, какие горизонты раздвигаешь перед людьми, какие ставишь задачи. Вот так, товарищ Миско! Здесь, на пограничной заставе, устав начинается с тебя.

…Он только прикоснулся к подушке и сразу уснул, чтобы через четыре часа вскочить и вновь окунуться в дела. Его никто не будил. Научился вставать в нужное время. Был один из будничных дней, такой, как вчера, позавчера и много дней назад. Быстро умывшись под рукомойником и еще быстрее одевшись, старший лейтенант взял в руки фуражку.

- Леня,- окликнула жена.- А завтракать?

- Потом забегу,- ответил он от двери.

А еще через минуту отдавал боевой приказ на охрану границы, выждал, пока наряд отправился по заданному маршруту и скрылся за поворотом. Дел было много, но Миско не проявлял торопливости. Со стороны казалось, будто старший лейтенант «тянет время», проверяя внутренний порядок на заставе, заглядывает в спальни, подолгу осматривает оружие.

Но так лишь казалось. Все было рассчитано до минуты. Ровно без двух семь вошел в канцелярию, успел заглянуть в распорядок дня, и тут постучали в дверь.

- Да, войдите.

Вошли рядовые Стрельцов и Петров, оба в рабочих робах, вытянулись, руки «по швам».

- Прибыли за получением задачи, товарищ старший лейтенант,- доложил Петров.

- Выспались?

- Так точно.

- Позавтракали?

- Нормально, товарищ старший лейтенант.

Парни выглядели хорошо отдохнувшими.

- Вот и отлично! - сказал Миско.- Сегодня на тракторе обработаете левый фланг участка. У мостка в низинке будет трудно, но обязательно сделайте возможное. Вот и вся задача. Поняли?

- Так точно,- ответили вместе.

- Отправляйтесь.

Оба крепенькие, как боровички, солдаты вышли из канцелярии, прошли через двор, а несколько секунд спустя взревел мотором трактор и пошел со двора. Миско был уверен: пограничники выполнят задание на совесть.

Застава - маленький боевой коллектив. Очень важно суметь войти в него, войти в жизнь каждого не напролом, а чтобы тебя туда охотно впустили. Кажется, ему удалось добиться этого. Хотя бы на примере тех же Стрельцова и Петрова. Что движет их действиями? Конечно же чувство долга за порученное дело, стремление видеть родную заставу в числе лучших и - старший лейтенант это угадывал каким-то шестым чувством - стремление не подвести командира.

В душе Миско ощущал чувство неудовлетворенности, ему сдавалось, что дело еще не продвинулось вперед настолько, чтобы можно было самому себе хотя бы сказать: «Вот, наконец, и видны плоды твоих усилий». Но перелом был очевидным, перелом к лучшему - у людей появилось чувство ответственности за честь заставы, они с полной отдачей сил готовились к итоговой проверке.

Даже не выглядывая из окна, Миско знал, что где происходит в эти минуты. На плацу отделение пограничников отрабатывает строевые приемы. На стрельбище сержант Дымочка тренирует отстающих…

Он вышел на плац, постоял немного, наблюдая за ходом занятий.

Тут его помощь была не нужна. Сержант, руководивший занятиями, знал свое дело.

На стрельбище то и дело трещали автоматные очереди, падали, как бы проваливались вниз, грязно-зеленого цвета мишени. Когда пришел на огневой рубеж и осведомился у сержанта о качестве стрельбы, тот коротко, с трудом подавляя довольную улыбку, раздвигавшую ему губы, сказал:

- Нормально, товарищ старший лейтенант.- И тут же сделал замечание солдату, распластавшемуся на огневом рубеже: - Без спешки! Не рвите, времени хватит.

Миско смотрел на ловкие, старательные действия солдат, и сердце полнилось теплотой к ним, чувством уважения. Да, уважения, другого определения этому чувству он не нашел. А сержанту сказал:

- Молодец, товарищ Дымочка! Мне нравится ваша инициатива. Меняйте скорость перемещения мишеней, кто бьет метко - увеличьте дистанцию.

Обратно на заставу возвращался в приподнятом настроении. «Не надо особо привередничать»,- думал он. Дела идут нормально, как привыкли говорить на заставе, будем потихоньку еще лучшего добиваться. В голове зрел план строительства нового, каменного, здания заставы вместо старого, деревянного. Он не сомневался, что такое дело по плечу солдатам. Да и колхоз вызвался помочь кое в чем.

Он уже подходил к заставе, когда неожиданно увидел колхозного бригадира.

- А я только о вас подумал, - признался Миско.

- Не приходите в гости, то хоть думаете,- улыбнулся бригадир.- И то хорошо.

- Все некогда. Но зайду обязательно. В ближайшие дни зайду.

- А строиться когда будете? - спросил бригадир, когда вошли на заставский двор.

- Где-нибудь летом,- ответил Миско.- А вы к нам по делу?

Вошли в канцелярию. Бригадир поставил на стол огромную банку меда.

- Вот… принес вам,- застеснялся он.- Пускай жена с детишками побалуется.

Миско ответил не сразу. Снял с себя шинель и фуражку, повесил на место, протер запотевшие стекла очков. Сейчас он удивительно был похож на сельского учителя на исходе долгого рабочего дня. Близоруко смотрели серые большие глаза, а сходство с учителем как бы подчеркивали движения длинных пальцев, протиравших очки.

- За мед спасибо,- сказал он и, не надевая очков, улыбнулся.- Только у нас говорят: «Мед не сладок, коль ешь один». Давайте вместе отнесем его в столовую. Солдаты рады будут подарку. Милое дело - медок к горячему чаю.

- А верно,- согласился бригадир.- Пойдем.

…Через час Миско встретил в коридоре рядового Савичева, солдата по первому году службы. Взъерошенный, осунувшийся, солдат поджидал офицера. «Ну и тощ»,- подумал старший лейтенант. И тут же себя успокоил: через полгода окрепнет и возмужает, нальется силой.

- Меня ждете, Савичев? - спросил он.

- Так точно,- после паузы ответил солдат, глядя на офицера воспаленными глазами.

«Опять что-то произошло. Или где-то болит,- подумал Миско, пропуская в канцелярию Савичева и входя за ним.- Всегда у него болит. Любит, наверное, отлынивать…»

Но тут же остановил себя. Мягкая покорность, виноватый взгляд воскресили в памяти давний случай.

Выслали однажды Савичева на службу, доверив быть старшим наряда. Надо было дойти до стыка с соседней заставой по нелегкой дороге, ночью. Путь предстоял неблизкий. Шли долго, и на Савичева навалилась усталость, одеревенели ноги. Он позволил себе присесть, чтобы немного передохнуть. И тут же, в доли секунды, мгновенно задремал. Не подоспей младший наряда, кто знает, чем бы окончилось.

Возвратясь со службы, Савичев вот так, как сейчас, молча стоял перед офицером, потупившись, ожидая взыскания.

Тогда можно было наказать строго, чтобы не было повадно другим, даже отправить на гауптвахту. Но Миско от взыскания воздержался. Пускай сам себя судит, решил он. Высшим судом он всегда считал суд собственной совести. И стал с тех пор солдат примерно служить.

И вот - на тебе!

- Нездоровится, Савичев? - спросил мягко.

- Да, товарищ старший лейтенант.

- Не вовремя,- как бы про себя промолвил Миско, размышляя.- Видно, слова эти у него сорвались случайно.- Ладно, болезнь не спрашивает. Отправляйтесь в санчасть. В 13.00 «газик» в отряд пойдет.

- Спасибо, товарищ старший лейтенант,- тихо проговорил солдат.

Миско удивился:

- За что?

- Что поверили… Вот увидите, вернусь, еще лучше стану служить…

День был на исходе. Восьмой час кряду на полосе урчал трактор, и Миско понимал: до окончания работы парни не возвратятся домой, на заставу. И был спокоен. Лишь вызвал старшину и распорядился относительно обеда.

Восьмой час Стрельцов и Петров утюжили контрольно-следовую полосу. Ровный металлический гул отдавался в голове. Петров вел машину и сам себе намечал рубежи: «Дойду до того прогона, а там отдохнем». Но «доходил» до «того» и еще одного прогона, начинал третий, еще…

Потемнела со спины роба. Парень чувствовал, как она прилипла к нему, но работу не прекращал, покуда не увидал спешивший к ним «газик». И раньше, до прибытия на заставу старшего лейтенанта Миско, ребятам приходилось допоздна задерживаться на полосе. Ио обед сюда привезли им впервые.

…И опять урчал трактор, следовал прогон за прогоном, был близок мостик в низинке. Петров остановил машину, спрыгнул на землю, и она чавкнула под ногами. «Старший лейтенант просил,- вспомнил он,- здесь особенно внимательно поработать». После дождей земля здесь была чересчур влажной, выждать бы, пока высохнет. Но старший лейтенант просил…

Дотемна над границей катился гул двигателя.

Чумазые парни быстро умылись, переоделись - старший лейтенант нерях не терпел.

- Ваше приказание выполнено! - доложил Петров, стоя рядом с напарником.- Правда, в низинке не особенно получилось, мокрядь, вода стоит.

У Миско потеплели глаза.

- Подсохнет, еще раз пройдетесь. Правда?

- Так точно, товарищ старший лейтенант. Сделаем, чтоб был порядок.

- Благодарю за работу! - вскинул руку Миско.

Ребята недоуменно переглянулись.

- Я что-нибудь не так сказал? - удивился Миско.

- За работу нас никогда не благодарили,- смущенно отозвался Стрельцов.- Непривычно.

«Привыкайте»,- подумал офицер. Но вслух ничего не сказал.

Когда солдаты ушли, ему вспомнился случай двадцатилетней давности. Тогда ему впервые в жизни сказали «спасибо» за исполненную работу. Было это в детдоме, куда после гибели отца и смерти матери определили их с братом.

…Ему поручили вымыть полы в большой спальне. До этого никогда раньше полы он не мыл, не знал, как это делается. Но принес ведро воды, тряпку, опустился на колени и стал теперь половицу за половицей. Полдня тер, взмок весь, с лица скатывались и шлепались в воду градины пота.

- Ах, какой ты молодец, Леня! - похвалила тогда воспитательница.- Ей богу, молодец! Спасибо тебе.

Он стоял перед нею, вытянув руки вдоль тела, и смотрел счастливыми глазами в лицо воспитательницы. Потом весь день до отбоя чувство счастья не покидало его. Он не переставал удивляться: «Все здесь такое же, как вчера: и стены, и коридоры, и полы, и ребята не изменились. А я какой-то другой. Почему никто не замечает моего состояния?…»

И вот прошло двадцать лет, а он до сих пор помнит то короткое «спасибо». Крепко врезалась в память благодарность доброй и ласковой воспитательницы. Где бы ни был потом - в ремесленном училище, в армии, ка границе ли,- «спасибо» было в его устах похвалой за доброе дело, помогало воспитывать пограничников. Впрочем, пограничником он сам стал всего лишь пять лет назад.

…Пять лет назад он прибыл на заставу, весьма смутно представляя себе специфику службы. В первый же день приезда поднялся пораньше - обещал приехать начальник отряда,- пришел на заставу, а там ни живой души, кроме дежурного. Непривычная тишина вокруг. «А где же люди?» - спросил у дежурного. «Кто на границе, кто отдыхает после службы»,- ответил тот. «А занятия когда?!»

Думал, здесь такие же порядки, как в других частях: с утра - занятия, после обеда - занятия. А тут, оказывается, служба на первом плане.

Пришлось наново все постигать. Миско учился пограничному мастерству у своего начальника заставы Рачкова, не стеснялся спрашивать у сержантов. Но и сам мог кое-чему научить - служба в Советской Армии дала ему многое. Он, например, был отличным стрелком. Еще первый его командир взвода говаривал: «Солдат тогда научится хорошо стрелять, когда у вас брюки на коленках изотрутся».

Миско не жалел коленей. В тот же год на проверке застава Рачкова получила за стрельбу высшую оценку.

И все- таки он тогда неуверенно себя чувствовал на границе, многого не понимал, трудно давалась та самая пограничная специфика, над которой он вначале лишь посмеивался в душе -дескать, какая уж там специфика?! Оказывается, была она, сложная, многогранная. Незаметная каждодневная работа требовала усиленного внимания к кажущимся мелочам…

Теперь, пять лет спустя, Миско понимал, что, впервые надев фуражку с зеленой тульей, он, тогда младший лейтенант, еще не стал пограничником. Он стал им потом, научившись воспитывать в людях уважение к службе и ответственность за порученное дело. Не просто заученно, автоматически исполнять обязанности, а исполнять с любовью и с огоньком. Апатия, равнодушие пугают его и сейчас гораздо больше, чем дисциплинарный проступок.

Он еще сейчас не знает, как у него пойдут дела дальше - это зависит и от него, и от офицеров, его помощников, и от солдат. Видимые успехи пока не давали оснований для особых восторгов. В одном лишь была твердая убежденность: его приняли на новой заставе, коллектив верит в своего командира.

…Теперь старший лейтенант Миско, пожалуй, догадывался, почему именно его послали начальником на эту заставу.

МИКОЛА РАКИТНЫЙ

ВСТРЕЧА

Рассказ

Это были обычные практические занятия.

На заставе такие занятия проводились регулярно, и теперь капитан Лагутин был вполне уверен, что ему ни перед кем - ни за себя, ни за своих подчиненных - краснеть не придется. Да что краснеть! Взять хотя бы сержанта Гимаева. Он, Лагутин, даже хотел вот что сделать: вывести на занятия самое, на его взгляд, малоопытное отделение. Но в последний момент мысль его остановилась на отделении сержанта Гимаева. Из штаба погранотряда сообщили, что на заставу выехал проверяющий из Москвы. И хотя в штабе знали, что проверяющий едет не к кому-нибудь иному, а к Лагутину, все же сочли необходимым предупредить его.

Это было всего два часа назад. А сейчас они, начзаставы Лагутин и проверяющий, моложавый, ловко сложенный генерал (капитану и в голову не приходило, что к нему может нагрянуть генерал),- стояли на высокой, оснеженной, с тремя соснами горе, откуда все видно было, как на ладони. На условно обозначенной границе, проходящей по старому, давно уже не езженному шляху, вот-вот должны были показаться «нарушители», а за ними - «пограничный наряд».

Стоял тихий, безветренный мартовский день. Ночью слегка натрусило свежим снежком, и теперь он, словно радуясь тому, что лег на землю, весело искрился на солнце. Вокруг не слышно было ни звуков, ни шорохов. Только откуда-то из поселка время от времени доносился звон кузнечного молота, еще больше подчеркивавший молчаливость зимнего дня.

«Что- то медлишь, Гимаев»,-подумал Лагутин. Раз за разом он поднимал бинокль и подолгу глядел на шлях, на котором никто не показывался.

Генерал, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед.

- Вы давно на границе, капитан?

Лагутин насторожился, но тут же отрапортовал:

- Пятый год, товарищ генерал.

- Родом откуда?

- С юга, из Пятигорска.

- Там уже весна…

- Весна, товарищ генерал.

- Пятигорск!… Гора Машук. Лермонтов…- Генерал нагнулся, взял горсть снега и начал лепить снежок.- Давно хотел побывать там, проехать по Военно-Грузинской дороге… Со школьных лет еще… Не выпадает… Был в Софии, Берлине, Мукдене, даже в Токио! А вот Кавказ…

- Бывать не довелось?

- Да… Ваши люди, капитан! ~ Генерал бросил снежок и взял у Лагутина бинокль.

Генерал не ошибся. Трое пограничников, переодетые в гражданское, пробирались через молодой березник к шляху. Начзаставы Лагутин даже и без бинокля мог в каждом из них узнать своих ребят. Но по тому, как они делали короткие перебежки, прятались за пни и, оглядевшись, двигались дальше к границе, у Лагутина поднималось то острое, давно знакомое ему чувство, которое испытывал он при каждом настоящем нарушении границы.

Ему хотелось побыстрее увидеть свой пограничный наряд, который бы принял самые решительные меры по задержанию нарушителей.

Но «нарушители» уже были почти на «границе». Когда последний из них, пригибаясь, пулей перелетел через шлях и упал в снег, генерал засмеялся:

- Чистая работа!…

Как было правильно понять эти слова и смех генерала? В них, как показалось Лагутину, кроме похвалы была и насмешка: что ж, считай, что «граница» уже нарушена. А где же твой наряд, капитан? Не вижу!… Лагутин промолчал. Сделал вид, что этого не заметил. Он знал, что «наряд» давно с «нарушителей» не сводит глаз, и то, что проверяющий покуда не замечает его, Лагутина даже радовало.

- Маневр, товарищ генерал,- наконец сказал капитан.- Маневр при групповом нарушении. Если нарушители идут группой, они, безусловно, вооружены. Поэтому лучше всего выводить их ка открытое место и… действовать. Вот так и с этими - дальше вон той просеки им не пройти…

Генерал направил бинокль в ту сторону, куда показал начзаставы. За шляхом, между зарослями и густым молодым сосняком, неширокой полосой проходило поле. Оно, как раз поперек, пересекало дорогу «нарушителям», которые, сойдясь, были уже на выходе из кустарника и, видно, советовались, как им перескочить это открытое опасное место.

Где же пограничники? Отведя взгляд от «нарушителей», генерал повел биноклем в сторону и вдруг сделал шаг вперед. Возле кустарника, слева, он заметил белую в маскхалате фигуру. Короткими рассчитанными скачками она передвигалась от куста к кусту, на открытых местах зарывалась в снег и спустя мгновение показывалась уже в совершенно другом месте.

- Настоящий пограничник! Пошел наперерез. По-пластунски… Вы замечаете, капитан? - Генерал, не отрывая взгляда от пограничника, передал бинокль Лагутину. На возбужденном лице его светилась скупая довольная улыбка.

Пограничник, почти сливаясь со снегом и оставляя за собой глубокий след, полз уже через поле к густому сосняку.

- Ефрейтор Рудницкий,- сообщил Лагутин.

- Как вы сказали? Рудницкий?

- Ефрейтор Рудницкий, товарищ генерал.

- Знакомая фамилия. Рудницкий…

В этот момент пошли «нарушители». Видно, не особенно надеясь на глухую тишину сосняка, который одновременно был и спасением им, и самым удобным местом для засады пограничников, они, двое вместе - третий пока оставался в кустарнике,- оглядываясь, торопливо направились через поле. Когда до леса оставались уже считанные шаги, «нарушители» не выдержали и бросились бежать. Казалось, одна минута - и все они спрячутся в лесу. Но в это время навстречу им стремительно выскочили два пограничника, держа наготове оружие…

Двое сдались. Что касается третьего - тот, ища спасения, попытался повернуть обратно в кусты, но и ему не повезло: перед ним: будто из-под земли выросла кряжистая фигура сержанта Гимаева.

Все было кончено.

Лагутин знал, что скажет генерал. Он посматривал на своих пограничников, которые все вместе, и «нарушители» и «наряд», строем уже шли к горе, и втайне следил за лицом проверяющего.

Генерал был доволен.

- Значит, выводить на открытое место? - сказал он и улыбнулся, видно, находясь еще под впечатлением увиденного.

- Так подсказывает опыт, товарищ генерал,- ответил Лагутин.

- Отлично, отлично действовали. Одни и другие… Главное - школа. Чувствуется настоящая школа погранслужбы. Молодцы ребята!…

Генерал сказал то же самое и пограничникам, когда они поднялись на гору и стояли перед ним в молчаливом строю. Молодые, раскрасневшиеся и возбужденные, они будто были недовольны тем, что занятия окончились так быстро. Обычно после занятий был разбор. Его всегда проводили или Гимаев, или сам начзаставы. На этом разборе уже теоретически разрабатывались отдельные приемы перебежек, маскировки, применения оружия… И если получалась какая-нибудь мелкая, даже незначительная ошибка, допущенная на занятиях, все повторялось…

Сейчас же перед строем стоял генерал. Он говорил об особенностях пограничной службы, о той большой и ответственной миссии, которая поручена им, пограничникам, по охране рубежей советской Родины.

- Вы, пограничники, передние на переднем крае. Вы - бессменный часовой нашей земли,- закончил генерал.

И когда за отличную службу он объявил пограничникам благодарность, строй, словно это было не отделение, а рота в полном составе, откликнулся:

- Служим Советскому Союзу!

Дальше были те законные минуты, которые на солдатском языке называются - перекур. Ясный погожий день настраивал солдат на веселые шутки, подталкивал схватиться и покачаться по снегу, но присутствие генерала не позволяло этого.

- А за вами я следил, товарищ ефрейтор,- сказал генерал, подойдя к рослому, белобровому пограничнику.- Вы идете под снегом все равно, как крот. Да куда там крот!…

Это был ефрейтор Рудницкий. Он только что собирался закурить. Не успев спрятать портсигар, он моментально вытянулся, но генерал дал рукой знак - держаться вольно.

- Под снегом - можно, товарищ генерал,- ответил ефрейтор.- Летом в этом отношении хуже. Остается кроту только позавидовать…

Генерал засмеялся. Достав «Казбек», он угостил сначала Лагутина, потом поднес пограничнику:

- Угощайтесь. Бы что курите - «Спорт», «Ракету»?

- Армейские, товарищ генерал.

Пограничник, прежде чем взять папиросу, поблагодарил и в тот момент, когда генерал угощал других, преподнес ему свой блестящий, с подковой портсигар:

- Попробуйте моего, товарищ генерал. «Самсун». Доморощенный. Почти то же самое, что и «Золотое руно»…

Лагутину это не понравилось. Он слегка поморщился и, ссунув на переносье брови, покивал головой.

- «Самсун», говорите? Ну, если «самсун» и притом - доморощенный… - и генерал улыбнулся.- Надо, надо попробовать… Вы что, у себя на заставе его выращиваете?…

Это была шутка, и пограничники сдержанно засмеялись.

- Из дому, товарищ генерал. Отцовский подарочек.

И в то время, когда генерал начал скручивать цигарку, ефрейтор рассказал, почему его отец накануне каждого торжественного праздника считает своим долгом прислать ему этого табаку.

- Вместе воевали, товарищ генерал. И ни с кем-нибудь, а с матерью и ее пережитками… Достал было батя у одного селекционера семена. Вот этого самого «самсуна». Ну и там, где мать собиралась посадить капусту, посеял табак. Хороший табак удался! Чистое золото!… Распробовал, и на другой год вовсе мать на огород не пустил. «Это,- заявил,- мой опытный участок! И, пожалуйста, не лезь сюда со своими редьками да укропами. Этого добра и так хватает…» Ох, и война была. А теперь в деревне иного сорта и не знают, «самсун», и все тут.

- А ничего, ничего,- после двух-трех затяжек сказал генерал.- Недаром воевали.

Щелкнув крышкой портсигара, он протянул его хозяину, но потом вдруг задержал. Брови его поползли вверх, а на лице отразилось волнение. Это был его портсигар. Портсигар генерала.

- Ваша фамилия - Рудницкий? - спросил генерал у пограничника.

- Так точно, товарищ генерал,- ответил ефрейтор.

- Сын Степана Даниловича?

- Сын Степана Даниловича.

Генерал крепко пожал ефрейтору руку и повернулся к начальнику заставы:

- Ваш пограничник, капитан, помогал отцу воевать за «самсун». А мы с его отцом для того, чтоб счастливо жили советские люди, чтоб разводили на земле лучшие сорта табака, и не только табака, вместе отстаивали нашу Родину…

Лицо генерала стало серьезным. Взгляд его сухих суровых глаз прошел через границу и остановился на далекой, синеющей на горизонте полоске леса. Словно выхваченный отсветом молнии в ночи, перед ним встал один из весенних дней последнего года войны, где-то под Висбаденом…

Бой за высоту 315 идет третьи сутки. Враг, поливая из дзотов перекрестным огнем, не дает поднять голову. Два солдата один за другим идут на подавление огневой точки и погибают на глазах. Идет третий… Четвертый… Ничего не получается… Перед полковником Сидориным появляется вспотевший, обросший щетиной солдат. Капли пота скатываются по щекам, собираются на бороде, дрожат и падают. Солдатская варежка крепко проходится по лицу, поправляет шапку-ушанку: «Разрешите мне, товарищ полковник?» Сидорин отворачивается и безнадежно машет рукой. «Разрешите…» - слышит он вторично голос солдата… «Отставить, гвардии рядовой Рудницкий!» Но этого приказа Рудницкий не слышит. Он уже на пути к вражескому дзоту. Сотни глаз следят за каждым его движением. Шесть-восемь раз падает он убитым, но стоит дзоту на минуту замолчать, как солдат оживает и ползет вперед. «Герой!… Герой…» - шепчет про себя Сидорин. Дзот уже близко. Десять, пять, три метра… Последний прыжок - и Рудницкий, обессиленный, приваливается к стенке дзота. Где-то в глубине слышится глухой взрыв. Из амбразуры, будто из печной трубы, валит густой дым…

Высота 315 была взята. Рудницкий в тот же день был представлен к награждению, а полковник Сидорин подарил ему свой портсигар.

Об этом героическом подвиге Рудницкого генерал рассказал пограничникам.

- Очень кстати, что вам довелось служить на границе,- сказал генерал Рудницкому-сыну.- В этом большой смысл…- И вернул портсигар.

Каждому пограничнику хотелось подержать портсигар в руках, и кто только не держал его,- не мог не заметить над символичной подковой на нем тонкую работу ювелира: «Гвардии рядовому Степану Даниловичу Рудницкому от полковника Сидорина».

- Будете писать,- сказал Рудницкому генерал,- передавайте гвардейцу привет. Привет от полковника Сидорина!

- От полковника? От генерала!…- сказал сержант Гимаев.

- Привет от генерала! - улыбнувшись, согласился Сидорин.

… Отделение сержанта Гимаева идет на заставу. Ефрейтор Рудницкий - впереди. На свежем снегу отчетливый след прошедшей легковой автомашины. Только что, попрощавшись, проехал генерал. «Как это он сказал про нас, пограничников? «Бессменный часовой наряд армии-победительницы…»

Отец его, Степан Рудницкий, когда узнал, что он, его сын Андрей, попал служить на границу, писал в письме: «В строю главное - равнение, не сбиваться с шага. А если тебе поручено охранять рубежи нашей дорогой Родины - охраняй. Знай: ты днем и ночью на переднем крае…»

Вспомнив эти слова из отцовского письма, пограничник Рудницкий почувствовал, как у него чаще забилось сердце.

Ему стало очень приятно, что его отец, заведующий птицефермой, думает об обороне своей Отчизны так же, как и генерал.

АНАТОЛИЙ МИЛЯВСКИЙ

РАДИОГРАММА

Рассказ

Рано утром Горчаков отвез жену в родильный дом.

Он долго стоял в приемной, от нечего делать разглядывая кафельные стены и дверь, за которой скрылась его Люда. В маленькое окошечко сухорукий санитар принимал передачи: узелки и сетки с яблоками, кефиром, виноградным соком. Лицо у санитара было серьезное, исполненное достоинства и строгости.

Горчаков снял фуражку и расстегнул крючок офицерского кителя. Он решил ждать хоть до ночи. На корабле за него остался помощник, старший лейтенант Доскаль, парень надежный. Ничего особенного на сегодня не предвиделось. В крайнем случае Доскаль даст знать.

Он покосился по сторонам: сесть было не на что. Две табуретки были заняты и, видимо, прочно. На одной сидел молодой носатый парень в очках, нервно теребя в руках свернутую трубкой газету, на другой устроилась дородная женщина с высокой прической и надменным взглядом.

Горчаков вздохнул и посмотрел в окно на чахлые акации больничного дворика.

Ребенка они ждали давно, с тайной надеждой людей, уже однажды обманутых судьбой. Три года назад, когда Горчаков еще служил на Курилах, у Люды случились преждевременные роды. Ребенка спасти не удалось.

Горчакову тогда казалось, что все кончено. Когда он увидел жену, выходящую из дверей больничного отделения, похудевшую и осунувшуюся, со скорбными, словно остановившимися глазами, судорога прошла по его лицу, и он чуть не разрыдался. Она положила руку ему на плечо:

- Ничего, Сережа, ничего…

Она его утешала!

Даже сейчас, вспомнив об этом, он почувствовал, как сердце заныло. Только бы теперь все обошлось хорошо. Ведь как все просто у других.

Как она сейчас там, одна, наедине со страхом и болью, такая маленькая в длинном больничном халате. Он с острой нежностью вспоминал ее худенькое лицо с мальчишеской стрижкой, быструю улыбку, привычку слегка шепелявить. Она молодчина, его Люда, смелая маленькая женщина. Ей тогда прямо сказали, что новая беременность - большой риск. Но она решилась и уговорила его. Она знала, как он хочет сына.

Потянуло закурить. Он вышел во дворик, выщелкнул из пачки сигарету, жадно затянулся.

Кто- то кашлянул за его спиной. Он обернулся и увидел красное от загара лицо матроса Лысых. Бескозырка лихо сидела на его круглой голове. Он старался сдерживать дыхание, но грудь под тельняшкой тяжело ходила: видимо, бежал.

- Товарищ командир, просят на корабль.

Едва увидев Лысых, Горчаков уже понял, что предстоит. Но спросил все-таки:

- Что там еще?

- Срочный выход в море, товарищ командир.

Он взял донесение, прочел его, молча спрятал в карман. Поглубже натянув фуражку, с тоской оглядел больничное крыльцо, окна с марлевыми занавесками и быстро зашагал прочь. Лысых едва поспевал за ним, придерживая бескозырку.

Горчаков еще издали отыскал глазами свой маленький корабль, приткнувшийся у стенки среди более рослых сторожевиков.

Вся команда уже была выстроена вдоль борта. Чехлы на бескозырках сверкали первозданной белизной. Горчаков невольно усмехнулся этому нехитрому фокусу: чехол стирался перед построением и тут же, еще влажным, натягивался на околыш - никакая глажка не давала такой яркости и белизны. Он в свое время научился этому в училище, и, видимо, этот секрет был известен не только ему.

Сейчас он и мог видеть всю команду рядом - всех шестнадцать человек, отсутствовали механик и вахтенный моторист. На суденышке не было такого места, где их можно было собрать всех вместе, разве что на палубе. Но во время хода на палубе находиться не полагалось.

Сейчас они стояли по ранжиру, в одинаковой «форме раз» и, вытянувшись, смотрели на него. Он, подходя, пробежал глазами всю шеренгу, от рослого Ткаченко до маленького крепыша Копытько. Все были на месте - сигнальщики, гидроакустики, комендоры, радиометристы. Его ребята, его команда.

- Смирно! - Доскаль шагнул навстречу, забарабанил слова рапорта.

- Вольно,- сказал Горчаков,- по местам стоять.

Палуба заполнилась звонким, рассыпчатым грохотом ног.

Доскаль подошел. От него пахло одеколоном.

- Как там? - спросил.

Горчаков махнул рукой.

- Все будет в порядке, Сергей Николаевич…

Оказывается, Доскаль уже позаботился. Оперативным заступил их общий друг Трибрат. Обещал держать железно связь, сообщать все важное о состоянии Люды.

Горчаков благодарно стиснул ему руку. Они служили вместе всего несколько месяцев, но он не представлял себе кого-нибудь другого на месте Андрея Доскаля. Сейчас широкое веснушчатое лицо помощника вызывало у него нежность. Он отвернулся, чтобы не выдать себя.

- Воду сменили? - спросил.

- Полностью.

- Как с аккумуляторами для третьего?

- Порядок.

- Новую лоцию взяли в штабе?

- Вырвал, Сергей Николаевич, Всего шесть получили. Другим не досталось.

Впрочем, все это можно было и не спрашивать, Он знал, что Доскаль ничего не забудет.

- Ладно, двинули помаленьку.

Никто не провожал их, когда они отходили от стенки. Только дежурный по пирсу равнодушно помахал растопыренной пятерней. С большого плавкрана смотрели матросы в оранжевых спасательных жилетах. Вода была в радужных разводах от мазута.

Оки осторожно шли к выходу в море, лавируя среди кораблей, В бухте было тесно. Гремели динамики, заглушая резкие крики чаек.

Наконец они вышли к узкому горлу бухты, где стояли заградительные боны, и чуть-чуть прибавили ходу. Выветренные веками серо-коричневые утесы с древней сторожевой башней, видевшие, наверное, и римские триремы, и венецианские галеры, равнодушно смотрели на маленький верткий корабль.

Горчаков прошел в рубку. Там уже сидел на своем месте командир БМ4-5, а проще говоря - главный механик, старший лейтенант Цукадзе. Перед ним лежал номер английского технического журнала. Цукадзе поднял на Горчакова свои маслянисто-черные глаза:

- Что говорит медицина?

- Медицина безмолвствует,- в тон ему ответил Горчаков,

- Природе мешать не надо,- изрек Цукадзе и углубился в журнал. Он был убежденным холостяком, и все волнения Горчакова представлялись ему несущественными.

- Сергей Николаевич, я все-таки сделал отсекатель для маслопомпы,- сказал немного погодя.- Вроде получилось.

Он возился с этим отсекателем уже месяц. Корабль был новый, экспериментальный, и Цукадзе считал необходимым внести свою лепту в технический прогресс. Он втянул в это дело уже кое-кого из команды. Во всяком случае с одним из мотористов он частенько шушукался над тетрадкой.

- Добро, - сказал Горчаков.

Корабль уже вышел из бухты. Их окружала чистая темно-зеленая вода.

Горчаков наклонился к мегафону:

- Покинуть палубу.

Захлопнулись лючки, опустела палуба, выкрашенная серо-стальной шаровой краской. Только спаренные стволы скорострельной кормовой пушки одиноко смотрели в небо. Цукадзе закрыл журнал, руки легли на рукоятки секторов двигателей. Лицо стало напряженным и жестким. В рубку вошел Доскаль, встал за вращающимся креслом Горчакова.

- Полный…

Заревел, завыл двигатель. Облачко голубоватого дыма вспучилось и сейчас же пропало, унесенное ветром. Широкая и длинная пенная река возникла за кормой. Задрожал, содрогаясь, жестяной флажок на мачте.

Подпрыгивая, словно летающая рыба, несся корабль навстречу открытой синеве горизонта. Берега уходили назад, сглаживались резкие горные складки, одевались дымчатой синевой. Две чайки, летевшие за ними от самой базы, отстали, хрипло крича вдогонку, заваливаясь на крыло.

Горчаков наслаждался скоростью. Он только один раз на заводской акватории видел свой корабль со стороны во время хода. У него тогда захватило дыхание от волнения. Он влюбился сразу и бесповоротно. Он прощал своему кораблю и крошечные тесные каюты, и узкие лючки, и слишком легкий корпус.

- Сколько? - спросил Доскаль.

- Пятьдесят три узла,- ответил Цукадзе.

Да, такую скоростенку ему бы тогда на Курилах: не ушла бы от него та, трижды клятая японская шхуна. Он застал ее за ловом почти у самого берега, навел прожектор, увидел, как заметались по палубе низкорослые фигуры, что-то крича и рубя якорные концы. И сразу взревел на шхуне мотор, и она, прыгнув вперед, стала уходить, как от стоячего, от его старенького сторожевика.

Вспомнил, как он скрипел зубами от бессильной ярости, видя, что расплывается в тумане черное пятно шхуны и затихает, как в вате, скороговорка мотора.

Нет, теперь от него так просто не уйдешь, как не ушла эта нахальная фелюга с мощным мотором. Она, видимо, считала себя уже в безопасности. Он был от нее за пятьдесят миль, пошел на перехват и догнал у самой «нейтралки». Так-то!

…- Товарищ капитан-лейтенант, впереди бочка, расстояние два кабельтовых,- доложил сигнальщик.

Они точно вышли в квадрат. Доскаль, прокладывавший курс, подмигнул за спиной Горчакова: мол, знай наших.

Подошли к бочке. Лениво слетели с нее несколько грузных чаек. Сигнальщик умоляюще посмотрел на старпома, тот - на Горчакова. Горчаков усмехнулся:

- Валяй!

Это было любимое развлечение команды. Сигнальщик быстро скинул с себя робу и через невысокий леер ласточкой нырнул в воду. Через минуту он уже сидел верхом на бочке, закрепляя конец, и блаженно улыбался.

Они были на месте. Теперь предстояло долгие часы вести наблюдение, болтаясь на море, как щепка. Горчаков вздохнул. Он терпеть не мог таких заданий. Он слишком ревниво относился к своему кораблю. Его дело - активный поиск, скорость, перехват. Но ничего не сделаешь, задание есть задание.

…На корабле уже шла неторопливая, раз навсегда налаженная, работа. Он сам налаживал эту работу и теперь с гордостью следил, как уверенно и четко действуют все на своих местах. Мягко рокотал запасной движок. Подняли на талях и опустили в воду тяжелую рыбину акустического снаряда. Теперь гидроакустик Зинченко сидел в наушниках, с терпеливым и немного скорбным выражением лица вылавливая далекие подводные шумы.

Горчаков взглянул в сторону берега. Контуры его чуть угадывались, расплывчато голубели. Всего каких-нибудь два часа прошло с тех пор, как он покинул больничный дворик. Наверное, еще сидят в приемной на табуретках тот парень и дородная женщина! А он уже за сотню миль от них, в море.

Как там сейчас Люда? Он представил себе, как она в душной палате кусает губы, сдерживая крик, и у него снова заныло сердце. Почему до сих пор нет ничего от Трибрата?

Он вдруг вспомнил, как они впервые встретились с Людой. Он тогда учился в Ленинграде в училище на последнем курсе. Этот день перед увольнением выдался на редкость несчастливым - не пришло письмо от матери, он получил тройку по электротехнике и поссорился со своим помкомвзвода. Он вышел из проходной, чувствуя себя несчастным и одиноким. Товарищи в наглаженных форменках с училищными шевронами на рукавах, в лихо надвинутых мичманках громко смеялись, сговаривались идти в кино, потом в соседний парк на танцы. Он неожиданно откололся от всех, сел на троллейбус, поехал в центр, в Русский музей. Его потянуло к тишине, к строгой красоте картин, запаху старого лака, жужжанию невидимых вентиляторов. Оставалось два часа до закрытия, залы были почти пусты, дежурные подремывали на своих стульях.

Он обратил на нее внимание только потому, что в этом зале, кроме них, никого не было. Она переходила от картины к картине, что-то помечая в тетрадке. «Учителка», - решил он насмешливо. Он не удивился бы, увидев на ней очки. Но очков не было. Голубые глаза глянули на него сдержанно, но дружелюбно. Опытным мужским взглядом он отметил крепкие, стройные ноги в туго натянутых чулках, серый шерстяной костюм не подчеркивал, но и не скрывал линии тела. Она была коротко подстрижена, и это придавало ей какой-то независимый вид. Но вместе с тем в той тщательности, с которой она разглядывала картины, в некоторой скованности движений угадывалась провинциальная, не ленинградская прописка.

Она остановилась возле картины «Девятый вал». Он тоже подошел и стал смотреть. Это была его любимая картина. Краешком глаза он видел ее строгий профиль и руку, сжимавшую свернутую трубкой тетрадку.

- Какое фантастическое освещение,- неожиданно раздался ее голос,- не правда ли? Интересно, вот вы - моряк, видели такое?

Он невольно покраснел. Он не был робок с девушками и знал, как вести разговор. Но сейчас ему почему-то захотелось, чтобы она не подумала о нем, как о развязном фатоватом мореходе.

Он лихорадочно подыскивал слова, но не найдя их, сказал отрывисто:

- Я не очень в этом разбираюсь, но, по-моему, это здорово.

Она сухо кивнула, словно посвящая его в рыцари, а он подумал, что сказал в общем-то ерунду и замолчал. Они по-прежнему стояли рядом и смотрели на картину. Тонкая ниточка разговора опасно провисла, готовая порваться. Но их выручила дежурная.

- Закрываем, завтра досмотрите, товарищи молодожены.

Они переглянулись, покраснели и вдруг прыснули.

Вышли из музея вместе. Был обычный дождливый ленинградский вечер. Крепко пахло сырой землей в парках. Зыбкие огни первых фонарей отражались в Неве. Они шли и разговаривали, словно были знакомы уже давно. Он узнал, что она учится в Новгороде в пединституте на филологическом и что сегодня у нее «окно» и она специально приехала в Русский музей, а завтра рано утром уедет обратно.

Уже потом он не раз думал - как велика цена случайности: не приди он в этот день в музей, они никогда бы не встретились.

Они поженились перед самым распределением. Он получил назначение на Курилы.

Они пробыли на Курилах шесть лет. Мерзли сначала в деревянном японском домике, потом переселились в двухэтажное офицерское общежитие. Только на третий год она стала работать по специальности, в интернате, всего шесть часов в неделю, мизер для филолога, окончившего институт с отличием. Но она не унывала, находила себе работу, вела литературный кружок в Доме офицеров, заставила Горчакова заниматься английским языком, правила его отчеты и докладные записки. «Боже мой, что за дикие слова: «плавкран», «бербаза», это же насилие над языком». Он, улыбаясь отбивался: «По-твоему, «педсовет» лучше? Привыкли, и все…»

Только один раз он видел ее плачущей. Она получила письмо от подруги и, вкось разорвав конверт, читала его за столом. Потом сказала странным безжизненным голосом: «Боже мой, это ничтожество, Валька Тархова, в аспирантуре». И он увидел на глазах ее слезы. Они капали, капали прямо на бумагу, а она сидела неестественно прямо, словно эти слезы были не ее, а чьи-то чужие. Но это было один раз…

Нет, она была у него молодчина. Настоящая офицерская жена. Порой ему казалось невероятным, что она вышла замуж за него, такого обыкновенного и, по его мнению, скучноватого человека. Он ревновал ее к молодым офицерам на вечерах самодеятельности и сам потом смеялся над этим…

- Жарко будет сегодня…

Голос Доскаля вернул его к действительности. Он кивнул. Да, помощник прав, сегодня будет знойный день, Горчаков видел это по белесовато-голубому небу и сизой дымке над берегом. Уже сейчас все норовят пройти по палубе с наветренной стороны, где на металле лежит тень от рубки. Часам к двум все раскалится, в отсеках будет душно, как в сушильном шкафу. И никуда не уйдешь - вахта.

- В четырнадцать ноль-ноль - команда купаться.

- Есть.

Горчаков посмотрел на чистую, бутылочного цвета воду. В прошлом году они с Людой так и не побывали в отпуске из-за переезда. И этот год тоже не придется…

В два часа дня термометр показывал тридцать четыре градуса в тени. Тень от рубки съежилась наполовину, и в ней могли уместиться не более двух человек. Море словно подернулось масляной пленкой. Глаза болели от ярких солнечных бликов. Пустынный горизонт наводил тоску.

Наступила самая нудная пора. Береговые заставы молчали. База запросила обстановку и тоже умолкла. Лениво покачивался на мертвой зыби маленький дозорный корабль.

Прошли мористее танкер «Туркменистан» и самоходная баржа, на сигналы ответили правильно. Занервничал было рыбацкий траулер - давал позывные - но ничего, разобрались, получил внушение, пошел своим курсом. Час назад услышал акустик винты подводной лодки - оказалась наша, обменялись приветствиями, пожелали удачного плавания. И снова пустынно море, только солнце жарит сверху.

Горчаков вошел в рубку, снял фуражку. Вытер вспотевший лоб, взял вахтенный журнал. Можно было часок подремать в каюте, но он знал, что все равно не уснет. Час назад пришла радиограмма от Трибрата. «Ничего нового, состояние удовлетворительное». И сердце у него снова заныло. Пуще всего он боялся этих слов «нормальное», «удовлетворительное». Доктора - они никогда не скажут правду. Скажут «состояние удовлетворительное». Гуманисты, черт бы их побрал! Прошлый раз тоже все было «в пределах нормы». И он тоже был в море, как сегодня. Прямо наваждение какое-то. Стоп, хватит, нужно взять себя в руки.

Он повернулся в своем вращающемся кресле и стал смотреть, как возится с автопрокладчиком курса штурманский электрик Анатолий Лядов. Плечи у Лядова могучие, мужские, а губы пухлые, детские, выпятил их, словно играет в какую-то занятную игру, того и гляди высунет кончик языка от старательности.

Горчакова всегда поражало сочетание зрелости и ребячливости у этих молодых парней, служивших на корабле. Детство словно не спешило покинуть их и нет-нет да давало о себе знать. Когда они по тревоге стояли на постах, лица у них были мужские, жесткие и сосредоточенные, вены по-взрослому набухали на руках. Но стоило прозвучать «купальной» команде: «За борт!» - как они превращались в стаю ребятишек, хохотали и дурачились, как школьники.

Он был старше их всего на семь-восемь лет, но чувствовал себя по отношению к ним пожилым, чуть ли не отцом. Он уже был шесть лет женат. Пока человек не женат, он еще не мужчина. Недаром кто-то из плавсостава пустил остроту, что у женатого год службы нужно считать за два.

Он знал, что они между собой зовут его «Седой». Таким он наверное и казался им с обветренным неулыбчивым лицом, с гусиными лапками у глаз и ранней сединой.

Во время ночной вахты он любил иногда тихонько спуститься в кубрик и посмотреть, как они спят. Они смеялись во сне, бормотали, чмокали, и лица у них были добрыми и детскими. Он осторожно поправлял сползшую простыню и оглядывался - не видел ли кто-нибудь случайно.

Пожалуй, он сейчас понял, почему так хочет сына. Может быть и потому, что постоянно перед глазами у него были эти мускулистые юношеские тела, эти молодые, белозубые лица. И он, не отдавая себе в том отчета, мысленно выбирал себе из них сына.

Они были похожи друг на друга и в то же время были все разными.

Вон, к примеру, чистит в холодке картошку Виктор Копытько, корабельный кок - курносый, губастый, с аккуратной челочкой. Сидит на ящике из-под галет, под очистки приспособил тазик - ни одна картофельная шкурка не упадет на палубу. Прилежный, улыбчивый, хозяйственный (повезет какой-нибудь девахе!). В камбузе у него все блестит. С ним никогда никаких хлопот, исполнителен, радушен.

А вот выглянул из своей рубки радист Ткаченко, Красив Боря Ткаченко! Густые черные брови изломаны, как крыло чайки, карие мерцающие глаза, густые ресницы, нос с хищной горбинкой - от таких лиц трудно оторваться. Вспыльчив, обидчив хуже девушки. Самолюбив, как дьявол. Дело свое делает уверенно-небрежно, хватает все с полуслова, но нет в нем той требовательной усидчивости, которая необходима радисту. С ним еще придется повозиться, в трудную минуту могут подвести нервы.

Вон нацелил на берег бинокль сигнальщик Слава Лысых. С виду посмотришь - спокойное, скуластое лицо, юношеские прыщи еще держатся кое-где, бриться начал, видно, недавно. Ох, не просто было с тобой, Слава, не просто. Уже в учебном отряде заслужил славу разгильдяя - нагрубил начальству, дважды сидел на гауптвахте за самоволку. Когда формировали судовые команды, все командиры открещивались от него и руками и ногами - кому охота тащить такой балласт в море? И озлобился Лысых, опустил руки и уже не вылезал из штрафников - семь бед один ответ. Что заставило тогда Горчакова вопреки мнению командиров взять его в команду? Может быть, тот взгляд, который он поймал у сбычившегося, насупленного парня - взгляд, который резанул его по сердцу своей беззащитной юношеской горечью. А может быть вспомнил свою собственную биографию - у него ведь тоже был характер не из легких.

Он не ошибся - Лысых не подвел его ни разу. На последних учениях получил благодарность от маршала. Правда, по-прежнему был замкнут, друзей не заводил. Ничего, Слава, оттаешь помаленьку…

В рубку вошел Доскаль. Горчаков сразу увидел торжествующий блеск в его глазах.

- Морской бог за нас,- сказал он.

Горчаков взял из его рук листок: передавали штормовое предупреждение. С юга шел шторм, часа через три-четыре его можно было ожидать здесь. Он сразу понял, что имел в виду Доскаль. Шторм был опасен для их маленького корабля не меньше, чем для прогулочного катера. Мощная волна могла перевернуть легкое суденышко, скользящее по воде на своих медных крыльях. Значит, скоро их нудное дежурство кончится - придется возвращаться на базу. Значит, скоро он будет рядом с Людой…

- Обрадовался, сачок,- хмуро сказал он, но улыбка сама поползла сбоку.

- Какие будут указания, Сергей Николаевич? - Доскаль улыбался открыто. Все его веснушки сияли.

- Гидроакустику поднять на борт. Свернуть все потихоньку. Закрепить по-штормовому. Комендор пусть кончает возиться с пушкой. Готовиться к переходу.

- Есть,- Доскаль затопал по палубе.

Солнце по-прежнему светило ярко. Ветер потихоньку свежел. На горизонте появились быстро бегущие бледные облака.

Да, морской бог, кажется, за него, Горчакова. Дышать становилось легче. Он потер руки.

В рубку, отдуваясь, вошел Цукадзе. Рубашка на груди была расстегнута, волосатая грудь лоснилась от пота.

- Отсекатель работает, как часы, командир. Беру авторское свидетельство,- сказал внушительно. - Что, скоро домой?

- Не исключено,- сказал Горчаков,

- Товарищ капитан-лейтенант,- Ткаченко почти ворвался в рубку. Цыганские глаза его блестели от возбуждения,- семнадцатый вызывает.

Семнадцатый был позывной базы. Горчаков бегом спустился по ступенькам. Неужели, Трибрат?…

- Двадцатый слушает…

Глуховатый голос забубнил издалека:

- В квадрате шесть замечена резиновая лодка с пассажиром. Десять кабельтовых правее радиомаяка. Срочно идите на перехват. Как поняли?… По имеющимся данным на лодке - ученик 9-го класса Савчук…

- Вас понял. Прием.

- Выполняйте.

Щелкнула мембрана. Только легкое потрескивание слышалось в аппарате. Горчаков перевел дыхание. Ему хотелось выругаться. Идти за сто миль в другой квадрат, искать булавку в стоге сена, когда шторм уже на носу. Что они там, с ума посходили? Но уже через минуту он подавил в себе досаду. Штабники были правы. Только его крылатый корабль мог совершить этот бросок и настигнуть нарушителя вблизи нейтральной полосы. К тому же они, черти, знали, что у него уже был опыт перехвата одиночной лодки. Правда, то была моторка. Да и море было тогда спокойное. Но все-таки…

Он с тоской подумал о Люде. Что ж, видно, так ему везет. Морской бог, видно, передумал…

Синеватая туча шла с юго-запада, заслоняя горизонт. Ветер свежел, море было измято, вода приобрела стальной блеск.

Он пружинисто взбежал по лесенке в рубку. Доскаль и Цукадзе уставились на него, когда он отрывисто бросил:

- Боевая тревога!

… Широкий и длинный, как река, пенный бурун кипел за кормой.

Двигатель работал на полную мощность, в рубке мелко вибрировал пол. На стекле то и дело косые потеки воды закрывали от Горчакова стриженый затылок сигнальщика Лысых. «Так и не натянул капюшон штормовки, сукин сын»,- подумал он.

Волна еще была невелика, но ветер крепчал с каждой минутой. Корабль иногда подпрыгивал на мгновение, как самолет на взлетной дорожке, и снова со звоном плюхался на волну.

Слева Цукадзе флегматично развалился в своем кресле, следя за оборотами двигателя и изредка подавая короткие сигналы мотористам. Зато Доскаль был в непрерывном движении: от штурманского столика, где потел с циркулем в руках Лядов, к командирскому креслу, оттуда к боковому стеклу рубки, опять к столику - он чертил зигзаги такие же замысловатые, как и курс корабля.

Трудно было поверить, что еще час назад они, голые по пояс, изнывали от жары на гладкой, как тарелка, воде. Все вокруг было вздыблено, черные тучи неслись по небу, ветер швырял в лицо холодную водяную пыль, пробиваясь даже через штормовки.

Вот оно, ласковое море. Будто кто-то погладил его против шерсти.

Они полчаса назад вышли точно к радиомаяку и теперь вели поиск в квадрате. Горчаков поставил двух сигнальщиков на мостике. Сам он вел наблюдение из рубки. Но вспененное море было пустынным.

Худое, смуглое лицо Горчакова было непроницаемо, но на душе у него было тревожно. Шторм нарастал. Хрупкий экспериментальный корабль - готов ли он к таким передрягам, сколько еще можно продолжать поиск? Ведь до бухты почти сто пятьдесят миль…

…Горчаков выскочил на мостик. Ветер ударил в лицо горстями брызг, завыло, зашумело в ушах. Лысых стоял справа на своем месте, не отнимая бинокля от глаз, словно прикипел к палубе. Капюшон штормовки бесновался за спиной.

- Ну как? - спросил Горчаков.

- Пусто, товарищ командир.

Горчаков вернулся в рубку, тяжело уселся в кресло. Рука дрожала, когда потянулся за папиросой. Закурил, откинулся на спинку. Сильный удар в правый борт, рубка накренилась, полетела на пол пачка «Беломора». Корабль выпрямился и сейчас же стал заваливаться влево.

Цукадзе выругался сквозь зубы.

- Нужно возвращаться, Сергей Николаевич,- Доскаль положил ему руку на плечо. В этом жесте было не только товарищеское участие, Доскаль словно предлагал разделить ответственность за принятое решение, мягко, но решительно напомнил о присутствии на борту их, офицеров.

«Там мальчишка в лодке, школьник»,- захотелось закричать Горчакову. Но он неожиданно жестко сказал:

- Продолжать поиск. Я здесь командую!

Он не обернулся, но представил себе, как густо побагровело доброе, широкое лицо Доскаля. Рука соскользнула с плеча.

- Есть…

- Включить прожектор!

- Есть.- Доскаль вышел из рубки.

«Ты мне простишь это, Доскаль. Я объясню тебе потом. Там чей-то сын, понимаешь? Я должен, понимаешь? Пока есть хоть крохотный шанс. Ты никогда не оказывался на лодочке в бушующем море. А мне пришлось. Я тоже тогда был пацаном. Просто я не рассказывал тебе об этом. И не расскажу, наверное, никогда. Потому что было так страшно, что об этом не расскажешь.

Он наклонился к Цукадзе:

- Обороты?

- Держит.

- Топливо?

- Пока хватит.

«Пока хватит»,- в голосе Цукадзе сквозило сдержанное неодобрение. Значит, он тоже считает поиск бессмысленным и опасным, считает его, Горчакова, вспышку просто раздраженной придурью начальства. А может, он прав?

Он снова вышел на мостик. Пол ходил ходуном, что-то каталось под ногами. Левый сигнальщик Зинченко тяжело свесился над фальшбортом: его рвало. Горчаков отвернулся, чувствуя, как тошнота подползает к горлу. «Нужно заменить Зинченко. Кого же поставить?» - машинально подумал он. Лысых еще держался крепко. Горчаков ухватился за леер, крикнул в спину ему:

- Как дела?

- Пусто.

Чья- то фигура появилась на мостике, на минуту заслонив свет прожектора, оттащила Зинченко, толкнула в дверь рубки. Горчаков узнал Доскаля. Тот, цепко хватаясь за поручень, приблизился, наблизил к лицу Горчакова свое разгоряченное лицо:

- Мог бы сказать не одному Лысых, командир. Все-таки вместе плаваем, не чужие.

«Значит, уже знает про мальчишку,- промелькнуло в голове у Горчакова,- значит, знает. Извини, дружище, что не сказал тебе сразу. Так уж получилось. Такой уж у меня сволочной характер, извини». Он хотел крикнуть весело и громко, но голос его прозвучал хрипло:

- Намек понял, исправлюсь.

Доскаль махнул рукой, отошел в угол, поднял бинокль, окуляры скупо блеснули под прожектором,

Горчаков вернулся в рубку, сел за пульт. Цукадзе хмуро смотрел перед собой, держась за аварийные скобы. Все ерзало и скрипело вокруг, вплетаясь визгливыми голосами в рев двигателя. Корабль тяжело нырял, вздрагивая, как живой. Горчакову почудилось, что он стонет.

«Нужно возвращаться,- тупо, однообразно заныло в висках. Он потер их, но боль не уходила.- Нужно возвращаться. Ничего не сделаешь. Больше рисковать нельзя…»

В рубку тяжело ввалился Доскаль. Откинул капюшон, струйки воды полились на пол, ладонью обтер широкое лицо. Встретился глазами с Горчаковым, покачал головой:

- Пусто.

Горчаков встал, зачем-то посмотрел на часы, сморщился, как от зубной боли. Сказал глухо:

- Идем назад.

- Еще немного пошарим, Сергей Николаевич.- Доскаль смотрел ему прямо в глаза, медленно затягивая тесемки капюшона. Бинокль косо висел у него на груди, весь в капельках воды, словно вспотел от работы.

В рубку ударило ветром, зашелестел страницами вахтенный журнал, Цукадзе невольно придержал фуражку - это ворвался Лысых, забыв задраить дверцу.

- Вижу плавающий предмет, четверть кабельтова справа.

В дверях рубки Горчаков чуть не застрял, бросившись к ней одновременно с Доскалем. Он вырвал у Лысых бинокль, крикнул сразу осевшим голосом:

- Курс на предмет, дать прожектор!

Стоп, не торопиться. Что это, запотели окуляры или слезятся глаза? Вот она, лодка. Ну да, резиновая лодка. Ай да Лысых!

- Самый малый ход. Шлюпку на воду,- это уже крикнул Доскаль.

Эх и покачает нас сейчас на малом ходу. Только бы не перевернуло. Нет, морской бог все-таки за нас…

Спасенного положили на койку в кабине Горчакова.

Сзади кто-то деликатно тронул командира за рукав:

- Радиограмма, товарищ капитан-лейтенант.

Только сейчас он снова вспомнил о Люде, и мысль о ней обожгла его старой тревогой. Он схватил из рук Ткаченко узкий листок, и строчки вдруг стали расплываться у него перед глазами, как ночные фонари. «Поздравляю дочкой, обнимаю, морской порядок. Ждем берегу, Трибрат».

Море ревело вокруг, а он готов был обнять эти волны, это серое злобное небо, целовать пляшущий пол палубы. Листочек вырвался у него из рук, метнулся по ветру, исчез за водяными хребтами. Горчаков качался, как пьяный.

НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВ

РЕКА БУГ - ГРАНИЦА РОДИНЫ

Повесть

Глава первая

Вечернее майское солнце, клонясь к Бугу, ярко осветило Ленинскую комнату, где в одиночестве сидел Алесь Куреня и писал письмо: «Как я радовался нашему крылатому счастью, которое перенесло тебя из нашей далекой вески в Брест, и теперь ты учишься совсем близко от меня. И мне грустно, что ты рядом, а я никак не могу с тобой встретиться. Ничего не поделаешь, милая моя Аксана. Уж такова участь солдата-пограничника… Не горюй, скоро встретимся. Я всегда с тобой и душой и сердцем»,- и чуть было не написал: «Целую». Но, поразмыслив, удержался и закончил фразой: «До скорой встречи! Алесь».

Аккуратно заклеив письмо Аксане, взялся за другое - родителям.

«Твой наказ, папа, я выполнил - школу окончил на «отлично»! Теперь я младший сержант, контролер. И прекрасно понял, как велика моя ответственность перед Родиной. Река Буг - граница нашей Отчизны. И я, папа, несу службу на этом рубеже, через который не должен проникнуть к нам ни один вражеский агент, и туда - ни один наш перебежчик, а также не должна проскользнуть здесь ни одна контрабанда. Так что видишь, отец, на каком ответственном участке стоит твой сын Алесь Куреня. Но я еще ничем не отличился. А может быть, папа, это и хорошо. Значит, едут к нам и от нас честные и с добрыми намерениями люди. А таких поездов мы пропускаем за сутки с десяток. Вот и вчера проезжала в Москву большая французская делегация. Не успели мы еще войти в вагон, как многоголосо загремело: «Вив иль амитье!» - Это значит: «Да здравствует дружба!» И так звучало, пока не остановил их французский представитель. Когда все смолкло, он, коверкая слова, зачитал по-русски:

- «Делегация рабочих Франции приветствует вас, воинов армии, которая спасла Европу от фашизма. А в вашем лице и народ вашей великой страны, страны, защищающей мир во всем мире! Да здравствует дружба советского и французского народов!»

И снова загудело: «Дружба! Дружба!» Здорово?… Такое, папа, меня радует и волнует. Откровенно говоря, встречая иностранцев, которые еще на границе с доброй улыбкой приветствуют нас и восторженно выражают восхищение нашей страной, я горжусь за свою Родину, за наш народ, да и за самого себя.

Конечно, ты мне ответишь: «Алесь, не обольщайся! Будь бдительным, ведь это граница!» На это я тебе загодя отвечу: «Не волнуйся за меня, старый солдат. Свой долг пограничника я понимаю и выполняю его с честью».

Но тут солнечный луч добрался да глаз Алеся. Солдат поднялся, подошел к окну, чтобы шторой отгородиться от ослепляющего света, и увидел, как за болотцем, на входных путях полустанка «Буг», пограничники наряда осматривают товарный поезд, шедший за границу. На тендере трое из них с кем-то объяснялись. В одном из них Куреня узнал грозу вражеской агентуры, контрабандистов и валютчиков - аса КПП прапорщика Варлама Михайловича Кублашвили.

«Раз сам, значит, что-то серьезное»,- подумал Куреня. Теперь он стоял у окна и пытался разглядеть того, с кем объяснялись пограничники, но его не было видно.

Наконец прапорщик Кублашвили сделал распорядительный жест - пограничник, что стоял левее, опустился с тендера на уголь. За ним шагнул, поддерживаемый другим пограничником, странный человек: он казался худоба-худобой и весь, словно лакированный, сверкал на солнце.

- Что бы это значило? - проронил вслух Алесь. И, проводив взором пограничников и этого таинственного человека в будку паровоза, задернул штору.

Возвратясь к столу, Алесь так и не взялся больше за письмо: не терпелось узнать - кого же все-таки взял на тендере Варлам Михайлович? «Да на тендере ли? Похоже, что изнутри, из воды достал. Что за чертовщина в голову лезет?… Поезд ведь идет за границу. Значит, это наш, советский человек? Какой к черту наш, коль прячется в баке? Видно из тех, кто ищет другой, легкой и прибыльной, жизни, отщепенец!…»

Алесь законвертовал письмо и с чувством исполненного долга вывел внизу: «Брест, в/ч №…, А.Н.Курене».

8а столом только и говорили о Кублашвили,

- Варлам Михайлович опять кого-то сцапал, да еще в баке с водой. Но как он догадался в воду бака посмотреть?…

И это «как» было на устах у всех. Решили после возвращения Кублашвили из наряда пригласить его в Ленинскую комнату и попросить рассказать об этом случае.

Прапорщик Кублашвили, несмотря на то что ему уже давно перевалило за сорок, выглядел удивительно молодо. Да и душа у него, надо сказать, была молодая. Он всегда охотно, прямо-таки с юношеским задором делился с новичками своим немалым опытом службы на границе, учил их, как поступать, как вести себя в том или ином случае.

Бот и сейчас, когда пограничники заполнили Ленинскую комнату, он без промедления начал:

- Вы спрашиваете - как? Скажу вам - просто и не просто. Просто то, что взял да и забрался на бак, посмотрел в воду, увидел там человека и скомандовал ему: «Выходи!» И не просто - ведь надо заметить или почувствовать малейшую ненормальность в общем облике системы, вещи, натуры. А для этого, друзья, пограничнику нужны аналитический ум, острый глаз и пограничная бдительность. И, конечно, хорошее знание предмета осмотра.- Тут в его карих глазах проскользнула хитринка, и он, разделяя слова, добавил: - И повадку человека. Вернее, его психологию. При досмотре следует быть очень и очень внимательным, не упускать ни одной детали, ни одной мелочи. Вот так-то! А теперь вернемся к нашему случаю. Но должен сказать, что беглеца в баке тендера обнаружил не я, а он,- Кублашвили глазами показал на сидевшего рядом ефрейтора.- Товарищ Пичугин лучше, чем я, расскажет вам об этом.

Пичугин явно смутился, когда командир роты предоставил ему слово:

- Вы спрашиваете, как я обнаружил? Да очень просто. Уж было собрался доложить товарищу прапорщику,- он находился внизу у паровоза,- что досмотр тендера закончен, как вспомнил его указание: «Не забудь в баки заглянуть». Заглянул в горловину и вижу,- Пичугин медленно и плавно покачал ладонью,- вода чуть-чуть как бы колышется.- «От чего бы это могло быть?» - думаю я.- Тендер стоит на месте, да и ветра нет, а вода,- он снова колыхнул ладонью,- того, дышит? Я взял да туда щупом, и чувствую, попал во что-то, похожее на мешок. Поднажал на щуп и оттуда из-под воды вдруг человечья голова. Тут я схватил его за плечи, вытянул на бак и скомандовал: - «Руки вверх! Встать!» А он, как все равно припечатался своим мокрым задом к баку, так и сидит и, щелкая от холода зубами, бубнит: «Твоя, пограничник, взяла. Теперь смерть мне будет.- И тут вытаскивает из-за пояса целлофановый мешочек, полный денег, сует его мне: - «Возьми, все равно пропадут, а меня отпусти… Бери, никто не узнает».

- А ты?

- Если бы я был не пограничник, то тут же,- ефрейтор Пичугин потряс кулаком,- опустил бы его обратно головой в бак. Но в нашем деле, сами знаете, нельзя. И я крикнул: «Товарищ прапорщик! Задержан нарушитель!» А дальше пошло, как говорит наставление.

- А как же он попал в бак, ведь на паровозе бригада?

- Бригада тут не виновата,- ответил Кублашвили.- Заправив паровоз, она ушла в дежурку, вот тут-то нарушитель со стороны заднего буфера и сиганул на тендер. Так что видите, какие неожиданности бывают в нашей службе… Отсюда - бдительность и еще раз бдительность!

Для подтверждения этого я вам расскажу еще случай задержания у черты границы, вернее, у самого моста через Буг. Это было в конце марта в сумерки. Как бы назло нам, в тот день закрутила метель. И вот в такую снежную крутель мы благополучно закончили досмотр грузового поезда и отправили его за границу. Паровоз уже вкатился на пограничный мост на Буге, и вдруг со стороны моста раздался выстрел. Я с нарядом бегом туда.

Подбегаем и видим: на насыпи у самого пограничного столба стоит рядовой Макаренков с автоматом в руках, из-под его подошвы торчит лезвие ножа и здесь же, у его ног, лежит, задрав руки вверх, здоровеннейший, бандитского вида детина.

«В чем дело?» - спрашиваю я.- «Да вот задержал нарушителя, товарищ прапорщик,- докладывает Макаренков.- Как только поезд паровозом взошел на мост, так он, словно пантера, бросился из кустов на первую площадку товарного вагона, еще секунда-две и уже был бы за границей. Но тут я прыжком схватил его за шиворот, сдернул с подножки и на лопатки. Так он, бандюга, вскочил и на меня с ножом. Но тут я его подсек носком, да так, что он здесь же и распластался».

- Это что ж, тоже наш? - раздался взволнованный голос со средины сидевших пограничников-новичков.

- Наш, уголовник. Убегал за границу от суда,- пояснил Кублашвили.

- Товарищ прапорщик,- Алесь обратился к Кублашвили,- расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили контрабанду в топке паровоза?

- Было и такое,- улыбнулся Кублашвили и начал: - Поезд направлялся за границу. Мы начали досмотр с паровоза. Осмотрели и ничего не обнаружили, уже собрались уходить, как я обратил внимание на кочергу - она наполовину темнела сыростью. «В чем дело? - подумал я.- Отчего? На дворе-то сухо. Значит, ее совали в воду?» - И я в уме стал перебирать все случаи, где бы она в кочегарном деле могла так вымокнуть? Выходит, что не иначе, как в воде тендера. Почему? Выходит, что там что-то ловили? И я решил прогуляться ею по дну бака. Но, взяв кочергу, остановился, так как вижу, что ее мокрая поверхность искрится. Я провел пальцем по ее загогулине, на нем осела мокрая угольная пыльца. Значит, ею совсем недавно мешали мокрый уголь. Но где?… Открыл топку - там гулял синеватый жар. Взял в руки уголь с тендера - сухой.

«Что делал с кочергой?» - спрашиваю я помощника машиниста, стуча по мокрому концу кочерги. Тот что-то непонятное бормочет, хоть переводчика вызывай, и показывает, что якобы он нечаянно сунул кочергу в ведро с водой.

«Положим, так,- рассуждаю я.- Но тогда как могла сырость забраться так высоко и, во-вторых, почему с кочерги не смылась угольная пыльца?» - Нет, вижу, не то говорит помощник, да ко всему этому машинист молчит, усердно протирая рычаги. Подозрительно! И пришел к выводу, что кочерга могла стать мокрой в топке. Как? И я решил прошуровать горящий уголь. Запустил кочергу в топку на всю ее глубину, добрался до самых колосников, потянул на себя и за что-то зацепил. Еще раз прошелся по колосникам и снова зацепил. Вытаскиваю кочергу, а она отсырела пуще прежнего. Отбросили мы жар подальше, а там, смотрю, толстый слой мокрого угля. Взглянул на машиниста и его помощника - их лица мрачнее тучи. Я передал лопату машинисту и приказал разгрести. Надо было вам в это время на него посмотреть, как до неузнаваемости, словно от боли, перекосило его лицо; пышные усы развернулись по диагонали, а из-под рыжих бровей по-волчьи смотрели злые-презлые глаза. Откровенно говоря, я посматривал, как бы он меня, того, не огрел лопатой, которую от злости перекидывая с ладони на ладонь. Нет, смотрю, он бросил своему помощнику и рыкнул ему по-своему: «Разгребай!» А сам отошел в угол, отвернулся от топки и от нас, как бы занявшись манометром, и повернулся лицом только тогда, когда мы наконец вытащили из топки толстую железную трубку и грохнули ее на пол. Один конец ее был сплющен, а другой наглухо завинчен пробкой.

«Что здесь?» - стуча по трубе, спрашиваю машиниста. Он пожимает плечами, говорит: «Мы ничего не клали».

«Ах, раз так, тогда идемте со мной». Привел их к дежурному. Там отвинтили в трубе пробку и из нее высыпались на стол - золотые монеты, разные кольца, брошки, серьги и другие ценности.

- А что с паровозной бригадой? - спросили пограничники.

- Составили акт и отпустили. Поезд задерживать нельзя. Вот и все.

Поднялось множество рук, и посыпались просьбы рассказать еще что-нибудь.

- Говорят, вы обнаружили тайник с сионистскими листовками и брошюрами?… Расскажите, как это было…

Алесь тоже поднял руку, намереваясь спросить, как это Кублашвили иногда по глазам и по поведению приезжающего или уезжающего чувствует, что он что-то тайно везет?… Но тут встал командир роты.

- Товарищи, я понимаю, что вам хочется от Варлама Михайловича узнать как можно больше. Но надо и честь знать. Конечно, он интересный человек. О нем можно написать замечательную книгу. Тридцать лет его фронтовой и пограничной службы уже о многом говорят. Только у нас на службе он задержал двадцать восемь опасных нарушителей. Посмотрите на его грудь - на ней красуются три ряда орденских ленточек, и их венчает ленточка дорогого нам ордена Октябрьской революции,- и тут вспыхнули дружные аплодисменты.- К сказанному рад вам сообщить, что Варлам Михайлович первый из пограничников удостоен этой высокой награды. Так будем же, товарищи, добросердечными и отпустим Варлама Михайловича и его помощников, ведь они только что с наряда.

Глава вторая

Сегодня получилось не так, как хотелось Алесю: еще вчера он мечтал взять увольнение в город и там встретиться с Аксаной. Но не судьба: в обед неожиданно появился начклуба и подобно конферансье объявил:

- Участники самодеятельности! Сразу после обеда одеться в выходное и в клуб. Едем выступать в колхоз «Пограничник»!

Участники радостно зашумели. Лишь Алесь понуро допивал компот.

Через какие-нибудь полчаса ансамбль двинулся в путь, а через час уже был в колхозе. Подъехали прямо к колхозному клубу, который вызвал у пограничников восхищение своей строгой красотой.

До начала представления еще было время, и колхозники пригласили пограничников к себе: мол, посмотрите, как мы живем. Каждый их дом делился на две квартиры, и вот в одну из них - в квартиру тракториста - попала группа Курени.

Войдя в столовую,- а из нее были видны и две другие комнаты,- Алесь еще на пороге остановился: современная мебель, красивые люстры, большой телевизор на ножках… Здорово! Как в большом городе, даже водопровод и газ.

И невольно подумал, что у них в колхозе многие люди живут еще по старинке.

Решил сегодня же обо всем написать домой. «Б нашем колхозе люди хорошие, и такое они тоже сотворить могут,- шагая к клубу, мысленно рассуждал он.- Только их надо на такое дело воодушевить… Пусть-ка сюда приедут, посмотрят на эту новую жизнь, на колхозное богатство и, конечно, загорятся сделать свой колхоз таким же, как и этот. Да и Дом культуры такой же отстроят»,- Алесь смотрел на клуб, где на площадке по-праздничному одетый народ рукоплескал танцорам, отплясывавшим полечку. Особенно лихо отбивала дробь перед чубатым парнем белокурая девушка.

- Ба! Ды гэта ж Аксана? - удивился Алесь.- Конечно, она,- и поспешил к кругу.

Аксана, увидев его, зарделась ярким румянцем и выкрикнула, приплясывая:

- Алесь, здравствуй! Давай сюда! - и, развернувшись к нему лицом, по-цыгански затрясла плечами, да так, что он, вопреки своей застенчивости, влетел в круг, молодцевато встал перед ней, залихватски отшлепал ладонями по «голенищам», потом по колену, притопнул и, взяв Аксану за плечи, повел ее по кругу. Его друзья-пограничники, подхваченные весельем, тоже пустились в пляс с девчатами. А Куреня, воспользовавшись этим, вывел Аксану из круга и увлек ее в тенек липы, на скамеечку.

- Какими ты здесь судьбами? - спросил он.- Ты ж живешь в Бресте.

- А я здесь на практике,- Аксана влюбленно смотрела на него.

- Покажи дом, в котором живешь.

- А мы, практикантки, живем в соседней веске, отсюда недалечко. Если идти той дорогой,- показала она на проселок,- то придешь прямо к нашему дому.- И ее взор говорил:- «Идем!»

Алесь взгрустнул: нельзя ему уходить.

- Жаль,- проронил он.

- Ты чего? - Аксана дернула его за полу мундира.- Брось думать! Нельзя так нельзя. Ты ж солдат.

- Постой.- Алесь тихонько погладил ее руку.- Я думаю, что бы тебе подарить такое, что было бы тебе приятно и к лицу?

- Спасибо, Алесь. Ничего мне не надо.- И продолжила строками из стихов Некрасова, несколько их переиначив и заменив слово «любить» - словом «дружить»: - Мы и так будем друг с другом дружить, так не траться, сокол мой ясный.

В этот момент Алесь готов был ее расцеловать и сказать то, чего никогда еще не говорил, но, сам не зная почему, удержался.

- Сегодня, Аксана, ты мне особенно нравишься,- как бы выдохнул он.

Но как ни скрывал Алесь свое чувство, все же тон, которым он сказал, взбудоражил сердце Аксаны, и она ответила:

- Ты мне тоже,- и покраснела ярче макового цвета.- Пройдемся по дорожке,- поднялась она. И они медленно направились в сторону поля.

- Внимание! Внимание! Пограничники приглашаются в клуб на сцену! - прогремел несколько раз репродуктор.

Алесь заторопился:

- Не прощаюсь - увидимся. Как только кончится выступление, я сразу же выйду. Жди на скамеечке.

Уже густые сумерки скрывали постройки, когда Алесь подбежал к условленному месту. Народ, не торопясь, плыл из клуба, восторгаясь выступлением пограничников. Курене казалось, что этому шествию не будет конца. Наконец, окруженная подругами, вышла и Аксана.

Времени у Алеся было в обрез - уж такова, военная служба, где все подчинено расписанию,- и он, извинившись перед девушками, взял Аксану под руку и повел по тропке, подальше от людского шума и глаза.

- Когда же, Аксана, мы теперь встретимся? - остановился он у той самой липы, что днем укрывала их своей тенью.

- Если ничего подобного не случится, то только осенью, когда начнется учеба.

- Осенью? Так долго? - в голосе Алеся прозвучала печаль.- Может быть представится возможность вырваться в город, то дай весточку, и я на это время выхлопочу увольнительную.

- Хорошо, дам,- только и успела сказать Аксана: просигналила машина.

Алесь двумя ладонями взял ее голову и поцеловал в щеку.

- До свидания, Аксана!

Аксана провожала его до самой машины и там в толпе колхозников так же, как и они, махала рукой, не спуская глаз с Алеся.

Машина, набирая скорость, уже потонула в темноте ночи, а колхозники все еще не расходились, делясь своими впечатлениями о пограничниках. Только Аксана одиноко брела в сторону дома.

Глава третья

Последняя встреча с прапорщиком Кублашвили произвела на Алеся более сильное впечатление, чем все беседы в прошлом. И ему очень хотелось во всем быть похожим на него: и в службе, и в воинской выправке, и в постоянной подтянутости. И сейчас, отглаживая брюки к наряду, он вспоминал сказанное на выпуске начальником школы: «…Товарищи контролеры, помните, что вы первые встречаете едущих к нам иностранных гостей. И они по вашей внешности, культуре обращения и вежливости будут судить о достоинствах советского воина-пограничника как первого представителя великого социалистического государства. Но в это же время вы и пограничники - бдительные стражи у ворот нашей Отчизны. Так что будьте на высоте своего положения!…»

- Куреня, дымит! - окрикнул его Виктор Дудченко, вошедший в комнату быта.- Смотри, без штанов останешься.

Алесь не без испуга поднял утюг, сдернул тряпку и, глядя на штанину, вздохнул, будто гора с плеч.

- Ух, как напугал. Да это просто парит.

- Боже мой, а складочки-то! - И Виктор как бы выдернул из своей, словно смоль, головы волос и провел им по острию складки.- Берет,- хохотнул он.- Аж порезаться можно.- «Отлично» от старшины гарантировано. Но не канителься, пора собираться,- предупредил он и ушел.

- Неужели пора? - всполошился Алесь и стал усерднее работать утюгом. Минут через десять, застегивая галстук, он стоял перед большим зеркалом и смотрел на себя. Вроде бы все в порядке. И как сейчас ему хотелось в таком красивом виде предстать перед Аксаной и пригласить ее к танцу.

Но тут команда дежурного: «Наряд! На построение!» - оборвала его размышления, и он как младший контролер стал в строю во вторую шеренгу, сзади сержанта Крюкова.

Строем отправились на КПП. Вскоре предстояло произвести досмотр поезда Варшава - Москва. Старший лейтенант Смирнов назначил Крюкова и Куреню, а также Шпакова и Дудченко на досмотр в заграничные вагоны, а сам пошел в вагон, где находился начальник поезда.

Только Крюков и Куреня вошли в коридор вагона, как из первых трех купе высыпала молодежь. Их лица выражали нетерпеливую радость встречи с первыми советскими людьми. Кто-то из них звонко выкрикнул по-чешски: «Ать жие [2] дружба!» и под многоголосое скандирование «Дружба! Дружба!» красивая девушка вручила Крюкову букет цветов и поцеловала.

Сержант Крюков за два года службы контролером изучил слова обращения, благодарности и доброго пожелания на польском, чешском, немецком, французском и итальянском языках. И сейчас он по-чешски отблагодарил:

- Сердечне декуи вам, пржители [3] .- И положил букет на столик первого купе.- Прошу вас занять свои места и предъявить документы.- В переводе по-чешски ему помог старший группы этой молодежи.

- Младший сержант Куреня, приступите к досмотру,- распорядился Крюков.

После такой радушной, идущей от чистого сердца встречи, Алесю как-то неловко было проводить досмотр. Но приказ есть приказ! И он попросил пассажиров выйти в коридор и согласно инструкции досконально осмотрел все купе.

- У истинных друзей, товарищ сержант, все по-честному,- доложил Алесь Крюкову и занялся следующим купе. За ним следом шел таможенник. Его досмотр тоже прошел без происшествий.

Переходя в третье купе, Алесь чуть было не столкнулся со старшим лейтенантом Смирновым, спешившим в соседний вагон.

- Как досмотр? - бросил он Крюкову, стоявшему на пороге четвертого купе.

- Пока все благополучно,- доложил тот и проводил Смирнова до двери.

- Чего это он побежал? - полюбопытствовал Алесь.

- Что-то в соседнем вагоне нашли,- вполголоса поведал Крюков.- Смотри в оба! Из-за границы всякий народ едет,- и, бросив строгий взгляд на Куреню, вошел в следующее купе. Оттуда послышался женский голос:

- Бон суар, шер комарад! [4] - и за ним мужской, как бы читавший по складам по-русски:

- Здравствуйте, товарищ!

Старший лейтенант Смирнов пришел в соседний вагон в самый кульминационный момент. В коридоре у входа в купе стояла уже немолодая пара: он в сером элегантном костюме, она в нарядном бежевом платье. Мадам, явно теряя самообладание, удрученно смотрела, как пограничник Дудченко, лежа на полу, вытаскивал из-под дивана одну за другой книги и передавал их контролеру Шпакову, а тот аккуратно складывал их на диван. На вопрос Смирнова, что происходит, Шпаков доложил:

- Священные книги, товарищ старший лейтенант.

- Много?

- Да вот двадцать вторую извлекаю,- вместо Шпакова, не вставая с пола, ответил Дудченко и снова запустил под диван руку.- Вот вам и двадцать третья,- протянул он книгу Шпакову.

- Как вы обнаружили? - поинтересовался Смирнов.

- Мы уже заканчивали досмотр, и казалось, что все в порядке,- докладывал Шпаков.- Напоследок я еще раз провел лучом фонарика под диваном и заметил, что там из-за спинки что-то чуточку выпирает. Дудченко пощупал и вытащил эту божественную книжицу. Смотрю - отпечатано по-русски. Читаю «Житие и сказание святых». Спрашиваю господина Джеферсона,- Шпаков покосил глазами на пассажира: «Такие еще есть?» - Он, отрицательно качая головой, отвечает что-то, как я понял, по-английски.- «Раз спрятал одну, то почему же не мог спрятать и другую?» - подумал я и говорю Дудченко: - Ложись-ка на пол и запусти руку поглубже, под спинку дивана! По физиономии миссис Джеферсон вижу, что ей это не по нутру. Дудченко лег на пол, запустил руку под диван и кричит, словно гол забили:

- Есть! Нащупал.- И вытянул одну, за ней - другую, а потом пошло, как по конвейеру.

Смирнов взял у Шпакова паспорта Джеферсонов и, глядя на самого мистера, спросил по-английски, чем удивил его и миссис:

- Кто же вы, мистер Джеферсон?

- Миссионер, господин офицер,- по-английски ответил Джеферсон.

- Миссионер? - Глаза Смирнова выразили удивление.- Читаете и говорите по-русски?

Миссис покраснела пуще прежнего, а мистер без зазрения совести ответил:

- Нет, не говорим и не читаем.

- Так зачем же вам так много «сказаний святых» на русском языке! - съязвил Смирнов, хотя прекрасно знал, для чего подобное чтиво завозится к нам, безбожникам, в Советский Союз.

- Выполняю миссию православной церкви.

- Таким путем? - улыбнулся старший лейтенант.- Контрабандно? Как-то не гармонирует это со священным писанием, мистер Джеферсон.

А Дудченко, бросая очередную книгу в руки Шпакова, прокричал:

- Тридцать первая,- и сел.

- Устал? - участливо спросил Смирнов.

- Есть немного. Очень неудобно, аж припотел.- Виктор вытер платком лицо и снова взялся за работу. И опять одна за другой полетели в руки Шпакова еще восемь книжиц, значительно толще, чем первые.- Ну,- кажется, все,- вздохнул Дудченко и, подавшись еще глубже под диван, последний раз для проверки провел по его заспинью рукой.- Стоп! Нащупал. Но, проклятая, уж очень далеко,- глядя большими глазами на Смирнова, он уперся пальцами в находку, раскачал ее там, и она грузно бухнулась на пол.

- Библия,- прочитал Виктор,- Что-то, товарищ старший леўтенант, эта книга тяжеловата,- Он протянул ему библию. Смирнов, взвешивая ее на руке, многозначительно промычал:

- М-да! - и колко взглянул на Джеферсона: - Это тоже божественное издание? - Мистер Джеферсон молчал. Лицо его покрылось красными пятнами, а уши - так прямо горели. Когда Смирнов стал листать библию, Джеферсон словно от боли прикрыл глаза и даже ухватился за жену, которая, испугавшись последней находки, потянула свои пальчики к губам, да так и застыла, глядя безумным взором на советского офицера, вытаскивавшего пистолет, утопленный в вырезанных на всю глубину страницах библии.

- Крест и маузер! - невольно вырвалось у Смирнова название давно прошедшей кинокартины.

- Нет, не маузер, господин офицер, а пистолет,- потеряв самообладание, испуганно пролепетал Джеферсон, как будто это смягчало степень этого злостного нарушения советского закона.- Простите, я очень волнуюсь.

«Да, мистер Джеферсон, есть от чего волноваться»,- мысленно бросил ему Смирнов.

Он прошел к столу, разрядил пистолет и спросил:

- Патроны еще есть?

Джеферсон безмолвно снял с наддиванной сетчатой полочки несессер и из него высыпал на стол пять пачек сигарет.

Первую попавшуюся в руки пачку Смирнов вскрыл и вместо сигарет из нее посыпались патроны.

- Что же с нами будет, господин офицер? Арестуют? - упавшим голосом по-английски спросила миссис Джеферсон.

- Сейчас, миссис, ничего не могу сказать. Это решат компетентные органы.

- Почему органы, а не вы? Что тут такого? Пистолет? - как ни в чем не бывало удивился Джеферсон. - Так я вез его сыну.

- Зачем?

- Как зачем? Для самообороны. У нас, например, всякий, кто хочет сохранить карман и жизнь, носит при себе пистолет.

- Это у вас, мистер. А у нас этого совсем не надо,- ответил Смирнов и, сев за столик, стал писать акт.

В это же время контролер Крюков в своем вагоне зашел в шестое купе. Его приветливым взором из-под пушистых черных ресниц встретила, не поднимаясь с дивана, милая, смуглая иностранка с обнаженными коленями. В купе она ехала одна.

- Здравствуйте! - козырнул Крюков.- Пограничный контроль. Прошу предъявить паспорт.

- Паспорт? Ту де сюит [5] ,- игриво сверкнула карими глазами пассажирка и, вынув из лакированной сумочки паспорт, протянула его контролеру.- Силь ву пле [6] .- И тут же спросила, показывая на чемоданы, лежавшие на верхней полке: - А, у фера-т-он ля визит дуаньер? [7]

Что касается слова «дуаньер»,- Крюков знал, а вот что значат остальные, он догадывался только по ее указке ка чемоданы.

- Дуверьер будет здесь,- Крюков постучал пальцем по столу.- А сейчас, гражданка Понсемэ,- покосился он на вошедшего пограничника,- произведем досмотр купе. Прошу вас выйти в коридор.

Мадемуазель Понсемэ одернула мини-юбку и отошла к двери.

- Товарищ Куреня, приступайте,- распорядился он, а сам пошел в следующее купе.

Тут Понсемэ, поглядывая на проводника, который стоял у соседнего купе, переступила порог, вынула из сумочки пачку сигарет и, играя чарующим взором, спросила Куреню:

- Ву парле франсе?

- Нет, не парле,- ответил Алесь и, намереваясь осмотреть постель верхнего дивана, было натужился, чтобы снять с него чемодан. Но, к его удивлению, чемодан оказался не столь тяжелым, каким обыкновенно бывают чемоданы едущих из-за границы.

На ответ Курени Понсемэ кокетливо пробормотала:

- Кель домаж [8] ,- манерно вскрыла пачку, щелчком по дну выбила из нее наполовину сигарету и, протянув пачку пограничнику, вычитала из разговорника:

- Курьити. Сигареты прик-крас-ние.

- Мерси,- поблагодарил Алесь и деликатно отстранил руку иностранки.- Не курю.- Затем двумя руками взялся за второй чемодан и, не ворочая его, положил на нижнюю постель. Тут же вошел таможенник и открыл чемодан, просмотрел вещи. В них все было нормально - белье, платья, костюм и ничего подозрительного. Но он и пограничник обратили внимание на то, что вещи за столь длинное путешествие в неплотно загруженном чемодане совсем не помялись и лежали, как будто бы только что положены. Таможенник раскрыл второй чемодан, поставленный Куреней на пол ручкой кверху. Чемодан наполовину был пуст, и, естественно, все содержимое сдвинулось книзу, но и в нем чувствовалось, что был такой же порядок. Здесь их удивило то, что в этом чемодане лежал большой дорожный мешок и ремни с ручкой. «Что бы это значило?» - подумал Алесь и по привычке потянул было руку к подбородку, но, вспомнив указание обучающего капитана отвыкать от этого, одернул полу мундира и взялся за досмотр верхней постели.

Не обнаружив в личных вещах и чемоданах ничего запрещенного законом, таможенник ушел, но Куреня, находясь под впечатлением большого мешка и ремней в чемодане, решил еще раз досмотреть под постелями. И, как бы проявляя учтивость - «Раз разворотил, то сам и застели!»,- взялся за простыню. Но тут к нему шагнула мадемуазель Понсемэ, и, мило улыбаясь, сама принялась убирать постель. Тем временем Куреня взялся за досмотр нижнего дивана. Здесь также было безупречно. Единственное, на что он обратил внимание, так это на то, что здесь постель была застелена не одеялом, а пледом. И еще, как ему показалось, этот матрац - а он был такой же, как и все матрацы в вагоне - тоньше, чем верхний.

«В чем дело?» - размышлял он.- «Но что бы здесь не было, треба разобраться!» - И для сравнения матрацев Алесь вернулся к верхнему дивану. Прошелся там ладонью по обеим сторонам матраца - гладко. Правда, кое-где под желтоватым чехлом чуть-чуть ощущались складочки, но это не вызывало особого подозрения. А вот торцевой шов, как показалось Алесю, был зашит на скорую руку. Водя по нему ладонью, Алесь глядел на пассажирку, но ее улыбчивое лицо ничего не говорило. Зато, когда он двинулся к двери, чтобы еще раз пригласить таможенника, мадемуазель Понсемэ заслонила собою выход и, сменив кокетливый взор на грустный, стала рыться в сумочке.

- Гражданка Понсемэ, прошу вас! - Алесь сдержанно, но властно предложил ей отойти от двери.

Крюков, услышав столь необычный тон напарника, поспешил к нему.

- Что тут у вас происходит?

- Этот матрац, товарищ сержант, что-то не такой, как все,- Куреня опустил руку на верхний диван.

- Да! - многозначительно протянул Крюков и послал Алеся пригласить сюда таможенника и старшего лейтенанта. Таможенник тут же явился, а следом за ним и Смирнов с Людмилой Васильевной - сотрудницей таможни, которая говорила по-французски и помогла бы ему объясниться с иностранкой.

Таможенник ножом распорол сшивку торца, запустил в матрац руку и вытащил оттуда все, что захватил в пятерню,

- Это, товарищи, шерстяные, тонкой вязки платки,- и он по одному платку протянул Смирному и Людмиле Васильевне.

- Это ваши вещи? - показывая на верхний матрац, Смирнов, с помощью Людмилы Васильевны, спросил Понсемэ.

- Нет, не мои,- уже приняв нормальный вид, ответила она.

- А как они сюда попали?

- Не знаю.

Тогда старший лейтенант Смирнов приказал контролерам застелить все так, как было до досмотра. А после пригласил в купе проводника. Это был почтенный, в годах чех.

- Товарищ проводник,- обратился к нему Смирнов по-русски,- вот две постели. Они обе ваши?

- Здесь, пане офицер,- проводник показал на нижний диван,- я ложил едно ложни прадло, простите, пастэл. Друга пастэл не клал. И та верхни пастэл и матрацэ есть в мой купе. Принест?

- Нет, не надо,- Смирнов остановил его,- Будьте добры, отберите свое и положите пока на пол.

Проводник проворно положил верхнее постельное белье на нижний матрац, свернул матрац рулоном и спустил его на пол около двери.

- А она говорит, цо тото полудницве мойе? [9] - проводник, бросая подушки с контрабандой на голый верхний диван, гневно смотрел на пассажирку.- Тета, пани, шпатность! [10] - и, укоризненно качая головой, перевел взгляд на старшего лейтенанта, мучительно подбирая слова.- Очень плехо, пане офицер, очень плехо! Таковы человек може очен плехо делат.

- Правильно, товарищ. Такие люди,- Смирнов укоризненно смотрел на иностранку,- ради наживы пойдут на все.- Затем он обратился к Людмиле Васильевне: - Скажите мадемуазель, что я последний раз спрашиваю: это ее вещи?

- Нет, не мои,- в прежнем тоне ответила Понсемэ.

- Тогда, зачем вы преградили пограничнику выход из купе?

- Я? - Понсемэ сделала большие глаза.- Не выпускала пограничника? Это, господин офицер, ложь,

Услышав перевод, Алесь вскипел:

- Ложь? Да?…

Но тут его оборвал старший лейтенант:

- Тихо, младший сержант! А вы,- Смирнов обратился к таможеннику,- вытаскивайте контрабанду из матраца.- Затем он поставил около столика чемодан на попа, положил на него в несколько раз сложенный плед и предложил иностранке на него сесть.

- В матраце сто платков,- доложил таможенник.

- В подушках шестьдесят,- добавила Людмила Васильевна.

- Хорошо. Запишем сто шестьдесят. Весомо! - и, зайдя за столик, старший лейтенант Смирнов опустился на диван,- Мари Понсемэ, вы француженка? - читая паспорт, спросил он.

- Да, француженка,- горделиво ответила она, видимо, рассчитывая на добрые отношения нашей страны с Францией.

- А почему визу брали в Бонне?

- А я живу в Сааре.

- Ваше подданство?

Понсемэ замялась и, немного подумав, заговорила откровенней:

- Да я и сама не знаю. Мать - француженка, отец - баварец. Отца не помню - погиб в последнюю войну. Мама умерла три года назад. Осталась старенькая бабушка по отцу. Она живет в Маркредвице. Я работаю в Саарбрюкене экономистом. Ехала посмотреть вашу страну… И к своему несчастью,- печальный вздох вырвался из ее груди,- соблазнилась и взяла эти несчастные платки.

- А к кому ехали?

Понсемэ ответила не сразу:

- Мне не хочется подводить этих добрых советских людей. Поэтому я вам об этих людях ничего не скажу.

На этом старший лейтенант разговор с Понсемэ закончил. Людмила Васильевна перевела ей содержание акта, и Понсемэ безропотно его подписала.

- А теперь, Людмила Васильевна, забирайте к себе мадемуазель и вещи, пограничник вам поможет.

Выйдя в коридор, старший лейтенант пожурил Алеся:

- При досмотре, товарищ Куреня, больше выдержки, хладнокровия и не болтать.

- Да как же быть хладнокровным, когда мне, советскому человеку-пограничнику контрабандистка в глаза говорит «ложь». Это оскорбление.

- Я прекрасно вас понимаю, но, дорогой пограничник, этого делать нельзя!

- А если она стала у двери, распластала по ней руки и не пускает меня. Что делать? Умолять?

- Сержант Крюков в соседнем купе. Обычный наш стук в стенку, и он тут. Ясно? - Смирнов добродушно положил руку на плечо Алеся.

Тот ответил:

- Ясно, товарищ старший лейтенант.

- А раз ясно, то продолжайте досмотр следующего купе.

- Есть продолжать.

- А вы, сержант, - обратился он к Крюкову,- идите в служебное купе, я помогу вам проверить документы. А то,- поглядел он на часы,- скоро Брест.

Глава четвертая

До июня младший сержант Куреня прослужил в качестве младшего контролера по пассажирским заграничным поездам. За это время, в паре с контролером сержантом Крюковым, было немало раскрыто случаев провоза иностранцами контрабанды, порнографии, запрещенных и даже явно враждебных печатных материалов.

Вот и недавно. Из-за границы прибыл скорый поезд. В мягком вагоне было полно пассажиров, все ехали вторым классом, лишь в третьем купе размещался в единственном числе элегантно одетый молодой, с баками, брюнет, в больших круглых очках на выдающемся римском носу.

- Господин Фридман, снимите, пожалуйста, очки,- попросил Крюков, так как на паспорте фотография его владельца была без очков.- Откуда следуете? - запустил он «чижика», стараясь сразу узнать, на каком языке говорит пассажир.

- Нихт ферштейн [11] ,- покачал головой Фридман.

- Вы немец? - И, видя удивленное выражение, Крюков повторил по-немецки,- Ир ист дойч? [12]

- О! Их бин дойч [13] ,- поспешил с ответом Фридман.

Дальше запаса немецких слов у Крюкова не хватило и он спросил по-русски:

- Если дойч, так почему же паспорт визирован в Брюсселе?

Немец молчаливо смотрел на Крюкова, стремясь понять вопрос. И наконец, как бы вспомнив, выставил палец:

- А, виз? Брюссэл? Айн момент,- и извлек из кармана пиджака разговорник туриста и в нем показал на строчку: «Я турист»,- потом на другую: «Я приехал из Бельгии».

«Интересно,- подумал Крюков,- говор немецкий, паспорт бельгийский, внешность римско-израильская, а едет черт знает откуда».- И он распорядился:

- Младший сержант Куреня, приступайте к досмотру! - и, уходя в соседнее купе, незаметно для пассажира, подмигнул ему: - «Смотри в оба!»

- Господин Фридман, прошу вас выйти.- Куреня показал на дверь. Пассажир покорно вышел в коридор и, повернувшись спиной к окну, наблюдал, как пограничник досматривает помещение.

Вещей у Фридмана было немного: два чемодана - большой и малый, на крючке висели пальто, шляпа и несессер, да на полочке над диваном старенький транзистор. Вот и все!

Пожелав пассажиру доброго пути, Алесь пошел в соседнее купе, но на полпути остановился! транзистор не выходил из памяти, а в ушах звучало: «Смотри в оба!» И он тут же вспомнил, как в прошлом году контролер Коротченко и его помощник Коля Дейман из подобного приемника извлекли четыре тысячи рублей советских денег. Алесь возвратился в купе и спросил пассажира, показывая на транзистор.

- Работает?

Фридман как бы непонимающе скривил голову. Куреня повторил по-немецки: - Арбайтен?

- Не работает. Падал,- Фридман заученно ответил по-русски, показывая на пол,- и капут.- Оттянув губы, он горестно покачал головой.

- Говорите упал? - промолвил Алесь, и транзистор приложил к уху: в приемнике - ни шороха, ни писка.- Да! - поставил приемник на стол, двинулся к двери, чтобы пригласить сержанта Крюкова. Фридман догадался, в чем дело, и Куреню остановил. Затем выдернул из нагрудного кармана пиджака зеленый карандаш, мгновенно снял с него колпачок, из которого торчали завернутые в трубочку деньги, и протянул карандаш Курене.

Алесь тут же вызвал Крюкова.

Фридман не успел даже спрятать свой «подарок», как тот появился в дверях.

- Товарищ сержант,- волнуясь, докладывал Куреня, показывая на приемник,- этот транзистор не работает,- что на языке пограничника означало: «вызывает подозрение». Алесь стрельнул глазами в сторону большого чемодана и согнутыми пальцами постучал по своей ладони.- А в карандаше, что держит пассажир, деньги, и он их мне совал.

- Пассажир Фридман, предъявите карандаш! - приказал Крюков. Но тот стоял не шевелясь. Крюков повторил, да так грозно, что Фридман даже вздрогнул и покорно положил карандаш на стол. В колпачке оказалась наша пятидесятирублевка. Засунув деньги обратно в колпачок, Крюков приказал Курене позвать капитана Яскевича и таможенника, еще проводившего досмотр в первом купе.

Капитан Яскевич прибыл с двумя пограничниками, а следом за ним пришел и таможенник.

- Докладывайте, что обнаружено,- обратился капитан к Крюкову. Но тот поручил отвечать своему помощнику.

- Во-первых, товарищ капитан, обратите внимание на этот старенький радиоприемник. Он не работает. Во-вторых,- Куреня взором показал на большой, что на полке, чемодан и согнутым пальцем коснулся ладони, как бы говоря, что «дно чемодана странно звучит». Кивком головы капитан безмолвно ответил Курене: «Понял», и тут же в этом убедился сам.

- В-третьих, товарищ капитан, этот господин предложил младшему сержанту взятку,- доложил Крюков.- Она вот здесь,- снял он колпачок, и карандаш и паспорт Фридмана протянул капитану.

- Спасибо, товарищи пограничники. А вы, Моня Фридман, берите вещи и идемте со мной.

В досмотровом зале сотрудник таможни в присутствии Фридмана занялся большим его чемоданом, а другой таможенник - годами постарше - взялся за транзистор. На первый взгляд внутри приемника было все в порядке.

- Видимо, господин, ваши батареи тово, сели.- И он привычным движением их вынул, осмотрел, взвесил каждую на ладони, потом две перебросил на другую ладонь, так как ему показалось, что эти две, как бы легче одной той, что осталась на левой ладони. И, многозначительно чмокнув губами, обратился к Яскевичу:

- Что-то эти две, товарищ капитан, легковаты,- покачал таможенник две батарейки, что были в правой руке.

Капитан Яскевич для убедительности сам взвесил батарейки на своих ладонях и промычал:

- М-да! Ясно, что дело темное,- и передал их таможеннику.- Вскрывайте!

Фридман, сгорбившись, сидел у стола, а когда острие отвертки коснулось заливки, он еще больше согнулся, не зная куда деть лицо. И вот звучно захрустел в батарейке верхний слой заливки, отчего Моня даже болезненно ахнул: под заливкой оказались, обвернутые вокруг электрода, двадцать советских сторублевок. То же самое было и во второй.

Капитан обдал псевдонемца колючим взглядом:

- Четыре тысячи рублей. Богато! - А теперь, Моня Фридман, прошу вас сюда к вашему чемодану.

Моня еле- еле поднялся и подошел к столу досмотра, на котором лежали его вещи, вынутые из чемодана.

- Поскольку второе дно заделано наглухо,- я в вашем присутствии вскрываю его ножом,- сказал по-русски таможенник,- или здесь все же есть какая-нибудь хитрость, чтобы не портя дна, вскрыть?

- Нет никакой хитрости,- тоже по-русски, с акцентом, ответил Моня и болезненно сморщился от писка ножа, прорезавшего картон второго дна.

- Это понятно: сионистские листовки, письма евреям России,- капитан Яскевич клал все это стопкой рядом с чемоданом.- А вот с книгами трудновато разобраться, они напечатаны на разных языках. Хотя вот данная книга мне понятна - это книга Троцкого. Стоп. Да тут есть книжечки и на русском языке,- и Яскевич листанул несколько страниц такой книжечки.- Хлестко написано. Сквозь красивые слова - словно из-за роз - выпирает свиное рыло антисоветчины… Большой же у вас, Моня, ассортимент сионистского и антисоветского товара. Так кто же вы, Фридман, на самом деле?

При наличии таких веских улик, при последующих беседах Фридману ничего не оставалось делать, как признаться, что он сотрудник антисоветской организации МАОЗ…

Вскоре Алесь узнал, что за эту «находку» при досмотре его повысили в звании.

Глава пятая

Все шло своим чередом. Бывали такие дни, когда в поездах не было ни одного нарушения пассажирами пограничного режима. Иной раз Алесю казалось, что потепление в международных отношениях заставило притихнуть даже врагов Советского Союза. В те дни шли к нам «поезда дружбы», были целые вагоны веселых делегаций из разных стран, следовавших на молодежные форумы; немало ехало ученых на коллоквиумы, симпозиумы, конференции; коммерсантов и разных специалистов - на промышленные выставки, встречи… Вообще все разноязычное население поездов еще на границе хорошо встречало появление пограничников, как первых представителей великой Советской страны. А потом снова нет-нет да и в каком-нибудь поезде - товарном или пассажирском - пограничники находили что-нибудь запрещенное. Виновниками провоза антисоветчины, валюты, контрабанды и порнографии были люди разных национальностей, аборигены всех материков земного шара. И все они, как правило, были либо представителями буржуазно-капиталистического мира, либо прямыми агентами антисоветских организаций. Изредка среди них попадались люди из неимущих классов, различными путями попавшие в тенета этих организаций и враждебных социалистическому миру разведок.

«Но кто бы они ни были,- мысленно рассуждал Алесь, сидя на скамейке,- это враги. Тьфу, гады! - сплюнул он.- Лезут к нам в душу напролом и хотят всякой пошлой дрянью подкупить даже нас, пограничников!… Нет, господа! Не удастся!»

Подошел старший контролер и прервал рассуждения Алеся. Алесь встал, но тот, не останавливаясь, промолвил:

- Какой, Куреня, обворожительный вечер! - и пошагал дальше к хохотавшим пограничникам.- Чего это вы? - долетел оттуда его голос.

- Действительно чудо-вечер! - прошептал Алесь, глядя на небо и ища на южном небосклоне яркую звезду, которую он назвал звездой Аксаны. И сейчас на него нахлынуло будоражившее сердце настроение: ведь завтра, после наряда, обещано увольнение в город, и сейчас Куреня жил радостью встречи с Аксаной. Вот это-то настроение и отвело его подальше от товарищей, к липе, благоухавшей ароматом цветения, где и небо казалось Алесю синее, звезды ярче, да и листва как бы нашептывала что-то знакомое и сердцу близкое. А тут еще чаровала летевшая издалека мелодия любимой песни Аксаны. И Алесь тихонько насвистывал:

Ты мне весною приснилася,

Словно так было загадано.

Сердце тревожно забилося

Светлой надеждой крылатою…

Но подошедший поезд и команда: «Контролеры! По вагонам!» - прервали воркование влюбленного сердца. Куреня вмиг преобразился, побежал выполнять свой долг пограничника.

В первом купе пограничников встретили радушно: свой брат - военные, прапорщики сверхсрочной службы, первый раз ехавшие из-за границы в отпуск.

- Вот наши пожитки и подарки.- Молодой чернобровый прапорщик показал жестом на постели, на которых лежали распахнутые чемоданы. Причем все то, что могло вызвать подозрение, было выложено поверх вещей. А сам коробку, похожую на ларец с драгоценностями, даже выставил на стол.

- На, друг, смотри,- раскрыл он «ларец».- Родни у меня целый колхоз и почти все женский пол. Кал-сдой надо что-то подарить. Чай из-за границы еду. Да и знакомым девчатам тоже…- И тут он взял из коробки на ладонь две позолоченные брошки: одна с красными, другая с изумрудными камушками.

- Как думаешь, такую можно дивчине подарить?…

Восхищенный брошкой, сверкавшей изумрудными бусинками, Куреня молчал. А в его памяти помимо его воли появилась Аксана с этой брошкой на светлом, с сиреневыми цветочками, платье.

- Не обидится? - продолжал прапорщик,- Ведь эти украшения там, в Венгрии, на наши деньги гроши стоят, да и камни стекляшки.

- Что вы? Замечательный подарок. Красота. А на светлом платье девушки будет играть и золотом, и изумрудом.

- Нравится?

- Очень.

- Девушка есть?

- А у кого в нашем возрасте нет? - И, боясь, как бы прапорщик не предложил ему брошь, поспешил закончить разговор и приступил к досмотру купе. Расставаясь с прапорщиками, сказал:

- А что касается провоза ваших «драгоценностей», то здесь их будут смотреть таможенники. И они скажут, что можно, а что нельзя провозить.- И он направился по вагону дальше.

Все шло благополучно до последнего отделения, где ехал длинноногий шатен с паспортом датчанина. Ехал налегке: дна небольших чемодана и туристская сумка, Немного говорил по-русски.

- Здравствуйте, гражданин военный! - приветствовал датчанин. Куреня еще не успел промолвить и слова, как он предъявил паспорт.

Личность пассажира и даже одежда сходились с фотографией в паспорте.

Тем временем, когда Куреня рассматривал документы, пассажир расторопно снял с полки чемоданы, положил на диван и, не ожидая на этот счет приказаний, открыл их крышки.

- Ваш чин? - постучал он пальцами по своему плечу.

- Сержант,- ответил Куреня.

- Пожалистэ, гражданин сержант.- Пассажир показал на чемоданы и на стол положил для досмотра еще сумку,- пожалистэ, смотритэ.- И принял безразличный вид.- Плехо здес нет.

- Вещи будут смотреть представители таможни,- остановил его Куреня.- А сейчас прошу вас, господин Хием, выйти в коридор.

- Пожалистэ,- галантно кивнул датчанин и вышел. Куреня стал придирчиво досматривать помещение. От его взгляда ничего не ускользнуло, даже такая мелочь, как хвостик паутинки на потолке у осветительного плафона. Не найдя ничего предосудительного и усмехнувшись своей подозрительности, он пожелал пассажиру доброго пути и направился в служебное отделение, чтобы там засесть за проверку документов, предварительно заглянув во второй тамбур, где младший контролер, стоя на лесенке, завершал досмотр вагона.

- Ну как, Вася, кончаешь? - поинтересовался сержант Куреня.

- Почти. Вот тут что-то заело.

- Фуражку снял бы, замажешь,- посоветовал сержант.

- Не замажу,- Василий провел рукой по потолку.- Чистый.

Потолок действительно блестел чистотой. И тут сомнение в полный голос заговорило в настороженной душе Алеся: «Смотри, сержант, здесь в тамбуре, да и во всем вагоне потолки блестят. А вот в последнем купе - паутинка. Как ты думаешь - почему? Дорожная пыль,- мысленно ответил Алесь.- А пыль ли, сержант?»

- Ты чего задумался? - удивленно смотрел на него Василий.

- Да понимаешь ты, меня смущает паутинка на потолке в последнем купе.

- Паутинка? А где? На потолке?

- У сочленения осветительного плафона.

- У сочленения? - протянул Василий. - А как учил майор? «Раз тебя смущает у сочленения свежесть резьбы, новая царапина или даже грязная паутинка - загляни туда. От этого ничего не будет!»

- Пожалуй, ты прав. Пойду. А ты, как только тут закончишь, приходи ко мне.- И Куреня, к удивлению датчанина, вернулся.

- Господин сержант?… А, таможена? - тыкал тот пальцем б еще открытый чемодан. А по всему было видно другое, что он хотел спросить: «В чем дело?»

- Таможенник скоро придет. Он,- Куреня выставил пятерню и еще один палец,- в шестом купе.- Затем встал на лесенку и с нее стал отвинчивать крепление потолочного приплафонного пластика, изредка поглядывая на пассажира, лицо которого застыло в неподвижности, хотя тот и делал вид, что это его не касается. Таким он остался и тогда, когда пограничник извлек из-под пластика пакет.

- Что тут?

Датчанин, выражая удивление, приподнял плечи:

- Не знайт. Не наш.

- Значит, бесхозное,- иронически буркнул Куреня и спустился с лесенки, чтобы вызвать капитана Яскевича. Теперь он никак не мог обойти большого чемодана, и уголком согнутого пальца стукнул по его боковинке - звук был нормальный. Провел ладонью по верхней обвязке стенок - ничего. Тогда, глядя на датчанина, запустил пальцы в глубь чемодана - все нормально. И, не снимая руки с кромки его стенки, многозначительно произнес:

- Так! Все ясно!

Тут нервы датчанина окончательно сдали, и он сник.

Куреня позвал младшего сержанта и «на носках» послал его за капитаном. Капитан Яскевич находился в соседнем вагоне и буквально минуты через три уже был на месте ЧП.

По взбудораженному лицу сержанта Курени и по тому, как он требовал от пассажира: «Ничего не трогать!» - капитан Яскевич понял, что Алесь находится на пределе.

- Сержант Куреня, спокойствие! - строго, по-отечески смотрел на него Яскевич.- Докладывайте, что здесь произошло?

- Шкура он, вот кто. Как все, гадость совал, порнографию!…- закипятился Алесь.

Тут вошел таможенник,

- Петр Егорович,- обратился к нему капитан и показал на вскрытую полоску у плафона,- отсюда сержант Куреня извлек вот эту дрянь,- хлопнул он ладонью по брошюрам, что были в пакете.- Господин Хием говорит, что это не его и что об этом он ничего не знает… В таком случае,- Яскевич сверлил взглядом датчанина,- мы должны еще раз досмотреть вещи господина Хиема.- Но тот стоял безмолвно, как бы ожидая: «А что дальше будет?» И капитан распорядился, показывая на чемодан: - Петр Егорович, приступайте к досмотру.

Петр Егорович со всей таможенной тщательностью просмотрел вещи, выкладывая их на диван. А потом поставил чемодан на стол и с тем же вниманием проверил дно и крышку - все было нормально. Нормальными казались и его стенки, и все же опытный глаз таможенника заметил, что книзу они скошены и толще дна, да и звук их был несколько глуховат.

- А знаете, товарищ капитан, стенки вызывают у меня подозрение.

Капитан Яскевич провел ладонью по всему их обводу и промолвил:

- Да, тонкая работа. С первого взгляда и не распознаешь. Что тут у вас? - капитан Яскевич стучал по стенке чемодана.

- Мы не понимайт,- поежился датчанин.

- Ну, что ж, Петр Егорович, вскрываем?

- Не советую,- качнул головой таможенник.- А вдруг сыпучее? Вскроем у нас, в таможне.

- Тогда вот вам пограничник,- Яскевич показал на младшего сержанта,- укладывайте все это в чемоданы, а я тем временем помогу сержанту проверить документы и к приходу поезда на станцию приду.

Алесь почувствовал в этом недоверие к нему и удивленно смотрел на капитана.

- Сержант, пошли. Скоро вокзал.- И Яскевич прошагал в служебное купе. Там он перепроверил все паспорта и передал их Курене:

- Идите, раздавайте паспорта пассажирам, а после приходите в дежурную комнату КПП.

В досмотровом зале таможенник осторожно вскрыл внутри чемодана одну боковинку и оттуда извлек массу маленьких беленьких целлофановых пакетиков.

- Похоже, товарищи, что это наркотики.- И он принялся за другую боковинку - там то же самое. Так было и в остальных.

- Что это такое? - держа пакетик, спросил капитан.

- Мы не понимайт,- развел руками Хием.- Мы дат-ча-нин,- вычитал он из разговорника.

- А датчанин ли вы, господин Хием? - оборвал его Яскевич, увидев, что разговорник немецко-русский.

Хием насупился и, подумав, ответил:

- Да, я эст датчанин, господин капитан.

Как хотелось капитану Яскевичу бросить в лицо этому отвратительному субъекту: «Нет. По этому грузу, да по вашему разговорнику вы, господин Хием, на датчанина не похожи. Бот в соседнем вагоне едут туристы из Копенгагена, да и в нашем вагоне - ученые, так это датчане! Хорошие, приветливые люди, без подобной пакости».

Глава шестая

Составив акт на все, что было найдено у так называемого датчанина, и сдав его майору госбезопасности, капитан Яскевич с сержантом Куреней поднялся в дежурное помещение КПП и там, в одной из свободных комнат, один на один, не стесняясь в выражениях, по-отечески отчитал его. В заключение сказал:

- За невыдержанность и грубость, проявленные при исполнении служебных обязанностей к пассажиру, отстраняю вас от дежурства и приказываю немедленно отправиться в роту. Командиру роты я сообщу. Идите!

Но Куреня стоял, как пригвожденный к полу, и смотрел на капитана.

- Что вам непонятно?

- Мне, товарищ капитан, все понятно,- дрогнувшим голосом ответил Куреня.- Но одно непонятно. Ведь я же сорвался, защищая свою честь, честь советского пограничника, честь Родины.

- Я так и понимаю,- видя волнение Алеся, более мягко проговорил Яскевич.- Но при таком вашем состоянии вы сегодня службу досмотра и контроля нести не можете. Ступайте!

И пошел Алесь, но не к автобусу и даже не стал ожидать попутного поезда к границе, а, удрученный горем, пошагал напрямик пешком.

Уже вечерело, когда Куреня подходил к своей казарме. Багровое солнце, предвещая грозу, садилось за темный горизонт, а Буг дышал не прохладой, а духотой. С лица Алеся катился пот и не столь от духоты, как от переживания: он очень боялся, что командование вызовет и скажет: «С вашим характером, сержант Куреня, служить на КПП нельзя. Так поступать, как поступили вы, законом запрещено! Ясно?» «Все ясно,- с большой душевной болью вздохнул Алесь.- Только обидно…»

- Чего это, сержант, вы раньше времени вернулись? Не заболели, часом? - поинтересовался дежурный по контрольному посту.

- Заболел, товарищ прапорщик.- У Алеся не повернулся язык сказать правду.

И если ничего не ведал этот дежурный, то дежурный по роте Миша Савченко знал. Это заметил Алесь по его странному взгляду.

Савченко искренне переживал за Алеся, встретил его в коридоре и утянул прямо в Ленинскую комнату:

- Как же это там, Алесь, ты сорвался? - голосом, полным сожаления, спросил его Савченко.

- Ты бы тоже сорвался.

Михаил дружески ответил:

- Нет, не сорвался бы.

- Не сорвался бы! - повторил Куреня,- Брось, Миша. Кто-кто, а я хорошо помню, какой ты был, когда милая девушка, дочь отъезжающих в Израиль Гинзбургов,- ввернула тебе валюту, только чтобы ты вторично не вскрывал багаж, куда ее папаша, закрывая ящик, втихую сунул мешочек с золотом. На тебя было страшно смотреть. Ты тогда не только швырнуть, но убить бы мог.

- Но, как видишь, не швырнул и не убил… А то, что вспыхнул, так это ничего. Хотя и вспыхивать, дорогой Алесь, нам тоже нельзя. И за ту вспышку я тогда себя очень корил.

- И я себя тоже корю,- словно от боли, нахмурился Алесь.- Скажу тебе как другу, уж очень я полюбил нашу службу. Здесь всегда как на войне. Все время начеку, в боевой собранности, в действии. Лицом к лицу с врагом. Врагом коварным, но с доброй рожей гостя. И вот когда я раскрываю такого диверсанта, то чувствую, что совершил благое дело и ногой придавил ядовитую гадину.- Тут Алесь, закусив губу, замолк и сощуренным взором смотрел далеко-далеко.

- Ты чего? - спросил его Савченко.- Так хорошо говорил и вдруг замолчал. Алесь, да ты хоть меня слышишь?

Куреня с шумом выдохнул полной грудью!

- Слышу. И вот на этом месте, когда гадюка пускает свой змеиный яд - яд подкупа, я еле-еле сдерживаюсь… И сегодня, как видишь, сорвался.- Алесь, закусив губу, отошел к окну и, чуточку передохнув, оттуда более тихо продолжал:

- А теперь, Миша, боюсь, как бы начальство меня не махнуло совсем из погранвойск.

- Что ты, пограничник, раньше времени с ума сходишь? - Савченко по-дружески потряс его за плечи.- Не махнет. Только ты перед командиром роты не ерепенься. Сейчас он у себя. Иди помой физиономию, а то она у тебя, как спьяна, красная, и сейчас же к нему ступай.

- Сержант Куреня, доложите обязанности и права контролера и старшего контролера КПП! - комроты в упор смотрел на него. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

Алесь подробно рассказал все, что по этому поводу предписывало наставление.

- Вот видите, какая у контролера власть! Так что совеем не следует к нарушителям применять грубость, какую вы позволили себе при досмотре с датчанином. Спокойно бы положили порнографическую колоду карт на стол, вызвали бы старшего контролера, а дальше пошло бы все своим чередом. А так швырнули, и - чэпэ! В нашем деле, сержант, требуется выдержка и к тому же - большая! И это зарубите себе на носу.

- Ясно, товарищ майор. Только прошу вас - не отчисляйте меня…

- Не отчислять? - еще строже насупился командир роты.- А как же иначе с вами поступить? - встал он и заходил за столом.- В мае француженку толкнули, да так, что она аж рухнула на диван и чуть стенку не проломила…

От этих слов горькая обида охватила Алеся, и он вопреки субординации выкрикнул:

- Не толкал я ее, товарищ майор, не толкал. Она сама, сама грохнулась. Вот честное комсомольское, я ее не трогал…

Командир роты прервал его, стуча карандашом по столу:

- Вот видите, даже со мной ведете себя невыдержанно.

- Простите, товарищ майор, это последний раз. Больше не будет.- Алесь глотнул воздуха.- Еще раз прошу вас - не откомандировывайте меня.

- Это будет решать командование батальона. А пока что я лишаю вас увольнения в город.

Алесь чуть было не вскрикнул: «Товарищ майор, любое наказание, только не это!» Но, опустив руки по швам, покорно ответил:

- Слушаюсь, неувольнение в город. Разрешите идти?

- Идите,- кивнул головой майор.

На другой день ровно в одиннадцать Аксана появилась на вокзале и, в ожидании Алеся, села в условленном месте - на красный диван, как раз против книжного ларька. Но прошло четверть часа, а Алеся все нет и нет. Вспыхнула досада: «Уходи!» А влюбленное сердце выстукивало наперекор: «Погоди, погоди…» И девушка сидела. Увидев в главном проходе пограничника, она было поднялась навстречу, но застеснялась.

Пограничник, встретив ее взгляд, подошел сам;

- Вы Аксана? Ждете Алеся Куреню?

- Да. Что с ним? - с тревогой прозвучал ее голос.

- С ним? - пограничник уклонился от ответа.- Ничего особенного. Он просил вам передать, что сегодня из-за службы прийти не может.

- Как же теперь быть? - словно про себя промолвила Аксана, сердцем чуя, что с Алесем произошло что-то недоброе. И она загорелась неудержимым желанием повидаться с ним сегодня же, сейчас. Но как? Ее глаза явно просили помочь.

- Я приехала из колхоза «Пограничник» и сегодня же еду обратно,- грустно звучали слова Аксаны.- И мне во что бы то ни стало надо увидеть Алеся…

Грустное настроение девушки подкупило пограничника, и он посоветовал ей:

- А вы поезжайте к нему.

- К нему? - радостно посмотрела на него Аксана.- А пропустят?

- Сегодня же воскресенье. Родительский день,- улыбнулся он.- Так что не теряйте времени, садитесь на автобус и летите. Успеете еще до обеда увидеться с ним. Паспорт с собой?

- С собой.

- В проходной предъявите паспорт, скажете, что из колхоза «Пограничник» и идете к брату.

Аксана так и сделала. И в начале первого они с Алесем уже сидели в укромном уголке фойе клуба.

И, как Алесь ни крепился, чтобы не проговориться, все же она выпытала у него причину грусти.

…- Не выдержал и запустил колоду ему в харю,- шептал Алесь, до боли сжимая пальцы любимой.- Только ты, Аксана, об этом никому ни гу-гу!

- Что ты, дорогой. Да разве можно? - «Дорогой» с ее уст слетело впервые и так, как будто бы она клялась ему в верности навсегда.

- Спасибо тебе, Аксана.- Алесь еще крепче сжал ее пальцы.- Скажи, только не тая,- ты меня осуждаешь?

- Тебя осуждать? За что? Наоборот, За это я тебя еще больше полюбила.

- Куреня! Чертушка! Я всю казарму обежал, ища тебя,- с порога выкрикнул дежурный.- На носках к комбату!

- Ну, Аксана, прощай.- Алесь протянул ей руку. Но Аксана не приняла ее,

- Иди. Ни пуха ни пера! Я буду здесь тебя ждать.- Проводив Алеся взором, Аксана села на уголок, собралась в комок, полная волнения и тревоги. Минуты ожидания казались ей вечностью. Нервы настолько были напряжены, что она при каждом звуке шагов вставала, готовая броситься навстречу. И наконец послышались знакомые торопливые шаги, и в дверях - Алесь. Аксана бросилась к нему:

- Ну как?

- Все, милая, в порядке.- Алесь взял ее под локоть, провел в тот же уголок, там посадил ее на стул и сам опустился с ней рядом.- Прочесали так, что аж под подметками мокро стало… Но оставили здесь.

- Здесь? - радостно прозвучал голос Аксаны.- И она, обвив руками шею Алеся, жарко поцеловала его.

АЛЕКСЕЙ КУЛАКОВСКИЙ

ГДЕ КОМУ ЖИТЬ…

Маленькая повесть

Живет он в Хабаровске. И зовут его теперь Владимир Иванович, и только изредка - полковник Черепанов. Он уже привык к гражданке, ушел в запас несколько лет назад, и форма полковничья, как полевая, так и парадная, висит сейчас в шкафу и довольно сильно попахивает нафталином.

Ходит Владимир Иванович по городу в длинном пальто или в таком же длинном плаще и шапку носит обычную, гражданскую, в ответ на приветствия знакомых, как гражданских, так и военных, даже не пытается поднять руку к виску, а только кивает головой. Подолгу прогуливается, не любит сидеть на месте. В движении как-то лучше дышится, лучше думается и не так медленно тянется время, которого все же многовато, как ни занимайся разными общественными делами.

Думать есть о чем, хоть целыми часами думай; вспомнить есть о чем, хоть целыми днями вспоминай…

Да если бы только днями! А то частенько бывает и такое, что всю ночь глаз не сомкнешь. Если же наконец, и одолеет под утро дремота, словно впадешь в забытье, то все равно в голове роятся мысли, а перед глазами встают давно знакомые люди, товарищи, друзья, соратники по совместной борьбе, по совместной службе. Сколько их было? Сколько осталось?… Годы-то бегут, бегут…

Немало лет прошло после войны. За это время почти ни с кем из первых фронтовиков, из тех, кто остался в живых, не довелось встретиться. А они - свидетели невозвратимой и незабываемой юности, хотя временами и чересчур трудной, трагической.

…Получив звание младшего лейтенанта, Черепанов прибыл на западную границу. И сразу же доложил о своем прибытии начальнику заставы. Тогда еще было мирное время, и свободные от дежурства пограничники иной раз вечерами гуляли с местными девушками. А Владимиру, недавнему выпускнику военного училища, казалось, что враги так и лезут на границу каждую минуту и что место каждого пограничника - только на заставе.

Черепанова назначили политруком погранзаставы.

…В первое ночное дежурство почти над самой головой политрука вдруг запел соловей. Жутким морозом обдало все тело, захотелось спугнуть соловья, швырнуть что-нибудь в то место, где он поет. А может это и не он - божья птичка, может, это враг подает такой сигнал?

Неслышно к Черепанову приблизился пограничник третьего года службы, осторожно притаился возле росистого ольхового куста. На пограничнике маскхалат такого же цвета, как и этот куст, вблизи даже и не отличишь.

- Вот он! - тихо прошептал пограничник и показал рукой ка ольховый куст, высокий и густой.

«Кто?» - хотел было спросить Черепанов, но не решился.

- Тут его гнездо,- уточнил пограничник. - Однажды днем я заметил.

- Чье? - настороженно спросил Черепанов.

Пограничник спокойно продолжал свой тихий, доверительный рассказ о соловьях:

- Самка сейчас в гнезде сидит, птенцов высиживает, а он поет без умолку, чтоб ей скучно не было. Вот так они вдвоем деток своих ожидают.

- Из-за соловьев мы ничего другого не услышим,- не сумел спрятать тревоги Черепанов.

- Услышим! - уверенно сказал пограничник.- Все, что здесь не наше, не от самой природы,- я сразу услышу и отличу. Я уже все живое и неживое здесь знаю.

Когда соловей на миг притих, на реке, что недалеко отсюда, послышался всплеск, потом еще и еще. Черепанов вздрогнул, повернул голову в ту сторону: что это может быть?

- Это щука,- спокойно заметил пограничник.- Развелось их тут, шныряют по ночам, как зверье, других рыб глотают. Выловить бы этих жадюг, так нельзя - пограничная река.

- А если кто будет плыть по реке или идти по перемелу? - интересовался Черепанов.- Как тогда?… Отличишь человека от щуки?

- А как же? - подтвердил пограничник.- Когда кто влазит в воду или плывет, то совсем иной плеск. Да и отмели здесь такой нет, где можно было бы реку перейти. Мелко лишь напротив дуба.

- Какого? Тут дубов много.

- Есть один дуб, лет двести, может, ему, втроем не обхватишь,- сказал пограничник.- Дупло в нем - человеку молено спрятаться. Так вот, как-то раз ночью аист с него взлетел, над гнездом своим стал кружиться. Тревогу тогда у нас подняли, но все напрасно: аист, видать, с аистихой своей не поладил.

Настоящая тревога настигла Черепанова в то время, когда он ее совершенно не ожидал. На заставу пришли шефы из соседнего колхоза, и политрук читал им лекцию о неприступности наших границ. Нарушитель появился не с вражьей стороны, а с нашей, и на след его напали не пограничные собаки, а колхозные, обученные активистами по охране границы.

…Политруком довелось побыть всего лишь один год, потом начальника заставы перевели в погранотряд, а Черепанову добавили еще один кубик в петлицу и приказали принять заставу. К этому времени он уже знал все уголки и тропки не только на территории своей заставы. По службе и во внеслужебное время ему часто приходилось бывать и на соседних заставах, так что и там все было исхожено и изведано. Открыл юноша-лейтенант и одну сокровенную тропку: она вела в ближайшую деревушку, где жила синеокая учительница начальной школы. Не часто приходилось ходить по этой тропке, но когда выпадала такая минута, то она была светлая, даже и в самую темную ночь…

Чем дальше, тем все роднее и роднее становились для него эти места, и временами начинало казаться, что во всей стране нет такого красивого и близкого сердцу уголка с роскошным разнолесьем, с душистым чабрецом и полевой мятой, с вековым дубом, который уже и не представляется без постоянной, не раз подновленной, как хата у хорошего хозяина, буслянки [14] . Вряд ли есть где такая речка, всегда ласково-журчащая, бесконечно щедрая для разного рода живности. И, наверно, во всем мире нет такой начальной школы, где работала бы такая очаровательная учительница с незабываемым именем - Катюша. Любимая, неотъемлемая от сердца пограничная полоса, она многое потеряла бы, не будь тут только ее, только одной этой девушки!

…Их свадьба была назначена на самый длинный день в году. Но именно в тот день, незадолго до рассвета, над дубом поднялся аист. Поднялся и тревожно заклекотал. В такую раннюю пору аист никогда не поднимался. И вряд ли виновницей этого была теперь аистиха.

Со сторожевой вышки, которая была, неподалеку от дуба и ночью напоминала буслянку, прилетело донесение. Часовой докладывал, что по ту сторону границы, возле польского монастыря, замечено необычное людское движение, и взлетели со своих гнезд аисты и начали перекликаться с нашим аистом. Так они иногда делали и раньше, но днем, и клекот их был тогда спокойный, по-настоящему дружеский: с одного же болота кормились, из одной речки пили воду. Теперь они клекотали встревоженно и отчаянно.

Следом за донесением с вышки пришло сообщение от сержанта Новикова, который в эту ночь нес службу около дуба. Это тот самый пограничник, с которым Черепанову довелось быть в своем первом наряде. Новиков докладывал, что невиданное доселе скопление людей подошло к реке в том месте, где была отмель.

На заставе объявили боевую тревогу. Никто еще не знал, что начиналась война, но по законам охраны границы Черепанов отдал приказ наряду Новикова открыть огонь, как только враг попытается перейти реку. Сам он с группой бойцов занял оборону в наиболее опасном месте. Это был правый фланг заставы, а на левый ушел младший лейтенант Храмцов, Жена Храмцова с ребенком осталась в небольшом домике комсостава. Осталась одна, так как одна и была в этом гарнизончике: начальник заставы не успел жениться, а жена старшины сверхсрочной службы Тимощика недавно уехала отсюда.

Женщина не вставала, пока не послышались выстрелы: почти каждую неделю на заставе объявлялась тревога, а потом муж приходил домой, улыбался и спрашивал, готов ли завтрак.

На этот раз Храмцов прибежал взволнованный, очень бледный и растерянный.

- Быстрей собирайся! - закричал он жене, увидев, что та еще спросонья не знает, за что хвататься. - И малыша собирай!

Черепанов лежал в обороне и с минуты на минуту ждал событий, о которых еще ничего и сам не знал. После тревожных донесений с постов звонил в погранотряд, но там только и сказали, что надо быть наготове. Но это и так было известно.

Пряно пахла полевая мята, придавленная локтями. Было еще темно. Ничего подозрительного нельзя было заметить, даже в бинокль. Только по памяти знал, что неподалеку течет тихая, спокойная река, на берегах которой местами растут плакучие вербы, а в низинах и затонах - аир. На троицын день приходили на заставу девчата из окрестных сел, просили разрешения нарвать аиру, чтоб по старому обычаю натыкать его в хатах и в сенях под потолок, да еще над крыльцом и над окнами.

…Может и теперь в их хатах торчит тот аир, пожелтевший, сухой, но все равно ароматный, пахучий…

Известно было Черепанову и то, что неподалеку отсюда, справа, ка границе сооружены надежные укрепления. Там пока что нет наших войск, но, если возникнет в этом необходимость, они будут. И не стоит излишне тревожиться: если туда еще не пришло подкрепление, то никакой опасности пока что нет.

В минуты таких раздумий хотелось повернуться в противоположную сторону, вглядеться в тихий, еще сонный тыл. Спиной, своим затылком ощущал лейтенант, что где-то вот тут, у самых его ног, начиналась та заветная тропинка, которая вела к любимой. Холодела душа, кружилось в голове, когда вдруг возникала мысль, что, возможно, уже больше никогда и не придется идти, бежать, либо мчаться на своем скакуне по этой тропинке…

До чего только могут довести такие мысли! Прочь их, прочь! Особенно теперь, в эти трудные, неспокойные минуты! На этом участке границы возможны провокации… Мы готовы ко всему… Но граница останется границей. И тропинка эта никогда не зарастет полынь-травой. Не исчезнет она, не сгладится, не сравняется…

…Катюша, наверно, еще спит… Длинные, расплетенные на ночь волосы мягким шелком рассыпались по подушке. Может только недавно и заснула, ждала, волновалась, тревожилась перед свадьбой…

А рвануться к ней ему, начальнику заставы, было рискованно, так как все время чувствовалось приближение чего-то тяжелого и ужасного. И оно угнетало и приглушало самые радостные и счастливые чувства…

…Она, должно быть, уже решила отложить свадьбу на следующий выходной день. Это еще ничего, если на следующий. А может, и совсем обиделась и больше не верит ему?… Как бы ей сообщить, как передать, что сейчас происходит на границе, что творится у него на душе…

…Спи, девушка, и лучше ничего не знай! Спи аж до восхода солнышка, до того первого луча, что заглянет в твое окно. Пускай сон твой будет спокойный и крепкий, как в самое счастливое время твоей жизни. А мы тут постоим за этот покой…

До слуха долетело клекотание аиста, отчаянно-тревожное,- аист как бы подавал сигнал - сначала резкий, громкий, а потом приглушенный, отдаленный. Видно, хозяин дуба-великана, делая большие круги, все еще летал над своим гнездом, где оставались бескрылые, беспомощные аистята и аистиха-хозяйка ласково прикрывала их своим живым пухом. Временами он подлетал к месту обороны, а то и на ту сторону границы; летал и клекотал, будто оповещал тревогу, будто искал спасения у пограничников, к которым привык, с которыми подружился.

Почему аист так встревожился ночью, что прервало его спокойный семейный сон, что заставило подняться из буслянки? Этого Черепанов не мог разгадать, хотя уже считал себя опытным пограничником. Когда еще раз приблизилось аистиное клекотание, начальник заставы привстал и, стоя на коленях, попытался навести бинокль на аиста. В этот момент громкий клекот заглушила пулеметная очередь, а по лесу и зарослям шугануло острое, свистящее эхо. Казалось, что оно срывало с травы росу и разбрызгивало ее вокруг, с деревьев - листья и разносило их, рассыпало по земле. Черепанов понял, что открыл огонь наряд Новикова, который дежурил возле дуба. Значит, произошло что-то опасное, ошибиться этот человек не может.

На противоположной стороне реки пока что было тихо, но Черепанов подал команду своему отряду подойти ближе к берегу и, когда двинулся сам, чуть ли не передним, то в это время встретил Храмцова, который бежал навстречу. Младший лейтенант был до того встревожен, что ничего толкового от него нельзя было и ожидать, но все же Черепанов спросил:

- Что такое там у тебя?

- По-моему, началась война! - не останавливаясь, ответил Храмцов и помчался дальше.

- Да брось ты! - крикнул Черепанов вдогонку.

Но эти слова не долетели до Храмцова, не услышал их и сам Черепанов, так как в этот момент неподалеку от них так громыхнуло, что содрогнулась земля, несколько деревьев и кустов взлетели корнями вверх, а потом, падая, стали ломать, крошить сучья, свои и чужие, подминать молодняк. Казалось, что вся пограничная полоса вдруг задрожала, заходила ходуном, приподнялась и начала рушиться, заваливая деревьями все проходы, тропки и даже реку. Одним взрывом будто было уничтожено все, и трескучий, оглушительный гул не только не утихал, а, казалось, все больше нарастал и охватывал все вокруг. Уже не слышно было даже самой громкой команды; от непривычки к такой обстановке, от внезапности леденело все внутри, звенело в ушах, деревенели ноги, руки инстинктивно искали поглубже выемку в земле и прикрывали голову и лицо. Прошли какие-то мгновения, пока Черепанов понял, что поднялась вражеская авиация, что из-за реки начали обстреливать из пушек и минометов пограничную зону. Понял начальник заставы и то, во что еще минуту назад не мог поверить,- действительно началась война! Возле него рвались мины и снаряды, под ним дрожала и стонала земля, но больше всего захолодело сердце, когда взрывы послышались и в тылу заставы, там, где была подшефная пограничная деревня, где размещалась такая близкая его душе начальная школа. Какое-то время Черепанов не мог преодолеть охватившее его страшное ощущение внезапной гибели всего, что создано на земле. А если это так, то, может быть, и самому не стоит жить, не стоит бороться…

Но такое состояние быстро исчезло. В коротком промежутке между взрывами он услышал, как опять застрекотал пулемет Новикова. Черепанов закричал изо всех сил, подавая боевую команду. В голове его звучала воинская уверенность и решимость: застава на самом краю земли, но она на своей, советской, родной земле. Поэтому ни одна вражеская нога не должна студить на эту землю. Самолеты - это еще не все, это еще не земля, а воздух. Вот-вот наперерез вражеским ринутся наши самолеты… А вот земля… Ни одной пяди своей земли!…

И он решительно вскочил и, выпрямившись во весь рост, с командным кличем и призывными жестами, подался вперед, к реке. Убежден был в одном: враг и на этом участке попытается переправиться через реку, как и там, где стоит наряд Новикова, Но там отмель, можно идти вброд. А тут вброд не перейдешь, надо переплывать, на чем-то переправляться. Новиков удерживает отмель, а тут мы во что бы то ни стало удержим, убережем плес, уничтожим все, что бы там ни появилось: вражеские челны, лодки, хотя бы даже и понтоны.

Тихая речка текла, как и прежде, спокойно, на ней уже хорошо был заметен отблеск утренней зари. Но ни на чистом, подернутом предрассветным серебром, плесе, ни на берегах с густым аиром и камышом ничего и никого не было видно. Пулемет Новикова тоже затих, временно или, может, потому, что отбил врага? Гул самолетов отдалился, и снова стал слышен аистиный клекот, еще более сильный, взволнованный. Черепанов отвел глаза от реки, вгляделся на подсиненное близким рассветом небо и увидел там целую стаю аистов. Они, наверно, слетелись отовсюду, в тревоге покинув свои гнезда, своих аистят. Птицы кружились над приграничным лесом, над рекой, над белым монастырем, видневшимся по ту сторону реки. Некоторые долетали до того места, где в напряженном ожидании лежали Черепанов и его бойцы. Оказавшись на большом отдалении от своих гнезд, аисты вдруг замолкали, даже не шевелили крыльями, и плыли над приграничьем тихо и осторожно, будто выслеживая, высматривая, что происходит на земле.

Черепанову начинало казаться, что вот пройдет еще какое-то время и аисты перестанут тревожиться, возвратятся в свои гнезда. Может, что произошло - временное, случайное… Новиков отбил какую-то провокацию. И самолеты вражеские далеко не ушли. Не может быть, чтобы вдруг война… Вчера привезли на заставу еще «теплый» номер пограничной газеты, там писалось о летней спартакиаде в войсках.

Сердце сильно билось, порой неудержимо трепетало, резко и остро стучало в висках. Нет, нет, это не война! Не может быть, чтоб это была война!…

В ту же минуту прибежал Храмцов и доложил, что немцы уже в деревне, в тылу заставы.

То, что произошло потом, сохранилось в памяти Черепанова на всю жизнь. Бывает, что некоторые незабываемые эпизоды оживают во сне, и тогда наступает тревожная тоскливая ночь. Немало времени потребуется, пока успокоятся холодная дрожь в теле, тревожный и затяжной звон в ушах. Но сон уже не приходит, тяжелые, мучительные, неотступные воспоминания нарастают, порой всплывает в памяти и то, о чем и не помнилось раньше. Тогда иной раз кажется, что это вовсе и не он был там, а кто-то другой, может быть, более смелый, более решительный и отчаянный.

Разве это он, сам Черепанов, поднял, повернул назад всю свою боевую группу и побежал впереди всех… Ему под ноги упал подстреленный аист… Наверное, тот самый, что вещал тревогу… Хозяин векового дуба…

Как подстрелили враги честного вестуна, неутомимого защитника границы? Может, снизу, а может, сверху, так как вражеские самолеты пошли вскоре снова. На земле аист казался очень большим, намного большим, чем в воздухе или даже на буслянке. Широко распластанные крылья еще пытались сделать взмах, поднять птицу в воздух, но ноги уже не держали тело, не могли дать необходимую опору, пружинистый подскок. Черепанов подхватил аиста на руки и почувствовал на ладонях теплую кровь. В тот же момент ощутил пальцами, как резко и прощально застучало сердце аиста… Застучало и стихло… Куда же теперь деть мертвого аиста?…

Подумалось тогда об этом или не подумалось? Может, только теперь возникают такие мысли?…

За ним бежали пограничники… У них карабины, ручные пулеметы, У него самого - только наган… Какое оружие у немцев? Думалось ли тогда об этом?…

…Возле небольшого придорожного бугорка лежит богатырь-пограничник… Новые петлицы на расстегнутом воротнике свежо зеленеют и почти сливаются с травой, ствол пулемета торчит вверх. Пограничник своими плечами занял чуть ли не весь бугор, жилистые окровавленные руки раскинуты, как в крепком непробудном сне.

Возле пограничника пересеченный пополам немец-оккупант, голова накрыта огромной железной каской. Вот он, самый безжалостный, вероломный враг!…

И тут Черепанов заметил, что в правой руке богатыря-пограничника оголенная шашка… Значит, он пошел врукопашную, когда его пулемет заглох…

У него, у начальника заставы, тоже есть шашка… Это кроме нагана, кроме двух гранат, подвешенных на поясе. Можно идти и врукопашную!…

…Пока бежали, попадались убитые фашисты,- должно быть, их уложил пограничник-богатырь. Как они сюда прошли?… Там же Новиков возле дуба… С таким же ручным пулеметом, с такой же шашкой и сам такой же могучий, как и тот, что погиб первым, но пока что неизвестным героем.

…В тылу группы послышалась пулеметная очередь, а потом и одиночные винтовочные выстрелы. Диски, видимо, кончились. А может подать их некому. Там же у Новикова был второй номер. Был, но - есть ли теперь?…

…В зарослях мелькнула жена Храмцова с ребенком на руках. Потом и сам Храмцов: значит, и его группа поблизости.

…Последние кусты, последние деревья заповедной территории… Дальше - колхозные поля, потом деревенские огороды. Открытое место… Но это же свои поля, свои огороды!…

Последний рубеж для атаки, маленькая передышка в зарослях. Трудновато и самому расставаться с привычными, такими близкими сердцу и надежными местами, и все пограничники залегли словно бы и не было команды.

…Перед глазами - давно распаханное, красочное от цветов и злаков поле, затянутое дымом пожара в деревне; на поле немцев не видно. Значит, они за околицей деревни, а может, и дальше. Их надо нагнать и уничтожить: может, только тут они и прорвались. Новиков задержит тех, а мы настигнем этих…

Дым стелется по земле, достигает кустов. За ним приплывает запах, не такой горький, как там, в лесу, от взрывов, но все же неприятный, так как не из труб этот дым, не домашний… Плывет этот дым от горящих хат, от большой беды людской. И все больше густеет, все больше ширится по полю.

Этот дымовой заслон может помочь проскочить открытое место и вплотную приблизиться к немцам. Только бы нагнать их, только бы перехватить!…

…Храмцов подбежал почему-то без фуражки. Рыжеватые волосы вздыбились, веснушчатый нос топорщится вверх. Весь зелено-юный, хоть и женатый.

- Где фуражка? - не сдержался Черепанов.

Храмцов левой ладонью провел по волосам, очевидно, он сам не чувствовал, что на голове нет фуражки. Потом этой же рукой махнул в ту сторону, откуда прибежал: правую руку держал наготове, в ней был наган.

- Веди левый фланг! - приказал ему Черепанов.

- Куда вести? - переспросил Храмцов.

- Как куда? - начальник заставы только теперь заметил в безбровых глазах своего подчиненного безнадежность и крикнул так, что услышали даже и те пограничники, что лежали дальше.

- На нарушителей границы! Разве не ясно?

- Это не то, что ты думаешь,- вглядываясь в задымленное поле, сказал Храмцов.- Это - война, и мы уже в тылу врага.

- Выполняй приказ! - решительно повторил Черепанов и подал знак всем двигаться вперед. Сам поднялся первым.

…Немцев настигли возле деревни… Настигли и открыли огонь из всего огнестрельного оружия, которое у них было. Черепанов готов был подать команду и на рукопашную - шашек и штыков хватало. Никакой враг не выдержал бы такой яростной русской атаки - это он знал из истории прошлых войн, но совершенно неожиданно для себя увидел возле деревенских плетней два немецких танка. «Как они очутились тут, когда и где перешли границу?»

Танки развернулись на внезапные выстрелы и открыли огонь из крупнокалиберных пулеметов. Разрывные пули косили, выжигали траву, заросли, оглушали лязгом пограничников и создавалось впечатление, будто стрельба идет со всех сторон. В ту же минуту зловеще и страшно зашуршали мины и начали рваться одна за другой, одна за другой…

…Даже в этом несмолкаемом гуле вдруг послышался пронзительный и отчаянный крик женщины. Скачала крик, потом, будто болезненный, удивленный возглас, а затем плач, тяжелый, надрывный. Черепанов узнал голос жены Храмцова: единственную женщину на заставе сразу и всюду узнавали все - по говору, по походке, по одежде и по многим другим, еле уловимым, приметам.

Когда затихла, как бы захлебнулась слезами, женщина, заплакал ребенок. Этот плач, резкий, сильный, требовательный, пробивался сквозь все громы и шумы, пронизывал все вокруг, проникал в сердце каждому, волновал, тревожил, пугал, взывал к милосердию, защите и помощи. Наступил миг, когда ничего другого и не было слышно, кроме этого детского плача: даже немецкие пулеметы и минометы замолчали, и по всей задымленной окрестности разносился только этот детский голос.

…Плач единственного на заставе ребенка, все перекрывающий голос человека, который еще только и умел, что плакать, остался в ушах Черепанова надолго. Этот плач вдруг на какой-то момент слился с близким зловещим визгом мины и потом начал звенеть, сверлить все внутри, затмевать глаза, затягивая в беспокойную мрачно-бурливую бездну.

* * *

…Сознание вернулось к нему не скоро. Да вряд ли можно было считать это полным сознанием, В ушах звенело и шумело, все еще слышался безнадежный детский плач, В первый момент Черепанов не мог понять, где он и что с ним случилось. Почувствовал только, что у него в правой руке нет нагана. Протянул левую руку к ножнам шашки и нащупал, что ножны висят на ремнях, а самой шашки нет. Вспомнил про гранаты. Были на поясе, а теперь их нет. А дальше - провал в памяти: швырнул он их в немцев или не сделал этого?… Не смог, не успел? А куда девались наган и шашка?…

В глазах мрак… А может уже стемнело и затихло все вокруг,- настала ночь? Пошарил руками, ощупал землю возле себя: сыро, прохладно. Ощутил по влажному запаху, что лежит в какой-то низине, возможно, даже в яме. Как это могло случиться? До слуха вновь донесся пронзительный детский плач… И откуда? Будто сверху, из далекой вышины, или снизу, из глубокого подземелья. Этот плач что-то напоминает: будто недавнее, только что происшедшее…

Из всего этого сумбура смутно всплыло только то, что в последнюю минуту лежал не в яме, а на ровном месте. Кругом была росистая густая зелень: может, поздние яровые, отсеянные, а может, просто луговая трава.

…На ощупь попытался двинуться вперед. Тронулся с места и обрадовался, что смог это сделать: хоть и трудно, натужно, но послушались и руки и ноги. Резкой боли не чувствовалось нигде, только слабость и одеревенелость в теле да густая темнота настораживали и пугали, не давали возможности подняться, стать на ноги или хоть на колени.

Прополз шага два, и руки царапнули землю, откуда-то сверху посыпались на затылок сырой и холодный песок. Немного, не столько, чтобы засыпать всего. Ощущение такое, словно ты засыпан и завален навечно, уже было. Оно постепенно рассеялось, отошло, и комки земли уже не пугали. Хотелось полежать, разобраться, подумать, а влажная земля тем временем может оттянет, смягчит шум и мучительный звон и визг в голове. Может и темнота уменьшится, поредеет, появится какой-то просвет. Подсознательно мерцало чувство, что черная мгла в глазах - не ночь. Не бывает такой летней ночи, чтоб даже вблизи ничего не было видно. Наверно, что-то с глазами… Слепота!… Бездна, утрата всего живого… От чего?… Память восстанавливала некоторые штрихи ужасного боя, и теперь уже казалось, что не очень давнего. Значит, ранение тяжелое - в голову или сильная контузия…

Желание не шевелиться пересиливало, но до чего долежишься?… Надо же что-то делать, бороться, если живой, если владеешь руками и ногами. По всему заметно, что впереди какая-то земляная насыпь или крутой берег ямы. Как выбраться отсюда?…

Спустя некоторое время в глазах начало просветляться. Потом Черепанов увидел, что лежит в прошлогодней, заброшенной силосной яме. Стал оглядываться, опознавать свое местопребывание. Из ямы ничего не определишь, а над ямой - то ли дым, то ли туман: солнца не видно, наверное, уже зашло или заходит. Небо тусклое, вечернее. А может, таким оно кажется контуженным глазам?

Напряг все свои силы, встал на ноги и высунул голову из ямы. То, что увидел перед собой и вокруг, напоминало какой-то ужасный забытый сон: вся земля была будто перевернута пластами вверх, где мельче, где глубже, до желтого песка. Прежней зелени, пышного разноцветья нигде не было видно… Все было смешано с пороховой гарью, покрыто слоем пыли и пепла. В деревне бушевал пожар. Дым валил уже не из одного места, как раньше, а из многих. Огромные клубы, вырываясь наружу, сливались в единую, заслонявшую весь свет, тучу. И эта туча плыла над самой землей, неумолимо продвигалась к месту, где недавно произошла страшная, неравная битва.

Дым выедал глаза, душил, мешал рассмотреть, что делается в пылающей деревне и возле нее, в тех местах, откуда недавно били разрывными пулями крупнокалиберные пулеметы, одну за одной пускали смертоносные мины вражеские минометы. Били, наверно, и пушки,- так как на поле видны воронки, большие и глубокие.

Трудно было оторвать взгляд от деревни. Может, там и люди гибнут в безжалостном огне?

Что же осталось от пограничной заставы? Неужели только один начальник? Неужели это не сон, а тяжелая трагедия?…

Нет, это не сон! Вон лежат пограничники: один, другой, третий… Б разных местах, в разных позах… Лиц их не узнать: у многих они засыпаны землей. Дальше и того хуже: фигуры едва только заметны. Лежит застава, легла навеки, исполнив свой святой долг. А кто не лег, не сложил головы на поле боя, того, наверно, захватили враги, тот теперь в неволе, страшной и мучительной.

А начальник заставы остался живым и в плен не взят… Остался на открытом, очень опасном месте. Неужели это не сон?…

…Неподалеку от силосной ямы лежала командирская фуражка. Как ни странно, ее не присыпало землей, она выделялась свежим зеленым верхом, блестящим козырьком. Красная звезда сияла на ней и каким-то чудом ловила тусклые солнечные лучи. Чья же это фуражка? Может, Храмцова? Но ведь он прибегал в последний раз без фуражки…

…Черепанов ощупал руками голову, погладил спутанные влажные волосы. Нет, это не сон! Это его фуражка лежит тут, а не Храмцова.

…Начальник заставы спасся в яме. Командир остался без войска, без оружия и даже без фуражки! Не лучше ли было потратить на себя последнюю пулю или последнюю гранату? Кто ответит на такой вопрос?

…В мыслях начали мелькать догадки, как это могло случиться. Наверно, свои, кто лежал поблизости, посчитали, что его убило разорвавшейся рядом миной. Из уважения к командиру его оттащили в яму, чтоб не лежал на виду у немцев. Возможно, кто-то из пограничников еще надеялся на спасение командира и хотел оказать ему помощь, да погиб сам. Немцы, если они были тут, тоже посчитали его мертвым, а может в спешке и не заглянули в вонючую силосную яму.

Трудно точно представить, как все случилось, бесспорно только то, что остался жив. Хоть в силосной яме, но на своей земле! И, пока сердце бьется, кровь не стынет - надо защищать эту землю, бороться за нее и за свою жизнь до последнего дыхания.

Черепанов вылез из ямы, встал во весь рост. Ветерок обдал его дымом, доносившимся от деревни, медленно, будто с опаской, пошевелил волосы. Было у человека намерение постоять так подольше, ничего не боясь, не дрожа за свою безопасность: теперь уже ничего не страшно, если пережиты такие испытания. Хотелось пойти, поднять фуражку и пройтись по полю, поискать оружие и посмотреть, кто из пограничников остался тут навсегда, похоронить их, а если не удастся, так хоть запомнить имена…

Последняя мысль внезапно оборвалась… Черепанов понял, что снова лежит, только, к счастью, не в яме, а на самом краю ямы. В голове шумело и звенело, и снова слышался далекий детский плач.

…Значит, не стоять пока что на ногах, не ходить по смертному полю во весь рост… Контузия, видимо, тяжелая, и пройдет не так скоро. Если только пройдет…

…Насторожил слух - прижал правое ухо к земле… Неподалеку поднялась стрельба… Показалось это или на самом деле? Если верить себе, как и прежде, то взрывы доносились из соседней крепости: там, наверно, идут бои. Черепанов знал, что там находится большой, хорошо вооруженный гарнизон. Там не пройдет враг!… Может, и на здешней границе не прошел, а только вот на участке его заставы. Значит, виноват прежде всего начальник заставы, коль так вышло. И в то же время теплилась надежда: а вдруг еще удастся задержать врага, отогнать, не пустить на нашу землю… А если уж и придется воевать, то на чужой земле… Только на чужой!

…Бои могут возобновиться и тут. Возможно, наряд Новикова и теперь несет службу возле дуба. И если ринутся на отмель новые вражеские части, он постарается их задержать… Как же быть самому командиру без оружия, обессилевшему? Спуститься снова в яму и ждать сумерек?… Об этом противно было и думать.

Чувствуя, что встать не в силах, Черепанов пополз в ту сторону, где лежала фуражка. Полз, напрягая все свои силы, а фуражка почти не приближалась. Наоборот, казалось, что она будто отплывает все дальше и дальше. Невдалеке от ямы заметил мертвого пограничника, лег рядом. Стер с лица пограничника уже засохшую землю, смешанную с кровью, и сразу узнал старшину заставы Тимощика. Наверно, это он и спас своего командира. Спас, а сам погиб. В правой руке у старшины был наган, но в барабане - только стреляные гильзы. Гранат не было ни одной. Поодаль лежала шашка, видимо, не использованная в бою. Должно быть, не успел старшина броситься на немцев с острой шашкой в руках…

Черепанов забрал наган с надеждой на то, что патроны удастся найти у других убитых пограничников. Решил пробираться в район крепости, чтоб присоединиться к гарнизону. По дороге будет деревня. Немцев там, кажется, нет: или их выбили оттуда, или ушли дальше. Возможно, что там встретит кого-либо из своих. Кто может носить оружие, тоже постарается добраться в район крепости…

…Вот, наконец, и фуражка… Да, это его фуражка, сшитая не так давно по заказу. Надел ее, и стало до боли тяжело представить себя лежащим или ползущим по своей земле, невдалеке от своей заставы. Ползущим не вперед, а назад.

…Задержала слегка протоптанная и не совсем изувеченная взрывами тропинка. Она вела на заставу. А если посмотреть вперед?… Знакомая тропинка!… Черепанов узнал ее по тем местам, через которые она шла. Сколько раз он мчался по этой тропинке!… Иногда на коне, иногда пешком…

Защемило сердце от тяжких, мучительных воспоминаний. Теперь - никуда от этой тропинки: только по ней и только вперед!… Встать бы, да пойти, да побежать, как прежде… Но даже на колени подняться нельзя, обморок валит на землю и глаза заплывают какой-то пеленой.

…На этой, некогда светлой и счастливой, тропинке тоже встречались убитые пограничники. «Надо обязательно похоронить их. Обязательно! В деревне должны быть люди… Хоть несколько человек… Сказать им, попросить!… Да и сами пойдут, когда узнают…»

…Встретилась свежая насыпь, а на ней березовые колышки, сбитые накрест. Гадать нечего, это фашистская могила. Ишь, ироды, своего так похоронили!… На нашей земле кресты ставят, как на своей!

Черепанов уткнулся головой в насыпь, лег на свежий песок грудью, чтоб немного отдышаться, дать отдых рукам и ногам. Потом решительно поднялся, повалил крест, сбросил его с насыпи. «Колы тут будут стоять, а не кресты!… Осиновые колы!…»

…К сумеркам пожар в деревне потух. Может быть, все сгорело и негде больше огню разгуляться?…

…Сколько же времени провел он на той тропинке, которую раньше пробегал за несколько минут?…

…Чем дальше, тем все тяжелее ползти, сил не прибавляется, а те, что и были, начинают иссякать. Мучит жажда и голод или просто ощущение пустоты во всем теле. Есть ли кто в деревне?… Где теперь Катюша? Осталась ли жива?… Встретит ли как раньше?…

Мелькнула слабая надежда на близкую встречу… Какая ни будет эта встреча, лишь бы только ока была… Лишь бы только найти ту, что все время в мыслях, в сердце, в душе, что ни на минуту не переставала волновать, тревожить даже вот в эти самые трудные часы.

…В деревне уже стемнело, а его и вовсе покинули силы. Доползти бы до школы!… Головокружение становилось угрожающим, опасным. Земля начала вертеться и ворочаться под ним, уже трудно стало собрать силы хоть на самое медленное движение.

…Нашлись, к счастью, добрые люди - тут почти все знали начальника соседней заставы. Они помогли, приютили. Потом сказали, что одна из первых вражеских бомб упала на школу. Бомба была большая… От школы ничего не осталось: все сгорело.

Черепанов знал, что Катюшина комнатка с маленьким коридорчиком была при школе… Может, в эту ночь девушка не ночевала дома?… То была предсвадебная ночь. Может быть, девушка пошла навстречу своему суженому, не дождавшись его весь день, весь вечер?… Какое бы это было счастье!…

Но умалчивали добрые люди о Кате, зная, кем она была для молодого начальника заставы. Только детишки сказали на другой день, когда Черепанов немного пришел в себя, что от учительницы одну ее руку нашли на огороде… А на руке блестящий перстенек…

* * *

Так началась война на одной пограничной заставе. Так кончилось счастье начальника этой заставы. Окрепнув немного, он взял с собою горсть пепла с того места, где когда-то была Катюшина комната и, переодевшись в штатское, отправился в дорогу. Поначалу намеревался добраться до крепости и присоединиться к ее защитникам. Однако ночью, когда вышел из деревни, уже не слышно было грома пушек в той стороне. Это настораживало. Подойдя ближе, узнал от людей, что крепость уже занята врагом.

Повернул на восток, надеясь пробраться через фронт к своим. Не пробрался. Постепенно созревало убеждение, что не только в этом его воинский долг: можно сражаться и во вражеском тылу. В странствиях сблизился с такими же, как сам, окруженцами, друзьями по несчастью, с местными подпольщиками, и остался в партизанах. Провел в тылу врага всю войну, был командиром партизанской бригады, а после освобождения Белоруссии, уже с кадровыми войсками, дошел до Берлина. Потом снова граница, уже не западная, а самая восточная. Потом - еще граница, самая южная. Потом - запас.

И вот полковничья форма висит в шкафу и довольно сильно попахивает нафталином… И мысли - воспоминания о прошлом занимают иной раз большую часть суток. Наконец мысли эти так обострились, что полковник надел свою форму и отправился в длительное путешествие по местам бывшей службы, незабываемых боев. И в первую очередь поехал, конечно, ка западную границу, на бывшую свою заставу.

* * *

… Застава переместилась немного левее прежнего места.

Деревня осталась там же. На том самом месте стояла и школа, только уже не начальная…

Во дворе школы, под тенью густых лип, виднелся скромный мраморный памятник: это могила Катюши: тут похоронена ее рука с заветным перстеньком. Никаких особенных слов не было написано на памятнике - только фамилия и имя, да еще то, что погибла девушка в первый день войны. Но памятник утопал в цветах и венках. Росли тут и живые цветы, за которыми, видно было, хорошо ухаживали: в школе был пионерский отряд, носивший имя учительницы.

Каждый день, сколько довелось пребыть здесь, Черепанов навещал могилу Кати. Стоял подолгу, держа ярко окантованную фуражку в руках. А иной раз сидел, задумчиво понурив голову. Посидеть тут тоже было на чем: школьники сделали скамеечки вокруг памятника.

Когда Владимир Иванович стоял или сидел около памятника, никто не подходил к могиле, чтоб не мешать ему. Даже самые непоседливые и шумливые на перемене ученики (в школе еще шли занятия) вдруг затихали, увидев знакомую фигуру в полковничьей форме. Все уже знали, кем была покойная учительница для этого пожилого военного, все знали, кем был когда-то лейтенант Черепанов и как он боролся против оккупантов в первые часы вражеского нападения. Узнали даже и о том, что человек этот так и остался одиноким с того трагического времени.

Действительно, много пережито им за минувшие годы, военные и послевоенные. Сколько путей, сколько дорог исхожено и переложено, сколько разных людей встречалось ка этих путях-дорогах! Среди этих добрых людей были искренние товарищи, преданные друзья, душевные и сердечные. Были среди них и женщины. Но никто ни разу не занимал в душе и в сердце неизменного места Кати.

…Двигался на запад фронт… Целые дни и ночи без сна и отдыха приходилось идти, ползти, сражаться с оружием в руках. Казалось, что за одну минуту покоя отдал бы жизнь, что еще немного такого накала, такого беспощадного напряжения - и не выдержал бы, свалился и уже больше не встал. А долетит, бывало, откуда-нибудь мелодия любимой солдатской «Катюши» или просто так вспомнится, зазвучит в ушах - и все начинало оживать.

Хотелось надеяться, что девушка жива, ждет, искренне уверена, что дождется светлой встречи и тогда состоится их свадьба, которая так бесчеловечно, так безжалостно была перечеркнута войной…

…На месте бывшей погранзаставы стоял большой белый обелиск. На кем золотыми буквами было написано, что тут похоронены старшина Тимощик и тридцать неизвестных пограничников. Как это неизвестных? От такой надписи даже в глазах потемнело у Черепанова, когда он первый раз подошел к обелиску. Тут ни одного не было неизвестного, тут каждого знали - и по фамилии и в лицо. И не только на самой заставе. Тут не полк стоял, не дивизия, а всего одна застава. Если не сохранились послужные списки, то еще живут в близлежащих деревнях люди, которые знали почти каждого пограничника: это преимущественно женщины, которым посчастливилось уцелеть в войну. Вспоминая свою недоспелую молодость, они вспоминают и пограничников, которые некогда были их избранниками, а многие и нареченными.

Неужели и Новикова нет, и никто про него ничего не знает? А про Храмцова? Или им удалось спастись и навсегда покинуть эти места? Владимир Иванович несколько раз посылал запросы о них во все инстанции. И каждый раз получал уведомления, что эти воины погибли в первые часы войны. Почему же их фамилий нет на обелиске? Неужели и они считаются неизвестными? А люди ведь их знают и никогда не забудут, особенно сержанта Новикова. В людской памяти он живет, как живут и герои соседней крепости.

Нашли же мужественных, непоколебимых защитников этой крепости: и тех, что погибли в тяжелой неравной борьбе, и тех, что невероятным чудом остались в живых.

…Пролетел аист над самым обелиском… Пролетел тихо, без клекота, без свиста крыльев, но Черепанов заметил его. Заметил и ощутил двойную благодарность счастливому случаю: во-первых, за то, что за многие годы впервые увидел аиста, да еще в полете (издавна это считалось хорошей приметой); во-вторых, что, наверно, где-то тут поблизости его гнездо, если он летел так низко и тихо. Может, даже на том самом дубе с большим дуплом?…

Ярко и свежо, будто все это было совсем недавно, вспомнились первые эпизоды войны, даже стрекот пулемета Новикова отчетливо долетел откуда-то; и эхо от него пошло по лесу, как в те незабываемые часы. Владимир Иванович отошел от обелиска, чтобы удобнее было проследить, куда полетел аист, но вскоре высокий сосновый лес закрыл птицу. Кто знает, куда может залететь она? Возможно, и за границу, никакого запрета ей нет.

Разочарование еще не улеглось - рядом послышался клекот: не тревожный, как много лет назад, а спокойно-ласковый, семейный, словно бы интимный. Привычная воинская память сразу засекла место этого приятного для души клекота, и Владимир Иванович быстрым шагом заспешил туда.

Гигантский дуб величаво и властно возвышался над всем здешним лесом, как перед войной. Владимир Иванович еще издали заметил, что приграничный богатырь разросся за минувшие годы, буслянка на нем едва чернела среди густой листвы. Вершина дуба раздалась вширь, поднялась ввысь. А у комля? Тут вряд ли заметишь перемены. Увидеть бы, как заживали на дубе-великане раны, ведь вместе с сержантом Новиковым этот богатырь первым принял на себя вражеские пули и минные осколки.

Подойдя ближе, Черепанов увидел, что рядом с дубом стоит красивый каменный памятник, огороженный ажурной, старательно покрашенной в голубой цвет оградой. «Тут похоронен,- было написано на памятнике,- старший сержант, пограничник Алексей Новиков, который геройски погиб, сдерживая фашистских захватчиков в первый день войны».

«Тут похоронен…» - невольно заметил про себя Черепанов. Значит, нашли, узнали, выяснили все, что надо. Наверно же, и других можно найти. Необходимо найти!

Как же все-таки установили, что тут сражался и погиб именно Алексей Новиков, а не кто-нибудь другой? Это заинтересовало и взволновало Черепанова, и он решил немедленно разузнать обо всем. Пошел снова в деревню, надеясь услышать грустную правду от старожилов. Про подвиг Новикова знали всюду в этих местах. Да не только в этих! О нем говорили, как о живом, бессмертном, будто он все время стоял и теперь стоит со своим ручным пулеметом возле дуба-великана. И дуб этот все зовут дубом-крепостью, а чаще всего - дубом Новикова.

Для Черепанова не было новостью, что сержант Новиков мужественно и самоотверженно охранял границу. Не только минуты, а целые часы прошли тогда. Он слышал стрекот пулемета Новикова. А потом все вдруг перевернулось, заплыло туманом…

А тем временем было вот что. Алексей Новиков, потеряв своего помощника,- он был убит во время первой схватки,- еще долго держал оборону один. Как стало видно, что из-за дуба уже невозможно вести огонь (немцы начали окружать его), он залез с пулеметом в дупло и оттуда давал меткие очереди. Гитлеровцы долго не могли подступиться к этой необычной крепости, и переправа пехоты задерживалась.

Новиков был отличным стрелком и обладал исключительной выдержкой: каждую минуту рискуя жизнью, хорошо зная, что положение его безвыходное, он не только оборонялся, но и вел точный прицельный огонь. Это потом определили люди по количеству убитых фашистов на отмели и возле дуба-великана. Сообщали об этом и сами немцы. На этом участке советской границы они называли две неприступные крепости: соседнюю - известную, и крепость в дупле дуба. И если ту крепость немцы знали и имели ее на своих картах, то дуб-великан значился там только как временный ориентир.

…Захватили Новикова после второго тяжелого ранения, он уже был без сознания. В пулеметных дисках не нашли ни одного патрона. Из немецкого штаба, который размещался в польском монастыре, стоявшем за рекой, поступило распоряжение доставить пленного туда. Доставили, долго допрашивали, но ничего не добились: даже фамилии своей пулеметчик не назвал. Документов тоже никаких не нашли: видимо, Новиков уничтожил их или закопал под дубом. Изможденного, еле живого, немцы бросили советского воина в здание монастыря и закрыли на замок.

Может, на том бы все и кончилось, и не было бы никакой легенды о Новикове. Узнали бы наши люди о подвиге сержанта или не узнали - трудно сказать. Возможно, кто-то посчитал бы его пленным, может, даже трусом. Или зачислили бы в списки пропавших без вести, и тогда на обелиске, что стоит на территории заставы, прибавилась бы еще одна условная единица. Судьба Новикова повернулась иначе. Помог этому довольно необычный в тех условиях, а если смотреть по-человечески, то совсем обыкновенный случай. Что фашисты сделали с Новиковым и куда его дели,- об этом узнал один старый служитель польского монастыря. Подобрав ключи от помещения, где лежал советский воин, старик незаметно спустился туда, чтоб хоть чем-нибудь помочь человеку: подать воды, перевязать раны, подстелить что-либо под изнуренное тело.

Так некоторое время этот старик и спасал советского пограничника: как мог, лечил его, поддерживал студеной водой, приносил кое-что поесть. Но раны у Новикова были тяжелые, к тому же еще и фашистские пытки обессилили человека. Алексей редко когда приходил в сознание, а если приходил, то чувствовал, что этот старый человек честен и вереи ему. Такому человеку можно довериться, можно поручить что-нибудь важное, понадеяться на его помощь. Но что поручишь, если тебя покидают последние силы, если огонь предсмертной горячки заслоняет сознание и уничтожает даже тень какой-либо надежды на спасение?…

И все же Алексей дал последнее поручение незнакомому человеку: он назвал ему свою фамилию и имя, сказал, откуда родом и где живут его родители.

Когда Новиков умер, поляк ночью похоронил его в малоприметном уголке монастырского двора. Похоронил, а сам несколько лет носил в памяти облик этого воина и его имя, и все ждал, искал удобного случая, чтоб передать обо всем кому-нибудь надежному по другую сторону границы.

Годы шли, служитель монастыря вес больше старел, стал недомогать, и неотвязная мысль, что он умрет и не выполнит предсмертной просьбы советского воина, страшно мучила его, не давала покоя.

Так она и жила в нем до того времени, пока не посетили те места первые советские люди. Старый поляк сообщил им все, что знал о Новикове, и показал, где он похоронен.

Так осветилась судьба героя. Его останки были перенесены на нашу территорию и похоронены на том месте, где пограничник проявил безмерную стойкость, героизм, безграничную преданность Родине.

Родители героя не дождались вести о сыне, умерли до того, когда имя Новикова стало легендарным, А братья приезжали во время перезахоронения. И теперь приезжают на заставу каждый год.

Владимир Иванович со слезами на глазах слушал все подробности этой славной, теперь всем тут известной истории. Она мучительно волновала его, но вместе с воспоминаниями о былой совместной службе возникало и чувство гордости за своего друга-сослуживца. И хотя теперь нет сержанта Новикова в живых, но живет он в легендах людских. К дубу-крепости ходят экскурсанты, приезжают зарубежные туристы, как и к соседней цитадели.

Пошел к заветному дубу и Черепанов. Ему захотелось более внимательно осмотреть и сам дуб и все вокруг дуба, чтобы точнее представить, как это все происходило в то, теперь уже далекое, время.

Дуб будто самой природой был создан так, чтобы служить цитаделью. В его дупле можно свободно разместиться человеку. Кроме большего лаза, служившего входом, были еще два дупла, которые вполне могли служить амбразурами. Одна такая амбразура выходила на запад, другая - на юг. В просторном дупле Новиков действительно мог переставлять ручной пулемет из одной щели в другую. Стены дупла - довольно толстые, твердые, пули их не пробивали - хорошо прикрывали бойца от вражеского огня.

Черепанов начал искать следы пробоин, как следы ран на живом теле. Затянулись они, залечились за послевоенные годы, как и все раны на нашей земле. Но некоторые все еще видны, и по ним можно судить, какой тут был огонь врага, как дуб-великан спасал советского пограничника и всеми своими силами, всем телом прикрывал воина, давая ему возможность защищать свою Родину и самого себя. Владимир Иванович внимательно осмотрел дупло и не нашел ни одной отметки, чтоб пули прошли через могучую броню дуба: где дерево было целое, живое, там пули не смогли его пробить. Но Новиков был все же дважды ранен, это, видимо, через давнишние щели.

Могучий гигант-дуб стоит тут столетия. Еще не было, возможно, ни нашей заставы, ни тех деревень и поселков, которые есть теперь, ни леса, ни теперешних полей и лугов вокруг, может, и речка текла тогда иначе, а дуб стоял, рос, набирался сил. Нелегко, видно, было прожить этому дубу столько лет. Немало всяких невзгод и лихолетий пришлось пережить ему. Какая-то злая сила - беспощадная, мерзкая - нанесла ему тяжелую и глубокую рану. Но не поддался смерти красавец-дуб, он одолел ее, залечил свои раны, и хоть остался с дуплом, но не приостановил роста, не ослаб.

Возможно, сотни поколений аистов вывелись на нем. Но в памяти людской останется то гнездо, которое было пронизано вражескими пулями в первый час войны, и тот аист, который своим тревожным клекотанием оповестил о вражеском нашествии на нашу землю.

Наверно немало всяких названий и имен давали люди этому дубу. Но в памяти людской навечно останется имя Алексея Новикова, которым назвали лесного богатыря советские люди. Пройдут многие годы, десятилетия, может, и дуб состарится, упадет, а имя это останется навечно: над ним не властны ни старение, ни тлен. Оно - вечное!

* * *

В соседнем городе, в погранотряде, полковника Черепанова познакомили с молодым, но уже лысоватым лейтенантом, назвав его главным и неутомимым искателем. Что он ищет - не сочли нужным объяснить. Сам же лейтенант воспринял данную ему характеристику довольно холодно и, козырнув полковнику, намеренно подчеркнул, что он - помощник начальника политотдела отряда по комсомольской работе. Фамилию свою назвал невнятно, глухо, будто проглотив ее в большом и неожиданном волнении. Но Черепанов видел, что лейтенант был сдержанно-спокойным и как-то не по годам серьезным, самостоятельным.

«Счастливая черта,- невольно подумал Владимир Иванович, в то же время отгоняя прочь привычку оценивать людей по внешним признакам, по разным, может, даже малохарактерным, проявлениям души.- Если это не наигранно, то для политработника - очень важно: сразу проникаешься доверием к такому человеку, уважением к его словам и делам».

- Простите, товарищ лейтенант,- заговорил полковник, чувствуя неловкость от своего поспешного интереса.- Я не расслышал вашей фамилии, а мне хотелось бы…

- Зовите меня просто - Николай,- почти перебивая Черепанова, сказал лейтенант.- Можно даже - Коля. Вы же видите: я вашим сыном мог бы быть, а то даже и внуком.

- Насчет внука - немного перехватил,- добродушно заметил Владимир Иванович.- А сыном - конечно… Сыном… - Черепанов вдруг остановился, будто обдумывая, говорить о том, что у него на душе, или не говорить.

- Я знаю о вас все,- неожиданно для него заявил лейтенант.- Но говорю об этом вовсе не для того, чтобы напомнить вам о своей фамилии или начинать с этого разговор. Чувствую, что нам будет о чем поговорить, с чего б ни начали.

- От кого вы слышали про меня? - спросил Черепанов и не смог скрыть волнения и любопытства. Даже покраснел.

- От кого? - переспросил лейтенант.- От всех! Теперь уже не могу сказать точно. Я знаю вас с того времени, когда начал что-то понимать, своими глазами смотреть на свет. Я рос тут, воспитывался… Слышал про вас много, а вижу впервые. Пойдемте отсюда, а то телефонные звонки…

Они вышли из штаба. Неподалеку был тенистый городской сквер с естественными, вытоптанными дорожками: тут можно спокойно походить, поговорить - людей в сквере уже не было, горожане разошлись на работу,

- Семья, где я вырос,- лейтенант стал рассказывать дальше,- жива и теперь… Она в той деревне, которую вы хорошо знаете: когда-то там стояла деревянная начальная школа. Но это не родная моя семья… Родной семьи у меня нет, родители мои погибли… - Лейтенант замолчал, внимательно и как-то требовательно посмотрел на Черепанова.- Тут погибли… Отец в первый день воины… Больше того - в первые часы войны… И фамилия моя Храмцов! Дальше, я надеюсь, вам не надо рассказывать?

Черепанов порывисто схватил лейтенанта за руку и в первый момент только пожимал ее, тряс, гладил, а произнести ничего не мог. Лицо его побледнело, широкая и несколько отвислая нижняя губа взволнованно и нервно дрожала, глаза из-под блестящего козырька горели нескрываемым удивлением.

- Ко-оля!…- приглушенным голосом наконец воскликнул он и в ту же минуту подумал, что вряд ли кто другой назовет его вот так просто по имени.- Неужели это ты?… Неужто сын Храмцова?

- Говорят, что так оно и есть,- ответил лейтенант,- а сам я своего отца не помню. Долгое время я считал своими родителями тех добрых людей, которые меня вырастили. Они и теперь считают меня своим сыном: вот если завтра, в выходной, не покажусь дома, то кто-то из них придет навестить.

Они сели на скамейку между двумя кустами желтой, слегка запыленной акации. Акация уже зацветала и пахла хоть и не слишком душисто, но приятно. Николай потрогал соцветья и задумчиво сказал:

- 8автра и будет тот день, когда фашисты напали на нас.

- Да,- тихо подтвердил Владимир Иванович.- Четверть века тому назад. Тебе сколько было? Эх, да что это я… Наверно, и года еще не было… На руках мать несла…

Николай чуть кивнул головой, но ничего не сказал. На его чистом, слегка загорелом лице мелькнуло недовольство: видимо, он не хотел, чтобы разговор сводился только к нему. Заметив, что Черепанов не собирается забрасывать его вопросами, он начал высказывать то, что его особенно интересовало, волновало, а порой и мучило:

- Еще из суворовского училища я хотел поехать к вам… - Голос его слегка прерывался от волнения и тяжести воспоминаний.- Узнал, что вы среди немногих… очень немногих пограничников той заставы остались в живых, что служите на восточной границе… И тянуло меня повидаться с вами… Вы служили вместе с моим отцом… В те тяжелые часы тоже были вместе… Может быть, вы что новое и важное знаете про него? То, про что никто не знает, и чего я не знаю… Особенно о его гибели… Он погиб в том самом бою, в каком были и вы. Как он погиб?… При каких обстоятельствах? Как это случилось?…

Говорил Николай так, будто допрашивал, будто сообщал, и останавливался чуть ли не на каждом слове, наверно, надеясь, что Черепанов не дождется конца этого монолога и сам вступит в разговор, скажет что-то значительное, крайне необходимое. Но полковник задумчиво и понуро молчал. Он, видимо, старался вспомнить что-нибудь нужное и утешительное для этого растревоженного мучительной неопределенностью парня, и ничего не приходило на память, кроме тревожного и отчаянного женского крика, который вдруг возник тогда на левом фланге и разнесся по всей округе, даже заглушая стрельбу.

Это, наверно, кричала его мать.

Вспомнился также резкий и пронзительный плач ребенка… С этим плачем в ушах он, Черепанов, упал в тяжелое беспамятство от контузии. Этот крик и плач долго слышались в ушах и потом, когда начало возвращаться сознание.

- Мне, в то время подростку,- продолжал говорить лейтенант,- могли и не сказать всей правды. Возможно, она была горькой, эта правда, суровая и беспощадная для детского сердца. Теперь вы можете сказать мне все, что знаете… Даже то, в чем сомневаетесь, но допускаете, что так могло быть.

- Я ничего не могу сказать!…- вдруг проговорил Черепанов и дружелюбно повернулся к лейтенанту.- Кроме того, что младший лейтенант Храмцов погиб в бою, как погибли тогда, к сожалению, очень многие из наших. Он с группой пограничников был тогда на левом фланге… Мать тоже твоя была с ним… С тобою вместе… Потом меня тяжело контузило… Как я теперь предполагаю, очень близко разорвалась мина, а может и снаряд: против нас немцы повернули танки. Одного не могу простить себе, как теперь оцениваю: надо было поискать Храмцова среди убитых или раненых. Но обстоятельства были такие… Да и сам будто с того света вернулся… И раньше и теперь, как ни стараюсь точно представить, что было вокруг после того, как вернулось ко мне сознание, многого не могу вспомнить: провалы в памяти, туман застилает события. Только одно всегда в голове: погибла почти вся застава! Погибла в таком тяжелом бою, что даже теперь ужас берет, когда начинаешь вспоминать. И ни один пограничник не побоялся смотреть смерти в глаза: шел на танки, на минометы. Помнятся мне, представляются эти люди все время. Жить спокойно не могу, совесть мучает, что до сих пор почти ничего не знаю о них. В том числе и о твоем отце.

- Так, так…- как-то неопределенно отозвался лейтенант.

- Я приехал сюда,- продолжал полковник, все больше волнуясь,- чтобы помочь вам чем можно… И Храмцова и других своих сослуживцев я найду!… Тут еще должны жить люди, которые их знали. Да и твоя мать… Ее тоже тут почти каждый знал.

- Это правда,- подтвердил Николай и понуро задумался.- То, что люди знают, и нам известно…

- Так в чем же дело?…- Владимир Иванович не смог сдержать возмущения.- Почему до этого времени нигде ничего, ну - хотя бы о Храмцове? Что, и он, как некоторые, пропал без вести? Так я его сам тут видел, на поле боя!

- Вести есть,- грустно вздохнув, промолвил лейтенант.- Но очень невеселые. Весть есть о том, что мой отец не выдержал, не выстоял перед суровой опасностью… Мой отец решился на самоубийство. Не последним патроном, не последней гранатой… Трудно представить, как это случилось, при каких обстоятельствах, в каком психическом состоянии. Но это было. Есть люди, которые это видели. Есть люди, которые это слышали…

- От кого?

- От моей матери.

Черепанов смотрел на Николая с таким удивлением и даже испугом, будто не верил не только своим ушам, но и глазам: нет, это не сын Храмцова, это не Николай, не тот самый Коля, которого Черепанов видел еще совсем маленьким. Это не он дает такие сведения, это чужой и злой человек!… И говорит он от злости, совершенно неоправданно, безответственно…

…Вдруг в ушах снова тот ужасный крик женщины… Со всей своей безграничной тревогой, со всеми нотками отчаяния,… Сказать об этом Николаю или не сказать?… Возможно, что это еще одно какое-то доказательство? Нужно это сыну или не нужно? Может быть, у него уже много доказательств, а может и ни одного точного… Тогда пускай не знает и о том неожиданном, непонятном крике и плаче матери. Пускай лучше сомневается, если не может твердо верить в то, во что всей душой хотел бы верить. Кто знает, от какой пули погиб человек: наверное же от вражьей. Кто мог заметить в таком тяжелом бою, от чего упал воин, кто мог подумать, что не от врага?

Владимир Иванович хотел помочь Николаю развеять тяжелую подозрительность, которая, очевидно, уже давно мучит парня, и чем дальше, то все больше бередит душевную травму. Но хватит ли для этого убедительных доказательств, нужных слов? Сам же Черепанов не был в то время возле Храмцова живого. Позже не смог найти его среди мертвых!…

Но и противоположные суждения, наверно, не имеют веских оснований.

- Ты не должен так думать! - сказал Черепанов твердо и внушительно.

Николай сразу же задал встречный вопрос:

- А вы можете думать иначе? Вы же его знали, вы были вместе.

Черепанов на момент замялся, мелькнули в памяти рыжеватый ежик, растерянные, пустые глаза… В то же время припомнилось и то, что Храмцов с первой минуты опасности был на боевом посту, что его положение, как семейного человека, было самое сложное на всей заставе, но он не вымогал поблажек, ни на одну минуту не покидал боевых позиций.

- Да, я думаю иначе! - ответил полковник.- И хочу, чтоб ты согласился со мною. Храмцов не мог пойти на это хотя бы потому, что рядом были жена и сын. Представь себе - разве это возможно?

- Представить, действительно, не могу,- согласился Николай.- Из-за этого немало страдаю. А людям верю. Никуда не денешься от правды, хоть она и очень мучительная. Отец мой растерялся в тяжелую, сложную минуту, утратил веру во все, в том числе и в жизнь. По его требованию мать должна была сделать то же самое… С собой и со мной… Трудно об этом говорить, думать… Она не сделала этого, но и ему помешать не смогла, не успела, потому терзала свою душу все время, пока была жива. Люди тут помнят это; немного, как сквозь сон, помню свою маму и я.

- Про мать я пока что ничего не знаю,- упавшим голосом сказал Черепанов.- Расскажи хоть немного, если можешь.

- Мать я тоже виню,- почему-то вместо рассказа неожиданно заявил Николай.- Тем более, что, как потом показала жизнь, моя мать была довольно смелая и отважная женщина. Почти с первых дней войны она дошла в партизаны… Со мной вместе, так что и меня считайте партизаном. Ходила на задания даже сюда, в город. Нарвавшись один раз на засаду, отбивалась до последнего патрона, до последней гранаты… Сама была ранена, но все же спаслась, доползла до своих. Лечилась потом в лесном госпитале вместе с тифозными. Во время блокады немцы подожгли госпиталь, так как побоялись туда подходить. Мать обгорела, но снова спаслась в болотном колодце. Жила потом без волос, с ожогами на руках и ногах, но снова ходила на задания. Она знала почти все подполье города, а когда случилось так, что ее все же схватили гестаповцы, не выдала никого. Никакая сила не сломила ее, даже страх смерти. Ее расстреливали два раза: один раз условно. Второй раз… А могла бы жить: назвала бы хоть одного подпольщика и, возможно, осталась бы жива. Для этого требовалось только одно - утратить веру в себя, в жизнь!…

- В чем же ты ее винишь? - несмело спросил Владимир Иванович. Спросил, а сам уже довольно уверенно почувствовал, что Николай приведет такие аргументы, какие не оспоришь, что с ним вообще очень трудно спорить.

- В том, что не помешала отцу пойти на такой поступок, не переубедила его. И еще - что раньше не заметила в его характере таких слабинок.

- Ну, этого нельзя знать! - решительно запротестовал Владимир Иванович.

- Я и вас в этом виню! - настойчиво поглядев Черепанову в глаза, заявил Николай.- Раньше даже обижался на вас, сердился - скажу прямо. Теперь смотрю немного иначе, так как уже знаю, что вас не было рядом с Храмцовым в те трудные минуты, что вас сразу контузило. Но и вы, наверно, не очень интересовались душою своего соратника. Простите за прямоту!

- Предполагать, предчувствовать можно по-всякому,- сдержанно начал Владимир Иванович.- А сама жизнь намного сложнее. Может, человек попал в такие обстоятельства, что не мог поступить иначе… Может быть, это был такой момент, что никто не смог бы ничего переиначить, помочь, помешать. Уже хотя бы потому, что никто совсем не мог предвидеть или ожидать этого.

Николай согласно кивнул головой, видимо, некоторые слова пожилого человека пришлись ему по душе, но тут же высказал и свои взгляды на это:

- Бывает, что человек теряет веру от духовного одиночества. Подать бы ему руку в критический момент, и вся растерянность могла бы пропасть или хотя бы уменьшиться. Порой крайняя утрата веры сохраняет жизнь. Но она никому не нужна.

- Может, и не было растерянности,- высказал предположение Черепанов.- Возможно, возникла неизбежная угроза плена. Тогда соображай сам…

- А для матери?… Для меня, малыша?

- И для вас обоих.

- Так этого ж не было, мать в плен не попала. И вот вы - тоже,

- Меня могли посчитать за мертвого.

- Одним словом…- Николай повысил голос и взмахнул обеими руками: - Я пока что не могу оправдать поступок моего отца.

Он встал со скамейки, и вид у него был такой, что дальше вести с ним разговор не было смысла. Черепанов понял это и спросил только о могилах родителей. Известны ли они, есть ли там памятник?

- Мать нашли,- спокойно, как бы нехотя ответил Николай.- Она похоронена на кладбище славы, и памятник ей есть. Отцу памятника пока что нет.

Он примолк на минуту и, уже идя напрямик к штабу, добавил:

- Наверно не будет моему отцу памятника, хоть он и первый солдат, который встретил врага, хоть, возможно, и проявил какую-то отвагу. Я так думаю: если кто - настоящий человек, то он будет жить даже и после смерти. Если же это человечек, то и при жизни он только существует, хоть и что-то делает, что-то творит, чем-нибудь или кем-то руководит… Зайдемте в штаб, покажу вам фамилии тех героев-пограничников, каких удалось найти в последнее время. В том числе и по вашей заставе. Может, некоторые из них знакомы вам?

- Я многих могу назвать по памяти,- ответил Черепанов.

- Потом мы с вами поедем на вашу заставу, если вы не очень ограничены временем.

- Я могу пробыть тут, сколько понадобится.

- Вот это хорошо!

Николай постепенно начинал оживляться, глаза повеселели, с лица исчезла мрачность. Видимо, новая мысль, новое намерение захватили его. Дотронувшись до рукава старательно отглаженной полковничьей формы, он примирительно заговорил:

- Вы не помогли мне хоть немного приподнять, оправдать моего отца. Не смогли помочь, это не ваша вина. Но я чувствую, что вы поможете нам разыскать тех героев-пограничников, которые до этого времени остаются неизвестными. Не должно быть таких неизвестных! Это первые воины, которые грудью своей заслонили от врага родную землю. Я за то, чтобы у нас вообще не было неизвестных людей: ни среди живых, ни среди мертвых.

- Буду помогать, чем смогу! - заверил Черепанов.- Я давно мечтаю об этом, и мысли о соратниках и ровесниках моих все последние годы не давали мне покоя, Я рад, что нашел тебя, встретился с тобой, хотя и случайно.

- Если говорить честно, то я - тоже,- вполголоса ответил Николай.- Розысками героев первых боев мы занимаемся тут все: не только наши военные, комсомольцы, но и весь районный, областной комсомол, пионеры, школьники. Вы будете большой подмогой для нас. На соседних заставах вы тоже ведь знали некоторых?

- Многих знал,- уточнил Владимир Иванович,- и теперь помню.

- Поедем и на те заставы. Потом я вам покажу еще одно место неподалеку от вашей заставы. Нам одна старушка подсказала. По всем признакам можно думать, что там похоронены те три безымянных богатыря-пограничника, про которых давно ходит слава в народе, но до этого времени неизвестно, кто они, откуда, и где похоронены. Это пулеметчики. Они втроем несколько часов сдерживали целое подразделение оккупантов. Втроем! И почти на открытом месте. Представляете себе! Новиковы, да еще может и больше! Вы знали Алексея Новикова?

- Еще бы! - подтвердил Владимир Иванович.- Он был моим хорошим приятелем, даже другом.

- Были возле дуба-крепости?

- Был. Все тропки теперь ведут туда, как и к здешней цитадели.

- А у этих парней не было ни дуба и никаких других укрытий, кроме временных окопчиков. Они перекрыли оккупантам основную дорогу и, пока были боеприпасы, держали вражеское подразделение на плотине между болотами. Потом подпустили гитлеровцев совсем близко - те посчитали их уже мертвыми - и кинулись на врагов с оголенными шашками, врукопашную…

- Слышал я про этих бойцов,- заметил полковник.- Возможно, они и действительно с нашей заставы, из группы Храмцова, которая была тогда на левом фланге.

- Это надо знать точно! - С настойчивостью говорил далее Николай.- Не только нам! Ходит и такая погудка, правда, не остались в живых люди, которые могли бы ее подтвердить, что фашистский командир, который вел наступление, приказал потом выстроить остатки своего подразделения и подвести к трупам этих трех пограничников. Не из почета, конечно, не из уважения, а чтоб показать своим, как умеют сражаться, стоять до последнего и отдавать свою жизнь за Родину советские воины.

* * *

Полковник Черепанов пробыл на своей заставе еще несколько дней. И когда шел на станцию, ему очень ярко представлялся величественный обелиск на территории заставы и на нем золотом выписанные фамилии всех героев-пограничников. Только Храмцова там пока что не было.

Представлялся также вечный памятник трем богатырям. Это были его пограничники: действительно с левого фланга, действительно из группы Храмцова. К этому памятнику вели тропки: с юга, с севера, с востока, с запада, из ближайших деревень, ото всех больших дорог…

… Уезжал Владимир Иванович не домой. На его большом маршруте лежали те памятные фронтовые места, где погибли его боевые соратники, друзья; те деревни, поселки и города, где еще живет кое-кто из бывших фронтовиков, соратников и побратимов…

В его полевой сумке скромная фотография того памятника, что стоял в углу двора сельской школы. Это - единственная живая память о его давнем счастье, о его любви…

ЭДМУНД НИЗЮРСКИЙ

ФИНАЛ ОПЕРАЦИИ «НЕПТУН»

Рассказ

Уже трое суток в батальоне, несущем караульную службу в порту, было введено негласное усиление нарядов: из штаба сообщили, что имеется шпионский канал, по которому ведется переброска агентурных материалов. Предполагали, что именно здесь наступит развязка дела «Нептун». Так назвали операцию по разоблачению агентов иностранной разведки, занимающихся добычей и передачей фотопленок и данных о новой военной технике.

Все говорило об исключительном коварстве противника. Его нельзя преждевременно вспугнуть. Задание было чрезвычайно сложным. Не нарушая нормальной работы порта и не возбуждая чьих-либо подозрений, следовало глядеть во все глаза. Все зависело от наблюдательности пограничников.

Капитан Тужица выбился из сил, истрепал все нервы. Уже трое суток он отдыхал не более трех-четырех часов и, вдобавок, подцепил грипп. Не мог, как раньше, мотаться по порту, забился, точно медведь в берлогу, в свой кабинет, и оттуда руководил операцией. А когда у него темнело б глазах, тащился к умывальнику и подставлял горячий лоб под кран.

Свою болезнь он скрывал.

Капитана называли «клубком амбиции». Не без оснований. Но сегодня его самолюбие было задето особенно. Действующий на подведомственной ему территории шпионский канал подрывал авторитет образцового командира. Поэтому он хотел лично, не препоручая кому-либо другому, довести это дело до конца.

Понятно, что болезненный вид и изменение стиля работы привлекали внимание подчиненных и вызывали всякие кривотолки. Тужица несколько раз ловил на лицах товарищей «понимающие» улыбки. Да… он хорошо понимал: пошатывается, красные мутные глаза… Но подозрения не принимал к сердцу: пусть себе думают, что хотят. Это даже лучше, чем обнаружили бы грипп. Капитан был странным человеком. Болеть в такой сложной обстановке?… Нет, это было бы смешно!

Тужица не поддавался гриппу и вел напряженную борьбу на двух фронтах.

Этот офицер хорошо помнил наставление своего учителя, майора Самбора Сулибора: «Обращать пристальное внимание на мельчайшие детали. Мгновенно улавливать явления, характерные, странные и новые, даже на первый взгляд незначительные и отвлеченные, сопоставлять их, находить взаимосвязь».

В таком духе капитан велел инструктировать всех людей портовой службы и требовал от пограничников отчетов после возвращения из нарядов.

К сожалению этот метод пока не принес ожидаемых результатов.

И на этот раз Тужице не удалось вытянуть что-либо из растерявшегося пограничника. Растерянный парень стоял перед его столом с несчастным выражением на лице, стыдясь своей ненаблюдательности, без конца повторял:

- Ничего такого я, товарищ капитан, не заметил…

Тужица провел ладонью по лбу, будто желая снять усталость, и махнул рукой:

- Можете идти.

Следующим докладывал толстый пограничник по фамилии Ксюта.

Толстяк громко стукнул каблуками и оглушительно заорал:

- Капрал Ксюта прибыл по вашему указанию!

У капитана затрещало в черепе.

- Чего вы орете?

- Это, товарищ капитан, привычка. В нашей парикмахерской «Симона» был глуховатый шеф…- Увидев, что капитан свел брови, поспешно добавил:- Есть привычки и похуже… Был у нас на Покоше некий Фелюсь Клюх, что привык заглядывать ближним в карман…

Тужица взглянул строго, не шутит ли над ним случайно капрал, но лицо толстяка было по-детски серьезно и безобидно.

- Ваши высказывания, Ксюта, не блещут умом,- заметил офицер.

- Об этом мне уже говорил поручник Ситко.

- Хорошо, а сейчас прекратите!

- Слушаюсь! - загремел пограничник и выстрелил каблуками.

- Тише!

- Слушаюсь! - пропищал Ксюта каким-то ненатуральным голосом.

Это уже походило на издевательство. Тужица поднялся со стула:

- Почему вы пищите?

Толстяк глядел на него удивленными и испуганными глазами, явно не понимая, чего от него котят. Капитан вздохнул и с горечью подумал, что не так уж и много у него в батальоне интеллигентных ребят. Он даже подумал, стоит ли о чем-либо спрашивать у такого остолопа, однако решил не отступать от принятых правил.

- Капрал Ксюта, заметили ли вы во время службы что-нибудь интересное? Понимаете, что я имею в виду?

Толстяк кивнул головой. Насупил брови и с минуту напряженно размышлял.

- Заметил, товарищ капитан.

- Что вы заметили? - с удивлением спросил офицер.

- Заметил повышение уровня.

- Какого уровня?

- Жизненного уровня масс.

- Прошу без глупостей, капрал! Я спрашиваю вас конкретно.

- Конкретно я заметил рост потребления колбасы в рабочем классе.

Тужица оцепенел.

- Идите!

Ксюта по- строевому выполнил команду и пошагал к двери. Вдруг он неожиданно повернулся:

- Меня только удивляет, как это такой докер может съесть одним махом столько колбасы. Двое из них несли по целому килограмму, честное слово. Я тоже, не хвалюсь, едок, что надо, но…

Капитан снова почувствовал ужасную боль в черепе.

- Что?… Хватит валять дурака! - перебил он сурово.- Кругом! Шагом марш!

Капрал поспешно спрятался за дверью, но через минуту его голова показалась в дверном проеме.

- Товарищ капитан, у вас грипп, это заметно…- сказал он с искренним сочувствием.- Вы бы лучше хлебнули нашей «парикмахерской», настоенной на травах…

- Что такое?! - Тужица вскочил.- Нахал! Я вам покажу!

Испуганный, Ксюта быстро спрятал голову.

Когда капитан побежал к двери, капрала уже не было, Тужица снова почувствовал ужасную головную боль. Это от волнения. Застонав, он направился к умывальнику. Идя, заметил, что дневальный Флисак внимательно за ним наблюдает, и захлопнул за собой дверь туалета.

Флисак покрутил головок и, вздохнув, подумал, что с капитаном на самом деле происходит неладное.

Вдруг дверь резко открылась и из туалета высунулся бледный Тужица, с мокрой головой и тюбиком зубной пасты в руке.

- Где тот толстый, как его… Ксюта?

Удивленный, дневальный на первых порах не мог промолвить слова.

- Оглохли, что ли? - крикнул капитан.

- Это тот, что немного того?…- Флисак покрутил пальцем возле лба.

- Разговорчики! Приведите его немедленно!

- Слушаюсь! - сказал дневальный и побежал вниз.

Через несколько минут Ксюта воткнул в дверной проем свою красную шарообразную физиономию.

- Товарищ капитан пожелал вызвать меня?

- Да… Заходи быстрей!

- Я уже здесь,- к толстяку вернулась самоуверенность, и он вкатился в кабинет.

Его круглое лицо сияло точно красное солнышко.

- Я знал, что вы, товарищ капитан, еще пожелаете беседовать со мной об этой колбасе,- сказал капрал со свойственной ему непосредственностью.- Был в нашей парикмахерской некий Щижуя. Когда ему сватали маникюршу от «Леона», то крутил носом и говорил, что она косая. Когда же она вышла замуж за повара из «Бристоля»,- растаял от печали. А потом, будучи под мухой, топился в городском водоеме, да неудачно, ибо в тот день как раз спустили воду и ловили рыбу.

Тужица еще не знал способностей Ксюты и сначала растерялся, потом, поняв, что ему предстоит выслушать длиннющий рассказ, перебил его:

- Хорошо, капрал, это имеет отношение…

- Понимаете, я подумал, что вы, товарищ капитан, точно как тот Щижуя…

- Что такое?! - воскликнул офицер.- Как бы смеете сравнивать меня с каким-то, с каким-то…

- Щижуей. Адам Щижуя, улица Двигательная, угол Козлиной…

Тужица посинел.

- Капрал Ксюта… Кончайте, иначе, честное слово!…

- Слушаюсь! - пробормотал испуганный толстяк, вытягиваясь неподвижно с руками по швам.

- Отвечайте только на вопросы.

- Слушаюсь!

- Дельно, без фантазии и глупых россказней.

- Слушаюсь, товарищ капитан! То же самое мкв говорил товарищ поручник Ситко, с той только разницей, что он считал меня крепко подкованным политически…

- Хорошо… Ладно, только прекратите болтать.

- Уже прекратил, товарищ капитан.

- А теперь скажите мне, где вы этой ночью были в наряде?

- Возле «Штрикберга». Сухогрузное судно, подъемностью десять тысяч тонн. Набережная Борцов. Четвертый взвод.

- Хорошо,- капитан посмотрел на капрала более благосклонно.- Послушайте, Ксюта, вы сказали, что, по вашему мнению, докеры едят чересчур много колбасы. На каком основании вы сделали такой вывод?

- Видел, товарищ капитан, собственными глазами двоих… имели в портфелях… Видел сам во время контроля.

- Как выглядела колбаса?

- Колбаса как колбаса.

- Быстрое, подробное описание, капрал!

- Сию секунду, товарищ капитан. Была в пластмассовой кишке, длиной около сорока сантиметров, толстая, как «Отдельная».

- А вы ее нюхали?

- Э-э-э… нет,- рассмеялся Ксюта,- нюхать-то я не нюхал. Они так глядели на меня, будто боялись, чтобы я не укусил.

- И уверяете, что каждый из них имел ее около килограмма?

- Столько выглядело на глаз, товарищ капитан.

- И считаете, что на один присест ее многовато?

- Много.

- А вы за один прием сумели бы столько рубануть? - капитан взглянул на выпяченный живот Ксюты.

- Э-э-э, откуда же. Не хвастаюсь, товарищ капитан, едок я ничего себе, но за один раз не сдюжил бы.

- А фамилии докеров запомнили?

- Так точно. Один Штарк, другой Лепший.

- И сможете описать их внешность?

- Смогу, товарищ капитан, Лепший был в берете, худющий и ростом мал. Только головастик, товарищ капитан.

- Как вы сказали?

- Головастик. Чурбан у него, точно арбуз, похож на голову моего дяди, которого мы называли «безразмерным». Да, вам, товарищ капитан, следует знать, что у меня было семеро дядей, а этот считался безразмерным, так как вынужден был шить на свою большую башку кепки по заказу. Готовые, видите ли, на него не лезли, и потому…

- Ближе к делу, Ксюта,- нетерпеливо перебил капитан,- Говорите, как выглядел второй.

- Второй… значит Штарк?

- Да, Штарк.

- Второй… Значит Штарк…- капрал кашлянул смущенно и с колебанием взглянул на капитана.

- Скорее… скорее…

- Второй…- Ксюта колебался, кашлянул еще раз.- Второй-то, бишь, точь-в-точь похож на вас, товарищ капитан.

- Что такое? - покраснел Тужица.

- Товарищ капитан, вы же сами велели сказать… - пролепетал Ксюта.

Капитан взял себя в руки.

- Ну ладно,- вздохнул он,- описывайте дальше.

- Челюсть лошадиная, щеки впалые, бледный, уши торчат, глаза навыкате…

- Кончили?

- Да.

- Спасибо вам за точное описание внешности,- с сарказмом проворчал офицер.- Можете идти.

Капитан начал возбужденно шагать из угла в угол. Мысль, которая его недавно озарила, не давала ему покоя.

- Колбаса,- бормотал он,- да… почему бы н нет?

Предположение было смелым, если не сказать, фантастическим, но в своей работе он встречал всевозможные удивительные казусы. Во всяком случае уже что-то есть.

Хотя описание внешности странных любителей «Отдельной» колбасы, сделанное Ксютой, не очень соответствовало описанию, переданному из штаба, Тужица особенно не волновался. Он знал по опыту, как может отличаться описание внешности, сделанное художником, от свежего, схваченного пограничником в конкретных условиях.

К тому же присланное описание было скупым, неполным, неконкретным. Хорошо, что в обоих случаях сходился их рост. Для начала и это хорошо.

Тужица шумно вздохнул. Он старался рассуждать критически и трезво. Отдавал себе отчет, что если человек настроится только на одну версию следствия, то горазд во всем и везде доискиваться следов и подтасовывать факты для подтверждения выпестованной им гипотезы, приписывая каждой, даже незначительной, детали чрезвычайное значение.

В данном случае, это могла быть совсем обыденная история. Тужица знал, что иногда на суднах устраиваются небольшие выпивки и колбасу несли для закуски.

Штарк и Летний могли купить ее какому-нибудь матросу. Могло это также быть связано с какой-либо сделкой.

Так или иначе вопрос был не ясен, и, даже не предполагая ничего серьезного, его надо было изучить.

Еще этой ночью Тужица уточнил, что судно «Штринберг» отчаливает через сутки. Времени оставалось мало. Надо было действовать без промедлений.

Дав задание разбудить себя в семь часов утра, капитан Тужица отправился отдыхать. Первый раз за трое суток он спал спокойно. Сознание, что сдвинулся с места, надежда, что наконец в этой истории нашел точку опоры, подняли настроение, успокоили.

Утром он поднялся с тяжелой головой, но, по крайней мере, без раскалывающей череп боли. Когда появился в части, у него уже был разработанный план действий. Конечно, проще всего было бы задержать обоих докеров и взять их в перекрестный огонь вопросов. Знал, однако, что излишняя прыть может провалить все дело, особенно, если за этим скрывается что-либо серьезное. Надо было проверять осторожно и деликатно. Капитан договорился с работниками госбезопасности, чтобы те тоже направили в бригаду докеров, где работают Штарк и Лепший, своего человека. В бригаде текучка, новое лицо не должно привлечь к себе внимания.

Тужица предложил сержанта Гоздека, с который он сотрудничал в раскрытии различных портовых происшествий.

Уточнили детали, и вечером Гоздек должен был начать работу в качестве докера.

Решив вопрос с Гоздеком, капитан вызвал к себе Ксюту.

Толстяк явился с улыбающимся лицом, у порога доложил о своем прибытии, вытащил из кармана небольшую аптекарскую бутылочку,

- Парикмахерская травяная, товарищ капитан. У нас в парикмахерской бывали сквозняки. Когда у кого-либо стреляло в черепе, тот опрокидывал полстаканчика…

Тужица сначала не понял.

- Вы о чем это? - поднялся он со стула.

- Честное слово, нет ничего от гриппа лучшего,

От такой бестактности Тужица покраснел.

- Вы что, капрал, спятили?! Здесь армия, а не парикмахерская. Заберите эту бутылочку немедленно!

- Слушаюсь, товарищ капитан!

- Будете на посту у трапа на теплоход «Штринберг», на том самом месте, где и вчера. Особое внимание обратите на докеров Штарка и Лепшего. Если они снова будут нести колбасу, то не забудьте понюхать ее, только так, чтобы не возбудить никаких подозрений. Понял?

- Слушаюсь! - машинально воскликнул Ксюта. Вдруг он застыл и широко открыл глаза.

- Товарищ капитан, вы думаете?…

- Ничего не думаю,- с трудом сдерживался капитан,- но колбасы бывают разные. Понятно?

- Дошло… честное слово… дошло, товарищ капитан,- выдавил из себя капрал.

- Тогда запомните: смотрите в оба. Только, повторяю, деликатно, чтобы они даже не подумали, что их подозревают.

- Умный поймет с полуслова, товарищ капитан.

- А потом сразу же позвоните и доложите мне. Ясно?

- Так точно!

- Тогда трогай!

Когда за Ксютой закрылась дверь, Тужица вздохнул и ладонями обхватил раскаленную, тяжелую голову.

* * *

Над портом повис туман. Такой густой, что за два шага ничего не увидишь. Люди сновали почти на ощупь, осоловелые, молчаливые, будто им передалось мрачное настроение ночи.

Только возле теплохода «Штринберг» слышался веселый гомон. Здесь верховодил Ксюта. Рабочие входили по трапу на борт корабля с усмешкой через всю физиономию. Они редко встречали такого веселого пограничника.

- Больше жизни, больше жизни, господа! - разносился в тумане его зычный голос.- С радостью спешите трудиться, граждане портовики! Выше голову, докерская рать! Что это вы прижали, коллега? Кофеек и хлеб божий?… Плохо вас женушка потчует, плохо… Эй, товарищ пожилой, где паспорт? Ага, есть, благодарствую, желаю успешного выполнения пятилетнего плана…

К нему приблизились Штарк и Лепший, вручили документы. Каждый из них снова нес по колбасе.

- Наконец-то кое-что солидное! - крикнул Ксюта.- Можно попробовать? - пошутил он, поднося колбасу к носу.

- Пожалуйста, попробуйте,- улыбнулся Штарк.

Капрал пробормотал что-то невнятное и возвратил колбасу.

Когда последние рабочие исчезли на досках трапа, Ксюта побежал к телефону.

В комнате Тужицы раздался телефонный звонок. Капитан поднял со стола голову и протер заспанные глаза. «Спал, черт побери»,- подумал он с испугом, вскочил со стула и схватил трубку.

Докладывал Ксюта.

- Что б их нелегкая… товарищ капитан!

- Что случилось? Были без колбасы?

- Имели. Такая самая, как вчера… Но это настоящая колбаса… с чесноком… У меня даже перехватило дыхание. Кажется… кажется, товарищ капитан, мы ошиблись.

Тужица швырнул трубку, ладонью потер горячий лоб. Внезапно его гипотеза показалась ему смешной и безнадежно наивной. Наверно она возникла под влиянием высокой температуры. Все из-за гриппа… Капитан считал себя осрамленным и сердился. И подумать только, чтобы так опростоволоситься. Что себе подумают товарищи из госбезопасности? Уцепился за случайную улику… Таким путем можно было бы подозревать всех и вся. Забил себе голову нелепой историей… А между тем…

Тужица взглянул на часы. Приближалось одиннадцать. Капитан поднял трубку и приказал подать машину.

* * *

Ксюта, стоя на блокировочном посту, был очень опечален. Ведь капитан, как дважды два, сделает разнос. Завтра из-за этой колбасы весь батальон будет насмехаться над ним. Он и так был уже притчей во языцех,предметом всевозможных колкостей…

Какая несправедливая судьба! Не навязывался же он с этой колбасой. Капитан сам уцепился за такую идею, а сейчас сердится на него, как будто Ксюта здесь в чем-либо виноват.

Неожиданно, когда он так стоял, погруженный в печальные размышления, услышал на палубе какой-то шум и заметил суматоху. Во мгле замаячило несколько силуэтов.

- Придавило! Вызывайте «скорую помощь»! Придавило! - доносились встревоженные голоса.

Внезапно из открытого в средней части люка взвилось пламя, от которого порозовела мгла. Панические крики перемешались с тревожным звоном судового колокола.

- Пожар!

- Взрыв!

- Горит! Спасайтесь!

- Горит!

Докеры в панике покидали палубу, стремясь опередить друг друга, толкались на узких досках трапа. Послышался вопль и всплеск. Кто-то упал в море.

Ксюта созерцал все это остолбенелый, с глазами навыкате. Он не знал, что ему делать. Его доставили здесь контролировать движущихся с суши на судно и обратно людей, но в таких условиях он ничего не мог предпринять.

Докеры носились по набережной, сломя голову, и толпились, где попало. Напрасно капрал и его подчасок старались задержать их, навести порядок.

- Спокойно, ребята! Без паники! - Голос Ксюты терялся в общей неразберихе.

Никто не обращал внимания на кричащего пограничника.

Вдруг капрал умолк. В толпе рабочих он заметил Штарка и Лепшего. Запыхавшиеся и возбужденные, они сбежали с трапа, стремительно растолкали гущу докеров и скрылись в тумане.

Ксюту будто кто-то подбросил.

- А что б их черти, колбасники! - крикнул он.- Капрал Пустак, бейте тревогу! - толкнул ошарашенного товарища и сам бросился за докерами.

* * *

Взяв в машину поручника Лисецкого и сержанта Мельчика, Тужица помчался в порт. Во въездных воротах их задержал небольшого роста охранник - Костецкий, бывший пограничник и хороший знакомый капитана.

- Товарищ капитан… вы уже знаете…- прошептал он таинственно,- происшествие на «Штринберге»?

Тужица вздрогнул:

- На «Штринберге»?

- Да, товарищ капиитан. Придавило докера, а минутой позже - пожар в трюме. Грязное дело. У меня - нюх, В этом что-то есть. Вы же, товарищ капитан, знаете мой нос.

Тужица хорошо знал детективные склонности охранника. Костецкий любил сенсацию. При каждом удобном случае потчевал капитана своими подозрениями. Если бы им поверить - половину людей в порту пришлось бы заключить в тюрьму за шпионаж и контрабанду.

Обычно Тужица на его болтовню не обращал внимания, но на сей раз он тихо выругался и приказал шоферу мчаться прямо к «Штринбергу».

Известие расстроило его. Неужели все это имело какую-то связь с операцией «Нептун», и толстяк на самом деле открыл какой-то след?

Заниматься анализом было некогда. Важно прежде всего переговорить с Гоздеком. Ведь он должен знать об этом.

На набережной еще продолжалась суета, но пожар уже ликвидировали. Кучки возбужденных людей живо разглагольствовали о случившемся. В воздухе повис запах гари.

Портовая охрана вертелась возле причала.

Тужицу ожидало новое известие.

Удрали Штарк и Лепший. О происшествии докладывал капрал Пустак с поста возле теплохода «Штринберг»,- добавляя, что уже вызвал подкрепление и что Ксюта немедленно двинулся догонять беглецов.

Тужице кровь ударила в голову.

- Позволили им удрать!

- Но, товарищ капитан, не представляете, что здесь творилось,- оправдывался смущенный капрал.- Несчастный случай, пожар, паника, суматоха. Все рвались на берег.

- Давно они удрали?

- Минут с десять тому назад.

- Что б им ни дна ни покрышки! - выругался Тужица.

В этот момент на набережной появился вызванный по тревоге взвод. Капитан приказал сержанту Мельчику принять участие в преследовании и ускоренным шагом направился к трапу. Проталкиваясь между рабочими, он внимательно искал Гоздека, Но его среди докеров не было. Вместо него неожиданно вырос перед капитаном хорунжий из портовой охраны, Новак, как обычно с горькой улыбкой на губах.

- Привет, капитан! Уже нюхаем, как вижу,- пожал он руку Тужице.- Боюсь, что на этот раз у вас улова не будет.

Капитан прикусил губу. Он знал Новака как опытного охранника и считался с его мнением, но недолюбливал его. Были когда-то между ними и раздоры. Новак дразнил его своим злорадным юмором. Ему особое удовольствие доставляло опровергать смелые гипотезы капитана.

Сейчас он тоже с ходу высмеял подозрения капитана. По мнению Новака, дело было неприятным, но простым. Он уже успел все изучить детально. Обыкновенная неосторожность и несоблюдение правил техники безопасности. Б трюме находились опилки. Показания свидетелей сходились. Штарк и Лепший подвыпили. Они курили возле люка и заронили огонь.

Почему удрали? Испугались, дураки, ответственности. Конечно, их побег не имеет никакого смысла. Новак уже отдал соответствующие указания. Вот-вот их поймают.

Тужица слушал его выводы с нетерпением. Он все думал о Гоздеке. Где же в конце концов Гоздек? Почему он не показывается? Новак не упомянул о нем ни слова. Разве Гоздек до сих пор находится на корабле?

- Извините,- Тужица перебил Новака,- докеры все здесь, кроме тех, что удрали?

- Все. Я… в таких вопросах люблю точность. Мы их задержали для допроса… Все здесь… За исключением, конечно, того раненого остолопа, что опрокинул на себя бочку с карбидом… Неквалифицированная рабсила. Первый раз на погрузке…

Капитан побагровел:

- Что вы говорите? Этого нового прижало?

- Именно. Кажется, пил с ними. Приходит, извините, тупица, из деревни, нахлещется и сваливает себе на голову бочку с карбидом…

Новак прервал рассказ и с изумлением глядел на капитана.

- Где он? - взволнованно спросил Тужица?

- Лежит на корме. Возле него - эскулапы. Но что с вами, капитан?

- Поручник, бегом! - крикнул Тужица Лисецкому, и они оба понеслись к кораблю.

На корме замаячили во мгле белые халаты санитаров. Они как раз укладывали раненого на носилки. Рядом стоял врач и упаковывал инструмент.

Одного взгляда хватило капитану, чтобы в раненом узнать Гоздека. У разведчика было восково-бледное лицо. Закрытые глаза. С уголков губ сочилась кровь.

- В сознании?

- Пока да.

- Извините, доктор, но я вынужден наедине обменяться с раненым несколькими словами.

- Сейчас исключено. Больному нельзя разговаривать.

- Пару слов.

- Категорически возражаю! Ребро пробило легкое. Угрожает кровотечение.

Капитан прошептал врачу несколько слов. Доктор заморгал глазами.

- Снимаю с себя ответственность,- проговорил он отступая.- Это может окончиться трагически.

Не обращая внимания на протесты врача, Тужица наклонился над раненым.

- Гоздек… слышите меня? Гоздек… Гоздек… это я, Тужица.- Веки пострадавшего приподнялись. Он не сразу узнал капитана. С минуту вглядывался в наклоненное над собой лицо. Вдруг его зрачки расширились.

- Тужица,- прошептал он.

- Гоздек… что произошло? Гоздек! - капитан сжимал его руку. Иссушенные губы раненого медленно пошевелились.

- Мерзавцы… хотели меня убрать…

- Кто?

- Они… Штарк и Лепший…- голова упала ла носилки, на губах появилась свежая кровь.

Значит так обстоят дела? Негодяи, слишком быстро сориентировались. Столкнули на Гоздека бочку с карбидом, а потом специально устроили пожар, чтобы вызвать панику и облегчить себе побег. Но кому они передали материалы? Капитан посмотрел на губы раненого.

- Гоздек… с кем контакт?…, Гоздек… с кем связь?…

- Хватит! Не разрешаю больше говорить,- рванулся врач.- Прошу немедленно оставить больного! Вы, капитан, обязаны понимать!

Рука Гоздека сжала ладонь капитана.

- Кок…- еле слышно произнес раненый,- Ищите у ко…

Не кончил. Кровь хлынула у него изо рта.

- Вы будете отвечать! - в отчаянии крикнул врач.- Предупреждаю вас.

Тужица поднялся, как пьяный. Блуждающим взглядом окинул взбешенного доктора. Почувствовал подступающий к горлу ком. Не спрашивать он не мог. Это была необходимость, жестокая необходимость.

Капитан сжал зубы и побежал вдоль борта. Лисецкий последовал за ним.

Они ворвались в камбуз. Кок сидел, склонясь над газетой. На кухне царил полный порядок, только в воздухе чувствовался еле уловимый запах керосина. В топке горел огонь. Две объемистые кастрюли стояли на плите.

Тужица подбежал к очагу и захлопнул поддувальную дверку. Едкий дым начал расползаться по кухне. Кок вскочил бледный и орал что-то на своем языке.

Капитан отодвинул кастрюли и вытянул из-под жести полусгоревшие и еще тлеющие картонные тюбики с остатками фотопленки и записей.

- Вот колбаса Штарка и Лешпего, - сказал он поручнику.

- И все же колбаса,- говорил возбужденный Лисецкий, час спустя после ареста и передачи следственным органам повара и вещественных доказательств, когда они сидели на вахте, ожидая с Тужицей результатов погони за убежавшими докерами.- Как вы на это напали?

Капитан сжал зубы. Он не очень был собой доволен.

- Не стоит, проручник, говорить… Половина заслуги в этом Ксюты, остальное - случайность. Я сам не очень был уверен.

- Однако ваша гипотеза…

- Говорю вам, что это случай, обыкновенное совпадение. Когда человек о чем-либо думает беспрерывно - гипотезы множатся, как мухи, и так же быстро исчезают. Здесь большую роль сыграла паста.

Поручник взглянул на капитана в недоумении.

- Не понимаю.

- Да-да, зубная паста,- криво улыбнулся Тужица.- Когда Ксюта начал говорить о колбасе, у меня даже в мыслях не промелькнуло, что сна может иметь какое-нибудь значение, особенно потому, что рассказывал капрал. Понимаете, он своей шутовской болтовней может святого вывести из себя. Тогда я тоже изрядно понервничал. Поплелся в туалет и подставил голову под кран. Столкнул с полки зубную насту… Поднял ее… И вдруг меня осенила мысль, ассоциация. Оболочка… понимаете, оболочка. Колбаса ведь тоже имеет оболочку. Ее можно наполнить мясом, можно и чем-то другим. Это же прекрасный футляр. Удобный и практичный. Колбасу можно носить в портфеле, показывать ее, не вызывая никаких подозрений.

- Здорово, а вы говорите о случайности,- улыбнулся Лисецкий.- Может быть и ваши действия в камбузе тоже были случайными?

- Нет. Кок - это агент. Он наблюдает, что делается на судне. Готовится к обыску. У него есть компрометирующие материалы, стало быть, он уничтожает их.

- Понятно… Но как вы узнали, что они в плите?

- О, это было совсем просто. Кто станет топить печь в полночь ради того, чтобы закипятить кастрюлю воды? Наивная инсценировка, как и все его деланное спокойствие, и внимательное чтение газеты, когда весь экипаж возбужден происшествием.

- Почему кок не уничтожил материалы раньше? Ведь с момента, когда они сориентировались, что мы напали на их след, прошло не менее двадцати минут. У них было время…

- Да, было…- согласился капитан.- Но такие материалы с легким сердцем не уничтожают. Слишком дорого они стоят. Он до последней минуты надеялся спасти их. Возможно, надеялся, что Гоздек уже не сможет ничего сказать.

* * *

Из порта поступали плохие сообщения. Погоня за беглецами не принесла ожидаемых результатов. Напрасно патрули обшарили каждый закоулок и обыскали все стоящие на рейде у берега суда. Преступники канули, как камень в воду.

Действия в значительной степени усложняло полное отсутствие видимости.

К трем часам утра терпение Тужицы исчерпалось. У него уже не было сомнений, что хорошо начатая операция сорвалась.

Дав задание поручнику Лисецкому руководить дальнейшими поисками, усталый и расстроеный, капитан вернулся в штаб батальона, где в четырех стенах пытался спокойно взвесить обстановку. Дело выглядело глупо, и он не знал, что о нем думать.

Неужели преступники сумели каким-то чудом выбраться из порта до начала операции? Но что тогда случилось с Ксютой? Где же он? Почему не подает никаких признаков жизни?

Собранные о нем сведения, собственно говоря, ничего не выясняли.

В половине первого на набережной Борцов слышали автоматные очереди. Через несколько минут выстрелы раздались на Польской набережной. Надо полагать, стрелял Ксюта. Несколько рабочих дали показания, что видели промелькнувшие во мгле силуэты и слышали окрик «стой».

Единственным человеком, который встречался с капралом, был портовый охранник Телех. Он показал, что между складами, на переходе с набережной Борцов на Польскую набережную, задержал подозрительного типа, переодетого в пограничную форму. Когда он потребовал предъявить документы, толстяк толкнул его и убежал.

- Это был нарушитель границы, переодетый пограничником,- кричал охранник.

Дальше след обрывался, что было очень странным. Способ, каким преступники разделались с опытным, видавшим виды оперативником Гоздеком, подчеркивал, что они были опасными противниками. Они могли заманить Ксюту в ловушку и ликвидировать его…

Тужица нервно потер лоб. Он жалел, что необдуманно поручил капралу такое ответственное дело. Толстяк, безусловно, хитрый, на свой лад рассудительный. Однако не смог он справиться с профессиональными агентами.

Беспокойство капитана росло. Несколько раз он звонил в порт. Новые сообщения не поступали. Никаких следов. Преступники и Ксюта исчезли.

Когда около четырех часов пришел с докладом поручник Лисецкий, застал Тужицу в состоянии депрессии. Он нерешительно остановился у порога.

- Товарищ капитан…

Тужица приподнял опухшие веки.

- Идите вы к дьяволу!

- Не понимаю…

- Идите к черту,- простонал капитан.

Псручник постоял немного и снова нарушил молчание.

- Поймите нас… Мы на самом деле сделали все возможное…

- Получается, что они испарились, что ли?!

Поручник умолк.

- Отвечайте!

- Думаю,- пробормотал офицер,- думаю, что не испарились.

- Это все, о чем вы думаете? - съязвил капитан.

- Полагаю, что они ушли с территории порта.

- И Ксюту прихватили в чемодане! - закричал Тужица.- Где капрал Ксюта? Где он?

Поручник прикусил губу.

- Мы сделали все…

- Ну хорошо,- сказал капитан после некоторого молчания.- Можем поздравить друг друга, поручник, с прекрасно проведенной операцией. Снимите патрулей.

Почти в это же время зазвенел телефон.

Капитан снял трубку. Мгновение он слушал с опущенными веками, вдруг вскочил со стула.

- Что… такое? Кто говорит?… Это вы, Ксюта?

- Да я, товарищ капитан… Докладываю: преступники пойманы по всем правилам.

- Где вы находитесь?

- В Тчеве, товарищ капитан.

- В Тчеве? - с недоверием переспросил Тузшща.

- Так точно.

- Как вы туда, так далеко, забрались?

- Поехал за Штарком, после того как Лепшего закрыл в кормозапарнике в третьем отделении Польской набережной.

Капитан почувствовал, что ему становится дурно.

- Что вы мелете? - вздохнул он.- В каком еще запарнике?

- В кормозапарнике, предназначенном на экспорт, для запаривания кормов свиньям, скоту… Там сидит Лепший…

- Вы сошли с ума.

- Такова была обстановка. Выньте его, пожалуйста, оттуда. Боюсь, ему там чуть-чуть неудобно, еще задохнется… Вы, товарищ капитан, сами понимаете, что запарник - не салон. Штарка я скоро привезу сам. Извините, но от меня убегает поезд.

Тужица минуту стоял в ошеломленном состоянии.

- Да! Это похоже на него, на Ксюту.

Не задумываясь дальше, он помчался в порт. Влетел на Польскую набережную и остановился, как вкопанный. На указанном месте никаких кормозапарников не было. Докеры выгружали ящики с яйцами.

Капитан протер глаза.

- Кормозапарники здесь стояли? - спросил он рабочих, стараясь сохранять спокойствие.

- Да, стояли…- ответил один из докеров.

- А где же они сейчас?

- Погрузили на судно.

- Сколько их было?

- Пятьсот штук.

На лице капитана выступили росинки пота.

- Ничего подозрительного не заметили?

Рабочие поглядели на него с любопытством.

- А что именно мы должны были заметить?

- А где это судно?

- А где оно может быть? В море.

- Давно отчалило?

- С полчаса тому назад,

- Как называется?

- «Енджеюв».

- Сержант, в портовое управление! - крикнул Тужица.- Пусть радируют и немедленно остановят пароход «Енджеюв». Поручник, срочно патрульный катер.

Через полчаса капитан с наручником и двумя пограничниками взбирались с катера ка палубу парохода.

В отвратительном настроении, среди оханий и аханий расстроенного задержкой судна экипажа, поочередно переставляя кормозапарники, отвинчивая и завинчивая крышки, они начали поиски. Тужицу все время одолевали сомнения. Наконец, четыре часа спустя, в четыреста восемьдесят восьмом неплотно закрытом кормозапарнике пограничники нашли полузадохнувшегося преступника. Сразу же после возвращения Тужица немедленно вызвал к себе Ксюту, который уже успел вернуться из Тчева со Штарком.

Капрал остановился возле двери.

- Ближе, Ксюта! - проворчал капитан.

Толстяк сделал шажок вперед.

- Ну, что скажете, капрал? - спросил капитан, не глядя на него.

- То-товарищ ка-капитан, вы расстроены… М-мо-жет бы-быть, побеседуем потом? - прозаикался толстяк.

- Нет. Поговорим сейчас.- Тужица поднялся и, сопя, подошел к испуганному Ксюте.- На кой черт вы так усложнили дело?

- Не понимаю…

- Как тебя угораздило втолкнуть того негодяя в кормозапарник?

- По-потребовали обстоятельства, товарищ капитан…

Затем Ксюта рассказал о своих приключениях. Преследование преступников на тесном, заваленном различными грузами побережье с самого начала напоминало игру в прятки.

Ни призывы остановиться, ни выстрелы не помогли. Преступники, петляя между ящиками, добрались до железнодорожного пути, где стоял состав, пролезли между двумя платформами и исчезли.

Капрал остановился, не зная, что делать дальше. Погоня вслепую не имеет смысла. Что предпринять? Он старался взвесить обстановку, как говорят, с толком и расстановкой. В одном он был уверен: преступники будут стремиться покинуть ловушку, которой без сомнения является узкая полоса набережной Борцов. Направление их побега подсказывало, что они хотят пробраться на Польскую набережную. Оттуда им легко попасть на Роттердамскую набережную, непосредственно соприкасающуюся с городом, и потом попробуй их найти.

Чтобы, однако, пробраться на Польскую набережную, они должны обойти склады или, что для них опаснее, прошмыгнуть по проходу.

Именно здесь их надо подстеречь. Ксюта побежал к складам.

Вскоре он заметил очертания длинного здания, освещенного мерцающими во мгле шарами электрических ламп. Внезапно капрал остановился и замер. На крыше склада виднелись две тени… Этого он не предвидел. Беглецы решили прорваться через крышу.

Ксюта добежал до ясно освещенного прохода между складами, где прогуливался охранник.

- Бейте тревогу! - крикнул запыханный Ксюта.- Преступники проникли на Польскую набережную.

От неожиданности охранник разинул рот.

- Шевелись же, черт побери! Слышишь, что тебе говорю?!

Чувствуя, что пропадают дорогие секунды, он решил бежать дальше.

- Стой! - уцепился охранник.- Проход воспрещен! Покажите пропуск!

- Пошел ты к чертовой матери! - рванулся Ксюта.- С ума сошел! Я выполняю боевое задание.

Однако охранник держал его крепко.

- Откуда я знаю, что вы пограничник? Может быть, вы просто переоделись. Знаем таких. Кричат «лови вора», а сами воруют. Я уже однажды поймал такого типа, переодетого пограничником.

Минуту они пытались одолеть друг друга. Наконец Ксюте удалось оттолкнуть его. Тяжело дыша, он вбежал на набережную и с отчаянием осмотрелся.

Он был уверен, что опоздал. За потерянное на возню с охранником время преступники могли спрыгнуть с крыши и зашиться в темных закоулках. Но что это? У капрала заколотилось сердце. Он заметил их. Присели на корточках на рампе за горой ящиков. Что же случилось? Почему они задержались? Конечно, они оказались в западне. Как раз по путям передвигался железнодорожный состав. Вдоль рампы бежать не могли - им мешали горы ящиков, между которыми лишь петляла узенькая стежка.

С той стороны доносился оживленный шум и лай собаки.

Сейчас уже им не выкрутиться. Ксюта бросился к ним. Вдруг состав дернулся, заскрипели тормоза, и послышалось бряцание металла, вагоны столкнулись и с гулом остановились.

В тот же самый момент преступники рванулись к поезду, взобрались на буфера и спрыгнули с другой стороны. Ксюта выругался и сделал то же самое. В следующее мгновение он уже гнался за беглецами между рядами ящиков и сельскохозяйственными машинами, ожидающими погрузки.

Он снова потребовал, чтобы они остановились, а когда не послушались, выстрелил несколько раз - безуспешно.

Тогда преступники разделились и побежали в разные стороны.

Штарк был умнее. Он петлял вдоль путей, чтобы в любую минуту иметь возможность отступить, использовать поезд. Лепший ринулся в лабиринт сельхозмашин. Думая найти там убежище, просчитался. Кормозапарников было все больше и больше. Они стояли сомкнутыми рядами толстые, пузатые, мрачно мерцая во мгле, как заколдованные фантастические воины. Там настиг его Ксюта.

В ту же секунду поезд дернулся и начал медленно катиться обратно.

Разгоряченный капрал успел заметить, как Штарк вскочил на подножку и прижался к стенке вагона.

«Попробуй тут разобраться, Каролик,- в отчаянии подумал про себя Ксюта.- Прыгнешь за Штарком - удерет Лепший, хотя он уже у тебя в руках. Под честное слово его не оставишь, не стоит даже говорить».

Внезапно его взгляд остановился на кормозапарниках.

- Лезь в кормозапарник! - грозно крикнул капрал оробевшему преступнику.

Лепший задрожал. Он сперва не понял, в чем дело.

- Залезай, иначе просверлю живот! - заревел Ксюта, пырнув его дулом.- Отвинчивай крышку!

Лепший согнулся и, весь дрожа, начал карабкаться в железную бочку. Ксюта захлопнул крышку, завинтил, оставив щелку для воздуха, и бросился догонять движущийся поезд. Еле успел настичь последний вагон… и…

- Допустим, что было так, как ты говоришь,- сказал ошарашенный капитан.- Но что занесло тебя в Тчев? Ведь ты мог остановить поезд в воротах порта…

- Мог, товарищ капитан, но посчитал нецелесообразным.

- Ах, так, посчитал нецелесообразным?! - насмешливо повторил офицер.- А почему, извольте спросить, вы так посчитали?

- Опасался, товарищ капитан, что если подниму тревогу и наделаю шума, то эта бестия, Штарк удерет, спрячется и снова придется его искать и ловить. Подумал, что лучше не выпускать его из рук. Уже за Гдыней он был мой,- не без гордости заявил капрал.

- На кой черт тогда ты доехал с ним до Тчева? Ксюта взглянул на него с недоумением:

- Потому, что поезд нигде ближе не остановился.

- Тогда надо было задержать его.

Капрал покрутил головой.

- Я не мог нарушить инструкцию,- сказал он категорически.

- Что такое? - Тужица поднял на него недоумевающие глаза.

- У меня это записано.- Ксюта полез во внутренний карман мундира, вытащил оттуда замусоленную тетрадку и торжественно начал ее листать. - Вы, товарищ капитан, учили: «Если можешь поймать преступника деликатно, без шума и нарушения нормального движения, сделай именно так, даже и в том случае, когда этот способ для тебя менее удобен».

Капитан вздохнул и подумал, что среди многочисленных дарований Ксюты, его талант выводить из себя начальников - вне всякой конкуренции.

[1] «Черчилль» - так пограничники прозвали дизельный двигатель «ЧА-1».

[2] Да здравствует!

[3] Большое спасибо вам, друзья!

[4] Добрый вечер, дорогой товарищ!

[5] Паспорт? Сейчас.

[6] Пожалуйста.

[7] А где будет таможенный досмотр?

[8] Как жаль.

[9] Что это контрабанда моя?

[10] Это, госпожа, подлость.

[11] Не понимаю.

[12] Вы немец?

[13] Да, я немец.

[14] Буслянка - гнездо аиста (белорус.).

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12.03.2015

Content

Низюрский Эдмунд и др Всегда на страже (сборник)