Михайловский Николай Григорьевич

Только звезды нейтральны

Аннотация издательства: Произведения известного писателя-мариниста Н. Г. Михайловского, собранные в этой книге, представляют своеобразную летопись Северного флота в дни Отечественной войны и в мирные годы, где беллетристические произведения соседствуют с художественно-документальными повествованиями. Читатель встретит здесь рассказы о боевых делах командующего флотом в годы войны адмирала А. Г. Головко, выдающихся североморских подводников Н. Лунина, И. Колышкина, Г. Щедрина и еще многих, чьи имена остались в истории навечно.

Из предисловия: И как закономерное продолжение этого повествования («Этот долгий полярный день») воспринимается повесть «Мыс Желания», где мы встречаемся с людьми таких же героических характеров - Шуваловым, Максимовым, Зайцевым. Здесь персонажи - лица вымышленные, само повествование - беллетристично. Но в сравнении со страницами воспоминаний особенно очевидной становится типичность изображенных писателем людей. О повести «Всплыть на полюсе!» нужно сказать особо. Сейчас еще только идет разведка качественно новой темы нового флота, и книга Н, Михайловского (об этом уже много писалось в печати) - явно удавшаяся разведка новых характеров, обстоятельств, нравственных коллизий, характеризующих советский атомный флот. Особенно здесь нужно отметить характеры молодого офицера Геннадия Кормушенко и других персонажей- это несомненные удачи в нашей маринистике. Повесть Н. Михайловского - романтическое повествование о подвижничестве советского моряка в «мирные» дни. «Мирные»: ни на один день на планете после 1945 года не замолкали выстрелы, и Н. Михайловский ярко показывает, какая это почетная профессия в наши дни - защищать Родину. Образ Максимова, прошедший через повести, «связывает» флотскую быль о подвижничестве самых разных поколений моряков.

Повести о Максимове

Мыс Желания

1

Тревожно завыла сирена. Минуту спустя застрекотали пулеметы, и почти одновременно глухо ударили зенитки. На Полярное обрушился оглушающий грохот: город находился в кольце заградительного огня. Люди побежали в укрытия. Пришлось повернуть в убежище и капитану второго ранга Максимову. Он сошел с корабля, надеясь побывать в штабе флота, а потом забежать за нужными книгами, но никуда не попал и должен был, торопясь и досадуя, ждать отбоя тревоги.

В полутемном, вырубленном в скале убежище Максимов хотел переждать тревогу у дверей, но люди все прибывали и прибывали, и его вскоре оттеснили чуть ли не на самую середину, под свет единственной мутной лампочки. Оттуда он пробрался к стене и устроился поудобнее в углу. На скамейке потеснились, дали ему место. Здесь пахло сыростью и махоркой.

Где- то поблизости прокатился удар, задрожали стены, лампочка мигнула раз-другой и погасла.

- Товарищ мичман! Позовите электрика. Пусть ввернет новую лампочку.

Кто- то запыхтел за спиной Максимова и, бесцеремонно оттолкнув его, начал продвигаться к выходу.

Максимов встал, пошарил рукой, натыкаясь на чьи-то спины, и, поняв, что выйти невозможно, снова опустился на скамейку.

- Есть у кого спички? - спросили рядом. Максимов достал из кармана зажигалку, повернул колесико и протянул в темноту. К огню наклонился человек в капюшоне, низко надвинутом на лоб.

Запахло ароматным табаком. Запах что-то напомнил Максимову, но что именно - он никак не мог определить.

- У вас, кажется, заграничные? Голос из темноты отозвался:

- Заграничные. Хотите?

Максимов вынул из шуршащей пачки, любезно поднесенной к его руке, сигаретку, помял ее, понюхал, зажег огонь и наконец вспомнил: такие сигареты он курил в Испании.

- Приятные, правда? Вы попробуйте сразу затянуться поглубже, тогда почувствуете всю прелесть.

«Какой знакомый голос!» - подумал Максимов и сказал:

- Да мне безразлично, какие они на вкус. Из меня курильщик никудышный. Я просто давно этого запаха не слышал, последний раз в тридцать шестом, в Испании.

- Вы были в Испании?

- Так точно.

Отбоя не давали. Сидели в полной темноте. И среди незнакомых эти двое почувствовали себя связанным огоньком сигареты, воспоминаниями о прошлом.

- Откуда у вас эти сигареты?

- Из Америки. Только что вернулся. Хотите всю пачку?

- Спасибо. Не откажусь.

- Я не охотник до сигарет. Курю трубку. Трубка успокаивает, помогает сосредоточиться. Да и табак трубочный крепче, серьезнее.

Горн пропел отбой: распахнулась дверь, и холодный воздух ворвался в бомбоубежище. Людской поток, хлынувший на свет, вынес Максимова к двери. Выйдя из убежища, он раньше всего посмотрел в сторону причала» на мачты кораблей. Все на месте. Все в порядке. Он успокоился и уже собирался повернуть к штабу флота, как вдруг услышал:

- Товарищ, а сигареты забыли?

Он обмер. Рядом с ним стоял Зайцев, располневший, округлившийся, в темно-синем щегольском плащ-пальто и высокой фуражке, обтянутой прозрачным целлофановым чехлом.

Зайцев тоже не ожидал встречи, в глазах его промелькнул испуг, но он тотчас поборол его и растерянно улыбнулся.

- А, Михаил! Подумать только, встретились, и где - в родимых пенатах! - воскликнул он и принялся трясти за плечи Максимова. - Такой же! Все такой же! Только вроде плотнее стал. Это что, для, солидности? А бороду куда девал? Значит, уже капитан второго ранга? Персона грата!

Максимову стало неприятно. Все пережитое всколыхнулось в душе, отозвалось болью. Он с неприязнью смотрел на холеное, раздобревшее лицо Зайцева.

- Как живешь-то? - продолжал Зайцев, крепко держа руку Максимова.

Максимов отстранился.

- Живу нормально. Командую кораблями ОВРа.

- Тральщиками, что ли?

- Да, тральщиками, - нехотя ответил он.

- Стало быть, в самом фокусе жизни.

- Вроде так.

- А я только из Америки. Делами ленд-лиза занимался, - как бы невзначай сообщил Зайцев.

«Высоко взлетел!» - отметил про себя Максимов и не без иронии спросил:

- Товарищ Кормушенко тебе поспособствовал или кто другой?

Зайцев нахмурился:

- При чем тут Кормушелко? Было бы тебе известно, это - особое правительственное задание. Ты знаешь, через какое сито просеивают, прежде чем туда послать?!

- Полагаю, - нехотя отозвался Максимов. Зайцев как-то сразу потускнел, нахохлился, дал понять, что оскорблен в своих лучших чувствах.

- Ну, поддержал Кормушенко.

При всей внешней солидности Зайцев сейчас выглядел жалко.

- Извини, я тороплюсь на доклад к командованию, - козырнув, сказал Максимов и повернулся.

Он добрался до штаба флота, поднялся по ступеням, но дверь не открыл. Сперва глянул вниз - Зайцева уже не было. Максимов вернулся и зашагал по дороге, ведущей, в сопки, не отдавая себе отчета в том, куда идет. Он шел тяжелой походкой, потрясенный этой встречей.

Вернулся на корабль, снял шинель и только сел в кресло, как раздался телефонный звонок. В трубке послышался всегда мягкий, певучий голос начальника штаба ОВРа:

- Принимай нового командира.

- Кого именно?

- Тебе повезло. Из Америки прислали.

У Максимова сжалось сердце: так и знал, что это может случиться.

В трубке что-то прошуршало, и начштаба с укором спросил:

- Ты что же, разговаривать со мной не хочешь?

- Прошу извинить! Очень уж все это неожиданно, - неловко оправдывался Максимов.

- А-а-а… Тогда претензий не имею. Встреть командира, потолкуй с ним и позвони.

Максимов поднялся, схватил шинель и спешно начал собираться. «Пойду к члену Военного совета, - решил он, - все как есть расскажу». Он на минуту представил себе разговор с членом Военного совета. Тот выслушает, покачает головой: «Стыдитесь! Родина в опасности, а вы вздумали старые счеты сводить. Мало ли какие отношения складывались до войны! Извольте забыть о них. У нас один общий враг. Понимать надо…» Что на это ответишь?

Сбросив шинель, Максимов зашагал по каюте. Он силился убедить себя в том, что сейчас у него нет права ворошить прошлое. Служба службой, а дружба уже растоптана. Осталась служба, и надо нести ее как подобает.

Стук в дверь заставил Максимова подтянуться и принять обычный деловой вид.

В каюту нерешительно вошел Зайцев. Он был в своем щегольском плащ-пальто и фуражке с целлофановым верхом, из-под которой кокетливо выглядывал рыжий чуб.

- Капитан третьего ранга Зайцев прибыл для дальнейшего прохождения службы, - доложил он, держа руку под козырек.

Лицо с рыжими, сдвинутыми у переносицы бровями выражало чувство собственного достоинства: «Вот видишь, ты не хотел разговаривать со мной, а начальство приказывает служить вместе - и, будь любезен, выполняй».

- Раздевайся, - Максимов указал глазами на вешалку.

Зайцев снял пальто, присел к столу, помедлил, не зная, как обращаться - на «ты» или на «вы».

- Пришел я в отдел кадров, меня спрашивают: «Хотите к Максимову на тральцы?» Я сказал: «Не возражаю». А вышел с назначением - червячок внутри точит. Вспомнил, как встретились в убежище, и думаю: «Пожалуй, опрометчиво поступил».

- Все от тебя зависит, - холодно сказал Максимов. - Если решил добросовестно служить, хорошо воевать, то какие могут быть опасения?

- Время покажет… - многозначительно заметил Зайцев и замялся. - Где семья, что с Анной?

Максимов отвернулся, посмотрел в иллюминатор.

- В начале войны в Харьков подались. Застряли у немцев. Где теперь - не знаю. - Он сжался, как будто от боли, и, не сразу придя в себя, спросил: - Ну а твоя жена где? Как Лидочка?

- Не спрашивай. Один как перст.

- Печально, - заметил Максимов. - Ну да ладно, это все в прошлом, давай о деле. Скажи, приходилось тебе когда-нибудь командовать кораблем?

Зайцев оживился:

- Перед Америкой три года на тральщике помощником трубил.

- Ну что же, в таком случае завтра принимай двести пятый. Служба нелегкая. Больше нас никто не плавает. Ходим в дозоры, высаживаем десанты, несем конвойную службу, - бесстрастным голосом перечислял Максимов, стараясь больше смотреть на карту. - Вон куда забираемся. До самого острова Медвежий. Конвои союзников встречаем и порожние транспорты обратно конвоируем…

Зайцев тоже смотрел на карту.

«Удивить решил, - неприязненно думал он. - Далеко ли до Медвежьего? Вот прошел бы, как я, с конвоем из Америки! Ему такое даже не снилось».

Но из деликатности спросил, делая ударение на «ты»:

- Так ты на тральщиках начинал войну?

- Нет, начинал на суше командиром батальона.

Зайцев усмехнулся:

- Ты же тактики сухопутной не знаешь!

- В этой обстановке ни с чем не считались, немец был в восемнадцати километрах от Мурманска. Наспех собрали батальон добровольцев и с марша в бой бросили. Немцев отбили. Ну и наших много полегло.

- Матросы, известное дело, народ отчаянный.

- Там были не одни матросы. Рабочие мурманских заводов, коммунисты, комсомольцы и даже уголовники из исправительно-трудовых лагерей. С финскими ножами в атаку шли.

Зайцев удивленно посмотрел на Максимова:

- Не понимаю, как вы решились, ведь все-таки они заключенные?

- Мы с ними обращались как с советскими людьми, и они в этой обстановке не могли оказаться подонками. Ни один из них не дезертировал, не продался немцам. Тех, что остались живы, потом в разведроту свели, и они до сих пор на Рыбачьем воюют. Много силы в нашем народе, и даже там, где мы не догадываемся.

- Верно! Только нас вокруг пальца обвели.

Максимов насторожился:

- Кто обвел?

- Немцы, конечно…

Максимов согласился:

- Да, внезапность сыграла свою подлую роль.

Зайцев прищурился:

- Откуда тебе приснилась внезапность? Запомни, разговор между нами. - Он оглянулся. - Никакой внезапности не было и в помине. Просто Гитлер нас околпачил.

- Ты откуда это знаешь?

- Из самых надежных источников. В Америке служил с нашим бывшим помощником военно-морского атташе в Германии. Рассказывал такое, что у меня волосы

. дыбом поднимались. Они еще весной сорок первого года сообщали в Москву: дескать, к нашей границе подтягиваются немецкие войска, и даже примерно называли дату вторжения. А им знаешь что отвечали? «Не поддавайтесь на провокацию!» Дурость, а не внезапность! - сердито проговорил Зайцев и принялся набивать трубку.

- Сейчас у нас нет времени на пересуды. Кончится война, тогда разберемся.

Зайцев деланно рассмеялся:

- Брось, кто будет разбираться? Победителей не судят! - И посмотрел на часы. - Пойду, пожалуй. Я неплохо устроился в общежитии.

- Зачем в общежитие? Можешь остаться у нас. Отдохнешь, а утром переселишься к себе на корабль.

Максимов позвонил на вахту и приказал приготовить свободную каюту.

Он почувствовал облегчение, когда за Зайцевым захлопнулась дверь.

Зайцев долго не мог уснуть. Как только он закрывал глаза, ему чудилось, что налетает волна и под ее напором корпус корабля скрипит, скрежещет. Он открывал глаза. При свете настольной лампы отчетливо виднелись предметы: чернильный прибор, коленкоровые корешки книг. Он пытался прочесть названия: «Лоция Баренцева моря». «Навигационные приборы». «Чехов».

Буквы прыгали. Постепенно качка успокаивалась, и тогда буквы выстраивались в ряд: «Избранные произведения».

Он просыпался и никак не мог привыкнуть к тому, что очутился один в незнакомой каюте, погруженной в полумрак и тишину. Смыкал глаза и невольно думал о Максимове. Служба с ним ничего хорошего не сулит. Видать, хлебнул горя немало. Есть, конечно, в этом его, Зайцева, вина, но то была лишь капля в море. Не он, так другой написал бы для Кормушенко все, что тот требовал. Да черт с ним, с Максимовым! Что он, друг или брат, чтоб из-за него казниться?

Зайцева беспокоило не только и не столько то, как сложатся его отношения с Максимовым, сколько волновал вопрос, справится ли он на новом посту. Пока служил помощником на Дальнем Востоке, а потом в Америке, ему все время казалось, что ценные качества умирали в нем.

Он повернулся лицом к переборке, закрыл глаза и уткнулся в подушку. В его усталом мозгу промелькнули обрывки каких-то воспоминаний: вход в шлюз Панамского канала, кок, подбрасывающий в воздух белую шапочку, крики «ура» и командующий третьей подводной эскадрой, высокий улыбающийся американец, с бокалом в руке: «За его величество Сталина!» Все оживились, зашумели и потянулись с бокалами к Зайцеву.

И еще вспомнился ему высокий улыбающийся американец там же, на приеме, непрерывно пускавший под потолок ровные колечки дыма. Он был капитаном без парохода, в шутку называл себя «вдовцом» и охотно рассказывал всем историю, приключившуюся с ним в Атлантике, когда немецкая бомба попала в судно. Тогда он распорядился спустить шлюпки и приказал команде оставить горящий пароход. «Вы, наверное, могли потушить пожар и спасти судно?» - поинтересовался Зайцев. Капитан рассмеялся: «Пароходная компания получит страховку, а мне ни холодно ни жарко. Зачем рисковать? За это денег не платят».

Зайцев почувствовал, что он уже больше не заснет. Поднялся, подошел к умывальнику и, отвинтив до предела кран, подставил голову под холодную струю.

* * *

На следующее утро Зайцев поднимался на свой корабль. Первым, кого он увидел, был капитан-лейтенант Трофимов, с которым встречался еще до войны. По-прежнему молодцеватый, подтянутый, пахнущий одеколоном. Время отложило свой след: лицо было помятым, и складки залегли в уголках рта. Разве только усы бурно разрослись и закручивались на концах лихо, по-чапаевски.

Зайцев был приятно удивлен, но сдержанно ответил на приветствие, не желая показать окружающим, будто они давние знакомые.

Трофимов по всем правилам отдал рапорт и тут же радостно улыбнулся.

Когда они остались вдвоем, Зайцев сказал:

- Рад видеть. Как дела, старина?

- Хвастать нечем. Живем, воюем.

И принялся рассказывать о команде, которая под его руководством совершила немало боевых походов. Отведя глаза в сторону, он с горечью добавил:

- Я ведь не этим, другим кораблем командовал. Да знаете, люди подводят. Черт дернул матроса вылезти на палубу во время шторма, смыло за борт, а мне отвечать пришлось. Комдив ухватился и поднял трамтарарам. А тут еще послал он на меня представление к званию капитана третьего ранга, по всем инстанциям прошло, вот-вот должен приказ быть. Я поторопился малость, надел погоны с двумя просветами и поехал в Мурманск к дружкам спрыснуть это дело. Приезжаю обратно, он и давай меня распекать: нескромность, самозванство! Чего только не наговорил!

«Вот так же Максимов и ко мне будет придираться», - подумал Зайцев и, нахмурив брови, сказал:

- Я не могу с вами согласиться. Ведь вы действительно поторопились надеть погоны.

Трофимов махнул рукой:

- Было бы желание, а нашего брата всегда есть за что продраить.

И опять Зайцев подумал: «По себе знаю». А вслух предложил:

- Давайте посмотрим корабль.

Они уже поднялись, чтобы идти, но тут раздался стук, и в дверях показалась круглая розовая физиономия инженера-механика Анисимова. Догадавшись, что перед ним новый командир, Анисимов представился и застыл, смущаясь оттого, что у него замасленный комбинезон. Грязные брезентовые рукавицы он спрятал за спину.

- Что у вас? Анисимов замялся.

- Я по партийным делам к помощнику, за членскими взносами.

- Вы так вот и ходите к каждому коммунисту?

- Никак нет. Только к командиру да к помощнику.

- К вашему сведению, - строго сказал Зайцев, - командир и помощник - такие же коммунисты, как и все остальные.

- Это верно, - согласился Анисимов. - Только у нас так заведено.

- Плохо, что так заведено. Думаю, этот порядок надо изменить.

Все трое отправились осматривать корабль, обошли боевые посты, кубрики, спустились в машинное отделение. Трофимов и Анисимов давали подробные объяснения. Зайцев больше молчал. Потом по сигналу «большой сбор» весь личный состав построился в кормовой части корабля.

Зайцев пытливо вглядывался в лица моряков, стараясь представить себе, как будет командовать этими людьми. Затем вышел на середину. Еще накануне он подумал, о чем скажет морякам в первый день своего знакомства с ними: о повышении боевой подготовки и дисциплине, о чистоте и порядке на корабле, о взыскательном к себе отношении. Сейчас все это казалось чересчур обыденным.

- Товарищи, друзья! - начал он. - Еще вчера мы не знали друг друга, а сегодня уже связаны самым большим, что есть в нашей жизни: общей службой! Эта служба будет требовать от нас напряжения всех сил.

Моряки слушали внимательно. Зайцев пожалел, что нет рядом Максимова, но тут же вспомнил, как в свое время рассказывал об Испании и его тоже внимательно слушали. А рассказы-то были не его, а Максимова. Нет, не отделаться ему от назойливых мыслей о прошлом. Он говорил о задачах, а думал о Максимове, и, когда закончил, матросы прокричали:

- Ур-а-а!

Трофимов понял, что новый командир понравился: его выправка, волевой напор, красноречие. «Умеет пыль в глаза пустить», - подумал он, но, разделяя общее оживление и энтузиазм, заулыбался.

Зайцев, заметив это, тоже ответил ему улыбкой.

2

Максимов не жаждал частых встреч с Зайцевым. Но если люди служат в одной части, да к тому же один из них начальник, а другой подчиненный, они неизбежно соприкасаются, и ничего тут не поделаешь… Вот и сегодня, направляясь в гости к сослуживцу, Максимов наперед знал, что наверняка встретит там Зайцева. Мало ему одного Трофимова, этого благоухающего кавалера!

Не пойти на торжество - значит обидеть хорошего человека. Сегодня пятилетие семейной жизни Виктора Васильевича Проскурова, командира корабля, на котором держит свой флаг комдив Максимов.

По- отцовски снисходительно относился Максимов к этому молодому офицеру. Между ними была разница в двенадцать лет, и это сдерживало Максимова в его порыве завязать дружбу. Ему нравилась и жена Проскурова -Надюша, очаровательная молодая женщина с открытым, простодушным лицом подростка. Иногда, встречая Проскуровых, молодых, жизнерадостных, упоенных своим счастьем, Максимов тосковал об Анне, тревожился о ребенке. Если бы хоть маленькое письмишко получить от нее! Кажется, сразу бы силы прибавилось. Сам он готов перенести что угодно, лишь бы Анна не страдала, лишь бы ей было хорошо.

Гости уже собрались, командиры кораблей, механики, флагманские специалисты и несколько знакомых подводников окружили Проскуровых.

Зайцев пристроился с краю стола, стараясь казаться неприступным, но Максимов, хорошо зная его, понимал: тот чувствует себя здесь лишним.

Угощение было скромное, а сервировка - на ресторанный лад. На широких блюдах во всех видах треска: жареная, заливная, в томате, «по-гречески».

Обязанности тамады добровольно взял на себя флагманский минер Чижов, обычно суховатый в обращении человек, с большой лысиной через всю голову. Здесь он разошелся, скомандовал: «Наполнить рюмки!» - и предложил тост за здоровье молодых. Со всех концов стола подхватили:

- За молодых! За Найденыша и Виктора Васильевича!

Зайцев сидел наискосок от Максимова, молча взирал по сторонам. После третьей рюмки он начал рассказывать об Америке, стараясь привлечь общее внимание. И хотя он говорил громко, почти кричал, его слушали не очень охотно.

- Там житуха, вы себе не представляете! - пьяно заявил он.

Максимов подумал: «По физиономии видно!»

- …У каждого квартира, а то и домик. Свой автомобиль. Да не какой-нибудь гроб на колесах, а самой новейшей марки! А как едят! На тушенку никто не посмотрит. Бифштекс из свежего мяса, цыплята на вертеле, вроде наших довоенных табака, и прочие шедевры кулинарии. Круглый год фрукты.

Зайцев почувствовал, что в своих гастрономических описаниях зашел слишком далеко, откинул ладонью рыжий чуб со лба, наморщил брови и как бы в оправдание добавил:

- Им что! Они не воюют! В американских газетах откровенно пишут: естественно, что англичане и американцы не хотят открывать второй фронт, и будет сверхъестественно, если они его откроют…

Надюша подвинула к Максимову рюмку.

- Михаил Александрович, что же вы за нас… - она улыбнулась. - Выпейте!

- Будьте счастливы, Надюша.

- Я предлагаю тост за представителей орлиного племени! - вставая и стараясь перекричать всех, предложил Зайцев. - Не будем кривить душой. Мы все хотим взлететь, да повыше, и парить в облаках, да так, чтобы люди смотрели на нас с завистью, с удивлением.

- Не все, - заметил кто-то.

- Неправда, все! Узнаю голоса тех, кому на роду написано кротами всю жизнь ползать и носом землю рыть. А я настаиваю на своем и пью за парящих птиц - альбатросов. Помните, как сказано у поэта:

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых пиров,

Орлиное племя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов…

- Позволь разобраться в твоей философии, - сказал Максимов. - Кого ты причисляешь к кротам и кого считаешь альбатросами?

Зайцев развел руками:

- Я удивлен, такие простые и ясные истины излишне комментировать. Вам персонально разъясняю, товарищ комдив. - Зайцев пьяно качнул головой. - У кого на груди Золотые Звезды Героев - вот они и есть представители орлиного племени.

- А у кого нет Золотых Звезд?

- Это уж вы сами судите! - отрезал Зайцев и, не дожидаясь остальных, крякнув, залпом выпил водку.

- Нет, не согласен! - резко возразил Максимов. - Я за кротов. Ты их зря презираешь. Как раз им больше всего достается. Если хочешь знать, они на войне самую черную работу делают. По-моему, достойны славы все, кто честно живет, храбро воюет и, если нужно, умирает, выполняя долг. Вот Миша Лобанов. Достоин славы! Он был всегда работягой, как ты говоришь, носом землю рыл… А попал на корабле в пиковое положение, приказал команде спасаться на шлюпках, сбросил шинель, отдал военфельдшеру, сказал: «Носи. И помни меня». А сам вместе с кораблем пошел на дно. Вот это человек!

Зайцев поморщился:

- Глупо поступил Лобанов. Кому нужна его гибель? Какой от этого выигрыш?

- Он до конца выполнил свой долг, - отозвался Проскуров.

- Перед кем?

- Перед нами всеми!

- Ложь! Никакого долга не существует. Люди ничего не должны друг другу.

- Люди всю жизнь должны, - сказал Максимов, и все за столом утихли, прислушиваясь, Надюша даже подперла кулаком разрумянившуюся щеку. - Должны тем, кто их родил, кормил грудью, учил грамоте. Должны знакомым и незнакомым людям. И обязаны свято платить свои долги. Если они так делают - значит, живут честно, правильно, а если человек не платит долгов - значит, жизнь его ничтожная, дрянная. Никто о таком человеке не вспоминает, никому он не нужен…

Зайцев взял в руки графин и опять наполнил рюмки.

- Это скучно. Давайте лучше еще по маленькой.

- Нет, долги платить не скучно, комдив прав, - сказал Проскуров, понимающе переглядываясь с Максимовым. - И, воюя, погибая в море, мы тоже платим долг Родине и народу.

Зайцев видел, что не так-то просто уйти от острого разговора, но не терял надежды, что ему удастся поставить точку последним. Вот где представляется случай блеснуть своей эрудицией.

- Я сам никогда не был ханжой и терпеть не могу громких фраз, - произнес он и будто рукой снял с себя опьянение. - Пора понять, мы живем в двадцатом веке Лозунг нашего века - практицизм. Возьмите, например кораблестроение. Мы не строим кораблей со снастями и рангоутом, а строим с дизелями и паровыми турбинами. Вы думаете, потому, что паруса - это некрасиво? Ничего подобного! Сегодня в кораблестроении все подчинено целесообразности. На современном корабле нет ни одного прибора, ни одной вещи, не имеющей строго практического значения.

Зайцев все-таки привлек к себе внимание. Максимов выслушал его, кивнул:

- Хорошо. Предположим, ты прав, говоря о кораблестроении. А как же быть с человеческими отношениями? Разве там тоже самое главное - пресловутый практицизм?

- Человеческие отношения служат делу так же, как служим мы сами.

- А дружба? А любовь? - послышались голоса.

- Любовь и дружба создают хорошее настроение - и в том их практический смысл.

Поднялся шум, и из этого шума выделился обращенный ко всем присутствующим страстный и негодующий голос Надюши:

- Неужели вы, товарищи, верите в возможность устроить жизнь по такой нехитрой схеме? Разве можно все разложить по полочкам даже в наш, как вы выразились, век практицизма? Неужели вы все так думаете?!

- Нет, не все, - успокоил ее Максимов. - Пока так думает один товарищ Зайцев. Он заблуждается, притом не первый раз.

Зайцев усмехнулся.

- Интересно!… Когда же я еще заблуждался? Будь добр, напомни.

- Я думаю, ты помнишь не хуже меня. Красивый вид имели бы мы в первые дни войны, не будь весь наш флот, каждый корабль, каждая боевая часть в состоянии постоянной готовности! Кормушенко и кое-кто с ним хотели опорочить нас, представить все, что мы предлагали, детской забавой, а война показала, что мы были правы. Немцы не застали нас врасплох. Для них флот сразу оказался орешком не по зубам.

Зайцев неловко ерзал на стуле.

- Знаешь что, товарищ комдив, не вали с больной головы на здоровую. Имей в виду: у Кормушенко было одно мнение, у меня - другое.

- Не знаю, не знаю, - упрямо повторил Максимов, - под выводами инспекции я видел две подписи: твою и Кормушенко.

Чтобы положить конец словесной перепалке, он хлопнул в ладони и объявил:

- Следующий номер нашей программы - танцы. У нас одна дама. Спешите занять очередь.

Кто- то крикнул:

- Комдиву вне очереди!

- Принимаю ваше предложение к сведению и руководству, - пошутил Максимов, завел патефон и пригласил Надежду Анатольевну.

Зайцев сидел в углу насупившись, положив руки на колени, разглядывая две ровные каемки накрахмаленных манжет, заметно выделявшихся из-под рукавов его черной тужурки. Потом, сделав усилие, поднялся, вышел в переднюю, надел шинель и ушел, ни с кем не попрощавшись.

Максимов возвращался поздно. Луна бледно-голубым светом заливала дорогу, морозец сковывал осеннюю грязь, и ноги скользили по лужам, затянутым твердой ледяной коркой. Перед глазами крутились снежинки. В такую чудесную ночь хотелось побродить с Анной. Ведь у них мог быть такой же семейный праздник. Он шел по тихим улицам, время от времени останавливался, стряхивал с шинели снег. В его памяти встал тот самый день, когда оглашались выводы инспекции. Каких только грехов не приписывали Максимову: он и «подменял боевую подготовку внешними эффектами», и «распространял клеветнические слухи о неизбежности войны с Германией», и не донес по строевой линии о «коллективной пьянке, имевшей место на корабле». Во многих местах этого «документа» были ссылки на Трофимова. Он «вскрыл». Он «доложил». Он «может подтвердить»…

Максимов пытался спорить, что-то доказывать. Бесполезно! Он ждал, что поднимется Зайцев и скажет свое слово. Никакой поддержки и защиты Максимов не хотел. Ждал, что тот скажет правду, и только правду. Но Зайцев стыдливо опустил голову. А через несколько дней Максимов увидел под выводами комиссии его подпись и все понял.

В беде с ним остался один человек - Анна. Он никогда не забудет той минуты, когда после сдачи дел на корабле переступил порог своего дома и по его удрученному виду она все сразу поняла, бросилась ему на шею. Целую ночь они просидели на диване и, кажется, впервые так много и так искренне говорили обо всем, что вихрем ворвалось в их жизнь.

В самые тяжкие дни Анна была рядом. А сегодня она в неизвестности, и он ничем не может ей помочь. Эта мысль последнее время не выходила из головы, заставляя страдать, мучиться.

Он опять подумал о Зайцеве. Практицизм! Неужели это и есть девиз нашего века? И дружба, и любовь - все должно быть подчинено каким-то выгодам? Может быть, за три года он отстал от жизни или люди стали другими? Во всяком случае, мысли, услышанные им от Зайцева, не укладываются в сознании. Так мыслить - значит опошлять самое прекрасное, что есть у людей. Нет, с этим согласиться нельзя, оно противно его натуре, никогда он подобным образом не рассуждал. Да разве мог он с практической точки зрения рассматривать свои отношения с Анной? Разве можно забыть ее, поскольку она где-то в оккупации? И неизвестно, жива ли… И связать свою жизнь с другой женщиной?! Нет, ни в коем случае! Разлука любовь бережет.

Спускаясь по лестнице, Максимов поймал себя на мысли, что считает ступеньки. Вот уж действительно подходящее занятие! Он вышел на улицу. В этот полуденный час чуть-чуть, на короткое время, пробивался рассвет, чтобы снова уступить место томительной полярной ночи. Сейчас Максимов вернется и прикажет командирам кораблей явиться на инструктаж. И опять встреча с Зайцевым. Было бы счастьем никогда с ним не видеться!. Но что поделаешь…

3

Максимова разбудил телефонный звонок. Он снял трубку и услышал голос начальника штаба охраны-водного района.

- Почиваете? Рассказывали мне о вашей вчерашней дуэли с Зайцевым. Молодец, поставил его на место.

«Уже знает! Что значит большая деревня. Вечером чихнешь - наутро все известно».

- Да, поцапались малость, - сухо ответил Максимов. - Чем обязан вашему звонку?

- Штаб флота назначил вам двухчасовую готовность, Прошу прибыть ко мне за заданием.

- Когда прикажете?

- Сейчас.

Начштаба, должно быть, понял, что Максимову не хотелось говорить о вчерашней перепалке, и при встрече в своем служебном кабинете больше к этой теме не возвращался. Он откинул белую шелковую занавеску, закрывавшую карту. Острие коротенькой деревянной указки заскользило по синеве карты, остановилось в проливе между двумя островами. Начштаба, по привычке приглаживая редкие волосы вокруг плеши, подробно и неторопливо объяснил правительственное задание: провести суда с зимовщиками и их семьями, возвращающимися из Арктики на Большую землю.

- Сколько судов?

- Два крупных транспорта.

- А вы думаете, три тральщика обеспечат их конвоирование?

Начштаба развел руками:

- Что поделаешь?! Остальные корабли на другое дело нужны. Вот боевой приказ. Действуйте! Учтите, немецкие подводные лодки зачастили в Арктику. С мыса Желания доносят: там дважды наблюдали перископы. Одна лодка чуть-чуть не потопила транспорт. Хорошо, немцы промазали, а то бы пяти тысяч тонн продовольствия как не бывало… По-честному скажу, меня не только лодки беспокоят. Ведь там немецкий рейдер бродяжничает, зимовщиков обстреливал. Так что вы будьте готовы, Держите связь с нами и авиацией…

* * *

После обеда в кают-компании флагмана собрались командиры кораблей, командиры боевых частей, политработники. Максимов присел к столу и не торопясь раскурил папиросу. Зорким взглядом встречал он появление каждого нового человека. Зайцев вошел вместе с инженером-механиком - добродушным усатым толстяком, казавшимся намного старше своих лет. На Зайцеве было то же щегольское плащ-пальто и на высокой фуражке - целлофановый чехол.

«Если я все время буду думать о нем, грош мне цена. Отныне Зайцев для меня как все! Дело, прежде всего дело!»

Зайцев четко приложил руку к козырьку:

- Разрешите присутствовать?

Максимов кивнул.

Служебное заседание началось с того, что Максимов огласил приказ командующего флотом, потом развернул карту с проложенным на ней курсом кораблей. Длинная изломанная линия тянулась от острова Кильдин через все Баренцево море. Путь предстоял далекий и опасный. Надо быть готовыми ко всему.

Потом Максимов достал кальку походного ордера, объяснил порядок построения, встречи с судами и конвоирования их в Архангельск. Когда он закончил, Зайцев заметил:

- На кораблях некомплект личного состава. Максимов повернул к нему голову:

- Какие корабли вы имеете в виду?

- Да у меня, например…

- Доложите, кого вам не хватает.

- Командир отделения сигнальщиков в госпитале.

- Хорошо. На время похода к вам будет прикомандирован командир отделения сигнальщиков с флагманского корабля старшина первой статьи Шувалов.

Офицеры с удивлением переглянулись. Они не понимали, чего ради комдив пошел на такую жертву, отпускает своего сигнальщика, которого по одному почерку, быстроте и четкости передачи семафора узнавали на всех кораблях. Таких виртуозов днем с огнем не сыщешь. Трудно без него придется Максимову…

И впрямь, сколько всего в жизни связано с Шуваловым! Максимов помнил стриженного наголо салажонка, которого мать просила «держать построже, спуску не давать», а он, этот самый салажонок, воспользовался добрым к нему отношением и такое устроил… Но как раз этот случай их сперва разъединил, а потом сблизил, и Максимов стал для него не только начальником, командиром, но чем-то гораздо больше - духовным отцом, он сумел привить ему интерес к книге, наукам, воинской специальности. И странное дело: чем больше Максимову приходилось возиться с Василием, тем больше тот привязывался к нему. Максимов считал себя неважным воспитателем, и если Шувалов стал хорошим сигнальщиком и честным парнем, то это не заслуга Максимова, а просто так сложились их отношения.

Война их разлучила. Максимов изредка вспоминал о Шувалове, но не имел понятия, где он и что с ним. Что он мог погибнуть - об этом Максимов старался меньше всего думать, ведь парень был молодой, крепкий, даже невозможно было представить, что его уже нет на свете. Все больше будни вытесняли мысли о прошлом, воспоминания, весь облик людей, с которыми когда-то вместе пришлось служить. Война становилась единственным смыслом жизни, с ней были связаны самые сильные переживания. Все остальное, что происходило до войны, казалось не настоящим, не главным. Милое, приятное, но не главное в жизни.

Вот почему встреча с Шуваловым на Северном флоте явилась для Максимова полной неожиданностью. В тот день он поздно вечером возвращался на корабль. Едва вступил на палубу, как перед ним появилась фигура в коротком полушубке, ушанке, надвинутой так низко на глаза, что и лица-то было не разобрать. Парень вплотную подошел к Максимову и спросил тихо:

- Не узнаете, товарищ командир?

Он сорвал с головы ушанку, и тогда Максимов узнал. По глазам узнал. Потому что все остальное было незнакомое: темные волосы, гладко выбритые, до синевы, скулы, взрослое, возмужавшее лицо. Сейчас оно смеялось, и глаза, темные, смешливые, смотрели ласково.

- Шувалов?

- Так точно!

Максимов не сдержался, обхватил его за плечи и повел в каюту.

- Не чаял я, товарищ командир, когда-нибудь свидеться. А вместе с тем не терял надежды…

- Откуда ты, Василий? Когда прибыл? Как дела вообще? Мать здорова? Рассказывай все как есть…

Максимов был слишком взволнован этой встречей. И так же, перемежая свою речь восклицаниями, отвечал ему Шувалов:

- С Балтики я. Из Таллина отступали, тонул, чуть богу душу не отдал. За мину схватился, верите ли, товарищ командир. Всю ночь на ней продержался. Она меня и спасла. А мамаша погибла. Нету. А вы-то как?

- Да я, вот видишь… Живу, воюю… Что ж, служить вместе будем? Хотя ты уже старшина, у меня и должности для тебя подходящей нету.

- Товарищ командир, не в должности дело, я хоть в матросы обратно, только бы с вами…

- Ладно. Найдем что-нибудь подходящее.

Так снова начали служить вместе Максимов и Шувалов. И если бы не Зайцев - молодой, неопытный командир корабля, - Максимов никогда не согласился бы остаться в этом походе без Шувалова.

* * *

ТЩ- 205 стоял рядом с флагманским кораблем, и потому Максимов начал осмотр кораблей с него. У трапа никого не оказалось. По дороге к каюте командира откуда-то вынырнул дежурный и скомандовал: «Смирно!»

- Где командир корабля? - спросил Максимов.

- Отдыхает.

Максимов взглянул на часы и покачал головой.

В сопровождении вахтенного офицера Максимов пошел дальше и увидел прислонившегося к переборке Шувалова.

- Вы кого-то ждете?

- Командира.

- Давно ждете?

- Час двадцать минут.

- Сейчас командир вас примет. Максимов постучал в дверь.

- Кто там? - откликнулся сонный голос.

Зайцев открыл дверь и юркнул за бархатную занавеску.

- Богато живете, товарищ капитан третьего ранга, Слишком долго почиваете.

Из- за занавески послышался виноватый голос:

- На то и существует адмиральский час.

- Час, а не два…

Вахтенный получил разрешение выйти, и Максимов с Зайцевым остались наедине.

- У вас какие-то странные порядки: старшина сигналыциков должен часами ждать приема.

- Ничего страшного, на то он и старшина,

- Нет, такого не должно быть. У нас здесь с уважением относятся к людям. К людям, а не к званиям, - подчеркнул Максимов.

Зайцев повел глазами по сторонам и ничего не ответил…После ухода Максимова Зайцев наконец вызвал к себе Шувалова.

- Значит, прибыли для дальнейшего прохождения службы?

- Никак нет, на один поход, товарищ капитан третьего ранга, - отчеканил Шувалов. И подумал: «Должно быть, комдиву трудно служить с таким человеком, как Зайцев».

- На один или на два, это мы еще посмотрим, - с раздражением сказал Зайцев. Затем, помедлив, он вызвал помощника, приказал разместить Шувалова в кубрике и обеспечить всем необходимым.

4

Короткие прерывистые звонки колоколов громкого боя разнеслись по кораблю.

Максимов следил за часами. Время сниматься с якоря. Надел чесанки, кожаное пальто на меху, шапку-ушанку и вышел на мостик. Было свежо и ветрено. Кругом царила привычная деловая суета: с носа доносился голос боцмана, покрикивавшего на матросов.

- Шесть баллов, товарищ капитан второго ранга, - доложил, выйдя из рубки, командир корабля капитан-лейтенант Проскуров.

- Потреплет малость, Виктор Васильевич, только и всего, - весело откликнулся Максимов.

Из темноты сквозь свист ветра снова послышался громкий и ясный голос Проскурова:

- Получено «добро» на выход.

- Передайте на корабли приказание - выходить согласно тактическим номерам, - сказал Максимов и подумал о том, какая нужна предельная точность маневрирования, когда выползаешь из Екатерининской гавани через пролив, зажатый сопками, особенно ночью или в туман. Малейшая ошибка в маневре - и корабль врежется в скалистый берег. Выход в море всегда доставлял Максимову немало беспокойства.

На сигнальном мостике флагмана замигал огонек затемненного ратьера: это передавалось приказание Максимова на остальные корабли дивизиона.

Скоро гул машин усилился, раздались свистки, команда: «Отдать швартовы!» - и, как эхо, донеслось: «Есть отдать швартовы!» Вода забилась о борт корабля, тральщик отвалил от пирса и лег на курс к выходным воротам. Ветер с яростью налетел на высокое ограждение ходового мостика, бессильно бился, обтекал его и завывал в такелаже.

Показались синеватые огоньки в воротах боносетевых заграждений. Буксир оттянул воротя, они раздвинулись в обе стороны. И снова огоньки выровнялись в одну гирлянду.

- Право руля! Так держать! - скомандовал Проскуров, напряженно глядя в темноту, стараясь увидеть огонь белого поворотного буя впереди, по носу корабля.

И тут случилось то, что часто бывает на Севере в любое время года: налетел густой снежный заряд. Максимов и Проскуров поминутно протирали глаза, но все равно ничего не видели, кроме мелькавших в непрерывном потоке снежинок, залепивших лица и меховые воротники кожанок.

- Радиолокационные станции включены? - спросил Максимов.

- Так точно!

Максимов смотрел вперед, выискивая глазами злополучный огонек. Он перешел на левое крыло мостика, где светился маленький экран репитера радиолокации. На нем вырисовывались штриховая полоса - береговая линия Кольского залива, и отдельные черточки - буи на пути кораблей, и такие же маленькие точки, находящиеся в непрерывном движении, - сами корабли.

- Виктор Васильевич! Кажется, сейчас поворот, - тихо сказал Максимов. Он на память знал весь этот путь.

- Так точно! - отозвался Проскуров и через минуту скомандовал: - Право руля! Курс девяносто пять…

Корабль поворачивал в Кильдинскую салму. Снежный заряд остался за кормой, а кругом чернела ночь, и чувствовалось, как низко висели облака. Впереди, на отвесном скалистом берегу, вовремя вспыхнул маяк Кильдин-вест.

Осталось обогнуть мысок, и корабли выйдут из пролива. Ветер заметно крепчал. Длинная океанская волна, как бы набирая силу, медленно подкатила к кораблю и со всего разбега ударила в левую скулу: вода взметнулась и залила ходовой мостик.

Максимов отряхнулся:

- Хорош душ! Да не в такую погоду!

- Зайдите, товарищ комдив, в штурманскую рубку, - предложил Проскуров, - погрейтесь и обсохните.

- А что я оттуда увижу? - бросил Максимов, оглянувшись назад на затемненные огни кораблей. И, судя по тому, как взмывали эти огни вверх и падали вниз, он понял, что действительно на море свежеет.

Теперь уже больше нечего было ждать на пути светящихся вешек или проблесков маяка. Родная земля осталась позади, а впереди сотни миль в сердитом море, под порывами ветра, вниз и вверх, с волны на волну.

- Товарищ комдив, приняли сводку Совинформбюро - доложил радист.

- Ну, ну… - оживился Максимов.

- Наши взяли Мелитополь!

- Молодцы, крепко рванули! Значит, скоро в сводках появится Николаевское направление?

- Появится! Обязательно появится! Наша берет! - с удовольствием подтвердил Проскуров. - А помните октябрь сорок первого под Мурманском? С ножами за поясом и гранатами на ремне! Не думал я тогда, что на корабль вернусь…

- А я не думал живым остаться. Вот видите, как все хорошо складывается!

- Да, хорошо, - сказал Проскуров и, мечтая, добавил: - Война кончится. Надюша вернется в медицинский институт, ведь ей два курса осталось. И будет у нас сынишка, такой белобрысый мальчуган, похожий на Найденыша.

- А что, если дочь?

- Нет, сын, обязательно сын! Надюша тоже так хочет, а раз мы оба хотим…

- Значит, так и будет.

Ветер гнал тяжелую волну. С медленным и тягучим шипением она подкрадывалась к кораблю, набрасывалась на него со свистом и грохотом и уносилась дальше. Тральщик скрипел, но не сдавался.

Максимов с облегчением подумал: «Украину освобождают. Значит, скоро можно будет что-нибудь узнать об Анне и ребенке. Только бы они уцелели!»

5

Еще в детстве была у Шувалова привычка схватить горбушку хлеба, пару кусков сахару и бежать на улицу к ребятам играть в бабки или в лапту. Жевать на ходу куда вкуснее.

Сейчас тоже было не до завтрака: ему принесли два бутерброда с маслом, несколько кусков сахару, и он жевал прямо на мостике, время от времени поглядывая в бинокль.

Прошла ночь. Еще день. Корабли уже находились далеко.

Все то же серое пустынное море катило пенистые водяные горы, на них, кряхтя, взбирались корабли, переваливаясь с одного вала на другой и зарываясь в пене…

Полчаса назад от капитана второго ранга Максимова был семафор: «Встреча с транспортами в 14.00». Между тем время вышло, а никаких транспортов нет и в помине. С ходового мостика донеслись иронические слова Трофимова, с удовольствием водившего пальцами по своим чапаевским усам:

- У них всегда так: планируют одно, получается другое. А еще нас, грешных, в плохой организации упрекают.

Шувалов косо посмотрел на Трофимова, поняв, в чей огород брошен камень, но ничего не сказал, тем более что заметил ухмылку Зайцева.

- Ничего не попишешь, - процедил Зайцев. - Они начальство. Им все можно…

Не один Шувалов - все замечали, что между командиром и помощником с первого дня установились добрые отношения. Никому и в голову не могло прийти, что эти контакты возникли не вчера, а имеют свою давнюю историю. Во всяком случае, все считали это хорошим признаком, и когда секретаря парторганизации Анисимова спрашивали в политуправлении флота: «Как твой новый командир? Как Трофимов?» - он отвечал с удовлетворением: «Ничего, сработались…»

Внимание Шувалова привлекали проблески ратьера, замелькавшие на флагманском корабле.

- Что там пишут? - спросил Зайцев, подойдя к крылу мостика и перевесившись через ограждение.

- Комдив приказывает приготовиться к повороту на девяносто градусов.

- Ну вот тебе, еще поворот! Может, теперь домой пойдем? - бросил Зайцев, искоса посмотрев на Шувалова; ему доставляло удовольствие подначивать комдива в присутствии его любимца.

Транспорты опаздывали, и оставалось одно: маневрировать в этом районе до тех пор, пока не произойдет встреча. После очередного поворота Шувалов заметил в сгущавшейся дымке неясный силуэт и доложил на ходовой мостик.

За первым транспортом из мглы показался другой, потом - два катерных тральщика, сопровождавшие их.

- Наконец-то ползут, - пронеслось среди матросов, которым тоже изрядно надоело бесполезно «утюжить» воду.

Широкие, пузатые транспорты выползали из сумеречной пелены, висевшей над морем.

Шувалов оторвался от бинокля и обратился к стоявшему рядом напарнику:

- Слышь ты, салага! Думаешь, мы болтались по вине нашего комдива?

- Не знаю.

- Смотри, как они чапают. Это же надо иметь терпение. Вот и рассчитай рандеву с ними.

На фоне темнеющей дали и пенящихся гребней все яснее выступали контуры приближающихся судов с их высокими, отвесными бортами, мачтами, надстройками и трубами, из которых валил клочковатый дым, повисавший в небе, подобно небрежным мазкам художника.

Тральщики шли навстречу транспортам, с флагмана уже передавали ратьером: «Будем конвоировать вас до места назначения. Все распоряжения получать от меня».

Наступило самое ответственное время, это чувствовал Зайцев и приказал сигнальщикам усилить наблюдение. Сам он устроился на левом крыле мостика и сосредоточенно смотрел вперед.

Корабли сближались. На переднем транспорте различались крохотные фигуры людей, скопившихся на палубе. Они приветливо махали руками. Можно понять их радость: застрять в начале войны где-то у черта на куличках, месяцами мечтать о доме и вот наконец-то при виде боевых кораблей ощутить счастье близкого возвращения на Большую землю.

На флагманском корабле замигал ратьер - передавалось приказание комдива: «Кораблям занять места согласно ордеру № 1».

Тральщику Зайцева, чтобы оказаться слева концевым, прежде требовалось произвести сложное маневрирование.

- Лево руля, курс сорок пять! Рулевой тотчас ответил:

- Начали поворот.

Через две минуты он доложил:

- На румбе сорок пять!

Зайцев впервые видел такую картину построения конвоя и неотрывно следил за тем, как флагман отделился от остальных кораблей и скоро занял место в голове колонны.

Два маленьких катерных тральщика, сопровождавшие транспорты до точки рандеву, повернули обратно и скрылись, возвращаясь в базу.

Тщеславие мучило Трофимова, подтачивало его когда-то деятельную натуру. Он отлично видел все просчеты Зайцева на первых шагах командования кораблем, потому что сам был неглупым, знающим офицером и к тому же обладал боевым опытом. Он мог бы стать правой рукой командира, но не захотел. «Никто еще не въезжал в рай на моей шее - не тот случай». Если к нему Максимов относился равнодушно, то к Зайцеву, это от Трофимова не ускользнуло, - откровенно неприязненно, значит, при случае постарается отомстить, и тогда… Он решил быть тенью и эхом Зайцева. И не больше! Выжидание входило в его планы: он выбрал то, что удобно и спокойно.

Подошел Зайцев, и Трофимов съежился, как будто командир мог отгадать его мысли. Зайцев весело сказал:

- Теперь-то уж недалеко, немного осталось.

- Безусловно, все должно быть хорошо, - с готовностью подхватил Трофимов. Сам же посмотрел на обложенное тучами небо, прислушался к свирепым ударам волн о борт корабля и подумал: «Как дойдем, это еще бабушка надвое сказала».

Впереди неожиданно полыхнуло, прозвучал отдаленный раскат, похожий на весеннюю грозу, и шапка огня взлетела над морем, озарив темную воду, транспорты, ослепив всех находящихся на палубе.

Зайцев растерянно смотрел вперед.

- Товарищ командир, взрыв на головном тральщике! - как-то неестественно громко прокричал Шувалов, но Трофимов оборвал его:

- Без вас видим, старшина!

Огоньки быстро гасли и исчезали во мраке, а это означало, что останки тральщика погружались в море.

Не успел затихнуть на мостике шум голосов, как опять сверкнуло багровое пламя. Теперь головной транспорт охватило огнем, и в зареве пожара ясно виделось, как мечутся по палубе люди. Пар с шумом вырывался из кочегарки, доносились глухие удары: взрывались котлы. Транспорт еще держался на плаву, его разворачивало и несло в сторону.

Шувалов докладывал, но его никто не слышал, слова казались совсем ненужными, потому что все находившиеся на мостике сами видели страшную картину.

С трудом овладев собой, Зайцев сделал попытку подать команду, но получилось неясно и сдавленно.

В отсветах пожарища его лицо казалось высеченным из красноватого камня, и только блеск глаз и голос, более твердый, чем всегда, выдавали возбуждение.

«На помощь погибающим!» - решил он, и корабль властно рванулся вперед. «Немецкие лодки», - в следующую минуту подумал Зайцев и отдал команду готовиться к атаке. К нему приблизился Трофимов и вразумляюще сказал:

- Гидроакустик никаких лодок не обнаружил. Минное поле, товарищ командир. Мы на минном поле! Надо уходить и уводить транспорт. А то все пойдем ко дну,

Зайцев подумал: «Да, положение опасное».

Теперь он не сомневался: минное поле! Опасность грозит тральщику и транспорту с зимовщиками. Он перевел ручку телеграфа на «малый ход» и уже готов был принять нокое решение, но что-то его сдерживало.

Он вопросительно смотрел на Трофимова:

- А как же с людьми? Кто их будет спасать? Трофимов покрутил усы.

- Ну, мы придем туда только сыграть похоронную. А уцелевший транспорт? А боевое задание? Война - не время для сантиментов. Учтите, мины ничего не соображают, им все равно кого взрывать: нас, транспорт или Максимова.

Зайцев побоялся взять ответственность на себя. Как раз в тот момент, когда потребовалось действовать решительно, отбросив прочь всякие сомнения, он заколебался. Сощурившись, глядел вперед и думал о людях, которых постигло бедствие. По рассказам он знал, что человек, оказавшийся в этом студеном море, долго не продержится, окоченеет.

- Идите вниз, - строго сказал он Трофимову. - Прикажите боцману срочно приготовить к спуску на воду шлюпки с сигнальными фонарями, плашкоуты и пробковые матрасы. Одним словом, все спасательные средства на воду!

Трофимов замялся:

- Товарищ командир… А вдруг мы сами на мину нарвемся? Кто нас тогда выручит?

. Зайцев нахмурился:

- У них беда стряслась, а вы тут гнилую философию разводите! Действуйте, как я сказал.

Решительный тон Зайцева не допускал возражений. Помощник исчез и спустя короткое время снова появился на мостике.

- Товарищ командир! Спасательные средства к спуску готовы!

Зайцев повернул ручку машинного телеграфа на «самый малый» и приказал на ходу приступить к спуску спасательных средств. Снизу донесся грубый голос боцмана:

- Травить тали!

Шлюпки оторвались от корабля, прошуршали днищем по воде и замаячили среди густой темноты одинокими белыми огоньками.

А там вдали, едва держась над водой, задыхался в агонии транспорт. Шапки огня вырывались изнутри, над морем на несколько мгновений вспыхивало бурое зарево. Минуты жизни транспорта были сочтены, и, быть может, поэтому он вдруг разразился долгими тоскливыми гудками: у-у-у… Будто умирающий человек, в последний раз взывал о помощи.

Скоро все затихло, оранжевая полоса слилась с водой, и остался лишь глухой шум дизелей тральщика, плеск волн за бортом и чавканье транспорта, двигавшегося в отдалении без огней.

Зайцев подумал, что уцелевший тральщик, вероятно, сейчас стопорит ход, спускает шлюпки, спасает людей. Правильное ли решение принял он, Зайцев? Имел ли он право оставить потерпевших бедствие на минном поле? Но ведь даже корабельный устав обязывает командира действовать в таких случаях по своему усмотрению. Что пользы от того, что он пошел бы дальше, в самую гущу минного поля? Подорвался бы сам и погубил оставшийся транспорт с людьми. Только и всего! А сейчас приведет транспорт в ближайшую базу, и ему наверняка скажут спасибо. Тем более - Максимова больше нет, а никому другому не придет вздорная мысль пришить какое-нибудь обвинение.

- Шувалов! Передайте на уцелевший транспорт команду: поворот на обратный курс.

Шувалов даже покачнулся от неожиданности.

- А кто же будет спасать наших? Там же люди гибнут, товарищ командир!

- Выполняйте приказание!

Шувалов в сердцах схватился за ратьер и, нажимая на ручку, давал проблески, вызывал транспорт, идущий как ни в чем не бывало прежним курсом.

С транспорта долго не отвечали. Шувалов снова и снова нервно нажимал на ручку, прекрасно понимая, что время уходит.

Трофимов нервничал:

- Ну что там? Какого черта возитесь?

Шувалов ничего не ответил, только чаще заработал ратьером. Ему бы сейчас быть рядом с комдивом, он спас бы его непременно, вызволил бы! Злые, бессильные слезы застилали ему глаза.

Наконец на ходовом мостике транспорта замигали огоньки.

- Товарищ командир! Сигнал приняли, начинают поворот, - доложил Шувалов. Ему все еще виделось густое оранжевое пятно, вспыхнувшее и тут же погасшее в том месте, где шел тральщик Максимова, и слышались предсмертные гудки транспорта.

Зайцев подошел к рации и передал на уцелевший тральщик: «Ухожу вместе с транспортом. Спасайте людей». На радиограмму ответа не последовало.

Зайцев дышал на шею радиста и настойчиво требовал:

- Добивайтесь связи! Добивайтесь!

Вернувшись на мостик, он занял свое место и прислушался к разговору, происходившему между Шуваловым и его напарником:

- Вась, а Вась, что произошло-то, а?

- Сам небось видел.

- Видел, да не понял.

- Наши подорвались.

- Как это подорвались?

- На немецких минах, - терпеливо объяснял Шувалов. - В сорок первом на Балтике мы уходили из Таллина и точь-в-точь так же на минах подрывались.

- Вась, а Вась, им шлюпки пригодятся?

- Отстань!…

Зайцев продолжал мучительно думать: почему же не отвечают с тральщика? Рация не в порядке? Или они тоже погибли? Но ведь третьего взрыва не было. И опять его терзали сомнения: имел ли он право оставить /Максимова без помощи? Хотя, впрочем, откуда ему знать, что с ними случилось.

* * *

…Максимов стоял на ходовом мостике, воротник его реглана был поднят, подбородок он прятал в теплый вязаный шарф. Он чувствовал себя не совсем здоровым, болели голова и горло.

Он спустился в машинное отделение, постоял рядом с котельным машинистом, потом поднялся на палубу и освободил от шарфа подбородок, подставляя ветру горячее лицо.

Задул северо-восточный ветер. Максимов подумал, что, если усилится волнение, придется снизить ход. Подошел к переговорной трубе, хотел вызвать на мостик инженера-механика, посоветоваться с ним. И в этот момент Максимова отбросило в сторону. Он открыл глаза и увидел, что на корме полыхает огонь. Вскочив, он инстинктивно протянул руку к красной кнопке на пульте управления. Он нажимал на нее что было силы. Сигнала тревоги не последовало. Под руку попался рупор.

- Развернуть шланги! Крепить переборки! Кажется, его никто не услышал. Он посмотрел под ноги и отпрянул: корабль был расколот надвое, как грецкий орех. Максимов стоял на самом краю расщелины. Уткнувшись лбом в переборку, застыл Проскуров. Максимов кинулся к нему, рванул за плечо. Мертвое тело Проскурова качнулось и медленно сползло к ногам Максимова.

Корма, объятая огнем, уходила под воду. Пламя облизывало черные искореженные обломки железа.

Кто- то схватил Максимова за рукав:

- Товарищ комдив, тонем! Кто-то крикнул:

- Орлы, спасайся!

- Прощайте, братишки! - по-бабьи взвизгнул чей-то голос.

Кругом метались люди. Максимов бросился кому-то наперерез, сшибся с ним и, крепко ухватив его рукой за ворот полушубка, другую вскинув в воздух с выхваченным из кобуры наганом.

- Слушать мою команду!

Воля Максимова отрезвила людей, к ним возвращалась способность слушать приказ и действовать.

- Крапивников, Смеляков, шифры, коды! Вахтенный журнал сюда! Остальным готовиться отдать плотики!

Нос накренялся, приближаясь к водяной пропасти. Когда раненых подтащили к Максимову, а шифры, коды и журнал были у него в руках, он скомандовал:

- Отдать плотики! Спасаться всем!

Сам он, как и подобает командиру, покинул корабль последним.

С плотика увидели вспыхнувший вдалеке луч прожектора и обрадовались: их ищут товарищи. Но луч пошарил по воде и погас. Когда глаза снова привыкли к темноте, в поле зрения оставался только темный силуэт транспорта, уходившего на дно. Сперва он был виден весь, потом осталась только корма. С каждой минутой корабль оседал ниже и ниже, пока совсем не исчез.

6

Тральщик уходил все дальше от места катастрофы. В каком-то странном оцепенении Зайцев стоял на мостике. Не может быть, чтобы тут действовали немецкие подводные лодки. Правда, немцы применяют акустические торпеды. И все же трудно предположить, чтобы они так точно пришли на шум винтов и потопили корабль. Да и взрыв у торпеды совсем иной! Это был глухой взрыв мины. Их не раз приходилось слышать Зайцеву еще на учебном полигоне. К тому же в этом убежден и Трофимов. И Шувалов так объяснял своему напарнику. А уж Шувалов - ветеран войны, видал виды на Балтике.

А вдруг торпеды? Сейчас незачем забивать себе голову ненужными вопросами, и все-таки от этих мыслей никуда не денешься.

Разве не его прямой долг спасать утопающих?

Мишка Максимов! А вдруг он каким-то чудом уцелел и ждал его помощи!

Вдруг?

Зайцев приказал еще раз связаться с третьим тральщиком. Опять никто не ответил, и Зайцев еще больше встревожился. Все погибло. Как он, уцелевший, будет выглядеть перед командованием? Скажут: «Свою шкуру спас, а товарищей бросил?»

И уж совсем некстати на мостике появился инженер-механик Анисимов, одетый в неуклюжую меховую куртку.

- Товарищ командир! Может, все же вернемся к ним? Зайцев резко оборвал его:

- Решение принято. Выполняйте свои обязанности. Анисимову ничего другого не оставалось, как ответить:

«Есть» - и поспешить в машину.

Зайцев подошел к рации и приказал снова вызывать те катера сопровождения, что ушли в базу, и тот тральщик, который, возможно, уцелел на месте катастрофы. Радист усиленно работал ключом.

Зайцев нервничал, топтался на месте и поторапливал!

- Давай, давай быстрее!

- Не отвечают, товарищ командир…

- Попробуй на голос, - предложил Зайцев. От страха, что он вернется один, его трясло как в лихорадке.

Радист, переключив рычажок, проговорил в микрофон:

- Слушай меня, «Барс», я «Пантера»! Я «Пантера»!…

«Барс» упорно молчал, и тогда Зайцев не выдержал, выхватил микрофон из рук радиста и закричал:

- «Барс»… «Барс»… Говорит «Пантера», говорит «Пантера»… - И, выйдя из терпения, напряг голос до предела: - С вами говорит Зайцев. С вами говорит Зайцев! Слушайте меня! Перехожу на прием!

В ответ из эфира доносился лишь сухой треск.

«Значит, те далеко, а наш тральщик погиб». Зайцев зашел в штурманскую рубку, приказал свернуть с фарватера, миль на десять в сторону уклониться от рекомендованных курсов, а сам по телефону вызвал на ходовой мостик Трофимова.

- Павел Ефимович! Как ваше мнение, мы не допустили ошибки?

- Что вы, товарищ командир! Никак нет! Мы же были на минном поле.

- А что, если это были торпеды?

- Так я же вам докладывал: гидроакустик подводную лодку не обнаружил. А кроме того, по характеру взрывов и звуковым волнам можно определенно сказать, что там были мины. И только мины, - без колебаний повторил Трофимов.

Зайцеву полегчало.

- Донесите на базу о гибели на минах транспорта и тральщика. Это их район, и, вероятно, они закроют его для плавания.

Трофимов пошел составлять донесение, а Зайцев облокотился на ограждение мостика, прислушиваясь к чавканью транспорта там, позади, в густой темноте. Возможно, при первой же встрече с начальством гипотеза Зайцева о минах рухнет, подобно карточному домику. Но ведь именно он был на месте происшествия, а не начальство. Кто же сможет не посчитаться с его мнением?!

Размышления Зайцева прервал голос Трофимова, доложившего, что донесение передано командиру базы.

- Павел Ефимович! Как думаете, жив Максимов? - задумчиво спросил Зайцев.

- Вряд ли. Ведь мы сколько раз запрашивали, и ни* кто не отвечал. Там ни одной души не уцелело.

- Вы думаете?

- Уверен!

7

Часовая стрелка приближалась к полудню, а рассвет только-только начинал заниматься. Иней разрисовал узорами борта и надстройки. Темное море билось вокруг кораблей, приближавшихся к заданному району. Навстречу плыли большие и малые льдины. Они раскачивались на крутой волне. Струя воды, рассекаемая острым форштевнем, разбрасывала их и оставляла далеко в кильватере.

Зайцев поднял меховой воротник реглана. Вчерашнее происшествие и напряжение минувшей ночи не прошли бесследно: он чувствовал себя разбитым, уставшим. После мучительных ночных раздумий он окончательно поборол сомнения и пришел к выводу, что не так уж плохо все кончилось. Транспорт, уцелевший в этой катавасии, - его заслуга. Не просто было принять верное решение в совершенно неясной обстановке.

А вместе с тем вспоминалась встреча в Панамском канале, спор с улыбающимся американским капитаном, который при первой опасности бросил свой пароход посреди океана. Тогда Зайцев искренне осуждал его поступок. А сам? Растерялся? Или еще что? Но факт остается фактом: оставил гибнущие корабли и ушел. Щемящее чувство не оставляло его ни на минуту. Он поднял к глазам бинокль и осмотрел горизонт. Вокруг лишь хмурое море. Открыв дверь штурманской рубки, он спросил:

- Там есть маяк?

- Так точно! - отозвался штурман. - На левом мысу маяк со звуковой сигнализацией.

- Что же он не дает о себе знать?

- Минут через десять откроется, товарищ командир, - поспешил заверить штурман.

Зайцев взглянул на ручные часы.

- Добро. Проверим ваши расчеты.

Действительно, не прошло и десяти минут, как сигнальщик доложил, что маяк дает проблесковые сигналы. Вскоре и Зайцев увидел мигающие вдали огоньки, и на душе стало полегче.

Теперь как бы все ни повернулось, а боевая задача выполнена: один транспорт в целости и сохранности привели в базу. Не стыдно в глаза людям взглянуть.

Светлело. Все яснее выступала башня маяка, возвышавшегося над домами. Издалека берег казался крутым и обрывистым. Здесь уже была настоящая, суровая зима, ощущалось дыхание полюса.

Зайцев на минуту оторвался от бинокля и приказал сигнальщику запросить «добро» на вход в гавань.

Привычно защелкала заслонка ратьера, но там, на берегу, не спешили с ответом, сперва узнали, какова осадка транспорта, и только тогда разрешили ошвартоваться в гавани.

Вслед за транспортом тральщик прошел ворота бонов.

Зайцев с мостика поминутно отдавал команды и поглядывал на людей, стоящих на пирсе. Он был поглощен маневрами корабля. Ему хотелось показать высший класс швартовки. Так оно и получилось. Корабль с ходу совершил поворот, пристал к пирсу, и палубная команда без всякой суеты в несколько минут подала концы и спустила трап.

Зайцев дождался, пока транспорт стал на якорь, отдал распоряжения Трофимову, взял карту и отправился на доклад к командиру базы. Матрос-автоматчик, закутанный в тулуп, вытянулся у входа и пропустил Зайцева. «Вроде почетный караул выставили», - подумал Зайцев, и все дурные мысли, что вчера лезли в голову и не давали покоя, отошли на задний план. Тем более, по слухам, командир базы - старый, уважаемый моряк, участник знаменитого «Ледового похода» в 1918 году. Долгое время на Балтике линкором командовал.

В приемной никого не было. Зайцев снял реглан, повесил на пустующую вешалку. Взгляд его привлекла дверь, наглухо обшитая гранитолем. Постучал. В ответ донеслись какие-то слова: не то «да», не то «войдите». Зайцев переступил порог кабинета. Прямо перед ним за массивным письменным столом сидел контр-адмирал Назаров, пожилой, с широким лицом и гладко зачесанными седыми волосами.

Командир базы встал, протянул руку и снова сел в кресло. Взгляд его был таинственно-выжидающим. «Что бы это значило?» - тревожно подумал Зайцев и вспомнил, что он не представился по всем правилам, а старые моряки любят все эти церемонии. Вытянув руки по швам, он отчеканил:

- Капитан третьего ранга Зайцев прибыл по выполнении боевого задания.

- Вижу, что прибыл, - сухо, не поднимая головы, отозвался контр-адмирал и сразу перешел на подчеркнуто официальный тон: - Доложите, что случилось с вашим конвоем.

Зайцев почувствовал что-то недоброе, но решил держаться твердо и уверенно, ничем не выдавать волнения. Он развернул карту прокладки и еще не успел открыть рот, как контр-адмирал обратился к нему с неожиданным вопросом:

- Вахтенный журнал с вами?

- Никак нет!

- Напрасно не захватили. Я сейчас пошлю на корабль.

Контр- адмирал нажал кнопку. По звонку явился адъютант и получил приказание отправиться на корабль за вахтенным журналом.

- Пока можете докладывать!

«С чего же начать? - подумал Зайцев. Но чем больше ему хотелось казаться хладнокровным, тем яснее было заметно волнение. - С чего же начать? Вероятно, с общей обстановки!»

- Пятнадцатого октября в двадцать два часа отряд кораблей ОВРа под командованием капитана второго ранга Максимова вышел в море, имея задачу…

- Это все известно, когда вышли, кто командовал кораблями. Суть дела давайте. Что происходило, начиная с момента встречи с транспортами?

- Есть! - отчеканил Зайцев.

Он посмотрел на карту, остановил взгляд на цифре 346 - зловещем квадрате, обведенном красным карандашом, - и начал рассказывать о событиях, разыгравшихся в этом районе.

Время от времени он отрывал глаза от карты, бросал взгляд на контр-адмирала. Ему хотелось понять, что сейчас думает этот человек, убедительно ли звучат его слова или у командира базы по каким-то другим данным уже сложилось определенное мнение. Но командир молча слушал, следя за карандашом, скользившим по карте.

- Значит, вы считаете, что это были мины?

- Так точно! Это мнение не только мое. Спросите помощника Трофимова, штурмана, даже старшину сигнальщиков Шувалова. Он участник Таллинского похода. Все видел.

- Я не понимаю, на чем вы основываетесь? Личные впечатления? Очень слабый аргумент! - Контр-адмирал говорил так, как будто думал вслух. - Мы тут служим не первый день, район знаем как свои пять пальцев и можем точно сказать: за всю войну ни одной мины обнаружено не было. Какой смысл немцам минировать наш район? К тому же сколько мин могут выставить две-три подводные лодки или несколько самолетов? От силы три десятка! А что такое три десятка мин на такой огромный театр? Капля в море! Нет, все ваши предположения лишены оснований. Это была немецкая подводная лодка, давно путешествующая в наших краях. Вы разве не получали предупреждения?

- Так точно, получали.

- В таком случае почему же не приняли меры для поиска и уничтожения противника?

Контр- адмирал встал, подошел к Зайцеву вплотную и продолжал, глядя ему в глаза, повысив голос:

- Корабли гибнут, люди тонут, а вы вместо преследования и уничтожения подводной лодки пускаетесь наутек!

- Я не о себе думал. Я думал о полярниках на транспорте. Были бы лишние жертвы. Только и всего! - Выпалив это, Зайцев с обидой добавил: - Я оставил там все спасательные средства и сам многим рисковал, а вы меня в трусости обвиняете?!

- Трусость это или не трусость - выяснится позже, а пока есть указание свыше произвести расследование… Ваш помощник допущен к управлению кораблем?

- Допущен, - упавшим голосом произнес Зайцев.

- Передайте командование кораблем помощнику и возвращайтесь сюда. Вам будет приготовлена комната в штабе базы. Карту и вахтенный журнал я вручу прокурору.

Зайцеву стало понятно, что никакие слова больше не нужны. Он ничего не сможет ни доказать, ни кого бы то ни было убедить в том, что поступил правильно.

Получив разрешение, он вышел в приемную, схватил кожанку, набросил на плечи, толкнул ногой дверь и в следующую минуту оказался на улице. Шел по деревянным мосткам в гавань и повторял про себя: «трус», «прокурор», «расследование»… В сознании не укладывалось, что не к кому-то другому, а к нему, Зайцеву, обращены эти страшные слова. «Почему же я трус?… Разве я испугался, бежал, бросив конвой на произвол судьбы?» Сдаваться не хотелось. Еще неизвестно, как повел бы себя там этот плешивый обвинитель. Сам бы по-дурацки погиб и погубил оба транспорта. А потом подняли бы звон на собраниях и в газетах, что он до конца держал флаг и не пожелал оставить тонущий корабль. Герой из героев! Ни за понюх табаку пустил бы на дно сотни человеческих жизней. Сидеть в жарко натопленном кабинете за письменным столом, читать и подписывать шифровки - это не то что сутками болтаться в море. На плечах погоны с адмиральской звездой, а сам забыл запах порохового дыма! Подумаешь, в гражданскую воевал, два десятка выстрелов за всю войну сделал, да и то чужими руками. Спасал, видите ли, корабли от немцев, когда тех и в помине не было! Поплавал бы на современных кораблях, по двое-трое суток уклонялся бы от преследования немецких подводных лодок, тогда бы знал цену адскому труду пахарей моря!

Вместе с этими мыслями Зайцев укреплялся в своей правоте и чувствовал, как нарастает протест против несправедливых обвинений.

У трапа его встретил вахтенный и скомандовал:

- Смирно-о-о!

«Не знает, что я больше не командир и, возможно, даже не офицер, а черт знает кто», - подумал Зайцев.

Не остановившись и не обратив внимания на матросов, толпившихся на палубе и с любопытством рассматривавших транспорт, он быстрыми шагами прошел в каюту и вызвал к себе Трофимова. Тот сразу догадался, что случилось неладное.

- Принимайте корабль, Павел Ефимович, - упавшим голосом сказал Зайцев. - Так-то…

- Как так? - удивился Трофимов, и усы его вздрогнули.

- Дослужился. В трусости обвиняют! Сулят крупные неприятности.

- За что же, товарищ командир?

- Говорят, бросил конвой, удрал с поля боя. Все смертные грехи навешал на мою шею почтенный командир базы.

Трофимов развел руками:

- Какая же тут трусость, если мы транспорт привели? Вон он, полюбуйтесь, - Трофимов кивнул на темный силуэт судна, стоявшего на рейде.

- Это мы с вами так считаем, а у командира базы особое мнение.

- Неужели вы не могли доказать?… - начал было помощник, но Зайцев перебил его:

- Кому? Чем доказывать?

- Надо требовать расследования! - возмущался Трофимов.

- Будет расследование. А пока я отстранен. Приказано передать вам командование и возвращаться в штаб базы, там буду жить это время вроде как под арестом.

Зайцеву показалось, что глаза Трофимова радостно блеснули, но он тут же прогнал эту мысль. «Эдак я ко всем стану придираться…» Он порылся в кармане, достал ключ от сейфа, отерыл тяжелую дверцу и стал вынимать оттуда секретные документы.

Раздался стук в дверь, и в каюту вошел Шувалов. Он увидел командира и помощника, перебиравших бумаги, и понял, что явился не вовремя. Извинился, хотел было повернуть обратно, но Зайцев спросил:

- Что у вас?

- Да ничего особенного. На транспорт полярники в гссти приглашают, так вот я пришел попросить разрешения.

Зайцев кивнул на Трофимова:

- Вот командир, к нему обращайтесь. Шувалов повернулся к Трофимову:

- Разрешите, товарищ командир?

- Идите!

Шувалов скрылся за дверью.

Зайцев и Трофимов в расстроенных чувствах сидели рядом, просматривали и сортировали документы, потом начали составлять акт, и, когда акт был подписан, Зайцев открыл свой чемодан, побросал туда личные вещи, прихлопнул крышку и начал одеваться.

- У меня к вам одна и, кажется, последняя просьба, - сказал он Трофимову, - в Галиче живет моя мать. Вот адрес. - Он вырвал листок из блокнота. - Если со мной что случится, не откажите в любезности написать. Только, сами понимаете, как-нибудь поделикатнее…

- Ничего не случится, товарищ командир. На вашей стороне правда. Уверяю вас, все будет в порядке, - успокаивал Трофимов.

- Как знать? У нас если возьмутся за человека, то обязательно доконают… - сказал Зайцев, и вспомнилась ему инспекция и все, в чем обвинялся Максимов. Ясно, что это были мелкие, необоснованные придирки. Из мухи слона сделали. Вот и с ним теперь…

Зайцев поднял чемодан.

- Дайте я, товарищ командир!

Трофимов потянулся к ручке чемодана, но Зайцев отстранил его:

- Нет уж, вы командир корабля, вам не к лицу. А я подследственный, мне сам бог велел…

Трофимов вызвал матроса и вручил ему чемодан.

Подойдя к трапу и услышав команду «смирно!», Зайцев поднял руку к голове и замер, бело-голубое полотнище, сморщившееся и отяжелевшее от инея, безжизненно свисало с флагштока. «Будто траур по мне…»

* * *

Трофимов вернулся в каюту, открыл иллюминатор. Вихрем ворвалась струя морозного воздуха. Он сел в кресло, откинувшись на спинку и широко расставив ноги, задумался. Конечно, жаль человека. Дела у него плохи. Пока отстранен. Может случиться и похуже.

«Все дело в том, мины то были или торпеды, - думал он. - Сказал ему - мины, но ведь я не Илья Пророк, мог и ошибиться. Может быть, и впрямь торпеды? Ведь это не постоянно действующая коммуникация. В кои веки один раз пройдут корабли, и какой дурак будет специально для них ставить минное заграждение? Во всяком случае, с меня взятки гладки. На то и командир, чтобы иметь свое собственное мнение».

Трофимов постарался отогнать от себя неприятные мысли, переключился на другое: «Надо завтра с утра устроить большую приборку, привести корабль в полный порядок. Наверняка придет начальство, пусть видят: Зайцева нет, а служба идет. Под руководством помощника, который тоже не лыком шит! Был и опять может стать неплохим командиром. Кто может не согласиться? Максимов? Так его уже нет. Почил во бозе. Все само собой решилось. Только вот беда, Зайцева отстранили, потом на корабль комиссия явится. Что да как? Еще за чужие грехи придется расплачиваться…»

8

Зайцев вздрогнул, почувствовав чье-то прикосновение, открыл глаза и не сразу понял, где он и что с ним происходит. Увидел стены с обоями в лесных ромашках, обшарпанные столы, стулья, шкафы. От его легкого движения заскрипели пружины старого дивана. Маленький круглолицый мичман, адъютант командира базы, извиняющимся тоном объяснил:

- Простите, рано побеспокоил, товарищ капитан третьего ранга. Вас вызывает командир базы.

Протерев глаза, Зайцев глянул на часы: был третий час ночи.

- Совсем как в тюрьме, - сказал он со злостью. - Ночные побудки, допросы и прочее.

- Извините, - пробормотал мичман. - Там ваш корабль пришел.

- Какой корабль?

- Тральщик из вашего дивизиона. Будто бы комдива спасли.

Зайцев вскочил.

- Максимова?!

- Так точно!

- Подождите, я сейчас.

После ухода мичмана Зайцев стал поспешно одеваться, все валилось у него из рук. «Вот так номер, какой-то фатализм! Жив Максимов! Казалось, уже все. А тут на тебе, как с неба свалился! И, конечно, с претензиями на героизм и отвагу. Как же может быть иначе: руководил боем, был потоплен, плавал в ледовом море. Подобран без признаков жизни и снова в строю. Только с кем воевал, никому не известно. Никто противника не видел и не слышал. И все равно герой! Теперь они объединят свои усилия со старым хреном и наверняка меня доконают, Уж кто-кто, а Максимов постарается».

Зайцев вышел на улицу вместе с адъютантом командира базы. Было морозно, мела пурга, снег слепил глаза и забивался за воротник. Мичман, должно быть привычный к капризам погоды, уверенно шел впереди, держась за обледеневший канат, протянутый вдоль узенького помоста, а Зайцев то и дело оказывался по колено в снегу.

В приемной командира базы он долго отряхивался от снега, вытирал лицо, руки, причесывался. Наконец собрался с духом и постучал в дверь.

В кабинете было человек пять-шесть. Командир базы и другие офицеры сидели за столом. Максимов, с желтым, пергаментным лицом, стоял в углу. Голова его была перевязана бинтами.

Контр- адмирал поднял глаза и сказал:

- Товарищ Зайцев! Здесь находятся прокурор, начальник особого отдела и ваш комдив, к счастью спасенный тральщиком, которого вы бросили в море.

«Все ясно. Теперь мои дела - труба!» - с тоской подумал Зайцев.

- Мы совещались и пришли к окончательному выводу. Сомнительно, чтобы в нашем районе были мины. Там действовала немецкая подводная лодка. Ваш отряд не сумел своевременно обнаружить ее, и потому налицо тяжелые потери.

Зайцев опустил голову.

- Я не хочу сказать, что вы лично прохлопали противника, - продолжал контр-адмирал и с укоризной глянул на Максимова, неподвижно стоявшего у стены. - Мнение капитана второго ранга Максимова такое же, он тоже считает гибель кораблей делом рук немецких подводников.

«Пора вступать в бой, иначе они черт знает чего накрутят, и тогда труднее будет отбиваться».

- Лично я стою на прежней точке зрения, - сказал Зайцев. - Никто своими глазами не видел ни торпед, ни подводных лодок.

- А вы мины видели? - осведомился сидевший с края стола довольно пожилой моряк с узенькими серебряными погончиками на плечах.

«Прокурор базы», - определил Зайцев и поспешил ответить:

- Нет, не видел. Но так же, как и вы, волен строить предположения. Мог противник располагать данными о прохождении конвоя? Мог он к этому времени выставить минное поле на пути кораблей?

- Фантазировать можно сколько угодно, - контр-адмирал махнул рукой. - Но нельзя строить предположения на песке. Мы основываемся на реальных данных: немецкие подводные лодки неоднократно появлялись в этом районе. Даже в светлое время они всплывали. Посты наблюдения видели. Это факт, его трудно оспаривать. - И снова обратился к Максимову: - Как ваше мнение, товарищ капитан второго ранга?

- Я уверен, здесь не было мин, и исхожу совсем из других предположений, - устало проговорил Максимов. - Посудите сами: если бы немцы поставили мины, то на глубине не меньше четырех метров. А у тральщиков осадка - два метра. На двухметровой глубине мины сорвет штормом и понесет в море. А будь мины на глубине четырех метров, тогда транспорт подорвался бы, зато тральщик остался бы цел и невредим. Нет, конечно, это были акустические торпеды. Вина моя. Не атаковал лодку. Отсюда и все беды… - заключил Максимов и, обессилевший, сел на стул.

- О вас будет особый разговор, - сердито отозвался прокурор. - Сейчас мы разбираем действия командира корабля Зайцева.

Подполковник из особого отдела, все время что-то заносивший в блокнот, тоже не остался безучастным.

- Скажите, товарищ капитан третьего ранга, - обратился он, с любопытством разглядывая Зайцева, - правильно ли вы поступили, бросив на произвол судьбы своих товарищей?

- Другого выхода не было! Или всем остаться на минном поле, или спасать уцелевший транспорт с зимовщиками.

- А попробуйте на одну минуту представить себя на месте Максимова. Вы, Зайцев, тонете, просите о помощи, а ваши товарищи думают только о том, как бы спасти свою шкуру.

Да, могло так случиться. Нетрудно представить себя захлебывающимся в холодном соленом море. Барахтаться на волнах, когда судороги сводят все тело и не можешь даже крикнуть, потому что мороз перехватывает дыхание. А вдали маячит корабль. Но вместо того, чтобы идти на помощь, он показывает корму и скрывается на горизонте. Как бы он, Зайцев, отнесся к такому поступку своих товарищей? Простил их? Посчитал бы это в порядке вещей? Вероятно, при встрече руки бы не подал и до конца своих дней называл их предателями! Но ведь он так не поступил. Он действовал, сообразуясь с обстановкой. Не подвергать же смертельной опасности транспорт с сотнями людей. И, как было ни трудно, он спас их. Попробуйте доказать, что это не так!

- Товарищ капитан третьего ранга, - услышал он голос прокурора, - вам знаком корабельный устав, часть вторая?

- Так точно, знаком!

- Почему же вы действовали вопреки уставу? - В руках прокурора появился маленький томик с множеством закладок. - Статью двести одиннадцать помните?

- Нет, не помню, - вынужден был сознаться Зайцев, потому что он сейчас действительно ничего не помнил: как-то сразу все вылетело из головы.

- Очень жаль! - Прокурор, надев очки, медленно, с выражением прочитал: - «Корабли должны, не оставляя своих прямых задач по ведению боя, оказывать друг другу помощь». В чем могла заключаться помощь капитана третьего ранга Зайцева? В немедленной атаке лодки. Он этого не сделал, стало быть, не выполнил боевую задачу, поспешил уйти…

«Ну к чему все это представление? Хотят создать видимость объективного разбора, а на самом деле сговорились. От таких не жди пощады. Одна дорога - в трибунал… Не будь Максимова, легче было бы оправдаться, а тут он подлил масла в огонь. Не зря же говорят: если виновного нет, его назначают».

Разбирательство близилось к концу. Командир базы уже поднялся с кресла и дал понять, что пора завершать разговор. Строго взглянув на Зайцева, он спросил:

- Вы согласны, что допустили грубое нарушение корабельного устава?

«Ишь каким методом действуют! Толкают на признание. Им только скажи «да», и ты конченый человек. Ошиблись, голубчики, не на того напали».

Зайцев не спешил с ответом.

- Слушайте, не грех было бы посоветоваться с помощником, - отеческим тоном сказал контр-адмирал.

И Зайцев решил: «Нет, не все потеряно. Почему я должен отвечать, если такое решение было принято под нажимом Трофимова?»

Зайцев обрел больше уверенности, и даже голос его окреп.

- Советовался. Помощник и подсказал решение. Офицеры переглянулись.

- Странно. Трофимов утверждает, будто это - ваше единоличное решение.

- Никак нет. Его решение, - признался Зайцев, а самого передернуло: «Как же я мог довериться такому?…» Он вспомнил уговоры Трофимова и подумал тогда, что отвечать вдвоем - это не то что одному: половина вины снимается.

- Разрешите? - слабым голосом попросил Максимов. Зайцев встрепенулся: «Сейчас добьет!»

Максимов поправил бинты, сползающие на лоб.

- Я позволю высказать свое личное мнение. Ваше дело - посчитаться с ним или нет. Только мне кажется - нельзя капитана третьего ранга Зайцева обвинять в трусости. Он боевой офицер, недавно участвовал в проводке кораблей из Америки, и такого с ним не случалось. Быть может, если подходить формально, получается, что он виноват.

- Не формально, а по закону, - вставил прокурор.

- Ну что ж! - продолжал Максимов. - Закон тоже можно толковать по-разному. Я много думал, и для меня эта история предстает в несколько ином свете. Зайцев увидел гибель двух кораблей. Решил, что здесь минное поле, и вместо преследования немецких лодок, атаки их глубинными бомбами устремился на спасение транспорта. Стало быть, он неправильно оценил обстановку и потому принял неверное решение. Ошибка - всегда ошибка, а трусость - нечто другое.

Зайцев в упор смотрел на Максимова. Ему казалось, что все это происходит во сне. Он никак не думал, что найдется человек, способный хоть слово сказать в его защиту. И уж совсем не ожидал, что таким человеком окажется не кто иной, как Максимов. Все остальные офицеры тоже были в замешательстве, вопросительно смотрели на контр-адмирала Назарова. Он поднялся и поспешил внести ясность:

- Мы все обсудили, выслушали разные мнения. Доложим командующему флотом. Товарищи офицеры, можете быть свободны! И вы тоже, капитан третьего ранга, - добавил он, безразлично взглянув на Зайцева.

Прокурор, ни на кого не обращая внимания, собирал свои бумаги, уставы, наставления и длинными костлявыми руками складывал их в портфель. Все поднялись и один за другим вышли в приемную. Последним покинул кабинет Зайцев.

Командир базы задержал Максимова, должно быть собирался с ним поговорить отдельно. Раздался телефонный звонок. Назаров снял трубку, и лицо его приняло необыкновенно серьезное выражение.

- Да, сейчас буду! - бросил он, на ходу обращаясь к Максимову: - Меня вызывают к оперативному.

Вернулся он примерно через час и увидел: Максимов держится за виски.

- Что с вами?

- Голову разрывает на части.

- Я вызову сейчас начальника санслужбы. Назаров протянул руку к телефонной трубке. Максимов остановил его:

- Ничего, пройдет.

- Напрасно вы так думаете. Ранение в голову…

- Разрешите узнать, что у вас случилось, товарищ контр-адмирал? - стараясь бодриться, спросил Максимов.

- Наши предположения полностью подтвердились. Вот радио батареи мыса Желания. Немецкая подводная лодка всплыла и обстреливает мыс. К счастью, люди! живы-здоровы. Разнесло склад с продовольствием… Ответить не могут: нет снарядов… Командир батареи слезно просит выслать самолеты или корабли, найти и добить эту проклятую лодку и срочно забросить боеприпасы и продовольствие.

- Какая чертовщина! - с досадой произнес Максимов.

- А у меня пиковое положение, - командир базы развел руками. - В моем подчинении ни самолетов, ни кораблей… - И вдруг он сделал паузу. Максимов ощутил на себе его пристальный взгляд. - Слушайте, товарищ Максимов, а не можете ли вы что-нибудь предложить? - почти взмолился он.

- Я бы рад. Да ведь один тральщик поврежден, дизель сдвинулся с места, ремонт дней на пять-шесть, а там небось лед. Вот разве тральщик Зайцева.

- Зайцев отстранен от командования.

Максимов зажмурился то ли от этих слов, то ли от головной боли, помедлил и с трудом выдавил из себя:

- А может быть, не стоит этого делать? Назаров ухмыльнулся:

- Я слушал сегодня вашу речь и думал: человек родился адвокатом. Я понимаю вас, дорогой товарищ. Зайцев - ваш подчиненный, вы служили с ним до войны. Но разве можно в угоду старой дружбе приносить наши общие интересы?

- Вы ошибаетесь, товарищ контр-адмирал. Сильно ошибаетесь, - с горечью произнес Максимов. - Мы совсем не друзья. Больше того, мы чужие люди. Только хочется быть объективным. Наказать человека никогда не поздно. Придем в базу, доложим Военному совету. И там будет принято решение, а пока предлагаю вернуть его на корабль и поручить вот это самое задание.

Назаров несколько минут размышлял, откинулся на спинку кресла и курил, потом решительно поднялся и объявил:

- Ну что ж, быть по сему. Пошлем Зайцева. Пусть искупает свою вину. Но что с вами?

Максимов медленно оседал на пол. Контр-адмирал кинулся к телефону.

9

Зайцев появился неожиданно. Было это после отбоя, когда корабль, пирс и все окружающие постройки утонули в темноте, сквозь которую мерцал, раскачиваясь на гафеле, один-единственный синий огонек. Матрос, стоявший у трапа, кутался в густую овчину полушубка.

Зайцев вырвался из мрака и оказался возле самого трапа. Матрос увидел неясную фигуру в снегу и хотел было крикнуть: «Стой, кто идет?» Но не успел и рта раскрыть, как услышал знакомый голос;

- Смотри, как бы тебя не замело! Матрос пробормотал сквозь зубы:

- Не заметет. Привычны.

Зайцев шагал по палубе с чемоданом. На пути перед ним выросла фигура Трофимова.

- Здравия желаю, товарищ командир!

- Здравствуйте! - Зайцев, не останавливаясь, пошел дальше. Трофимов едва поспевал за ним.

У самой двери в каюту Трофимов смущенно спросил!

- Как у вас там, товарищ командир? Обошлось?

- Обошлось! - бросил Зайцев и перед самым носом Трофимова бесцеремонно захлопнул дверь.

В каюте Зайцев поставил чемодан, снял пальто и подошел к зеркалу. На нем тонким слоем лежала пыль, мыль была и на столе, я на чернильном приборе.

«Хозяин жив, а в доме мертвечиной пахнет, - подумал он. - Ушел на два дня, и уже забыли. Каюту не убирают, решили: конченый человек. Все в жизни так: пока ты на глазах прыгаешь и все у тебя в порядке, тебе и почести, и внимание, А случись беда, все разбегутся».

Он медленно снял галстук, разделся, а мысль, как ниточка, тянулась и тянулась в одном направлении: «Каждый, попав в мое положение, бывает одинок. Жизнь устроена так, что никто за тебя не заступится. Каждый боится пострадать, бежит, как от огня, делает вид: моя хата с краю, ничего не знаю. Это только слова, что все люди должны друг другу. Слова подлые и лицемерные. Никто себя не считает в долгу перед другими людьми, и никто друг друга не выручает. Еще отец говорил: «В мире действуют суровые законы…» А что такое Максимов? Не волк ли, прикинувшийся овечкой? Видите ли, ей защищает меня. Разыграл из себя благородного рыцаря. Надо быть круглым дураком, чтобы не понять его тактический маневр: вызволить из одной беды и послать на другую».

Заложив руки в карманы, Зайцев ходил и ходил по каюте, мысленно рисуя в своем воображении дальний опасный поход, выпавший на его долю, и он уже видел глазок перископа, который, вероятно, будет преследовать его на, всем пути. Раньше, бывало, заметил следы торпеды - уклонился и пошел в атаку глубинными бомбами. Потопишь или нет - другой вопрос, а страху на них нагонишь. Теперь акустическая торпеда! От нее никуда не денешься. Даже в темноте придет на шум винтов, и, как бы ты искусно ни маневрировал, все равно конец. Он сел в кресло, пальцы нервно сжали карандаш, отбивая дробь по столу. Зайцев не понимал, что с ним происходит.

Расшнуровав ботинки и сняв брюки, он вытянулся на койке. Он напрягал весь свой разум, чтобы ответить себе на вопрос: почему так поступил Максимов? Конечно, не из благих побуждений, а по старой злобе. Неприятно было ворошить прошлое, вспоминать инспекцию, разговоры с Трофимовым и прочее. А вместе с тем оттуда все тянется. «Что я, собственно, сделал ему плохого? Выводы инспекции! Так и без меня бы их написали.

Эх, напрасно пошел к нему служить! Бежать бы как черту от ладана. А теперь весь в его власти, что захочет, то и сделает… Большей кары, пожалуй, и не придумаешь, чем этот поход. Наверное, решил, что не вернусь. Ну, это мы еще посмотрим».

И опять Зайцев подумал о том вечере, когда случилась катастрофа и погибли корабли, а он принял решение свернуть с курса и идти в ближайшую базу. Кого в этом винить? Трофимова? Он подсказал. И тоже, возможно, не без задней мысли. У командира всегда должно быть свое мнение, своя твердая позиция. Если ты рохля, другим в рот смотришь и ждешь подсказки - грош тебе цена! Ты не заслуживаешь уважения. Тебе нельзя доверять корабль и человеческие жизни, потому что в минуту, когда нужно будет принять решение, ты засомневаешься в самом себе и погубишь задуманное дело. Только теперь нелегкой ценой приходил Зайцев к пониманию этой, быть может и несложной, житейской истины.

Из головы не выходила мысль: зачем Трофимов подсказал решение уйти - по незнанию обстановки или со злым умыслом?

* * *

Утро не принесло Зайцеву облегчения.

В каюту явился инженер-механик, протянул руку и со свойственной ему доброжелательностью поздравил командира с возвращением.

- Спасибо, - глухо отозвался Зайцев, подумав: «Нужны мне твои поздравления, как бабочке зонтик!»

- Неприятности. Оно и понятно. - Анисимов развел руками. - Ведь мы могли атаковать их глубинными бомбами, если не потопить, то как следует шугануть немцев, а тем временем оказать помощь нашим товарищам.

- Кто же знал, что там была лодка? Ведь не я один. Трофимов тоже принял их за мины.

- Ну что Трофимов! Ему не отвечать. Он скользкий, как налим. Сегодня скажет одно, завтра другое.

Зайцев пристально посмотрел в глаза Анисимову и подумал: пожалуй, правда…

Анисимов осведомился насчет здоровья комдива.

- Как будто ранен в голову. В госпиталь положили. Анисимов с сожалением покачал головой:

- Теперь какие планы, товарищ командир?

- Задание есть. Пойдем к мысу Желания. Там немецкая лодка орудует, обстреляла и сожгла продовольственный склад. Мы должны доставить продовольствие и боеприпасы…

- Ледокол дадут? Или как?

- Какой ледокол?! Откуда он возьмется? У базы плавсредства - катера да баркасы. А вы ледокол захотели! Сами будем пробиваться.

- Как можно самим, ведь там плавучие льды!

- И все же будем пробиваться.

Анисимов знал, как трудно и опасно плавать в эту пору на Крайнем Севере. Чем ближе к полюсу, тем больше туманов, толще и плотнее льды. Однако нельзя было не понять Зайцева: у него нет выбора, он не может возражать, в его положении человек хоть в пасть льву полезет.

Анисимов попросил разрешения выйти и направился к двери. Зайцев тоже вышел на палубу. Их сразу окружили матросы, послышались вопросы, и все об одном и том же: что с комдивом? Зайцев нехотя отвечал и негодуя думал: «Будь я на месте Максимова, им было бы наплевать, жив я или богу душу отдал».

Шувалов стоял в стороне, стараясь не попадаться Зайцеву на глаза. И все же Зайцев заметил его хмурое лицо, насупленные брови и спросил:

- Ну как, Шувалов, были в гостях у полярников?

- Был, - холодно ответил старшина и тут же добавил: - Товарищ командир, разрешите проведать комдива!

- Проведать комдива? - удивленно повторил Зайцев и не смекнул сразу, что ответить, а тем временем матросы загудели:

- Разрешите, товарищ командир.

Зайцев понял: откажешь - значит навлечешь недовольство команды. Сейчас это ни к чему.

- Ну что ж, пока будем Грузиться, сбегайте. Госпиталь недалеко от штаба базы. - Он махнул рукой в сторону.

Шувалов очутился возле барака, сколоченного из теса. Автоматчик, дежуривший у входа, подозрительно осмотрел его с головы до ног. Если бы не звездочка на шапке-ушанке, то его, в куртке на меху, стеганых ватных брюках и валенках, вполне можно было бы принять за колхозного тракториста.

- Чего тебе? - сурово спросил часовой.

- Командир корабля послал проведать нашего комдива.

Часовой нажал кнопку звонка. Явился дежурный врач, проверил документы Шувалова и сказал, что капитан второго ранга Максимов в тяжелом состоянии. С ним нельзя разговаривать. У него опасное ранение в голову.

- Я знаю. Мне только на минутку, - умоляющим голосом проговорил Шувалов. - Мы в море уходим и, может, никогда больше не свидимся… Он мне как отец родной…

- Хорошо, подождите. Я доложу начальнику госпиталя.

Пять минут ожидания показались Шувалову слишком долгими. Военврач вернул документы и повел его подлинному коридору с многочисленными дверями, на которых висели таблички: «Палата», «Операционная», «Перевязочная», «Изолятор».

У двери с надписью «Изолятор» они остановились, и военврач, протягивая Шувалову халат, строго предупредил:

- Никаких разговоров. Три минуты побудете - и все! Шувалов надел халат, взялся за ручку, приоткрыл дверь и, осторожно ступая на носки, вошел в палату.

На койке у стены лежал комдив. Голова была забинтована, бледные губы плотно сомкнуты, глаза закрыты. Если бы от тяжелого дыхания не поднималась и не оседала простыня, прикрывавшая грудь, его можно было бы принять за мертвеца. Было совсем тихо, и поэтому казалось, что дыхание угасает и только сердце не хочет сдаваться.

Шувалов расстроился. Он сидел, сгорбившись, со скорбным выражением лица, думая только о том, что человек, который лежит перед ним, может уйти навсегда, а мог еще долго жить, радоваться, воевать и вместе со всеми увидеть победу.

Неожиданно не только для военврача, стоявшего за спиной, но и для себя самого Шувалов всхлипнул. Военврач тронул его за плечо, напомнив, что пора уходить. Шувалов ладонью вытер глаза и, оглядываясь на неподвижного комдива, медленно двинулся к выходу.

Он долго стоял у поседевшего от мороза борта корабля и не сразу заметил подошедшего к нему Зайцева. А заметив, поднял руку к козырьку и доложил:

- Командир отделения сигнальщиков из госпиталя прибыл.

Зайцев спросил:

- Ну что там?

- Еле дышит. Завтра будут делать операцию.

- Вы с ним разговаривали?

- А с кем говорить, - раздраженно сказал Шувалов, - если на койке лежит почти мертвый человек!

Зайцев опустил голову и пошел прочь.

10

Корабль снимался с якоря в десять ноль-ноль. В этих краях еще только занимался рассвет, небо светлело, а вода казалась черной, как смола. К счастью, стих бушевавший всю неделю колючий северный ветер, и островная земля, покрывшаяся глубоким снегом, лежала в полном покое.

Зайцев находился на мостике. Удаляется, остается позади бухта: где-то там кабинет командира базы и люди, собиравшиеся вынести ему свой суровый приговор. И где-то лежит без сознания, быть может в эти минуты уходит из жизни, Максимов.

Зайцев на минуту вспыхнул гневом. Спасибо ему, придумал устроить боевой экзамен! Впрочем, лежачего не бьют…

Накануне вечером, когда Зайцев явился к командиру базы осведомиться насчет обстановки и получить последние указания, контр-адмирал Назаров сообщил все данные о противнике, прощаясь, сказал подчеркнуто строго:

- Я посчитался с мнением комдива Максимова, и, надеюсь, вы оправдаете наши надежды. Однако помните; только победителей не судят.

«Только победителей» - так сказано не зря. Значит, посмотрят, на что способен. Эх, уцелел бы тральщик Максимова или будь на ходу другой корабль, тогда пошли бы на пару! В случае встречи с лодками дали бы несколько залпов из бомбометов, накрыли большую площадь, и будьте здоровы навсегда, господа гитлеровцы, а встретиться с ними одному не очень-то сладко. Тем более - поговаривают, будто у них новая тактика: «волчьими стаями» нападают…

Да, не повезло. Максимов не дурак, с благородным видом подставил под удар. Хорошо понимал: оттуда не возвращаются. А командир базы ухватился. Ему важно доложить выше: дескать, меры приняты, послана помощь к мысу Желания. А что погибнет Зайцев или кто-то другой, ему плевать! На то и война…

Издалека катились пенистые валы, тральщик прыгал с волны на волну, раскачивался, как скорлупка: то зарывался носом, то снова взмывал на высокий гребень, Зайцев опасливо глядел с мостика на ящики со снарядами и продуктами, укрытые брезентом, принайтованные жесткими тросами, словно приросшие к палубе, И мысли обратились к тому, что ждет впереди.

- Самолеты противника! - прорезал морозный воздух голос Шувалова.

Зайцев поднял голову, окинул глазами небо, обложенное тучами, и не мог понять, что за самолета почудились Шувалову, где они. Хотел было спросить, на действительно услышал далекий гул и бросился к локатору. На экране проплывала черточка: видимо, немецкий самолет-разведчик совершал далекий рейд.

- Боевая тревога! - скомандовал Зайцев и тут все услышал пронзительные звонки колоколов громкого боя и топот матросов, разбегавшихся по боевым постам.

Корабль ощерился стволами зенитных автоматов.

Самолет прошел стороной на большой высоте, на обнаружив корабля, и вскоре растаяли глухие звуки мотора. Зайцев отметил про себя: «Молодчина Шувалов».

- Старшина сигнальщиков, благодарю за бдительность! - громко, так, чтобы все услышали, прокричал командир.

Шувалов ответил глухим, простуженным голосом:

- Служу Советскому Союзу!

Немного погодя он подошел к Зайцеву и спросил:

- Товарищ командир! Мы не можем запросить базу насчет здоровья нашего комдива?

- Не можем. В походе нельзя передавать ничего, кроме боевых донесений.

- Жаль, - огорчился Шувалов и отошел в сторону. Зайцев опять подумал о том, за что же так почитают

Максимова матросы, старшины, офицеры. Тот же Шувалов готов глаза выцарапать всякому, кто осмелится сказать о комдиве плохое слово.

Отвлекшись от этих мыслей, Зайцев приказал помощнику:

- О самолете сообщите командиру базы.

* * *

Прошла долгая, тягучая ночь. Темнота нехотя отступала, поредевший туман клочьями проплывал низко над водой. Вдали прорезалась тонкая алая полоска. Она все расширялась и наконец сверкнула пламенем на далеком горизонте. И сразу все преобразилось: скучающие серые льдины, нехотя обтекавшие корабль, рассыпали мириады искр, от которых слепило глаза. Ветер стих, облака порозовели и словно застыли над корабельными мачтами. Рядом с Зайцевым стоял матрос Голубков, напарник Шувалова. Взгляд его привлекла какая-то странная белая полоса прямо по курсу корабля. Зайцев вызвал штурмана и спросил:

- Как вы думаете, что там такое?

- Так это же мыс Желания!

- Ах да-да…

Так вот он, желанный мыс, к которому с трудом и опасностью всю ночь пробивались моряки, рискуя оказаться в ледовом плену или получить в борт торпеду. При виде белой полосы, растекавшейся по горизонту, ярко освещенной прорвавшимися из-за туч солнечными лучами, Зайцев повеселел, бодро крикнул в переговорную трубу:

- Анисимов! Открылся мыс Желания!

- Поздравляю, - глухо донеслось в ответ.

Зайцев настроил бинокль на резкость, сейчас ему виделась не только белая полоса земли, но, казалось, и люди, томящиеся там в ожидании помощи.

- Мыс Желания! Мыс Желания! - слышались оживленные голоса матросов внизу на палубе.

Зайцев оглянулся. Уже сменилась вахта. Рядом с ним оказался Шувалов, простывший и больной, в зеленой канадке на меху.

Протянув руку вперед, Зайцев объяснил:

- Вот там белая каемка… Видите? Мыс Желания!

- Вижу, вижу! - обрадовался Шувалов и впился глазами вдаль.

Старшина- гидроакустик много часов сидел перед прибором с круглым циферблатом и стрелками.

Хорошо знакомый шум моря, шорох льдин и привычная работа корабельных винтов укачивали, а он старался не поддаваться, непрерывно вращал штурвал компенсатора, следил за стрелками, двигавшимися по кругу. И хотя наушники крепко, до боли стягивали голову, он боялся их снять даже на одну секунду.

Как будто все было спокойно. Далекий гул то стихал, то снова усиливался.

Но вдруг в симфонию обычных звуков ворвалось глухое воркованье винтов. Старшина вздрогнул от неожиданности. Не ошибся ли? Напрягся до предела. Звуки нарастали. Он взглянул на циферблат с застывшими стрелками и что есть силы прокричал на мостик:

- Справа девяносто шум винтов подводной лодки!

Зайцев похолодел. Он знал, что рано или поздно лодка появится, но встретиться с нею здесь, во льдах, где нет возможности маневрировать, было неприятно. Враг оказывался в лучшем положении. И Зайцев понял, что наступила пора решительных действий.

Корабль, послушный его воле, расталкивал плавучие льды, ложился на новый курс.

Теперь не до мыса Желания. Все было забыто, кроме лодки, прокрадывающейся где-то в пучине.

Командир, сигнальщики и все находившиеся на палубе поглядывали в сторону акустической рубки, ожидая новых донесений. И молча смотрели на море, боясь проронить лишнее слово, как будто там, на глубине, могли услышать их голоса! Шувалов с беспокойством думал о том, что теперь будет тяжким грехом упустить случай и не расправиться с немцами, потопившими его друзей.

Корабль входил в большое разводье, похожее на озеро, не совсем спокойное, усеянное бесконечным потоком темных барашков, катившихся к самому горизонту.

Такие разводья всегда вызывали у Шувалова необъяснимое чувство настороженности, и сейчас он точно врос в палубу, осматривался по сторонам, старался не слушать, о чем говорят на ходовом мостике, чтобы не рассеивать внимание. Среди барашков, бежавших от корабля, показался пенистый желобок. Сознание обожгла мысль: «Торпеда!»

- Справа по курсу сорок пять торпеда! - крикнул Шувалов, не отрываясь от желоба, пока еще далекого, но с каждой секундой приближавшегося к кораблю.

Вмиг оборвались разговоры на ходовом мостике. Оттуда доносился только голос командира:

- Право руля! Так держать!

Корабль на полном ходу совершил поворот, корпус тральщика застонал от напряжения, точно живое существо, выбивающееся из сил.

На лице Зайцева собрались суровые складки.

- Акустик, слушать внимательно! - передал он в рубку и, получив очередной пеленг, скомандовал поворот. Радио понесло во все уголки корабля его громкий властный голос:

- Атака подводной лодки. Бомбы товсь! Корабль выходил на боевой курс.

Зайцев в последний раз бросил взгляд на таблицу расчетов и нажал кнопку. Грохот выстрелов носового реактивного бомбомета огласил море, и в следующий миг, как эхо, донеслись из глубины глухие взрывы и над водой отвесно взметнулись всплески.

Корабль шел по следу взорвавшихся бомб. Зайцев смотрел на темную поверхность моря, думая, что в случае незначительных повреждений лодка должна всплыть и тогда можно ее протаранить и добить окончательно. Он повторил залп. Но проходили минуты, а по воде катились темные барашки. Надежды оказались напрасными.

Неужели промазали? Кажется, все было как надо. Вовремя обнаружили лодку, вовремя уклонились от торпеды (молодчина Анисимов, дал полную нагрузку механизмам, обеспечил маневрирование), точно по пеленгу вышли на боевой курс. А попали ли - кто знает. Лодка молчит, не слышно ее моторов. Но это еще ровно ничего не значит. Она могла уйти крейсерским ходом, а потом выключить моторы, притаиться и ждать удобного случая для новой атаки.

Надо идти дальше, продолжать поиск.

Внезапно Шувалов заметил вдали что-то странное; если перископ лодки, он должен прочертить след. А тут никаких следов, просто болтаются на воде какие-то деревяшки, перекатываются с волны на волну.

Он доложил, и командир тоже увидел эти странные обломки. Обычно моряки не обращают на них внимания. Известное дело: выбросят за борт ящик, разобьет его волной, вот и плывут щепки. Но сейчас Зайцев подумал: в этом районе почти нет судоходства. Откуда здесь взяться щепкам?

Зайцев распорядился на несколько минут застопорить ход. Трофимов по его приказанию сбежал вниз к морякам боцманской команды, которые баграми поднимали на борт ровные, аккуратно отшлифованные бруски с надписями на немецком языке. Не разобрав, что там написано, Трофимов с победоносным видом явился на ходовой мостик.

- Немцам крышка! Угробили гадов! Вот доказательства, товарищ командир, - сказал он, протягивая деревянные бруски.

Зайцев с любопытством рассматривал их, читая надписи «Сделано в Германии», у него был такой вид, как будто он только что разгадал какую-то тайну.

На мостик поднялся инженер-механик Аниснмов.

- Потопили! Определенно потопили! - радовался Трофимов, чувствуя, что именно в эти минуты наступит перелом в его напряженных отношениях с командиром. - Разрешите доложить на базу?

- Никаких докладов, - резко перебил его Зайцев. - Разве трудно выбросить из лодки аварийные бруски? Пусть думают русские дурачки, будто добились своего. Такие случаи бывали, - Зайцев перевел ручку машинного телеграфа на «средний ход» и тут же крикнул сигнальщикам: - Внимательно наблюдать! Быстро докладывать!

Спускаясь по трапу вместе с Акисимовым, Трофимов возмущался:

- Вожжа под хвост попала. Факт налицо! Где бы доложить, людей порадовать, так нет, волынку затевает.

В напряженном поиске и предчувствии каких-то новых событий прошла ночь, и занялось хмурое утро.

Корабль опять вошел в ледяное крошево. Льдины теснились у бортов и оставались в буруне широкой кильватерной струи.

Зайцев не отлучался с ходового мостика. С каждым новым поворотом винта корабль подстерегала опасность.

Впереди белела широкая полоса льда, и, глядя на нее, Зайцев думал, что оттуда можно начинать нелегкий рейд к мысу Желания.

Загремела медь, и из акустической рубки послышалось взволнованное донесение:

- Слева шестьдесят пять шумы подводной лодки противника!

Первой реакцией Зайцева было изменить курс. Жаль, нет рядом Трофимова, сказал бы он ему пару теплых слов на соленом морском жаргоне: «Полюбуйся, вон она, потопленная!»

Зайцев принимал донесения акустика и чуть приглушенным голосом отдавал команды: «Право руля!», «Лево руля!», «Так держать!» А в это время повсюду на боевых постах в нетерпеливом ожидании стояли люди, готовые привести в действие всю огневую мощь.

Команды не поступало, и они волновались, нетерпеливо, с возмущением поглядывая на мостик. Бездействие выводило людей из терпения. Взвинченный, Трофимов прибежал на мостик.

- Что же вы не атакуете, товарищ командир?!

Зайцев на миг повернулся к нему с перекошенным от злости лицом.

- Уйдите прочь! - И кое-что добавил на соленом морском языке…

- Торпеда! - донесся голос Шувалова.

На воде обозначился узенький желобок, все заволновались.

- Атаковать! - не выдержав, крикнул Трофимов.

- Молчите! - одернул его Зайцев, не отрывая взгляда от торпеды, мчавшейся вперед к ледяной кромке. Она прочертила длинный след и с полного хода врезалась в лед. Грохнул взрыв. Поднялась масса битого льда, повисла на секунду и рухнула обратно в воду.

И тут произошло самое удивительное. Зайцев перевел ручку машинного телеграфа на «стоп» и, наклонившись к переговорной трубе, приказал:

- Выключить дизеля!

Трофимов, ошеломленный таким поворотом, с трудом сдержался, чтобы не закричать: «Сумасшедший! Упустил такую возможность! Следующая торпеда - в борт! И все. Треску кормить будем».

А Зайцев был поглощен своими мыслями; каждый мускул его тела был в напряжении.

- Смотреть внимательно! - несколько раз негромко повторил он.

На корабле возникло полное замешательство. Люди не понимали, что происходит. Установилась тишина. Только тикали часы в рубке и слышалось легкое жужжание гирокомпаса.

…Шувалов первым обнаружил вдали подозрительное бурление, и едва успел доложить, как начала всплывать немецкая подводная лодка. Показался перископ, за ней обнажилась рубка. Еще никогда во время учений и практических стрельб Зайцев не командовал так проворно: приборы управления стрельбой едва успевали фиксировать его приказания.

Среди ледяной пустыни просвистели снаряды. Зайцев впился глазами в окуляры бинокля.

- Ах ты черт! - процедил он с досадой, видя, что первые снаряды взорвались с недолетом.

Тут же он дал необходимую поправку. Другие снаряды упали ближе к цели и наконец взяли ее в «вилку». И в тот последний момент, когда лодка собиралась уйти под воду, она была накрыта прямым попаданием. Над морем взвилась шапка оранжевого пламени, прокатился долгий грохот.

- Дробь! - прокричал Зайцев. - Орудия на ноль!

Что могла значить в масштабе войны одна немецкая подводная лодка? Но здесь, в самой далекой точке советской обороны, она успела натворить много бед. И еще неизвестно, каким сюрпризом могло завершиться ее путешествие на Крайний Север.

- У вас есть связь с базой? - спросил Зайцев, тронув за плечо радиста, как всегда согнувшегося в три погибели над своей станцией.

Радист поднял голову и улыбнулся:

- Если нет, то будет.

Зайцев задержал руку на его плече, составляя в уме текст донесения.

11

Моряки, сменившись с вахты, потянулись на ходовой мостик. Каждому не терпелось увидеть командира, и, казалось, каждый хотел сказать: «А все-таки мы ее нашли и добили!»

- Жаль, комдив не знает. Порадовался бы за нас, - сказал Шувалов.

Зайцев ничего не ответил, подумав: да, он убедился бы, что Зайцев умеет не только носить синий плащ и высокую фуражку в целлофановом чехле, он может кое-что прибавить к боевой славе дивизиона тральщиков.

Теперь он думал о том, что будет, когда корабль подойдет к кромке неподвижных льдов и оттуда придется несколько миль волоком тащить сани с боеприпасами и продуктами к мысу Желания.

Паломничество на ходовой мостик завершилось появлением Трофимова. «Когда он успел прифрантиться?» - неприязненно подумал Зайцев, почувствовав запах одеколона.

Трофимов протянул руку:

- Поздравляю, товарищ командир.

- Поздравляю и вас, - миролюбиво отозвался Зайцев.

- Все-таки наша взяла, - Трофимов захлебывался от переполнявших его чувств. - Здорово вы их обманули! Мы ждем, вот-вот начнется атака, а вы чего-то медлите. Думаем, что же командир шляпит? А он, оказывается, вон на какую хитрость пошел. Торпеда взорвала лед, и он решил сыграть в мертвого. Пусть думают, что мы уже на морском дне рыбешек кормим. Милости просим, господа фашисты, всплывайте. Тут им и крышка! Интересный тактический прием вы нашли! Такого нет ни в одном учебнике.

- На то и война, чтобы не повторять пройденное, - сухо проговорил Зайцев. - Давайте лучше смотреть вперед. Вон там, видите, кромка льда? Мы подойдем к ней, а дальше - ни тпру ни ну… До мыса добраться необходимо, и ничего другого не остается, как послать туда наших людей.

- А продукты, боеприпасы как же? - с деловой озабоченностью спросил Трофимов. - На спине, что ли, потащат? Главное - груз.

- Согласен. Продукты и боеприпасы - главное. Не на спине их потащат, а на санях. Сани лежат в трюме у инженера-механика. Только кого поставить во главе отряда - для меня все еще не ясно.

Трофимов задумался. Неужели Зайцев его пошлет? Ясно представился далекий путь по льду, через торосы, разводья. Достаточно одного неосторожного шага - и прощай, жизнь! Но он тут же успокоил себя: лед крепкий, вперед стоит выслать разведку, в случае чего, она даст знак опасности. Зато какая слава ожидает того, кто доберется во главе отряда к мысу Желания! Трофимов перебрал в памяти офицеров, старшин. Теперь уже в нем заговорило самолюбие и даже появился азарт: «Дело стоящее! Эх, была не была, пойду во главе отряда!»

Через несколько часов корабль, обросший льдом, стоял, врезавшись форштевнем в толстый припай, а впереди очень далеко угадывался мыс.

Офицеры и старшины корабля собрались в кают-компании, чтобы обсудить вопрос, как доставить на мыс продовольствие, медикаменты, а на обратном пути захватить на корабль тяжелобольных.

Трофимов сидел поодаль от командира. Когда Зайцев предложил послать к мысу Желания санный поезд во главе с опытным офицером, Трофимов оживился:

- Дельная мысль. Только надо учесть опасность и назначить разведку. Иначе не заметишь полыньи и влипнешь в нее вместе с санями.

Зайцев и сам думал об этом, но сейчас его занимала другая мысль: кто из офицеров возглавит поход? Ну кто же? Трофимов? Конечно, Трофимов! После Зайцева он старший на корабле. Когда нужно, сумеет скомандовать, подчинить своей воле… Да, Трофимов пойдет старшим! Он встретился взглядом с Трофимовым и невольно подумал, что именно этот человек внушил ему мысль о минном поле, а потом трусливо умыл руки.

- Возглавлять походную колонну… - Зайцев опять посмотрел на Трофимова, замершего в ожидании, уверенного, что сейчас назовут его имя. В глаза бросились его лихо закрученные, вздрагивающие усы. «Таракан, - подумал Зайцев, - гнусный таракан!» - Возглавлять колонну будет инженер-механик Анисимов, - твердо отчеканил он и сел в кресло.

Трофимов сразу потускнел, сконфузился.

- Позвольте и мне, товарищ командир! - неожиданно попросил Шувалов и встал.

Зайцев посмотрел на него так, будто видел впервые.

- Вы же нездоровы?!

- Насчет моего здоровья не беспокойтесь. Вчера было плохо, сегодня нормально, завтра будет хорошо.

Зайцев взглядом спросил совета у Анисимова, тот согласно кивнул:

- Добро! Собирайтесь и вы!

Моряки расходились. Только Трофимов сидел, нервно пожимая плечами, словно воротничок давил ему шею, сидел и чего-то ждал.

- С вами можно поговорить?

Зайцев понимал: сейчас ему предстоит нелегкое объяснение.

- Слушаю вас.

- Товарищ командир! Вы меня обидели… Нет, не то слово… Плюнули в лицо перед всем честным народом.

- Я вас не понимаю.

- Почему Анисимов, а не я? Меньше опыта, что ли? Я тут всю войну у людей на глазах. Вы же меня давно знаете!

«В том- то и дело, что знаю», -подумал Зайцев.

- Беда с каждым может случиться, - плаксиво продолжал Трофимов. - Если бы не смыло матроса, я мог бы сегодня командовать кораблем, а вы могли оказаться у меня в подчинении.

- Возможно. Только какие у вас претензии?

- Сегодня вы открыто выразили мне недоверие.

- Да, не до-ве-рил, - по слогам подтвердил Зайцев.

Трофимов встал и направился к двери. И все же у входа обернулся и похолодел от жестокого, непримиримого взгляда командира, который почему-то опять вспомнил Максимова и впервые заколебался в своем давно утвердившемся мнении: «Может, Максимов и не хотел мне зла? Возможно, такие типы, как Трофимов, сознательно вбивали клин в нашу давнюю дружбу?»

* * *

Зайцев стоял на пирсе, сделанном на скорую руку из досок, брошенных прямо на лед, и следил, как по крутому трапу шагали матросы. У каждого на спине ящики с боеприпасами или мешки с продовольствием. Рядом с санями выстроились моряки санного поезда. Они смотрели на корабль, на плотную фигуру командира, произносившего последнее напутственное слово, на инженера-механика, такого же, как и все они, в валенках, ватных брюках, зеленой канадке и огромных промасленных рукавицах. У Анисимова был спокойный и безмятежный вид, точно ему поручалось самое обыкновенное дело, какое приходилось выполнять десятки раз.

Зайцев говорил с перерывами: от сильного мороза перехватывало дыхание. Он замолчал, и в его руках взметнулся бело-голубой флаг.

- Под этим флагом, товарищи, мы прошли с вами не одну сотню миль! Он развевался над нами в минуты боя. И сейчас вы пойдете с ним, потому что вы частица нашего корабля. Надеюсь, вы донесете его до мыса Желания и когда-нибудь он станет боевой реликвией, сохранится в музее, люди будут смотреть на него и вспоминать вас добрым словом.

В морозном воздухе прозвучала команда:

- По местам!

Матросы бежали к своим саням, оставляя на снегу глубокие следы.

Всплыть на полюсе!

1

Снег кружил вихрями. Свет редких фонарей с трудом пробивался сквозь плотную завесу, и различить что-нибудь трудно даже на близком расстоянии. Погода все время менялась: то было морозно, а то снежный наст размягчался под ногами.

В заливе на разные голоса гудели сигнальные буи. Их тревожные звуки настораживали, заставляя думать о людях, застигнутых сейчас, быть может, в штормовом, никогда не затихающем море…

С причала в Североморске катера и посыльные суда уходили в отдаленные базы, в том числе в Энскую губу - так называли базу атомных подводных кораблей.

Контр- адмирал Максимов шел торопясь, хотя, казалось бы, сам себе хозяин. Придет раньше или позже -никому нет дела. Но так уж повелось - где бы ни был, он всегда спешил вернуться к себе в базу. Хоть и нет повода для тревоги, а все же спокойней, когда хозяйство у тебя перед глазами…

Издалека он услышал разноголосый шум и удивился: обычно пассажиры вовремя уходили на катерах и только какой-нибудь запоздавший офицер просил разрешения воспользоваться оказией.

Невысокий парень, в тулупе и ушанке, - старшина катера - вынырнул из кубрика и вытянулся перед Максимовым.

- Не дают «добро», товарищ адмирал… Женщины с детишками, наверно, с утра маются, - прибавил он, понизив голос.

- Максимов зашел к дежурному по рейду, и, когда он скова появился на причале, «добро» было уже получено.

- Товарищи! - крикнул старшина, подняв руку, но вряд ли кто-нибудь заметил в темноте его жест. - Катер идет в Энскую. Женщины с детьми в Энскую есть?

На катере включили прожектор. Широкий луч выхватил из темноты толпу людей, ожидавших оказии.

Перед Максимовым, стоявшим у трапа, выросла фигура офицера, на погонах которого блестели две маленькие звездочки. Отдав честь, он сказал смущенно:

- Товарищ адмирал, позвольте с вами. У меня дочь и жена.

Максимов заметил стоявшую в стороне молодую женщину. К ней прижалась девочка лет четырех, закутанная в шаль.

- Прошу, - сказал Максимов и пропустил женщину вперед себя.

Лейтенант подхватил чемоданы и зашагал следом за всеми.

Максимов вошел в каюту, снял шинель, тужурку и остался в тонкой вязаной жилетке, надетой поверх белой сорочки. Наклонился к зеркалу и увидел свое чуть расплывшееся грубоватое лицо, седые волосы, шрам, оставшийся на лбу после одного десанта, - живое напоминание о войне. Тронул ладонью щеку и подумал: «Утром побрился, а щетина уже пробивается». Он еще раз взглянул в зеркало и усмехнулся: «Постарел, брат, ничего не скажешь! Бегут, меняясь, наши лета, меняя все, меняя нас…» Набив табаком трубку, он задумался. Мысленно он был уже дома. Заботы предстоящего дня обступили его. Он любил эти заботы и даже выискивал себе новые поводы для беспокойства, потому что оставаться наедине с собой стало в последнее время не очень-то приятно. Приходили воспоминания, то горькие, а то приятные, особенно когда молодость маячила перед ним, но годы давали себя знать, и ни на минуту не мог он забыть, что голова уже седая. «Старею я, старею, - сердился он на себя, - надо бы зарядку делать каждое утро. Все-таки бодрость придает…»

Чаще всего в такие часы раздумий просыпались воспоминания о войне, о людях, с которыми ему пришлось быть рядом. Многих она унесла… Одни уже затерялись в памяти, другие никогда не будут забыты.

Он пробежал глазами газету, лежавшую на столе, прислушался к ходу катера, ровному и энергичному шуму двигателя. Накинул тужурку, вышел в соседний кубрик и увидел женщину со спящей девочкой.

- А где же отец семейства? - спросил Максимов. Там, на пирсе, он не расслышал фамилии и запомнил только, что его зовут Геннадий Даниилович.

- Ушел в кубрик посмотреть, нет ли свободного места.

- Зачем в кубрик, если есть каюта, - Максимов открыл дверь. - Прошу, заходите!

- Спасибо. Если только не помешаем.

- Не помешаете.

Максимов едва успел открыть дверь, как девочка проснулась, выскользнула из объятий матери и юркнула в каюту. Через несколько минут пришел и молодой отец семейства. Здесь, в ярком свете, Максимов смог разглядеть своих попутчиков. У лейтенанта были мягкие розовые щеки, как будто не тронутые бритвой, и тонкие усы, словно нарисованные тушью. Темные глаза смотрели в сторону. В отличие от многих офицеров, послуживших на флоте, любителей щегольнуть, он был одет строго по форме: шапка, отороченная цигейкой, грубошерстная шинель.

Молодые чувствовали себя скованно, зато девочка моментально протянула ручонки к Максимову и спросила, глядя на грудь:

- Дедушка, это у тебя что?

- Орденские ленточки, - сказал Максимов.

- Ленточки?

- Да, да, полоски, заменяющие ордена и медали.

- А что такое ордена?

- Ну как тебе сказать… Награды.

- А почему у папы нет орденов?

- Папа молодой, а я, видишь, старый.

- А папа тоже будет старый?

- Будет старый, только не скоро.

- Завтра?

Максимов улыбнулся, ему нравилось разговаривать с ребятами. Он и у взрослых, своих сослуживцев, ценил способность безбоязненно ставить прямые, ясные вопросы. А у детей эта откровенность и нетерпение были особенно приятны. Они еще не научились ждать, не знают, что такое время. Скоро - значит сейчас или, во всяком случае, сегодня. Не скоро - это завтра или, в крайнем случае, послезавтра.

Он взял девочку за руку, и маленькая мягкая ладошка утонула в его руках. Прищурив улыбающиеся глаза, он присел на корточки.

- А мы ведь еще с тобой не познакомились. Скажи, как тебя зовут?

- Таня. А у тебя есть девочка? Мать заволновалась.

- Таня, нельзя называть дядю на «ты».

Она краснела, испытывая неловкость за фамильярное обращение, хотя Максимову это как раз было по душе.

- Она знает, что к дедушке обращаются на «ты», - успокоил ее Максимов. - Так вот, Танечка, девочки у меня нет.

- А мальчик?

Трудно было Юру, студента кораблестроительного института, назвать мальчиком: косая сажень в плечах и ростом выше отца. Вот только ямочка на одной щеке осталась совсем детская.

- Мальчик у меня есть. Юра.

- И у меня есть мальчик. - Таня порылась в карманчике платья и достала маленькую, с мизинец, куклу. Она подумала и сказала, глядя Максимову в глаза: - Тоже Юра!

- Ты к кому же едешь? - спросил Максимов.

- К тебе.

Максимов понимающе кивнул:

- Ну что ж, ко мне так ко мне. Милости прошу.

- Таня, что ты говоришь?! - опять всполошилась мать.

* * *

В губу Энскую пришли ночью. На пирсе Максимова ждали машина, дежурный по соединению и офицер, который появился, подобно призраку, невесть откуда и, проверив документы лейтенанта, так же незаметно исчез.

- Эту семью устроить на плавбазе, - распорядился Максимов.

- Товарищ адмирал, у нас гости из Москвы, - смущенно объяснил дежурный. - Все каюты заняты, даже своих офицеров пришлось потеснить. На плавбазе их устроить невозможно.

Максимов посмотрел на молодую семью. Женщина держала на руках уснувшую девочку, а лейтенант поставил чемоданы на снег и переминался с ноги на ногу. Максимов велел дежурному позвать их в машину.

Лейтенант заглянул в окошко «Волги»:

- Спасибо, нам неудобно беспокоить вас, товарищ адмирал.

- Садитесь, - коротко бросил Максимов и, перегнувшись назад, нажал ручку двери.

В дороге молчали.

Когда машина остановилась у дома, Максимов сказал:

- Переночуете у нас, а завтра видно будет.

Молодые люди послушно пошли за Максимовым. Хозяйка дома, в легком халате, в шлепанцах на босу ногу, но тщательно причесанная, открыла дверь и остановилась удивленная, что муж не один.

- Встречай гостей, Анна Дмитриевна. Прибыли со мной. Устраивай.

Анна Дмитриевна засуетилась:

- Проходите, раздевайтесь…

Она взяла спящую девочку из рук матери и, стягивая шубку, загляделась на румяное личико ребенка, вспомнив своего собственного, теперь уже взрослого, сына. Она помогла раздеть девочку и уложила ее в столовой на диване. Потом пригласила мужа и гостей на кухню.

За ужином разговорились об училище подводного плавания, хорошо знакомом Максимову по тем сравнительно давним временам, когда он преподавал на кафедре тактики.

- Как там живет ветеран подводного флота Михаил Кузьмич Назаров?

- Ушел в отставку, общественными делами занимается. Ответственный секретарь военно-научного общества. А училища не забывает.

- А начальник кафедры минно-торпедного оружия Василевский еще существует?

Максимов живо представил себе ловкого конъюнктурного человечка, родственники у него в Америке, во время космополитической кампании он из кожи лез, обвиняя всех и вся в преклонении перед Западом…

- Уволен в отставку… Пристроился где-то в училище морского флота, - нехотя ответил лейтенант.

- Вам известна судьба аса подводного флота Петра Денисовича Грищенко? Как раз при мне он возглавлял кафедру тактики.

- Тоже в отставке. Вы, наверно, читали его мемуары? Здорово же он в Кильскую бухту прорывался и ходил под самым носом у немцев, ставил мины, а те подрывались и открытым текстом вопили - спасите, помогите…

Максимов отмалчивался, чувствуя неловкость: о мемуарах Грищенко он много слышал, а вот все недосуг было прочитать. Радовало, что у молодых велик интерес к прошлому. Вот и здесь в соединении офицеры ни одной новой книги об Отечественной войне не пропустят…

И когда, таким образом, перебрали почти всех сослуживцев, оказалось, что начальник училища старый знакомый Максимова еще по Испании.

- По Испании? - удивился лейтенант.

- Пришлось и там побывать.

Лейтенант хотел еще о чем-то спросить, но вмешалась Анна Дмитриевна:

- Пора спать. Люди с дороги, устали. Пощади их. Надо отдохнуть.

Вера, жена лейтенанта, растроганно сказала:

- Спасибо вам! Большое спасибо!

- За что? - удивилась Анна Дмитриевна. - Какая тут может быть благодарность? Мы с Мишей тоже молодыми были, и нас так же принимали старшие.

Утром встали рано. Анна Дмитриевна вместе с женой лейтенанта хлопотали на кухне, и запах кофе разносился по всей квартире. Максимов сидел на диване, наблюдая за Таней, скользившей по паркету. Заметив, что лейтенант рассматривает картину на стене, Максимов встал, подошел к нему и стал объяснять:

- Знаменитый бой Магомеда Гаджиева. Может, слыхали? Он всплыл в надводное положение и в упор расстреливал фашистский транспорт. Необыкновенная дерзость, одна из классических операций, которой всегда будут гордиться северяне.

- Слышал, - загадочно улыбаясь, сказал лейтенант. - Там командовал артиллерист Зармаир Арванов. Со второго или третьего залпа было прямое попадание. Транспорт повернул к берегу, хотел выброситься на мель. Тут-то ему и дали прикурить. Зажгли и отправили на дно, как топор…

- Откуда вы знаете такие подробности? - удивился Максимов.

- В училище в научном кружке я доклад о североморских подводниках делал.

- Ах вот что… Историей интересуетесь?

- Еще со школьной скамьи…

Действительно, доклады Геннадия Кормушенко об Отечественной войне 1812 года были не просто изложением общеизвестных фактов, а своего рода маленькими исследованиями. Учителя сулили ему успех на стезе историка. Возможно, так бы оно и случилось, если бы отец не поспешил определить Геннадия в военно-морское училище, а слово отца было в семье законом. Вот и зашагал Геннадий по другой дороге, и вовсе не жалеет об этом. Училище привило ему вкус к морю, походам, строгой размеренной жизни, к технике, которой он прежде вроде и вовсе не интересовался, если не считать занятия фотографией.

- Интересно… - протянул Максимов. - Ну, а история флота - это же непочатый край работы для исследователя, - он подошел к шкафу, достал книгу в твердом переплете - записки бывшего командира американской атомной подводной лодки «Скейт» Колверта «Подо льдом к полюсу» - и показал Геннадию: - Вы читали?

- Как же, еще в училище…

- Очень хорошо. - Максимов раскурил трубку и не торопясь перелистывал страницы, испещренные пометками на полях. - Книга, в общем, стоящая. Но вам не бросилась в глаза явная тенденциозность? Освещая историю завоевания полюса, он вскользь упомянул папанинскую экспедицию и открытие нашими учеными подводного хребта в Северном Ледовитом океане. А где многие экспедиции русских ученых? Где походы наших лодок? Ведь первое плавание подо льдом совершил мой однокашник Виктор Николаевич Котельников. Погиб в войну. Именно он, а не кто другой, на подлодке Д-3 13 февраля 1938 года впервые в истории подводного плавания прошел подо льдом небольшой участок на высокой широте… Потом Коняев в финскую войну на Балтике форсировал подо льдом пролив Седра-Кваркен…

Максимов глубоко затянулся и, взглянув на Геннадия, заметил блеск в его глазах.

- Впрочем, Колверту, может, это все и ни к чему, а мы с вами должны знать. Я жду, кто из офицеров захочет пойти в архивы, изучить документы и написать истинную правду. Без натяжки, без тенденциозности, как одно время было, в кампанию борьбы с космополитизмом. По-честному, с полной ответственностью. Может, у вас есть такое желание?

Геннадий, краснея, пожал плечами:

- Не знаю, слишком ответственное дело.

- Ответственное, а стоящее. Подумайте. Со временем, может, станете этаким подводным Нестором-летописцем. А что вы думаете, подводный флот должен иметь своих историков…

Донесся голос Анны Дмитриевны:

- Товарищи, прошу к столу.

Таня первой ринулась на кухню, за ней появились мужчины.

- Я хочу к деде, - кричала Таня, глядя на Максимова умоляюще.

Он посадил девчушку на колени.

- Ты будешь мешать. Иди ко мне, - сказала мать и усадила ее рядом.

Геннадий почувствовал себя свободно, словно это давние знакомые, и начал рассказывать о своей семье, вскользь упомянул, что отец тоже служил на Северном флоте, сейчас в отставке, скучает, тяготится, никак не может найти себе подходящего занятия…

- А кто ваш отец? - заинтересовался Максимов.

- Может, слышали: Кормушенко Даниил Иосифович?

- Как же, не только слышал. Имел удовольствие лично знать.

Максимов ехидно улыбнулся и, аккуратно положив ветчину на тоненький ломтик хлеба, стал старательно намазывать ее горчицей.

- Ветчину бы лучше с хреном, Анна Дмитриевна.

- Ты прав, Миша. К завтрашнему дню будет хрен. Лейтенант, ничего не заметив, продолжал:

- Мои родители всю жизнь были москвичами и вдруг на старости лет вздумали перекочевать в Ленинград. По-моему, зряшная затея. Все-таки московский климат не сравнишь с ленинградским. Опять же - столица!…

- Что же их туда потянуло? - спросил Максимов.

- Отец говорит: «Без флота для меня не жизнь. В Питере хоть в праздник выйдешь на Неву, корабли увидишь, и то душа радуется…»

Максимов посмотрел удивленно:

- Странно, почему он воспылал такой любовью к кораблям? Ведь он служил в штабах, а не плавал. По-моему, ваш отец всегда видел корабли только с берега.

- Нет, товарищ адмирал, в молодости он, кажется, служил на корабле.

- Сомневаюсь, у него ведь и звание-то не моряцкое - если не ошибаюсь, полковник береговой службы?!

- Так точно, полковник, - подтвердил лейтенант и неловко заерзал на стуле. Ему померещилось, будто он что-то сказал или сделал не так, задев контр-адмирала. Незаметно отодвинув тарелку, лейтенант посмотрел на часы. Максимов перехватил его взгляд:

- Да, пора двигаться!

Он встал, прошел в столовую, закурил трубку и предложил лейтенанту одеваться.

- Идемте в штаб, я вас представлю. Ваши пока останутся здесь. Я думаю, к вечеру все устроится.

2

…Луч прожектора освещал крутые ступени трапа плавбазы. По утрам вахтенные были на «товсь», ожидая, когда вдалеке появится знакомая фигура Максимова.

Обычно он шел на службу один. Сегодня рядом с ним шагал какой-то незнакомый офицер, и это всех немало озадачило.

Максимов, а за ним лейтенант Кормушенко поднимались по трапу на плавбазу подводных лодок. На свет прожектора из темноты выскочил дежурный. Максимов выслушал рапорт, прошел на ют и поздоровался с выстроившимися там офицерами штаба. Пронеслась команда:

- На фла-а-г и гю-ю-йс…

Вмиг все замерло. Флаг под звуки горна поплыл вверх и затрепетал на ветру.

Геннадий стоял у трапа. Максимов на ходу бросил ему:

- Вам придется подождать. И вошел в каюту.

Явился с докладом начальник штаба капитан первого ранга Южанин. Максимов с возмущением рассказывал ему вчерашнюю историю:

- Тащится лейтенант с женой, ребенком, вещами. Добрался до базы - и ночуй на морозе. Никому дела нет…

- Надо пропесочить кое-кого… - заметил капитан первого ранга Южанин, блестя стеклами очков.

- Вот именно… Подготовьте, Семен Ильич, письменное приказание отделу кадров: встречать всех офицеров, приезжающих для прохождения службы, а КЭО на этот случай иметь хотя бы одну резервную квартиру…

Южанин записал указание. Максимов смотрел выжидательно.

- Что еще?

- А еще, товарищ адмирал, есть мысль провести научно-техническую конференцию. Насчет кибернетических устройств. К нам имеет прямое отношение…

Максимов называл своего начштаба «фабрикой идей». Зная его чересчур увлекающуюся натуру, контр-адмирал порой сдерживал его благородные порывы, но тут сам заинтересовался:

- Как же вы это мыслите?

- Пригласим докладчика из штаба флота. Послушаем, а после откроем дискуссию о роли кибернетики в военном деле…

- Согласен. Только почему нужно приглашать кого-то со стороны, если у нас полным-полно отличных специалистов?!

- Ну как же, товарищ адмирал, все-таки из штаба флота, авторитетнее.

Максимов горько усмехнулся:

- Эх, Семен Ильич, Семен Ильич… Обидно слышать… Нет у нас веры своим людям, привыкли к варягам. Вот что, - добавил он строго. - Никаких приглашений, все должно делаться своими силами.

- Есть! Попробую с нашими поговорить… Максимов посмотрел в его большие навыкате глаза;

- Что у вас еще?

Южанин протянул папку с бумагами. Максимов читал, подписывал, а из головы не выходила мысль: как же быть с этим лейтенантом? Оставить у себя или позвонить в штаб флота, пусть дадут другое назначение?

Из глубин памяти возник тот пасмурный день, когда буксирный пароход доставил пассажиров из Мурманска в Полярное и молодой капитан третьего ранга Максимов после нежно-голубой лазури и палящего солнца Испании увидел серое небо, длинные гряды рыжих сопок и унылое море, штурмующее гранит. Он все еще находился во власти пережитого, чувствуя себя рядом с народом, бьющимся в бессилии и истекающим кровью в неравной борьбе с фашизмом. Первый, кого он встретил здесь, на Севере, был начальник отдела кадров Кормушенко, человек средних лет, с довольно приятным, даже располагающим лицом и какой-то загадочной улыбкой. Усадив Максимова в кресло, он расспрашивал об Испании и слушал внимательно, подперев голову рукой, в одной и той же сосредоточенной позе. Потом спросил:

- Как наш Север, нравится?

- Не успел осмотреться, - смущенно ответил Максимов и, взглянув на стол, вдруг заметил хорошо знакомую коричневую папку со своим личным делом.

- Вы курите? Прошу! Московские… - Кормушенко подвинул коробку с папиросами.

Максимов взял папиросу, закурил, не сводя глаз с коричневой папки.

- Конечно, после Испании на первых порах вам будет трудновато. Не смущайтесь. Пройдет время, свыкнетесь. Флот у нас молодой, перспективы преогромные. Позарез нужен командный состав. Вы сами захотели на Север или, как говорится, в добровольно-принудительном порядке?

- Сам! - сказал Максимов.

- Похвально. Мы ценим энтузиастов.

Взяв коричневую папку, Кормушенко перелистывал страницу за страницей. Из аттестации было видно, что Максимов проявил себя с самой лучшей стороны. В момент потопления фашистского крейсера «Балеарие» находился на борту атакующего миноносца в качестве советника. Сквозь строки нетрудно было понять, что именно он руководил операцией и благодаря его тактическому мастерству была одержана такая крупная победа. Но ни воинские доблести Максимова, ни то, что за Испанию он награжден орденом Красного Знамени, не произвели на Кормушенко такого впечатления, как одна «свеженькая» бумажка, подшитая в самом конце личного дела. В ней говорилось, что Максимов по прибытии в Мурманск встречался с капитаном французского парохода «Дене-Брин». Цель этой встречи непонятна и вызывает большие сомнения… Вот что заинтриговало начальника кадров, представилось ему самым важным, значительным из всего содержимого папки. Теперь его глаза смотрели совсем по-иному, тускло, настороженно и тревожно звучал его голос:

- Что за капитан? Откуда он взялся?

- Понимаете, чистая случайность, - объяснял Максимов. - Только приехал, зашел в ресторан «Арктика» пообедать. Рядом садится пожилой моряк торгового флота, Я читал газету и даже не обратил на него внимания, пока не услышал французскую речь. Вижу, официантка мнется, не понимает, я перевел. Ну, мы и познакомились. Оказывается, он тоже был в Испании, возил республиканцам оружие… Пообедали, выпили и расстались друзьями…

- И больше не виделись?

- Мне было не до встреч, торопился в Полярное. Кормушенко встал, прошелся, сказал с досадой:

- Вот тут вы дали маху… Забыли про капиталистическое окружение. А оно живет, действует… Военный человек для них, сукиных сынов, ценная находка. Неужели у вас не хватило догадки пересесть за другой столик?

- Зачем пересаживаться? Мне кажется, глупо, недостойно при виде иностранца пускаться в бегство. Среди них есть люди, дружественно настроенные к нам. Я в этом убедилея там, в Испании. Престиж нашей страны пострадает, если мы будем шарахаться от всех без разбора.

- За престиж не волнуйтесь. Он определяется нашими успехами, нашей военной мощью, а не заигрыванием с ними.

- Я тоже не сторонник заигрываний, но нет нужды бежать от каждого иностранца, еще не узнав, кто он такой…

Начальник кадров не был склонен к пространным дискуссиям и поспешил свернуть разговор:

- Попались вы на удочку этого капитана. Еще бабушка надвое сказала… Неизвестно, с какой целью он подкатился к вам… Гораздо хуже другое, - голос Кормушенко окреп, теперь в нем звучали жесткие ноты. - Вы оторвались от жизни, утратили чувство реальности, ни за что не хотите признавать, что это недопустимо для военного человека…

Максимов усмехнулся, ничего не ответив. Они холодно попрощались. Каждый остался при своем мнении…

А вскоре машина Кормушенко сработала… Максимова вызвали в тот же самый отдел кадров и дали прочитать приказ об увольнении в запас.

Дорого стоила Максимову эта невинная встреча.

В кургузом пальто и кепочке он слонялся по Мурманску в поисках работы. Устроился на должность капитана траулера, и только когда началась война, его вместе с траулером призвали обратно на флот.

Теперь он командовал тральщиками - маленькими кораблями-работягами, которые под кинжальным огнем пулеметов и орудий, бивших прямой наводкой, высаживали десанты в тыл противника или, сопровождая конвои союзников, сутки за сутками, в шторм и непогоду утюжили море, охотились за минами, сами рискуя при каждом обороте винта взлететь на воздух…

Уходя в поход, Максимов никогда не знал, вернется ли обратно. А Кормушенко в море не уходил. Война не внесла существенных изменений в его налаженную жизнь. Он по-прежнему служил на берегу. Сидел в кабинете, спал в теплой постели, по вечерам ходил в Дом флота смотреть новые американские фильмы, и, если изредка в Полярном раздавался сигнал воздушной тревоги, он запирал в стол бумаги, хватал шинель, противогаз и спешил в убежище…

Сейчас Максимов поднял на Южанина глаза и спросил:

- Видели, со мной прибыл лейтенант Кормушенко, младший штурман/Он нам нужен?

- «Нужен» - не то слово, товарищ адмирал. Просто необходим! На двести девятой давно ждут командира группы штурманских электриков.

- Ну что ж… Назначайте туда, - равнодушным тоном проговорил Максимов.

* * *

Начинался новый день с обычных дел.

График зачетных стрельб, заявки на корабли-мишени, по которым будет наноситься удар, ремонт кораблей, строительство плавательного бассейна и многое-многое другое…

В иллюминаторы пробивался рассвет. В такое время Максимов обычно сходил с плавбазы и отправлялся на пирсы. В черной кожаной куртке с меховым воротником и пилотке, он ничем не отличался от остальных подводников. Поминутно отвечал на приветствия, а завидев невысокого худощавого офицера, с золотистым венчиком капитана первого ранга на козырьке фуражки, остановился и уважительно протянул руку:

- Поздравляю, Иван Петрович. Скоро нас, грешных, догоните…

- Спасибо, товарищ адмирал, при своих бы остаться…

- Ну-ну… к чему такая скромность?

Это был командир двести девятой лодки Доронин, еще недавно капитан второго, а сегодня уже первого ранга. Может показаться неправдоподобным, что когда-то этого здоровенного мужчину называли «дитя блокады». История очень простая: десятилетним мальчуганом лишился он родителей, умерших в голодном Ленинграде. Счастливый случай свел его с моряком, встретившимся на улице. Тот привел слабого, истощенного мальчика к себе на корабль, а потом переправил в Кронштадт на плавбазу подводных лодок.

Доронин выучился на сигнальщика. Правда, он был слишком мал, и в боевые походы на лодках его не брали, но хватало забот и на берегу: он нес вахту наравне со взрослыми, провожал и встречал корабли. Ну а дальше решилось все само собой: после войны пошел в училище, закончил академию и шаг за шагом поднимался по крутой, извилистой служебной лестнице. И вот он капитан первого ранга, командир подводного атомохода.

Немножко строптивый, резковатый, способный даже начальству говорить в глаза не очень приятные вещи, он нравился Максимову, который не раз сам признавался: «Мне по душе люди, способные не только соглашаться, но, когда нужно, и поспорить со мной, отстоять свою точку зрения». Он ценил Доронина за то, что при всем внешнем педантизме в нем жила не бросающаяся в глаза и даже не всегда приметная, но неукротимая любовь к морю и кораблю, что на языке Максимова называлось «искрой божьей».

- Вы знаете, в вашем полку прибыло, даем вам младшего штурмана - лейтенанта Кормушенко.

Доронин понимающе кивнул:

- Слышал. Мне как раз командира группы не хватало.

- Учтите, он с семьей. Устроить надо сегодня же… Они вместе зашагали к кораблям.

Темные силуэты атомоходов напоминали морских чудовищ, всплывших на поверхность, чтобы жадно вдохнуть воздух и снова уйти в глубину.

3

Голубой автобус мчался широкой снежной дорогой, зажатой между сопками. При появлении встречных машин водитель совершал головокружительные пируэты. Пассажиры, ничего не замечая, дремали, занимались чтением, беседовали… Только Геннадий Кормушенко не отрывался от окна и при каждом повороте хватался за блестящие металлические поручни.

Возле приземистого, вытянувшегося в длину одноэтажного здания автобус остановился. Моряки устремились в двери. Геннадия встретил незнакомый офицер в белом халате, белом колпаке, похожий на врача-хирурга, только что закончившего операцию. Впрочем, он и был врач - капитан медицинской службы, только особой службы, существующей лишь на базах атомных кораблей.

- Вы товарищ Кормушенко? - спросил он.

- Так точно.

Геннадий протянул пропуск. Видя, как быстро людской поток растекается по кабинам, он решил: да, это тебе не обычный КП.

Геннадий еще не знал, что тут действуют свои жесткие законы, обязательные для военных всех степеней и рангов - от матроса до министра обороны.

Через несколько минут он стоял в кабине перед двумя шкафчиками с надписями: «чистое», «грязное». Он снял с себя все, в чем приехал, и хотел было повесить в «грязное», но капитан предупредил:

- «Грязное» у нас лодочное. А что на вас, считается «чистым»…

Вот уж не думал Геннадий, что новенький вязаный шерстяной костюм с фабричным клеймом, который он надел в первый раз, может считаться «грязным». Он посмотрел на себя в зеркало: если бы не черная пилотка на голове, ни дать ни взять гимнаст или бегун на длинные дистанции…

В новом костюме, новых ботинках, куртке с меховым воротником, он, кажется, впервые ощущал себя настоящим подводником.

- Вот вам дозиметр, - капитан вручил приборчик величиной с вечное перо и такой же формы, даже с блестящим зажимом для кармана. - Заметьте, у него есть и световая, и звуковая сигнализация. Если где засоренность, он вас предупредит, а вы должны немедленно поставить в известность нашу службу. А теперь можете идти на пирс. Ваш корабль у третьего причала с цифрой двести девять на борту. Желаю успехов!

Он шагал вдоль причала, над которым высились темные силуэты кораблей. Но не корабли, не люди в меховых куртках и черных пилотках с белым кантом, казавшиеся родными братьями, привлекали внимание Геннадия; ему почему-то бросались в глаза плакаты: «Зона строгого режима», «Сюда не ходить!», «Здесь курить строго воспрещается!», «Осторожно, радиоактивность!»

«Что бы это значило? - подумал он. - Неужели тут и впрямь радиоактивность? Зачем же тогда предупреждать, ведь все равно не поможет». Этот плакат поверг его в смущение. И, как нельзя кстати, рядом объявился все тот же капитан медслужбы. Сейчас он был тоже в куртке и пилотке на голове.

- Часы можете взять с собой, - сказал он. - Без часов не обойтись на корабле.

И протянул ручные часы, оставленные лейтенантом в кабине. Геннадий поблагодарил и, показав на плакат, заинтересовался: что бы это могло значить?

- Ничего страшного. В этом месте складывается крепежный материал после ремонта на лодках, пока его не свезут и не закопают. Все знают, а лишнее предупреждение никогда не мешает. Помните, я вам сказал - береженого бог бережет?…

- Ах вот как!

Капитан подмигнул одним глазом и поспешил в обратном направлении…

Геннадий прибыл на корабль и был представлен своему будущему начальнику капитану третьего ранга Таланову, человеку средних лет, с характерно вытянутым лицом и полными мясистыми губами. Он производил впечатление воспитанного, интеллигентного человека, держался просто, ничем не подчеркивая свое начальственное положение. Говорил с Геннадием на равных, точно они были однокашники, встретившиеся после долгой разлуки. Расспрашивал об училище, интересовался, кто там преподавал навигацию, а услышав имя штурмана Семенова, даже обрадовался:

- Как же, знаю! В Петсамо прорывался с нашими подводниками и просто чудом вывел лодку из сетей.

Протянув руку к полке, он достал и показал Корму-шенко книгу с автографом прославленного штурмана, в которой детально описана драматическая история.

- Выходит, у нас общий учитель. Дай бог когда-нибудь нам с вами такую славу заработать.

- Да, Семенова все штурманы почитают… - сказал Геннадий, обрадовавшись тому, что нашелся общий знакомый.

- Поскольку мы из одного гнезда вылетели, можно рассчитывать на взаимное понимание. Только учтите, наша альма матер не всегда поспевает за прогрессом техники. У нас новый навигационный комплекс. Вы с ним знакомы?

- В училище не изучали. Мне повезло, я был мичманом на стажировке. Командир группы ушел в отпуск, я его замещал. В общих чертах имею представление…

- Тем лучше. Стало быть, легче приобщиться к делу. Мне говорили, вы женаты и у вас есть дочь? Геннадий кивнул:

- Все верно. Я еще не устроился. Приютил нас контр-адмирал Максимов. Может, мне надо было сначала одному приехать?

- Не жалейте. Если вы прибыли вместе с семьей, то уже поставили начальство перед свершившимся фактом - хочешь не хочешь, а давай квартиру,

- Могли бы подождать в Ленинграде, у моих родителей. Отец тоже служил на Севере. Может, слышали, Кормушенко Даниил Иосифович?

Таланов помедлил, стараясь что-то вспомнить.

- Слышал. Как будто у нашего адмирала были с ним какие-то трения…

Геннадия кольнуло в сердце, глаза расширились, и сразу вспомнился разговор за завтраком.

- А что у них было, вы не могли бы мне сказать?

Таланов небрежно махнул рукой:

- Да не беспокойтесь. Дела давно минувших дней… Время было такое… Не придавайте значения. Лучше давайте о деле поговорим, Геннадий… простите, как вас по отчеству?

- Даниилович.

- Геннадий Даниилович, - подчеркнуто уважительно произнес Таланов, - принимайте хозяйство. Должен вас огорчить, людей у нас маловато… Я с крейсера, можно сказать, переучился на подводника. Народу там хватало. Офицер холит, бывало, и проверяет. А тут засучи рукава и, будь любезен, сам вкалывай. Не пугайтесь, это я так, для острастки, и у нас есть надежные помощники. Немного, но есть. Хорошие люди. В первую очередь рекомендую познакомиться с мичманом Пчелкой. Серьезный человек, секретарь нашей партийной организации, забавно русские слова с украинскими путает…

Геннадий вынул блокнот.

- Пчелка - это прозвище, до призыва в колхозе пчел разводил. Отсюда и пошло… Пчелка да Пчелка… А если по-серьезному, то мичман Дубовик Алексей Петрович. Или старшина электриков, сверхсрочник Голубев. Мрачный человек. На то есть причина. Во время войны вместе с отцом и матерью стоял под дулом немецких автоматов. Родителей убили, он упал с ними в ров, дождался темноты, выбрался из-под груды мертвых тел и убежал к партизанам. Сами понимаете…

Таланов называл и другие фамилии. Но теперь Геннадию было не до этих характеристик, и вообще ничто другое не укладывалось в голове, кроме слов Таланова насчет «недоразумений» отца с контр-адмиралом Максимовым.

А Таланов, ничего не замечая, продолжал вводить в курс дела:

- Не хочу скрывать, Геннадий Даниилович, служба наша не сахар. Любой корабль вышел в море, сделал свое - и полным ходом домой. А мы? Если погрузились, то, будьте здоровы, всерьез и надолго. Можно земной шар обойти и ни разу дневного света не увидеть. Что ни говорите, а человек существо земное, тоска гложет…

- Зато морская школа, - вставил Геннадий.

- Да уж какая школа! Сама Академия наук! Вся наша жизнь тут, на корабле, домой едешь ни жив ни мертв. Обиднее всего, что сколько ни гни спину, а начальство всегда за что-нибудь драить будет. Еще старшины, мичмана, молодчаги, выручают нашего брата. Без них бы совсем труба…

Таланов, видимо, понял, что переборщил.

- Да вы не пугайтесь. Живем на корабле вполне по-человечески. Не то что прежде. Послушаешь старых подводников - трудно поверить; во время войны люди спали на трубах в обнимку с торпедами. У нас ничего подобного не увидишь, даже матросы живут в каютах… Душ, кино, кондиционированный воздух, хлеб своей собственной выпечки. В походе свежее мясо, фрукты и разные там деликатесы. Гордиться можно. Служим на самых современных кораблях. Случись война, судьба человечества будет решаться на океанских просторах. Меня другое беспокоит. - Лицо его стало чересчур серьезным. - Очень уж у нас любят говорить насчет борьбы за мир. Закрываем глаза на опасность. А от нее никуда не денешься…

Таланов вытер вспотевший лоб и продолжал, не сводя глаз с Геннадия, словно желая найти сочувствие и понимание:

- Не убаюкать бы себя. А потом не пришлось бы расхлебывать, как в сорок первом… Виной всему ханжество. И сейчас есть настроения: дескать, все в порядке, любимый город может спать спокойно. А я боюсь, как бы не проспать этот самый момент… Эх, ханжество, ханжество, прешь ты из всех дыр в большом и малом. Все хотят казаться правильными, ортодоксальными. А ведь казаться - не значит ими быть. За примерами недалеко ходить. Возьмите нашего командира. Со странностями, но в общем-то разумный человек, а тоже мецената разыгрывает. Почти все денежное содержание переводит детскому дому. И все об этом говорят. Я вас спрашиваю, кому нужна его благотворительность? Слава богу, наше государство не нищее и без него сирот обеспечит. Так нет, и ему, видите ли, хочется сделать красивый жест: смотрите, какой я добрый.

Зазвонил телефон. Таланова вызывал командир корабля. Положив трубку, он тут же скрылся за переборкой, а Геннадий, оставшись один, сел за стол, на котором лежали карты, и опять задумался о своем…

Припомнился разговор на выпускном вечере в училище. Основательно подвыпивший однокашник взял за плечи Геннадия и отвел в сторону. «Значит, выбрал Северный… Молодец! Желаю тебе счастливого плавания и сорок футов под килем. Только не удивляйся, Генка, если встретят там тебя не очень… На Севере служил твой папаша и в свое время много дров наломал. Люди все помнят…» Геннадий не придавал значения этим словам. А выходит, это была сущая правда…

* * *

К ужину Максимов вернулся на плавбазу. Он любил эту глухую пору, когда живешь на Севере вне времени: утро можно принять за ночь, только ночь никогда не спутаешь с полднем…

Любил он остаться наедине, слушать тишину, нарушаемую порывами ветра за иллюминатором. Казалось, в эти часы особенно ясно работает голова, и в памяти оживало многое из пережитого: долгие опасные походы, война Отечественная и жаркие споры в стенах Военно-морской академии о путях развития нашего флота.

Вспоминались подводные лодки того далекого времени. «Малютка». Маленький дизель. Один электромотор. Прошел несколько десятков миль подводным ходом и, хочешь не хочешь - всплывай на зарядку аккумуляторных батарей. И если в этот момент тебя обнаружили корабли противника - готовься к неравной схватке, тебя попытаются расстрелять в упор или забросают глубинными бомбами. А ручное управление: с боцмана семь потов сходило, пока он раскручивал чугунные литые колеса… А спертый воздух, дурманящие запахи…

Приняв в командование атомную лодку, Максимов навсегда запомнил свое первое погружение. Тишина. Глянул на приборы: скорость курьерского поезда. И самочувствие другое, больше уверенности, веры в могущество человека…

Много атомоходов принимал Максимов. Говорить нечего. Страна имеет атомный подводный флот. Для него не существует расстояний. Ракеты, стартуя с подводного корабля, могут настичь противника в самых дальних уголках земного шара.

Конечно, с таким хозяйством забот полон рот. Часто домой не вырвешься по нескольку суток. Живешь у себя на плавбазе. К ночи заканчиваются дела, и тогда только вспомнишь о жене и сыне. Вот и сейчас, сидя за письменным столом, Максимов смотрел на грубоватое, обветренное лицо юноши, глядящего на него с фотографии. На юноше белая рубашка с засученными до локтя рукавами. Волосы растут торчком. «Есть все-таки в нем что-то мое», - подумал Максимов. Ему казалось, что сын улыбается с фотографии понимающей улыбкой. Ясно, что он улыбается ему, отцу… «Мой сын Юрка…»

А сколько было всего, с какими муками сложилась эта семья, прежде чем главный ее герой - Юра - понял, кто он есть такой, начиная с долгих поисков Максимова, в пору его учебы в академии, и того по-особому запомнившегося дня, когда в шесть утра была получена телеграмма: «Встречайте семью из Москвы курьерским шестой вагон».

Максимов не удивился, не обрадовался, не бросился к своим счастливым соседям Шаровым поделиться новостью. Сел, закрыл глаза и почувствовал, как тяжело бьется сердце. Он впервые ощущал тишину, воцарившуюся для него лично с тех пор, как отгремели пушки. Вот только тогда показалось, что и для него война кончилась.

На вокзал он приехал рано, слонялся бесцельно по залу ожидания, по платформе, с букетом цветов. Потом сел на скамейку, но не сиделось. Встал и ушел, забыв цветы.

Долго, невыносимо долго не было поезда. И вот показался у перрона. Встречающие засуетились, заторопились. Максимов побежал вместе со всеми, напряженно всматриваясь в людей.

Из вагона выходили один за другим, вытаскивали чемоданы, оглядывались, обнимались, плакали и, разговаривая, жестикулировали. Анны среди них не было. Вот уже последние пассажиры покинули вагон, проводник появился на площадке с веником в руках, человек в белом фартуке прошел по пустому вагону, вопрошая: «Кому нужен носильщик?»

Максимов растерянно оглянулся на пустую платформу и вдруг увидел: у последнего вагона, за тележкой с горой чемоданов, стояла худощавая женщина с мальчиком.

Сердце у Максимова запрыгало до боли. Он нерешительно двинулся им навстречу. А женщина вдруг вскрикнула и бросилась к нему. Видно, он не очень изменился, раз она первая его узнала.

Он всматривался в ее лицо, чужое, очень постаревшее, в сетке мелких морщин и слезах, в покрасневшие глаза, в привядшие губы, тоска и жалость сжимала его сердце.

- Вот это, - растерянно сказала Аня, - вот это наш сын Юра.

Максимов обнял мальчугана за плечи, но тот не шевельнулся, и ничто не дрогнуло в его холодном лице.

- Это твой отец, - сказала Аня сыну по-немецки. Он вежливо кивнул головой и, скосив глаза, испуганно посмотрел на погоны Максимова.

Сели в машину. За всю дорогу никто не произнес ни слова… Анна нашла руку мужа и до боли сжимала его пальцы. А он почему-то чувствовал себя виноватым в том, что Анна так постарела, измучилась, и что рядом с ними сидит спокойный сероглазый мальчик, и к этому мальчику он не питает никаких чувств, кроме удивления. Мать объяснялась с ним по-немецки. Анна только недавно нашла своего сына в одном из немецких приютов и знала о нем почти столько же, сколько Максимов.

Она не понимала, что душа этого мальчугана как источник, промерзший почти до самого дна. Только в глубине незаметно и неощутимо живет и пульсирует теплое слабое течение. Сумеют ли они растопить лед? Хватит ли у них терпения, мужества и любви? Срастется ли их семья, расколотая, изувеченная войной?

Анне было тяжело говорить о войне, вспоминать Харьков, куда она эвакуировалась вместе с тетей Олей, когда родился Юрка. Она пошла работать няней в ясли, только ради того, чтобы сохранить малыша. Начался голод, болезни, страх за жизнь ребенка, за мужа, от него не было вестей.

Потом на улицах Харькова появились немцы, укутанные в длинные резиновые плащи, с фуражками гробовщиков на голове. Жизнь стала невыносимой: кто-то донес, что она жена офицера, и ее вместе с ребенком привели на сборный пункт и сообщили, что их отправляют в Восточную Пруссию.

Зимнее пальто, сшитое в лучшие времена и тогда так ладно сидевшее на ней, теперь болталось как на вешалке. Она крепко держала узелок, а сына, закутанного в одеяло, прижимала к груди так сильно, что онемели руки.

Ее втолкнули в переполненный товарный вагон. Через головы людей она выглянула наружу и увидела маленькую седую женщину - тетю Олю, которая прорывалась к вагону, но ее отгоняли. Один из конвоиров пнул ее ногой. Тетя Оля упала. Паровоз запыхтел и тихонько тронул. Аня отвернулась к стене и уставилась в угол вагона сухими глазами. Она не плакала…

В ее памяти навсегда запечатлелась ужасающая картина: толпа кое-как одетых, растерянных, страдающих, униженных женщин и детей, немецкие окрики, лай овчарок, сдавленные рыдания, пыхтение паровоза, шарканье подошв, редкие выстрелы…

И расставание с Юркой; его оторвали насильно. «Немцы - люди пунктуальные, - сказали ей, - где бы ни очутился ваш сын, вот по этому номерку вы его найдете…» Она держала в руках номерок и заливалась слезами, не зная; что впереди и ей самой придется испытать унизительное чувство раба-невольника, стать живым «товаром», который не имеет имени и фамилии, а принимается по количеству голов, как породистый тильзитский скот, и должен работать на ферме у бауера.

После войны Аня жила мыслью - забрать из приюта сына, вернуться на Родину. Ее, в числе многих советских людей, по воле судеб очутившихся в Западной Германии, мытарили по лагерям «перемещенных». Она протестовала, требовала встречи с советскими представителями. Ей говорили: «Напишите письмо, мы передадим». Она писала. Послания исчезали, как в пропасть падали… С издевкой глядя ей в глаза, жандармы посмеивались: «Вам никто не отвечает. Значит, вас там не ждут».

Тринадцать лет Аня и Максимов шли навстречу друг другу и сейчас, встретившись, поняли, что еще не дошли, что путь друг к другу будет нелегким, может быть поэтому они молчали…

Дома их ждал праздничный обед. Кое-что Максимов приготовил сам. Селедку он делал особенно хорошо, слегка вымачивал ее в молоке и теперь угощал Аню, хвастаясь, что максимовская селедка известна в военном городке.

Аня удивилась:

- Ты ведь никогда не умел готовить. - И тут же смолкла. Она поняла, что о Максимове еще ничего не знает, и главное - имеет ли этот седеющий плотный мужчина что-нибудь общее с тем Мишей, которого она знала?

После обеда Аня переоделась в длинный, до полу, подбитый шелком халат, поправила коротко стриженные волосы и закурила немецкую сигарету.

Максимов ничего не сказал, Аня опередила его:

- Я курю, вернее - курила. Иногда это было единственное, что мне оставалось. Я брошу, если тебе неприятно.

- Разве я сказал, что мне неприятно? Я ничего не говорю, Анюта, и ты не должна оправдываться передо мной.

От слова «Анюта» у нее защекотало в горле. А когда он взял ее за руку и привлек к себе, она опять с трудом преодолела подступающие к горлу слезы.

Сын молча разбирал книги. По-русски Юра читать не умел, так же как и говорить. Книги были на немецком языке, легкие, развлекательные, с картинками, изображающими разбойников и прекрасных дам.

Часто, лежа по ночам, Аня мучительно размышляла над тем, как разрушить стену, отделяющую мужа от сына. Она видела, что тщетны все попытки Максимова сблизиться с сыном, Юра отвечает холодной вежливостью.

Максимов принес книги и начал по-немецки объяснять, что это за книги. Юра вежливо поблагодарил, обращаясь к отцу на «вы», и сложил книги стопкой на своем письменном столе, не питая к ним никакого интереса. В другой раз отец принес модель корабля, прекрасно вырезанную из моржового клыка; Юра посмотрел на модель и осторожно поставил ее на полку. Вскоре Максимов подарил сыну коньки и предложил пойти покататься. Юра вежливо отказался.

Шли месяцы. Все попытки Максимова завязать дружбу наталкивались на Юрино упорство. Быть может, Максимов и был бы рад этому упорству, если бы оно походило на его собственное, прямое, яростное, но это было чисто немецкое педантичное упорство, рожденное не убеждением, а равнодушием.

Максимов замкнулся, Аня страдала. Она металась между сыном и мужем, обвиняя то одного, то другого, а чаще всего себя, свое собственное бессилие, она чувствовала, что былой любви уже не вернуть. Юру раздражала суета матери, ее нервозность. И однажды за столом, рассердившись на какой-то пустяк, он повернулся к матери лицом и, сузив глаза, сказал ей что-то обидное.

Услышав эту резкую, лающую речь, увидев побледневшее, оскорбленное лицо Ани, Максимов потерял самообладание. Он поднялся из-за стола и пошел навстречу Юре. Глаза Максимова налились гневом, и Аня не решилась его остановить. Взяв сына за воротник, он тряхнул его так сильно, что рассыпалась Юркина прическа, уложенная волос к волосу, и сказал тихо, сквозь стиснутые зубы:

- Как ты смеешь так разговаривать с матерью? Ты русский, понимаешь, а русские дети так себя не ведут.

Резко оттолкнул его от себя и вышел в другую комнату.

Сила встретилась с упорством в открытом бою. Отступлений быть не могло. Столкнулись не отец с сыном, не взрослый с ребенком, а мужчина с мужчиной.

Четыре дня они не разговаривали, избегая друг друга, а на пятый, когда Максимов, вернувшись из академии, ужинал, Юра подошел к нему и сказал, опустив глаза:

- Папа! Ты покажешь мне настоящий корабль? Я никогда не был на корабле.

Максимов обжегся ложкой горячего супа, вытер губы салфеткой и ответил:

- Обязательно покажу. В воскресенье поедем с тобой на крейсер «Аврора». Ты слышал что-нибудь об этом корабле?

Юра замахал головой.

- Ну так вот знай…

И Максимов начал рассказывать, глядя сыну в глаза, чувствуя его интерес, радуясь тому, что лед тронулся…

Так онемеченный ребенок постепенно возвращался в свое родное, русское лоно. Максимов выдержал борьбу за сына, и, калсется, поэтому Юрка был ему в тысячу раз дороже…

4

- Мама, наш детсадик большой, красивый, а еще какой - знаешь?

- Ну, веселый, светлый…

- Нет, нет, не знаешь. Наш садик скороходовский. Вот какой.

Верочка смеялась и торжествующе смотрела на маму. Она любила делать открытия. Воспитательница сказала им, что детский садик называется - скороходовский. А почему скороходовский? Потому что их мамы и папы работают на фабрике «Скороход». Что бы это могло означать? Скоро… Скоро… ход… Верочка всплескивала руками:

- Мамочка, ведь скороход-то значит, чтобы все скоро-скоро. Да? И проснуться утром, умыться, и позавтракать, и все скоро-скоро.

Верочка радовалась своему открытию. Она семенила рядом с мамой, стараясь попасть в ногу с ней, но широкий шаг матери был намного больше Верочкиного шажка, она сбивалась, вздымала снег крохотными ножками и смеялась, смеялась…

- Чему ты смеешься, крошка?

Нет, Верочка и сама не знала, чему она смеется. Просто ей все нравилось в этой жизни: и позванивание трамвая, и яркие витрины магазинов, и горячая мускулистая мамина рука. Мама шила ботинки, и большие, и маленькие, даже такие маленькие, как у Верочки. Мама работала на «Скороходе».

- Скоро-ход… скоро-ход… - Верочка смеялась, ловила ртом легкие воздушные снежинки.

Давно это было, очень давно…

Вспоминая об этом, Вера смущенно улыбалась. Улыбались ее большие темные глаза, улыбался мягкий девичий рот. Впрочем, от детства у Веры остались не только такие радужные, но и тяжелые воспоминания: голод, холод, лютые бомбежки блокадных дней, когда ее мать, едва передвигая ноги, пробираясь по заснеженным улицам Московской заставы, поднималась на пятый этаж фабричного здания, потому что знала: ее труд нужен фронту. В сапогах, сшитых на «Скороходе», советские воины должны были не только разгромить врага у стен Ленинграда. Они должны дойти до Берлина. Так оно и случилось. Очевидцы рассказывали, что 9 мая 1945 года у рейхстага высоко над головами ликующих солдат маячил старый, стоптанный кирзовый сапог, сделанный на фабрике «Скороход», и под ним красовалась короткая многозначительная надпись: «Дошел!» Очень возможно, что заготовки этого сапога были выкроены на прессе «Идеал» Вериной мамой.

А когда Верочка подросла, поднялась по широкой фабричной лестнице на пятый этаж, толкнула дверь и попала в закройный цех. За станками на высоких табуретках сидели женщины. Вера потерялась среди нестройного гула, она уже хотела убежать, но в цех вошла какая-то женщина, ласково взяла Веру за руку и спросила;

- Девочка, тебе кого нужно?

- Маму. Дудинцеву.

- Ну идем, идем. Разыщем твою маму.

Они шли между рядами станков, и Вера первый раз чувствовала острый запах кожи. Кожа лежала на столах у прессов. Она была разного цвета: черная, красная, коричневая. Она поблескивала так, что Верочке хотелось погладить ее ровную, гладкую поверхность. Вера видела, как быстро и ловко работницы кроили из больших кусков кожи длинные и короткие полоски. Сложенные на столе горки этих полосок все росли и росли. Ова еще не знала, что из этих полосок и образуются заготовки для обуви.

- Зоя Федоровна, веду к вам заблудившуюся дочь. Молодая женщина, которая привела Веру, смеялась.

Смеялась и мать. На работе она была совсем другая, чем дома. На ней был халат-спецовка, на пышных волосах - косынка, светлые глаза смотрели молодо,

- Что, растерялась? - спросила мать.

- Нет, - Вера встряхнула головой. - Мне здесь нравится.

В тот раз она недолго пробыла на фабрике. Мать показала ей цех, познакомила с работницами, а вечером Вера попросила маму устроить ее на фабрику. Она, конечно, могла бы учиться дальше, но ведь отец погиб в блокаду; она видела, как трудно приходится матери, видела, как она шьет по вечерам, когда Вера с братишкой засыпают, как она стирает, хлопочет по хозяйству. И когда Вера стояла рядом с нею в цехе, она подумала, что нужно помочь маме, а учеба никуда не уйдет.

Так она начала работать табельщицей, потом копировщицей. Поступила в вечерний техникум. Училась хорошо. Ей предложили перейти на дневное отделение. Она отказалась, а вместо этого перешла в бригаду закройщиц.

Десять девушек было в бригаде. Их объединял не только труд. Все они любили музыку, литературу, вместе ходили в театр и кино. Вместе ездили за город кататься на лыжах.

Во время одной лыжной вылазки и случилось то самое, что привело ее сюда, в далекое Заполярье.

Мороз в тот день холодил лицо, под солнцем чуть поблескивала лыжня, было тихо, и только иногда вздрогнувшая ветка беззвучно осыпала снег в лесу, там, где четко рисовались тени разлапистых деревьев и где среди голубеющих снегов виднелось освещенное солнцем золотистое пятно поляны.

Вера остановилась отдохнуть, прислонилась к дереву, и тут, словно сказочный царевич, откуда ни возьмись появился худощавый юноша в синем свитере с белой полоской на шее и такой же вязаной шапочке, увенчанной помпоном. Раскрасневшись от быстрого хода, он, очевидно, решил сделать привал, расставил широко палки, опираясь на них руками, и спросил Веру так, точно они были давние знакомые:

- Вы знаете, что это за дерево?

- Нет, я всю жизнь в городе прожила, - созналась она, смущаясь и краснея.

- Причина неуважительная. Должен признаться, что мы все просто не любопытны. Тысячу раз можем проходить мимо одного и того же и не знаем, что это, - сказал он и объяснил, что девушка стоит под кедром, который очень редко встречается в здешних краях. Причем говорил просто, по-товарищески, без желания подчеркнуть, что вот, мол, я знаю такие вещи, а ты нет… И потому Вера прониклась к незнакомому юноше доверием, и, когда он сказал: «Пошли вместе!» - взмахнул палками и устремился вперед, прокладывая лыжню,1 - Вера нажимала изо всех сил, стараясь не отставать.

А уже через неделю она пришла к Геннадию в училище на какой-то вечер, и тут впервые услышала слова чистосердечного признания в том, что еще ни одна девушка ему так и не нравилась. Верочка в душе радовалась. Ее подружки мечтали иметь молодого человека - курсанта военно-морского училища.

Они часто встречались: ходили на лыжах, бывали в театрах, в кино. А когда Геннадий пришел к Вере домой с огромным тортом из «Севера» и в присутствии матери сделал официальное предложение - Вера засомневалась:

- Ты с высшим образованием, без пяти минут офицер. А кто я? Работница с обувной фабрики. Родители не одобрят твоего выбора.

Он рассердился:

- Ты не знаешь моих родителей и потому так говоришь…

Но очень скоро выяснилось, что Геннадий их тоже мало знал. Приехав в Москву представить невесту, он впервые понял, что отец полон условностей и предрассудков, считая, что на втором курсе рано думать о женитьбе. Ну а если решился на это - смотри не прогадай! Бери девушку из достойной семьи и непременно с высшим образованием. Под словом «достойной» он понимал материальное обеспечение…

Мать горой встала за Геннадия.

- Не надо его осуждать. Дети во многом повторяют своих родителей. Ты тоже женился - не было девятнадцати - и взял себе жену не дворянского происхождения.

- Я другое дело… Крепко стоял на ногах. У меня за спиной была трудовая жизнь… А что он - молокосос. На нас надеется. А я мечтал поставить его на ноги да пожить спокойно, в свое удовольствие, - волнуясь, говорил отец.

- Ну что ж поделаешь, раз он любит… - повторяла мать. - Пусть живут на здоровье.

Отец не хотел слушать.

Много горьких, унизительных минут пережила Вера. И если бы не поразительное упорство Геннадия, она бы сразу сбежала из этого дома. Его стойкость взяла верх, Именно в эти дни он вырос в глазах Веры.

Вернулись они мужем и женой. Их приютила Верина мать. В простой семье, где постоянно ощущались нехватки, Геннадий чувствовал себя лучше, чем в родном доме, а после рождения дочери особенно.

Танечка стала любимицей не только Веры, ее матери, но и сестры Геннадия Наташи, которая жила в Ленинграде и частенько забегала, принося ребенку то распашонки, то игрушки, то баночку зернистой икры… А отец Геннадия по-прежнему хранил спокойствие, рассуждая так: «Сумел сделать ребенка - пускай попробует воспитать». И никакие мольбы матери не помогали.

Ничего, без помощи деда обошлись. Танюша росла веселенькой девчушкой. Геннадий заканчивал училище, и все было хорошо.

Маленькая однокомнатная квартирка, в которой здесь, на Севере, временно поселились Кормушенки, принадлежала холостяку, капитану второго ранга. Он уезжал в Ленинград на курсы усовершенствования и, отдавая ключи, сказал:

- Живите на здоровье!

Кормушенки считали, что им здорово повезло. Вера ахнула, когда встала на пороге комнаты: большая, светлая, хорошо обставленная. Вера долго не могла привыкнуть к тому, что свет тут зажигался автоматически - едва переступишь порог, - а в кухне большая и удобная электрическая плита…

Приятно было впервые в жизни осознать себя хозяйкой дома, хоть маленького, временного, но дома.

Она с удовольствием наводила порядок в квартире, готовила обед, уходила в магазин и возвращалась с полными авоськами. Таня неотступно следовала за ней. Это не Ленинград, где забежишь в магазин полуфабрикатов и за полчаса обед готов. В маленькой отдаленной базе все гораздо сложнее…

И после того как Танюшка и Геннадий засылали, Вера еще долго шила, гладила, штопала и ложилась, когда во всех окнах напротив уже погасли огни.

В заботах первых недель Вера редко вспоминала о встрече с Максимовыми. На знакомство с соседями, на уличные разговоры с соседками у нее тоже не оставалось времени.

* * *

Беда пришла неожиданно. Уже смеркалось. Таня прибежала с улицы оживленная более обычного, забрызганная с ног до головы, и по всему было видно, что северная весна пришлась ей по нраву. Заснула она не сразу.

Вера пристроилась на диване с книжкой, прикрыв плечи пуховым платком. Спать не хотелось. Шумел вентилятор, который Вера включала перед сном. Голоса ребят под окном понемногу стихли. На сердце у Веры было тревожно. Она поднялась с дивана, побродила по комнате, пытаясь определить причину нарастающего беспокойства. Дочь во сне тихо застонала. Вера склонилась над ней, положила руку на лоб. Он был очень горячий.

Вера бросилась к телефону и набрала номер Максимовых. Этот номер назвала ей Анна Дмитриевна, провожая на новую квартиру. Вера даже не подозревала, что он останется у нее в памяти.

- Слушаю. Кто говорит? Не пойму! - Она узнала голос Максимова: - Да, да, помню. Чем могу быть полезен?

Деловитость, прозвучавшая в этом вопросе, отрезвила Веру, и ей вдруг ясно представилось ее незавидное положение, затерянность на краю света, в снегах, внезапная болезнь ребенка, одиночество и беспомощность.

- Не знаю, что делать. Таня заболела, а муж на дежурстве, - сказала Вера и заплакала. Она пыталась сдержаться, но не могла, всхлипывала, то растирая глаза, то закрывая мембрану телефонной трубки. Потом тихо положила трубку на рычаг и побежала к кроватке.

Таня стонала, лоб у нее был в испарине. Вера попыталась разбудить девочку, она только чуть-чуть приоткрыла мутные глаза и вновь впала в забытье. Тогда Вера выбежала на площадку и позвонила соседке. Еще и еще раз. Сонная соседка открыла дверь. Вера спросила телефон госпиталя и, не ответив на вопрос, что случилось, вернулась к дочери.

Максимов, услышав в трубке плач Веры и короткие гудки, постоял несколько минут в раздумье, потом постарался пройти в комнату как можно тише, боясь разбудить жену, но она услышала и проснулась.

Михаил Александрович рассказал обо всем. Анна Дмитриевна тотчас же набрала номер госпиталя. Ей ответили - врач уже отправился к больному ребенку. Она погасила свет. Минут двадцать они лежали в полной темноте, Анна Дмитриевна прислушивалась к ровному дыханию мужа, потом приподнялась. Чуть скрипнула пружина. Максимов лежал не. двигаясь. Тогда она начала подниматься осторожно, без шума.

- Ну, ну, ну, - пробурчал в подушку Максимов, - беспокойная старость. Ну что тебе еще? Позвонила же врачу. Без тебя обойдутся.

- А я думала, Миша, ты спишь. Я ведь просто так - бессонница напала.

- Бессонница, бессонница, - передразнил ее муж и повернулся на спину, а заснуть не мог. - Ты знаешь, у меня какое-то странное чувство к этому лейтенанту. Любопытство разбирает узнать, что он за человек, а с другой стороны, все папаша вспоминается - вежливый такой, с любезной улыбочкой и змеиным жалом…

- О папаше я бы постаралась забыть.

- Да? - с сарказмом произнес Максимов. - Брось, милая. Эти люди на чужом горе строили свое счастье.

- Не к чему копаться в прошлом. Пойми, молодые не виноваты. Они здесь без году неделя, одни-одинешеньки, с больным ребенком на руках.

Максимов, услышав о ребенке, смягчился:

- Что тебе мешает? Встань и позвони к ним.

- Я телефона не знаю.

- Что ты, при царе Горохе живешь? Спроси дежурную телефонистку. Она найдет.

- Неудобно как-то ночью…

- Вечно ты со своим «неудобно». Ну пойди к ним, я тебя провожу.

Они оделись, больше не разговаривая, тихо вышли на улицу. Метель стихла, и дома стояли белые, в изморози. Шли осторожно по слабому, уже не зимнему насту, поддерживая друг друга.

У входа в дом, где жили Кормушенки, они расстались. Анна Дмитриевна поднялась наверх, а Максимов остался ждать внизу. Он стоял возле парадной и смотрел в небо. Оно так много говорит сердцу моряка, который привык оставаться наедине с морем и небом чаще, чем с землей. Ковш Большой Медведицы выделялся отчетливо, была заметна каждая звездочка.

Анна Дмитриевна вышла через несколько минут.

- Мне придется остаться, Миша. Девочка тяжело заболела.

- Что же это, врачей, что ли, у нас не существует? Тоже мне, доктор!

- Врач был, и, может быть, придется вызывать еще раз.

- Ну и вызовут. Пошли, пошли…

- Нет, Миша, ты извини, я останусь.

Максимов взял Анну Дмитриевну за руки, снял варежки и погладил маленькие морщинистые ладони:

- Ну что мне с тобой делать? Анна Дмитриевна улыбнулась:

- Если я задержусь, имей в виду, на всякий случай: хлеб завернут в полотенце, рыба и масло в холодильнике.

Максимов возвращался один. На востоке чуть-чуть пробивались белесые сполохи северного сияния. «Вот и ночь прошла. Еще одна ночь в нашей жизни».

5

Время от времени Геннадий возвращался, к мысли, что он здесь пришелся не ко двору. На корабле своих дел невпроворот, а тут еще в комендантский патруль посылают. Ходи целый день по улицам, ищи нарушителей. Откуда они возьмутся, если в городе нет ни одного постороннего человека? Свои друг друга в лицо знают и ничего себе не позволят… А как-то недавно старший помощник вызывает и говорит: «У нас работа с изобретателями и рационализаторами совсем захирела. Возьмите это дело в свои руки, товарищ лейтенант». Не скажешь - не могу, перегружен и прочее… Говоришь - есть! Одно к одному, и получается настоящая запарка. Возможно, это и нужно кому-то…

Бывая на корабле, Максимов проходит мимо - вроде не замечает, а если обратится, то коротко, только по делу, строго официальным тоном.

Правда, «в минуту жизни трудную» Анна Дмитриевна примчалась на выручку и всю ночь дежурила у Танюшиной кроватки. Но это еще ничего не значит: вырастившие своих детей женщины всегда участливы и добросердечны.

Да и командир корабля тоже не жалует вниманием. Капитан первого ранга Доронин принял его стоя, критическим взглядом осмотрел Геннадия с ног до головы, спросил, где он проходил практику, на каких лодках плавал. И тут же холодным, чеканным голосом преподнес не очень-то приятное известие:

- Вам придется сдать экзамены на самостоятельное управление электронавигационной группой и на допуск к самостоятельному несению вахты.

Геннадий знал: через это не перешагнешь. И все же разбирала досада: экзамены, зачеты, курсовые работы ему осточертели еще в училище. Мечтал оторваться от учебной скамьи и почувствовать себя самостоятельным. А тут все сначала…

Вернулся домой грустный.

- Что случилось, Ежик? - спросила Вера, наклонилась к нему и провела ладонью по жестким волосам.

- Разговаривал с командиром…

- Ну и что?

- Приказывает сдавать экзамены.

- Опять экзамены, ты же только кончил училище?!

- Ничего не значит. Существует порядок - сдать экзамен по устройству корабля и самостоятельному несению вахты.

- Так почему же ты расстраиваешься? Раз надо, какой может быть разговор?!

- Дело совсем не в экзамене. Понимаешь, и командир корабля, и каждый, с кем я встречаюсь, смотрят мне в глаза и будто бы хотят спросить, да не решаются: ах, вы сын того самого Кормушенко?!

Вера тихо рассмеялась:

- Чудак ты у меня, Ежик-фантазер. Вечно придумаешь что-нибудь несусветное. Ты не о том думай, что было да прошло, а о том, что будет. Тебе важно проявить себя, тут отношения Даниила Иосифовича с Максимовым не имеют никакого значения…

- Ты думаешь?

- Не думаю, а уверена.

Вера была тихой и незаметной, но в нужный момент, в минуты колебаний она умела вмешаться, повернуть ход мыслей, придать уверенность своему мужу, настроить его на нужный лад. И сейчас Геннадий вдруг почувствовал облегчение, подумал: «В самом деле, может быть, она права?!»

Дни летели незаметно. Прошел месяц. Большую часть времени Геннадий проводил в штурманской рубке за работой, стараясь не мельтешить перед Дорониным и вовсе не попадаться на глаза Максимову, который часто бывал на корабле.

Но это не значит, что командир корабля забыл о существовании лейтенанта Кормушенко. Когда истек срок, Доронин с утра вызвал к себе Геннадия:

- Как ваши дела?

Геннадий сказал, что по своей штурманской специальности он готов к ответу. Северный театр ему знаком. Конечно, пока теоретически, по картам и лоциям. Что же до устройства корабля, то в училище он изучал разные типы лодок, а о существовании таких вот атомоходов-гигантов не слышал. Видимо, проект был засекречен.

Доронин недовольно покачал головой:

- При чем тут училище? Вы теперь на флоте, и у вас есть возможность полазить, пощупать, узнать.

- Я ходил по кораблю, знакомился. Только, мне кажется, мало…

- Мало или много - мы сейчас узнаем. Идемте! Доронин резко поднялся и надел фуражку.

«Везет же… - подумал Геннадий. - Надо было угодить под начало такого дотошного командира».

С виноватым видом он следовал за Дорониным, думая, как бы, чего доброго, не опозориться на глазах у матросов, работающих в отсеках.

В одном из отсеков Доронин задержался и потребовал объяснить-ему схему приборов управления стрельбой. «Счастливый билет», - обрадовался Геннадий. Как раз на выпускном экзамене он вытянул эту же самую схему и ответил на пятерку. С полным знанием дела начал он показывать устройство приборов и рассказывать, как они вырабатывают данные для стрельбы и синхронно посылают их на боевые посты. С кнопок, переключателей, сигнальных лампочек он переводил взгляд на командира корабля, на его безразличное лицо и никак не мог понять, доволен он знаниями Геннадия или постоит, послушает и преподнесет какую-нибудь пилюлю…

Доронин не сделал никаких замечаний, а коротко бросил:

- Хватит! Идемте!

Они шли дальше. Доронин то и дело останавливался и требовал показать воздушные магистрали, объяснить, где, в районе каких шпангоутов расположены балластные цистерны, и многое другое…

А когда, обойдя чуть ли не весь корабль, они вернулись в штурманскую рубку, Доронин сел на стул и спокойно подытожил:

- На троечку знаете, штурман.

Не торопясь развертывал Геннадий карту северного театра, показывал фарватеры, маяки, объясняя при этом систему радионавигации. Вдруг он заметил интерес на лице командира и сразу ободрился. Уже спокойней и уверенней объяснял он характерные особенности течений в различных районах Баренцева и Карского морей, рассказывал о гидрологии морей, а в отношении ледового режима приводил новейшие данные советских дрейфующих станций.

- Довольно! - строго сказал Доронин. - Свое дело знаете много лучше…

И, точно сразу забыв об экзамене, мягко спросил:

- Кажется, адмирал Максимов с вами говорил насчет истории подледного плавания?

- Так точно, говорил.

- Ну и что вы решили?

- Я заказал в Североморске литературу и буду этим заниматься, как только освоюсь на корабле.

- Слушайте, штурман! В таком случае вам сам бог велел стать для начала нашим корабельным историком. Правда, исторический журнал у нас ведет замполит. Вы будете его правой рукой.

Геннадий обрадовался: пожалуй, это дело по нему. И смотрел, не решаясь перебить командира, увлеченного своей идеей.

- Вы понимаете, штурман, все в жизни проходит. Люди, корабли рождаются и умирают, а написанное нами остается, продолжает жить. И передается новым поколениям моряков. Уверяю вас, придет время, нас с вами вспомнят, скажут - вот они осваивали советские атомоходы, совершали далекие плавания и прочее такое…

Геннадию понравилась сама идея, но еще больше, пожалуй, удивила его восторженность командира, все время казавшегося сухарем и службистом.

- Я еще кинолюбительством увлекаюсь, - обронил Геннадий.

- Вот и отлично! Значит, вы будете писать историю и иллюстрировать фильмом собственного производства!

Доронин посмотрел на часы, встал, и его лицо опять приняло строгое выражение.

- Учтите, история историей, а по устройству корабля я вас еще погоняю…

С этими словами он вышел. Геннадий направился к столику, за которым над картами сидел Таланов.

- Поздравляю, вам здорово повезло, - сказал он с улыбкой. - С нашим командиром не так-то просто найти общий язык.

Геннадий удивился:

- Почему?

- Видите ли, он, как все службисты, терпеть не может людей нестандартных.

- Что вы имеете в виду?

- Разве вы сами не догадываетесь? - Таланов прищурился и увлеченно продолжал: - Да будет вам известно, Геннадий Даниилович, мы с вами живем в век стандартов. Я говорю не только о нашей военной системе. Нет, это, я бы сказал, более широкое явление. Стандарт командует всюду… он проник во все поры государственного управления, в быт, в технику, даже в искусство. Сегодня нужен человек, отвечающий требованиям стандарта. Преуспевают именно такие, а вундеркинды никому не нужны, они выходят из рамок… Не обольщайтесь, сегодня командир приветствует ваши начинания, а завтра скажет: «Голубчик, вы выскочили за рамки стандарта», - и повернет вас на сто восемьдесят градусов…

- Странно. Он так заинтересовался моим кинолюбительством.

- Минутное настроение… Я это на себе испытал. Не говорю о чем-то большом. Возьмите наши мелкие страстишки, увлечения. Все регламентировано… У меня дома аквариумы с рыбками. Казалось бы, безобидное занятие. Так нет, слышится критика: «Если бы у вас хоть ребятишки были, а то смешно, двое взрослых чудаков на рыбках помешались. Вы бы лучше, как все, ездили на рыбалку». Как все! Понимаете? Они стоят на страже стандарта и не допустят никаких отклонений. Или начинается подписка на газеты. Все должны выписать «Правду» и «Красную звезду». А мне достаточно «Советского спорта». Нет, такой номер не пройдет! Да. Замполит из вас кишки вытянет! Или идешь в кино - где бы дать людям развлечься, показать что-нибудь легкое, эксцентричное, так, к великому несчастью, и кино имеет свой обязательный стандарт. Вот так-то… Геннадий задумался.

- А может быть, как раз и в наш бурный век нужны люди определенного склада и направления?

- Ну что вы! - улыбнулся Таланов. - Разве нивелировка всего, в том числе и человеческой личности, была когда-нибудь явлением прогрессивным?

- Но вот вы же не обычный человек. Вы говорите вещи, которые от других не услышишь. Значит, вы, несмотря ни на что, сохранили себя и свою самобытность.

Таланов рассмеялся:

- Ошибаетесь! Я, как и все, человеко-единица в рамках принятого стандарта. Сне зависит не от меня, не от командира корабля, даже не от Максимова. Дух эпохи, веление времени…

Таланов несколько минут молчал, постукивая карандашом по столу, затем пристально взглянул на Геннадия:

- Я вижу, вы со мной не согласны?

- Да, - сознался Геннадий. - Мне как-то странно слышать такое. Выходит, в наш век человеческая личность сведена на нет. Чем же тогда объяснить поразительные успехи нашей науки и техники, постройку межпланетных кораблей, сверхскоростных самолетов, атомоходов, подобных тому, на котором мы с вами служим? Ведь все это рождается не на небесах, это плод человеческой мысли, свободной, не скованной никакими условностями…

- Ну, знаете ли, военная техника повсюду развивается независимо ни от каких условий…

Геннадий смотрел прямо в глаза Таланову, убежденный в своей правоте:

- А зодчество, литература, искусство? Откуда композитор Шостакович, скульптор Коненков, поэтесса Берггольц?

- Могу ответить то же самое. Таланты, дорогой Геннадий Даниилович, всегда были, есть и будут. Если хотите знать, это от природы, а не от общества…

- Позвольте, таланты развиваются не в безвоздушном пространстве. Им тоже нужны условия. Если нет условий, нет талантов. Так я понимаю?

- Вы говорите об одиночках, по чистой случайности выскочивших из рамок общепринятого стандарта. Только и всего!

- Почему одиночки? А возьмите художественную самодеятельность, народные театры, студии изобразительных искусств… Сколько их в нашей стране! Там не одиночки. Тысячи и тысячи приезжают в Москву на фестивали, - сказал Геннадий и посмотрел на Таланова с усмешкой.

- Ну и что ваша художественная самодеятельность? Там тоже стандарт. Везде одно и то же - песни, пляски, декламация. Не знаю, как вам, а мне давно оскомину набила…

- На ваш вкус не угодишь, товарищ капитан третьего ранга.

- Почему на мой? Я уверен, многие так считают… Таланов вдруг перешел на деловой тон:

- Ладно, подискуссировали - и хватит, а теперь давайте приниматься за работу. Сегодня вам надо выверить гирокомпас. Если пойдем в море, все должно быть в ажуре…

- Есть, будет сделано! - откликнулся Геннадий и поторопился к себе в пост.

6

Рано просыпался жилой городок подводников. Машины к кораблям уходили в семь утра, а незадолго до этого на улицах при свете фонарей, точно призраки, возникали из снежной пелены фигуры в черных шинелях.

Геннадий обрадовался, издали приметив Таланова, подошел к нему и, козырнув, весело сказал:

- Метет, товарищ капитан третьего ранга. По всем правилам Север…

- Что вы! У нас иногда за ночь снежные горы вырастают. А в общем, Север не так уж страшен. Возможно, где-то на Новой Земле затеряешься, а у нас дорогу к остановке спутать нельзя. Круглые сутки горят уличные фонари. Цивилизация…

Две яркие фары осветили толпу. Геннадий с Талановым последними вошли в автобус и устроились на заднем сиденье.

Семнадцать километров - не так уж много. Вскоре автобус плавно подошел к знакомому дому.

Процедура переодевания и выполнения всех формальностей занимала каких-нибудь десять - пятнадцать минут, И офицеры шагали к своим кораблям.

- Смотрите, какая пестрая гамма-цветов, - сказал Таланов, закинув голову вверх. - Такое можно наблюдать только у нас в Заполярье.

Геннадий присмотрелся: всходило солнце, у самого горизонта небо было темно-синее, выше к зениту оно незаметно светлело и постепенно переходило в бледно-розовый цвет. Действительно, чудеса природы! Ни одному художнику не придет на ум такое фантастическое сочетание цветов.

Они подошли к кораблю. Вслед за командиром боевой части Геннадий спустился в центральный пост, и первым, кого он увидел, был мичман Пчелка-Дубовик.

Стоя смирно, комкая в руках ветошь, он рапортовал Таланову, а затем, словно желая подчеркнуть свое уважительное отношение к Кормушенко, произнес громко и раскатисто:

- Здравия желаю, товарищ лейтенант! Як здоровья, товарищ лейтенант?

Геннадия трогали участие, забота и больше всего подкупала интеллигентность этого добродушного, круглолицего, улыбчивого человека. В отличие от многих боцманов, какие встречались на кораблях во время практики, мичман Дубовик не «кипел», не пускал в ход крепкие выражения, держался солидно, с достоинством.

По утрам Геннадий с удовольствием наблюдал, как мичман, облачившись в комбинезон, командовал: «Дать давление гидравлики!» - и начинал проверку рулевого хозяйства.

Не так сложились отношения у Геннадия с другим подчиненным - старшиной команды штурманских электриков Василием Голубевым. Он всегда скрытный, замкнутый, нелюдимый. Будто ко всем, в том числе и к Геннадию, относится с подозрением…

Хотя Геннадий знал, почему так происходит, но от этого не легче, большую часть времени быть рядом с человеком и ничего от него не услышать, кроме служебных разговоров… Отчасти Геннадий винил себя, свою неопытность, нет у него подхода к людям, нужно обладать какими-то качествами, чтобы человек проникся доверием, а он прямо в лоб спрашивает: «Ну как жизнь?» И Голубев так же отвечает: «Ничего, живем нормально».

Однажды Геннадий обратился за советом к Пчелке и услышал, что ничего в таких случаях не надо делать.

- Пройдет время, и все образуется. Он привыкнет к вам, вы к нему. Через годик не узнаете Васю Голубева.

«Год - слишком долгий срок. Хорошо бы побыстрее», - подумал Геннадий. На службу он не сетовал. Через несколько месяцев после прихода на корабль стать полным хозяином штурманского комплекса - это немало. А все он, Таланов, со своими причудами, странностями… Одно хорошо: ни во что не вмешивается, не сует всюду нос, не нервирует… Обычно, придя утром на корабль, выслушивает доклады подчиненных, как будто думая о чем-то другом, но в ходе разговора умеет схватить главное, даст указания, затем отпускает всех, в виде напутствия повторяя одну и ту же любимую фразу: «Давайте действуйте! Время деньги, а денег нет», - и больше не мельтешит перед глазами.

. Геннадия не давит командирская опека, он принимает это с благодарностью, как знак особого доверия, и думает только о том, как бы не подвести Таланова.

Еще накануне командир корабля предупредил: скоро пойдем на зачетную стрельбу. А это - самое важное.

Первый раз Геннадий будет свидетелем ракетного удара по неподвижной цели. А пока надо все трижды проверить, исключить какую-либо случайность.

Геннадий привычно вошел в помещение боевого поста. Голубев, возившийся у основания прибора, поднял голову, вскочил и наспех вытер руки ветошью.

- Товарищ лейтенант, произвожу чистку блока датчиков, - доложил он и замер, вытянув руки, как всегда пугливый и настороженный.

Геннадий поздоровался.

- Ну как дела?

- В порядке, товарищ лейтенант. Лично проверил.

- Давай посмотрим.

Геннадий за короткое время службы выработал золотое правило: «Свой глаз - алмаз». Все прощупает своими руками… Он нажал рычажок «питание», вспыхнули сигнальные лампочки счетно-решающих приборов, послышался мягкий шелестящий шум работающих механизмов. Вместе со штурманскими электриками он проверял навигационный комплекс, недавно установленный заводской бригадой. Длилось это не час и не два… Весь день. Геннадий забыл обо всем на свете и даже о том, что рядом стоит Василий и надо бы с ним переброситься живым словом. Сам Голубев не решался напомнить о себе.

«Оба офицеры, а какие разные, - думал он, сравнивая Кормушенко и Таланова. - Этот все может сделать, а тот - книжный человек. Аппетит большой, любит красивую жизнь. На чужих трудах в рай едет…»

Вспомнился ему недавний случай. Таланов купил телевизионный комбайн «Беларусь». Казалось бы, чего больше - тут и телевизор, и радиоприемник, и проигрыватель. Так нет, пришло в голову придать ему «художественное оформление»: пусть телевизионная антенна возвышается в виде маяка. Где ее такую достать? Тут он и вспомнил о Голубеве. Вспомнил потому, что Василий сам сконструировал радиоприемник с телевизором. Таланов позвал его к себе: вот, полюбуйся моей покупкой и построй антенну-маяк.

«У всех офицеров антенны куплены в магазине за десятку и видимость отличная», - заикнулся было Василий. А он и слушать не хочет. «Пусть у всех будет покупная, а ты сам сделай». Спорить бесполезно. Василий пошел на берег, раздобыл журналы. Там множество вариантов антенн. Есть схемы, страшно поглядеть - еж с колючками. За «ежа»-то и ухватился Таланов. «Такую мне и сделай. Мы с женой хотим смотреть Норвегию». Много вечеров сидел Василий и мастерил маяк и замысловатую антенну; один тросик сплести чего стоит… Привез, установил. Появилась на экране сетка для настройки. Все как полагается, а хозяина не устраивает: «Вот этих квадратиков сбоку почти не видно… Давай сделай яснее…» - «Это же сетка, товарищ командир», - объясняет Василий. А он сердится: «Вот ты добейся, чтобы каждая точка на ней была отчетливо видна». Пришлось переделывать антенну, убить еще несколько вечеров, и все оказалось бесполезным: изображение четкое, а эти проклятые квадратики по краям так и не прояснились…

Геннадий устал, прервал работу, сел и задумался.

- Василий, новая техника требует больше внимания. В инструкцию по обслуживанию приборов придется кое-что добавить…

- Ваше дело, товарищ лейтенант.

- Нет, дело общее, я хочу знать твое мнение.

- Оно, может, и надо. А народу у нас - минимум.

- Тяжело будет - я помогу.

- Ну, с вами другое дело…

До ухода в жилой городок последнего рейсового автобуса оставалось сорок минут… Геннадий надел китель и поднялся к Таланову доложить, что новая техника, недавно поступившая с завода и установленная на корабле, требует большего ухода. Старые инструкции уже не годятся, их придется основательно переделать. Но не успел он и слова проронить, как Таланов протянул ему листки «Извещения мореплавателям».

- Геннадий Даниилович, сами понимаете, поход на носу. Убедительно прошу, задержитесь и откорректируйте карты.

О том, что через несколько минут уходит автобус, а там, дома, с нетерпением ждут жена и дочь, Геннадий не посмел заикнуться…

- Есть, будет исполнено, - привычно ответил он и все же напомнил насчет инструкций, что вот-де сама жизнь требует внести в них изменения. Дескать, новая техника таит много возможностей, а инструкции отстали от жизни.

Таланов слушал рассеянно, торопливо надевая шинель.

- Вы подготовьте свои соображения, и мы завтра с утра потолкуем.

- Разрешите, я набросаю инструкции?

- Добро, делайте, что считаете нужным. С моей стороны поддержка обеспечена, - откликнулся Таланов, застегивая пуговицы, и, уже открыв дверь, добавил: - Не волнуйтесь, я позвоню дежурному, вас отправят домой на машине.

Геннадий сел к столу, расстелил карты, положил перед собой извещения. Болела шея, веки слипались, все тело ныло. Стоило больших усилий перебороть себя, заставить сосредоточиться над картами. А впереди еще прокладка…

7

Утром «вышли на мощность». Все источники питания от берега отключены. Турбина получила пар от ядерной установки. Подводники стоят вахту, как в походе.

Геннадий в последнее время поздно возвращался со службы, а после ужина еще сидел за книгами о полярных плаваниях. Не оставляла идея стать Нестором-летописцем. Для начала хотелось узнать по книгам историю завоевания Северного полюса. Вера видела увлеченность мужа, радовалась. Огорчало только, что он изо дня в день не высыпается.

Она собиралась попросить Таланова, чтобы он пораньше отпускал Геннадия. Но стоило ей заикнуться об этом, как Геннадий начинал сердиться:

- Не смей и думать, Мышонок. Лейтенантов везде гоняют как миленьких. Иначе быть не может. Зато набираешься ума и опыта. А насчет отдыха и удовольствий - успеется. Вся жизнь еще впереди…

Вера поверила: может, и в самом деле нагрузка только на пользу, - и отступилась. Вот и сегодня утром она не догадалась, в какое дальнее и ответственное плавание уходит муж. Он только обнял ее, заглянул в глаза и сказал: «Не беспокойся, недельки две меня не будет». Собрал вещи в маленький чемоданчик и уехал.

Сейчас он сидел за широким прокладочным столом, подбирал походные карты.

Вошел, как всегда неожиданно, Таланов, протянул руку.

- Я вижу, не укладываетесь в служебное время. Не удивляйтесь, Геннадий Даниилович, все не укладываемся, все не поспеваем… Грех винить кого-нибудь… Попробуй справься с этаким хозяйством, - он сделал широкий жест рукой в сторону отсека, уставленного шкафами навигационного комплекса.

Геннадий улыбнулся, снял пилотку, вытер потный лоб.

- У меня нет еще навыка…

- Не в этом дело, Геннадий Даниилович, мы рабы техники. Понимаете, техника нас гонит вперед… Ничего-то человек сделать не может, он просто бегун на дальней дистанции, его заставляют мчаться во всю прыть, и нет времени даже оглянуться. Я начинаю по-.нимать американцев, они совсем очумели от этого безумного прогресса. Даже книги выходят с призывом: «Остановите земной шар! Я хочу сойти!» Крик человеческой души… Как сказано у одного поэта (Таланов поднял руку над головой и прочитал с выражением):

…А впрочем,

Куда воспаленному веку,

отбросив

Скорости звука и света,

Со скоростью мысли

помочь

человеку!

Нет, предки наши лучше жили, а? Читаю «Фрегат "Палладу"» и завидую дедам: ходили на парусниках, хлопот-забот не знали. «Кливер-шкоты травить!…» «Брамсели поднять!…» Или взять крейсера. Выйдешь на мостик, ветерок обдувает, прохаживаешься… А на наших чудищах… Команда - «срочное погружение!» - и будь здоров - на два месяца, а то и больше… Претензий предъявлять некому… Служба… Вы на меня не обращайте внимания. Вероятно, убедились, я человек весьма консервативных взглядов. Меня часто прорабатывают, а перевоспитать не могут. Может, вы за это возьметесь?

- Нет уж, увольте, товарищ капитан третьего ранга. То вы говорите насчет стандартизации жизни, нивелировки человеческой личности. Дескать, бешеная работоспособность, а не дают развернуться… Теперь сетуете на технику. Она, проклятая, во всем виновата, гонит нас в хвост и в гриву.

- Одно другому не противоречит. Если хотите знать, гонка науки и техники - это тоже своеобразный стандарт нашего времени.

Таланов обратил внимание на карты, полистал их, глянув на часы, ужаснулся: «Время деньги, а денег нет» - и поспешил к командиру корабля. Через несколько минут он вернулся с известием:

- К нам идет начальство. Интересуется комплексом. Я доложил - все в полном порядке.

Геннадий поднял голову и первый раз серьезно возразил:

- Зря вы так сказали, товарищ капитан третьего ранга. Нам еще надо кое-что отрегулировать…

Таланов сделал недовольную гримасу:

- В походе будет время, все наладится, а пока надо проявить мудрость и помалкивать. Вы не знаете наше начальство. Только заикнись, сейчас же начнутся выяснения: что случилось, по чьей вине… Надеюсь, понимаете, не в ваших интересах на первых порах службы иметь «фитили»…

Геннадий хотел что-то сказать, но открылась дверь, и в рубку вошел Максимов вместе с командиром корабля и флагманскими специалистами.

Таланов вытянулся и подошел к Максимову:

- Товарищ командующий! Боевая часть один к походу готова. Командир БЧ капитан третьего ранга Таланов. - Он не мог скрыть волнения и запинался.

Максимов поздоровался с ним и с Кормушенко.

- У вас смонтирован новый комплекс. Ну как, довольны? - спросил Максимов.

- Так точно, довольны, - отчеканил Таланов.

- Идем, похвастайтесь.

Таланов с видом заботливого хозяина хотел забежать вперед. Перед ним неожиданно выросла широкая спина Максимова, который первым направился вниз. Таланову ничего другого не оставалось, как пропустить всех и, замыкая шествие, войти в пост последним. Максимов уже рассматривал пульт управления, и само собой получилось, что рядом с ним оказался командир электронавигационной группы лейтенант Кормушенко.

Максимов интересовался новой аппаратурой, приказал дать питание, то и дело наклонялся к приборам, сигнальным огням, спрашивал Кормушенко, что и как… Геннадий подробно объяснял и все время видел стоявшего поодаль обиженного, уязвленного командира боевой части и даже заметил, как тот кусает себе губы. Зато Максимов был в хорошем настроении, смеялся, шутил и, судя по всему, остался доволен и штурманским комплексом, и лейтенантом Кормушенко.

- В походе будет возможность все хорошенько проверить, а когда вернетесь, дайте в гидроотдел флота заключение, - наказал он и со всей свитой удалился.

Геннадий, хоть и не чувствовал за собой никакой вины, испытывал все же некоторую неловкость. Он подошел к насупившемуся, хмурому Таланову, хотел что-то сказать, но тот резко отвернулся и стал молча подниматься в рубку. Геннадий не отставал от него.

- Товарищ командир, вы, кажется, на меня обижены, - осторожно заговорил он первым.

- «Обижен» - не то слово, Геннадий Даниилович. Я удивлен! Просто удивлен! - Таланов старался себя сдержать, и только нервные движения рук, которыми он перекладывал карты, выдавали его душевное состояние. - Вы лишены элементарного такта. Есть офицеры старше вас, тоже могли бы дать объяснение - к примеру, командир корабля или командир боевой части. Если бы ваш друг пришел сюда - другое дело, а то ведь командир соединения. Впрочем, вы, наверно, и при министре бы не постеснялись, выскочили на первый план. Получилось: все дураки, один вы умный…

Геннадий покраснел:

- Что вы, товарищ капитан третьего ранга! Да у меня и в мыслях такого не было…

- Не знаю, было или не было, а факт остается фактом, - резко сказал Таланов и замолк, углубившись в изучение карты.

Геннадий долго не смел поднять голову.

* * *

…В поздний час по трансляции донесся всегда чуть хриповатый голос старпома:

- По местам стоять…

Несколько легких толчков. Винты пришли в действие, и грузная махина стала удаляться от пирса.

Впереди лютое Баренцево море, не знающее покоя, беспощадное к людям и кораблям. Сколько жизней поглотило оно, когда лодки этой же дорогой уходили навстречу врагу! Глухая ночь, шторм, свирепая волна с разбегу налетала на корабли, перекатывалась через рубку. Командир и сигнальщик привязывали себя к тумбе перископа, чтобы не оказаться за бортом, и часами стояли, мокрые, продрогшие, не выпуская из рук биноклей. И, как подобает впередсмотрящим, кошачьими глазами впивались в темноту и сквозь снежные заряды не упускали того, что на их языке просто называлось «целью»…

Бывало и так. Командир радировал: «Пришли на позицию. Ведем поиск». Затем в эфире наступало долгое мучительное молчание, оно длилось неделями и месяцами. А на берегу ждали, волновались. «Ну как?…» - спрашивали друг друга. И слышали один ответ: «Не отвечают». Понимали, что все кончено, а все-таки не хотели верить, всякое придумывали, лишь бы не потерять надежду увидеть своих друзей в добром здравии.

Так со славой жили рыцари морских глубин, честно воевали и погибали, не думая о смерти.

* * *

…Походная жизнь катилась по-обычному размеренно и вместе с тем напряженно от вахты до вахты, с короткими промежутками, во время которых надо поесть, отдохнуть, с кем-то повидаться, что-то выяснить.

Геннадий смотрел на путевую карту: светящийся зайчик автопрокладчика будто проползал узким извилистым проливом в направлении открытого моря.

Только что прошли траверз выходного маяка.

Таланов был неразговорчив, сидел на разножке, наблюдая за Геннадием. Оно понятно - первая вахта! Как бы лейтенант не допустил ошибки. А он посмотрит на шкалу курсов, на автопрокладчик, на указатель скорости, подумает, сделает запись. На первый взгляд, все просто, а если разобраться - расчеты, расчеты, расчеты, напряженная работа мысли. Правда, на него работает сейчас весь штурманский комплекс, сообщает данные о месте корабля. Но какие бы точные ни были машины, приборы, а без живой души не обойтись, и, вероятно, она всегда будет умнее самой совершенной тех пики.

Вышли в открытое море, легли на курс, и Таланов счел за благо отдохнуть.

Едва за ним закрылась дверь, как тут же показалось широкое добродушно-улыбчивое лицо мичмана Пчелки.

- С вахты сменився, - сообщил он, - и хочу побачить, где мы идем.

Наклонившись к карте, он щурился, усталые глаза казались совсем крохотными и утопали в веках.

- Дюже быстро, - произнес он с удовлетворением и, подняв голову, уставился на Геннадия: - Що это вы у нас худеете?

- Перед походом было много работы, а кроме того - неприятности с начальством.

- А що случилось? - участливо спросил он.

- Да вот…

И Геннадий поведал о своем разговоре с капитаном третьего ранга Талановым, доставившем ему столько огорчений…

Пчелка слушал не перебивая, только хмурился, и на лбу его веером расходились морщины.

- Пустяки, товарищ лейтенант. Ей-богу, пустяки… У всех людей есть какие-нибудь причуды. Посердится-посердится и забудет. Он у нас не злой чиловик…

- Причуды причудами, но зачем изображать меня выскочкой и подхалимом?

- Ему так показалось, товарищ лейтенант. Вси люди, вси ошибаются, а вы докажите, що вин не прав. Ничого. Обойдется. Все буде гарно…

Он крепко, по-дружески сжал руку Геннадия и удалился.

И буквально через две-три минуты после ухода мичмана вернулся Таланов. Не мог он за полчаса выспаться, между тем вид у него был свежий, отдохнувший, даже, кажется, помолодел малость.

- Попил чайку, - сообщил он таким тоном, будто между ними ничего не было, - и усталость как рукой сняло. Советую и вам, Геннадий Даниилович. Вы себе не представляете, какое чудо крепкий чай, да еще с кислинкой экстракта…

Неожиданная перемена удивила и отчасти обрадовала Геннадия: то хмурился и сидел индюком, а тут опять душа человек. Что сие означает?

- Я видел, секретарь к вам зарулил, - как бы невзначай заметил Таланов.

- Да, интересовался, где идем, посмотрел на карту и ушел.

- Вы бы ему напомнили: вахта - святая святых, нельзя людей от дела отрывать.

- Я не отрывался, мы с ним говорили всего две-три минуты…

- Ну ладно, это я так, между прочим. - Таланов перевел свой взгляд на карту и воскликнул: - Ого, здорово, уже прошли!

- Так точно, полный ход дали. Теперь легли на курс ноль, - доложил Геннадий и направился в гиропост.

Через сорок минут была смена вахты, и Геннадий! сделав доклад командиру, получил разрешение на отдых.

- Не забудьте выпить чайку, - дружеским тоном наказывал Таланов, и Геннадия вдруг охватила досада! он сердился на себя, сознавая, что действительно позволил себе бестактность, плохо подумал о Таланове. А он, оказывается, прямой человек, высказал все, что накипело, и опять такой же.

На пути встретился командир корабля и недовольно глянул на Геннадия:

- Что вы тут расхаживаете?

- Реактор хочу посмотреть, товарищ командир.

- Делать вам нечего. Поспали бы лучше, а то, станется с вас, прогуляете время, а на вахте носом клевать придется…

- Не беспокойтесь, товарищ командир, - проговорил Геннадий и пошел дальше. Ему действительно хотелось увидеть реактор. Не на якоре - в мертвом виде, а на ходу, во время движения корабля. Открыв тяжелую массивную дверь, он очутился в коридорчике и встретил знакомого энергетика.

- Привет, товарищ лейтенант, - улыбнулся тот. - Чем обязаны вашему приходу?

- Просто хочется посмотреть.

- Не боитесь?

- Чего же бояться. Служим-то вместе, на одном корабле. Только разве что нас отделяют переборки…

- Не обижайтесь. Был тут у нас один чудак. Мчался мимо реактора полным ходом. А мы крутимся вокруг него целыми днями, и ничего не случается…

Геннадий посмотрел на его круглое лицо с завидным румянцем и подумал: такую цветущую физиономию не грешно поместить на обложке журнала «Здоровье».

Энергетик взял Геннадия за плечо:

- Идемте! Ничего сверхъестественного вы не увидите. Но все же…

Они вошли в отсек, большую часть которого занимал пульт управления атомной энергетической установкой. В самом деле, на первый взгляд ничего особенного, как везде - офицеры за пультом, а перед ними циферблаты, шкалы, кнопки. Но за всем этим будничным, привычным - сложный мир ядерной физики, высшей математики, электроники…

- Прошу сюда!

Энергетик подвел Геннадия к толстому смотровому стеклу, через которое опять-таки ничего особенного нельзя было увидеть. Стенки котла - и все.

- Смотрите, все это и есть реактор. Увы, процесс распада ядра увидеть невозможно. Поверьте на слово: какие-то ничтожные граммы ядерного горючего унесут нашу махину хоть на край света…

Об этом было сказано просто, без желания удивить штурмана.

Геннадий поблагодарил и направился дальше, к ракетчикам. «Мы - обеспечивающие, «подсобники», а они - главные герои», - думал он, пробираясь через отсеки, открывая и захлопывая за собой двери тяжелой переборки.

Первым, кого увидел он в ракетном отсеке, был командир группы старший лейтенант Переделкин, шустрый, разбитной, за словом в карман не полезет.

- Вот так гость! Кто к нам пожаловал! Сам штурманский бог сошел с небес и удостоил великой чести…

Геннадий знал веселый нрав ракетчика, его страсть поговорить и сразу предупредил:

- У меня мало времени. Хочу посмотреть, что у тебя делается…

Переделкин лихо подмигнул:

- А у меня еще меньше времени. К тому же, имей в виду, я не мастер экскурсии водить, как это делают некоторые мои знакомые перед лицом высокого начальства. Все-таки рискну, чем черт не шутит.

Он подвел Геннадия к щиту, глаза разбегались от множества огней, похожих на праздничную иллюминацию.

- Видишь, перед тобой все как на ладони. По сим приборам мы узнаем самочувствие наших красавиц: температуру, влажность и прочее… А тут мы получаем данные из штурманской части. Ну а дальше сам знаешь: нажал кнопку - и она, матушка, полетела. Проще простого. Не правда ли?!

Геннадий рассмеялся. Он понял, что Переделкин спешит от него избавиться. Не показав и сотой доли своего хозяйства, он протянул руку:

- Будь здрав. Иди отдыхай. Спокойной ночи, приятных сновидений.

Стало неловко за свое любопытство. Всему свое время. Экскурсиями надо заниматься на якоре, а не в походе.

Вспомнив строгое лицо командира корабля и его наказ, Геннадий поспешил в кают-компанию, попил чайку и скоро лежал на верхней койке, а заснуть не мог: в голове роились впечатления прожитых дней.

8

Пересекли море и приближались к заданному квадрату. До старта осталось несколько часов, а лодка уже вышла на боевой курс, и все находившиеся на вахте с сосредоточенным вниманием готовились к тому долгожданному моменту, когда ракета вырвется из недр атомохода и уйдет ввысь.

Таланов и Кормушенко сидели за одним столом, занятые обычным делом: один был поглощен расчетами, другой колдовал над графиками, ему одному понятными, требующими адского терпения.

Взгляд на приборы. Записи. Расчеты. Поток цифр. Быстрый и точный анализ. Каждый миг надо знать место корабля, вести счисления, вовремя вносить поправки, призывая на помощь теорию ошибок и теорию вероятностей.

Несколько раз открывалась дверь, и в рубку просовывалась голова то ракетчика, то старпома, то вахтенного офицера. Оно понятно. Штурманы ведут корабль точно по курсу. И не дай бог, если среди многих тысяч цифр, которыми они оперируют, вкралась какая-нибудь ошибка…

- Как ваши дела?

- Нормально, - терпеливо отвечал Таланов. Действительно, все шло своим чередом. Геннадий только что снял показания приборов, отложил на графике несколько точек, соединил их разноцветными линиями, бросил карандаш, поудобней уселся в кресле, ожидая, когда надо будет произвести очередные наблюдения. И вдруг прямо перед глазами вспыхнули две сигнальные лампочки. Казалось, они озарили красным светом всю штурманскую рубку. В тот же миг раздался противный голос ревуна. У Геннадия до боли сжало горло. Он выключил ревун и, посмотрев в полное тревоги лицо Таланова, тихо доложил:

- Гироазимут вышел из строя.

- Сам вижу, - жестко отозвался Таланов. - Идите узнайте, в чем дело.

Геннадий бросился в гиропост. Голубев и остальные электрики копошились в приборах.

- Товарищ лейтенант, гироазимут не работает, - виновато доложил Василий.

- Знаю. А что случилось? Голубев пожал плечами:

- Как минимум - обрыв в цепи, как максимум - авария.

Геннадий открыл первый шкаф, посмотрел - вроде все на месте.

- Ну что, Геннадий Даниилович? - нетерпеливо спросил вошедший Таланов.

- Должно быть, сгорел транзистор или полупроводниковый диод в схеме приборов управления.

- Ах ты черт…

Выждав минуту и немного успокоившись, Таланов передал по громкоговорящей связи в центральный пост:

- Товарищ капитан первого ранга! Вышла из строя система курсоуказания.

Геннадий не слышал, что ответил Доронин, только через несколько минут он сам появился в гиропосту, сердитый, побагровевший.

- Что стряслось?

- Центральный счетно-решающий прибор не работает.

- По какой причине?

- Так сразу сказать нельзя. Прибор очень сложный, s нем тысячи деталей; сельсины, синусно-косинусные вращающиеся трансформаторы-интеграторы, полупроводниковые диоды…

- Как будете выходить из положения?

- Придется проверить все схемы, товарищ командир.

- Действуйте. Иначе надо дать шифровку в штаб флота, просить разрешения отставить стрельбу.

Таланов и Кормушенко стояли руки по швам.

- Постараемся, товарищ командир.

Доронин удалился, а они подошли к шкафам электронного оборудования, похожим на слоеные пироги: несколько рядов деталей, обвитых густой паутиной проводов.

Геннадий смотрел на Таланова вопросительно: «С чего начнем?» А у того уже созрел план действий.

- Ящики с запасным инструментом, - скомандовал он Голубеву. И когда ящики стояли у его ног, он сказал: - Давайте попробуем заменить первый усилительный блок.

Ему подали блок. Поставив его, он глянул на стрелки, - они по-прежнему были неподвижны.

Кормушенко не отходил от командира ни на шаг. Он беспрерывно смотрел на часы: ему казалось, что время ускорило бег. Невеселые думы роились в голове: он почему-то чувствовал себя во всем виноватым - чего-то не предусмотрел, чего-то не сделал. Даже страшно подумать, что будет, если по вине штурманской части стрельба сорвется. Томило ожидание. Хотелось действовать своими руками тотчас, немедленно.

- Товарищ капитан третьего ранга! Разрешите, я попробую.

Тот охотно уступил место.

По раскрасневшемуся, вспотевшему лицу Геннадия, по двум черточкам, ясно обозначившимся между бровями, можно было понять, что он старается как может, а ничего не выходит… Блоки почему-то не слушались, не входили в пазы. Геннадий даже не заметил, как прищемил палец левой руки и на схему, лежавшую на палубе у его ног, капнула кровь.

- Спокойнее, Геннадий Даниилович, спокойнее, - сказал Таланов. - Мой старый учитель всегда говорил: торопливость нужна только при ловле блох.

В эту минуту по трансляции послышался голос вахтенного:

- Капитана третьего ранга Таланова к командиру.

Привычным жестом поправив пилотку, Таланов вошел в центральный пост.

Доронин смотрел вопросительно:

- Ну что, выяснилось?

- Пока не знаем, товарищ командир.

- Как же это могло произойти?

- Накануне выхода в море лейтенант Кормушенко работал с этим прибором и, возможно, допустил какую-то оплошность.

Доронин развел руками:

- Слушайте, вы же опытный штурман. Как же можно перед самой стрельбой?! Зачем разрешили затевать какие-то там эксперименты?

- Товарищ командир, лейтенант Кормушенко убеждал меня в больших возможностях нового комплекса, говорил, что мы можем значительно сократить время приготовления корабля к бою. Я, правда, усомнился. Ну, он человек упрямый, не послушался, решил доказать свою правоту. Конечно, надо было этим заниматься в другое время, не перед стрельбой.

- А где вы были? Читали романы?

- Никак нет, тоже готовился.

Доронин сидел в раздумье, постукивая по столу карандашом. Вызвал шифровальщика, продиктовал депешу в штаб флота, предупредив: «Держите наготове. Без моего приказания не передавайте».

- Ладно. Потом разберемся. Идите и принимайте все меры, - сказал он Таланову. - У нас осталось слишком мало времени.

И когда за ним захлопнулась переборка, Доронин подумал: «Вот тебе и передовой экипаж! Кругом отличники и классные специалисты. На груди значков не сосчитать, а стрельбу обеспечить не можем».

* * *

Пока не было Таланова, Голубев, видя старания Кормушенко и досадуя на то, что ничего не получается, подумал: «Эх, была не была, скажу сейчас: товарищ лейтенант, разрешите мне пойти к командиру корабля и доложить: дескать, все случилось по моей вине, я вас ослушался и прочее такое… Ну, меня накажут, оставят без берега - как минимум, или посижу на губе - как максимум. Ничего со мной не случится. Мне и служить-то меньше года осталось. А вы офицер, у вас все только начинается…» Но как раз в эту минуту послышался голос лейтенанта:

- Давай сюда схему!

Василий послушно расстелил схему на палубе. Геннадий на коленях ползал по ней, вглядываясь в хитроумные переплетения ломаных линий, в эту густую сеть условных значков - крестиков, треугольников, квадратов, словно верил, что сейчас откроет какую-то тайну.

Вспомнилось училище, практические занятия в лаборатории, а потом базовый береговой штурманский кабинет. Сколько раз приходилось вот так же искать неисправности, созданные опытными инструкторами! «Там я мог их найти, - подумал он. - Неужели здесь это сделать не удастся?»

Вдруг он резко поднялся и открыл шкаф.

Несколько минут стоял в раздумье. Мертвая схема как будто ожила в голове.

- Проверим вот этот узел… Теперь этот… - бормотал он. - Нет, надо еще раз… С самого начала пройдем всю цепь сигнала. Дай-ка осциллограф, - обратился он к Голубеву, а тот, будто читая мысли лейтенанта, уже протягивал ему один проводник, держа второй на «земле».

Когда он прошел с прибором первый каскад и взялся за второй - к нему полностью вернулась уверенность. Штырьки контрольно-измерительного прибора перемещались от одной детали к другой, пальцы уже не дрожали.

- Так, хорошо… Тут все в порядке… Пошли дальше… И вдруг стрелка прибора задрожала и остановилась.

Все ясно! Вот она, проклятая неисправность!

- Что бы вы думали? - радостно повернулся он к Голубеву. - Сгорело сопротивление. Только и всего! Давайте-ка, Василий, заменим…

Голубев, ловко орудуя отверткой и ключами, поставил новые конденсаторы, и в тот момент, когда стрелка пришла в движение и белым светом замигали лампочки, вошел Таланов, остановился, широко открыв глаза:

- Нашли?

- Так точно! Сгорело сопротивление. Теперь полный порядок.

- Какой же вы молодец, Геннадий Даниилович.

Поздравляю! - он пожал руку Кормушенко и помчался в центральный пост.

По его возбужденному виду командир обо всем догадался:

- Ну что, нашли?

- Так точно. Сгорело сопротивление. Теперь полный порядок. Штурманский комплекс работает!

- А кто нашел? Таланов замялся:

- Коллективным умом дошли, товарищ командир… - Коллективным умом, - с сарказмом повторил Доронин. - Ишь, гении собрались…

* * *

Б день и час, назначенный штабом флота, подводная лодка - в заданном квадрате. По отсекам пронесся сигнал боевой тревоги, и люди, незадолго до этого занятые обедом, шахматами, выпуском «Боевого листка», сейчас на своих постах.

По трансляции сухой монотонный голос сообщает:

- До старта осталось сорок минут… Тридцать девять… Тридцать восемь…

Геннадий во власти цифр. Они выстраиваются в столбики, складываются, умножаются… Они указывают курс и точное место корабля. То главное, без чего не обойтись ни командиру корабля, ни ракетчикам, - они в нужную минуту по десяткам проводов пошлют в шахту свои команды. И тогда оживет металлическая сигара, заработают все ее автономные приборы и системы. Получив команду - курс, дальность, она уйдет в воздух…

А пока все в предельном напряжении… Где-то командир корабля не отрывает глаз от сигнальных огней на пульте управления; где-то мичман Пчелка цепко держит штурвал управления рулями глубины.

- Десять минут… Пять минут… Минута…

За все время похода не было такой угнетающей тишины. Даже шуршание карандаша по бумаге слышно. Последний раз определяются курс и место корабля. С непривычки Геннадия лихорадит.

- Корабль в точке старта!

Толчок. Удар по всему корпусу. Кажется, лодка провалилась и замедлила ход, а через несколько секунд освободилась от тяжелого груза и опять набирает скорость.

Взгляд на приборы убеждает Геннадия, что все это иллюзия. Глубина та же и ход такой же, как был до старта.

Геннадий смотрит на штурмана, Таланов на Геннадия. Даже не верится, что все позади. Труды, усилия, поистине дьявольское напряжение в один миг унеслись вместе с ракетой, а они остались здесь, в рубке, в непонятном ожидании.

Они сидят молча, наслаждаясь покоем и тишиной.

Через несколько минут Таланов поднимается, расправляет плечи и почти торжественно объявляет:

- Все, Геннадий Даниилович! С нас взятки гладки! Видели нашу службу? Хорошо, если получим высокую оценку за стрельбу.

- А если промахнулись? - невзначай вырвалось у Геннадия.

- Типун вам на язык. Тогда зачислят нас в отстающие и будут прорабатывать…

Геннадий со страхом подумал: «Придем, доложат Максимову о неполадках с комплексом. Он скажет: подать сюда Тяпкина-Ляпкина. Плохо знаете свое дело. Предупреждаю о неполном служебном соответствии. Заодно папу вспомнит. Будет мне тогда уже не до истории подледного плавания. И вообще - ни до чего…»

Но эти мысли не могли затмить главного: в походе он стал полным хозяином и властителем техники. Сам нашел поломку. Сам и поправил. Правда, не будь рядом товарищей - все могло кончиться печально. Собранность Таланова, хладнокровие и выдержка перед лицом надвинувшейся беды подавили растерянность Геннадия, помогли ему овладеть собой. А Василий Голубев! Как он переживал! Готов был разбиться в лепешку… Без слов все понимал… «Эх ты, минимум-максимум. Зря я огорчался твоим поведением…»

* * *

Лодка первый раз всплыла в надводное положение.

Доронин, вахтенный офицер и сигнальщик стояли на открытой части мостика, наслаждаясь утренним колючим ветерком, смотрели в бинокль на длинную гряду сопок, на это серо-стальное, вечно холодное неласковое море, на его высокие крутые валы, несущие на своих гребнях густые шапки пены.

Не о делах на берегу думал сейчас Доронин. Одна мысль не оставляла в покое: поражена ли цель? Раздумья прервал голос сигнальщика:

- Прямо по курсу торпедный катер.

Доронин глянул вперед: на полной скорости мчался навстречу катер, он точно родился из морской пены. Когда поравнялся с бортом атомохода, трель длинного свистка перекрыла грохот волн. Максимов, стоявший на мостике в кожаном реглане и шапке с золотистым крабом, сделал отмашку, поднял мегафон, и через широкий раструб среди ветра и всплеска волн донесся совсем чужой, незнакомый голос:

- Иван Петрович! Поздравляю! Стреляли отлично!…

Хотелось сразу ответить,- да вот беда - у Доронина не оказалось под рукой мегафона, а в свисте ветра все равно ничего не разберут, и он только помахал рукой в знак благодарности.

Катер тут же развернулся и лег на обратный курс. Он быстро отдалялся от атомохода, на полном ходу мчался вперед и скоро затерялся среди валов, что катились один за другим и где-то на горизонте сливались в одну серо-свинцовую массу.

- Слышали? - спросил Доронин, будто очнулся после долгого сна.

- Так точно, слышал! - откликнулся вахтенный офицер. - Значит, все в порядке? Можно поздравить вас, товарищ командир!

- Меня меньше всего. Себя поздравляйте, - буркнул Доронин и стал поспешно спускаться вниз, чтобы объявить по трансляции о встрече с командующим и повторить его слова.

Через полчаса лодка входила в гавань.

9

Если Максимов не отлучался в Североморск или еще дальше - за пределы Мурмана, он ежедневно в восемь ноль-ноль являлся в штаб. Еще с курсантских лет из всего распорядка корабельной жизни ему больше всего полюбился торжественный ритуал подъема флага, эти непередаваемо прекрасные минуты, когда все останавливается, все отступает на задний план. Эти священные минуты знаменуют начало трудового дня, а кроме того, моряки отдают почести боевым товарищам, всем известным и безвестным, кто когда-нибудь сражался под этим флагом и сложил свою голову.

И сегодня он стоял в одном строю с офицерами, старшинами, мичманами, взяв руку под козырек, следя за тем, как бело-голубой флаг бежит наверх и трепещет на ветру…

По пути в каюту Максимов увидел Доронина и протянул ему руку:

- Небось сердитесь на меня?! Не дал отоспаться, с утра пораньше вызвал на доклад.

Доронин молодецки тряхнул головой:

- Привычны, товарищ адмирал.

- Рассказывайте.

Они вошли в каюту. Максимов сел, откинувшись на спинку кресла, и стал слушать обстоятельный доклад командира корабля.

Доронин извлек из папки плановую таблицу и другие отчетные документы и принялся рассказывать, как прошли пять суток - от выхода атомохода с базы до старта ракеты. Получалось - поход как поход, ничего особенного… О том, что случилось за несколько часов до старта, Доронин сообщил скрепя сердце. Скрыть такое немыслимо и признаться в грехах тяжело… Он неторопливо все изложил, подчеркнув, что в этом происшествии есть большая доля вины Таланова. Лень и беспечность дают себя знать…

Максимов кивнул понимающе.

- Что вы можете сказать насчет лейтенанта Кормушенко?

- Решил доказать, будто инструкции по уходу за техникой устарели, вроде корабль значительно быстрее можно изготовить к бою.

- А вы знаете, вероятно, он прав! - оживился Максимов. - Представьте, я тоже об этом все время думаю…

- Возможно, и прав. Только, товарищ адмирал, посудите сами, разве можно накануне похода устраивать эксперименты?! Я их с Талановым крепко продраил… А в остальном ничего худого о Кормушенко сказать не могу. Парень разворотливый, старательный, толк будет…

- Очень хорошо, - удовлетворенно сказал Максимов.

Когда доклад был окончен, Максимов вскинул голову, тряхнул седой шевелюрой и достал из сейфа фотопланшет.

- Теперь я продолжу, - он дал знак Доронину подойти ближе. Оба наклонились над снимками, сделанными с самолета в момент взрыва ракеты. - Можете полюбоваться своей работой. Тут эпицентр взрыва, а тут - центр цели. Как видите, почти абсолютная точность попадания.

И, отложив планшет, он выпрямился во весь рост.

- Командующий флотом доволен стрельбой и, скажу по секрету, решил наградить вас, Иван Петрович, ценным подарком.

Доронин смутился, покраснел:

- Мне бы лучше своих поощрить, товарищ адмирал.

- Кого именно?

- Хотя бы ракетчиков, энергетиков, боцмана. Ну и Таланова. Все же он обеспечил стрельбу.

- Согласитесь, Иван Петрович, у нас есть скверная черта. Мы чересчур либеральны, терпимы к ленивцам и болтунам. Порой возмущаемся, глядя на них, кипим, из себя выходим - и сами же зло поощряем.

- Неудобно обойти… Все-таки командир боевой части… - нерешительно произнес Доронин.

Максимов возмутился:

- Что значит неудобно?! Запомните раз и навсегда: оценивать людей по делам, и только по делам, а не согласно табели о рангах.

- Вы правы, товарищ адмирал. Если говорить откровенно, я бы скорее поощрил лейтенанта Кормушенко.

- Не торопитесь. Без году неделя на корабле. Еще посмотрим, на что он способен. Ну хорошо, готовьте представление на остальных. Я буду ходатайствовать перед комфлотом.

Доронин повеселел:

- Есть! Будет исполнено.

Дверь в каюту была плотно закрыта, Максимов приказал во время разговора никого к нему не впускать. На телефонные звонки отвечал коротко, односложно: «Занят. Не могу! Звоните позже!» И все время о чем-то думал.

Доронин уже поднялся, считая, что дела закончены, но Максимов, как видно, не собирался его отпускать. Прошел по каюте, отдернул шторку иллюминатора, в лицо брызнуло солнце.

- Весна стучится к нам в двери.

- Пора, - отозвался Доронин.

- Весна, весна, - задумчиво произнес адмирал. Он подошел к Доронину совсем близко и положил руку на плечо. - Стреляли вы хорошо, Иван Петрович. Даю маленькую передышку, отдохните, займитесь мелким ремонтом. А потом… - Он намеренно сделал паузу и продолжал, растягивая слова: - Потом вашему экипажу предстоит одно весьма серьезное дело.

- Какое, разрешите узнать?. - насторожился Доронин.

- Эээ… Пока не скажу.

- А все-таки? Никто, кроме нас двоих, не узнает.

- Не выпытывайте. Все равно не скажу. Секрет, военная тайна… - улыбнулся Максимов, взглянул на часы - было время обеда - и пригласил Доронина в салон.

10

Весна приносит людям радость и новые надежды. Северяне полгода не видят солнца, и для них это счастье вдвойне.

После долгой, невыносимо тоскливой полярной ночи, в которой часами колеблются сполохи северного сияния, будто завеса, скрывающая далекие неведомые миры, после метелей и ураганов наконец-то в небе повисает хилый желток, пока еще даже непохожий на настоящее солнце. Он светит, да не греет. И все же это первые признаки весны.

В такую пору небо отливает голубизной, вода светлеет и что-то напоминает о юге. Увы, только напоминает…

…Нынче весна шла победным маршем, и морякам было чему радоваться: на всех кораблях соединения контр-адмирала Максимова стрельбы прошли с высокими оценками - итог нелегкого воинского труда. Впрочем, не все чувствовали себя причастными к этой победе.

После возвращения с моря Геннадий ходил удрученный. Поход он считал не очень удачным началом своей службы на корабле. История с навигационным комплексом наверняка стала известна всем, вплоть до командира соединения. И наверняка все порицают Геннадия. Правда, ему в глаза ни одного худого слова не сказали. Но это еще ровно ничего не значит. Люди тактичны, делают скидку на молодость. Он не находил себе покоя… Правда, на работе это состояние не сказывалось. Таланов по-прежнему нагружал его делами и, нельзя жаловаться, относился к нему неплохо. Особенно после награды, полученной от командующего, - именных штурманских часов - он подобрел и при каждом удобном случае старался проявить свои дружеские чувства. Однажды он сказал:

- В последнее время вы мне что-то не нравитесь. Что с вами, Геннадий Даниилович?

И Геннадий признался:

- Да вот, история с комплексом…

Таланов рассмеялся:

- Чудак вы! Если по такому поводу волноваться, то совсем жизни не будет. Берегите здоровье, оно приходит граммами, а уходит килограммами. Вырабатывайте в себе иммунитет. Неприятности были, пронесло, и тут же забудьте. Старайтесь жить проще, и все будет в порядке.

- У меня так не получается, - сознался Геннадий.

- Не волнуйтесь, через несколько годков службы получится. Бытие определяет сознание. Обратите внимание на нашего командира. Сухарь сухарем. Попробуйте вывести его из терпения. Не выйдет! Горячие, не в меру экспансивные личности быстренько выходят в тираж, а он со своим иммунитетом сто лет проживет, ничего не станется. Поймите, Геннадий Даниилович, наше героическое время требует железных нервов. Закаляйтесь, воспитайте в себе равнодушие, и тогда вам тоже сто лет жить и радоваться.

- Сто лет, пожалуй, многовато.

- Ошибаетесь, Геннадий Даниилович. Наука доказала, что это вполне реально. Недавно в газете читал, будто в Аджарии двенадцать стариков перевалили за сто пятьдесят. А столетних там сколько угодно…

- Мне кажется, не в том счастье, сколько прожить. Как прожить - важнее…

- Побольше и получше, - улыбнулся Таланов. В руках у него был новый научно-фантастический роман, и, судя по всему, он не мог дождаться уединения. - Не забудьте, сегодня у нас уйма дел: корректура карт, бумага о работе штурманского комплекса, заявки в гидроотдел на запчасти для приборов. Отнеситесь со всей серьезностью, Геннадий Даниилович. Если затрет, я тут по соседству… - сказал он, подмигнув, и удалился.

Геннадий встал и помассировал руки, занемевшие от долгой работы над картами.

11

Было Восьмое марта - торжественно-суматошный день. Пожалуй, самый суматошный из всех праздников в году. Веселое возбуждение ощущалось с самого начала. В вестибюле играл оркестр, прожекторы освещали ковровую дорожку, и на широкой мраморной лестнице, ведущей в зал Дома офицеров, откуда-то вдруг появился целый цветник хорошеньких девушек в наимоднейших платьях и с немыслимыми прическами.

По настоянию самих женщин в этом году все было задумано просто и интересно: гости проходили в зал, там их ждали сервированные столы. Моментально собирались знакомые, сколачивались компании.

Открывала торжество председатель женсовета Анна Дмитриевна Максимова, одетая в свое неизменное темное платье с белым воротничком и белыми манжетами из гипюра. Уставшая от дневной беготни, она понимала всю значимость момента и сейчас старалась настроить себя на шутливо-деловой лад.

- Товарищи женщины! - начала она. - Обращаюсь именно к вам, ибо сегодня ваш, то есть наш, праздник. Приветствую и поздравляю вас, дорогие подруги. Приветствую и поздравляю наших мужей, сыновей, братьев, отцов и даже дедов. Им посчастливилось иметь таких хороших подруг, как мы…

Переждав вспышку смеха, Анна Дмитриевна продолжала:

- Не сочтите это самохвальством. Я не стану подкреплять мое утверждение цифрами и фактами. Издавна известны подвиги русских женщин… Нам, подругам военных моряков, часто приходится расставаться с нашими близкими. Мы и в мирное время привыкли к тому, что опасности и трудности сопутствуют мужьям и отцам, женихам и братьям… Только мы условились веселиться, а поэтому слушать мою команду. - Она повернулась к девушке в матросской форме, стоявшей у импровизированной мачты, и уже совсем другим, приказным голосом произнесла: - Смирно! Флаг веселья и дружбы поднять! Девушка потянула шкертик, и под звуки корабельного горна и шумные аплодисменты всего зала пополз вверх бело-голубой флаг. Когда он развернулся, гости засмеялись еще громче, увидев на нем забавную рожицу веселого человечка, расплывшегося в улыбке до самых ушей.

- За наше здоровье, друзья! - сказала Анна Дмитриевна, подняв высоко бокал, наполненный шампанским, и первая чокнулась с мужем. Через секунду в шумном говоре, звоне бокалов утонули короткие слова, которыми она обменялась с Максимовым.

Пир начался.

Некоторое время спустя гости разошлись по комнатам отдыха. Крутился барабан лотереи… Слышались выстрелы духового ружья в комнатном тире. Танцевали. Конечно, солидные - вальс и танго, кто помоложе - последнюю новинку: бодрый, ритмичный «липси».

Перед Геннадием и Верой, скромно стоявшими у окна, проходили в танце молодцеватый Доронин, невозмутимый Южанин и многие другие, знакомые и незнакомые офицеры со своими дамами. Особенно эффектно выглядели Талановы. Он - в новом костюме с иголочки, три орденские ленточки на груди. И она - высокая, стройная блондинка. Голубое джерсовое платье удачно гармонировало с нежно-розовым лицом, высокой прической: шелковистые волосы ее были перевязаны голубой лентой.

Откуда ни возьмись, появилась Анна Дмитриевна.

- Вы что же не танцуете?

Верочка бросила смущенный взгляд на Геннадия.

- Он стесняется…

- В таком случае идемте, я вам найду другого кавалера.

Анна Дмитриевна взяла Верочку за руку, подвела к Максимову. И они закружились в вальсе…

Талановы не играли, не танцевали, с отрешенным видом людей, которым все это наскучило, переходили из одной комнаты в другую.

- Стандартные удовольствия. Не могли придумать что-нибудь интереснее, - произнес он.

- Тсс… Максимов! - дернула его за рукав жена.

Максимов, в веселом, добродушном настроении, обходил гостей. Через минуту они поздоровались, и Талановы поспешили выразить благодарность за веселый праздник.

- Я-то при чем?! - удивленно глянул на них Максимов. - Женщины все организовали, их и благодарите.

- Положим, товарищ адмирал, - Таланов шутя погрозил пальцем, - мы знаем эту кухню: от вас все исходит…

- Если уж хотите знать правду - все исходит от начальника политотдела. Впрочем, это не существенно, - сказал он и собрался идти дальше, но Таланов его задержал:

- Товарищ адмирал! Можно один вопрос?

- Пожалуйста.

- Мне кажется, у вас есть ко мне какие-то претензии?

- Есть! Не знаю, стоит ли сегодня?…

- Стоит, и даже очень стоит, - подхватил Таланов. Максимов тряхнул головой и сказал, попыхивая трубкой:

- Перестаньте пудриться и делать красивую мину при плохой игре!

Максимов вежливо поклонился и пошел дальше.

12

…В тот день корабельные работы закончились на два часа раньше обычного. Коммунисты встречались в Ленинской каюте береговой базы, теперь они были не начальство и подчиненные, а члены одной семьи.

Уж так повелось - на партийном собрании делает доклад командир корабля. Всегда в эту пору и по одному и тому же поводу - о боевой и политической подготовке экипажа.

Внимательно, с уважением слушали капитана первого ранга Доронина. Успехи экипажа налицо. А вместе с тем, если бы спросить командира: «Это потолок, выше которого уже не прыгнешь?» - «Нет, - ответил бы он. - В наших возможностях куда большее… Сегодня нам впору соревноваться не только с кораблями нашего соединения. Мы можем бросить вызов друзьям по оружию на Балтике и в глубинах Тихого океана».

Не довольствоваться тем, что есть, а идти дальше - призывал Доронин.

Доклад продолжался недолго. Доронин, зная, что он не ахти какой оратор, всегда брал краткостью и лаконизмом. Он дал нужную «затравку». Призывать к активности не пришлось. Выступали охотно, рассказывали о своем опыте. Многие старались заглянуть в завтрашний день. Коллективная мысль искала новые пути еще более разумно жить, учиться, идти вровень с развитием техники, непрерывно поступающей на флот.

Говорили, что сегодня моряку мало иметь среднее образование. Советские подводные корабли буквально начинены самыми умными машинами и приборами, терморезисторами, фотодиодами и фотоэлементами, радиоэлектронным и счетно-решающим устройством. Имея дело с такой техникой, даже рядовой матрос должен владеть инженерными знаниями.

Собрание близилось к концу. Секретарь партийного бюро в последний раз быстро пробежал глазами социалистические обязательства, которые должны обсудить коммунисты, а потом и весь экипаж. И тут произошло нечто неожиданное: в среднем ряду поднял руку мичман Дубовик и попросил слова. «Чего вдруг?» - подумали все. Другому могли сказать: «Надо было раньше. Прения кончились, потерпи, дружок, до следующего раза». Но Дубовик-Пчелка - авторитетная, уважаемая личность, и послышались голоса: «Дать слово. Дать!…»

Он нерешительно вышел вперед, поправил прическу. Все взгляды были обращены к нему. И он невольно оторопел, засомневался: к месту ли будет то, о чем подмывало сказать? *

Все притихли, ждали. А он переминался с ноги на ногу - длинный, неловкий, как будто сожалея, зачем напросился на выступление. Но было уже поздно, и, поборов минутное торможение, он начал говорить, мешая русские слова с украинскими, что прежде получалось забавно и всегда вызывало добрые улыбки. Сейчас было не до улыбок. Его речь была для всех слишком неожиданной. Все притихли, насторожились.

- Друзи! - точно выдавил он из себя и захлебнулся. -…Мы добрэ потрудились, нас наградив командующий, я тоже получив подарунок, за що хочу сказаты спасибо. Но, дороги друзи, сердцэ мое роздырае обида и биль за нашего молодого офицера товарища Кормушеико. Я, як коммунист и парторг подразделения, не можу молчаты. Хочу сказать по чести, як все було… Лейтенанта Кормушенко мы знаем один год. Добрэ знаем, вин честный хлопец, работяга, А що получилось? Получилось всэ наоборот! Товарищ Таланов доказав, будто внн негидный офицер!

Сказав это, Пчелка встретился взглядом с Талановым, сидевшим справа от него, тот вздрогнул и зарумянился, и это опять повергло мичмана в сомнения: надо ли было выступать? Остановиться было невозможно, точно внутри с неудержимой силой раскручивалась туго заведенная пружина.

- Я хочу знать, кто найшов у походе неисправность? - И, подняв указательный палец, Пчелка взмахнул в воздухе: - Кормушенко найшов! А хто устранив все неполадки? Кормушенко устранив! Зачим же товарищ Таланов втэр очки начальству, чужу работу выдав за свою?!

Пчелка опять глянул на Таланова; его лицо напоминало докрасна раскаленный котел, который вот-вот взорвется.

- Мени стыдно перед цим хлопцем за товарища Таланова и за нас всих, що мы бачили несправедлывисть, а молвить про це смелости не хватало. Мы все-таки чэ-стны люды и больше не могим цэ скрывать!…

Он смолк, вытер платком вспотевший лоб и вернулся на свое место с таким видом, точно вот здесь, на глазах у всего честного народа, устроил себе казнь за то, что в передовом экипаже, в том самом подразделении, где он парторгом, случилось такое позорное дело: лейтенант в походе выполнил трудное задание, вовремя обнаружил причину и предупредил аварийное положение, а славу присвоил себе его начальник.

Стало шумно. С мест доносились возмущенные голоса. Людям не хотелось поверить, что все это правда. Командир боевой части, коммунист, совсем неглупый человек дошел до такого…

Решили выслушать объяснение Таланова. Надо отдать должное его уму, выдержке, уменью владеть собой. Он поднялся, вышел вперед и всем своим видом дал понять, что человеку нанесли незаслуженное оскорбление; сейчас люди узнают правду, и все станет на свои места.

- От меня требуют объяснения. Что ж, я готов. Постараюсь коротко, не задерживая ваше внимание.

- Можно и подробно! - заметили с места.

Таланов не ответил, продолжая развивать свою мысль:

- Еще накануне похода лейтенант Кормушенко отменил существующие инструкции ухода за материальной частью и решил разработать свои собственные.

- Не самостийно, а с вашего согласия, - вставил кто-то.

Таланов выслушал не перебивая и тем самым еще раз хотел подчеркнуть чувство собственного достоинства.

- Здесь утверждают, будто я дал «добро». Пора знать, дорогой товарищ, такие вещи на словах не делаются. Если я согласился, то в документе должна стоять моя подпись. Где она, покажите?!

Он сознательно сделал паузу и терпеливо ждал, что за этим последует. Все молчали. Он решил: противники убиты наповал - и обрел больше смелости.

- Так что сами видите, накануне похода без моего ведома и участия лейтенант Кормушенко все перевернул с ног на голову. Отнесся безответственно, материальную часть должным образом не подготовил. Ну а что было дальше - сказал командир корабля. Мне ничего не остается добавить. Разве только выразить сочувствие нашему парторгу товарищу Дубовику, его явно ввели в заблуждение…

Объяснение Таланова, вместе с тем, что говорилось в докладе Доронина, прозвучало вполне логично и убедительно. Начинали рассеиваться сомнения, казалось, что мичман Дубовик стал жертвой обмана либо налицо явно тенденциозное отношение к Таланову…

Максимов молча сидел за столом президиума и то привычке что-то рисовал на листе бумаги, делая вид, будто ничто другое его не занимает. Теперь он поднялся и обратил к Таланову свой взгляд:

- Позвольте вас спросить… Таланов насторожился.

- Я хочу услышать от вас, кто все-таки выявил и устранил неполадки?

Таланов повернулся к Максимову, не замечая всех остальных.

- Трудно сказать, товарищ адмирал. Коллективными усилиями… Там были Голубев, Кормушенко, я… Еще позвали Зобина.

- Может быть, товарищ Зобин и поможет нам внести ясность, - предложил Максимов.

Худой, тщедушный капитан третьего ранга нехотя поднялся, вышел вперед и неторопливо начал объяснять:

- Да, я был. вызван… К сожалению, мы все ничего не могли сделать без лейтенанта Кормушенко. Мне кажется, только он и знает по-настоящему эту технику. Во всяком случае, довольно быстро нашел причину аварии и все исправил своими руками.

- Ах вот как! - с удивленным видом произнес Максимов.

Таланов недовольно замотал головой:

- Не совсем точно, товарищ адмирал.

- Что ж, по-вашему, я врать буду?! - с досадой отозвался Зобин.

Объявили десятиминутный перерыв. Моряки по одному выходили на свежий воздух, курили, спорили. Никто к Таланову не подошел. Он удалился в глубину коридора и стоял там, прислонившись к окну.

Прошло смятение. Улеглись душевные страсти. Партийное собрание продолжалось.

Офицер Зобин, поначалу нехотя отвечавший на вопросы, казавшийся спокойным, даже безразличным, теперь снова поднял руку и настойчиво попросил разрешения сказать всего несколько слов.

- Для меня ясно, - произнес он, негодуя, - товарищ Таланов присвоил чужой труд, чужую славу. Такой поступок позорит честь старшего офицера и коммуниста…

Он хотел продолжить, но понял, что все с ним солидарны, и зашагал прочь.

Доронин снова взял слово и признался в том, что слишком доверял Таланову, был о нем более высокого мнения, после похода настаивал на награждении его ценным подарком, а вот - попал в такое незавидное положение.

Тут с места ему подали реплику:

- Не делай добра - не получишь зла!

Невзначай брошенная фраза вызвала у Доронина желание ответить.

- Нет, я с вами не согласен, - заявил он. - У нас одна семья, и при всей требовательности, продиктованной нашей строгой службой и нашим первейшим Долгом перед Родиной, мы вместе с тем должны Считать законом дружбу и по-хорошему, по-доброму относиться друг к другу.

- Правильно! - послышались голоса.

И Максимов присоединился, кивнул в знак согласия.

Таланов все это время сидел безучастно, скрестив руки на груди, не поднимая головы. И лишь услышав, что будет выступать Максимов, бросил взгляд вперед и напрягся. Все разом отступили от него, и виделись только седая голова, два острых глаза и крупная адмиральская звезда, отливавшая золотом на погонах.

- Сперва я дам справку, - сказал Максимов, вынул из кармана и развернул какую-то бумагу. - Мне сейчас принесли документ, который представит для вас некоторый интерес. Позвольте огласить…

И он начал читать акт, составленный бригадой специалистов, вызванных с завода. После похода они осмотрели, проверили аппаратуру в штурманской части и пришли к такому выводу: «Узел П-3 штурманского комплекса вышел из строя по причине несовершенства конструкции, а также дефектов, допущенных в процессе монтажа. Следует отметить работу инженерного состава подводной лодки, сумевшего в море выявить и своими силами устранить дефекты, обеспечив решение боевой задачи. В дальнейшем необходимо проверить узел П-3 в лабораторных условиях и принять меры к его дальнейшему конструктивному усовершенствованию…»

- Оно понятно, - просто, буднично рассуждал Максимов, точно он был не на трибуне, а сидел с Дорониным в каюте на диване. - На то и испытания боевой техники в море, плавании, чтобы выявить все конструктивные недостатки. И Москва не сразу строилась…

Он остановился, перевел дух…

- Меня интересует другая, совсем не техническая, я бы сказал, этическая сторона дела. Как мог товарищ Таланов представить себя героем дня? Почему не дрогнула рука, когда он получал именные часы от командующего флотом? Ведь мог же сказать: извините, мне не положено, это сделал мой подчиненный, ему и награда. Не-е-ет… Не таков Таланов!

Неожиданно для всех Максимов вдруг смягчился:

- Сам по себе проступок не ахти какой… Не служебное преступление! А все же мы его осуждаем. Почему? Да потому, что негоже так поступать офицеру и коммунисту - эти два понятия у нас неразделимы, - веско заметил он и обратился к Таланову: - Почему у вас так получается?

Лицо Таланова окаменело, и только судорожно двигались пальцы рук.

Максимов смолк, чего-то ожидая среди снова наступившей тишины, и через минуту-две продолжал:

- Потому что за красивыми фразами, которыми вы способны многих обольщать, скрывается честолюбие, корысть, желание легко прожить за чужой счет. Справедливо говорили тут, вы присвоили чужой труд, получили награду и, решив спрятать концы в воду, дошли до того, что просите списать Кормушенко на берег. Надеетесь, придет другой, такой же самый, вы его запряжете и поедете дальше?! Нет, мы вам этого не позволим! Служите честно и своим трудом добывайте себе славу.

…После собрания Доронин с виноватым видом подошел к Максимову и, получив разрешение, сел с ним в машину. По дороге в городок, оба усталые, долго молчали, потом Доронин, испытывая неловкость, спросил:

- Теперь как быть с Талановым, товарищ адмирал?

- Никак! Сегодня мы все сказали ему в глаза. Я Думаю, он понял. Очередное воинское звание нужно задержать, и пусть служит дальше…

- Прикажете наложить взыскание?

- Не торопитесь. Без взысканий воспитывайте в людях честность и сознание воинского долга. Все мы не ангелы, живет в нас добро и зло. Одно поддерживать, другое убивать - наша с вами забота…

Доронин больше ни о чем не спрашивал. Когда машина остановилась у дома Максимова, Доронин вышел, попрощался и продолжал путь…

13

Порой кажется, что время движется куда быстрее часовой стрелки. Уйдя поутру в Североморск, Максимов успел наведаться в техотдел флота, заехал к редактору флотской газеты, вручил давно обещанную статью и точно, минута в минуту, был на приеме у командующего флотом. До ночи еще далеко, а он - дома. Торпедный катер выручает. Не успеешь оглянуться - ты у себя в Энской. В пути он думал: застанет ли Доронина, - и, сойдя на пирс, приказал немедленно его разыскать, а тот и в самом деле уже собрался в городок, стоял на автобусной остановке и ждал машину. Максимов встретил его добродушной шуткой:

- Что, под конвоем привели?

- Почти. Я было домой собрался…

- Скоро придется забыть о доме. Сюда перекочуем, Иван Петрович. Всерьез и надолго.

- Будет приказано - перекочуем, - невозмутимо ответил Доронин.

Максимову не терпелось поделиться новостями, но прежде спросил о Таланове.

- Ходит молчаливый, переживает… - сказал Доронин.

- Что и требовалось доказать… Продраили за дело. Будет помнить. Эх, воспитание, воспитание… Начинается оно с колыбели - и до самой гробовой доски…

Доронину хотелось поскорее узнать, что в Североморске, по какому поводу вызывали командира соединения, и он робко заговорил:

- Как ваша поездка, товарищ адмирал? Максимов сразу оживился.

- Больше не буду таить, - сказал он и по привычке положил руку на плечо Доронину. - Все решено! Пойдем с вами на полюс! Задача нам поставлена, прямо скажу… Даже не одна - две задачи. Ракетная стрельба с полюса…

Доронин кивал понимающе.

- А дальше вот какая загвоздка. Вторая половина задачи совсем для нас с вами непривычна. Нам поручают установить на полюсе автоматическую метеостанцию.

- Но этим же занимается полярная авиация, - заметил Доронин.

- И авиация, и флот. Вы представляете - тысячи километров ледяной пустыни… Сколько таких станций требуется, чтобы иметь полную картину погоды в Арктике и на всем протяжении Северного морского пути?! Вы скажете, на то есть дрейфующие станции. Правда, есть. Но это стоит не дешево… А риск? А человеческие жизни?! Если треснула льдина - можете представить, во что обходятся спасательные работы. Автоматическая метеостанция - разумная штука. Установили ее - и никаких забот… Стоит она целый год, по нескольку раз в сутки передает сведения насчет силы ветра, влажности и прочее такое… Треснет льдина, погибнет аппаратура - тоже беда невелика…

- Так что же, к нам прикомандируют метеорологов?

- В том-то и дело, что нет! Все надо выполнить своими силами.

Доронин провел ладонью по лицу. Редко он бывал так озадачен.

- А у меня есть еще одна коварная мыслишка… - с таинственным видом сообщил Максимов. - Хотелось бы заснять старт ракеты и кинопленку приложить к отчетным документам. Есть у нас кинолюбители?

- Как же! Лейтенант Кормушенко.

- Кормушенко? - удивился Максимов.

- Заправский кинолюбитель, со своими фильмами. Если хотите, можно посмотреть.

- Ну что ж, предположим, Кормушенко. Да что же мы с вами стоим… Прошу, садитесь, в ногах правды нет. - И первым сел в кресло. - Вам понятна суть?

- Так точно! Значит, придется высаживать людей на лед?

- Придется. Ледовый десант. Готовьте трех человек наверняка и резерв на всякий случай.

- Товарищ адмирал, сколько времени им придется пробыть на льду?

Максимов задумался.

- Трудно сказать. Задание рассчитано на несколько часов. Но кто знает… Обстоятельства… Во всяком случае, будут приняты все меры безопасности. Получим специальное снаряжение, средства связи. Авиаразведка даст полную картину этого района. Случись что, - Максимов повернулся к карте, висевшей во всю стену, и указал на маленький кружочек, - здесь поблизости наша дрейфующая станция с вертолетами. Они будут в готовности.

…Часы показывали за полночь. В каюте Максимова горел свет и не умолкали голоса. Двое советовались, обсуждали, что предстоит сделать, и, казалось, перед ними вставал тот, теперь уже недалекий, день.

14

Геннадий, по заданию Таланова, писал отчет о походе. Позвонил телефон, он взял трубку и узнал голос командира корабля.

- Есть!

Отложив в сторону бумагу, поднялся, надел пилотку и быстро зашагал через отсеки.

После похода командир ни разу с ним не говорил. Виделись часто. На корабле иначе невозможно. Всякий раз Доронин проходил мимо и, казалось Геннадию, делал вид, что не замечает его. Лейтенант думал, что всему виной история, приключившаяся в походе. Не без опаски шел он в центральный пост. Но командир встретил его просто, усадил на диванчик и сел рядом:

- Послушайте, штурман, вы как-то хвастались своим кинолюбительством. Какие фильмы вы могли бы показать личному составу?

Все передумал Геннадий, только в голову не приходило, что его невинное занятие может представить интерес.

- Будни училища… Московский Кремль… Путешествие в Крым…

- Они у вас в каком состоянии?

- Могу показать.

- Так вот, бывают кинофестивали международные, всесоюзные, городские, районные… Мы устроим корабельный фестиваль, - весело сказал Доронин.

* * *

Через несколько дней Геннадий привез на корабль катушки с фильмами и проекционный аппарат.

Была суббота. Личный состав освобождался после обеда. С утра разнеслась весть - будут показывать любительские фильмы, и нашлось много желающих посмотреть творчество лейтенанта Кормушенко.

В Ленинскую комнату береговой базы моряки набились битком.

Геннадий повесил экран, установил проекционный аппарат, подвел шнур и все время смотрел на пол, беспокоился: вдруг кто-нибудь ногой заденет за шнур - и прервется демонстрация.

Заправил пленку в аппарат и ждал. Осталось погасить свет и пустить механизм. В это время с шумом и грохотом внесли несколько кресел.

- Для кого? - поинтересовался Геннадий.

- Командование прибудет, - сообщил старшина и тут же исчез.

Вскоре открылась дверь, послышался голос все того же старшины: «Смирно!» - и Геннадий увидел контрадмирала Максимова, начальника штаба Южанина, командира корабля и еще нескольких старших офицеров. Они прошли вперед, заняв приготовленные места. Геннадий с опаской смотрел на их спины, Его разбирала досада: хотя бы за сутки сказали - будет начальство, он бы прежде сам просмотрел фильмы, перемонтировал, а теперь - хочешь не хочешь - показывай все подряд, и, возможно, позора не избежать…

Максимов дал сигнал начинать.

Нажата кнопка, зарокотал моторчик, на экране поплыли здания, замелькали обычные картины жизни училища: лекции, занятия в кабинетах, библиотека, музей истории подводного плавания. Ничего примечательного. И лишь когда появился курсант в обнимку с девушкой, среди зрителей началось движение…

Временами на экране вообще ничего нельзя было разобрать, и какой-то матрос, под общий смех, воскликнул: «Египетские ночи».

Другие фильмы - о Кремле и путешествии в Крым - оказались куда интереснее, особенно для тех, кто не видел этих мест.

Следя за медленно вращающимися катушками проекционного аппарата, Геннадий не упускал из вида спины Максимова, командира корабля и остальных офицеров и думал об одном: нравится или нет? Ничего было не понять: они как будто приросли к креслам, сидели неподвижно.

Все сошло благополучно, неудачных кадров в фильмах оказалось меньше, чем думал Геннадий, да и лента ни разу не оборвалась. Когда окончился сеанс и вспыхнул свет, раздались аплодисменты. Геннадий услышал первую похвалу от Пчелки:

- Товарищ лейтенант, поздравляю! Здорово! - сказал мичман, протянув ему руку.

Моряки окружили Геннадия, занятого перемоткой лент. Максимов и командир корабля выходили молча, о чем-то переговариваясь. На Геннадия, с его хозяйством, даже не обратили внимания.

Он сложил аппарат в футляр, упаковал фильмы и в одиночестве побрел к автобусу.

* * *

Вера сразу заметила, что он расстроен:

- Ну как прошел твой фестиваль? Геннадий махнул рукой:

- Кажется, начальству не понравилось. Черт дернул меня заикнуться о своем доморощенном кино…

- Они тебе сообщили, что не понравилось, или это твоя догадка?

- Нет, я так думаю.

- Опять ты со своей мнительностью… Думал, сразу после сеанса тебе начнут расточать комплименты?!

- Не комплименты. Хоть бы сказали что-нибудь, а то прошли мимо - ноль внимания, фунт презрения. Ясно, не понравилось…

- Ничего не известно. А если даже не понравилось, тебе за это голову не снесут.

- Ты права, Мышонок, - Геннадий с благодарностью глянул ей в глаза, начал успокаиваться и только тут заметил, что Танюша давно подстерегает момент, когда отец поужинает и они начнут играть. - Вот мы сейчас будем раскладывать кубики. Правда, доченька?

Таня подняла голову и захлопала в ладоши: составлять из кубиков кошек, собак и особенно жирафа было для нее самым большим удовольствием.

* * *

В понедельник Геннадий явился на службу и услышал по радиотрансляции:

- Лейтенанта Кормушенко к командиру корабля. Вошел в каюту. Командир отложил в сторону карты и жестом пригласил садиться.

Потом он озабоченно потер лоб и, пристально взглянув на Геннадия, предупредил: все, что он узнает сейчас, пока должно остаться в тайне. И начал рассказывать о большом походе, намеченном на ближайшее время.

- Я не могу назвать район, куда мы пойдем. Одно скажу: пойдем далеко. Будем плавать подо льдами.

И на лед должны высадиться. Вот тут-то и предстоит вам работа.

- Снимать придется? - догадался Геннадий.

- Не только. Если вас высадят на лед, не растеряетесь?

Он посмотрел Геннадию в глаза. Геннадий пожал плечами.

- Наверное, нет. Смотря, что там нужно делать? - спросил он нетерпеливо, ожидая подробностей.

Доронин встал, прошелся по каюте раз-другой и остановился перед Геннадием, высокий, лобастый, провел ладонью по голове и неторопливо, почти слово в слово, повторил то, что узнал от Максимова насчет установки автоматической метеостанции и киносъемки.

- Вам все придется выполнять своими силами, - заключил он. - Установить станцию и произвести съемку старта ракеты…

- С моим любительским киноаппаратом может ничего не получиться, - засомневался Геннадий.

- Наивный вы человек! Дадут аппаратуру, какая вам и не снилась… Кроме того, вам будут приданы еще два человека из рядового или старшинского состава. Подумайте сами, кто, на ваш взгляд, необходим. Я доложу адмиралу, он рассмотрит предложение и решит. Имейте в виду, пока никому ни слова… - повторил он.

Геннадий вышел из каюты и направился в штурманскую рубку. Появилась масса вопросов, и прежде всего хотелось понять: почему решили ему дать такое поручение? Ведь есть на корабле другие офицеры, более заслуженные, опытные? А кого же взять с собой? Пчелка бы подошел!… Только разве его отпустят? Впрочем, имеется же у него помощник, дублер. А вторым надо конечно же взять Голубева!… Есть у него какая-то отягощенность в характере, в поступках, в мыслях. Но в то же время верный, преданный паренек.

15

На улицах появились афиши. Впервые в бухту Энскую приезжал симфонический оркестр Ленинградской областной филармонии. Обычно концерты устраивались в Мурманске, Североморске. А жители далеких баз довольствовались телевизионными передачами.

Кормушенки тоже взяли билеты, но пришли с опозданием. На цыпочках прокрались к своим местам. Вера быстро глянула вокруг: не хотелось, чтобы знакомые заметили их вынужденное, но очень уж «немузыкальное» опоздание. Тотчас же она вгляделась в первый ряд, обычные места Максимовых пустовали.

- Гена, почему Максимовых нет?

Геннадий сразу же насупился: «Ну, hchoi пять минут до похода, адмирал не счел возможным уйти с корабля, а лейтенант слушает симфонии…»

В антракте Вера спросила:

- Ты что, чем обеспокоен?

Он отмахнулся:

- Да нет, это музыка…

А сам не мог оторваться от самотерзания! «Легкомысленный простофиля. Без году неделя на флоте, в канун такого похода… Развлекается! Концерты слушает…»

Правда, совесть его чиста. Не настаивал, не отпрашивался, просто сообщил командиру корабля: «Жена купила билеты на концерт. Как быть?» - и услышал в ответ: «Раз билеты есть - идите». Очевидно, Доронин считал, что Геннадию нужна какая-то разрядка. В последние недели ему крепко досталось: службу нес наравне со всеми, а по вечерам вместе с Пчелкой и Голубевым они по чертежам изучали устройство метеостанции, сидели над книгами о технике киносъемки, а кроме того, возились с аппаратами, присланными из Москвы, делали пробные съемки, после проявления смотрели кадры, разбирали ошибки… Ведь придется снимать двумя аппаратами - обычным способом и так называемой рапидной съемкой, позволяющей увидеть на экране движение в замедленном темпе.

Никогда прежде Геннадий не ощущал такой тревоги и озабоченности: все время находишься во власти одной идеи и даже во сне шагаешь с друзьями по снежному полю…

В антракте вышли в фойе. Геннадий озабоченно вглядывался в публику, хотелось встретить кого-нибудь из сослуживцев. Увы, он оказался в одиночестве. Кругом - посторонние люди.

Ему стало еще горше, решительным жестом он взял Веру за руку:

- Пошли домой?

- Что ты! Во втором отделении самое интересное. Геннадий рассердился:

- А мне надо на корабль.

Вера в таких случаях не перечила.

Геннадий проводил ее до самого дома. У парадной остановились. Он держал Верину руку, и в эту минуту она показалась ему даже не мышкой, а трогательным боязливым воробышком, вопросительно глядящим на него и готовым по первому зову лететь с ним куда угодно. Хотелось смотреть и смотреть на нее. Но надо идти… Уж так устроена жизнь военного человека, что «надо» все время оказывается превыше всего остального.

Он коснулся губами холодной щеки.

- Прощай, Мышонок. Может, еще успею забежать.

- Не прощай, а до свидания, - поправила она и крепко прижалась к его груди.

* * *

В тот день Анна Дмитриевна попросила начальника базового клуба оставить для них места, но когда она сообщила о концерте Михаилу Александровичу, он только хмыкнул в трубку: «Соблазнительно! Постараюсь освободиться. Но за успех поручиться не могу…» Анна Дмитриевна прождала его весь вечер, а у Максимова даже не было минуты сказать ей, что работы по горло и даже выше, пусть пригласит на концерт кого-нибудь из знакомых.

Несколько дней назад в Энскую вошел специальный корабль с двумя длинными ящиками на борту, замаскированными брезентом, и под усиленной охраной. Вскрыли ящики и блестящие металлические сигары осторожно погрузили в контейнеры подводного атомохода. Никто, кроме Максимова и Доронина, не должен знать всех деталей похода.

Максимов находился в том приподнятом состоянии, какое нередко бывает у людей всех возрастов и профессий в канун больших событий. Так чувствует себя студент перед экзаменом; конструктор, день и ночь несущий вахту у испытательного стенда изобретенной им машины; композитор, когда впервые со сцены исполняется его новая симфония. Дирижер еще только взмахнул палочкой, а творец музыки предельно возбужден: радость и тревога будоражат его сердце.

Было уже поздно, когда все наконец разошлись. Максимов, оставшись один, снял трубку и позвонил Анне Дмитриевне. Обрадовался ее голосу, повеселел, точно сбросил с себя многодневную усталость.

- Не сердись, Анечка, честное слово, хотел составить тебе компанию, а тут началась такая музыка - никакого концерта не надо. Завтра опять полундра… Ты уж не обижайся, скорее всего, не смогу вырваться.

Как ни была Анна Дмитриевна привычна к таким положениям, как ни сроднилась и с внезапными отлучками мужа, и с задержками до глубокой ночи (а то и до следующего дня) в штабе или на кораблях, с вечными неожиданностями, со всегдашними секретами, все-таки она оставалась самой обычной женщиной…

Получив очередной нагоняй, контр-адмирал только тряхнул головой. Да-с, ничего не попишешь! Можно любой из женщин навязать самые разумные «мужские рефлексы», но истребить женский, безусловный, до конца, видимо, никогда не удастся. Он осторожно положил трубку и долго ходил по каюте. Что тут скажешь? И в самом деле, быть женой военного, да еще моряка - не так-то сладко…

По привычке военных лет контр-адмирал усталость заглушал крепким горячим чаем из термоса, который всегда стоял на маленьком столике в готовности номер один.

Он налил чаю и не спеша отпивал глоток за глотком. Хотелось отключиться от всего, чем занимался целый день. Но мысли и душевные силы были по-прежнему сосредоточены на предстоящем походе, которым жили на базе все - от командира соединения до кладовщиков продчасти.

16

…Странное и даже удивительное ощущение владело Максимовым. Просыпаясь, он лежал на узеньком кожаном диване, и кругом была совсем другая жизнь, чем та, к которой он привык изо дня в день: никто не звонил по телефону. Южанин не протягивал бумаг на подпись, не вызывали на совещание в Североморск. Тот мир остался где-то далеко-далеко…

Вокруг стояла томительная тишина. А ведь Максимов всегда любил походы, заполненные тяжелым морским трудом. Именно о таком труде военных лет часто вспоминалось ему.

И теперь, в часы затишья, под шорох воды, обтекавшей лодку, он снова думал о прожитом, вспоминал тех, кто ходил с ним в далекие опасные плавания. Вспоминал тепло, душевно своих старых друзей. Исключение составляли немногие. Разве что Зайцев. Есть у них с Талановым что-то общее…

Кто остался навсегда светлой личностью - так это Вася, Василий Шувалов, бедовый малый, по-собачьи преданный Максимову. Как кончилась война, демобилизовался и исчез с горизонта, а все хотелось узнать, где он, что из него вышло.

Не мог знать Максимов, что в эту самую пору, пока он в море, там, дома, в один из дней раздался звонок - и на пороге перед глазами удивленной Анны Дмитриевны выросла крупная фигура мужика в пыжиковой шапке, в дубленке с таким же пыжиковым воротником. Он стоял в нерешительности, и на широком добродушном лице застыла загадочная улыбка.

- Можно повидать товарища адмирала? - робко спросил он и тут же поспешил уточнить: - Максимова Михаила Александровича…

- Его нет, а вы кто будете? - спросила Анна Дмитриевна.

- Вы меня, конечно, не знаете…

Анна Дмитриевна смущенно развела руками и вынуждена была сознаться:

- К сожалению…

- В таком случае разрешите представиться, - он вытянулся по-военному и козырнул: - Василий Шувалов!

«Шувалов! Шувалов!» - повторяла про себя Анна Дмитриевна. В памяти мгновенно вспыхнули рассказы Максимова об Отечественной войне, и припомнился Василий Шувалов, который служил на корабле Максимова сигнальщиком.

- Вася, Василий… Как вас по отчеству, извините, забыла? - спросила растерянная Анна Дмитриевна. - Сколько раз мы с мужем о вас говорили и все хотели узнать - куда вы пропали?

- Страна наша велика, и запросто можно потеряться. А я забрался на самый край света. - И шутливым тоном добавил: - Подальше от знакомых. Разоблачиться позволите?

- Да-да, пожалуйста.

Он разделся, прошел в столовую и уселся в кресло. Анна Дмитриевна, рассматривая его широкое лицо, изрезанное морщинами, и редкие седые волосы на голове, подумала о том, что годы дают себя знать. Вася Шувалов! Верный друг и телохранитель Максимова! Бедовый старшина, о котором в войну сложилась поговорка: «В огне не горит, в воде не тонет». А вот уже и к нему старость подбирается…

- Так где же мой командир? - спросил Шувалов.

- В море.

- И надолго?

- Кто знает. Вы плавали и сами знаете…

- Точно! - подхватил он. - В войну мы, бывало, ходили встречать конвои. Уходим, скажем, на трое суток, а нарвемся на «волчью стаю», и давай ее гонять, пока хоть одну немецкую лодку не потопим…

- Где же вы теперь живете и какими судьбами попали в наши края? - расспрашивала она, сожалея в душе, что нет мужа. Как бы он порадовался этой встрече! Какой приятный для него случай повидать человека, который навсегда остался в памяти.

- Живу за тридевять земель, в тридевятом царстве, - пробасил Шувалов. - Честное слово, настоящее царство природы. Впрочем, мать-природу мы маленько побеспокоили, тряхнули старую грешную землю, вытягиваем из нее золото, алмазы. Теперь догадались, откуда я к вам пожаловал?

- Из Якутии, что ли?

- Точно так. Алмазный город строим. Город под куполом. Вы понимаете, что это за штука?

Анна Дмитриевна смотрела широко раскрытыми глазами, а он продолжал:

- У вас, северян, морозы пятнадцать - двадцать градусов - редкость. А у нас шестьдесят не в диковинку. Ютимся пока в старых деревянных домишках. Пройдет годика три - не хуже москвичей заживем. Вы даже не поверите, без пальто по улице ходить будем, в открытом бассейне купаться.

Анна Дмитриевна еще больше удивилась:

- Как же это так?

- Вот смотрите! - Шувалов достал из кармана блокнот и начал рисовать. - Весь город будет заключен под стеклянным колпаком. Вот в таком виде!

- Позвольте. Откуда же тепло возьмется?

- Все предусмотрено. Строится мощный гидроэнергетический каскад. Энергии хватит с избытком. Э, да что говорить, построим - тогда узнаете…

- А вы что там делаете?

- Волею божьей, заместитель начальника Госстроя Якутской республики.

- Когда же вы успели, Василий?! - удивилась она.

- Двадцать годков - не двадцать деньков! Было время уму-разуму набраться. В сорок девятом строительный институт кончил. Подумал: черт не брат, махну-ка в Якутию. Дальше наших мест нет земли. Только в океан можно податься… С маленького начинал, прорабом на стройке. Потом выше, выше по лесенке… Ну, да что особенного? В наше время люди не слепые, работу надо показать - и тебя оценят.

- Семьей небось обзавелись?

- Как же! Жинка геолог. Меня окрестила осатанелым ударником, а сама месяцами бродяжничает по тайге, алмазы ищет. Двое ребят, один в третьем, другой в будущем году школу кончает. Не вижу, как ребята растут. Честное слово, не вижу. Ухожу рано, прихожу к ночи. С ними бабушка воюет. А мы с жинкой договорились: есть силы - и надо штурмовать вовсю. Уйдем на пенсию тогда и заживем в свое удовольствие. А пока работы невпроворот. Летал сейчас в Москву, насчет сметных ассигнований. На обратном пути решил обязательно с командиром своим свидеться. Ей-ей, мне легче завернуть к вам, чем письмо написать. По совести скажу, во как осточертела всякая писанина. Жаль, не повезло увидать комдива, - вздохнул он и посмотрел на часы: - Я ведь ждать не могу, у меня там работа…

Анна Дмитриевна спохватилась: вроде соловья баснями не кормят, а в доме, как на грех, бутылки вина нет. Она хотела сбегать в магазин, Шувалов замахал руками:

- Какое там вино! У меня строгая диета, - отозвался он и, порывшись в кармане, достал алюминиевый футлярчик с таблетками валидола.

- Такой молодой - и уже сердце?!

- Ничего не попишешь, износ материальной части.

Все же Анна Дмитриевна поставила чай, выложила из холодильника все съедобное.

Шувалов сидел, подперев голову, не спеша отпивал чай и слушал рассказ Анны Дмитриевны о Максимове, сыне; как все трое были разлучены во время войны, встретились почти чужими и с какими трудностями налаживалась жизнь.

Потом стали вспоминать, с кем в войну Максимову служить довелось.

Взглянув на часы, Шувалов решительно встал:

- Мне пора!

- Оставайтесь, переночуете. У нас чужие люди останавливаются, а уж для старого друга всегда место найдется.

- Нет, спасибо. До ночи только-только дотопаю в аэропорт Мурмаши. Самолетом в Архангельск и оттуда прямым рейсом домой. Представляете, какая морока?!

Уже одетый, держа в руке чемодан, Василий наказывал:

- Михаилу Александровичу большой привет. Скажите, помню флотскую школу, многим ему обязан. Теперь знаю, где вы проживаете, и, будет случай, опять заверну. У меня ведь допуск в запретные места, так что в любое время могу появиться…

Когда за ним закрылась дверь, Анна Дмитриевна вернулась в столовую. Ей приятно было увидеть Василия. Хотя она его раньше не знала, но была полна симпатии к нему, вероятно, потому, что часто и всегда добрым словом его вспоминал Максимов.

17

Адмирал неторопливо, но без медлительности - как каждый день - вставал, одевался и, наливая из своего неизменного термоса крепкий «морской» чай, думал о наступающем дне. Вспоминал разговор накануне похода с главнокомандующим Военно-Морским Флотом, его заботливые напутственные слова и напоминания, запечатлевшиеся в памяти Максимова: «Учтите, по ту сторону океана вовсю рекламируют «подледную стратегию». Я перед отъездом к вам читал в американском журнале статью военного обозревателя. Он, видите ли, называет Северный полюс стратегическим центром третьей мировой войны. Опасается, как бы мы там не устроили свои военные базы. Ну, базы мы создавать там не собираемся, а чувствовать себя полными хозяевами нам и сам бог велел».

Еще с далекой поры учебы в Военно-морской академии Максимова все больше занимала мысль об океане. Не только Северном Ледовитом, что постоянно на карте перед глазами. Мысли его простирались дальше и дальше, он думал о Мировом океане.

Не будь напряженности во всем мире, советские люди давно бы проникли в его глубины и нашли бы там сказочные блага. Пищу. Топливо - сколько нефти! Минералы! Химическое сырье…

Интерес Максимова к океанографии был хорошо известен всем близким и сослуживцам, часто в разговорах за столом принимал участие Юра, и ему незаметно передалась отцовская страсть. Недаром, окончив школу, сын пошел не куда-нибудь, а в кораблестроительный институт - он мечтал о кораблях будущего…

О, если бы человеку было дано две жизни! Тогда, возможно, вторую жизнь Максимов посвятил бы изучению богатств Мирового океана: он часто старался представить то, возможно и не близкое, время, когда во всех странах мира победит коммунизм, люди будут без. страха жить на этой многострадальной планете, отдавая силы науке, знаниям, творчеству.

А пока в мире идет борьба, счастье созидания выпадает на долю далеко не всех. Ты - созидаешь, а мне приходятся нести вахту, охраняя твое созидание, и тебя самого, и всю твою землю. На то и советский военный флот, и ракеты, и этот поход, да и вся жизнь Максимова.

* * *

… Пошел седьмой день с тех пор, как команда подводного атомохода распрощалась с огнями последнего маяка. В подводном положении корабль изредка показывал глазок перископа. И всякий раз перед взором вахтенного офицера расстилался пустынный океан: белые гребни катились бесконечной чередой до самого горизонта.

Становилось сумрачно: небо было в серых тучах, и казалось, что они своими краями задевают гребни волн. А теперь и этого не видно - наверху крепкий ледяной потолок. И странное, даже неприятное чувство охватывает при мысли, что корабль закупорен в толще воды под ледяной броней.

Максимов вышел из каюты и увидел в центральном посту Доронина, который с утра обошел все отсеки и боевые посты и теперь сидел перед экраном гидролокатора. Глаза его щурились и неотрывно следили за бесконечной серой полосой, которая то светлела, то темнела…

Он доложил, что все нормально, никаких происшествий, корабль идет на заданной глубине; до пункта назначения осталось тридцать миль. Максимов прошел дальше, в штурманскую рубку.

Таланов рывком поднялся и застыл в напряженной позе. Максимов как ни в чем не бывало, точно не было этого разговора, резкого, нелицеприятного, на партийном собрании, подошел к столу, взглянул на карту: да, восемьдесят девятая параллель осталась позади. Линия, начертанная автопрокладчиком, взбиралась на самую «макушку» Земли, где переплетаются невидимые меридианы, образуя густой плотный пучок - Северный полюс.

- Каков потолок? - обратился он к Таланову.

- Лед толщиной три метра.

Максимов молча направился к двери.

Таланов опустился на стул.

Дернул же его черт ко всем своим превратностям уже после собрания, в канун похода, прийти к командиру корабля и возражать против назначения Корму-шенко во главе ледовой группы! Доказывал, что он не может остаться без младшего штурмана.

Скоро Максимов вернулся в центральный пост и остановился у экрана гидроакустического комплекса: целей не было, акустик время от времени докладывал: «Горизонт чист!» Наступил час смены вахт. Из отсеков потянулись матросы, старшины: стараясь не нарушить порядок, бесшумно занимали свои места. Вместе с новой сменой в центральном посту появились и трое десантников с санками, палаткой, ящиками с аппаратурой, продуктами и другим снаряжением.

Завидев Максимова, Геннадий вытянулся и отрапортовал:

- Товарищ адмирал! Ледовая группа к высадке готова. Командир группы лейтенант Кормушенко…

Максимов взглянул с симпатией на бледное худощавое лицо лейтенанта с тонкой полоской усов и резко выдававшимися скулами, тронул сумку с кинокамерой, висевшую у того через плечо:

- Пленки хватит?

- Шесть запасных кассет, товарищ адмирал.

- После выстрела снимайте сколько влезет. Слышите?! Вот их непременно запечатлейте, - показал он на спутников Геннадия. - Получится исторический фильм. Это вам не Крым. На полюс так просто не доберешься…

Все трое улыбнулись. Они стояли руки по швам, одинаково неуклюжая полярная одежда стерла различие между ними. Геннадий мало чем отличался теперь от широкоплечего мичмана Пчелки и маленького старшины штурманских электриков Голубева с походной рацией за плечами. Плотные серые свитера, стеганые брюки и меховые унты. Все - как один.

- Ну что, товарищ мичман, «еще одно последнее сказанье…»? Говорят, вы были в колхозе пчеловодом, наверно, вам никогда не снилось такие ульи ставить на полюсе? - улыбнулся Максимов, показывая на ящики с приборами и металлические треноги, на которых предстоит смонтировать метеостанцию.

- Кажу честно, не думав, товарищ адмирал.

- Теперь вы будете универсальным пчеловодом: и на земле, и на полюсе…

- Туточки, я бачив, все пчелы белые, особо когда снижний заряд налетит, бисова сила, - отшутился мичман.

Послышался доклад из штурманской рубки: «До места осталось пятьдесят кабельтовых». Стрелка часов бежала по кругу, время приближалось к полудню.

Там, в родных краях, радисты уже настраивались на волну подводного атомохода: откуда им знать, что лодка в зеленой толще океана не может найти полынью!

Всю аппаратуру - высокочувствительные телевизионные камеры, эхоледомеры, перископы - направили на поиск этого долгожданного «окна». Максимов не отходил от телевизионной установки. Он пристально всматривался в экран. Рядом с ним, в таком же нетерпеливом ожидании, стоял Доронин.

Двенадцать. Время вышло! А на телевизионном экране беспросветная темнота, перья эхоледомера не сходятся. Максимов явно нервничает. Заложив руки за спину, измеряет шагами небольшое пространство центрального поста. Глянул на Доронина и усмехнулся:

- Что-то нам не светит, командир.

- Морозно, товарищ адмирал. Возможно, к нашему приходу затянуло «окошки».

- Не может быть. Одни затянуло, другие откроются… Он собирался еще что-то сказать, но послышался голос вахтенного на эхоледомере:

- Полынья!

Быстро отдавались команды. Стрелка глубиномера отклонилась. Командир слегка приподнял перископ. Поочередно с Максимовым они жадно припадали к окулярам, но тут же наступало разочарование: перед глазами чернела все та же подледная вода. Значит, полынья осталась где-то позади…

Новые команды. Атомоход ложился на обратный курс, шел самым малым. И вдруг, застопорив ход, командир посмотрел в перископ и, заметив слабый изумрудно-зеленоватый отблеск, сообщил: «Кажется, нашли!»

Он не ошибся: над атомоходом появилось разводье, оно полностью открывалось в поле зрения перископа.

- Товарищи! Будем всплывать на полюсе! - объявил Максимов, его взгляд задержался на десантниках, готовых к высадке.

Доронин и все остальные, находившиеся в центральном посту, стояли в сосредоточенном молчании, следя за стрелкой глубиномера…

Насос откачивал воду из уравнительной цистерны. Лодка медленно всплывала. На глубине десяти метров Доронин поднял перископ, осмотрел полынью и скомандовал:

- Продуть среднюю!

Всплывали осторожно. Открылся люк, первыми вышли на мостик Максимов и Доронин. Морозный ветер ударил в лицо. Трудно было дышать, не хватало воздуха. Вокруг хмуро, пасмурно, неприглядно. Максимов видел глыбы торосистого льда самой причудливой формы и думал о коварстве ветра на полюсе: сейчас он безобидно резвится над поверхностью льда, а может превратиться в жестокий ураган.

Лодка оказалась в центре полыньи, малым ходом подошли к краю поля. Радисты передали радиограмму в штаб флота, а матросы рулевой команды спустили трап.

- Итак, - в последний раз напомнил Максимов, обращаясь к троим десантникам, - вы сходите на лед и двигаетесь заданным курсом… В точке «а» Кормушенко и Голубев устанавливают аппаратуру и готовятся к съемке, а вы, мичман, обследуете крепость и толщину льда. Если трещин нет, начните устанавливать метеоаппаратуру. Все время держите с нами связь по УКВ. На случай, если станция выйдет из строя или будут другие неполадки, у вас есть про запас ракеты. Насчет условных сигналов мы договорились. Пришли в заданную точку - немедленно докладываете о готовности и ждете сигнала. Увидев красную ракету, знайте, что на корабле объявлена боевая тревога и мы готовимся к старту… Что же еще? - Максимов на минуту задумался. - Если что-нибудь непредвиденное произойдет, нервничать не надо. Вам будет обеспечена помощь. Вопросы есть?

- Все ясно, товарищ адмирал! - отозвался Геннадий.

- Ясно, - подтвердили его спутники.

- Ну а коли ясно, ступайте! Счастливого пути! - он обнял всех по очереди и проводил до трапа.

Двое саней, нагруженных аппаратурой, продуктами, палаткой, спустили на лед. В одни впряглись Геннадий с Голубевым, другие волочил за собой мичман Пчелка.

Удаляясь, они несколько раз поворачивались к кораблю и размахивали руками; постепенно их фигурки превратились в маленькие черные точки, хорошо заметные на ослепительной белизне снега.

Резкий встречный ветер, который моряки зло называют «мордотык», крутился низко, над самым льдом, бросал в лицо острые снежные иголки. Пороша заметала следы трех моряков, пробивавшихся в неведомую даль.

Порой они почти исчезали среди этой беспрерывной пляски снежного вихря, а когда ветер стихал - их фигурки снова чернели на льду. Теперь они шли, не замедляя шага, не оглядываясь.

Максимову, глядевшему им вслед, почему-то опять вспомнились военные годы. Вот так же наши корабли ходили на Новую Землю, и моряки отправлялись по льду к мысу Желания, чтобы доставить маленькому гарнизону боеприпасы и продовольствие. Не хотелось уходить с мостика. Казалось, пока он тут стоит и наблюдает - все хорошо. А спустись он в центральный пост - может случиться всякое…

Снизу послышался голос радиста:

- Прошу разрешения на мостик, товарищ адмирал. Вам радиограмма из штаба флота.

- Добро! - отозвался Максимов.

Матрос протянул листки. Максимов прочитал их, вернул обратно и, взглянув на часы, сказал себе: «Пора!»

18

…Сигнал тревоги заставил всех быстро спуститься вниз. Максимов смотрел на приборы, и ему ясно представилось огромное необозримое пространство, тишина льдов, среди которых, подобно плавнику косатки, выступает маленькая одинокая точка - рубка подводного атомохода. И виделись Максимову трое, шагающие по снежной целине с санками на буксире все дальше и дальше от корабля.

До пуска оставалось совсем немного. Длинные гладкие ракеты с плавниками и хвостом, напоминавшие китов-детенышей, покоились в контейнерах.

Доронин сосредоточенно следил за пультом ракетного комплекса. Вспыхнул сигнал готовности. Теперь достаточно было нажать красную кнопку на пульте управления, чтобы ракета вырвалась из недр лодки и унеслась в заоблачную высь.

- Товарищ адмирал, ракета к пуску готова! - доложил он.

Казалось, секундная стрелка корабельных часов мчалась быстрее обычного.

По тишине, настороженности, установившейся в центральном посту, можно было понять - решительный миг приближается…

Вот уже стрелка прошла последний круг. Доронин взглянул на Максимова, тот кивнул. Рука командира протянулась к заветной кнопке…

Максимов остро чувствовал всю значительность происходящего. В сознании запечатлелось: «Товсь! Старт!» И ответный сигнал: - «Команда исполнена!» Взревели стартовые двигатели. Содрогнулся корпус, какая-то дьявольская сила закипела в чреве корабля. Толчок. В следующий миг ракета отделилась от корабля и поплыла в небо.

Множество глаз следили за ней по приборам.

- Товарищ адмирал! Ракета идет точно по курсу, - доложили по трансляции.

И потом ежеминутно доносились эти слова: «Точно по курсу! Точно по курсу!…» Скоро, скоро, скоро…

- Товарищ адмирал!… С берегового КП доносят - цель поражена!

Вот этого и ждал Максимов! Он мысленно представил полигон - клочок земли, обозначенный на карте ничтожно малым квадратом, и огромную воронку на месте взрыва. И тут же подумал о тех троих, оставшихся на льду.

Прозвучал сигнал отбоя тревоги, рубочный люк открылся. Максимов вышел наверх и увидел вокруг корабля почерневший снег. Яростно бился ветер, и снежинки непрерывно кружили в воздухе. Максимов навел бинокль. Десантников не видно. И вообще трудно было различить, летел ли снег или он поднимался с ледяного поля, крутил вихрь, и было похоже - близится ураган.

Пурга неслась к кораблю, засыпала снегом. Все находившиеся на мостике распустили тесемки ушанок, еще плотнее нахлобучили их на лбы.

Да, надвигался ураган. Это можно было заметить по сгустившимся облакам, висевшим низко над льдами, и по шквалистым порывам ветра.

Сквозь вой пурги слышался какой-то тяжелый скрип, Максимов посмотрел вниз: большие и маленькие льдины, заполнявшие полынью и до сих пор находившиеся в ленивом дрейфе, теперь, словно набравшись силы, приходили в движение, обступали корабль, жались к его бортам.

Ветер бесновался, поднимая в воздух белесую массу снежной пыли. Она слепила глаза. Максимов не пытался смотреть в бинокль. Где уж там увидеть, что делается вдали, куда ушли трое! Не различить даже зеленоватых торосов где-то совсем рядом, в таинственном сумраке.

Максимов и Доронин знали: в это время года на полюсе всегда неспокойно. И все же картина внезапно разразившейся пурги смутила их.

Ветер крепчал, превращаясь в бешеный шквал, меняя направление. Среди густого снега на какой-то миг блеснул просвет, и Максимов увидел, как с нескольких сторон на корабль наступают плавучие ледяные горы, сокрушая на своем пути мелкие льдины.

- Всем вниз! - крикнул Максимов.

Люди скатывались по отвесному трапу в центральный пост. Сигнал «срочного погружения» перекрывал все остальные шумы.

Последняя радиограмма, переданная десантникам, гласила: «Началось сжатие льда. Иду на погружение».

Максимов и командир спускались последними, у них над головой захлопнулся рубочный люк. Корабль, разворотив образовавшееся вокруг ледяное поле, быстро уходил на глубину.

19

Долюшка женская! Адмиральская ты жена или жена мичмана, лейтенанта, а заботы одни и те же… Дом и все связанное с ним на твоих плечах… И оттого что Максимов находился в плавании, Анна Дмитриевна не чувствовала себя свободной, все равно приходилось крутиться по хозяйству. Разве что не требовалось к определенному часу приготовить завтрак, обед, ужин, смотреть на часы в ожидании мужа. С книгой в руках она могла лишний час проваляться в постели. Читала она, смотрела телевизор, готовила или занималась стиркой - из головы не выходила одна тревожная мысль: как он там, все ли в порядке?

Этот единственный день мог быть совершенно свободным от общественных и домашних дел. Но в ранний час в доме Максимовых раздался телефонный звонок. Верочка сообщила: в магазине дают яблоки - и спрашивала, взять ли на долю Максимовых?

Анна Дмитриевна сказала, что сама придет: ей, кроме яблок, надо сделать еще кое-какие покупки. Оделась и скоро встретилась с Верой у входа в гастроном.

Пока Вера стояла в очереди за яблоками, Анна Дмитриевна занялась остальными покупками и теперь не спеша рассматривала витрину кондитерского отдела. К ней подошла жена начальника штаба Южанина и тихо спросила:

- Насчет наших слышали?

- Нет. А что именно?

- Лейтенант Кормушенко остался на полюсе с двумя моряками, - прошептала на ухо женщина. - Бурая был. Лодка пошла на погружение, а они застряли на льду…

Анна Дмитриевна побледнела:

- Откуда вы знаете?

- Радио с моря получили. Только это - между нами, - строго наказала она и исчезла.

Анна Дмитриевна стояла ошеломленная, даже и понимая, что с ней происходит… «Мерзкая баба!…» Сколько Максимов ни вел борьбу с «сарафанным радио», как ни наказывал отдельных болтунов среди офицерского состава, они были неистребимы, и через них жены иногда узнавали то, что никому из гражданских лиц не положено знать.

Кто- то тронул ошеломленную Анну Дмитриевну за плечо. Она оглянулась и увидела Верочку: из-под белого пухового платка смотрели улыбающиеся глаза. Она подняла сумку, наполненную яблоками, и сказала:

- Все в порядке. Пошли! - Взяла Анну Дмитриевну под руку, и они направились к выходу. - Давайте я донесу ваши яблоки, - настаивала Вера. Она остановилась под фонарем и, пристально взглянув на Анну Дмитриевну, заметила бледность лица. - Что с вами? Вам плохо? - испуганно спросила она.

- Немного нездоровится. Не обращай внимания, со мной бывает: не выспишься - и голова побаливает…

- Тем более, давайте доведу вас до дому, отдохнете, и все как рукой снимет.

Вера попыталась насильно отобрать авоськи, нагруженные всякой снедью.

- Знаешь, Верочка, - неожиданно сказала Анна Дмитриевна. - Мне домой что-то не хочется. Я бы Танюшку повидала.

Вера обрадовалась.

- Ох как хорошо! Идемте, посидим, чайку выпьем… Они поднялись на второй этаж и открыли дверь. Таня бросилась им навстречу:

- Тетя Аня, скоро папа привезет мне большого-пребольшого медвежонка.

- А где твой папа?

- На Севере, в гостях у белых медвежат.

Таня показывала своих кукол, потом с трудом уложили ее спать.

…За окном выла вьюга, а в комнате было тепло, уютно. В полумраке сидели две женщины, такие разные по возрасту, внешности, характеру. Одна - седая, с усталым лицом, сдержанная, замкнутая. Другая - круглолицая, розовощекая, наивно-простодушная, с открытым доверчивым сердцем. Эти две женщины, совсем непохожие одна на другую, сейчас не чувствовали между собой разницы. И это понятно: они были связаны морем и одной судьбой.

Анну Дмитриевну слегка лихорадило, она попросила шерстяной платок, накинула на плечи и сидела на тахте, поджав под себя ноги, собравшись в комочек. Она не решалась заговорить первой. И только когда Вера приласкалась к ней, положив голову на плечо, не выдержала, мягко сказала:

- Ой, Верочка, сколько таких походов на моей памяти, и все обходилось хорошо. Уж такая дурная наша бабья натура. Муж в море, по горло в работе, ему некогда вспомнить о семье, а нам все страхи мерещатся, сидим на бережку и разными мыслями терзаемся.

- Вы думаете, ничего не случится?

- Ничего, - твердо сказала Анна Дмитриевна и погладила ее шелковистые волосы.

В сумраке Вера не могла видеть лица Анны Дмитриевны, но ощущала близость своей старшей подруги и верила ей больше, чем себе самой.

20

- Тооо…варищ лейтенант… Тоо…варищ лейтенант… Тооо…варищ…

Человек шел сквозь пургу, припадая на ушибленную ногу. Снег слепил, забивался внутрь мехового капюшона. Он брел, тяжело передвигая ноги, останавливаясь, поворачивался то в одну, то в другую сторону и, натужив горло, по-прежнему звал:

- Тооо…варищ лейтенант…

Еще час назад он был не один, а вместе с друзьями, видел огненную шапку, вспыхнувшую над кораблем, и металлическую сигару, что вынырнула из пламени и несколько секунд почти неподвижно висела в воздухе, прежде чем устремиться ввысь. Запомнилась фигура лейтенанта Кормушенко, он в этот момент прильнул глазом к видоискателю кинокамеры.

«Было это или нет? - думал сейчас Пчелка, не выпуская из рук бура. - И как все быстро произошло!»

Одно знал: вины его тут нет и быть не может. Едва ракета скрылась в небе, он, не дожидаясь товарищей, осмотрел участок: лед блестел, как на катке, и трещин не было заметно. На глаз наметил четыре точки, в которых надо сделать лунки, и начал сверлить первый шурф. Сколько раз практиковались там, дома! Наверное, десятка три лунок высверлил вот этим же самым буром. И метеостанцию не раз собирали и устанавливали, как бы всерьез и надолго. Все получалось хорошо. А тут паковый лед не поддавался. Сверлящее приспособление с острым, как у стекла, изломом отскакивало. Кормушенко и Голубев уже шли к нему. Их разделяло сто пятьдесят - двести метров. Лейтенант тащил одни сани, Голубев - другие. И вдруг все скрылось в снежной пелене.

Пчелка оказался один среди ледяной пустыни.

Первые несколько минут он продолжал бурить, хотя не видел ни бура, ни шурфа. Снежные ядра бомбили лицо. И тут вдруг бур сорвался на ногу. Сразу Пчелка не ощутил боли, должно быть, спасла меховая прокладка унтов. Только выпрямившись в рост и сделав несколько шагов в сторону, он почувствовал, что правая нога вроде совсем чужая, одеревеневшая. Тут вовсе ослепило снегом, и он пошел, зная только одно: нужно найти своих.

Выбиваясь из последних сил, он звал Голубева и Кормушенко. Кричал, широко открывая рот, но вой ветра заглушал звук его голоса.

Мичману казалось, что, если он остановится, буран обязательно прижмет ко льду, и это представлялось самым страшным. Он шел прихрамывая, стараясь не думать о больной ноге, и не выпускал тяжелого механизма. Онемевшие от мороза руки отекали, хотелось им дать отдых. Но тут же он начинал думать о том, что шурф еще не готов, достаточно отпустить бур на минуту - его занесет снегом и похоронит среди пустыни. А без него все дело пропало. Приборы-то не потерялись, они принайтовлены к санкам, друзья, наверное, прикрыли их своими телами. А брось бур - и тогда хоть зубами грызи лед. Нет, такое невозможно.

И как ни тяжело было, он двигался со своей ношей, то держа ее под мышкой, то крепко прижимая к груди.

Растирая рукавицей лицо, он снимал наледь. Бесполезно! Через несколько минут опять на щеках и бровях нарастала снежная маска.

Пчелке становилось жутко. Ему не хотелось быть трусом даже перед самим собой, а вместе с тем он понимал: такое путешествие может быть бесконечно долгим и неизвестно чем закончится… «Терпение и выдержка, - говорил он себе. - Иначе их не найду и сам погибну». И тут же подумал: чего испугался? Снежного заряда? Так ведь он частый гость и в бухте Энской. Налетит среди бела дня, сыплет снег, град бьет больно в лицо. Прошло несколько минут - и его как не бывало! Может, и здесь такое?… Только дольше и плотнее эти заряды… Он стыдился самого "себя. Ему не хотелось выглядеть жалким, никчемным. А между тем ему было тяжко. Ох как тяжко. Бур казался теперь совсем непосильной ношей. Пчелка тащил его на плече. Плечо ныло, резало, нестерпимо болело, и Пчелка остановился, воткнул бур в снег и оперся на него руками. Силы его убывали, но мысль о том, что задание не выполнено и где-то поблизости лежит на санках автоматическая метеостанция, не выходила из головы, заставляла крепиться, и после минутной передышки мичман двинулся дальше.

Сколько он шел - трудно сказать. Только вдруг снег начал редеть, блеснули просветы, ветер промчался куда-то вперед, унося с собой белые вихри. Протерев глаза, Пчелка наконец увидел необозримое белое поле, залитое солнцем, висевшим низко-низко над горизонтом. Лучи его ослепили, не давали возможности открыть глаза. Это было похоже на чудо: из мрака вырваться на солнечный простор. Правда, при всем обилии света совсем не ощущалось тепла. Казалось, будто сверхмощный прожектор заливает снежную целину. Стоит ему погаснуть, как опять наступит снежное затмение. Пчелка вспомнил о защитных очках.

По приказанию Максимова их вложили каждому моряку в карманчик, скрытый под меховой подкладкой. Было приказано на солнце без очков не ходить. Можно получить ожог глаз, а то и хуже - заболеть снежной слепотой. Первый раз без опасения положив к ногам бур, Пчелка надел очки и изумился при виде неба, раскинувшегося широким голубым шатром над белой пустыней: в пейзаж точно рукой художника были вписаны призрачные ледяные сопки с голубоватыми вершинами. Мороз основательно пощипывал нос и щеки. К тому же боль в ноге становилась все ощутимее, хотелось снять меховой сапог и посмотреть, что там случилось, но удерживала боязнь обморозиться.

Мичман осматривался по сторонам, прислушивался. Кругом была такая напряженная, даже устрашающая, тишина, будто на всем пространстве в несколько тысяч квадратных километров Северного полюса осталась одна-единственная живая душа - это он, Пчелка, мичман Дубовик. Он поднял над головой ракетницу, и тишину ледяной пустыни прорезал выстрел. Когда вдалеке послышался ответный выстрел, Пчелка принял его за эхо. Но скоро в небо взвилась зеленая ракета, и теперь Пчелка не сомневался - нашлись его друзья. Рука с ракетницей опять взметнулась над головой, и палец несколько раз нажал на курок. В небе опять прочертили след ответные зеленые огоньки. Сразу позабылись все невзгоды: ушибленная нога, мороз… Он увидел там, вдали, черные точки, явно двигавшиеся к нему. Явления рефракции, так характерные для этих мест, искажали перспективу, и Пчелка не мог определить, как далеко от него товарищи. Он взвалил на плечо бур и, прихрамывая, зашагал им навстречу.

Многое в жизни приходит и забывается, а вот минуты, когда бежали к нему друзья и как все трое, встретившись, обнялись, а потом с гиканьем и счастливыми возгласами устроили общую свалку, - такое останется в памяти навсегда…

Лейтенант Кормушенко, растирая щеки, сказал:

- Ну, мичман, мы остались одни…

Пчелка смотрел вопросительно, думая - что это значит?

- Началось сжатие льдов, и корабль погрузился, - сообщил Кормушенко. - Но у нас нет оснований отчаиваться. Василий, включи-ка станцию, может, кто откликнется. А мы будем выполнять задание.

Продрогший, съежившийся Голубев, должно быть, так и не снимал наушников: на груди по-прежнему висел маленький микрофон. Сейчас он снова повторял:

- Я «кит пятнадцать»… Я «кит пятнадцать»… Никто не отвечал.

Пчелке захотелось рассеять тяжелые мысли, собиравшиеся как тучи перед грозой.

- Куда ж вы подавались, товарищ лейтенант? Я тильки лунку начав рубать, глянув, а вин след простыв… - с забавной гримасой на лице рассказывал он.

- Мы с Василием взялись за руки и не отходили от саней, - объяснял Кормушенко, продолжая растирать снегом обмороженную щеку. - А вот вы-то как, мичман?

- Усе ничего. Тильки нога, хвороба ее возьми, под бур подвернулась, - сообщил Пчелка, показывая на ушибленную ногу. Теперь он сбросил меховой сапог, снял носок, и все увидели черноту, выступавшую на голени.

- Давай-ка я тебе помассирую, враз пройдет, - предложил Голубев. Но едва он дотронулся до больного места, как Пчелка вздрогнул и отстранил его руку:

- Ладно. Потерплю.

Он осторожно натянул меховой сапог.

- Товарищ лейтенант, никто не отвечает, - произнес Голубев, снова и снова включая рацию. Его черные глазки умоляюще смотрели на Кормушенко. - Может, дадим СОС?!

Кормушенко выпрямился и строго глянул на него:

- На войне люди попадали в окружение врагов, без снарядов, патронов. Голодные, ремни ели, и то не теряли надежды. Ты же сам стоял под дулами немецких автоматов, а тут нюни распустил…

Голубев смутился, отвел глаза в сторону.

- Давай поихали, дело не ждет, - сердито проговорил Пчелка.

Все трое снова зашагали по снежной целине, под ослепительно яркими лучами полярного солнца. Они не нашли той площадки, которую Пчелка выбрал для установки метеостанции. Ее замело снегом, и они пришли к выводу, что поиски займут слишком много времени. Лучше все начать сначала. Благо есть лопаты. В нескольких местах разгребли снег. Проверили - трещин нет. Пчелка опять взялся за бур, начал сверлить лед. Чем глубже уходило острие, тем больше надо было усилий… Одному не справиться. Геннадий и Голубев помогали. Не терять зря ни минуты. Надо побыстрее установить станцию, чтобы проверить ее работу. Геннадий очертил квадрат, взял в руки кирку, ударил по льду с силой, наотмашь - раз, другой, третий… Скоро утомился. Снял шапку, вытер потный лоб и глянул на Голубева. Тот совсем съежился, изморозь выросла на бровях и ресницах.

- Ишь как тебя разрисовало. Небось закоченел? На-ка, враз согреешься, - Геннадий передал ему кирку и подошел к Пчелке, склонившемуся над буром. Завидев лейтенанта, тот распрямился и виновато проговорил:

- Никак до воды не добраться, бисова сила.

- Отставить! - скомандовал Геннадий. - Шурфик есть - и хорошо. Остальное сделает за нас взрывчатка.

Сняв с санок мешочек с толом и бикфордов шнур, он подошел к лунке и принялся забивать пробуренное отверстие, а когда все было готово, крикнул предостерегающе:

- Ребята, подальше…

Все трое поспешили в сторону, волоча за собой санки с приборами.

Синий огонек полз по шнуру к лунке, и очень скоро впереди грохнуло. Было похоже, будто в воздух летели обломки упругого толстого стекла.

Теперь все трое бросились обратно к лунке и увидели уже не шурфик, а небольшой колодец, по краям которого валялись осколки льда, а в глубине зияла неведомая пустота.

Геннадий опустил тут измерительную рейку с зацепом, а вытащив обратно, торжественно провозгласил:

- Вода! - И, посмотрев на деления, добавил: - Ого, два метра шестьдесят сантиметров. Что надо! Блок питания войдет тютелька в тютельку.

Геннадий сделал запись в книжке, спрятал ее в меховой карман и тут заметил, что Голубев, побледнев, опустился на снег, Геннадий тронул его за плечо:

- Что с тобой, Василий?

- Не знаю, озноб по всему телу…

Старшине неловко было сознаться в своей слабости.

- Не робей. Сейчас получишь хорошее лекарства. Геннадий достал фляжку, налил спирт в пластмассовый стаканчик и протянул:

- На, выпей. И вам, мичман, - добавил он, протягивая второй стакан.

Щеки Голубева разрумянились, улыбка чуть тронула его губы.

- Хорошо… Максимум удовольствия… - с блаженным видом произнес он, сбросив варежки и растирая руки. - Теперь и поработать впору. Разрешите включить рацию, еще попробую…

Геннадий кивнул. Сам он вместе с Пчелкой размечал боковые отверстия для треножника и мачты, на которую будут крепиться приборы метеостанции.

Солнце продолжало светить. Белые торосы отбрасывали длинные синеватые тени. Низко над самым льдом гулял ветер. Пчелке становилась жарко, и он расстегнулся, собираясь сбросить куртку, но тут послышался суровый окрик лейтенанта:

- Мичман! Вы в своем уме?

- Ничего, товарищ лейтенант, ничого, - смущенно откликнулся Пчелка, торопливо застегивая «молнию».

Работа спорилась, и она приглушила все тревожные мысли. Монтировали приборы на опорной мачте. Морозец пощипывал лицо, прихватывал концы пальцев. Геннадий и его друзья часто снимали рукавицы, растирали руки и продолжали действовать. Вспомнив, что давно во рту ничего не было, наспех перекусили бутербродами, запивая их горячим какао из термоса. И снова принялись за дело…

Мела поземка. Острые, как иглы, снежинки ударяли Геннадию в лицо, мешая разглядеть высоту ртутного столба. Он нагнулся, став спиной к ветру, и записал показания приборов, хотя книжечка намокла и паста карандаша расплывалась. Подняв голову и глянув вдаль, Геннадий заметил грозовые облака - кумулюсы, собиравшиеся на горизонте, и тревога охватила его: надо предупредить товарищей, не исключено, что опять разразится снежный буран…

21

С той минуты, как корабль исчез под толстой ледяной броней, весь экипаж волновался за своих товарищей, оставшихся там, среди белой пустыни, в лютой беснующейся пурге. На этот случай все было предусмотрено: связь, вертолеты дрейфующей станции. Наконец, сами десантники имеют и палатку, и солидный запас продовольствия. А все же тревога не оставляла моряков…

Максимов безотлучно находился в центральном посту или в штурманской рубке, еще больше, чем всегда, спокойно-сосредоточенный. Для начала он дал слово Доронину. Тот доказывал - не следует уходить далеко, ураган пронесется, через несколько часов можно всплыть и начать поиск десантников.

- Тем более - мы, кажется, недалеко от них…

Он показал на карту: ножка циркуля остановилась в кружочке, обведенном карандашом. Таланов недовольно повел плечом:

- Зачем терять время? Куда проще отойти подальше, всплыть и вызвать авиацию. Летчики немедленно начнут поиск.

- Я не согласен, - резко возразил Доронин. - Что мы, так уж беспомощны? Почему не попытаться снять их своими силами? Ведь там не катастрофа, у них достаточно мощная рация, продукты, теплая одежда, сигнальные ракеты, палатка. Запас живучести на две недели…

- Верно! И все же минуты промедления смерти подобны.

Доронин бросил на Таланова сердитый взгляд:

- Не паникуйте, штурман, на то мы и военные люди. Не они первые, не они последние на полюсе. Мы сделаем все зависящее от нас и только в самом крайнем случае обратимся за помощью…

Максимов терпеливо выслушал обоих и решительно поддержал Доронина:

- По данным ледовой разведки, у полюса много открытой воды. Полыньи и майны наблюдаются в большом радиусе. Мы, несомненно, найдем поблизости одну из них. Оснований для паники нет никаких. У нас все возможности снять десантников своими средствами. К помощи авиации мы прибегнем только в самом крайнем случае.

Оба кивнули, понимая, что слова командира соединения имеют сейчас силу приказа.

Задумчивый вид, осунувшееся лицо с синими жилами, вздувшимися на висках, выдавали тяжелое душевное состояние Максимова. Мог ли он поступить иначе, не погрузиться, а остаться в надводном положении и вступить в поединок со льдами, который при всех обстоятельствах, даже учитывая крепость корпуса атомохода, мог закончиться катастрофой?! А вместе с тем он чувствовал свою ответственность за тех трех, оставшихся на льду. Вспомнил свой последний разговор с ними, ясно представил исполнительного Кормушенко, справедливого Пчелку и немного мрачноватого Голубева. Максимов вышел в соседний отсек. Через приоткрытую переборку увидел командира ракетной боевой части.

- Готовим отчет по стрельбе, - встал и доложил приятель Кормушенко.

Пристально взглянув Максимову в глаза, он спросил:

- Товарищ адмирал, а разве нельзя было установить метеостанцию там, где мы всплыли?

Максимов выпрямился и, казалось, стал еще выше.

- Нет, нельзя, - резко сказал он. - В районе полыньи или там, где есть трещины, станция в тот же день может погибнуть.

Ракетчик, подумав, снова спросил:

- Товарищ адмирал! Как считаете, удастся их спасти своими силами?

Максимов посмотрел с удивлением, сделав вид, что для него такого вопроса вообще не существует.

- Не знаю, почему у такого бравого моряка, как вы, появилось сомнение?

- Оттуда никто живым не уходил.

- Как никто? А папанинцы! Разве вы ничего не слышали о папанинской эпопее?

- Слышал. Тогда вся страна была поставлена на ноги,

- Зато в ту пору не было такой техники и опыта… А мы с вами на атомоходе… Неужели вы считаете - мы бессильны что-нибудь сделать?

Офицер согласился:

- Да, атомоход - сила! Не чета корабликам того времени.

- Вот то-то и оно…

Максимов вернулся в центральный пост, долго глядел на светящуюся точку, медленно двигавшуюся по карте, и не мог успокоиться. Так все было хорошо! Точно, по плану пришли к полюсу. Ракета стартовала нормально. И должна же была случиться такая беда!

На войне люди отдают жизнь - оно понятно, борьба не знает пощады. А тут если погибнут - никогда себе не простишь.

Он поймал себя на том, что совсем некстати разнервничался, а ведь это может передаться и другим… И вспомнил слова, которые не раз приходилось слышать из уст комфлота: «Начальник смотрит на подчиненных двумя глазами, а на него самого смотрят сотни глаз».

- Ну, что слышно? - спросил он вахтенного офицера.

- Толстая ледяная броня, товарищ адмирал, - коротко ответил тот и показал на бумажную ленту эхоледомера: перья вычерчивали две неровные линии с причудливыми зигзагами, будто рукой ребенка выведенные горы и крутые спуски…

Максимов, приглядываясь к ленте, увидел вдруг, что обе линии слились в одну.

- Сошлись… - в радостном возбуждении произнес он и не успел кончить фразу, как со стороны донесся голос наблюдателя: «Полынья!»

«Наконец- то», -подумал Максимов. Сердце ныло, и хотелось только одного - скорее всплыть и начать поиск.

Подойдя к экрану, Максимов увидел вытянувшееся в длину, не очень широкое чистое пространство воды. Белая светящаяся букашка, обозначавшая самый корабль, вползала в это маленькое пространство. Хорошо, что полынья сравнительно близко от того места, где всплывали в первый раз.

Доронин осведомился о глубине, скорости хода и приказал немного отработать назад, с тем чтобы далеко не уйти.

Лодка остановилась, можно было поднять перископ. Доронин припал к окулярам, в глаза брызнул пучок яркого света, потом открылось пятно воды с голубоватым оттенком. Максимов вращал перископную тумбу, стараясь разглядеть кромку льда. Впрочем, его усилия были напрасны: до льда оставалось еще порядочное расстояние.

- Будем всплывать! - медленно проговорил Максимов.

И вслед за тем послышалась команда:

- Откачать одну тонну из уравнительной! Лаг показывал - скорость погашена.

Лодку неудержимо тянуло наверх, к ледяной кромке.

Максимов и Доронин, как и все находившиеся поблизости, напряглись, притихли, как будто ждали чего-то необыкновенного.

На экране открылась полынья во всю длину и ширь, а вокруг нее теснились бесформенные глыбы льда. Мелькнула тревожная мысль: так можно врезаться в лед, повредить рубку и все, что над ней, - перископ, антенны… Доронин поднял руку, и, заметив его жест, командир поста без слов все понял: дальше нужна предельная осторожность. Всплывать не так быстро, иначе взлетим, как мячик, и со всей силой ударимся о лед. И не очень медленно. Тут тоже есть опасность: снесет под ледяное поле, и можно повредить корпус.

Доронин только кивнул, а командир поста отозвался:

- Есть, товарищ командир!

Отданы нужные команды: все взгляды обращены к одному-единственному человеку - старшине, командиру поста. Он стоит в позе мага, совершающего таинство; перед его глазами одни лампочки вспыхивают, другие гаснут, и чувствуется, как невидимые силы подтягивают корабль все выше и выше…

Доронин видит серо-голубое пятно и темные ледяные бугры по краям. Только стрелка глубиномера все время отклоняется влево: 16… 15… 14… 10… метров.

- По местам стоять, к всплытию… - послышался голос командира.

И вот откинулся люк. Максимов, Доронин и сигнальщик выбрались наверх. Крепкий морозный воздух ударил в голову и опьянил. Перед глазами лежала снежная волнистая поверхность, покрытая застругами. Сквозь завесу перистых облаков светило солнце. Белая пустыня успокоилась.

- Совсем по-другому встречает нас полюс, - обрадовался сигнальщик.

Моряки щурились под лучами ослепительного солнца. Не верилось, что совсем недавно где-то поблизости крутила пурга и корабль был среди плавучих льдов, наступавших со всех сторон. Казалось, сейчас сама природа в союзе с подводниками.

- Радистам настраиваться на волну по УКВ, - напомнил Максимов.

Теперь была одна забота: оповестить десантников, что корабль снова всплыл. Придется помимо радиосигналов каждые три минуты выстреливать сигнальные ракеты. Минуты летели, в небо взмывали новые и новые ракеты: красные, белые, зеленые… Они растворялись, таяли в высоте. Пустыня молчала…

Ледяное безмолвие становилось нестерпимым. Хотя бы чайки или снежный буревестник пронеслись над кораблем. Нет.

Глядя в бинокль, Максимов думал: а что, если все попытки ни к чему не приведут?… Он вспомнил и о том, что, вопреки своему обычаю ласково и заботливо опекать молодежь, к Кормушенко он первое время относился с известной предвзятостью. При встречах старался не замечать. Все, что говорилось о нем, - воспринимал без интереса. И все потому, что когда тот попадался на глаза, в памяти точно просыпались от глубокого сна далекие воспоминания. Их Максимов, казалось, давно перечеркнул и не собирался к ним возвращаться. И все же - так или иначе - фамилия Кормушенко напоминала о многом.

«Теперь только бы их найти, - думал Максимов, - лейтенанту Кормушенко никогда больше не придется почувствовать, что когда-то до войны я, по злой воле его отца, пережил черные дни…»

…Каждую новую ракету, взлетевшую ввысь, Максимов провожал глазами с надеждой: авось как раз ее-то и заметят.

Ледяная пустыня по-прежнему была безответна…

Максимов решил: выпустим еще десятка два ракет, а там придется радировать в штаб флота - пропала группа Кормушенко, просим начать поиски силами авиации. Конечно, это значит расписаться в своей беспомощности. Но что ж поделаешь? Разве можно думать о чести мундира?! Только бы их спасти!

И вдруг слышится снизу звонкий голос, заставивший всех вздрогнуть:

- Товарищ адмирал! «Кит пятнадцать» отвечает!

И тут же кто-то заметил вдали зеленую ракету. И моряки, расставленные на мостике, закричали:

- Они! Они!…

- Тише! - Максимов припал к биноклю, неторопливо рассматривал казавшиеся совсем рядом, а на самом деле далекие торосы, каждую складку на белом поле, простиравшемся до самого горизонта.

И опять небо прорезала зеленая ракета…

- Они, наши!

Ракета погасла, а восторги не умолкали. Только Максимов с Дорониным стояли на мостике с невозмутимым видом, еще не веря тому, что все кончилось - они нашлись…

Но, заметив наконец на снегу темные фигурки, Максимов тоже не удержался, схватил Доронина за руку и по-мальчишески воскликнул:

- Вон они! Видите?…

- Вижу, товарищ адмирал…

- Пошлите людей, пусть встретят…

Доронин поднял мегафон, передал команду на палубу, и тут же кубарем скатились на лед матросы и бросились к далеким фигуркам, едва заметным на белой пелене.

…Скоро почти весь экипаж встречал пленников ледяной пустыни. Кормушенко и Голубев, хоть и с посиневшими лицами, но шагали твердо, уверенно, стараясь не показать усталости. Пчелка сидел на санках, которые с удовольствием тащили матросы. У самого корабля мичман хотел было подняться с саней, и не получилось. Так вместе с санями матросские руки и подняли его на палубу.

Подойдя к Максимову совсем близко, Геннадий вытянулся, приложив руку к заиндевевшей ушанке, и доложил:

- Товарищ контр-адмирал! Задание выполнено! И очутился в объятиях контр-адмирала. Максимов не мог сдержать волнения, нежно обнимал каждого, и на его лице нервно подергивалась жилка…

- Молодцы! Поздравляю… Что случилось с мичманом Дубовиком?

- Бур сорвался, повредил ногу. Сначала думали - пустяк, пройдет, вместе на монтаже работали до самого конца, пока не опробовали приборы, а потом он не выдержал, свалился, - объяснил Геннадий.

- Пусть доктор сейчас же осмотрит и доложит мне. Идите отдыхайте, утром поговорим.

* * *

Атомоход скрылся в толще вод океана и все дальше уходил от полюса. Люди, утомленные и от напряженных вахт, и от тревоги и волнения за судьбу товарищей, теперь отдыхали, забывшись коротким сном. Максимов тоже расположился у себя в каюте, зажег настольную лампу. И первый раз за сутки стало удивительно легко. А вместе с тем казалось, что именно сейчас ему остро не хватает забот и волнений… Он поднялся и пошел в лазарет. Корабельный врач встретил его у входа и доложил: ничего страшного, просто сильный ушиб. Кость не задета. Нужно время, и все обойдется…

Утро началось намного раньше обычного. Максимов оделся, по привычке первым долгом прошел в центральный пост, увидел - все идет нормально, успокоился и приказал вызвать к нему Геннадия.

И вот он вошел. Свежий, порозовевший, правда, на щеках выступили пятна обморожения, напоминая об опасном путешествии. Он был все в том же сером свитере, словно только что шагнул со льдины на палубу корабля.

Максимов протянул руку, показал на диван и добродушно спросил, показывая на унты:

- Вам все еще холодно?

- Наоборот, жарко, товарищ адмирал. Кажется, из ледяной пасти вырвались.

Максимов рассмеялся:

- Да, именно из ледяной пасти. Не думал я, что так получится… Многое можно предусмотреть, кроме капризов природы.

- Ничего, товарищ адмирал, в жизни все надо испытать.

Максимов с беспокойством рассматривал пятна на щеках Геннадия.

- Крепко вас морозец прихватил.

- Не мороз виноват. Я сам прохлопал. Надо было щеки растирать, а я растирал пальцы. Нужны для дела… Сначала съемка, потом пурга поднялась, ничего не видно, и мы сами чуть-чуть не потерялись. Ну, все обошлось. Программу выполнили полностью. Станцию установили точно по чертежам. Опробовали приборы. Работают как часы…

Максимов взялся за термос и начал разливать чай: один стакан протянул Геннадию, другой поставил перед собой. И было все очень просто, как бы по-семейному.

- А представьте, если бы мы не нашли «окно», не всплыли в тот же день. Что бы вы стали делать? - спросил Максимов, неторопливо раскуривая свою неизменную трубку.

- Поставили бы палатку и ждали…

- Ну а если бы на другой день мы тоже не появились?

- Опять ждали бы, - как о чем-то само собой разумеющемся сказал Геннадий. - Нам некуда было торопиться. Я так и решил: пошли наши на погружение. «Не вешать носы, - говорю ребятам, - если лодка не всплывет, за нами пришлют самолет. Тут дрейфующая станция недалеко». Голубев спрашивает: «Сколько километров до станции?» А откуда мне знать? «Километров двести, не больше…» - сказал я наугад, для успокоения.

- Точно! - подтвердил Максимов. - Только куда лучше не ждать авиацию, а своим ходом прийти домой. Не так ли?

- Конечно, - согласился Геннадий и начал по порядку рассказывать обо всем, что было после высадки на лед… - А ракета, товарищ адмирал… Я ничего подобного не представлял… Выскочила из лодки, как рыба из воды, подумала-подумала и понеслась в небо… Все запечатлено от первой до последней секунды, пока она не скрылась…

Максимов сидел, слушал, устало подперев голову, иногда вставлял слово или интересовался какими-то деталями. Чувствовалось по всему, что он в добром настроении.

- Да, а вы не забыли о вашем намерении изучать историю подледного плавания?

- А как же! Я уже и литературу подобрал.

- В таком случае, - улыбнувшись, сказал Максимов, - вам придется включить и свою ледовую одиссею… Теперь вы тоже вроде первооткрывателя. Командир первого у нас ледового десанта.

- Что вы, товарищ адмирал! - улыбнулся Геннадий. - Наше дело военное. Мы выполняли приказ…

- Котельников тоже не ради славы первый раз в истории прошел на лодке подо льдом. Он тоже выполнял приказ, спешил на выручку папанинцев. Вот так один проложил след. За ним идет другой… Наш след нигде не кончается… Что же вы подарите дочке на память? - спросил вдруг Максимов, посасывая пустую трубку. - Хорошо бы маленького медвежонка. А то она не поверит, что вы были на полюсе.

Геннадий рассмеялся:

- Живой нам не встретился. Придется подарить плюшевого…

И, снова возвращаясь к событиям на полюсе, Максимов спросил, доволен ли Геннадий своими спутниками.

- Замечательные ребята. Знаете ли, товарищ адмирал, они готовы были на все, могли жизнь отдать не раздумывая…

Лицо Максимова, только что полное радости, сейчас нахмурилось и стало недовольным:

- Что значит готовы жизнь отдать? Подумайте сами… Разве можно так легко говорить об этом?! Жизнь надо ценить, дорожить ею, и не бросать слова на ветер-Геннадий покраснел и нерешительно возразил:

- Но ведь, товарищ адмирал, мы люди военные. Ко всему должны быть готовы.

- Правильно, готовы. Только жизнь дается один раз, и уж если нет другого выхода, то мы должны сделать этот последний шаг во имя чего-то, ради какой-то высокой цели, а не так просто, ухарски - за понюх табаку…

Оба смолкли, сидели в задумчивости. Чтобы разрядить напряженность, Геннадий перевел разговор на другую тему:

- Мичман Пчелка и с ушибленной ногой работал без устали. Есть же чудаки, болтают, будто мы все на один манер, какие-то стандартные…

- Чудаки? - Максимов с иронией посмотрел на него. - Вы глубоко ошибаетесь. Совсем не чудаки. Мещане! Новый тип мещан нашего времени. И кривляки, которые видят в наших людях чуть ли не роботов, стандартных автоматов… Мало за рубежом нас поносят, да и тут находятся мудрецы, этой песенке подтягивают… Видите ли, некоторые «свободные индивиды», «сильные и красивые личности». Встречали таких?

- Да, случалось.

«Не в бровь, а в глаз», - подумал Геннадий. И решил, что наступил самый удобный момент вызвать командующего на откровенность.

- Товарищ адмирал, извините, давно хотел вас спросить, да все как-то не решался. Вы вроде были чем-то не довольны мною?

- Не доволен? Ничуть. С чего вы взяли?

- Да так получалось, вы не раз проходили мимо, стараясь не смотреть в мою сторону…

- Ерунда! - не очень уверенно произнес Максимов. - Вы нелогичны, Геннадий. (Первый раз Максимов обращался к нему по имени.) Имей я что-нибудь против вас, вы никогда не получили бы такого ответственного задания. Могли ведь и другого офицера назначить. Желающих сколько угодно. А остановились на вас, и, поверьте, не случайно…

- Вы правы. А все-таки что-то было. Помните, у вас за завтраком…

На Максимова смотрели глаза, полные доверия, в нетерпеливом желании узнать всю правду.

- Как же, помню! Ну это, Геннадий, особая тема. У нас еще будет время, когда-нибудь поговорим. Во всяком случае, к вам у меня не было дурного чувства. И не будет! Запомните! - твердо проговорил Максимов и, чтобы больше к этому не возвращаться, взял Геннадия за плечо: - Идемте лучше в лазарет, узнаем самочувствие мичмана Дубовика.

Поднявшись, он открыл дверь каюты и пропустил Геннадия вперед.

* * *

…Лодка шла вдоль берега. Казалось, вершины сопок упираются в нависающие, будто налитые свинцом, тяжелые синевато-стальные облака.

Немногим больше двух недель пробыли в море, а ощущение такое, будто пронеслась целая вечность.

Максимов и Геннадий стояли рядом на мостике.

- «…И дым отечества нам сладок и приятен!» - с чувством произнес Максимов. - В другое время глаза бы не глядели на эти рыжие сопки, а сейчас они кажутся милыми друзьями. Эх, до чего же хорошо возвращаться домой.

- Как там мои Вера и Танюшка…

- Можете не сомневаться, полный порядок! Им даже не снилось, где вам пришлось побывать.

- Мне и самому не верится, товарищ адмирал.

- Ну, ваша жизнь вся впереди. Вы еще и не такое увидите…

Лодка входила в гавань. Открылась картина, при виде которой у моряков, находившихся на мостике, часто забились сердца.

Вдоль всего пирса чернели бескозырки и бушлаты выстроившихся матросов. Блестела медь оркестра.

Лодка еще не подошла к пирсу, а оркестр грянул знакомый марш. Все притихли в ожидании встречи…

22

…Курьерский поезд «Полярная стрела» прибывал в Ленинград около двенадцати ночи. Геннадий хотя известил телеграммой о своем приезде, но был убежден, что в такое позднее время его вряд ли встретят. И когда среди вокзальной суеты из мрака вырвалось женское лицо со знакомой родинкой на щеке, он обрадовался:

- Наташка! Ты?!

Едва успел обнять сестру, как тут же из темноты показалась знакомая фигура ее мужа Федора - рослого молодого человека, в меховой шапке картузом, модном элегантном пальто, с воротником шалью. Роговые очки и аккуратно подстриженные темные усы делали его намного старше своих двадцати восьми лет. Ловко подхватив чемодан, он взял Геннадия под руку, и все трое затерялись в потоке пассажиров, запрудивших перрон. Геннадий привык навещать родителей в Москве, на Арбате. Это были его родные места. Куда бы он ни уезжал, всегда тянуло в Москву. В голове не укладывалось, как это может родной дом быть не в Москве, а в каком-то другом городе. События развивались помимо его воли. Уйдя в отставку, отец заскучал, не мог найти себя и, быть может, поэтому, воспылав горячими родственными чувствами к дочери и внучке, решил переселиться в Ленинград, поближе к ним.

Первый раз Геннадий ехал на побывку по новому адресу. Перед глазами промелькнули просторные, залитые светом станции ленинградского метро и возник проспект - зеркальные витрины магазинов, огни неоновой рекламы, жилые дома с колоннами и барельефами, похожие больше на дворцы, чем на жилища.

Почти напротив станции «Автово» стоял особенно приметный дом-великан. К нему и направились трое. Втиснулись в кабину лифта, а через несколько минут Геннадий очутился в объятиях матери, Полины Григорьевны, маленькой, болезненно полной женщины, с короткими пепельными волосами и серыми ласковыми глазами. Тут же появился и сам Даниил Иосифович Кормушенко. Обняв Геннадия за плечи и чмокнув в щеку, он стоял перед ним худой, вытянувшийся, казавшийся выше, чем прежде, с гладко выбритой, точно полированной головой. Глаза сверкали молодо и гордо, а сам он имел довольно обветшалый вид: в темно-синей пижамной курточке, которую носил с незапамятных времен, шлепанцах на босу ногу.

- Приветствую боевого офицера! - воскликнул он.

- Чего нет, того нет, - заметил Геннадий, торопливо снимая шинель. - Пороха еще не нюхал. Стало быть, не боевой, а самый обыкновенный.

- И очень хорошо, Геночка, - мягко, сердечно проговорила Полина Григорьевна. - Не надо войны. Занимайтесь там чем угодно - играми, учениями… Только войны не надо.

Муж сердито посмотрел в ее сторону:

- У тебя, мать, пацифистские настроения. Наташа замахала на него руками:

- Папа, давай хоть сегодня без агитации. Лучше покажем Гене вашу новую квартиру.

И, проворно взяв брата за руку, повела его по комнатам. За ними, как на парадном шествии, следовали все остальные члены семейства.

- Видишь, Геночка, хорошо, свободнее, чем жили в Москве, - говорила Полина Григорьевна, стараясь не отставать от детей, переваливаясь с одной больной ноги на другую.

Геннадий смотрел на ее отекшее лицо, на уродливо полные ноги и думал: к чему хоромы, если нет здоровья?

- А вот и твой кабинет.

Они вошли в небольшую квадратную комнату с широким окном и балконом, с видом на проспект. Это была единственная комната, не загроможденная мебелью. В ней стояли письменный стол и диван-кровать. Геннадий обрадовался встрече со старым знакомым, с удовольствием подошел к обшарпанному, заляпанному чернильными пятнами столу и провел рукой по неровной доске.

- Ты посмотри сюда! Сколько подарков! - воскликнула Наташа, указав на сорочки с модными косыми углами воротничков и безразмерные носки в елочку, разложенные на диване, как на выставке.

Геннадий смотрел на все это с умиленной улыбкой:

- Мама, зачем военному человеку столько барахла?

- А я что говорил?! - горячо подхватил отец.

- Пригодится, - сказала Полина Григорьевна. - Мы старики, а у него вся жизнь впереди…

Даниил Иосифович, как тень, следовал за сыном, довольный тем, что его предсказания оправдались.

Теперь, при ярком свете, Геннадий с особым любопытством рассматривал живую, экспансивную сестру, с бесовским огоньком в глазах, ее свежее загорелое лицо, высокую модную прическу, стройную фигуру в черном джерсовом костюме. И под стать ей Федора - крепкого, холеного, в пестром свитере с оленями на груди…

Наконец все расселись за столом, выпили за приезд гостя, а потом отдали должное хозяевам дома. Молодые смеялись, шутили, и у Даниила Иосифовича развязался язык, он тоже включился в разговор, стараясь поддержать компанию.

- Читали сегодня про иностранных туристов? До какого безобразия доходят: статую из «Европейской» гостиницы украли. Гнать бы их всех грязным помелом. Летом хоть не выходи из дому, на каждом шагу их болтовня… Я давно говорил - не надо с ними якшаться. У нас одни интересы, у них - другие…

- Ты не прав, папа, - послышался протестующий голос Наташи. - У нас есть один общий интерес: жить в мире и дружбе.

- Подожди, они тебе покажут дружбу, - погрозил пальцем Даниил Иосифович. - Ты им о дружбе, а они вокруг нас военные базы создают… Геннадий рассмеялся.

- My и что же?! Не волнуйся, папа, не зря мы существуем…

- Перестаньте, - воскликнула Наташа. - Поговорим лучше о поэзии… Федор, почитай новые стихи Вознесенского.

Идея понравилась, все поддержали:

- Давай, давай, Федя… Он же не торопился.

- Вознесенского сразу не поймешь. Такие стихи нужно сначала про себя читать, думая, постигая все богатство мысли, зато потом они легче воспринимаются на слух, как музыка…

- Откровенно сознаюсь, Вознесенский до меня не доходит… - объявил Геннадий.

- Что значит не доходит?! - Федор покраснел от досады. - Не доходит потому, что мы страшно консервативны, хуже английских лордов. Не признаем новаторской поэзии. Нам подавай вирши, набившие оскомину… Маяковский говорил насчет поэтов хороших и разных? Так вот, разным-то нелегко пробиться к нам, грешным…

- Не знаю, я не слежу за поэзией, - без особого пыла отозвался Геннадий. - Только мне кажется, ты, Федя, что-то путаешь… Дело вовсе не в том, новатор он или не новатор. От поэта прежде всего требуется талант…

- Э нет, голубчик. Есть поэзия чувств и есть поэзия мысли. В наш век, в этот бешеный ритм жизни, поэзия чувств как бы отступает на второй план. Зато поэзия мысли нужна как хлеб насущный. Она способствует общественному прогрессу. Писать, как прежде, сегодня нельзя, это мало кого волнует.

Геннадий не соглашался:

- Мне кажется, в поэзии мысли и чувства находятся в единстве. Попробуй голову оторвать от туловища. Что останется?…

Даниил Иосифович молчал, прислушиваясь к спору, а тут вставил свое:

- Поэтов оценивают после смерти. Ты, Федор, назвал Маяковского. Я помню, в тридцатых годах крепко его стегали. А сегодня… улица Маяковского, площадь Маяковского, памятники везде…

Геннадий посмотрел в глаза Федору и продолжал:

- Послушаешь тебя, и получается вроде - Пушкин и Лермонтов безнадежно устарели, их поэзия себя изжила!…

Федор вскочил, в эту минуту он напоминал драчливого петуха:

- Прошу не передергивать. Пушкин и Лермонтов вечны, нетленны.

Геннадий подумал: «Родной брат Таланова». И не мог сдержаться, улыбнулся.

- Федя, до чего же ты похож на моего начальника. Такой же скептик.

- Очень хорошо! Значит, думающий человек.

- Думает много, а работаем мы за него.

- Тогда ты в своем сравнении попал пальцем в небо. За меня никто не работает, - обиженным тоном произнес он. - Все сам. Даже посуду мою вместо своей супруги.

Наташа громко рассмеялась:

- Бедненький ты мой! Однажды вымыл две тарелки и не можешь забыть. Какая гениальная память!

Видя, что обстановка накаляется, Полина Григорьевна поспешила внести разрядку.

- Геночка, - голос ее дрожал от волнения, - мы не знаем, что там у тебя за начальник. Наш Федечка - ученый-физик, кандидат технических наук.

- И наш Таланов считает себя без пяти минут профессором…

- Считать - это не значит им быть, - лихо подмигнула Наташа.

- Вот именно!… - обрадовался Федор тому, что наконец-то у него с женой сошлись позиции.

Наташа взбила волосы и поправила прическу.

- Между прочим, в наше время развелось довольно много тупых, самовлюбленных дураков, - сказала она, негодуя. - Они решительно ничего в жизни не совершили, а мнят о себе черт знает что…

- И не совершат! - добавил Федор.

- Определенно! Но, представьте, это не мешает им считать себя солью земли.

- Ты думаешь, по дуракам мы планы перевыполнили? У нас их больше, чем в другой стране?

Все рассмеялись.

- Возможно, не больше, у нас они просто заметнее на общем фоне…

Геннадия задело такое сравнение.

- Извини, Таланов не дурак. Десять умников заткнет за пояс. По любому поводу у него свое суждение…

- Ах вот как?! - удивился Федор. - Мне кажется, это немыслимо в среде военных.

- Дорогой мой, твои представления о военных устарели. Сегодня военные - это инженеры, люди с высшим образованием. Я там цыпленок рядом с Талановым.

Начав было дремать, Даниил Иосифович вдруг встрепенулся, поднял голову и пробормотал с неудовольствием:

- Таланов, Таланов… Распустили народ. В наше время твой Таланов пикнуть бы не смел…

Наташа сердито глянула в его сторону:

- Ну и что в этом хорошего?

- По крайней мере, порядок был, законы уважали, а теперь кто во что горазд…

- Нет уж, папа, мы как-нибудь без таких порядков проживем.

- Живите на здоровье как вам угодно. Наша песня спета. Каждому свое. Мы так считали, вы считаете этак, ваши дети еще что-нибудь заявят…

- Да, ничего не поделаешь, - тяжко вздохнула Полина Григорьевна и спохватилась, вспомнив о своих хозяйских обязанностях: - Кому еще чаю?

* * *

Наташа с мужем поздно отправлялись домой. Метро уже закрылось, и можно было рассчитывать только на такси. Геннадий вызвался их проводить. Все трое были навеселе, но это не помешало Геннадию спросить Наташу, что случилось с отцом, почему он так сильно изменился, следа не осталось от прежнего бравого орла-мужчины. И сам же заметил:

- Оно понятно. Сколько пережито! Война…

- Милый братец, с папой произошла обычная метаморфоза. Человек вылетел из тележки и никак не может примириться. Давно ли вершил судьбы людей, а теперь командует одной мамой.

- Ты напрасно иронизируешь, - оборвал Федор. - Пойми трагедию крупного военного работника остаться не у дел и ходить за хлебом в булочную или за картошкой на рынок…

- Кто же виноват? Любой может найти для себя дело. А папу потянуло на лоно природы. Ну, посуди сам, к чему двум взрослым, пожилым людям дача, сад и огород? Ты посмотри, до чего он довел маму! Все хозяйство свалил на ее плечи, а сам ходит руки в брюки и по привычке командует. Мне жаль маму. Все время настаиваю - расстаньтесь вы с этим проклятым поместьем. Продайте, что ли… Наконец, просто подарите детскому саду. У нас появилась болезнь, неистребимая страсть к дачам, машинам… Форменная эпидемия… Вот и папа поплыл по течению. А этот пижон, его верный адвокат, - ядовито заметила Наташа, указав на мужа, - только масла в огонь подливает.

- Совершенно верно. Дача - фамильная ценность, переходит из рода в род. Они пользуются, потом мы, потом наши дети и внуки… Что ж тут плохого?

Наташа так и прыснула со смеху:

- Ну чем не старосветский помещик?! Они так же рассуждали: сам буду пользоваться, потом дети, внуки…

- Гена, поверь, она совсем не практичный человек. Думает, что, кроме микробиологии, ничего на свете не существует.

- Ну, зато ты у меня практичен больше, чем надо…

В эту минуту Геннадий увидел зеленый огонек. Вышел на шоссе и поднял руку. Машина остановилась. Наташа и Федор заняли места на заднем сиденье. Геннадий махнул им вслед и повернул к дому. Войдя в лифт, он пожалел, что не взял ключи и должен будить родителей. Робко нажал кнопку и стоял в нерешительности, пока не донеслось шуршание. В дверях появился отец. Он был все в той же старой синей пижаме, щурился на свет, зевал, спрашивал, где Геннадий так долго задержался.

- Ловили такси, не так просто, вроде нашего грешного Мурманска.

Отец зашел в комнату Геннадия, сон у него пропал - как не бывало, сел на диван и стал жадно расспрашивать:

- Ну что нового на флоте? Как тебе живется? Мать печется о твоей семье. А у меня забота о службе.

- Служим, папочка, ума набираемся. Недавно на Северном полюсе побывали.

- Да ну?! - изумился отец. - В наше время туда только папанинцы добрались, и то пришлось выручать…

- А мы недавно своим ходом дошли, всплыли, и, понимаешь, поднялся ураганный ветер, началась подвижка льда. Лодка погрузилась, а я с двумя парнями остался на льду…

В глазах отца вспыхнула тревога. Заметив это, Геннадий поспешил его успокоить:

- Ничего страшного не произошло. У нас было задание, мы его выполнили. А тем временем буря кончилась, наши всплыли в другой полынье. И, как видишь, полный порядок…

- Черт дери! - Даниил Иосифович по-молодецки вскочил, хлопнул сына по плечу. - Так вы же настоящие полярные Робинзоны!

- Живем, отец, не тужим. Мне повезло. Попал под начало хорошего начальства. Может, слышал - контрадмирал Максимов?

Даниил Иосифович потирал лоб, напрягая память:

- Погоди, одного Максимова я знал, который был в Испании.

- Он самый, герой Испании! Кормушенко процедил с сарказмом:

- Тоже мне герой! Войну там проиграли, вернулись с кукишем в кармане. Если бы мы там разбили немцев, Гитлер бы еще подумал, стоит ли ему на нас нападать. А то ведь Испанию не сумели удержать. Ну, он и решил: у русских кишка тонка - и бросился очертя голову.

Геннадий перебил его:

- Что ты говоришь, папа? Какой вздор! Еще никто наших добровольцев не обвинял в трусости или поражении.

- А вот я обвиняю!

- Пойми, они были там каплей в море.

- Ну и что же? Капля, она гранит точит. Слышал такую поговорку?!

- Слышал, но все, что ты говоришь, к Максимову не относится. Он самый уважаемый человек на флоте.

- Тем лучше. В наше время так не считали.

Геннадий подошел к окну, глянул на тихую улицу в мерцании огней и решил: настало время узнать главное…

- Я слышал, будто у вас с нашим адмиралом были неважные отношения, - сказал он.

Кормушенко встрепенулся, как испуганная птица, но не потерял твердость:

- В каком смысле?

- Будто по твоей вине у него были крупные неприятности.

- По моей вине? Да ты что, рехнулся?! - гневно произнес Кормушенко. - Да что я с ним не поделил?! Надо же было ему с каким-то иностранным капитаном шашни завести. Знаешь, как это расценивалось? Существует капиталистическое окружение, и в нашей стране классовый враг не дремлет, заодно с капиталистическим миром действует. Попробуй я слиберальничать…

Он смолк и опустился на стул и долго сидел молча, недвижимо, жалкий, надломленный, как будто у него внутри что-то оборвалось. И Геннадий глянул на отца, сидевшего с опущенной головой, и решил этот разговор закончить. К тому же в эти минуты открылась дверь - и появилась мать, в ночном халате и мягких туфлях.

- Что это вы глядя на ночь митингуете? Гена устал с дороги. Пойдем, пойдем, пусть он отдыхает. Еще будет время - наговоритесь.

- И то верно, мать, - согласился Даниил Иосифович, поднялся со стула и первым удалился, а Полина Григорьевна подошла к сыну, обняла его.

- Геночка! Если завтра утром я испеку пирожки с капустой, будешь есть? Ты любил мои пирожки.

- Все равно, мама. Ты лучше себя не затрудняй. Без пирожков обойдется.

Он нежно провел рукой по седой голове матери.

- На сколько же дней тебя отпустили?

- На три дня. Не могли больше, я там новый человек. Командующий узнал, что ты нездорова, вызвал меня и говорит: поезжай, проведай мамашу.

- Спасибо, дай ему бог здоровья. Может, и свиделись с тобой в последний раз, - она смотрела в глаза сыну, а по щекам катились крупные слезы.

- Ну что ты, мама? Зачем так? Ты еще приедешь к нам в Заполярье. Посмотришь, как мы устроились.

- Нет уж мне до вас не добраться. Пришлите на лето Танюшку. У нас на даче хорошо. Море близко. Много ягод. Я ей каждый день буду делать фруктовые соки.

- Ну вот, еще забот тебе недоставало. Таня поедет в Крым с детишками наших моряков. А ты береги себя.

- Зачем беречь, Геночка? Кому я нужна!

- Нам всем нужна… И мне, и Наташе…

- Эх, Геночка, - она махнула рукой. - У вас свои семьи и своя жизнь. Так уж заведено: если птенец вылетел из гнезда - не жди обратно.

- Неправда! Ты наша мать, и мы с Верочкой все для тебя сделаем. Поедем к нам. Согласна?

- Такой вопрос не просто решить, Геночка.

- Ну вот, давайте завтра соберемся, обсудим. Я заберу тебя, а отец пусть там возится со своим поместьем.

- Ладно, ладно. Завтра потолкуем. Ты ложись и спи подольше. Небось вы там с шести утра на корабле?

- Нет, мама, офицерский состав к восьми является.

- Ну ладно, спокойной ночи. Завтра проснешься, будет чай с пирожками.

Она обняла, поцеловала Геннадия в щеку и засеменила к двери.

* * *

В один из тех ранних весенних дней, когда в Ленинграде еще сыро, склизко и ветер перебирает голые ветви деревьев, Геннадий вышел из дому с небольшим чемоданчиком, в котором лежала посылка для сына адмирала Юры Максимова.

Из района Автово было не так просто добраться на Васильевский остров. Зато он без труда нашел нужную улицу и высокий старинный дом с драконами на фасаде - общежитие студентов кораблестроительного института. Возле подъезда стоял автобус и толпилась молодежь. Геннадий осведомился насчет Юрия Максимова. Все ответили: не знают такого. И только белобрысый парнишка повел Геннадия на шестой этаж по лабиринту длинных коридоров. На пути им встретился рослый, курчавый, чуть смуглый юноша. Он остановился в изумлении: столь непривычно в этих стенах появление военного моряка.

Не успел белобрысый парнишка и двух слов сказать, как курчавый юноша спросил, не скрывая восторга:

- Вы, наверно, с Северного флота, от Максимовых?

- Так точно! - сообщил Геннадий,

- В таком случае заходите. Я их сын…

Геннадий увидел две койки, стол с чертежной доской и небольшой платяной шкаф.

- Вот наше жилище… - объяснял Юра. - Последний годик. А там диплом…

Геннадий открыл чемодан, извлек посылку, Юра не глядя сунул ее в шкаф и торопливо спросил:

- Как там родители?

- Все благополучно. Анна Дмитриевна - неутомимый деятель женсовета, а с вашим отцом мы недавно на полюсе побывали…

- На Северном полюсе? - Юра вытаращил глаза. - Да как же вы туда попали?

Геннадий засмеялся.

- Как попали, вам расскажет папа.

Юру разбирало любопытство, только он догадывался, что если лейтенант ссылается на отца, значит, не стоит об этом разговаривать.

- Вы извините, у нас сейчас экскурсия на строительство атомного ледокола, - с виноватым видом сообщил Юра.

- Ничего, у меня еще дела есть… - Геннадий начал собираться.

Но белобрысый парнишка, все время не сводивший с него любопытных глаз, вдруг спросил:

- Может, вы присоединитесь к нам? Там много интересного увидите. Может, и не представится такой случай…

Юра обрадовался находчивости товарища и еще более настойчиво повторил:

- В самом деле, давайте с нами, вы ведь, наверно, не видели второго атомного ледокола?

- Я и первый видел только на фотографиях, - признался Геннадий.

- Тем более, - обрадовался Юра, поняв готовность моряка принять участие в экскурсии.

Все трое спустились вниз.

Сидя в автобусе в веселой шумной компании студентов, Геннадий чувствовал себя прекрасно и в разговорах с Юрой о Севере не заметил короткого пути. За окном промелькнуло несколько улиц, и наконец впереди выросли ворота Балтийского завода…

Толпа студентов, и среди них Геннадий, заметно выделявшийся лейтенантскими погонами, остановилась у бетонного основания стапеля, на котором мрачной черной громадой высился корпус атомного ледокола.

С металлическим лязгом двигались краны, стучали пневматические молотки, шипела электрическая сварка. Каскады искр вспыхивали то в одном, то в другом месте. И поверх всех шумов невесть откуда доносились разноголосые команды: «Майна!», «Вира!»

Студенты, привычные к заводской обстановке, ни на что не обращали внимания, зато Геннадию это было ново, и он смотрел на все изумленными глазами. Человек в кепке и синей спецовке, неожиданно объявившийся в толпе студентов, хлопнул несколько раз в ладони:

- Товарищи! Прежде чем осмотреть корабль, прошу следовать за мной.

По дороге он сообщил вроде как по секрету:

- Вам здорово повезло, ребята. Я договорился, и сам строитель будет вас принимать.

У двери кабинета строителя он остановился и пропустил мимо себя студентов, нерешительно заходивших в комнату, в глубине которой стоял письменный стол, заваленный кальками и чертежами, а на зеленом сукне рельефно выделялась модель атомного ледокола.

Широкий в плечах, немолодой мужчина, с упрямым подбородком и густыми белесыми бровями, стоял за столом и прищуренными глазами осматривал молодежь. Увидев Геннадия, он улыбнулся:

- Вы тоже будущий кораблестроитель?

- Никак нет, - ответил Геннадий. Кто-то со стороны пояснил:

- Это гость с Северного флота.

- С Северного? - обрадовался строитель, подумав, что и второй атомный ледокол будет плавать где-то на Севере.

Студенты кое-как разместились, и началась беседа. Строитель говорил о богатырской силе атома и о том, как корабелы, вступая в атомный век, не посрамили свое древнее искусство. И все время не сводил глаз с Геннадия, точно к нему одному обращал свои слова. Кончив рассказ о ледоколе и прощаясь со студентами, он первым протянул руку моряку:

- Значит, вы с моего родного флота? В таком случае зайдите после экскурсии…

- Спасибо, зайду, - обещал Геннадий.

Теперь студенты отправлялись на корабль. Суховатый с виду инженер, в отличие от горячего, темпераментного строителя, давал объяснения вяло и безразлично. Впрочем, это не имело существенного значения. Ядерный котел высотой в комнату, пост энергетики и живучести, где уже теперь обитают люди в белых халатах, наблюдая за точными, умными приборами, - все это производило куда большее впечатление, чем вялые, холодные слова экскурсовода.

Геннадий и Юра облазили весь корабль, спускались по крутым трапам, поднимались на мостик, ходили вдоль широких палуб, заглядывали в радиолокационную рубку. И за два часа настолько устали, что мечтали только об одном: скорее домой - приземлиться. А тут еще визит к строителю корабля. И на кой черт он пригласил Геннадия? Какой ему смысл терять драгоценное время на разговор с каким-то совсем незнакомым лейтенантом? Конечно, его интересует не Геннадий, а Северный флот. Возможно, войну провел на Севере. «А раз так, надо уважить», - решил Геннадий.

И когда толпа студентов возвращалась к проходной, Геннадий и Юра вернулись обратно к конторке, прилепившейся к подножию стапеля, как ласточкино гнездо на скале.

Строитель ледокола разговаривал с мастерами. Завидев гостей, он поспешно выпроводил всех из кабинета, захлопнул дверь на французский замок, и чувствовалось по расплывшемуся широкому лицу, что он давно ждал такой встречи и она ему очень приятна.

Геннадий ожидал вопросов, но вместо того строитель начал рассказывать о себе.

- Понимаете, четвертый год в отставке. Дома сидеть скучно, если силища есть, - он потряс в воздухе кулаками. - Думал, куда податься? Капитаном в морской флот? Спросят: у вас есть диплом судоводителя? А я инженер-механик. Пошел на верфь: все же близкое, родное дело. Правда, работенка горячая. Сами посудите: русские линкоры десять лет строились да оснащались, а мы такой корабль, чудо современной техники, за десять месяцев отмахали.

В его рассказе чувствовались увлеченность и гордое сознание того, что он здесь не последняя спица в колеснице…

Глядя на Геннадия и заметно волнуясь, он вспоминал флот и спрашивал:

- Наверное, не узнать Ваенги, Полярного? Я почти два десятка лет как оттуда. Война сдружила нас, думали: только бы дожить до победы, и будем все, как братья, на вечные времена. А оно получилось иначе, всех разбросало по стране, и только случайно узнаешь о товарищах.

- Вы где служили? - осведомился Геннадий.

- На тральцах. Может, слышали, были в войну такие тральцы - «амиками» назывались. Вот я на них и служил.

- В таком случае вы должны знать нашего командира соединения Максимова. Он тоже всю войну на тральцах плавал.

- Максимов? Михаил Александрович? - лицо строителя застыло в радостном изумлении. - Ну как же не знать! Мой непосредственный начальник.

- А это его сын, - Геннадий показал на Юру, забившегося в угол.

- Очень приятно…

Строитель протянул Юре руку, а потом долго пристально всматривался в его лицо, должно быть стараясь найти черты, схожие с отцом.

- Мы с вашим папой два года плавали. Чего только не случалось! Наверно, слышали, как он тонул в Карском море, ранен был в голову, можно считать, с того света вернулся…

Юра и раньше знал о ранении отца, только не имел представления, при каких обстоятельствах это произошло. Геннадий смотрел в лицо строителя, ожидая, что вот-вот он еще что-нибудь расскажет о Максимове, но тут совсем некстати позвонил телефон. Строитель взял трубку, недовольно наморщил лоб и коротко бросил: «Сейчас приду!»

- Видите, наша работенка… Ни минуты покоя. Директор вызывает… - Он тяжело вздохнул. - Так хочется с вами потолковать, а дела не ждут. Передайте папе большущий привет от инженера-механика Анисимова. Забыл, наверно, мало ли нас было, а он один. Если приедет в Ленинград, хорошо бы повидаться. Приходите, будете самые желанные гости.

Он поднялся из-за стола, проводил ребят до проходной, распрощался и зашагал в обратном направлении, а Геннадий и Юра решили пройти к Неве.

Солнце выглянуло из-за туч и весело заиграло. Невский лед темнел, трескался, на льдинках скапливалась талая вода. Они шли молча, не торопясь по набережной, усталые от ходьбы и еще больше от новых впечатлений. Геннадий посмотрел на Юру: в эти минуты он молчал, о чем-то задумался и был особенно похож на отца - такой же сосредоточенный, с густыми бровями и двумя черточками на переносице…

*********************************************

D:\Михайловский Н. Г. Рассказы о советских флотоводцах.doc

*********************************************

Михайловский Николай Григорьевич

Рассказы о советских флотоводцах

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Михайловский Н. Г . Только звезды нейтральны… - М.: Современник, 1981.

OCR: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)

Правка: sdh (glh2003@rambler.ru)

Михайловский Н. Г . Только звезды нейтральны… : Художественные и документальные повести / Вступит. статья А. Елкина . - М.: Современник, 1981. - 535 с. // Тираж 200000 экз.

Аннотация издательства: Произведения известного писателя-мариниста Н. Г. Михайловского, собранные в этой книге, представляют своеобразную летопись Северного флота в дни Отечественной войны и в мирные годы, где беллетристические произведения соседствуют с художественно-документальными повествованиями. Читатель встретит здесь рассказы о боевых делах командующего флотом в годы войны адмирала А. Г. Головко, выдающихся североморских подводников Н. Лунина, И. Колышкина, Г. Щедрина и еще многих, чьи имена остались в истории навечно.

СОДЕРЖАНИЕ

Об авторе и его произведениях. Вступление Анатолия Елкина

Этот долгий полярный день. (Страницы из североморского дневника)

Повести о Максимове

Мыс Желания

Всплыть на полюсе!

РАССКАЗЫ О СОВЕТСКИХ ФЛОТОВОДЦАХ

Только звезды нейтральны

Он мерил жизнь особой мерой

Позывные адмирала Трибуца

Рассказы о советских флотоводцах

Только звезды нейтральны…

Кончилась долгая полярная ночь. Рассеивалась тоскливая темнота. Стихал ветер океана, устало облизывая вершины сопок. Потускнела белесая дуга северного сияния, висевшая в небе словно ворота в далекие неведомые миры.

Душенов смотрел в окно. Ничто здесь не напоминало знакомые южные края. Разве думал он, столько лет прослужив начальником штаба Черноморского флота, что придется сняться с якоря и двинуться на край земли. Правда, военный человек должен быть готов ко всему. И все-таки очень уж неожиданно пришел приказ о назначении его командующим Северной флотилией. Казалось бы, повышение должно обрадовать. И еще какое повышение! Но Душенов не радовался. Слишком много сил было отдано Черноморскому флоту. Да и привычка - вторая натура. Графская пристань, исторические памятники, корабли на рейде, каждый камень Севастополя был знаком ему и бесконечно дорог. Все это накрепко вошло в его жизнь, и расстаться с этим было невмоготу.

А жена, к его удивлению, сразу же деловито стала готовиться к отъезду.

- Костя, я постригусь, - заявила она. - Ведь мы едем на Север… Зачем мне такая тяжесть?

Она вынимала шпильки, трясла головой, и роскошные светло-каштановые волосы обнимали ее плечи, спину. Душенов помахал пальцами у носа жены:

- Только посмей!

Она лукаво улыбнулась и не спешила собрать волосы в пучок.

К вечеру второго дня квартиру захламили чемоданы, тюки, коробки.

- А книги, книги еще не упакованы! - восклицала она. - Как же там без книг?

Душенов с грустной улыбкой поглядывал на оживленную, хлопочущую жену.

И Юрка, сын, от радости не ходил, а летал. Начитался Жюля Верна и мечтал следовать по ледяной пустыне к полюсу за капитаном Гаттерасом, доктором Клаубони. Он таинственно шептался о чем-то с мальчиками, что-то такое записывал в школьную тетрадку и обещал, когда приедет на Север, исследовать, выяснить, сообщить «подробности письмом»…

Душенов последний раз затянулся, потом сунул папиросу в выдвижную пепельницу, ввинченную возле окна, и вошел в купе. Жена в пестром халате, в косынке, под которой горой возвышалась прическа, лежала на нижней полке. Юрка в новой пижамной куртке, топорщившейся на нем мешком, сидел у матери в ногах и читал вслух:

«…Шандон и его товарищи напрасно искали удобный для судна проход. Пройдя три мили, они без труда поднялись на ледяную гору высотой около трехсот футов. Взору их предстала безотрадная картина: хаос льдов напоминал развалины какого-то гигантского города с поверженными обелисками, с опрокинутыми башнями и руинами дворцов…»

Не отрывая глаз от книги, сын сказал:

- Папка, садись и слушай!

Жена с готовностью отодвинулась к стенке. Душенов потянулся к термосу с кофе, но жена тут же накрыла ладонью его руку:

- Не надо, Костя. Опять ведь до утра не уснешь. Ладонь у нее была холодная.

- Замерзла? - спросил он, радуясь ее улыбке.

- Нет, мне тепло. Приляг, отдохни.

Душенов расстегнул воротник кителя, и сразу как-то легко стало дышать. Только сейчас понял, что ему мешал тугой воротник. Снял китель, лег на свою полку. Показалось, что полка дрогнула и прогнулась под его грузным телом. Голова коснулась холодной жесткой подушки. Простыня была пропитана запахом хозяйственного мыла. Непривычно. Вспомнилась широкая кровать, приятно пахнущее белье: жена, стирая простыни и наволочки, специально для запаха бросала в бак с кипящим бельем кусочки туалетного мыла.

Душенов закрыл глаза. Под боком у него мерно отстукивали колеса: так-так, так… А на стыках рельс добавлялся еще легкий щелчок.

Юрка читал:

«…Насколько хватало глаз, море всюду было сковано льдом. Внезапно масса льдов, до тех пор неподвижных, раскололась на части и пришла в движение; вскоре айсберги нагрянули со всех сторон, и бриг очутился среди плавучих гор, грозивших его раздавить…»

- Пап, а мы увидим айсберги?

Душенов притворился спящим. Мать сказала:

- Папа уснул, сынок. Читай потише.

«…Управлять кораблем стало настолько трудно, что, у штурвала поставили Гарри, лучшего рулевого. Ледяные горы, казалось, немедленно смыкались за бригом. Они начинали прорываться через этот лабиринт льдов…»

Душенов слушал рассеянно, думая совсем о другом: идея создания на Севере большого флота представлялась мудрой и заманчивой. Но ведь там до последнего времени командовал флотилией Захар, его товарищ. Они вместе учились в академии, дружили семьями. Теперь получалось не совсем удобно: Захар должен уступить место ему, Душенову. Давно поговаривали, будто у Захара дела неважные. Но Душенов не очень-то этому верил. И только когда пришло известие, что Душенову придется принимать флотилию, он понял: не все, что болтали о Захаре, вранье. И первый раз серьезно задумался. «Ах, Захар, Захар!…»

Юрка как будто повысил голос:

«…Вдруг раздался страшный грохот. Водяной смерч хлынул на палубу брига, приподнятого громадной волной. У всех вырвался крик ужаса; между тем Гарри, стоя у руля, держал бриг в нужном направлении, хотя «Форвард» швыряло из стороны в сторону…»

Душенов улыбнулся. Так они часто, жена Леля и Юрка, читают вслух по очереди. Как они похожи друг на друга! Два человека как один, будто частица самого Душенова, неотделимая, родная частица.

Мысли опять переключились на Захара. Как-то они завтра встретятся? Поймет ли его Захар? Не обидится ли?

Он засыпал, и чудились ему огромные ледяные горы, сжимавшие судно капитана Гаттераса. Через пробоины хлынул поток воды. И в этом потоке отчаянно барахтался Захар. Душенов порывался прийти ему на помощь, но не мог сдвинуться с места, будто прирос к палубе.

- Папа! Скоро Мурманск! - услышал он Юркин голос и, открыв глаза, увидел сына в новой вельветовой курточке с острыми складками на рукавах. Леля, смочив ладони, потерла рукава, но складки не распрямлялись.

Душенов сейчас видел жену такой, какой она ему нравилась: свежей, румяной, в голубом халате, с туго заплетенной золотистой косой, небрежно свисавшей через плечо, подобно ожерелью. Она наклонилась к нему, коснулась губами щеки. От нее пахло незнакомыми духами.

- С добрым утром!

- С добрым! - откликнулся он и, лежа сделав несколько резких движений руками, поднялся.

За окном вагона мелькал скупой северный пейзаж. Бесконечные гряды рыжих сопок, тощие низкорослые березки, хилый кустарник. Невольно вспомнилась густая субтропическая зелень Черноморского побережья. Правда, небо здесь было похоже на севастопольское - такое же синее, только более холодного тона, как будто в синеву добавили молока.

- Юра, взгляни-ка, это старинный поморский поселок Кола.

- Где, где?… - мальчик вырвался из рук матери, прильнул к окну.

Мимо плыли почерневшие бревенчатые избы и множество сетей, растянутых на деревянных кольях. Поезд приближался к Мурманску. Встречали нового командующего скромно. На дощатом перроне стояли всего трое моряков. Среди них выделялся невысокий квадратный человек. Юрка крикнул:

- Папка! Смотри, дядя Захар!

Душенов узнал старого друга. И опять защемило сердце…

Поезд остановился. В распахнутую дверь вагона влетел запах паровозного дыма. Юрка ладонью помахал у своего носа и засмеялся. Душенов вышел на перрон, мучительно подыскивая слова, которые должны быть сейчас сказаны. Но Захар опередил его:

- Здравствуй, Константин Иванович!

Душенов ощутил большую мясистую руку, почувствовал тяжелое нездоровое дыхание друга, и ему снова стало неловко. Он крепко обнял Захара и дольше, чем следовало, задержал руки на его плечах.

Юрка еле дождался своей очереди, бесцеремонно повис на шее у дяди Захара.

- Вырос-то как! - восхитился Захар и, улыбнувшись Леле, поцеловал ей руку.

Юрка вертел головой, цепко схватывая взглядом вокзальный пейзаж: невысокое одноэтажное здание, уходящее в синеву, сплетения рельс, водонапорную башню, маневровый паровозик под белым облаком дыма, семафор, похожий на огромный штатив фотоаппарата…

- Как штатив! - воскликнул Юрка. Душенов не понял сына, зато Леля рассмеялась:

- Действительно!

- Располнел, Захар, - сказал Душенов шагавшему рядом товарищу. - Не узнать…

- Люди от неприятностей худеют, а у меня наоборот, - нарочито бодрым тоном отозвался Захар, но Душенов все понял и сказал в раздумье:

- Да, неприятности, неприятности… От них никуда не денешься: всюду нашего брата находят. Чем больше начальник, тем больше неприятностей. Таков, брат, неписаный закон, и ничего не поделаешь.

У папиросного ларька, из окна которого выглядывало девичье курносое лицо, стояла машина. Захар распахнул дверцу перед гостями:

- Прошу!

На потертом сиденье разместились с трудом. Юрка уселся на коленях отца, шепнул в ухо:

- «Антилопа-Гну», сейчас развалится…

И смутился, встретясь со смеющимся взглядом дяди Захара.

Машина неожиданно легко, плавно взяла разбег и понеслась, мягко притормаживая на перекрестках.

Захар повез семью Душеновых к себе. Константин Иванович хотел было отказаться, удобней было бы в гостинице, но не решился. Чувство какой-то тяжелой вины перед товарищем не оставляло его.

Леля коротко взглянула на мужа, и стало ясно, что она тоже считает: упоминать о гостинице не следует.

В двухэтажном деревянном доме, где жил командующий, их приняли радушно. Жена Захара, Александра Павловна, или Шурочка, так издавна называли ее Душеновы, - маленькая, худая, с мальчишеской прической, рядом с Лелей казалась рано состарившейся девочкой. Она стояла растерянная, смущенная, будто впервые видела этих людей. Потом взяла Лелю под руку, повела на кухню и угостила свежим, специально для гостей приготовленным, пирогом. Леля похвалила пирог. Шурочка покраснела от удовольствия: кулинария всегда была ее слабым местом. В кухню заглянули Юрка и Сережа - одногодок Юрке.

- Мам, дай мне пирожка, и мы пойдем, - торопливо сказал Сережа. Схватив по увесистому куску, оба исчезли.

Леля стояла посреди кухни. Шурочка перекладывала с места на место стопку тарелок. Обе женщины чувствовали себя неловко.

- Ты где-нибудь работаешь? - спросила Леля. Шурочка взглянула на нее и горько усмехнулась:

- Считается, что не работаю. Кручусь на кухне с утра до ночи.

- И это все? Шурочка вздохнула:

- На работу хозяин меня не пускает. Что будешь делать?

- Можно ведь заниматься общественными делами! Ты знаешь какой у нас на Черноморском флоте женсовет? Всем дело находится: одни шефствуют над кораблями, другие занимаются самодеятельностью, третьи помогают воспитателям в детсадах и школах. А так жить, ты меня извини, не интересно. Скучно! Я бы не смогла, понимаешь? Засохла бы от тоски.

В бесцветных Шурочкиных глазах и впрямь была тоска.

- На Севере ничего такого нет… Сплетни да пересуды. Вошел Захар.

- Довольно вам куковать, соловья баснями не кормят. - Он взял женщин под руки и повел в столовую.

Посреди комнаты стоял стол, щедро заставленный закусками: рыбой, салатом, икрой. К водке, приготовленной хозяином, Душенов добавил бутылку крымского рислинга, подаренного ему товарищами перед отъездом из Севастополя.

Пили, вспоминали и снова пили. Разговор начинался слегка грустным: «А помнишь?…» Обоим было что вспоминать…

Только к вечеру, когда женщины удалились в другую комнату, захмелевший Захар уронил голову на руки:

- Эх, Костя, Костя! Не думал, что так получится… Душенов страдальчески смотрел на поседевшую голову друга и молчал.

Захар поднял голову. Глаза у него были пьяные, взгляд расплывался, губы обиженно кривились:

- Проморгал я. Понимаешь? Не проверял, не требовал. А люди, сам знаешь, только волю дай!… - Он так постучал кулаком по столу, что мелко задребезжали бокалы. - Ведь я считал, Костя, что у меня тут сплошь друзья. В глаза заглядывали, каждое слово ловили… А приехала инспекция, начали капать со всех сторон. Кто виноват? Ясно кто! Командующий! Кого под удар? Командующего! Все остальные сухими из воды вышли. Мне одному ответ держать приходится.

Душенов сказал:

- Иначе быть не может. Кому много дано, с того и спрашивается.

- Оно так. Только почему именно я оказался козлом отпущения? Ты мне скажи: почему?

Захар совсем раскис. Казалось, что он вот-вот заплачет. Душенову было неприятно смотреть на захмелевшее багровое лицо друга с отвислыми влажными губами.

- Пойдем-ка спать…

- Пойдем, пойдем, дружище, - проговорил Захар, но с места не двинулся.

Душенов обнял его и повел в соседнюю комнату. На широкой тахте, покрытой ковром, свернувшись в клубочек, спал Юрка. На полу лежала раскрытая книга. Душенов поднял книгу, положил на стол. Шурочка хлопотала у кровати с высокими спинками, с большими металлическими шарами, похожими на светильники.

- Вот тут и ложитесь. Мягко и удобно, - сказала она Душенову.

Он засмеялся:

- Ночное ложе вроде как у Петра Великого. Когда хозяева ушли, Душенов спросил жену:

- Тебе здесь нравится?

- Я еще не знаю.

- Я тоже не знаю… - Он привлек ее к себе. - Но знаю, что мне всегда будет хорошо, пока ты со мной…

Душенов знал, что Леля сумеет устроить уют в любом уголке, даже в сарае… Сколько раз за свою жизнь они переезжали с места на место, пока не обосновались в Севастополе. И все, к чему прикасались руки жены, сияло уютом и покоем.

Леля уселась перед зеркалом, чем-то белым намазала лицо, ее глаза на этой белой маске сверкали, как огоньки.

- Представь, у них нет ни женсовета, - сказала она, - никакой общественной жизни!

Душенов засмеялся:

- Теперь будет, - он подошел ближе, зарыл пальцы в золотистой копне волос. - Ведь будет, а?

Леля весело согласилась:

- Конечно!

Утром Душенов и Захар отправились в порт. Всю дорогу молчали. Захар прятал глаза. Он сам вел машину, и его короткопалые мохнатые руки цепко держались за руль.

У причалов, рядом с рыбными траулерами и торгашами, стояли боевые корабли. Это они в 1933 году пришли сюда по Беломорско-Балтийскому каналу. Именно этим кораблям предстояло составить ядро будущего флота, стать форпостом обороны на Севере. Вероятно, вот так с тех пор они и стояли в Мурманске, перемешавшись с мелкими рыболовными судами, как шуга с айсбергами. Ничего, по-видимому, не изменилось.

Душенов легко поднялся по трапу и увидел шеренги моряков. Дежурный по плавбазе вытянулся перед ним, отрапортовал четко и старательно. Душенов прошел вдоль строя. К его встрече, должно быть, давно готовились, все было надраено до блеска. В салоне он в первую очередь обратил внимание на карту, лежавшую на столе рабочего кабинета командующего. Карта была новенькая, без помарок и карандашных пометок. Значит, на нее вряд ли кто смотрел. Это Душенов отметил про себя. Отметил он также, что не видно книг. Кроме лоций и уставов, аккуратно составленных на полке. Даже не видать «Морского сборника», что является спутником каждого моряка.

Душенов ни одного дня не мог прожить без книг. У него дома и в штабе всегда высилась на письменном столе гора книг. И он, улучив свободную минутку, читал. Читал и классику, и специальную военную литературу, и приключения, и научные документальные книги о природе и море. Он давал себе легкие передышки в работе, на полчаса углубляясь в книгу. Вчитывался сразу, моментально, с первой же строчки. Ему не нужно было время, чтобы восстановить в памяти прочитанное, чтобы вжиться в текст. Хорошо помогала натренированная память. Помимо всего, находил время писать статьи для «Морского сборника».

Когда Душенов переезжал с места на место, в чемоданах с собой он вез только самую необходимую утварь и множество разных книг. Поэтому его неприятно поразило отсутствие книг на флагманском корабле, тем более что здесь много молодых людей. А они, как правило, любознательны и жадны до знаний. Хотелось вслух выразить свое удивление, но удержался: жизнь научила не делать поспешных выводов.

Он вышел на палубу. Рядом с ним оказался Захар. Некоторое время они молча оглядывали далеко раскинувшийся порт, лес мачт рыболовных траулеров, угловатые горы деревянной тары на берегу. Воздух был предельно насыщен запахом тары.

- А почему вы так прочно осели здесь? Что с Полярным? - спросил Душенов о главной базе флотилии.

- Строится. Знаешь, как у нас? Сто лет будут строить.

- А прибрать строительство к рукам ты не пробовал?

- Пробовал… - неуверенно сказал Захар и, почуя укор, перешел в наступление. - Вот ты, поди, думаешь: безрукий руководитель! Ничего за два года не сделал. А строители меня во как держат! Не дают Полярного! И судоремонтный завод черт знает какими темпами строят. Что тут будешь делать? На море штормы десять - двенадцать баллов, попробуй выйди вот с таким флотом. Обратно придут одни железки. А ремонтировать где? Где? Я тебя спрашиваю! Пишу, кричу на всех собраниях: дайте судоремонтную базу! А меня только обещаниями кормят: будет завод. А когда он будет черт знает!

Захар отвернулся.

Душенов посмотрел на квадратные плечи друга и миролюбиво сказал:

- Чудак ты, вздумал один гору свернуть. Забыл, что есть обком партии? Если партия возьмется - любое дело можно поднять… - И, помолчав, добавил: - Послушай, Захар, случись война, если у нас не будет хороших баз, если мы не научимся плавать, тогда тонуть будем сами, без помощи противника…

Захар мотнул головой, но ничего не ответил.

К ним подошел невысокий моряк с черными цыганскими глазами в густых ресницах, с широкой золотой нашивкой на рукаве, отрекомендовался:

- Член Военного совета Байрачный. - Он энергично пожал Душенову руку. - С приездом! Как вам, нравится у нас, товарищ командующий?

Он говорил медленно и раздельно, будто после каждого слова ставил точку. Душенов ощущал себя рядом с членом Военного совета Гулливером и немного отодвинулся.

Высокий, большой, он почти всегда возвышался над людьми, стоявшими рядом, и от этого чувствовал себя неловко.

- Нравится, - ответил он. - Воздух свежий, море мятежное - что еще надо нашему брату? - Он окинул взглядом подвижную сухопарую фигуру Байрачного и неожиданно спросил: - Вы спортом занимаетесь?

- Занимаюсь. Правда, несколько своеобразным спортом - играю в шахматы.

- Шахматы - это тоже своего рода спорт, - вежливо заметил Душенов. - Отличная тренировка для ума.

Сам я, к сожалению, не силен, а то бы составил с вами партию.

Байрамному пришлось по душе такое признание.

- Было бы желание. Научим! Ничего мудреного нет… Когда будете принимать дела?

- Через неделю, думаю, не раньше. Надо осмотреться. Что ты скажешь, Захар?

Он с умыслом обратился к Захару по имени, чтобы подчеркнуть близость их отношений.

Байрачный это оценил: еле заметно кивнул, прикрыв глаза густыми черными ресницами.

- Не знаю, дело ваше, хозяйское…

Душенов подумал: «Цыган или не цыган?» Байрачный сразу ему понравился.

Все трое вернулись в салон.- Пока сервировали стол к обеду, Байрачный отозвал Захара в сторону и в чем-то убеждал его. Душенов подошел к карте. Его всегда привлекали географические карты. Еще мальчишкой он любил рассматривать синеву морей, тонкие контуры берегов, мысы, островки, бухты, и никто никогда бы не догадался, какие картины встают при этом в его воображении. Сейчас он видел большой кружочек с надписью «Мурманск», потом перевел взгляд на Полярное и подумал: «Закрытая бухта, как будто самой природой создана для подводных лодок». Он все внимательнее вглядывался в голубую полосу Кольского залива. А вот, судя по рисунку, место, пригодное для главной базы будущего флота: открытая глубоководная гавань, удобный рейд. И рядом море. Чего лучше! Он прочел мелкую надпись: Ваенга.

Его позвали к столу. Обычно он был приятным собеседником и умел поддержать разговор, но на этот раз больше молчал. Из головы не выходило странное и вместе с тем притягательное слово: Ваенга.

«Здесь будет город заложен»

По земле, как говорят поморы, стлался морок. Пасмурно и мрачно. Скалистые гранитные сопки были скованы льдом, только рыжели их обнаженные вершины, да рыскал над ними сквозной ветер-морянка. Ударит в кипаки{1}, возьмет повыше и летит дальше, свистя и завывая, над сопками…

Над океаном висела плотная стена тумана. Временами в нее врывались стремительные вихри снежных зарядов.

Эскадренный миноносец осторожно шел вдоль берегов Кольского залива. Вскоре и берег утонул в тумане. И впереди, по бортам, за кормой, - не стало видно ни зги.

Ходовой мостик был затянут парусиной, чтобы люди, находившиеся в укрытии, не заледенели. Но мороз забирался под парусину и ложился инеем на рукавицы, воротники, брови людей. Зато парусина не пропускала ветер, и он трепал поверху, бился, свистел, но достать до людей не мог. А людей на мостике было трое: Душенов, командир миноносца, очень высокий, голубоглазый и белобородый Говорков и Юра, который накануне получил в школе пятерку по математике и в виде поощрения получил разрешение участвовать в походе.

Мальчик держал бинокль, всматривался в берег, и трудно было поверить, что он может что-нибудь разглядеть в густом молочном тумане.

Потянувшись к Говоркову, мальчик доверительно сказал:

- Когда кончу школу, буду моряком, как папа… И вы…

Говорков смотрел на сурового, затянутого в кожаный реглан Душенова и думал: какая трогательная дружба между отцом и сыном.

Юра поднял бинокль к глазам и сообщил:

- Вижу Зеленый Мыс! Папа, а это что за огонь там на пригорке?

- Наблюдательный пост СНИСа, - ответил Душенов. - Вышка и прожектор. Мы там были с тобой недели две назад. Забыл?

- А-а-а… макароны по-флотски, - засмеялся Юра и опустил бинокль.

- Точно, были там макароны по-флотски. - Бегло взглянув на Говоркова, Душенов спрятал улыбку.

- Здорово вкусные макароны, папа…

От разговора о макаронах у Говоркова засосало под ложечкой. И не потому, что на него пахнуло вкусным запахом флотского камбуза. Он вспомнил, как месяц назад вместе с Душеновым тоже ел макароны по-флотски.

…Тогда был шторм и сильная качка. Корабль клало на борт так, что не хватало сил удержаться на ногах. Волна накрывала полубак и оттуда с ревом неслась по палубе чуть не до самого ходового мостика. Говорков так же, как и сейчас, стоял на мостике рядом с Душс-ковым. Часа через три командующий посмотрел на свои ручные часы, ярко светившиеся в темноте, и сказал:

- Не плохо бы похарчиться.

«Закусывать в такой обстановке?» - подумал Говорков и решил, что командующий рисуется. Хочет показать, будто шторм ему нипочем…

Он вызвал вестового и приказал принести еду прямо сюда, на мостик. Им подали второе, и Говорков исподтишка наблюдал, как плотно и крепко держался командующий на ногах и спокойно уничтожал макароны по-флотски. Нет, кажется, Душенов не рисовался. Его действительно качка не берет.

И вдруг - толчок, удар, скрежет… Тарелки вылетели из рук Душенова и Говоркова и белыми дисками завертелись под ногами. Корабль ложился на левый борт. Беда!

Они метнулись с Душеновым и одновременно оказались на палубе.

«Неужели напоролись на камни?!» - с ужасом подумал Говорков. На трапе образовалась давка, на палубе - суета. Душенов гаркнул так, что у Говоркова, стоящего рядом, заложило уши:

- По местам стоять! Слушать команду!

Миноносец, будто выполняя приказ, начал выравниваться, набирать ход и вот уже как ни в чем не бывало шел прежним курсом.

Душенов и Говорков облазили весь корабль, но так и не смогли определить причину толчка.

Таинственное происшествие. Говорков терялся в догадках. В прошлые годы в штормовую погоду плавать не приходилось, и теперь он с досадой думал о том, какой черт принес Душенова в эту дьявольскую ночь именно на его корабль?! Теперь можно ожидать чего угодно…

Кто- то пошутил:

- Может, ведьмы озоруют? Командующий мрачно усмехнулся. Подошли к якорной стоянке. Было приказание:

- Снять штормовое крепление!

Матросы из боцманской команды бросились к лебедке, оглянулись, посмотрели сначала на Душенова, потом на Говоркова и замерли в растерянности. Вид у них был преглупый.

Перед Душеновым и Говорковым предстал усатый боцман.

- Разрешите доложить. Штормовое крепление вместе с якорем сорвало за борт.

Говоркова так и подмывало пустить крепкое словцо, и если бы не командующий… Но Душенов, к удивлению, даже не повысил голоса.

- Эх вы, моряки! Чтобы потерять якорь?… Сказал и повернулся к трапу.

Потом, на разборе похода, Говорков оправдывался:

- Якорь был втянут в клюз… По всем правилам… Душенов с досадой перебил:

- Брюки вы тоже на ягодицы натягиваете по всем правилам, однако, не подпоясавшись ремнем, на улицу не выходите.

Вернувшись на корабль, Говорков устроил боцманской команде «жаркую баню». И хотя на миноносце несколько дней проверялись все крепления, корабль мыли и драили, как бляшку на поясе, а команда ходила по струнке, Говорков долго не мог успокоиться…

С тех пор прошло много месяцев, а воспоминание о том, как стоял он перед командующим бесштанным мальчишкой, не забывалось. А сам Душенов, казалось, забыл. Ни разу не напомнил. К Говоркову относился ровно, благожелательно и этим еще больше вводил командира эсминца в заблуждение. Теперь выяснилось: не забыл. И стало ясно: этот долго помнит…

Душенов поднял меховой воротник, сунул рукавицы за борт кожанки и потер замерзшие руки. Говорков управлял кораблем и вместе с тем следил за каждым движением Душенова, думая о том, что это счастье служить под началом такого спокойного и требовательно-справедливого командующего и общаться с ним не в кабинете, а в самой гуще жизни - в море, на корабле, где выявляются истинные качества моряка…

- Ну-ка, Юрий, дай бинокль, - сказал Душенов сыну.

Сквозь линзы он увидел неровный скалистый рельеф пустынного и безлюдного берега. Давно ли флотилия ютилась у мурманских причалов, под крылом рыбаков и торгового флота, а вот - оторвались же, вышли в Полярное, навстречу морю. А ему, Душенову, уже тесно. Чувствует, что одного Полярного мало для растущего флота. Нужна открытая глубоководная гавань. Ваенга! Лучше не найдешь. А Полярное останется за подводными лодками.

Он шел в Ваенгу, чтобы увидеть ее не карандашным наброском на карте, а живой землей со своим пульсом и дыханием.

Больше всего Душенов любил такие поездки. Не парады, хотя он их тоже признавал, не учения, хотя без них не обходилось, а вот эти поездки в новые, неосвоенные места, первую встречу с природой, которую предстоит заставить служить Родине. И корабли он любил особенно за то, что они помогали покорять стихию.

Нелегкая доля командующего: почти круглые сутки в неукротимом потоке дел и забот. Они начинались почти с рассвета и не кончались даже во сне. Ночью, вернувшись домой, сидя с Лелей за ужином, расспрашивал о Юрке. Потом вдруг о чем-то вспоминал, отодвигал тарелку в сторону, брался за телефонную трубку и кому-то звонил, что-то узнавал, давал какие-то поручения… Но в нем жил и романтик. Он просыпался в Душенове чаще всего тогда, когда он сталкивался с природой.

И сейчас, глядя в бинокль на таинственную Ваенгу, он мечтал о том, как встанет на лыжи и обойдет весь этот район. И, как всегда, будет чувствовать себя первооткрывателем. Он сунул бинокль Юрке в руки и нахлобучил ему на лоб шапку, засмеялся.

Катер доставил их к берегу и долго маневрировал в поисках места, куда можно причалить. Никакого пирса, понятно, здесь не могло быть, и даже хрупкие мостки при очередном отливе снесло бы в воду. Пристали к гранитным валунам.

Прыжок - и Душенов, чуть покачнувшись, встал на камень. Протянул Юрке руку, и сын прыгнул следом.

Юрка, с покачивающимся на животе биноклем, оглядывался по сторонам.

- Папа, здесь ничего же нет, - разочарованно протянул он, - избушки на курьих ножках…

- Дикое место. Но здесь мы построим город.

- Так это еще когда будет?

- Закроешь глаза, потом откроешь и увидишь дома, школы, спортивный стадион…

Юра недоверчиво глянул на отца:

- Таких чудес, папка, не бывает… Душенов тронул сына за плечо:

- Ты прав, не бывает. Лет шесть - восемь уйдет. А что такое восемь лет в истории народов, насчитывающих тысячелетия? Один миг! Понимаешь? Идем!

Они осматривали Ваенгу. Это был даже не поселок: несколько скученных у берега избушек. В ближайшем домике - огонь. Зашли, стряхнули шапки в сенях и, стуча сапогами, прошли в комнату. Навстречу им вырвалось приятное тепло. Посреди комнаты топилась буржуйка, и дым гудел в комнатной трубе.

Из- за стола поднялись двое в свитерах и оленьих пимах, и сразу в комнате стало тесно. Один, с впалыми щеками, поросшими колючками, сосал мундштук и, не вынимая его изо рта, представился:

- Архитектор Борисоглебский.

Второй, с глубокой ямкой на подбородке, вытянулся, козырнул и застенчиво улыбнулся.

Душенов обоим подал руки, немного обогрелся возле печурки и предложил:

- Не хотите пройтись?

Архитектор пожевал мундштук:

- Можно. Не боитесь завязнуть? Душенов усмехнулся:

- На лыжах-то?

- Вы не шутите? - оживился архитектор. - Тогда пошли!

- Сергей Степанович, - обратился Душенов к Говоркову, - вы останетесь здесь. И ты, Юра…

Говорков обрадовался: на лыжах он ходил плохо, и плестись в хвосте не хотелось. Юра надулся. Как папа не хочет понять, что ему надо все увидеть своими глазами!

- Папа, - горько сказал он. - Папа!… Ты…

И не договорил. Суровый взгляд отца остановил его: не уступит. Юра знал этот взгляд. Папины глаза сразу вдруг становились холодными, чужими. Мама это объясняла так: «Папа хозяин своему слову. Прежде чем произнести это слово, он обдумает его».

Юра сидел опустив голову. Говорков сочувственно спросил:

- Худо, брат? Ничего, переживем! Выше нос! Хочешь с ними? Рано еще. У тебя все впереди. Находишься и на кораблях, и на лыжах… Тебе отец не рассказывал, какой случай был прошлой зимой вот в этих самых местах?

- Не-ет…

- Пошел на лыжах краснофлотец хворост собирать на растопку. Ходил-бродил несколько часов, ни одного сучка не мог найти. Ушел далеко, а тут снегопад начался. Ну, он и заблудился, обессилел, вырыл окопчик в снегу и заснул.

- А потом? - нетерпеливо спросил Юра.

- К вечеру хватились - нет человека. Послали лыжников на розыск. Нашли полуживым, в госпиталь отправили. Вот, брат, что такое Север. Не надо на отца сердиться. У него знаешь сколько дел? А ты живи, брат, и пока присматривайся, пригодится.

- Значит, папка с архитектором тоже могут заблудиться?

- Не заблудятся, у них с собой компас. Юра осторожно спросил:

- А вы читали книгу «Приключения капитана Гат-тераса»?

- Как же не читать? Читал.

- Это взаправду было или так просто, выдумка?

- Жюль Верн изучал дневники полярных путешественников. Стало быть, правда!

- Во здорово! - воскликнул Юра. - Расскажите еще что-нибудь, Сергей Степанович. Про моряков, пожалуйста.

Говорков подсел к печке на корточках. Железным прутом шевельнул дрова - и они вспыхнули ярко, как бумага.

Юра с нетерпением смотрел на раскрасневшееся белобровое лицо Сергея Степановича и вдруг сказал:

- А хорошо, что мы не пошли, правда?

- Конечно! Я рад, что ты это понял. Слушай, Юра, недавно был такой случай…

А в это время Душенов встал на лыжи, распрямил свои широкие плечи, полной грудью, до боли, втянул в себя морозный воздух. На лыжне он переставал стесняться своего роста, широкого шага, стремительности движений, которые в обычное время сдерживал. Здесь он не испытывал никакой неловкости от того, что скроен природой со щедрым расходом материалов: высок не в меру, широкоплеч и громоздок. Он всегда, всюду чувствовал себя неуютно, все вещи рядом с ним казались хрупкими и невыносимо мелкими. И он боялся или что-то поломать, или уронить. Здесь же он шел легко, чуть наклонившись вперед, с силой отталкиваясь палками. Ничто не стесняло его движений, он ощущал себя летящим по воздуху.

Еще в Севастополе, собираясь в дорогу, они с Лелей заказали лыжные костюмы, шапочки и рукавицы. Лыжи купили в Москве. Леля совсем не умела ходить в первые дни. Сейчас, хотя падать перестала, держится молодцом, хоть ноги все еще часто разъезжаются. Душенов смеялся от души, Леля сердилась:

- Погоди, еще месяца два - и ты меня не догонишь! «Приедем сюда вместе, - решил Душенов. - Она будет рада».

Он долго катился, согнув ноги в коленях, потом бежал, быстро перебирая палками. Давно он не испытывал такого наслаждения и душевного покоя.

Архитектор, судя по всему, тоже знал, что такое лыжи, но с трудом поспевал за командующим, любуясь его статной фигурой в обычных флотских брюках, заправленных в носки, плотном темно-синем свитере с белой полосой на груди и в синей вязаной шапочке.

Душенов останавливался, опираясь на палки, и терпеливо ждал спутника. Лицо у него раскраснелось, из приоткрытого рта струились белые клубы. Вокруг суровая, изрытая сопками земля, прикрытая снегом.

Ловко сделав поворот, подъехал архитектор. Он махнул рукой в сторону далекого горизонта:

- Не знаю, как вы полагаете здесь развернуть город? Ведь рельеф-то, рельеф, взгляните!

- Сопки?

- Вот именно, сопки.

- А мы их сроем!

- То есть?…

- Снесем. Подложим динамит - и, пожалуйста, ровная площадка для постройки города. Устраивает?

- Вы, по-видимому, не представляете, сколько это будет стоить? Сколько тола, рабочей силы, грузовиков потребуется для такого дела?

- Верно, не знаю. А вы уже подсчитали?

- Нет еще, но можно прикинуть. Имейте в виду, эта затея дорогая!

- Нет, не слишком дорогая. - Душенов уверенно тряхнул головой. - Вы понимаете, что значит флот для укрепления обороны здесь, на Севере? Деньги многое решают в нашей жизни, но не все.

Архитектор рукавицей вытер лоб:

- М-да… Но площадка - это еще не самая большая трудность. Вы не представляете, какие проблемы встанут при решении города на таком вот месте. Возьмем, к примеру, проблему воды.

- Проблемы, проблемы… Так ведь это хорошо, что встанут проблемы! И чем их больше, тем лучше. Разве плохо браться за то, что оказывает сопротивление? Материал сопротивляется, а вы подчините его себе. С какими только проблемами я не сталкивался в жизни! И не раз убеждался, что нет проблемы, которую нельзя было бы решить.

Архитектор согласно кивнул:

- Если того требует необходимость, если на всем побережье нет места лучшего, чем Ваенга…

- Нет, - заверил Душенов. - Будь другие места, я бы вас сюда не позвал.

- Значит, вопрос решен?

- В принципе, да. На днях поеду в Москву докладывать наркому обороны.

- Тогда давайте говорить конкретно…

…Они возвратились через несколько часов. Белые колючки смешно торчали на красном лице архитектора. Душенов был в приподнятом настроении, сел рядом с сыном, обнял его, спросил:

- Я потом тебе все расскажу, сын. Подробно. А сейчас угостишь нас чаем? Да погорячее…

Юра кинулся к свистевшему на буржуйке ясно-голубому чайнику. Он уже забыл про обиду. Сергей Степанович рассказал ему столько интересных историй, куда там до них капитану Гаттерасу! Теперь скорее бы домой, надо написать друзьям в Севастополь. То-то они будут довольны!

За чаем Душенов сказал Говоркову:

- Вы знаете, Сергей Степанович, место для строительства главной базы что надо. Вот послушайте…

Они проговорили до полуночи…

…Уходили под утро. Юру еле растолкали. Он проснулся окончательно, когда вышли из дома и в лицо ударил крепкий морской ветер.

На берегу Душенов оглянулся еще раз. Опять спустился густой туман и скрыл сопки.

«Ничего, скоро рассеется». Душенов посмотрел вперед.

Черная волна билась о камни, белая бахрома пены вздымалась как флаг капитуляции.

Именно здесь лежала будущая главная база Северного флота - нынешний город Североморск.

После Испании

Буксирный пароход, совершавший рейс между Мурманском и Полярным, пыхтя и натуживаясь, вошел в Екатерининскую гавань. Среди пассажиров на палубе стоял моряк, казалось захваченный всем, что открылось его взору. Нескончаемо длинной цепью тянулись заснеженные сопки. Двухэтажные деревянные домики, вроде птичьих гнезд, лепились на скалах. Ровные улочки спускались вниз к гавани. И над всем этим распростерлась густая синева неба.

Капитану третьего ранга Быстрову все еще виделся другой пейзаж: золотистые плоды в вечнозеленых купах апельсиновых деревьев, пальмы, кипарисы. И, как само палящее солнце, огненно-темпераментные испанцы, совсем теряющие рассудок во время корриды, когда на арену под ноги грациозному всаднику, гордо восседающему на красивом коне, летят шляпы, береты, перчатки…

«Мы связаны одной судьбой. Они в бою сегодня. Мы завтра, - думал он. - Могло и не быть «завтра», если бы все честные люди мира выступили против фашизма. Увы, этого нет…»

Пароход швартовался у ветхого причала. Два хриплых гудка разорвали тишину. Заскрипел деревянный трап. Быстров сошел на причал и осведомился у проходившего мимо моряка: «Где штаб флота?»

Моряк показал рукой на двухэтажный серый домик, возвышавшийся на скале, напротив причала. Командующего флотом в штабе не оказалось. Быстрова устроили в командирском общежитии, рекомендовали отдохнуть, познакомиться с Полярным. Он устал, лег на койку, по привычке натянул на голову одеяло и заснул.

…Было утро, когда постучали в дверь.

- Войдите, - спросонья отозвался Быстров.

В щель приоткрытой двери показалась бритая голова.

- Вы Быстров?

- Да, я.

- Быстро к телефону!

Дверь захлопнулась.

Звонили из отдела кадров: через сорок минут приказано быть в приемной командующего.

Не будем скрывать, Быстрову хотелось произвести должное впечатление. Парадная тужурка есть. Есть и белая рубашка с твердым воротничком и манжетами, и орден на груди. Все-таки Красного Знамени! Только в гражданскую войну люди получали такие награды. И то в редких случаях.

Он торопливо оделся. Правда, парадная тужурка не совсем ладно облегала плечи, а рубашка слишком бросалась в глаза кипенной белизной. Еще спросят, где купил. Скажешь, в Париже, не поверят. Начнут допытываться, как туда попал, зачем ездил?… Ах, воевал в Испании? И пойдет ненужный звон… Снял заграничную рубашку, засунул ее поглубже в чемодан и облачился в простенькую, форменную, привычную.

Не успел он подняться по широким ступеням и войти в приемную - его сразу же пригласили в кабинет, уставленный старинной мебелью. Командующий - огромный, широкий в плечах, настоящий русский богатырь - встал из-за стола и протянул руку. Золотые позументы флагмана флота первого ранга на рукавах кителя, казалось, дополняли его внушительный облик.

За сравнительно короткую по времени, но зато полную событий жизнь у Быстрова было немало встреч с крупным начальством, и всегда приходилось волноваться: а поймут ли тебя?

Вот и сейчас живые острые глаза цепко впились в Быстрова, и с этой минуты он безраздельно находился в их власти.

Получив приглашение сесть, он утонул в мягком кресле, стоявшем возле стола. «Удобно», - подумал и как будто начал успокаиваться. Теперь он видел лишь полное лицо, высокий лоб, две резкие черточки на переносице и сильные челюсти, сжимавшие мундштук трубки с изображением львиной головы.

Душенов вынул из ящика стола папиросы и протянул:

- Вы курите? Прошу. Москвичи в подарок прислали, а я трубку люблю, к табаку привык.

Быстров взял папиросу, закурил, но чувствовал себя по-прежнему не твердо.

- Значит, в Испании побывали?

- Так точно!

- Ну что там? Читаешь в газетах, вроде крепко дерутся, а вместе с тем республиканцы сдают один город за другим. Чем же это объяснить?

- Положение там сложное… Америка, Англия и Франция наложили эмбарго на ввоз оружия. А без оружия что без рук…

- Да-а-а… - Командующий покачал головой. - Мы от них слишком далеко, к тому же единственный путь сообщения морем. Должно быть, не поспеваем обеспечивать.

- В том-то и беда, - подтвердил Быстров и начал рассказывать, как день ото дня все труднее прорываться в Испанию нашим транспортам с оружием.

Флагман откинулся на спинку кресла и не спускал с Быстрова своих умных, изучающих глаз. Неожиданно он резко встал и прошелся к двери.

- Мне кажется, дело не только в растянутости коммуникаций. На мой взгляд, там нет единства - главного условия для победы. Кое-кто сознательно закрывает глаза на то, что фашизм встает на ноги. Если его не уничтожить сегодня, завтра он принесет миру неисчислимые бедствия.

- Это тоже справедливо, - подтвердил Быстров. - Республиканскому правительству не хватает решимости очистить армию от демагогов и предателей.

Отвлекшись от общего положения, командующий расспрашивал о морских операциях, его интересовало, как республиканский флот совершал прорыв на соединение со своими главными силами? Почему так быстро сдали Малагу? При каких обстоятельствах был потоплен мятежный крейсер «Балеарис»?

Эти события Быстрову были хорошо известны, а во время атаки на фашистский крейсер он находился на борту атаковавшего миноносца.

- Испания только прелюдия. Я убежден, в ближайшем будущем придется и нам иметь дело с немецкими фашистами. Называют другого потенциального противника, а мне кажется, - они, - жестко произнес командующий. - И только они! Их доктрина известна - план генерала Гофмана, война с нами, захват Москвы, Ленинграда, удары на север и на юг.

Быстров согласился:

- Пленные в Испании так и говорили: покончим здесь, а потом на восток.

Флагман поднялся, глянул в окно, о чем-то задумался; вернувшись, сел в кресло и медленно произнес:

- Не кажется ли вам, товарищ Быстров, что мы можем кое-что взять из испанского опыта?

- Очень многое. Взаимодействие флота с авиацией, оперативные готовности…

- Вам надо хорошенько об этом подумать и дать свои соображения.

Взяв в руки личное дело Быстрова, лежавшее на столе, флагман перелистывал страницу за страницей, вдруг остановился и поднял глаза на Быстрова:

- Хотели бы остаться в штабе флота или на корабль?

- Конечно, на корабль!

- Такое решение мне нравится. Определенно нравится! - с удовольствием повторил флагман и тут же сник, задумался, рассуждал как бы про себя: - Правда, должность командира корабля пока предложить не могу, а старпомом вас поставить вроде неудобно.

Он смотрел на Быстрова вопросительно.

- Почему неудобно?! Очень даже удобно… Послужу и старпомом. Дальше будет видно.

- В таком случае быть посему! - Флагман поднялся и очень уважительно пожал ему руку…

- На кораблях всегда интереснее, чем в штабе… Тем более сейчас… У стенки не стоим. Плаваем. Не зря флотом стали называться. Северным флотом! - весомо подчеркнул он, подвел Быстрова к карте, занимавшей почти всю стену, провел ладонью по синеве от Мурманска к Карскому морю, Новой Земле и дальше, к самому Северному полюсу. - Вот каков наш морской театр. Видите? Глазами не охватишь. А уж условия… Только у нас и оморячиться. Северный театр особый. В случае войны горячо придется. Правда, покамест мы бедны. Да, да, бедны, - повторил он. - Мало кораблей. Особенно подводных лодок. Морская авиация в зародыше. Надо строить и строить. Программа намечена большая. Не знаю, успеем ли?

Слушая увлеченный рассказ командующего, можно было понять, что жизнь флота - это его жизнь…

- Служить вам на эсминце, - продолжал он. - Командир там капитан второго ранга Говорков, отличный человек. Со старшим помощником ему не повезло. Грубиян, матерщинник попался. Такому нельзя доверять воспитание. Готовить флот к войне - прежде всего готовить людей. Они должны понимать нас без окриков и понуканий. Старпом, сами знаете, главный двигатель корабельной службы. Значит, пока вы старший помощник командира, а дальше посмотрим. Флот у нас молодой, народ дружный. Люди с боевым опытом нужны.

Он глубоко затянулся и не спеша выпустил клубы дыма.

В кабинет бесшумно вошел адъютант и доложил:

- К вам инспектор из Москвы.

- Просите.

И он снова протянул руку Быстрову, давая понять, что визит окончен.

- Так вам ясно, - служить на эсминце старшим помощником командира. А дальше посмотрим…

Быстров вышел из кабинета в добром настроении. Спускаясь по ступеням гранитной лестницы, он слушал глухое эхо своих шагов. Ярко светило солнце. Безбрежная синева неба и длинные гряды невысоких сопок отражались в зеркале вод Екатерининской гавани. Не верилось, что это и есть Заполярье. Картина, открывавшаяся его взору, напоминала горное озеро где-то в швейцарских Альпах…

Доверие

Холодное полярное солнце заглянуло в окна домика командующего. Жена Душенова долго лежала неподвижно, нежась под косыми лучами, потом откинула одеяло, просунула ноги в теплые комнатные туфли и проскользнула в столовую. На диване, раскинувшись, безмятежно спал Юрка. Она задержалась, прислушиваясь к его дыханию, укрыла длинные мальчишеские ноги. Взгляд ее скольнул по фотографиям, висевшим над диваном. Совсем еще молодой Костя стоит во весь рост в матросской форме, опоясанный пулеметными лентами. Таким она увидела своего будущего мужа в Петрограде в глухую октябрьскую ночь 1917 года, когда он был избран секретарем судового комитета «Авроры». Ее отец - рабочий Балтийского завода, вместе с матросским патрулем обходил улицы Васильевского острова. Леля принесла ему в комендатуру хлеба и печеной картошки. Робко поставив корзинку на стол, собиралась уходить. Но длинный белокурый матрос удержал ее за руку: «Погоди, не торопись, поешь вместе с нами».

Леля поспешила снять платок, чтобы отец не отослал ее домой, и села к столу. Две толстые светло-русые косы упали на спину. Душенов восхищенно охнул. После отец посмеивался над ней: «Ты неспроста сняла платок, решила задурить голову матросу». И правда, в тот раз он не столько был занят едой, сколько рассматривал девушку. Так они и познакомились. Костя зачастил в деревянный домик на Гаванской улице.

С тех пор они неразлучны. Вместе скитались по Южному фронту, жили в Баку, Севастополе, Одессе и наконец вернулись в Ленинград. Но, увы, ненадолго - пока Костя учился в Военно-морской академии. И снова в путь-дорогу, по флотам, по далеким необжитым районам, везде, где только создавались новые военно-морские базы. Работали на субботниках, мерзли в нетопленных домах, болели цингой. Все было, через все прошли…

Как бы поздно ни возвращался Душенов, Леля не спит, ждет, греет чай. Стоит ей только взглянуть в глаза мужу - она уже знает, как он прожил день и что у него на душе.

Сегодня ей хотелось создать в доме обстановку небольшой торжественности. Она испекла пироги и, плотно укрыв их, включила радио. Дом наполнился звуками песен. Это не было в диковинку, каждый революционный праздник - а их не мало в году - в Полярном не переставая звучала музыка и песни. Правда, праздников, как этот, еще не бывало во всей стране, и особенно в семье Душеновых. Шутка ли сказать: первые выборы в Верховный Совет СССР! И отец семейства выдвинут в депутаты!

Присев на кровать, Леля потрепала густую шевелюру мужа:

- Вставай, товарищ кандидат. Люди там голосуют, а он спит, сурок.

Душенов открыл глаза, недовольно поморщился: лицо его было бледным, глаза смотрели болезненно. Леля встревожилась:

- Что с тобой, Костя?

- Плохо спалось - только и всего. - Душенов погладил руку жены, и она успокоилась.

- Ну еще бы, такой день…

Если бы знала она, что причиной его возбужденного состояния был вовсе не этот день, такой счастливый в его жизни. Душенов редко посвящал жену в свои служебные дела. Слишком мало времени оставалось у них на семейные разговоры. В Москве, в Наркомате обороны, работали до двух-трех ночи, вот и здесь, на Севере, приходилось сидеть у телефона, ожидая звонков от начальства. К утру, усталый, он возвращался домой, а в девять утра надо было спешить обратно в штаб флота, на корабли, на строительство…

Не расскажешь жене, как вчера на Военном совете обсуждали план боевой подготовки. И опять всплыл вопрос о подводном флоте. Душенов ведет непрерывную войну с московским начальством, чтобы с Балтики перегнали на Север пару бригад подводных лодок. Там закрытый морской театр, а здесь океанские просторы. С подводным флотом мы станем во много раз сильнее…

- Господи, Костя, помнишь, мать рассказывала, как ты стекло в школе разбил из рогатки? Если бы кто-нибудь наперед знал, что это отличился будущий депутат Верховного Совета! - восторженно проговорила Леля.

Душенов кивнул, думая совсем о другом: «Придется еще раз обратиться к наркому обороны. Не выйдет - буду писать в ЦК».

- Ну, посмотри на меня. Почему ты такой серьезный? Тебя не может страшить ответственность. Ты всегда жил для людей.

Душенов отбросил одеяло, хотел встать, но Леля повелительно сказала:

- Ни с места! Ты у нас сегодня именинник!

Она выбежала на кухню и вернулась в каком-то невообразимо пестром фартучке и такой же косынке с торчавшими кончиками, пододвинула к кровати стол, сдернула салфетку, закрывавшую пахучую гору сластей, и игриво поклонилась:

- Прошу отведать!

На столе были великолепные пироги: и круглые, и продолговатые, и какие-то замысловатые крендели, и жаворонки специально для Юрки.

Леля, довольная похвалой мужа, оживленно объяснила:

- С капустой - по Шурочкиному рецепту, а с рисом и треской - по собственному. Съешь этот… слоеный, пальчики оближешь.

Он ел с аппетитом.

- Дух захватывает… Откуда ты добыла столько пряностей?

- Мама из Питера прислала. Там всего вдоволь.

- Потерпи немного, и у нас все будет. Нам ведь еще пяти годков нет, самое детство…

Юрка, подтягивая сползающие пижамные штаны, шумно влетел в комнату:

- Пировать без меня? Чего ж не разбудили? Где мои жаворонки?

Душенов захохотал:

- Смотри, пуговицы не проглоти, сынок. Мама вместо глаз вклеила в тесто пуговицы.

Юра насторожился:

- Мама, он про пуговицы правду сказал?

- Нет, он шутит, сынок. Не пуговицы, а изюминки. Все трое с аппетитом поедали пироги, смеялись и решили, что такого веселого завтрака у них давно не было.

Из соседней комнаты донесся приподнято-выразительный голос диктора: «Слушайте радиокомпозицию: «Человек - это звучит гордо!»

Душенов посмотрел на Юру.

- Ты знаешь, чьи это слова? - И, видя, что Юра молчит, добавил: - Горького Алексея Максимовича, - так просто, как будто говорил о своем старом знакомом.

- Ты, папка, с ним виделся?

Душенов концом полотенца вытер сыну щеку, вымазанную вареньем.

- Да, в Италии. Был у него в гостях на острове Капри.

Мать, готовясь разливать кофе, сказала Юре:

- Папа прислал тогда красивую открытку - зеленый островок, и на нем крестиком отмечено: домик Алексея Максимовича.

- Забыл, - сознался Юрка, нетерпеливо ерзая на стуле. - Папка, какой он был, Горький, а?

- Такой, как все люди. Высокий-высокий, худой, с длинными усами, в соломенной шляпе. Голос у него громкий, говорил окая… - с ударением на «о» произнес Душенов.

Юра притих, даже забыл о жаворонках.

- Что вы с ним делали?

- Обедали, гуляли. Вспоминали нашу страну. Потом приехал сын, отчаянный спортсмен, автомобилист. Горький купил ему старую гоночную машину. И, понимаешь, я уже собираюсь уходить, Алексей Максимович берет за руку сына и подводит ко мне: «Он вас прокатит по Италии! Получите большое удовольствие». Я говорю: «Спасибо, Алексей Максимович, только у меня нет времени. Я ведь приехал принимать корабли». А он свое: «На такую поездку несколько дней хватит. Может, никогда не придется тут побывать. Поезжайте. Очень советую, поезжайте».

Юра торопил:

- Ну и что?

- Поехали. Действительно, увидели много интересного, зато страхов я натерпелся… Мой сумасшедший водитель жал на все педали, несся как угорелый. Мне все время казалось, вот-вот наша «антилопа» на ходу развалится…

Душенов посмотрел на часы.

- Пора голосовать, мои дорогие! И начал одеваться.

Леля вдруг всхлипнула. Юрка рассмеялся. Отец оставался серьезным.

- Ну что ты, дружочек, не надо, - мягко сказал он, будто был в чем-то виноват.

- Я не потому. Просто вспомнила нашу жизнь, радостно стало…

- Подожди плакать, может, еще не выберут. Юрка возмутился:

- Это тебя-то не выберут! Быстро собирайтесь - и пошли!

Они направлялись в Дом флота, издали сверкавший разноцветными огняли иллюминации. Душенов держал жену под руку и едва успевал отвечать на приветствия моряков, которых сегодня больше, чем когда-либо, встречал на улицах Полярного.

Юрка останавливался со знакомыми мальчишками и потом догонял родителей. У самого входа в Дом флота он схватил отца за руку и потянул в сторону. Неожиданно для себя Душенов чуть ли не лицом к лицу столкнулся с Быстровым. Короткое замешательство - и Душеков, протянув руку, с улыбкой сказал:

- Я слышал, насчет испанского опыта начинаете?

- Так точно!

- Добро! Действуйте! Я поддержу. - И взял сына за плечо: - Идем, Юра.

Юрке явно не хотелось расставаться с Быстровым, но решительный тон отца заставил подчиниться, и он, удаляясь, на ходу крикнул:

- Дядя Миша! Можно я к вам на корабль приду?

Быстров кивнул, провожая взглядом их, пока они не скрылись в подъезде Дома флота.

Испытание

С недавних пор в жизни главной базы флота появились новые, характерные приметы: военнослужащие, гражданские и даже дети шагали по улицам с зелеными сумками противогазов. В разное время суток над городом и рейдом тревожно завывали сирены, их подхватывали протяжные гудки буксиров, люди спешили укрыться в убежище. А в это время клубы желтого дыма заволакивали дома, неуклюжие фигуры в противогазах и желтых про-тивоипритных костюмах толкали зеленые тележки с вращающимися барабанами, и хлорка тонким слоем ложилась на землю… Человек, невзначай застигнутый в очаге поражения, укладывался на носилки, санитары доставляли его в ближайший пункт первой помощи и там его старательно «обрабатывали». Случалось и так, что, улучив момент, условно пострадавший срывался с носилок и - поминай как звали…

Это были тренировки команд МПВО, продолжавшиеся день за днем целую неделю. И кое-кто предвещал: не миновать войны! Тем более из радиорупоров непрерывно неслись песни: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов…»

На самом деле никто о войне не помышлял. Просто начинались учения Северного флота, и главная база приводилась в полную боевую готовность.

У пирса стоял эскадренный миноносец, вытянувшийся, устремленный вперед, ощерившийся орудиями главного калибра, очень ясно осязаемый от железного зева торпедных аппаратов до самого клотика. Из труб выбивались тонкие струйки пара и едва заметный дымок. После швартовки в Полярном Быстров стоял на мостике в кожаном реглане и чесанках, поглядывая на флагманский командный пункт, надеясь, что оттуда передадут семафором приказание следовать дальше, в исходную точку учений, которая покуда неизвестна.

Он смотрел на знакомые домики, амфитеатром спускавшиеся вниз к бухте, и подумал, что в одном из них живет его новая знакомая библиотекарша Аня. В каком именно, он не знал и потому пробегал глазами все домики подряд…

Быстров никак не мог привыкнуть к своему новому положению: Говоркова перевели в штаб флота, а он один в двух лицах. Правда, это явление временное. И должно же было оно произойти в канун учений…

Комиссар корабля Чернышев, стоявший рядом с ним, пощипывал свои черные усики и говорил:

- Если задержимся на пару часов, я сбегаю в политуправление. Может, товарищ Клипп из Москвы приехал и привез пропагандистские материалы.

- Узнай там заодно, кого нам пророчат в командиры, - сказал Быстров, посмотрев на этого маленького человека, поеживавшегося в своей старенькой шинели на рыбьем меху. Быстров не искал дружбы с ним, но обстоятельства их сблизили. Именно в эти дни потрясений они оказались рядом, плечо к плечу, как солдаты на поле боя. А может быть, и в самом деле был бой, когда проверяются истинные качества человека и ясно, кто идет на врага с открытыми глазами, а кто при первых выстрелах готов подставить под удар своих товарищей…

* * *

Старшина сигнальщиков стоял вахту на верхнем мостике. Он был в теплом прорезиненном пальто на меху, толстые губы, большой красный нос и зеленые кошачьи глаза выглядывали из-под капюшона. Давно ли он пришел на корабль совсем молокососом, с худых плеч, как плети, свисали беспомощные руки, не приученные ни к какому делу. Он чуждался общения, забирался куда-нибудь и часами сидел с книжкой в руках. Читая, он многого не понимал, стеснялся спросить товарищей. Теперь парень акклиматизировался во флотской среде, подрос, окреп, изучил специальность, и застенчивости как не бывало. Вместе с краснофлотцами участвовал в традиционной морской травле у обреза с окурками. Слушал других и сам мог рассказать кое-что забавное. Правда, это было не им придумано. В книгах вычитал, а передавал друзьям жестами, мимикой, не хуже других.

И сейчас, стоя на мостике, глядя на неуклюжую фигуру Быстрова в чесанках с галошами и в толстом реглане, на казавшегося рядом карликом, в старой шинелишке, Чернышева, он подумал: а как же они будут на учениях без командира корабля? Впрочем…

Его размышления прервались в тот самый момент, когда на противоположном конце пирса появилась группа людей. Вскинув бинокль и приглядевшись, он заметил высокую статную фигуру командующего флотом и с ним большую свиту командиров. Доложил на мостик, а у самого мелькнула мысль: «Возможно, вместе с комфлотом идет к нам новый командир корабля».

Корабль наводнили звонки, возвещавшие о большом сборе. На верхней палубе выстроились моряки.

Быстров, подтянувшись, стоял у трапа и взволнованно ждал встречи. Душенов подошел к борту, что-то долго наказывал сопровождавшим его командирам, затем распрощался и вступил на трап. Быстров скомандовал: «Смирнооо!» Доложил по всем правилам и, шагая по палубе вдоль строя, едва поспевал за комфлотом. Лицо его было устало-озабоченным, возле губ и глаз собрались морщинки, но чувствовалась сила духа и жизнерадостность.

Давно ли на флоте был большой, небывало праздничный день - день выборов в Верховный Совет СССР. Над Полярным развевались флаги, звучали песни. Люди шли к урнам отдать свои голоса за командующего - Константина Ивановича Душенова, а он, верный своей беспокойной натуре, неутомимый созидатель, накануне выступая по радио, призвал: «Все на строительство спортивного стадиона», оделся в комбинезон и вышел на площадку, где работали сотни моряков, глядя, куда бы пристать самому. Ему хотелось подержать в руке лопату, поднять груду камней и ощутить их тяжесть, его крепкое натренированное тело истосковалось по простому физическому труду. Глядя на сопки, утонувшие в мареве, на пеструю толпу людей, копошившихся там, внизу, он принимался за новую работу и в толпе моряков чувствовал себя особенно хорошо…

Сейчас они вошли в салон. Душенов снял фуражку, расстегнул шинель и, сев на диван, первым делом спросил:

- Как вы тут живете?

Быстров уловил смысл: как живете без командира Сергея Степановича Говоркова? Не легко ответить. Скажешь - справляемся, комфлотом подумает: «Вот какой самоуверенный». Сказать - не справляемся, это все равно что выбросить флаг капитуляции. Быстров ответил уклончиво:

- Служба идет!

- Поздравляем вас, товарищ флагман, с избранием в депутаты, - сказал Чернышев.

Душенов улыбнулся и прищурил глаза.

- Благодарю. Почет и доверие ко многому обязывают. Буду плохо работать - могут попросить о выходе…

- Ну что вы, товарищ командующий. С вами такое не случится.

- Как знать?! - бросил Душенов и перешел к делам: - Вы готовы к походу?

- Так точно! Топливо, боезапас приняты. Стоим в часовой готовности. Ждем указаний.

- Задачи вам будут поставлены позже, а пока переходите в Ура-губу. Завтра в двенадцать ноль-ноль я тоже туда прибуду.

Душенов поговорил еще о делах с Быстровым и Чернышевым, затем поднялся, застегнул пуговицы шинели, на рукавах которой успела потускнеть позолота галунов, козырнул и направился к выходу.

В эту минуту Чернышев, набравшись решимости, спросил:

- Разрешите узнать, кто будет командовать кораблем?

Душенов уже открыл дверь, только не успел перешагнуть комингс, остановился, бросил острый взгляд на Чернышева:

- Как кто?! Пока капитан третьего ранга Быстров, а после учений вопрос решим окончательно.

Быстрым шагом, не оглядываясь, он прошел по палубе, спустился к трапу, скомандовал: «Вольно!» - и торопливо зашагал по пирсу к другим кораблям.

Быстров минуту-две смотрел ему вслед, а потом вернулся и над палубой послышался его зычный голос:

- Вахтенный командир! Играть аврал. С якоря сниматься! Переход в Ура-губу.

* * *

…Через несколько часов эскадренный миноносец поравнялся с двумя гранитными валунами, обозначавшими входные ворота, а дальше открывался неширокий залив, окруженный сопками и очень похожий на горное озеро.

Быстров стоял на мостике, рука крепко сжимала скобу машинного телеграфа. Корабль шел самым малым ходом, рассекая носом спокойную гладь воды. Кругом было удивительно тихо и совсем безлюдно. Только чайки проносились низко, прочертив крыльями по воде.

Стрелка машинного телеграфа остановилась на «стоп», загремела якорь-цепь, вырвавшаяся из клюзов, и по переговорной трубе на мостик донеслось:

- Глубина сто десять метров!

До слуха Чернышева, после бессонной ночи отдыхавшего в каюте, донеслись звонки и топот ног по железной палубе. Он догадался - начальство! Надел китель, шинель, фуражку и выбежал на мостик в тот самый момент, когда, разбрасывая по сторонам густой пенистый бурун, катер Душенова показался в гавани. Команда выстроилась для встречи. Сигнальщик держал в руках горн и играл захождение. Это было похоже на парад. Сверкающий белизной мореходный ЯМБ развернулся и с особым шиком пристал к трапу. Послышался рокочущий бас Быстрова, замер строй моряков.

Комфлотом, сопровождаемый командирами-штабниками, шел вдоль строя, здоровался, в ответ неслось «ура!…». Он поднялся наверх в каюту флагмана и едва успел снять реглан, как появился командир из штаба флота:

- Товарищ командующий! Силы «красной» и «синей» стороны заняли исходное положение.

Душенов выслушал доклад и немедленно проговорил:

- Дайте по флоту радио: с ноля часов начать учения!

…Над водой клубился туман, но едва солнечный диск возник далеко на горизонте, как все преобразилось, заиграли новые краски: по воде разлилась синева, висевшие неподвижно перистые облака окрасились в розовый цвет и поплыли в неизведанные дали.

В небе возникал гул: то самолеты-разведчики проносились на больших высотах, ведя поиск кораблей условного противника.

В штабах «красной» и «синей» стороны люди не смыкали глаз. Не спал и Быстров. Он сидел над картой, поглощенный размышлениями. Сам того не желая, он день ото дня получал все новые и более сложные задачи. Давно ли ему поручили командовать кораблем, а тут вдруг объявили, что на учениях он будет командовать корабельно-ударной группой. Передавая ему данные воздушной разведки, командующий флотом предупредил: «Утром жду ваше решение».

Вот почему всю ночь Быстров просидел над картой. Белесый полночный свет подчеркивал острые скулы, выдававшиеся на его жестком напряженном лице. Казалось, что даже в Испании все обстояло куда проще, хотя там были далеко не учения, а каждый раз при выходе в море на чашу весов ставились боевые корабли и сотни человеческих жизней. И все же там Быстров умел сразу оценить обстановку и предложить план действий, который в большинстве случаев приносил успех республиканскому флоту. А сейчас душу терзали какие-то сомнения. Не шуточное дело командовать группой, которая будет решать успех дела; как навязать «противнику» бой в самых невыгодных для него условиях и как обеспечить победу?!

Держа в руках маленький циркуль, он измерял расстояние по карте, мучительно думал над разными вариантами встречи с «противником», потом вставал, делал несколько широких размашистых шагов по каюте, опять подходил к столу с картой, и, как семя прорастает из земли и медленно поднимаются всходы, в его голове постепенно созревало решение.

…Солнечные лучи брызнули в иллюминаторы, и обыденность, серость, мрак отступили. Веселее стало на душе. Быстров взглянул на часы: пора было собираться на доклад. Он свернул карту, собрал бумажки и подошел к зеркалу. Увидел свое лицо землистого цвета, измятый воротничок под кителем, и ему стало неловко представляться в таком виде начальству. Он снял китель, пришил белую полоску и вышел из каюты.

Было совсем рано, до подъема оставался еще целый час. На палубе у орудий и на мостиках у зениток бодрствовали комендоры. Упорные тренировки не прошли даром. Люди стояли в готовности, посматривали в ясное небо и, услышав команду, каждый миг могли открыть огонь.

Быстров, хмурый, озадаченный, не глядя ни на кого, прошел в каюту флагмана. Душенов слушал его, склонив голову и что-то рисуя на чистом листе бумаги. После доклада он сделал свой короткий вывод: «Оригинально задумано! Ну что ж, добро, действуйте!»

Вечерело, когда эскадренный миноносец снимался с якоря.

Темнота скрадывала стоявших рядом с Быстровым комбрига и командующего флотом, но в сознании все время жила мысль, что начальство здесь и неловко ему, прошедшему испанскую школу, допустить пусть даже самые незначительные промашки.

Корабль шел в узкости малым ходом, впереди мигали створные огни. Где-то внизу угадывалась черная вода, бившая о борта. Вечно озабоченное и беспощадное море было верно своим законам. Его темнота, его беспредельность, его полное безразличие к людям всегда вызывало у Быстрова странное и недоверчивое чувство. Но сейчас он не думал об этом. Не давала покоя мысль о предстоящем бое. Он задумал провести этот бой в полной согласованности с морской авиацией. Такого еще не бывало на Северном флоте. Многие при слове «взаимодействие» удивленно пожимали плечами, и ему, Быстрову, предстояло раскрыть суть этого, пока еще неясного, понятия.

Самолеты- разведчики сделали свое дело: они обнаружили противника на линии Норд-Кап -остров Медвежий, и теперь следили за движением его кораблей; часто шифровальщик появлялся на мостике, протягивая Быстрову радиограмму. Она передавалась командующему, который шагал вразвалку, стараясь приспособиться к качке. Не желая нарушать светомаскировку, на минуту заходил в штурманскую рубку, прочитывал радиограмму и молча возвращал обратно, а потом долго смотрел в бинокль вперед по ходу корабля, в густую темноту, и назад - в кильватер, где тоже лежала кромешная тьма и в черноте сверкали ходовые огни еще двух кораблей.

А над миноносцем раскинулся огромный звездный шатер, и штурман, объявившийся на мостике с секстаном в руках, обрадованно воскликнул:

- Погодка что надо! По особому заказу штурманской части.

- Ни к черту не годится ваша погода, - огрызнулся Быстров. - Лучше бы облачность, дождь, а то еще луна покажется - и мы будем как жуки на тарелке.

Штурман понял, что его слова невпопад, хмыкнул и поспешил на другое крыло мостика.

Быстров стоял, поеживаясь от ветра и напряженно думая: верны ли его расчеты, все ли предусмотрено на случай внезапной встречи с «противником». Он знал по Испании, как часто, казалось бы, все подготовлено, продумана каждая мелочь, и вдруг какая-то неожиданность - и все твои расчеты летят вверх тормашками.

Он подошел к ограждению мостика и взглянул вниз. Оттуда, из темноты, доносился приглушенный говор. У орудий в готовности стояли расчеты, на матах лежали трубки снарядов. По возбужденным голосам комендоров можно было понять, что и они думают только о предстоящем бое. Все данные воздушной разведки наносились на карту, непрерывно велась прокладка курса обоих «воюющих сторон».

Быстров вошел в штурманскую рубку и посмотрел на карту: до острова Медвежий не так уж много осталось, еще ближе встреча с кораблями «противника».

- Если они не изменят курс и ход, через час сорок встретимся, - все с тем же оптимизмом в голосе сообщил штурман и обозначил крестиком место предполагаемого рандеву.

«Час сорок - это не мало, - с опасением подумал Быстров. - Облака могут рассеяться, выглянет луна - тогда пиши пропало! Надо это время сократить. Сократить во что бы то ни стало! Правда, котлы старые. Механик вечно жалуется, что, мол, на честном слове держатся. И все же надо!»

Он вернулся на мостик, вызвал к переговорной трубке механика и сказал:

- Необходим «самый полный»! Понимаете? Обстановка требует. Усильте там вахту и прочее.

Механик совсем неожиданно для Быстрова бодро откликнулся: «Есть!» - и поспешил вниз.

- Доложите о готовности, - напутствовал его Быстров и снова стал осматриваться кругом.

Через несколько минут снизу донесся знакомый голос: «Готовы, товарищ командир!»

Быстров перевел ручку машинного телеграфа на «самый полный», ощутил толчок вперед, задрожали переборки. Корабль, казалось, стал легким, поворотливым, еще более послушным в управлении.

- Вы что, самый полный дали? - спросил комфлотом.

- Так точно!

- А котлы выдержат?

- Надеюсь, товарищ командующий.

Душенов покачал головой и снова зашагал с одного крыла мостика на другой. И хотя вокруг лежала густая темнота, Быстров ясно представлял себе ту трассу, по которой шли сейчас корабли. «А случись война, - подумал он, - вот так же, как сейчас, в ночном мраке, будут подкрадываться надводные корабли и уж наверняка этот район станет ареной действий подводных лодок».

Думалось и о том, с кем же мы будем воевать? Ну, разумеется, с теми, с кем борется сейчас истекающая кровью Испания.

Караваны с горючим и боеприпасами наверняка пойдут этими путями, и где-то тут, в норвежских фиордах, будут укрываться немецкие корабли, быть может даже крейсеры типа «Нюренберг», что сегодня изображает наша плавбаза. А возможно, еще более сильные плавучие крепости. У немцев большой флот, и название кораблей не имеет значения. Факт тот, что здесь, именно здесь, развернутся сражения. И победит умелая, расчетливая тактика. Вот когда потребуется превосходство в ходах, маневренности, силе огня. Увы, пока мы по всем этим признакам уступаем нашему будущему реальному противнику.

Нервы напряглись, ощущалась взволнованность, которую не раз испытывал Быстров в Испании, находясь на ходовом мостике и предвкушая близкую встречу с фашистскими кораблями, когда кажется, что каждый мускул затвердел и все внутри тебя собрано для атаки.

Минутные воспоминания пронеслись. Быстров глубоко вздохнул и был опять во власти беспощадных дум и волнений, связанных с надвигавшимися событиями.

Самолеты- амфибии, барражируя в воздухе, донесли, что «противник» обнаружен и летчики готовы нанести первый удар. Быстров медлил с ответом. Он знал по испанскому опыту -в эфире надо соблюдать осторожность, иначе тебя засекут - и все пропало.

Вместе с тем наступала пора действовать.

Летчикам отдана команда, и через несколько минут еще яснее послышался гул: самолеты пронеслись вперед.

«Хотя бы не спутали, не приняли нас за «противника». Не осветили наше боевое ядро. Иначе все насмарку», - опасался Быстров, но самолеты развернулись и пошли к цели, гул их моторов постепенно удалялся и наконец совсем стих.

Быстров смотрел на часы: сейчас должна начаться атака авиации. Едва он успел об этом подумать, как впереди во всю широту неба блеснуло что-то, наподобие зарницы, и снова погасло. Только старшина сигнальщиков за этой мгновенной вспышкой своими зоркими кошачьими глазами заметил силуэты кораблей и прокричал сверху с наблюдательного поста:

- Прямо по курсу корабли «противника»!

Взглянув на карту, Быстров понял, что несколько миль отделяют миноносцы от условного противника.

Ветер свистел, и за бортами глухо ударялась вода. Казалось, не только команда корабля, но и само море напружинилось, пришло в ярость и жаждет боя.

Быстров ощутил прилив радости, когда вслед за первой короткой вспышкой там, вдали, по всему горизонту, заполыхал яркий свет, словно это была сцена, которую в один миг с разных сторон осветили прожекторы. И на этом фоне ясно выступили силуэты кораблей «противника». Так это и задумал Быстров, разрабатывая свой план. Самолеты должны были появиться с тыла и осветить неприятельские корабли. В этом заключался секрет внезапности. И вот они - темные кирпичики, покачивающиеся на воде. Тут все настолько очевидно, что даже не нужны донесения сигнальщика, который кричит до хрипоты, докладывая курсовые углы и число кораблей, появившихся у всех перед глазами, точно на экране кино.

Боевая тревога сыграна. Корабли вышли из кильватера и развернулись в строй фронта, напоминая самый настоящий фронт бойцов, занявших исходное положение для атаки.

Быстров слышал доклад радиометристов по переговорной трубе:

- Цель прямо по курсу. Дистанция восемь кабельтовых.

На корабли отряда поступило приказание: иметь курс двести двадцать.

Ветер приносил каскады брызг, ложившихся на лицо, Быстров почувствовал озноб и поднял воротник плаща. Не слышал он шумного, разъяренного моря, волн, ударявшихся о борта корабля, не видел звезд над головой, мерцавших в далеких заоблачных высотах. Глаза впились в полосу, озаренную бомбами ФАБ, сброшенными с самолетов, и в тех черных жучков, что вдали раскачивались на волнах.

- Огонь! - крикнул он что было силы и не успел перевести дыхание, как из боевой рубки послышался отклик:

- Есть огонь!

Быстров испытывал удовлетворение: команда исполнена быстро, без промедлений, и снизу тоже доносились энергичные команды:

- Дистанция… Прицел… Целик… Огонь, огонь, огонь!

Черноту прорвали вспышки корабельных прожекторов. Один… другой… третий… Они зажигались и тут же гасли, имитируя артиллерийские выстрелы. Все остальное - выход на боевой курс, расчеты на стрельбу, действия комендоров - все-все было, как в настоящем морском бою.

Пожилой капитан второго ранга, выполняющий роль посредника в эти ответственные минуты, стоял рядом с Быстровым, держа в руке секундомер с фосфоресцирующими стрелками и следя за открывшейся ему картиной, досадовал и не мог сдержаться, ругался:

- Шляпы! Три минуты прошло, что они там чешутся?! И в этот миг на борту плавбазы, изображающей тяжелый крейсер «противника», сверкнули ответные вспышки.

- Три минуты сорок секунд чесались, - продолжал, шепелявя, посредник. - Случись такое в бою, они и опомниться бы не успели, пошли на дно треску кормить.

Быстров прислушивался, но не отвечал, боясь рассеять внимание, потому что близилось самое важное - исход боя, и тут нужна предельная собранность ума и душевных сил.

Сейчас корабли маневрировали: «Право руля… Лево руля… Так держать!», сбивали пристрелку, уклонялись от прямых попаданий, а внутри что-то подсказывало Быст-рову: «Ты под огнем. Давай предельный ход! Быстрота сближения все решит!» Он перевел ручку телеграфа на «самый полный» и ощутил дрожь всего корпуса, точно это был человек, которого схватил приступ лихорадки.

Он понимал: нельзя долго держать такой ход, котлы не выдержат предельного давления, а вместе с тем он находился во власти боевого азарта, всем своим существом ощущал, будто сейчас решается кто кого. И ради победы этот корабль, и его собственная жизнь - все-все должно быть поставлено на карту.

- Дым!

С носа и кормы потянулись густые желтые клубы, окутавшие корабль и быстро растекавшиеся над водой.

Миноносец стремительно мчался навстречу кораблям «синей» стороны, готовый врезаться в их строй. Только ветер завывал в вантах. И когда доложили - дистанция семь кабельтовых, Быстров громко кликнул в переговорную трубу:

- На торпедных аппаратах!

- Есть! - ответили ему.

- Торпедные аппараты, товсь! Оттуда ответили: «Товсь!»

И тогда он жестко скомандовал:

- Пли!

Дрогнула палуба, мелькнули огненные вспышки, поднялись клубы дыма. Три торпеды плюхнулись в воду и понеслись навстречу «противнику». С той стороны не сразу вспыхнули прожекторы, а когда они осветили узенькие дорожки, по которым шли торпеды, было уже слишком поздно, маневр уклонения не получился, и десятки глаз наблюдали, как учебно-боевые торпеды после удара о борта плавбазы исчезли и тут же всплыли.

Только теперь Быстров облегченно вздохнул и в наступившей тишине услышал все тот же шепелявый голос посредника, обращенный к командующему: «Товарищ флагман! Разрешите дать отбой, картина, на мой взгляд, предельно ясная».

- Согласен… Добро! - коротко отозвался Душенов, молча наблюдая построение кораблей в кильватерную колонну.

Скоро самолеты улетели. Погасли прожекторы. Корабли, скорее, угадывались, нежели виделись по кильватерным огням. Только сердитое море по-прежнему билось и клокотало у бортов, да встречный ветер ударялся в парусину обвесов, с ревом обтекал мачты, надстройки и несся дальше в океан… Да звезды в небе были нейтральны…

Все поверяющие и гости, долгие часы находившиеся на мостике, сейчас вместе с командующим спустились в кают-компанию на ужин.

Быстров остался на мостике в привычном обществе рулевого и сигнальщиков. Казалось, он встал после болезни: голова кружилась, в ногах не ощущалась привычная твердость. Многодневное напряжение давало себя знать.

Хотелось повидать Чернышева. Увы, его поблизости не оказалось. Не любитель мельтешить на глазах у начальства, он большую часть времени находился в машине и на других постах, где решался успех дела.

«Кажется, лицом в грязь не ударили», - подумал Быстров. Ему было особенно приятно порадовать комфлотом. Правда, он не выразил одобрения. Но сразу согласился с посредником и разрешил дать отбой. Этот факт говорит о многом…

Он мог сегодня видеть, что разговоры насчет испанского опыта не пустая болтовня. Постоянная готовность, взаимодействие с авиацией, атака артиллерией и торпедами, искусный маневр - многое, что применялось в Испании, повторено этой ночью. «Смотрите, товарищ командующий, оценивайте, принимайте на вооружение или отвергайте… Вам виднее».

Размышления прервал благодушный голос Душенова, он послышался еще с трапа:

- Теперь, командир, твоя очередь ужинать.

- Спасибо за заботу, товарищ командующий. Только я есть не хочу.

- Неправда! Обед когда был?! А сейчас ночь. Если я буду держать командиров на таком режиме, они на мостике ноги вытянут. Не хочу на свою душу грех брать. Иди, иди, командир, - с шутливой интонацией настойчиво повторял Душенов. - Когда воевать шли, ты был нужен, а теперь мы как-нибудь без тебя управимся. Правильно, комбриг?!

- Так точно! - послышался голос из темноты.

Быстров и в самом деле не проголодался, нервное напряжение убило все желания. Единственное, что ему безумно хотелось, - это спать. Спать и спать… Но ведь не признаешься командующему… И он стоял, вглядываясь в темноту и недоумевая: «Почему он назвал меня командиром? Разве по привычке? Забыл, что тут не Сергей Степанович Говорков, а всего лишь старший помощник».

Близился момент совершать очередной поворот и ложиться на новый курс, теперь - к родным берегам! Точно, минута в минуту. Быстров подал команду и глянул за борт: там, в черноте, блестело, фосфоресцировало море, бурлила, пенилась вода, возбужденная винтами, и ясно обозначилась дорожка, которую словно прочертили корабли во время поворота.

* * *

…Разбор учений был назначен в Доме флота. У входа стояли часовые, проверяя пропуска и удостоверения личности, подозрительно всматриваясь в лица командиров, сверяя их с фотографиями.

У двери образовалась очередь. В толпе возвышалась плотная мускулистая фигура Быстрова, и рядом с ним топтался на месте невзрачный на вид, худощавый Чернышев. Оба предельно утомленные: несколько суток в море; пока шли учения, у них не было времени не только на отдых, даже на то, чтобы остаться наедине, переброситься двумя словами. И прямо с моря - сюда. Они продолжали быть во власти пережитого. Быстров мысленно возвращался к учениям - к удару, который наносила артиллерийская группа под его командованием, к торпедной атаке эскадренного миноносца, в самый решительный момент выскочившего из дымовой завесы. Пожалуй, такой красивой атаки он не припомнит даже в Испании. А потом комфлотом, очевидно, решил устроить еще один экзамен и на рассвете следующего дня приказал выполнить зачетные стрельбы.

Вспомнив то утро, Быстров поежился, неприятное ощущение осталось у него от промозглой сырости, мглы и снежных зарядов.

На войне нет скидки на погоду. Пришлось стрелять. Не в пример тому, что было на учениях, - тут уже по-настоящему били из главного калибра по щитам с яростью, азартом, какой рождается перед лицом опасности.

Вот только каковы результаты? Этого сразу не узнаешь, а сегодня на разборе, возможно, сообщат. Не важно, будет ли сказано что-нибудь о нем, Быстрове, - это дело последнее. А вот какую оценку получит весь экипаж? И будет ли эскадренный миноносец оставаться флагманским кораблем Северного флота.

Зазвенели звонки, и все вошли в зал, где привычно было видеть празднично одетую толпу, а сегодня здесь было совсем другое - строгость, ожидание чего-то важного…

Послышалась команда:

- Встать!

Из задней двери появились Душенов, гладко выбритый, молодцеватый, с ним член Военного совета Байрачный и Сергей Степанович Говорков.

В легкой походке, стремительности Душенова было что-то очень молодое, что никак не вязалось ни с его положением, ни с тем нарочито-суровым видом, который он сейчас принял.

Выслушав рапорт, не глядя по сторонам, сосредоточенный и собранный, он шел к сцене. Байрачный и Говорков едва за ним поспевали…

Все трое заняли места за длинным столом. Вынесли карту северного морского театра. Душенов подошел к ней, держа в руках указку. Даже не заглядывая в доклад, лежавший в раскрытой папке, он начал излагать силы сторон, идею учений и как она шаг за шагом воплощалась в реальность. Все говорилось по памяти, с протокольной точностью. Ничего сухого, академического. Это был живой рассказ участника о виденном, который сразу увлек слушателей, а отступления и размышления были еще интереснее, потому что в них ощущалась наблюдательность, глубина ума и желание увидеть завтрашний грозный день.

- Если грянет война, мы с вами можем оказаться в фокусе событий, на самых важных внешних коммуникациях с Западом через Атлантику и на наших внутренних морских путях с востока, из Тихого океана по Северному морскому пути. Мы будем защищаться и наступать. Да, да, наступать, - сжав руку в кулак, настойчиво повторил он, обращаясь в зал, - подобно тому, как это сделал на учениях командир эскадренного миноносца капитан третьего ранга Быстров.

Многие удивленно переглянулись. Они знали на флоте всех командиров не только по фамилии, но и в лицо. А имя Быстрова слышали первый раз. «Откуда он взялся?» - думали люди, сидевшие в рядах. Да и сам Быстров, вторично услышав «командир корабля», немало смутился, даже порозовел.

Адъютант снимал одну карту, вешал другую, и в паузе, когда голос Душенова смолкал, Быстрову было особенно радостно за человека, который с первой встречи восхитил его представительным видом и орлиным полетом мысли.

- Силы «красной» стороны в целом заслуживают положительной оценки. Особо считаю необходимым выделить действия экипажа эскадренного миноносца и молодого командира корабля капитана третьего ранга Быстрова.

«Опять командира? Старпома!» - готов был напомнить Быстров. Но сам комфлотом внес полную ясность:

- Для товарища Быстрова это был серьезный экзамен. Вот почему я не колеблясь назначил его командиром корабля.

Чернышев, улыбнувшись, посмотрел на Быстрова, другие командиры, сидевшие в одном ряду, так же повернулись к ним, дружески улыбаясь, словно хотели сказать: «Поздравляем!»

Быстров не сводил глаз с Сергея Степановича Говоркова, изучал его лицо, жесты, стремясь понять, не ущемлен ли он похвалами в адрес экипажа корабля и самого Быстрова, не обижен ли, что не называют его имя. К радости своей, никаких признаков обиды он не заметил. Наоборот, при упоминании Быстрова Сергей Степанович наклонился к члену Военного совета, что-то ему сказал, и оба улыбнулись.

И все же Быстров ощутил себя в положении человека, который, не посеяв, снимает обильный урожай. Ведь не может он принять это на свой счет - все знают: многие годы учебы и тренировок экипажа подготовили успех, и на разборе учений как-то неловко, что вдруг он, Быстров, представлен в единственном числе. Хотя бы еще назвали Чернышева за компанию. Все же Чернышев - это какая-то частица Говоркова, во всяком случае, каждый из них вложил гораздо больше сил в подготовку моряков, чем он, Быстров, в сущности говоря попавший после Испании из огня да в полымя. И не успел Быстров подумать до конца, как снова услышал слова Душенова:

- Нужно признать ценным опыт моряков эскадренного миноносца. Весь флот должен в ближайшее время перейти на повышенную готовность. Учения еще раз показали, что такая организация дает нам огромные преимущества перед противником. При таком положении мы никогда не будем застигнуты врасплох.

Чернышев теперь уже не улыбался, сидел с серьезным лицом, глядя на сцену, и только крепко сжимал руку Быстрова, выражая многое, что не скажешь словами…

* * *

Нас отделяет четыре десятилетия с лишним от событий, положенных в основу документальных рассказан о К. И. Душенове - выдающемся советском флотоводце, который так и не увидел, как завершилось начатое им дело. Трагическая смерть все же подкараулила его слишком рано. А вот мальчуган Юрка… Впрочем, простите, какой уж там мальчуган! Сейчас Юрий Константинович старше, чем был его отец в пору, когда командовал флотом. Непросто сложилась его судьба. Мечтал о флоте, но на войну попал танкистом, четыре года под огнем, прошел через все боевые испытания и нашел в себе силы и настойчивость, чтобы все-таки стать моряком. Сегодня он инженер-капитан первого ранга в отставке, а был много лет старшим преподавателем высшего военно-морского инженерного училища имени В. И. Ленина. Всякий раз с радостью приезжал он на Северный флот то руководителем курсантской практики, то главным судьей ежегодных спортивных соревнований на приз имени К. И. Душенова. А иногда и просто так пройти по улице имени Душенова в столице флота Североморске, повидаться с местами, где прошло детство…

Он мерил жизнь особой мерой!

В большое плавание…

В знойный летний день 1940 года самолет, прилетевший с Дальнего Востока, совершил посадку на Центральном аэродроме. На поле вышел невысокий коренастый мужчина с острым взглядом небольших серых глаз, смотревших из-под густых нависших бровей. Его томила жара. Он снял на мгновение фуражку, как бы стряхивая с себя усталость, и обтер платком лоб. Это был контрадмирал Арсений Григорьевич Головко.

- Москва! - радостно произнес он, и вместе с ним улыбнулись стоявшие рядом люди.

Москва всегда была гостеприимным домом, куда все с удовольствием возвращались после отлучки. Вот и Головко, приезжая в Москву и только выйдя с вокзала, мельком оглядев хорошо знакомые улицы, площади, дома, сразу примечал, где и что изменилось, выросло, возникло вновь. И, заметив это, оглядывал самого себя, словно спрашивая, оценивая: а что изменилось в тебе самом за это время?

Он бывал здесь еще курсантом в синей фланелевке и бескозырке, с винтовкой на плече: в праздники проходил в строю перед Мавзолеем…

В отличие от многих сверстников, друзей по училищу, в детстве грезивших морем и кораблями, в семье терского казака из станицы Прохладной ни один из четырех сыновей не собирался стать моряком. Отец Головко - ветеринарный фельдшер, мать - неграмотная крестьянка. Большая семья - семь детей. Все помыслы Арсения были обращены на сухопутье, к земле-матушке, и цель одна - посвятить себя сельскому хозяйству. После окончания рабфака он поступил в Тимирязевскую академию. И вдруг неожиданный поворот в жизни: по комсомольской путевке, как и многие другие его сверстники, в 1925 году он идет служить на флот. Но там долго не задерживается: его посылают учиться в Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

После училища Головко довольно быстро поднимается по крутым ступеням флотской службы. Штурман, минер, помощник командира миноносца, командир дивизиона торпедных катеров, а затем начальник штаба бригады катеров на далеком Тихоокеанском флоте. Именно там выступил он ярым поборником ночных плаваний. Его ум и находчивость проявлялись во всем: в большом и малом. Не раз Арсений Григорьевич выходил в море на катере своего товарища по училищу А. В. Кузьмина, и они проделывали различные эксперименты в поисках наиболее эффективного использования торпедных катеров. Однажды во время очередного учения Тихоокеанского флота, ночью, они незамеченными проскочили в бухту Золотой Рог, доказав, что можно так же незаметно проникнуть в гавань противника.

Вспоминается и другое. База торпедных катеров находилась тогда в отдаленной бухте. Там же жили моряки с семьями. Зимой свирепствовали ветры. Как задует нордовый «сибиряк», выйдешь на улицу - обжигает. А домики ветхие, насквозь продуваются. Не знали, как уберечься от морозов. Особенно беспокоились за детей. Головко и тут нашел неожиданное и простое решение: вызвал пожарных и приказал облить дома водой. Прошло несколько часов, стены покрылись толстой ледовой броней. Отепление получилось - лучше не надо. Моряки повеселели, зажили совсем по-иному, даже купали ребятишек, не опасаясь простуды…

Много воды утекло с тех пор. И уж так сложилось, что, куда бы ни ехал Головко - в отпуск или в командировку, он неизменно оказывался в Москве. Словно все его жизненные пути проходили через знакомые улицы, переулки, площади столицы. И далекая дорога в Испанию тоже начиналась от Москвы.

В числе советских добровольцев ему довелось увидеть звериный облик фашизма и принять участие в битве с ним. «Но пассаран!» («Не пройдут!») - этой мыслью жили все советские люди и душой рвались туда, где не затихала битва. Немногим удалось оказаться на переднем крае, в огне боев.

Белый городок, окруженный голубыми горами, - главная база республиканского флота Картахена - стал таким же знакомым, как Кронштадт или Севастополь. Но Головко здесь - в непривычном гражданском костюме, а называют его испанским именем дон Симон Гарсия Галвис - сразу и не выговоришь. Он представляет в Испании свой народ, свою страну. Советник командира главной базы флота Арсений Григорьевич Головко участвовал в разработке операций, в бой нередко выходил в море на головном корабле, встречал транспорты из Советского Союза с танками и самолетами.

Пребывание в Испании было для него не только боевой школой. Здесь вырабатывались интуиция, способность разобраться в сложном переплете борьбы, умение отличать людей, искренне ненавидящих фашизм, от тех, кто, восклицая «Вива руса!», был в действительности враждебен делу, за которое боролся Головко.

Испания оставила глубокий след в его жизни. То, что увидел и чему научился там Головко, не постигнешь ни в училище, ни в академии. Именно там, побывав в боевой обстановке, он ощутил себя частицей механизма сражения, воочию увидел, что флот без помощи авиации не может добиться победы на море, что зенитная артиллерия без истребителей не защитит воздушного пространства, что атаковать корабли противника с большой высоты - пустое дело (процент попадания будет ничтожен), а атака одиночными самолетами и вовсе безнадежное; гораздо эффективнее атаковать корабли в портах базирования. То же самое и конвойные операции, проводка транспортов, бои на коммуникациях - всему этому учился Головко в Испании, чтобы потом боевой опыт, полученный там, применить в Отечественную войну на Северном флоте…

* * *

Через несколько часов в Кремле должна была состояться встреча, которая определит многое в дальнейшей жизни контр-адмирала Головко. И конечно же эта мысль не оставляла его ни на минуту, вызывая вполне понятное волнение. Ему хотелось побыть одному, еще раз все обдумать. Но времени уже не было.

В Кремль он поехал вместе с тогдашним наркомом Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецовым. Их принимали члены Политбюро. Речь шла о назначении Головко командующим Северным флотом. После того как его кандидатура на этот пост была обсуждена, назначение, одобренное членами Политбюро, состоялось.

Головко ощутил прилив необыкновенной силы, а вместе с тем проникся сознанием величайшей ответственности, способной поднять человека, окрылить его. И хотя до этого приезда в Москву он успел в 1938 году прослужить на Севере очень немного - командиром дивизиона эсминцев и начальником штаба Северного флота, у него было такое ощущение, будто он всегда стремился именно на этот флот и служба на этом флоте составляла теперь единственный и главный смысл всей его жизни,

У подъезда ждала машина. Опять хлынула навстречу сутолока знойного московского дня, но теперь Головко не замечал ничего. Мысли его были далеко - в Заполярье, а состояние такое, будто все еще впереди, будто сегодня он сдал последний экзамен в училище и только начинается его большое плавание.

Вечером Арсений Григорьевич ходил по Москве, и это чувство начинающейся жизни не затухало в нем. Казалось, ярче горели огни реклам, праздничнее и наряднее выглядели прохожие на улицах, громче доносились песни из радиорупоров.

Незаметно для самого себя он очутился на Красной площади. Часы на Спасской башне пробили двенадцать. Сменился караул у Мавзолея. Головко пересек площадь, вышел к Москве-реке, снова пересек площадь, и она показалась ему беспредельно широким и спокойным в этот ночной час морем, а ярко освещенное здание за стеной Кремля - кораблем, находящимся в плавании.

На рассвете следующего дня Головко вылетел на Север. На чемодане перед ним лежала потертая карта. Самолет слегка покачивало, и потому казалось, что зигзагообразные линии рек, железных дорог на карте тоже движутся, словно живые. А рядом с этими линиями море, широкая полоса тундры и крошечные островки - все-все будто живет, движется, совсем неожиданно и по-новому рассказывая о себе.

Головко то разглядывал карту, как живописное полотно, чуть отодвинув от себя и прищурившись, то склонялся над ней с карандашом и циркулем, еще и еще раз вымерял расстояния.

Почти всю дорогу, несколько часов подряд, он не сводил глаз со старенькой, основательно истертой на сгибах, усеянной кружочками карты со знакомыми названиями: Полярный, Ваенга, Кильдин. Теперь они не просто географические понятия, а то, с чем накрепко связана его жизнь на годы вперед…

7 августа 1940 года Арсений Григорьевич доложил в Москву о вступлении в должность командующего. И тут же погрузился в дела, а их было великое множество…

«Он прекрасно понимал, что один в поле не воин, - вспоминает то время вице-адмирал в отставке Н. А. Торик. - Первая встреча со штабом, руководством флота, с теми, с кем придется бок о бок трудиться много лет. «Вы, товарищи, - сказал Головко, - отныне моя опора. Позвольте надеяться, что каждый из нас на доверенном участке будет работать в полную силу, - и шутя добавил: - Благо полярный день никого здесь не ограничивает».

Сразу был взят нужный тон. А потом изучение кораблей, ознакомление с морским театром, с личным составом, чтобы почувствовать весь флотский организм. Именно в тот период был заложен прочнейший фундамент взаимопонимания, душевной теплоты между экипажами кораблей и частей и флагманским командным пунктом флота, где день и ночь протекала напряженная работа. Отработка различных планов, принятие смелых, порой рискованных решений. Войны еще нет. Но она тут, рядом. Боеготовность! Ей подчинены все помыслы командующего, вся работа штаба флота, соединений. Принято решение: все корабли, нуждающиеся в ремонте, поставить в заводы, даже за счет сокращения объема боевой подготовки, а оставшимся осваивать театр в любую погоду, лодкам погружаться на предельную глубину, самолетам-разведчикам летать на предельный радиус. Ничего условного. Береговым артиллеристам - борьба за секунды, за первый залп. Строителям - все внимание на сооружение командных пунктов, бытовое устройство моряков. Тылу - учесть протяженность театра, погодные условия, своевременно обеспечить все отдаленные точки. Не забыты вопросы взаимодействия с приморским флангом армии. В этом ратном труде нового командующего Военный совет, командиры соединений ощутили новизну, творческие размышления, взгляд вперед, в завтрашний день».

Среди множества больших и малых дел для А. Г. Головко было важнее всего не упускать из поля зрения главное - боевую и политическую подготовку личного состава, воспитывать в духе высокой воинской дисциплины тех самых моряков, которым меньше чем через год жизнь сулила испытание в огне Отечественной войны.

На четвертый месяц после вступления Головко в командование флотом случилась большая беда: во время учений подводная лодка Д-1 погрузилась и… не всплыла. Командующий флотом вышел на миноносце к месту происшествия. Целую неделю находился там, руководя поисковой операцией. Увы, безрезультатно. Причина гибели лодки так и осталась загадкой. Были разные предположения. Головко же считал, что командир лодки не справился с управлением, лодка стремительно ушла на огромную глубину и там была раздавлена.

Много шума наделала эта трагическая история на флоте и особенно в Москве. Последовал строгий выговор Головко и снятие с должности командира бригады подводных лодок. А еще специальным приказом предписывалось: «Подводным лодкам на глубинах моря больше «рабочей глубины» лодки не погружаться».

Вот это больше всего взволновало комфлотом, ибо в Баренцевом море повсюду глубины превышают «рабочую глубину» лодки. Стало быть, выполнение приказа было равносильно тому, чтобы вовсе отказаться от боевой подготовки.

Есть люди, у которых под внешней невозмутимостью таится огненный темперамент и жажда деятельности. Таким был вновь назначенный командир бригады подводных лодок Николай Игнатьевич Виноградов. Многое связывало их с Головко: три года учебы в Военно-морской академии, служба до войны и самое главное - единство взглядов на развитие флота, вера в будущее подводных лодок, особенно здесь, на Севере, где большие глубины, широкий простор. Случись война - нужно уметь действовать на морских коммуникациях противника. Именно в этом направлении работала мысль командующего и Виноградова - человека, способного принять смелое решение, а если нужно, то и пойти на риск… Они понимали, что причина всех промахов и упущений на бригаде подводных лодок - плохая организация, слабая дисциплина, неумение ценить фактор времени.

Волновало Головко и другое: как все же проводить боевую подготовку, учить моряков тому, что нужно на войне, если есть строжайшее указание погружаться, не превышая «рабочую глубину». Идет телеграмма в Москву - одна, другая - с просьбой отменить решение. Оттуда подтверждают: действовать согласно указаниям. А это значит ждать, пока пройдет зима и вскроется Белое море, и опять же учиться плавать на относительно малых глубинах. Испанский опыт подсказывал командующему флотом другое: действовать, и действовать немедленно! В Европе уже полыхает вторая мировая война. Германский фашизм проглатывает страну за страной.

Посоветовавшись с Виноградовым, Головко принимает решение начать боевую подготовку в ведах Баренцева моря, решать многочисленные задачи, в том числе прорыв кораблей в закрытые бухты. И как ни беден флот надводными кораблями, Головко выделяет подводникам эскадренный миноносец и сторожевик; они имитируют корабли противника, и по ним производятся учебные торпедные атаки.

Так был решен вопрос с подводниками. Но ведь, помимо них, у командующего большое хозяйство. Поток дел, которые нельзя отложить. Головко занимается боевой подготовкой флота по системе готовностей: номер три - значит, на корабле течет обычная жизнь по уставу» и инструкциям, номер два - предельно сокращается увольнение на берег. И наконец, номер один - самая высокая готовность - выйти в море, нанести противнику удар. Решает фактор времени, «время потерять - все потерять». Требовалось отработать систему с предельнойточностью, чтобы в считанные минуты и даже секунды сигнал боевой готовности дошел до исполнителей. И означало сие не только принять сигнал и отрепетовать: дескать, вас поняли. За этим стояло нечто большее, принципиально новое в организации службы всего флота. Совсем не просто было ее создать, отладить, чтобы каждый человек от командира корабля до кока по сигналу занял свое место. Сколько потребовалось тренировок, учений, походов, чтобы весь сложный корабельный механизм работал как часы! Какое напряжение требовалось от командующего и исполнителей его замысла!

Головко не раз сам выходил в море, проверяя боевую подготовку в часы, когда корабль бросало с борта на борт, а рулевые не выпускали штурвал, боцманы учились удерживать лодку на заданной глубине, штурманы: безошибочно определяли место корабля в тумане и во время снежных зарядов, налетавших вдруг, неожиданно. Промокшие до костей сигнальщики зорко наблюдали за морем и воздухом. И во время таких походов решались боевые задачи: маневрирование, стрельбы на волне, поиск кораблей пока еще условного противника, разыгрывался морской «бой».

Комфлотом настоятельно повторял: «Ни на один день не прекращать боевую учебу в условиях, близких к тем, которые могут сложиться во время войны», - и вырабатывал тактику, соответствующую условиям северного театра. Он напоминал важнейшее положение адмирала Макарова: «Мало знать, нужно еще уметь. Уметь - это главное». Вместе с этим он предостерегал от рабского применения догм, которые всегда опасны, и всячески поощрял личную инициативу. В походах он требовал от командиров кораблей умения быстро оценивать обстановку, принимать правильное решение, а затем действовать смело, напористо. Что касается матросов, то и для них у Головко были свои критерии: здоровье, выносливость, привычка к морю. Выход в море в мирное время он рассматривал как школу для войны.

Так плавали зимой, когда обмерзало все - от антенны до одежды людей, а корабль тяжелел и плохо слушался руля. Зато люди обретали опыт, закалку. Позже за всю эту нелегкую школу они скажут «спасибо».

Командующий не жалел сил, его рабочий день начинался рано, кончался далеко за полночь. Отпустив начальника штаба флота С. Г. Кучерова, своих помощников, он брался за бумаги, поступившие в тот день, звонил в Москву и делал множество мелких, но важных, неотложных дел, которые нельзя упускать из виду. Короткие часы отдыха - и снова в штаб. И рад бы побыть дома, дочитать книгу, сходить в театр (его страсть душевная), а в воскресенье отправиться на рыбалку, благо кругом озера, и посидеть с удочкой на бережку - одно удовольствие. Но личная жизнь, все радости и удовольствия - все-все отпало. После Испании и Дальнего Востока его не оставляла мысль, что мало, слишком мало осталось мирных дней, надо торопиться.

К тому же Арсений Григорьевич получал все новые и новые данные о непрерывно прибывающих на север Финляндии и Норвегии войсках фашистской Германии.

Заботы не оставляли Головко ни на минуту. Кораблей мало, и те износились. Значит, надо спешить с ремонтом. При всех сложностях и невзгодах Головко радовало одно: между ним и его ближайшими сподвижниками было полное взаимопонимание.

Первые громы

Над рыжеватыми сопками повисло какое-то неестественно расплывшееся солнце, похожее на яичный желток. Оно светило чуть ли не круглые сутки и радовало все живое. Над гаванью не умолкал крик чаек. Птицы вили гнезда в расщелинах скал, где на гранитных уступах невесть как пробивается тонкая, худосочная травка.

Небольшой городок Полярный, раскинувшийся на скалистом берегу Екатерининской гавани Кольского залива, оживал после длинной непроглядной полярной ночи, тоскливой, удручающей.

Солнце освещало гористые улочки, спускающиеся к гавани, застроенные аккуратными двухэтажными домиками. Их возвели по планам талантливого советского флотоводца, первого командующего Северным флотом флагмана первого ранга Константина Ивановича Душенова. Головко, когда его спрашивали о Полярном, говорил: «Это сделано до нас - нашими предшественниками…» Все в Полярном было молодо: и сам город, которому предначертано было стать главной базой такого же юного Северного флота, и эти улочки, имевшие пока лишь условные названия: Первая линия, Вторая линия, Третья линия. Причем линии настолько походили одна на другую, что мудрено было их не спутать.

Обитатели Полярного, главным образом военные моряки со своими семьями, днем были поглощены служебными делами, а по вечерам собирались в Доме флота, смотрели кино, гуляли по берегу залива или болели на единственном в своем роде спортивном стадионе, вырубленном в гранитном грунте.

17 июня 1941 года в Заполярье увидели грозный лик войны, услышали ее первые громы: над Полярным на небольшой высоте появился самолет, клейменный свастикой. Не вызывало сомнений, что целью его визита было запечатлеть на пленке корабли, стоящие в гавани. Фашистский лазутчик исчез безнаказанным, ибо все знали: существует строгое приказание не поддаваться на провокации. Но вслед за ним над бухтой Озерко появилось звено немецких самолетов. И Головко самолично, на свой страх и риск, отдал приказ зенитчикам открыть огонь.

…Поздно ночью в штаб флота вызвали командиров соединений. Они встречались в приемной командующего, молча здоровались, вид у всех был тревожный. Головко, закончив разговор по телефону с наркомом Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецовым, пригласил командиров в кабинет и сообщил, что в районе базирования Северного флота отмечено несколько случаев появления немецких разведчиков. В Петсамо и Киркенесе сосредоточены большие силы фашистской Германии. На финские аэродромы за последние сутки перебазировалось соединение гитлеровских бомбардировщиков. На всем театре создавалась крайне напряженная оперативная обстановка.

Головко отдал необходимые распоряжения и предоставил слово члену Военного совета дивизионному комиссару Александру Андреевичу Николаеву.

- Мне немного остается добавить, - сказал он. - Обстановка действительно сложная и к тому же неясная. Надо так поставить дело, чтобы в самый короткий срок у нас была полная готовность к выполнению любых приказаний. Но… - Николаев сделал паузу, словно вспомнив что-то очень важное. - Но при всей сложности обстановки нельзя допускать никакой растерянности. Паника - это смерть.

Кончилось совещание, все разошлись. В кабинете остались те, на ком лежала ответственность за флот. Они были молоды. Самому старшему - начштаба Кучерову исполнилось тридцать пять, Головко тридцать четыре, а уж начальник политуправления флота Торик совсем недавно вышел из комсомольского возраста, сохранив юношеский пыл. Член Военного совета и командующий хотя и служили вместе меньше года, но хорошо сработались и во многом дополняли друг друга.

Александр Андреевич Николаев подолгу пропадал на кораблях, на подводных лодках. С завидной для его тучного тела легкостью он спускался в центральный пост, шел по отсекам и отмечал малейшие непорядки. Иной раз кончит дела, сядет с краснофлотцами и рассказывает им о морском театре, полученном от царизма в наследство, о том, как за время Советской власти заново была построена Мурманская (Кировская) железная дорога, проложен Беломорско-Балтийский канал, стал настоящим портом Мурманск, создана временная главная база флота в Полярном и как пришли на Север первые боевые корабли. Иногда вспомнит и свою службу на лодке старшиной мотористов.

Под стать члену Военного совета был и начальник политуправления Северного флота генерал-майор Николай Антонович Торик. Он умел поднять дух людей, увлечь их на нужное дело… Его пути-дороги типичны для молодежи двадцатых годов, полной революционного энтузиазма. Деревенский паренек избирается секретарем районного комитета комсомола в небольшом белорусском городе Слуцке; вскоре вместе со своими сверстниками идет служить в Красную Армию, становится профессиональным политработником. Окончив сперва Политкурсы имени Энгельса, а затем Военно-политическую академию, он отдает свой опыт, знания то службе на торпедных катерах, то газете «Красный черноморец», которую он редактировал. А в сороковых годах Николай Антонович в Главном политуправлении Военно-Морского Флота СССР - помощник начальника по комсомолу. Во время советско-финляндского конфликта - комиссар передового десантного отряда, штурмовавшего линию Маннер-гейма. С таким вот опытом пришел он на пост начальника политуправления Северного флота, с годами не утеряв драгоценных качеств молодости и способности устанавливать с людьми прочные контакты.

…Всю ночь они оставались в кабинете командующего. Читали донесения, принимали командиров соединений и долго говорили о том, что еще нужно сделать, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох.

Так проходила эта ночь в Полярном, последняя мирная ночь, томительно долгая, полная тревоги и мучительных раздумий. Никто не спал в Полярном. Командиры прощались со своими семьями и уходили в море на первое боевое задание.

И вот над страной занялся день 22 июня… «Стиснув зубы, ведем счет неопознанных самолетов… - отмечает в своем дневнике А. Г. Головко, - первый раскатистый гул взрывов: в районе Полярного сброшены бомбы… Отовсюду поступают донесения о фашистских самолетах, о неопознанных силуэтах надводных судов, о перископах подводных лодок… Весь день фашистские самолеты, одиночные и группами, стремятся к району Кольского залива и Мурманска. Их перехватывают и поворачивают вспять наши истребители… Вероятнее всего, фашисты будут пытаться в первую очередь отрезать Кольский полуостров от остальной страны и захватить подступы к Мурманску и Полярному с моря, то есть полуострова Рыбачий и Средний, прикрывающие вход в Кольский залив…

Нам надлежит стараться уничтожить вражескую авиацию на ее аэродромах ударами с воздуха и действовать подводными лодками у Варангер-фиорда, не позволяя противнику подвозить подкрепления… В общем, теперь можно сделать вывод: хорошо, что неожиданность, которую мы ждали, не захватила нас врасплох».

Полный вперед!

Быстроходный катер командующего стоял у пирса в полной готовности, и едва Головко, Николаев и Торик с командирами походного штаба ступили на палубу, как взревели моторы.

Порывистый ветер метался по палубе, и почти все спустились вниз, в салон. Головко остался на палубе один. Он плотнее надел фуражку, поднял воротник кожаного пальто и стоял, не замечая ни ветра, ни угрюмых сопок, мимо которых мчался катер. Вспомнил, как в этот день утром член Военного совета, пристально посмотрев на него, сказал: «О, да вы уже стали седеть, Арсений Григорьевич. Рано, рано…» Головко не доверял рассказам, будто люди седеют за одну ночь. Но выходило, что это похоже на правду.

Он перебирал в памяти события минувших дней, начиная с самых первых дней войны. Взять хотя бы историю со 155 транспортами, рыболовными траулерами, мотоботами, собравшимися, как на грех, в Кольском заливе. Они оказались там, где больше всего опасность налетов гитлеровской авиации. Что делать? Оставить торговые суда - значит обречь их на верную гибель. Выводить их без охранения - принять на себя ответственность за все, что может случиться с ними на переходе. Решали часы, минуты. Нужно было действовать. Действовать на свой страх и риск. Головко решил отправить суда по одному, по два с большими интервалами. Они пойдут, прижимаясь к берегу, безо всякого охранения. А как отвлечь внимание противника? Осенила мысль: поднять в воздух всю авиацию, бомбить вражеские аэродромы. Истребители завяжут воздушные бои. И за это время перегнать суда торгового флота в Белое море. Вроде и неплохой план. Но Головко беспокоило другое: самолетов мало, потерять их - значит оставить Северный флот совсем не защищенным с воздуха. Опять мучительные думы и размышления. И окончательное решение - приказ, подписанный уверенной рукой.

В это время в кабинет вошел контр-адмирал С. Г. Кучеров. Он положил на стол папку с телеграммами и донесениями. Арсений Григорьевич бегло просмотрел бумаги и, отложив папку в сторону, сказал:

- Это потом, успеется. Сейчас давайте займемся другим. Сегодня в ночь из Кольского залива должна уйти, по крайней мере, треть судов. Вам поручаю проверить подготовку. Берите катер и отправляйтесь туда немедленно, - и, посмотрев на часы, продолжал: - В вашем распоряжении максимум три часа. За это время надо дойти туда, собрать капитанов, поговорить с ними, проверить, в каком состоянии суда. Словом, дел уйма…

И уже на прощание, крепко пожимая руку начальнику штаба, Головко добавил:

- Надеюсь на вас, как на самого себя. Жду сообщений.

Едва они успели расстаться, как появился командующий Военно-Воздушными Силами Северного флота Александр Алексеевич Кузнецов. Прежде всего Арсений Григорьевич поинтересовался, сколько самолетов находится в строю и сколько может подняться в воздух. Командующий ВВС назвал цифру. Примерно так получалось и по подсчетам Головко. Он вел свою бухгалтерию сбитых вражеских самолетов и наших боевых потерь.

- Маловато, черт возьми, - с досадой произнес Головко. - Единственная надежда на летчиков. Они должны спасать положение.

Кузнецов достал из планшета карту, развернул ее и продолжал:

- Главный удар бомбардировщиков намечается по аэродрому в Луостари. Вспомогательные - по этим двум небольшим аэродромам.

Головко с недоумением посмотрел на него:

- Вы сами говорили мне, что у вас мало самолетов. Стоит ли распылять силы? Может быть, лучше нанести концентрированный удар сперва только по Луостари, но основательно?

Генерал раздумывал, прислушиваясь к словам комфлотом.

- Учтите, я не настаиваю. Вы командующий, и ваше право - принимать решение. Мой голос совещательный, не больше, - тактично заметил Головко.

Быстро обо всем договорились, и Кузнецов, собрав карты, вышел из кабинета.

Вскоре начальник штаба Кучеров докладывал по телефону:

- Все приказания выполнены. Через час первые десять судов выходят в море.

Так и пошли корабли по одному, по два без охранения. Морские истребители вылетали наперехват вражеских воздушных разведчиков, пунктуально, в одно и то же время совершавших облет прибрежной полосы. Бомбардировщики бомбили крупный аэродром противника в Луостари. Главные его силы в воздухе были скованы, поглощены отражением ударов с воздуха.

Трое суток длилась эта операция, и все это время Головко работал на флагманском командном пункте (ФКП) в гранитной скале, нависшей над бухтой, в своей малюсенькой каюте, где помещались письменный стол, сейф, этажерка с телефонами и за шторой солдатская железная койка.

Он не смыкал глаз и только пил крепкий чай стакан за стаканом.

За трое суток весь торговый и рыболовный флот перебазировался в Белое море и верно служил на протяжении всей войны.

Сейчас, глядя за корму на клубы тяжелой, как свинец, воды, взбудораженной винтами, выбрасывающей прозрачно-белые облака пены, Головко думал о том, что предстоит в ближайшие часы.

Холодное море хмурилось, окутывалось дымкой, ветер свистел и рвал короткий узенький вымпел. На душе было так же мрачно, как и на море. Уже который день Мурманск захлебывается в пламени и дыму.

29 июня началось наступление гитлеровцев с целью осуществить блицкриг и здесь, в Заполярье. Острие своих ударов они направляли на Мурманск, Полярный, полуострова Рыбачий и Средний. Перевес в силах был на их стороне. Еще бы! Вся Европа работает на них: везде побывали, все захватили, всех ограбили. «Герои Нарвика» с эмблемой эдельвейса на рукавах, наступая, были полны уверенности в своих силах, не сомневаясь, что и Мурманск, и Полярный падут к их ногам. Создалось критическое, больше того - смертельно опасное положение. Мало сил, не хватает оружия, и нет опыта борьбы с таким врагом. На помощь рассчитывать не приходится: и на других фронтах положение трудное.

И тогда Головко стало ясно, что Северный флот должен бросить моряков на сухопутье. Непрерывно поддерживая связь с сухопутным командованием и видя, что с каждым часом положение становится все более угрожающим, он вызвал к себе Николаева и Торика и коротко сказал:

- Есть только одно решение: создать из моряков добровольческие отряды и послать их на сухопутье. Всем политработникам немедленно отправиться на корабли и в части, объяснить положение и бросить клич, как бывало в годы гражданской войны.

Этот разговор происходил рано утром, а в полдень во всех соединениях шли митинги, слышались бурные, страстные речи и заверения в том, что моряки жизни своей не пожалеют, чтобы разгромить врага. Благородная идея защиты Родины в самые ее трагические дни подняла волну патриотических чувств.

Генерал- майор Торик, проводивший митинг в бригаде подводных лодок, сказал:

- Кто готов пойти на фронт - прошу поднять руки, И в ответ все подняли руки. Бригада целиком изъявила готовность идти в бой. Начальник политуправления, озадаченный этим обстоятельством, звонит Головко, докладывает, спрашивает, как быть, и слышит в ответ:

- Это хорошо, но кто будет воевать на море? Вы вместе с командованием бригады решите, кого можно отпустить без большого ущерба для дела, и к вечеру представьте мне список.

Так к исходу дня тысячи моряков-добровольцев со всего флота стали сухопутными бойцами…

Только что закончился Военный совет. За длинным столом, кроме хорошо знакомых людей, Головко видел командиров, прибывших с сухопутья. Многое можно было понять, глядя на их осунувшиеся лица, еще больше можно было прочесть в их утомленных глазах.

Во время заседания звонили телефоны. Командующий снимал трубку, и лицо его становилось все более мрачным. Ему докладывали операторы штаба флота, начальник разведотдела. Притом одна новость была горше другой… Все понимали, что если наша оборона будет прорвана, дорога на Мурманск открыта. Головко поднялся и объявил:

- В целях содействия четырнадцатой армии, по согласованию с командармом Фроловым, сегодня в ночь высадим десант в тыл противника. Высадку произведем вот здесь, - он провел указкой в районе Большой Западной Лицы и, посмотрев на часы, добавил: - Времени нет. Начальник штаба остается на месте. Работники оперативного отдела пойдут со мной, членом Военного совета и начальником политуправления.

И вот катер командующего с каждой минутой приближается к полоске земли, где людям предстоит первое испытание. Сможет ли морской десантный отряд незаметно высадиться и продержаться в тылу врага, пока фронт не получит подкрепление? Эта тревожная мысль ни на минуту не оставляла Головко. Он знал, что такое десант, как важно после первой высадки непрерывно наращивать силы, подвозить технику, боеприпасы. А эти бойцы не могут ждать помощи. Они могут рассчитывать только на себя…

Катер подошел к скалистому берегу, куда еще раньше пришли «морские охотники», чтобы принять десант.

Сквозь шум морского прибоя слышались приглушенные голоса.

Головко с пирса направился в одну из немногих уцелевших рыбацких лачуг, где его ждали командиры кораблей и десантного отряда.

- Эту высадку, - объявил командующий, - мы проводим экспромтом. Немцы привыкли к штампам. Они считают, что десантной операции обязательно предшествует артподготовка, и это уже сигнал к тому, что начинается наступление. А мы рассчитываем на внезапность, и уже после высадки пехоты корабли будут поддерживать наступающих своим огнем. В двадцать три ноль-ноль начинается посадка десанта. Ровно в ноль-ноль корабли отходят от берега. Все понятно?

- Понятно, товарищ командующий!

Люди расходились без суеты. Скоро изба опустела. Вслед за командирами вышли Головко, Николаев, Торик и направились к пирсу.

Цепочкой поднимались на палубу бойцы, грузились пушки, пулеметы, ящики с боеприпасами. Командующий стоял, глядя на проходивших мимо него десантников, а в голове роились тревожные мысли: «А что, если у противника сильная береговая оборона и наши не успеют зацепиться за берег?» Опыт Испании успокаивал. Там педантизм немцев доходил до смешного. Видя республиканцев, наступающих без прикрытия танков и авиации, они своим глазам не верили. Это не по уставу. Шаблон у них господствовал во всем. «А мы попробуем отступить от шаблона. Посмотрим, что получится…»

У Головко были все основания для беспокойства. Гитлеровские генералы заверили свой генеральный штаб и самого фюрера в том, что падение Мурманска - дело ближайших дней.

В штабах армии «Норвегия», горнострелкового корпуса, в фашистских дивизиях теперь вносились последние коррективы в план наступательной операции, рассчитанной на выход к Кольскому заливу и захват жизненно важных центров. Тем более нужно отвлечь часть сил и устроить так, чтобы они «завязли» и провалились со своим наступлением.

…Стрелка часов приближалась к полуночи. На пирсе стихал шум голосов, большинство десантников уже разместились на палубах боевых кораблей. Головко и Николаев поднялись на один из кораблей. Торик отправился на другой. Послышались обычные команды: «Смирно!», «Вольно!» Команды подавал неожиданно объявившийся перед ними маленький ловкий паренек с широким скуластым лицом, в телогрейке, брюках, заправленных в сапоги, и вооруженный до зубов. На плече винтовка, на поясе гранаты и финский нож. Вытянувшись перед адмиралами, он отчеканил:

- Старший сержант Кисляков!

- Я вижу, к бою готовы, - сказал Головко.

- Так точно, готовы, товарищ командующий флотом!

- Откуда вы знаете, что я командующий?

- Служу здесь пятый год, все начальство в лицо знаю.

- Ну, раз знаете, собирайте людей, поговорить надо.

Через несколько минут бойцы заполнили кубрик. Головко и Николаев с трудом туда втиснулись. Говорили с бойцами просто, по-дружески, как с сыновьями. Рассказывали о тяжелом положении под Мурманском. Вся надежда на десант, который, внезапно высадившись с кораблей, ударит гитлеровцам в спину. Бойцы слушали, затаившись.

После беседы Головко подозвал к себе сержанта Кислякова и поинтересовался, откуда он. Тот лихо доложил, что родом он из Коми АССР, плавал по Печоре кочегаром на пассажирском судне и потому был призван на военный флот.

- Комсомолец? - осведомился командующий. И услышал:

- Так точно!

- Надеюсь, не видать фашистам Мурманска? Так, моряки?

- Так точно! - хором ответили молодые голоса.

И, протянув на прощание руку командиру десантного отряда, Головко сказал:

- От вас многое будет зависеть.

- Понимаю.

- Хотя и на суше драться будете, а желаю по-морскому - счастливого плавания!

Двадцать четыре ноль-ноль. Тяжело дышат моторы. Отданы швартовы. Корабли уходят в неизвестность.

Осиротел и казался теперь совсем диким этот скалистый берег. Можно возвращаться на КП.

* * *

Они высадились на берег и заняли господствующую высоту, откуда просматривался большой участок местности. Цель достигнута: внезапное появление десанта огорошило врага. «Держаться любой ценой!» - приказал командир, а сам поспешил дальше - проверять боевые порядки. И скоро у подножия сопки замельтешили темные фигуры. Мина разорвалась на высоте, еще и еще. А фигурки уже карабкались вверх, маскируясь за камнями. «Огонь!» - скомандовал Кисляков. Гитлеровцы, преодолев половину расстояния, повернули обратно. Наступило затишье.

За первой - новая атака. Тактика у Кислякова нехитрая: подпустить ближе и тогда открывать огонь. «Если патроны кончатся, гранатами, когда скомандую!» Таким способом отбили и вторую атаку. И тут обнаружилось: патронов всего ничего и считанные гранаты. На свой страх и риск он принял решение: остаться с двумя бойцами, остальным вернуться обратно. На сопке остались трое с пулеметом, пятью дисками к нему, шестью гранатами и несколькими десятками патронов. В таком составе они отбили третью атаку. Вот кончились патроны и у его друзей. Василий и им приказал ползти вниз. Остался один. Втащил пулемет на самую вершину и, притаившись, ждал решительного момента. Обзор прекрасный. Хорошо видны фигуры гитлеровцев, подползающих к нему с трех сторон. Кисляков нажал на гашетку, выпустил все пять дисков. Не помогло. Пустил в ход гранаты. И тут подоспели бойцы. Так высота осталась непокоренной… На пирсе снова произошла встреча Кислякова с командующим. Он обнял Васю и сказал:

- Вы первым на Северном флоте представлены к званию Героя Советского Союза.

«Свое дело мы сделали… - заключает адмирал Головко. - В столь неблагоприятных условиях мы не только выстояли, не только задержали противника на месте, контратаковали его и вынудили окопаться, но и смогли нацелить соответствующие силы флота на решение той специальной задачи, которая с каждым месяцем войны приобретала все более и более первостепенное значение».

Союзники

К командующему Северным флотом прибыл с визитом английский контр-адмирал Вайан. Он вошел, высокий, худой, розовощекий, представился, уселся возле окна и закинул ногу на ногу.

- Весь мир склоняет голову перед мужеством вашего народа. И я счастлив сообщить вам о своем прибытии сюда с почетной миссией - установить с вами непосредственный контакт.

Головко кивнул.

Британский контр-адмирал, прищурив глаза, внимательно рассматривал своего русского коллегу и, должно быть заметив на его висках седину, неожиданно спросил:

- Скажите, господин адмирал, каким кораблем вы командовали в русско-японскую войну?

Головко улыбнулся:

- Меня тогда и на свете не было.

- Неужели? - с искренним удивлением отозвался англичанин. - А я думал, вы старый русский моряк царского флота.

Затем, без видимой связи с предыдущим, контр-адмирал Вайан рассказал о ночных налетах на Лондон, о трудностях и лишениях, которые приходится претерпевать англичанам, спросил, где будет располагаться английская миссия, какие намечаются развлечения для англичан, кто будет поставлять свежие овощи, откроют ли для английских матросов специальный дом терпимости.

- Вот видите, - сказал Вайан кокетливо, - чем я вынужден интересоваться в свои шестьдесят лет.

Головко мельком взглянул на гостя.

- Вы выглядите моложе. Но я хочу ответить на ваши вопросы по порядку. Мы предоставим вам хорошее помещение. Лучшее из тех, что у нас имеется. Двери наших клубов, кинотеатров для вас всегда открыты. Насчет свежих овощей у нас трудновато. Едим сушеную картошку…

- Это непитательно, - заметил британский гость.

- Да, вероятно, - согласился Головко и, подумав, добавил: - У нас в подсобном хозяйстве есть парники. Я, правда, не знаю, в каком они состоянии. Ну ничего, постараемся обеспечить вас свежими овощами. Что же касается домов терпимости, должен вас огорчить, - их в нашей стране нет и не будет.

На лице гостя появилось недоумение. Головко перевел разговор на другую тему.

- А помощь ваша сейчас придется очень кстати. Прежде всего нужно ударить по базам немцев в Петсамо и Киркенеее.

Англичанин привстал, подошел к карте и, вынув из кармана крошечный циркуль, прикинул расстояние.

- Я передам вашу просьбу первому лорду британского адмиралтейства.

- Имейте в виду, - продолжал Головко, - зенитная оборона там очень сильная. Кроме того, у немцев много истребительной авиации. За несколько минут они могут поднять в воздух больше ста самолетов.

- Вы еще не знаете, сколько может оказаться в воздухе английских самолетов, - грубо, с ехидством заметил Вайан.

- Не поймите меня превратно, - сказал Головко. - Мы хорошо знаем, что британский воздушный флот не уступает немецкому. Я считал своим долгом вас предупредить.

Противовоздушная оборона поставлена у немцев основательно.

- Благодарю. Это, конечно, важные сведения. Но наши парни пробьются…

Вскоре после этого разговора члены миссии осмотрели аэродромы, познакомились с условиями летной работы на Севере и улетели в Лондон.

Через месяц командующему доложили:

- Над Петсамо и Киркенесом идут воздушные бои.

Головко точно не знал, но догадывался, что это английские самолеты поднялись с авианосца и бомбят вражеские порты.

Береговые посты с полуострова Рыбачьего доносили о крупном воздушном сражении, развернувшемся над морем. Головко вызвал командира охраны водного района и приказал выслать в район воздушного боя катера - искать британских летчиков, которые могут быть сбиты, выбросились на парашютах и теперь плавают в море.

День прошел в бесплодных поисках. Был получен приказ возвращаться на базу. Когда шли на траверзе полуострова Рыбачьего, сигнальщик в вечерних сумерках едва различил среди волн темную точку. Катера сделали поворот. Да, сигнальщик не ошибся. В бинокль было видно, что волны подбрасывают резиновую лодчонку. В ней стоял рослый человек с непокрытой головой, размахивал руками, что-то кричал.

Головной катер приблизился, застопорил ход. Бросили конец. Рослый парень поймал его, закрепил, и шлюпку подтянули к катеру. В шлюпке был еще один человек. Он лежал с посиневшим лицом и закрытыми глазами, сжимая правой рукой запястье левой.

Оба они были в кожаных комбинезонах на меху, в высоких, до колен, ботинках. Эту форму английских летчиков уже знали на Северном флоте.

Рослый парень с трудом забрался на борт катера.

- Рашенс… Рашенс… - повторял он, обнимая матросов, улыбаясь, что-то объясняя.

Его товарища матросы подняли из шлюпки, на руках втащили в кубрик. Летчик был слаб, говорить не мог. Вены на левой руке у него оказались перерезанными. Вот почему он сжимал свою руку! Ему сделали перевязку. Рослый объяснил знаками, что его товарищ перерезал вену сам перочинным ножом, боясь попасть в лапы бошей.

Летчиков переодели в сухое, дали им по стопке спирта, укрыли теплыми одеялами. К ночи доставили в Полярный, сдали в госпиталь. А на утро Головко вместе с переводчиком пришел их проведать. Он зашел в светлую палату, поздоровался с летчиками, спросил, как они себя чувствуют.

- О'кэй! - отвечали англичане.

- Что же с вами произошло? - спросил Головко.

Обрадованные тем, что с ними говорят на родном языке, англичане, перебивая друг друга, рассказывали о своих бедствиях. Они поднялись с авианосца, чтобы бомбить Петсамо, но на пути их перехватили немецкие истребители, вклинились, разбили строй, а затем атаковали поодиночке.

Стрелок- радист -этот рослый вихрастый парень - отстреливался, как мог. Но самолет загорелся, и командир экипажа приказал покинуть машину. Они двое сумели выпрыгнуть и повисли на парашютах. Никто не знает, что стало со штурманом и еще одним членом экипажа.

Командир и его стрелок опустились в море. Резиновая спасательная лодка наполнилась воздухом, и они много часов болтались на волнах, а когда вдали появились катера, командир экипажа почему-то решил, что это немцы, схватил нож и вскрыл себе вену.

Катера приближались. «Это русские», - сообщил стрелок-радист, рассмотрев вдали на мачтах бело-голубые флаги. Тогда командир экипажа перехватил пальцами вену и сжимал ее до тех пор, пока не очутился на катере.

- Долго буду помнить этот проклятый полет, - с досадой проговорил он. - Никто не подумал познакомить нас с организацией немецкой обороны. Мы летели вслепую и были для немцев дешевой находкой…

Это сущая правда! Тридцать четыре английских самолета в тот день не вернулись на авианосец. Британское командование задумало нанести сокрушительный удар по двум крупнейшим гитлеровским базам на Севере, а удалось слишком дорогой ценой повредить лишь четыре немецких судна…

Британские летчики поправлялись. Они выразили желание выйти из госпиталя в форме советских моряков. По приказанию командующего, им выдали синие кители, черные брюки, фуражки с крабом. В этой форме они улетели домой и вскоре прислали командующему свою сердечную благодарность,

Командующий принимает решения…

Воссоздавая образ адмирала Головко, я использовал не только исторические документы и воспоминания моряков-североморцев. К счастью, сохранились дневники его военной поры, полные откровения. В них - сухой перечень событий. Хронику боевых действий флота сопровождают своеобразные комментарии, интереснейшие и поучительные рассуждения, глубокий анализ, критическое осмысление всего, что происходило на флоте. Эти записи послужили основой при создании мемуаров А. Г. Головко «Вместе с флотом». И то, что есть в книге, и то, что не вошло в нее, а осталось в семейном архиве, проливает свет на личность автора.

Тетради в твердом переплете, переданные мне сыном адмирала - штурманом капитаном третьего ранга Михаилом Арсеньевичем Головко, лежат передо мной. Я читаю записи - порой немногословные, всего в несколько строк, а чаще всего пространные и обстоятельные. И они возвращают меня в атмосферу той давней поры. За каждой строкой я точно слышу знакомый живой голос…

«Надо снова продумать, - записывает Головко, - всю боевую работу наших лодок. Надо осмотреться, возможно, многое упускаем, что немцы предприняли какие-то меры ПЛО (противолодочной обороны), которые мы не установили, - это ясно. Надо разгадать, какие именно. Боюсь, что тут мины. Глубины позволяют ставить мины вдоль всего побережья. В некоторых местах мины нужны специальные - глубоководные, но все же постановка возможна. Если ориентироваться на мины, то вдоль всего норвежского побережья нельзя плавать. Проще говоря, тогда надо отказаться от боевых действий. Это невозможно. Ведь немцы-то плавают. Стало быть, и нам нужно продумать свои действия, просмотреть, изучить пути, по которым ходят корабли противника. И ходить теми же самыми путями».

Вывод на дальнейшее: особое внимание разведке! В первую очередь воздушной. Надо знать все, что происходит на театре, предвидеть «намерения противника, учитывать его тактику и опережать его действия».

В первой части дневников автору их не раз приходится с горечью признаваться: «Увы, нам еще не хватает оперативности мышления в новых условиях и умения анализировать уже известные факты, сопоставлять их с возможными намерениями противника на театре».

Эта мысль подтверждается примерами. В районе Сюльте-фиорда наши миноносцы ночью буквально натолкнулись на германский конвой. На шедшем во главе конвоя корабле противника приняли советские корабли за свои и стали подавать опознавательные сигналы. В свою очередь с лидера «Баку» тоже сперва отвечали сигналами, а затем сблизились, послали торпедный залп и открыли огонь по транспорту. Судя по вспышкам огня на борту транспорта и миноносца, можно было предположить, что оба корабля получили крупные повреждения. Но тут открыли огонь вражеские береговые батареи, и нашим кораблям пришлось отойти мористее.

Головко, выслушав доклад, сделал вывод, что элемент внезапности, такой важный на войне, в данном случае был достигнут, но возможности не использованы до конца, требовалось поставить дымовые завесы и повторить атаку. Тогда наверняка удалось бы потопить оба корабля.

«Нужны серьезные мероприятия, чтобы сделать положение коммуникаций более устойчивым», - заключает Головко. Надо полагать, что эта мысль больше всего занимала его. Когда положение на сухопутном фронте стабилизировалось, гитлеровцы выдохлись в своем наступательном порыве и перешли к обороне, решив, что теперь борьба в основном должна развернуться на море. Не случайно на север Норвегии было переброшено боевое ядро немецкого флота - новейший линейный корабль «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер», «Лютцов» и «Адмирал Хиппер», легкий крейсер «Кельн» да плюс к тому большая группа подводных лодок, эскадренных миноносцев, сторожевиков и кораблей сопровождения. И все ради того, чтобы нарушать коммуникации, нападать на союзные конвои, направлявшиеся в Советский Союз, топить транспорты и военные корабли.

Мысль командующего флотом начинает работать в одном направлении: что можно противопоставить врагу?

Главное решение: наступать безостановочно. «Использовать все наличные силы и средства, чтобы действиями, опережающими намерения немецко-фашистского командования, сорвать доставку резервов и снабжения для лапландской группировки. Пусть гитлеровцы забудут и мечтать о наступлении».

И тут разрабатывается план в первую очередь использовать подводные силы. Головко решает в ближайшие районы - Варангер-фиорда и Тана-фиорда - посылать малые лодки, прозванные «малютками»; к границам Баренцева и Норвежского морей - лодки среднего типа, так называемые «щуки»; большие океанские лодки - подводные крейсеры «катюши» - пойдут на дальние позиции. Не ждать, пока корабли противника будут разбойничать на наших коммуникациях, а перехватывать их, искать в бухтах и фиордах, даже попробовать прорываться в закрытые гавани и топить их прямо у причала.

И вот решения Головко приводятся в действие.

После предварительной разведки начинается необычный рейд: «Малютка-172» под командованием И. И. Фи-сановича при участии И. А. Колышкина в качестве обеспечивающего незаметно подкрадывается к Петсамскому заливу, прорывается в гавань Лиинахамари, атакует транспорт, стоящий под разгрузкой. Неудачно. Но по выходе из залива, встретив другое судно, топит его.

Дерзкий замысел и хитрость Головко оправдались. Секрет открыт, пружина однажды сработала, и больше не повторится, решают гитлеровцы, верные своим догмам. «Очень даже возможно», - мысленно отвечает им Головко и спустя короткое время в ту же самую гавань посылает «Малютку-171» под командованием В. Г.Старикова. Она топит транспорт. На обратном пути лодка попадает в противолодочную сеть и оказывается в смертельно опасном положении. Спасают спокойствие и находчивость. Вскоре оба командира - Фисанович и Стариков - удостоены звания Героя Советского Союза.

В копилку боевого опыта внес свою лепту и Магомед Гаджиев, горец из Дагестана, «человек без страха и усталости», как называл его Головко. Придя из первого похода, он доложил командующему:

- По моему убеждению, топить вражеские суда можно не только торпедами, но и с помощью артиллерии, которую надо пускать в ход.

Головко ухватился за эту мысль:

- Да, крейсерские лодки имеют сильное вооружение и вполне могут, когда возникнет в этом необходимость, всплыть и открыть огонь. Для других лодок такая тактика не подходит. А для «катюш» в самый раз…

И вскоре капитан третьего ранга В. П. Уткин попал в ситуацию, при которой не представилось возможным использовать торпеды. Тогда он всплыл и артиллерийским огнем уничтожил вражеский транспорт.

А уж Гаджиев мастерски пользовался этим приемом. И особенно запомнилось всем, как после потопления крупного транспорта корабли охранения засекли лодку и пытались потопить ее глубинными бомбами. Положение создалось опасное. Гаджиев всплыл, комендоры открыли прицельный огонь, и расстреляли сторожевые корабли на глазах у подводников. Лишь один катерок ушел…

Не из этих ли необыкновенно смелых действий родилось меткое определение Гаджиева, столь понравившееся Головко, что он привел его в своей книге: «Командир-подводник должен быть самым невозмутимым из самых хладнокровных моряков, должен иметь пылкое воображение романиста и ясный здравый смысл, присущий действиям делового человека, должен обладать выдержкой и терпением завзятого рыболова, искусного следопыта, предприимчивого охотника…»?

Не все подводники при входе в родную гавань победными выстрелами давали знать о потоплении вражеских кораблей. Нередко они приходили так, что никто не знал об их возвращении. Это означало: вернулись с пустыми руками. На разборе выяснялось: стреляли одной торпедой и… промахнулись. Для Головко стало ясно: стрельба одной торпедой малоэффективна. И он приказывает стрелять залпом - двумя, тремя, даже четырьмя торпедами, выпуская их с небольшими интервалами…

Командир Щ-403 капитан-лейтенант С. И. Коваленко применил этот метод. Лодка незаметно вошла в залив Порсангер-фиорд и затаилась, поджидая вражеские корабли. Наконец появился транспорт-громада с весьма солидным охранением. Атака была выполнена по-новому: торпедный залп - и два корабля пошли на дно.

Головко радовался правильности своих суждений. Примеру Коваленко последовали и другие командиры лодок. На разборе похода командующий предложил наладить учебу на берегу.

- Нельзя ли придумать прибор для тренировочных занятий командиров лодок, чтобы учились стрелять залпом сразу по нескольким целям? - обратился он к командиру бригады подводных лодок Виноградову.

Николай Игнатьевич взялся за конструирование прибора, хотя подобным делом заниматься не приходилось. Но он представлял, что это будет за прибор, и сделал необходимые чертежи. Прибор изготовили и установили в кабинете торпедных атак, и командиры между походами осваивали новейшие методы борьбы на море. Сначала в кабинете, потом в бою.

И вот результат: за первый год войны на Северном флоте потоплено 135 вражеских кораблей общим водоизмещением 583 400 тонн. Довольно красноречивый итог.

Не нужно спрашивать, какой ценой это далось. Тут и тяжелый, опасный труд моряков, и бессонные ночи командующего, его штаба, офицеров оперативного отдела во главе с капитаном первого ранга Александром Михайловичем Румянцевым и его заместителем Георгием Семеновичем Ивановым. Тут и смелые решения, которые приходилось принимать быстро, в зависимости от обстановки.

Анализ боевых действий на море приводит Головко к таким выводам: «В то время как наши надводные корабли, те же эскадренные миноносцы и те же «морские охотники», имели несомненный конкретный успех в боевых действиях с первых же дней войны, с подводными лодками получилось иначе. К ним успех пришел далеко не сразу, несмотря на решительность и отвагу командиров и экипажей. Этих качеств было еще недостаточно, чтобы отдельные удачи сменились постоянным успехом. Решали опыт, доскональная изученность театра и приемов противника, знание препятствий, и природных, и специально подготовленных гитлеровцами на том или ином участке, искусство поиска, мастерство при выборе момента и направления торпедной атаки плюс спокойная воинская дерзость, ошеломляющая врага».

Навстречу «Тирпицу»

В один из июньских дней 1942 года Головко предупредил адъютанта, что никого принимать не будет. Пусть по всем делам обращаются в отделы, а он вместе со штабными командирами крайне занят. Это можно было понять по его озабоченному лицу и тому внутреннему напряжению, которое всегда передается окружающим.

Перед глазами лежала карта. Глядя на нее, он пытался разгадать чужой замысел. Конвой, состоящий более чем из тридцати транспортов, самый большой из тех, что посылали к нам союзники во время войны, вышел из исландского порта Хваль-фиорд в Мурманск и Архангельск. Транспорты пойдут в надежном охранении эскадренных миноносцев, фрегатов, корветов. А кроме того, учитывая большую ценность грузов, их сопровождают две группы крупных кораблей оперативного прикрытия: линкор «Дюк оф Йорк», «Вашингтон», крейсеры «Лондон», «Норфолк», «Вичита», «Тускалуза», «Кумберленд», «Нигерия», девять миноносцев…

К мощной артиллерии кораблей, крупнокалиберным пулеметам и чутким радиолокаторам, способным обнаружить вражеские самолеты и подводные лодки, следует добавить десятки истребителей; они готовы будут на первому сигналу подняться с палубы одного из самых совершенных английских авианосцев - «Викториес».

Казалось, не было оснований волноваться. Тем более что глава британской военно-морской миссии на Севере контр-адмирал Беван заверял:

- Операция полностью обеспечена, господин адмирал. Мы воюем не первый год и кое-чему научились. Для нас проводка транспортов - самое обычное дело.

- Не спорю, - ответил Головко. - Но меня удивляет, почему британское адмиралтейство выбрало столь неудачный маршрут. Почему на карте проложен курс на острова Ян-Майен, Медвежий и дальше, в горло Белого моря? Ведь несколько прошлых конвоев шли тем же самым курсом. Противник изучил эту трассу и крепко ее оседлал. У него там подводные лодки и даже плавучие базы торпедоносной авиации. Учитывая большой опыт войны, британское адмиралтейство обязано было выбрать другой путь, ввести в заблуждение противника, заставить искать конвой, затрачивать на это время и боевые средства.

- Какое значение имеет маршрут, если наши транспорты пойдут в круговом охранении? - возражал Беван. - У нас сильная противовоздушная оборона. Кроме зениток, вы увидите нечто новое, необычное - аэростаты заграждения и «змеи». Смею вас уверить, вражеские летчики не захотят идти на верную смерть.

- Вы все же передайте мои соображения в адмиралтейство, - попросил командующий Северным флотом.

- Я это сделаю непременно, - обещал Беван.

Головко предвидел, что этот разговор вряд ли что изменит, - путь конвоя останется прежним. И все-таки считал нужным высказать свое мнение. Его удивляло одно: знают же союзники, что у норвежских берегов, в районе Тронхейма и Нарвика, укрываются линкор «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер» и «Лютцов». Видимо, неспроста гитлеровцы перебросили сюда самую сильную и боеспособную эскадру. Англичане слишком опытные моряки, чтобы не понимать возможных последствий…

Склонясь над картой, Арсений Григорьевич настойчиво распутывал узел хитроумных расчетов, завязанный за тысячи миль отсюда. Стоило поломать голову над этим узелком! Дело ведь не только в престиже британского адмиралтейства. Решалась судьба многих тысяч тонн военных грузов, направляемых в СССР. Это - главное. И потому нужно было немедля действовать.

На карте обозначен путь каравана. Медвежий - остров с высокими крутыми берегами, обрывающимися в море, - служит как бы границей. От него на восток начинается уже операционная зона Северного флота.

Подготовка к встрече конвоя под номером PQ-17 развернулась давно. Корабли Беломорской флотилии усиленно тралили в горле Белого моря, в фарватере Двинского залива и Северной Двины. На аэродромах в боевой готовности стояли десятки самолетов, главным образом истребителей. Как только выйдет конвой, придется непрерывно вести разведку с воздуха и передавать данные в британскую миссию. Но этого мало. Нужно, вопреки всем возможным просчетам британского адмиралтейства, вывести корабли из-под удара. Конечно, хорошо бы блокировать район Тронхейма, где укрывается немецкая эскадра. Только слишком уж много для этого нужно подводных лодок. А не проще ли самим нанести короткий и решительный удар по главным силам противника?

«Тирпиц» - гордость немецкого флота. Вот его бы подстеречь на пути… Подводные лодки должны выйти туда немедленно, вести активный поиск и разведку, держать с нами связь.

Командующий оторвался от карты, встал и прошелся по кабинету. Эх, если бы знать, что думают там, в своем морском штабе, немецкие адмиралы… Собираются ли они атаковать конвой и в какое время? Ведь условия создались для них самые что ни на есть благоприятные. Или все-таки они побоятся рисковать крупными кораблями? «Мы, со своей стороны, - рассуждал Головко, - должны быть готовы. Главное - удар, меткий, безошибочный удар по крупным кораблям, представляющим наибольшую опасность для конвоя».

Но кого туда послать?

Есть такой командир! Знающий, надежный человек, старожил на Северном флоте. Только вот беда: командует он «малютками», а тут нужны корабли дальнего действия.

И снова раздумья. Есть еще подводник из беспризорников, лихой парень, горячий, нетерпеливый. Все скорей, скорей… Нет, такой, пожалуй, не годится. Тут нужны выдержка и трезвый расчет. Пожалуй, Лунин справится лучше других: он уже немало полазил по норвежским шхерам и не раз топил там вражеские корабли. До войны служил штурманом торгового флота, а торговые моряки - люди привычные к долгим плаваниям и воюют хорошо.

И вот Николай Лунин, командир крейсерской подводной лодки К-21, в кабинете командующего.

Встреча самая дружелюбная.

- Вы не забыли свой прорыв в бухту? - улыбаясь, спрашивает командующий. - Кажется, это было наше первое знакомство?

- Так точно! - отвечает Лунин, сразу ощутив неловкость.

И как не смутиться, вспоминая не очень давнюю, изрядно нашумевшую историю, которая кончилась тем, что буквально в один день и час Лунин получил от командующего устно строгий нагоняй и благодарность в приказе по флоту.

Было это до войны. Проводились большие учения флота. Молодому командиру-подводнику Лунину поставили, прямо скажем, нелегкую задачу: точно в определенный час прорваться незаметно через узкость и извилистость в маленькую бухточку и атаковать там условного противника. Никаких кораблей, кроме плавбазы подводников «Умба», там не было. Но зато охранение выставили такое, точно началась настоящая война. На дальних и ближних подступах несли дозорную службу катера-«охотники». У входа в бухту денно и нощно наблюдатели не отрывали глаз от биноклей.

И все же Лунин прошел. Прошел так, что его никто не заметил. Но, оказавшись в бухте, он задержался там, не успел выйти обратно и всплыть в том месте, где было приказано. Всю ночь лодка пролежала на грунте.

А на берегу в это время поднялась тревога. Особенно волновался Головко. По всему флоту было оповещение: пропала подводная лодка, - возможно, потерпела бедствие…

И вдруг к утру лодка обнаружилась.

Лунина немедленно вызвали к командующему. Он докладывал, а из головы не выходила мысль: «Ну, не бывать мне больше командиром корабля». Командующий разгневался. Еще никто не видел его в таком запале. Но, слушая Лунина, он в душе восхищался искусством молодого подводника: лицо его постепенно смягчалось, жесткость уступала место горячей заинтересованности. К концу разговора у него было уже совсем другое настроение. И все же комфлотом строго сказал:

- За невыполнение графика учений объявляю вам выговор, - и тут же, улыбнувшись, добавил: - А за прорыв в гавань - благодарность в приказе по флоту.

Сейчас Головко знакомил Лунина со своим планом, со своими мыслями и предположениями:

- Только не думайте, что с «Тирпицем» можно расправиться так просто, - предупредил Головко. - Помните, англичане в Атлантике всадили в «Бисмарк» девять торпед, и то он держался на плаву. Пришлось добивать из орудий главного калибра. Но если удастся заставить «Тнрпиц» отказаться от нападения на конвой, вы уже сделаете огромное дело.

Развернув карту, Головко показал на маленький кружочек, обведенный синим карандашом.

- Вот здесь, мне кажется, самая наилучшая позиция, Ваш поход займет не меньше двух недель.

Лунин оживился:

- Хоть два месяца, лишь бы дело сделать, товарищ командующий.

Когда деловой разговор был закончен, Головко подошел к Лунину:

- Вы, я думаю, сумеете насолить «Тирпицу». А придете с победой - зажарим таких поросят, какие никому не снились…

* * *

Конвой еще не вступил в операционную зону Северного флота, а в Полярный потоком шли тревожные радиограммы. По совершенно непонятной тогда причине корабли прикрытия повернули обратно в Англию, а беззащитные транспорты подвергаются непрерывным ударам немецких торпедоносцев. Многие транспорты уже на дне. Уцелевшим британское командование приказало рассеяться. И они идут поодиночке куда глаза глядят, спасаясь от опасности. Почему британская эскадра повернула обратно? На этот вопрос трудно ответить, и не было времени на догадки. Требовались срочные меры для спасения уцелевших судов. И эти меры выработало командование Северным флотом: все корабли, авиация, подводные лодки, находившиеся в море, были брошены на помощь транспортам.

Но впереди маячила еще большая угроза: наперехват конвою спешила эскадра врага - «Тирпиц», «Адмирал Шеер» в сопровождении миноносцев. Вот тут-то Лунин и получил радиограмму Головко: идти навстречу эскадре, решительно ее атаковать!

…Он стоял на мостике в своем темно-зеленом костюме на меху и старенькой черной кожаной ушанке, которую моряки называли «шапкой-счастливкой».

Несмотря на опасность, лодка большую часть времени находилась в надводном положении. И хотя в небе часто появлялись самолеты противника, другого выхода не было. Под водой быстро расходуется электроэнергия, иссякают запасы воздуха, и может случиться, что в нужный момент ни того ни другого не окажется.

Атаковать линкор «Тирпиц»! Эта мысль завладела на лодке всеми. Чуткий слух командира улавливает донесения акустика, корабль совершает маневр за маневром, прорываясь внутрь эскадры. В окулярах перископа замечен вражеский эскадренный миноносец, за ним второй, а там дальше, за миноносцами, верхушки мачт больших кораблей. Они идут строем при внушительном эскорте, Лунин, хорошо изучивший их по фотографиям и рисункам, узнает головной корабль - крейсер «Адмирал Шеер», а вслед за ним еще более внушительную крепость - линкор «Тирпиц». Вот он идет, широко рассекая воду, а рядом с ним вьются большие и малые корабли охранения. Целая армада надвигается на подводную лодку.

Все готово для атаки. Только бы не обнаружили! Только бы не засекли! Подводный корабль занял удобную позицию, сейчас он атакует, но… Эскадра неожиданно делает поворот влево, и опять следуют команды, опять нужно маневрировать, прежде чем выйти в атаку. Неотвязно сверлит сознание мысль, что там, наверху, чутко и настороженно прослушивают лодку. Там ее ищут самолеты, за ней охотятся быстроходные катера. Небольшая ошибка или даже чистая случайность - и подводников забросают глубинными бомбами. Тогда на карту будет поставлена судьба конвоя, судьба многих транспортов с грузами для наших войск.

Но вот маневр, кажется, удался. Снова в поле зрения мачты линкора и взвившиеся над ними сигнальные флаги. Только бы снова не повернул, тогда все расчеты полетят к черту. Лодка не успеет выйти в нужную точку и выпустить торпеды.

Так оно и есть! Как и в первом случае, корабли поворачивают. Но это не сорок первый год. За спиной бесценный опыт, умение быстро маневрировать и, выйдя на боевой курс, безошибочно атаковать противника. Вот и сейчас Лунин занимает новую позицию, оставаясь внутри конвоя. Идет неторопливая игра со смертью. Игра, в которой охотник и дичь в любую минуту могут поменяться местами.

Лодка снова заняла исходное положение для атаки. Акустик непрерывно докладывает пеленг на линкор. Из центрального поста к торпедным аппаратам несется команда:

- Аппараты, пли!

Корпус лодки дрожит от выстрела торпед. Теперь только бы уйти…

Так был атакован линкор «Тирпиц». Он лег на обратный курс, и вся эскадра ушла вместе с ним, отказавшись от нападения на караван.

Спустя несколько дней Головко снова принимал главу британской военно-морской миссии.

- Я уполномочен от имени британского адмиралтейства передать вам поздравление, - улыбаясь, заявил Беван. - О, это такая победа! «Тирпиц» у них главная сила на море. Не дай бог, если бы он прорвался к конвою. И я думаю, что сейчас сам Гитлер кусает себе пальцы от досады.

- Благодарю за поздравление, - сдержанно отвечал Головко. - Я очень рад, что удалось избежать этого нападения. Но не могу понять, зачем понадобилось соблаз-рять гитлеровцев возможностью безнаказанных ударов по транспортам?

Англичанин насторожился:

- Был бы благодарен, если бы вы пояснили свою мысль.

- Пожалуйста!

Головко зачитал ему радиограмму:

- «Командиру эскорта, командующему отечественным флотом от адмиралтейства. Ввиду угрозы со стороны надводных кораблей противника необходимо рассредоточиться и следовать в русские порты».

Беван смущенно пожал плечами:

- Поверьте, нам очень жаль, что такая печальная судьба постигла назначенные для вас грузы. К сожалению, я об этом не знал. А вы не располагаете сведениями относительно уцелевших судов? - в свою очередь спросил англичанин.

- Располагаю. Атака Лунина вынудила эскадру противника повернуть обратно, а мы, пользуясь этим, смогли бросить значительную часть нашего флота на поиск и конвоирование всех уцелевших транспортов. Постепенно они собираются в наших портах - в Мурманске, Архангельске, на Новой Земле.

Беван встал, поблагодарил за информацию и собрался уходить:

- На войне все случается, господин адмирал. Это боевой опыт, за который приходится приносить в жертву и корабли, и человеческие жизни.

- Все это так. Однако на сей раз слишком дорогой ценой пришлось расплачиваться, - произнес Головко.

В этот день в дневнике появилась такая запись: «Судьба PQ-17 - логическое следствие традиционной британской политики. И все-таки поведение английского командования в истории с конвоем настолько не укладывается в рамки союзнических отношений, что просто диву даешься…»

Английская разведка сообщала тогда: «Тирпиц» встал на ремонт вследствие атаки советских подводников. И в книге Алистера Маклина «Корабль его величества «Улисс» (Лондон, 1956) ясно и недвусмысленно говорится: «Тирпиц» совершил очень кратковременную вылазку в море лишь во второй половине дня 5 июля и к вечеру уже возвратился в базу, так как был поврежден торпедой с советской подводной лодки». Ни у кого это не вызывало сомнений, в том числе и у английских историков. Теперь же, стараясь принизить роль Советских Вэоруженных Сил в разгроме гитлеровской Германии, английская пропаганда многое отрицает, в том числе и атаку линкора «Тирпиц» советскими подводниками.

Да, времена меняются. Однако что было, то было. Недаром говорится: факты - вещь упрямая…

Огонь главного калибра

Прошло несколько месяцев со времени проводки конвоя PQ-17. Советская страна все еще один на один сражалась с фашизмом. Командующий флотом, встречаясь с представителями английской миссии в Полярном, старался их убедить, что именно теперь, когда началась Сталинградская битва и Красная Армия нуждается в военной технике, боеприпасах, СССР ждет выполнения союзнических обязательств.

- Надо повременить, в полярный день слишком велика опасность, - отвечали ему.

- А вы думаете - для нас эта опасность не существует? - спрашивал Головко. - На то есть боевое содружество, чтобы не страшиться опасности, действуя заодно.

Все эти долгие дискуссии в Полярном ни к чему не привели. И только после обмена письмами между Сталиным и Черчиллем, уже по окончании полярного дня, 7 сентября 1942 года в СССР пошел очередной конвой PQ-18.

Штаб Северного флота во главе с командующим живет этим событием. Пожалуй, трудно представить более ответственную задачу, чем та, которую предстоит решить Арсению Григорьевичу Головко.

Еще конвой где-то далеко в Атлантике, а в операционной зоне флота ведется усиленная воздушная разведка, тральщики занимаются боевым тралением, остальные корабли находятся в готовности к выходу в море.

Штаб флота денно и нощно следит за обстановкой, ждет развития событий на море, а пока самолеты-бомбардировщики под прикрытием истребителей авиации наносят удары по аэродремам противника, подводные лодки уходят в море, чтобы занять позиции и в случае, если из норвежских шхер появятся корабли противника, атаковать их и тем самым не допустить разгром конвоя.

С английской миссией поддерживается связь. К командующему поступают новые данные об обстановке. Вся сложная флотская машина нацелена на то„ чтобы обеспечить безопасность конвоя и чтобы транспорты с ценными грузами пришли бы в порты назначения.

Самолеты- разведчики, совершая облет северного побережья, сообщают тревожное известие: крейсеры «Адмирал Шеер», «Адмирал Хиппер» и «Кельн» в сопровождении миноносцев идут на север. «Что бы это значило? Знают они о конвое или нет?» -думает Головко. Если знают, то у него на этот случай есть план, который пока останется при нем. И это правильно, ибо уже на другое утро эскадра прибыла в Альтен-фиорд. И стало быть, можно считать, что о конвое союзников противнику пока ничего не известно.

Но вот новые данные: на пути конвоя обнаружены вражеские подводные лодки. Головко продолжает размышлять. Может быть, гитлеровцы готовили удар по конвою надводными кораблями, затем решили не рисковать крупными кораблями, а пустить в ход самолеты-торпедоносцы и подводные лодки? В таком случае сам собой напрашивается вопрос: где это произойдет?

Вот так возникают один за другим вопросы, и командующий ищет на них ответ.

Предположения Головко, кажется, оправдываются. Тревожный сигнал: противник обнаружил конвой. Запись в дневнике: «Если мы теперь не сумеем нанести чувствительный удар по аэродромам фашистской авиации, то она в два-три дня может уничтожить конвой». От слов - к делу. Морские летчики тут же наносят бомбовые удары по фашистским аэродромам в Тромсе, Бардуфосе, Баиаке. Каждый уничтоженный там самолет - реальная помощь конвою.

Звонок по телефону. Докладывает командующий ВВС:

- У Новой Земли по курсу конвоя обнаружены вражеские лодки. Заняли позиции и выжидают.

Командующий догадывается, в чем дело: конвои, прибывавшие раньше, огибали Новую Землю у самой кромки льда, считая, что это самый безопасный путь. Гитлеровцы убеждены, что так будет и на сей раз. «А мы попробуем иначе», - решает Арсений Григорьевич и звонит в миссию, убеждает британского адмирала в том, что сейчас еще можно спутать карты противника, если изменить курс и вместо Новой Земли пустить конвой на Иокангу.

- Нет, нельзя, господин адмирал. Решение принято не нами, и я не имею права его отменять, - отвечает глава миссии.

Ничего не вышло. Конвой пойдет путем, известным противнику. Но Головко по-прежнему уверен в своих силах. Очередная запись в дневнике: «Придется усилить поиск подводных лодок противника у Новой Земли. Конвой мы им не отдадим». И снова комфлотом сидит над картой, проигрывая разные варианты.

Он размышляет о судьбе конвоя, а в мыслях Сталинград. Гигантская битва завязалась там. И потому так важно получить то, в чем так нуждаются сталинградцы.

День 16 сентября начался сообщением воздушной разведки о том, что фашистская эскадра на месте. Головко делает вывод: «Стало быть, выход их на коммуникации восточной части Баренцева моря наперехват конвою уже маловероятен». И все же он приказывает не терять из виду крупные силы вражеского флота. Продолжается усиленная воздушная разведка. «Шеер» влез на самую глубину Ланг-фиорда», - с удовлетворением отмечает командующий. И теперь ясно: главная опасность - подводные лодки в районе Новой Земли. На них-то он и решает нацелить свои главные силы.

На флотский командный пункт вызван командир дивизиона эскадренных миноносцев капитан второго ранга Е. М. Симонов. Комфлотом ставит перед ним задачу встретить конвой и обеспечить его охрану, предупреждая, что туда же посланы сторожевые корабли и тральщики Беломорской флотилии и самолеты типа «Каталина». В темное время как бы не спутать, не открыть огонь по своим!

Сутки за сутками Головко в предельном напряжении. Казалось, все силы флота брошены навстречу конвою, а покоя нет, игра продолжается, хитрая игра, когда надо думать за себя и за противника. С появлением конвоя в нашей операционной зоне становится еще более тревожно. И эта неотвратимая тревога не напрасна, Анализируя обстановку, Арсений Григорьевич приходит к выводу, что в районе мыса Канин Нос противник не случайно собирает силы, - скорее всего, хочет здесь нанести главный удар. Так это или не так? Время покажет. А пока надо готовиться…

Бывают дни, по насыщенности, значимости событий равные годам. Именно таким днем стал для Головко день 18 сентября 1942 года. На рассвете доложили по радио о том, что у Канина Носа с разных курсовых углов приближается армада бомбардировщиков и четырехмоторных торпедоносцев, а с моря конвой атакуют подводные лодки противника.

Сердце командующего вздрогнуло и забилось учащенно. Затем спокойно, с хладнокровием, что свойственно бывалым людям в критические моменты, он продиктовал приказ, который будет немедленно передан в район Канина Носа: «Открыть огонь из всех боевых средств: зенитных пушек, автоматов, пулеметов, орудий главного калибра». Главного калибра! Это уже крайний случай. И Головко считает - цель оправдывает средства… В Полярный идут донесения об обстановке, а в обратном направлении - приказы командующего, лаконичные, соответствующие быстро меняющейся обстановке, будто сам он находится там, за тысячу километров от Полярного, на ходовом мостике флагманского корабля, видит бой своими глазами и принимает решения.

В итоге подводные лодки отогнаны от конвоя, и все внимание переносится на борьбу с авиацией. Что не утихает жаркий бой - это ясно для Головко, ибо связь часто прерывается. На кораблях все напряжено до предела: орудийные стволы раскалены от непрерывной стрельбы. Металл не выдерживает. И удивительно, что выдерживают люди. Моряки всех специальностей независимо от того, артиллеристы они или нет, - у орудий помогают своим изнемогающим товарищам.

Наш «Гремящий» удивил английских моряков, когда вел огонь «всем бортом» из орудий главного калибра, защищая транспорты, шедшие в хвосте конвоя и потому подвергавшиеся наибольшей опасности.

Корабли отбивали одну волну самолетов за другой.

Победило мужество советских и английских моряков. Битва была выиграна. Но чего это стоило!

«В общей сложности бой у Канина Носа продолжался два часа двадцать пять минут, - подытоживает Головко. - На конвой нападали несколько подводных лодок и 60 самолетов-бомбардировщиков Ю-88 и четырехмоторных торпедоносцев. За время этого боя (и за все время нахождения в пути от острова Медвежий) конвой потерял одно судно (американский транспорт, «Кентукки»)… а вражеская авиация потеряла 15 самолетов. Два из них сбиты артиллеристами «Гремящего», два - артиллеристами «Сокрушительного» и один - артиллеристами «Куйбышева». Массированный, комбинированный (пусть гитлеровцы называют как хотят) удар по конвою был сорван отличными действиями наших кораблей».

Транспорты союзного конвоя прибыли в порты назначения и встали под разгрузку.

У окна «циркульного» дома

«Говорят, будто человек сам намечает свой путь. Однако история порой так неожиданно поворачивает нашу жизнь! Спокойно проводил с семьей отпуск на подмосковной даче. И вдруг - война!… Неделя напряженного ожидания. Наконец вызывают. Сажусь на мотоцикл и мчусь прямиком в Главное медицинское управление Военно-Морского Флота. В пустой комнате, низко опустив голову, сидит Ю. Ю. Джанелидзе - главный хирург Военно-Морского Флота. «Поздравляю, - говорит Юстин Юлианович, - вам предлагается должность главного хирурга Северного флота. Согласны? Выезжать надо немедленно…» - это строки из военного дневника хирурга, знаменитого ученого Дмитрия Алексеевича Арапова.

Генерал- лейтенант медицинской службы, заслуженный деятель наук, член-корреспондент Академии медицинских наук, лауреат Государственной премии, Герой Социалистического Труда, профессор… Каких только титулов и наград не удостоился он за свои знания и свершения, кому тысячи воинов обязаны своей жизнью. А тогда был флагманский хирург Северного флота. И все тут! В первых числах июля 1941 года он прибыл на Север и был представлен командующему флотом. Головко со свойственной ему простотой и уважительным отношением к людям независимо от чинов и должностей, которые они занимали, пригласил майора медицинской службы, сел рядом с ним на диван, и как-то с первых минут Арапов почувствовал свободу, раскованность и начал рассказывать о себе, о том, что посвятил себя изучению газовой гангрены, что во время финской войны шестьдесят процентов раненых умирали именно от газовой гангрены и он до сих пор в поисках эффективных средств борьбы с этой напастью.

- Значит, вы и здесь собираетесь разрабатывать эту тему?

- Обязательно! - подтвердил Арапов.

- Все, что от нас потребуется, будет сделано. Обращайтесь ко мне в любое время лично, по телефону, как придется…

Дмитрий Алексеевич был достаточно энергичен. Он облазил все склады медицинского оборудования, разыскал цуг-аппараты, спицы Киршнера для вытяжения конечностей, собирал хирургов, объяснял им, что зашивание ран наглухо - порочный прием, нужно применять более современные методы, которые, впрочем, тут же открыл сам - это обработка раны морской водой или охлаждения при операциях на конечностях, что помогает предупреждать газовую гангрену.

И все же время от времени он обращался к командующему то за советом, то за помощью. А вернее сказать, они были как бы во взаимодействии. Случись что - Головко прежде всего разыскивал Арапова.

Так было после ранения осколком бомбы командира авиационного полка Г. П. Губанова, ему в военном госпитале дежурный хирург быстро сделал операцию. Но быстро это не значит хорошо. Рана стала затягиваться, а боль в руке осталась из-за ранения срединного нерва, он не был ушит, а это грозило онемением руки. Головко, узнав об этом, обратился к Арапову: «Дмитрий Алексеевич, сделайте все возможное и невозможное…» И Арапов мчится в госпиталь и, не ожидая заживления раны, решает сделать вторую операцию - освободить нерв от ущемления. Боль сразу прекращается, а через год Губанов и вовсе забыл о своей беде.

Или поразительная история с североморским асом Сергеем Георгиевичем Курзенковым. Это был не только искусный истребитель из сафоновского племени, удостоенный Золотой Звезды Героя, но к тому же человек счастливой судьбы. Иначе не определишь то, что с ним произошло в 1943 году. На двести двадцать пятом боевом вылете полярной ночью после выполнения боевого задания самолет Курзенкова был подбит над вражеским аэродромом и загорелся. Сбивая пламя с правого крыла скользящим полетом, раненный осколком зенитного снаряда в ногу, летчик тянул до последней возможности, надеясь сесть на свой аэродром. Увы, не получилось. Уже когда, казалось, он приблизился к аэродрому, самолет взорвался. С большим трудом раненому летчику удалось покинуть бушующий костер, а затем, чтобы не попасть под его удар, он долго не открывал парашюта, считая в уме секунды и с трудом управляя своим падением. Потеряв более двух тысяч метров высоты и уйдя в относительно безопасную зону, Курзенков открыл парашют. При этом рывок был такой силы, что сорвало с ног меховые унты и левую рукавицу. И хотя мороз был более тридцати градусов, летчик не подумал, что будет делать без теплых сапог и рукавицы. В его возбужденном мозгу была одна мысль - о спасении. Плюс ко всем бедам силовые лямки парашюта, посеченные осколками зенитных снарядов, не выдержали рывка и оборвались. Под скользящим углом Курзенков приземлился на скат сопки, пробил телом толстый сугроб снега и потерял сознание… Его нашли и доложили Головко. И опять командующий разыскивает Арапова, находит его где-то в далеком гарнизоне. «Дмитрий Алексеевич! Срочно к летчикам. Ранен наш Курзенков. Высылаю за вами торпедный катер». И Арапов, набросив шинель, спешит к летчикам. Он извлекает осколок из ноги, удаляет поврежденную почку…

Все это время, пока шла борьба за жизнь Курзенкова, а это длилось много дней, Головко в курсе дела всех деталей. И вот наконец Сергей Георгиевич поправился, вышел из госпиталя. Первая встреча с командующим флотом. В штабе с утра его ждали, адъютанты суетились, справлялись в бюро пропусков: пришел - не пришел… И когда он перешагнул порог кабинета, Головко вышел ему навстречу, глаза его были полны радости - так может радоваться отец за своего сына. В первые минуты - обычные расспросы, как и что. Курзенков спешил сообщить о самом заветном:

- Мне бы хотелось поскорег в строй, товарищ командующий…

- А у нас другое решение. Воевали вы отменно, теперь послужите в Москве, в штабе авиации Военно-Морского Флота.

Курзенков помрачнел, огорчился:

- Что вы, товарищ командующий!… Да разве можно… Идет война, врага еще не сломили, а я буду в штабе отсиживаться…

- Вы ошибаетесь. Штаб - есть нерв управления, и там нужны опытные воины не меньше, чем здесь - на Севере. А кроме того, по заключению врачей, вам нужно переселиться в другие края, наш климат вам не подходит, погибнете ни за понюх табаку, а можете еще служить. Поезжайте в Москву и считайте там себя североморцем, ведь вы оставили след, по которому пойдут молодые летчики…

И, видя, что Курзенков совсем пал духом, Арсений Григорьевич нашел, как его отвлечь.

- Футбол любите?

Курзенков еще стоял в расстроенных чувствах, не сразу ответил:

- Да, конечно, люблю. Головко посмотрел на часы.

- В таком случае идем вместе на стадион, поболеем, сегодня играют команды торпедных катеров с подводниками. Посмотрим кто кого.

Они вышли из штаба флота. Был разгар полярного дня. Ярко светило солнце на спортивном стадионе, вырубленном в скальном грунте руками военных моряков. На импровизированных трибунах, построенных из гранита, собрались матросы и офицеры, свободные в этот час от боевой службы.

- За кого будем болеть? - спросил Головко, когда они пристроились на свободной скамье.

- Я думаю, отдадим предпочтение тем, кто лучше играет…

- Идет! - поддержал Головко.

Тут началась игра. Кто-то кому-то пасовал, кто-то мазал, футболисты были явно не профессионального толка. Тем не менее среди зрителей поднялся ажиотаж: после удачной комбинации - хлопали в ладоши; когда мяч летел поверх ворот, во все горло кричали: «Мазила…» Головко и Курзенков тоже были увлечены игрой и не заметили, как истекло время и свисток судьи известил об окончании матча. Счет был вничью.

Зрители расходились. Головко не спешил расстаться с Курзенковым.

- Хотите, я вам покажу наше подводное хозяйство? - спросил он.

Они спустились к бухте, пошли вдоль пирса, ведя непринужденный дружеский разговор.

Головко показал сначала «малютки» - коротенькие и узкие, как налим, затем «щуки», даже внешним своим видом - острыми зубами впереди - напоминающие эту хищную рыбу, и, наконец, самые крупные подводные корабли «катюши» - крейсера, совершающие далекие продолжительные походы. Курзенков не раз с воздуха видел эту бухту и корабли, похожие на ткацкие челноки, и впервые ходил вдоль пирсов, с интересом рассматривая подводный флот.

Не успели они все осмотреть, как к командующему подбежал связной и сообщил: «Срочно вызывает Москва».

Головко подозвал командира лодки Константина Каутского - кавалера трех орденов Красного Знамени - и, представив ему Курзенкова, наказал:

- Вам доверяю. Все покажите заслуженному воину, он уезжает в Москву и должен это запомнить…

- Есть, товарищ командующий, моряки и летчики одного поля ягода… - весело проговорил Каутский.

Прощаясь с Курзенковым, сжимая его руку, Головко наказывал:

- Желаю успехов на новом поприще. И еще раз подтверждаю: где бы вы ни служили, вы всегда наш, североморский…

Так они расстались. Головко поспешил в штаб, а Курзенков, попав в дружескую среду, не смог уехать ни в этот день, ни назавтра - он пробыл у подводников несколько суток, часами сидел в кают-компании, слушая рассказы о походах, встречал и провожал корабли, и оттого, вероятно, ему было еще труднее расставаться с Заполярьем.

Многие, очень многие обязаны своей жизнью Дмитрию Алексеевичу Арапову, Настал такой день, когда на операционном столе оказался и сам командующий. Об этом тоже есть упоминание в дневнике хирурга:

«Во второй половине дня, перейдя залив, оперирую командующего флотом вице-адмирала А. Г. Головко».

Да, то был страдный день, по-особому запомнившийся ученому. Головко упрямился, никак не хотел ложиться в госпиталь, все же Дмитрий Алексеевич настоял на своем: «Никаких разговоров, дорогой товарищ командующий. Тут уж я начальство. Прошу не возражать».

Дмитрий Алексеевич взялся за свое привычное дело, ему ассистировал доктор Г. Г. Яуре и, как всегда, понимая без слов, подавала инструмент медсестра Б. С. Уткина.

Операция закончилась успешно. Больной поправлялся, находился у себя дома и досадовал, что в пору боевых действий самое большое, что ему разрешается, согласно деспотическому режиму Арапова, - это встать, подойти к окну. Впрочем, Головко не очень-то устраивали функции постороннего наблюдателя, и, вопреки всему, он проявлял, быть может, излишнюю активность.

Из окна квартиры видно было здание штаба флота, здесь проходила самая людная часть шоссе в центре Полярного. К тому же открывался вид на гавань, а там проносились юркие штабные катера, солидно и важно, с глухим шумом машин проплывали эсминцы, уходившие в море или возвращавшиеся из боевых походов.

На третьем этаже полукруглого «циркульного» дома, стоя у широкого окна, Головко чувствовал себя снова связанным со всем окружающим миром. Заметив кого-либо из сослуживцев, он открывал форточку и приглашал к себе. Первым на глаза попался начальник Дома офицеров подполковник Краснухин, рослый человек с большим, всегда раскрасневшимся лицом, что до смешного соответствовало его фамилии.

- Ну что у вас там в Доме, какие новости? - спросил Арсений Григорьевич, оглядывая своего гостя. - Я слышал, готовите новую программу художественной самодеятельности? Значит, скоро покажете?

- Не знаю, товарищ командующий, - смущенно пожал плечами Краснухин. - Ведь у нас чаще всего бывает так: репетируешь, репетируешь. Подготовишь концерт. Назначишь день. Потом, смотришь, половина артистов на боевом задании.

Головко рассмеялся:

- Значит, у вас, как на заправских концертах, в афишах одно, а на деле другое…

Головко вдруг что-то вспомнил, покачал головой и с досадой проговорил:

- Эх, жаль! Одно дело в Москве я не завершил. В последнюю поездку узнал, что в гостинице выше меня этажом находится писатель Эренбург. Решил нанести ему визит вежливости. Явился. Принял он меня хорошо. Я говорю: «Илья Григорьевич, вы много пишете, и моряки Северного, флота с удовольствием читают ваши статьи. А почему бы вам не побывать в наших краях?! Я уверен, после такой поездки у вас появится много новых впечатлений». Представьте, он заинтересовался моим предложением и говорит: «Хорошо, время выберу и постараюсь к вам заглянуть». Вы себе представляете, как интересно нашим морякам встретиться с Эренбургом?!

- Попытаюсь это сделать, товарищ адмирал, - сказал Краснухин. И тут же, пользуясь случаем, пожаловался: - Не знаю, как быть. Одолели меня англичане. Вы подарили английскому адмиралу балалайку, а мы совсем лишились покоя. Он хочет научиться играть и просит найти ему преподавателя, притом не простого музыканта, а виртуоза струнных инструментов.

- Неужели трудно найти такого человека? - удивился адмирал.

Краснухин немного смутился и тут же добавил:

- Есть у нас один балалаечник. Сергеев. Я его туда решил командировать. Он выучил английского адмирала играть песенку «Синий платочек», а больше сам ничего не знает…

- Да, тяжелый случай! - согласился Головко. - Ну ничего, вы там что-нибудь придумайте, а то неудобно, надо его чем-то занять…

Получив множество разных заданий, Краснухин ушел. Вице-адмирал Головко снова занял свою излюбленную позицию. Как только перед окном появился заместитель начальника оперативного отдела капитан первого ранга Иванов, Головко опять приоткрыл форточку и крикнул:

- Георгий Семенович! Прошу ко мне!

Иванов оглянулся, услышав знакомый голос, но сразу не разобрал, где и кто его зовет. Увидев в окне командующего, он взбежал на крыльцо. Зашел в квартиру, снял шинель, и они долго говорили о делах, о боевой работе. Головко выкладывал свои мысли, накопившиеся за эти немногие дни лежания в постели:

- Надо в текучке не забывать, что боевой опыт наш и других флотов после войны станут изучать в училищах, академиях. По этим материалам будут писать научные труды… Уже теперь попытайтесь сделать серьезные обобщения… Я читал отчеты нашего флагманского историка. Написано неплохо, грамотно, живо, я бы сказал: по-писательски. Но мне хочется большего, чтобы тактическая мысль там выступала на первый план…

И перед тем как расстаться, Головко взял Иванова под руку, подвел к пианино и, глядя ему в глаза, спросил:

- Ну ладно о делах, уделите мне еще десяток минут и на прощание сыграйте «Лунную сонату».

Георгий Семенович Иванов на флоте славился своей игрой на пианино. Часто после бессонной ночи и большого внутреннего напряжения садился за инструмент, и это было для него лучшим отдыхом. К этому привыкли его сослуживцы. Привык и вице-адмирал Головко - один из самых больших поклонников музыки и театра. И сейчас, сидя рядом, глядя на сильные, энергичные руки пианиста, волнуясь и вновь переживая страстную, исполненную глубокого чувства музыку, Головко искренне завидовал ему и сожалел, что сам не умеет играть.

Иванов ушел, и Головко лег в постель, почувствовав сильную усталость. Но отдохнуть ему не удалось, в передней послышался знакомый голос начальника политуправления Николая Антоновича Торика. По привычке, чувствуя себя как дома, он разделся, прошел в комнату, присел к кровати и сказал с укоризной:

- Нехорошо, Арсений Григорьевич! Арапов вам разрешил только вставать, а вы устроили тут наблюдательный пункт и придумываете себе работу. Забыли, что вы после операции. С этим не шутят…

- Ладно, ладно, - Головко поспешил перевести разговор на другую тему. - Вы это видели? - он протянул Торику газету «Краснофлотец» с очень необычным письмом, опубликованным на первой странице среди особо важных материалов.

«Добрый день, дядя Миша! Пишу я Вам свой пионерский привет. Дядя Миша, я живу в детском доме № 5, я учусь в 4 классе 63 школы Новосибирска. У меня нет ни папы, ни мамы. Я хочу с Вами переписываться. Я приехала из Сталинграда, отец у меня на фронте, и я не знаю, где он. Я пишу на имя своего отца, его зовут Миша, но я была бы рада, чтобы Вы, незнакомый мне дядя, писали мне письма. В детдоме у нас кормят хорошо, обувают, одевают и пока у нас есть все. Живем мы в глубоком тылу от фронта. Дядя Миша! Я прошу Вас, быстрее разгромите фашистов.

Пока до свидания, буду ждать ответа. Лети, мое дорогое письмо, как ласточка.

Уманская Лида. Город Новосибирск, село Бугры, Тульская ул., детдом № 5».

- С этим письмом получилось интересное дело, - рассказывал Торик. - Дяди Миши нашлись на кораблях десятками и буквально завалили редакцию письмами. А сегодня пришел ко мне офицер посоветоваться, нельзя ли ему удочерить эту самую Лиду. Что ж, я благословил его на благородный шаг…

- Правильно сделали, - горячо отозвался Головко. - А пока суд да дело, у меня есть предложение: купить и послать девочке от нас всех хороший подарок. На сей предмет примите мой первый взнос…

Головко слушает бой…

Миновали трудные времена. На фронтах обозначился перелом. Это чувствовалось повсюду, и в Заполярье тоже. Однако все понимали и другое: каждый удар по противнику здесь - эхом отзовется там, где решаются судьбы войны.

К тому времени Северный флот получил новую технику. И какое пополнение! Самые современные самолеты, в том числе и торпедоносцы. Анализ полетов, разбор почти каждой атаки с воздуха - и вот уже суммируется ценный боевой опыт и намечаются новые пути боевого использования авиации. Так в процессе коллективного творчества рождается идея взаимодействия бомбардировщиков, штурмовиков, торпедоносцев. Воздушные разведчики находят для них цель. Истребители обеспечивают прикрытие. Остальные самолеты наносят групповые последовательные удары по пути конвоя.

Кроме пополнения морской авиация, а ту самую пору пять подводных лодок пришли с Тихоокеанского флота, совершив переход через два океана и десять морей. Шутка сказать, семнадцать тысяч миль осталось у них за кормой! И уже само по себе это было лучшей школой для морских воинов, проверкой боевых качеств экипажей. Все они выдержали испытание. А придя в Полярный, отказались от отдыха и скоро вышли на позиции.

Их действия - предмет пристального внимания командующего флотом. На основании его наблюдений в дневнике появилась запись: «Хорошо проявили себя экипажи подводных лодок: С-55 под командованием капитан-лейтенанта Л. М. Сушкина, С-56 под командованием капитан-лейтенанта Г. И. Щедрина и С-51 под командованием капитана третьего ранга И. Ф. Кучеренко».

Это оценка в общем и целом. Но тем дело не ограничивается. Пытливый ум Головко интересуют детали, приемы, какими пользуются тихоокеанцы, то новое, что привнесли они в тактику боевых действий.

Сушкин, например, одним залпом поражает два корабля. Каким образом? В дневнике Головко находим подробный ответ. Выясняется неожиданное: командир лодки терпеливо выжидает, когда «два судна противника начинают створиваться форштевнем и ахтерштевнем (то есть представляют собой на неизвестный срок одну цель), и посылает все торпеды из носовых аппаратов в направлении этой единой цели».

Трижды этот прием увенчался успехом. И есть чему радоваться Головко, есть повод отметить Сушкина, а затем Щедрина поставить в один ряд с признанным асом Н. А. Луниным. А ведь поначалу у Сушкина была неудача: форсируя минное поле, намотал на винт часть минрепа - и ни туда ни сюда. Пришлось вернуться в базу. Зато, снова выйдя в море и высадив в нужном месте разведчиков, вслед за тем потопил сразу два вражеских корабля. Головко интересует не только конечный результат - успех или неуспех командиров лодок. Он хочет проникнуть в психологию воюющего человека. «Когда он докладывал подробности (речь идет о Щедрине. - Н. М.), я обратил внимание на его способность мгновенно ориентироваться в обстановке и принимать самое правильное, хотя и наиболее трудное, решение». Командующий замечает, что Щедрин, новичок на Северном флоте, умело использует опыт, накопленный другими командирами лодок, но не копирует его, а дополняет своими тактическими приемами. Почти из каждого похода С-56 возвращается с победой. Видимо, добрые задатки были заложены в этом человеке. После войны его карьера успешно продолжалась: он автор нескольких книг и теперь, будучи вице-адмиралом в отставке, отдает все силы военно-патриотическому воспитанию молодежи.

В заключение рассуждений о подводном флоте Арсений Григорьевич отмечает, что тихоокеанцы «пришлись к нашему североморскому двору» и в какой-то мере возмещают потери, понесенные в ходе войны. Но святы имена погибших, и потому мы там же находим душевное признание адмирала: «…Ничто и никто не может возместить потерю товарищей по оружию, плечом к плечу с которыми пройден самый тяжелый период войны. Может лишь как-то сгладиться острота потери, но возместить ее в сознании соратников, в их памяти ничем нельзя. Тут даже время бессильно…»

Поскольку флот «разбогател», командующий решает ввести в боевую практику взаимодействие подводных лодок, торпедных катеров и авиации. Мысль, возможно, не новая, но до сих пор это для флота было недопустимой роскошью.

И пусть командующий ВВС поначалу будет отговариваться, что не могут они специально для подводников самолеты гонять, Головко сумеет убедить его, ведь интересы общего дела превыше всего. И начнется сперва штабная игра на картах, потом двустороннее учение в море и, наконец, действия в боевой обстановке, на коммуникациях противника.

Новый метод получил название «нависающая завеса», поскольку лодки образовывали своеобразную завесу на пути вражеских кораблей. Едва конвой вышел из фиорда, самолеты-разведчики засекли его, установили состав, курс, каким он движется. И все это сразу передается командирам подводных лодок, а те делают расчеты, намечают место встречи, и эта самая невидимая завеса уже опустилась на пути движения конвоя. Результаты не замедлили сказаться: лодки топили транспорты, а уцелевших атаковали торпедные катера и самолеты-торпедоносцы. По определению Головко, это была на флоте «урожайная» пора, На флагманском командном пункте, в кабинете командующего, круглосуточно не выключался динамик. Если ничего особенного не происходило, слышался мягкий шелест эфира, который не замечал Головко. Он мог работать, принимать людей, даже спать. Но стоило стихнуть привычным шумам - сразу же настораживался; если начиналась операция, не отрывался от динамика, мог в любой миг включить микрофон коротковолновой радиостанции. Когда начинался бой, сюда доносились команды ведущего, ответы ведомых, грохот выстрелов и взрывов, суровые, взволнованные голоса. Из всего этого вырастала картина боя. Иногда в наушники атакующих врага врывался характерный голос самого командующего: он давал им те или иные советы. Слушая бой, он всегда извлекал много полезного для себя. И часто раньше Головко был в курсе дела, чем совершали посадку самолеты или возвращались катера, и уж во всяком случае до того, как придет официальное донесение.

Новые и новые имена героев узнают на флоте. Командующий поднимает их на щит, призывает изучать их опыт. В том негласном соревновании, что особенно широко развернулось в 1943 году, завоевать пальму первенства стремились моряки торпедных катеров. И сам Головко, будучи старым и многоопытным катерником, особенно пристально наблюдает за своими товарищами по оружию.

* * *

…Был поздний осенний день. Солнце редко прорывалось сквозь тучи, его лучи скользили по морю пугливо, осторожно. Седой туман медленно и лениво сползал к подножию бурых, потемневших сопок, где долго потом лежал густыми нетающими клубами. Выпал снег, слабые порывы ветра гнали по замерзшей земле снежную крупу. Под сапогами крупа не крошилась, а сплющивалась и намерзала на подошве тонкой коркой.

Головко совершал эти ранние прогулки по Полярному, когда город только просыпался. Он наблюдал приход утра в гавань, и по многим приметам, по мерным ударам склянок, по тому, как начинали сновать на палубах фигуры матросов, как гремел якорь-цепями подошедший корабль, как пыхтел и переваливался на волнах, словно черный жук, маленький работяга-буксир, командующий определял, что день начинается нормально, что все в порядке. После такой прогулки можно было возвращаться на ФКП флота и спокойно приниматься за дела…

А тут он вышел на берег позднее обычного. Подъемный кран опускал в трюм буксирного парохода ящики с боеприпасами. Пробегающий мимо матрос козырнул командующему. По привычке Головко направился вдоль пирса. На бревнах, приготовленных к отправке, сидел молодой моряк. Он сидел, как будто чего-то ожидая. Из-под шапки выбился крутой, тронутый седым инеем чуб. Воротник куртки был поднят высоко, и моряк прятал в нем подбородок. Головко подошел ближе и узнал командира торпедного катера Александра Шабалина. Был он бесстрашным мастером торпедных атак, слава о нем уже пошла далеко за пределы Северного флота. С Шабалиным командующий встречался несколько раз на плавбазе торпедных катеров. Смахнув перчаткой снег, он осторожно присел рядом. Шабалин вздрогнул и повернул лицо к подошедшему. Он не сразу понял, что перед ним командующий, а когда понял, вскочил, вытянулся и поднял руку для приветствия. Головко мягко тронул его за рукав:

- Ничего, ничего, сидите, товарищ Шабалин… Вы кого-нибудь ждете?

- Так точно! Скоро придет штабной катер. Я по личным делам прибыл в Полярный, - поспешил объяснить смущенный Шабалин.

Они едва успели переброситься несколькими фразами, как незаметно подошел матрос, и Головко оглянулся, услышав над ухом: «Товарищ командующий…»

Головко пожал руку Шабалину и пошел к штабу, чуть склонив свой широкий корпус против задувающего ветра.

День слабо разгорался над Полярным. Ветерок задувал увереннее. Неяркое солнце с поволокой изредка показывалось, затем снова скрывалось за облаками, и тогда исчезал с предметов мягкий и теплый золотистый оттенок и город становился настороженным…

* * *

Головко вернулся к своим обычным делам. И, быть может, за суматохой дел он совсем забыл бы о встрече и разговоре с Александром Шабалиным, если бы на глаза ему не попалось донесение командира бригады торпедных катеров, в котором значились имена многих командиров звеньев, отрядов, экипажей. Среди них упоминалось имя Шабалина.

Карандаш в руке Арсения Григорьевича застыл, коснувшись этого имени, и на донесении против фамилии Шабалина так и осталась жирная точка.

Командующий знал, что сегодня в ночь будет проводиться операция. Он снял трубку и спросил командира бригады, все ли готово.

- Так точно! - ответил тот. - Все на месте. Только Шабалина я отпустил на пару часов в Полярный.

- Знаю, он скоро вернется, - сказал Головко и повесил трубку.

Легкие облака, которые днем безобидно набегали на небо, к ночи сгустились в тучи. Они клубились, скрывая луну. Задул ветер со снегом. Катера выходили один за другим, и в темноте были неразличимы лица моряков. Слышались отрывистые команды, ветер относил слова далеко в сторону, и оттуда, со стороны, потом долетало приглушенное: «…ушай!…ушай!…овы!…овы!» Головко на этот раз не включал микрофон, предоставив командиру бригады полную инициативу.

Ветер крепчал, поседели высокие волны, и в темноте ясно различимые белые гребни их неудержимо катились к берегу, как войско, шедшее на приступ. Арсений Григорьевич в это время вышел с командного пункта посмотреть, что делается в бухте, и отчасти для того, чтобы немного отдохнуть от многочасового сидения в своем маленьком душном кабинете. Он жадно вдыхал крепкий, настоянный на соли морской воздух, от которого начало даже першить в горле. По привычке прошел к пирсу, потом поднялся в гору, направился в сторону Старого Полярного и повернул обратно.

В штаб Головко возвратился, когда там уже утихла дневная суматоха. Он прошел к себе в «скалу», сел к столу, пододвинул кипу бумаг и попытался в них разобраться. Но усталость давала себя знать, хотелось спать. Тогда, достав из стенного шкафа плед, он растянулся на железной койке. Но как только дремота начинала овладевать им, память сразу же возвращала его к морю; ему чудились торпедные катера, удалявшиеся от берега, Сначала резкий гул моторов, потом все затихающий, потерявшийся вдали и сменивший его вой ветра…

Головко открыл глаза, посмотрел на часы. Прошло всего чуть больше часа. Он снова закрыл глаза. И снова тревога подкрадывалась к нему. Вспомнились молодые, блестящие глаза Шабалина. Где он сейчас? Что с остальными? Арсений Григорьевич встает, зажигает настольную лампу. Морские часы на стене тикают, и безудержно несется по кругу секундная стрелка. В кабинет входит начальник оперативного отдела А. М. Румянцев, докладывает: «Катера возвращаются с боевого задания».

Командующий вызывает командира бригады, спрашивает:

- Что у вас слышно?

- Вернулись, товарищ командующий. С победами. Только нет катера Шабалина. Запропастился куда-то… Погодка-то, сами знаете, дьявольская…

Головко ходит по кабинету из угла в угол широкими шагами. Он молчалив. Только изредка подходит к телефону и соединяется с командиром бригады. Ответ один и тот же: ничего не слышно. Наконец звонок. Шабалин вернулся цел-невредим. Первое чувство, которое охватывает Головко, - радость, счастливое вознаграждение за тревогу и ожидание.

Он спрашивает: «Где Шабалин был столько времени? Почему задержался?» И тут улыбка исчезает с лица командующего. Дробь адмиральского карандаша не предвещает ничего хорошего. Оказывается, Шабалин отстал от своего отряда. Пытался догнать катера, но не сумел, проплутал в штормовом море и пришел в базу ни с чем…

Командующий выслушивает его доклад и очень спокойным голосом приказывает снова идти в море, найти конвой и атаковать его. Чего бы это ни стоило!

Он вешает трубку, ходит по кабинету и думает, правильное ли принял решение. Ведь ясно, что Шабалин не обманул его, доложив, что потерял своих, отстал и потому не мог выполнить боевое задание. Кого найдет он в такую погоду? И немудрено заблудиться в ночную пору. А все-таки… Может быть, обманул?… Может, струсил? Когда остальные катера вели бой, когда люди смотрели в глаза смерти, он, Шабалин, прятался за их спинами! Головко вспомнил свою утреннюю встречу с ним, вспомнил, какое чувство доверия он всегда вызывал в нем. Арсению Григорьевичу вдруг стало стыдно.

Нет, Шабалин не мог обмануть! Он, конечно, отстал. Он вернулся в базу и тяжело переживал свою ошибку. Возможно, в эти минуты ему легче было вовсе не вернуться с задания, чем стоять перед командиром бригады, не смея поднять голову, и тем более давать объяснение по телефону командующему флотом. И, пожалуй, несправедливым было то приказание, которое отдал ему Головко.

Было три часа ночи. Телефон молчал, а как хотелось, чтобы он позвонил и с базы торпедных катеров сообщили хорошие вести!

Не может успокоиться Головко, щемит сердце, глаза следят за бегом секундной стрелки корабельных часоз. Наконец, не вытерпев, он звонит комбригу и спрашивает, стараясь не выдать беспокойства:

- Что у вас нового?

- Ничего. Наверное, попали в беду, товарищ командующий.

- А я убежден, что все будет в порядке. Подождем, - отвечает Головко спокойно.

Около четырех телефон зазвонил, и командир бригады повеселевшим голосом доложил, что Шабалин вернулся с победой: два часа спустя, после первого налета наших катеров, он нашел тот же самый конвой, пристроился ему в хвост и, выбрав удачный момент, быстро и точно произвел атаку, пустив на дно два немецких корабля.

Головко выслушал доклад и как-то сразу ощутил усталость от всех треволнений. Пора бы отдохнуть, но на столе лежали срочные донесения. Он пошел в умывальную комнату - струя холодной воды вернула ему бодрость - и снова сел за стол.

Все выше и выше уходили от земли звезды. Скоро они растаяли совсем, и в Полярном занялся новый день…

После этого боя Головко встретился с Шебалиным, и тот подробно доложил об атаке. Затем в дневнике командующего появилась исчерпывающая характеристика Шебалина: «Охотник без промаха, умеющий находить выгодное место для атаки и, главное, умеющий вовремя перед ней занять наивыгоднейшее для себя положение. С виду это неторопливый, почти флегматичный человек. Впрочем, не только с виду. При высадке разведывательно-десантных групп в тылу противника он спокоен и хладнокровен. Однако он преображается, как только наступает момент выхода в торпедную атаку. Тогда это страстный и к тому же, что особенно важно при скоротечном бое, быстрый исполнитель, на деле доказывающий правильность своих же расчетов. Надо всячески поощрять боевые способности Шабалина и заодно представить его к очередному званию. Слишком засиделся он в старших лейтенантах, хотя воюет лучше иного капитана второго ранга…»

Друзья встречаются вновь

В Полярный прибыл с Тихоокеанского флота новый командир бригады торпедных катеров Александр Васильевич Кузьмин - товарищ Головко по училищу имени Фрунзе. В памяти Кузьмина остались вечера вопросов и ответов в знаменитом зале Революции. Самые каверзные вопросы задавал курсант Головко, бывали случаи, он и с лектором спорил, когда знал предмет и чувствовал свою правоту. А уж среди членов комсомольского бюро это был самый деятельный и авторитетный товарищ. Головко вышел в приемную и, не скрывая радости, долго сжимал руку старого товарища.

- Заходите, заходите, - сказал он, пропуская вперед Кузьмина.

Они сели в кресла и после обычных воспоминаний и выяснения, кто из общих товарищей где находится, как живет, приступили к делу.

- Я полагаю, сорок четвертый год будет годом разгрома гитлеровской группировки на Севере, и у нас к этому есть все возможности, - уверенно сказал Головко. - После Сталинграда противник уже совсем не тот. Да и мы-то стали другими. Получили новые корабли, наша авиация теперь господствует в воздухе. Что касается непосредственно вас, - продолжал командующий, - торпедных катеров у нас много, и отныне они передаются под ваше командование. Народ там замечательный. Основная ваша задача - нарушать коммуникации противника. Только имейте в виду следующее: до сих пор торпедные катера использовались как ночное оружие. Сейчас надо готовиться к дневным действиям. Побольше плавайте днем, проводите учения, тренируйте людей. Наступать будем и днем и ночью. Одна частность, - заметил Головко, посмотрев на Кузьмина особенно серьезно. - Нам очень нужно добыть морского «языка». Морского, понимаете, который может сообщить, что делается в морских базах противника. Позарез нужно! И это поручается вам.

Кузьмин прибыл к месту новой службы, познакомился с катерниками. Люди тут были, как называл их командующий, «морские орлы» - опытные, бесстрашные воины: В. Н. Алексеев (впоследствии Герой Советского Союза, адмирал), В. А. Чекуров (после войны вице-адмирал), A. О. Шабалин (ныне контр-адмирал, дважды Герой Советского Союза), впоследствии ставшие Героями Советского Союза С. Г. Коршунович, Г. М. Паламарчук, B. М. Лозовский, А. И. Кисов, И. М. Желваков, В. И. Быков, Б. Т. Павлов, Г. Д. Курбатов. Если всех достойных перечислять - значит составить поименный список офицеров и личного состава всей бригады торпедных катеров.

У Кузьмина сразу появилась масса забот, и порой нелегко было определить, что самое главное. Но командующий флотом, следивший за новым командиром бригады, постоянно напоминал: «Главное - это удары по конвоям противника. Вовремя послать катера, все предусмотреть, обеспечить успех боя». Первое задание командующего Кузьмин выполнил: добыли морского «языка». Головко передал благодарность непосредственным исполнителям - катерникам Ивану Решетько и Виктору Чернявскому. А Кузьмину снова напомнил:

- Надо окончательно блокировать морские пути противника, чтобы ни один конвой не прошел в Петсамо и Киркенес.

И на бригаде катеров появилось много нового: катера на подступах к важнейшему вражескому порту - Лиинахамари - ложились в дрейф: ждали вражеские корабли или уходили на предельную дальность в море и искали встреч с противником. А обнаружив его, шли в атаку.

Головко, находясь у себя на ФКП, по-прежнему слушает бои и, если нужно, мгновенно принимает решения. Характерный эпизод вспоминает А. В. Кузьмин.

В тот день его по какому-то делу вызвали в Полярный. Едва он переступил порог приемной командующего флотом, как услышал из кабинета голос Арсения Григорьевича:

- Скорей, скорей сюда! Катерники ввязались в драку, и, судя по всему, нелегкую.

Не получив еще с КП бригады доклада о бое катеров, командующий флотом уже знал о нем. А судя по доносящимся из динамика возбужденным голосам, бой был трудным.

- Кто там? - спросил Головко.

- Старшие лейтенанты Кисов и Желваков.

- Они просили послать им истребители. Командующий ВВС сообщил, что ЯКи уже в воздухе.

Так прямо из кабинета командующего Кузьмин следил за боем, который протекал под прикрытием авиации.

И возможно, под впечатлением этого боя у Головко родилась новая идея:

- Давайте продолжим взаимодействие с авиацией! Если ваши силы будут базироваться в Пумманках, там рядом аэродром. Что тогда?

- Должно получиться, - сказал Кузьмин.

А командующий голосом, полным решимости, сказал:

- В таком случае переводите туда часть катеров - свою ударную силу. Все, что касается авиации, я беру на себя.

Это было в стиле командующего - решать самые сложные вопросы и сразу действовать. В данном случае Головко увлекся новой идеей, хорошо понимая, что от этого для флота будет большой выигрыш.

Конечно, не без трудностей, но за короткий срок в Пумманках всерьез и надолго обосновались крупные силы торпедных катеров, а на аэродром базировались штурмовики и истребители для действий сторпедными катерами.

И Варангер-фиорд, где проходили важнейшие коммуникации противника, стал полем боя. Коль скоро тактическое взаимодействие авиации и катеров стало на повестку дня, флотская печать опубликовала письмо катерников к летчикам и их ответное письмо братьям по оружию: «Наибольших успехов в разгроме фашистских конвоев в Баренцевом море мы достигнем, если будем применять высшие формы тактического взаимодействия торпедных катеров и авиации, если в этом взаимодействии авиация выступит не только во вспомогательной роли, но и как ударная сила. Мы имеем в виду совместные, точно рассчитанные в минутах и даже в секундах удары по кораблям противника с воды и с воздуха».

После нескольких тактических учений катерников и летчиков началась боевая практика. Первый же бой совместными силами сразу показал всю выгоду такого содружества. В результате тесного взаимодействия этих двух родов оружия и помощи береговой артиллерии были «списаны» из состава вражеского флота семь транспортов водоизмещением около сорока тысяч тонн, танкер, два тральщика, два сторожевых корабля. В воздушных боях гитлеровцы потеряли тринадцать самолетов.

Итог боя разбирался в штабе флота под руководством А. Г. Головко.

- Не хочу выступать в роли провидца, - сказал он, - однако есть все основания считать, что теперь вряд ли гитлеровцы попытаются проводить свои конвои в Лиина-хамари. Сейчас мы в состоянии обеспечить и обеспечим полную блокаду Петсамо!

Лиха беда - начало. Следующие бои проходили с нарастающим успехом. В одном из них под командованием катерника В. Н. Алексеева было потоплено девять фашистских кораблей.

На КП Кузьмина теперь постоянно находились представители авиации, и, как только воздушная разведка обнаруживала конвой, начиналась горячая работа.

Отныне успешно выполнялась задача, поставленная комфлотом Головко, - блокировать Петсамо, через который шли перевозки для немецко-фашистской армии, а оттуда вывозилось ценное стратегическое сырье. Подтверждение тому мы находим в книге зарубежного буржуазного историка Ю. Майстера. Он признает, что в ту пору на северных морских коммуникациях «создалось критическое положение из-за постоянных атак русских торпедных катеров… Русские катера стали постоянно растущей угрозой для немецких конвоев… Их боевая деятельность осенью 1944 года достигла наивысшего уровня, чем значительно затруднила эвакуацию германских войск».

Разгром

…Заканчивался рабочий день командующего флотом. Собрав бумаги, он запер их в сейф, оделся и собрался уходить. В эти минуты по радио передавался ночной выпуск последних известий. Диктор читал постановление правительства о присвоении высших воинских званий.

Головко услышал несколько знакомых фамилий и вдруг остановился, замер. Кажется, назвали его фамилию: Головко Арсений Григорьевич.

«Нет, это мне показалось», - подумал он.

Его сомнение рассеял офицер оперативного отдела, спешивший к нему с радостным известием:

- Поздравляю вас, - сказал он и многозначительно добавил: - Товарищ адмирал!

Это было в тот памятный для всех нас 1944 год, когда Советская Армия развернула беспримерное в истории войн наступление и наносила противнику один удар за другим. И здесь, в Заполярье, начиналась подготовка к большому наступлению.

Пожалуй, трудно припомнить время более напряженное, чем это. Разве что осень 1941 года, когда немцы рвались к Мурманску и каждый час, каждую минуту от командования армии и флота требовались все новые и новые решения: то высадка десанта для отвлечения сил противника, то поддержка с воздуха, то посылка кораблей в море для огневой поддержки фланга армии, сдерживающей во много раз превосходящие силы врага. Но, сравнивая те времена с нынешними, Головко видел, что между ними лежит целая эпоха. Таким ли был Северный флот и он, командующий, в начале войны? Многое пришло за это время. И понимание своих возросших сил (не думали многие, что в процессе войны Северный флот будет так пополняться новой техникой, новыми кораблями, самыми совершенными самолетами различных типов). Пришел и ничем не заменимый опыт борьбы, и сознание того, что наша страна, наш народ в состоянии собственными силами разбить фашистских агрессоров.

Три года назад на счету был каждый самолет и приходилось думать, прежде чем послать в море несколько самолетов, а уж о массированных ударах по вражеским конвоям и говорить не приходилось. Теперь картина иная. Морская авиация полностью господствует в воздухе.

Возможности стали иными, и оперативная мысль работает над тем, чтобы как можно эффективнее использовать оружие. Едва воздушная разведка обнаружит конвой, как все винтики сложной флотской машины приходят в действие. Волна за волной летят торпедоносцы, бомбардировщики, охраняемые десятками истребителей. В полной согласованности с ними действуют подводные лодки, торпедные катера. И так следуют нарастающие удары на всем пути движения конвоя.

Гибкая тактика, выработанная командованием флота, себя оправдывала. Как свидетельствует бывший нарком Военно-Морского Флота СССР Н. Г. Кузнецов, «были случаи, когда в последовательных ударах по вражеским судам участвовало до восьмисот самолетов. Концентр«-рованным ударом был полностью уничтожен, например, вражеский конвой у мыса Кибергнес. В течение четырнадцати минут над ним прошло свыше ста двадцати самолетов. За год морские летчики потопили и повредили более девяноста фашистских судов. Активность всех сил Северного флота на вражеских коммуникациях заставила немцев еще более усилить охранение конвоев. Нередко всего лишь один транспорт теперь сопровождали до десяти и более боевых кораблей. А на побережье немцы установили много артиллерийских батарей. Только таким образом конвои смогли достигать пунктов назначения. Чтобы разбить кольцо охранения, нашим торпедным катерам приходилось вести атаки несколькими группами, нанося последовательные удары по транспортам. Как и авиация, катера тоже перешли к массированным нападениям. Все чаще командование флота наносило удары по вражеским конвоям одновременно различными родами морских сил… Руководить такими операциями стал лично командующий флотом».

Теперь в преддверии решающих боев морская пехота проводила учения, высаживалась на Рыбачьем и в Кольском заливе, взбиралась по крутым гранитным скалам, училась маскироваться и вести бой в таких местах, где трудно пройти человеку.

Береговая артиллерия взаимодействовала с пехотой: нужно было приучить людей идти в наступление под прикрытием огня своей собственной артиллерии, привыкнуть к нему и не бояться. Летчики тренировались в полетах над сопками, с тем чтобы, когда получат приказ - «выкуривать» гитлеровцев из каменных и гранитных нор, они могли это сделать в короткий срок.

К фронту подвозили снаряды, оружие, снаряжение, продовольствие. Подносчики боеприпасов на полуострове Рыбачьем - «ботики», как их ласково называли матросы, при заходящем солнце под огнем врага ползли, маскируясь в складках местности и камнях, и в заплечных сумках доставляли на передний край своим товарищам патроны, банки с консервами, сухари.

Иной раз было меньше опасности побывать в двух-трех атаках, чем пробежать эти насквозь простреливающиеся триста пятьдесят метров. Короткими перебежками от камня к камню и ползком по-пластунски «ботики» пробирались на передний край, нередко совершая по пять-шесть рейсов в сутки, а иногда с первого раза замертво падали, сраженные пулей фашистского снайпера.

Перед адмиралом Головко и его подчиненными вставал завтрашний день - день нашей окончательной победы. До поры до времени подготовка к наступлению, по выражению Арсения Григорьевича, велась «в уме»; это означало: командующий с офицерами штаба флота обсуждали различные варианты участия моряков в предстоящей операции. Обычно к ночи немного затихало бурление штабной жизни, по крайней мере в эти часы текучка не заедала командующего: не было потока людей, реже звонили телефоны; и тогда Головко обдумывал свои завтрашние решения. Обычно в такие часы с ним был тот, кого командующий считал своей правой рукой, высоко ценил и уважал, - начальник штаба флота Василий Иванович Платонов.

А после полуночи с неизменной папкой в руках являлся начальник разведки флота Леонид Константинович Бекренев - старый товарищ Головко еще по училищу имени М. В. Фрунзе. Позже они вместе воевали в Испании. Он приходил с новостями, способными заинтересовать командующего: то были радиоперехваты, показания пленных, донесения разведывательных групп, в том числе наших разведчиков, обосновавшихся в тылу противника и сообщавших о движении конвоев.

Теперь наша разведка особенно активизировалась, старательно прощупывая пульс жизни по ту сторону фронта. Леонид Константинович на основе анализа всех этих данных старался разгадать замысел врага.

Больше всего интересовался Головко ближайшими планами противника. Ведь Финляндия дала согласие выйти из войны. Но неясно, что будут делать фашисты: благоразумно уйдут, объяснив это «сокращением линии фронта», или захотят остаться на своих позициях?

Бекренев на этот раз пришел с чрезвычайно важным сообщением: есть приказ Гитлера - любой ценой удержать в Финляндии район никелевых разработок (Колосиоки) и обеспечить устойчивость морских коммуникаций.

- Так я и думал! - воскликнул Головко. - Они будут удерживать этот плацдарм, пока мы их не разобьем. И дело не только в никеле - важнейшем стратегическом сырье для германской военной промышленности, им нужно сохранить за собой военные базы. Иначе откуда смогут действовать надводные корабли, подводные лодки, авиация? Сколько там сейчас кораблей и самолетов? - спросил он.

- Особых изменений не произошло. Сто пятьдесят надводных кораблей, не считая подводных лодок, и примерно двести самолетов, - сообщил Бекренев.

- Вот видите, крупные силы. Они, конечно, будут цепляться за Петсамо. А вместе с тем у них пиковое положение, из которого есть два выхода: либо отступать, либо попасть в окружение, - и после короткого раздумья Головко заключил: - Останутся ли они на своих позициях или попытаются эвакуироваться, в любом случае мы должны готовиться к их полному разгрому. Правильно, Леонид Константинович?

- Так точно, товарищ командующий, - ответил тот.

* * *

…На флот прибыл командующий Карельским фронтом К. А. Мерецков. Вспоминая это время, Кирилл Афанасьевич в своих мемуарах отметит, что «с командующим флотом установился тесный деловой контакт… Энергичный и решительный… всегда на редкость чутко относившийся к нуждам фронта… Такие отношения не только укрепляли боевую дружбу, но и помогали лучше делать общее дело».

Общее дело… Оно особенно реально ощущалось теперь в преддверии важных событий.

Кирилл Афанасьевич Мерецков расстелил карту и, взяв карандаш, показывал и объяснял, как мыслится проводить Петсамо-Киркенесскую наступательную операцию. Стрелки были нацелены в обхват 20-й лапландской армии с флангов, а затем намечался прорыв главных линий обороны.

- Основной удар нанесут войска Четырнадцатой армии из района южнее озера Чапр в общем направлении на Луостари - Петсамо. Мы ставим задачу армии разгромить противостоящие части и, развивая наступление в северо-западном направлении, во взаимодействии с вашими бригадами морской пехоты, которые поведут наступление с полуострова Среднего, окружить и уничтожить вражескую группировку в районе Титовки. И таким образом общими усилиями освободить Петсамо.

Головко примерно так себе это и представлял. Но у него были свои соображения насчет участия флота, и он стал объяснять, что, дескать, можно устроить ловушку противнику, если на кораблях с десантом прорваться через залив в гавань Лиинахамари и высадить там десант.

- Хватило бы сил, - заметил Мерецков.

- Сил хватит. Мы в штабе все обсудили и пришли к выводу: это вполне реально.

- Ну что ж, я - за, - сказал Кирилл Афанасьевич. Деловой разговор продолжался и за обедом. И по тому, как серьезность уступила место веселому настроению, чувствовалось, что командующий фронтом и на этот раз доволен встречей с моряками.

Пока разговаривали в штабе, а затем обедали, пошел густой снег, поднялась вьюга, привычная для Заполярья (даже в солнечный июльский день вдруг налетит снежный заряд - и в двух шагах ничего не видно, но вот пронесся он, и опять светит холодное полярное солнце, только чахлые березки короткое время хранят белый наряд). А теперь осень, и снегопады в порядке вещей.

- Может быть, останетесь, заночуете? - предложил Головко.

- Нет уж, нам не привыкать, - ответил Мерецков, сел в «виллис» и укатил.

После его отъезда принято было решение созвать Военный совет, окончательно утвердить план операции, посоветоваться, кто отвечает за морскую часть, кому идти с первыми бросками десанта, заслушать начальника политуправления.

Все прошедшее за три года войны - атаки лодок, десанты, проводка конвоев, удары летчиков и катерников, по кораблям противника - казалось Арсению Григорьевичу всего лишь репетицией к самому важному, теперь уже последнему, испытанию.

Наутро собрался Военный совет, Головко информировал о встрече с командующим Карельским фронтом. В. И. Платонов со свойственной ему обстоятельностью доложил все, что касалось участия флота в большом наступлении.

Начальник политуправления Торик подготовил обращение Военного совета к морякам.

Головко одобрил создание оперативной группы политуправления. Она уже отбыла на корабли и в части для подготовки к наступлению, а когда оно начнется, группа будет обеспечивать поступление оперативной информации сверху вниз и снизу вверх. Командующему эта идея понравилась.

- Значит, от исполнителей к командованию и от командования к исполнителям. Так, что ли?

- Совершенно верно! - подтвердил Торик. - Обоюдная информация и таким способом оперативная живая связь.

- Умно придумано, - заметил Головко и тут же напомнил об особой роли коммунистов и комсомольцев:

- Им предстоит увлечь своим примером всех остальных воинов на штурм гранитных крепостей. У нас есть все условия для победы.

Все реже в Полярном тревожно гудели сирены. За плотными шторами окон штаба, не зная сна и отдыха, работали люди, много пережившие в эту войну и теперь поглощенные думами о завтрашнем дне - дне нашей победы.

- Скоро и у нас лед тронется, - с надеждой говорили моряки, слушая по радио приказы Верховного Главнокомандующего в честь побед Советской Армии на всех фронтах.

Арсений Григорьевич по-прежнему засиживался в штабе до полуночи. В часы затишья он поднимался с кресла и, испытывая душевное волнение, подходил к окну, долго стоял, прислушиваясь к воющей пурге и думая о том, как важно теперь, на последнем, завершающем этапе войны, здесь, в Заполярье, помочь армии окончательно разгромить немецко-фашистские войска и сделать Баренцево море их могилой.

И всякий раз вместе с этими мыслями появлялись у адмирала свежие силы, словно и не было большого шумного дня. Под нависшими бровями командующего искрился молодой блеск глаз, и, несмотря на сильную усталость, им владело одно желание - работать, работать и работать.

Головко вызывал В. И. Платонова, и они подолгу сидели над картами.

Фронт в Заполярье стоял без изменений с осени 1941 года. Адмирал Головко уже знал, что скоро все придет в движение, а планы воплотятся в штурм неприступного хребта Муста-Тунтури, в дерзкие броски десантов на побережье противника, в удары подводных лодок и авиации.

Однажды на рассвете раздался долгий телефонный звонок. Головко только что лег и не успел заснуть. Он поднялся, включил свет, протянул руку к трубке и сразу узнал голос генерала, ведающего в Ставке Северным направлением.

- Товарищ Головко! Простите за беспокойство в такой поздний час. Прошу доложить, как у вас дела с «Вестом»?

«Вест» - условное название операции по разгрому гитлеровцев в Заполярье. Стало быть, в Москве тоже интересуются, готов ли Северный флот к последнему, решающему сражению.

После разговора с генералом Головко уже было не до сна: ему хотелось поскорее повидать начальника штаба, члена Военного совета флота и вместе с ними еще раз хорошенько все обсудить. Он открыл сейф, достал план операции и остаток ночи просидел над ним, читая строчку за строчкой и выписывая на отдельном листе бумаги все, что, казалось ему, требует дополнительной проверки.

Кончался сентябрь, а вместе с ним угасал полярный день. Все реже появлялось солнце, хмурое небо еще ниже нависало над водой и бурым гранитом сопок. С моря налетали резкие порывы ветра. На деревянных домиках Полярного стонали крыши, дребезжали оконные стекла.

В ту пору жизнь моряков переместилась на полуостров Рыбачий. Люди вгрызались в гранит, строили новые командно-наблюдательные пункты. Еще и еще раз с помощью разведки осторожно прощупывали всю систему вражеских укреплений. Днем и ночью не умолкала канонада. Артиллеристы выявляли каждую огневую точку противника и наносили ее на карту. Кого только здесь не было! И разведчики, и командиры торпедных катеров, и морские летчики.

К началу наступления в бухту Озерко прибыл Военный совет, штабные офицеры, политработники. Здесь, на пристани, Головко облачился в белый маскировочный халат и отправился на выносной командный пункт - вырубленный в скале блиндаж с узкими прорезями в стене для стеклянных глазков дальномера, биноклей, стереотрубы. Отсюда даже невооруженным глазом можно было видеть мрачный и пустынный, таинственно притаившийся горный хребет Муста-Тунтури, где три года назад были остановлены гитлеровцы.

Новизна обстановки действовала на командующего возбуждающе. Он ощущал прилив сил и жажду деятельности. В тот же день вызвал к себе командиров частей, выслушал их доклады и коротко напомнил о том, что предстоит в ближайшие дни. Повторил то, что совсем недавно снова услышал из уст Мерецкова: общая идея наступления - силами 14-й армии и флота выбить гитлеровцев из Финляндии и Северной Норвегии. Но есть при этом множество частных задач, непосредственными исполнителями которых должны стать части морской пехоты, летчики, моряки эсминцев и торпедных катеров.

Кузьмин со своим штабом прибыл на полуостров, в свою базу Пумманки, выбрав для командного пункта бригады торпедных катеров высоту, откуда открывался широкий обзор местности и в ясную погоду как на ладони лежал вход в залив, ведущий в Петсамо. Можно было проследить путь каждого вражеского корабля, направлявшегося в этот порт с войсками, боеприпасами, продовольствием. Этой же морской дорогой должны пойти и советские торпедные катера и «морские охотники» с десантом.

* * *

Не забыть то пасмурное, ветреное утро, когда сотни басовых голосов артиллерийских орудий возвестили о начале наступления. 7 октября 1944 года войска Карельского фронта под командованием генерала армии Мерецкова пошли на штурм вражеских укреплений.

На выносном пункте управления поминутно звонили телефоны. Из репродуктора неслись голоса летчиков, находившихся в воздухе.

Арсений Григорьевич стоял у стола над картой, испещренной множеством кружочков, обведенных красным и синим карандашом, - это были батареи противника и его огневые точки.

- Товарищ адмирал! Миноносцы открыли огонь по цели номер двадцать восемь, - доложил офицер.

- Добро!

Комфлотом нашел на карте эту цель и мысленно представил эскадренные миноносцы «Громкий» и «Гремящий», с бортов которых мелькают сейчас огневые вспышки. Они ведут огонь с моря по скоплению гитлеровцев на переправе в устье реки Титовки.

Позвонил командующий 14-й армией генерал-лейтенант В. И. Щербаков:

- Товарищ Головко! Ваши корабли стреляют отлично, с переправой у нас в порядке. Теперь прошу ударить по самой Титовке. Там фашисты еще что-то кружатся…

Головко, не выпуская из рук телефонную трубку, нашел на карте Титовку и негромко проговорил:

- Перенести огонь на цель двести два.

Он по- прежнему стоял у стола с картой, отдавал приказания и тут же отвечал на телефонные звонки.

- Товарищ адмирал! У нас все готово к прорыву в Лиинахамари, - слышался разгоряченный голос Кузьмина. - Осталось решить, кто пойдет с первым броском десанта.

- Потерпите, всему свое время, - спокойно ответил Головко и повесил трубку.

Сейчас мысль его была занята совсем другим: как можно стремительнее нанести лобовой удар немецко-фашистским войскам на хребте Муста-Тунтури и одновременно высадить десант к ним в тыл. Как условились с Мерецковым, надо было создать для гитлеровцев угрозу окружения и заставить их отступать.

Зеленый вездеход командующего флотом подошел к пирсу бухты Пумманки. Там стояли катера и принимали десантные войска.

Адмирал Головко и член Военного совета вице-адмирал Николаев выслушали рапорт командира отряда и прошли на корабль. Вдоль палубы сидели автоматчики. Адмирал посмотрел на них, остановился и спросил:

- Кто у вас тут первым будет высаживаться? Донесся твердый, чеканный ответ:

- Я, товарищ адмирал, старший лейтенант Звонков.

И перед командующим появилась фигура невысокого худощавого офицера с большими черными глазами и родинкой на щеке.

- Вроде знакомая личность… - произнес Головко.

- Так точно, товарищ командующий, - доложил офицер. - В сорок втором я был младшим политруком и первый раз ходил в десант на Пикшуев. Еще вы провожали нас в бой. Я тогда только пришел на флот по мобилизации мурманского комсомола. Шесть раз в десант ходил. Два раза ранило.

- Вы не замерзнете? - спросил Головко, пристально вглядываясь в лицо старшего лейтенанта.

- Никак нет, мы все в теплом белье и шерстяных носках, - пояснил Звонков и стал расстегивать ватник.

- Верю, верю, не надо доказательств, - откликнулся Головко, и тут же обратился к командиру отряда:

- Помните суворовское правило: быстрота и натиск - душа настоящей войны, и кто испугается, тот побежден. Смотрите, чтоб люди не простудились. Высадить их сухими. А вы, товарищ Звонков, после выполнения задания явитесь ко мне и доложите, как воевали. Желаю успеха! - сказал он и протянул руку.

Звонков пожал руку адмиралу, Николаеву и отчеканил:

- Все будет в порядке!

* * *

В темноте корабли уходили в море, взяв курс к побережью, занятому противником, что на южном берегу залива Малая Волоковая, всего в пятнадцати милях от места посадки. Гитлеровцы нервничали, предчувствуя что-то недоброе. В небо непрерывно взлетали ракеты, освещая всю прибрежную часть. Как только появились катера, вся береговая артиллерия пришла в действие.

Торпедные катера, появившиеся на фланге противника, под огнем вражеских береговых батарей высадили 63-ю бригаду морской пехоты полковника А. М. Крылова, которая захватила плацдарм.

12- я бригада морской пехоты под командованием полковника В. В. Рассохина наносила фронтальный удар по долговременной обороне противника на Муста-Тунтури.

Горный хребет Муста-Тунтури, против которого стояла сейчас бригада, возвышался неприступной гранитной стеной. Даже самый обычный переход через этот хребет был сопряжен с большой опасностью для жизни.

Кроме естественных препятствий, воздвигнутых самой природой, гитлеровцы за три с половиной года построили здесь сложную систему оборонительных сооружений, десятки железобетонных дотов, дзотов, прорубили траншеи, минировали подступы к этим укреплениям, взяли их в плотное кольцо проволочных заграждений.

И в то утро, когда по условному сигналу ударили сотни орудий и десятки тысяч снарядов обрушились на все эти оборонительные рубежи, противник еще надеялся устоять. После полутора часов артиллерийской подготовки, несмотря на поднявшийся ветер и снежную пургу, морская пехота пошла в наступление. Бойцы карабкались по скалам, цеплялись за высокие выступы, подобно альпинистам, поднимались с помощью канатов, крутые пики обходили лощинками, перебегая от одного гранитного уступа к другому. Метр за метром морские пехотинцы отвоевывали эту неприступную крепость. Они обходили противника с тыла, блокировали доты и вели гранатные бои.

Всю ночь на сопках не смолкали артиллерия, минометы, пулеметы, автоматы. К утру 10 октября господствующие высоты были в наших руках. А днем части полковника Рассохина, овладевшие Муста-Тунтури, встретились с десантниками полковника Крылова и теперь наступали совместно, продвигаясь вперед.

В эту пору все политработники находились в полосе наступления. Оттуда на командные пункты устремился поток боевых донесений - лаконичных строк о героизме коммунист Якуба при прорыве на Муста-Тунтури первым ворвался на НП противника и вместе со своими товарищами овладел им; коммунист Клепач, в канун боя принятый в ряды партии, смелым броском достиг амбразуры дота и забросал противника гранатами; он пал смертью героя, обеспечив продвижение батальона бригады морской пехоты; на Муста-Тунтури развевается красный флаг, водруженный командиром роты Сильверстовым…

Такие же сообщения приходили с моря: командир третьего десантного отряда капитан второго ранга В. Н. Алексеев действовал отважно, под огнем противника высадил во фланг противнику морских пехотинцев сухими и поддерживал их огнем.

Все это отливалось в строки листовок, печатавшихся здесь же, на Рыбачьем, и без промедления переправлявшихся на передовую.

А сверху вниз шла информация об изменениях в обстановке, об успехах войск и флота, о преодолении новых и новых рубежей - это было самое лучшее средство еще выше поднять боевой дух наступающих… Генерал Торик, находившийся на главном КП, докладывал Головко и Николаеву поступавшие донесения. Его усилия были направлены на то, чтобы ни на минуту не останавливался этот удивительный конвейер информации снизу вверх и сверху вниз.

Когда оборона врага на перешейке была прорвана и морская пехота углубилась на территорию противника, Головко подумал о том, что гитлеровцы могут разрушить и дотла сжечь порт Лиинахамари и поселок Петсамо. И вот, чтобы не допустить этого, адмирал принял решение высадить десант и как можно быстрее занять этот важнейший порт.

На командный пункт был вызван капитан первого ранга А. В. Кузьмин. Командующий напомнил:

- Торпедным катерам предстоит решающая роль в этой операции.

- Задача посильная, - ответил Кузьмин, - но мы понесем большие потери из-за батареи на мысе Крестовом. Он имел в виду крупнокалиберную вражескую батарею, что находилась на высоком выступе внутри залива, ведущего к порту Лиинахамари, и простреливала весь залив.

- Не беспокойтесь, все предусмотрено, - успокоил его Головко. - Туда посланы люди с задачей захватить батарею и удержать ее хотя бы до тех пор, пока мы не высадим десант в порту.

Командующий флотом имел в виду разведчиков - капитана Ивана Барченко-Емельянова и старшего лейтенанта Виктора Леонова с их лихими парнями.

Где только они не побывали за время войны! Какой только уголок не обшарили в Финляндии и Северной Норвегии! Кажется, знали все дороги, все населенные пункты вдоль побережья, облазили всю вражескую оборону и каждый раз, нередко после тяжелого боя, возвращались домой. Поначалу они не были профессиональными разведчиками. Пришли в разведку в 1941 году, когда морякам предложили сражаться на сухопутье в рядах армии. И вот тогда подводник старшина второй статьи В. Н. Леонов и молодой офицер И. П. Барченко-Емельянов стали разведчиками. В темные, глухие ночи высаживались они с катеров и пробирались во вражеский тыл, а спустя неделю, в назначенное время, катера снимали их иногда вместе с «языками».

Вот почему Головко остановился на этих смелых и проверенных людях. Теперь они командовали небольшими отрядами разведчиков.

Как обычно, ночью тихо подошли катера к вражескому берегу, высадили разведчиков, и они шли по ночам, днем прятались, три ночи шли ориентируясь по компасу и небесным светилам. На третью ночь вышли к мысу Крестовому, и тут завязался бой. Гитлеровцы, быстро спохватившись, подбросили подкрепление. Десант оказался в трудном положении. Его окружали. Боеприпасы и продовольствие подходили к концу. По приказу Головко им сбросили на парашютах все необходимое. Разведчики, пожалуй, впервые попали в такую переделку, и, как ни трудно было отбиваться от наступавших со всех сторон гитлеровцев, они все же вырвались из кольца и в конечном счете сумели обезвредить батарею на мысе Крестовом.

Как только адмирал Головко получил от них донесение, он позвонил Кузьмину:

- Батарея на Крестовом в наших руках. Входные батареи тоже будут подавлены. Готовьтесь сегодня ночью проводить операцию. Все остальное уточним при встрече.

К вечеру командующий флотом приехал на КП Кузьмина, они вместе поспешили на пирс, к непосредственным исполнителям смелого замысла. Адмирал проверил подготовку, дал указания катерникам, поговорил с Александром Шабалиным, который должен был раньше всех прорваться в порт и высадить первый бросок десанта.

- Имейте в виду, - сказал ему Головко, - в этом деле есть известный риск. Но все меры к тому, чтобы обеспечить прорыв, уже приняты. Поэтому я уверен в успехе операции и хочу, чтобы вы тоже не сомневались.

…Сгущались сумерки. Головко с Кузьминым вернулись к себе. Уже не чувствовалось такого напряжения, как накануне. Лишь офицер оперативного отдела громко разговаривал по телефону с командиром отряда торпедных катеров, отдавал последние указания.

Головко снял с себя меховую куртку, какие носили катерники, присел к столу, взял в руки схему огня, просмотрел лист ватмана, испещренный большими и малыми стрелами, нацеленными на береговые батареи и огневые точки противника на подступах к порту Лиинаха-мари, которые были известны и не раз прощупывались нашей разведкой.

Кузьмин взглянул на часы и обратился к командующему:

. - Разрешите начать движение.

- Добро, - ответил Головко, поднимаясь из-за стола.

Они поспешили к полукруглой ячейке, где стояли дальномер, стереотруба. За время наступления войска 14-й армии ушли далеко от перешейка, и сейчас было до того тихо кругом, что даже все находившиеся на командно-наблюдательном пункте говорили между собой вполголоса. Только громкий голос оператора совсем неожиданно ворвался в эту тишину:

- Товарищ командующий, разрешите доложить: катера вышли.

Вскоре издалека донесся гул моторов. На берегу залива Мааттивуоно вспыхнули прожекторы противника, они лихорадочно шарили в небе, очевидно ожидая нашу авиацию. Но, убедившись, что опасность приближается со стороны моря, лучи прожекторов заскользили по воде.

Молчала вражеская артиллерия, молчали и наши батареи.

Шабалин и на этот раз остался верен своей тактике и прошел в залив тихо, без единого выстрела, только густое облако дыма выросло следом за ним. И тогда ожила вся артиллерия противника, в воздухе блеснули осветительные ракеты, в небе образовалось кружево огня. Открыли огонь и наши батареи. Через несколько минут на KJI донесся по радио голос Шабалина: «Десант высажен, задача выполнена».

Головко, услышав это, посмотрел в сияющие глаза Николаева, и его рука протянулась вперед и встретилась с большой крепкой ладонью члена Военного совета, человека, с которым Головко прошел годы войны.

Если Шабалину, как всегда, посчастливилось скрытно пройти узким коридором, незаметно высадить первый бросок десанта, то остальные катера попали под кинжальный огонь дотов, дзотов и пулеметных расчетов, причем в узком заливе, да еще в густых облаках дыма маневрирование могло привести к столкновению. Поэтому, несмотря на жестокий огонь со всех сторон, катера двигались прямолинейно на самых малых ходах.

В гавани Лиинахамари от осветительных снарядов и ракет стало светло как днем. Это даже помогало лучше ориентироваться морякам и десантникам. К берегу подходили все новые и новые катера: Решетько, Макарова, Павлова, Киреева… Матросы, стоя по пояс в ледяной воде, поддерживали трапы, чтобы десантники не намокли.

И действительно, бойцы десантных отрядов в полном порядке, сухие высаживались на берег.

С каждым часом продолжал расширяться отвоеванный плацдарм.

Из глубины обороны противника подтягивались новые силы, и гитлеровцы не раз переходили в контратаки.

Каждая лишняя минута задержки в гавани была смертельно опасной для катеров, находившихся под сосредоточенным огнем противника. Катер Бориса Павлова с ходу врезался в противоторпедную сеть, и со всех сторон к нему протянулись огненные трассы. В корпусе образовались пробоины. На борту находились раненые и убитые. И все же экипаж катера высадил десант и своим ходом вернулся в базу. А на другом катере осколком снаряда перебило рулевое управление. Старшина группы мотористов Г. Курбатов обеспечил ход катера, пользуясь лишь мотором. Поблизости взорвался еще снаряд, и Курбатову раздробило пальцы левой руки. Потемнело в глазах. Но все равно он не оставил боевого поста. Всю ночь прибывали катера с новыми и новыми группами десанта. Скоро перестрелка продолжалась уже в горах.

13 октября порт Лиинахамари, военный городок и все господствующие высоты были в наших руках.

14- я армия тем временем освободила издревле принадлежавший русским порт Печенга (Петсамо).

Стремительность удара не позволила гитлеровцам взорвать склады и служебные помещения, командный пункт, хотя к нему был уже протянут бикфордов шнур. Оставалось немного - поджечь его.

Утром в окрестностях Петсамо еще не затих бой, а в порт вошел торпедный катер, и среди бойцов в зеленых на меху куртках моряки узнали плотную фигуру адмирала Головко. Лицо его было усталым, но озарено радостью. Он вступил на только что освобожденную землю вместе с катерниками, не торопясь обошел всю гавань, то и дело останавливаясь, рассматривал торчавшие из воды носовые и кормовые части потопленных фашистских кораблей, разбитые пирсы, брошенную впопыхах вражескую военную технику.

Он подошел к белому зданию гостиницы, где всю войну помещался штаб военно-морской базы, и было совсем необычно в этом чужом доме под сводами просторного вестибюля увидеть советского дежурного офицера, услышать четкий рапорт, каждое слово которого дышало сейчас какой-то особой торжественностью.

В эти часы прибывала все новая и новая информация. Торик докладывал командующему о стремительных действиях Шабалина, и о поразительной выдержке раненого моториста Георгия Курбатова, и о многих других воинах, чье боевое мастерство во многом содействовало успеху операции.

- Шабалина вызвать ко мне. Узнать и сообщить, в каком госпитале находится Курбатов, - коротко приказал Головко и добавил: - Подготовить все документы. Курбатов достоин звания Героя Советского Союза, а Ша-балин заслужил еще одну Золотую Звезду…

Вечером, когда были решены все неотложные дела, Арсений Григорьевич приказал соединить его с членом Военного совета, рассказал ему свои впечатления и попросил навестить раненого Курбатова. Потом командующий говорил по телефону с полковником Крыловым, который командовал бойцами, высадившимися в тыл врага.

Адмирал терпеливо слушал его подробный доклад, одобрительно кивал головой. И только к концу разговора вспомнил о Звонкове.

Крылов не сразу понял, о ком идет речь.

- А-а-а… тот старший лейтенант, которому вы еще приказали явиться, - догадался Крылов и подавленным голосом добавил: - Не придет, товарищ адмирал. Он первым выскочил на берег, нарвался на огневую точку и погиб.

Лицо Головко помрачнело, брови еще больше насупились. Он молча положил трубку. Сколько смертей пришлось ему видеть начиная с Испании! Он слышал сквозь стоны, как умирающие прощались с близкими и родными. Он видел смерть людей, только минуту назад стоявших рядом с ним. Навсегда запечатлелись в его памяти как-то сразу окаменевшие, пожелтевшие лица. Даже на войне к этому нельзя привыкнуть. Но сейчас при воспоминании о старшем лейтенанте Звонкове адмиралу стало особенно тяжело.

В кабинет вбежал адъютант, сообщая на ходу:

- Товарищ адмирал, приказ из Москвы! - А сам бросился включать радиоприемник. Из шумов и хрипов донесся знакомый голос диктора:

«…Генералу армии Мерецкову, адмиралу Головко. Войска Карельского фронта прорвали сильно укрепленную оборону немцев северо-западнее Мурманска и сегодня, 15 октября, при содействии кораблей и десантных частей Северного флота овладели городом Петсамо (Печенга) - важной военно-морской базой и мощным опорным пунктом обороны немцев на Крайнем Севере… Сегодня, 15 октября, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Карельского фронта, кораблям и частям Северного флота, овладевшим Петсамо, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий».

Вскоре позвонил нарком Военно-Морского Флота СССР Н. Г. Кузнецов. Сначала Головко, затем Мерецкова поздравил с победой.

- Салуд, камарадо! - отозвался Кирилл Афанасьевич, вместе с Кузнецовым участвовавший в испанской войне. - Тебе большое спасибо за моряков. Молодцы! Действовали выше всяких похвал.

Головко после телефонного разговора вышел из штаба. Он долго стоял один, всматриваясь в густую темноту, сквозь которую едва пробивались сполохи северного сияния, думая о том, что сегодня в ночь вместе с армией моряки пойдут дальше, на Киркенес…

И вот завершилась долгая многострадальная война. Праздничное настроение царило в Полярном. Как и в Москве, небо Заполярья расцвело огнями праздничных фейерверков.

В первый день мира А. Г. Головко оглядывается на путь, пройденный флотом, с чувством удовлетворения отмечает в своем дневнике, что победители - это поколение людей, «подготовленное комсомолом, воспитанное партией на большевистских принципах, на верности всеобъемлющим идеям ленинизма, в повседневной борьбе с трудностями, сопровождающими строительство социализма, наше поколение оказалось наиболее многочисленным среди участников Великой Отечественной войны. И оно заняло уготованное ему место в этом историческом периоде, заняло по праву, переняв у старшего поколения его опыт, выдержку, традиции, все, что годилось в современных условиях, сохранив традиции и приумножив их. Свидетельство тому - массовый героизм людей хотя бы Северного флота, их моральная стойкость при любых обстоятельствах. Трудно найти более суровые условия, чем в обширной, на тысячи миль морского Заполярья, операционной зоне, на просторах которой мы действовали все это время в штормах, туманах, снежных зарядах, среди ледяных полей, полярной ночью, при минной опасности. И вот в таких условиях Северный флот дал за войну свыше 80 Героев Советского Союза, в том числе двух дважды Героев Советского Союза - катерника Александра Шабалина и морского летчика Бориса Сафонова, свыше 40000 орденоносцев». И особо подчеркивает: «Но не дал ни одного дезертира, ни одного перебежчика… Все показали себя настоящими советскими патриотами. Не знаю ни одного случая, чтобы матросы - масса людей - в минуту смертельной опасности покинули свой корабль или хотя бы ушли со своих боевых постов без приказа командира. Такое исполнение долга возможно лишь при высоком чувстве патриотизма».

В тот счастливый час, когда в Полярном гремели Оркестры и в семьях моряков слышался звон бокалов, Головко, размышляя о будущем, писал: «Выстояв под страшным напором, одержав победу, которая уже сейчас признана исторической, мы обязаны помнить, что немецкий фашизм - всего лишь один из отрядов империализма. Бдительность и еще раз бдительность - вот закон нашего времени в непрекращающейся и только видоизменяющейся схватке двух миров».

Любимые музы

Арсений Григорьевич Головко - от природы жизнерадостный, общительный человек, среди людей и для людей. Это знают его товарищи по оружию - моряки, летчики, партийные и советские работники, историки, художники, кинорежиссеры. Они могут рассказать, как в 1927 году, в год десятилетия Октябрьской революции, курсант училища имени М. В. Фрунзе вступил в ряды Партии и через всю жизнь высоко пронес звание коммуниста. Как не раз избирался в верховные органы страны и, будучи депутатом Верховного Совета РСФСР и СССР, принимал участие в решении государственных вопросов, как чутко реагировал на письма своих избирателей, помогал советом писателям, актерам.

Мне тоже довелось иметь дело с Головко, наблюдать его в разных ситуациях, ощущать его благотворное влияние на окружающих…

Замечу, что Арсений Григорьевич всегда проявлял поразительную осведомленность в литературе. Мы удивлялись: когда он находит время читать? Но многие книги, выходившие в ту пору и еще пахнувшие типографской краской, стопочкой лежали у него на этажерке. Стоило об этих книгах заговорить, как можно было удостовериться в том, что они стоят тут не для украшения. Слово Головко о литературе всегда было мнением взыскательного читателя, обладавшего хорошим вкусом.

Велик был интерес командующего к искусству, будь то театр, музыка, живопись, скульптура. «Я люблю искусство, вероятно, потому, что природа не одарила меня такими талантами», - признавался Головко, не понимая того, что иметь душу художника - это не меньше чем владеть художественным мастерством.

Арсений Григорьевич всегда и всячески поддерживал все виды творчества, не раз приглашал артистов из Москвы. Вот и в самый канун войны в Полярном оказался на гастролях Московский музыкальный театр имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. 19 июня на спектакль «Перикола» пришло руководство флотом во главе с командующим. И многие зрители решили: опасность пронесло, обстановка разрядилась. А 22-го грянул гром, и театр уехал в Москву, оставив декорации и реквизит. Но у Северного флота был свой театр, и все это хозяйство пригодилось. Главный режиссер театра, молодой, одаренный Валентин Плучек, с успехом ставил пьесы из классического репертуара.

Предельное напряжение и постоянная занятость боевыми делами не мешали Головко бывать на спектаклях. Находил он время и поговорить с артистами.

- Хорошо бы написать пьесу на флотском материале, - однажды сказал он, - хотя бы о подводниках. Ведь есть у нас опытный драматург. Вся боевая жизнь проходит у него на глазах. Не можете ли вы взять на себя это дело?

- Попробуем, - ответил Плучек.

И через несколько месяцев репертуар театра пополнился пьесой Исидора Штока «В далекой гавани».

Далекое Заполярье… Даже прожить там не просто, а нужно еще и воевать.

Вот это понимал командующий флотом и, считая, что не единым хлебом жив человек, всячески стремился привлечь на флот работников культуры. Писатели Ю. Герман, А. Зонин, Б. Лавренев, Н. Панов, Н. Флеров повестями и стихами, написанными по следам боевых событий и печатавшимися в газете «Краснофлотец», радовали бойцов; многие напевали песни композиторов Б. Те-рентьева и Е. Жарковского, особенно «Прощайте, скалистые горы» на слова поэта-фронтовика Н. Букина; художники А. Кольцов, А. Меркулов создавали полотна на тему боевой жизни североморцев. И никто из этих тружеников культуры не был обойден личным вниманием командующего. Подчеркиваю, личным, ибо каждого он знал и не раз с ним беседовал.

Снежная панорама

В каюте Головко утром послышался телефонный звонок.

- С Новым годом, Арсений Григорьевич!

Командующий узнал всегда молодой, задористый голос Торика.

- Вас также, Николай Антонович, что-то вам не спится, а я-то думал после веселой новогодней встречи двое суток вас будет не поднять.

- Никак нет, я уже прогулялся и вам того желаю. Погодка что надо!… По особому заказу… Давайте сегодня отдыхать. Советую пройтись к Дому флота, вас ждет новогодний сюрприз.

Положив трубку, Головко подумал: и впрямь пусть первый день Нового года станет для нас всех праздником. Если ничего не случится - не надо теребить офицеров штаба и политуправление, пусть хоть один день в году почувствуют полную свободу. Дежурная служба на месте, а без остальных можно обойтись… Это уже была традиция, заведенная самим Головко: война войной, а Новый год или большие революционные праздники встречать всем вместе - одной семьей. Вот и на сей раз накануне в большом зале Дома флота сервировали столы, играл оркестр, выступали артисты, потом танцевали, что называется, до упаду - начиная с вальса и до залихватской русской камаринской. Всем было приятно сидеть за одним столом с командующим флотом. Он умел создать атмосферу простоты и непринужденности, умел сказать первый тост, - да так сказать, что его слова, подобно камертону, сразу настраивали гостей на нужный лад.

Сейчас Головко был заинтригован: что за сюрприз приготовил Торик?

Он поспешно оделся, выпил стакан чаю с бутербродом, облачился в свой старенький бушлат и вышел на воздух. Только-только занимался бледный, худосочный рассвет. Легкий морозец пощипывал щеки, дышалось приятно. Улицы были еще совсем пустынны. По привычке он шел своим обычным маршрутом, наслаждаясь тишиной и покоем. Сперва на пирсе понаблюдал за чайками, что парили над корабельными мачтами в жажде чем-то поживиться, потом стал подниматься в гору. А едва вступил на мостик, ведущий к Дому флота, - его глазам предстало нечто удивительное. Он увидел гигантские фигуры матросов в три человеческих роста - в бушлатах, бескозырках, автоматы наперевес, в руках гранаты. Во всем их облике, стремительных позах, суровых лицах запечатлелся порыв, одержимость, стремление идти вперед, гнать врага с нашей земли до полной победы. И тут же были изображены гитлеровские вояки: один, полный отчаяния, пустился в бегство, спасая свою шкуру, другой еще отстреливается, третий распластался и больше не поднимется…

Самое поразительное, что вся эта картина была вылеплена из снега и для крепости облита водой, покрылась ледяной броней. Головко подошел ближе и рассматривал детали, поражаясь мастерству. Сколько стремительности в фигурах моряков, какая экспрессия… На рубеже 1943 года изображение было вполне символическое.

Подошел Торик и, улыбаясь, спросил:

- Ну что, Арсений Григорьевич, хорош новогодний сюрприз?

- Скажите, а чья это работа?

- Есть тут у нас военный художник, плавает на миноносце «Гремящем».

- Неужели один осилил такую работу?

- Нашлись помощники - матросы из ансамбля песни и пляски. То были, как говорится, подсобники. А главная-то сила он. Талант, товарищ адмирал.

- Вижу, Николай Антонович, здорово получилось. Монументальная пропаганда. Где этот художник? Познакомьте меня с ним.

Любая новость моментально облетала маленький городок на скалах. Так было и на сей раз. Едва рассвело - к Дому флота потянулись жители Полярного. Подошел Николаев с супругой Эллой Исаковной, что всегда интересовалась искусством, Колышкин с Любовью Михайловной - боевым женоргом флота, начальник оперативного отдела штаба флота Румянцев с Любовью Павловной - библиотекаршей Дома флота… Моряки целыми семьями шли и шли сюда, словно по особому зову. Поначалу останавливались, замирали от удивления, потом начинался обмен впечатлениями.

Но автор этой картины был в море. «Гремящий» провожал очередной конвой. И вместе с моряками делил трудности походной жизни студент-дипломник Сурикивского института, без пяти минут скульптор Лев Кербель. В первые дни войны он уехал на строительство оборонительных рубежей, был контужен. Отлежался в госпитале, пришел в ЦК комсомола проситься на Северный флот.

Мечтал плавать, воевать на море и, если посчастливится уцелеть, сделать на этом материале дипломную работу. И хотя не было у него воинской специальности - дело нашлось. Он стал корабельным художником: писал лозунги, оформлял «боевые листки» - чего только не приходилось делать. Только на скульптуру не оставалось времени. На всем, что выходило из его рук, лежала печать таланта «гвардии рядового, необученного» - так шутя называли его моряки гвардейского корабля, а в душе питали к нему уважение все, начиная от командира корабля Турина.

Через несколько дней, когда задание было выполнено и «Гремящий» снова появился в Екатерининской гавани, на корабле приняли семафор - художнику Кербелю немедленно прибыть к командующему флотом.

Худенький длиннолицый паренек в матросской форме по дороге в штаб сделал «заход» к Дому флота, поглядеть на свое снежное детище. Увы, даже следа не осталось. За время похода в Полярном потеплело, и все произведение растаяло. Он поспешил в штаб, представился адъютанту. Открылась дубовая дверь - и он вошел в кабинет командующего.

- Головко поднялся из-за стола, вышел навстречу и, пожав Кербелю руку, сказал:

- Спасибо за вашу скульптуру. Получилось очень впечатляющее зрелище. На фронтах развернулось наступление, и вы сумели эту тему раскрыть своими средствами…

Кербель смутился, покраснел.

- Растаяла моя композиция, товарищ вице-адмирал, - робко произнес он.

- Да, капризы природы. Ничего не поделаешь. Но как вы вообще сумели это сделать?

Кербель рассказал: «затравку» дали радостные известия с фронта. Хотелось на тему наступления создать скульптуру, но никаких материалов под руками не оказалось, кроме… снега. Вспомнил детство, снежные бабы, решил, что-нибудь получится. Начальство идею поддержало. Выписали гусиный жир, чтобы руки не мерзли, и два литра спирта для подсобников. Ребята лепили снежные болванки, а Кербель, вооружившись обычным кухонным ножом, делал остальное. Вот и все!

- Моряки у вас словно живые, - заметил Головко. - Притом типичные североморцы, будто сошли они с корабля на сухопутье и бросились в атаку. Чувствуется, хлебнули вы нашей службы, познали капризный нрав моря…

Да, уж чего другого, а капризы моря он повидал и моряков тоже: зимой корабль обмерзал, и матросы, а с ними вместе и Кербель, выходили авралить, ломами и кирками обрубать лед. На его глазах люди тоже обрастали льдом и походили на тех моряков, что он изобразил у Дома флота. А постоянная опасность - дуэль с береговыми батареями противника, когда ответные снаряды рвутся совсем близко и на палубу залетают осколки? Долгие дни и ночи конвоирования транспортов, борьба с подводными лодками противника… Труд, равного которому трудно представить.

Не проговорись однажды комиссар «Гремящего»: вот-де служит у нас парнишка, всю наглядную агитацию обеспечивает, - остался бы Кербель на корабле, жил бы и плавал в составе гвардейского экипажа. А эта снежная панорама и все последующие события круто повернули его судьбу.

Головко приказал подать чай, они сидели рядом: вице-адмирал и матрос, чаевничали и продолжали разговор.

- Идет большая жестокая война, каждый день мы теряем драгоценных людей, - говорил командующий. - Мы пишем о них в газетах, выпускаем листовки, призываем следовать их подвигам. Но вот кончится война, газетные подшивки будут положены на полки библиотек, листовки и вовсе не сохранятся. И многое будет утрачено для потомков. Надо уже теперь увековечить героев на полотне, в скульптуре. Вы - человек одаренный, и мы просим вас сделать свой посильный вклад. Будете у нас флагманским специалистом по монументальной пропаганде. - Добрая улыбка осветила лицо Головко.

- Я готов. Это моя мечта, - признался Кербель. - Только для работы нужны материалы, которых здесь не достать.

Головко насторожился:

- Что именно?

- Гипс, глина… В Москве на гипс наложено табу. Им распоряжается сам Бурденко.

- Ну что ж, Москва не за горами. Отправляйтесь с моим письмом. Как раз завтра летит туда бомбардировщик ТБ-три за медикаментами, и я прикажу, чтобы вас взяли.

Решимость командующего была лучшим подтверждением его серьезных намерений. Так Кербель оказался в Москве. А там все пошло как по маслу. Он явился к известному скульптору Мухиной, она в свою очередь обратилась к Бурденко, и была получена тонна гипсу. Глину помогли добыть друзья.

Скоро Кербель со своим драгоценным грузом вернулся на Север. Погода выдалась на редкость мерзкая, самолет садился в пургу, снегу намело по колено. Хорошо подоспел командир полка Петр Сгибнев со своими летчиками: на сани погрузили ящики, впряглись в упряжку и потянули груз в землянку, отведенную для работы молодого скульптора, тут же, на аэродроме.

Надев комбинезон, Кербель занялся привычным делом: разводил гипс, месил глину - и все не верил тому, что снова возвращается к своему любимому творчеству.

Первой удачей Кербеля стал скульптурный портрет Бориса Сафонова, погибшего в воздушном бою над конвоем летом 1942 года. Кербель его не знал. Но осталось крылатое племя сафроновцев. Летчики наблюдали за лепкой, по ходу работы давали свои ценные замечания. И таким образом портрет Сафонова стал чуть ли не плодом коллективного творчества. Потом появились бюсты Петра Сгибнева, Захара Сорокина, Николая Бокня, Павла Климова и других асов.

Выполнив задания Головко, скульптурная мастерская перебралась в Полярный - к подводникам. Задача та же: Кербелю вручили список героев, их надо «отобразить». Но как, если один только вернулся с моря, другой, наоборот, собирается в поход, а Лунин, со свойственной ему резкостью, заявляет: «Не время этими игрушками заниматься».

Кербель в растерянности кинулся к командующему:

- Не слушаются, товарищ вице-адмирал. Не хотят позировать.

Головко его успокоил:

- А мы им прикажем…

Что там было сделано - осталось для Кербеля тайной. Только буквально на другой день в сараюшку, насквозь продувавшуюся ветрами со всех румбов, стали приходить «модели». Первым заявился Израиль Фисанович. Его внешность была настолько характерна, что весь сеанс продолжался каках-нибудь сорок минут, а скульптура до сих пор поражает воображение. За ним пожаловал старейшина подводного флота Иван Александрович Колышкин - скромный, степенный, неторопливый. Он сел на табурет и не отрывая глаз следил за ловкими сноровистыми руками скульптора: ему хотелось наблюдать, как возникает «чудо искусства». Сеанс прошел незаметно. И тоже получился удачный бюст. Кербель добился не только портретного сходства, но и раскрыл рыцарское благородство в характере любимого всеми комбрига.

Иногда открывалась дверь и в сараюшку наведывались Головко, Николаев, Торик. Рассматривали, обсуждали новые работы, хвалили скульптора за его усердие.

Кербель не однажды слушал вполне компетентное суждение об искусстве. Однажды коснулись абстракционизма, и Головко заметил:

- Это для избранных, для узкого круга интеллектуалов. А то, что вы делаете, понятно, доходчиво, общенародно, - активно воздействует на ум и чувства каждого человека. Ваша работа служит делу победы.

Головко продолжал развивать свою мысль о монументальной пропаганде:

- Представьте, окончится война, и где-нибудь в музее люди увидят наших героев. Помните в Эрмитаже галерея героев восемьсот двенадцатого года?! Хорошо бы и нам создать нечто подобное…

С этой идеей не расставался командующий флотом, а молодой скульптор претворял ее в жизнь. Так родилась галерея героев-североморцев, насчитывающая несколько десятков скульптурных портретов. Их, как и надеялся Головко, можно видеть в музеях страны, в том числе и в Третьяковской галерее.

Каким бы талантом ни обладал скульптор, но разве мог он так правдиво запечатлеть в бронзе и мраморе людей войны, если бы сам не плавал, не хлебнул соленой водицы Баренцева моря, не прожил бок о бок с моряками самые страдные боевые дни. И, наконец, не встретил понимание и поддержку командующего флотом, которого он и теперь называет своим «добрым гением».

Однако, не дождавшись конца войны, пришлось Головко расстаться с Кербелем. Людская молва о монументальной пропаганде на Северном флоте докатилась до Москвы и пошла дальше… Каким-то образом услышал об этом и Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. «Подать сюда скульптора», - приказал он. Перечить не пришлось. На флоте отметили заслуги Кербеля, присвоили ему офицерское звание и отправили «для дальнейшего прохождения службы». Известно, что в разгар берлинской операции он и там основательно поработал.

Финалом военных лет была для него защита диплома. Работы, созданные на Севере, получили самую высокую оценку, и скульптор-самородок, став профессионалом, пошел дальше, к новым свершениям…

Ныне Лев Ефимович Кербель - автор памятников Карлу Марксу в Москве, В. И. Ленину в Софии, героям Великой Отечественной войны в ряде городов нашей страны и за рубежом, народный художник СССР, действительный член Академии художеств СССР, профессор, лауреат Ленинской премии. Но не меньше гордится он своим почетным званием скульптора Северного флота, с волнением вспоминает командующего флотом, распознавшего в нем художника с будущим.

Дружба адмирала Головко с Кербелем продолжалась. Уже много лет спустя после войны Головко не раз наведывался в московскую мастерскую художника, смотрел его новые работы. А исполненный Кербелем в мраморе скульптурный портрет самого Арсения Григорьевича Головко установлен в Доме офицеров в Североморске и на могиле адмирала в Москве.

«Знать… хотеть… мочь…»

Пожалуй, ничто не дает такого полного представления о человеке, как личное общение с ним. Позволю себе поделиться с читателем своими воспоминаниями о встречах с А. Г. Головко.

Первый раз я робко вошел в малюсенький кабинет в скале, походивший на обычную корабельную каюту. Там был письменный стол, сейф, этажерка с телефоном и за ширмой железная солдатская койка. С интересом я рассматривал невысокого моряка с пышной седеющей шевелюрой и густыми бровями, из-под которых смотрели зоркие глаза - умные и доброжелательные.

Есть люди, к которым сразу проникаешься симпатией. К ним, несомненно, принадлежал и Арсений Григорьевич. В его улыбке, жестах и даже в едва заметной картавости было много обаяния. Тогда ему исполнилось тридцать шесть лет. Самый молодой командующий флотом! Но выглядел он намного старше: груз работ и ответственности давали себя знать. Только молодая душа чувствовалась в улыбке и каждом слове.

К тому же он был скромнейший человек, я это понял, когда разговор зашел относительно дружбы, спайки северян.

- Да, здесь, на Севере, это явление традиционное, - подтвердил Головко. - Заслуга наших предшественников. А мы только продолжатели…

Он хотя и не назвал своих предшественников, но, несомненно, имел в виду первого командующего Северным флотом Душенова, члена Военного совета Байрачного и начальника политуправления Клиппа, которые действительно воспитывали товарищество и дружбу.

Головко объяснял, показывая на карту:

- Действия Северного флота можно коротко охарактеризовать так: защита наших коммуникаций и всемерное нарушение коммуникаций противника. Северные пути самые короткие для связи с союзниками и, стало быть, самые выгодные. А кроме того, здесь незамерзающие порты, и судоходство можно осуществлять в любое время года. Немецкий адмирал Редер в самом начале войны дал публичный вексель в том, что связь Советского Союза с союзниками прекратится. Вексель при нем остался, а наши связи с союзниками продолжаются, и поток грузов растет…

Он похвально отозвался о подводниках, которые к тому времени имели крупные боевые успехи.

Потом разговор зашел о журналистской работе.

- Спору нет, приятно морякам, если о них напишут в газете. Но я против вашего брата. Чем меньше публикуется материалов о Северном флоте, тем нам спокойнее живется. Ведь опытные разведчики из газет черпают ценнейшие сведения. Зачем же раскрывать врагу наши карты?! Газеты много выбалтывают. В прошлом году каким-то чудом проскочила маленькая заметка о подготовке кораблей к походу в Арктику. Немцы намотали на ус и поспешили в тот район выслать подводные лодки.

Хорошо, что мы по своим каналам получили предупреждение и коренным образом изменила первоначальный план. Ничего из их затеи не вышло…

Да, мы, корреспонденты, часто сетовали на военную цензуру, не отдавая себе отчета в том, что на войне более всего уместна знаменитая русская поговорка: слово - серебро, молчание - золото…

В эту нашу первую встречу мне предстояло договориться с комфлотом о его статье для «Правды». Головко встретил мое предложение без энтузиазма:

- Нас и так обвиняют в хвастовстве. Дело зашло далеко, решили устроить проверку: не врем ли мы в боевых донесениях? Приехали товарищи из Москвы, изучили положение, убедились в правильности наших докладов и укатили обратно.

- Ну так тем более надо написать.

- Хорошо. Посоветуюсь с членом Военного совета, и решим…

- Быть может, я могу облегчить вашу задачу, собрать материал, подготовить первоначальный вариант, - предложил я по привычке. Что греха таить, не раз и не два писали мы статьи за начальство.

Головко лукаво улыбнулся:

- Нет уж, если под статьей будет стоять моя подпись, то я напишу ее сам. А теперь познакомьтесь с начальником оперативного отдела Александром Михайловичем Румянцевым. Он у нас голова… - многозначительно произнес Головко. - Это будет ваш неофициальный шеф.

И, сняв телефонную трубку, Головко соединился с ним и попросил принять меня и взять надо мной шефство, а еще через несколько минут я вышел из убежища, поднялся на второй этаж, и в большом светлом кабинете состоялось новое знакомство. Капитан первого ранга Румянцев был правой рукой командующего. Невысок ростом, сероглазый, с очень приятной, располагающей внешностью. Правда, поначалу он так же, как и Головко, огорошил меня откровением, что относится к журналистам не очень доброжелательно.

Мне пришлось второй раз терпеливо выслушать историю с походом кораблей в Арктику.

Высказав то, что наболело на душе, Александр Михайлович сказал, улыбаясь:

- К вам лично у нас претензий пока не имеется. Поэтому будем вам помогать по мере возможности…

Затем он много рассказывал о боевых действиях флота, просил не записывать, а «в уме держать». По широте мышления, совершенно неожиданно ярким примерам и обобщениям можно было догадаться, что человек он умный и знающий.

- Наш командующий считает, что на войне существует три обязательных правила: знать, хотеть, мочь. Мочь - это, пожалуй, самое главное, но и самое трудное, особенно в наших условиях, - заметил он. - Флот наш молодой. Кораблей мало. Ремонтироваться негде. А мочь надо! И мы стараемся…

Я внимательно слушал, не сводя глаз с упрямого, непреклонного лица, прорезанного на лбу резкими линиями и двумя черточками на переносице, и думал, что неслучайно Александр Михайлович оказался в ближайшем окружении Головко.

В дальнейшем это предположение не раз подтверждалось. Александр Михайлович не забыл о моем существовании. Скоро он позвонил и попросил зайти в штаб. А когда мы встретились, «по секрету» сообщил мне, что Головко пишет статью для «Правды» и хотел бы еще кое о чем посоветоваться…

- Вы, вероятно, готовите материал? - поинтересовался я.

- Что вы! Зачем ему наши материалы?! Он в них не нуждается. С начала войны и по сей день командующий скрупулезно ведет записи, нечто вроде дневника. Там сведений не только на статью, на книгу хватит…

Прав был Румянцев. Именно из этих записей после войны родилась книга адмирала А. Г. Головко «Вместе с флотом».

Мы спустились в скалу и вошли в маленькую каюту. Всегда внимательный и вежливый, Арсений Григорьевич первым долгом осведомился, как я устроен, как осваиваюсь на новом месте, выслушав меня, сам перешел к делу:

- Я думал насчет вашего предложения. Советовался с Александром Андреевичем. Он считает - надо написать. Но понимаете, ни с того ни с сего - просто неудобно выступать с такой высокой трибуны, как «Правда». Сразу спросят: «Почему Северный флот, а не Балтика, не Черное море?» И вроде опять получится, что северяне забегают вперед. Нужен конкретный повод. И он есть!

Оказывается, скоро Северному флоту исполнится десять лет. Корабли и части представлены к награждению. И, стало быть, есть очень подходящий случай для статьи в «Правде». Сообщив об этом, Головко вопросительно посмотрел на нас с Румянцевым, ждал, что мы скажем. Мы оба поддержали его идею.

- Тогда поделюсь с вами некоторыми соображениями, - продолжал он…

Должно быть, Головко готов был пуститься в подробный рассказ, но тут вспомнил, что должен быть на бригаде лодок, назвал день и час, когда можно прийти за статьей. Он взглянул на часы и, извинившись, что вынужден прервать беседу, поднялся, надел свой потертый реглан и вместе со мной вышел из штаба, направившись пешком в бригаду подводного плавания, пригласив меня на встречу подводной лодки, возвращавшейся из похода.

Мы спустились к бухте и шли вдоль берега мимо тральщиков - этих работяг, не зря прозванных «пахарями моря». Днем и ночью, в любую погоду они ходили В. дозоры, следовали в охранении караванов, часто вступали в бой с самолетами и подводными лодками. Никто не мог с ними соперничать по числу пройденных миль. Мне приходилось наблюдать, как в непогоду водяные валы набрасывались на эти утлые кораблики и они исчезали, скрывались под водой - торчали только верхушки мачт. Но вот прокатывались волны, и снова, как из подводного царства, выплывали сперва мачты, потом ходовой мостик и, наконец, вся верхняя палуба с пушками и пулеметами. По моим наблюдениям, и народ там служил по-особому скромный, непривычный к большой славе и почету. Моряков с тральщиков не часто одаривали боевыми орденами, а уж Золотыми Звездами и подавно. И все же эти корабли не были обделены личным вниманием командующего. Я помнил курьезный случай, когда тральщик ТЩ-10, приписанный к Беломорской флотилии, проводив корабли конвоя, на обратном пути получил разрешение заправиться в Полярном топливом. Во время швартовки на причале оказался один-единственный человек, коренастый мужчина в бушлате, без знаков различия, в простой ушанке.

- Эй, моряк, прими конец! - крикнул в мегафон командир тральщика старший лейтенант Владимир Михайлин. Человек остановился, принял стальной конец, но что-то уж очень замешкался, заводя его на пал. Михайлин, не выдержав, пустил по адресу незнакомца достаточно соленый морской загиб. Каков же был конфуз командира корабля, когда этот, не слишком, по его мнению, расторопный, моряк поднялся по сходне на борт и Михайлин узнал в нем командующего флотом. Вытянувшись, как на смотре, старший лейтенант замер, ожидая колоссального «фитиля». Но, к его изумлению, командующий лишь посмеялся и отделался шуткой. Все происшедшее не только не рассердило адмирала, но, кажется, даже позабавило его.

Мы пришли на бригаду загодя. Головко увидел подводников, тоже явившихся встретить своих боевых друзей, а пока они сидели в кружочек на скамейках у обреза с окурками - любимого места дружеских бесед, «морской травли», - там многое можно было услышать, только поспевай записывать… Головко подошел к ним. Все встали, вытянув руки по швам. Он дал знак рукой, дескать, сидите.

- О чем толкуете? - заинтересовался он.

- Да вот поспорили: далеко ли до Америки?

- К штурманам надо обратиться. Есть штурман среди вас?

- Так точно, товарищ командующий, - поднялся худенький лейтенант.

- В таком случае у меня к вам вопрос: сколько миль от Полярного до Норфолка?

Штурман задумался. Не сразу ответил, назвав солидную цифру, оговорив, что это приблизительно. Кто-то назвал другую цифру.

- А точно? - спросил Головко.

Молчание. И вдруг послышался немного хрипловатый голос:

- Товарищ командующий! Можно мне ответить? Инженер-механик Смычков…

- Пожалуйста…

Инженер- механик назвал близкую к истине цифру. Головко обрадовался, даже повеселел:

- Молодец, механик! У вас штурманам стоит поучиться… - И, увлекшись, перешел к другой близкой теме: - А кто скажет, на чьей стороне была Россия во время войны в Америке между Северными и Южными Штатами?

Понимал, что никто экспромтом, без подготовки, на такой вопрос ответить не сможет, он продолжал:

- В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году Россия послала туда две эскадры, давая понять, что она на стороне северян, борющихся с южными рабовладельцами.

- Откуда вы это знаете, товарищ командующий?

- Из книг! - ответил он. - Мы должны знать историю, как свое боевое дело. Ведь история - часть политики, а мы, советские люди, не можем быть аполитичными. Представьте, вдруг дома сынишка задаст вам такой вопрос. Надо же ответить, иначе краснеть придется…

За серой грядой сопок глухо пророкотали зенитки. Все взгляды устремились туда, к выходу в бухту, где уже показалась узенькая длинная, как налим, «малютка». Она бесшумно скользила по глади залива, приближаясь к своим старшим собратьям - «щукам», «зекам», подводным крейсерам.

«Малютка» была на середине гавани, когда к единственной пушке на ее палубе подбежал орудийный расчет. Из дула вырвался желтый огонек - и прогрохотал выстрел. «Значит, кого-то убили», - услышал Головко и подтвердил:

- Наверно, убили.

Лодка подошла к пирсу, поставили трап, и командующий флотом был первым, пожавшим руку командира корабля, поздравившим его с победой…

* * *

Потом мы часто виделись с Головко. И вот однажды после возвращения из Москвы, бодрый, полный свежих впечатлений, он рассказывал мне:

- После завершения всех дел я поинтересовался, где живет Эренбург. Сказали: «В гостинице «Москва». Я, не долго думая, приехал туда, позвонил из вестибюля, он спустился, мы уселись в холле. Я признался: «С удовольствием читаю ваши статьи, а вот с флотской тематикой у вас что-то не получается, в частности я имею в виду вашу статью «Моряки, на вест!». И стал объяснять, что адресована она морякам, а написана по-пехотному. Флот давно готов идти на вест. Надо очистить берега. Он выслушал и с невозмутимым спокойствием заявил: «Возможно, и так. Ведь это не моя тема. Я, главным образом, пишу о немцах. Все остальное постольку-поскольку…» Я пригласил его к нам на Север. Он сразу заявил: «С удовольствием!» - «В таком случае идите собирайтесь, и мы полетим вместе!» Тут он развел руками! «Что вы! К таким темпам я не привык. Это требуется обдумать и получить разрешение от своего начальства». Пролетая через Пермь, я искал Каверина. Позвонил в гостиницу, говорят: «В Москве». Приехал в Москву, говорят: «Только что улетел в Пермь». Неуловимый! А хотелось бы с ним познакомиться. Я читал все его произведения.

Вскоре они познакомились. И, получив приглашение на флот, В. А. Каверин моментально примчался в Полярное в качестве военного корреспондента «Известий». Я пригласил его к себе, и он охотно поселился в моей холостяцкой комнате. Сразу же мы оба явились к Головко. Он был рад приезду Каверина, сразу разговор зашел о его книгах. Головко заинтересовался:

- Кто выведен в вашем романе «Два капитана» под именем Сани Григорьева? Есть ли у него чьи-то биографические черты?

Каверин охотно объяснил:

- Был в Ленинграде такой летчик, по фамилии Клебанов. Учился в осоавиахимовской летной школе, потом работал в Гражданском воздушном флоте на дальних северных линиях. Он и послужил прообразом главного героя…

Головко слушал, полный внимания. Когда Каверин сообщил, что здесь, в Полярном, он намерен закончить вторую книгу «Два капитана», Головко обрадовался:

- Очень хорошо. Если нужна какая-нибудь помощь, обращайтесь без всякого стеснения в любое время дня и ночи…

Каверин остался верен своему слову. В этом можно убедиться, открыв роман «Два капитана». В главе «За тех, кто в море», написанной от лица главного героя - Сани Григорьева, есть и такие строки:

«В паре с одним капитаном мне удалось потопить третий транспорт в конце августа 1942 года. «Малютка» знаменитого Ф. с моей помощью утопила четвертый. Об этом не стоило бы и упоминать - я шел пустой и мог только сообщить в штаб координаты германского судна, но Ф. пригласил меня на поросенка, и с этого поросенка начались события, о которых стоит рассказать…» Я позволю себе раскрыть тайну Вениамина Александровича Каверина, сообщая, что под буквой Ф. скрывается уже знакомый читателю знаменитый подводный ас Севера - Герой Советского Союза Фисанович.

* * *

Прошло несколько дней, и мы снова встретились. Головко вручил мне обещанную статью. Я прочитал ее, тут же отнес на телеграф. В день десятилетия Северного флота вместе с приветствием Верховного Главнокомандующего, указами о награждении орденом Красного Знамени бригады подводных лодок и списками новых Героев Советского Союза - северян, - «Правда» вышла с большой статьей вице-адмирала Головко.

Праздник есть праздник, и в этот день, несмотря на войну, Северный флот все же отмечал свой маленький юбилей. В Доме флота было торжество, многим кораблям присвоили гвардейское звание, морякам вручили правительственные награды. Со всех концов Советского Союза в Полярное неслись приветственные телеграммы…

А война шла своим чередом. Вице-адмирал Головку вернулся в штаб, еще не успел снять мундир в блеске орденов, как тут же нахлынули горячие дела. Оказывается, в два часа ночи воздушные разведчики обнаружили у норвежских берегов конвой противника и по радио донесли в базу. Доложили командующему, и он вместе с командующим ВВС принял решение - послать полк бомбардировщиков под прикрытием пятнадцати истребителей. Еще не совершили посадку разведчики, а навстречу им для удара по конвою помчалась воздушная эскадра. Было три часа ночи. Головко все время следил за ходом операции. На подступах к конвою завязался воздушный бой, один из самых крупных за два года войны. С обеих сторон в нем участвовало до сотни самолетов. Наши истребители дрались великолепно. И тем самым дали свободу для действий бомбардировщиков, которые пикировали на транспорты. От прямых попаданий один транспорт разломился на две части и затонул, второй был подожжен.

При подходе немецкие летчики атаковали наш полк и сбили пять самолетов. Наши не остались в долгу - сбили четырнадцать немецких самолетов.

Утром Головко разговаривал по телефону с начальником штаба Военно-Воздушных Сил, уточнял детали операции. К концу разговора со свойственным ему юмором командующий сказал:

- Вы целые сутки были на ногах и заработали себе хороший отдых. Сегодня вечером приказываю вам отправиться в офицерский клуб и танцевать с самой крапивой девушкой…

Не знаю, выполнил ли начальник штаба наказ командующего, но самому вице-адмиралу было не до отдыха. Оно понятно. Если летчики уже спали, то на других участках фронта продолжалась боевая страда…

После войны мне посчастливилось много раз встречаться с Арсением Григорьевичем, знать его семью. Жена Кира Николаевна - лауреат Государственной премии, артистка Московского Художественного академического театра. По ее стопам пошла и дочь Наташа. Окончив школу МХАТа, она играет в труппе этого знаменитого театра. А сын Миша унаследовал отцовскую профессию: окончил училище имени М. В. Фрунзе, не один год плавал на большом противолодочном корабле старшим штурманом, а в 1976 году стал слушателем Военно-морской академии, окончил ее и служит на Северном флоте.

Я рассказал немного о жизни адмирала Арсения Григорьевича Головко в годы Отечественной войны. После Испании это были для него годы больших испытаний. Кончилась война, а служба продолжалась дальше: начальник Главного штаба ВМФ, командует флотом на Балтике, и под его адмиральским флагом корабли советского флота совершают первые походы в зарубежные страны. Потом в Москве - первый заместитель главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР. Он отдает свои знания и опыт строительству большого океанского флота нового типа с атомной энергетикой и ракетным оружием. Вот они - этапы короткой по времени, но большой жизни…

Адмирал Василий Максимович Гришанов хорошо знал А. Г. Головко, служил с ним на Севере, и на Балтике, и в Москве.

- Жизнь талантливого и самобытного советского адмирала, - вспоминая об Арсении Григорьевиче, рассказывает он, - повод для бесконечных размышлений. Он досконально знал флот во всем его многообразии и к тому же обладал личным обаянием. Еще знаменитый русский адмирал С. О. Макаров говорил в свое время, что унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское. Это целиком применимо к характеру А. Г. Головко. Его отличали бодрость духа, жизнелюбие, умение сплотить людей. Как известно, он был прост и доступен. Однако прост не в смысле простодушия. Он обладал тонким, я бы сказал утонченным, умом и большой силой воли. Этим объяснялось его положительное влияние на самых разных людей, будь то матросы или адмиралы, Он понимал, что главное в человеке - его нравственное начало, и постоянно заботился о воспитании воинов, сильных духом, любящих Родину, преданных нашей партии и народу. Подтверждение этому мы находим в строках, написанных его рукой незадолго до смерти! «Убежденность в правоте великого дела Коммунистической партии, любовь к Советской Отчизне породили массовый героизм наших воинов». Это относится к Отечественной войне, когда он командовал флотом, действовавшим на колоссальном пространстве от Шпицбергена до бухты Тикси, равном пространству от Риги до Иркутска. Молодой флот располагал сравнительно небольшими силами, воевал в суровых условиях Заполярья и при всем том успешно выполнял свои задачи. Отчасти это объясняется тем, что командующий флотом обладал умением правильно оценить обстановку, принимал смелые решения, а затем действовал упорно, настойчиво, добиваясь желаемых результатов. На протяжении войны у Головко появилась еще одна ценная черта - умение воспринять, подхватить все прогрессивное, что рождалось на войне, и быстро внедрить в боевую практику. Тут множество убедительных примеров: потопление вражеских транспортов артиллерией подводных лодок (как известно, впервые этот метод применил М. Гаджиев), атаки торпедных катеров в дневную пору и при свежей погоде, низкое торпедометание, взаимодействие подводного флота с авиацией и еще многое, что было вовремя замечено руководством флота и получило широкое распространение.

А. Г. Головко понимал, что один в поле не воин, и опирался на знающих, деловых людей, авторитетных на флоте. Кто его окружал? Многоопытные политические руководители: член Военного совета А. А. Николаев и начальник политуправления Н. А. Торик, умелый и знающий командир бригады подводных лодок Н. И. Виноградов, неутомимый - круглые сутки в трудах - начальник оперативного отдела А. М. Румянцев, командиры соединений А. И. Турин, И. А. Колышкин, А. В. Кузьмин. Один из его подчиненных - командир ОВРа Василий Иванович Платонов впоследствии стал начальником штаба, а затем и командующим Северным флотом. Да разве всех перечислишь! Их было великое множество, стойких, мужественных морских воинов - коммунистов и беспартийных. В этом была сила Северного флота и его командующего. Многих, очень многих Головко знал лично, встречался с ними в боевой обстановке и потому мог оценить личные качества каждого из них.

Последние годы жизни, выполняя волю партии, на посту первого заместителя главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР Арсений Григорьевич особенно много трудился, отдавая все свои силы, знания, опыт флоту, морякам. Сегодня у нас есть флот, который он мечтал увидеть. На смену надводным кораблям с тяжелой нарезной артиллерией пришли корабли-ракетоносцы, и среди них - ракетный крейсер, носящий славное имя «Адмирал Головко».

Он ушел из жизни слишком рано. Сердце не выдержало перегрузок, и смерть настигла его на пятьдесят седьмом году.

Выступая на вечере памяти А. Г. Головко в Центральном Доме литераторов 16 декабря 1970 года, бывший начальник Генерального штаба генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко вспоминал об Арсении Григорьевиче:

- Я не моряк, а сухопутный товарищ. И не по обязанности, а по велению сердца пришел сюда, чтобы напомнить о человеческих качествах Арсения Григорьевича. Заочно я его знал еще с сорокового года, когда он в возрасте тридцати четырех лет стал командующим Северным флотом, а я служил в Генеральном штабе, курировал Северное направление. Началась война, мы должны были собирать данные, следить за обстановкой, анализировать ее, и мне часто приходилось говорить по телефону с командующим флотом. Даже не видя его, я знал, что имею дело с незаурядным человеком - умным, эрудированным, прекрасно знающим обстановку, умеющим видеть ближние и дальние перспективы. Никаких неясностей в отношении Северного флота у нас никогда не было.

Первый раз я увидел его в начале сорок третьего года, когда по вызову Ставки он прибыл в Москву. И, впервые встретившись с ним, я понял, какой это действительно незаурядный человек. Он мыслил оригинально и не боялся смелых суждений.

В тысяча девятьсот сорок шестом году Арсения Григорьевича назначили замначальника Главного морского штаба, а я был начальником Генерального штаба. Здесь я узнал его еще лучше. В Москве так же, как и на флоте, проявился его большой военный талант, прекрасные организаторские способности. Он был и мечтателем, и мыслителем, и трезвым реалистом. Его всегда занимали проблемы будущего. Хотя времени у нас всегда не хватало, но бывали случаи, что засиживались иногда до утра, ибо он был замечательным собеседником, хорошо знавшим литературу, искусства. А уж что касается флота, тут он как рыба в воде. С поразительной быстротой и в совершенстве он постиг трудную работу в центральном аппарате.

Некоторые военные, прибывая с периферии, долго входят в курс дела, а кое-кому эта работа и вовсе оказывается не по плечу, чего нельзя сказать о Головко. Он не только любил и понимал свою работу, но творчески развивал военно-морское дело, проявляя ясность и гибкость мышления. И был очень принципиальным человеком, особенно когда дело касалось интересов партии, Родины. Здесь он был непримирим, умел отстоять свою точку зрения. По любому вопросу имел свое мнение и открыто высказывал его, не дожидаясь, как у Грибоедова, что скажет княгиня Марья Алексеева. Все его предвидения и мечты о большом океанском флоте постепенно сбывались. И в том, что страна имеет могучий флот, - есть доля трудов нашего любимого товарища и друга.

И наконец, оценка, данная командующему Северным флотом бывшим наркомом Военно-Морского Флота СССР Николаем Герасимовичем Кузнецовым:

- За год, оставшийся до войны, Головко успел основательно познакомиться с людьми, морским театром и кораблями. Флот был небольшой, а водные просторы огромные.

Мне запомнилась поездка на Север осенью тысяча девятьсот сорокового года. В начале сентября мы с командующим прошли на одном из эсминцев от Мурманска до Архангельска. Заходили во все бухты и заливы. Было еще тепло, но в Иоканге лежал прошлогодний снег. Головко, хорошо знавший Дальний Восток, привез оттуда известную шутку о Колыме, применительно к условиям сурового Баренцева моря: «Иоканга, Иоканга - чудная планета: двенадцать месяцев зима, остальное - лето».

В перспективе на этом огромном и открытом (с выходом в океан) морском театре намечалось создать мощный флот. Но пока это была лишь перспектива. Большие заводы только сооружались. Недостаток кораблей на Севере старались компенсировать установкой береговых батарей. Вот на них-то мы с Головко и сосредоточили внимание во время нашей поездки.

Места, где ставили батареи, глухие, дорог мало, иногда приходилось добираться туда на тракторе. Одни батареи были готовы, другие еще устанавливались, а некоторые существовали пока лишь в проекте, на бумаге.

Во время этой поездки я смог впервые основательно познакомиться и с морским театром, и с новым командующим Северным флотом. Нельзя было не оценить его верных и метких определений роли подводных лодок и авиации на Севере. Понравилась его общительность, умение разговаривать с подчиненными…

Арсению Григорьевичу довелось встретить войну и всю ее провести, как он писал, «вместе с флотом». Успешные действия флота на Севере - лучшая аттестация для командующего… Адмирал Головко был одним из наиболее образованных военачальников нашего Военно-Морского Флота и пользовался большим авторитетом. Добрую память о нем сохранят моряки не одного поколения.

* * *

- Мы - первое послевоенное поколение - пришли служить на Север, когда там отгремели пушки, но эхо войны слышится и по сей день, - говорит подводник и известный поэт-североморец капитан первого ранга Владимир Николаевич Жураковский. - Нам не довелось знать адмирала Головко. Однако добрая слава о нем продолжает жить в наших делах и свершениях, рассказы о нем переходят из уст в уста. Мы стараемся воспринять стиль его работы, продолжая развивать новое, прогрессивное, что он прививал в годы войны…

Секстаны выверены точно.

Сдержать волненье нелегко.

Турбины «товсь»! Выходим срочно.

Курс - к «Адмиралу Головко»!

«Потомству в пример»

Если вернуться к дневникам Арсения Григорьевича, то как раз в них больше всего отражается мудрость флотоводца, его глубокие знания и способность к критическому анализу. Когда он касается боевых действий подводников, на первый план выступает «сколоченность, слитность экипажа». И «не просто подчиненность всех одному - воле командира, не просто автоматическое выполнение своих функций всеми и каждым, отработанное до совершенства, но сознательное единство действий, обеспечивающих решение задачи, ради которой подводная лодка идет в море на поиски, несколько недель подряд находится в море, по неделям караулит врага в любых условиях нашего вообще нелегкого театра, - вот качество, обязательное для подводников».

В качестве примера Головко приводит ветерана подводного флота Ивана Александровича Колышкина, обладающего выдержкой и терпением, «умеющего, как никто другой, выбрать наиудобнейший момент для активных действий и для атаки, подчинить желание целесообразности, дождаться самого подходящего времени, чтобы действовать наверняка, без лишнего риска, без промаха, учтя и возможность неотразимого удара по врагу, и возможность благополучного ухода своего корабля от преследования…».

«Подчинить желание целесообразности». В этом определении как бы сконденсированы главные качества, которым, по мнению Головко, должен отвечать командир подводного корабля. Прошло больше трех десятилетий с тех пор, как были написаны эти строки. И флот у нас уже другой, и приходят служить на корабли молодые люди, не видевшие войны. А мысли боевого адмирала не устарели, они и сегодня на вооружении…

Так оценивал Головко своих подводников. А как они относились к нему? Об этом мы узнаем из рассказа бывшего командира подводной лодки, ныне вице-адмирала в отставке М. П. Августиновича:

- Через несколько дней после вступления Головко в должность командующего мы почувствовали его твердую руку. Он обстоятельно изучал каждое соединение, знакомился с командирами, с положением дел, уделяя особое внимание боевой готовности кораблей и частей. В силу ли того, что бригада лодок находилась в непосредственной близости от штаба флота, или, быть может, комфлотом предвидел, что подводным лодкам в случае войны будет принадлежать особо важная роль, Арсений Григорьевич почти каждый день бывал у нас на соединении. Его посещения не носили парадный характер. Мы видели, что он пристально приглядывается к каждому из нас, желая понять, на кого можно положиться и что кому можно доверить. В беседах с командирами лодок обсуждались самые различные вопросы, начиная с тактики использования нашего оружия и до чтения книг, которые он называл нашим духовным хлебом и без чего нельзя жить даже на войне.

Он любил простое, непринужденное общение, беседы с нами, обычно заканчивавшиеся неожиданными, прямо скажу, несколько заковыристыми вопросами из Правил совместного плавания или Правил предупреждения столкновения судов в море. В подобных викторинах победителем всегда оказывался командующий, а мы, посрамленные, принимались еще настойчивее изучать свое дело.

Мне хотелось, чтобы читатели этих строк представили себе возвращение лодки из боевого похода и увидели на пирсе фигуру слегка сутулого человека в кожаном реглане с поднятым воротником. В любое время суток, в мороз и пургу он с нетерпением ожидал нас, чтобы первым поздравить экипаж и выслушать несколько сбивчивый рассказ командира о походе!

Несмотря на занятость, колоссальное моральное и физическое напряжение, а порой и недомогание, наш командующий находил время встретить или проводить каждую подводную лодку, пожать каждому матросу руку, дать последнее напутствие командиру, пожелать всему экипажу счастливого плавания и успешного выполнения боевых заданий. Понимая, что мы идем туда, откуда можно не вернуться, он находил теплое слово, бодрящую шутку, и, отойдя от родного причала, все мы были одержимы одним желанием - оправдать надежды человека, которого чтили, уважали как отца родного.

«Нет, пожалуй, более трудной боевой службы, чем служба подводника. Если, например, летчик все же имеет шансы на то, чтобы спастись (или самолет спланирует без мотора, или можно выпрыгнуть с парашютом), то у подводника нет никаких шансов. С глубины более пятидесяти метров нечего и надеяться выбраться из затонувшей лодки. У нас же, на северном театре, даже в Кольском заливе, то есть дома, нет глубин меньше чем 250 - 300 метров…»

Если же лодка не возвращалась, командующий флотом тяжко переживал утрату. Люди не раз видели у него на глазах слезы. Он и сам этого не скрывает:

«За два с половиной года войны можно было приучить себя к неизбежности потерь, но я каждый раз переживаю до слез. После каждой потери становится как-то стыдно: вот, мол, ты жив, а другие сложили свои головы… Особенно тяжело после этого вновь провожать ту или иную лодку в очередной поход. Прощаешься с экипажем внешне спокойный, а сам мысленно представляешь все внезапности, которые ожидают уходящих в далекий поиск, на позицию, к берегам противника…»

Рассуждая о качествах наших воинов, адмирал Головко часто обращается к прошлому, понимая, что прошлое и настоящее неотделимы, они в полном единстве. Великие подвиги и свершения русских моряков достойно продолжены в Отечественную войну.

«Потомству в пример». Смысл этих слов не имеет времени. Вернее, они всегда уместны для того, чтобы определить ими значение исторического деяния, свершенного ради высокого понятия - служение Родине. Вот почему они запомнились мне сразу, как только я впервые, задолго до войны, еще в юности, когда служил на Черноморском флоте, прочел надпись на памятнике капитану первого ранга Казарскому в Севастополе. То же самое можно сказать сейчас, когда передо мной лежит медаль с вычеканенными на ней словами: «За оборону Советского Заполярья». Пройдут века, и эта медаль так же, как памятник Казарскому, останется вещественным напоминанием, незабвенной памятью героических дел, которые всегда будут «потомству в пример».

И подобно тому как в трудах великих русских адмиралов Макарова и Нахимова, так и в дневниках советского флотоводца Головко мы находим важные мысли, выраженные такими же короткими, чеканными фразами:

«Война - дело серьезное и жестокое, она беспощадна к тем, кто допускает ошибки».

«Никогда не следует считать противника глупее себя».

«Воевать надо не только до последней возможности, но главным образом до победы».

Эти и многие подобные им слова в дневниках адмирала звучат как наказ молодому поколению военных моряков, тоже «потомству в пример»…

* * *

…После войны я задумал книгу-интервью на тему «Чему вас научила война?». Это должны были быть беседы с самыми различными людьми, прошедшими горнило войны, начиная от солдат, матросов и до адмиралов и маршалов. И первым, с кем я встретился, был Арсений Григорьевич Головко. К тому времени он уже служил в Москве первым заместителем главнокомандующего Военно-Морским Флотом. Мы сидели в его кабинете, значительную часть которого занимал огромный, в человеческий рост, глобус. Арсений Григорьевич, как всегда замотанный делами и вместе с тем спокойный, доброжелательный, терпеливо отвечал на мои вопросы.

- Если хотите знать, война была для нас не только школой, но даже академией, какой в мирной жизни нет и быть не может.

Он развивал эту мысль дальше, опираясь на боевой опыт Северного флота, вспоминая действия подводных лодок, надводных кораблей, морской авиации, говорил о взаимодействии всех этих родов морского оружия и трудностях управления таким сложнейшим военным организмом. Я едва успевал записывать. А когда он смолк; я спросил:

- А в моральном, нравственном, что ли, отношении, наконец, в личном плане что вам дала война?

Он неожиданно улыбнулся;

- Много новых друзей…

Да, у адмирала Головко добрая слава. Даже люди, незнакомые с ним, ни разу не видевшие его в лицо, говорят о нем с глубочайшим уважением. Он вошел в историю нашего флота тоже «потомству в пример». И можно понять, почему молодые моряки, что сегодня служат на ракетном крейсере «Адмирал Головко», совершая далекие океанские плавания, гордятся этим именем не меньше, чем ветераны Отечественной войны, прошедшие огонь и воду вместе с ним, под его флагом…

Позывные адмирала Трибуца

Для поздней осенней поры совсем неожиданно заголубело небо и брызнуло солнце. Штабной катер белокрылой птицей летел по Неве, рассекая форштевнем зеленоватую волну, а на мостике, торжественный, захваченный и до глубины души потрясенный встречей с родными местами, совсем как на параде, стоял высокий, худощавый, подтянутый адмирал Владимир Филиппович Трибуц, в годы войны командующий Краснознаменным Балтийским флотом, а теперь ученый, доктор исторических наук. Он был в кителе с тремя большими звездами на погонах, конечно постаревший, усталый, но все такой же бодрый духом, неукротимый, подвижный, каким мы знали его в те далекие годы.

При виде знакомых гранитных набережных, ростральных колонн, позолоченного шпиля Петропавловки, откуда в эти минуты доносился бой часов, он, вероятно, многое вспомнил, потому что лицо его было взволнованным, то и дело он обращался к своим спутникам - ветеранам войны, пожилым людям в шляпах, кепочках, пиджаках с блеском орденов и медалей на груди.

Удивительное совпадение: не раз в дни блокады под обстрелом и бомбами на таком же самом катере он прорывался в Кронштадт или возвращался обратно, а теперь кругом мирная жизнь и он в качестве гостя. Пройдя вверх по Неве и повернув обратно, катер оставил позади причалы торгового порта, вырвался в залив и полным ходом шел курсом на Кронштадт. В ясный день на горизонте отчетливо вырисовывался островок, как будто увенчанный куполом собора, - это был Кронштадт, с молодых лет родная обитель адмирала Трибуца. Юркий быстроходный катер проскочил в ворота гавани и пришвартовался к борту прославленного балтийского корабля - Краснознаменного крейсера «Киров».

Встречали адмирала со всеми почестями. На палубе по «большому сбору» выстроились молодые моряки. Приняв рапорт, адмирал прошел вдоль строя, переживая встречу со своим прошлым.

На другой день утром корабль вышел в море. В. Ф. Трибуц вместе с ветеранами стоял на ходовом мостике. И опять перед глазами проходило все знакомое, близкое, дорогое: Кроншлот и островки, словно поднявшиеся из воды, - балтийские форты, недремлющие стражи на подступах к Кронштадту и Ленинграду, и Толбухин маяк - последний провожатый кораблей, уходящих в море. Все дальше и дальше отступали берега, они совсем растворились, и осталась вода, и только вода до самого горизонта…

Начиналась обычная походная жизнь. В. Ф. Трибуц спустился на полубак, и его моментально взяли в полон молодые моряки. Разговор шел о событиях военной поры. Он без устали рассказывал о морских сражениях. Это был удивительный, единственный в своем роде наглядный урок истории, каких не бывает ни в школе, ни в военно-морском училище. Его проводил не педагог с конспектом в руках, хотя и знающий свой предмет, но очень далекий от самих событий. Для боевого адмирала каждый островок, каждый маяк, даже вешка на пути корабля были поводом для экскурса в прошлое.

Рядом с адмиралом находились и старые кировцы, в том числе председатель Совета ветеранов корабля капитан первого ранга в отставке А. Ф. Александровский, запечатленный в фильме «Битва на море» из эпопеи «Великая Отечественная». Там на несколько мгновений выступает фигура командующего с биноклем в руках и сразу же крупным планом полное ярости лицо командира зенитной батареи Александровского, в море, в момент отражения воздушного налета на корабль фашистской авиации, во время перехода флота из Таллина в Кронштадт в августе сорок первого.

- Мой пост находился над правым крылом ходового мостика, и я все время видел вас, как вы отдавали приказания, а в критический момент, когда к борту подтянуло параван с застрявшей в нем миной, вы спустились на полубак и руководили спасательными работами. Ведь мы висели на волоске от гибели…

- Да, было такое! - коротко отозвался адмирал, лицо его стало напряженным, возможно, в эти минуты защемило сердце-Поход происходил спустя три десятилетия после победы. Несколько суток мы были в море, жили, что называется, бок о бок с В. Ф. Трибуцем, было время многое вспомнить и вдоволь поговорить. Я еще не знал тогда, что мне придется писать о нем, но следовал привычке газетчика держать блокнот наготове и делать как можно больше записей (авось пригодится!). Если я кое-что знал о войне на Балтике, встречаясь с адмиралом в подлинно боевой обстановке, то многое другое оставалось для меня неизвестным. А узнать хотелось. И тогда, пользуясь свободной, непринужденной обстановкой, я стал докучать адмиралу вопросами. И кое-что узнал о его молодых годах. Потом это «кое-что» существенно дополнили и развили люди, знавшие его смолоду. Вот так и сложилось мое небольшое повествование о нем…

«Жизнь и сердце - флот!»

Существует такое поверье: если кораблеводитель не знает свой курс - ни один ветер не будет ему попутным. Мой герой хорошо знал и верно следовал раз и навсегда избранным курсом.

В гражданскую войну он среди первых советских военморов на Балтике, на Волге, на Каспии, военно-морское училище, помощник командира линкора «Парижская коммуна», старпом линкора «Марат», командир эскадренного миноносца «Яков Свердлов», Военно-морская академия, начальник штаба Балтийского флота. И, наконец, в 1939 году - командующий флотом. Вот этапы его большого пути…

Он всю жизнь сам себя «делал», охотно принимая все, что способствовало его движению вперед в одном избранном направлении. Он и не претендовал на то, что сейчас модно называть гармонически развитой личностью. У него не было увлечений, обуревающих многих. Он решительно отметал прочь все. Все, кроме дела. А этим главным и единственным делом был для него - флот. Как писал поэт Алексей Лебедев:

Превыше мелочных забот,

Над всеми мыслями большими,

Встает немеркнущее имя,

В котором жизнь и сердце - флот!

Флот в его представлении - это материальные и моральные ценности, корабли и люди. И прежде всего человек. Недаром такое значение придавал он всему арсеналу средств воспитания моряков, высказывая такую мысль: если до поры до времени винтовки и автоматы стоят в пирамиде, а пушки и пулеметы закрыты чехлами, то работа по идейному, нравственному воспитанию воинов не знает перерывов - это бесконечный процесс, от чего зависит моральное состояние матросов, которых он считал «главным двигателем корабельной службы». Одна из характерных черт в том, что он умел ценить время. Время измерялось им не часовой стрелкой, совершающей свой вечный бег, а по делам, свершениям. По его убеждению, время можно поставить себе на службу, если есть соответствующая организация. И в этом смысле больше всего ему подходила воинская служба, где все осмыслено, регламентировано, определено по времени.

Служба… Работа… До предела загруженные дни… Иногда даже бессонные ночи… Вот так он жил. И вовсе не потому, что хотел выделиться, обратить на себя внимание, получить побольше наград. Нет, он не мог иначе. Это была потребность, идущая изнутри, воспитанная в нем в молодые годы, еще со времен гражданской войны, когда он, шестнадцатилетний мальчуган, едва успев окончить фельдшерскую школу, в составе маршевой роты отправляется на фронт под Нарву, а затем участвует в боях на Волге и Каспии, а потом длинная череда мирной жизни, впрочем, для военного моряка и мирные будни полны тревоги. В 1928 году линкор «Парижская коммуна» совершает переход из Балтики в Черное море - путь, казавшийся далеким и опасным. И, в самом деле, стоило выйти в Балтийское море, как началась свежая погода. А там дальше, в океане, и особенно в Бискайском заливе, разразился неистовый шторм. Высокие крутые волны набрасывались на корабль и с легкостью спичечного коробка бросали его в разверзающуюся пучину. Все накрепко принайтованное на палубе срывало со своих мест и уносило в океан. Водяные валы с ревом неслись по палубе, через надстройки, через орудийные башни, кроша все на своем пути. Крены корабля критические. На верхней палубе действовала команда бесстрашных моряков во главе с помощником командира корабля Трибуцем. Каждый миг он рисковал быть смытым за борт, едва успевая схватиться за леера. Корабль был спасен. Коллективный подвиг экипажа высоко оценило Советское правительство. По приходе в Севастополь В. Ф. Трибуцу вручили именное оружие с короткой, многозначительной надписью на серебряной пластинке: «Стойкому защитнику пролетарской революции т. Трибуцу В. Ф. от РВС СССР». Стойкий защитник революции! Это высокое звание он пронес через всю свою жизнь.

* * *

Прошлое… Оно никогда не уходит из памяти. Чуть тронь - и по каким-то тонким, незримым струнам зазвучит музыка времени, и вспомнятся давно ушедшие события. Мы услышим знакомые голоса. Чаще всего они доносятся к нам из сорок первого года.

Едва немецко-фашистские войска вторглись в Эстонию, на командующего флотом легла вся тяжесть ответственности. И не только за боевые действия на море, но и за формирование морских частей в помощь Красной Армии, создание оборонительных рубежей под Таллином, эвакуация раненых. Наконец, поддержание коммуникаций с островами Эзель, Даго и полуостровом Ханко, где не затихала битва… В. Ф. Трибуц неустанно твердил: «Здесь, на эстонской земле, проходит передний край обороны Ленинграда», - и требовал одного: выстоять! Выстоять чего бы это ни стоило! Чтобы те вражеские дивизии, что нацеливались на Ленинград, в долгих изнурительных боях были обескровлены. Каждый день стойкой обороны, по словам командующего флотом, был равен выигранному сражению…

И воздух, и море - все содрогалось от незатихавших сражений. В ту пору Рижский залив превратился в арену борьбы. Там действовали корабли флота во главе с крейсером «Киров». Командовал отрядом легких сил и держал свой флаг на «Кирове» ближайший друг командующего флотом контр-адмирал Валентин Петрович Дрозд - человек уважаемый, отменный моряк, прошедший первую боевую школу в Испании. По возвращении на Родину его боевой пыл не угасал. С начала Отечественной войны корабли под его командованием охраняли вход в Рижский залив, и они же под флагом контрадмирала Дрозда шли в бой против фашистских кораблей, пытавшихся завладеть важнейшими коммуникациями на пути в Ригу.

Когда осложнилась обстановка, в Усть-Двинск прибыл В. Ф. Трибуц.

- Боимся за вас, Валентин Петрович, как бы вы тут не застряли, - с тревогой сказал он Дрозду. - Ты знаешь, каково положение на сухопутном фронте?

И сообщил, что немецкие танки уже вышли к Западной Двине и двигаются на Ригу… В этих условиях оставаться в Рижском заливе - слишком большой риск для «Кирова» и остальных кораблей. Не случайно немецкие радиостанции трубили на весь мир: «Большие силы красных закупорены в Рижском заливе, они попали в ловушку и обречены на гибель».

- Еще не известно, кто окажется в ловушке, - по лицу Трибуца проскользнула ироническая улыбка. - Но уходить надо…

А уйти отсюда было не просто: Ирбенский пролив минирован, другой пролив Муховейн - мелководен.

В. Ф. Трибуц приказал вызвать командиров кораблей, штурманов и сообщил:

- Будем выводить корабли через Муховейн. Другого выхода не вижу.

- Не пройти, товарищ адмирал, - возразил кто-то. - Там же мелко. При том на середине пролива, на самом повороте, со времен первой мировой войны лежит затопленный немецкий транспорт «Циммерман» с цементом. Через него не перепрыгнуть…

- Мы углубим канал, обойдем этот чертов «Циммерман». Правда, «Кирову» придется идти впритирку. На то есть у вас опытный штурман, - Трибуц бросил взгляд на старшего лейтенанта крейсера Пеценко. - Как ваше мнение, Василий Трофимович?

Пеценко, щеки его разрумянились от неожиданной похвалы, подтвердил:

- Да, другого выхода действительно нет.

- Ну а раз нет, немедленно приступайте к делу. Вам вместе с гидрографами поручаю пройти канал на буксире, промерить глубину, нанести данные на карту, а я сейчас же свяжусь с начальником Балттехфлота Гребенщиковым и прикажу срочно выслать из Палдиски земснаряды. Будем углублять и расширять канал с таким расчетом, чтобы не позже чем через трое суток начать проводку кораблей.

Совещание пришлось прервать: к кораблям приближалась очередная волна фашистских пикировщиков. Хлопали зенитки, взахлеб строчили пулеметы.

В. Ф. Трибуц пообещал, что в ближайшие сутки прибудут земснаряды.

- Готовьтесь к переходу, - наказал он Дрозду. - Время не терпит, каждая минута дорога.

Корабли перешли на Кассарский плес, в район Куйвасто, а штурман и гидрограф пошли на гидрографическом судне «Вал» с тралом. Они дошли до самого выхода из пролива, повернули обратно, еще раз обследовали глубины, то и дело корабль стопорил ход и гидрографы выставляли вешки на границе фарватера.

Вернулись в сумерках. Поднялись на палубу «Кирова», к командующему флотом.

- Давайте сюда планшеты, - потребовал Трибуц.

Он долго пристально всматривался в узкую извилистую морскую дорожку, испещренную цифрами. Никто не решался нарушить тишину. Все ждали, пока командующий скажет свое слово.

А он молча сидел, склонившись над планшетом.

- Картина ясна, - сказал он, поднявшись со стула, распрямив свою высокую ладную фигуру. - Будем углублять канал. Это только часть дела. Времени мало, и мы сможем подрыть в двух-трех местах, не больше. Есть еще одна радикальная мера: уменьшить осадку корабля. Сколько у вас груза? - обратился Трибуц к командиру корабля.

Тот начал перечислять: вода котельная, питьевая, мазут, боезапас…

Прикинув в уме, Трибуц сказал:

- Снять максимум груза, уменьшить осадку почти на метр. Тогда меньше риска сесть на мель.

И тут же приказал подать к борту водолей, танкер, буксир «Артиллерист» и баржи, разгрузить все лишнее, оставив мазут, котельную и питьевую воду только на переход в Таллин и боезапас для отражения возможных атак самолетов и торпедных катеров.

Скоро пришел караван земснарядов вместе с самоходными баржами. И начался небывалый в жизни речников аврал. Механизмы пустили на полный ход, стараясь из них выжать максимум того, на что они были способны. Закрутились барабаны, поднимая вверх черпаки с грунтом. Незаметно для противника они день за днем, час за часом углубляли канал.

Не забудется эта ночь, когда «Киров» снялся с якоря. Буксиры повели его по новому фарватеру.

Над морем стелилась дымка, местами туман сгущался и горизонт совсем не просматривался. Впрочем, на это сетовать не приходилось. По крайней мере, можно было рассчитывать, что отряд не заметит немецкая авиация. Медленно двигалась по каналу темная громада крейсера, а за ним и остальные корабли.

Шли медленно всю ночь. Наступило утро. Светлело, но туманная дымка не рассеивалась. И это было, как нельзя, кстати. Плохая видимость и низкая облачность по-прежнему прикрывали крейсер от воздушных атак.

Когда корабли пришли в Таллин, встали на якоря, заняв весь рейд, Дрозд явился в штаб флота на доклад к командующему. Они дружески обнялись.

- Ну как, расскажи подробно, - торопил Трибуц, горя желанием узнать все детали опасного перехода.

- Вначале мы подрабатывали машинами. Потом вдруг за кормой вздыбился рыжий песок и поплыла всякая муть… Машины застопорили. Корпус крейсера коснулся грунта, и мы не на шутку встревожились. Но надо было торопиться. Снова дали «самый малый вперед». Крейсер медленно двигался. Ориентировались по вешкам, стараясь не выйти за границы фарватера. И вот, товарищ командующий, живы и здоровы, в Таллине! - по-молодецки выпрямившись, доложил Дрозд.

- Вовремя пришли. Силы наши тают, нет резервов, а держаться необходимо. Одна надежда на корабельную артиллерию, - сказал Трибуц и стал объяснять, как он мыслит артиллерийскую поддержку сухопутных войск.

В 1945 году простой русский солдат водрузил красный флаг над рейхстагом в Берлине, а задолго до этого, в пору неравной битвы у стен Таллина, Военный совет флота и его командующий готовились к тому, чтобы силами балтийских летчиков нанести первые удары по логову фашистского зверя - Берлину.

Кому это поручить? Где найти подходящий аэродром? Как обеспечить операцию? Эти и другие вопросы решались втайне от всех. Даже летчики минно-торпедного полка под командованием Е. Н. Преображенского, которым предстояло выполнять задание, - даже они узнали об этом, когда прилетели на остров Эзель.

Пока они изучали маршрут, готовились, командующий флотом и его штаб были поглощены тем, чтобы в самый короткий срок доставить из Кронштадта на Эзель бомбы и горючее. Задача не из простых, если учесть, что Финский залив был густо минирован. И каждый выход корабля был сопряжен с большим риском. А если к тому же корабль нагружен бомбами, то это плавучий арсенал. И все-таки, несмотря на опасность встреч с минами, было принято решение: пустить тральщики один за другим на большой дистанции. Так, обходя минные поля, маскируясь от вражеской авиации, они доходили до Эзеля, выгружали бомбы, горючее и отправлялись в новый рейс.

И 8 августа 1941 года в сумерках самолеты, отягченные бомбовым грузом, выруливали на старт, отрывались от земли и исчезали в вечерней дымке. Море кончилось. Крылатые балтийцы летели над немецкой землей. Впереди узкой змейкой блеснула река Одер, а за ней показались огни Штеттина. Но впереди - сотни километров… И вот ярко освещенный Берлин! Мириады огней видны издалека. Команда: «Приготовиться!» Флаг-штурман Хохлов сосредоточился на прицеле, нажал кнопку сбрасывателя. Машина дрогнула. Там, внизу, на земле, взметнулось багровое пламя. Огни на улицах Берлина погасли, и небо пронзили кинжальные лучи прожекторов. Замелькали вспышки зениток. Но было уже поздно. Наши летчики сбросили бомбы на Берлин и ложились на обратный курс. Это был первый удар по фашистскому логову, предпринятый по решению Ставки ВТК.

И какой переполох поднялся в Германии. Из Берлина сообщили, будто это был налет английской авиации.

В эту ночь не сомкнул глаз В. Ф. Трибуц, поддерживая непрерывную связь с Эзелем и Москвой. Если бы тогда существовали приборы, способные показать внутреннее состояние человека, то наверняка выяснилось бы, что никогда прежде не билось так учащенно сердце командующего, обремененного огромной ответственностью…

Сражение в Эстонии продолжалось, но силы убывали. И, наконец, враг подкатился к стенам Таллина. Автору этих строк довелось стать свидетелем тех событий. В памяти особо запечатлелись последние августовские дни: бои тогда развернулись в курортном местечке Пирита, а затем перекинулись в парк Кадриорг. Город - в кольце пожаров. Черные столбы дыма поднимались в небо и долго неподвижно висели в воздухе. Вдали перекатывались взрывы, сливаясь с гулкими выстрелами корабельных орудий крейсера «Киров», лидера «Ленинград», эскадренных миноносцев и других кораблей, темные силуэты которых ясно выделялись на фоне спокойных вод Таллинского рейда. В небе летали фашистские самолеты, и не смолкал гул зениток.

Для командующего было совершенно очевидно, что не выдержать натиск пяти наступающих немецких дивизий, а ждать поддержки неоткуда. Значит, раньше или позже отступление неизбежно. Важно все заранее продумать, спланировать, чтобы сохранить людей и корабли. И хотя из Москвы звонили: «У вас там скопище транспортов, перегоняйте их в Кронштадт». На месте было виднее. Трибуц решал по-иному: все транспорты оставить в Таллине, распределить по гаваням, замаскировать. Конечно, в том был известный риск. А как поступить иначе? Когда придет час, на чем эвакуировать войска, технику, раненых и население?!

Небольшой круг особо доверенных лиц в секретном порядке работал над составлением плана эмбаркации. Однако все тайное становится явным.

- Вам не кажется, что, если в Москве узнают, чем вы тут занимаетесь, вас по головке не погладят?! - сказал один из высокопоставленных чинов, не подчиненных флоту.

- Нет, не кажется, - решительно заявил Трибуц. - Я командующий, отвечаю за флот, моя обязанность предвидеть назревающие события и упреждать их.

- Рискованно… - покачал тот головой. - Вас могут обвинить в паникерстве со всеми вытекающими последствиями.

- Ну что ж, обвинят так обвинят. Гораздо печальнее, если мы будем бездействовать и потеряем боевое ядро флота…

И он оказался прав: командный пункт флота находился уже в землянке Минной гавани, когда пришел приказ Ставки Верховного Главнокомандования - войскам, сражавшимся под Таллином, и Краснознаменному Балтийскому флоту отойти в Кронштадт и Ленинград. Решали часы и даже минуты. Благо план эвакуации был уже составлен. Оставалось задержать противника у стен Таллина и обеспечить погрузку войск.

Помню, для прикрытия отступающих войск в бой идут наши последние резервы - курсанты Военно-морского училища имени Фрунзе. Они выстроились поодаль от пирса. В. Ф. Трибун обращается к ним с короткой напутственной речью, его слова заглушают рев орудий, взрывы бомб и снарядов. «За землю Советскую, за родное Балтийское море «ура!» - провозгласил командующий, и ему отвечают троекратным «ура!». Чеканя шаг, безупречно выдерживая равнение, курсанты проходят и скрываются за портовыми зданиями. С парада - в бой!

Обстановка усложнялась с каждым часом. Корабли и батареи береговой обороны продолжали оказывать поддержку нашим войскам, ведя огонь по скоплениям немецкой пехоты и узлам дорог. Но слишком велико было превосходство противника в силах и технике. Подтянув резервы, немцы заняли несколько господствующих высот и вели прицельный огонь по рейду и кораблям. В эту пору последний раз в Таллине заседал Военный совет флота. Начальник штаба флота Ю. А. Пантелеев, с присущей ему четкостью, доложил обстановку на море. С севера нависают финские шхеры, южное побережье «оседлали» немцы, установив там дальнобойную артиллерию и собрав на аэродромах огромную массу авиации - пикирующих бомбардировщиков и истребителей. Но главный враг - мины! Для проводки двухсот кораблей и транспортов нужно было иметь, по крайней мере, сто тральщиков. А было два десятка. Подобный переход немыслим так же без прикрытия с воздуха. Но и это исключалось, поскольку ближайшие аэродромы были заняты противником, а из окрестностей Ленинграда наши истребители даже с дополнительными бачками «не дотянут»…

В. Ф. Трибуц, в меру своих сил, старался внешне сохранить спокойствие, хотя, как говорится, кошки скребли на сердце. Он отметил, что главное теперь - обеспечить планомерный организованный отход войск, пресекать панику; он объявил сроки отхода с позиций, методы прикрытия отходящих войск и время и места посадки на транспорты.

В последний момент появлялись все новые, неожиданные дела и заботы.

- Товарищ Трибуц, вам придется принять ценности и документы Госбанка. Груз важный, ответственный! Не знаю, где вы его разместите, но мы вам можем доверить. И только вам! - с такими словами обратился к командующему глава правительства Эстонской республики Иоганнес Лауристин.

Трибуц был немало озадачен, каким образом отправить этот груз, где для него самое надежное место? Ведь все корабли и транспорты подвергались одинаковой опасности. И все же место было найдено на крейсере «Киров». Ценный груз был эвакуирован и в 1944 году возвращен обратно в Таллин.

Пока шла погрузка войск и транспорты выходили из гаваней, пока корабли вели артиллерийскую дуэль с противником, все это время В. Ф. Трибуц находился на КП в землянке Минной гавани, принимал донесения, отдавал приказания, и только 28 августа на рассвете к борту «Кирова» подошло посыльное судно с членами Военного совета. Командующий и член Военного совета дивизионный комиссар Н. К. Смирнов поднялись на ходовой мостик, а за ними пронесли укрытое в чехле святая святых - знамя Краснознаменного Балтийского флота - первую награду Советского правительства, которой флот удостоился еще в 1928 году.

Высокий, чуть полноватый капитан первого ранга развернул на ходовом мостике карту Финского залива с нанесенными на нее данными и доложил:

- Товарищ командующий! Обстановка по состоянию на двадцать седьмое августа, десять ноль-ноль.

То был Георгий Ефимович Пилиповский, однокашник Трибуца по училищу имени Фрунзе, неизменный его соратник на протяжении многих лет службы на Балтике, начальник оперативного отдела штаба флота, а теперь начальник походного штаба при командующем.

Трибуц склонился над картой, как это бывало по утрам, когда он являлся в штаб, изучал дислокацию флата вплоть до последнего буксира: где находится, какие задачи выполняет. И, как всегда, глядя на карту, потребовал доложить построение боевого и походного порядка кораблей, систему защиты транспортов от ударов с воздуха и многое другое. Пилиповский досконально знал флот и всегда готов был ответить на любой вопрос командующего. Так и в этот раз он докладывал хотя и короче обычного, но с присущим ему знанием дела. Трибуц слушал не перебивая, а на его лице была какая-то озадаченность. Причина ее стала очевидна, когда Пилиповский, завершив доклад у карты, спросил:

- Товарищ командующий, разрешите дать «добро» на выход первого отряда?

- Нет, не разрешаю, Георгий Ефимович, - совсем неожиданно для всех ответил Трибуц, глядя за борт на разгулявшиеся волны. - Что предсказывают метеорологи?

- Ветер успокоится не раньше чем завтра.

- В таком случае выход флота откладывается. При такой погоде малые корабли, и особенно тральщики, будут сдерживать движение, мы растеряемся, и немцы смогут нас топить поодиночке, как им вздумается. Прикажите кораблям и транспортам отойти к островам Нейсаар и Аэгна. Пойдем, как только успокоится море.

Командующий и Пилиповский оба понимали: в такой ситуации промедление может быть смерти подобно. Ведь флот собрался на сравнительно небольшой акватории - опасность велика, особенно ударов с воздуха. И все же более важные соображения командующего взяли верх. И он, не колеблясь, принял решение, которое впоследствии оказалось единственно верным, безошибочным.

На следующий день ветер стих, море успокоилось, и в полдень было дано приказание начала движения кораблей.

Отряд главных сил с крейсером «Киров» снимался с якоря, сопровождаемый тральщиками, миноносцами, торпедными катерами, он спешил занять место в головном отряде.

Трибуц, Смирнов и командующий отрядом легких сил Дрозд оставались на мостике. В походе Трибуц не раз обращал свой взор к эсминцу «Яков Свердлов», шедшему в охранении крейсера. Старый знакомый, когда-то им командовал будущий флотоводец. Теперь и этот корабль, еще дореволюционной постройки, зарываясь в волны, старался не отстать от своих молодых собратьев.

Вскоре на «Киров» по радио понеслись тревожные донесения:

- Транспорт «Элла» подорвался на мине!

Командующий глянул на карту. В минуты нервного возбуждения он отличался особой быстротой реакции. И теперь в ответ послышался его сильный, полный волевого напряжения голос:

- Послать на помощь спасатель «Нептун»!

Пилиповский повторил приказание и скрылся за дверью радиорубки. А Трибуц стоял, точно влитый в палубу, строгий, невозмутимый, с биноклем на груди. Прильнув глазами к окулярам, он всматривался в море, в корабли, замечал, что слишком близко, буквально в кильватерной струе «Кирова», идет подводная лодка или отстает какой-то корабль охранения, отдавал необходимые приказания и снова стоял молча, возможно думая о том, что небольшой пароходик «Элла» первая жертва морского сражения, начало в цепи бед, что предстоит пережить участникам похода, отвечающим только за себя или за свой корабль, а он-то несет ответственность за всех, вместе взятых.

«Выдержка, и только выдержка!» - говорил он сам себе, стараясь держаться уверенно, не выказать волнения окружающим его людям.

А донесения шли и шли, одно горше другого:

- Погиб от прямого попадания бомбы ледокол «Вольдемаре»… Атакован с воздуха транспорт «Вирония»…

«Вирония»! Ведь там же работники штаба флота, политуправления, военные корреспонденты, многие, с кем расставаясь накануне днем в Минной гавани, командующий, протягивая руку, говорил: «До скорой встречи в Кронштадте». Состоится ли эта встреча?

Опять взгляд на карту и очередное приказание:

- Спасателю «Сатурн» взять «Виронию» на буксир.

Пилиповский едва успевал ответить коротким «есть!» и спешил передать приказание дальше.

И в эту самую пору воздух прорезал гул моторов фашистских бомбардировщиков, они шли девятками, строго выдерживая строй, курсом на «Киров». Над кораблем поднялась густая завеса заградительного огня. Мало того что били зенитки, командующий приказал открыть огонь. Пушки, способные поражать цели на тридцать с лишним километров, били по самолетам, сбивали их с боевого курса, рассеивали…

Немецкие пикировщики не могли прорваться сквозь густую завесу огня, они отворачивали от «Кирова» и тут же устремлялись на тихоходные, неповоротливые, слабо вооруженные транспорты. В эфир по-прежнему неслись тревожные донесения: «Подорвался на мине, принял шестьсот тонн воды. Не имею хода!…» В. Ф. Трибуц отдавал приказания другим кораблям об оказании помощи терпящим бедствие. Решения принимались мгновенно. И так же быстро исполнялись.

Одна опасность сменялась другой. Сигнальщики докладывали: «Батарея с мыса Юминда ведет огонь по кораблям!» И с мостика отдается приказание: «Подавить батарею огнем главного калибра». Гремит главный калибр, посылая залп за залпом. Батарея смолкает. Командующий флотом приказывает поставить дымовые завесы, и корабли идут дальше… Но вот новые донесения: «Мина справа!» Отдана команда, корабли обходят рогатую смерть. «Слева по борту мина!» Отдаются команды, и «Киров», а за ним другие корабли отворачивают, обходят ее стороной. Они не могут застопорить ход, рискуя стать жертвой бомбы или торпеды. Корабли форсируют минное поле. Опасность с каждой минутой нарастает. И когда в правом параване «Кирова» показался темный шар с гладкой блестящей поверхностью, сразу доложили: «Мина в правом параване!» Тут на несколько мгновений все оцепенели.

Трибуц переглянулся с Пилиповским и Дроздом. Взгляд его был испытующим. Не ожидая, кто как отреагирует на происшедшее, он громко скомандовал:

- Самый малый!

Командир корабля Сухорукое перевел ручку машинного телеграфа, и вскоре почувствовалось, что корабль сбавил ход. «Что дальше?» - думали стоявшие рядом с командующим, не смея вмешаться, нарушить ход его мысли. А он дал знать командиру корабля, что тот остается на мостике, махнул Дрозду рукой и стал спускаться вниз, на палубу.

Кажется, другого выхода не было, как обрезать параван вместе с затраленной в нем миной. Вызвали инженера-механика, он согласился. Тогда Трибун, приказал приступить к делу. И вот на палубе появился щупленький, худощавый матрос Петр Кашуба, моряки называли его «маленький-удаленький». И впрямь он не раз отличался на всякого рода работах, особенно во время ремонта корабля. В одной руке он держал маску, в другой электросварочный аппарат. Трибуц осмотрел его с ног до головы и сказал: «Действуйте!»

Тем временем боцманская команда подготовила все необходимое снаряжение. Кашубу усадили на крохотную, хрупкую беседку и стали спускать за борт, все ближе и ближе к паравану. И вот, надев на лицо маску, взмахнув рукой, он дал сигнал готовности. Тогда включили ток. Вспыхнула огненная дуга, каскадом посыпались искры. Трибуц точно прирос к борту крейсера, держась за леера, он наклонился вниз и не спускал глаз со смельчака, висевшего над самой бездной. Решали минуты. Черный шар смерти постепенно подтягивало к борту корабля. Каждый миг могла произойти беда. Чего стоили эти минуты, казавшиеся бесконечно долгими, пока не раздался треск и страшный спутник не оторвался от корабля, пошел в сторону, а затем затонул. Кашубу поднимали наверх.

Когда он вступил на палубу, Трибуц протянул ему руку, крепко сжал, и этот жест выражал многое, что в этой обстановке не выразить словами: это было и восхищение, и благодарность…

Эпизод с миной по-особому отпечатался в памяти моряков-кировцев. Вот о нем-то спустя три десятилетия, во время похода по местам боевой славы, и напомнил В. Ф. Трибуцу бывший командир зенитной батареи Алексей Федорович Александровский.

«Киров» прибавил ход. И снова В. Ф. Трибуц стоял на левом крыле командного носового мостика, принимал донесения, тут же отдавал приказания на корабли, растянувшиеся на десятки миль. Пилиповский по-прежнему курсировал между мостиком и радиорубкой, быстро выполняя приказания.

Получив решительный отпор, все реже появлялись самолеты, клейменные свастикой, и, казалось, командующему впору было вздохнуть с облегчением, если бы не произошло то, что наверняка осталось в памяти Трибуца до конца его дней.

Корабли проходили самые плотные минные заграждения. Тральщики, идя в голове отряда, одну за другой подсекали мины, они всплывали, и кораблям охранения приходилось на узком пространстве искусно маневрировать, чтобы не встретиться с рогатым чудовищем. Именно в эту пору на глазах командующего у миноносца «Якова Свердлова», шедшего в охранении с левого борта «Кирова», вырвался огненный столб, взметнувшийся к небу. И в следующие мгновения вода расступилась, чтобы принять в пучину останки корабля.

Трибуц обмер. Сердце захолодело, перед глазами поплыл туман. Усилием воли он овладел собой, и первая мысль была: спасти уцелевших. Катера «морские охотники», посланные на поиски моряков, подобрали немногих.

Погиб корабль, который в свое время был послушен своему командиру В. Ф. Трибуцу, моряки говорили с восхищением, что он «на одной пятке» крутился, как волчок, чуть ли не с полного хода швартовался к пирсу. И вот его не стало. Точно частица жизни самого командующего флотом ушла в небытие.

«Нам некогда было даже пережить в полной мере постигшее нас горе, - напишет он через три десятилетия - События набегали одно на другое, как кадры на киноленте. «Киров» вновь затралил параваном мину. Только успели избавиться от этой опасности, как началась атака вражеских торпедных катеров».

…Вечерело. Море окутывали сумерки. Идти в темноте было чревато большой опасностью, и В. Ф. Трибуц принял решение: до рассвета кораблям встать на якоря. И только рано утром они продолжали путь на восток, ведя бои с вражеской авиацией, минами, отражая атаки торпедных катеров…

Беспримерный по трудностям Таллинский поход был завершен. 87 процентов боевых кораблей пришли в Кронштадт, доставив 18 тысяч воинов, - это было боевое ядро флота, сыгравшее немалую роль в обороне Ленинграда. 22 транспорта и 12 вспомогательных судов остались на дне моря вместе с 5000 моряков и бойцов армии, оборонявших Таллин. Не будем удивляться, что за эти памятные сутки у командующего флотом появились на голове первые седые волосы.

«Историки по-разному оценивают его (поход. - Н. М.). Одни считают прорыв лишь героической эпопеей балтийцев, другие склонны видеть в нем явление трагическое и ищут причины этого. Я не разделяю ни той, ни другой точки зрения. Прорыв был одной из крупных операций, проведенных Балтийским флотом в годы Великой Отечественной войны»{2}, - таково заключение В. Ф. Трибуца.

А вот по этому поводу мнение буржуазного историка войны на море Мельцера:

«Момент после взятия Ревеля (Таллина. - Н. М.) был последним, когда немецкий военно-морской флот совместно с сухопутными силами и авиацией мог уничтожить советский Балтийский флот… Советский Военно-Морской Флот сохранил свою боеспособность, весьма активно участвовал в отражении наступательных действий немецких сухопутных сил и, наконец, в 1944 г. оказался там, где его присутствие было менее всего желательным»{3}.

* * *

…Течет, волнуется река времени. Наш герой шел по ней через крутые пороги. Сколько довелось их встретить на его долгом пути, никто не знает. Вероятно, он и сам не смог бы их перечислить. Возможно, это были тревожные дни Таллина, переход кораблей в Кронштадт, а может быть, не менее тяжелые события осени 1941 года, когда враг подкатился к стенам Ленинграда и весь флот, от адмирала до юнги, встал на защиту города на Неве.

Утро Победы

Война!… При одном слове «война» в сознании предстают наступление, отступление, атаки, контратаки, маневры, «котлы» и многое другое… Но в Великую Отечественную войну успех достигался не только участием массы войск на полях сражений или моряков на широких просторах морей и океанов. Война была борьбой ума, хитрости, упорства. То, что планировала одна сторона, другая старалась разрушить.

Вот и в штабе Краснознаменного Балтийского флота собиралось и трансформировалось множество различных данных, на основе которых предлагались решения. Обычно адмирал В. Ф. Трибуц слушал доклады, то и дело обращаясь к карте. Подобно шахматисту, он вел сложную игру с невидимым противником, продумывал ходы, прежде чем сказать свое слово, которое имело силу приказа.

После войны стали известны документы той стороны, что вела игру с командованием Балтийского флота, стараясь доказать свое превосходство.

Каков был первый ход противника на шахматной доске, известно из директивы № 21 («План Барбаросса»):

«В ходе этих операций (речь шла о наступательных действиях немецкой армии. - Н . М.) русский Балтийский флот быстро потеряет свои базы и окажется, таким образом, неспособным продолжать борьбу».

Не вышло! Два с лишним месяца флот держался в своих базах в Прибалтике. И еще дольше на островах Моонзундского архипелага и на Ханко. Так что блицкриг на море полностью провалился…

Еще более хитрым был следующий ход противника: «Во взаимодействии с финнами, используя минные заграждения и артиллерийский огонь, блокировать Кронштадт, чтобы воспрепятствовать выходу сил противника в Балтийское море».

Блокировать Кронштадт немцам не удалось. В 1942 году подводные лодки тремя эшелонами прорвались в Балтийское море, совершив более тридцати походов. Торпедами и артиллерией они уничтожили и повредили шестьдесят вражеских транспортов и несколько боевых кораблей. Военно-морские силы Германии не смогли обеспечить бесперебойные действия на своих коммуникациях.

Когда противник выставил поперек Финского залива сплошное сетевое заграждение, усилив гогландскую минную позицию, и действия подводных лодок стали невозможны, боевую эстафету принимает торпедоносная авиация, действующая с неменьшим успехом. В 1943 году она потопила пятьдесят два транспорта и корабля противника.

Несмотря на сложности и трудности обстановки, Балтийский флот успешно решал задачи, поставленные ему Ставкой Верховного Главнокомандования.

Многое довелось увидеть и пережить нашему герою за четыре огненных года. Не раз создавались критические ситуации.

Осенью 1941 года враг подкатился к самым стенам Ленинграда. Морская артиллерия вела ураганный огонь по войскам противника, окопавшимся в ближайших пригородах - Стрельне, Петергофе. А соседствующий с ним ораниенбаумский пятачок держался силами нескольких матросских батальонов и поредевших частей 8-й армии. Какой ценой держался! Капитан Баковня, командовавший батальоном морской пехоты, за день отбивал до двух десятков вражеских атак. Люди с каждым часом выбывали из строя, и, в конце концов, комбат, раненный, остался втроем со своими бойцами.

В. Ф. Трибуц в эту тяжкую пору был там, вместе с моряками, сражавшимися не на жизнь, а на смерть. Все видели: «С нами командующий флотом!» И это прибавляло сил и укрепляло желание выстоять, чего бы это ни стоило, выстоять любой ценой, даже ценой своей жизни.

В командование Ленинградским фронтом вступил генерал армии Г. К. Жуков. Вызвав Трибуца к себе, он подвел его к карте и показал на район Петергофа:

- Вот здесь надо высадить десант, хотя бы на короткое время отвлечь, сковать силы противника, не дать ему возможности прорваться в город.

Командующий вернулся в Кронштадт. Буквально за двое суток был сформирован десантный отряд из матросов кораблей и учебного отряда. Отменные ребята! Короткий митинг. Последние напутственные слова адмирала. Команда: «По кораблям!» И в ночной тишине с 4 на 5 октября 1941 года только слышался глухой рокот моторов.

Командующий и член Военного совета дивизионный комиссар Н. К. Смирнов всю ночь глаз не сомкнули в ожидании известий. Они находились на сигнально-наблюдательном посту штаба флота. Со стороны Петергофа не донеслось ни одного выстрела, и они считали: дело сделано… Это уже потом там, в парке, развернулись жестокие схватки. Немногим морякам удалось вырваться живыми. Тяжелой ценой, но задача все-таки была выполнена. Моряки отвлекли силы противника и выиграли время, необходимое для укрепления нашей обороны на самых важных направлениях. Г. К. Жуков по достоинству оценит мужество балтийцев:

«Моряки действовали не только смело, но и предельно дерзко»{4}.

И тогда же, в самые решающие дни битвы за Ленинград, из Москвы поступает приказ: минировать корабли и, в случае прорыва противника, затопить боевое ядро флота. Командующий оцепенел, рассказывают очевидцы. Решил: «Провокация!» А когда убедился, что это не так, первая реакция была такой: срочно собирать все силы, все, чем располагает флот, и бросить для отпора врагу. Сто тысяч моряков сошли с кораблей и сражались на сухопутье, корабельная артиллерия круглые сутки вела огонь, оказывая помощь пехоте.

К счастью, в той сложной обстановке до трагедии не дошло, но сама история с минированием кораблей имела свое весьма неприятное продолжение:

«Спустя приблизительно год, когда напряжение в Ленинграде ослабло и вопрос об уничтожении флота отпал, в адрес Сталина пришла телеграмма, - вспоминает бывший нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов. - Автор ее, очевидно не знавший всех подробностей, обвинил командующего флотом В. Ф. Трибуца в паникерстве и преждевременном минировании кораблей. Копия этой телеграммы была у меня. Пришлось срочно напомнить И. В. Сталину, как все происходило, чтобы отвести незаслуженное и весьма серьезное обвинение от командования Балтийского флота»{5}.

На южном побережье Финского залива, в ближайших пригородах Ленинграда противник установил батареи. Под огнем оказалась наша единственная, жизненно важная коммуникация Ленинград - Кронштадт, а вскоре и Кронштадт - Лавенсаари, небольшой островок, превратившийся в передовую базу подводного флота Балтики.

Для связи с базами собрали транспортные средства - ледоколы, суда торгового флота, речного пароходства. Но как сделать этот путь безопасным, прикрыть от огня фашистских батарей? Вот задача со многими неизвестными, выпавшая командующему флотом. Он раздумывал, и уже созревало решение. В первую очередь контрбатарейная борьба! Открыли огонь немецкие батареи, и тут же им отвечает Кронштадт, форты, двенадцатидюймовые орудия линкора «Марат». Но, подумав, он решил: мало того! Хорошо бы корабли сделать невидимками, что бывает в сказке, но в жизни получится ли? И снова раздумья.

…Когда старшему лейтенанту Николаю Николаевичу Амелько сказали: «Вас вызывает командующий флотом!» - он удивился и переспросил: «Сам командующий?» - «Да, - ответили ему. - Вице-адмирал Трибуц».

Амелько был несколько озадачен. Правда, он знал командующего и не раз с ним встречался, начиная с памятного дня, когда курсанты училища, и среди них Амелько, проходили практику на крейсере «Аврора», и однажды во время учений у самого борта «Авроры» всплыла подводная лодка «Декабрист». В рубке показалась высокая худощавая фигура вице-адмирала Трибуца. Он перешел на «Аврору» и с большой охотой, дружески беседовал с курсантами.

Войну старший лейтенант Амелько встретил командиром учебного корабля «Ленинградсовет» в Таллине и сразу включился в боевую жизнь. Конечно, по сравнению с миноносцами или лидерами, его «корвет», спущенный на воду еще в 1896 году, считался дедушкой русского флота. С двумя пушками на борту, имея малый ход, он не поддерживал с моря наши войска и не топил корабли противника, он выполнял куда более скромные задания: перебросить войска из одного порта в другой или сопровождать конвои. Но наступила пора держать экзамен Николаю Николаевичу. Это было во время Таллинского перехода. Тут с блеском проявился и подлинный талант кораблеводителя, и мужество, спокойствие в условиях, труднее каких и не придумаешь. Приняв несколько сот раненых, «Ленинградсовет» вышел из Таллинской гавани в числе последних кораблей. И сразу на него набросились немецкие самолеты. Пользуясь тем, что у него было слабое вооружение, они пикировали, сбрасывая десятки бомб. И все мимо! Одно-единственное, что спасло старый кораблик от прямого попадания, было мастерство маневрирования его командира. Взгляд Амелько был устремлен в небо, он неотрывно следил за самолетами, а как только отрывались бомбы, энергично командовал: «Право руля! Лево руля!» - маневрировал ходами. В итоге «Ленинградсовет» в числе немногих кораблей дошел до Кронштадта, не получив ни одного прямого попадания бомбы. Недаром моряки, бывшие пассажирами, сочинили песенку, которая долго бытовала на флоте:

Амелько, старший лейтенант!

Мы шлем любовь свою

За доблесть, мужество, талант,

Проявленный в бою…

По приходе в Кронштадт командующий выразил самое высокое признание Амелько, на какое он был только способен, сказав: «Горжусь такими командирами!» - вручил ему орден Красного Знамени и сообщил о досрочном присвоении звания капитан-лейтенанта. И вот снова его вызывают.

- Поздравляю с новым назначением, - сообщил Трибуц.

Амелько насторожился.

- Да, да, попрощайтесь со своим «Ленинградсоветом» и принимайте дивизион кораблей-дымзавесчиков. Будете прикрывать конвои…

И, развернув карту восточной части Финского залива, Владимир Филиппович стал показывать фарватер, объяснять все сложности обстановки, где какие батареи установлены противником.

- Вот видите, совсем близко, - подчеркнул он, - могут прямой наводкой бить по кораблям. Так что на вас возлагаю ответственность. Запомните, сколько вышло кораблей - столько и должно прийти в порт назначения…

А дальше все пошло своим чередом. Амелько принял корабли. И вот первый поход - проводка конвоя из Кронштадта в Ленинград. Осенью рано становится сумеречно. Корабли вышли из гавани в залив и построились согласно походному ордеру.

Амелько на ходовом мостике осматривается в бинокль. Взгляд его устремлен на южное побережье залива. Там противник, оттуда жди сюрпризов.

В это время обычная для Балтики сырая, склизкая, дождливая погода, волна бьет в борта корабля. Таинственной темнотой охвачен петергофский берег. Противника не слышно и не видно. Значит, конвой не обнаружен, и можно тому радоваться. Да не тут-то было! Что-то ухнуло вдали, и в небе над кораблями повис осветительный снаряд. Один, другой, третий… Светло как днем.

С ходового мостика команда: «Дым!» Юркие катера-дымозавесчики понеслись вдоль конвоя, окутывая корабли густой белой пеленой. А ветер, как на грех, врывается в дымовую завесу, предательски рассеивает ее в клочья, помогая противнику прицелиться.

И свистят над головой моряков снаряды, взрываясь сначала далеко, затем все ближе и ближе к кораблям. Осколки уже летят на палубу. Дымовые завесы относятся ветром, рассеиваются, и корабли - на глазах противника.

С ходового мостика головного корабля команда - рассредоточиться и маневрировать - испытанный способ Амелько еще во время Таллинского похода. Удалось вывернуться от прямых попаданий снарядов, но осколки дождем падали на палубы и надстройки. Никто не мог предполагать, что дымоаппаратура так быстро разрядится на предательском ветру и белые завесы превратятся в тонкое кружево, через которое ясно будут выступать силуэты кораблей.

Кое- как дошли до Ленинграда, ошвартовались на Неве у Васильевского острова. С борта головного корабля сошли на берег артисты Дома флота, понурые, натерпевшиеся страха, а молодой парень-гармонист во время обстрела, вопреки запрету, выбежал на палубу и был сражен наповал осколком вражеского снаряда.

Проводка первого конвоя научила многому командира конвоя - старого, многоопытного моряка Ф. Л. Юрковского - и Н. Н. Амелько. И когда командующий разбирал этот поход, выясняя все детали работы дымзавесчиков, ему стало ясно, что на кораблях мало аппаратов для дыма.

Он спросил:

- Как решить эту проблему? Куда их пристроить?

- Снять тральные лебедки и установить на их место дымоаппаратуру, - предложил Амелько.

Командующий сразу согласился, он посоветовал искать тактические приемы использования дымозавес. Склонившись над картой, он снова стал объяснять особенности проводки кораблей: хорошо, если ветер дует на батареи противника, они в таких случаях ведут огонь не прицельно, а по площадям, гораздо хуже, если ветер задует от берега на корабли, тогда может случиться то, что уже произошло.

Вскоре корабли оснастили дополнительной аппаратурой, а кроме того, началось взаимодействие с нашими батареями, после первых выстрелов на немецкие батареи обрушивался шквал балтийского огня, и они вынуждены были замолкнуть.

Всю осень Николай Николаевич Амелько нес конвойную службу, тяжелую и опасную. И с наступлением зимы, когда залив сковало льдом, судоходство не прекратилось. Ледоколы пробили фарватер, и опять пошли корабли. Но тут появились новые сложности. Дымзавесчики больше не могли маневрировать на узкой полосе фарватера. А задымлять корабли надо. Но как? Снова командующий совещался со своими командирами. Амелько предложил вместо катеров - аэросани! Их быстро нашли. И Николай Николаевич вступил в должность командира батальона дымзавесчиков. Дымоаппаратуру смонтировали в корме аэросаней, и получилось еще лучше, чем на катерах. Одно нажатие кнопки - облако дыма вырывалось из трубы, его подхватывала струя от винта и несла дальше в нужном направлении. Аэросани, сверх всяких ожиданий, оказались прекрасными дымзавесчиками, сопровождавшими корабли по всему фарватеру от Ленинграда до Кронштадта и дальше до самого острова Лавенсаари. Но бывало и другое. Случалось им выполнять совсем неожиданные задания командующего. Так в ту же самую пору несколько дней подряд немцы упорно обстреливали Кронштадт. Прицел у них был на купол старинного собора, что возвышается над городом и демаскирует военные объекты.

Амелько был срочно вызван к командующему и получил задачу: задымить собор. Хорошенькое дело! Ма-яина, которую никак не скроешь. А кроме того, на куполе наш наблюдательный пост.

«И тем не менее попробуем», - решил Амелько. И тут пошли в ход аэросани. Но разве их поднимешь на колокольню? Ничего, голь на выдумку хитра; у Амелько созрел такой план: нарыть вокруг собора высокие горы снега. И когда аэросани с нескольких сторон задним ходом въехали на снежные горы и пустили вверх дымы, не то чтобы собор - весь Кронштадт утонул в белой пелене. Командующему оставалось подивиться находчивости и мастерству своих дымозавесчиков…

* * *

- Я не могу не вспомнить Владимира Филипповича Трибуца с чувством глубокой признательности. Под его руководством мы, молодые командиры флота, проходили суровую школу войны. С ним мы пережили горькие дни отступления и радость наших побед. И потому в каждом из нас частица ума и флотоводческого таланта адмирала Трибуца, - говорит сегодня адмирал Николай Николаевич Амелько, один из многих, кого вырастила Балтика. Затем он стал командующим Тихоокеанским флотом и заместителем главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР.

* * *

…Где только за время войны не находился командный пункт адмирала Трибуца: в Таллине - в землянке Минной гавани, в Кронштадте - в артиллерийском каземате, в Ленинграде - на Петроградской стороне в церквушке, рядом с электротехническим институтом. А в 1943 году и совсем странно… на фабрике «Канат», что на Петровском острове. Благо это на Неве, есть причалы для швартовки судов, перегрузки войск и техники.

Задолго до начала новой большой операции командующий Ленинградским фронтом генерал Л. А. Говоров вызвал к себе командующих армиями, представителей флота и объявил, что в середине января 1944 года решено начать крупное наступление, «прогрызть» пресловутый немецкий северный вал, сокрушить врага у стен Ленинграда и погнать его дальше - на запад.

- Готовы ли вы к этому?

Командующие армиями доложили, что готовы. Когда дошла очередь до моряков, Трибуц заявил:

- Флот тоже готов! Противник теперь все больше зависит от своих морских коммуникаций, и потому очень важно их нарушать, срывать подвоз войск, боевой техники, железа и никеля из Финляндии и Швеции для немецкой промышленности. Правда, в море пока нет крупных баталий, - заметил Владимир Филиппович. - Мы выдвинулись в среднюю часть Финского залива, имеем там базы на островах Лавенсаари, Сескар. Держим врага в постоянном напряжении.

Трибуц заверил, что Балтийский флот имеет все необходимое для участия в предстоящем наступлении, Командующий фронтом поставил морякам задачу: прикрывать с моря фланги наших армий, огнем морской артиллерии и авиации разрушать узлы обороны противника. А пока - и это первоочередное дело - перебросить армейские соединения с техникой на ораниенбаумский плацдарм, откуда будет наноситься главный удар.

И поскольку это задача номер один, все силы должны быть брошены на обеспечение перевозок.

Ноябрь - декабрь самое что ни на есть плохое время года для Ленинграда: осень уходит, а зима еще не пришла. К тому же флот не имел специальных кораблей, а транспорты с большой осадкой не пустишь по мелководному фарватеру: того и гляди, застрянут где-то посреди залива и станут мишенью для немецкой артиллерии.

Однако вступал в действие важнейший фактор - время. Время потерять - все потерять! В. Ф. Трибуц приказал собрать все, что было на плаву и могло двигаться: буксиры, баржи, даже маленькие пароходики - «речные трамваи» в мирное время, бегавшие по Неве от Дворцовой набережной до парка культуры и отдыха, - даже они были мобилизованы. Разумеется, вместе со своими капитанами, инженерами-механиками, матросами, людьми, казалось, совсем не военными, но в этой обстановке не было разницы, и они стали бойцами.

«Летучие голландцы», как называл их В. Ф. Трибуц, ходили по ночам. Целая флотилия судов грузилась войсками и техникой в Ленинграде либо у Лисьего Носа и успевала за ночь дойти до Ораниенбаума, разгрузиться на пятачке и вернуться обратно. На тот случай, если конвой будет обнаружен и противник откроет огонь, морские артиллеристы были готовы вступить в контрбатарейную борьбу, а летчики-ночники могли нанести по батареям противника удары с воздуха. Не обошлось тут и без участия катеров-дымозавесчиков из дивизиона Н. Н. Амелько. Они сопровождали корабли. Как только появлялась малейшая опасность, чаще всего это бывало уже на самых подступах к Ораниенбауму, дымы окутывали корабли с войсками и техникой. Ох и сколько же ночей провел Николай Николаевич на ходовом мостике флагманского корабля в постоянном напряжении и тревоге. А днем тоже было не до отдыха: проверка техники, заправка аппаратуры, организационные дела… Так и мотались люди сутки за сутками, Как-то пришел к ним командующий флотом, увидел: теснота немыслимая, приклонить голову негде, посочувствовал и говорит:

- В моем распоряжении два больших катера ЯМБ. Отныне они ваши!…

Амелько несказанно обрадовался. Так два больших комфортабельных штабных катера с мягкими диванами, кухней, посудой стали плавучей казармой для моряков дымозавесчиков, где они жили, питались и отдыхали после ночных походов.

Начиная с 5 по 20 ноября 1943 года пятнадцать суток шли конвои. Все это время командующий флотом работал без устали. Днем формировались конвои, все проверялось, согласовывалось, а ночи были самым ответственным и напряженным временем, когда решался успех самого дела. За 15 суток без единой потери было переброшено 30 тысяч воинов, 47 танков, около 1400 машин, 400 орудий и минометов, 3 тысячи лошадей, почти 10 тысяч тонн боезапаса и других грузов…

Все время на свежем воздухе, на бешеном осеннем ветру, постоянное нервное напряжение… Не выдержал организм, В. Ф. Трибуц слег с воспалением легких. У постели больного, как и в штабе флота, стояли телефоны, и связь с окружающей жизнью не прерывалась ни на одну минуту, как не прекращалась работа по подготовке предстоящего наступления.

В один из дней к В. Ф. Трибуцу на квартиру приехал начальник штаба фронта генерал-лейтенант Д. М. Гусев.

- Командующий фронтом просит продолжать перевозки, - сообщил он. - В ближайшие две недели нужно снова перебросить большое число войск.

Трибуц подумал: ведь Невскую губу уже затянуло льдом. Все осложняется. Но не высказал своих опасений, наоборот, полный решимости, заявил:

- Раз нужно, сделаем!

И началась поистине ледовая одиссея. Помимо льда, задули ветры, противник обстреливал Кронштадт и те самые места, где скапливались войска для дальнейшей переправы.

Можно понять беспокойство, охватившее командующего, и он, еще не справившись с болезнью, поднялся, чтобы руководить перевозками.

Все мало- мальски подходящие плавсредства стянули в Ленинград -буксиры, заградители, озерные и речные баржи - и пустили в дело. Но, вползая в лед, они порой теряли винты и рули. Мог прийти на помощь ледокол «Ермак», но для него слишком малы глубины и велика опасность сесть на мель. Комфлотом раздумывает. Что делать? Как быть? И наконец принял смелое и, прямо сказать, рискованное решение - использовать быстроходные тральщики. Их мало. Они для флота - на вес золота. К тому же у них слабые корпуса. Но ничего не поделаешь, другого выхода не было, пустили их пробивать лед, проводить флотилии судов с войсками.

Суда грузюшсь в Ленинграде и шли, держа курс на Ораниенбаум. Туда - обратно, туда - обратно…

Постепенно темп перевозок возрастал. По решению командующего, грузились уже в двух местах: в Ленинграде и Лисьем Носу. И быстроходные тральщики, а вслед за ними и остальные суда медленно, но верно пробивались к цели. Штормовые ветры вызывали подвижку льда. К адмиралу Трибуцу летели по радио тревожные донесения: «Застрял во льдах. Прошу помощи!» Комфлотом немедленно посылал на выручку буксиры. Но что стоили эти часы и минуты тревожных ожиданий известий с судов, терпящих бедствие?! Благо сказывалось воспитание моряков, действовал неписаный закон войны: сам погибай, а товарища выручай. Так поступил комсомолец Михайлов, спустившись в холодную воду, а за ним и другие моряки подтянули трос к застрявшей барже и помогли выручить людей. А на следующую ночь опять беда. И куда более серьезная. При подвижке льдов зажало целый караван - восемнадцать судов сразу. А ведь там солдаты, боевая техника. Всю ночь пытались что-то сделать. Не получалось. Уже занималось утро. Трибуц позвонил командующему Военно-Воздушными Силами генералу Самохину: «Чем можете помочь?» В ходе обсуждения нашли выход: приказано Амелько поставить дымовые завесы - закрыть суда от немецких наблюдателей в Стрельне и Петергофе, береговикам открыть по противнику ураганный огонь и нанести с воздуха бомбовые удары. Решено - сделано. Не успели гитлеровцы понять, что происходит, почему вдруг такой шквал огня, как суда выбрались из ледового плена.

День ото дня обстановка в Финском заливе становилась все более тяжелой, угрожающей. И судам приходилось труднее пробиваться к Ораниенбауму. Каждый рейс продолжался более полусуток. Тогда командующий флотом принял решение: перевозить войска не из Ленинграда, а из Лисьего Носа, что значительно ближе. С городских причалов грузы перебрасывались в Лисий Нос, а отсюда на плацдарм.

В. Ф. Трибуц прибыл в Лисий Нос и наблюдал за ходом погрузочных работ. «Все равно не поспеваем», - подумал он. И тут у него возникла новая идея: открыть еще одну ледовую трассу из Горской в Кронштадт и оттуда на машинах перебрасывать технику и людей дальше, в Ораниенбаум. В Кронштадте на полный ход заработала перевалочная база. Скрытно, совсем незаметно для противника перевозки были завершены до начала наступления.

Вспоминая это время, командующий 2-й ударной армией генерал армии И. И. Федюнинский впоследствии напишет: «Вряд ли можно припомнить в истории военного искусства подобный пример, когда переброска огромных масс людей и техники непосредственно в зоне наблюдения противника была бы проведена так скрытно и без потерь. Противник до самых последних дней не имел представления о масштабе перевозок, полагал, что мы перебрасываем войска с плацдарма в город, и, видимо, не придавал значения этой перегруппировке. Балтийцы обеспечивали скрытность своих действий искусным вождением кораблей, а сокрушительный огонь морских орудий отвлекал внимание противника»{6}.

Ивана Ивановича Федюнинского в шутку прозвали «генерал Январь». И впрямь за год до этого, тоже в январе 1943 года, его войска участвовали в прорыве блокады. Теперь они сосредоточились на малой земле Ораниенбаума для последнего решающего наступления, чтобы сокрушить остатки блокады.

В канун наступления он и адмирал Трибуц встретились и вместе переправлялись из Кронштадта в Ораниенбаум. Оба, вероятно, думали об одном: пришло время продиктовать противнику свою волю, оба были суровы, напряженны.

Накануне на Военном совете флота, с участием командиров соединений, руководящих политработников, командующий нарисовал картину того, как мыслится участие флота в этой большой стратегической операции. И, закончив словами: «Мы вобьем осиновый кол в могилу противника», подумал, не слишком ли громко и хвастливо… Ему вспомнился канун войны, чрезмерная переоценка своих сил и протрезвление в осенние денечки сорок первого года.

Благо теперь другие времена. На Ораниенбаумском плацдарме было тесно от массы войск и техника была иная. И Балтийский флот пополнился малыми кораблями, получил необходимую технику, и главным образом новейшие самолеты.

В. Ф. Трибуц вместе с Федюнинским находились на наблюдательном пункте, откуда до переднего края было, что называется, рукой подать. Сюда были подтянуты все средства связи с фортами, береговыми батареями, кораблями, морской авиацией.

В преддверии того, что предстоит многодневная напряженная работа, Федюнинский советовал адмиралу отдохнуть, а сам глаз не сомкнул. Не спал и Трибуц. Еще и еще раз все проверял, уточнял, созванивался то с начальником штаба флота, то с командиром Кронштадтской базы, то с командующим Военно-Воздушными Силами…

Поскольку флот должен будет поддерживать не только 2-ю ударную армию генерала Федюнинского, но и 42-ю армию генерала Н. Н. Масленникова, которая начнет наступление из-под Пулкова, В. Ф. Трибуц принял решение - всю корабельную и береговую артиллерию объединить в пять групп. Первая будет сопровождать войска 2-й ударной армии, вторая, третья и четвертая должны участвовать в наступлении 42-й армии. Пятую группу составляла бригада морской железнодорожной артиллерии. Она была самой мощной, дальнобойной и скорострельной: шестьдесят три орудия могли за одну минуту выпустить на врага свыше двадцати трех тысяч килограмм металла. Ей-то и предстояло в первую очередь вскрывать долговременную оборону противника, разрушать узлы сопротивления и опорные пункты в тактической глубине обороны врага.

Сколько сил и времени потребовалось на подготовку материальной части, подвоза боеприпасов, «привязку» огневых позиций корабельной и морской железнодорожной артиллерии к местности! Не говоря уже о том, что стрелять надо было не в божий свет как в копеечку, а предварительно разведать цели и составить плановые таблицы.

Последняя ночь была долгой, томительной. Поведение противника ничем особым не отличалось. С той стороны иногда постреливали, иногда в воздух взвивались ракеты, озаряя снежную целину.

В. Ф. Трибуц находился на наблюдательном посту артиллеристов, вблизи от переднего края.

- Вот видите, противник наш замысел, кажется, не разгадал, - сказал он.

- Тем лучше, - отозвался хозяин КП - подполковник Проскурин. - Значит, на нашей стороне внезапность.

Занимался рассвет. Погода ничего радостного не предвещала: хмурое, серое небо, плотной стеной нависали облака. Низко над землей проплывали клочья тумана.

Трибуц глянул в глазок перископа, чертыхнулся. Посмотрев на часы, сказал:

- Еще есть время, авось и пронесет…

Но и в девять часов утра ничего существенного не изменилось.

- Природа с нами не в ладах, - досадовал он, - а надо начинать.

И когда стрелка часов показала 9.35 - в воинские части, на форты, корабли, береговые батареи понеслась команда «огонь!».

Раньше всего засверкали огненные трассы «катюш», и тут же разразилась мощная артиллерийская гроза. Заухали, загремели, заговорили на разные голоса полевые пушки и более сотни морских орудий Кронштадта, форта «Красная Горка», линкора «Петропавловск» (много лет он назывался «Маратом»).

Трибуц слышал свист снарядов, видел темные облака дыма, вспыхивавшие на месте падения тяжелых снарядов, что вскрывали железобетонные укрепления противника, обстреливали штабы, батареи, лупили по скоплениям пехоты…

Шестьдесят пять минут длилась канонада. Стена густого дыма закрыла снежную равнину. Постепенно дым рассеивался, и стало видно, как из ближайших траншей солдаты устремляются в атаку.

Сюда, на НП, непрерывно поступали донесения:

- Пошли танки! - сообщали корректировщики огня морской артиллерии, находившиеся в гуще наступающих войск. - Нужна огневая помощь.

Адмирал Трибуц следил по карте за ходом сражения и тут же отдавал приказания артиллеристам. Буквально через несколько минут, как эхо, доносился орудийный гром.

Едва успели выполнить заявку танкистов, как тут же послышался голос командира стрелкового корпуса А. И. Андреева:

- Товарищ адмирал! Прошу еще раз прополосовать огнем доты в районе…

И снова открывали огонь морские орудия.

Немцы ожесточенно сопротивлялись, переходили в контратаки. Весь день не затихала боевая страда. В итоге первая линия обороны была прорвана и наши войска под прикрытием огня пошли дальше…

В конце дня В. Ф. Трибуц разговаривал с начальником штаба фронта, и тот сообщил: несмотря на первые наши успехи, противник в районе Стрельны и Петергофа упорно сопротивляется. Адмирал приказал сосредоточить огонь на этих участках, после чего от сорока до семидесяти снарядов крупного калибра обрушилось на каждую цель. Огневые налеты повторялись много раз, пока генерал Андреев не передал: «Спасибо, морячки, крепко поддержали».

На следующий день должны были перейти в наступление войска с Пулковских высот, и адмирал Трибуц возвращался обратно в город. Он спешил на командный пункт генерала Говорова в Московском районе - в самом высоком здании много лет строившегося, так и недостроенного, Дома Советов. В отличие от НП на пятачке - тут была и оптика, и радиостанция, и другие виды современного управления войсками, благодаря чему визуально просматривался передний край.

- Артподготовка началась. Тысячи стволов фронта и флота сотрясали воздух, - рассказывал адмирал. - В грохоте канонады наши попытки разговаривать напоминали мимику актеров в немых фильмах. Меня, да и всех присутствующих здесь, восхищала удивительная сила огня, ритмичность, непрерывность и точность действий наших артиллеристов.

Комфлотом знал, что там, на Пулковских высотах, среди войск 42-й армии, перешедшей в наступление, были гвардейцы стрелкового корпуса генерала Н. П. Симоняка, в 1941 году героически сражавшиеся на полуострове Ханко.

С утра стали поступать заявки от наступающих войск.

«Часов в одиннадцать меня попросили срочно оказать помощь: фашисты укрепились на одной из высот в районе Красного Села, упорно огрызались и задерживали наступление нашей пехоты, - вспоминает адмирал. - Я и раньше знал об этой, так называемой, цели № 23, но все же проверил свои предположения по телефону, вызвав командира четвертой артгруппы инженер-капитана первого ранга И. Д. Снитко. Он подтвердил мои сведения, и я поручил ему фундаментально заняться зловредным «орешком». Орудия 406-миллиметрового калибра вместе с артиллерией крейсера «Максим Горький» сумели его расколоть. На высоте вскоре взметнулся взрыв и возникло огромное пожарище. Как потом выяснилось, артиллеристы разрушили там железобетонный командный пункт, два долговременных сооружения и подняли в воздух склады боеприпасов. Несколько позже поступило приказание командующего фронтом подавить сопротивление противника в Малых Кабози и Виттолове. Эти цели, как и предыдущие, могли накрыть только орудия группы Снитко и линейного корабля «Октябрьская революция». Они ударили вместе. Пятисоткилограммовые снаряды разрушили ряд долговременных огневых точек, уничтожили много офицеров и солдат.

До штурма Кенигсберга я потом не наблюдал такого мощного огня и такой грандиозной концентрации артиллерии, - признался адмирал. - Вероятно, этот ленинградский день был внушителен не меньше, чем день сталинградской артиллерийской увертюры, начавшей разгром армии Паулюса. Орудия нашей железнодорожной артбригады открывали огонь 136 раз и выпустили при этом 7000 снарядов, а вся артиллерия флота провела 220 стрельб и выпустила 12 000 снарядов крупного калибра»{7}.

Прав маршал артиллерии Г. Ф. Одинцов, отметивший, что в военной истории едва ли имело место такое использование морской артиллерии для нужд наземных войск.

В первые дни наступления погода ограничила действия авиации, и все же наиболее подготовленные экипажи морской авиации вылетели, обеспечивая наступающие войска. Штурмовики непрерывно висели над полем боя, вели огонь из пушек, пулеметов, реактивного оружия и сбрасывали на цели бомбы с взрывателями замедленного действия. А когда на одном из участков нашу пехоту остановила фашистская батарея, адмирал обратился к командующему ВВС:

- Михаил Иванович! Выручай…

И тут же снова вылетели штурмовики. Летчики Никулин и Максюта с бреющего полета штурмовали батарею, пока не заставили ее замолчать.

Михаил Иванович Самохин был всегда правой рукой командующего флотом. Теперь он проявлял исключительную оперативность, бросая авиацию то на прикрытие войск, то для ударов по танкам и артиллерийским батареям.

Наступление длилось не день и не два. Все это время командующий флотом находился на командном пункте командующего Ленинградским фронтом рядом с генералом Говоровым.

И как было в эту страдную пору не вспомнить события годовой давности, с которых все началось. То была первая попытка вырваться из стального кольца блокады, прорубить хотя бы узенький коридор, способный связать Ленинград с Большой землей. Семь дней и семь ночей (с 12 по 18 января 1943 года) комфлотом находился на своем КП, управляя огнем морской артиллерии, действиями морской пехоты, гордый сознанием, что и ханковцы, и тысячи других моряков с кораблей и частей флота, влившиеся в ряды армии, с успехом сражаются на главном направлении.

«Кто знает, был бы вообще возможен боевой наступательный январь 1944 года без того января 1943 года, когда войска Ленинградского и Волховского фронтов обрушились на левый фланг сильнейшей группировки гитлеровских армий «Север»{8}, - отмечал В. Ф. Трибуц.

Да, вероятно, он прав. В 1943 году была увертюра к тому грандиозному событию, что происходило теперь.

Благодаря точно скоординированным действиям армии и флота, пресловутый северный вал затрещал по всем швам, группировка врага была разгромлена. Фронт уходил все дальше и дальше от Ленинграда…

После освобождения Петергофа - этой сокровищницы русской культуры - приехал туда адмирал Трибуц. Увидел почерневшие стены Петергофского дворца, останки знаменитых фонтанов, исчез бронзовый Самсон, раздирающий пасть льва, - немцы его распилили и бронзовые обломки увезли в Германию в качестве ценного сырья. Горько было видеть все это…

Корабли и морская артиллерия продолжали вести огонь на пределе своих возможностей, пока доставали до врага. Значительную часть времени командующий флотом находился на КП командующего Ленфронтом, управляя морской артиллерией и действиями балтийской авиации.

Только 27 января, когда было объявлено по радио о полном разгроме гитлеровских войск у стен Ленинграда, только тогда у него вырвался вздох облегчения. Еще раз подтвердилось, что армия и флот достигли полного взаимодействия, согласованной работы штабов, оперативного и тактического взаимодействия авиации и артиллерии флота с сухопутными войсками и фронтовой авиацией. Не напрасно разрабатывались совместные планы, обменивались оперативными группами, устанавливали единую систему опознавания, взаимной информации, единые карты целеуказания - вот благодаря чему Ленинградский фронт и Балтийский флот в ходе большой и сложной стратегической операции достигли успеха.

Вечером адмирал Трибуц стоял на палубе крейсера «Киров», окруженный моряками, наблюдая блеск ракет, слушая гром исторического салюта. От волнения у него на глазах были слезы. Возможно, в эти минуты тяжкие испытания блокады проносились перед ним. И было радостно сознавать, что победа есть и в ней не малая доля балтийских моряков и летчиков - его мужественных питомцев.

Счастливая пора! Фронт уходил все дальше на запад. В сводках Совинформбюро появлялись знакомые названия ленинградских пригородов: Ропша, Красное Село, Пушкин, Гатчина. А на правом фланге, с моря, еще нависала целая цепочка островов, так называемого, Бьеркского архипелага. Эти острова продолжали оставаться в руках противника и представляли немалую опасность для наших войск. Естественно, это озадачивало адмирала Трибуна. Флот не устраивало такое положение, при котором финны и немцы могли обстреливать фарватеры и нарушать наши морские коммуникации из Кронштадта на запад, И штаб флота разрабатывал новые идеи командующего, который смотрел в завтрашний день…

КП «Валун»

Третью военную весну встречала Балтика, счастливую весну освобожденного Ленинграда. Флот восполнил боевые потери от бомбежек и артиллерийских обстрелов. Были не только отремонтированы корабли, но даже построены новые малотоннажные - тральщики и бронекатера, торпедные катера, малые и большие «охотники».

Готовилось крупное наступление на Карельском перешейке. Перед этим флот выполнял свою традиционную обязанность по переброске войск. Только теперь в обратном направлении - из Ораниенбаума в район Лисьего Носа. В. Ф. Трибун, лично руководивший перевозками, вспоминает: «Перед Ораниенбаумом эшелоны с марша направлялись в Верхний парк, где они ждали вызова на погрузку. Пирс на Лисьем Носу вдоль всей западной стороны маскировался сетями с камуфляжем. Надежно мы укрыли и трассу перевозок. Огромные клубящиеся тучи дыма тянулись за маневрировавшими катерами (имеются в виду опять же катера-дымозавесчики Н. Н. Амелько) и самолетами, вооруженными специальной аппаратурой».

Итак, с 4 по 8 июня 1944 года корабли скрытно перебросили на Карельский перешеек двадцать две тысячи воинов с полным вооружением.

Артиллеристы и летчики Балтики поддерживали наступление своих боевых друзей на Карельском перешейке. Встал вопрос об островах Бьеркского архипелага. Их еще занимали фашистские войска, что создавало известную опасность для приморского фланга нашей армии и тыла Ленинградского фронта.

Незадолго до Выборгской операции, о которой дальше пойдет речь, командующий Ленинградским фронтом маршал Л. А. Говоров повел разговор с командующим флотом о новых задачах для флота.

- Надо брать острова, - сказал он, указав на карте район Бьеркского архипелага.

- Мы это предвидели, - заявил В. Ф. Трибуц, - и для высадки десанта подготовили две бригады.

Он назвал номера дивизий и поспешил разъяснить, что войска прошли специальную учебу, тренировались, привыкли к морской обстановке и прочее, на что Говоров не реагировал, только в его глазах была заметная лукавая улыбка. До конца выслушав Трибуца, он сказал:

- На эти дивизии вы не рассчитывайте. Они задействованы в другом месте, а у вас достаточно и людей, и боевой техники. Скажите спасибо, что мы вашу авиацию больше не используем. Значит, авиация, артиллерия, бригада морской пехоты. Чего же еще? Нащупайте у противника слабые места и бейте его.

После такой преамбулы Трибуц был несколько озадачен.

- Леонид Александрович, - пытался увещевать он. - Острова Выборгского залива сильно укреплены. Мы с ними имели дело еще в тридцать девятом году, и, надо признаться, - это крепкий орешек. Там точечные цели, а для уничтожения их требуются и техника, и люди…

- Согласен! Только пока ничем помочь не смогу. Управляйтесь своими силами, - повторил он.

На этом разговор завершился. Комфлотом приехал в штаб расстроенный, но делать нечего - закипела работа. Собрался Военный совет, явились командиры соединений, стали обсуждать, как справиться своими небольшими сухопутными силами. Было решено бригаду морской пехоты перебросить в район Койвисто, что совсем близко к району боевых действий, затем привести в готовность весь малый десантный флот - тендера, морские бронекатера, катера-дымозавесчики, провести их скрытно через узкий пролив Бьерке-Зунд, охраняемый артиллерийскими батареями противника. Не отрываясь от карты, обсуждали, где самое уязвимое место противника, куда высаживаться, чтобы достичь тактического успеха.

На другой день командующий прибыл в район предстоящих боев, остановился в маленькой деревушке, в ветхом деревянном домике, насквозь продуваемом со всех сторон бешеными ветрами.

Сюда вызвали офицеров. На стене висела карта Выборгского залива с крупными и мелкими островками, которые предстояло взять. Трибуц расположился за столом, а перед ним, на лавках, сидели командиры частей морской пехоты и соединений кораблей. Он рассказывал, как мыслит провести высадку. Юрий Федорович Ралль, командовавший Кронштадтским морским оборонительным районом, сказал: «Сил достаточно, чтобы сбить противника с его укрепленных позиций и заставить отступать, а дальше будем наращивать удары».

Следующим поднялся и подошел к столу командир дивизиона дымозавесчиков Амелько. Едва он успел произнести несколько фраз, как домик затрясся, словно в лихорадке. Зазвенело стекло, с потолка посыпалась штукатурка. Все вскочили, кто-то крикнул: «Артобстрел! Надо рассредоточиться!» - - но его перекрыл властный голос командующего флотом: «Всем оставаться на местах!» Действительно, следующие снаряды упали в отдалении, с большим перелетом. Едва успев прийти в себя, люди увидели руку командующего флотом в крови. Надо же было такому случиться: один-единственный осколок, влетевший в окно, ранил В. Ф. Трибуца.

Произошло минутное замешательство. На помощь бросились офицеры. Трибуц сказал: «Не беспокойтесь, всего-то маленькая царапина», вынул носовой платок, положил на рану, тут же объявился санитар и сделал перевязку, командующий снова сел за стол, и разговор продолжался, как будто ничего не произошло.

Что смущало командующего - так это белые ночи, как в такую пору провести незаметно десантные тендера с войсками и техникой и точно рассчитать время высадки десанта минута в минуту, иначе не получится взаимодействие с авиацией: она или вылетит раньше времени, или позже, что Трибуц считал еще хуже.

И снова у командующего флотом наступили горячие денечки. Порой он не замечал, когда кончается ночь и наступает новый день. Он находился в этом районе большую часть времени в частях и соединениях, проверяя подготовку, координируя работу штабов - морских, авиационных, артиллерийских, а кроме того, непрерывно велась разведка района предстоящих боевых действий и результаты докладывались командующему. Выяснилось, что придется иметь дело с немалыми силами противника. Докладывали, что, кроме основательной противодесантной обороны - дзотов, траншей, береговых батарей, у противника еще и крупный островной гарнизон, а в шхерах прячутся два миноносца, канонерские лодки, десантные баржи, сторожевые корабли… Все это приходилось учитывать, на ходу вносить необходимые коррективы в общий план операции. Настала пора действовать.

Внимание командующего флотом было приковано к району Хумалиоки - там сосредоточился Десант и все плавсредства, необходимые для высадки. Ю. Ф. Ралль, возглавлявший это хозяйство, непрерывно поддерживал связь с командующим. Он предложил пойти на маленькую военную хитрость и отвлечь внимание вражеского гарнизона: перед высадкой основных сил десанта направить в южную часть острова, так называемый, демонстративный десант. Цель его - привлечь к себе внимание, а тем временем под прикрытием дымовых завес, которые поставят корабли Амелько, в северной части острова произвести высадку основных сил. Выслушав Ралля, командующий произнес одно короткое слово: «Добро!» В дальнейшем задумка себя полностью оправдала. Все разыгрывалось как по нотам. Действительно, противник бросил все силы в южном направления, а тем временем десантники произвели высадку в северной части. Пользуясь тактической внезапностью, они захватили плацдарм. Правда, потом, после некоторой растерянности, противник собрал силы и перешел в контрнаступление.

Борьба была ожесточенной, с переменным успехом, пока подоспело подкрепление и не была пущена в дело наша авиация. Задача по освобождению Пиисари, а затем и других островов Бьеркского архипелага все же была выполнена. А это, помимо изгнания противника, открывало нашему флоту возможность пользоваться шхерным, так называемым стратегическим, фарватером, который тянется вдоль финских шхер до самого выхода в Балтийское море. Он меньше других районов был минирован, поскольку всю войну это была главная, наименее уязвимая коммуникация противника.

О том, что было дальше, автор может рассказать, основываясь на своих собственных наблюдениях, поскольку ему довелось при сем присутствовать…

С освобождением островов Бьеркского архипелага было сказано лишь первое слово. Теперь предстояло освободить острова Выборгского залива, занимавшие ключевые позиции: Тейкарсаари, Суоиионсаари и Равенсаари. После их взятия, по меткому определению В. Ф. Трибуца, «распахивались ворота», позволяя освобождать другие острова и превращать их в своеобразные «пролеты моста» к северному берегу Выборгского залива. Но финны учли недавние уроки боев и усилили противодесантную оборону окопами, траншеями, пулеметными гнездами, артиллерийскими и минометными батареями, выставив множество мин на подходах к этим трем островам. Кроме всего прочего, в шхерных базах находились корабли разных классов, начиная с эскадренных миноносцев и до подводных лодок и торпедных катеров. Так в общих чертах складывалась обстановка, заставившая командующего флотом страховать высадку десанта с учетом самых неожиданных осложнений.

На этот раз флот взаимодействовал с 59-й армией Ленинградского фронта. Когда Трибуц прибыл в Кайсалахти на командный пункт генерал-лейтенанта И. Т. Коровникова, то командарм первым долгом спросил, чем он, адмирал, располагает. Владимир Филиппович стал перечислять: триста бомбардировщиков и штурмовиков, морские бронекатера с танковыми башнями, артиллерийские бронированные катера-«охотники», торпедные катера и, разумеется, десантные суда. Видимо, это произвело на генерала впечатление, ибо, как свидетельствует адмирал, Коровников сказал: «Солидно, солидно…»

Теперь позволю себе маленькое отступление. Накануне начала операции мне было поручено связаться с В. Ф. Трибуцем, быть на его КП, соответственно осветить это событие. Признаться, я огорчился, позвонив в штаб флота и узнав, что командующий уже там.

Приехав в Койвисто, я почувствовал близость грозы. Как стало известно, была пробная высадка на Тейкарсаари, она не увенчалась успехом, противник успел собрать все силы в кулак и обрушить их на десантников, те вынуждены были отступить. Теперь предстояла новая фаза боев.

В. Ф. Трибуца я нашел на мысе полуострова Пулсниеми, В защитном комбинезоне, с биноклем на груди, казалось, в нем ничего морского и тем более адмиральского, он ничем не отличался от десантников, которых я видел во время посадки на суда. Эту поляну, с которой просматривался Выборгский залив, командным пунктом можно назвать условно. Никакой особой защиты здесь не было.

Трибуц расположился за гигантским гранитным валуном выше человеческого роста. И ничего, кроме карт и телефонов, вокруг него не было.

В нескольких десятках метров отсюда, в землянке, располагался штаб Кронштадтского морского оборонительного района, откуда отдавались команды на корабли. Рядом с нами, чуть впереди, - это я потом уже обнаружил, - стояла артиллерийская батарея, пушки, замаскированные ветками, и солдаты возле своих детищ в ожидании команды открыть огонь.

Поначалу была тишина, голубое небо, тихое, ни малейшего шороха воды - этакая странная идиллия. Только слышался глухой отрывистый и всегда повелительный голос адмирала:

- Михаил Иванович, скоро концерт начнется? Это было обращение к командующему авиацией генералу М. И. Самохину.

Должно быть, Самохин ответил положительно, потому что Владимир Филиппович довольно улыбнулся:

- Ну очень хорошо. Я так и знал!

Долго велись переговоры с Раллем насчет того, чтобы иметь в резерве корабли на случай необходимой помощи. Ралля адмирал называл на «вы» с особой почтительностью и уважением. Он был старше Трибуца, воспитал не одно поколение моряков, считался одним из крупных специалистов на флоте, был ценим и уважаем. Впоследствии, в трудах адмирала Трибуца, мы найдем и такое признание: «Мнение Юрия Федоровича (Ралля. - Н. М.) было для меня всегда ценно. Я привык прислушиваться к его умным советам еще тогда, когда он был начальником штаба флота».

В последние часы и даже минуты адмирал поддерживал связь по телефону со своими подчиненными, в том числе с артиллеристами дальнобойных пушек, прикативших из Ленинграда на платформах, что называется, своим ходом.

Десанты должны были высаживаться одновременно на всех трех островах. А на тот случай, если противник попытается ввести в бой свои морские силы, стояли в готовности наши торпедные катера отряда прикрытия, ими командовал капитан второго ранга И. М. Зайдулин.

Адмирал еще раз убедился, что все на своих местах, все находится в полной готовности.

Еще какое-то короткое время можно было наслаждаться тишиной, хотя катера и десантные тендера с людьми и техникой уже двигались, держа курс на острова, противник их не обнаружил. Но вот в какой-то миг в небе появились наши штурмовики и бомбардировщики, они пронеслись над нами, и буквально через минуту-две донеслись громы взрывов бомб. Даже без бинокля отчетливо виделись столбы густого черного дыма, взлетевшие над островом Теркарсаари, что был самым ближним к нам…

Адмирал, не отрываясь от бинокля, долго и сосредоточенно рассматривал, что там впереди. Вскоре над водой поплыло облако дыма - это катера-дымозавесчики под командованием лихого Николая Николаевича Амель-ко сделали свое дело. Воздух наполнился гулом самолетов, громом артиллерии, взрывами на острове и тарахтением моторов, тендеров и бронекатеров. Противник не дремал. Его батареи открыли ураганный огонь. Несколько снарядов взорвались поблизости от валунов, и тогда член Военного совета А. Д. Вербицкий крикнул нам: «Ложитесь, дураков осколки любят». Обстрел еще не кончился, как пришло известие, что шоферы командующего и члена Военного совета ранены, им оказана помощь.

В. Ф. Трибуц снова поднялся и припал глазами к линзам бинокля. В какой-то миг впереди на воде очень отчетливо мелькнули одна за другой огненные вспышки - и в небо поплыли черные дымы. «Ай, ай… Какая беда! - воскликнул Трибуц с душевной болью и, волнуясь, добавил: - Вероятно, подорвались на минах».

Увы, его догадка оправдалась: два бронекатера взорвались и тут же пошли ко дну с командами, вместе с ними погиб и командир отряда капитан второго ранга В. Н. Герасимов.

Приходили донесения о том, что на все три острова наши войска высадились и ведут бой, никто особой радости не проявил, настроение было омрачено гибелью двух боевых кораблей.

Адмирал Трибуц продолжал управлять боем, поминутно ему передавали телефонную трубку, то докладывали с КП авиации или артиллеристы, не прекращавшие обстреливать острова, вести дуэль с батареями противника и даже после высадки десанта поддерживать его продвижение в глубь островов.

В этот день два острова были очищены от противника. Но тот, что лежал перед нашими глазами, - Тейкарсаари - так-таки упорно сопротивлялся. Финны бросили туда подкрепления и оттесняли наших десантников к воде.

Адмирал говорил по телефону с командармом Коровниковым:

- На Тейкарсаари плохо. Их могут сбросить в воду. Необходимы подкрепления.

- Знаю, товарищ адмирал, и принимаю меры…

Действительно, вскоре Ралль доложил, что прибыло пополнение и корабли выходят на подмогу.

Наращивание сил шло с нашей стороны и еще быстрее, стремительнее - со стороны противника. Положение создавалось критическое. И опять Трибуц держал совет с Коровниковым. Тот сказал:

- Войска у меня больше нет. Остались танки. Но ведь ваши суда-малютки пойдут с ними по-топорному на дно.

- Не пойдут! - решительно заявил Трибуц. - Давайте танки в гавань, за переправу отвечаю я.

На том и решили. Тут, как часто бывает в таких случаях, снова вступал в действие фактор времени. Перевес был на стороне противника, и наши держались из последних сил.

Времени на то, чтобы с кем-то посоветоваться о переправе танков, не оставалось. И, видимо, даже не требовалось. У адмирала молниеносно возникла мысль спаривать по два тендера и грузить на них танк. Он отдал приказание готовить плавсредства. А тем временем подошли танки. Они были переправлены, и это помогло прорвать оборону противника, и продвижение наших войск в глубь острова продолжалось…

Тендера с танками шли и шли на поддержку нашим войскам. Но этого мало. Адмирал не был уверен, что появление танков может коренным образом изменить обстановку, и потому он, уже в который раз, звонил командующему авиацией генералу Самохину:

- Михаил Иванович! Пошли сейчас бомбардировщики и штурмовики, пусть снова прочешут плацдарм и откроют путь танкам и пехоте.

- Будет сделано! - отвечал Самохин.

Прошло несколько минут, и он доложил, что самолеты уже в воздухе.

На протяжении целого дня бомбардировщики, штурмовики, прикрываемые истребителями, тучами проносились у нас над головой, и, как в кино, без всяких биноклей можно было наблюдать их появление над Тейкарсаари, слышать взрывы бомб, гулкие пушечные очереди, взрывы эресов самолетов-штурмовиков, что шли над лесом над самыми деревьями, прочесывая войска противника, который был основательно измотан, но все еще удерживал свои позиции.

Однако попытка противника подбросить подкрепление не увенчалась успехом. Морские силы его были атакованы авиацией, торпедными катерами и, неся потери, вынуждены были убраться восвояси.

Вечером поступило донесение, что Тейкарсаари полностью в наших руках.

Так завершилось наступление, стоившее адмиралу колоссального нервного напряжения.

Когда бои закончились, я спросил командующего:

- Как вы оцениваете операцию?

- Как очень тяжелую, но поучительную, - коротко заявил он. - Надо отдать должное противнику, он проявил исключительное упорство, преподал нам урок, который, надеюсь, в будущем не повторится.

Вскоре многие участники этих тяжелых боев были награждены. И среди них капитан третьего ранга Николай Николаевич Амелько, храбрый воин, на своем маленьком катерке находившийся под прицельным огнем противника. И на этот раз его выручило умелое, просто виртуозное маневрирование… Из рук командующего флотом он получил награду, считавшуюся очень почетной среди моряков, - орден великого русского флотоводца П. С. Нахимова за номером шесть…

Жизнь шла своим чередом…

В те дни суда противника, поврежденные у Тейкарсаари, отошли и укрылись в финском порту Котка. Адмирал беспокоился, считал, что необходимо вести непрерывную разведку, знать, какие там боевые средства и в какой мере они могут угрожать флоту. По его приказанию велась воздушная разведка, и все, что обнаружили летчики, немедленно докладывалось командующему. После одного из таких полетов Самохин позвонил и сообщил очень важную новость: «В порт Котка прибыл «Вайнемайнен». Это была сенсация. За броненосцем береговой обороны наши летчики усиленно охотились еще в тридцать девятом году.

Не было двух мнений - его надо потопить. Притом срочно, пока он не ушел в шхеры, там его трудно найти.

Штаб авиации торопился сделать необходимый расчет и быстрее послать самолеты. Но торопливость обернулась своей обратной стороной. Первый вылет оказался безрезультатным: корабль не был обнаружен. Затем ясные дни сменились хмурыми. Тут уж было время все как следует обдумать, отобрать наиболее опытных летчиков. Назвали имя летчика В. И. Ракова.

- Я думаю, Раков справится, - согласился адмирал, имея в виду командира полка пикирующих бомбардировщиков.

Спустя много лет мы узнали, почему В. Ф. Трибуц так решительно поддержал кандидатуру Ракова.

«Утверждая решение, предложенное генералом Самокиным на удар по броненосцу береговой обороны в Котке, я вспомнил первые боевые полеты Ракова, тогда еще совсем молодого, но храброго и расчетливого командира авиационной эскадрильи. Это было осенью и зимой 1939 года. Раков и тогда выделялся умением наносить снайперские удары по противнику. Ему по заслугам 7 февраля 1940 года присвоили звание Героя Советского Союза. В дни Великой Отечественной войны, окончив Военно-морскую академию, Василий Иванович направляется на Черноморский флот. Там он остается верным своему «амплуа» - летает на выполнение наиболее тяжелых и важных заданий. В 1942 году Раков прибыл на Балтику и сразу же включился в боевую работу. На флот начали поступать новые машины Пе-2. По своим данным эти самолеты, как никакие другие, совпадали с летным почерком Ракова - скоростные, маневренные, предназначенные для нанесения точных ударов в упор, с пикирования. Став командиром пикировочно-бомбардировочного авиационного полка, Василий Иванович сначала сам освоил технику пилотирования новой машины, а затем начал усиленно готовить подчиненных. И многих на мастерство прицельного бомбометания. Теперь летчики этого полка сдавали над Коткой серьезный экзамен. Да и не только полк пикировщиков. Проверялась вся организация массированного удара. Она, между прочим, заслуживает тщательного изучения»{9}.

Я привел эти строки для характеристики адмирала, который знал своих моряков, летчиков. И не только по фамилии…

А что касается операции, то она увенчалась полным успехом. Пикирующие бомбардировщики В. И. Ракова вместе с торпедоносцами другого такого же аса И. Н. Пономаренко пустили броненосец на дно. Правда, потом, при сличении снимков, выяснилось, что это не «Вайнемайнен», а крейсер ПВО «Ниобе». Маленькое недоразумение, только и всего.

Вскоре за эту операцию здравствующий поныне Василий Иванович Раков получил вторую Золотую Звезду, летчик-торпедоносец Пономаренко стал кавалером Золотой Звезды Героя…

Флаг адмирала

Ладога!… Слово это овеяно легендами, начиная с древних времен зарождения бурного озера-моря, как писал некий валаамский инок:

Когда же осенью здесь буря

Пробудит озеро от сна,

Тогда, чело свое нахмуря,

Бывает Ладога страшна.

Бурная, своенравная Ладога, защитница и кормилица великого города на Неве! Неувядающая слава пришла к ней в годы войны. При одном ее упоминании всплывает в памяти «дорога жизни», скованная льдами зимой, суровая и штормовая весной и осенью. И почти круглый год там велись бои на воде и в воздухе.

Не счесть, как часто бывал здесь командующий флотом В. Ф. Трибуц. Он то летел через Ладогу на самолете, то в бурную погоду шел на корабле или в 1943 году в декабрьскую стужу пробивался по фарватеру на канонерской лодке «Нора». Корабль затирало во льдах. Он отходил назад, делал разбег и с трудом пробивался метр за метром, кроша лед. В тот раз из-за крепкого припая даже не удалось подойти к причалу и взять на борт ответственных военных, в том числе Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова. Они по льду добрались до трапа корабля.

За ходом перевозок внимательно следил и Военный совет Ленинградского фронта. И даже с наступлением ледостава, когда по озеру пошли машины с грузом, он потребовал: «Продолжать до последней возможности перевозки грузов канлодками и транспортами из Новой Ладоги в Осиновец и обратно. Рейсы организовывать совместными распоряжениями начальника тыла фронта генерал-майора интендантской службы тов. Лагунова и командующего КБФ адмирала тов. Трибуца»{10}.

- Что на Ладоге? - был одним из первых вопросов В. Ф. Трибуца, когда утром ему докладывалась оперативная обстановка.

Он знал: положение на Ладоге устойчивое. Эта уверенность объяснялась тем, что в самые критические дни битвы за Ленинград Балтика послала на Ладогу своих храбрых и умелых воинов. А командующим флотилией назначили Виктора Сергеевича Черокова, человека удивительного во многих отношениях, совмещавшего в себе, казалось бы, несовместимое: знания, боевой опыт, высокую требовательность и вместе с тем мягкость характера и тонкую интеллигентность.

Быть может, этим и объясняется высокий авторитет, каким он пользовался среди моряков. Служить с ним считали большой честью. Каждое его слово ценилось, как говорится, на вес золота…

Во флотилию входили боевые корабли и суда Балтех-флота, на которые установили пушки. И суда стали канонерскими лодками, и озерные речные буксиры, и катера, и тендера, и мелочь всякая… А всем этим разнокалиберным хозяйством командовал капитан первого ранга, впоследствии контр-адмирал В. С. Чероков. Этими силами велись бои с противником и выполнялись крупные задачи по перевозке грузов и эвакуации ленинградцев. Авиация Балтийского флота надежно прикрывала Ладогу с воздуха.

Летчики В. Голубев, Л. Белоусов, Г. Костылев, М. Ефимов, И. Каберов, Г. Цокалаев и другие балтийские асы из авиабригады Героя Советского Союза И. Романенко (ныне он генерал-лейтенант в отставке) только в 1941 году уничтожили в жарких боях над озером десятки вражеских бомбардировщиков и истребителей.

Потомок, знай! В суровые года,

Верны народу, долгу и Отчизне,

Через торосы ладожского льда

Отсюда мы вели «дорогу жизни»,

Чтоб жизнь не умирала никогда.

Многие попытки немцев и финнов опрокинуть нашу оборону вдоль Ладожского озера, соединиться и образовать второе блокадное кольцо разбивались о стойкость моряков нашей Ладожской военной флотилии и частей Красной Армии.

И в самые важные, самые опасные моменты командующий флотом оказывался на месте. Так было и в тот хмурый осенний день 22 октября 1942 года. На рассвете он вместе с командующим ВВС генералом Самохиным прибыл на Ладогу, словно чувствовал что-то недоброе. В Осиновце их встретил В. С. Чероков. Все трое пришли в штаб базы. И тут раздался телефонный звонок. Начальник штаба Ладожской флотилии капитан первого ранга С. В. Кудрявцев доложил о появлении десанта противника на подходе к острову Сухо.

Можно понять тревогу, охватившую командующего флотом. Остров Сухо - часовой на пути нашей большой судоходной трассы, охраняет «дорогу жизни». И, конечно же, комфлотом понимал, что значит, если противнику удастся занять остров и поставить там артиллерию, став хозяином положения.

Тут же принимается первое решение: поднять авиацию и во взаимодействии с кораблями флотилии наносить по вражеским кораблям бомбоштурмовые удары.

- В Новую Ладогу! - сказал В. Ф. Трибуц. И, надев реглан, вместе со своими спутниками спешил к пирсу. Там в готовности стоял малый «охотник». Включили моторы. Катер вырвался из гавани и полным ходом устремился на простор озера.

Командующий флотом не замечал ни пронзительного ветра, ни разгулявшихся волн, бросавших катер, как скорлупку. Вероятно, ему хотелось ускорить бег времени: каждая минута пути казалась томительно долгой, изнурительной…

А в это самое время там, у острова Сухо, разыгрались крупные события. Низкая облачность и туманная дымка, нависшая над водой, помогли противнику использовать фактор внезапности.

Маленький островок размером всего шестьдесят на девяносто метров. И земли-то там нет, одни камни и маяк, а вокруг маяка стояли орудия. И вот ранним, утром сигнальщик доложил о появлении кораблей противника. У берега прогрохотал первый взрыв вражеского снаряда. Весь личный состав поднялся по тревоге и занял свои места у орудий, пулеметов. Комендоры разбежались по боевому расписанию. А корабли противника приближались к острову. Обладая более чем десятикратным превосходством, они вели ураганный огонь. Батарея Сухо под командованием Гусева тоже ощерилась огнем. Ко всем бедам тут появились еще и немецкие «юнкерсы», и на островок посыпались бомбы. Загорелись маячные пристройки, маяк был изрешечен осколками снарядов, выбывали из строя защитники острова. Трижды раненный командир батареи продолжал управлять боем…

Трибуц, Чероков и Самохин, прибыв на КП флотилии в Новой Ладоге, сразу включились в боевую жизнь, взяв бразды правления в свои руки. Чероков получал донесения с озера. Поскольку рация в самом начале боя вышла из строя, все, что происходило на озере, докладывали по радио с двух наших дозорных кораблей, находившихся поблизости. Трибуц читал радиограммы и быстро принимал решения, нацеливая на врага корабли и авиацию. Все было поставлено на ноги…

А по радио приходили тревожные вести о налетах вражеской авиации.

И, наконец, самое устрашающее: «Корабли и катера противника подходят к берегу».

А это означало, что вот-вот высадится десант.

Так оно и случилось. Когда некоторые защитники острова были убиты и ранены, нащупав бреши в нашей обороне, противнику удалось высадиться, захватить два орудийных дворика из трех, но с появлением наших кораблей и авиации противник понял, что ему не решить поставленную задачу, и принял решение отходить… Но за ним уже с другой, слабо защищенной стороны острова высадилась новая группа немцев, пытавшихся зацепиться за берег. Между тем защитники острова, еще державшиеся на ногах, бросились с яростью на врагов, дело доходило до рукопашных схваток…

Каким бы сильным, волевым ни был командующий, он прежде всего человек. И можно представить его состояние. Вскоре кризис миновал. Из донесений следовало, что подошли наши корабли, открыли огонь по отходившим судам противника, но главную роль сыграла авиация: истребители вступали в бой с немецкой авиацией, а штурмовики и бомбардировщики обрушились на десантные силы врага. На помощь подоспели также самолеты Ленинградского и Карельского фронтов…

В. С. Чероков вспоминает, сколь четким было управление всей этой массой боевых средств, обрушившихся на противника:

- На флагманский командный пункт стекались донесения, уточнявшие действия сил, развернутых в озере, об обстановке в районе острова, о состоянии, степени готовности кораблей, высвобождающихся от перевозок, о кораблях, уже подходивших к месту боя. Из донесений было ясно, что первая попытка противника высадить десант и захватить остров отражена. Нам оставалось прилагать все усилия, чтобы закрепить и развить этот успех.

И, как говорится, цель оправдывала средства. Второй десант был также отражен и, теряя на ходу убитых и раненых, откатился на исходные позиции…

Но и после этого перед командованием флота была не менее важная задача: наносить удары по кораблям противника на отходе. И на это командующий бросил все наличные силы. Поскольку наши корабли обладали большей скоростью хода, они были устремлены на преследование отходившего противника, вели огонь на предельных дистанциях, авиация же наносила удары с воздуха. Так было задумано. Так оно и получилось. Катера первыми завязали бой, пользуясь способностью лавировать, помноженной на искусство маневрирования командиров, катера сумели устроить противнику своеобразную ловушку, сковав его до подхода наших крупных кораблей. Весь день продолжался бой. Морские силы Ладоги преследовали отходившего противника, ведя огонь на предельных дистанциях, нанося врагу потери.

Так плачевно для немцев завершилась попытка овладеть ключевой позицией в Ладожском озере.

На другое утро Совинформбюро сообщило:

«22 октября до 30 десантных барж и катеров, под прикрытием авиации, пытались высадить десант на одном из наших островов в Ладожском озере. Силами гарнизона острова, наших кораблей и авиации КБФ десант противника был разгромлен. В результате уничтожено до 16 десантных судов противника и одно захвачено в плен. В воздушных боях сбито 15 самолетов противника. Наши корабли потерь не имели».

Трибуц и Чероков встречали тральщик ТЩ-100, доставивший раненых в Новую Ладогу. Они слушали их рассказы, просто, душевно благодарили за мужество, видели бледные обескровленные лица, но в глазах каждого можно было прочесть: «Нам туго пришлось, а все-таки мы победили». Комфлотом осмотрел корабль с пробоинами, следами осколков и орудия с обгоревшей краской на стволах - свидетельство того, какой тяжелой ценой досталась победа…

Когда раненые были отправлены в госпиталь, Трибуц и Чероков вернулись на КП. Еще не прошло первое возбуждение после такой короткой по времени, но полной напряжения боевой страды. Еще продолжался оживленный обмен мнениями, как действовали катера, канонерские лодки и авиация флота и двух фронтов, вылетавшая на помощь морякам-ладожанам. В ходе обсуждения намечались и общие выводы боя на Сухо, четко сформулированные В. С. Чероковым в том смысле, что было ошибкой - командный пункт батареи и радиостанцию расположить возле маячного здания. Можно было ожидать, что враг весь огонь сосредоточит по маяку - самому приметному ориентиру. Одновременно со строительством батареи следовало форсировать инженерные сооружения. Ведь если бы имелись капониры, надежные укрытия, заграждения, островок мог оказаться недоступным для вражеского десанта…

- Справедливо! - заметил Трибуц и отдал распоряжение теперь же, по горячим следам событий, исправить все недостатки обороны.

- А еще у нас слабина с разведкой, - признался Чероков. - Озеро, сами знаете, мгла, туманы. Противник может и впредь использовать внезапность. Нам бы что предпринять в этом плане…

Трибуц задумался:

- Что предпринять? Может, прислать вам подводные лодки? - загадочно произнес он.

Все заулыбались, приняв это за шутку. Но комфло-том продолжал серьезно и убедительно:

- Могу вам выделить «малютки». Погрузим их на платформы и подгоним к озеру. Приготовьте слип.

- Это было бы здорово! - обрадовался Чероков.

- А раз здорово, то мы так и сделаем…

Они снова вернулись к разговору о прошедшем бое.

При некоторых недостатках и упущениях все же он показал высокую организованность и боеспособность моряков Ладожской флотилии. Впрочем, так оценил эту операцию и буржуазный историк войны на море Ю. Майстер:

«На Ладожском озере советский флот продемонстрировал свое полное превосходство над флотом противника и остался хозяином этого жизненно важного пути. Русские действовали на Ладожском озере в тактическом и стратегическом отношении исключительно хорошо…»{11}

Чтобы завершить Ладожскую эпопею, немного забегая вперед, отметим, что через полтора года - в июне 1944 года - история с десантом повторилась. Только на сей раз в обратном порядке. Не немцы, а ладожане готовились высаживаться на берег, занятый противником.

И в канун событий, о которых пойдет речь, В. Ф. Трибуц прилетел в Новую Ладогу. Как обычно, его встречал командующий флотилией. Сев в машину, по дороге на КП Трибуц спросил:

- Ну что слышно? Как противник?

- Пока тихо. Мы ведем непрерывную разведку. Пустили в дело подводные лодки. Они под перископом подошли к берегу и сфотографировали район высадки. Ценные аэрофотосъемки сделали летчики…

Услышав о подводных лодках, Трибуц оживился:

- Значит, пригодились?

- Очень даже пригодились. Им легко соблюсти элемент скрытности, высаживают в тыл противника разведгруппу, потом в условленное время снимают их и доставляют в базу…

И хотя В. Ф. Трибуц ежедневно получал сводки и был в курсе жизни Ладожской флотилии, приятно было услышать, что подводные лодки, по его мысли переброшенные с Балтики, пришлись кстати…

На командном пункте разговор продолжался. Оперативная карта, висевшая на стене под белой занавеской, была итогом трудов и бессонных ночей штаба Ладожской флотилии и начальника штаба - знающего и энергичного капитана первого ранга А. В. Крученых, прошедшего первую боевую школу еще в Испании. На карту была нанесена обстановка района высадки, наступления, расстановка сил наших и противника и многое другое…

Виктор Сергеевич Чероков, взяв в руки указку, докладывал свое решение. Для высадки десанта он выбрал место в районе озера Линдая, вблизи устья реки Тулокса.

Трибуц, подойдя ближе к карте и рассматривая ее, поинтересовался:

- Почему именно этот район?

- Недалеко проходит важная коммуникация противника - железная и шоссейная дороги. Захватив их, мы лишим противника возможности подвозить подкрепления, - объяснил Чероков. - А кроме того, тут озеро, болота. Мать-природа, словно по особому заказу, создала удобный рубеж для обороны десанта, если противник попытается предпринять контратаки. Вот здесь мы захватим плацдарм, - Чероков провел указкой по заштрихованному пятачку, - и удерживаем его до подхода следующих эшелонов.

- А для самой высадки место удобное?

- Так точно! Песчаный пляж. Нет валунов, подводных камней. Катера и тендера смогут подходить прямо к берегу.

Чероков доложил, что проведены специальные занятия с командирами подразделений и кораблей, включая тренировки на реке Волхов, когда десантники совершали посадку на суда и неподалеку высаживались на необорудованный берег.

Трибуц молча продолжал рассматривать карту, изучал оперативные документы. И, очевидно поняв, что операция разработана по всем правилам военно-морского искусства, спросил:

- Какие еще проблемы волнуют командующего флотилией?

- Авиация! - заявил Чероков. - На переходе, в районе высадки и во время боевых действий нас нужно прикрыть с воздуха. Прошу дать указание командиру истребительного полка подполковнику Павлову.

В. Ф. Трибуц приказал вызвать Павлова на КП, благо он находился здесь же, в Новой Ладоге, недалеко от штаба флотилии. И когда тот явился, комфлотом сразу спросил, готов ли он обеспечить прикрытие десанта. Павлов заявил: да, готов, при условии, что его полк будет пополнен самолетами. Тут же состоялся разговор с командующим ВВС, и все вопросы насчет прикрытия десанта с воздуха были решены.

Командующему флотом хотелось заслушать непосредственных исполнителей - командиров, отвечающих за высадку десанта, огневую поддержку, подвоз боеприпасов и питания, увидеть корабли, что пойдут в операцию, - транспорты, канонерские лодки, сторожевые, торпедные и бронекатера, буксиры, тендера… Когда выяснилось, что боезапас собираются взять из расчета двух-трех боекомплектов, адмирал решительно заявил: «Берите больше! Грузите на суда столько, сколько можете. Надо учитывать, что какую-то часть противник может потопить…»

Кто- кто, а уж Владимир Филиппович знал по личному опыту, что одно дело планы, расчеты в штабах, на картах, другое -боевая реальность. В ходе операции могут возникнуть самые неожиданные ситуации, все надо предусмотреть. Если десант встретит сильное сопротивление и не сможет соединиться с войсками 7-й армии Карельского фронта, ведущей наступление по сухопутью, тогда надо иметь наготове подкрепления. И он приказал держать резервы. А еще беспокоили его мины. Что, если здесь так же, как на Балтике, противник сумеет минировать подходы к берегу? И на этот случай было решено включить в операцию катерные тральщики.

И, конечно, главное - люди. Их надо было вооружить знаниями и мужеством.

Беседы В. Ф. Трибуца с начальником политотдела флотилии И. С. Петровым и политработниками на кораблях сводились к тому, что надо правильно расставить силы, особенно коммунистов и комсомольцев, и вести политработу не только накануне боя, но и в ходе самой операции.

21 июня 1944 года войска Карельского фронта перешли в наступление, завязав тяжелые бои. Вот тут-то и потребовалось отвлечь силы и внимание противника. Командующий фронтом генерал армии К. А. Мерецков назначил высадку десанта на рассвете 23 июня.

К тому времени корабли стояли в готовности с десантом на борту, готовились проводить очередную тренировку, подводные лодки «малютки», предусмотрительно переведенные с Балтики на Ладогу, прикрывали переход со стороны озера.

Несколько позже из Новой Ладоги вырвался и пошел вдогонку за кораблями «морской охотник» под флагом командующего флотом В. Ф. Трибуца.

«Вот и район высадки, - вспоминает В. Ф. Трибуц. - Даже без бинокля можно было разглядать корабли флотилий, десантные катера и тендера. Все больше и больше собиралось их, а движение к берегу не начиналось. Я приказал командиру нашего катера подойти к флагманскому кораблю. В мегафон спросил В. С. Черокова: «Есть ли основания задерживаться?» - «Все идет в соответствии с планом». План планом, но, пока противник не всполошился, каждая минута дорога. Я приказал ускорить движение к берегу»{12}.

Корабли артиллерийской поддержки открыли огонь. Появилась наша авиация. На берегу взрывались бомбы. Плацдарм обработали основательно. На глазах у командующего флотом высадился первый бросок десанта, за ним еще и еще. С каждой минутой сопротивление противной стороны становилось все более ожесточенным. Враг вел ответный огонь. И катер В. Ф. Трибуца оказался в центре боя.

И только когда десант закрепился и наметился явный успех, В. Ф. Трибуц отправился обратно в Новую Ладогу на. командный пункт флотилии, куда стекалась информация с озера и с сухопутного фронта, где была связь со штабом фронта и генералом Мерецковым.

Все пять суток (пять вместо намечавшихся двух-трех!) противник продолжал сопротивление, переходил в контратаки, пытаясь сбросить десант в воду. Особенна осложнилось положение ладожан, когда разразился сильнейший шторм: волны вдребезги разбили причалы, мелкие суденышки становились на бакштов, крупные корабли едва удерживались на якорях. Трудно было морякам перебрасывать подкрепление, доставлять боеприпасы, эвакуировать раненых.

Все перенесли, выдержали, выстояли ладожане. «Бить врага до полной победы!» - был девиз каждого в сердце и на устах. Противник, бросая технику, отступал по лесным дорогам и тропам северо-восточнее плацдарма. Войска продолжали наступать на север, а корабли флотилии поддерживали их огнем вдоль берега, пока наши солдаты не вышли на Государственную границу СССР.

На этом, в основном, и закончилась целая эпопея в жизни Ладожской военной флотилии. Она по достоинству стала Краснознаменной. И оба командующих: флотом - В. Ф. Трибуц и флотилией - В. С. Чероков - наверняка чувствовали себя именинниками. В общей победе была немалая доля их ума и флотоводческого таланта…»

Маленькая хитрость и большой улов

Следующие боевые шаги флота… Какими они должны быть? Куда устремлены? Эти и подобные им вопросы в 1944 году занимали командующего Балтийским флотом. Он понимал, что моряки рвались на просторы моря.

- Но прежде надо протралить фарватеры, - говорил В. Ф. Трибуц на Военном совете. - Открыть надежные и безопасные пути, и тогда флот пойдет в наступление…

Финский залив и впрямь кишмя кишел минами, «суп с клецками» - шутили моряки. Густые минные заграждения выставил противник, мины были поставлены с интервалами тридцать - тридцать пять метров. И, казалось, куда ни повернешь, смерть подстерегает при каждом обороте винта. Противник понимал, что в первую очередь пойдут в море малые корабли - «москитный флот». И потому, кроме всего, что было уже известно, теперь появились коварные мины-ловушки, рассчитанные на уничтожение именно кораблей с небольшой осадкой.

Как принято говорить на флоте, противник давал все новые и новые вводные задачи, используя мины в различных хитроумных комбинациях. «Вводные» моряки решали по всем правилам военно-морского искусства. Методика борьбы с минной опасностью разрабатывалась под непосредственным руководством Владимира Филипповича и не раз изменялась в зависимости от обстановки. Все предложения специалистов, подобных многоопытному балтийскому минеру Павлу Яковлевичу Вольскому, детально обсуждались. Одни принимались, другие адмирал считал несостоятельными, и в этом случае его слово было решающим. Больше всего занимались организацией траления и непрерывным совершенствованием тральных средств. Были пущены в ход электромагнитные тралы, тралбаржи, бомбометание с кораблей. Часто после взрыва глубинной бомбы прокатывался в десятки раз более мощный взрыв мины - и над морем поднимался водяной столб.

На том самом Военном совете были утверждены будущие фарватеры. Этими путями вскоре и пошли балтийские тральщики под командованием великолепных мастеров боевого траления Ф. Е. Пахольчука, Ф. Б. Мудрака, В. К. Кимаева и еще многих, пошли десятки кораблей разных типов, вплоть до маленьких катеров «каэмок». Наши тральцы называли по-разному, и больше всего «пахарями моря». Да, на их долю выпал самый тяжкий и, прямо скажем, опасный труд. Многиэ моряки заплатили самой дорогой ценой - ценой своей жизни за то, чтобы открыть Балтийскому флоту путь на большую воду…

В один из этих дней я, военный корреспондент, наведался в штаб флота, чтобы сориентироваться в обстановке и узнать, куда направить свои стопы. То было утром, зашел в кабинет командующего, он был один, сидел в кресле с усталым посеревшим лицом. Протянул руку и своим обычно звучным сильным голосом сказал: «Самая последняя новость для прессы: Финляндия выходит из войны. Нам приказано прекратить боевые действия против финнов».

И вскоре по всем постам нашего воздушного оповещения пронеслась весть о том, что в полдень в таких-то небесных координатах через Финский залив пролетит самолет с господином Паасикиви, направляющимся по указанию правительства Финляндии в Москву для переговоров с Советским правительством. В назначенный час мы долго стояли на берегу в ожидании самолета. Наконец донесся глухой рокот моторов, и чуть стороной проплыл пассажирский самолет, охраняемый нашими истребителями. В эту пору Финляндия вышла из войны.

Забегая вперед, отметим, что гитлеровцы, ошеломленные таким поворотом событий, задумали крупную провокацию по отношению к своим бывшим союзникам: в ночь на 15 сентября наш флот был приведен в состояние боевой готовности. В кабинете командующего не угасала жизнь. Теперь начинались совместные действия с бывшим противником - финнами. В эту ночь немцы высадили десант на остров Гогланд, надеясь выбить оттуда финнов и удержать в своих руках ключевую позицию. Финский гарнизон наотрез отказался капитулировать. Начался долгий бой…

Адмирал Трибуц принял решение послать авиацию.

В самый решающий момент над Гогландом появились самолеты. Они налетали одна волна за другой, бомбили и штурмовали немецкие корабли. Бой продолжался много часов, наращивались силы с той и другой стороны, И все это время адмирал держал руку на пульсе событий, получая донесения от летчиков, руководил боевыми действиями. В итоге немецкие атаки были отбиты. Транспорт - шесть десантных барж, моторная шхуна, буксир и другие более мелкие гитлеровские суда - авиация пустила на дно. Немцы отступили, а те, что выбрались на берег, попали в плен к финнам. Это был первый, очень верный шаг на пути к нормализации отношений с бывшим нашим противником.

Утратив многие свои морские позиции, гитлеровцы продолжали вести минную войну, особенно в районе Луж-ской военно-морской базы, куда входили Лужская губа, Нарвский залив и подходы к ним. Мины были едва ли не единственным способом сковать наши силы, не пропустить наши корабли вперед, на запад, где полным ходом продолжалось наступление Советской Армии.

Теперь Нарвский залив стал ареной борьбы. С нашей стороны там действовали преимущественно мелкие корабли-тральщики, торпедные катера да авиация. Немцы же вводили в бой новые миноносцы, они ставили мины, обстреливали берег, угрожали легким силам нашего флота, который не мог с ними тягаться по мощи огня.

«Вперед, на большую воду!» - таким призывом заканчивались в ту пору все выступления командующего перед моряками, и эти же слова не сходили со страниц газет, - они имели силу приказа.

И то событие, о котором будет сейчас рассказано, было как бы живым откликом моряков на призыв балтийского адмирала. Дело теперь происходило в северной части Финского залива, в проливе Бьерке-Зунд. Как обычно, катера находились в дозоре. Один из них МО-105 лежал в дрейфе, и моряки несли гидроакустическую вахту, прослушивая море. Вскоре - это было время обеда - раздался взрыв и катер был похоронен в толще вод. Уцелело семь человек. Их подняли с воды и определили в госпиталь, остальные погибли…

Подоспевший на помощь другой катер МО-103 старшего лейтенанта Коленко занялся поиском подводных лодок, но до поры до времени ничего не обнаружил. Можно считать, что у Коленко был нюх, как у охотника на дичь. Он оставался в этом районе, продолжая поиск. И под вечер, в летнюю пору, когда солнце еще высоко и его ослепительные лучи отражаются на глади воды, моряки еще одного катера-дымозавесчика, прикрывавшего тральную группу от обстрела, сообщили, что обнаружен перископ и рубка подводной лодки. Коленко устремился в указанном направлении. Сперва акустик установил контакт с неизвестной лодкой, постепенно сближаясь с ней, наконец посыпались глубинные бомбы, и тут же на поверхности воды сперва появились воздушные пузыри, затем последовали новые взрывы бомб - и из подводного царства, как в сказке, всплыли шесть немецких моряков. Вот и все, что стало известно командующему флотом. Событие это, прямо скажем, заставило В. Ф. Трибуца оставить все текущие дела, немедленно послать на место происшествия катер и с нетерпением ждать незваных, а вместе с тем и очень нужных гостей. И вот они в Кронштадте. Адмиралу докладывают:

- Есть командир лодки, есть штурман, остальные - рядовые.

- Давайте сюда командира лодки, - приказал адмирал.

Высокий худощавый немец, в грубой матросской робе, в которую его облачили после купания, в коротких штанах, чуть ниже колена, в тяжелых башмаках, выглядел довольно комично, но это не мешало ему оставаться самим собой - вышколенным воякой. При виде адмиральских погон и золотых нашивок на рукавах он вытянулся и четко доложил. Его спокойное, казалось, лицо выражало готовность принять любую участь, уготовленную судьбой.

Сразу проявился интерес командующего к личности немца, еще больше к вооружению подводной лодки, а также тактическим приемам, которыми пользуются немецкие подводники здесь - в акватории Финского залива.

Впрочем, кое-что о нем было нашей разведке известно. Он начинал карьеру в военно-воздушных силах, бомбил Лондон, Белград, Москву и награжден железными крестами первой и второй степени. Узнав о вступлении в строй новых подводных лодок, он без сожаления расстался с авиацией и, пройдя краткосрочную подготовку, с неба нырнул в морские глубины. Видимо, война была для него средством делать карьеру, добывать славу, получать награды, им двигало честолюбивое сознание, что после победы гитлеровского рейха он пожизненно обеспеченный человек. И все-таки при всем этом он больше всего ценил жизнь. И потому перед лицом советского адмирала не запирался, не хитрил, считая, что это самый верный путь получить снисхождение, сохранить жизнь. Какие перед ними ставились задачи? Ну, разумеется, топить побольше советских кораблей, согласно инструкции «атаковать торпедами все без исключения одиночные советские корабли с дистанции 2 - 3 кабельтовых». И даже катера? Да, это он потопил катер МО-105, доложив Деницу: «30 июля, 12 часов 40 минут. Широта… Долгота… Потоплен русский сторожевой корабль». И на вопрос командующего: «Было ли на лодке секретное оружие?» - ясно и недвусмысленно ответил: «Да, самонаводящиеся акустические торпеды». О, это было важное признание! Едва за пленным закрылась дверь, как В. Ф. Трибуц позвонил по ВЧ в Москву, доложил, какая важная новость, и, полный решимости, заявил:

- Мы хотим срочно поднять лодку и отбуксировать ее в Кронштадт.

Получив разрешение, начал действовать… Встал вопрос: кому поручить охрану района, боевое обеспечение работ по подъему лодки?

- Чернышев! - сразу назвал командующий и пояснил: - Ведь все это будет протекать в сложных условиях, а Чернышеву такое не впервые, у него есть опыт боев с вражескими катерами.

Да, уж за три года войны, подобно Вадиму Чудову, во многих переделках оказывался капитан-лейтенант Игорь Петрович Чернышев - один из немногих балтийских моряков, удостоенных высокой награды, - ордена Александра Невского!

В сорок первом участвовал в Таллинском походе, вылавливал из воды погибающих, затем ходил в дозоры на подступах к Кронштадту, не раз оказывался в центре боевой схватки. В сорок втором, находясь в парном дозоре, его катера сбили четыре фашистских самолета. Доселе небывалый случай! Трибуц вручил командиру звена орден Красного Знамени, а затем долго беседовал с ним и комендорами, выясняя все подробности боя.

И в 1943 году снова встреча с Трибуцем после морского боя, принесшего Чернышеву поистине громкую славу. Он с двумя своими катерами находился в дозоре, и в ночь на 24 мая ему пришлось вести бой против тринадцати вражеских катеров! Всех моряков ранило, тяжело контузило и самого командира звена, но бой был выигран: два вражеских катера потоплено, один поврежден, о чем сообщало Совинформбюро.

Так что И. П. Чернышев был личностью известной. Ему, и только ему, командующий решил доверить дело, которое и впрямь было боевым, поскольку работы по подъему лодки велись днем на виду у противника, не раз приходилось отбивать атаки вражеских катеров, и нз счесть снарядов, выпущенных по катеру Чернышева финскими береговыми батареями.

Поиск лодки не представлял особой трудности, место ее потопления было известно, и глубина там всего тридцать три метра. Положение осложнялось тем, что это было на виду у противника и вражеские береговые батареи то и дело открывали ураганный огонь.

Самые опытные балтийские водолазы во главе с командиром роты подводно-технических работ И. В. Про» хватиловым спускались под воду, обследовали корпус лодки, готовили ее к подъему. Так изо дня в день, пока лодка не была поднята и приведена в Кронштадт.

Тут снова пригодился командир немецкой подлодки. Стараясь доказать, что корабль не заминирован, не подготовлен к взрыву, он первым поднялся на борт лодки, по-хозяйски отдраивал люки, горловины, открывал торпедные аппараты, передавал нашим морякам секретные шифры, коды, помог извлекать шифровальную машину, а затем и акустические торпеды Т-5. Это произвело настоящую сенсацию! И не только в наших военных кругах. Весть о таком событии докатилась до Великобритании, и сам премьер-министр Черчилль попросил Сталина одну из двух захваченных торпед передать английским военным специалистам для изучения и создания защитных средств.

«Хотя эта торпеда еще не применяется в широком масштабе, - писал он, - при помощи ее было потоплено и повреждено 24 британских эскортных судна, в том числе 5 судов из состава конвоев, направляемых в Северную Россию… Мы считаем получение одной торпеды Т-5 настолько срочным делом, что мы были бы готовы направить за торпедой британский самолет в любое удобное место, назначенное Вами. Поэтому я прошу Вас обратить Ваше благосклонное внимание на это дело, которое становится еще более важным ввиду того, что немцы, возможно, передали чертежи этой торпеды японскому флоту. Адмиралтейство будет радо предоставить Советскому Военно-Морскому Флоту все результаты своих исследований и экспериментов с этой торпедой, а также любую новую защитную аппаратуру, сконструированную впоследствии»{13}.

Что ж, из этого не было сделано секрета. Находка балтийских моряков стала достоянием союзников, благодаря чему наверняка спасены жизни многих и многих английских и американских моряков…

Флоту нужно море

Красная Армия вела победоносное наступление, освобождала нашу землю и несла свободу народам Европы, Военный Совет Флота и командующий В. Ф. Трибуц готовились к операции по освобождению Таллина и одновременно глядя вперед видели тот недалекий день, когда огненный вал покатится далеко на запад к Кенигсбергу, Пиллау, Штеттину и другим крупным портам балтийского побережья. Покуда там был противник, эти порты использовались для переброски войск и военных грузов. Стало быть, нарушать вражеские коммуникации - топить корабли было одной из самых неотложных задач, диктовавшихся самим временем…

И по- прежнему самый опасный противник были мины. Так говорил командующий, обращаясь к флотским минерам. Тактика борьбы с минами должна быть более гибкой, искусной, она должна меняться в зависимости от изменений обстановки на море -считал он. Пока мины ставились на разных глубинах и в разных комбинациях, он предложил траление проводить тремя эшелонами кораблей. Сначала катерные тральщики с осадкой тридцать - сорок сантиметров идут как бы по верхнему ярусу, за ними тральщики с осадкой примерно восемьдесят сантиметров, и замыкают более крупные корабли с осадкой до полутора метров.

С легкой руки командующего, новый метод борьбы с минной опасностью получил широкое распространение, и к наступлению наших войск в Эстонии балтийцы уничтожили около тысячи трехсот мин и открыли новые фарватеры.

Однако все началось с авиационного наступления на море. Над Нарвским заливом авиация флота безраздельно господствовала в воздухе, она прикрывала тральщики, прокладывавшие новые фарватеры, наносила удары по немецким кораблям, о чем свидетельствует бывший гитлеровский адмирал Ф. Руге: «Неприятны были повседневные налеты многочисленных воздушных сил, поскольку расстреляв боезапас своих зенитных орудий, германские корабли оказывались беззащитными. В Нарвской бухте при этих налетах было потоплено три тральщика-искателя и два сторожевика, многие другие были повреждены».

Боевые действия авиации, тральщиков, торпедных катеров в Нарвском заливе были лишь прелюдией к освобождению Советской Эстонии, и в частности Таллина, - главной базы флота, потеря которой начиная с сорок первого года была подобна зияющей ране на теле флота.

И вот очередная встреча с маршалом Говоровым. Как обычно, она происходила у карты. Маршал посвящал адмирала в свои планы: на новом этапе войска генерала Федюнинского и в составе армии эстонский корпус будут освобождать свою родную землю. Пространство между Чудским озером и Финским заливом сильно укреплено. Крепкий орешек! Но можно обойти укрепленные полосы, если повести наступление со стороны Чудского озера.

- Вы можете помочь? - без обиняков, в упор спросил маршал.

- Ничего невозможного нет, - ответил Трибуц, хотя знал, что морские силы на Чудском озере самые мизерные по сравнению с тем, что имеет там противник. Стало быть, в спешном порядке придется перебросить бронекатера, десантные тендера, катерные тральщики… Да и того мало. Авиация! И только она может предварительно «навести порядок» на Чудском озере, уничтожить и обезвредить хотя бы часть плавсредств противника. Адмирал попросил на это время не отвлекать морскую авиацию на другие дела.

- Не станем, не станем, - заверил его маршал.

Говорили о переброске войск: куда, сколько, в какие сроки… Трибуц, слушая маршала, делал записи.

Без передышки, не заезжая в штаб флота, он отправился прямо на Чудское озеро. Зеленый вездеход прыгал по тряской дороге, отсчитывая километры, десятки километров. Сидел он рядом с водителем, не сводил глаз с дороги, а в голове роилась мысль о предстоящих событиях: «Быстрее перебросить с Балтики на Чудское озеро малые корабли. Они будут сведены в одну бригаду. Кому поручить командование?» Он перебрал в уме несколько имен и решил: «Больше всего подходит капитан второго ранга А. Ф. Аржавкин. Всю войну на канлодках и катерах. Ему и вершить судьбы флотилии на Чудском озере». Зеленый вездеход мчался на большой скорости, и Трибуц, держа на коленях планшетку с картой, подумал: «Надо же случиться такому совпадению - очутиться в тех самых краях, где в юности начиналась жизнь…»

Если перед глазами тянется шоссе и оно уходит в бесконечную даль и, сидя рядом с шофером, нет других обязанностей, как быть пассажиром, то можно расслабиться, подумать, вспомнить прошлое, отпечатавшееся в сознании, будто миновало с тех пор не четверть века, а все было только вчера. И уличные митинги в Петрограде, в семнадцатом году, из которых очень скоро разгорелось пламя революционной борьбы, даже ураган, подхвативший и молодого паренька, едва успевшего окончить военно-фельдшерскую школу, и тревожные гудки фабрик и заводов, когда враг нацелился на Красный Питер и молодой военфельдшер прямо от Смольного уходил на фронт под Нарву в отряд легендарных матросов Балтики и, наверное, в боях с беляками обретал качества будущего флотоводца.

В тот вечер, когда зеленый вездеход ловко подрулил к домику, в котором жили моряки, командующего встретили капитан второго ранга Александр Федорович Аржавкин и начальник политотдела капитан второго ранга Н. И. Шустров. Оба поначалу насторожились. Чего греха таить, нередко приезд начальства заканчивался «фитилями», как это принято говорить на флоте. Однако в данном случае с первой минуты оба почувствовали атмосферу дружелюбия.

Трибуц рассказал им о встрече с маршалом Говоровым и о больших надеждах, которые он возлагает на моряков Чудского озера. Им предстоит организовать переброску большой массы войск и техники, высаживать десанты в исходный пункт, откуда воины эстонского корпуса пойдут освобождать родную землю. Ближайшая задача - взятие Тарту, а затем движение вперед до самых островов Моонзундского архипелага.

- Слушали командующего внимательно, по карте ходила его указка, где будут сосредоточиваться войска, откуда начнется наступление.

- Нас здорово потрепала немецкая авиация. Часть кораблей нуждается в ремонте, - доложил Аржавкин.

- Знаю, и это предусмотрено. К вам прибудет специальная ремонтная мастерская.

- А кроме того, мы озадачены подвозом горючего, боеприпасов. Ведь вон как далеко от Кронштадта и Ленинграда, - продолжал Аржавкин.

- Маршал Говоров дает нам машины, я сейчас же займусь тем, чтобы вам все перебросили в ближайшие дни.

Командующий продиктовал свое решение на предстоящую операцию и приказал, не теряя времени, приступить к разработке оперативных документов. Под утро он уехал обратно с тем, чтобы вернуться сюда к началу событий.

Не будем подробно рассказывать, как план командования Ленинградского фронта на Чудском озере воплощался в жизнь. Важно, что моряки и на этот раз оправдали надежды маршала Говорова. Летчики Балтики обеспечили полное господство в воздухе и на озере. Огромная масса войск, переброшенных юго-восточнее эстонского города Тарту, прорвала оборону противника и повела успешное наступление. Вскоре над Тарту взвился красный флаг. Это было предвестником окончательного разгрома немецко-фашистских войск в Прибалтике.

Успешные действия моряков на Чудском озере многое определили в дальнейших боях на эстонской земле. 2-я ударная армия генерала Федюнинского, при поддержке авиации, сумела развить успех на Пярну. В это же время устремились к Таллину войска 8-й армии генерала Старикова, оборонявшей город в 1941 году. Балтийские летчики прикрывали морской фланг армии и наносили удары по кораблям, скопившимся в таллинских гаванях.

Настал черед действовать балтийцам со стороны моря. Учитывая сложную минную обстановку, Ставка ВГК приняла решение не вводить в дело крупные корабли. Разумнее было поддержать армию с воздуха и на торпедных катерах высадить десанты в портах, расположенных на подступах к Таллину, а затем и в самой Таллинской гавани.

- Вам предстоит освобождать порты Кунда, Локса и оттуда с десантниками высадиться в Таллинской гавани, - командующий ставил боевую задачу командиру бригады торпедных катеров Григорию Григорьевичу Олейнику, предупредив его: - Решает внезапность. Надо застать противника врасплох, не допустить, чтобы он взорвал причальные стенки и вывез награбленное добро…

Олейник выслушал и только спросил:

- Кого будут высаживать катера - наших или армейцев?

- Лейбовича! - коротко ответил командующий.

И этим все было сказано. Моряки торпедных катеров знали бесстрашного командира батальона морской пехоты А. О. Лейбовича и его бойцов, не раз высаживали их и были с ними в большой дружбе…

Тут позволительно автору вспомнить, как мысль командующего флотом воплощалась в жизнь.

То было в порту Локса, который с ходу захватили десантники. Мы с командиром отряда торпедных катеров А. П. Крючковым сидели в каком-то ветхом деревянном сараюшке на берегу бухты и читали сводку Совинформбюро: «Войска Ленинградского фронта продолжали наступление. Преодолевая сопротивление немцев, наши войска с боями продвинулись вперед и овладели важным узлом дорог, городом Раквере». Эти строчки отгоняли сон, хотелось ускорить бег часовой стрелки, не терпелось дождаться нового дня! Еще бы! Завтра встреча с Таллином!

В памяти навсегда остался медленный, вялый рассвет 22 сентября 1944 года, в небе еще не погасли звезды, а на востоке уже проглянула алая полоса зари. Сигнальная ракета взвилась в небо и точно растаяла. От гула моторов содрогалась вся маленькая гавань.

Торпедные катера с десантниками на борту, вспарывая волны, один за другим вылетали на рейд и занимали свои места в кильватерной колонне. Кажется, только птицы могли угнаться за ними. Волна заливала катера, и автоматчики основательно вымокли. Но до того ли было!

Одно желание владело всеми: скорее увидеть Таллин! Для многих участников освобождения Эстонии это был совсем незнакомый город, но сейчас каждому хотелось прибыть туда первым.

Вдали выступила темная полоса. Все шире расстилалась береговая черта: остроконечные шпили над крышами зданий, густая зелень вдоль широкой полосы Пиритского шоссе.

Мы смотрели счастливыми глазами, хотелось одним взглядом охватить и панораму гавани, и все, что скрывалось за разбитыми кирпичными зданиями, подъемными кранами, беспомощно склонившимися к воде, нефтяными цистернами, объятыми огнем.

Чем глубже в гавань втягивались катера, приближаясь к дымящимся пирсам, тем яснее была картина чудовищных разрушений. Ни одного уцелевшего здания, ни одного элеватора, лишь клубы дыма и густой кирпичной пыли. Из воды торчали носы и кормы потопленных кораблей и самоходных барж.

Первым подходил катер с минерами-разведчиками. Они высаживались, а за ними бойцы с автоматами на изготовку исчезали в клубах густого дыма.

Когда подошел к пирсу последний катер, высадивший десант, командир отряда открыл свой широкий целлулоидный планшет, вынул листок бумаги и набросал короткое донесение: «Боевая задача выполнена. Десант в Таллинском порту высажен без потерь». И тут же радостно воскликнул:

- Ну вот, сбылось! Мы опять в Таллине!

Он, счастливый, оглядывался по сторонам. Да. Для него, ветерана войны, пережившего горечь отступления, это был особо праздничный день.

- А помните, друзья? - обратился он к нам.

Все закивали, хотя далеко не всем довелось увидеть и пережить то, что имел в виду Крючков, - наше горестное отступление в 1941 году…

На следующий день, 23 сентября, В. Ф. Трибуц с группой офицеров штаба прибыл в Таллин. Радостно было командующему вернуться в знакомый кабинет, где проводил он тревожные дни и ночи сорок первого года. Он застал одни голые стены. В тот же час появился длинный широкий стол, стул и телефоны - для начала было достаточно, чтобы ощутить себя в привычной роли. И потекли сюда доклады флагманов, и пошли отсюда устные и письменные приказания командующего.

Одним из первых позвонил из Москвы по ВЧ главнокомандующий Военно-Морскими Силами Н. Г. Кузнецов. Поздравив с возвращением в «родные пенаты», он поинтересовался, как складывается обстановка?

Трибуц доложил о разрушениях в порту и на рейдах, успешных действиях бомбардировщиков и штурмовиков флота, потопивших несколько вражеских транспортов с пустившимися в бегство войсками, и что среди общей разрухи просто чудом уцелели два плавучих дока - они пригодятся для ремонта кораблей. И тут же попросил разрешения у главкома отправиться в Хаапсалу и оттуда сделать попытку «с хода овладеть Моонзундскими островами».

- Добро! - ответил Кузнецов.

Но скажем наперед, благому намерению адмирала не довелось сбыться. Борьба была долгой и затяжной, прежде чем Моонзундские острова снова стали нашими.

Вперед, на запад!

Война была школой. Больше того, своеобразной академией. Адмиралы и офицеры учились управлять событиями, предвидеть и упреждать их. Как раз этого требовала обстановка, сложившаяся после освобождения материковой части Эстонии. Противник перебрался на острова Моонзундского архипелага. Командующему не нужно было смотреть на карту, в уме отчетливо рисовались Моонзундские острова, проливы, бухточки, соседствующие с Рижским заливом. Это был важнейший фланг противника, и единственная возможность замедлить наступление советских войск, удерживать коммуникации, ведущие в Ригу и другие порты, защищать Вентспилс и Лиепаю (Либаву). Короче, последняя возможность еще держаться в Прибалтике… Ясно было, что попытка ворваться на острова «на плечах противника», как кое-кто считал, не увенчается успехом. А между тем суворовское правило «время потерять - все потерять» напоминало о том, что всякое промедление недопустимо, нужно опрокинуть систему обороны противника на островах. И как можно быстрее!

«Если раньше время работало на нас, теперь оно работает против нас», - считал командующий флотом. С этим соглашался и маршал Говоров, торопивший быстрее брать острова.

Но там водные рубежи. Надо высаживать десанты. А катера, тендера и другие плавсредства еще на Чудском озере. Как ни просил, ни требовал Трибуц побыстрее переправить их в Таллин, - ничего не получалось. Отвечали: «Идет перевозка войск и крайне срочных грузов для восстановления народного хозяйства Эстонии». Без средств переправы флот что без рук. В наличии были лишь торпедные катера. Много ли они могут взять на борт войск и техники?! Но что делать? Надо действовать быстро и решительно! Катера так катера, плюс несколько «морских охотников». Получилось нечто вроде флотилии, во главе которой Трибуц поставил контр-адмирала И. Г. Святова.

Последнее совещание происходило в местечке Хаапсалу. Собрались командиры частей, которым предстояло высаживаться, и балтийские моряки - исполнители дерзкого замысла маршала Говорова и адмирала Трибуца. Объяснили обстановку. Назначили срок и время высадки, поставили перед авиацией задачу атаковать боевые корабли и плавсредства фашистов в островных гаванях и бухтах, бомбить порты и пристани, лишить точки опоры противника.

Политико- моральное состояние армейцев и моряков было неизменно высоким, на митингах, партийных и комсомольских собраниях моряки в один голос заявили о своей готовности выполнить приказ.

- Три года назад, уходя с Моонзундских островов и из Таллина, личный состав торпедных катеров дал себе зарок жить, сражаться, чтобы вновь сделать Таллин и всю Эстонию свободными для социалистического строительства, - говорил известный катерник Герой Советского Союза С. А. Осипов. - Прошли тяжелые, полные испытаний годы войны против гитлеровских захватчиков. Но и в трудные минуты мы всегда повторяли: «Мы вернемся и в Таллин и освободим всю Эстонию». Теперь этот час пробил, и мы выполним свой долг!

О моряках торпедных катеров слагались легенды. Командующий флотом называл их «балтийские орлы». Только ветер мог с ними поспорить, когда маленькие кораблики шли в атаку, прорывались сквозь густую завесу вражеского огня и выпускали свое смертельное жало - торпеды. Это всякий раз была поистине игра со смертью…

Командовал бригадой торпедных катеров высокий, представительный моряк - капитан первого ранга Григорий Григорьевич Олейник, окончивший академию, крупный знаток своего оружия, разработавший новые тактические приемы его использования, в чем Трибуц имел возможность убедиться еще задолго до начала войны. Тогда проводилось учение. Основная идея: защита Финского залива от вторжения эскадры противника. Линкоры, крейсеры, миноносцы прорываются к Ленинграду, Торпедные катера совместно с авиацией должны их встретить и атаковать. Такова в общих чертах поставленная задача. И вот корабли приближаются к Гогландскому плесу. Над ними появляется авиация, из-за укрытия несутся торпедные катера. Молниеносная атака с моря и воздуха. Потом разбор учения в Кронштадте. Командующий эскадрой утверждает, что авиация и торпедные катера не сумели задержать корабли. Олейник с цифрами в руках доказывает обратное: если из двадцати четырех катеров, выходивших в атаку, уцелели восемь, то они способны нанести непоправимый урон… Учитывая разногласия «сражавшихся» сторон, В. Ф. Трибуц принимает решение - повторить атаку. На сей раз он был в центре «сражения» и убедился: да, торпедные катера выполнили свою задачу. Досталось тогда эскадре по первое число…

Но важно другое: все, что разрабатывалось в мирное время, над чем ломали голову командиры бригады Б. В. Никитин, В. С. Чероков, Г. Г. Олейник, командиры отрядов и дивизионов П. И. Барабан, С. А. Осипов, А. Н, Богданов, В. М. Старостин, Б. П. Ущев, В. П. Гуманенко, Е. В. Осецкий и другие мастера торпедного оружия, - все это в войну принесло желанные плоды.

Уже в сорок первом году торпедные катера успешно атаковали фашистские корабли в бухте Лыу и разных районах Финского залива. Их налеты были внезапными, ошеломляющими. Они последними уходили, а теперь первыми возвращались на острова Моонзундского архипелага.

29 сентября 1944 года на песчаном берегу, в местечке Виртсу, у воды стояли Трибуц, командир эстонского корпуса генерал Л. А. Перн и руководивший морской частью операции по взятию островов Иван Григорьевич Святов. Все трое не сводили глаз с пирса, под оглушающий рокот моторов наблюдали за посадкой на катера бойцов эстонского корпуса, хорошо знающих местность, куда им предстоит высаживаться, и одно это вселяло надежду на успех. Тем более что наша артиллерия уже произвела предварительную обработку мест, где было отмечено скопление сил противника.

Посадка пехотинцев закончена, погружена техника, боеприпасы. Трибуц протягивает руку Олейнику и командиру отряда торпедных катеров Осецкому.

Катера, подобно разъяренным коням, закусив удила, один за другим вырываются из гавани и исчезают. На полном ходу они несутся к недалекому отсюда, но таинственному берегу, полному неизвестности.

Ушли - и словно растворились в ночи. Томительно долго тянутся минуты ожидания. Командующий прислушивается к шумам эфира походной рации. Молчат… Тревожные мысли: «Как-то все получится?» Но вот, перекрывая все шумы, прорывается далекий голос по рации:

- Начали высадку… Зацепились за берег… Ведем бой…

И в подтверждение по воде донеслось эхо выстрелов. Вдали повисли ракеты. Темное небо прорезали огненные трассы. Да, там явно разгорелся бой. Теперь одна забота: наращивать силы, посылать подкрепления. Командующий приказывает пехотинцам подтягиваться к пирсу, чтобы в считанные минуты совершить посадку на катера и опять тем же курсом - к острову Муху…

Командующий флотом следил за ходом операции, вносил свои необходимые коррективы. Когда потребовались новые подкрепления, он приказал Г. Г. Олейнику, кроме искусно действовавших катерников дивизиона под командованием отважного воина Е. В. Осецкого, перебросить в базу еще два дивизиона торпедных катеров. Они быстро прибыли и сразу включились в боевую работу. Затем, по его же приказанию, пришли в район Моонзунда канонерские лодки, сетевые заградители, тральщики, бронекатера - почти все, чем располагал тогда флот на воде. Плюс к тому непрерывно действовали самолеты-штурмовики, прикрывавшие плавсредства.

На очереди был остров Хиума. И объединенными усилиями армии и флота он так же быстро был освобожден, что позволило вступить на острова «двумя ногами».

Помимо забот о Моонзунде, командующего беспокоило и другое… Активные действия на других участках морского фронта вовсе не замирали. И он должен был всюду быть, все видеть своими глазами. И он действительно успевал, держа в поде зрения обширный морской театр, где действовали и подводные лодки, и авиация - особенно самолеты-торпедоносцы.

По- прежнему командовал авиацией все тот же Михаил Иванович Самохин -в прошлом опытнейший летчик, создатель и командир одной из первых эскадрилий минно-торпедной авиации. Они дружно работали с командующим флотом, хотя не обходились без споров, смелых суждений. Когда подводные лодки с острова Лавенсаари готовились к выходу в море на коммуникации противника, в это время летчикам приказывали наносить бомбовые удары по ближайшим островам, занятым немцами и финнами. «К чему это? - говорил Самохнн. - Сами себя подводим. Противник понимает, что неспроста такая активность с нашей стороны, настораживается, приводит свои силы в готовность. И вместо скрытности мы раскрываем свои секреты». Трибуц поначалу не соглашался. Но все-таки внял доводам Самохина и скрепя сердце отменил такую практику.

Когда стали продвигаться на запад, Трибуц высказал такую мысль: «Хорошо бы в горячую пору наступления спарить авиацию с подводными лодками». Тут же оба стали думать, обсуждать, как это сделать? И решение было найдено. В пору наступательных боев на командном пункте авиации в Паланге была создана оперативная группа бригады подводных лодок. Как только самолеты-разведчики вылетели в море, об этом по радио узнают подводники, находящиеся в море. Немало успешных атак выполнили они благодаря столь тесному взаимодействию.

Трибуц знал многих летчиков поименно, ценил их тяжелый, опасный труд и не давал в обиду. Однажды к нему явился прокурор с материалами о якобы имевшем место проступке командира эскадрильи, за что тот должен быть судим военным трибуналом. Трибуц, прочитав бумаги, не дал на это согласие. И оказалось, как в воду смотрел. Из-за ложных наветов могли погубить человека, который к концу войны стал Героем Советского Союза.

Балтийская авиация была поистине морской, хотя ей не раз приходилось действовать на сухопутье, оказывая помощь Советской Армии. Командующий флотом неизменно нацеливал ее на море, требуя наносить удары по кораблям и морским базам противника.

Поиск кораблей противника всегда был долгим и опасным. Если удавалось настигнуть конвой, то это всякий раз была игра с огнем. Те пятнадцать - двадцать секунд полета на боевом курсе в вихре зенитного огня требовали исключительной собранности и поистине железного хладнокровия. Но и здесь нужно было идти вперед, совершенствоваться, искать новые тактические приемы использования сравнительно нового и, как показала практика, весьма грозного оружия.

Многое объединяло адмирала с командующим ВВС - генералом Самохиным. И, пожалуй, больше всего, что и он, Самохин, не придерживался общепринятых догм, а находился в непрерывном поиске новых форм и средств борьбы с врагом. Вот и при очередной встрече с комфло-том он докладывал свои соображения, дескать, наступило время использовать торпедоносную авиацию в более широких масштабах. Если до сих пор посылались одиночные самолеты-«охотники», то теперь впору практиковать групповые полеты торпедоносцев и так называемых топ-мачтовиков под прикрытием истребительной авиации. Топ-мачтовики - это было тоже нечто новое, родившееся в процессе войны.

Выслушав Самохина, адмирал сказал:

- Я согласен. Тактически все правильно. Групповые полеты сулят нам большие выгоды. Только надо еще раз продумать организацию, взаимодействие. При том должна быть непрерывная воздушная разведка в море, и только после обнаружения конвоя выпускать ударную группу торпедоносцев и топ-мачтовиков…

Адмирал Трибуц полагался на генерала Самохина, как на самого себя. Даже самыми малыми силами он умудрялся решать задачи, поставленные командованием флота. А теперь налицо и самые новейшие самолеты, и хорошо подготовленные экипажи, привычные к дальним крейсерским полетам в открытое море.

В. Ф. Трибуц не случайно в этом разговоре сделал упор на воздушную разведку. Он каждый день звонил Самохину, обращаясь к нему с одним неизменным вопросом: «Что там сообщают разведчики?» А воздушные разведчики - Герои Советского Союза - командир полка Ф. А. Усачев, летчики Л. Н. Немков, М. Н. Тоболенко, Н. В. Шапкин, А. Г. Курзенков - были глаза и уши флота, они оправдывали надежды командующего, из каждого полета возвращались с ценной информацией… Адмирал не раз по возвращении их из полета самолично производил «допрос с пристрастием».

Самохин непрерывно вводил в строй молодых летчиков. Конечно, их не мог знать командующий флотом. Но случалось, запомнится какое-то имя. И не обязательно Героя. Скорее, наоборот, может быть, даже на первых порах неудачника, как это было с Михаилом Борисовым. Он совершал первый крейсерский полет на разведку и «свободную охоту». Нашел транспорт. Принял решение топить. И… промазал. Торпеда прошла перед самым носом транспорта, не причинив ему ни малейшего вреда. Вечером, читая донесение штаба ВВС, адмирал заинтересовался: «А кто это такой?» Ему объяснили: «Молодой летчик, первый раз вылетел в море». Трибуц хмыкнул от досады: «Ну что ж, будем надеяться, научится…» А фамилия летчика запомнилась, и не раз, разговаривая с командующим ВВС, он спрашивал: «А что твой Борисов, летает?» И первый раз, когда сообщили, что Борисов, обнаружив конвой, устремился на самый крупный транспорт, потопил его и вернулся со снимками, подтверждающими успех атаки, командующий флотом искренне обрадовался, сказав: «Надо представить к правительственной награде». Видимо, внимание и поддержка окрылили молодого летчика. С тех пор у него одна победа следовала за другой. На мелочь он не расходовал торпеды, а как завидит конвой, достойный внимания, - без раздумий выходит в атаку. Всякое с ним случалось, возвращался на машине, изрешеченной осколками зенитных снарядов, как в песне поется: «на одном крыле» едва дотягивая до аэродрома. И после ремонта машины снова летал на пределе дальности до самой Данцигской бухты, охотясь за вражескими транспортами. Его боевые успехи высоко оценивались: за короткое время приказом командующего флотом Михаил Борисов получил сразу два ордена Красного Знамени.

Пройдет время, и наступит его «звездный час» - это было участие в потоплении немецкого линкора «Шлезвиг Гольштейн» в качестве ведущего группы самолетов, после чего он был удостоен звания Героя Советского Союза.

Однако вернемся к боям за Моонзундский архипелаг. Они только разгорались, ибо противник усиливал сопротивление. Немецкие войска и огневые средства сосредоточивались на небольшом плацдарме. Между тем пространство, на котором действовали наши войска, все расширялось, и потому не хватало сил, чтобы продвигаться вперед. Балтийские летчики продолжали наносить удары с воздуха по десантным баржам и транспортам, и они превращались в пылающие факелы. Но маршал Говоров требовал большего: установить полную блокаду полуострова Сырве, это был последний, самый упорный очаг сопротивления. Несмотря на энергичные меры, принятые командованием флота, бои приняли затяжной характер. И уже в который раз В. Ф. Трибуц вместе с начальником штаба Ленинградского фронта прибыл на острова, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой.

После беседы с командующим 8-й армией генералом Стариковым и Морским Чапаевым контр-адмиралом Святовым было принято решение: остановиться на завоеванных рубежах и не торопясь, как следует подготовиться к тому, чтобы очистить северную оконечность Моонзунда - полуострова Сырве, сбросив противника в море. Высшее командование одобрило такой план. Штурм вражеских укреплений на полуострове Сырве был отсрочен до тех пор, пока на островах не будут сосредоточены войска и боевые средства.

А это означало опять перевозки огромной массы войск и техники теми ничтожно малыми плавсредствами, которыми располагал флот. И все же, несмотря ни на что, в том числе на штормовую погоду, задача решалась успешно. В точно назначенный срок снова началось наше наступление. Точнее сказать, штурм полуострова Сырве. В нем, наряду с войсками, участвовали артиллерия, бронекатера, канонерские лодки, торпедные катера и, главным образом, морская авиация. Все это время адмирал Трибуц находился в районе боевых действий и в соответствии с быстро меняющейся обстановкой принимал решения. Можно себе представить, с каким ожесточением сопротивлялся противник, стараясь удержать последний плацдарм. Помимо крупных сил на сухопутье, он ввел в бой немецкие крейсера «Принц Ойген», «Лютцов», «Адмирал Шеер». Против них с успехом действовали наши торпедные катера. Цель была достигнута: 24 ноября уцелевшие гитлеровские войска спасались бегством через пролив…

«Моонзундский десантная операция являлась совместной операцией сухопутных войск, авиации и флота, - отметит В. Ф. Трибуц. - Она велась в своеобразных условиях островного района приморского направления театра военных действий. Флот в этой операции выполнял довольно широкий круг боевых задач: высаживал тактические десанты, прикрывал фланги, оказывал огневую поддержку, осуществлял крупные морские воинские перевозки личного состава, вооружения, техники и питания. С изгнанием немецко-фашистских захватчиков с островов Моонзунда Балтийский флот получил возможность не только контролировать входы в Финский и Рижский заливы, но и эффективно воздействовать на фланг окруженной в Курляндии группировки войск противника»{14}.

* * *

…В годы войны вся жизнь командующего флотом в движении, на колесах, на самолете, на корабле и нередко пешком. Через лес, сквозь непроходимые заросли, пробирался он к артиллеристам, замаскировавшимся со своими пушками. А в штабе флота его всегда ждали с нетерпением. Едва он приедет, бесконечной чередой идут к нему люди: штабные офицеры, работники разных служб, мы - военные журналисты, не говоря уже о том, что в папке у адъютанта скопились бумаги, за которыми тоже слышатся живые голоса…

В числе очередных посетителей явился и командир бригады торпедных катеров капитан первого ранга, ныне здравствующий адмирал в отставке Григорий Григорьевич Олейник. В руках держал стопку наградных листов и один за другим протягивал их на подпись. Что ж, торпедные катера славно воевали, и у командующего не могло возникнуть сомнений в том, что представлены достойные люди.

Увидев фамилию - Жильцов Василий Маркович, командующий особенно ясно представил моложавого на вид, скромного, застенчивого офицера, сторонившегося громкой славы, хотя вершил он большие дела. Давно служил на торпедных катерах, долгое время боцманом, в войну стал командиром катера ТК-37 в отряде знаменитого катерника - Героя Советского Союза С. А. Осипова, лихо воевал, потопил семь кораблей противника и последствии сам стал Героем Советского Союза. А пока… Докладывая о нем, Олейник на сей раз почему-то испытывал явную неловкость, что-то недоговорил.

- Тут есть некоторая сложность, - смущенно признался он.

Трибуц поднял глаза, посмотрел строго, вопросительно.

- Понимаете, - продолжал Олейник, - человек отказывается от правительственной награды.

- То есть как отказывается? Почему? Считает, не заслужил, что ли? - загорячился адмирал. - В реляции ясно сказано: потопил два корабля, а раз так - положен орден Красного Знамени.

- Так-то оно так, только…

- Что только?

Олейник еще больше оробел, вроде не мог даже подобрать нужные слова для объяснения.

- Понимаете, товарищ адмирал, у Жильцова в Кронштадте жена, пятеро детей. Им надо молока. А где его достать, если на весь Кронштадт не уцелело ни одной коровы. Вот он и просит, вместо очередного ордена дали бы ему корову.

- Корову?! - Трибуц всплеснул руками, сразу повеселел: - Да где же ее взять? У нас ведь не колхоз, не совхоз, коровами не занимаемся.

У Олейника все было продумано заранее и ответ готов:

- Поручите тылу, они найдут.

- А справятся ли Жильцовы с коровой? Чудак ты, ведь за ней надо ухаживать, уметь доить.

- Насчет этого не сомневайтесь. Жена у него из деревни, с детства к хозяйству приучена.

Трибуц поднял телефонную трубку, вышел на прямую связь с начальником тыла флота и, услышав знакомый бас генерала Москаленко, стал ему объяснять:

- Митрофан Иванович! Тут у нас к тебе необычная просьба. Командир торпедного катера Жильцов, заслуженный воин, без пяти минут Герой, пока представлен к очередному ордену, а у него пятеро детишек, согласен остаться без ордена, лишь бы дали ему… корову. Помоги, пожалуйста, на тебя вся надежда.

Даже для видавшего виды начальника тыла было такое в диковинку. Сначала оба вдоволь посмеялись, пошутили, потом перешли на деловой разговор. Повесив трубку, Трибуц сказал, дескать, ситуация сложная, так просто корову в живом виде подарить никто не разрешит. Начальник тыла попробует сделать хитрую комбинацию: будет просить в счет мяса отпустить флоту одну корову, что называется, в натуральном виде.

- Ты знаешь Митрофана Ивановича, пробьет, не сомневаюсь, - заключил Трибуц, тут же макнул перо в чернильницу, одним махом подписал наградной лист и наказал: - Передай Жильцову: будет ему орден и будет корова. - И, возвращая наградной лист, все с той же веселой усмешкой добавил: - Пожалуй, такой случай единственный за всю историю нашего флота.

И, что бы вы подумали, действительно, через несколько дней живьем доставили корову - первую корову, появившуюся в Кронштадте после долгих дней блокады. Не удивительно, что она стала там нечто вроде музейного экспоната…

Наука побеждать

Автору этих строк довелось стать свидетелем знаменательного события в жизни В. Ф. Трибуца.

В тот день в Институте военной истории Министерства обороны СССР собрались те, кто составляет цвет военной науки, - известные генералы, адмиралы, офицеры, у кого за спиной боевой опыт и ученые труды о минувшей войне. До начала заседания было время познакомиться с выставленными в витринах книгами и журнальными публикациями соискателя, переступающего порог из кандидатов в доктора исторических наук.

Прозвучал звонок. Члены ученого совета заняли места. На трибуне появилась знакомая многим, высокая, худощавая фигура в морском кителе с позолотой на рукавах. И все взгляды обратились к нему - заслуженному воину, человеку большого упорства, трудолюбия, поистине бурной жизнедеятельности. Эти качества, и только они, способствовали адмиралу В. Ф. Трибуцу вскоре после ухода в отставку найти место на новом для себя научном поприще.

Взяв в руки указку, он подошел к карте, и для нас, знавших его десятилетиями, казалось, что он снова в море на ходовом мостике корабля в своей привычной роли командующего. В его словах и каждом его жесте ощущалась собранность, спокойствие, невозмутимость, уверенность в себе, своих знаниях, почерпнутых не столько из книг, сколь добытых тяжелым воинским трудом, проверенных своим собственным жизненным и боевым опытом.

В притихшем зале он словно докладывал на Военном совете. Речь шла о боевых действиях Балтийского флота, о событиях Отечественной войны. Однако на сей раз его устный реферат не имел ничего общего с постановкой задач, свойственных флотоводцу, он был подобен строгому математическому анализу, где за каждой цифрой следовали широкие обобщения и выводы научного характера. Все, что он говорил, было пережито, продумано, трансформировалось в сознании и подавалось как бы в отшлифованном виде.

Во всем этом была ясно видна позиция ученого, его собственный свежий взгляд на минувшие события. И в первые минуты после того, как Владимир Филиппович сошел в зал и занял свободное кресло, водворилась тишина. Видимо, все находились под впечатлением его выступления…

Затем на трибуну поднимались оппоненты и среди них доктор исторических наук профессор В. И. Ачкасов - личность весьма авторитетная. Его выступление могло вызвать особый интерес, поскольку все знали, что он не раз вступал в дискуссию с В. Ф. Трибуцем лично и в печати по принципиальным вопросам военно-морского искусства. Теперь же эти споры отошли как бы на задний план-и В. И. Ачкасов признал, что труды маститого адмирала-так же, как и многие операции, которые проводились под его руководством, отличаются зрелостью мысли, тактическими новшествами. Это шаг вперед в развитии науки о борьбе на море…

Мнение ученого совета было единодушным: адмирал В. Ф. Трибуц заслуживает ученой степени доктора исторических наук.

И вот спустя многие годы я не спеша перечитываю страницы тех самых книг и журналов, что стояли тогда на стенде для обозрения членов ученого совета. И все больше убеждаюсь в том, что Владимир Филиппович сам много сделал и оставил большое наследство для будущих исследователей истории Отечественной войны на море - и на Балтике в частности.

Не полагаясь на свою память, адмирал привлекает множество архивных документов, не пренебрегает и свидетельствами очевидцев. Особенно занимает его вторая половина войны, когда флот из блокированного Ленинграда и Кронштадта вырвался на широкие просторы моря. Январь 1944 года. Крупные наступательные действия на Карельском перешейке. Освобождение Прибалтики. Боевые действия в южной и западной части Балтики. Он подробно разбирает все эти операции, характеризуя их как переход к новому этапу развития теории и практики стратегического использования Военно-Морского Флота. В чем это заключалось? Во многом, но прежде всего в длительном взаимодействии Краснознаменного Балтийского флота с несколькими фронтами для достижения единой стратегической цели.

Наиболее ярким примером широкого использования флота было применение корабельной, стационарной и железнодорожной артиллерии совместно с авиацией для взламывания долговременных оборонительных полос, уничтожения живой силы, нанесения ударов по глубоким тылам противника в ходе наступательных действий войск.

Адмирал Трибуц не однажды руководил десантными операциями. Опыт накоплен. И эта тема широко проходит в его трудах. Мы находим интересные рассуждения, а также выводы для военной науки и практики. Если десант высадился и уцепился за берег - это еще не все, «рано кричать «ура», - отмечает адмирал. Есля нет крепкой артиллерийской поддержки и непрерывного наращивания сил - казалось, смятый и дезорганизованный противник может собраться с силами и перейти в контратаку, как это было при штурме островов в Выборгском заливе. «При высадке у Тулоксы на Ладожском озере такого не случилось, - отмечает адмирал. - А почему?» И он ясно отвечает: были учтены ошибки десантных операций 1941 года в районе Стрельны и Петергофа. Там десантные отряды высаживались в расчете на внезапность. Артиллерия не расчистила путь десантникам, и после первого броска не было подкреплений. В итоге десанты эти носили скорее демонстративный характер, не достигнув тактического успеха. Потери были большие, а изменить обстановку не удалось…

Много ценных мыслей мы находим в трудах адмирала насчет обеспечения артиллерийской поддержки при штурме Моонзундских островов или дерзких бросках на косу Фриш-Нерунг.

Можно представить волнение адмирала, когда спустя почти три десятилетия, изучая архивы, он обнаруживал там свои письменные указания морякам, сражавшимся на передовых рубежах: «С рассветом 9 мая выйти на о. Борнхольм (база Ренне) отряду торпедных катеров, имея на борту возможное количество личного состава, с задачей взять о. Борнхольм. Безусловно, разоружить весь гарнизон, взять под охрану все оборонительные объекты». Приказ был выполнен. Десант свою задачу выполнил. И как бы в развитие этого приказа еще один документ, извлеченный адмиралом, свидетельствует о высоком понимании нашими бойцами своего интернационального долга: «Население острова Борнхольм благодарит советские войска за освобождение острова от нацистских захватчиков, а также за хорошее дружественное отношение советских войск к датскому народу».

Ученый не может обойтись без анализа. Его интересует, как, что, почему. И тут ему впору признать, что, к примеру сказать, экипажи балтийских торпедных катеров не всегда оказывались на высоте положения. В 1944 году при встрече с немецкими миноносцами торпедные катера в составе одного отряда пытались атаковать их «в лоб», попали под ураганный огонь, торпеды прошли мимо цели. Почему? На этот вопрос прямо отвечает адмирал: «Учили еще до войны, что в подобной ситуации нападать надо одновременно, по возможности большим количеством катеров, стремясь атаковать противника с разных направлений». А в данном случае командир принял неправильное решение, бросив в бой один отряд, хотя располагал большими силами. И атака не увенчалась успехом.

Организация! Основа воинского дела! Эта мысль красной нитью проходит в трудах адмирала. Анализируя ту же самую атаку торпедных катеров и отмечая серьезные промахи в организации взаимодействия, он делает такой вывод: «Помножить бы личную доблесть и выучку экипажей на грамотную организацию совместной атаки - противник наверняка понес бы значительно больший урон, а катерники могли обойтись без потерь».

В. Ф. Трибуц детально рассматривает и критически оценивает действия штабов, различных родов сил, пишет он серьезно, с позиций ученого, и в то же самое время свободно, раскованно, и где-то среди научных выкладок и обобщений вдруг как бы невзначай прорываются тонкие психологические наблюдения, яркие, образные сравнения: «Когда командир ведет катер в атаку, движение катера близко к движению торпеды. Это схватка лицом к лицу. Только хладнокровие командира, выучка и мужество всего экипажа способны принести успех. К ним, офицерам и матросам торпедных катеров, я бы прежде всего адресовал крылатые слова поэта:

Гвозди бы делать из этих людей,

Не было б в мире крепче гвоздей…»

Работы В. Ф. Трибуца позволяют судить о том, что минувшая война внесла много нового в тактику. Он неоднократно отмечает тактическое взаимодействие авиации с подводными лодками и торпедными катерами. Разумеется, новые тактические приемы разрабатывались в штабе под руководством командующего флотом, а проверялись в бою. Его творческая мысль неустанно работала над тем, чтобы объединить, скоординировать действия разных родов сил, и это ему удавалось, особенно в 1945 году в период наступления на запад.

И, пожалуй, венец всем рассуждениям адмирала о войне, его резюме о боевом опыте мы находим в следующих строках: «Почти четыре года шла война, и все эти четыре года мы, не переставая, учились воевать - и числом, и, главное, умением. Нет, это не дежурная истина, - замечает он. - Нам очень часто приходилось повторять ее. На финише войны успехи кое-кому иной раз кружили головы. И там, где замедлялся процесс совершенствования и появлялась недооценка противника, мы неизменно либо терпели неудачи, либо снижали результативность своих действий». Ближе всего ему была одна наука - суворовская наука побеждать…

* * *

Как справедлива народная поговорка: жизнь пройти - не поле перейти. Владимир Филиппович Трибуц прошел большую и конечно же нелегкую жизнь. Родился он 15 (28 по новому стилю) июля 1900 года в Петербурге. Умер 30 августа 1977 года на семьдесят восьмом году жизни. Начиная с 1918 года и до конца он верно служил Родине и флоту. С 1928 года он был коммунистом. Его заслуги отмечены высокими правительственными наградами: двумя орденами Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Ушакова первой степени, орденом Нахимова первой степени, орденом Красной Звезды, многими медалями. Неоднократно довелось ему быть избираемым в Верховный Совет СССР.

Бывает так, если пишут о герое, то непомерно его восхваляют, он идеальный во всех отношениях, что называется без сучка и задоринки, - и умен, и деятелен, и поступает всегда разумно, не совершая ошибок. Мы не станем придерживаться такого стереотипа и прямо скажем, что Владимир Филиппович Трибуц был обыкновенный человек на высоком посту. И, как всем людям, ему свойственно было все человеческое. Были просчеты, ошибки. Не всегда сопутствовало ему суворовское правило воевать не числом, а умением.

Уже упоминавшийся известный историк, исследователь боевых действий флота на Балтике В. И. Ачкасов, анализируя переход кораблей КБФ из Таллина в Кронштадт, отмечает, что главная задача была решена успешно: боевое ядро флота спасено и сыграло немалую роль в дни битвы за Ленинград. Но…

«Краснознаменный Балтийский флот не обеспечил безопасность транспортных средств на переходе и эвакуацию гарнизона с наименьшими потерями. Из шестидесяти семи транспортов и вспомогательных судов, участвовавших в прорыве, погибло тридцать четыре. Потери людей и судов могли быть значительно меньшими, если бы не были допущены некоторые серьезные ошибки. Директива начать отход была издана всего лишь за два дня до оставления главной базы, и провести серьезную подготовку уже не было времени. В обстановке 1941 года, когда командиры окруженных частей, опасаясь незаслуженных обвинений в паникерстве и трусости, боялись проявить разумную инициативу. Запоздалый приказ об отходе, безусловно, сыграл свою отрицательную роль»{15}.

Историк отмечает, что решение идти южным фарватером, а не центральным, который был меньше минирован, является серьезной ошибкой. Пришлось форсировать минные заграждения «в лоб», в самом плотном и широком месте. Он придерживается той точки зрения, что наиболее ценные корабли, подобно крейсеру «Киров», новым миноносцам следовало вывести из Таллина раньше этого срока. А коль скоро они шли вместе со всем флотом, то должны были прикрывать транспорты… Но все-таки прорыв флота из Таллина в Кронштадт вошел героической страницей в историю Балтийского флота…

* * *

Один в поле не воин - так говорит народная пословица. И правда, каким бы знающим, энергичным ни был наш герой, какими бы тайнами флотоводческого искусства он ни владел, а ему была бы не по плечу ноша, которую взвалила на его плечи история. Благо он не один ее нес. Несли люди! Их было великое множество - матросов, солдат, старшин, мичманов, офицеров, адмиралов, генералов. Все четыре огненных года они вместе со своим командующим были в пекле войны, хлебнули горя, прежде чем испытали счастливое, гордое чувство победителей. Если их только перечислить, то целые тома заполнятся достойными именами. В своих книгах «Балтийцы вступают в бой» и «Балтийцы наступают» адмирал В. Ф. Трибуц многим из них отдал должное. Он с благодарностью вспоминает своих боевых друзей, бесстрашных рыцарей моря, которых он любил, как отец своих родных сыновей, И они свято чтут его память…

Примечания

{1} Кипаки - утесистые, неровные берега.

{2} Трибуц В. Ф. Балтийцы вступают в бой. Калининград, 1972, с. 159.

{3} Трибуц В. Ф. Балтийцы вступают в бой. Калининград. 1972, с. 160.

{4} Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., АПН, 1974, с. 412.

{5} Кузнецов И. Г. Курсом к Победе. Воениздат, 1975, с. 120.

{6} Ораниенбаумский плацдарм. Лениздат, 1971 г., с. 337.

{7} Трибуц В. Ф. Балтийцы наступают, с. 58 - 59.

{8} Трибуц В. Ф. Балтийцы наступают, с. 50.

{9} Трибуц В. Ф. Балтийцы наступают, с. 159 - 160.

{10} Ковальчук В. Ленинград и Большая земля. Наука, 1975, с. 79.

{11} Журнал «Nevi», 1957, № 8.

{12} Трибуц В. Ф. Балтийцы наступают, с. 140.

{13} Краснознаменный Балтийский флот, 1944 - 1945 гг. Наука, 1975, с. 234.

{14} Трибуц В. Ф. Балтийцы наступают, с. 295.

{15} Краснознаменный Балтийский флот в битве за Ленинград, 1941 - 1944 гг. Наука, 1973, с. 93.

*********************************************

D:\Михайловский Н. Г. Этот долгий полярный день.doc

*********************************************

Михайловский Николай Григорьевич

Этот долгий полярный день (Страницы из североморского дневника)

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Михайловский Н. Г . Только звезды нейтральны… - М.: Современник, 1981.

OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Михайловский Н. Г . Только звезды нейтральны… : Художественные и документальные повести / Вступит. статья А. Елкина. - М.: Современник, 1981. - 535 с. // Тираж 200000 экз.

Из предисловия: Фронтовые записи, составившие документальное повествование «Этот долгий полярный день», были опубликованы в журнале «Знамя», а затем изданы в серии «Писатель и время». Это своеобразная летопись Северного флота в дни войны и дни мира.

Михайловский Н. Г. Этот долгий полярный день (Страницы из североморского дневника)

TOC \o "1-3" \n \h \z Этот долгий полярный день (Страницы из североморского дневника)

Об авторе и его произведениях{1}

Страницы из североморского дневника

В торговом порту

В далекой гавани

Колышкин, Лунин, Шумихин…

Атаки Щедрина

Сафонов и сафоновцы

Навстречу конвою…

Через годы, через расстояния…

Здравствуй, прошлое!

Пишите на созвездье Эридана…

Снова в Полярном!

Примечания

Об авторе и его произведениях{1}

Вот уже четыре десятилетия творчество писателя-мариниста Николая Григорьевича Михайловского известно широкому кругу читателей. Я уже не говорю о читателе флотском: на кораблях и в частях Советского Военно-Морского Флота книги писателя - верные спутники моряков в их нелегком ратном труде.

Художественные и документальные повести Н. Михайловского «Таллинский дневник», «С тобой, Балтика», «Мы уходили в ночь», «Когда поднимается флаг», «Штормовая пора», «Бессменная вахта», «Час мужества», «Мыс Желания», «Всплыть на полюсе!», «Девять баллов» и другие произведения о море и моряках не раз получали самые теплые отзывы в журналах, газетах и конечно же во флотской печати.

Н. Михайловский давно и глубоко знает людей флота. Вернее, «знает» - не то слово: писатель постоянно с флотом, сама его художническая биография - от флота, от наших Вооруженных Сил.

Литературная работа Николая Михайловского началась в 1929 году, во время конфликта на КВЖД.

Тогда он в составе делегации ленинградских рабочих, в качестве деткора газеты «Ленинские искры», направился на Дальний Восток в Особую Краснознаменную Дальневосточную армию. Он побывал в Забайкалье и Приморье, где шли жаркие бои. Ему довелось стать свидетелем героических событий, связанных с полным разгромом врага, и увидеть знаменитых полководцев В. К. Блюхера, С. С. Вострецова, А. Я. Лапина, В. А. Гусева, а также будущего Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского - в ту пору командира 5-й Кавалерийской бригады. Под впечатлением увиденного и пережитого Николай Михайловский твердо решает стать военным журналистом. Он оканчивает Ленинградский институт журналистики имени Воровского и начинает работать в газетах…

Впечатления от поездки на Дальний Восток положены в основу его первой книги «Мы живем на границе».

Очень многое связывает Н. Михайловского и с крепостью революционной Балтики - Кронштадтом, о героических традициях которого он не раз писал. Сотрудничество в газетах «На страже», «Красная звезда», с 1938 года - в «Правде» внесло в работу писателя животрепещущую современность, способность быстро и активно откликаться на события. Во время финской кампании Н. Михайловский с морскими ударными отрядами проходит линию Маннергейма, работает вместе с Вс. Вишневским, Л. Соболевым, В. Лебедевым-Кумачом.

С начала Великой Отечественной войны Н. Михайловский - военный корреспондент «Правды». С последними отрядами прикрытия Н. Михайловский оставляет Таллин; транспорт «Вирония», на котором он шел в Ленинград, был потоплен фашистской авиацией, и писателю пришлось пережить то же самое, что переживали в подобных ситуациях многие герои его произведений. «Штормовая пора», «Таллинский дневник» - столь же книги о подвиге, сколько и автобиография самого писателя.

Блокадный Ленинград, осажденный Севастополь, сражающийся Северный флот - вехи дальнейшей литературной судьбы Н. Михайловского. Как и походы в море с конвоями, оборона Рыбачьего, освобождение Таллина и штурм Кенигсберга.

Ордена Красной Звезды, Отечественной войны, семь медалей - награды Родины за ратный труд фронтового литератора.

После войны писателя чаще можно было застать на палубе крейсера «Киров» или в заполярных широтах, чем в Москве. Не порываются, крепнут его связи с флотом.

Надо отдать должное многолетнему труду старейшего советского писателя-мариниста, всю свою жизнь посвятившего утверждению высоких принципов ратного подвига советского флота, художническому воспеванию людей, чья жизнь - преданность до конца Родине, морю, Флагу.

Из многого, созданного им за долгую писательскую жизнь, Н. Михайловский отобрал для этого сборника произведения, составившие тематически цельную книгу, ярко рассказывающую о жизни Краснознаменного Северного флота и в военное лихолетье, и в послевоенные дин.

Сборник этот особенно ценен тем, что позволяет воочию увидеть эволюцию героического характера во времени, преемственность подвижнических традиций на нашем флоте, природу современного ратного подвига матросов и офицеров, находящихся как бы на передовой, в самых сложнейших условиях послевоенного мира, который не раз ставился авантюристами империализма на грань ядерной катастрофы.

О представленных в этой книге произведениях нет нужды говорить подробно: почти все они издавались, широко известны, получили самый теплый, повторяю, отзыв и во всесоюзной, и во флотской печати.

Повесть «Всплыть на полюсе!» впервые увидела свет в журнале «Нева», впоследствии вышла отдельной книгой. Повесть «Мыс Желания» печаталась в журнале «Октябрь».

Фронтовые записи, составившие документальное повествование «Этот долгий полярный день», были опубликованы в журнале «Знамя», а затем изданы в серии «Писатель и время». Это своеобразная летопись Северного флота в дни войны и дни мира: город Полярный, яркие, запоминающиеся образы члена Военного совета А. А. Николаева, адмиралов А. Г. Головко и В. Ф. Трибуца (личные беседы автора с ними), начальника оперативного отдела А. М. Румянцева, командиров и рядовых подводных лодок и надводных кораблей - И. А. Колышкина, Г. И. Щедрина, Николая Лунина и других - все это надолго запомнится читателю.

Я имел счастье знать почти всех этих моряков лично и могу с полной ответственностью сказать: образы созданы ярко, передают неповторимое своеобразие этих замечательных людей.

И как закономерное продолжение этого повествования воспринимается повесть «Мыс Желания», где мы встречаемся с людьми таких же героических характеров - Шуваловым, Максимовым, Зайцевым. Здесь персонажи - лица вымышленные, само повествование - беллетристично. Но в сравнении со страницами воспоминаний особенно очевидной становится типичность изображенных писателем людей.

О повести «Всплыть на полюсе!» нужно сказать особо. Сейчас еще только идет разведка качественно новой темы нового флота, и книга Н. Михайловского (об этом уже много писалось в печати) - явно удавшаяся разведка новых характеров, обстоятельств, нравственных коллизий, характеризующих советский атомный флот. Особенно здесь нужно отметить характеры молодого офицера Геннадия Кормушенко и других персонажей - это несомненные удачи в нашей маринистике.

Повесть Н. Михайловского - романтическое повествование о подвижничестве советского моряка в «мирные» дни. «Мирные»: ни на один день на планете после 1945 года не замолкали выстрелы, и Н. Михайловский ярко показывает, какая это почетная профессия в наши дни - защищать Родину.

Образ Максимова, прошедший через повести, «связывает» флотскую быль о подвижничестве самых разных поколений моряков.

Итак, предлагаемая читателю книга Н. Михайловского будет и заметным явлением в нашей маринистике, и умным наставником молодых.

Анатолий Елкин

Страницы из североморского дневника

На обложке толстой, уже изрядно обветшалой тетради в коленкоровом переплете помечено: «Северный Флот». Это одна из многих тетрадей моего фронтового дневника. Перелистываю страницу за страницей, и перед моим мысленным взором проходят знакомые лица моряков, о которых знала вся страна, а также длинная череда событии, свидетелем которых мне довелось быть.

* * *

Говорят, все начинается с дороги. Это больше всего относится к людям моей профессии - писателям, журналистам. Бывало не раз, уложив скромные пожитки в маленький чемоданчик или даже в портфель, мы уносились на Дальний Восток - к пограничникам, в Узбекистан - на строительство Большого Ферганского канала, к народному акыну Казахстана Джамбулу Джабаеву или на Кольский полуостров - в «край непуганых птиц». Нас влекло отнюдь не праздное любопытство, а неутолимое желание познать нашу великую страну, превратившуюся в гигантскую стройку социализма, и рассказать обо всем увиденном людям.

Помнится, еще в тридцатых годах я первый раз ехал в Мурманск по заданию центральной газеты. Было это в разгар полярного дня. Поезд дальнего следования мчался мимо пустынных сопок с оголенными вершинами. В купе мягкого вагона пассажиры играли в шахматы. И только один человек, совсем неброской внешности, не отрывался от окна. Кто-то из шахматистов отвлекся на минуту и спросил:

- Неужели вам не наскучило смотреть? Ведь поразительное однообразие. Все одно и то же…

Смотревший в окно достал из кармана записную книжку и сказал:

- Представьте себе, - не наскучило. И не одно и то же… Вот видите тут, где мы сейчас проезжаем, скоро построят завод, и вокруг него раскинется поселок. А в стороне от железной дороги засверкает огнями гидроэлектростанция.

- А вы что, никак строитель? - осведомился пассажир.

- Нет, я ученый, - скромно ответил он.

- О, да вы не ученый. Вы поэт, - воскликнул пассажир и, подумав, добавил: - Впрочем, в наше время вдохновение перестало быть уделом одних только поэтов…

Он был не просто ученый, а звезда первой величины, - академик Александр Евгеньевич Ферсман. О чем мечтал ученый, свершалось почти на наших глазах невиданно быстрыми темпами. Северяне построили сперва Нивскую, а вслед за ней Нижнетуломскую гидроэлектростанции, и, действительно, тундра осветилась огнями. Из недр извлекли апатит - «камень плодородия», - и задолго до войны возник город Кировск. На карте появился еще и Мончегорск - в будущем крупный поставщик никеля стране. Было много интересных мест на Кольском полуострове, но, должен сознаться, особо притягательной силой обладал Мурманск, где, казалось, скрещивались все пути-дороги.

Нашего брата привлекала неповторимая северная экзотика - эта постоянная смена полярного дня и полярной ночи, опасная борьба людей, отправляющихся из Мурманска к далеким арктическим зимовкам или на рыбный промысел и вынужденных вступать в поединок с суровым штормовым морем. С легкой руки журналистов Мурманск называли: «Северная столица», «Ворота в Арктику», «Окно в мир»…

Город этот сохранился в моей памяти в вечном кипении жизни: в лязге портовых кранов и лебедок, в разноголосых гудках буксиров, пароходов, паровозов, в потоках машин, нагруженных апатитом, лесом, бочками сельди, в запахе свежей трески.

Рыбаки торгового флота, моряки, работающие в порту и плавающие по морям и океанам, - все они были люди крепкие, веселые, общительные, любившие вечерком посидеть компанией за семейным столом или собраться в ресторане, поговорить о делах, выпить, побалагурить. Многие из них исколесили всю страну и только в Мурманске обрели оседлость, и только этот город пришелся им по душе, о нем говорили тепло и уважительно.

И те же самые пути-дороги, которыми мы шли, ехали, летали в мирное время, нередко в годы военного лихолетья приводили нас в знакомые места, что было особенно радостно и волнительно. Так, в 1942 году мне довелось снова отправиться в Заполярье в качестве военного корреспондента «Правды».

Стояла крепкая русская зима. По обеим сторонам пути высились снежные горы, даже деревья утонули в сугробах. Навстречу нам тянулись длинные железнодорожные составы с военными грузами для фронта, прибывшими в нашу страну через Мурманский порт. Где-то в поле, среди нескончаемых снегов, поезд остановился, и мы стояли ровно десять часов, стараясь переждать светлое время, чтобы не попасть под бомбежку. Тронулись только с наступлением темноты.

На Кировской дороге не уцелела ни одна станция. Воздушные налеты, пожары - все это было обычное, будничное… На станции Полярный круг вдоль полотна дороги мы увидели совсем свежие воронки. Дома словно обрушились под своей собственной тяжестью. Под откосом валялись вагоны, разбитые, изрешеченные бомбами. Налет был всего несколько часов назад, а железнодорожники уже подвозили на подводах шпалы и восстанавливали путь.

…Поезд подошел к Мурманску в два часа ночи. Мы вышли из вагона. Кругом было темно, пустынно и удивительно тихо, что совсем не вязалось с войной и опасностью, нависшей над городом, о котором очень тревожно говорилось в сводках Совинформбюро.

В этот ночной час я увидел Мурманск совсем другим - мертвым, сонным и, казалось, вконец разрушенным. На месте вокзала чернели одни развалины. У подъезда, где обычно стояло много машин, топталась одинокая лошаденка, запряженная в сани-розвальни.

Свистел ветер, мела пурга, снег слепил глаза. По знакомой дороге я поднялся в гору и среди скелетов зданий, особенно неприглядных в темноте, искал гостиницу «Арктика», что всегда была для приезжих гостеприимной обителью.

Пробираясь на ощупь, я поравнялся с каким-то человеком и спросил:

- Как пройти в гостиницу?

- Да вы рядом стоите. Вот дверь, - пробасил неизвестный и пошел дальше.

Я открыл дверь, вместо вылетевшего стекла забитую фанерой, и вошел с волнением, какое испытываешь после долгой разлуки с родным домом. И до чего же приятно было застать все на своем месте: вестибюль с теми же мягкими креслами и коврами, с той же огороженной стеклянной будкой, в которой восседала портье - маленькая, круглая, как шарик, Дора Яковлевна, со своим черным пушистым котом - бдительным стражем гостиничного буфета.

Дора Яковлевна посмотрела на меня удивленными глазами, точно я явился с того света.

- Откуда вы? - спросила она и, не дождавшись ответа, стала рассказывать: - А мы-то живем как в аду. Вам посчастливилось. Нелетная погода. А то каждый день в шесть вечера прилетают, проклятые, и до шести утра не дают покоя… Вас в каком этаже поселить?

- Все равно.

- Давайте в первый, ближе к убежищу…

Она взяла ключ, и мы пошли в конец коридора. Впереди нас невозмутимо-важно шагал черный кот, сверкая в темноте зелеными глазами.

Я вошел в номер. И здесь все было по-прежнему: кровать красного дерева, покрытая коричневым покрывалом, тумбочка, письменный стол с лампой под зеленым абажуром, ковер на полу. Правда, в комнате ощущалась прохлада, и это не создавало привычного уюта.

Война шла везде. Везде по-разному. Но повсюду - с жертвами и бесконечными лишениями.

Все, чем люди жили, к чему привыкли, что вошло в плоть и кровь, что было дороже самой жизни, казалось, уходит от них. Они не могли со всем этим расстаться. Лучше погибнуть, но здесь, при защите своего родного города. Так думали жители Ленинграда, находившиеся в кольце блокады, и севастопольцы, ютившиеся под развалинами домов. Так думали и жители заполярного Мурманска, всеми правдами и неправдами стараясь остаться здесь, в своем родном городе, будь что будет…

И наверняка в историю Отечественной войны на Севере, рядом со многими боевыми событиями, войдет и тот самый день, когда шумел-гудел переполненный зал мурманского Дома культуры. Это собрался партийный актив города. Говорили коротко, с душой, о самом главном - как выиграть битву. В этом зале не было безразличных и равнодушных. И тот, кто выступал, и те, кто слушали, - все чувствовали себя бойцами. Решение, принятое на этом активе, звучало как боевой приказ о наступлении, которое развернулось в тот же день в цехах предприятий, у причалов торгового порта, в жактах, госпиталях - везде и всюду, на всех участках, связанных с фронтом и обеспечивающих фронт.

Коммунисты были вожаками армии, которая под бомбежками разгружала суда, тушила пожары, строила укрепления, делала мины и гранаты.

Воля партии чувствовалась в большом и малом; в спешной эвакуации ценного оборудования и людей, без которых можно было обойтись. В пору самых жестоких воздушных налетов на Мурманск, в отблеске пожаров уходили переполненные эшелоны и пароходы. Поезда шли в Вологду, пароходы в Архангельск. В невиданно короткий срок - пятнадцать - двадцать дней - эвакуация закончилась, и в Мурманске остались люди, самые необходимые, готовые в любой миг взять в руки оружие и сражаться. Так оно и было. В самые критические дни немецкого наступления была сформирована «полярная дивизия», сумевшая остановить врага. Едва обком партии бросил клич - идти в партизаны, как объявилось пятьсот человек добровольцев. В несколько дней бойцы прошли подготовку и небольшими группами пробирались в тыл противника, взрывали там склады с боеприпасами, нападали на маленькие гарнизоны, мстили за муки и страдания своего родного города.

* * *

…Утром выхожу из гостиницы.

Знакомые улицы и дома. Теперь я вижу - город остался таким же шумным, перекликающимся на разные голоса гудками и сиренами. И вместе с тем он уже совсем другой - израненный, насторожившийся, готовый в любую минуту принять бой…

В воздухе пахнет гарью. В центре образовались пустыри. Старожилы рассказывают, что 18 июня 1942 года немецкие летчики засыпали город зажигалками и дотла сожгли несколько районов с деревянными постройками.

Выгоревшие дома снесены до самого основания, остались площадки, на которых летом разбиты грядки, растет картофель, капуста, морковь.

Подходишь к пятиэтажному зданию, покрытому копотью, и кажется, будто нет в нем ни единой живой души, но прислушаешься - работают машины. Под разрушенной лестницей - тяжелая, окованная железом дверь, а за ней живет большой цех производственного комбината, где делают мины и прямо с конвейера отправляют на фронт.

Кое- где бомбы угодили в самый центр зданий и изуродовали весь фасад. Люди устроились в подвалах и живут под развалинами. Они мне напоминают жителей Севастополя в самые трудные дни осады. Бодрые, неунывающие мурманчане работают на производстве, прокладывают в скалах тоннели и устраивают убежища, на своих утлых рыболовных суденышках уходят далеко в море, рискуя всякий раз получить «гостинец» в виде торпеды, выпущенной с немецкой подводной лодки…

В районе гостиницы «Арктика» и во многих других местах города встречаются высокие сухопарые моряки в желтых непромокаемых плащах на меху, резиновых сапогах, кожаных шапках, отороченных мехом. Это наши союзники - англичане и американцы. Их видишь на каждом шагу - и в парикмахерской, и в ресторане, и на почте, куда они ходят приобретать марки для коллекции.

Среди них бывалые капитаны с традиционными баками и с длинными трубками во рту и совсем юнцы, мальчишки, похожие на школьников. Некоторые пароходы целый год были в плавании и только теперь добрались до Мурманска.

У пяти углов собралась толпа. Рабочие, солдаты, англичане… Улыбаясь, рассматривают остроумные плакаты-карикатуры советских художников на Гитлера и его банду.

- О'кэй! - восторженно обращается к толпе сухопарый англичанин.

Из толпы слышится ответ:

- Вы второй фронт откройте, тогда будет о'кэй!

- Мы вам огромное мерси скажем и еще почище картинки нарисуем, - добавляет какой-то рабочий в синем ватнике и меховой ушанке.

- О'кэй! - повторяет англичанин, даже не пытаясь разобраться в том, что ему говорят.

…По винтовой лестнице, выложенной из мелких гранитных плиток, спускаюсь в убежище, устроенное на глубине двадцати пяти метров. Здесь днем работают местные организации, а по вечерам собирается население ближайших улиц, особенно много женщин с детьми. Они в тревоге коротают ночи, прислушиваясь к глухим взрывам бомб и нетерпеливо ожидая шести утра, когда обычно по радио раздается сигнал отбоя.

В убежище находится и Мурманский областной комитет партии.

Секретарь обкома, Максим Иванович Старостин, сибиряк, в прошлом комсомольский работник. Небольшого роста, коренастый, с упрямым подбородком и пристальным, изучающим взглядом маленьких серых глаз. В его невозмутимо спокойной наружности, внешней подтянутости ощущается «военная косточка». И не случайно. Старостин окончил Военно-инженерную академию, работал в Центральном Комитете партии, а затем попал сюда, в Мурманск. В войну, кроме секретарских обязанностей, он еще член Военного совета 14-й армии и Северного флота. Как и в военных штабах, у него в кабинете висит карта с обозначением линии фронта. Часто раздаются телефонные звонки. Разговаривая с военными, он то и дело обращается к карте.

День на исходе. Максим Иванович принял всех посетителей. Ночью он уедет на фронт. А пока мы сидим в его кабинете с низким, нависающим над головой фанерным потолком и беседуем.

Старостин только что вернулся из поездки по области, рассказывает, что делается в Кировске, Мончегорске и других промышленных городах. Он побывал также на строительстве завода.

- Стройка большой срочности! - говорит он. - Вы понимаете, что такое кобальтовая сталь? Самое необходимое сырье для военной промышленности. Мы приняли решение - через две недели пустить завод. Так оно и будет.

Потом он рассказывал, как Мурманск по-прежнему снабжает страну рыбой. Многие траулеры уже выполнили квартальный план. Рыбу ловят у немцев под носом, под обстрелом фашистских береговых батарей. И повсюду на Севере люди занимаются огородничеством.

- Мы решили полностью обеспечить область своими овощами. Ведь преступление в такое тяжелое время просить, чтобы нам отгружали картошку, - говорит Старостин. - В Мончегорске летом буквально нет клочка земли без огорода. В Кировске еще лежит глубокий снег. Так что делают люди? Насыпают золу, всячески ускоряют таянье снега. И как только земля подсохнет, сажают редиску и лук. Солидное подспорье для трудового народа. А вы о наших витаминах что-нибудь слышали?

- Нет, не слышал, - сознался я.

Тогда Старостин открыл шкаф, достал оттуда бутылку с хвойным экстрактом и стеклянную банку, наполненную серыми кристалликами, и начал объяснять:

- Ну, вы, конечно, знаете, что в полярную ночь свирепствует авитаминоз, люди болеют цингой. Так вот мы наладили собственное производство витамина. Только беда: разливать экстракт да развозить его по всей Мурманской области оказалось и сложно, и дорого. Мы пригласили ученых и говорим: «Нельзя ли что-нибудь придумать такое, чтобы полегче стал наш витамин?» И нашли выход из положения. Выпаривают экстракт, получаются кристаллы. Два кристаллика - дневная норма на человека…

- И еще одна новинка, - Старостин протянул руку к тому же заветному шкафчику, извлек банку с зеленовато-желтоватыми листьями и объяснил: - А это морская капуста. В Японии - любимое блюдо, непременный гарнир в каждом ресторане. Недавно и мы пустили в ход морскую капусту, составили несколько рецептов, опубликовали в газете, и теперь, куда ни приди, везде вас потчуют морской капустой.

С меню наш разговор перешел на… международные темы. Старостин так же, как люди, стоявшие там, в центре города, у плакатов с карикатурами, возмущался недопустимой проволочкой союзников с открытием второго фронта.

- Не торопятся господа… - сердито проговорил он. - Одни обещания… Приезжал тут английский министр иностранных дел Иден. Тоже заверял, Только болтовней занимаются…

Да, много обещаний мы от них слышали. А над Мурманском по-прежнему каждую ночь гудели фашистские бомбардировщики, раздавались взрывы, орудийный гул, вспыхивали пожары. Половину суток город вел бой, недаром иностранные корреспонденты называли его «Огненный город». Американский писатель Дейв Марлоу, познакомившийся с жизнью Мурманска, писал: «Если он когда-нибудь вернется, этот мир, пусть он придет к людям Мурманска. Они его заслужили».

В торговом порту

…Шум и лязг доносятся с побережья. Сквозь морозную дымку издалека проглядывает широкая полоса Кольского залива, подъемные краны, силуэты судов.

Я подхожу к торговому порту. У главных ворот меня встречает маленький черноглазый человек - Георгий Волчков. Из-под шапки видна белая полоска марли. В самую трудную пору 1942 года он руководил погрузкой и разгрузкой судов, дни и ночи проводя на причалах, и во время одного сильного налета фашистской авиации сам тяжело пострадал. Долго лежал в госпитале. Ему срастили кости, залечили искалеченное лицо, и он снова вернулся к своим обязанностям.

Глядя на его грубоватую наружность, трудно поверить, что он вовсе не моряк, не водник, не инженер. Скажи ему три года назад, что придется руководить таким сложным хозяйством, он наверняка удивился бы и принял это за шутку. Но чего только не случается во время войны! Так и певец, окончивший Московскую государственную консерваторию, стал знатоком и энтузиастом портового хозяйства.

Мы идем по причалу, и Волчков с горечью показывает на горы железа и металлических конструкций, валяющихся там, где когда-то стояли склады, мастерские, пассажирский вокзал.

- Как видите, досталось порту сильно. Почти все разрушено, погреться негде, и все-таки живем не тужим, - бодро и весело говорит Волчков. - Грузооборот порта непрерывно растет.

Да, это по всему видно. Несколько десятков транспортов стоит у разбитых причалов, а возле них не смолкает шум голосов, скрежет механизмов, резкие команды: «Вира!», «Майна!» Иногда для пущей убедительности несутся крепкие русские слова.

Краны и лебедки проплывают над головой, опускают свои металлические крюки глубоко в трюмы, загружают их рудой, апатитом или извлекают из трюмов громадные ящики с моторами для самолетов, бочки с горючим и маслом.

Борта и надстройки кораблей поседели от инея, обросли льдом, похожи на айсберги. Шутка ли сказать! Многие тысячи миль прошли корабли, и больше месяца моряки не видели землю, ежеминутно подвергаясь опасности нападения немецкой авиации и подводных лодок, действующих не в одиночку, как это было в самом начале войны, а «волчьими стаями»… Эти «стаи» перемещаются из одного района в другой, пересекая все Баренцево море. На широких палубах, впритирку друг к другу, стоят самолеты-истребители «Харрикейны». Они оклеены непромокаемой тканью и в таком виде похожи скорее на учебные макеты, чем на настоящие боевые машины.

«Харрикейны», или «птички», как нежно называют их грузчики, требуют осторожности и, я бы сказал, нежного обращения. Под фюзеляж подводят цепи, несколько раз пробуют поднять самолет, чтобы не задеть за что-нибудь и не повредить, и, только когда все хорошенько проверено, фюзеляж отрывается от палубы и опускается на колеса.

В том и состоит искусство крановщика, чтобы самолет «приземлился» сразу на три точки. За остовами самолетов опускаются моторы к ним, плоскости и все остальное снаряжение, надежно упакованное в больших ящиках.

- Союзники помогают, - заметил я.

- Помогают, да не тем, чем нужно, - махнул рукой Волчков. - Шлют нам истребители «Харрикейны» по принципу: бери боже, что нам негоже. Скорость у них аховая, не сравнить с «мистерами» (так назывались на Севере немецкие самолеты «мессершмитты»). Этот летит как пуля, а англичанин чапает по-черепашьи. Где ему состязаться с немцами! - с горечью заключил Волчков.

Очень скоро мне довелось убедиться в правоте моего собеседника. Я приехал на базу морской авиации и при первом же знакомстве с летчиками услышал то же самое, о чем говорил портовик Волчков.

Я беседовал с командиром эскадрильи Дижевским - первоклассным истребителем, мастером своего дела и к тому же человеком с острым умом, который за словом в карман не полезет…

Он очень интересно рассказывал мне о воздушных боях и для большей ясности рисовал в блокноте схемы сражений.

Выслушав, я попросил Дижевского написать статью о воздушных боях на «Харрикейнах».

Он рассмеялся и спросил:

- Да вы шутите, дорогой товарищ, или серьезно? Вы знаете, что «Харрикейн» против «мессершмитта» - гроб. «Мессершмитт» с небольшой высоты пикирует и опять наверх, а ты дашь мотору полную нагрузку, лезешь, лезешь и никак до него, черта, не доберешься. Теперь мы даже не ввязываемся в драку, а сразу занимаем круговую оборону. С бомбардировщиками можно воевать, а с «мессершмиттами» ничего не получается. Просто чистая случайность порой выручает. Если ты ходишь на высоте четыре тысячи метров, а он много ниже, то за счет резкого снижения его иной раз подсечешь. У него скорость гораздо больше, во-первых, и, во-вторых, он идет хорошо по прямой. Из семи немецких самолетов, которые я сбил, пять бомбардировщиков и только два «мистера».

Нет, не от хорошей жизни «Харрикейны» были у нас на вооружении. Как только развернулись наши заводы, эвакуированные на восток, на фронт пошли потоком замечательные скоростные истребители МИГи и ЛАГи, с которыми немецкие летчики предпочитали не вступать в бой. О таких самолетах можно было только мечтать в 1941 году.

…Начальник участка сидит в остекленной кабинке, напоминающей милицейскую будку на перекрестке улиц, и отдает приказания по телефону:

- Ко второму причалу двадцать пульманов. К третьему причалу восемнадцать платформ.

Вагоны идут один за другим. День и ночь нагружается все, что поставляют нам союзники. Освободившиеся трюмы иностранных пароходов тут же заполняются лесом и концентратами апатита. Это добро отправляется в Англию и Америку.

В порту знают цену времени. Молодой парень, диспетчер Федоренко, каждые десять - пятнадцать минут заглядывает в сменно-суточный план и тут же подает команду, какой пароход буксиры могут заводить в гавань, какой выводить на рейд. Здесь не нужно объяснять людям, что каждая деталь, выгруженная на час раньше срока, ускорит наступление советских войск. Стало золотым правилом отправлять машины фронту «горяченькими», то есть сразу после выгрузки в порту. Этому подчинено все, в том числе броские, далеко не обычные плакаты, написанные на желтых обоях и развешанные по всему порту: «Вчера бригада Ивана Тимофеевича Константинова выполнила задание на 222 процента. Она выгрузила 323 тонны! Это в ближайшие дни почувствует враг, а наши сыновья и братья, сражающиеся на фронте, скажут нам горячее «спасибо».

Волчков пригласил меня на иностранный пароход. По крутому, почти отвесному трапу мы поднялись на палубу транспорта «Дене-Брин» и зашли в каюту капитана. Нас встретил маленький, сухощавый, беспокойный хозяин судна. Он засуетился, приказал подать вина, закуски, сладости и принялся нас угощать. Захмелев, он сказал:

- Вы, наверное, обижены на нас. У вас есть основания. Мы сами требуем открыть второй фронт. Надо тряхнуть как следует этих проклятых бошей, и тогда с войной будет покончено. Но что могут сделать такие люди, как я? Я могу дать приказ своему помощнику принести и поставить на стол лишнюю бутылку виски, но большее, увы, не в моей власти…

Капитан еще долго распространялся насчет второго фронта, глотая одну рюмку за другой, потом, основательно захмелев, откинулся на диван и захрапел; при этом я даже не заметил, как его ноги в резиновых сапогах очутились на столе. Меня это смутило и озадачило. Переводчик шепнул, что это обычная манера американских и английских капитанов, не надо обращать внимание…

Помощник капитана был «типичный англичанин»: высокий, худощавый, немногословный, с довольно чопорным видом. Пока капитан сладко спал, он неторопливо рассказывал нам, как трудно приходится экипажу.

- Мы не знаем, что такое отдых. Приходим домой, снова нагружаемся и опять идем то в Архангельск, то в Мурманск. В среднем продолжительность нашего плавания полтора месяца только в один конец.

В этот раз за четыре дня до прихода в Мурманск на конвой налетели немецкие торпедоносцы и потопили судно командора конвоя. Тогда Хью Маклауд принял на себя командование конвоем.

Четверо суток, с утра до вечера, не прекращались налеты авиации и атаки лодок. Хорошо, что на транспортах было много артиллерии, оставшиеся транспорты отбивали атаки и без потерь пришли в Мурманск.

Я выразил восхищение мужественным поведением экипажа, на что англичанин хладнокровно сказал:

- Это наша обычная работа, - и, подумав, добавил: - И все же нам далеко до русских…

Волчков провожал меня до гостиницы «Интурист». То было в рождество, которое широко отмечали англичане. В вестибюле стояла пышная елка, украшенная блестками и веселыми огоньками. В холле толпились иностранные моряки и английские летчики в серых костюмах, ладно обтягивающих фигуру, и грубых ботинках на толстой подошве.

Переводчица «Интуриста» сообщила, что они утром прилетели из Англии. И тут разыгралось мое журналистское любопытство. Захотелось поговорить с людьми из другого мира.

Я подошел к молодому человеку, который не спеша кружил возле елки, курил сигарету и рассматривал игрушки. Переводчица познакомила нас, мы сели в кресла; сперва англичанин, оказавшийся штурманом самолета, изъявил готовность дать интервью.

Меня, как, впрочем, и всех советских людей, в ту пору интересовало, что думают в Англии насчет второго фронта.

- Считают бесспорным фактом - второй фронт откроется. Не ясно только, где это произойдет… Я, конечно, говорю не от имени правительства. Так думают люди, такие, как мы с вами… - добавил он.

- А что думает господин Черчилль? - спросил я. Он только развел руками:

- О! Этого никто не может знать, кроме господа бога.

Теперь, спустя много лет, по документам и свидетельству крупных военных историков Запада, мы знаем, что думал Черчилль. Он был главным противником открытия второго фронта. В 1943 году, на так называемой Вашингтонской конференции США и Англии, куда даже не были приглашены представители Советского Союза, Черчилль выступал против форсирования Ла-Манша, против вторжения во Францию. Только это и позволило немцам начать свою третью летнюю кампанию, бросив все силы против Советской Армии.

Я спросил своего собеседника, какие книги о войне вышли в Англии за последнее время.

Штурман был немало озадачен.

- Недавно я видел в киоске сочинение вашего знаменитого писателя Толстого «Война и мир», - сказал он.

- Позвольте, это же роман о войне с Наполеоном!

- Возможно, возможно, - смущенно проговорил англичанин, глянул на часы, сказал, что он просит извинения, его ждут в британской военной миссии, и потому мы должны расстаться.

- Знаете что? - неожиданно воскликнул он, обращаясь к переводчице. - Мы привезли самые свежие английские и американские газеты и журналы. Сейчас я их принесу. Пусть корреспондент почитает и будет знать последние мировые новости…

Я по достоинству оценил находчивость своего собеседника. Через несколько минут он притащил солидную пачку газет и журналов, а сам еще раз извинился и тут же исчез.

Я не был обижен. Мы вместе с переводчицей перелистывали страницу за страницей, изумляясь тому, что рядом с серьезными статьями соседствовали феноменальные глупости, которыми были заполнены страницы заморских газет. В ту пору, когда на полях сражений решались судьбы всего человечества, американская пресса, всегда жаждущая сенсаций, была переполнена такими сообщениями: «Джон Харрингтон из Солт-Лейк-Сити самым серьезным образом утверждает, что он держит мировой рекорд по чиханию. На основании тщательной статистики, которую он ведет уже десять лет, Харрингтон утверждает, что за это время он чихнул не меньше ста тысяч раз» («Этер Тагблатт»). «Чикаго Дейли Трибюн» сообщала: «В начале февраля 1942 года в США возникло первое в стране общество любителей лука. В Каламазу (штат Мичиган) на первом национальном конгрессе «друзей лука» профессор Хацард Халлард сообщил о своем сенсационном открытии: он изобрел эликсир, в тридцать секунд уничтожающий запах съеденного лука. Конгресс решил культивировать для рекламы особую породу «лука-цветка» без запаха. Его можно будет носить в петлице пиджака, как украшение». С таким же серьезным видом американские газеты сообщали о состязании… чинилыциков карандашей. В Нью-Джерси в этом «матче на звание чемпиона мира» участвовали сто человек. После «ожесточенной» борьбы победителем вышел двадцатидвухлетний банковский служащий Уильям О. Кониор. «За 10 минут он очинил 61 карандаш до остроты иголки. За это ему присуждено звание чемпиона и он премирован золотым карандашом» («Винер Таг Вени»). «Студент философии из Кейтация высидел страусовое яйцо. На пари несколько недель он пролежал с этим яйцом в кровати, и в один прекрасный день вылупился птенец».

В одной лос-анджелесской газете мы прочитали несколько страниц объявлений: «Хороните ваших мертвецов на кладбище Глендейл. Земля там легкая, как нигде. И каждое воскресенье дается концерт для умерших с 3-х до 4-х часов дня». Со страниц лос-анджелесской «Таймс» к читателям обращалась фирма, изготовляющая надгробные памятники: «Закажите себе склеп (указаны цены). Жизнь начинается после смерти!» И тут же пламенный призыв конкурирующей фирмы: «К чему жить, если вы можете быть похороненными за 18 долларов!»

Таковы были новости, которые мы узнали из свежих американских газет…

* * *

После многих дней пурги и тумана выдался яркий солнечный день.

Все проклинают хорошую погоду, потому что в шесть вечера загудела сирена, а спустя несколько минут ударили зенитки. Бомбардировщики появились над городом с немецкой пунктуальностью, ровно минута в минуту. Они летели высоко, но шум их моторов слышался во всех концах Мурманска.

Мы спустились в убежище Дома Советов. Пока мы шли по узкому темному проходу, поблизости упала бомба крупного калибра, и от взрыва задрожало здание. Мгновенно погас свет, и мы пробирались на ощупь. Плакали женщины. Кричали дети. Было такое чувство, что новая бомба обязательно попадет в этот дом и мы будем похоронены под его развалинами.

Даже на фронте, на корабле, который атакует фашистская авиация, нет такого тревожного ощущения: там ты видишь бой зениток, разрывы шрапнели, кругом сражаются люди, и, глядя на них, ты веришь в счастливый исход борьбы. А тут, в глухом, темном подвале, беспомощность угнетает больше всего…

Стараясь перекрыть шум и плач, кто-то громко сообщает:

- Товарищи! Не волнуйтесь, сейчас будет свет!

И в самом деле, через две-три минуты лампочки вспыхивают, и постепенно водворяется порядок, наступает успокоение. Однако подземные толчки повторяются несколько раз. Забегает сюда девушка-милиционер, сообщает о прямом попадании двух бомб во Дворец культуры. Несчастное здание! Теперь оно разбито до основания.

С восьми часов вечера до утра не прекращаются воздушные налеты. Погибла мать официантки нашей столовой - худенькой услужливой Тоси. Тося задержалась на работе и по счастливой случайности уцелела. У девочки дрожат губы, полны слез глаза, она в отчаянии говорит:

- Пойду на фронт. Теперь у меня ничего не осталось, кроме мести проклятым…

В разгар налета, когда там и тут падают бомбы, председателю исполкома приносят телеграмму с пометкой «Лондон, правительственная»: «Ньюкасл и его граждане глубоко ценят радушный прием, который вы всегда оказываете нашим морякам, и приветствуют замечательную стойкость мурманских рабочих в совместной борьбе против фашизма. Мы радуемся достижениям Красной Армии, чьи подвиги мы собираемся отметить в следующее воскресенье на северо-восточном побережье Англии.

Вальтер Томпсон, лорд-мэр города Ньюкасл.

Англия».

- Надо эту телеграмму прочесть по радио и без задержки ответить, - говорит председатель исполкома Борис Григорьевич Лыткин.

Из штаба местной противовоздушной обороны сообщают о прямом попадании бомбы в общежитие портовых рабочих. Есть жертвы. Несколько зажигалок упало около склада, где хранятся три тысячи бочек с высококачественным бензином для самолетов-штурмовиков. Начался пожар. Портовики быстро его потушили.

Немцы хотели бомбами сломить моральный дух людей, да не на тех напали… В этой связи вспоминаю маленькую сценку на рейсовом пароходе, свидетелем которой позже мне довелось стать. Погода была плохая. Все пассажиры собрались в кубриках. Играл патефон, гремели костяшки домино, слышались шумные разговоры.

Напротив меня маленькая хрупкая женщина куталась в коричневый дубленый полушубок и с любопытством поглядывала через иллюминатор на угрюмую полоску земли Кольского залива. Моряк, сидевший рядом с ней, спросил:

- Вы до Мурманска или дальше?

- Только до Мурманска.

- А знаете, на Мурманск каждый день летают фашистские самолеты. Не боитесь в бомбежку попасть?

- Нет, не боюсь.

- Что ж так?

Женщина улыбнулась.

- Хотите, я вам что-то покажу, и тогда вы поймете, почему не боюсь, - сказала она и наклонилась к чемодану. Проворно открыв его, она достала с самого дна несколько бесформенных черных кусков металла.

- Нуте-ка, нуте-ка…

Моряк взял осколки и взвешивал их на своей широкой ладони.

- Ого, откуда это у вас? - спросил он.

- Да вот всего два часа назад я возвращалась на боте с острова Кильдин. Нас обстреливали и бомбили немцы. Эти подарочки я подобрала на палубе.

Моряк заинтересовался:

- И куда же вы, позвольте спросить, гражданочка, везете теперь эти штуковины? У вас груза ведь и так дай тебе боже…

Женщина улыбнулась непринужденной улыбкой и, как само собой разумеющееся, сказала:

- Я учительница. Постоянно живу на Кильднне. И вот мы решили там создать школьный музей Отечественной войны. Это наши первые экспонаты.

- Вот здорово: кто о чем, а вы о музее, - проговорил моряк. - В таком случае, разрешите надеяться, что и меня не забудете, пришлете билетик на открытие вашего музея?

- Без специального билета заранее приглашаю вас, - ответила учительница. - Будете самым желанным гостем!

Не удивительно, если сегодня и на Кильдине существует школьный музей боевой славы, созданный ребятами под руководством этой мужественной женщины.

В далекой гавани

Полярный… Совсем небольшой городок и вместе с тем главная база флота. Во время войны здесь все знали друг друга если не по фамилии, то в лицо. Нового человека сразу примечали. Звание у меня было небольшое - капитан, и на этом основании я считал, что на меня никто не обратит внимание. Но в один из первых дней после приезда я встретил на мосту, ведущем к Дому флота и редакции газеты «Краснофлотец», высокого плотного моряка в кожаном реглане, с адмиральской звездой на погонах. Я приветствовал неизвестного контр-адмирала и постарался проскочить (подальше от начальства!), а он тут же окликнул и вернул меня обратно:

- Вы кто такой, товарищ капитан? - спросил он.

Узнав, что я корреспондент, только что прибывший на флот, он улыбнулся:

- В таком случае пойдемте со мной обедать.

Я опешил. Как обедать? Куда? Ведь мы даже не знакомы. В первую минуту подумал: пожалуй, неловко, но тут же решил: пойду!

Член Военного совета флота Александр Андреевич Николаев привел меня в скалу, нависавшую над бухтой, где находился КП флота, и там, в небольшом салоне, мы застали командующего флотом вице-адмирала Арсения Григорьевича Головко, начальника Политуправления генерал-майора Николая Антоновича Торика и какого-то капитана первого ранга, тоже полного, с румянцем на щеках и пробивавшейся лысиной. Потом выяснилось, что он тут «подводный бог», самый компетентный специалист по вопросам подводного флота - Николай Игнатьевич Виноградов, поначалу командовавший бригадой подводных лодок, а затем работающий в штабе флота.

Появление Николаева с незнакомым капитаном никого не удивило. Оказывается, многие писатели и корреспонденты бывали гостями этого маленького салона.

Представив меня, Николаев посадил рядом. Все было так просто, непринужденно, что мне показалось, будто я всех этих людей знаю уже целую вечность.

Обед проходил очень весело. Головко шутил, тут же раздавались остроумные замечания Торика и Николаева. Чувствовалась одна дружная семья. Когда покончили с компотом, Николаев сказал мне:

- Вот и познакомились разом почти со всем командованием. Теперь с вас взятки гладки: нет необходимости представляться каждому из начальства в отдельности.

Мне пришелся по душе Александр Андреевич Николаев. Приятно было видеть его всегда невозмутимое, полное доброты лицо, умные прозорливые глаза, гладкие светлые волосы на пробор с небольшим петушиным хохолком. К нему всегда можно было обратиться по любому поводу, встретить понимание, получить дельный совет и помощь. Мне кажется, он был человек партийный - в самом высоком смысле этого слова.

Еще через несколько дней я ближе познакомился и с Головко, о котором слышал раньше на других флотах. Добрая слава пошла о нем в самом начале войны. Тут надо искать объяснение, вероятно, не только в личных качествах Головко, но и в том, что Северный флот под его командованием в самые критические дни битвы в Заполярье твердо стоял на своих рубежах, не сделав ни шагу назад. Я ограничиваюсь этими короткими строками, ибо дальше о нем еще пойдет речь, что называется, крупным планом.

…Полярный день на Севере выбивает из привычной колеи человека, приехавшего откуда-нибудь из средней полосы нашей страны. В эту пору не ощущаешь движения часовой стрелки. В три часа ночи спать не хочется. Солнце светит ослепительно, как где-нибудь в Ялте или Сухуми. Правда, полярное солнце не идет в сравнение с южным. Нередко в разгар такого солнечного дня приходится вспомнить о шинели. Однако в полярный день, равно как и в полярную ночь, не затихали бои.

Главная база Северного флота Полярный была центром боевой жизни. Отсюда уходили корабли в море, и сюда возвращались моряки после долгих, изнурительно трудных походов. И здесь же нашли приют мы - военные корреспонденты центральных газет, ТАСС и радио. В ту далекую пору ареной борьбы стали морские коммуникации. Здесь наши люди держали самый суровый экзамен, проявляя все лучшие качества и в первую очередь храбрость и решимость, волю к победе.

Обычно за короткими, лаконичными строчками сообщения Совинформбюро о потоплении нашими моряками в Баренцевом море вражеского транспорта скрывалась напряженная драматическая история поисков, атак, побед и поражений. Иногда, казалось, и успех не так и велик - местного значения. Но ведь именно из таких успехов и родилась впоследствии наша общая большая победа.

Еще в Москве я прочитал очерк о североморских подводниках, и мне особенно запомнилось имя Израиля Ильича Фисановича, одним из первых прорвавшегося во вражеский порт Петсамо. Очерк был написан вдохновенно и занимательно, так что, читая его, я представлял все перипетии умной и хитрой борьбы с врагом.

Приехав на Север, я с нетерпением ждал встречи с Фисановичем, но он долго не возвращался с моря, и в бригаде подводных лодок уже начались волнения. Лишь один человек хранил железное спокойствие. Это был прямой начальник Фисановича - командир дивизиона самых малых подводных лодок - «малюток» - Николай Иванович Морозов, крепко сбитый пожилой человек, по-юношески живой и темпераментный, любитель «потравить» - рассказать какую-нибудь забавную историю и тут же посмеяться вместе с молодыми моряками. Таких историй было у него в памяти сотни. И рассказывал он артистически, трудно было отличить, где правда, а где вымысел. А история с его рыжими усами стала ходячей легендой на флоте.

Поскольку у русских моряков существовала традиция носить усы и бороды, Николай Иванович решил отпустить усы. Он дорожил своими густыми рыжеватыми усами, сам осторожно их подстригал, не доверяя парикмахеру. Но однажды, накануне выхода в море на «малютке» вместе с Фисановичем, он посмотрел в зеркало и сказал:

- Сбрил бы их, да жалко так, за здорово живешь, с ними расставаться. А вот если утопим с тобой парочку транспортов, так и быть, в честь победы пожертвую своими усами.

- А что если утопим один транспорт? - спросил Фисанович.

- За один транспорт - один ус, - лихо подмигнул Николай Иванович.

Они ушли в поход и потопили один транспорт. Накануне возвращения в базу Николай Иванович сел брить по уговору один ус, но, видя, что получилось уродство, - тяжело вздохнул и пожертвовал вторым усом.

- А второй зачем же? - спросил Фисанович.

- Второй примите авансом. Неловко же старику с одним усом жить.

Эту веселую историю знали теперь все, от командующего и до официанток кают-компании. И когда я встретил Николая Ивановича и напомнил ему о том случае, он рассмеялся:

- Да, было такое дело…

* * *

Он продолжал острить и балагурить, хотя были все основания тревожиться о судьбе Фисановича.

- Мои птенцы не пропадают, - твердил Морозов. - И насчет Фиса не беспокойтесь. Найдет что-нибудь подходящее, тяпнет и придет домой. У нас строгие порядки: с пустыми руками являться не положено.

Морозов оказался прав: дня через два утром мне позвонили с К.П бригады подводных лодок и сообщили, что лодка Фисановича через полчаса будет в гавани.

Первый раз писатель Вениамин Александрович Каверин, с которым мы вместе жили, прервал работу на полуслове. Изменив своей обычной аккуратности, он не спрятал в папку написанные страницы, а схватил шинель, шапку и вместе со мной торопливо зашагал вниз под гору, где находилась база подводных лодок.

Там уже было полным-полно моряков, они толпились на маленьком огороженном пятачке, и, как всегда, в центре внимания находился Николай Иванович.

- Какая это победа у Фисановича? - спросил кто-то из встречающих.

- Тринадцатая. Чертова дюжина! - весело ухмыльнувшись, сообщил Морозов и добавил: - Надо от нее поскорее избавляться. Беду приносит!

Все рассмеялись. Зашел разговор о морском суеверии. Вениамин Каверин сказал, что это относится не только к морякам, и, к удивлению присутствующих, сообщил, что в некоторых парижских гостиницах нет тринадцатых номеров, на улицах нет домов под номером тринадцать. Есть двенадцать и двенадцать бис. Тоже суеверие…

Тем временем Морозов, точно предчувствуя, что лодка где-то совсем близко, вышел на самый край причала и нетерпеливо смотрел на темную гряду сопок, из-за которой вот-вот должна была появиться «малютка» Фисановича.

Томительно тянулись минуты ожидания. Морозов сбегал на командный пункт, помещавшийся рядом, вернулся обратно. По его взволнованному лицу и по тому, как он, сам того не замечая, жевал окурок, можно было догадаться - случилось что-то неладное…

Каверин подошел к нему и осторожно спросил, что там такое.

- Неприятность, - нехотя ответил Морозов. - Немецкий самолет вывалился из-за облаков и сбросил бомбу. Лодка погрузилась. Наблюдательные посты не могут обнаружить ее. Или она идет в подводном положении. Или…

Николай Иванович опять устремил свой взгляд к темной гряде сопок.

В эти самые минуты притихшую гавань вдруг наводнили гудки пожарного буксира, их подхватили сирены береговой базы. По пирсу пробежали матросы с зелеными сумками противогазов. На палубах подводных лодок суетились комендоры. Пушки, пулеметы развернулись направо. Где-то там, за серой грядой сопок, глухо пророкотали зенитки.

В этот день в третий раз из-за облаков появились «юнкерсы» и «мессершмитты». Никто не придавал этому серьезного значения. Все смотрели в одном направлении, туда, где в самый разгар тревоги показалась узенькая длинная, как налим, «малютка». Она бесшумно скользила по глади залива, приближалась к своим старшим собратьям: «щукам», «эскам», подводным крейсерам…

Появился командующий флотом и целая ватага фоторепортеров и кинооператоров. В наступившей тишине были ясно слышны щелчки затворов и шум кинокамер.

«Малютка» находилась посреди гавани, когда к единственной пушке на ее палубе подбежал орудийный расчет, из ствола вырвался желтый огонек - и прогрохотал выстрел. «Значит, кого-то «убили»!» - буркнул Морозов и от радости схватил за плечи и потряс стоявшего рядом моряка.

Лодка подошла к пирсу, поставили трап. Маленький, щуплый человек в меховой ушанке, сползающей на лоб, в зеленом комбинезоне и резиновых сапогах, держа в руке большущие меховые рукавицы, похожие на двух котят, сошел на пирс и, подойдя к командующему, отрапортовал:

- Задание выполнено. Вчера в двадцать два тридцать потоплен транспорт водоизмещением десять - двенадцать тысяч тонн. Материальная часть в порядке. Личный состав здоров.

Во время этой церемонии мы все, не сводя глаз, смотрели на худое, обросшее рыжими колючками лицо Фисановича, на его покрасневшие глаза, припухшие веки. И совсем излишне было спрашивать, что такое подводная война. Глядя на Фисановича, мы, кажется, понимали, какой ценой достаются победы.

Трудно было поверить, что этот офицер, маленький, худощавый - неизвестно в чем душа держится, - похожий на подростка, был здесь, на Севере, очень уважаемым боевым моряком, что он и впрямь осуществил дерзкий прорыв в порт Петсамо, пустил ко дну транспорты, стоявшие под погрузкой, а затем скрылся от преследования вражеских катеров-охотников. Сотни глубинных бомб сбросили они по следу лодки, и только очень умелое маневрирование Фисановича спасло корабль от гибели. Старый морской волк, командир английской подводной лодки, впервые прибывший на Север и внимательно знакомившийся с этим походом Фисановича, попросил показать ему карту вражеского порта с нанесенным на нее путем лодки и кальку маневрирования. Он долго изучал четкие линии курсов, прикидывал циркулем и ширину фиорда, затем поднялся и, восторженно пожав руку Фисановичу, сказал: «Эту карту я бы вставил в рамку под стекло и повесил на стене в своей каюте».

Сейчас все встречающие вместе с командующим и Фисановичем направились к пятачку с плакатом; «Здесь курить!»

- Тебя чуть фриц не прищучил? - спрашивал по дороге Морозов, отечески держа Фисановича под руку.

- Да, представьте, какое хамство. Мы были уже вон там, за мысом, и вдруг вывалилась из облаков пятерка бомбардировщиков. Один заметил нас и с крутого виража - бац бомбу. Я поднял голову, смотрю на бомбу и командую: «Право руля!» Она плюхнулась метрах в двадцати, всю рубку водой захлестнуло. Я скомандовал срочное погружение, и вылезли на свет божий у самого поворота в бухту…

Командующий сел на скамейку, а Фисанович извлек из своего большого кармана на груди кальку и начал объяснять детали атаки:

- Акустик слышал далекий шум винтов, но не был уверен, что это караван. У меня положение такое, что надо идти на зарядку… Решили подождать. Слушали море… Потом всплыл под перископ. Из дымки, кабельтовых в двадцати пяти, выполз транспорт. Даже не транспорт, наверное грузо-пассажирский пароход. Громадина, красивый, с высоким бортом, надстройками. Я лег на курс атаки. Во всех отсеках два взрыва слышали. Посмотрел - горит, погружается. После этого дал ходу - и в базу…

Головко слушал внимательно и о чем-то думал. Когда Фисанович кончил свой рассказ, он спросил:

- С какой дистанции атаковали?

- Восемь кабельтовых.

- Угол встречи?

- Сто пять - сто десять градусов…

- Какой ход имел транспорт?

- Приблизительно восемь узлов.

Головко вынул из кармана записную книжку, нашел нужные строки и сказал обрадованно:

- Все совпадает. Самолет-разведчик наблюдал и даже сфотографировал горящий транспорт. Еще раз поздравляю и прошу завтра в десять ноль-ноль на доклад на Военный совет.

Командующий ушел. Все сразу почувствовали себя свободнее, Фисанович заметил в толпе письмоносца и поспешил к нему:

- Мне есть что-нибудь?

- Никак нет. Харьков-то еще не освобожден, - растерянно ответил краснофлотец, перебирая пальцами плотную стопку писем.

Фисанович поник головой и молча отошел в сторону, Никто в эту минуту не осмелился к нему подойти, он оставался наедине со своими грустными мыслями.

В тот вечер мы засиделись у комиссара Табенкина. Час был уже поздний, и он вышел нас проводить. Возле одной двери, откуда пробивалась полоса света, он остановился, постучал. Дверь распахнулась, мы увидели знакомую фигурку.

- Ты что, Зорька, не спишь? - спросил Табенкин.

Оказывается, так друзья прозвали Фисановича, что очень шло к его юношеской внешности. Даже высокий лоб и умные выразительные глаза не делали его старше.

- Так ты почему не спишь? - повторил Табенкин.

- Время детское, - ответил Фисанович и, улыбнувшись, добавил: - Мне из Москвы целый мешок книг привезли, надо разобраться, а тут еще других дел накопилось. Вот письмо пионерам сочиняю.

Фисанович жестом руки пригласил пройти, подвел к кушетке, на которой стоял большой ящик, и принялся выкладывать из него мешочки с деревенским печеньем, расшитые шелком кисеты, тетради, бумагу, конверты.

- Смотрите, какое богатство! Что может быть дороже такого подарка? Болтались мы целую неделю, пока нашли конвой. Штормило черт знает как. Нервы у людей на пределе. А пришли - и такая радость. Это для нас награда, да еще какая!… Вот и я решил написать ребятам маленькое письмо, а получается целый доклад о подводной войне.

- Ты письмом увлекся, а другие командиры историю лодок пишут, - заметил Табенкин.

- История лодки у меня давно готова.

Фисанович вынул папку с рукописью, отпечатанной на машинке. На заглавном листе значилось: «История Краснознаменной подводной лодки М-172». Это были описания походов и побед, одержанных экипажем «малютки», начиная с дерзкого прорыва в Петсамо.

Особенно подробно рассказывалось о петсамских событиях. Эпиграфом к этой главе Фисанович избрал строки из старинной «Застольной»: «Миледи смерть, мы просим вас за дверью обождать». Эта фраза не случайно понравилась Фисановичу. Иронически-презрительное отношение к опасности и смерти было свойственно его натуре.

Здесь необходимо сделать отступление, чтобы читатель яснее представил и личность автора, и то, над чем он работал. Фисанович точно задался целью доказать, что даже такая небольшая история совсем маленького корабля может вызвать интерес у любого читателя. Ему хотелось написать интересную, правдивую историю лодки и ее экипажа, а не только сообщить какие-то сухие факты. Рукопись начиналась такими словами:

«Поздней осенью 1936 года по цеху судостроительного завода, загроможденного конструкциями, пробирался к стапелям высокий молодой командир. Морская форма ловко облегала его ладную фигуру. Серые глаза с интересом разглядывали выступающие контуры кораблей на стапелях, гигантские краны, напряженную и осмысленную суету строительства.

- Скажите, товарищи, где строится спецсудно? - обратился он к группе рабочих, проходивших мимо.

Один из них, высокий, худощавый, в измазанном суриком черном комбинезоне, окинул командира бойким взглядом веселых карих глаз и сказал:

- Пойдемте покажу. Я строитель этого объекта.

- А я назначен командиром корабля. Будем знакомы: старший лейтенант Логинов Иван Андреевич.

- Инженер Корсак Евгений Павлович, - представился строитель. - А вот наш механик Колчин.

Логинов на ходу обменялся рукопожатием с маленьким добродушным толстяком.

- Вот она, наша посудина, - показал Корсак на серую стальную сигару, всю в ореоле вспышек электросварки, - уже готов корпус.

- Быстро… А крепко ли? - поинтересовался Логинов.

- Строит лучшая бригада сварщиков на заводе, - чуть обиделся Корсак. - Варят на совесть…»

Фисанович в ту пору еще не был командиром «малютки», но все связанное с ее рождением знал до мельчайших деталей.

И вот лодка построена, прошла все положенные испытания и уходит служить на Север. Фисанович ведет рассказ дальше:

«Над Ленинградом тускло просвечивал золоченый купол Исаакиевского собора. Все свободные от вахты были наверху. В ушах еще отдавались прощальные звуки оркестра и напутственные пожелания оставшихся друзей:

- Прощай, Рамбов! Теперь на айсберги к белым медведям будем увольняться…

…Проходили под мостами. Неторопливо-деловитая ленинградская публика задерживалась, разглядывая необычные корабли… Девушки перебегали на другую сторону моста и махали вслед платками. От лодок отвечали, поднимая над головой фуражки и бескозырки. Прощайте, милые ленинградцы, приветливые, простые, спокойные. Прощай, город великого Ильича, колыбель русского флота, колыбель революции и Советской власти! Прощай, родная Балтика! На норд!»

По пути на Север множество деталей, не запечатленных на страницах вахтенного журнала, запомнились автору. Он подмечает, что «полированный водой и временем ленинградский гранит сменила майская зелень рощ и пашен», видит «замшелые равелины Шлиссельбургской крепости». Может быть, последним провожатым подводников была «древняя часовенка на крутом холме, живописная, как палехский рисунок». А там Беломорско-Балтийский канал, затем Белое море исподволь начало проявлять свои особенности: «Внимание любителей рыбной ловли привлекли невиданные на Балтике пикша и блиноподобная одноглазая камбала. Наступила короткая северная ночь, но не темнело. Незнакомые на Балтике приливно-отливные явления преподносили неприятные сюрпризы. При очередном отливе лодка чуть было не повисла у причала на туго выбранных швартовых».

И вот Заполярье. Первые учебные плавания и, наконец, война. Все боевые походы лодки описаны мастерски, с острыми драматическими коллизиями.

В ходе войны, урывками между походами, писалась история «малютки». Писалась свободно, раскованно, с тем чтобы, если ей доведется увидеть свет, - она не пылилась на книжных полках, а была бы в «непрерывном обращении», приобщала молодежь к трудной, почетной службе на подводном флоте{2}.

Читая рукопись, мы с Кавериным обратили внимание на то, что вместе с героизмом людей Фисанович не постеснялся описать и неприглядные стороны войны.

- Что же, война - не праздник, не парад, как иногда изображают ее наши уважаемые писатели. - Он с иронией глянул в нашу сторону. - Помните, как Толстой писал в «Севастопольских рассказах». - Фисанович взял с полки книгу, быстро нашел нужное место и прочитал вслух: - «…Вы увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении - в крови, в страданиях, в смерти…» Прав был старик, - продолжал он. - Война - это работа, притом тяжелая, грязная работа. Идешь в море - не спишь, не моешься, обрастаешь бородой, терпишь всякие неприятности. Немца долбанешь - хорошо, если скроешься. А если тебя заметили, только успевай вывертываться из-под бомб…

- Разве непременно вы должны наблюдать потопление? - с любопытством спросил Каверин.

- Не обязательно. Но какому командиру не хочется узнать, потопил он или только торпедировал. Ведь это совсем разные вещи. Услышишь взрывы и все равно не веришь. Хоть какое там ни есть охранение, все-таки подвсплывешь и посмотришь. А если, случается, не увидишь, то совесть не чиста, язык не поворачивается сказать полным голосом о победе. Один раз крепко поплатились за свое любопытство. Немцы напали на след, целый день гоняли.

- Страшно было? - продолжал допытываться Каверин.

- Честно говоря, у меня в таких случаях не страх, а невероятное обострение чувств. С поразительной ясностью работает голова. Помню, как-то в такую минуту попался мне под руку журнал с ребусами. Я только взглянул и моментально решил два ребуса. Вот до какой степени в этой обстановке развивается сообразительность.

- Что выручает вас в минуты опасности?

- Только коллектив, дружный, умный коллектив, где каждый человек знает, когда и что нужно сделать.

На столе у Фисановича мы увидели портрет пухлого кудрявого мальчугана.

- Мой Тарас… - с грустью произнес Фисанович. - В Харькове застряли… Третий год мы в разлуке. Сколько ни писал в Москву, просил установить связь через партизан - пока ни слуху ни духу. Скоро ли освободят Харьков? Если найдется Тарас - я буду себя считать самым счастливым человеком на свете. Последний раз в море, после атаки, мы услышали взрывы. Сигнальщик мне говорит: «Товарищ командир, это за вашего Тараса!» Тут бы порадоваться - ведь наверняка немало ценностей пустили на дно, а вот напомнили мне о Тарасе, и сердце заныло…

Мы долго сидели, о многом говорили. И, конечно, больше всего о боевой жизни. Нас захватили рассказы Фисановича, в которых было много самобытного, оригинального, проникнутого тонким юмором.

- Сегодня у нас праздник. Не всегда бывает такая удача, - говорил Фисанович. - Прошлый раз ходили в море. Штормяга отчаянный. Лодка что ванька-встанька. Всплывешь, тебя р-р-раз - метров на пять в пучину. Только за поручни хватайся и держись. Семь дней болтались, хотелось что-нибудь покрупнее потопить, а тут все катера да катера… Помощник говорит: «Давай атакуем хоть мелочь». А я думаю: «На такую мишень жаль торпеды тратить». Вышел срок, и мы вернулись ни с чем. А тут помпезная встреча, с музыкой. Не знаешь, куда деваться со стыда. Говорю помощнику: «Иди докладывай начальству, а я за торпедные аппараты спрячусь!»

Во всем, что так откровенно рассказывал нам Фисанович, ощущалась его непосредственность, и мы ничуть не обиделись, еще раз услышав ироническое замечание по своему адресу:

- Вот вы часто пишете о нас в газетах так красиво, что умри - лучше не скажешь, дескать, он шел в бой с мыслью о том и о том-то… А ведь на самом деле это чистейшее вранье. Идя в бой, думаешь только об одном: стукнуть и живым удрать. Я думаю, что, если вы так напишете, от этого никак не пострадает авторитет наших подводников.

В интересной беседе с Фисановичем мы не замечали времени.

Посмотрев на часы, Каверин воскликнул:

- Друзья! С добрым утром…

Мы спохватились. Было уже пять утра. За окном лежала темнота и завывала пурга. Каверин выразил опасение, что мы можем, чего доброго, заблудиться, на что Фисанович, рассмеявшись, сказал:

- В море не так бывает. Идемте, положитесь на меня. Ведь я в штурманском деле кое-что понимаю…

Он надел кожаную тужурку и проводил нас до самого дома. Заглянул на минутку, и тут мы снова начали атаковать его вопросами. И долго не могли расстаться…

Когда Фисанович ушел, Каверин сел за стол и торопливо стал что-то записывать. Вероятно, боялся упустить живые впечатления. Возможно, это были заготовки будущего.

Сколько раз в радостном возбуждении спешили мы на пирс встречать Зорьку, с которым успели подружиться. А вечером в кают-компании подплава устраивался тот самый традиционный поросенок, о котором пишет Каверин в романе «Два капитана». В центре стола, рядом с седовласым Головко, восседал наш Зорька - молодой, бедовый, очень похожий на школьника.

Коки в белых колпаках выносили на широком блюде румяного зажаренного поросенка. Фисанович виртуозно действовал длинным кухонным ножом, резал поросенка на части и преподносил гостям. Разумеется, все это сопровождалось смехом, шутками… Часами продолжалось веселое застолье. Среди общего шума молодо и вдохновенно звучал голос Фисановича. Он наизусть читал Маяковского, Есенина и целые главы из «Евгения Онегина».

Он любил и знал поэзию, сам писал стихи, сочинял юморески, экспромты, хотя относился к своему творчеству скептически.

Но был случай, когда поэтическое дарование Фисановича получило более широкую известность. На Северном флоте объявили конкурс на лучшую песню о подводниках. Соревновались в основном профессиональные поэты, а победил Фисанович. Его «Строевая подводная» была признана лучшей, «принята на вооружение» и сразу зазвучала на концертах в Доме флота, и особенно в матросских кубриках:

Любимые, встречайте нас с цветами,

И хоть на свете вы нам всех милей,

Но нет нам тверже почвы под ногами,

Чем палубы подводных кораблей.

Мы часто виделись, после каждого похода поздно засиживались у него в каюте. Он оставался веселым до тех пор, пока не вспоминал о жене и сыне. Тут он затухал и долго сидел в задумчивости. Мы понимали его состояние, тоже молчали в эти минуты.

Но однажды, приехав в Мурманск, я неожиданно столкнулся с Фисановичем в вестибюле гостиницы. Он держал в руках бутылку вина и тарелку со скромными закусками военного времени.

- Зайди ко мне, что-то увидишь, - сказал он, не останавливаясь.

Я последовал за ним. Мы прошли в конец коридора. Фисанович толкнул дверь, я вошел в номер и сразу понял, что произошло. На диване, поджав ноги, сидела женщина, светловолосая, с осунувшимся лицом, похожая на ту, что видел на фотографии, висевшей в каюте Фисановича, и рядом с ней бритоголовый мальчуган лет пяти в свитере и рейтузах.

- Вот мои пропавшие. Познакомься, - радостно сказал Фисанович и обвел нас всех счастливым взглядом. - Вот они, мои дорогие, - продолжал он, поглощенный хлопотами у стола.

Я взял на руки мальчугана и пошутил:

- Итак, семья Тараса в полном сборе, как в повести Горбатова.

На лице женщины появилась слабая улыбка.

- А что за повесть такая? - спросила она. - Ведь я ничего не знаю, словно проснулась после двух лет летаргического сна.

И она рассказала обо всем пережитом за два года в оккупированном фашистами Харькове.

* * *

Перечитывал свой дневник, и сердце сжималось от боли: Фисанович не дожил до победы.

Приехав в Полярный, мы прошли по улице имени Фисановича и не узнали города, настолько он раздался вширь и застроился.

В одном из музеев боевой славы в Заполярье я снова увидел знакомое лицо с лучистыми глазами и прочитал строки письма, написанного женой героя Еленой Андреевной, обращенного к молодым подводникам. Она свято хранит память не только о своем муже, но и обо всех его товарищах, что отдали жизнь за нашу победу.

Решил, не откладывая, написать Елене Андреевне. И вскоре получил теплое письмо, из которого узнал, что она инженер-кораблестроитель, многие годы работала в конструкторском бюро. А ее сын Тарас поначалу решил стать врачом, окончил медицинский институт, у него появился интерес к несколько необычной области, только одним краем связанной с медициной. Он задался целью разработать собственную конструкцию протезов для людей, лишившихся рук. Идея благороднейшая! Но для этого мало знать медицину, потребовалось стать еще и конструктором. И вот Тарас поступает в Ленинградский политехнический институт. Сейчас он кандидат медицинских наук. Работает над этой проблемой. И я верю, что ученый сделает свой вклад в науку и многие люди от души скажут ему спасибо.

Колышкин, Лунин, Шумихин…

Бригада подводных лодок была в Полярном, можно сказать, земной осью, вокруг которой вращалась вся жизнь маленького городка. И, конечно, мы, журналисты, наведывались туда каждый день и были в курсе если не всех, то очень многих событий. Провожали корабли в море. Ждали их возвращения, участвовали во встречах на пирсе. Когда лодка входила в гавань, с нетерпением ждали традиционных выстрелов. Сколько раз пальнут - столько потопили кораблей. А у командира базы Морденко в сараюшке уже визжали поросята. Вечером, тупорылые, с тонкой коричневой корочкой, они подавались на стол в кают-компании.

Каждому из нас хотелось найти какой-то оригинальный, неповторимый материал, узнать какую-нибудь историю, о чем еще никто не написал.

И все- таки мы все на бригаде -гости, а хозяева, если не считать офицеров штаба бригады, беспрерывно меняются. Одни экипажи уходят в море, другие возвращаются из походов, «отмываются», спят до потери сознания, а после основательного отдыха идут в Дом флота на спектакли, концерты, кино или просто посидеть в ресторане, в теплой дружеской компании. Звенят бокалы, слышатся заздравные тосты. Пьют за победы прошлые и, главным образом, за будущие, ибо все живут завтрашним днем в ожидании нашей общей большой Победы. Ради нее через несколько дней снова пойдут они в море на бой, возможно, на свой последний бой, после чего уже за этот столик никогда не сядут. Об этом вслух не говорят, но так нередко случается…

Еще недавно бывал тут Магомед Гаджиев - яркая, одаренная личность, двенадцатилетним мальчуганом из дагестанского аула он участвовал в гражданской войне. Стало быть, с малолетства воин. Здесь, на Севере, командовал он дивизионом подводных лодок. Каждый его бой - это было новаторство и дерзание. Точными торпедными ударами и метким огнем артиллерии он пускал на дно немецкие корабли. Он точно родился для моря и в море остался навсегда… Теперь он стал человеком из легенды - это о нем написал поэму «Керим» Александр Жаров, которая выдержала строгую проверку временем и до сих пор исполняется с подмостков сцены, по радио и телевидению…

Помимо того что знакомства с героями интересны сами по себе, - они нужны для работы. И эта мысль всегда подспудно живет в сознании корреспондента. И всегда есть потребность что-то написать об этих людях, сделать о них какое-то, хотя бы маленькое, открытие. Но тут не ограничишься одной случайной встречей, одним разговором. Как бурав входит в землю, нужно войти в их жизнь, заслужить доверие, подружиться. И хотя на войне теплые доверительные отношения завязывались довольно быстро, но все равно требовалось какое-то время. Оно исчислялось не днями, а неделями и месяцами если не общей жизни в одном кубрике, то частых встреч, близкого общения. Если с такими товарищами устанавливались добрые отношения, то можно считать, что это твой надежный актив.

* * *

5 марта 1943 года в газете «Краснофлотец» появился очерк «Когда рвутся глубинные бомбы». Иные литературные шедевры не идут в сравнение с точными документальными рассказами участников войны. Так было и на сей раз. Не писатель, не журналист, а один из членов экипажа подводного корабля - сигнальщик старшина второй статьи Виктор Семенов, тот, кто все отлитое в газетных строках видел своими глазами и пережил своим сердцем, написал этот правдивый и потому впечатляющий очерк.

Вскоре я с Семеновым познакомился. Высокий, худощавый старшина, участник восемнадцати боевых походов, свидетель потопления двенадцати немецких транспортов, открыл мне секрет, о котором знали немногие. Оказывается, до призыва на флот, работая на текстильном комбинате в Московской области, он изредка писал в районную газету. Он показал толстый альбом с вырезками из газет. Я листал страницы, читал его статьи, очерки, написанные не вполне профессионально, но взволнованные, правдивые, и все больше проникался уважением к моему собеседнику.

- Война прервала мое любимое занятие, - сказал он. - Долго перо в руки не брал. Поход за походом. Не до писанины было. А однажды мм такое пережили, что, наверно, никому не снилось. Возвращаемся домой, и ребята говорят: «Жаль, нет с нами корреспондента. Написал бы, как в пасть к дьяволу залезли». Я промолчал. Думаю, придем домой, попробую написать в «Краснофлотец». Написал. Напечатали. А потом редакция стала теребить - давай еще. Вот и пошло…

- Что же было в этом походе, что вас так взволновало? - заинтересовался я.

Семенов пригладил русые волосы, откинулся на спинку стула и сказал:

- Может, сегодня такое и не в диковинку. Потому не первый год воюем и много всего повидали. А тогда, с непривычки, было страшновато… Находились мы на позиции. Немцев подстерегали. Во время зарядки получили донесение летчиков - идет конвой курсом в порт Петсамо. Ну, мы, понятно, обрадовались, погрузились и полным ходом ему наперехват. А тут, как на грех, туман. Корабли-то и проскочили незамеченными. Другой командир, может, сказал бы: «Черт с ними, других найдем». А наш пустился вдогонку. Догнать мы их не догнали. Тогда решили прорываться в самый порт и тюкнуть их у причала. Вот тут-то и началось… У входа там была поставлена противолодочная сеть. Ворота на короткое время открываются, пока идут корабли, и снова закрываются. Мы прождали несколько часов, пока не появился какой-то буксиришко. За ним в кильватерной струе мы незаметно проникли в гавань. Транспорта уже были там и разгружались. Мы выпустили торпеды, услышали взрывы, командир приподнял перископ: оба транспорта горели… Теперь самое главное было, как можно скорее унести ноги… А тут немецкая батарея открыла огонь, стреляла ныряющими снарядами, и катера пошли бросать бомбы. Наша «малютка» дрожала, вот-вот рассыпется. Кое-как мы добрались до выхода, а там опять злополучная сеть вроде ловушки. Командир решил, что, если создастся безвыходное положение, бросим гранаты в снарядный погреб - и конец всему… Но с нами был флагманский штурман бригады подплава Михаил Минаевич Семенов; он вспомнил про приливы и отливы, заглянул в лоцию и определил - скоро будет очередной прилив, вода поднимется на два с лишним метра, и мы сможем проскочить над сетью. Так оно и случилось. Благодаря его находчивости мы и спаслись…

Рассказ Семенова произвел на меня большое впечатление, и я решил, что эту историю стоит осветить на страницах «Правды». Но дело сравнительно давнее. Надо найти приемлемую форму подачи такого материала. Возможно, не специально об этом писать, а в какой-то большой обобщающей статье уделить этому походу побольше места.

Так оно и получилось. Перезнакомившись со многими подводниками, я добрался и до командира бригады Героя Советского Союза капитана первого ранга Ивана Александровича Колышкина - человека на редкость скромного, обаятельного, бесстрашного воина и умного, тактичного воспитателя, которого отцом родным считала молодежь. Прежде чем возглавить бригаду, он сам много плавал в качестве командира дивизиона «малюток», на лодке Фисановича совершил самый первый прорыв в Петсамо и как бы проложил дорогу остальным.

Его все хорошо знали, и мне казалось, что его статья в «Правде» прозвучит…

Связавшись с редакцией и получив «добро», явился я к Ивану Александровичу с таким предложением. Он задумался, потер лоб и ответил:

- Можно. Если вы поможете…

Я обрадовался такому откровению и сказал, что готов все сделать, лишь бы получилась хорошая статья. О чем она, это было ясно: боевые действия подводного флота. И ясно, что разговор пойдет о людях, создавших славу Северному флоту. Но этого мало. К тому времени редакция требовала материалы, характеризующие не только героизм, мужество, находчивость, но требовалось обобщить боевой опыт и, по возможности, раскрыть то, что помогает людям одерживать победы. На это нас ориентировала редакция, и с этого начался мой разговор с Колышкиным.

Иван Александрович все прекрасно понимал.

- Нужен опыт, который пригодится другим флотам, сказал он. - У нас накопилось много такого, что опрокидывает традиционное представление о действиях подводных лодок. Например, считалось, что первое условие успеха подводников - скрытность подхода к цели, а наши командиры лодок не менее успешно выполняли задания, действуя в надводном положении, ведя артиллерийский бой с надводными кораблями.

Он ссылался на Магомеда Гаджиева, которого уже не было в живых, но помнились его дерзкие атаки артиллерией и торпедами.

- Отсюда задача, - продолжал Колышкин, - постоянно держать в готовности артиллерию, иметь хорошо обученные и натренированные расчеты.

Видя, как я старательно записываю его мысли, Иван Александрович говорил медленно, обдумывая каждое свое слово.

- Все-таки артиллерия артиллерией, а торпеда остается главным оружием подводников, - пояснил он. - Торпедная атака - один из самых скоротечных видов морского боя. Она длится несколько секунд, и именно ради этих секунд мы долгие дни и даже недели мотаемся в море, терпим всяческие невзгоды и лишения. Отсюда ясно, каждый экипаж должен иметь высокую боевую выучку. Самая незначительная ошибка одного может повлечь за собой срыв атаки, а то и гибель корабля.

Тут Иван Александрович напряг память и рассказал о походе, в котором он был в качестве обеспечивающего. Командир приказал: «Срочное погружение», - молодой краснофлотец, впервые участвовавший в походе, замешкался и в тот же миг не открыл клапан вентиляции. Образовался смертельно опасный крен.

- А вокруг нас рвутся глубинные бомбы. Можете представить положение?! Только находчивость и самообладание других моряков спасли нас от гибели…

Я не отрывал карандаш от бумаги и чувствовал, что это уже пишется статья Колышкина. Так оно и было на самом деле. Придя домой, я все переписал начисто. Мне оставалось подкрепить эти мысли яркими примерами, и я позвонил по телефону Ивану Александровичу. Он посоветовал: «Опишите историю прорыва в Петсамо, которую вы уже слышали из уст Семенова, и заодно познакомьтесь с еще одним просто замечательным старшиной, нашим первоклассным специалистом Шумихиным. Вот его тоже включите в статью».

То был акустик подводной лодки М-172. Я также быстро его разыскал, и сразу мне понравился этот юноша, - ему не было еще и двадцати лет, - на редкость приветливый, общительный, жизнелюбивый. У меня до сих пор перед глазами его лицо с высоким лбом мыслителя, веселые глаза, пленительная улыбка…

Знакомство наше началось с этой статьи, а превратилось в большую дружбу. Несмотря на разницу в десять лет, было нечто такое, что нас объединяло, - это интерес к литературе.

Толя окончил педагогическое училище и успел поработать по специальности.

В новом кирпичном здании ветлужской средней школы он обучал ребятишек, собиравшихся сюда из многих колхозов района. Долгие зимние вечера сидел молодой педагог с красным карандашом в руках за проверкой тоненьких ученических тетрадей. С увлечением объяснял у школьной доски очередную тему, не замечая даже, что весь перепачкан мелом. Он любил эти уроки. Это была его жизнь, его творчество.

И вот ветлужский учитель попал в начале войны на Северный флот, в экипаж подводной лодки Фисановича. На подводном флоте много специальностей. Он выбрал самую трудную - акустику.

- У нас нет приборов точнее ушей Шумихина, - шутил Фисанович.

Толя мог спать под ритмичный стук дизелей, но, как только в лодке водворялась тишина, сразу же просыпался, и его уши улавливали малейший звук моря. Он безошибочно различал вдалеке различные типы кораблей. По высокому металлическому тембру шума винтов угадывал подводную лодку, по чавканью - транспорт, по воркованью - сторожевой катер.

С таким умелым помощником, как Шумихин, Фисанович с успехом находил, атаковывал вражеские корабли и почти никогда не возвращался «с пустыми руками».

Все рассказанное здесь я узнал от самого Фисановича. Но лишь небольшая часть рассказанного им вошла в статью Ивана Александровича, опубликованную очень кстати в ту пору, когда в сводках Совинформбюро то и дело сообщалось о потоплении вражеских кораблей в Баренцевом море.

Мне трудно сознавать, что нет больше Зорьки и нет Толи Шумихина. Он тоже погиб в расцвете молодой, только еще начинающейся жизни, оставив письма и страницы из дневника, которые невозможно читать без волнения:

«Мама и все родные. Началась великая историческая война, которая должна решить судьбу мира. Держитесь крепче друг за друга. Главное - мужество. Больше выдержки, хладнокровия. Мы победим. Мы обязательно победим…»

* * *

«У меня жизнь по-прежнему боевая. Часто выходим в море. Трудно, конечно. Но унывать некогда. Да и кому пожалуешься? Ведь лишений на всех поровну…

Я не был рожден для моря. Но сейчас уже привык к качке, к бомбежкам, выполняю свои обязанности как положено…

На днях весь личный состав нашей лодки был представлен к наградам. Я получил орден Красного Знамени. Конечно, гордимся, но хвастать пока нечем. Мы знаем, что от нас Родина ждет еще больших успехов. Уверен, что оправдаем эти надежды, ибо каждый из нас люто ненавидит фашистов…»

* * *

«Дорогая мама!… Сегодня мой боевой товарищ Митрофан Пешков получил от своей 65-летней матери письмо. Старушка жила в Воронеже. Но вот пришли враги в ее, как и других, погнали в немецкий тыл… Она пишет, что шла пешком сотню километров. Немцы издевались над женщинами, били их резиновыми палками. Сейчас она в Курской области. Хорошие люди нашлись, приютили ее, кормят. А самим тоже есть нечего. Поэтому я хочу попросить вас вот о чем. Если сможете, соберите посылочку для матери товарища.

Я ему пока ничего не скажу. Но если мы будем помогать друг другу, то фашистам нас не сломить!…»

* * *

«Здравствуй, Нюра, милая моя сестренка!

Я жив и здоров. Воюю. В последнем походе мы потопили большой немецкий транспорт, который охраняли пять кораблей. Но эта победа досталась нам нелегко. Был полный штиль. Вода - как зеркало. Фашисты заметили нас и начали преследование… Мы были перед лицом смерти, но решили не сдаваться до тех пор, пока есть хоть маленькая возможность для борьбы. И победили (об этом походе писала «Правда» за 29 мая 1943 года. Прочитай статью маме и всем родным{3}).

У некоторых моих товарищей появилась седина. Это ничего. Это почетная седина. Думаю, что девушки таких будут любить не меньше, а больше.

Иногда думаешь, что ждет тебя каждую минуту, и грустно становится. Ведь я так мало еще пожил!… Но вспомнишь, какую жизнь готовят нам фашисты, и ярость закипает в сердце. И хочется крикнуть на весь мир: «Врете, изверги, нас не одолеть, потому что мы знаем, за что поставили на карту свои жизни!»

Я борюсь и верю, что останусь жив, что приду к вам с победой, припаду к родной земле и, не стыдясь своих слез, поцелую ее. А пока вы, сестренки, поцелуйте за меня маму и ждите. Я приду!»

* * *

«…Потомки будут завидовать мне и моим сверстникам, потому что не им, а нам пришлось под градом бомб и снарядов отражать удары душителей свободы; не им, а нам пришлось не раз встречаться со смертью, утверждая на земле справедливость.

Бой во имя грядущего - вот счастье юности нашей.

Я верю, что придет такое время, когда матери не будут, тосковать о своих сыновьях, когда сыновья не будут умирать с горькой мыслью о том, что они не стали отцами, когда отцы не будут в час безвременной смерти думать о том, что их дети останутся сиротами…»

Атаки Щедрина

Я перелистываю комплекты «Правды», нахожу там свои корреспонденции и вспоминаю, как они рождались и почему я писал об этом, а не о чем-то другом.

«Иногда за двумя строчками сообщения Совинформбюро о потоплении вражеского транспорта в Баренцевом море скрывается очень напряженная драматическая история поисков, атак, героических дел экипажа подводного корабля». Так начинался мой очерк «Подводники» о питомцах командира дивизиона «малюток», как называли его, «малюточного деда», Николая Ивановича Морозова, которые действовали «скоростными» методами, уходили в море, а через сутки возвращались с победой. Я писал о Фисановиче, Шумихине и боцмане Николае Тихоненко, который был правой рукой командира «малютки», обладая не только высокой профессиональной выучкой, но еще и огромным чутьем, без слов понимал он командира корабля, артистически действовал на рулях глубины, держал заданную глубину, не давал лодке после залпа хотя бы на миг обнаружить рубку и тем самым навести противника на свой след…

Кончался очерк, пожалуй, излишне торжественно: «Возвращение… Несколько дней отдыха на берегу, и снова холодное бурное море, далекий и трудный поход - навстречу борьбе, опасностям, новым победам».

Сейчас я бы так не написал, ибо далеко не каждый поход кончался победой. А если победа доставалась, то очень дорогой ценой…

Уместно спросить: почему боцман Тихоненко стал одним из героев моего очерка? Быть может, он особо пришелся мне по душе? Бывает, конечно, и такое, человек, встретившийся на войне, вызывает много симпатий, и хочется о нем написать. В данном случае были другие соображения. Как личность Тихоненко не представлял ничего особенного, но пользовался на бригаде доброй славой за то, что был отменным мастером. А мастерство, чего бы оно ни касалось, всегда заслуживает похвалы.

Читаю другую свою корреспонденцию, появившуюся в ту же пору «Атаки подводника Щедрина». Сегодня Героя Советского Союза вице-адмирала Григория Ивановича Щедрина знает весь флот. Он автор книги военных мемуаров, долгое время был редактором «Морского сборника», теперь в отставке. А тогда капитан третьего ранга - командир подводной лодки - пришел с Тихого океана в составе дивизиона под командованием моего старого балтийского друга Героя Советского Союза Александра Владимировича Трипольского, о ком я не раз писал в финскую войну.

Степенный, скромный, даже стеснительный, Щедрин скоро обратил на себя внимание. Писатели, журналисты быстро распознали в нем человека, отличающегося широтой мышления, начитанностью, природной интеллигентностью. Все, начиная с внешнего вида, умения держать себя в обществе, точно он прошел школу дипломатического этикета, выгодно отличало его от многих.

Тихоокеанцы прошли путь в 17300 миль, побывав в Америке, Англии, Исландии. И хотя путь этот был чреват опасностью, войны как таковой они еще не знали, за исключением комдива Трипольского, который начал в финскую войну и в сорок первом прошел с боями через Таллин и Ленинград.

Во время похода с Дальнего Востока на Север Щедрин урывал время и вел дневник. При нашем знакомстве он извлек толстую тетрадь и со щедростью душевной вручил мне:

- Возьмите, может, пригодится для работы.

Я взял тетрадь, обещав познакомиться и через несколько дней вернуть. Засел дома и с интересом читал страницу за страницей. В строках, написанных его рукой, то старательно неторопливо, а то кратко и лаконично фиксировалось не только где были, что видели, но свое личное восприятие, что придавало дневнику характер ценного человеческого документа. С разрешения автора я не только прочитал его, но и сделал для себя кое-какие выписки. И теперь, спустя тридцать лет, читая их, вижу, что они ничуть не устарели, по-прежнему представляют незаурядный интерес…

Пока лодки, совершившие дальний переход, ремонтировались, командиры кораблей знакомились с новой обстановкой. По моим наблюдениям, они чувствовали себя в неловком положении, встречая на каждом шагу заслуженных воинов с боевыми орденами и Золотыми Звездами на груди, и наверняка думали: «А как-то сложится наша судьба, выдержим ли боевой экзамен?!»

Моя встреча с Трипольским была самой дружественной, и он, не скрывая, говорил, что у него одно желание, чтобы тихоокеанцы в предстоящих походах проявили высокие боевые качества и опыт североморцев пошел бы им на пользу. А познакомившись со Щедриным, и я стал, можно сказать, его персональным болельщиком. Мне хотелось, чтобы это имя по заслугам появилось на страницах «Правды». Однако лодка продолжала ремонтироваться. Прошло немало времени, прежде чем Г. И. Щедрин отправился в первый боевой поход и одержал свою первую победу.

Лиха беда - начало. Но и в последующие походы Гриша Щедрин ни разу не возвращался без результатов. Все задачи, поставленные командованием, он выполнял образцово и за очень короткий срок проявил себя тактически грамотным, умелым командиром, встал в один ряд с северянами, имена которых не сходили со страниц газет.

И хотя он начинал воевать в самое неблагоприятное время года - в разгар полярного дня, когда ночью светло как и днем и очень трудно соблюсти скрытность, он и в этих условиях искусно проводил атаки.

Теперь с полным правом я мог написать о нем и его дружном и слаженном экипаже. Корреспонденция «Атаки подводника Щедрина» была о нем своеобразным дебютом. Впервые это имя появилось на страницах «Правды». Корреспонденция начиналась так: «Как ни сложны и коварны условия полярного дня, подводники Севера не ослабляют борьбу на важнейших коммуникациях противника.

…Гул орудийного выстрела прорезал тишину маленького заполярного городка. Это подводная лодка вернулась с победой. Вице-адмирал Головко тут же на пирсе вручил командиру корабля капитану третьего ранга Г. И. Щедрину заслуженную награду - орден Красного Знамени. В нынешнем году Щедрин награжден вторым орденом…»

Дальше рассказывалось о том, как протекал поход и какой ценой достаются победы.

В тот день «Правда» открыла еще одно имя командира подводной лодки С-56 Щедрина, а к концу войны рядом с орденами Красного Знамени у него на груди засияла Золотая Звезда, и он вошел в плеяду выдающихся героев войны на море.

* * *

Жизнь свела меня и с другими интересными людьми, в том числе с уже упоминавшимся комиссаром подводной лодки капитаном третьего ранга Я. Табенкиным. О нем похвально отзывался член Военного совета Николаев, говорил: «Табенкин хорошо знает службу и умеет работать с людьми». И в самом деле. Он много плавал, редко бывал на берегу. Изловить его было не так-то просто. И все же мы познакомились. Поначалу он показался мне хмурым, замкнутым, «не контактным». Но недаром говорится, внешность обманчива. В данном случае эта пословица полностью оправдалась во все последующие встречи. Он постепенно раскрывался в ином качестве, как человек серьезный и вместе с тем общительный, обладающий большой душевной щедростью.

Между нами установились деловые контакты, которые вскоре переросли в большую, настоящую дружбу, продолжающуюся и по сей день, хотя он далеко от меня - в Севастополе.

Интересны были его взгляды на политработу. Он был ярый противник формализма и казенщины.

- К сожалению, нет строгих критериев, измеряющих эффективность нашего труда, - говорил он. - Политработа достигает цели, если воспитывает силу духа, высокий моральный потенциал, необходимый на войне так же, как исправное оружие.

Беседы с ним были поучительны. Я знал, что он не только декларирует свои мысли, но и с успехом проводит их на практике, за что одним из первых среди политработников удостоен высокой награды - ордена Ленина.

- Можно без конца проводить беседы о примерности и агитировать за это в «Боевых листках», а люди все равно будут разболтанными, - объяснял он.

- Что же главное в воспитании? - спрашивал я.

- Пример коммунистов и комсомольцев. Они - наша главная сила, и если они будут являться живым примером сознательного отношения к делу, а в минуты опасности сохранять выдержку, хладнокровие и действовать бесстрашно, как того требует боевой устав, то и другие будут на них равняться. Ничто больше, чем сила примера, не может влиять на моряков, - утверждал он.

Как достигается примерность, на сей счет были у Табенкина свои соображения…

Однажды, когда завершалась наша очередная беседа, я сказал:

- Старик! (Так почему-то на Севере друзья обращались друг к другу, и это считалось признаком самого большого доверия.) А нельзя ли обо всем, что ты мне рассказываешь, написать в «Правду»?

- Если нужно, напишу, - решительно ответил он, должно быть подозревая, что рано или поздно я к нему обращусь с таким предложением.

И он написал. Статья Табенкина «Коммунисты-подводники в боевом походе» появилась в «Правде» и вызвала отклики с других флотов, присланные в редакцию на имя автора. Читая их, Табенкин говорил:

- Что значит «Правда»! Я никогда не думал, что моя небольшая статейка может иметь какой-то резонанс…

* * *

И еще одно имя не раз фигурировало на страницах «Правды». Имя, не нуждающееся ни в каких рекомендациях, ибо эта личность историческая, и любой, кто берется сегодня писать о подводниках Севера - беллетрист, мемуарист или военно-морской историк - не пройдет мимо этого имени, не оставит его в тени.

Николай Александрович Лунин!

О нем шла разноречивая молва. Говорили, что человек он сложный, капризный, захваленный и перехваленный - и потому страдает зазнайством. «Обрежет, и больше не сунешься», - предупреждали меня собратья по перу. Однако все мнения сходились на том, что моряк он отменный, можно сказать, божьей милостью…

Увидев его впервые, - мрачноватого, недоступного, не слишком приятного в общении, - и зная, что при виде журналистского блокнота и карандаша он может прийти в ярость, я долгое время не решался к нему подойти и представиться. Ходил вокруг да около, смотрел, «принюхивался», ждал удобного случая для знакомства. Время уходило, а фортуна мне явно не улыбалась.

Тогда я решил посоветоваться с членом Военного совета, хотя понимал, что, если даже он позвонит Лунину и прикажет меня принять, ничего хорошего из этой принудительной встречи не получится. И все же я посвятил Николаева в свои заботы. Он слушал меня и соглашался. «Да, непросто разговорить Лунина». В его глазах читалось сочувствие, но вдруг в них блеснул огонек, и я понял, что решение найдено. Действительно, Александр Андреевич тут же изложил мне свой план: он приглашает Лунина к себе в гости и знакомит со мной, не открывая сразу, кто я и что мне от него нужно.

- Вы только не бросайтесь прежде времени в атаку с традиционными вопросами, а то все испортите, - предупредил Николаев.

«Операция» эта состоялась. В назначенный час в квартиру члена Военного совета явился Лунин, как всегда суровый и недоступный. При виде гостеприимного хозяина он все же потеплел, вежливо улыбнулся, поблагодарил за приглашение и вошел в комнату, где стоял скромно сервированный столик. Глядя на меня подозрительно, он спросил: «Вы, наверно, корреспондент?» Пришлось сознаться.

- Я с корреспондентами дел не имею, - наотрез заявил он. И, немножко помедлив, снизошел до мотивировки: - Поймал тут кто-то из вашего брата моего сигнальщика, побеседовал с ним и такую чепуху написал - только для «Крокодила». С тех пор наша дружба врозь.

- Учтите! - подхватил Александр Андреевич, обращаясь ко мне поучающим тоном: - Командира обходить нельзя. Даже при получении самой маленькой информации о боевом походе.

Домашняя обстановка располагает к дружеской, откровенной беседе. Александр Андреевич, человек общительный, наделенный чувством юмора, умел поддержать любой разговор. А в данном случае встретились люди, у которых всегда есть общий язык. Ведь Николаев-то тоже был из подводников. Службу он прошел «насквозь и даже глубже», начиная с учебного отряда подплава имени Кирова, где получил специальность дизелиста, потом много плавал, прежде чем попасть в Военно-политическую академию. Он знал на лодках каждый уголок, мог с завязанными глазами пройти по отсекам и сказать, где какой механизм. И хотя давно масштаб его работы стал совсем иным, он всегда гордился своей принадлежностью к подводному флоту.

Разговор у них с Луниным катился по накатанной дорожке. Я прислушивался. Лунин рассказывал разные истории о своих походах. Александр Андреевич слушал не перебивая и потом высказывал по всякому поводу свое вполне компетентное суждение, к которому Лунин (я это заметил!) относился вполне уважительно.

Во всяком случае, когда мы поднимались и благодарили хозяина за гостеприимство, я почувствовал, что лед тронулся. Выйдя вместе со мной и прощаясь, Лунин сказал:

- Приходите. Поговорим. Только, в самом деле, не начинайте с сигнальщика. Поймите меня правильно. Я не принижаю своих людей. Сигнальщик у нас геройский парень, мы в море рядом на мостике, он не однажды спасал нас от опасности. Но все-таки командир корабля знает то, что не знает ни один специалист порознь. Он может лучше оценить действия в целом.

После знакомства с Луниным для меня объяснимее становились и его резкость, гордыня и то, что принимали за зазнайство, высокомерие.

Я понял многое. И понял правильно. Да, он был в ореоле славы, его снимали для газет, кино, взахлеб описывали в очерках. А он откровенно признался, что ему претит эта слава, вызывая чувство внутреннего протеста и даже некоторой неуверенности в себе: ведь после очередной похвалы от него ждали чего-то нового, еще большего. Конечно, прибавлялись к этому и свойства трудного, отнюдь не симпатичного для окружающих характера. Ко всему сказывалась усталость, которую все переносили по-разному. Ведь подводный крейсер, на котором плавал Лунин, проводил в море по три-четыре недели на самых дальних коммуникациях противника, что требовало предельного напряжения, многих бессонных ночей. И, вернувшись домой, он после всех положенных докладов и отчетов спешил в баню, а потом заваливался в кровать на несколько суток. В это время домогательства всех посторонних, в том числе и корреспондентов, приводили его прямо-таки в бешенство…

Во время наших встреч на плавбазе разговоры с Луниным не носили характера интервью: блокнот из кармана даже не вынимался. Я старался запомнить все, что услышал. А рассказывал Лунин мастерски. В том, что он говорил и как говорил, чувствовались гибкость ума и наблюдательность.

По возвращении домой я многое старательно записывал. Записи эти и сейчас не утратили интереса. В чем-то они помогают пролить свет и на те обстоятельства, которые сказывались на формировании неуживчивого характера Николая Александровича, что, наверное, особенно немаловажно помнить сейчас, когда его уже нет в живых.

Вот хотя бы его первый боевой поход, когда он еще плавал на «щуке» - подводной лодке Щ-241. Встреча с немецкими кораблями, которую все так долго ждали, состоялась. Но пока он делал расчеты на атаку, маневрировал, вражеские корабли оказались вне досягаемости его торпед. Так ни с чем и вернулись домой.

И сразу пошли разговоры: «Конечно, Совторгфлот, что от него ждать? (А он в прошлом был штурманом на судах торгового флота.) Только швартоваться и может. Ему бы буксиром командовать - в самый раз». Другие пророчили: «На Военном совете спуску не будет. Признают трусом и пустят налево…»

Тревожно было на душе у Лунина, ох как тревожно! И все же он держался с достоинством, даже с некоторым вызовом и в то же время не искал себе оправданий, готовый ко всему, что сулит судьба.

В назначенный час он явился на заседание Военного совета. В руках - вахтенный журнал, карты, свернутые в трубку, и схема маневрирования. Увидев хмурые, сосредоточенные лица Головко, Николаева, других начальников, он убедился, что разговор будет не из приятных.

Ему велели доложить о походе. Он доложил. Посыпались придирчивые вопросы, на которые он отвечал невозмутимо и обстоятельно, хотя внутри все содрогалось от волнения.

Самый острый вопрос задал Головко:

- Как вы расцениваете результаты своего похода? Трусость это или неудача?

При слове «трусость» Лунин едва сдержал себя. Обида и негодование рвались наружу. Но произнес он спокойно и твердо:

- Я решительно отметаю ваши подозрения, товарищ командующий. Что угодно - неумение справиться с неожиданностью, неуверенность в расчетах, но только не трусость. Лучше смерть принять, чем услышать здесь слова «трус», «изменник». Ведь это одно и то же…

Разбирали подробно, въедливо все, что было связано с походом и особенно с неудачной атакой. Десятки глаз дотошно изучали документы, кальку маневрирования. И, наконец, итог подвел командующий:

- Я не допускаю мысли, чтобы такой командир, как Лунин, мог струсить. В данном случае мы расплачиваемся за недостатки боевой подготовки мирного времени.

Он говорил о многом, чему не учили людей и что от них потребовалось теперь. Навсегда запомнил Лунин последние слова командующего, обращенные лично к нему:

- Военный совет вам верит. Надеемся, вы учтете свои ошибки и больше их не повторите. Вы остаетесь командовать кораблем. Готовьтесь к новому походу.

И вот за один из походов Лунин потопил три фашистских судна. Потом еще и еще… За недолгий срок он пустил на дно семь вражеских кораблей и был представлен к званию Героя Советского Союза.

А потом, в июле 1942 года, во время печально известной истории с конвоем PQ-17, который английское командование лишило прикрытия, бросив транспорты на произвол судьбы, настал воистину звездный час Лунина. Он вывел К-21 в атаку на линкор «Тирпиц», спешивший в сопровождении других кораблей разделаться с беззащитными союзными транспортами. И если до сих пор нельзя с абсолютной точностью утверждать, побывали две лунинские торпеды в борту «Тирпица» или нет, то бесспорно одно: атака, несмотря на все сложности, состоялась. Атака была замечена противником. И это заставило его отказаться от операции по окончательному разгрому конвоя - линкор вернулся в свою базу.

Да, что там ни говори, но этот сложный, нелегкий человек - Николай Александрович Лунин - был настоящим подводным асом. Сегодня об его делах рассказывают в аудиториях военно-морских училищ, и можно представить себе благоговение выпускников, когда они впервые попадают в Полярный и видят на причале рыбку К-21 - этот вещественный памятник войны на море.

Мало осталось в живых подводников с знаменитой лунинской «катюши». А кто есть - вдруг даст о себе знать. Так, большой и приятной неожиданностью было для меня получить письмо от инженера-механика лодки, инженера-капитана первого ранга в отставке Владимира Юльевича Брамана из Ленинграда, которого Лунин не только уважал, но и считал для себя единственным авторитетом. Это тот Браман, что в, момент пожара на лодке бросился в горящий отсек, приказал себя загерметезировать и вместе с небольшой горсткой моряков боролся с огнем. Они спасли корабль, и боевой поход продолжался…

Так и Владимир Юльевич тоже живет воспоминаниями о прошлом, с шуткой, юмором называя себя, выражаясь на современном языке, «плавающим» или «играющим» тренером молодых инженеров-механиков на подводном флоте, замечает: «Только у нас была игра не с шайбой и не за «мат королю». У нас была игра со смертью, кто окажется опытнее, хитрее, лучше подготовленным - мы или немецкие фашисты, - тот и оказывался победителем. А игра была с серьезным и опасным противником. Мы разгромили не придурков, а первоклассную военную машину с гнилым нутром. Грош была бы нам цена, если бы мы побили дураков.

Я несколько лет после войны пробыл в Германии и хорошо изучил их военно-морской флот, особенно подводный. Немцы были сильны организованностью, педантичностью, хорошей техникой, крепкой, но палочной дисциплиной - в этом была их органическая слабость. Я несколько лет изо дня в день обедал в Лейпциге в отеле «Fьrstenhof» по комендантским талонам вместе со своим шофером - кубанским казаком Сашей Сулимой, рядовым солдатом - за одним столом. Как-то раз после обеда, когда Сулима, выйдя из-за стола, получив от меня распоряжение, козырнул, повернулся кругом и ушел к машине, ко мне подошел кельнер-немец и сказал: «Я долго наблюдаю за вами и много думал, почему русские нас разбили. И вот теперь понял: вы разбили нас потому, что в немецкой армии шофер-солдат никогда не мог сидеть и обедать рядом с капитаном, а вы сидите и обедаете вместе со своим шофером. В России солдат и офицер - друзья, а у нас они враги. Солдаты боятся офицера вермахта, а вас солдаты уважают. Вот почему вы разбили Гитлера…»

Владимир Юльевич подтверждает, что в этих довольно наивных рассуждениях немца все же есть доля правды и в подтверждение тому рассказывает, как совсем недавно собрались на свой очередной сбор братья по оружию и была такая теплая, душевная атмосфера, что никому и в голову бы не пришло подчеркивать, кто был с погонами и крупными звездочками на них, а кто «гвардии рядовой» - и в бою, и в долгих изнурительных походах, и теперь, спустя три с лишним десятилетия, - это была и остается одна дружная семья советских подводников.

Сафонов и сафоновцы

Флотская авиация на Севере была знаменитой. Чего стоил один Борис Сафонов. Начал он войну старшим лейтенантом, командиром эскадрильи. Первый самолет сбил 24 июня. А через три месяца на груди капитана Сафонова появилась Звезда Героя.

Я не застал в живых Бориса Феоктистовича Сафонова. Но все разговоры с летчиками начинались с упоминания о нем. Вполне естественно, что раньше всего мне захотелось побывать в полку, который называли сафоновским.

В один из зимних дней я добрался до аэродрома истребительной авиации и оказался в землянке, настолько занесенной снегом, что с трудом открылась дверь. Эта землянка мало чем отличалась от тысяч таких же фронтовых землянок: простые железные койки, застеленные серыми одеялами, возле них тумбочки, табуретки, штабные телефоны, лампочка, бросающая бледный свет, и железная печка-времянка. Казалось бы, ничего примечательного. Но одно то, что это землянка сафоновского полка, что здесь жил, спал, радовался и грустил Борис Сафонов, для меня многое значило…

С портрета на стене смотрел человек с мужественным, вдохновенным лицом. На тумбочке лежали его книги и рядом - вещи, принадлежавшие ему и бережно хранимые летчиками. И по тому, как они осторожно дотрагивались до коричневого шлема и поношенных летных перчаток Сафонова, я понял, что эти вещи представляют для них самые драгоценные реликвии. Казалось, ни время, ни снежные бураны не замели его следов.

Скупой, сдержанный и отчасти грустный рассказ бывшего комиссара эскадрильи Сафонова - Петра Александровича Редкова - помог мне представить облик командира, товарища и друга летчиков, который на протяжении дня появлялся повсюду - на командном пункте, на старте, в столовой, в общежитии. Обремененный множеством забот, Сафонов все же находил время почти для каждого человека. С одним просто и дружески поздоровается, другого остановит и строго пожурит, а третьего спросит на ходу: «Как дела?» - и, увидев на лице довольную улыбку, сам радостно улыбнется. Большое доброе сердце билось у него в груди, и тепло его сердца передавалось всем окружающим, от ближайшего соратника - Редкова - до авиационных техников и мотористов, которых он в шутку называл: «Наши телохранители».

Он покорял людей своей скромностью и простотой. О его летно-боевых качествах и говорить не приходится. Он искал встречи с противником, а если собьет самолет и вернется на аэродром, то с нетерпением ходит возле бензозаправщика. Как только техник доложит: «Машина готова», - Сафонов уже из кабины командует: «К запуску!» Минута-другая - и его «ястребок» уносится в небо.

«Мистер Сафонов показывает, на какие чудеса способны русские люди!» - писали корреспонденты английских газет - случайные очевидцы воздушных боев на Севере.

* * *

Под впечатлением встреч с летчиками Северного флота я написал корреспонденцию «След героя». Не трудно догадаться, в ней речь шла о преемственности традиций, о Борисе Феоктистовиче Сафонове, проложившем след, по которому пошли его многочисленные ученики. Прошлое сплеталось с настоящим в один крепкий узел. Я приводил самые последние примеры мастерства и героизма наших летчиков, в частности воздушный бой над Мурманском на высоте семь тысяч метров. Летчики Виктор Кукитный и Алексей Пелипенко дрались с двумя «мессершмиттами» и обоих «мессеров» сбили, о чем быстро донесли посты воздушного наблюдения. Но эти факты выглядели довольно привычно, буднично. Ведь такие или им подобные события происходили в авиации изо дня в день, и о тех уже много писалось.

Мне явно не хватало какого-то яркого эпизода, который позволил бы по-новому осветить эту хорошо знакомую тему.

И, как всегда, неожиданно представился такой случай.

…Дверь в землянку распахнулась, и на пороге выросла хорошо знакомая фигура Петра Александровича Редкова. Вид у него был радостный, лицо светилось, нетрудно было догадаться - произошло что-то необычайно важное.

- Наши срубили фашистского аса, - громко и почти торжественно объявил он.

Не на все мои вопросы он смог ответить. Тогда я набросил шинель и поспешил на аэродром. Хотелось поскорее узнать подробности.

Дорожка, вытоптанная в снегу, привела меня на командный пункт полка. И здесь я впервые встретил одного из любимых учеников Сафонова - Героя Советского Союза Петра Сгибнева, о котором до этого наслушался разных историй. Молодой человек, комсомолец, держался вполне солидно, как и подобает командиру сафоновского полка, хотя ему было всего двадцать два года. В этом возрасте командовать гвардейским полком дано не каждому. И не только девятнадцать сбитых фашистских самолетов числилось у него в активе. По отзывам летчиков, он был образцом собранности и умелой организации на земле и в воздухе.

Он десятки раз принимал участие в воздушных боях вместе с Сафоновым, а затем без него, используя его тактические приемы. Не обошлось без участия Сгибнева и в данном случае. Возвращаясь с боевого задания, он услышал по радио голоса своих ребят, дравшихся с «мессерами» над своим аэродромом на высоте шесть тысяч метров. Он набрал семь тысяч метров и поспешил к ним на помощь. Подлетает, глянул вниз, а там полосатый немецкий истребитель, знакомый по многим встречам. Сгибнев пошел на него в атаку. Разрядил весь боезапас, подбил его, и тот спиралью пошел на снижение, а тут вовремя подоспел молодой летчик Николай Бокий. Преследовал «полосатого» и добил его окончательно…

Но, видать, немец - летчик опытный: свой поврежденный самолет посадил на озеро, недалеко от линии фронта.

Сгибнев заметил это место и, еще находясь в полете, дал по радио приказание на аэродром приготовить связной самолет ПО-2, не раз прилетавший на выручку летчикам, совершившим где-то вынужденную посадку.

Приземлившись, он тут же пересел в кабину ПО-2, взял с собой техника по вооружению Бориса Соболевского, и они полетели к месту посадки фашистского самолета.

Сели на том же самом озере, в ста метрах от «полосатого». Выбрались из кабины и, вынув из кобуры пистолеты, держа на взводе курки, проваливаясь в снегу, приблизились к немецкому истребителю «Мессершмитт-109». Осмотрели его со всех сторон, потом забрались в кабину. Кабина оказалась пуста. Только на сиденье лежал парашют, и на сумке его была прикреплена медная дощечка с фамилией: Мюллер.

- Так это тот самый Мюллер! - воскликнул Сгибнев.

По данным нашей разведки, оба знали, что здесь на Севере в составе 5-го военно-воздушного флота «Норд» находится отряд, носящий название, говорящее само за себя, - «Дойчландс штольц» («Гордость Германии»), и королем воздуха наречен Рудольф Мюллер - кавалер высшей награды империи - рыцарского креста, который вручил ему сам Гитлер…

- Куда же он делся, проклятый?! - произнес Соболевский.

- Не торопитесь. Сейчас определим, - отозвался Сгибнев, сидевший в кабине, обозревая приборы и все остальное, чем был начинен новейший немецкий истребитель.

Соболевский набрел на след лыжни, уходившей к сопкам, и по этому поводу выразил удивление:

- Неужели они летают с лыжами?

- Точно так, - пояснил Сгибнев. - В каждом самолете пара лыж.

- Где же они помещаются?

- Ты думаешь, у них обыкновенные лыжа? Ничего подобного. Короткие, портативные, много места не занимают…

Как опытные следопыты, оба изучали лыжню, проложенную по свежему снегу. Потом вернулись к истребителю, Сгибнев прихватил парашют Мюллера, и, поднявшись в воздух, они скоро вернулись домой.

Я слышал, как Сгибнев докладывал об осмотре фашистского истребителя командующему ВВС генерал-лейтенанту Александру Харитоновичу Андрееву. Я незаметно записывал рассказ Сгибнева.

В тот же день это стало настоящей сенсацией. «Сбит Мюллер - крупный фашистский ас, кавалер рыцарского креста. По частям 14-й армии, по флоту, по всем постам воздушного наблюдения было передано оповещение о сбитом немецком летчике, который пытается уйти. Указан район его посадки - несколько десятков километров от линии фронта.

Можно представить мое состояние: в такой момент оказаться, что называется, в гуще событий и иметь возможность следить, как они будут развиваться. Не найти более достойного окончания и завершения моей корреспонденции, которую я по телеграфу еще раньше передал в Москву, предупредив редакцию, - окончание задерживается в силу некоторых непредвиденных обстоятельств. Что это за обстоятельства, я, конечно, не указал, пока не будет полная ясность.

Я спешил в бухту на командный пункт Военно-Воздушных Сил Северного флота, располагавшийся на горе. В узеньком коридорчике, обшитом листами фанеры, встретил майора Лещинского - знакомого по блокаде Ленинграда, с которым не раз имел дело на аэродромах балтийской авиации.

- Слышали новость? - спросил он, протягивая руку.

- Насчет Мюллера?

- Вот именно! Ведь он же был частым гостем в наших краях, собирался вызвать лучшего советского аса, предложить воздушный бой без зениток. Драться напоказ, один на один. И вот вам апофеоз…

Любопытная деталь, о которой я узнал впервые.

- Только бы его поймать живьем. Тогда мы утрем нос гитлеровцам и получим много ценных сведений, - сказал Лещинский на прощание и куда-то исчез.

Командующий ВВС тоже не представлял исключения в атмосфере всеобщего ажиотажа. И он был одержим мыслью: как бы не упустить Мюллера.

- Да, крупная птица попала в наши сети, - сказал он. - За ним идет погоня. Поначалу это были бойцы с ближайшего поста СНИС. Теперь к ним присоединились разведчики с собакой. Ничего, догонят, скоро с ним Познакомимся…

Я попросил разрешения позвонить в редакцию «Правды» и сообщить об этом событии. Александр Харитонович сказал: «Пожалуйста», - снял трубку и приказал вызвать Москву. Через несколько минут я рассказывал своему начальнику Лазарю Бронтману историю с Мюллером и даже на расстоянии ощущал его желание поскорее получить такого рода материалы.

- Как только все прояснится, немедленно вызывайте нас и продиктуйте стенографистке, - с энтузиазмом произнес он.

Его слова еще больше меня подхлестнули. Я совершенно потерял покой и более суток, в течение которых продолжалась погоня, не уходил с командного пункта ВВС, прислушиваясь к каждому телефонному звонку, каждому слову, сказанному по этому поводу.

Картина постепенно прояснялась. Участники погони докладывали, что найдены ракетница и ракеты, брошенные летчиком. Следующее донесение гласило: «Нашли меховую куртку». И наконец нагнали самого Мюллера. Ему уже все было безразлично; пройдя тридцать километров, он вымотался до основания, и, хотя до линии фронта оставался совсем пустяк, он на все наплевал, решив, что самое главное - выжить. При появлении наших бойцов с собакой бросил пистолет в снег, поднял руки и послушно следовал до ближайшего поста СНИС, откуда его доставили в Мурманск.

Естественно, я помчался туда. Повидать его сразу не удалось. Он отдыхал, и его покой работники разведотдела старательно оберегали от нашествия разного рода представителей, и в том числе корреспондентов. Только сутки спустя увидел я этого белобрысого парня. Это был здоровяк, что называется, кровь с молоком. Выглядел он бодро, с интересом рассматривая окружающих, охотно отвечал на вопросы, особенно касающиеся его личности и его боевых доблестей.

- Ваш летчик сбил меня искусно, - признался Мюллер.

- Какую цель преследовали вы, сражаясь с нами? - спросил сотрудник разведотдела.

- Я с детства спортсмен. Сбивать самолеты было для меня спортом, охотой. Сначала я гонялся за числом сбитых машин. Потом эта горячка прошла, и я воевал в силу инерции…

- Что же с вами произошло? Почему в вашем голосе такое разочарование? - спрашивают его.

- Я устал, и нет той веры в победу, которая нас окрыляла.

- С каких же пор вы утратили эту веру?

- После Сталинграда, - понурив голову, объясняет он.

Мюллер сидел на стуле в сером форменном френче. Клок ткани, вырванный на груди, привлек внимание сотрудника разведотдела.

- Где ваш рыцарский крест? - спросили его.

- Я затоптал его в снег, он мне больше не нужен. После посадки я хотел застрелиться.

- Что же вам помешало?

- Я подумал: кончится война, наступят другие времена, наши народы помирятся, будут жить в дружбе - и я смогу стать полезным человеком в новой Германии.

Он говорил об этом откровенно, с верой, что так должно быть. И хотя было бы странно, неестественно выражать какие-либо симпатии к воздушному разбойнику, сеявшему смерть на нашей земле, но вместе с тем его дальновидные мысли вызвали интерес и даже уважение. В нем ощущался моральный надлом и поиски нового, более честного пути в жизни…

После того как я увидел Мюллера и побывал на одном из первых его допросов, мне казалось, что главное сделано. Теперь важно быстро все написать и передать в редакцию. Здесь же, в Мурманске, я направился к секретарю обкома партии М. И. Старостину, рассказал о своих делах и попросил разрешения воспользоваться правительственным телефоном. Время перевалило за вторую половину дня, и я мог едва успеть написать конец своей большой корреспонденции в расчете на то, что она попадет в номер.

Мне отвели свободную комнату, и, разложив свои записи, я начал работать. Часа через полтора все было готово, и я, держа в руках несколько страничек, написанных от руки, прочитал все это Максиму Ивановичу. Внимательно выслушав, он сказал:

- Передавайте скорее, завтра это прозвучит с силой разорвавшейся бомбы!

Тут же была вызвана Москва, тут же стенографистка записала продиктованный кусок, тут же подошел к телефону ликующий заместитель начальника военного отдела «Правды» Лазарь Бронтман и, еще не прочитав материалы, похвалил меня за оперативность.

Я вернулся в Полярный в прекрасном настроении, с сознанием выполненного долга и залег спать. Ночью меня поднял телефонный звонок.

- Вас срочно вызывает командующий флотом, - сообщал какой-то незнакомый голос.

Я быстро оделся, спустился с горки вниз и, войдя в штаб флота, встретил адъютанта командующего. Казалось, специально ожидая меня, он нетерпеливым голосом произнес: «Быстрее к комфлотом».

Я вошел в кабинет Арсения Григорьевича Головко. О я сидел, склонившись над столом, и что-то писал. Подняв седую голову и не здороваясь, он сердито сказал:

- Ну и задали вы нам работу. Кто вам разрешил писать о Мюллере? Из Москвы запрашивают, давал ли я разрешение на публикацию материала. Я не давал. Каким способом он попал в Москву?

Упавшим голосом я стал объяснять, как все было. Головко слушал меня не перебивая и после долгого молчания сказал:

- А там знаете какая каша заварилась? Вплоть до Генерального штаба… Ведь Мюллер не рядовой летчик. Знаменитость, его портреты не сходили со страниц «Фелькише беобахтер», по ряду соображений нам не следует торопиться с сообщением о том, что он в плену.

Встав и пройдя по кабинету, Арсений Григорьевич добавил:

- Москва требует от меня объяснений. А что я скажу, если вашего материала в глаза не видел?

- Сообщите, что я во всем виноват, - сказал я.

- Безусловно, виноваты, - сурово произнес Головко. - Но не только вы виноваты, и мы мало занимаемся корреспондентами, плохо контролируем их работу.

Расстались мы уже под утро. Арсений Григорьевич заверил меня, что в данном случае как-нибудь выйдет из положения, но сказал, что пусть для меня эта история послужит уроком.

И действительно, я получил предметный урок, убедившись на своем горьком опыте, что иногда поспешность журналиста может пойти во вред общему делу. Больше таких эпизодов в моей жизни не повторялось.

Остается сказать, что стало с материалами о боевых делах истребителей, переданными в редакцию заранее. Они появились в «Правде» - и о бое Алексея Пелипенко и Виктора Кукитного, и о выдающемся боевом мастерстве Петра Сгибнева. Не было ни слова лишь о самом знаменитом бое, трофеем которого стал Рудольф Мюллер.

Хотя первый блин вышел у меня комом, зато последующая моя работа в авиации приносила желанные плоды. В эту пору в сводках Совинформбюро все чаще упоминались действия на морских коммуникациях противника не только подводников, но и летчиков. По утрам самолеты-разведчики отправлялись на поиск кораблей противника, а обнаружив их, радировали командованию. И тут же вылетали для ударов бомбардировщики, и больше всего торпедоносцы из эскадрильи капитана Г. Д. Поповича и, как правило, во главе с ним…

На войне любая маленькая победа добывается с риском для жизни. Но мне кажется, ничто не идет в сравнение с опасностью, какой подвергались наши торпедоносцы; эти мгновения, когда они, выйдя в атаку, неслись низко над морем, навстречу тысячам смертей, равняются целой жизни…

Попович, Громов, Балашов, Киселев… Они были своего рода первооткрывателями у нас на Севере молодого рода оружия - торпедоносной авиации. При этом они не довольствовались тем, что есть, а находились в непрерывном поиске новых форм и методов борьбы с противником на море.

…Я пришел к ним в обычный будничный день, когда боевых вылетов не было. Но было другое.

Возле умывальника за утренним туалетом я застал высокого, добродушного, немного мешковатого капитана Поповича, он был явно сконфужен тем, что уже далеко за полдень, а он только что проснулся.

- Не удивляйтесь, - сказал Григорий Данилович. - Сегодня мы в восьмом часу закончили тренировочный полет. Готовимся к ответственному заданию. Полет будет далекий и трудный…

За короткое время знакомства с Поповичем я впервые видел его таким веселым, с мальчишеским задором, что было не свойственно ни его возрасту, ни характеру. Когда я об этом откровенно сказал, у него в глазах блеснули веселые искорки.

- А знаете, в чем дело? Мне дают отпуск на шестьдесят суток. Поеду в Москву, оттуда - на Дальний Восток к семье.

- Когда едете?

- Осталось немного, провести вот этот самый полет, и все будет в порядке.

В комнату вошли летчики Громов и Балашов.

- С вас причитается, товарищ командир. Говорят, что вам разрешен отпуск.

Попович рассмеялся:

- Теперь от вас зависит. Потопим что-нибудь - поедем. А не выйдет - будем сидеть дома.

По дороге в столовую Попович пожаловался, что несколько дней назад его не выпустили в воздух. Он уже сидел в самолете и был готов лететь для нанесения удара по конвою. Вперед пошел разведчик. Один вовсе не вернулся, должно быть, сбили истребители. Второго тоже атаковали много раз. Прилетел весь израненный.

Попович прекрасно понимал опасность предстоящего рейса, но говорил об этом как о самом заурядном, будничном деле. К тому же шутил:

- Вот когда узнаете, что мы вылетели, приезжайте, обеспечим мировым интервью…

После ужина мы вскакиваем в кузов грузовика и едем на аэродром. Когда я впервые видел этот аэродром зимой, он показался мне очень большим. Тогда лежал снег, сопки сравнялись с полем. Теперь я разглядел аэродром получше. Оказалось, что он не такой огромный.

Поднимая столбы пыли, на взлетную полосу вырулили маленькие боевые машины.

Мы подошли к этим самолетам. Издали на фюзеляжах я увидел три, четыре и пять красных звезд.

В кабине одной из машин в полной готовности сидел сухопарый, загорелый старший лейтенант Харламов. Он охотно показал мне самолет и рассказал, что несколько дней назад в неравном бою наши сбили восемь «мессершмиттов», потеряв одну машину.

- На вертикальных скоростях мы особенно задаем им жару, - сказал летчик.

Он хотел еще что-то добавить, но в эту минуту взвились две красные ракеты. Летчик крикнул технику:

- К запуску!

Через несколько секунд я глазами проводил его в воздухе.

Я давно не был на аэродроме и, может быть, поэтому остро воспринимал его жизнь, обращая внимание на множество деталей. Кроме бензозаправщиков, по полю двигались автомобили с цистернами и поливали песок какой-то темной жидкостью. Оказывается, это было новое средство против пыли. Оно действует много дней, и поэтому аэродром теперь не нужно поливать из шлангов.

В землянке эскадрильи демонстрировали кинофильм «Подруги». Часть летчиков находилась в кино, а часть играла в волейбол на площадке. Все смеялись над неуклюжими движениями долговязого стрелка-радиста Бородина. На полторы головы выше своих товарищей, в меховых унтах и в меховой куртке, он, весь потный, носился за мячом по всему полю.

У крайнего бомбардировщика-торпедоносца возился с гайками и ключами маленький человек в синем комбинезоне и морской фуражке, старательно закрепляя торпеду - длинную металлическую сигару с красным наконечником. Это означало, что торпеда учебная. А рядом, на стеллаже, блестящая, слегка покрытая смазкой, лежала боевая торпеда. Над аэродромом проплывали стаи штурмовиков, вихрем проносились «аэрокобры», медленно и чинно утюжили небо связные самолеты ПО-2. И вдруг над лесом повис в воздухе какой-то незнакомый самолет. Кто-то насмешливо крикнул:

- «Чемодан» летит!

Долго мы смотрели, как четырехмоторное чудовище делало круги, заходило на посадку.

Но вот заглохли моторы, открылся люк, спустились лесенки, и, как горох, посыпались люди, мешки, ящики, чемоданы. Целое подразделение краснофлотцев со всем вооружением и имуществом прилетело на этом самолете.

Я несколько иронически отозвался об этой машине, но летчик Громов с серьезным видом меня остановил:

- Прошу не издеваться над «стариком», ТБ-три десять лет назад считался нашим лучшим бомбардировщиком, возил танки, парашютные десанты сбрасывал. Могучая машина!…

В тоне Громова звучало глубокое уважение к этому заслуженному самолету.

Ярко светило солнце, и поэтому я потерял представление о времени. Каково же было мое изумление, когда оказалось, что сейчас два часа ночи. Кто-то меня схватил сзади и крепко сжал руками. Я вывернулся и увидел перед собой ухмыляющегося до ушей маленького рыжего майора Ределя, с которым в одном вагоне и в одном купе приехал на Север.

- Вы все еще здесь? Я за это время побывал и на Балтике, и на Черном море. По моему проекту штатную машину переоборудовали под торпедоносец, и я теперь занимаюсь обучением летчиков. Сейчас полечу, увидите!

Попович, Балашов, Агафонов вышли из землянки в меховых унтах и направились к самолетам. Вскоре загрохотали моторы, и они взлетели. За ними взлетел и Редель. Под плоскостью его самолета виднелись две учебные торпеды.

Тройка Поповича стала набирать высоту, а Редель пошел прямо на залив.

- Здесь вы ничего не увидите, - сказал командир полка. - Поедемте к заливу, там будет самое интересное.

Мы сели в легковую машину и помчались к пристани. Когда мы выскочили на пристань, Редель на бреющем полете показался из-за гребня сопки. По заливу ходил одинокий тральщик - мишень для учебных атак.

Редель делал несколько заходов на него то с носа, то с кормы. Но тральщик маневрировал и нарушал расчеты летчика. Наконец Редель подкрался к нему так незаметно, что даже мы, пристально наблюдавшие всю эту картину, увидели самолет в последний момент, когда он уже сбросил торпеду и отвесно пошел на высоту.

Торпеда в первый миг как будто утонула, но через мгновение брызнули два столба воды и ясно обозначился белый бурун. Одна торпеда пошла на корабль, другая - совсем в противоположном направлении. Должно быть, механизмы не сработали.

Тем временем тройка Поповича была уже высоко. Делая над заливом последний заход, самолеты сбросили ракеты в знак предупреждения перед атакой.

Прошло еще несколько минут, самолеты казались маленькими, как спичечные головки. Мы не видели, когда оторвались торпеды. Высоко повисли три белых парашюта, и на них стремительно спускались на воду металлические сигары. Все торпеды почти одновременно упали в воду - две рядом, одна поодаль - и спиралью закрутились по воде. Как тральщик ни маневрировал, две торпеды все же ударились в его борт. Это была проверка нового способа высотного торпедометания - менее уязвимого для летчиков и с наибольшим шансом попадания в цель.

Мы возвращались с группой летчиков, наблюдавших за самолетами с палубы тральщика. Они с восхищением отзывались об этой учебной атаке.

Мы достигли аэродрома, когда Попович, Балашов и Агафонов были уже на земле. Они внимательно слушали рассказ летчика, прибывшего с корабля, чертили на земле схему и показывали путь торпеды. Попович и его друзья не скрывали своего удовлетворения тем, что новый метод боевого использования торпеды на поверку себя оправдал…

- На какую высоту вы поднимались? - спросил я Поповича.

- Четыре тысячи метров.

- С кислородом?

- Нет, что вы! Правда, трудно было. Руку поднимешь, ногой пошевелишь - как будто тяжелый груз поднимаешь.

А командир полка добавил:

- В мирное время мы столько не учились, сколько учимся во время войны. Раньше в плохую погоду вовсе не летали, а теперь ждем ее с нетерпением.

В столовой - маленьком деревянном домике - нетерпеливо поджидали летчиков. Девушки-официантки в белых передниках приветливо встречали Поповича, Балашова, Агафонова и, судя по всему, вместе с ними переживали радость первой удачи.

Садясь за стол, Попович весело потирал руки:

- Кажется, дело выйдет. Отпуск состоится.

Последующие дни принесли обильную пищу для моих корреспонденций, появившихся на страницах «Правды».

Началось с утреннего звонка из штаба ВВС. Мне рекомендовали поспешить в дивизию полковника Кидалинского, сообщив, что там ожидается «большой день».

Огромный аэродром походил на московский аэропорт. Стройными рядами, вытянувшись в одну линию, стояли бомбардировщики, торпедоносцы, истребители. Наблюдалось необычайное оживление: у самолетов трудились техники, механики, оружейники. В штабе также все были поглощены работой. Николай Михайлович Кидалинский рассказал, что уже ходили на немецкий конвой в районе Сюльте-фиорда наши торпедоносцы во главе с капитаном Поповичем. Утопили три транспорта общим водоизмещением двадцать четыре тысячи тонн. Есть фотоснимки. Сейчас продолжается операция по разгрому этого же конвоя. Уже слетали Громов и Шкаруба.

Полковник вышел со мной на летное поле и подошел к самолету Громова. Хозяин самолета стоял рядом, и на лице его еще не улеглось нервное возбуждение. Мы стали считать пробоины в фюзеляже. Их оказалось больше сотни. Громов вынул из кармана осколок снаряда.

- Вот чем нас потчевали. Но будьте уверены, наше угощение было для немцев хуже горчицы.

- Смотрите, наши опять идут туда! - сказал Николай Михайлович.

На старт выруливала девятка бомбардировщиков.

Прошло порядочно времени. Все нервничали, ожидая возвращения самолетов. Наконец из облаков вырвалась первая тройка. Самолеты сели и стали отруливать на свое место. Техники словно чувствовали, что с одной машиной случилось неладное. Они бросились к ней и по металлической стремянке забрались на крыло. Пришлось долго повозиться, чтобы снять колпак. Замки заклинило осколками зенитных снарядов, и летчик-капитан никак не мог выбраться на плоскость.

Наконец колпак стянули, и летчик спрыгнул на крыло. На лице его виднелись порезы, губы дрожали, в нем чувствовалась какая-то растерянность. Он сказал:

- Там полно «мессершмиттов», и нас вовсю клевали, я еле ноги унес. Штурман Пудов убит…

Из люка нижней кабины вынесли тело штурмана. Руки Пудова болтались как плети. Но глаза были открыты, и казалось, что он смотрит на нас. Его положили на землю, врач, расстегнув комбинезон, проверил пульс и сказал:

- Мертв!

Летчики стояли с понурыми головами. Командир части посмотрел на часы и спросил:

- Кто в готовности?

- Агафонов!

- Дайте ему старт по тому же маршруту, с тем же заданием.

Взвилась ракета. Снова загудели моторы. Три торпедоносца вырулили на старт и ушли в воздух.

Я подумал о том, с каким чувством идут в бой летчики. Вероятно, они волнуются, им страшно. Спросил об этом полковника Кидалинского. Он жестко произнес:

- Они воины, им бояться не полагается.

И тут же добавил:

- Конечно, все люди, все человека, и все испытывают страх, но на то и воля у бойца, чтобы преодолеть этот страх, взять себя в руки.

Мы пошли в столовую. За столиком в уединении сидели два летчика. Один из них был герой дня - истребитель Антонец, летавший утром на прикрытие первой группы торпедоносцев. Он сбил над караваном немецкий самолет. За обедом ему подали стопку водки.

- Это кому? - спросил он.

- Вам. За сбитого фрица, - ответила девушка-официантка.

- А нам? - разочарованно спросили еще два летчика.

- А вам за что? - спросила девушка.

- Мы наблюдали, как фрицы летели в воду.

- Ну и сейчас будете наблюдателями, - бойко отрезала девушка под общий хохот.

Мы обедали быстро, боясь прозевать возвращение Агафонова. Когда мы вернулись на аэродром, уже смеркалось. Небо заволокло тучами, посыпал густой снег. Время полета истекало, и все очень волновались. Но вот наконец послышался нарастающий гул - и из-за леса показались самолеты.

- Агафонов… А вот второй, а вот третий!

Техники кричали и прыгали, как дети.

Они хлопали рукавицами и от избытка радости начали бороться друг с другом. Но все были неприятно изумлены, когда увидели, что последний самолет принес торпеду обратно.

Агафонов сел раньше всех, вышел из кабины и направился к полковнику Кидалинскому с рапортом:

- Задание выполнено. В районе Варде обнаружил и атаковал два транспорта противника водоизмещением десять - двенадцать тысяч тонн. При отходе наблюдал взрывы.

- Хорошо. Где остальные члены экипажа? - спросил полковник.

Штурман и стрелок-радист выдвинулись вперед.

- Что наблюдали? - продолжал полковник.

- - Сперва ужасающий зенитный огонь. Восемь береговых батарей из сопок били залпами. Торпеду сбросили с восьмисот метров и тут же справа заметили немецкий самолет. Он нас не видел и шел своим курсом. А может быть, видел, но боялся подойти.

- А вы, стрелок-радист, что видели?

- Я видел столб воды. Командир сказал: «Смотрите, взрыв». Я сказал: «Нет, это еще не взрыв». Но через минуту-две вырвался большой столб дыма и поднялся к небу. Тогда я сказал: «Вот это действительно взрыв».

К полковнику подошли еще два экипажа.

Последним подошел с виноватым видом командир самолета, вернувшегося с торпедой.

- Разрешите доложить. Механизмы не сработали, нажимал на аварийный рычаг, ничего не вышло.

Полковник, не глядя на него, обратился к инженеру:

- Никого к самолету не подпускать, создать комиссию и немедленно выяснить, в чем дело.

Поздно ночью я возвратился на командный пункт ВВС Северного флота. В небольшом помещении десятки телефонов, микрофонов, динамики. Над картами и схемами склонился майор Некрасов. Он поспешил меня обрадовать:

- За эти два дня потоплено шесть транспортов, два транспорта повреждены, сбито два немецких самолета, потоплен катер и другой катер поврежден.

В момент ударов по транспортам вся масса нашей истребительной авиации была брошена наперехват истребителей противника.

Я встретил командующего ВВС. У него было сердитое лицо. Взглянув строго на меня, он спросил:

- Не собираетесь ли писать о капитане, водившем девятку бомбардировщиков?

Я ответил:

- Собираюсь, - и с восторгом добавил: - Это была геройская работа.

Генерал объяснил, что произошло: К. не выдержал маршрут, стал заходить на конвой не с моря, а со стороны берега, нарвался на огонь зениток и береговой батареи. Летчики пошли на цель, сбросили бомбы и повредили крупный немецкий транспорт. Два самолета загорелись от прямых попаданий, остальные ушли. Один самолет дотянул до Рыбачьего и там совершил посадку. Другой погиб над конвоем.

Мне стало не по себе. Еще несколько минут назад я был убежден, что К. проявил потрясающую волю и мужество: у него убили штурмана, а он все-таки вернулся.

- Я вижу, что для вас это большая неожиданность, - продолжал генерал. - Ну ничего, поживете у нас и научитесь понимать, где истинный героизм.

* * *

На этом моя поездка в авиацию закончилась, но связь с летчиками продолжалась. Григорий Данилович Попович, честно заработав себе отпуск, побывал на Дальнем Востоке, вернулся и продолжал летать. А выкроив свободный денек, появлялся в Полярном у меня дома, рассказывал много интересного о себе и своих товарищах.

Иногда мы вместе отправлялись к летчикам, и каждый день, проведенный в их обществе, приносил новые впечатления, которые отливались в газетные строки. Теперь, перелистывая комплекты «Правды», читая свои корреспонденции, я точно снова вижу картины тех давних дней.

«…Начинало светать… Из конца в конец аэродрома разъезжали бензозаправщики. У одного из самолетов под плоскостями подвешивались фугасные бомбы, к другому осторожно подвозили на тележках продолговатые, отливающие серебристым блеском торпеды.

Техник Липушкин строго и придирчиво осматривает свое хозяйство, а тем временем в землянках собрались летчики во главе с капитаном Поповичем. И вот они отправляются к машинам. Буквально в последний миг оружейники, нырнув под фюзеляж, вынимают из торпеды чеку, и самолеты уходят в воздух».

А дальше уже со слов Григория Даниловича Поповича:

«Море. Они находят караван. Их встречают ураганным огнем, но летчики упрямо идут на цель. Капитан Попович, за ним Киселев, Глушков, Дубинец. У каждого своя цель. Первым атакует ведущий. Торпеда, сброшенная в воду, стремительно мчится к борту транспорта. Теперь очередь за капитаном Киселевым. Он ведет машину низко над свинцовыми волнами. Вот оторвалась и его торпеда. Самолет сразу вырвался вперед сквозь густую завесу зенитного огня, проскальзывает между двумя транспортами, кажется, вырвался на простор, а там барражирует двухместный разведчик - «хейнкель» - охотник за подводными лодками. Несколько точных очередей, и «хейнкель», объятый пламенем, падает в воду…»

Эта корреспонденция появилась вместе с сообщением Совинформбюро: «В Баренцевом море нашей авиацией потоплены три транспорта противника общим водоизмещением 6 тысяч тонн» - и была как бы иллюстрацией этих двух строк.

Нет в живых Героя Советского Союза Поповича: после войны, вернувшись к своей семье на Дальний Восток, он умер своей смертью уже в мирные дни. Нет и его многих боевых товарищей, но их след так же, как след, проложенный Сафоновым, остался, и этой дорогой идут сегодня молодые лейтенанты, капитаны, майоры нашей могучей ракетной авиации.

Мои корреспонденции и очерки той поры носили информационный характер, были зарисовками жизни и боевой работы. Но уже тогда требовались серьезные обобщения боевого опыта, которые были по плечу лишь специалистам, знатокам своего дела. К их числу принадлежал работавший в то время в штабе Северного флота капитан второго ранга Степан Андреевич Валявский. Он был высокообразованным и всесведущим. Замкнутый по натуре, он обычно сторонился корреспондентов. Но если удавалось к нему «прорваться», то можно было узнать много интересного для себя и для газеты.

Получив из редакции задание - организовать большую статью о торпедоносной авиации, я, естественно, направился к нему. Степан Андреевич, как всегда, был занят, загружен и перегружен, но все же удалось его уговорить.

- Хорошо, попробую, - сказал Валявский.

Если в большинстве случаев приходилось помогать, авторам или даже писать за них, то в данном случае все было иначе.

Он мне не звонил, и я ему не напоминал, зная, что, если уж Валявский сказал «попробую», значит, дело будет сделано. И действительно, в один из дней он сообщил, что статья готова. Я немедленно явился в штаб и получил из рук в руки восемь страничек, напечатанных на машинке. Я пробежал их глазами и убедился, что это то самое, что нам нужно. Он объяснял, почему Баренцево море стало ареной борьбы: «…на севере Норвегии и Финляндии нет железных дорог. Пользуясь двумя шоссейными дорогами, фашистское командование не может обеспечить снабжение своей приморской армии… Таким образом, боеспособность немецких войск в огромной степени зависит от морских перевозок. Морем же немцы перевозят различное. сырье для военной промышленности, в частности никелевую руду, имеющую для Германии исключительное значение…»

Он писал, что преимущество самолетов-торпедоносцев перед кораблями в быстроходности: «Часто корабли не успевают догнать или перехватить обнаруженные разведкой караваны или отдельные суда противника, а торпедоносцы могут наблюдать и обнаруживать противника с большого расстояния, сами оставаясь незамеченными». И наконец: «Бомбы поражают обычно надводную часть корабля, и последствия их взрывов не так гибельны, как взрывы торпед, поражающих у корабля его подводную часть».

Но «условия для боевой деятельности торпедоносцев на Севере очень сложны ввиду многих особенностей северного театра, - писал он. - Здесь быстро меняется погода, В ясный, солнечный день внезапно налетают плотные снежные заряды или появляется туман. Резкая разница бывает на совсем смежных участках моря и побережья… Караваны противника идут либо узкими, затрудняющими атаку торпедоносцев фиордами, либо вдоль высоких скалистых берегов - от фиорда к фиорду под прикрытием береговых батарей и авиации».

Нарисовав картину сложных природных и иных условий северного театра, он задает вопрос: что же это за профессия - летчик-торпедоносец? И отвечает так: «Человек, в котором сочетается точный расчет, холодный рассудок и бесстрашие с решительностью, отвагой и горячим порывом любой ценой добиться победы в неравной схватке со своим более мощным по вооружению противником». Он развивает эту тему дальше, иллюстрируя ее примерами из боевой практики. Тут пришлись кстати и факты, накопленные мной за время пребывания в авиации. Появились знакомые имена - Попович, Балашов, Агафонов и другие уже известные мастера торпедных атак.

Капитан второго ранга Валявский впервые развивал тему взаимодействия торпедоносцев с бомбардировщиками, штурмовиками, истребителями. Словом, ценнейший опыт, накопленный воинами Северного флота, был им передан серьезно и вместе с тем живо, занимательно. Его статья буквально через несколько дней появилась на страницах «Правды» и получила в редакции высокую оценку. Этот пример наглядно показывает, что корреспондент, как бы он ни был любознателен, оперативен, не может заменить специалиста, чье слово всегда весомо и авторитетно.

Навстречу конвою…

А у нас в Полярном жизнь шла своим чередом. Ранним утром я проснулся от продолжительного телефонного звонка. Катер уходит на торжество поднятия гвардейского флага на миноносце «Гремящий». Корабль провел десятки конвоев союзников, не раз сбивал немецкие самолеты и удостоен гвардейского звания.

- Наконец и мой корабль гвардейский! - радостно восклицает Николай Николаевич Панов, поэт и прозаик, не раз совершавший походы на «Гремящем» и крепко подружившийся с его командой. В ту пору он, корреспондент газеты «Краснофлотец», был по уши в текучке. Не хватало времени даже выспаться, не то чтобы создавать эпические произведения. Зато после войны он написал прекрасную поэму «Баренцево море», повести «Боцман с «Тумана», «Повесть о двух кораблях», «Колокола громкого боя», роман «Море, корабль и ты», которые любимы моряками и по сей день состоят «на вооружении» нашего флота.

Ночью шел снег, и вершины сопок, недавно очистившиеся от снега, снова оделись в белую шубу. Командир бригады миноносцев, молодой и представительный капитан первого ранга П. Колчин, встречает нас с Пановым на пирсе. В его походке и жестах чувствуется сноровка настоящего моряка. Он сам садится за руль катера-лимузина, дает газ, и катер стремглав вылетает из гавани.

Подходим к борту миноносца. Команда в парадной форме. У офицеров парадные тужурки, белые манжеты, черные галстуки, кортики…

Праздник праздником, а зенитчики стоят у орудий и пулеметов и почти не отрываются от биноклей.

Короткие звонки. Сигнал большого сбора. На палубах строятся краснофлотцы. В торжественной тишине выносят гвардейский флаг. Приняв флаг, командир корабля несет его вдоль всего строя, преклоняет колено, вслед за командиром все моряки преклоняют колено и произносят слова клятвы: «…жизнью своей клянемся никогда не отступать перед врагом, мы готовы принять смерть, но не запятнать честь гвардейцев».

- На гвардейский флаг и гюйс - смирно!

Флаг с оранжево-черной гвардейской лентой взвивается над кораблем.

Торжество продолжается до поздней ночи, а утром «Гремящий» выходит в море провожать английские корабли.

Отлучка из главной базы даже на короткий срок всегда сопряжена с каким-то риском. Что-то там произошло, а ты прохлопал. Вот и на сей раз звоню в Полярный. Мой товарищ, тоже корреспондент, приехавший несколько дней назад из Москвы, еще не знает наших порядков.

- Я слышал четыре выстрела, - сообщает он. - Говорят, лодка пришла!

Я спорю, доказываю - такого еще не бывало, чтобы за один поход было потоплено четыре корабля.

- Скорее всего, взрывают гранит и строят новое убежище, - объясняю ему.

Нет, он настаивает на своем; из других источников сообщают: действительно, вернулась лодка с четырьмя победами.

Я бегу в военный порт и с первым же попутным буксиром прибываю на бригаду подплава. Встречаю журналистов и фоторепортеров. Они свое сделали и посмеиваются надо мной, дескать, проспал все на свете. Что ж, приходится в этом признаться…

Памятуя урок Лунина, первым долгом пытаюсь найти командира лодки С-101 капитана третьего ранга Павла Ильича Егорова. Оказывается, ушел на доклад в штаб флота.

В каюте командира я застал маленького черноглазого штурмана старшего лейтенанта Михаила Чуприкова и других офицеров. Они несколько суток не спали, но встреча с берегом - всегда большая радость, и тут уж не до сна, они полны деятельности - разбирают почту за месяц, чинят обмундирование, пишут письма. Пришел к ним кассир с ведомостью и выдает деньги.

- Ваши заработанные, - обращается он к Чуприкову, вручая пачку купюр.

- Не совсем так, не заработанные, а завоеванные, - смеясь, поправляет его штурман.

Чуприков рассказывает о походе:

- Дул острый норд-вест, когда лодка пришла на позицию и погрузилась. Ветер усиливался. Накатом волны заливало перископ. Всю ночь штормило. Когда лодка всплыла на подзарядку, вахтенных окатывало с головы до ног. Командир осведомлялся: «Ну как, все живы?» - «Живы», - отозвался сигнальщик, стоя по пояс в воде.

Наутро лодка подошла к немецкому берегу, и, как водится, все началось с того, что акустик услышал шумы винтов. Командир решил подвсплыть, увидел в перископ самолет и мачты корабля. Немецкий конвой состоял из трех транспортов и десяти кораблей охранения. Лодка атаковала транспорт, послышались взрывы, а через минут пять вокруг лодки стали рваться глубинные бомбы. Вражеские корабли преследовали нас шесть часов. Мы уже были готовы ко всему: в отсеках разложили аварийный инструмент. Ждали, вот-вот корабль получит пробоину. Но счастливо обошлось… Как только кончилось преследование, мы зарядили торпедные аппараты - и снова на позицию.

Два дня продолжали настойчивый поиск. В этот раз, как назло, был полный штиль, и момент всплытия под перископ был для нас очень опасным. Однако и второй раз по шумам винтов мы нашли вражеские корабли и очутились в самой середине конвоя. Тут случилась беда. Немецкий сторожевой корабль обнаружил нас еще до атаки и ходил переменными курсами, останавливался, должно быть, акустик слушал нас, но бомб на нас не сбрасывали. Командир лодки решил рискнуть, атаковать вслепую. По шуму винтов был выбран корабль, и, не поднимая перископа, только по расчетам, мы выпустили торпеду. Взрыв донесся до отсеков. Лодка пошла прочь. Нас бомбили недолго, мы дали полный ход и скрылись от преследования.

Потом несколько дней мы никого не встречали. Попадались катера и мотоботы. На них не хотелось расходовать торпеды. И вдруг появились два тральщика, пробомбили район. Нетрудно было догадаться - за ними идет конвой. Так оно и есть! Часа через два произошла встреча, нам удалось подойти близко, снова атаковать транспорт. Ну уж тут нам крепко досталось. Весь день гонялись за нами корабли охранения. В лодке было тихо: все замерли и прислушивались к разрывам бомб. Никто не боялся, все верили в умение командира, знали, что он большой мастер маневра, и надеялись, что и в этот раз сумеет уклониться.

Приближалось 22 июня - вторая годовщина начала войны с немцами. Нам хотелось ознаменовать этот день новой победой. Но, как ни старались, ничего не выходило, было пустынно на морских путях. Зато на следующий день, рано утром 23 июня, встретили конвой. Это была самая сложная и неожиданная атака. В тумане мы подошли к берегу, осмотрелись в перископ. Через полтора-два часа туман стал рассеиваться. Мы увидели мотоботы, услышали вдали бомбежку и скоро обнаружили военный корабль. Он объявился внезапно. А за ним, не торопясь, из фиорда вытягивались транспорты. Мы атаковали головной. Это была четвертая по счету атака. Все торпеды израсходовали, в отсеках стало свободно, просторно, хоть танцы устраивай. Но мы втянулись в боевую жизнь и жалели, что нет больше торпед и надо возвращаться домой.

- В тысяча девятьсот сорок третьем году мы совершили три похода, но потопили всего три транспорта. В последнем походе мы наверстали упущенное. Теперь у нас на счету будет семь потопленных кораблей. Как говорится, не было ни гроша, и вдруг алтын. Впрочем, не торопитесь сообщать в газету, посмотрим, как оценит наш поход Военный совет… - предупредил меня Чуприков.

Пока я писал корреспонденцию, вернулся и сам Егоров в добром, радостном настроении. Пока ему засчитали два транспорта, на которые получено подтверждение летчиков, вылетавших на разведку. Гибель еще двух транспортов должны подтвердить наши разведчики в Норвегии.

До окончания этой процедуры Егоров приказал на боевой рубке оставить прежнюю цифру - три. Прочитав мою корреспонденцию перед отправкой в Москву, он сказал строго-настрого: «Пока не будет подтверждения, пожалуйста, об этих двух транспортах - ни слова». Я в точности исполнил его просьбу.

Это все были радостные события, но на войне радость часто сменяется печалью. То весело праздновали на «Гремящем», отмечали победы Егорова, а на другой день боль сжимала наши сердца.

К приходу рейсового буксира на пристани собралась толпа - офицеры, журналисты, артисты Театра Северного флота. Они стоят в суровом молчании, ожидая, пока буксир пришвартуется. Когда все пассажиры сошли на пристань, с буксира выносят носилки, покрытые синим одеялом. Несут тело поэта Ярослава Родионова, погибшего при бомбежке. Четырнадцать немецких самолетов в районе станции Полярный круг налетели на пассажирский поезд: прямым попаданием бомбы в щепы разбит мягкий вагон, сгорел почтовый вагон с письмами и газетами, осколки бомб повредили третий вагон, где ехали артисты Ансамбля песни и пляски Северного флота.

Во время взрыва все упали на пол. Ярославу Родионову осколком оторвало ногу. Ему наложили жгут. Он был в полном сознании, держался мужественно. Когда его выносили из вагона, просил товарищей, чтобы не возились с ним, а сами спрятались в лесу.

После окончания бомбежки его внесли обратно в вагон. Поезд тронулся. У Ярослава усилилась боль. Часа полтора он еще дышал, потом начал хрипеть и скончался на руках у своих друзей.

Тяжело писать об этой потере. Песни поэта о летчиках, подводниках, морской пехоте были очень популярны и звучали повсюду.

В ясный, солнечный вечер мы хороним своего друга. Оркестр играет траурные марши. Несут венки и гроб с телом Ярослава Родионова. Все население - военное и гражданское, от командующего до трехлетних ребятишек - в скорбном молчании идет за гробом.

На пустынном скалистом берегу во время войны возникло маленькое кладбище, напоминающее деревенский погост. Десятка два могил, пять-шесть памятников. Здесь мы последний раз прощаемся с поэтом. Над бухточкой, словно салютуя тому, кто воспевал их, низко проносятся наши истребители. На митинге у могилы выступают представители флота. Трогательную речь произносит друг детства Родионова - драматург Павел Фурманский. Он начинает говорить тихо-тихо и, кажется, вот-вот расплачется. Но голос его крепнет и уже звучит сурово:

- Мы знаем, кто убил Ярослава. Его убили фашисты. И мы всей силой души, всей страстью человеческого сердца будем мстить за нашего друга.

Поэты читают стихи, посвященные памяти товарища. Гремит залп, гроб опускается в могилу, глухо ударяются о дерево мерзлые куски земли. Нет больше Ярослава. Остались его песни, и они долго будут звучать, напоминая о нем…

Бескозырка с ленточкой.

А на ней цветет

Золотыми буквами:

Северный флот.

Кто идет уверенно

Сквозь пургу и лед

С боевым заданием?

- Северный флот.

Кто в беде товарищу

Руку подает?

Кто врагу не нравится?

- Северный флот.

Кто на суше яростно

Бой с врагом ведет?

Кто героев выковал?

- Северный флот.

Кто фашистам на море

Жару поддает?

Кто на дно пускает их?

- Северный флот.

Пусть в огне губительном

Враг не раз прочтет

Эту надпись грозную:

Северный флот!

* * *

Мы давно не встречались с нашим шефом - членом Военного совета Александром Андреевичем Николаевым. В круглосуточной круговерти, не останавливающейся ни на час, он по-прежнему, наряду с командующим, играл едва ли не первую скрипку. Во всяком случае, ни один сколько-нибудь серьезный вопрос не решался без его участия. Но встретиться с ним было всегда очень просто. Если он на месте - двери широко открыты. Вот так однажды я решил попросить разрешения на участие в боевом походе.

- Вы в поход? Зачем? - с удивлением спросил он.

- Для личных впечатлений… - начал я объяснять.

- Хорошо, подумаем, посоветуемся, - неопределенно сказал он и, подумав, добавил: после гибели корреспондента «Красного флота» Мацевича на подводную лодку вас, безусловно, не пошлем. Разве что на тральщике навстречу конвою…

- Хотя бы, - согласился я.

- Хорошо. Ждите ответ.

На этом мы расстались. Я терпеливо ждал, зная одно: Александр Андреевич никогда ничего не забывает, к тому же он господин своего слова. Не забыл он и о нашем разговоре. Позвонил однажды поздно вечером и сказал:

- Завтра быть готовым к походу. Обратитесь к командиру ОВРа Василию Ивановичу Платонову, пойдете на тральщике Дебелова. Указания даны…

Я несказанно обрадовался: Николай Сергеевич Дебелов! Тот самый командир тральщика «Шпиль», что в июльские дни 1941 года на Балтике совершал опасные рейсы с бомбами из Ораниенбаума на остров Эзель для первых ударов по Берлину, а 28 августа сорок первого сквозь минные поля прокладывал путь кораблям эскадры из Таллина в Кронштадт. Затем в ледяной шуге пробивался на Ханко и вскоре как-то таинственно исчез. На вопрос, где Дебелов, начальство коротко отвечало: ушел по спецзаданию. Мы знали: раз сказано по спецзаданию - подробностями интересоваться не следует.

И вот через полтора года мы встретились здесь - на Севере. Из Америки пришли тральщики, так называемые «амики», построенные там по заказу Советского Союза. И когда головной «амик» пришвартовался к пирсу в Полярном, я своим глазам не поверил, увидев на мостике высокую, могучую фигуру всегда горячего, темпераментного Николая Сергеевича.

Встреча была самая дружеская, сначала на корабле, потом у меня дома…

И тут же у Николая Сергеевича начались боевые будни - долгие зимние плавания, поиск и преследование подводных лодок противника, продолжавшиеся иногда час-два, а то и целые сутки - одним словом, «адов труд», требовавший предельного напряжения всех физических и духовных сил. А при проводке союзного конвоя в последний раз произошла почти анекдотическая история, о которой с улыбкой рассказывал мне Николай Сергеевич.

Ночью тральщики пришли в точку рандеву и ждали. Дебелов стоял на мостике, всматриваясь в густую темноту. Наконец из мрака выплывают громады транспортов. Как полагается, командир обменялся с ними условными сигналами. Ему сообщили: конвой состоит из девятнадцати транспортов. Они проплывали на виду у наших кораблей. Дебелов считал: все девятнадцать вымпелов были налицо.

В это время акустики засекают шум винтов подводной лодки. Наших лодок здесь нет и не может быть. Значит, немецкие… На кораблях играют боевую тревогу, начинается атака глубинными бомбами.

Тральщики выполнили свою задачу, и Дебелов выходит в голову колонны, оставляя слева транспорты. И вдруг не обнаруживает одного корабля. Где же он, куда запропастился? Неужели потоплен немецкой лодкой? Волнение охватило командира. Едва наступило утро, Дебелов снова начал считать. Восемнадцать кораблей. Запросил англичан, не знают ли они о судьбе девятнадцатого? Никто ничего не знает…

Тральщики ведут конвой дальше в Белое море. Восемнадцать транспортов входят в гавань, встают на якорь, а девятнадцатого нет как нет.

Дебелов решает идти на поиски пропавшего транспорта. При выходе из гавани пост СНИС сообщает ему, что один транспорт повернул в Иокангу. Дебелов полным ходом туда. Действительно, на якоре стоит крупнотоннажный транспорт. Николай Сергеевич поднимается на борг транспорта и входит в каюту капитана. Его приветливо встречает здоровенный детина с рыжей бородой. Брелок и кольца на пальцах. Тигровая шкура посреди каюты. На стенах - картинки обнаженных женщин…

- Почему вы оторвались от конвоя? - первое, о чем спрашивает Николай Сергеевич.

Капитан смеется:

- Там, где дерутся, мне делать нечего…

- Я беспокоился, что вы не найдете порт назначения. У вас же нет подробных карт нашего побережья…

Капитан громко расхохотался:

- Зачем мне ваши карты? Я эти места наизусть знаю, с закрытыми глазами найду. В девятнадцатом году на остров Мудьюг я первый высадил английские экспедиционные войска. А вы мне о картах толкуете…

- Ах, вот с кем я имею дело?! - произнес Дебелов и поспешил ретироваться…

* * *

В сапогах, шинели, шапке-ушанке, с «лейкой» на груди и рюкзаком за спиной явился я на тральщик и прошел в командирскую каюту. Николаю Сергеевичу было не до меня. Как всегда перед походом, у комдива находятся срочные дела, вызывающие суету и нервозность. Он приказал вестовому Аникину проводить меня в свободную каюту, и я, устраиваясь, смотрел в иллюминатор на противоположный берег Екатерининской бухты - пустынный, с рыжими макушками валунов. Это было время, когда кончилась полярная ночь, светило солнце, а снег уже стаял.

Едва я успел извлечь и разложить свой несложный скарб, как появился и Николай Сергеевич. Осмотрев меня с ног до головы, он с удивлением сказал:

- Здорово же вы поправились! Два дня назад были худощавы, а теперь едва китель сходится.

Пришлось сознаться, что все теплые вещи, какие есть, я напялил на себя.

- Сейчас мы приведем вас в божеский вид, - сказал он, добродушно улыбнувшись.

Вызвал того же Аникина, что-то ему шепнул, и через несколько минут тот принес «канадку» на меху с большим воротником шалью.

Подозревая, что куртка снята с чьих-то плеч и человек лишился своей спецодежды, поначалу я отказывался, доказывая, что одет тепло, выдержу. Тем более мне не стоять вахту на ветру.

- Надевайте, надевайте, - упорно повторил Николай Сергеевич. - Мы не похожи на таллинского интенданта, - добавил он и тут же рассказал, как 27 августа 1941 года, в день ухода наших кораблей из Таллина, к нему явился интендант и предложил принять на тральщик несколько сот полушубков. Дебелов объяснил, что корабль перегружен, а предстоит сложное задание - идти впереди эскадры, прокладывать ей путь. Он попросил пяток полушубков для впередсмотрящего и других моряков внешних постов. «Не беспокойся. Придем в Кронштадт - оформим как инвентарное имущество», - заверил Дебелов, на что интендант ответил: «Нет уж, раз составлен акт на уничтожение, будем уничтожать». И с этим удалился. - Силен был служака, ничего не скажешь, - заключил Николай Сергеевич и протянул мне руку: - До скорой встречи! - Он сошел с корабля, направился в штаб ОВРа на инструктаж командиров кораблей, который предшествовал каждому походу.

Оставшись в каюте, я растянулся на койке и дремал, пока до моего слуха не донеслись прерывистые звонки колокола громкого боя и над головой не протопали матросские башмаки. Я единственный, не расписанный по боевой тревоге, увлекаемый общим порывом, набросил на плечи свое новое одеяние и поднялся на мостик. Вечерело, и это ощущалось даже в преддверии полярного дня: небо хмурилось, низко нависали темные тучи, вершины сопок тоже казались черными, опоясанными внизу белыми лентами.

Николай Сергеевич находился на мостике и отдавал команды. С каждой минутой ширилась полоска земли между кораблем и пирсом. Мы шли по Кольскому заливу, встречая рыболовные траулеры, возвращавшиеся с лова. В кильватер нам следовали еще четыре тральщика.

За кормой остался Кильдин - маленький скалистый островок - живое напоминание о том, что мы расстаемся с последним клочком родной земли. А дальше для моряков всегда неизвестность. Во время войны подавно…

И сразу куда подевалась веселая жизнерадостность - лица комдива и остальных моряков, несущих верхнюю вахту, стали полны серьезности, ибо, кроме корреспондента, все стоят по боевому расписанию и у каждого свои обязанности. Я обратил внимание на парнишку - только так и можно было назвать маленького худощавого юношу с полными губами - старшину сигнальщиков Васю Шурахова. Он стоял, как влитый в палубу, на ветру, закутавшись в меховой воротник, не отрывая от глаз бинокля, лишь медленно поворачивал голову, обозревал море, воздух. Казалось, это был не человек, а хорошо отлаженный прибор для наблюдения. Я познакомился с Васей в канун похода, слушал его рассказы об Америке и с еще большим интересом - воспоминания о родной Балтике, где он прошел, как говорится, огонь и воду. Сражался в Таллине; раненный, эвакуировался на транспорте. Транспорт был потоплен авиацией, и он целую ночь проплавал в море. В Ленинграде, немного подлечившись, в самые критические дни немецкого наступления ушел добровольно на фронт в морскую пехоту и снова вернулся на корабль.

И акустик Кучеренко сидел в крохотной рубке, прослушивая симфонию моря. Он тоже балтиец, знаменитый акустик подводной лодки, в числе немногих моряков удостоен высокой награды - ордена Ленина. Имя Кучеренко долго не сходило со страниц газет, и друзья втайне завидовали ему. Но однажды после трудного и опасного рейса, когда лодку несколько суток подряд преследовали корабли противника, сбросив сотни глубинных бомб, Кучеренко заболел, его признали негодным к службе в подводном флоте и назначили в команду моряков, отправлявшихся на Север.

Я рад был возможности увидеть этих ребят в родной стихии.

Одно дело - знакомство на берегу, в кубрике или кают-компании. Совсем другое - в море, в боевой обстановке. Там люди шире раскрываются и видно, на что они способны. В этом я не раз убеждался во время обороны Таллина и на переходе из Таллина в Кронштадт. Война многому нас научила, и прежде всего тому, что поединок с врагом выдерживают, как правило, люди сильные, ловкие, умелые.

…Над морем серая, мрачная пелена, расходилась крутая волна. Наш кораблик на редкость устойчив: зароется в волну, и, кажется, все тут, но нет - не все, подобно ваньке-встаньке, встает он на ровный киль и несется дальше.

На мостике тишина, изредка слышен голос командира:

- На румбе!

- На румбе сорок пять, - отвечает рулевой.

- Так держать!

- Есть так держать!

И снова тишина, которую боятся нарушить лишним словом и лишним движением, будто в это время свершается какое-то таинство.

Всю ночь Николай Сергеевич на ногах. Меня поражает его выдержка: за день набегался, наволновался, и вроде настало время отдохнуть, а он даже не присядет. Вспоминаю нашу первую встречу, тоже на корабле, тоже в походе, но только на Балтике, когда он произнес слова, показавшиеся мне пророческими: «У командира должны быть железные нервы и адская выносливость - иначе гроб с музыкой». Вот и сейчас дает знать выносливость. Протирая слипающиеся глаза, он смотрит то вперед - на бескрайний простор воды, то выходит на крыло мостика и устремляет взор назад - к кораблям, идущим в кильватер. Я не решаюсь его отвлекать, держусь в стороне, боясь, что в ту самую минуту, когда завяжется разговор, может произойти что-то неожиданное…

Но ничего неожиданного, к счастью, не произошло ни этой ночью, ни в последующие трое суток нашего плавания.

Я не буду подробно рассказывать, как мы, приближаясь к острову Медвежий, увидели сперва мачты, а затем постепенно вырисовывались и сами транспорты. Мы обменялись опознавательными, и, хотя ничто не указывало на опасность, - для профилактики тральщики основательно пробомбили район и, заняв свое место, сопровождали транспорты до входа в Кольский залив.

Все эти трое с лишним суток Николай Сергеевич был в предельном напряжении, оставалось лишь подивиться его энергии. И так же, как в первые сутки, стоял, не выпуская бинокль из рук, Вася Шурахов, слушал море акустик Кучеренко, почти не отлучались со своих боевых постов и остальные моряки.

Это был обычный, я бы сказал, заурядный поход, во время которого, выражаясь терминологией сводки Совинформбюро, «ничего существенного не произошло». Но тем и хорошо, что были приняты все меры предосторожности. И хотя мы вернулись без боевых трофеев, не потопив вражеской лодки, не сбив фашистского самолета, но зато привели транспорты без потерь. А это самое главное…

Что мне дал этот поход? Многое! Возможность узнать ближе Николая Сергеевича Дебелова и его экипаж, увидеть моряков в действии, убедиться, что они знают, умеют, могут…

Я написал об этом походе для газеты, а главное - сохранил в памяти драгоценные черты, присущие Дебелову, Шурахову, Кучеренко и другим скромным, самоотверженным людям, которых не зря называли тружениками моря. И много лет спустя, работая над повестями «Мыс Желания» и «Всплыть на полюсе», я вспоминал знакомых моряков, и они стали для меня живыми прообразами моих будущих литературных героев.

Через годы, через расстояния…

Течет река времени, не видно ее берегов. Далеко, очень далеко остались события, свидетелями и участниками которых довелось быть людям моего поколения.

Прошло более трех десятилетий со дня нашей Победы. Немалый срок в жизни одного поколения. Однако ни стремительный бег времени, ни бурный поток событий не затмили наше прошлое. Все-все виденное и пережитое до мельчайших деталей живет в нашей памяти.

Те, с кем нас свела война, навсегда остались нашими друзьями. И наши очерки, заметки - тоже память о войне.

Газета - летописец событий, но не архивариус. Она живая история, связывающая прошлое с настоящим в один тугой узел. И то, что можно сегодня найти в пыльных подшивках, - оно не умерло ни для современников, ни для наших потомков. Оно продолжает жить, властно напоминая о себе.

Бывает, что заметка, напечатанная тридцать лет назад, имеет сегодня неожиданное продолжение.

Так, в феврале 1943 года в «Правде» была опубликована моя небольшая корреспонденция с Северного флота о полете экипажа капитана Островского, во время которого самолет был подбит и только благодаря находчивости раненого, но сохранившего большую силу воли штурмана Владимира Кулешова машина дотянула до нашей земли. Экипаж остался цел и продолжал воевать…

Сколько таких заметок было написано! И, честно говоря, они уже позабылись.

Но вот спустя много времени я получаю письмо из Симферополя от того самого Владимира Кулешова. Он прочитал мою статью в «Красной звезде» совсем на другую тему и вспомнил, что когда-то я писал о нем. Между нами завязалась переписка. И скоро у меня дома раздался телефонный звонок, и молодой голос известил:

- Я в Москве. Давайте повидаемся…

И вот явился на удивление быстрый, легкий, гладкая прическа, черные как смоль волосы, веселые глаза. Поначалу я даже сомневался: тот ли это Кулешов? Но с первых же слов я понял - он самый, хотя в ту пору он лежал в госпитале, и нам не удалось повидаться. Все сведения о полете и отважном штурмане я получил в штабе ВВС. А теперь, тридцать лет спустя, мы сидели с ним, и я внимательно слушал его рассказ со множеством подробностей, о которых я не имел понятия…

- Какими же судьбами вы в Москве? - спросил я.

- Очень просто, - объяснил Владимир Ефимович. - Сын учится в аспирантуре. Приехал к нему на день рождения. И заодно повидаться с вами. Вы знаете, почему я вам написал? Ведь по вашей заметке меня нашли родные, и в том числе мой любимый братан Костик. Оказывается, он тоже был на фронте. Развернул «Правду», прочитал ваши строки и тут же накатал мне большое письмо. Можете себе представить, какое это было для нас счастье - узнать, где кто, и установить прочные связи…

Заговорил о сыне.

- Сколько же ему лет? - спросил я.

- Сегодня исполнилось двадцать четыре.

- А вам?

- Мне уже пятьдесят. Как видите, старик, - произнес он, широко улыбнувшись. - Но не сдаюсь. Живу в Симферополе неплохо, работаю директором кинотеатра. Если бы не раненая нога, вероятно, чувствовал бы себя наполовину моложе.

- Сколько же лет было вам тогда?

- Двадцать лет.

Я подумал: в наше время юноша двадцати лет еще мальчик, студент или молодой рабочий, только что закончивший профтехучилище и, к счастью, не познавший, почем фунт лиха, а тогда уже был мужчина - воин с двумя орденами Красного Знамени на груди.

Владимир Ефимович отказался от чая, заявив, что его ждет настоящее пиршество. Перед тем как уйти, он расстегнул маленький портфель и протянул пакет, заявив:

- Мой скромный подарок!

Я развернул пакет и увидел альбом великолепных фотографий Севастополя.

- Я думаю, вам дорог этот город, - сказал он с таким чувством, в котором ощущалось многое; хотя он сам не сражался за Севастополь и, возможно, до войны в глаза не видел этот город, а сегодня Севастополь ему близок так же, как и Заполярье, которому он отдал молодые годы. Видно, так уж повелось, что где бы ни воевал советский человек, а везде родная земля. И каждый ее дюйм одинаково дорог.

Все это уже история. Для одних - вполне книжная, находящаяся за пределами личного опыта. А для нашего поколения - самая драматическая и насыщенная часть собственной жизни, реалии которой неизменно возникают в сегодняшнем дне. Это я и ощутил вновь с необычайно щемящей остротой, приехав на Краснознаменный Северный флот - давно уже не маленький, в чем-то совсем знакомый, а в чем-то изменившийся до неузнаваемости.

…Уезжал я весенним холодным вечером, кутаясь в зимние одежды. А в Мурманске нас встретило ясное голубое небо, какое бывает в Крыму, и, что уж совсем необычно, такая же теплынь.

Здравствуй, прошлое!

Того Мурманска, что я знал во время войны, давно нет - оно понятно, по всей стране идет стройка. Проспект Ленина - самый центр - застроен красивыми, можно сказать, пышными зданиями. Но куда больше поражают окраины: дома там поднимаются на скалах, подобно ступеням гигантской лестницы. Диву даешься, как это они прилепились вроде ласточкиных гнезд. Архитекторы только посмеиваются: «А чему удивляться? Скалы - самый прочный фундамент». Впрочем, меня интересовали не дома, а мои друзья военной поры. Увы, многих нет в живых. Например, товарища по оружию, старейшего журналиста Ивана Портнягина. Помнится, утром он с блокнотом бегал к причалам рыбного порта, ловил возвращавшихся из похода моряков, днем отписывался, а по ночам дежурил в редакции, вычитывал газетные полосы. Такую же неуемную энергию проявлял он и потом, в мирное время, на посту редактора «Полярной правды».

Другие мои знакомые рассеялись по стране и приезжают на старые места погостить - не больше…

Однако кое-кто из ветеранов живет-здравствует в Мурманске. Так, я нашел бывшего капитана тралфлота Василия Сергеевича Земскова - плотного, сурового на вид, а на самом-то деле добрейшего человека.

Помнится, очень уж необычно началась для него война: в сорок первом он принимал в Германии рыболовные суда и 22 июня вместе со своими товарищами оказался в самом Берлине. Арестовав советских моряков, гитлеровцы добивались от них одного: отказаться от Родины, которая якобы «на краю гибели», и согласиться работать на благо третьего рейха. Как ни домогались агенты гестапо, ни одного моряка им не удалось склонить на предательство. Пример стойкости подавал капитан, на все гнусные предложения он отвечал с презрением, а однажды, доведенный до бешенства, плюнул в лицо наглому следователю, за что был избит и брошен в карцер…

Поняв, что советских моряков не сломить, гитлеровцы выдворили Земскова с командой в нейтральную страну, и те прибыли домой, горя нетерпением взять в руки оружие. Но судьбе было угодно распорядиться по-иному. Ведь и в те дни не миновала надобность в рыбацком труде…

Я познакомился с Земсковым студеным днем 1942 года. Его траулер КИМ только что возвратился с моря. Обросший льдом, покрывшийся инеем, он стоял у заснеженного причала, на который выгружалась свежая треска, бутыли с рыбьим жиром. В этом рейсе траулер Василия Сергеевича завоевал право называться передовым судном на Мурмане. Именно завоевал, потому что во время лова немецкие самолеты девять раз атаковали его. Из нескольких крупнокалиберных пулеметов рыбаки отстреливались, как могли, хотя не это решало исход борьбы. Все зависело от искусства и хладнокровия капитана, что стоял в ходовой рубке, у машинного телеграфа, и то давал полный вперед, одновременно перекладывая руль, то стопорил ход. И всякий раз вынуждал «юнкерсы» сбрасывать бомбы в воду. Девять раз он выходил победителем из этих неравных поединков.

После войны я не встречался с Василием Сергеевичем, но слышал, что он по-прежнему на Мурмане, по-прежнему ходит в передовиках, что он причастен к развитию промысла сельди в Атлантике. Он отправился туда с первыми судами на разведку, а вскоре по следам разведчиков двинулись десятки наших траулеров, беря в новых районах богатые уловы. Поначалу промыслом занимались только в летние месяцы, но вот Василий Сергеевич пошел зимой и вернулся с полными трюмами рыбы.

Теперь в Атлантике, как и в других океанах, промысел ведется круглый год. И, конечно, промышляют там не маленькие траулеры типа КИМ, а целые плавучие заводы: они ловят рыбу и тут же ее замораживают, консервируют, перерабатывают в рыбий жир. Огромные плавучие базы курсируют туда и обратно, привозя домой уже готовую продукцию.

Всему есть предел, и для Василия Сергеевича «годы вышли». Сегодня он в непривычной для себя роли пенсионера, но все-таки чаще, чем дома, его можно встретить в рыбном порту, в обществе тех, кто принял от него эстафету и ходит теми же океанскими дорогами. Среди них немало бывших североморцев, которых война закаливала для изнурительно тяжкой командирской вахты на рыболовном флоте.

С одним из них я встретился. Такой же высокий, крепкий, с невозмутимым взглядом, не очень охочий до рассказов о себе, человек дела, капитан-директор БМРТ «Прилуки» Прокопий Прокопьевич Решетов. В годы войны матрос-сигнальщик. Теперь на полгода уходит в Атлантику, на промысел, и чувствуется по его нещедрым рассказам, что такая жизнь не только его не тяготит, но захватывает до конца, становится единственно мыслимой формой бытия. Он и в отпуск не торопится, и в больницу его никак не уложишь, хотя организм человеческий, подобно ходовым механизмам корабля, требует ремонта. А ведь есть у человека и семья, и дети, и всех обычных человеческих слабостей он не лишен.

- Конечно, нелегко приходится, - скупо ронял он. - Посудите сами, шесть месяцев в океане, спишь по четыре часа в сутки. Но привычка, адаптация, как теперь говорят, берет верх. Мысли заняты одним: справиться с планом и прихватить кое-что сверх того…

Не было громких фраз, но слово «план» он произносил так, как если б оно писалось с большой буквы.

Глядя на Прокопия Прокопьевича, его могучую фигуру, моложавое с седыми кудрями лицо, я не впервые за эту командировку ощущал гордое чувство. Красивый человек! Не просто внешним обликом своим - он лишь ярче высвечивал внутренюю суть, - а именно сердцевиной, той духовностью, главное мерило которой - дела. Дела, может быть, особенно заметные здесь, на Кольском полуострове, где они воплощены в бурном развитии тяжелой индустрии, в строительстве новых электростанций, в том числе и знаменитой атомной, уже дающей энергию от двух блоков… Сегодня, пожалуй, с особой силой звучат строки, написанные А. М. Горьким в 1929 году: «В Мурмане особенно хорошо чувствуешь широту государственного строительства».

Мое знакомство с Северным флотом началось с «Кронштадта». Разумеется, не с крепости на острове Котлин, колыбели русского флота, а с боевым кораблем, носящим славное имя. И это, наверное, символично: в составе нашего самого молодого по возрасту флота есть и «Кронштадт», и «Севастополь» - корабли, названия которых воскрешают русскую морскую доблесть. Унаследованную, развитую, приумноженную…

«Кронштадт» - большой противолодочный корабль, в обиходе - БПК. У тех, кто давно не бывал на флоте, это несколько тяжеловесное словосочетание, возможно, вызовет ассоциацию с охотником за подводными лодками. Малые охотники, большие охотники - они три десятка лет назад несли на плечах своих экипажей чуть ли не основную тяжесть морской войны. Но война та была недальней, близ своих берегов, где и шел поиск вражеских субмарин, где выполнялось множество других боевых дел, на которые спервоначалу и не были рассчитаны эти небольшие, юркие и весьма хрупкие кораблики. Охотники, москитный флот…

Совсем иной смысл боевой работы, иное предназначение у современного противолодочного корабля. Нынешний подводный ракетоносец не подойдет к берегам - свои «поларисы» и «Посейдоны» с ядерными боеголовками он выпустит из дальней океанской дали. И мчится он на немыслимой глубине со скоростью, немыслимой для добрых старых охотников. Вот с каким противником должен вступать в единоборство БПК! А это значит - неделями вести поиск в океане (поиск иголки в стоге сена!), обладать тончайшим электронным слухом, и стремительной скоростью, и, естественно, надежным, сокрушительным оружием, способным неотвратимо разить врага, где бы он ни появился - под водой, на воде, в воздухе.

Новый корабль, новые районы плавания, новые сроки автономности, новые возможности энергетики, технической и боевой оснастки, новая тактика… Все это отражено и в размерах корабля, и в его внешнем облике. «Кронштадт» намного крупнее эсминца и поменьше крейсера. Впрочем, по эквиваленту боевой мощи он превосходит классический легкий крейсер, хотя здесь и не увидишь приплюснутых башен с длинными орудийными стволами. Новое ракетное оружие лишено привычной глазу скупой элегантной строгости. Но зато - посадочная площадка для вертолетов (и летчики в составе экипажа). Зато - обилие антенн разных геометрических форм и размеров, олицетворяющих царство техники века - электроники. Все это, в сочетании с изящным, стремительным и в то же время по-океански солидным корпусом, создает впечатление особой стати, рождает представление об особой, пусть в чем-то еще непривычной, эстетике. Недаром при встречах в океане иностранные военные моряки неизменно выражают восхищение красотой наших фрегатов - так называют они большие противолодочные корабли.

В ту пору командовал «Кронштадтом» капитан второго ранга Валерий Васильевич Гришанов, выпускник Военно-морской академии, окончивший ее с золотой медалью (сейчас Валерий Васильевич занимает другую должность. - Н. М.). Помнится, мы встречались много лет назад на Черноморском флоте. Он был тогда в должности старшего помощника командира корабля. О нем там хорошо отзывались. И здесь он стал таким, каким и надлежит быть командиру: высшим авторитетом во всех корабельных делах, во всех многосложных профессиональных и человеческих проблемах. Не удивительно, что при таком командире «Кронштадт» по всем показателям отличный корабль. А это значит, что и подводные лодки на всех учениях в океане он ищет с неизменным успехом и стреляет ракетами без промаха, наверняка. Большинство старшин и матросов здесь - специалисты первого и второго класса. А добиться такой квалификации при трехлетнем сроке службы, смею вас заверить, очень непросто. И даже коки «Кронштадта» заняли первое место на флоте. В их мастерстве я убедился, отведав очень вкусный обед.

Валерий Васильевич - высокий, широкоплечий здоровяк, неторопливый в своих суждениях. Во время корабельных учений мы шли с ним по боевым постам. Всюду кипела сосредоточенная, напряженная работа. И в позах людей, в выражениях их лиц, в докладах и командах проскальзывало что-то неуловимо знакомое, оставшееся в памяти со времени войны. Вероятно, под впечатлением этих ассоциаций я и обронил слова: «Лихие ребята». Валерий Васильевич деликатно заметил:

- Сегодня лихость, как бы это сказать… качество вторичное, не определяющее. Нужна прежде всего основательная техническая подготовка. Из знаний рождается боевое мастерство, уверенность в себе, решительность. А самой по себе удали молодецкой - это, знаете, недостаточно для точной работы у экрана локатора или за пультом управления…

Он на минуту задержался и спросил наугад несколько матросов, какое у них образование.

«Техникум электронной промышленности», - доложил один. «А я учился в институте, закончил три курса», - ответил другой. «Десятилетка плюс учебный отряд», - сообщил третий.

- Вот так, - обернулся ко мне Гришанов. - Люди приходят на корабль, имея хорошую базу для приобретения специальности. Без этого им курс корабельных наук в короткий срок не одолеть. А ведь кроме этого, им нужно приобрести и многие качества, которые делают моряка не просто хорошим специалистом, но и военным человеком, бойцом. Среди тех качеств есть место и для помянутой вами лихости. Океан - стихия серьезная, перед каждым может поставить неожиданную вводную. Не говорю уж о войне. Случись она - противник у нас будет грозный. Для победы потребуется все: и знания, и мастерство, я морально-психологическая закалка. В едином сплаве. Когда вы побываете у подводников, посмотрите, чем они располагают, вам яснее увидится, какими должны быть мы, противолодочники…

…И вот, облачившись в непривычный комбинезон, из кармана которого загадочно выглядывала серебристая головка дозиметра, держась за поручни вертикальных трапов, с медвежьей неуклюжестью я сползал все ниже и ниже, пока не оказался в центральном посту атомохода.

Человеку, чье представление о подводной лодке устойчиво сложилось три десятилетия назад, было удивительно оказаться в этом необычном, малопонятном мире. Компактная электронно-вычислительная машина в выгородке просторного центрального поста. Пульт управления реактором со световыми сигналами, чем-то напоминающими огни праздничной иллюминации. Только на иллюминацию-то смотришь да любуешься. А здесь постоянная бдительность - не дай бог, если какой-то огонек погас или вместо белого вспыхнул красный! И одно сознание того, что где-то внизу, в надежном убежище, бушует циклопическая сила атома, способная без всяких заправок унести корабль на край света, рождает чувство особой собранности.

Новейшая техника и столь же новые условия обитания: просторные отсеки, где всегда свежий и, как утверждают специалисты, даже более чистый, чем в земной атмосфере, воздух. Каюты, души, неограниченное количество горячей пресной воды. В таких условиях можно жить месяцами, и неплохо жить, утверждают моряки. Это не то что в войну. Помнится мне, люди, закупоренные в металлических сигарах, неделями несли службу, равную которой по трудностям, изнурению даже не придумать. В аскетической тесноте отсеков, где ни сесть, ни лечь, они спали не раздеваясь, почти в обнимку с торпедами, остро ощущали нехватку пространства, дорожили каждой каплей пресной воды, каждым глотком свежего воздуха. При всем том надо было сохранять работоспособность и боевой настрой: ведь, как говорил Колышкин, у подводников или все побеждают, или все погибают, и это или - или зависит от безотказных действий каждого на своем месте.

Вспоминаю изматывающий труд боцмана, его вахту на горизонтальных рулях. Хотя были у него перед глазами приборы, но чтобы как по нитке держать глубину, он должен был каким-то внутренним чувством ощущать малейший дифферент. В аварийной же обстановке он обливался потом, ворочая тяжелые штурвалы ручных приводов рулей. А сегодня сидит в кресле, подобно пилоту в кабине лайнера, худенький, не великой силы паренек и играючи управляет подводным исполином с помощью телемеханики. Правда, легкость его работы кажущаяся. Чем сложнее техника, тем «строже служба», как выразился капитан третьего ранга Валентин Евгеньевич Овсянников, знакомивший меня с атомоходом, на котором служит давно, совершал не раз дальние плавания.

Одна из граней такой «строгости» - жесткие требования к технической эрудиции офицеров. Говоря об этом, он сообщил деталь, которая особенно запечатлелась: сотни цифр должны знать на память люди, которым доверен корабль, и выдавать эти цифры не задумываясь.

А я- то, по наивности, полагал, что электронный мозг полностью берет на себя неблагодарную работу -все это запоминание и сопоставление цифровых данных, расчеты в уме… Оказывается, ничего подобного, и запоминать и считать нужно не хуже, а лучше, чем раньше. Не порядка ради, а для конкретного дела, для повседневной походной службы, для успешных атак. ЭВМ не заменяет человека, а помогает ему, работает, так сказать, на пару с ним. Вот и надо действовать в темпе, заданном строгим «напарником», - тогда и сумеет атомоход целиком раскрыть все возможности, что заложены в нем, выдержать любую проверку.

Конечно, самой серьезной и бескомпромиссной проверкой служит само плавание. Но чтобы выйти в него, приходится держать предварительные испытания. Так, перед последним походом на корабль внезапно прибыл командующий флотом адмирал флота Георгий Михайлович Егоров (сейчас Г. М. Егоров - начальник Главного штаба ВМФ).

- Давайте посмотрим, в каком вы качестве…

«Качество» проверялось на боевых постах, на тренажерах по тем же неумолимым требованиям, которые предъявляет к людям и технике океан. Началось с учебной тревоги, когда все разбежались по своим местам, а командующий сел в кресло рядом с командиром корабля и ни во что не вмешивался, будто посторонний наблюдатель. Начал поиск акустик, штурман определял элементы движения цели, негромко звучали команды и доклады, вводились в приборы и мгновенно обсчитывались исходные для атаки данные, и все шло своим чередом, без спешки и суеты, но и без заминок, пока не завершилось командой «залп».

После этого и вступил в свою роль командующий. Он провел дотошно обстоятельный аналитический разбор. На чашу весов ставилась любая мелочь, любое упущение. Как говорится, каждое лыко шло в строку…

Хотя адмирал флота и не был расположен к поблажкам, но учением остался доволен и особо отличившегося старшину второй статьи Шакурова поощрил десятидневным отпуском (после похода, конечно).

Командующий провожал подводников в далекое-долгое плавание и встречал их, когда они вернулись, выполнив задание.

Об этом вспомнил капитан третьего ранга Овсянников и продолжил рассказ о своих соплавателях. Мичман Павел Афанасьевич Довгий любит и холит свою технику, у него механизмы что живые существа, а сам он человек пытливый, наблюдательный. Другой мичман, Василий Иванович Григоров, с радиоэлектроникой вполне на «ты», может собрать любой транзисторный приемник или телевизор…

За этими несколько упрощенными, бытовыми характеристиками угадывалось главное мерило человеческих доблестей на атомоходе - мастерство, в котором залог настоящих и будущих успехов экипажа.

- Интересные у вас люди. С такими, наверное, ни в каких переделках не было страшно? - заметил я, вспомнив острые ситуации, в которых оказывались наши ребята во время войны. Я ждал, что и сейчас услышу рассказы о мужестве и героизме во время океанских походов.

- Должен вас огорчить, - улыбнулся Овсянников. - Ни в какие переделки мы не попадали, и никто ничего особенного у нас не совершил. Плаваем много, уходим далеко, но все без приключений. Техника надежная. Люди - тоже…

Я смотрел на живого, энергичного, влюбленного, судя по всему, в свое дело Валентина Евгеньевича, и виделись мне знакомые черты друзей, которых уже нет. Память унесла меня на тридцать с лишком годков назад - в кают-компанию бригады подплава. Рядом - бесконечно обаятельный Иван Александрович Колышкин и всегда уравновешенный, чуть ироничный Виктор Николаевич Котельников. И, как всегда, острит, разыгрывая всех и вся, невысокий худощавый бесенок Зорька - Фисанович.

Все шутили, разыгрывали друг друга, но едва заходил разговор о деле - о минувшем походе, о предстоящем ремонте, как смолкали и шутки, и смех. Все мысли и чувства захватывало Его Величество Боевое Дело… Так было, так оно осталось и теперь. Другие корабли, другие люди, другие рубежи на их путях, но о деле - всегда серьезно, увлеченно, заинтересованно. Для моряка это, наверное, становится характернейшей чертой. И она особенно зримо проступала у Валентина Евгеньевича Овсянникова, когда он рассказывал мне о корабле, о его людях.

В пору моего пребывания на флоте вернулся из дальнего похода подводный атомоход «Ленинский комсомол» - первый советский корабль, совершивший подледный рейд к Северному полюсу. С тех пор прошло много лет. Другие люди служат на атомоходе, но по-прежнему живет на нем дух новаторства, стремления к поиску непроторенных путей в своей воистину боевой работе.

На XVII съезде комсомола сообщалось, что этот корабль с комсомольским экипажем на борту находится за десятки тысяч миль от родной земли. И вот он дома. Я не упустил возможности встретиться с подводниками за «круглым столом» в редакции газеты «На страже Заполярья». И хотя стол был совсем не круглый, а протянулся во всю длину редакторского кабинета, мы едва за ним разместились. И немудрено: кроме представителей атомохода, сюда были приглашены и моряки отличного противолодочного корабля. «Противники» в море, здесь они мирно соседствовали, охотно выдавая друг другу «секреты» своей работы.

Разговор шел исключительно заинтересованный, дружеский. И этому немало способствовало участие живого, остроумного человека, чьи фамилия и облик поразили меня. Гаджиев! Я словно бы встретил прославленного рыцаря моря, не постаревшего за три с лишним десятка лет, сохранившего неизменными и характерные черты лица, и голос, и добрую улыбку. Герой Советского Союза, командир дивизиона подводных крейсеров, совершивший одиннадцать победных боевых походов и не вернувшийся из двенадцатого, по-особому чтим здесь, на Севере. Его имя носит один из поселков и улица в Полярном и площадь в Мурманске.

Но чудес на свете не бывает. Конечно, это был не Магомед Гаджиев, а его младший брат Альберт - заместитель командира атомохода «Ленинский комсомол» по политической части. Он буквально захватил нас своими рассказами о походе, тонко, с природным юмором представляя членов экипажа в лицах…

В тот вечер мы вернулись в гостиницу «Океан» и долго сидели в номере у Гаджиева, не замечая бега времени. Сквозь шторы пробивались острые, кинжальные лучи незакатного полярного солнца. Мы продолжали разговор, начавшийся в редакции, но теперь он носил совсем дружеский, доверительный характер. Я слушал рассказы о Магомеде и остальных братьях Гаджиевых - их было пятеро, о дочери героя Галине, работающей сейчас в Ленинграде. Это о ней в поэме Александра Жарова «Керим»: «Галочка, Галина, Галюша…»

Но, конечно, больше всего Альберт говорил об эки» паже своего корабля, о том, как важно уметь мобилизовать духовные силы моряков, о социалистическом соревновании во время дальнего плавания.

- Не думайте, будто соревнование на флоте впервые родилось в наши дни, - заметил он с улыбкой. - Я сделал кое-какие раскопки и нашел, что еще адмирал Сенявин пропагандировал соревнование. Вот его слова: «Усердия в службе надо добиваться не строгостью начальников, а умением офицеров возбудить соревнование среди подчиненных». Когда это сказано! И живет по сей день. Конечно, на другой основе, с использованием других методов.

- Мы с командиром, - продолжал Альберт, - поддержали почин наших активистов - раз в неделю проводить в походе День специалиста. Сняли первые «пробы» и вынуждены были сказать: «Друзья! Вы чрезмерно увлекаетесь чисто внешней стороной серьезного дела, а до главного - практического обобщения и распространения опыта лучших специалистов у вас руки не доходят». Внесли в это дело существенные поправки, и оно пошло как надо. Конечно, традиционные ритуалы мы не стали отменять. И сейчас победителям соревнования вручается пирог или торт, их поздравляют в стихах, устраивают в их честь концерты художественной самодеятельности. Но в центре внимания теперь - не чествование «именинников», а внедрение опыта правофланговых, показательные занятия по отработке нормативов и многое другое, что так важно для повышения боевого мастерства. Да и сами передовики соревнования при таком подходе к делу полнее осознают значимость своего труда…

Пишите на созвездье Эридана…

Где только не побывал за свои двадцать лет службы на Севере Владимир Николаевич Жураковский. Его качали волны Атлантики, Средиземного моря, Индийского океана. А уж в Баренцевом море он чувствует себя как в своей квартире.

Я помню его капитан-лейтенантом, помощником командира подводной лодки. Мы познакомились, когда лодка стояла у заводского причала, ремонтировалась. Времени свободного хватало, и мы не один вечер провели в беседах о службе и еще больше о литературе. Его давно тянуло к поэзии, он пробовал писать стихи, хотя и признавал, что это не самая сильная сторона его личности.

Он тогда рассказывал мне о путях-дорогах, которые привели его на флот, а я старательно записывал. И сегодня, просматривая свои старые блокноты, нахожу в них много интересного и поучительного. Например, какой отпечаток на Жураковского и его сверстников наложило прошлое. Они учились, можно сказать, по горячим следам войны, принимая эстафету от тех, кто, подобно их командиру роты, прошел сквозь огни и воды. Ротный сражался на Малой земле под Новороссийском, там лишился руки. Вероятно, силой своего духа он покорял курсантов. Никаких особых педагогических приемов у него не было. Просто личный пример правильно жить, честно трудиться, хранить верность воинскому долгу. И то же самое было на вооружении у любимого преподавателя - бывшего командира эскадренного миноносца, о котором ходили настоящие легенды. Это он совершал в начале войны набеги на Констанцу, громил орудийным огнем вражеские позиции под Одессой, отражал звездные налеты «юнкерсов». Скромный, тактичный, он никогда не употреблял на лекциях местоимения «я», но курсанты-то знали, сколько пережитого стоит за его рассказами.

И особенно отложилась в памяти одна встреча: они проходили практику на Черном море, на учебном корабле «Волга». Там они впервые и познакомились с Героем Советского Союза контр-адмиралом Колышкиным. Ивана Александровича только что назначили начальником училища, и он сразу же пошел с курсантами в плавание. И вот тихим августовским вечером, когда старенький корабль медленно шел вдоль Кавказского побережья и курсанты сидели на шлюпочной палубе, любуясь первыми звездами, к ним подсел контр-адмирал. Вероятно, под впечатлением этой безмятежной тишины и покоя наступающей южной ночи Иван Александрович разговорился. Вспомнил войну на Севере. Рассказывал так увлеченно, что никто даже не заметил, как стрелка часов перевалила далеко за полночь. До этого ребятам не приходилось слышать из первых уст о боевых делах подводников Николая Лунина и Григория Щедрина, о почти фантастических историях, связанных с их именами…

Рассказы Колышкина в ту ночь и сам его образ - простого, душевного человека - буквально заворожили молодых моряков. След от этого остался надолго. Может быть, он и был той решающей каплей, что упала на весы выбора: когда ребята кончили училище и их спрашивали, на каком флоте они хотят служить, большинство, в том числе и Владимир Жураковский, твердо ответили: «На Северном!»

Морозным мартовским утром рейдовый буксир ошвартовался у оледенелого причала. На вершинах сопок, залитых солнцем, искрился снег. Чайки, усевшись на боковых поплавках, чистили перья. У пирсов темнели корпуса подводных лодок. С легкими лейтенантскими чемоданами молодые офицеры поднялись наверх, к казармам, и на площади перед ними увидели улыбающегося легендарного подводника Федора Видяева. Скромный бюст на небольшом постаменте. Походная шапка, расстегнутый ворот реглана. Зримое напоминание о походах, из которых возвращались не все…

С тех пор в памяти Жураковского остался не один торжественный и вместе грустный день, когда, змеясь, летели на борт швартовы и родные причалы растворялись на фоне береговой черты.

- По местам стоять, к погружению!

Задраен верхний рубочный люк. Океан принимает в свое лоно экипаж, сжимая тугими объятиями подводную лодку. Где-то там на поверхности будет светить солнце, меняться день и ночь, будут налетать снежные заряды или хлестать тропические ливни. Но лишь во время недолгих всплытий люди смогут вдыхать свежайшей чистоты соленый воздух, впитывать глазами пастельную прелесть неярких закатов, ощущать разгульную силу океанской волны. И в эти недолгие часы им будет дано с особой остротой почувствовать свою силу и свою слабость перед ликом могущественной стихии, до сих пор не познанной, не обузданной, не менее загадочной, чем космос. Почувствовать себя частицей Земли, частицей ее биосферы, ее природы. И снова на недели уйти в искусственный, рациональный мир, ограниченный стальной скорлупой прочного корпуса. Мир, где дышат, пьют и едят, всматриваются в шкалы приборов, вращают штурвалы механизмов, решают математические задачи, подчиняясь одному, главному делу. И оно, это дело, выступает логическим продолжением того, что возвеличило Колышкина, Гаджиева, Видяева, Фисановича, Щедрина.

…Прошло почти два десятилетия со дня нашего знакомства с Жураковским. Я уже не тот - ощутимым стал груз лет. И Владимир Николаевич уже капитан первого ранга - три большие звезды на погонах. Есть и другие, более заметные, отметины времени - посеребрившиеся виски, усталость в морщинках у глаз. Все это признаки не только прожитых лет, но и пройденных под водою миль.

Я любил бывать у Жураковских. И в этот вечер за столом собралось все дружное семейство: сам Владимир Николаевич, хозяйка дома Любовь Борисовна, учительница физики в местной школе, две дочки, здешние уроженки - совсем маленькая Катюша и десятиклассница Марина. Папа отпустил ее в увольнение до девяти ноль-ноль, и она, зная флотские порядки, «как штык» явилась минута в минуту.

Стол, как водится у северян, носил явно выраженный рыбный уклон да еще изобиловал грибками собственного засола. Но была здесь и своя традиция: пельмени. Любовь Борисовна, истая сибирячка, делала их артистически, с соблюдением всех народных кулинарных таинств. И хотя пельмени превосходно способствуют разговору обстоятельному и долгому, мы все равно не могли переговорить обо всем, что накопилось со дня нашей последней встречи.

Меня, разумеется, особенно интересовали приметы и детали сегодняшней подводной службы. Уж коли не довелось самому побывать в океанском походе, хотелось побольше услышать, чтобы сравнить и понять: чем она, нынешняя служба, легче и чем труднее той, знакомой по военным годам, столько ли таит неожиданностей и тревог.

- Всего хватает, - улыбался Владимир Николаевич. Он поднялся, подошел к книжному шкафу, извлек оттуда тетрадь в коленкоровом переплете и протянул мне:

- Мой походный дневник. Почитайте на досуге.

Я не донимал его больше расспросами, догадываясь, что в этой тетради на все найду ответ.

Едва вернувшись в гостиницу, я впился глазами в тетрадь с грифом на титульном листе: «Сов. доверительно», - и уже не мог оторваться, пока не прочитал всю от первой до последней страницы. Все запечатленное здесь было столь зримо и осязаемо, что порой я как бы переносился на ходовой мостик и, стоя рядом с Жураковским, всматривался в темень, видел зеленые огни провожающих нас островов. А дальше - знакомое Баренцево море, на редкость спокойное, с легкой прохладой, слабым ветерком. И все равно без меховой куртки прозябнешь, а в чемоданах у моряков тропическое обмундирование: трусы, майки, «форма ноль».

Они ушли в глубины океана

И люки вновь отдраят над водой,

Быть может, под созвездьем Эридана,

А может, под Полярною звездой.

Их путь укроют ливни и метели,

Пропашут штормы, переплавит зной.

Не день, не два, а долгие недели

Дышать им океанской глубиной.

Их адрес смыт водой и непогодой,

Остался только номер бортовой,

И письма их подолгу не находят

За тридевятой милей штормовой.

Первые записи сразу вводят нас в обстановку:

«День солнечный. Западный ветер 5-6 баллов. Море 4 балла. В воздухе барражируют «нептуны», и почти каждый час у нас срочное погружение…»

«Пересекли экватор. Жара отчаянная. За бортом температура воды 24 градуса. За день было 12 погружений от самолетов и судов. Стоит только всплыть, и самолет тут как тут. Видимо, береговые шумопеленгаторные станции дают примерное место, самолет тут же летит на поиск. И никого не находит - мы уже ушли на глубину…»

Такая нынче у подводников учеба в океане!

«Темная ночь с дождливыми облаками… Шли в надводном положении, производили зарядку аккумуляторных батарей. Дважды разошлись со встречными судами. К концу вахты сигнальщик докладывает: «Слева 30°, вспышки белого огня». Я поднялся к нему в «курятник». Вяжу, действительно, вспышки, подобные маячному огню. Что за чертовщина такая? До ближайших островов 200 миль. Откуда взялся маяк? Может, мы вообще «не в ту сторону едем»?! Срочно вызвал штурманов. Приказал проверить счисление. Они проверили, докладывают - все в порядке. Пока мы рассматривали эти вспышки, справа 30°, показывались огни судна, пришлось маневрировать, чтобы разойтись. А вспышки там, где их не должно быть, так и остались загадкой.»

Вот так, с улыбкой, с шуткой, писал Жураковский в дневнике спустя какой-нибудь час после событий, заставлявших тревожно сжиматься сердце и настороженно ждать, чем проявит себя неведомая опасность…

Колоссальным нервным напряжением ложатся на командира нынешние учебные плавания. Ни днем ни ночью не дают они покоя. Но только такая учеба и делает моряков по-настоящему готовыми во всеоружии встретить любую неожиданность, вступить, если потребуется, в бой и завершить его победным итогом. Во имя этой готовности и плавают североморцы в высоких и низких широтах, стоически переносят неизбежные походные тяготы, терпят разлуку с землей, с домом, с самыми родными и близкими людьми.

И в мирные дни мы не знаем покоя,

Идем по крутым океанским дорогам,

Чтоб вновь не звучало над всею землею

Огнем обожженное слово: «Тревога!»

«…Сменился с вахты и проверял работы по ремонту в трюме. Матрос Цитрик по колено в грязной воде, согнувшись калачиком, едва втиснулся в выгородку размером 1х1 метр (к тому же там проходят две толстые трубы) и разбирал подпятник. Да это чудо - при температуре плюс 35 проработать два часа в таком вот положении, а потом еще отстоять положенную вахту. И знать, что впереди несколько месяцев такой же, если не более трудной, походной жизни в океане, без привычного земного уюта, даже без нормального гальюна. И при всем этом ни жалоб, ни тени уныния».

Эти строки вызывали у меня в памяти другие даты и имена. Сорок первый год, прорыв подводной лодки М-171 в неприятельский порт, в губу Петсамо-Вуоно, о чем я уже писал, лодка тогда попала в тяжелое положение. Выход из него во многом зависел от мастерства и самоотверженности одного человека - трюмного старшины Тюренкова. И тот не подкачал, сделав все возможное и, казалось бы, невозможное. Или акустик с «малютки» Фисановича Толя Шумихин. О его мастерстве и жадности к овладению приемами своей профессии ходили легенды.

Пусть сейчас иная техника, иной сложности задача. Но опыт минувшей войны живет в духовном настрое подводников, в их мастеровитости, в сознании каждым своей персональной ответственности за всех, в способности реализовать эту ответственность делами. Так, как реализовал ее Цитрик, который выполнял чертовски трудную, но необходимую для корабля работу, зная, что никто не справится с нею лучше, чем он…

Читая дневник, я ощущал жизнь корабля. Вместе с автором радовался, когда все шло нормально, улыбался, когда представлял себе картину тропического ливня и наших ребят, высыпавших на палубу с мылом и мочалками, чтобы воспользоваться даровой пресной водой. И вместе с автором переживал сложные положения, от которых в океане никто не застрахован.

«Во время ночной вахты обнаружили судно. Мы шли прямо на него. Когда дистанция сократилась, я остановил дизель и начал погружаться. После того, как задраили люк и ушли на перископную глубину, лодка стала стремительно падать вниз. Я увеличил ход моторам до среднего, рули поставил на всплытие. Однако это сразу не помогло. Дал полный ход моторам. Механик начал продувать среднюю. Погружение прекратилось, и лодка начала всплывать с дифферентом на корму. Продули кормовую группу. Выскочили на поверхность, я остановил моторы, и лодка закачалась на волнах.

Несколько мгновений мы молчали. Конечно, ничего страшного не произошло. Но в такие моменты каждый с особой остротой ощущает, что под нами глубина 5000 метров, а до базы - 5000 миль. Ко всему этому корабль, с которым мы расходились, был близко. Когда всплыли и отдраили люк, отчетливо виднелись ярко освещенные иллюминаторы. Виновниками этого нечеткого маневра оказались трюмные, вернее даже один из них. Вывод: усилить контроль и повысить требовательность. А вместе с тем продолжать учебу, тренировки, добиваться высокой классности…»

И дальше нет ни одной записи, где не говорилось бы об изучении корабля, тренировках, сдаче экзаменов на классность, о соревновании между вахтенными сменами.

С теми, кто отстает в учебе, дополнительные занятия. Система индивидуальных занятий. И для всех - технические викторины, вечера техники, КВНы на технические темы. Снова и снова осознаешь: техника - знамение времени, техническая эрудиция - опорная база боевой готовности моряка…

«Мы в центре циклона. Волна 8-9 баллов. Огромные пенящиеся волны-чудовища бродят по горизонту. Дует сильнейший ветрище, Ночью не поймешь, где небо, где море, - все сплошная вода, шум и грохот. После заступления на вахту смотрел полыхающие по всему горизонту зарницы. Хотели увеличить ход, но лодку тут же накрыло волной, и вода с адской силой хлынула в центральный пост. Я был как после душа. И вахтенный офицер тоже. В эти мгновения с моих ног сорвало сандалетку и унесло в море, вторую я сам выбросил… И так бесконечное число раз налетали все новые и новые водяные валы, мы едва держались на ногах, продолжая нести вахту».

Над хмурой Атлантикой бродят циклоны

И хлещут дождями по майским закатам,

Здесь воздух - не воздух, сырой и соленый,

И рваные тучи - как грязная вата.

Насквозь просолились отсеки и мили,

Сердца просолились и стали чуть строже,

А дни каруселят все мимо и мимо,

Как волны, одни на другие похожи.

И кажется, путь наш, как мир, бесконечен

По серой пустыне, по волнам-ухабам.

Он даже на карте не будет отмечен -

Мы слишком малы для такого масштаба.

Такими представляют они, монотонно-утомительные, похожие друг на друга походные будни. И на каждом листике календаря, вывешенного в центральном посту, обозначено: сколько дней корабль в походе. Смотрят люди, прикидывают про себя: до возвращения еще далеко, лучше о нем и не думать. А вот до встречи с танкером, который, помимо всего прочего, доставит почту, осталось немного. На это и нацеливаются все помыслы. Наконец он наступает, праздничный день:

«Все эти сутки почти не спал. Уснул, а в 4.00 был уже на ногах. К этому времени мы находились в точке встречи с танкером. Поднялся на мостик, ночь была сравнительно светлая. В это время доложили - обнаружен белый огонь.

Через несколько минут он потерялся. Мы усиленно его искали и все-таки нашли. А танкер нас не видел. Мы выстрелили двумя красными ракетами, вытащили на мостик прожектор, приготовили людей. Увидев ракеты, он начал нам отвечать прожектором. Написал, чтобы мы подошли. Управляя моторами, мы приблизились, даже слегка «поцеловались» бортами. Началась передача продуктов, через шланги подавалось топливо. Наконец после мешков с картофелем, капустой и свежим мясом в наши руки переплыл драгоценный мешок с почтой: газетами, журналами и самой большой ценностью - письмами. Как ни велик был соблазн распаковать мешок и увидеть дорогие каракули моего «зайчика», я все же не сделал этого, пока не была закончена приемка топлива и продовольствия. И лишь когда попрощались и отошли, мешок был вскрыт и по трансляции начали вызывать счастливчиков, которым пришли письма. Надо было видеть радостные, сияющие лица! Эти письма были самой высокой наградой за все пережитое и испытанное, за эти дни зноя и холода, штормов и циклонов…»

Запись от 7 ноября:

«Где- то играют марши, произносятся тосты, льются звуки вальса, радость и веселье. Праздники. Грустно, что редко приходится быть в это время в кругу семьи. Если там, на берегу, миллионы людей, сидя за столом, поднимают тосты и поют песни во славу нашей Родины, то для нас эта слава, сила и мощь заключена в боевых торпедах…»

Но в конце концов наступает день возвращения.

Не шелохнутся бонов поплавки.

Бредут и тонут в пышных травах,

А на асфальте у казарм подплава

Матросы мелом чертят городки.

В гранитных чашах северных озер,

Играя, облака купают крылья…

Как много все же дней прошло с тех пор,

Когда в последний раз мы дома были!

Я под ладонью чувствую тепло

Стальных листов на мостике подлодки.

Сегодня штормам и ветрам назло

Не нужно мне читать метеосводки.

Из походного дневника Владимира Жураковского мы узнаем лишь совсем немногое о долготерпении, воле и мужестве наших моряков. Но даже и этого достаточно, чтобы проникнуться величайшим уважением к тем, кто значительную часть своей жизни проводит в океане, в негостеприимной и грозной стихии.

Мне остается добавить, что вкрапленные в повествование стихи тоже принадлежат перу автора «совдоверительного» дневника.

Снова в Полярном!

…И все- таки больше всего меня тянуло в Полярный -в Полярное, как назывался этот городок во время войны. Именно с ним было связано большинство моих воспоминаний о тех далеких годах. Я все эти три десятилетия жил ощущением, что Полярное - средоточие всей боевой жизни флота. «В наше время» отсюда тихо и незаметно уходили в море подводные лодки и возвращались сюда, громогласно возвещая артиллерийскими выстрелами о числе потопленных транспортов. Екатерининскую гавань покидали эсминцы и приходили назад, накрутив на лаги сотни миль, неся на своих корпусах и надстройках следы от стальных осколков и от тяжких ударов океанской волны. Сюда стекались донесения со всех участков арктического театра морской войны и отсюда же шли решительные приказы на корабли, растворившиеся в неоглядной дали, в штабы бригад, полков и дивизионов. С расположенных поблизости аэродромов взмывали в воздух самолеты - одни из них вели бои тут же, в небе над городом, другие, с подвешенными под фюзеляжем торпедами или с тяжелой бомбовой начинкой, уходили в сторону моря, на поиск вражеских кораблей.

* * *

Флотская авиация на Севере была знаменитой. Чего стоил один Борис Сафонов! Ныне у сафоновцев нет прямых наследников по боевой специальности - истребители не входят в состав морской авиации. Но сафоновские традиции отточенного мастерства, выдержки и отваги конечно же сохранились и обогатились в соответствии с требованиями века. В Североморске, как и в любом военном городе, привыкли к свистящему гулу турбин в небе. И только приезжие, вроде меня, не могут не поднять головы, чтобы отыскать взглядом серебристую стрелу.

Я отыскивал и провожал. То были ракетоносцы, бомбардировщики или противолодочные самолеты, нашпигованные электроникой летающие лаборатории, способные обнаружить в океанской толще субмарины. Я знал, что под легкими крыльями этих машин будут плескаться волны не одного лишь Баренцева моря, как три десятилетия назад, что летают они теперь, говоря местным языком, «за угол». «За угол» - сначала курсом к полюсу, а потом на запад, в глубь Атлантики. На тех меридианах и протекает их боевая учеба.

Этот лихой реактивный посвист провожал нас, когда мы садились в штабной катер. Путь лежал в Полярный, последний пункт моей командировки, свидеться с которым я мечтал все это время.

И вот уже шуршит за бортом искрящаяся вода, ползут навстречу черные скалистые берега, иссеченные белыми шрамами нерастаявшего снега. Широченный коридор Кольского залива разматывал перед нами, как при замедленной киносъемке, свои однообразные пейзажи. Я и не заметил минуты, когда слева впереди скалы вдруг сместились, раздвинулись и приняли очень знакомое, навсегда запечатленное в памяти очертание. Открылся вход в бухту, всегда волнующе-неожиданный, рождающий, как это ни странно, ассоциации с экзотикой юга.

Оттуда выходил морской тральщик, чистенький, свежевыкрашенный. При виде его почему-то екнуло сердце. Скорее всего потому, что перемены во внешнем облике кораблей не так решительно коснулись этих флотских тружеников. Не слишком грозное вооружение, лебедка и тралбалки на корме, невысокий мостик, небольшие надстройки… Все тот же враг у них - мины, и все та же роль - их уничтожение. Конечно, мины сейчас далеко не такие, как прежде. Но то новое, что потребовалось для борьбы с ними, не вызвало заметных глазу изменений в оснастке тральщиков. Потому и сохранилось в них столь многое от прежних кораблей-трудяг, выполнявших самую будничную, самую разнообразную боевую работу, вовсе не сводившуюся к одному тралению фарватеров.

В гавани катер сбавил ход. Взору моему открылся городок на склонах скалистых сопок, построенный еще во времена Душенова, с его размахом. Он вырос очень быстро и, став главной базой флота, выполнял это нелегкое свое предназначение на протяжении всей войны.

Сразу бросились в глаза знакомые двухэтажные деревянные домики, служившие нам приютом. На фоне многоэтажных современных корпусов они потерялись, поблекли. И все-таки осталось в них что-то свое, неповторимое. Их резные крылечки и наличники по-прежнему оживляют скупой, угрюмый пейзаж. В войну улицы назывались линиями - Первая, Вторая, Третья линия. Сегодня это улицы Душенова, Колышкина, Гаджиева, Видяева, Фисановича, Шумихина…

Я сошел на пирс и направился вдоль гавани к бывшему зданию штаба флота, под которым находилась знаменитая «скала» - флагманский командный пункт. В памяти отчетливо вставали приметы нашего немудреного быта. В шесть утра по радиотрансляции звучали полные гневного накала слова: «Смерть немецким оккупантам!» - это был голос мичмана Паши Прошина, нашего диктора, которого, впрочем, друзья так и называли: «Пашка - смерть немецким оккупантам». Сделав короткую паузу, Паша уже совсем другим, будничным, голосом продолжал: «Рейсовый пароход в Мурманск отходит в восемь часов…» Бумажные кресты на окнах, холодные комнаты непротапливающихся домов, пайковая водка по праздникам, обеды из пшенного концентрата в будни, разговоры с друзьями до утра, каждодневное ожидание каких-то важных событий, которые ни в коем случае нельзя прозевать… Вот это было, было!

А вот и деревянный мостик в центре города. Жив старик! Здесь мы, корреспонденты, часто встречались на импровизированных пресс-конференциях, обменивались новостями и разлетались кто куда: на торпедные катера, к летчикам, а то и на самый край земли - полуостров Рыбачий. Расставались, не зная, встретимся ли снова. Пули, бомбы, снаряды не щадили никого, в том числе и нашего брата. Вот на этом самом мостике мы виделись в последний раз с корреспондентом «Красного флота» Сашей Мацевичем. Он ушел в море на подводной лодке с Виктором Котельниковым - ушел и не вернулся. А вскоре погиб под бомбами и Ярослав Родионов.

Война была жестокой, и мы это ощущали всем своим нутром, ощущали ежечасно. И все-таки да здравствует жизнь! Она брала верх над всеми горестями и лишениями. В том безумном водовороте были и свои светлые минуты, которыми спешили воспользоваться люди; они приходили в Дом флота на концерты и спектакли. Неизменно восторгались сценами из флотской жизни «В далекой гавани», написанными Исидором Штоком и поставленными Валентином Плучеком. За рампой было то же самое, что и в жизни, - война, прифронтовая база, и зрители без труда узнавали самих себя, своих друзей - Колышкина, Лунина, Зорьку - Фисановича…

Нередко по вечерам мы собирались в редакции флотской газеты на «литературные среды». Моряки встречались с Б. Лавреневым, Ю. Германом, А. Зониным, Н. Флеровым, Н. Пановым, слушали отрывки из новых произведений, горячо обсуждали их, спорили.

Мы жили в атмосфере такого тесного единения, равного которому я припомнить не могу, и потому, вероятно, встреча с Полярным была для меня настоящим праздником.

Как и во всяком другом городе, я увидел здесь немало памятников - и из бронзы, и из гранита. Но самым удивительным напоминанием о прошлом была для меня подводная лодка К-21, знаменитая лунинская «катюша». Самая настоящая, чудом уцелевшая и поставленная здесь навечно. Так и казалось, будто она только что всплыла у самого причала и сейчас покажется обросший бородой строгий и недоступный Лунин.

Мимо этого памятника по многу раз в день проходят моряки. Привыкли. И все равно на их лицах, когда они обращаются в сторону рубки, на которой красуется цифра семнадцать - число потопленных кораблей, - можно прочесть и уважение, и гордость.

На какое- то время я точно помолодел на тридцать с лишним лет. Перед моими глазами, как в кино (да простят меня за штамп, но точнее не скажешь), проносились картины давно виденного и пережитого.

…Я шел по бетонированной полосе. Когда-то на этом месте были самые немудреные деревянные причалы. Здесь вот и проходили проводы лодок, немноголюдные, строгие, без лишних слов, будто отправляли разведчиков на смертельно опасное дело. И полная противоположность этому - всегда торжественные встречи с оркестром, с дружескими объятиями, с поздравлениями. Бывало, командующий здесь же вручал и боевые ордена.

Отсюда по деревянной лестнице, взбегающей на склон сопки, я поднялся наверх. Дорожка привела меня к кирпичному зданию - месту паломничества молодежи. В нем находится комната боевой славы. Комната - так только называется, а на самом деле маленький музей истории бригады подводных лодок, бывшей здесь в годы войны, с интереснейшими экспозициями и различными боевыми реликвиями. Как и повсюду, в музее есть свой актив - матросы, старшины, жены офицеров и мичманов, они же общественные экскурсоводы. Есть и свои фонды. Среди особых ценностей толстые фолианты - несколько томов в переплете - многолетние труды доблестного североморского подводника Героя Советского Союза вице-адмирала Григория Ивановича Щедрина. Рядом с ними множество документов, писем, воспоминаний - ценнейшие материалы для историков флота.

Музей ведет переписку с семьями погибших подводников, принимает участие в розыске неизвестных героев.

- Но мы не успеваем и десятой доли того, что делает один Мирошниченко…

С глубоким уважением произносят здесь имя этого человека. Живет он в Москве, но связь с Полярным, где прошли его военные годы, поддерживает крепкую. Применительно к нему слова «поддерживает связь» приобретают особый смысл: достаточно увидеть, какого труда стоит ему держать в руках перо.

Капитан первого ранга - инженер в отставке - Петр Анисимович Мирошниченко был заместителем флагманского механика бригады, готовил к боевым походам экипажи и корабли, сам выходил в море. Те суровые годы тяжко отразились на его здоровье. Суставы на ногах и руках взбугрились; он ходит сгорбленный, опираясь на палку. Сгорбленный, но не согнувшийся! Назло болезни, временами укладывающей его на госпитальную койку, назло нестерпимым болям он занят кипучей деятельностью в Совете ветеранов, проводит уроки мужества в школах.

Но главное его занятие - скрупулезное исследование судеб подводников, пути которых затерялись либо в море, либо на сухопутье, куда уходили многие моряки. Ведь уходили сотни - в морские бригады, сражавшиеся под Мурманском, Москвой, в Сталинграде. А вернулись единицы. Что сталось с ними и с теми, кто не вернулся? Ответы на это и ищет Мирошниченко. Вся его небольшая квартирка заполнена папками, фотографиями, документами.

Человек не может без посторонней помощи надеть пальто, но по первому зову едет на выступление в школу, а вечерами сидит за столом и, зажав шариковую ручку скрюченными пальцами, отвечает на письма, пишет запросы, заполняет картотеку, ведет огромное «делопроизводство», которое под стать целому учреждению…

Письма, письма, письма… Они идут сплошным потоком в Москву, в адрес Мирошниченко. И почти каждое приносит какое-то - то ли маленькое, то ли большое открытие. Вот подводник-торпедист Панченко сообщает: воевал он в Сталинграде, и там, среди североморцев, был особенно храбрый, отчаянный парень Андрей Хиро - здорово дрался и погиб героем. Мирошниченко начинает действовать. Летят запросы в военные архивы. Хиро среди погибших нигде не числится. Ага, значит, возможно, жив, такое бывает… И Петр Анисимович действует с удвоенной энергией. Он вспоминает, что там, на Волге, есть у него друг, капитан первого ранга в отставке Зуев-Косов, плавает он капитаном туристского парохода. А что если обратиться к нему? И обращается. Тот вскоре сообщает: в пантеоне на Мамаевом кургане среди имен героев, павших в Сталинградской битве, указана фамилия Хиро А. П. Все сходится. Значит, действительно погиб… А может, недоразумение?

Какой- то внутренний голос подсказывает: ищи дальше, проверяй, возможно, это ошибка! Откуда родом Хиро? Из Черниговской области? Мирошниченко пишет на родину героя. Проходит короткое время -и как раз в канун Дня Победы звонок в дверь. На пороге незнакомый пожилой мужчина. Вот он налицо - Андрей Петрович Хиро!

Еще много можно рассказывать о человеке, который неутомимо разыскивает тех, чьи имена и дела могут остаться неизвестными. Разыскивает и щедро делится своими открытиями с маленьким музеем, что находится в Полярном, на берегу Екатерининской гавани.

* * *

После посещения музея мне захотелось обойти весь Полярный. Но я убедился, что это предприятие малоосуществимо: слишком уж разросся город, соединившись с близлежащими поселками. Но свой дом я все-таки нашел. Когда-то самый окраинный - теперь он приблизился к центру, или, точнее, центр приблизился к нему. Вид у него превосходный, точно вчера справили новоселье. Зашел я в знакомую квартиру, живут в ней строители. Я представился, объяснил, что тридцать лет не был, хочется посмотреть, как все выглядит. И сразу - в комнату, где мы обитали с корреспондентом «Известий» Вениамином Александровичем Кавериным. Услышав это имя, люди оживились. Мальчик лет пятнадцати, с длинной прической, спросил:

- Это который «Два капитана»?

- Он самый!

И я рассказал, как мучился, томился писатель, не зная, что дальше будет с его героями.

Решение появилось здесь, в этой комнате, после одного вечера в обществе Фисановича, когда тот рассказывал о своем взаимодействии с морскими летчиками…

Во время нашего разговора вернулся с работы хозяин дома - крепко сбитый мужчина с седым хохолком, как оказалось, ветеран здешних мест.

- Где вы служили во время войны? - поинтересовался я.

- На тральщике. Может, слышали, командиром у нас был Дебелов?!

- Не только слышал, но и ходил с ним в море.

Мой собеседник оживился, заискрились глаза - и словно упала с плеч дневная усталость.

- Где же теперь наш Николай Сергеевич?

- В Ленинграде, преподаватель кораблестроительного института.

- Учить он умел нашего брата, - деловито заметил мой новый знакомый. - У него к этому и в войну было особое призвание.

И новый поток воспоминаний вызвало у меня в Полярном одно невзначай названное имя - Дебелов. Это имя сразу сблизило нас с хозяином дома. Пришлось поплотнее сесть за стол. По фронтовому обычаю, не обошлось без чарки за наше великое Прошлое, которое через тридцать лет привело меня в этот дом. И я еще раз убедился, что Прошлое обладает удивительным свойством вспыхнуть, подобно молнии, и породнить случайно встретившихся, а до того совсем незнакомых людей. И сколько бы ни прошло лет - и тридцать, и сорок, и пятьдесят, - мы никогда не сможем бесстрастно рассматривать свою судьбу и все, что наполняло ее. Острое чувство сопричастности с годами только растет.

…Наступил час прощания с Полярным, прощания с Севером - пора было возвращаться домой. Отвалил от причала катер, влажный, холодный воздух хлынул за воротник, поползла назад, стала меняться в перспективе сказочная панорама города.

Заканчивался мой долгий полярный день. Завтра мне предстояло сесть в экспресс «Арктика» на мурманском вокзале и вернуться в свой обычный московский мир - без искристого блеска студеной воды, без величаво-суровых скал. И те тридцать лет, что, казалось, схлынули, отступили, растворились под лучами незаходящего солнца, снова становились долгими тридцатью годами. Эти годы прибавили нам зрелости ума и чувств, житейской умудренности и многого другого, из чего складывается короткое слово «опыт». С его высоты нам виднее былые ошибки и промахи, ощутимее масштабы народного подвига, приведшего нас к великим победам. А вместе с тем виднее грандиозность достигнутого, размах боевой мощи, воплощенной в грозных боеголовках ракет, в атомоходах, в реактивных самолетах и новых крейсерах.

Прощай, Север! Я рад был снова увидеться с тобой, рад был, не прибегая к ухищрениям Фауста, встретиться со своей молодостью.

1942- 1943-1974 гг.

Примечания

{1} OCR: Предисловие ко всему сборнику «Только звезды нейтральны». В сборник входят: «Этот долгий полярный день», «Повести о Максимове» - «Мыс Желания» и «Всплыть на полюсе!», рассказы о советских флотоводцах - «Только звезды нейтральны», «Он мерил жизнь особой мерой», «Позывные адмирала Трибуца».

{2}История «малютки» И. И. Фисановича издана в 1956 году Военным издательством.

{3}В этом месте А. Шумихин ссылается на упоминавшуюся статью Героя Советского Союза капитана первого ранга И. А. Колышкина, опубликованную в «Правде».

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

09.03.2015

Content

Михайловский Николай Григорьевич Только звезды нейтральны