Оржеховская Фаина Марковна

Всего лишь несколько лет…

Человек, создающий художественные ценности, всегда интересовал писательницу Ф. Оржеховскую.

В своих книгах «Шопен», «Эдвард Григ», «Себастьян Бах», «Воображаемые встречи» автор подчеркивает облагораживающее воздействие искусства на людей.

И в романе «Всего лишь несколько лет…», рассказывающем о судьбах наших современников, писательница осталась верна своей любимой теме. Главные герои романа — будущая пианистка и будущий скульптор. Однако эта книга не только о людях искусства — она гораздо шире.

В центре повествования судьбы подростков, не успевших доказать свою любовь к родине с оружием в руках. Но они готовят себя к подвигам в трудные военные и послевоенные годы.

Это роман о становлении интересных и сложных характеров, которые мужают в учебе и работе, в дружбе и в любви, в глубоком осмыслении всего происходящего.

Суть романа хорошо выражают стихи Маршака:

Дети нашего двора.

Крепнут ваши крылья.

И вчерашняя игра

Завтра станет былью.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Вот эта улица, вот этот дом…»

(Старинная городская песенка)

Глава первая

УЛИЦА

Улица — небольшая, неровная, узкая, вернее, была узкой, потому что ее облик меняется прямо на глазах. Вот уже два года, как здесь строят, строят, строят… Воздух пропитан пылью, запахом бензина, люди в комбинезонах, белые от алебастра, выравнивают почву, расширяют улицу, отодвигают ее вправо. И вся правая сторона растет и обновляется.

А левая неподвижна. Одна лишь примета будущего: большой забор, окружающий пустырь, и на заборе табличка. Здесь будет кинотеатр.

В остальном же — все признаки старины. До самой реки тянется ряд одноэтажных деревянных домиков. Дверей не видно, окна темны. Только напрягши зрение, можно разглядеть цветочный горшок на подоконнике рядом с кастрюлей. Иногда увидишь край стола или спинку кровати.

Из ворот, звеня ведрами, идут хозяйки за угол к колонке набирать воду.

И опять тишина, немота, неподвижность.

На этой левой стороне, рядом с аптекой, стоит большая серая церковь. Раньше она была главная на всей улице. Теперь возглавляет лишь левую сторону.

Возле церкви растет бурьян, окна заколочены, купол совсем облупился. Маленькие дети боятся церкви, особенно по вечерам. Взрослые не могут объяснить им, зачем стоит здесь это огромное здание. Но без него как-то трудно представить себе левую сторону улицы: безмолвная церковь и длинный ряд низеньких лачуг дополняют друг друга.

На правой стороне улицы есть свое украшение, своя гордость: среди старых, еще не снесенных домов, среди зданий, начавших строиться, и других, возведенных до половины, высится девятиэтажный, почти законченный новый дом. Это — новый мир, начало завтрашнего дня.

Контрасты на улице что ни день, то заметнее: бараки сезонников соседствуют с новой, недавно выстроенной школой. А в том же дворе, рядом с новым домом, ютится маленький деревянный флигель. Он напоминает черный, диковинный гриб, и можно сказать, что из всех ближайших лачуг эта самая уродливая и жалкая.

Но и здесь не прерывается жизнь. На крыше высится антенна; по вечерам, когда новый дом начинает немного пугать своей громадой и черными глазницами окон, во флигеле зажигается свет. Летом из его окон слышится музыка: и радио звучит, и в самом флигеле кто-то играет на фортепиано.

…Сентябрьский день подходит к концу. Девочка в платке, наброшенном на плечи, бежит через двор к флигелю. Но на пороге она останавливается, оборачивается и глядит на новый дом.

— Маша! Скоро ли ты? — раздается резкий женский голос из глубины флигеля.

Девочка вздрагивает, поправляет на себе платок и скрывается в пролете узкой двери.

Глава вторая

ВО ФЛИГЕЛЕ

Пройдя через сени, она входит в длинную кухню, где вдоль облупившихся стен, впритык один к другому, стоят семь кухонных столов. Один из них пуст и даже не покрыт клеенкой. Над каждым столом, кроме пустого, висит корыто.

У окна Вера Васильевна Шарикова, добродушная, полная блондинка, усердно моет свой стол. Она всегда что-нибудь моет. Должно быть, сознавая утомительность этого рвения для соседок, Вера Васильевна изредка объясняет им, откуда оно. Вот и теперь она роняет как бы про себя:

— Не могу жить в грязи. Заболеваю!

Но та, к которой косвенно относятся эти слова, занята и ничего не слышит. Это Евгения Андреевна Грушко, художник-иллюстратор. Она стоит у своего стола, держа в одной руке журнал, другой помешивая в кастрюле на примусе. Время от времени рука с ложкой застывает: попалась особенно интересная страница. И уже чувствуется запах горелого.

— Поставь картошку варить, — приказывает Маше ее тетка Варвара, — скоро мать придет, а есть нечего.

Варвара — кондуктор троллейбуса. Она еще не остыла после рабочего дня, лицо у нее красное, она говорит громко, как будто все еще препирается с пассажирами.

Маша берет кастрюлю и идет к раковине набирать воду. В глаза ей бросается записка, вывешенная над краном. На бумажке крупно и аккуратно выписано:

Е. А.! Опять резервуар!

Во флигеле две «Е. А.». Но Маша оглядывается на художницу.

— Опять Пищеблок написал про вас.

Евгения Андреевна откидывает со лба густые волосы.

— Ну его! — говорит она и снова принимается за чтение.

Записку вывесил хозяин пустого стола. Резервуаром он называет раковину, а самую кухню — пищеблоком. Отсюда и прозвище соседа, тем более удобное, что его фамилия трудно произносится.

Инспектор военного училища, он приходит домой только ночевать, а по утрам критически обозревает кухню. В дни дежурства Грушко он сердится. Мать Маши не раз сама прибирала на кухне вместо рассеянной и забывчивой художницы и как могла защищала ее от нападок. Но это не смягчало Пищеблока, а однажды он так разозлился, что первый раз в жизни написал стих и вывесил его над раковиной:

Мы посвящаем эту повесть

Тому, кто должен иметь совесть.

А кто не умеет себя вести,

Тот должен людям сказать: «Прости!»

Соседкам понравилось: наконец-то пробрал, правда чересчур жестко. Но художница осталась верна себе. Она спросила:

— Опять окна Роста? — И, прочтя вслух, засмеялась. — Прелесть! Можно показать на работе? Или пусть еще повисит?

Так стихи не достигли цели. Но Пищеблок продолжал разоблачать.

Картошка начищена и поставлена на огонь.

— Слыхали новость? — угрюмо спрашивает Варвара. — Скоро нас будут ломать.

— Слава богу! — отзывается Шарикова. — Давно ждем.

— Вот и дождетесь: выкинут вас на улицу!

— Это как?

— Да так. Сломают дом, а мы — как угодно. Сунут чего-нибудь в зубы и строй себе дом за городом. Мне один говорил, он в Моссовете сидит.

— Не может быть! — Шарикова бросила мочалку в таз и выпрямилась. — У Алеши ведь скоро свадьба!

— Вот и спросят вашего Алешу…

— Нет, что за жизнь! Ни минуты покоя.

И Вера Васильевна покидает кухню.

Маше также следовало бы уйти: у нее не все уроки сделаны. Но вверху раздаются шаги, и она остается. Как ни привычна для нее обстановка на кухне и разговоры жильцов, ей любопытно: всегда может произойти что-нибудь новое, вроде стихов Пищеблока.

По винтовой лестнице спускаются Три Поколения — так называют во флигеле соседок, живущих наверху, в мансарде: акушерку Полянскую, ее дочь Полю и маленькую внучку Миру (одно «р» — от слова «мир»). Три Поколения почти неразлучны, по крайней мере, на кухне появляются все втроем.

Тоненькая, похожая на подростка Поля подходит к столу и осторожно подвигает к себе примус. Ее мать, женщина лет сорока с небольшим, тучная, страдающая одышкой, опускается на табуретку; внучка подходит к ней. У всех троих одинаковые черные глаза, только глядят они по-разному.

Полянская дружелюбно кивает соседкам:

— Добрый вечер. Слава богу, и день был добрый.

— Хорошие ребята? — спрашивает художница.

— Как на подбор. Гиганты. И все мальчики.

Не отрываясь от стряпни, Варвара хладнокровно замечает:

— Мальчики — это к войне.

— Типун вам на язык. Сказать такое!

Розалия Осиповна всегда сообщает что-нибудь интересное про свою работу. А в прошлом году родилась тройня. Но Варвара никогда не даст дослушать до конца.

— А ты что тут делаешь? — набрасывается она на Машу. — Только тебя недоставало!

— Да полно, Варя! — вмешивается Евгения Андреевна. — Будет вам.

Она уже кончила свою статью, но держит в руках журнал: на столе нет места.

Маша ждет. Отдышавшись, Розалия Осиповна продолжает:

— Что было! Приносят ребенка — обратите внимание — в первый раз. Она его берет, смотрит. Ей говорят: «Чего ты ждешь, он голодный». А она: «Это не мой, вы мне чужого дали». На номерок даже не посмотрела. Проверили: так и есть — нянечка перепутала.

Поля с ужасом смотрит на Миру.

— Да, — говорит художница, — это инстинкт.

Но Варвара не согласна. Младенцев путают-это точно. Но чтобы заметить, когда все они на одно лицо, — чепуха! Так и живут с подмененными.

— И как вы, Варя, не похожи на вашу сестру! — с сокрушением говорит Поля. — Небо и земля!

Жизнелюбие этих женщин, живущих на чердаке, раздражает Варвару. Акушерка больная; Поля совсем не знает жизни и даже молоко кипятит под наблюдением матери; денег никогда нет. И все им хорошо, все чудно. Муж Поли в армии, и вот уже второй месяц нет от него писем. Но даже молчание зятя не действует на блаженную:

— Это скорее хороший знак: молчит — значит, скоро вернется.

«Ну, а если бы в самом деле подменили? — в страхе думает Маша. — У меня хоть глаза, как у мамы. А если слишком поздно узнают?»

Вера Васильевна возвращается возбужденная.

— Какой чад! — морщится она. — Ну вот, узнала: не будут ломать, ничего еще не известно.

Варя бормочет в уголке:

— За что купила, за то и продаю.

— Вы только не откладывайте свадьбу, — просит Поля, узнав, в чем дело. — Я, если хотите знать, для вашего праздника уже платье сшила.

— Ага! — неожиданно и очень серьезно подтверждает двухлетняя Мира.

И все женщины начинают смеяться.

Уже выходя из кухни, Маша почти натыкается на сына художницы, Виктора. Тряхнув чубом, чтобы иметь повод красиво закинуть назад голову, он спрашивает свистящим шепотом:

— Что она опять наделала? Дышать нечем!

— Сам можешь кашу сварить, не маленький!

— Но ты же знаешь, какова ситуация!

Ситуация действительно сложная. Но тут сама Евгения Андреевна выходит в переднюю.

— Это ты, Витенька? Из обеда ничего не вышло.

— Что и требовалось доказать.

— Ничего. Выпьешь молока с ватрушкой.

— Когда-нибудь ты спалишь дом, — говорит Виктор.

— Я думаю, до этого не дойдет.

— Ты невозможна. Что с тобой делать?

— Одно из двух: или помогай мне, или уж не мешай.

— Ты что же, хочешь, чтобы я торчал на кухне?

— В остальном, Витенька, я и сама справлюсь.

И Евгения Андреевна идет дальше.

— Вот так, Маша, нет у нас контакта…

Хорошо, что он не видал напоминания Пищеблока. Собственно, из-за Виктора Маша и сорвала записку со стены.

Глава третья

ВИД ИЗ ОКНА

Рядом с кухней — маленькая дверь, у которой Маша замедляет шаги. Из комнаты слышен кашель. Не зайти ли справиться о здоровье? Семен Алексеевич ласково скажет: «Входи, Маша, входи», а Ольга Петровна слабо улыбнется из своего угла. Но Маша боится этой комнаты, боится улыбки, при виде которой хочется заплакать, а главное — чувствует, что о здоровье спрашивать не надо.

В темной комнате преподаватель средней школы Битюгов готовится к докладу. Во флигеле два учителя: пожилой — Шариков и молодой — Битюгов. Оба пользуются уважением, но к Битюгову чаще обращаются за советом: ему не мешает старомодное воспитание.

Он сидит, согнувшись, за письменным столом, а его жена приютилась неподалеку на диванчике и шьет. На плечах у нее шерстяной платок, с которым она не расстается и летом. Время от времени Битюгов отрывается от своей работы.

— Ну, как тебе, милая?

— Ничего, хорошо.

Комната Битюговых самая маленькая во флигеле да еще и сырая. Но Семен Алексеевич не замечает недостатков комнаты: его больше интересует улица, куда выходит его окно, а еще больше — город, страна, весь мир. Там происходят удивительные вещи, и только их видит Битюгов.

— Входи, Маша, входи.

Она здоровается и торопливо прибавляет:

— А Ольга Петровна хорошо выглядит.

— Да, она молодец, — отвечает Битюгов и сразу меняет разговор: — А дом-то совсем готов.

Новый дом виден сбоку от их окна.

— До чего изменилась улица! — Битюгов встает и подходит к окну. — Прямо узнать нельзя.

— Да? — спрашивает Маша.

— Вон там, где теперь столовая, — видишь? — раньше был кабак. Вечно здесь толпились женщины с плачущими детьми. У церкви на паперти — нищие. И там же просил милостыню восьмилетний Сеня Битюгов, поводырь слепого старца.

— Вы?

— Я. Прихожане оделяли нас медлительно, с важностью — пусть все видят: и бог, и люди… Это было в девятьсот пятнадцатом.

— Я тогда еще не родилась, — говорит Ольга Петровна.

— Конечно, ты не можешь помнить. Да ты и не здесь родилась.

— В Чернигове, Машенька, я у папы жила в таком славном домике. Целый день солнце, а перед домом — палисадничек. Я там четыре года не была… с тех пор, как вышла замуж.

— Палисадничек, — бормочет Битюгов, — скамеечки… А на скамеечках — кумушки.

Маша не знает, на чью сторону стать.

— А здесь по вечерам, — с горячностью продолжает Битюгов, — улица была ужасна. Особенно осенью. Грязь, туман, крики: «Караул!» Электричества не было, единственный фонарь коптел, мигал, а улица тонула во мраке. «Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…» Ну, прямо про нас писано! «Живи еще хоть четверть века, все будет так. Исхода нет…»

Ольга Петровна шьет, как будто не слушает.

— И вот прошло как раз четверть века, — еще громче говорит Битюгов, — и как все изменилось! Я, например. Был нищим мальчишкой, а окончил университет. Да разве я один!

Раздался долгий паровозный гудок.

— Вот всегда так, — говорит Оля, зажимая уши. — Тоска: воет, за сердце хватает. А закроешь окно — одолевает сырость.

— Ничего, придет время, мои милые, и от нашей теперешней улицы и следа не останется. Домищи будут… И сады!

— А церковь? — спрашивает Маша.

— Памятник старины, — скривив губы, говорит Битюгов. — А я думаю — взорвут к чертям собачьим. Никакой в ней ценности.

— А когда это все будет?

— Ну… лет через десять, по всей вероятности.

Битюгов вытирает лоб платком.

За окном вечер, и нельзя сказать, чтобы улица была хорошо освещена. Темновато. А церковь выделяется отчетливо.

— Через десять лет!

Битюгов снова садится за стол. Напрасно он назвал этот срок. Он надеется на крымский санаторий, куда поедет Оля, но ему кажется, что ни Крым, ни лучшие доктора, ни лекарства не помогут Оле так, как та вера, которую он пытается в нее вдохнуть.

Маша прощается и уходит. И тут только Ольга начинает неудержимо кашлять.

Семен Алексеевич вскакивает и подносит ей воду.

— Я слыхала, — говорит она, немного успокоившись, — что наш дом будут ломать.

— Обязательно. Как же иначе?

— А мы?

— Переселят. Куда же нас денут!

— Ах, скорее бы…

Битюгов ставит стакан на тумбочку. Вода расплескивается. Он снова садится за стол. Плечи у него опущены, а руки без цели перебирают бумаги.

И Оля говорит из своего угла:

— Ты не волнуйся, Сема. Что делать? Подождем.

Глава четвертая

МАТЬ И ДОЧЬ

В середине октября выдался на редкость теплый и светлый день. Но солнце, заглянув во флигель, лишь выделило убожество полуразрушенного жилья: пятна сырости на стенах, трещины на потолке, щели в углах и на полу.

Жильцы были не в духе. Варвара Снежкова стояла на кухне с повязкой на лбу; накануне она работала до двух ночи и теперь мучилась мигренью. Примус не разжигался, спички падали из рук. А тут еще, откуда ни возьмись, под самой раковиной показалась большая глазастая крыса. Не обращая внимания на крик Варвары: «Ух, чума, зараза!» — она продолжала стоять на месте и с любопытством поводила носом.

С тех пор как одна из наглых тварей пробралась на антресоли и напугала маленькую Миру, а с Полей сделалась истерика, у жильцов к крысам появилось больше, чем отвращение, — суеверный страх. И теперь, уже после того как исчезла крыса, у Варвары долго дрожали руки, а Вера Васильевна Шарикова с беспокойством осматривала свой образцовый столик.

— Как бы она не принесла нам беду!

Это было через два дня после посещения агитатора, который говорил о будущей войне и о диверсантах, засылаемых врагами. И даже прочитал стихи советского поэта, где некая девушка Маша — тоже Маша! — заразилась от подосланной крысы и умерла. Жильцы были подавлены, а Варя высказалась по-своему:

— Такая-то жизнь наша! В новый-то дом диверсант не проберется!

Справившись наконец с примусом, она вернулась к себе в комнату, где ее старшая сестра, Екатерина Александровна, сидела за швейной машинкой и строчила.

Екатерина Александровна! Варе смешно, когда ее сестру называют по имени-отчеству. Худенькая, с нежными чертами лица и большими темно-голубыми глазами, Катя не то что молодо выглядит, но как-то не похожа на старшую. И Варвара поучает ее, опекает и так же, как и соседку Полянскую, называет блаженной. Это сложное понятие: напрасная доверчивость, безрассудная доброта и необоснованные надежды.

Сердито расставляя посуду на столе, Варвара бросает:

— Обедать будешь, что ли?

— Немного подожду, — смущенно отвечает Катя.

— Первый раз вижу такое. Правду говорят, что иная графиня не так балует детей, как простые женщины.

— Оно и понятно… После обеда зайди к Битюговым, — говорит Катя, — я уже не успею, а она одна.

— Да у нее там все есть.

— Все равно зайди.

— Это новое лекарство, что ли?

— Очень старое, Варя.

Что это за лекарство, Катя Снежкова хорошо знала. Тринадцать лет назад оно ей помогло. Да, почти тринадцать лет прошло.

…После рождения Маши, которое произошло вполне благополучно и даже легко, у Кати вдруг неизвестно отчего поднялась температура. Осложнений не было, но температура не спадала. И Катя лежала как пласт в те часы, когда ребенка не было рядом. А когда его приносили, она смотрела на него с жалостным недоумением. Девочка была какая-то синяя, длинная и худая, с широким носом и прыщиками на лбу. Только за насмешку можно было принять слова больничной нянечки, что новорожденная красавицей будет. Но как ни огорчал Снежкову странный вид дочери, не в этом было ее главное тайное горе.

В каждой больнице попадаются одинокие существа, которые не получают ни передач, ни писем. В то время как соседкам по палате каждый день приносили подарки и записки да еще по телефону их вызывали (телефон стоял у каждой кровати), Катя не получила ни одной записочки, ни одного поздравления. И некому было звонить: ее сестра Варюша жила в деревне у дальней родственницы и ничего не знала о Кате.

Весь день слышала Катя рассказы молодых матерей об их счастливой жизни, слышала, как они по телефону говорят — горделиво и капризно. И днем, и ночью лежала она всеми забытая, и ей приносили беззащитное, никому не нужное дитя. Она даже не думала о том, как будет жить в общежитии с девчонкой, — только о своем одиночестве. «Никого у нас нет», — шептала она, кормя младенца. А ночью стонала. Сестра подходила, спрашивала: «Что болит?» — «Ничего не болит, только тяжко».

Тогда акушерка Розалия Осиповна Полянская решила принять свои меры. Они с Катей еще не знали друг друга и жили в разных домах, но акушерка наблюдала: это был не первый такой случай в ее практике. В один из дней, проснувшись, Катя увидела, что ее столик завален подарками. До самого обеда звонили девушки из общежития и мастерской, справлялись о новорожденной и предлагали красивые имена, вроде Эльвиры и Сильвы.

Чуткая от природы, Катя догадалась, что дело тут не просто: вмешалась чья-то добрая душа. Ну что же: кто-то подумал о ней.

И она стала поправляться.

Потом пришла еще одна радость: в квартире, где жила Полянская с восьмилетней дочкой Полей, освободилась комната и заведующая мастерской выхлопотала ее для Снежковой. Возможно, что и Розалия Осиповна просила об этом. После общежития — отдельная комната! Теперь, став на ноги, Катя решила выписать из деревни младшую сестру.

Так после горя приходит облегчение. Грех жаловаться. Единственное, что тревожило Катю, — это то, что за последнее время Маша сильно вытянулась, стала выше матери и тетки, но никак не поправлялась, не полнела. Не слишком ли она устает? Уже пятый год Маша учится музыке, и на днях учительница прямо сказала, что это должно в будущем стать Машиной профессией.

Даже непонятно, в кого она уродилась, такая музыкантша? Разве в беспутного отца — баяниста, который бросил дочь до ее рождения? Еще во втором классе учительница пения обратила внимание на Машу и направила ее в районную музыкальную школу. Там Маша сыграла по слуху пьеску, под названием «Грустная песенка», и мелодию «Мой Лизочек». Учительница сказала, что аккомпанемент к «Лизочку» Маша подобрала сама.

Катя даже испугалась немного. Где же девчонка выучилась играть? Неужели в школе, на переменках? Елизавета Дмитриевна Руднева, преподавательница музыкальной школы, стала хлопотать в Музпрокате о пианино. А пока Маша занималась у нее дома.

Снежкова приходила за дочерью к самому концу урока, чтобы не мешать. Но учительница часто заставляла девочку повторить пьесу.

— Знаете ли, какое свойство я открыла в вашей дочери? — сказала она однажды. — У нее так называемый цветной слух.

Катя робко подняла глаза.

— Мне трудно объяснить вам это явление. Могу только сказать, что, слыша некоторые сочетания звуков, такие люди видят определенные цвета. Ну-ка, Машенька, покажи свой спектр.

Маша взяла несколько аккордов.

— Это красный цвет, — сказала она, повернувшись к матери.

Потом пробежалась быстро по клавишам и прибавила:

— А это — зеленый.

И Кате действительно почудилось что-то зеленое, вроде змейки.

— Такой слух был у Римского-Корсакова, — с гордостью сообщила Елизавета Дмитриевна. — А также у Скрябина.

Снежкова постеснялась спросить, кто они такие, но и она почувствовала гордость.

Через восемь месяцев привезли прокатное пианино. Варвара, как и следовало ожидать, не одобряла эту затею с музыкой, но ей пришлось подчиниться новым порядкам: на этот раз старшая сестра решительно объявила свою волю.

Катя не осмеливалась давать оценку самой музыке. Все, что играла Маша, даже гаммы, было для нее священно. И если Кате нравилась какая-нибудь мелодия, это даже пугало ее.

Так странно сознавать, что родная дочь, которая целиком от тебя зависит, — особенная личность, талант. Как же учить ее уму-разуму? Не она ли тебя научит? Курица высидела орленка…

Эти мысли тревожили Катю, но она повиновалась инстинкту: не вмешиваться в то, что ей недоступно, зато не жалеть сил в том, что в ее власти.

К двум часам она стала с волнением прислушиваться. Вот они, знакомые, легкие шаги. И еще чьи-то. Пожалуйста, милости просим.

Соседский мальчик Митя Бобриков понуро шел за Машей. Он выглядел хуже, чем всегда. Катя подавила вздох. Митя жил в одной комнате со старшей сестрой и ее мужем. Грудной ребенок пронзительно кричал по ночам. Мать уносила его на кухню и ходила с ним иногда до утра. Муж вымещал свою злость на Мите, и, когда бывал дома, Митя отсиживался у соседей. Даже Варя была с ним мягка, насколько позволял ее характер.

От обеда он отказался и молча уселся в углу. Маша взглянула на мать и медленно покачала головой.

Обе они отлично понимали друг друга, хотя мало разговаривали. Но между ними не прерывался немой внутренний разговор.

Маша рассеянно ела, заглядевшись на светлый кружок, прыгавший по стене.

Кто-то на дворе забавлялся. Катя тоже следила за солнечным зайчиком. А Митя не смотрел.

Пробили часы.

Катя встала.

— Ухожу, — сказала она с виноватым видом. — Уберешь все и вымоешь посуду.

Маша кивнула. Она слышала другие, непроизнесенные слова, полные нежности.

И она ответила:

— Хорошо, уберу.

Но этот ответ означал многое, и он успокоил Катю.

Глава пятая

СОБЫТИЕ

На другой день произошло то, чего многие во дворе ждали: в новый дом стали приезжать жильцы.

Было воскресенье.

Любопытные столпились на улице. Варя уже несколько раз прошмыгнула мимо грузовиков с мебелью, потом прибегала на кухню. Но соседи держали себя с достоинством: Вера Васильевна Шарикова только раз выглянула в окошко и сказала:

— Ей-богу, Варя, вы преувеличиваете. Какая там роскошь — один скарб.

И принялась еще усерднее прибирать на своем столе.

А художница Женя Грушко встретила во дворе свою старинную знакомую, Аду Петросян, с которой когда-то училась вместе. Муж Ады, инженер Ольшанский, получил в новом доме квартиру. Ада наблюдала, как переносили вещи…

— Женька! Значит, ты живешь здесь?

Она покосилась на флигель, который казался сейчас неправдоподобно убогим. В последнее время он словно врос в землю.

— Я так рада, Женечка! Ты работаешь, я знаю. А я бросила — семья. А ты ни капельки не изменилась.

Все, что она говорила, было некстати. Одинокая Женя с сыном на руках не могла не работать. Бестактно было сказать ей, перенесшей столько горя, что она ни капельки не изменилась. Каждое слово отзывалось фальшью, и Ада это чувствовала.

Три года назад, когда мужа Евгении Андреевны арестовали, Ада постепенно стала отдаляться от нее, и затем знакомство само собой прекратилось. И все же она обрадовалась, увидев Женю в Москве.

И опять посыпались торопливые вопросы:

— Как Витенька? Совсем большой стал? В каком он классе?

— В седьмом.

— А посмотрела бы ты на Андрея! Он уже в девятом.

— Напрасно ты смущаешься, Ада.

— Голубчик, если бы ты только знала…

— В конце концов мы были с тобой не так уж близки, а рисковала ты многим.

— Главным образом, я из-за мужа. У него такое положение. Но мы справлялись… о тебе. — Ада приложила платок к губам. — Скажи мне только: ты не получала известий?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Может быть, это как раз и значит… что есть надежда.

— Довольно странное предположение. Но тебя ждут. И мне пора.

Рабочие уже выгрузили все вещи.

— Извини, — засуетилась Ада. — Но я обязательно зайду навестить тебя, и скоро.

И она значительно кивнула, а Женя пошла к воротам.

В стороне двое мужчин обнимали друг друга.

— Значит, это ты! — восклицал Битюгов. — Тульский беспризорник!

— Он самый.

— Как тесен мир! Я говорю Оле: «Это он, Николай Вознесенский, я не могу ошибиться, хоть и двадцать лет прошло». Ты откуда же свалился? Из Харькова?

— Точнее говоря, из Рима. Там был конгресс. А вообще я жил в последнее время в Новосибирске.

— Ну и ну! Помнишь смоляной котел у Биржи труда?

— Уютное местечко, как не помнить!

— А все же спасало от морозов.

Лицо у Вознесенского усталое, в мелких прожилках, и волосы уже с легкой проседью, хотя он старше Битюгова всего на четыре года. Но он моложав, как все белокурые. И по его сухим чертам можно узнать прежнего подростка.

— А мы читали о тебе, Николай. Ты получил орден. Я так обрадовался, у меня гора с плеч. Значит, туберкулез уже не так страшен?

— Именно не так. Но страшен. Впрочем, дело идет на лад.

— Да-да. И я в тебе кровно заинтересован. Моя Оля… Ну, да мы еще успеем переговорить.

Трое из флигеля — Витя Грушко, Маша и их подружка Дуся Рощина — стояли во дворе и смотрели, как заселяется новый дом.

— Там везде газ, — сообщала толстенькая Дуся, — примусов нет, на кухне тишина. И мусора — ни-ни. Откроешь дверцу, бросишь, чего не надо, — ветерок подхватит, и все.

— Абсолютно преувеличено, — с важностью заметил Виктор и тряхнул чубом. — У нас еще не умеют строить как следует.

— Ага! — сказала Дуся.

До самого вечера к дому подъезжали грузовики и легковые машины. Вот выпорхнули на мостовую хорошо одетая женщина со свертками в руках и девочка в шляпке грибком — уменьшенная копия своей матери. Она капризно отмахнулась, когда та спросила ее о чем-то.

— Она, кажется, не рада! — удивленно шепнула Маша.

— Буква «П»! — сказала Дуся и опустила углы губ.

Последний грузовик уехал, а Маша все еще ждала чего-то, то и дело прикладывая ладони к пылающим щекам.

— Замечательный дом!

— Все новое кажется экстраординарным, — сказал Виктор.

— Что? — переспросила Маша.

— А потом разочаровываешься…

Высокий юноша с саквояжем в руках прошел мимо, мельком взглянув на Машу.

— Где ты пропадал, Андрей? — крикнула сверху дама, которая раньше разговаривала с художницей. — Я жду.

— Что? — опять спросила Маша.

Недавно они смотрели «Синюю птицу». Поэтому Виктор сказал:

— Хватит любоваться на чужое жильё, как… Тильтиль и Митиль.

— Хватит, — сказала Дуся. — И пора по домам.

Виктор ушел, но Маша уговорила Дусю постоять еще немного во дворе.

— Ну, а теперь идем, — сказала Дуся.

— Подожди.

— Все уже. Никого больше нет.

— А вдруг кто-нибудь выйдет?

— Зачем? Что он тут забыл?

Маша вздохнула.

— Ну ладно, идем, — сказала она.

— И так насмотрелись.

Но Маша не согласилась с этим. И позднее, когда в новом доме зажглись огни, она подошла к окну своей комнаты.

«Красивое имя… — думала она. — Но где это? Слева, на третьем этаже… А окна? Те или эти?»

Все девять этажей были ярко освещены. И на дворе было светло. Особенно выделялась большая липа, стоявшая посередине двора. Она приветливо шелестела листьями.

Глава шестая

ПРИЯТНЫЕ И НЕПРИЯТНЫЕ ЗНАКОМСТВА

Двор раньше был запущенный: сквозь камни росла трава. А любимица всех жильцов — большая, раскидистая липа напоминала о даче, о саде. В самое жаркое время было прохладно в ее тени.

Теперь город приблизился, наступал.

Рядом со штабелями дров, заготовленных на зиму, свалили большую кучу угля, возле дровяного сарая открылась котельная, а рядом — гараж, откуда с фырканьем выкатывались машины.

Двор заполнился детьми нового дома. Через двор они пробегали в школу, а маленькие играли под липой, уже растерявшей листья.

Машу перевели в новую школу, и она была бы совершенно счастлива, если бы не ее соседка по парте.

Эту девочку она видела в день заселения, капризную, чем-то недовольную: «буква „П“» — как назвала ее Дуся. И с того же дня Маша невзлюбила ее. А между тем Антонина Реброва многим нравилась. Классная руководительница называла ее «маленькой женщиной». Чистенькая, беленькая, с нежной кожей, с волосами цвета меда, Нина (она почему-то не позволяла называть себя Тоней) держалась как взрослая. И говорила по-взрослому — законченными, определенными фразами; и всегда казалось, что она насмешливо переспрашивает собеседника, как бы не доверяя его словам.

Это чувствовалось в интонациях: «Вот как?», «Смотри-ка!», «Забавно!», «Расскажи кому-нибудь другому!» Сомнения слышались во всем, что говорила Нина, в ее вопросительно-высоком голосе. И ее манера высоко поднимать брови усиливала это впечатление.

Машу угнетало чувство, которое внушала ей эта девочка. Никогда не приходилось ей ненавидеть кого-либо (о своем отце она старалась не думать). А теперь вот не могла выносить, и главное — неизвестно за что. Нельзя же возненавидеть человека только за то, что у него неприятный голос! Она даже не пыталась подавить свое злое чувство: это было невозможно. И только обвиняла себя.

Даже с Дусей Рощиной, к которой она в конце концов пересела, она не говорила об этом. Объяснить она ничего не могла. А подыскивать оправдания своей враждебности считала недостойным, низким.

Или вот другой тип — из девятого «Б», долговязый, у которого тоже противный голос. Вместо «д» произносит «дз», чтобы получалось, как по-английски: «дзядзя, тсется»… Однажды, когда она на перемене нечаянно задела его локтем, он процедил: «Смотри, куда идешь! Заглядзелась?» А его одноклассник, Андрей Ольшанский, стоял тут же. Правда, вся вспыхнув, Маша выпалила: «Сам дурак!» Но вряд ли это было ответом по существу. Надо было сказать: «Не на тебя загляделась». Но это значило бы выдать себя и ему, и тому, кто стоял с ним рядом.

Вот так приходилось не любить некоторых людей. Зато другие ей очень нравились. Например, Коля Вознесенский из седьмого «А», белобрысый, с ясными синими глазами, всегда вежливый, даже чуть стеснительный. Он жил в новом доме, и Маша видела его родителей, тоже очень симпатичных. Отец Коли был известный ученый, медик.

Или Володя Игнатов, друг Коли и любимец всего двора. Он был сыном знаменитого летчика-испытателя, но, конечно, не за это Володю любили во дворе, а за его поступки. Володя был ярым тимуровцем еще до появления гайдаровского Тимура. Ему верно служила команда, собранная со всех ближайших дворов. В конце дня, усевшись под липой на большущей скамье, ребята обсуждали разные вопросы. И не было ни одного известного ему школьника, которому Володя не поручал бы какого-нибудь дела. Уж на что Андрей Ольшанский держался особняком и редко показывался на дворе, но и его Володя втянул в сбор металлического лома. А длинному денди, который постоянно «дзикал», попросту велел выгрузить мешок песка из машины и утрамбовать площадку для игр. И денди, пожимая плечами и криво улыбаясь, трудился вместе с рабочими.

Разумеется, Володя и сам работал не хуже других. По характеру он вовсе не был вожаком и верил в силу примера больше, чем в какое-то особенное умение повелевать.

Правда, в одном Володя невыгодно отличался от Тимура Гараева. Его деятельность была менее поэтичной: он не окружал ее дымкой романтической тайны, что составляло главную прелесть тимуровских придумок. Но Володина изобретательность, как скоро узнала Маша, заключалась в том, что он за делом изучал характеры. Его особенно интересовали отношения людей, или, как выразился Коля Вознесенский, «этическое отношение к действительности».

Бывали случаи, когда предложения Володи не сразу принимались. Маша была свидетельницей бурного собрания во дворе, когда Игнатов попробовал объявить проверку самодисциплины. А это значило — не драться в течение трех дней! При всем уважении к Володе бригада возмутилась. Три дня — это пустяк, но что за постановка вопроса! Двор гудел. Володя спокойно выжидал, а когда немного утихло, попросил ребят высказаться. Но гудение продолжалось, и только выделялись отдельные голоса:

— Ребята, он сбесился!

— Вот новости!

— Хорош!

— Значит, ты и сам не будешь драться?

— Не буду! — крикнул Володя, воспользовавшись паузой.

— И сдачи не дашь?

— Кому?

— А если кто начнет?

— Вот я и предлагаю, чтобы никто не начинал.

— Насилие над природой! — вскричал Виктор Грушко, и, как всегда, нельзя было понять, серьезно ли он говорит или шутит. — Мы не можем не драться, это и взрослые признают.

— А мы разве не взрослые?

Стало тише. Володя продолжал:

— В самом деле, ребята, пора же доказать, что и мы умеем бороться с пережитками. Это же атавизм, поймите!

— Драка — это физкультура! — выпалил кто-то сбоку.

Володя даже не взглянул в ту сторону.

Гудение стихло, Володя ждал.

— Неужели вы и трех дней не выдержите?

— Лично мне драка всегда была противна, — сказал Коля Вознесенский. — Предложение дельное. Я — за.

И поднял руку.

В конце концов, полусмеясь, полунегодуя, бригада согласилась просто так, для пробы. Но трех дней оказалось слишком много: в конце второго Володя потерпел поражение. Митя Бобриков, ответивший на задирания провокатора и вовлекший в драку других ребят, потом оправдывался:

— Да что я — христосик? Левую щеку подставлять? Или правую я уже забыл. Он меня — хлясь, а я — спасибо?

— Да ты бы его удержал.

— Я и стал, а он…

— В самом деле, Володя, — вмешался Коля Вознесенский, — оборону ты признаешь?

— Оборону признаю.

— Ну вот: один нападает, другой обороняется — вот тебе и драка.

— Начинать не надо, — сказал Володя холодно.

— Да милый ты мой! Всегда один начинает, и всегда так будет — даже в международном масштабе.

— Не будет, — сказал Володя.

— Когда же это не будет?

— Когда люди поймут, в чем главное зло.

— Ах, вот когда!

Володя стоял на своем и вывел зачинщика из бригады на целый месяц. Ребята поддержали Володю. Наказанный через несколько дней пришел во двор (это он утверждал, что драка — физкультура) и молча присутствовал при совещаниях. Но заданий не получал.

Сам Володя был невысокий, плотный, с румянцем во всю щеку, с чистыми, словно омытыми карими глазами. На него было приятно смотреть, хотя, в сущности, ничего особенного: парень как парень. Но с ним было удивительно легко разговаривать, а ведь есть такие, при которых молчишь, боишься за каждое свое слово…

— Отчего только одни мальчишки возле него? — ревниво спрашивала Дуся. — Давай, Машка, и мы присоединимся.

Володя поручил им шефство над племянницей Мити Бобрикова: гулять с ней по очереди в свободное время.

— У них коляски нет, — сказала Дуся, — но ничего: можно и на руках…

Но Володя вовсе не был сторонником жертвенности.

— Коляску достанем, а вот вы… — он запнулся, — поразговаривайте с девочкой, когда она не спит.

Дуся хихикнула:

— Она только ночью не спит — это раз. А о чем с ней разговаривать? О политике?

— Ей и годика нет, — пояснила Маша.

— Я знаю. — Володя нахмурился. — Но я наблюдал, как бабушки или няни разговаривают с грудными. А те слушают.

— На ус, стало быть, мотают, — сказала Дуся.

В глазах у нее были насмешка и любование.

— Ну вот, значит, пока до ясель вы и будете воспитательницы, — заключил Володя.

Он знал, как повернуть разговор.

Глава седьмая

НЕУДАЧНЫЙ ВЕЧЕР

Во время школьного праздника, шестого ноября, Маша должна была играть в четыре руки с семиклассницей Лорой Тавриной вальс из «Фауста». От этого выступления многое зависело. Но, получив ноты, Таврина вдруг обиделась, что ей досталась вторая партия, одно лишь подыгрывание. Насилу удалось доказать ей, что трудность партии не зависит от того, на каком месте сидеть. И действительно, партия Лоры оказалась даже труднее.

Пришлось поволноваться, но когда после торжественной части они начали играть, воодушевление Маши передалось ее партнерше, и вальс прозвучал хорошо.

Да, а настроение было испорчено: тот, для кого играла Маша, пришел слишком поздно, когда концерт уже кончился.

На вечере была и мать Маши. После концерта, гордая и счастливая, она удалилась, чтобы не мешать дочери: пусть себе веселится.

Но веселья не было.

Маша переходила из зала в коридор, заходила в классы. Все возбужденно переговаривались, держались группами. Дуся сидела на подоконнике с другими девочками и только окликнула Машу издали:

— Чего ты там бродишь? Иди сюда.

Кажется, могла бы побеспокоиться, отчего лучшая подруга ходит одна, и сообразить, что посторонние девочки ни при чем. Но Дуся продолжала сидеть, с места не двинулась.

«Хорошо же», — думала Маша, постепенно мрачнея.

Родители, приглашенные на вечер, задавали вопросы, нельзя сказать, чтобы тактичные. Митю, например, спросили, как он учится. А он оброс двойками. Маша избегала этих гостей. Но одна родительница все-таки поймала ее, похвалила за игру и спросила, чем занимается мама. Работает или так — домашняя хозяйка?

— Моя мать портниха, — сухо ответила Маша и зачем-то прибавила: — Швея…

— Что ж, это хорошая профессия, — сказала родительница, как будто утешая. — Ну, а папа?

— Не знаю, никогда не интересовалась.

Гостья постояла немного и отошла.

А в углу зала отец Андрея Ольшанского, Павел Андреевич, завел с ребятами разговор о выборе профессии. Андрей занимался лепкой. Коля Вознесенский писал стихи. Остальные представляли себе будущее довольно смутно, но были уверены, что в наше время техника решает все.

— Хорошо, если есть талант, — сказал Володя Игнатов, — тогда и выбрать легко.

— Достаточно, если есть склонность к чему-нибудь, — возразил отец Андрея, — это уже половина таланта.

— А если и склонности нет?

Это неожиданно для всех сказал Митя Бобриков. Все обернулись к нему.

— Это как же?

— А так. Все безразлично.

— Этого не может быть, — сказал Ольшанский. — Это значит напустить на себя.

Володя понимал, что в присутствии целой толпы Митя будет держать себя вызывающе; он и сам не рад тому, что у него вырвалось. Володя сказал:

— Это бывает. Вдруг временно охватит равнодушие. А потом все решительно начинает нравиться. Вот у меня сейчас так.

— Если все нравится, то это прекрасно, — ответил Павел Андреевич. — Только на чем-нибудь надо остановиться.

— Одно время я хотел быть педагогом. Но только таким, как Макаренко.

— Ну и что же?

— Если бы существовала такая специальность, — продолжал Володя, сильно краснея, — насаждение справедливости, — я не стал бы колебаться.

— Это не должно быть специальностью, — сказал отец Ольшанского, — это должна быть обязанностью всех, независимо от их занятий.

— Нет. — Володя пуще прежнего покраснел. — Я думаю, этим должны заниматься отдельные талантливые люди. Может быть, это целая наука…

— Лучше всего изобрести машину, — вмешался Виктор Грушко, — которая сама вершила бы суд над сомнительными явлениями.

Он явно важничал и ждал поощрения от инженера-специалиста: «Что там ваши гуманитарные терзания. Надо говорить о деле».

Но инженер покачал головой.

— Никакая машина не рассудит так, как человеческое сердце, хотя, конечно, и сердце иногда ошибается…

Разговор был интересный для Маши и мог стать еще интереснее, если бы в нем участвовал тот, кого здесь не было.

«И что со мной такое?..» — думала она, проходя через зал.

Она в равной степени была готова и к радости, и к горю. Мог зажечься ослепительный свет. Могло стать темно, как в яме. И вдруг она увидела Андрея Ольшанского и рядом с ним Нину Реброву. Рыженькая девочка, теперешняя соседка Нины по парте, подбежала к ней и стала что-то горячо доказывать. Нина покачала головой.

— Ты ее не знаешь, — донеслось до Маши, — у нее чертовское самолюбие.

— Ну, я тебя прошу.

— Нет, я не стану. Скажи сама.

Рыженькая обернулась и, увидев Машу, сразу пошла на нее:

— Снежкова, милая, дорогая, только ты можешь, выручи!

— В чем дело?

— Понимаешь, пианистка подвела нас, не пришла. Это ужасно. Все хотят танцевать. Сыграй вальс, пожалуйста, умоляю.

— Какой вальс?

— Ну, тот, что с Тавриной играла. Она согласна. Повторите.

— Пусть она и сыграет.

— Снежкова, милая, как же без тебя? И почему ты не хочешь? Вы же чудно сыграли.

— Потому что это не для танцев. Это… музыка.

— Положим, — вставила Нина, — это как раз для танцев. В «Фаусте» в этой сцене все танцуют.

— Это на сцене, — ответила Маша и, соединив Нину и Андрея взглядом, полным отчаяния, прибавила: — У Шопена тоже есть вальсы. Но это не значит, что вы можете отплясывать под его музыку.

Рыженькая совсем растерялась.

— Я Юлии Ивановне скажу: тебе внушат, — пригрозила она.

— Она не может меня заставить. И никто не может.

— Да ну тебя, в самом деле! Побелела вся! Не хочешь — не надо. Я думала, ты хороший товарищ, а ты…

Маша шла дальше.

— Ну, что я тебе говорила? — услыхала она голос Нины на самой высокой, противной интонации.

Теперь уже ничего хорошего быть не могло, а только плохое.

Танцы не состоялись. Кто-то предложил играть в «мнения».

— «Мы были на балу и слыхали про вас молву», — со смехом сказал Ольшанский-старший. — В это еще моя бабушка с юнкерами играла. Со значением!

— Ну тогда в «слова».

— Ин-тел-лек-туаль-но! — иронически подчеркнул Виктор.

В этой игре отличился Коля Вознесенский. Из маленького слова «проблема» он удивительно быстро извлек почти тридцать производных, и даже такие, как пломба и пробел. Так как за Колей никто не мог угнаться, то и эту игру оставили и занялись другой, которая называлась «Третий-лишний». Она была тоже старая, как мир, но понравилась. Девочки сидят полукружием, мальчики стоят сзади, одно место пустое. Девочка, которой мигнул стоящий, устремляется на освободившееся место. Кто ни разу не удержал даму, платит фант.

Володе не понравилось название игры, но он охотно в ней участвовал, энергично мигая девочкам, а потом удерживал их.

Напротив Маши сидела Нина, а за стулом Нины стоял Андрей… И ни разу он не отпустил ее. Только она вскочит, а ее уже держат сильные руки.

«Так», — думала Маша.

Позднее, уже у раздевалки, очутившись рядом с Андреем, она сказала, посмотрев ему в лицо:

— Какое противное старье эти игры! Даже душно.

Он кивнул, как бы соглашаясь, но сказал:

— Лишь бы было весело.

Маша рывком взяла свое пальто.

— А знаешь, мне понравилось, как ты сказала о вальсах Шопена. Это верно.

Удостоилась похвалы! Она буркнула:

— Очень приятно.

В это время подошла Нина и, подняв брови, насмешливо засвиристела:

— Секреты? Я не помешала?

Именно так и должен был закончиться вечер.

А Катя ждала: и чайник накрыла подушкой, и прислушивалась к шагам.

Но Маша не стала пить чай.

— Мама, сколько у нас свечей в лампочке?

— Семьдесят пять. А что?

— Темно как. Ничего не видно.

В первый раз мысленный разговор между ними прервался. Катя спрашивала с тревогой: «Что случилось?» Ответа не было.

Она молча принялась стелить постель.

Маша улеглась, но долго ворочалась. Потом утихла. Катя подняла голову. Тишина была ненадежная.

Маша с силой повернулась на кровати.

— Что ты? Болит что-нибудь?

Ответа не было. Но на этот раз Катя явственно услыхала: «Да, болит, и очень, и, пожалуйста, не касайся этого».

Наконец Маша заснула, но Катя не могла спать. Полежав немного и убедившись, что сон не придет, она встала, потеплее укрыла Машу, коснулась ее лба, потом достала белье из шкафа и, вздохнув, принялась чинить его.

Глава восьмая

УТЕШЕНИЕ

Был концерт в школе, приезжали артисты филармонии. Лектор говорил о Шуберте что-то непонятное: как будто романтизм — это не совсем хорошо. И тут же доказывал, что песни Шуберта прекрасны.

Да, они были прекрасны. И все, что мучило Машу с того самого вечера, когда жильцы въезжали в новый дом и Андрей Ольшанский прошел мимо с саквояжем в руках и мельком взглянул на нее, — все ее сомнения, и непривычная робость, и досада, и чувство унижения постепенно проходили. Музыка была том миром, где нет неразделенной любви.

Андрей сидел неподалеку и внимательно слушал.

…Мать у него давно умерла, мачеха, как говорят, не злая, но какая-то взбалмошная, отец всегда занят. У Андрея большие способности к лепке, но характер замкнутый, трудный.

По этой канве можно вышить различные узоры. Вообразить себе эту умершую в молодости мать — красивую, черноволосую, стройную. Андрей, вероятно, похож на нее, потому что с отцом у него нет никакого сходства.

А характер замкнутый, трудный.

Но что делать, если нет доступа к нему?

…«Лучи так ярко грели, вода тепла, светла…» Где-то неподалеку от того места в незапамятные времена жила колдунья; у нее просила девушка: «Сделай так, чтобы меня полюбил тот, кого я люблю», — «Нет, — сказала колдунья, — это невозможно. Лучше я дам тебе напиток забвения. Проснешься — и все забудешь. И станет, как раньше, как полгода назад». — «Нет, колдунья, этого мне не надо». — «Как же так? Ведь тебе плохо?» — «Нет, мне хорошо». И она выходит к ручью. А ручей уже изменил свою окраску. На берегу сидит его друг, юный мельник, и жалуется на свою судьбу. Ручей утешает. И всякий раз минор чередуется с мажором. Мажор — это утешение, покой. «Нет, колдунья, не нужен мне твой напиток забвения».

У выхода она поравнялась с Андреем. Он замедлил шаги. Но музыки уже не было, возвращалась действительность. И теперь, когда желаемое было близко, именно поэтому Маша быстро прошла вперед. Конечно, он мог окликнуть ее. Но он этого не сделал.

Дома она подобрала по слуху две мелодии песни: мельника и ручья. Она распределила партии голоса и фортепиано в правой и левой руке… И долго играла, глотая слезы и шепча какие-то слова, которых не было в песне.

— Ее слух невероятно обострился, — сказала Елизавета Дмитриевна, выйдя в школьный коридор, где дожидалась Снежкова и другие матери. — Представьте, совершенно самостоятельно переложила вокальное произведение на фортепиано.

Она отвела Катю в сторону:

— Конечно, это еще детский опыт. Но местами — такая чуткая гармонизация!

— Спасибо вам, — сказала Катя.

— Я тут ни при чем, поверьте. Это от бога.

— Спасибо вам, — чуть слышно повторила Катя.

В бога она уже не верила. Но она чувствовала потребность благодарить за свое и Машино счастье, за благодать, сошедшую на ее ребенка. Кого же, как не учительницу?

Глава девятая

ЛЕТОПИСЬ НЕСКОЛЬКИХ МЕСЯЦЕВ

Володя Игнатов вел дневник и держал это в глубокой тайне. Он записывал мысли и впечатления не для того, чтобы через много лет воскресить их в памяти, и уж, во всяком случае, не для того, чтобы кому-нибудь показать. Он вел дневник совсем для другой цели.

Милая жизнь, как ты прекрасна! Что ни день, то новое большое событие.

Утром приносят «Правду». Мне разрешают развернуть ее первому. Сразу же вверху я замечаю чей-нибудь портрет. И всегда оказывается, что это изобретатель, новатор, стахановец, смелая парашютистка. Никогда не было столько замечательных людей!

Есть мысли хотя и нужные, но преходящие. И есть такие, к которым всегда возвращаешься. У меня есть одна такая мысль. Люди обязаны хорошо относиться друг к другу. Когда-нибудь наступит такое время, когда на человека злого, грубого станут смотреть как на чудовище. Надо приблизить это время. По как?

Конечно, я был глуп с этим предложением не драться. На людей влияют менее прямым способом.

Хорошо бы организовать кружок гуманизма (название, конечно, условное). Но я себе ясно представляю его задачи. Как странно: люди легко обижают друг друга. А быть даже просто вежливым — для этого надо делать какие-то усилия! Во все это необходимо вмешаться. Обязательно!

Я уже кое с кем поговорил и встретил сочувствие.

Делал вчера доклад о Радищеве. Вот личность! Быть таким одиноким среди полного мрака, принадлежать к дворянскому сословию и сделать то, что он! Ему было труднее, чем последующим революционерам.

От сочувствия к Радищеву я волновался. Меня немного покритиковали, сказали, что я увлекся, забыл, что Радищев все-таки не наш современник. Но, в общем, одобрили.

Прямо беда. Чуть только зашевелится в голове какая-нибудь мысль, сейчас же появится другая, совершенно противоположная, и начнется такой спор, что весь измучишься, пока придешь к чему-нибудь одному. Иногда это случается сравнительно быстро, а в другой раз бывает так, что целые месяцы продолжается эта дискуссия с самим собой. Есть у меня вопросы, которые уже два года как не разрешаются. Это, наверно, плохая черта. Это значит, что я еще не устоялся.

Все-таки человек бывает одинок, и от этого нельзя совсем уйти. Когда я не подчиняюсь чужому мнению и хочу прийти к выводу сам, начинается одиночество. Но что делать? Не думать самому?

Когда к нам стали привозить детей из Испании, наши соседи по старой квартире взяли к себе девочку Терезу-Амайю. Я просил, чтобы и мне взяли испанскую сестру. Но мама отказала: «Есть причина, Вова, и очень серьезная».

На уроке истории Илья Фомич сказал: «Доброта — это буржуазное чувство. Филантропия». Я спросил: «А кто же челюскинцев спасал — не добрые разве?» — «Это не доброта, — сказал он, — а высокая коммунистическая сознательность».

Я не стал спорить, но… чего-то мне недоставало.

Были у меня в жизни великолепные дни, и я не забуду их до смерти. Когда встречали челюскинцев, мама взяла меня с собой. Тверская была непохожа на Тверскую, и люди были не такие, как всегда. И пока я шел и даже не шел, а плыл среди цветов, улыбок и взглядов, мне казалось, что все, кого я вижу, готовы тоже отправиться на льдину или в Колхиду осушать болела или еще куда-нибудь для подвига. Такого я еще никогда не переживал. Я был легкий как соломинка.

Разговор с Семеном Алексеевичем Битюговым. Он преподает у нас в школе основы дарвинизма, живет в нашем дворе. Худой, серьезный, с цыганскими глазами и сам похож на цыгана. Во взгляде что-то фанатическое.

Мне кажется, он не красноречив. Говорит хорошо лишь о том, что его волнует. Не то что преподаватель истории: тот обо всем сообщает пылко, с пафосом, даже о вещах, к которым равнодушен. Иногда кажется, что именно об этих безразличных ему вещах он говорит особенно горячо. Наш директор ценит такое красноречие. Но мы слушаем Битюгова охотнее.

Открыл ему свою затею, то есть про кружок гуманизма.

Он:

— Не совсем понимаю, как это у вас будет? Станете собираться и разговаривать?

Я:

— Да. И читать, и конкретно разбирать разные случаи.

Он смотрит очень пристально.

Я:

— Нет, в самом деле, Семен Алексеевич: вокруг так много людей, а отношение к ним… неорганизованное. Если взяться совместно, чтобы видеть результаты… — Я ужасно путался. — Вот, например, все будут сыты и одеты… Ведь это будет?

— Ну, это, знаешь, не так легко! И не так скоро.

— Да, но этого добьются. Но разве это одно приведет к тому, что люди станут умнее, добрее и вообще достойны социализма? И за что они станут бороться? Чтобы сохранить еду и одежду?

— Автономные идеи, — сказал он и улыбнулся. — Ты думаешь, партия забывает обо всем этом? Боюсь, что твой кружок — это буржуазно-благотворительная затея.

— А я не хочу полагаться на готовые мнения. У меня могут быть свои, как вы говорите, автономные идеи.

— Ладно. Не буду стеснять инициативу. Тем более, раз ты начал самостоятельно думать, так тебя и не отучишь. А кстати, Бобриков — твой друг?

— Да. А что?

— Мрачный какой-то. Он в комсомоле?

— Нет.

— Почему?

— Он плохо учится. И сам не стремится.

— Ты знаешь его обстоятельства?

— Да.

— Ну вот тебе ближайшая конкретная задача.

Если бы он знал, как трудно с Митей!

Я спрашиваю:

— Чего тебе хочется больше всего на свете?

— Больше всего мне хочется спать, — вот что он отвечает.

— Но сестре твоей обещали ясли?

— Обещали. Да они врут.

— Почему ты так думаешь?

— Простому человеку трудно добиться. У них свои есть.

— Что за чепуху ты мелешь!

— А как же. Если чего-нибудь мало, дефицит, то всегда будут злоупотребления.

— Надо проследить, напомнить. Школьный совет позаботится. А пока, Митя, очень прошу: ночуй у меня. Ведь я один в комнате.

— А зачем это я стану у тебя ночевать?

— Чтобы высыпаться. А то ведь отстанешь.

Насилу уговорил. Но через два дня он вдруг заявляет:

— Нет, знаешь, лучше я буду дома.

Как будто у него есть дом.

— Да ведь ты никому не мешаешь, чудак человек! И мне веселее.

— Что ж, я тебе для развлечения дался?

— Ну, как хочешь.

Но он уже понял свою грубость:

— Ты не сердись. Я буду приходить, когда станет невмоготу.

Не знаю, что лучше: настаивать или не трогать. Подожду. Школьный совет послезавтра.

Мне непонятно утверждение, что чужие верования надо усажать. Я понимаю: нельзя искоренять насильно — будет хуже. Но уважать? За что? Как можно уважать заблуждения, предрассудки? Их только презирать можно. Что ж, я и каннибалов должен уважать, что они человеческие жертвы приносят?

Я знаю только, что религия большое зло. Я ее ненавижу.

…Есть в жизни крупное, есть и мелкое. И в мелком скорее потеряешься. Кажется, пустячный вопрос: кому уступать место в трамвае, в автобусе? Ясно: старым, больным, детям и т. п. Но, между прочим, насчет детей я внес бы ограничения… Противно смотреть, как иной восьмилетний сразу бросается на уготованное местечко. Да и постарше бывают, и тоже…

А сегодня вот что было. Я уступил место пожилой гражданке, а она не села. Ее и за рукав дергали, и окликали, а она стоит… Теперь я не буду говорить: «Садитесь», а молча вставать. Так я, между прочим, и сделал… И тетка, к которой это относилось, тут же с удовольствием села…

Как хорошо, что я еще молод!

Вчера был у Коли Вознесенского. Говорили, как обновляется наша жизнь.

— Все это хорошо, — заявляет Коля. — А что тут делать поэтам?

— Как — что? Описать эти чудеса. Чтобы осталось для потомства.

— Об этом в газетах сообщают. При чем тут поэты?

— Они должны… воспеть.

Это словечко меня самого рассмешило. Но Коля не смеялся.

— Прелестно! Одни меняют жизнь, а другие воспевают.

— Чего же ты хочешь?

— Я тоже хочу менять жизнь.

— Кто ж тебе мешает?

— А для этого мало воспевать. Надо выдумывать, изобретать. У народа было правильное чутье, когда он создавал сказки.

— Я что-то не понимаю, Коля.

— Со стороны можно подумать, что поэты и не нужны вовсе. Все и без них отлично делается. И в будущей войне победим без стихов.

— Не скажи. Какую-то роль они сыграют.

— Я не хочу играть какую-то роль. Я хочу играть большую роль. Не для славы, а для совести.

Ого! Значит, у него эти внутренние дискуссии еще сильнее, чем у меня.

Сегодня опять разговор, вернее, продолжение.

— Большие события, — говорит Коля, — сами по себе велики, и всякое описание их и даже «воспевание» — бледно, ненужно. Помнишь, у Маяковского: «Не приравняю к простому газетному факту»? И правильно!

— Чего ты добиваешься, не понимаю.

— А вот «Выхожу один я на дорогу» стоит любого факта. Этот стих сам по себе — великий факт.

— Следовательно?

— Да так. Мне трудно выразить.

— Значит, по-твоему, в искусстве надо изображать только мелкое?

— В искусстве мелкого не бывает.

Талантливый парень, а мучается.

— На сотню пишущих, — сказал Коля, — только один понимает поэзию. А когда все начнут понимать, то станут писать не больше, а меньше.

Должно быть, он догадался, о чем я подумал, потому что сказал, вспыхнув:

— Я себя еще поэтом не считаю. Про меня еще ничего не известно… Ну хватит рассуждений, — говорит он. — Ты скажи: Тютчева знаешь?

— Как будто нет…

— Ну, тогда слушай.

И вот что я услыхал:

Как неожиданно и ярко,

На влажной неба синеве,

Воздушная воздвиглась арка

В своем минутном торжестве!

Не знаю, может быть, оттого, что он хорошо читает, я почувствовал какую-то дрожь. А Коля продолжал:

Один конец в леса вонзила,

Другим за облака ушла —

Она полнеба обхватила

И в высоте изнемогла.

Ты побледнел, Володя, — сказал он, окончив стих, — и я ужасно счастлив.

— Оттого что я побледнел?

— Да.

— А может, я не оттого. Может, ты меня замучил…

— Я не успел тебя замучить. Да и лицо у тебя не такое. Ты погляди в зеркало.

Но я не стал смотреться в зеркало: я не Витька Грушко.

Каждый вечер, в конце, я спрашиваю себя, доволен ли я прошедшим днем. Если все сделал, что наметил, и день прошел удачно, то, разумеется, доволен. А если нет… все-таки доволен. Отчего у меня всегда хорошее настроение?

Сегодня собирали лом. Ольшанский нашел какой-то помятый подсвечник и сказал, что сдаст его в музей. По-моему, подсвечник такой безобразный, что музей не примет. А бронзы много и могла бы пригодиться.

Ни в чем мы с ним не сходимся, решительно ни в чем. А Коля говорит, что он славный парень, развитой и глубокий. Не знаю. Может быть…

Со мной за партой сидит белокурая румяная девочка — Лариса Таврина. У нее загнутые ресницы, родинка на щеке; все уверены, что я должен в нее влюбиться. Но не выходит. Она держит себя так, будто красота ее специальность, что ли.

Серафима Павловна ее хвалит:

— Вот умница, кофточку себе сшила. Девушка должна все уметь: и шить, и стряпать.

— Отчего же так мало? — спросил я. — И почему только девушки?

— Что же ты — на себя шить будешь?

— Портные шьют же.

— Так это в мастерской, а не дома.

— Какая же разница?

Пока Серафима придумывала ответ, Лора взмахнула ресницами и замяукала:

— Я не могла бы полюбить человека, который занимается женскими делами. Даже пуговицу и то не он должен пришивать.

Она не могла бы! А я тоже не могу любить дуру.

А Витька Грушко все интригует, чтобы пересесть на мое место. Пожалуйста. Мне не жалко.

Витька не глуп. Но меня злит в нем это постоянное любование собой. Нельзя сказать, что мать его балует, напротив. Но он всегда выставляет себя напоказ.

Был с ним такой анекдотический случай (это ребята рассказывали): в пятом классе он разослал им всем каллиграфически выписанное уведомление, что после уроков, ровно в три, он повесится в физическом кабинете. Девочки, конечно, донесли. Классная руководительница прибежала ни жива ни мертва и видит картину: Витька карабкается на стол с веревкой в руках, потом взбирается на стул, поставленный сверху. Ребята толпятся вокруг, подбадривают, дают советы, как укрепить веревку, девчата визжат; Витька упивается общим вниманием и… медлит. Учительница стащила его со стула, и все разбежались. А жаль: следовало остаться, посмотреть, как он выпутается.

Нечто подобное было и с Колей, только он был маленький, во втором классе. Он никому из ребят ничего не сказал, а приготовил записку: «Прошу в моей смерти никого не винить, кроме учительницы арифметики». Учительница была одна — добрая, но на уроках арифметики он видел другую — злюку.

Прежде всего он показал записку отцу, которому доверял. Тот спросил: «А мама видела? Покажи ей». Но Коля не мог это сделать. Тогда отец сказал: «Значит, затея никуда не годится — то, что нельзя открыть матери, плохо». И Коля поверил.

Мне кажется, что самолюбование у Витьки пройдет, если не потакать ему. Но есть у него и другая скверная привычка: обо всем говорить с насмешкой. Я думаю, это такое защитное средство; брякнул глупость и оправдывается: я же пошутил! Это очень удобно. Я ему это сказал, он обиделся:

— Значит, тебе и Чацкий не нравится?

— Чацкого как раз все задевает за живое. А тебя — нет. И потом, Чацкий — лирик. Вспомни его отношение к Софье.

— А почем ты знаешь мое отношение к Софье?

— Знаю. Видал. Ты ведешь себя с девочками так, будто между вами вечный поединок.

— Так всегда было между мужчиной и женщиной. Испокон веков.

— Не все, что было, должно остаться!

— И девочкам так нравится. Подойдешь к ним как друг, и они тебя же запрезирают.

— А ты попробуй.

— Чепуха! Лорка сама сказала, что ей нравятся нахалы.

— Нашел, на кого сослаться!

— Да они все такие, уверяю тебя.

Он, конечно, неправ. Но девочки во многом нас воспитывают. И одна такая, как Лорка, может наделать немало зла.

Я помню знаменитую парашютистку Тамару Иванову, которая погибла в полете. Она бывала у нас в доме. Я смотрел на нее во все глаза: пятьдесят прыжков! В чем тайна? А на вид — девушка как девушка.

Случайно я услыхал разговор — мама говорила подруге про Тамару:

— Нет, не говори: у нее короткий век. Все они — летчики — обреченные люди. У меня всегда сердце не на месте. Но я молчу, молчу. А детей иметь больше НИ за что не буду.

Так вот почему для меня не взяли испанскую сестру.

Отца я редко вижу. Он как некое божество у нас в доме. В воскресенье он посмотрел на меня поверх газеты и сказал:

— Так ты, оказывается, уже вырос. Сколько же тебе лет?

— Четырнадцать.

— Ого! Когда же это произошло?

Он отложил газету и стал меня рассматривать.

— Скажи, — спросил я, осмелев, — как совершается подвиг?

— К этому надо готовиться, — сказал отец. — Очень упорно, как ты готовишься к экзамену… Но, разумеется, дольше.

— Но ведь подвиг — это порыв!

— Без сомнения. Но в основном — это уменье.

Вот оно что!

Вчера был скандал в Третьяковке. С Колей. Горячка он все-таки.

Пришли мы в зал Перова и стоим у картины «Тройка». А экскурсовод, бойкая такая, не дает всмотреться, все время говорит.

— Вот перед нами картина мелкобуржуазного художника Перова.

Колька и раньше что-то подергивался. Вдруг спрашивает:

— Значит, это плохо, что мелкобуржуазный?

У той глаза поострели. Молчит, соображает. А Колька — срывающимся голосом:

— Зачем же вы показываете плохое да еще пропагандируете?

Крик, шум. Та побледнела. Кольку, конечно, из зала вытолкали. Когда мы выходили, он уже смеялся.

— Послушай, а тебе ее не жалко? — спросил я.

— Ничуточки. Пусть не порет чепуху. Или пусть отвечает за это.

Я ценю Колю за его глубокую внутреннюю честность.

А вот Ольшанского я активно не люблю.

Опять внутренняя дискуссия. Мне кажется, это нехорошо, что в нас воспитывают честолюбие. Все хотят быть такими, как Чкалов, Байдуков, Шмидт, Папанин. Всех прельщает их слава, портреты, почести. А если без портретов и почестей? Если только подвиги? «Так ты хочешь, чтобы о выдающихся людях даже не знали?» — «Да нет, знать должны, но…» — «А ученые, а писатели как же?» — «Мне кажется, что героизм — это поступки человека, а не звание, это свойство, а не обозначенность, ну, я не знаю…» — «Как же ты себе это представляешь?» — «Не знаю, я только говорю о своем ощущении. Мне кажется, мы начинаем хотеть именно славы, мы хотим быть знаменитыми — и это прежде всего. А я… мне, вероятно, было бы неловко».

Не знаю, откуда у меня эти мысли. Может быть, из-за мамы. Она так гордится нашим знакомством со знатными людьми, так показывает это… И кроме того, месяц назад я видел сон. Иду я, и на груди у меня звездочка, и я будто бы доволен. Вдруг навстречу двое. Один косится в мою сторону: «Смотри». А другой спрашивает: «А за что, не знаешь?» Нет, первый не знал. И мне стало очень стыдно. Зачем люди на улице, не зная меня, должны знать о моих наградах?

Может быть, я неправ. Но что меня гнетет? Если я выскажу это мнение вслух, то прежде всего рассердятся. Серафиму, например, родимчик хватит. А я хотел бы, чтобы на меня не кричали, и не смеялись надо мной, и не сказали бы «молчи», а объяснили бы спокойно и толково.

Вчера устал ужасно. Проходил мимо флигеля и слушал музыку. И как будто усталость прошла.

У меня чертовский аппетит. Что делать? Девочки это осуждают. А по-моему, они ханжи.

Странно: я не понимаю музыку, а люблю. Когда слушаю, счастлив, а отчего счастлив, не могу сказать. А вот другие так ловко объясняют: тут одиночество, там борьба. Да еще закат видят!

Когда она играла (уж я знаю кто; во всяком случае, не Лорка), мне ужасно нравилось. Но когда кончила играть, и посмотрела на меня, и я должен был что-то сказать, ничего не пришло в голову. Только в смущении взял кусок хлеба из хлебницы и стал жевать. Потом вспомнил, что девочки считают меня обжорой, и насилу проглотил. И весь вечер был испорчен.

Вчера после музыки разговор. Слушали вместе по радио «Лунную сонату».

— Почему она называется «Лунная»? — спросил я.

— Н-ну, не знаю.

— А ты здесь видишь луну?

Она говорит:

— В общем, да. Я чувствую. А ты? Нет?

— Я ведь не понимаю.

— А все-таки… Что ты думаешь?

— Да как тебе сказать? Мне кажется, здесь такие глубокие мысли, что луна и вообще пейзаж кажутся лишними. Конечно, я не имею права…

— Нет, не говори так. Мне еще не скоро играть это. Но я вспомню, что ты сказал.

Она не похожа ни на кого из девочек — не потому, что играет хорошо на фортепиано, а так, по всему облику.

Говорят, если любишь кого-нибудь, то весь расцветаешь и все тебе дается легко. Отчего же в присутствии другого человека ты чувствуешь скованность и неловкость и все получается хуже, чем могло бы? Как будто стыдишься собственного отношения…

Задали сочинение на тему «Моя любимая книга». Надо объяснить, почему любишь именно эту книгу, а не другую. А у меня их больше десятка. И объяснить трудно.

— Что же тут трудного? — говорит мне Лорка. — Пойди в библиотеку, там подберут материал.

— А ты была?

— Ходила. «За что я люблю Гоголя».

— Ну и как? Подобрали? — Я задыхался от злости.

— Библиотекарша попалась принципиальная. Спросила: «Ты в самом деле любишь Гоголя?»

— А ты что сказала?

— Я ведь не дурочка. «Конечно, люблю».

— А она?

— «Ну, говорит, раз любишь, то сама и объясняй». Пришлось по учебнику устраиваться.

И кажется, получила пятерку.

Провожал Битюгова после школы. Говорили на тему «Надо мечтать».

— К несбыточным мечтам лучше не привыкать. — Это он говорит.

— Значит, надо мечтать только о том, что сбудется?

— Конечно.

— Но тогда это не мечта, а план.

— Как?

— Сегодня несбыточно, завтра несбыточно, а послезавтра оказывается, совсем просто… А мечтаю я сегодня. Когда еще несбыточно.

В глазах у него что-то мелькнуло.

— Ты хороший парень. Ты мне нравишься.

Битюгов и отец Коли были когда-то беспризорники и попали в один и тот же детский дом. Потом их раскинуло в разные стороны, и они двадцать лет не виделись. Но дружба возобновилась. Семен Алексеевич особенно любит Колю; говорит, что он совсем такой, каким был его отец в детстве; иногда, глядя на Колю, фальшиво напевает:

Люблю в тебе я прошлое страданье

И молодость погибшую мою.

И мы все смеемся. И Ольга Петровна тоже. Часто она просит:

— Коленька, почитайте какой-нибудь стих.

Дневник мой друг и в какой-то мере воспитатель. Он многое проясняет.

Наши девочки.

Дуся. Эта мне помощница. Хотя и часто сердится, но еще чаще смеется. Чистая душа.

Лора. Та самая, в которую не могу влюбиться. Так и не смогу.

Есть люди, которые всегда, во всем преуспевают. Такова Лина Реброва. Учится отлично, говорит гладко, собой недурна (хотя и хуже Лорки), читает приветствия знатным людям, преподносит им букеты и всегда, даже в прямом смысле, попадает в цель, например, в школьном тире. Самоуверенна так, что у иных людей — у меня, например, — даже в горле першит. Девочки (не все, конечно) льнут к ней, подражают. Мальчишки (тоже не все) подкручивают будущие усы. А я скорее уж предпочту глупую Лорку с ее старорежимными уловками. Она когда-нибудь шлепнется. Нинка же — никогда. Она знает, что нужно именно сегодня, теперь, чтобы добиться цели, чтобы всегда быть на виду.

К этим преуспевающим я еще вернусь. Мне кажется, у меня в жизни с ними произойдут самые серьезные столкновения.

А вот та, другая, вся состоит из промахов и острых углов. И я в нее верю и всегда буду верить.

Глава десятая

«СЧАСТЛИВАЯ РАЗВЯЗКА»

— В седьмом задали сочинение на свободную тему! — тревожно сообщила Дуся. — Что, если и у нас будет? О чем тогда писать?

— О чем хочешь, — сказала Маша.

— Ну, если каждый будет писать о чем хочет…

Дуся густо покраснела, потом сказала:

— Можно написать, как идет снег. Идет и идет.

— Разве хватит для целого сочинения?

— Не знаю. Человек потерял вещь и возвратился, ищет. И не нашел. А снег все идет…

Дуся стала совсем грустная.

А в седьмом тоже шел разговор.

— Странные вы люди, — говорил Володя Игнатов. — Не можете жить без указки.

— Но придумать самим очень трудно.

— И небезопасно, — добавил Виктор. — В сущности, эта «свободная тема» тоже, если хочешь знать, указка. Не на всякую свободную тему можно писать.

— Вот именно, — подхватил Митя Бобриков.

— Нелепости, конечно, писать не следует, — сказал Володя.

— Это от позиции зависит, — продолжал Виктор. — Но ничего: можно выйти из положения. Надо только прикинуть, что не выходит из круга. У меня уже есть несколько.

— Давай, — сказал Митя.

— «Мои любимые герои». Сами знаете кто.

Но Мите не очень понравилось.

— «Как я провел каникулы», — продолжал Виктор. — «Вчерашний день». Или еще лучше — «Завтрашний день». Ты, Игнатов, не злись. Интересно, что ты сам напишешь…

— Напишу: «Почему трудно писать на свободную тему».

— Здорово. Но ты шутишь.

— Конечно, шутит, — вставила Лора.

— Совсем не шучу.

— И ответишь на вопрос — почему?

— Да. Потому что люди боятся самостоятельно мыслить.

Володя был красный. Виктор слегка побледнел.

— Ладно, не будем вдаваться в тонкости. Итак, объявляю аукцион «свободных тем». Хватай, Митя, пока не поздно.

Коля Вознесенский был рад свободной теме. Сочинение, собственно, было готово: рассказ из цикла «Счастливые развязки».

Коля слыл среди товарищей книжным мальчиком. Он рано пристрастился к чтению; доходило до того, что герои любимых книг становились для него реальными, живыми людьми. Более того: иные знакомые казались менее живыми, чем Король Лир или Пьер Безухов. Коля страдал, когда книга подходила к концу. И часто сам придумывал продолжения.

Трагические развязки были ему тяжелы; он пытался найти другие, оптимистические. Лиза из «Дворянского гнезда» не: уходила в монастырь: побеждал зов жизни; Гамлет вовремя раскрывал все козни и успевал отомстить, не погибал бессмысленно. В другой раз Коля уговорил Грушницкого сознаться в своем предательстве публично. И Печорин бросился ему на шею, как он и собирался.

Но чем старше становился Коля, тем меньше он верил в свои счастливые развязки. Допустить изменение характера среди неизменных условий, его породивших, по меньшей мере наивно, утопично. Тем не менее — так сильно было гуманистическое влияние Володи — в сочинении на свободную тему Коля описал свой самый трудный психологический опыт — спасение Анны Карениной.

Да, в самый решительный миг он остановил ее, буквально оттащил от платформы, прокричав:

«Одну минуту! Ради спасения моей жизни!»

И потом где-то в пыльном скверике, на полустанке или даже в доме у Анны Аркадьевны, куда он проводил ее, начал длинный и трудный разговор и добился-таки, что она после нервной истерики согласилась отсрочить свое гибельное намерение ради детей. Во второй раз — так думал Коля — она не решится.

«Вы только подумайте о своей дочери!» — твердил он.

Он так умело обрисовал положение маленькой Ани в доме у Каренина — ведь закон водворит ее именно туда, — так изобразил ее одинокое детство, отчуждение брата, трудную юность среди сожалений и злословия, напомнил о возможных преследованиях со стороны графини Лидии Ивановны, которая возненавидит Ани, что измученная женщина сказала, протянув ему руку:

«Да. Клянусь вам: я буду нести свой крест до конца».

Наконец Анна Аркадьевна успокоилась и пошла к себе отдыхать, а он уселся в кабинете ждать Вронского. Конечно, разговор также будет не из легких, но Коля его продумал.

Он скажет не все: по рассеянности чуть не попала под поезд. Нет, не по рассеянности — зачем щадить его? — была расстроена, огорчена, и вот… Вронский, конечно, ужаснется и даст клятву никогда не огорчать Анну.

И все же у Коли были сомнения.

«Допустим, — думал он (то есть воображаемый спаситель), прислушиваясь к боязливым голосам слуг, — допустим, можно похлопотать о разводе: у меня связи в сенате и среди духовных лиц; я близок с князем Полторацким, который вхож во дворец. Можно будет повлиять на Алексея Александровича посильнее, чем графиня Лидия: он поддается любому влиянию. Но разве это решит дело? Каренин не уедет из Петербурга. А Сережа…»

«Развод? — переспросит Вронский, уже придя в себя от первого сильного испуга. — И вы думаете, это возможно?»

«Утверждать не смею, но почти убежден».

«О, если бы так!»

Но в голосе у него не будет твердости. Сам того не сознавая, он в глубине души уже не хочет такой развязки. Лучше бы вовсе не было прошедших двух лет и всего с ними связанного. И этот ужасный случай…

«„Вы уверены, что это нечаянно? А не для того, чтобы казнить меня? Жестокости у нее хватит“.

Может быть, он и не скажет так. Но мысль появится. Ужасно, главное — то, что нельзя говорить обо всем… И, в сущности, я добился сегодня только отсрочки.

И все же лучше жизнь, чем смерть. Хорошо, что она спит за стеной, а не лежит растерзанная на станции… Что завтра маленькая девочка откроет глаза и увидит свою мать…»

Будь это год назад, Коля именно так закончил бы свое сочинение. У него даже был готов эпиграф — из стихотворения Михаила Светлова:

Я сам лучше кинусь

Под паровоз,

Чем брошу на рельсы героя.

По теперь, в седьмом классе, Коля зачеркнул эпиграф и прибавил такие строки:

«А как же та свеча, которая озарила для нее и жизнь, и людей, и все человеческие поступки? Как же та правда, которая открылась ей перед самым концом? Ведь это голос и думы самого Толстого, сама тогдашняя жизнь! Нет, здесь не может быть счастливой развязки…»

Глава одиннадцатая

ПОД НОВЫЙ год

Тридцать первого декабря в Большом театре шел балет «Щелкунчик». Ученики музыкальной школы получили билеты. Маша достала еще билет для Дуси; обе сидели близко и все хорошо видели.

Был как раз день рождения Маши; она родилась под Новый год.

Она уже побывала в Большом на «Евгении Онегине». Еще до начала оперы лестница, ложи, потолок с люстрой — все ослепило ее.

Когда же в зале начало темнеть, и люстра побледнела, и дирижер взмахнул палочкой, реальный мир исчез для Маши и сама она стала невесомой.

Но что значили эти первоначальные впечатления перед могуществом самой музыки?

В «Щелкунчике» участвовали ученики хореографического училища. Главное действующее лицо — Мари (тоже Маша) — была девочка лет двенадцати на вид. Но в ее музыке было что-то напоминающее «Онегина»; должно быть, Татьяна была в детстве такая же.

Большая елка, увешанная игрушками, стояла в самой середине сцены. Дуся ахнула. Ее поразило зрелище; музыка была лишь фоном. Впрочем, незаметно для Дуси музыка помогла ей осмыслить действие. Раза два Дуся толкнула Машу, но та отмахнулась. Она слушала.

Несмотря на зрелище веселого бала и новогодней елки, несмотря на то, что девочка Маша и ее гости резвились и танцевали, а взрослые делали вид, что и они готовы превратиться в детей (а может быть, и веселились искренне), несмотря на то, что музыка была светла, особенно вначале, Маша чувствовала какую-то тревогу.

Она не знала либретто, не читала сказки Гофмана, но что-то говорило ей, что веселье будет непродолжительным. Это подсказывал ей слух, внимательно следящий за оркестром.

Несчастье подкрадывается незаметно, но его предчувствуют. Вот, например, большие часы, висящие на стене. Причудливые, в виде совы, они не могут не внушить подозрений. Вот они пробили девять. И мало того что сова хлопает крыльями и у нее загораются глаза при каждом ударе, музыка, сопровождающая этот бой, таинственна и зловеща. Не может быть, чтобы это ничего не значило!

Смотрите: открылась дверь, и на пороге показался старик с крючковатым носом, странным образом похожий на ту сову. Нет сомнения, что зловещие часы были его подарком. Потому что мертвенная музыка, возвестившая приход старика, напоминает музыку стенных часов. И вы еще сомневаетесь, что он ваш недруг, а сова — его сообщница? Он оставил ее в вашем доме, чтобы она все выследила: каковы здесь нравы, кого следует опасаться, в ком найти союзника? Сам-то он бывает у вас редко. Но приносит зло.

И теперь он также принес подарки, этот человек. Его неестественный, угрожающий смех напоминает клекот ворона — прислушайтесь к оркестру! Но хозяева думают, что это лишь одно из чудачеств советника Дроссельмейера, и благодарят за внимание.

Он вынимает из необъятного кармана куклу-уродца, длиннозубого, с большой головой и выпученными глазами. Младший сын хозяев, Фриц, оставляет своих солдатиков, схватывает Щелкунчика, засовывает ему в рот самый большой орех, и — крак! — у бедного уродца сломалась челюсть. А советник Дроссельмейер не сердится, он даже рад этому.

Казалось бы, что особенного? Мальчик сломал игрушку; ее починят или купят новую. Но если верить музыке — а ей Маша верила больше всего, — то в происшествии был особый, трагический смысл. В семье с этих пор уже не будет так весело и безмятежно, как прежде. Особенно должна это чувствовать дочь хозяев, Маша. Ее детство, в сущности, уже кончилось и началось отрочество. Иногда эту грань переходишь легко и незаметно, а бывает, что тут-то и узнаешь горе. Именно теперь от тебя требуется мужество — большее, чем возможно в твои годы.

Маша оглянулась на Дусю, но у той на лице ничего нельзя было прочитать, кроме любопытства. Дуся не прислушивалась к оркестру, колдун ей нравился так же, как и его жертвы.

— Они все очень смешные, — сказала она в антракте. — А сова кто? Артистка или так сделано, что крылья хлопают? А старик-то! Я думала, Дед-Мороз. Хорошо, что купила программку.

— Ты еще не все знаешь!

— А что?

Маша округлила глаза.

— Помнишь, у нас агитатор читал? Про человека, который подослал чумную крысу?

— Загнула! То, что мы смотрим, — это двести лет назад было.

— Неважно, когда это было.

— Ну и выдумщица! Здесь, правда, будут мыши… Вот почитай.

— Не хочу.

— Разве тебе не интересно, что будет дальше?

— Сама услышу. А этот Фриц — знаешь, из него вырастет большой негодяй.

— Да что ты в самом деле!

— Солдатики. Марши… Вояка!

— Все мальчики такие.

— Нет, не все.

— Вот странная! Прочитай, что здесь написано. Возьми, говорят тебе!

— Не хочу, — повторила Маша.

У нее сильно забилось сердце, когда вновь открылся занавес. На сцене было темно, только лунный зеленый луч проникал через большое окно. Девочка Маша поднялась с постели. Была глубокая ночь, а она не могла уснуть. И не напрасно она боялась.

Нашествие мышей! Их еще не видно, но в оркестре слышится визг, писк, беготня. И главное, приближение чего-то страшного.

У Щелкунчика свои солдаты, но их мало. Может быть, все сейчас зависит от девочки, которая стоит посередине комнаты, оцепенев от страха? Да, теперь самое главное — преодолеть свой страх. Как это удается человеку? Какая сверхъестественная сила нужна для этого?

И видит Маша, как погасшая елка начинает светиться. Она растет ввысь и вширь, упирается в потолок, почти касается стен. На ней зажигаются огни и с каждой минутой прибавляются новые игрушки.

Так ли это? Нет. Елка все та же, что и в первом действии, но в оркестре вступают в строй все новые инструменты. И они заглушают мышиную топотню и визг.

Что же означает это непрерывное, нарастающее усиление звука? Пришла подмога? Да, только не численная. Это означает, что девочка победила свой страх. Не елка увеличилась в объеме — душа девочки вырастала и крепла.

И Маша, сидящая в ложе, вся подалась вперед. Она уже не отделяла себя от той Маши. В оркестре все так и гремело. «Теперь пора», — подумала она и встала. И, словно повинуясь этому немому призыву, хозяйка Щелкунчика бросила свой башмачок прямо в Мышиного царя. И его солдаты дрогнули и разбежались.

«Ну и что же? — спросят те, кто только смотрит, но не слушает. — Девочка бросила башмачок в мышей, и они убежали». Но знают ли эти люди, чего это стоило — перестать бояться?

— Сядьте! — зашептали сзади. — Ничего не видно.

Маша села дрожа. Дуся испуганно посмотрела на нее, но тут же снова устремила глаза на сцену, потому что там происходило чудо: при свете луны, но не зеленом, а розовом, Щелкунчик обрел прекрасный человеческий облик.

В следующем антракте Маша оставалась на своем месте. Дуся покинула ее и пошла бродить по театру. Это было продолжением ее праздника. Вернувшись, она сказала:

— Ей-богу, как будто снится. — И протянула Маше горстку леденцов, купленных в буфете. — А знаешь, там тоже будут леденцы.

— Там?

— На сцене. Видишь, написано: «Царство сластей».

Дети плыли по розовому морю — Маша и Принц, бывший Щелкунчик. Прогнав мышей, девочка сняла с него чары. Они плыли по певучим волнам, а потом попали в какое-то счастливое царство. Только в одном месте музыка была печальна — из-за медленного восточного мотива. И неведомый Маше инструмент с приятной монотонностью повторял: «Та-ри, та-ри» — так ей казалось.

А потом начался вальс цветов — пожалуй, слишком красивый, обильный, роскошный и только в напеве виолончели задумчивый, задушевный.

Но особенно хорош был конец. Девочка и ее брат спали, как будто ничего не произошло. А музыка провожала их детство, приветствовала отрочество и радовалась новому дню.

Когда уже расходились, Маша взяла Дусину программку и небрежно прочитала конец. Оказывается, Принца и его спасительницу принимала у себя в замке какая-то фея Драже и угощала их леденцами и пирожными.

Какой обидный вздор! Стоило пережить такую ночь, умирать от страха, победить этот страх и выиграть опасную битву, чтобы в конце концов получить сладости, будь их хоть целая гора! Прислушались бы к оркестру-такая музыка и кондитерская фея! Нет, Чайковский и не думал о ней.

А Дуся была в восторге.

— Как ты думаешь, они повторят? — спросила она, когда занавес опустился и в зале начались вызовы.

Вечером новый дом был великолепен. Большие елки украшали его комнаты. Зеленые, розовые и золотые отблески просвечивались сквозь морозные стекла.

У Маши и Дуси была одна елочка на двоих. Тут случилась маленькая неприятность. Елку принес старичок дворник, балагур. Он, должно быть, выпил; укрепив елку на подставке, которая шаталась под его красными руками, он запел, по-недоброму исказив конец известной песенки:

И много, много горюшка

Детишкам принесла.

«Горюшка» вместо «радости»! На деда рассердились, но скоро успокоились, тем более что появился еще один дед и всех насмешил — принес стеклянные рюмки с разными надписями на них и особенно пристал к Битюгову, предлагая этому атеисту и трезвеннику большую рюмку, украшенную девизом: «Пей тут: на том свете не дадут!»

Маша и Дуся побывали и на свадебном пиру у Шариковых, отметили обилие веснушек у миловидной новобрачной Верочки, поплясали с Полей и Евгенией Андреевной, потом вернулись к Маше. Елка ждала их. Маша наиграла по слуху запомнившийся ей хор снежинок из «Щелкунчика» и пела с закрытым ртом. Дуся подпевала как могла.

К двенадцати заглянула Пелагея Власьевна, мать Дуси, и пожелала счастья. Потом Дуся с матерью ушли. Варя и Катя еще пировали на свадьбе.

Случайно Маша взглянула на себя в зеркало.

…Да, волосы не ложатся, торчат во все стороны, выбиваются из косы, так оно и есть. Она приглаживала их водой, но от этого они еще сильнее трепались. Исподволь выпытывала она у Дуси ее мнение, и правдивая Дуся отвечала: «Ты безусловно хорошенькая, Маша; правда, носик немного подгулял, но и он симпатичный. А глаза у тебя — настоящие анютины глазки!»

Не скоро уснула Маша: то один, то другой напев «Щелкунчика» выплывал из памяти. Вспомнился ей почти целиком длинный симфонический отрывок перед концом: дети — Маша и Фриц — спят в своих кроватях, но они уже не дети, они подростки. И казалось, пока они спят, композитор рассказывал им о себе: то ли вспоминал собственное отрочество, то ли скорбно предупреждал о чем-то их, только начавших жить…

…На стене, где-то высоко и далеко, висело зеркало. Высоко и далеко, но Маша видела в нем свое отражение. Свое и не свое, ибо эта похожая на нее девочка была и Щелкунчиком, растрепанным, уродливым, с выпученными глазами.

«Нет, это не я, — думала Маша в своем сне. — Или, может быть, это моя душа?» Но музыка, которая слышалась ей, — музыка маленькой Тани Лариной — говорила другое. И зеркало исчезло вместе с обидным отражением.

…Мысль о заколдованной душе кажется ей убедительной, и она относит это к Андрею. Превращение Щелкунчика в Принца — это не изменение наружности, а обновление души. Он вернулся к своему первоначальному облику. Но как снять чары? Это в сказке происходит сразу, а так многие годы надо потратить, чтобы вернуть человеку его потерянную душу.

Потом видит она старичка дворника, который утром принес елку и напророчил беду. Но это не дворник, а колдун Дроссельмейер с его клекочущим смехом. От этого смеха зал превращается в дровяной сарай, где живут крысы. Та, что однажды напугала на антресолях маленькую Миру, здесь царица. В темноте поблескивают ее злые глазки, и видно, как движется в короне из светляков плоская голова.

И оттого опасные, крадущиеся гармонии выползают из всех углов. А за окном слышен хор снежинок и звук благородного глокеншпиля. Какая музыка победит? От этого зависит спасение. Чье? Андрея? Да, все дело в нем, хотя его и не видно. Снежинки, помогите ему…

Глава двенадцатая

НЕОКОНЧЕННЫЙ МЕСЯЦ

Никогда, кажется, люди не были так деятельны и полны надежд, как ранним летом сорок первого года. Володя каждое утро бежал к домашним с газетой, громко объявляя на ходу:

— Огромная добыча угля в Донбассе!

Или:

— Ожидается небывалый урожай.

Или еще что-нибудь такое же: общее и значительное.

Но было много интересного и вокруг. Даже во дворе. Когда жильцов спрашивали об их жизни, они отвечали: «Спасибо, без перемен». А перемены были.

Как раз перед майским праздником стало известно, что муж Поли, пограничник Лев Штаркман, отлично выполнил боевое задание на Дальнем Востоке и был награжден. Поля кружилась и пела и твердила Мире, что ее отец герой. Довольная бабушка хмурилась:

— Нечего забивать ребенку голову. Главное, он скоро будет здесь.

Митя Бобриков избавился даже от троек; он собрал вместе с Володей приемник и теперь уже не говорит, что ему только спать хочется, хотя племянница все еще не устроена и по-прежнему неспокойна.

Скоро он поедет в Артек. Ольга Битюгова сказала:

— А я буду совсем рядом: мой санаторий в Гурзуфе.

В субботу вечером Володя пошел в кино. Немного смутно было на душе, оттого что Битюгов сказал сегодня ему и Коле:

— Конечно, мы сильнее всех. Но международное положение очень тяжелое: вся Европа в огне, и не может быть, чтобы нас это не задело.

Но потом опять стало весело. В хронике показывали как раз то, о чем Володя недавно прочитал в газете. На экране высилась домна; корреспонденты задавали вопросы трехглазым шахтерам, и те отвечали уверенно и спокойно. А гости записывали и удивлялись. И то же было на Сталинградском тракторном, где выступали стахановцы и шли одна за другой новые сильные машины. Потом показали Нину Думбадзе, знаменитого дискобола. Она красиво замахивалась диском и сама была удивительно хороша.

«Облик нашей жизни», — думал Володя.

У выхода он увидал Машу и Дусю.

— Что это вы такие веселые?

— А ты?

— Я всегда такой.

— Ну, и мы, — сказала Маша.

Она переглянулась с Дусей.

— Я вижу, у вас секрет.

— Ага. В день ее рождения, — Дуся хихикнула, указав на Машу, — ребеночек появится.

— Как?

— Родится, — таинственно прошептала Дуся.

— У кого?

— У Верочки Шариковой, у нашей соседки.

— Откуда же вы знаете когда? И даже в какой день?

— Вера Васильевна сказала.

— А это значит, под Новый год, — пояснила Маша.

— Ага! — повторила Дуся. Ее переполняли разные новости, которые она успела узнать. — А ей, — она опять указала на Машу, — знаешь что задали? Десятую сонату Бетховена!

— Должно быть, трудная вещь? — спросил Володя.

— Не очень, — сказала Маша.

— Но и не легкая!

Маша уже знала, что трудность сонат не возрастает по номерам и что десятая соната Бетховена легче восьмой и даже второй. Но ей не хотелось огорчать Дусю и конфузить ее перед мальчиком, который ей нравится.

Вернувшись домой, Маша застала почти всех жильцов на кухне. У всех было приподнятое настроение. Пекли, готовили на завтра. Но вот Вера Васильевна, которая всегда последняя уходила из кухни, объявила, что пора спать: «Что, в самом деле, за бессонное царство!»

— Сейчас, сейчас, — весело отозвалась Оля Битюгова, хлопотавшая у своего стола.

Наутро предстояло ехать в Крым, и она заготовляла еду на дорогу. Ей было гораздо лучше. Семен Алексеевич вышел из своей комнаты и стал неловко помогать. И сквозь тревогу любовался Олей, которая разрумянилась и была очень мила. Даже ямочки обозначились на ее щеках — след ямочек, давно пропавших.

— Завтра поспим, — сказала Варвара.

Маша долго помнила, что именно в этот вечер Варя была непривычно доброй, почти веселой. Она гладила платье, потом пришивала к нему воротничок. В первый раз с начала лета решила поехать в выходной в Парк культуры на гулянье. С подругой. Кто знает: пока молода, может все случиться. Какая-нибудь встреча… Варя сказала Шариковой, что сама потушит свет и все приберет на кухне.

— Завтра? — переспросил Пищеблок, неизвестно почему тоже околачивающийся на кухне. — Вы хотите сказать: сегодня? Ибо, к вашему сведению, двенадцать пробило и наступил новый день. — Он покосился на стол художницы и прибавил: — А люди неисправимы.

Но это было сказано без гнева, а только с сокрушением.

Женя проснулась в половине пятого от неприятного сна. Было уже светло. Липа шелестела на дворе. Где-то успокоительно пропел петух. Женя прислушалась.

«Ничего, — сказала она себе, — не надо валерьянки. Все хорошо. Воскресенье».

И снова заснула. Все во флигеле и в других домах крепко спали, не подозревая, что именно в эти минуты оборвался и повис над пропастью неоконченный месяц июнь.

Город такой же, каким был недавно. Летние улицы, деревья, здания в лесах. Но необычная многолюдность, смятение, эшелоны войск и орудий, паническая суетливость людей, толпящихся у магазинов, — все это уже признаки несчастья, которое обрушилось на всех сразу, не пощадив ни одной семьи.

В памятный день, третьего июля, когда Сталин выступал по радио, и голос у него прервался, и было слышно, как наливают воду в стакан, — это было страшно, никто не мог ожидать этого — многие поняли: то, что происходит и придется пережить, во много раз ужаснее, чем все прошлые войны. Но были люди, которые это поняли еще раньше, и прежде всего бойцы.

Пока еще находились на своих местах и работали, почва под ногами была твердой. Но она заколебалась, словно размытая паническим словом «эвакуация». Все уезжают. Эвакуация заводов, учреждений. Эвакуация детей… Разлука.

Уехать. Покинуть Москву.

В один из дней во флигель забрела седая растрепанная женщина. Раньше ее никто не видел, должно быть, пришла издалека. Глаза у нее блуждали. Она стучалась в каждую дверь и всем задавала один и тот же бессмысленный вопрос:

— Где можно уехать?

Не «куда», а «где».

Евгения Андреевна поднесла ей воды.

— Откуда вы? — спросила она.

Но та только переводила глаза с одного на другого.

— Что вы умеете делать?

— Ничего, — ответила женщина.

— Но у вас есть дети, родные?

— Никого, — ответила женщина.

— Как же вы существуете?

— Уехать, — повторяла она, озираясь.

Выпив воды, она сказала, что сторожит базу, какую, она не могла объяснить. Но базы уже не было, никто не пришел сменить сторожиху. И она стала искать «пункт».

— Какой пункт?

— Уехать, — опять повторила она.

Женя увела старуху куда-то с собой.

Полю этот приход незнакомой обезумевшей женщины окончательно лишил мужества. Она заломила руки и зашептала: «Что будет, что будет…» Срок Левиной службы кончился, но он не успел приехать. Так и не видал своей дочери с того дня, как она родилась. Розалия Осиповна разводила руками. «Всю жизнь я только и видела, как люди рождались, — говорила она всем и каждому, — и я не понимаю, как может быть война!»

Их отправляли куда-то в Кировскую область.

Труднее всех в доме приходилось Битюгову. С того дня как он получил повестку из военкомата, Оля совсем надломилась, слегла. Путевка в санаторий, выписанная до первого августа, лежала на столике, и Оля не позволяла уничтожить ее. Сама она должна была уехать в Новосибирск, куда увозил ее Николай Григорьевич Вознесенский, ответственный за эвакуацию своего института.

— Все будет сделано, — уверял он растерявшегося Битюгова, — все, что только возможно. Но должен сказать тебе, Сеня, то, что не говорил раньше. Положение очень серьезное… Я не говорил тебе, потому что…

— Ты не говорил, но я знал. Я только надеялся.

— …потому что в нормальных условиях можно было рассчитывать… Положение не безнадежное, но серьезное. Будет сделано все, что только в силах человеческих.

— Одна твоя готовность, Коля…

Вознесенский перебил его:

— Ладно. Мы мужчины, и оба мобилизованы, так что нам все понятно.

А лето цвело напрасным изобилием. Стояли безоблачные дни. Даже в городе не было пыльно. Но дачники возвращались в город и распаковывали вещи с тем, чтобы начать укладываться для более длительного путешествия.

Каждый день кого-нибудь провожали. Уезжал и Володя с матерью. В последний раз он собрал товарищей под липой.

Но прощание получилось натянутым: непривычно было прощаться. Володя часто взглядывал на Машу, которая стояла в стороне, держась за Дусину руку. А Дуся казалась сердитой.

— Возраст у нас неподходящий, — прервал молчание Митя Бобриков, — ни то ни се.

Машина, нагруженная вещами, двинулась. Мать окликнула Володю. Он подошел к девочкам.

— Назначаю вам свидание после войны, — сказал он, — на этом самом месте.

Он хотел еще что-то прибавить, но только крепко стиснул руки обеим. Потом повернулся и побежал к машине. И, уже садясь, громко крикнул всем:

— До свидания. До встречи!

— Лучше не скажешь, — иронически заметил Виктор.

Но дыхание у него прервалось, и, когда машина отъехала, он отвернулся и зашагал прочь.

Дуся ревела в голос. Она стремительно вбежала во флигель, захлопнув входную дверь.

А Маша вышла за ограду на пустырь, за которым начиналась река. Удивительный покой царил в этом уголке, еще не тронутом войной. Река блестела. Полный шар солнца медленно скрывался за горизонтом.

Здесь на пустыре стоял и глядел на реку Андрей Ольшанский. Счастье охватило Машу, и она остановилась. Но тут же вспомнила, что это последний вечер. Первый и последний.

Что же делать теперь?

Все утро Андрей помогал укладываться своим и соседям. Теперь, видимо, хотел остаться один. Но Маша не могла уйти. Она знала, что Ольшанские уезжают завтра утром.

— А вы? — спросил он. — Или вы остаетесь?

— Уезжаем в Свердловскую область, — деревянно выговорила она.

— А мы в Новосибирск.

Она знала. И Ребровы едут туда.

— А ты помнишь, как меня зовут? — вдруг спросила она.

— Конечно, помню. Маша. Мария.

«Вот и сказать, — думала она. — Когда же еще?»

— Какое высокое небо! Никогда не видал его таким.

— Это — в последний раз, — сказала она тихо.

Он молчал. Может быть, не расслышал.

— Если бы ты дал мне свою фотографию, — начала она дрожа, — я была бы тебе очень благодарна.

Она точно бросилась вниз с обрыва.

Он посмотрел удивленно. Но расстегнул верхний карман куртки.

— Как раз вчера снимался для удостоверения. Посмотри: такая тебя устраивает?

Она взяла карточку обеими руками.

— А у тебя нет фото?

Она никак не ожидала, что он спросит ее об этом.

— Есть, но такое ужасное, что лучше не надо.

Дома у нее было изображение девочки-Щелкунчика с безумными, выпученными глазами. Фотограф предложил ей узнать карточку среди других. Сам-то он не узнал бы.

— Я всегда плохо выхожу.

— Это ничего, — сказал Андрей, — главное — память.

Но она не могла оставить такую дурную память.

— Солнце село, — сказал Андрей, — пора.

Маша поглядела на красную полосу заката.

— Завтра рано вставать, а днем нас уже не будет. Ну, давай руку!

Он пожал ей руку так крепко, что казалось, след от этого пожатия останется до конца войны.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ты каждый день, ложась в постель,

Смотри во тьму окна

И помни, что метет метель

И что идет война.

С. Маршак

Глава первая

ТРЕВОЖНЫЕ БУДНИ

Десять дней в теплушках устанавливался дорожный, полный лишения быт.

На каждой полке помещались по две семьи и никак не могли разместиться. Грудные дети все время кричали, но не тем здоровым, хотя и пронзительным криком, к которому можно привыкнуть: они надрывались так, словно знали, что происходит в мире. А может быть, заболели в пути.

Детей постарше занимала поездка и перемены. Но и они чуяли неладное. И когда одна из матерей с наигранной бодростью запела известную по мирным временам песенку:

Мы едем, едем, едем

В далекие края…

ее пятилетняя дочь посмотрела на нее с укоризной и заплакала.

Хуже всего были стоянки у поля, часто ночью и неизвестно, надолго ли. Ступенек в вагонах не было: прыгали прямо на землю. И только разомнешь ноги, поезд трогается неожиданно, без гудка.

Навстречу шли эшелоны с бойцами. Они пели: «Вы о нас, девчата, не грустите».

— Господи! — шептала Варя. — Куда мы едем? Не в ту сторону мы едем!

На десятые сутки, после ночи ожидания в теплушке, прибыли машины и забрали приезжих. Это и был заводской городок Первоуральск.

— Снежковы, Варвара и Мария! — крикнул бригадир, уполномоченный по эвакуации. — Выходите!

Катя метнулась к нему:

— А я?

— А вы — дальше.

Произошла какая-то путаница. Катю почему-то направляли в Свердловск.

— Ишь какая! — сказал кто-то с завистью.

Катя рвалась вперед, просила ее высадить, но бригадир был неумолим: «Проститься можете, но сейчас же назад».

Соседка по вагону уговаривала:

— Молчи. Это тебе счастье выпало, дурочка. Как бы он не раздумал. Таких, как мы, туда не везут. Там спасешься. Осмотришься и, глядь, заберешь своих.

Но Катя молила: «Это дочка моя…» В конце концов бригадир позволил проводить родственниц до места: поезд еще часа дна простоит.

Их повезли на окраину и остановились перед белым домиком.

— Малявины! Принимайте гостей! — крикнул шофер.

Семья сидела за столом: уходил на фронт младший сын, Петруша. Парни и девчата собрались его проводить.

Отец угощал. Петруша, высокий, складный, рассказывал, как его встретили в военкомате.

— Старшина поглядел и спрашивает: «Ну, как ты: водку пьешь?» — «Пью». — «Вот и молодец!»

Девушки визгливо засмеялись. Если бы не мать, стоявшая у дверей, можно было подумать, что здесь справляют день рождения.

Она уже выплакала все слезы, и глаза у нее тревожно блестели, как у человека, который давно не спал. Один только раз отвела она их от сына, когда обернулась к вошедшим. Шофер вышел. Мать коротко кивнула и тут же, указав на Петю, проговорила с бесконечным недоумением:

— Вот… вспоила, вскормила…

В полдень под звуки песен и гармоники все ушли вместе с новобранцем. Девушки повисли у него на руках. Мать шла сзади.

В Первоуральске был только заводской автобус со своим кондуктором. Варю временно устроили на заводе табельщицей. Маша оставалась дома одна. Ей казалось, она попала на край света. Природа была не по-северному яркая, и солнце весь день светило, а в ближайшем лесу было множество грибов — большое подспорье на зиму, но Маша не могла привыкнуть к новой жизни и все ждала, когда можно будет переехать к матери.

Школа была далеко, занятия еще не начинались.

По утрам у Малявиных все вместе слушали сводку по радио. Варя плакала, потом, высморкавшись, говорила: «На весь день горя хватит!»

По субботам к вечеру приезжала Катя — до понедельника. В Свердловске сначала не знали, куда ее деть, потом направили в швейную мастерскую, где изготовляли военные гимнастерки и шинели. И теперь она жила в общежитии, как тринадцать лет назад.

Она привозила продукты, рассказывала, какой красивый Свердловск, сказала, что ей обещали комнату.

До Свердловска было всего сорок километров. Но поезд уходил ночью, а до станции приходилось долго идти степью. И пока добиралась Катя до станции, ее не оставляли мучительные мысли. Лето подходило к концу, ночи уже холодные; Маше так и не успели справить зимнее пальто. И продуктов все меньше. Господи, в такое время надо быть вместе…

Норма в мастерской большая, часто приходится пересиживать. Было время, когда Катя возилась с кружевами и шелком и принимала это всерьез. Уж не приснилось ли все это: журналы, примерки, требовательные модницы?

Правда, и теперь еще можно было подработать шитьем, но где взять время? Хорошо бы стать донором, как Варя. Но у Кати не взяли кровь. Оказалось, у нее порок сердца.

В первую минуту она растерялась. Вот не замечала. «Это что же? Значит, мне недолго жить? А девочка моя?»

— Ну, что вы! — сказала докторша. — Просто нельзя сдавать кровь. Докажете свой патриотизм как-нибудь иначе.

И Катя успокоилась. Она быстро забывала плохое или печальное.

А люди прибывали из других городов; что ни день — все больше. Сначала с чемоданами и корзинами, как полагается, потом — налегке. Из Донбасса прибыла женщина, простоволосая, с одной хозяйственной сумкой в руках, в туфлях на босу ногу, но в кротовой шубке. И, несмотря на теплую погоду, нигде эту шубку не снимала. И ссорилась с гардеробщицами: «Как можно? Ведь это последнее, что у меня осталось!»

Вначале приезжие испуганно, но охотно рассказывали о событиях, о своем отъезде. Но в сентябре уже молчали. И если их тормошили, они повторяли одно: «Не спрашивайте!»

Все-таки наши держатся. Целый месяц — смоленское направление, все этим живут. Через день — горестное сообщение. Когда слышишь: «Без перемен», можно дышать. Целые сутки покоя.

Голос диктора ровный, бесстрастный. Есть слова, которые нельзя произносить с выражением.

«Если не дадут комнаты, — думала Катя, — придется ехать в Первоуральск». Но она не теряла надежды. И ей повезло: в конце сентября получила комнатку в восемь метров и разрешение прописать сестру и дочь. В комнатке было центральное отопление — роскошь, какую они не знали в Москве, в своем флигеле. Их дом помещался на главной улице, в самом центре. А во дворе была большая, лучшая в городе поликлиника.

В день их переезда было тепло, солнечно. Красивый город поразил Машу, особенно центральная улица, где оперный театр. И на этой улице она теперь жила!

Можно было подумать, что в городе какой-то большой съезд. На улицах масса народу; прохожие то и дело окликают друг друга, останавливаются, сыплют вопросами. Но в этом оживлении что-то лихорадочное. «Уже овдовела!», «Где же дети?», «А Лисковецкие? Петренко?» «Угнали!» «Куды? Боже ж мий!» Украинский язык, белорусский. Некоторые ответы кажутся неправдоподобными, особенно страшное слово «угнали».

Прошел еще месяц, и толпы возбужденных людей растворились в большом городе. Потом нахлынули новые волны приезжих — одни москвичи. Их теперь называли беженцами.

В школе занятия начались своим чередом. В классе было много ребят. Маша попала в дополнительный «Д». А в младших классах был даже параллельный «Е». Этого в Москве не знали.

Учительницы прямо на глазах худели. Они приходили в школу с сумками и бидонами, озабоченно шептались в учительской, убегали куда-то во время перемен, и было странно, что дисциплина все-таки не нарушается.

Перед началом занятий директорша сказала:

— У нас, ребята, как на фронте, надо крепко держаться, потому что фронт и тыл — единое целое. И школьная дружба должна быть подобна фронтовой.

Но недаром говорили, что седьмой класс очень трудный. Возбуждение Маши падало. К концу уроков уже невозможно было сосредоточиться, и веки, если надавить на них, нестерпимо болели. Однажды ей стало дурно на уроке; ее отвели в поликлинику.

В детском отделении было даже приятно: игрушки лежали на столиках, стены были разрисованы и доктор не торопился. Но когда пришлось зайти за справкой в общую приемную, Маша испуганно попятилась. Люди, много людей, похожих на тени, приступали к регистраторше, требуя чего-то, и раздраженно перебивали друг друга. Хриплые, злые голоса, кашель; туман, почему-то стоявший в приемной, метание регистраторши от стола к шкафчикам, где хранились истории болезней, несмолкаемый звон телефона — все это не поддавалось дисциплине, ломало ее. Война уже ворвалась в это помещение, где совсем недавно были тишина, и порядок, и образцовая чистота — предмет гордости врачей и их помощников.

Выйдя из поликлиники, Маша едва не задохнулась. Еще утром была ясная, хотя и холодная погода. Теперь поднялась такая метель, что не было видно зданий. Резкий ледяной ветер бил в лицо. Неожиданно началась зима, суровая с первых дней, как это бывает в лихую годину, когда людям трудно и нечем от нее защититься.

Глава вторая

ЗИМНЕЕ УТРО

Два года назад Маша разучивала фортепианную пьесу, содержание которой Елизавета Дмитриевна объяснила так.

Зимнее утро. В детской тепло. За окнами синий рассвет. Пробуждение приятно, но вставать не хочется. Входит мама и говорит: «Вставай, пора». Это значит, тебя ждет день, полный удовольствий. Лакомства, игры, катанье на санках, а вечером — детский бал. И учиться не нужно — теперь каникулы… А вставать все равно не хочется.

Мама говорит: «Вставай, пора». И ей не жаль будить, потому что впереди будет еще лучше. А вставать не хочется…

— Вставай, Маша, пора, — слышится виноватый и печальный голос.

Рассвет еще не наступил, когда Маша вышла на улицу с кошелкой в руках. Трамваи уже звенели, но улица была почти пустынна. Только впереди у продовольственного магазина собралась будущая очередь. Люди беспорядочно толпились у закрытых дверей, но среди них уже выделился добровольный организатор порядка, молодой человек в полушубке. Послюнив кончик химического карандаша, он поднял руку и громко сказал: «Ну, давайте». И все стали выстраиваться в одну линию.

Маша успела подбежать к чернеющей кучке, когда юноша в полушубке уже писал прямо на ладонях протянутых рук цифры. Но Маша не захотела протянуть ладонь. Она сказала:

— Назовите номер, я запомню.

Окружение было подходящее: никто не назвал ее «прынцессой». Старушка, стоявшая сзади, сказала:

— Только сама не забудь.

Не раз становилась Маша в один ряд с бледными, заспанными людьми, преимущественно женщинами, целые часы простаивала в очередях. Но не это было унизительно, а вот такие подробности, как писание цифр на ладонях.

Мороз был сильный, люди приплясывали на одном месте, широко размахивая руками в рукавицах и варежках. Старушка велела Маше зайти в парадное погреться. Но Маше было совестно сдаваться так рано: прошло всего лишь пятнадцать минут.

Вскоре старушка опять сказала:

— Да иди хоть побегай, ишь посинела вся!

Маша заколебалась:

— А вы не уйдете?

— Куда ж мне деться?

— От горе! — сказала женщина с судками, стоявшая впереди. — Пальтишко-то на рыбьем меху. Иди уж, я помню.

Маша перебежала через мостовую. На противоположной стороне в парадном большого дома было центральное отопление. Она сняла варежки, потерла нос и лоб и уже охватила горячий радиатор всеми пальцами, как вдруг страшная мысль заставила ее отскочить и стрелой выбежать на улицу. И вовремя! Так как многие из очереди ушли, оставшиеся предложили переписать свои номера, чтобы отсеять тех, кто отлучился. К такому способу в очередях прибегали нередко, и это считалось в порядке вещей: всякий знал, что усложнение препятствий необходимо, раз так трудна цель. Побеждают наиболее выносливые!

Кое-кто протестовал: ведь магазин не скоро откроется, ведь жалко ушедших — не гулять ушли. Но протесты потонули в общем шуме.

Старушка махала руками: сюда, сюда! Маша только успела стать на свое место. Теперь ее номер был тридцать второй. На четырнадцать человек она приблизилась к цели.

Она решила не уходить больше. Но через минуту женщина с судками сказала:

— А вдруг у самой двери велят руки показать?

— Не может быть! — ужаснулась Маша.

— Мы-то скажем. А придраться могут. Знаешь, какие злые стали?

— Напрасно, девушка, вы себя выделяете, — вмешался человек в новых белых бурках, — это не годится. Не демократично.

Маше польстила «девушка», но сам говоривший был противен. Она отвернулась.

А вокруг возникали и обрывались разговоры.

— …и всего-то пять человек передо мной, а он кричит: «Касса!» У меня сердце оборвалось. Все. Ну, и не стала стоять.

— Лимит, ничего не поделаешь, — сказал человек в бурках.

Но разговоры о еде многим опротивели.

— Вот вы говорите: правда, — раздался голос женщины, — а вы послушайте, что она ему написала. Прямо на фронт. «Не люблю тебя больше. И ты меня забудь».

— Убить мало мерзавку!

— А что ей: лгать, что ли?

— Молчать надо.

— Для солдата молчание — хуже всего.

— Ой! Кажется, открыли! — закричал кто-то.

— Ну да, раньше времени откроют, как же!

— А что ей молчать? Все равно догадался бы.

Маша волновалась. Ей казалось, не надо было говорить здесь о горе солдата. И женщины, становясь на его сторону, по-настоящему его не жалели: Это была тема для разговора, и только.

— Никого теперь не пропишут, хоть убейся!

— Тогда поезжайте в Орск.

— Там совсем умрешь.

Снова толпились кучками. И неожиданно в наступившей ненадолго тишине раздалось откуда-то слева:

Мы пьем из чаши бытия

С закрытыми очами,

Златые омочив края

Своими же слезами.

Читал человек неопределенного возраста, в очках, с байковым одеялом на плечах, слишком толстым, чтобы называться пледом. Он читал нараспев с чувством, глядя в одну точку, и внезапно остановил глаза на юноше, который раньше писал цифры на протянутых ладонях. Тот слушал, смущенно оглядываясь на очередь, как бы извиняясь перед нею за внимание к вещам, столь далеким от жизни.

— А ведь правда. Как подумаешь…

— Картофельное пюре, — зашептали совсем рядом, — если намазать на хлеб, дольше сыта будешь. И вкусно как!

— Тихо! Не мешайте слушать.

Тогда мы видим, что пуста

Была златая чаша,

Что в ней напиток был — мечта,

И что она — не наша!

— Выбрал время стихи читать! С ума сошли люди.

Вдруг словно ветер пробежал по ряду и всколыхнул всех. Очередь стала двигаться назад. Маша вздрогнула от резкого крика:

— Да тише вы! Что-то выбросили!

И сразу внимание к чужой судьбе и к прекрасным стихам словно сдуло этим странным словом, презрительным и для всех понятным.

Его уже повторяла вся очередь. Только человек, читавший стихи, стоял неподвижно, закутавшись плотнее в одеяло, и смотрел вдаль. Теперь уже было видно, что он старик.

— Дай-то бог, — сказала очередница сорок седьмая, ставшая теперь тридцать третьей. — Говорят, колбаса. Может, достанется.

Закрепив свое место, Маша побежала вперед — посмотреть, как двигается очередь. Все говорили разом. Стоявшие у магазина выстроились в цепочку, крепко держась друг за друга, чтобы никто посторонний не протиснулся. Маша вспомнила игру: «Гуси-гуси, до дому!» И то, что эти взрослые люди, с одинаково напряженными лицами, совершенно серьезно повторяли движения той игры, как будто все разом впали в детство, на какую-то минуту даже испугало Машу. Она медленно привыкала к переменам и на многое смотрела со стороны.

Уже впустили вторую партию покупателей. Из магазина вышла женщина в большом платке, вся красная, словно распаренная. Ее окружили; опять послышалось гоготанье, как в детской сказке, где гуси спрашивают: «Чего-чего, пани?» А пани отвечает: «Волк за горой».

— Чего-чего она? — волновались в толпе. — Что она сказала?

— Не отпускают больше.

— Все! — погребально заключил кто-то.

Этому нельзя было поверить. Очередь не расходилась, бурлила. Человек в белых бурках, который раньше говорил: «Лимит, ничего не поделаешь», кричал: «Заведующего сюда!» Но цепочка ослабела; и так как решили еще ждать, то возобновились и разговоры.

— …как я их всех ненавижу, если бы вы знали!

Женщина в толпе застенчиво рассказывала:

— …и всюду он со мной ходил: и гулять, и в кино.

Она говорила о сыне в прошедшем времени, и в очереди боялись спросить, получает ли она письма. Маша поняла это по собственному страху. Возможно, что мать фронтовика почувствовала этот общий страх за нее. Она сказала:

— Только сегодня письмо было. Только сегодня.

«А пока письмо шло…» Это была общая мысль, и она передалась Маше.

И тут старик, который недавно читал стих Лермонтова, человек не от мира сего, ни разу не вступивший в общий разговор, сказал, приблизившись к матери солдата:

— И снова будет он ходить с вами всюду. И радовать вас. Я прожил много лет, и ни разу предчувствие меня не обмануло.

— Спасибо, — ответила женщина.

Глава третья

КАК ПОБЕЖДАЮТ ГОЛОД

Все это вспомнилось Маше, когда она проснулась глубокой ночью. И многое другое: холод в магазине, посиневшее лицо кассирши, свое волнение, когда подходила к прилавку. Колбасы не хватило: получила только двести граммов, последние обрезки. Но стоявшие позади завистливо роптали.

На улице подошла мешочница с буханкой черного хлеба. Назвала такую цену, что Маша в испуге отшатнулась. Но теперь в темноте ее преследовало видение: горбушка свежего ржаного хлеба с пористым срезом.

Маша по опыту знала, что этому не следует поддаваться: боялась подступающей тошноты и слабости, но все, кроме еды, было неинтересно и не стоило того, чтобы думать об этом, тратить на это силы.

Было, вероятно, около трех. В одном из окон напротив мигала коптилка. Электричество еще не включали.

Катя работала в ночной смене. Когда она вернется, они будут пить чай с этой самой колбасой и мерзлой морковкой. Мерзлая — значит, сладкая. С кипятком совсем не плохо.

…Град Китеж… Это на уроке рассказывали. Легенда о том, как при вражеском нашествии целый город, со всеми зданиями и людьми скрылся на дне озера и остался невидимым. Лишь изредка из водяной глуби раздавался легкий звон: это напоминал о себе чудом спасенный город. Так и прежняя жизнь Маши, ее детство — затонуло. И лишь иногда, словно звон из глубины, поднималось далекое воспоминание.

Музыкой она теперь не занималась. Слишком разительна была наступившая перемена, ничего нельзя было продолжать в этой новой, жестокой жизни. Правда, после того как пришла весть о разгроме немцев под Москвой, Маша однажды услыхала звон своего Китежа: по радио передавали «Патетическую сонату», первую часть, и Маша прослушала ее полностью, оторвавшись от уроков. Но потом снова поглотила ее повседневность.

…На стене тикали ходики, где-то хлопнула дверь, ребенок в соседней комнате попросил пить. И, точно в ответ на этот надтреснутый звук, застонала во сне Варя. В углу заскреблась мышь… В этих ночных звуках было что-то отвлекающее. Судорожно вздохнув, Маша стала прислушиваться. И вдруг что-то тоненько-тоненько зазвенело. В этом звоне был правильный ритм, в котором без остатка укладывались все звуки: и мышиная возня, и тиканье часов, и повторный оклик ребенка: «Мама, пить!» Но ритм был определенный, очень знакомый — так был построен «Экосез» Бетховена, последняя пьеса, которую Маша разучивала до войны.

«Началось, — думала она, — тянется, как длинная нитка». Она помнила пьесу и под неумолкаемые ночные звуки старалась проверить себя. Немного сбилась в середине, когда мышка притихла. Но все остальное безошибочно повторила в уме. Тут пришел сон, потому что она ослабела от усилий. Но слезы высохли, и до утра она не просыпалась.

На другой день по дороге в школу она попыталась вспомнить другую игранную в Москве пьесу. Это удалось. Она и не заметила, как прошла всю дорогу.

С тех пор всякий раз, когда становилось нестерпимо от голода, она вспоминала то, что играла в Москве, в музыкальной школе. Это была трудная работа не только слуха: все десять пальцев заново привыкали к клавиатуре, воображаемой, неощутимой. От каждого усилия начинало стучать сердце, но когда эти мысленные упражнения сделались ежедневной привычкой, стало гораздо легче.

И цель была достигнута: если голод и напоминал о себе сосанием под ложечкой, слабостью, иногда головокружением, то к мыслям он уже не имел доступа.

Теперь одним усилием воли Маша могла заставить свою память безотказно служить ей. В очередях, прислушиваясь к воображаемой музыке, она не замечала ни хода времени, ни людей; разговоры не доходили до нее. Лишь иногда, поймав чей-то пристальный взгляд, устремленный на ее движущиеся пальцы, она выпрямлялась и принимала беззаботный вид.

Но обычно ее не замечали. Мало ли кто из людей в последнее время бормочет на улице что-то свое, жестикулирует, высчитывает, доказывает кому-то невидимому свою правоту?

Порою неожиданно резкие слова врывались откуда-то сбоку в обособленный Машин мир.

— …совсем уж мы стали как тени…

— Понаехали скоморохи (это с ненавистью, сдавленным голосом)! Концерты… дочка вся высохла, молока нет…

— Незаменимые!

Маша краснела, словно обвиняли ее, и музыка умолкала. Но она не могла отказаться от своих воспоминаний: с ними еще можно было чувствовать себя человеком, а не обессиленным животным, которое и днем и ночью думает лишь о еде.

Она не только вспоминала, но и по-иному слышала музыку. Вот «Тройка» Чайковского. Объяснения Елизаветы Дмитриевны казались теперь неверными. Та словно и не обращала внимания на холод и стужу и заставляла выделять звон бубенчиков да падение снежинок. Как будто мы, тепло укутанные, выехали на прогулку. Ну да, продолжение «Зимнего утра»: позавтракали, поехали кататься. А впереди детский бал. То, что мелодия жалобная, грустная, почти не доходило до слуха.

Война по-своему поправляла. Но нет, бывало и раньше, что Маша не соглашалась с учительницей. Она не решалась возражать, да и не могла бы, но чувствовала иначе. Еще два года назад Маша играла «Воспоминания об Элизе». Она не спрашивала, кто такая Элиза, потому что сама вообразила ее больной, безногой девочкой, которая сидит у окна и смотрит на играющих детей.

— Очень грустно у тебя получается, — сказала Елизавета Дмитриевна, — отчего это?

— Такая мелодия, — ответила Маша.

— Это верно. Но именно потому ты, Машенька, должна играть спокойнее, ровнее, чтобы не получилось слишком грустно. Мелодия говорит сама за себя.

Но даже и тогда Маша не спросила про Элизу.

Елизавета Дмитриевна сама сказала:

— Это была богатая девушка, которую любил Бетховен. Без взаимности. Ее, правда, иначе звали, но посвящено ей…

— Богатая девушка? — переспросила Маша.

— Вообще это форма рондо, — я тебе уже рассказывала: когда всякий раз возвращается один и тот же мотив.

Но если грустная мелодия все время возвращается, значит, мысль тут неотвязная и еще более грустная, чем сама мелодия… Во всяком случае, нельзя было играть, как велела Елизавета Дмитриевна. Так и считалось, что пьеса не удалась Маше.

…Нет, мы не катаемся на тройке, радуясь здоровой зиме. Мы замерзаем, падаем, бежим за тройкой и не можем ее догнать. И совсем не корнет молодой мчится мимо (Маша знала эти стихи Некрасова — эпиграф к «Тройке»). Это наша прошлая жизнь, которую мы утратили.

…Тут ее втолкнули в столовую, и она огляделась. Подавальщица обычно не замечала лиц, а только протянутые руки с посудой. Но, нечаянно взглянув на Машу, она помедлила наливать суп.

— Что, девочка, от отца письмо пришло?

Постоянный, неизбежный вопрос. Но он уже не ранит.

Маша покачала головой. Тройка умчалась. Позади длинная, нетерпеливая очередь, и надо поскорее уместить в авоське две кастрюли, одну под другой. И с этой нелегкой ношей, хотя здесь только пустые щи и лапша без масла, идти по снежной улице, стараясь не поскользнуться. Путь назад будет глухим, без мыслей и воспоминаний. И оттого покажется вдвое длиннее.

Глава четвертая

О ДРУГИХ ЖИЛЬЦАХ ФЛИГЕЛЯ

Евгения Андреевна Грушко дорисовывала плакат, заказанный челябинским издательством, а ее сосед по квартире Василий Львович сидел в углу у печки. Ему всегда было холодно. Женя то и дело поглядывала на дверь и прислушивалась. Виктора не было.

Женя постарела с тех пор, как уехала из Москвы. Ее щеки впали. Сохранилась лишь привычка поправлять рукой сбившиеся волосы, но сама рука была худая и желтая.

— Я пойду, — сказал сосед, поднявшись.

— Зачем же? Ведь мы условились, что дома вы только кочуете. И вы не мешаете мне нисколько.

Время шло к одиннадцати. Витя должен бы еще в шесть вернуться из школы. Впрочем, он не сказал, когда вернется: он в сердцах заявил, что совсем не придет домой. Женя не придала этому большого значения. Но часы шли, и она начала беспокоиться. Главное — неизвестно, где он мог быть. Школа давно закрыта, а где живут его товарищи, она не знала. Он ходил в дальнюю школу.

— Не понимаю, как это у вас, интеллигентного человека, могла вырасти такая дочь, — сказала Женя. — Вы меня простите, конечно.

— Это я виноват, — сказал старик. — Жена давно умерла, я виноват.

— В чем же ваша вина?

— Откровенно говоря, не знаю. До сих пор не пойму…

— Как же вы можете говорить о вине?

— Бывает, что люди и без вины виноваты.

— Зачем же казнить себя в таких случаях?

— А кого же?

Женя снова взглянула на часы. До двенадцати она решила быть спокойной.

— У вас характер легкий, — сказал Василий Львович, — в этом спасение. А для других и пустяки тяжелы.

Женя знала историю старика. Пока он жил в Киеве, отдельно от замужней дочери, та была гостеприимна и добра к нему. Теперь же ее словно подменили. Ее раздражало присутствие отца, его долгий старческий кашель, одышка. Когда он пил чай, она страдальчески морщилась:

— Папа! Вы и меня втянете!

Ей все казалось, что, кормя старика, она доводит своих детей до истощения. Отец боялся дышать в ее присутствии и, как назло, еще сильнее кашлял. Всякий раз, протягивая дрожащую руку к чему-нибудь съестному, он спрашивал:

— Можно?

И она отвечала погребально:

— Возьмите.

Даже письма от мужа-фронтовика не смягчали ее; иногда, правда, она говорила отцу:

— Я знаю, вы меня проклинаете.

— Что ты, Люба! Я просто не понимаю, что происходит.

— А то происходит, что мы уже не люди, а звери.

— Нет, Люба, разные есть люди.

Тогда она снова раздражалась:

— Ну, и идите к этим разным!

Теперь он вспоминал, как жена, умершая десять лет назад, говорила ему о Любе:

— Когда ей угождают, и она хорошая. Но не дай бог погладить против шерстки.

Женя давно догадывалась о неладах соседа с дочерью. Не раз она заставала его на крыльце вечером (дело было зимой) и как-то предложила старику проводить у нее вечерние часы после того, как дочь возвращается с работы. Он долго отказывался, наконец согласился. Дочь не возражала, тем более что у Жени он пил чай.

Виктор занимался во второй смене, никто ему не мешал. Но все его раздражало.

Женя явно не умеет жить: не запаслась вовремя картошкой, потому что задержалась на воскреснике дольше всех. Виктору пришлось ехать далеко на базу и оттуда везти картошку. И вся она оказалась мелкая.

А Жене все равно. Стоит ей получить на работе повидло — а это так редко бывает, — как тут же назовет гостей и все выложит на стол. Правда, Виктор не страдал от голода: Женя доставала молоко, уходила за ним чуть свет. Она и раньше не знала цены вещам и теперь не научилась. У нее не было ни валенок, ни теплого платка, как у других женщин. Она ходила бог знает в чем и была похожа на пленного фрица, каким его изображали на сатирических плакатах. Она и сама таких рисовала, должно быть, с себя. Витя боялся, что она простудится и сляжет, но в этом беспокойстве не признавался, а упрекал в другом:

— Ведь ты женщина, да еще художница. Неужели у тебя нет никакого чувства красоты?

Он уже не помнил ее такой, какой она была до несчастья с отцом, — изящной, кокетливой, — ни такой, как недавно в Москве: неорганизованной, небрежной, но все-таки обаятельной. Ему казалось, она всегда была желтая, растрепанная, в самодельных бурках, в каком-то фланелевом чепце поверх шляпы.

— Да ты посмотри на себя! На кого ты похожа!

— Ах, ты об этом? — Вот и все, что она отвечала.

Нельзя не признать: она твердо переносит лишения, сохраняет достоинство и ее уважают другие люди. Не все, но многие. Постоянно к ней приходят и дети, и взрослые — попросить совета и просто поговорить. К ней тянутся, это несомненно, хотя и чертовски неудобно: вечно кто-нибудь торчит. А она довольна.

Как-то изменились вкусы и привычки людей. Конечно, Виктор не приехал сюда блистать. Но его способности могли быть замечены в школе. Оказалось другое: начитанность и остроумие совсем не нужны здесь, в этом городе, и даже кое у кого вызывают неприязнь. Преподавательницы не поощряли Витю, а одна из них на уроке истории даже прервала его:

— Проще, проще!

В Москве он не бывал дома по вечерам. Кино, каток, Парк культуры — мало ли где можно было провести время? Здесь же после семи вечера жизнь совсем замирала. Школьники сидели дома и готовили уроки, потому что утром до школы такая масса дел. На каток ходили раз в неделю, и то по воскресеньям, днем; в кино Женя тоже не часто отпускала. И Витя сидел за столом при коптилке и негодовал. А тут еще объявился чужой старик. Сидит и тяжело дышит.

— Что это за христианство такое? — возмущался Виктор, когда соседа не было. — И так повернуться негде, а тут еще приходящий старец восседает. Зачем он тебе? Собираешься за него замуж?

Впервые Жене пришло в голову, что ее отношения с сыном, которые она считала товарищескими, были не совсем нормальны. Он слишком много себе позволял.

— Ты ведь помнишь, — сказала она, пропустив мимо ушей обидное, — я тебя спрашивала, можно ли ему у нас спасаться. Ты согласился.

— Но я не думал, что это навсегда.

— Ты, оказывается, большой эгоист, Витя?..

— То же самое могу сказать про тебя. Мне это соседство не нужно.

Он стал уходить по вечерам, демонстративно укладывая в портфель учебники и тетрадки, но возвращался довольно скоро.

Женя задумывалась. Грубил ли он ей раньше? Да, к сожалению. Но она не ощущала это как грубость. При том демократизме, при полном равенстве, какое было в их жизни, ироническая фамильярность сына казалась ей менее опасной, чем та лицемерная почтительность, с какой другие дети обращались с родителями. В доме ее отца, состоятельного адвоката, была именно такая атмосфера — бессмысленной строгости, с одной стороны, неискренности и страха — с другой. И братья лгали. Говорили родителям «вы», вставали при их появлении, целовали руку у матери, но обманывали их обоих на каждом шагу: тайком курили, жили своей отдельной жизнью, которая ужаснула бы родных, узнай они хоть часть. Лгали с той легкостью и правдоподобием, которые так быстро развиваются у людей зависимых и застращенных. Жене казалось, что свобода, которой пользуется ее сын, и отсутствие дистанции между ними, по крайней мере, не создадут почву для неискренности и обмана.

Она с гордостью говорила: «Мы — друзья». Но была ли между ними дружба? И возможна ли она между сыном и матерью?

В те годы, когда отец Вити еще был с ними… Впрочем, он редко бывал с ними. При его высоком положении он проводил много времени вне дома, часто бывал за границей.

Он считал свою жену милой, балованной, беспечной девочкой и не представлял себе, как бы она очутилась в нужде. Да он и не думал об этом. Несчастье произошло слишком внезапно, он был одним из первых, на кого это обрушилось… И когда его увезли ночью, он, прощаясь, сказал Жене:

— Советская власть тебя не оставит!

Вите было десять лет. Когда они с Женей очутились в маленькой комнатке в деревянном флигеле вместо большой квартиры на Арбате, где был газ, и ванная, и классная для Вити, он стал с нетерпением ожидать, когда они снова вернутся домой. Тем более, что Женя называла происшедшее недоразумением. Она так скоро приспособилась к новой жизни и к лишениям, так легко включилась в работу на текстильной фабрике, так редко жаловалась, что Витя не сомневался: недоразумение сейчас же разъяснится.

А Женя хотя и верила, что все должно измениться, но после хлопот, и ожиданий, и объяснений уже поняла, что ждать надо долго. Очутившись одна с Витей, она поняла и другое: нельзя при сыне обнаруживать свое горе — надо показать ему пример мужества, принять беду не согнувшись, глядеть ей в лицо, если можно, с улыбкой. Она не замечала, что Витя мысленно уже обвинял ее. Не видя перемен, он сердился, что Женя их не добивается. «Не чета отцу, нет энергии».

Постепенно он переставал спрашивать ее о будущем, и она также об этом не упоминала.

В доме ее мужа было принято говорить друг с другом как-то иронически, шутливо, легко. Любовь любовью, а чувства не должны слишком обнаруживаться даже среди своих, в семье. Этого придерживался и Артемий Павлович, родные которого, потомственные интеллигенты и революционеры, были также скупы на изъявления чувств. «Только без сентиментальности, это дурной тон, детка, так же как и манера говорить громко и жестикулировать».

Авторитет мужа был непререкаем, и Женя не только соглашалась с ним, но принималась в этом же духе воспитывать Витю. Он также научился иронизировать, если речь заходила о чем-нибудь важном или задушевном. Это привилось, как и манера называть родителей по именам. «Темы» уже не было, но оставалась Женя. Когда она заболевала, Витя спрашивал с насмешкой: «Ты что? Умирать собралась?» А когда заболевал он, Женя, вся в тревоге, говорила: «Это безобразие. Немедленно прекратить».

С годами эта привычка к иронии сделалась для них настолько сильной и постоянной, что уже стало невозможно сказать что-нибудь «взаправду». Один лишь раз, заступившись за одноклассницу Вити, о которой он неуважительно отозвался, мать попробовала переменить тон. Витя посмотрел на нее с удивлением.

— Да ты что? Проповедовать собираешься? Ты стареешь, Женя.

«Следовало бы называть меня мамой», — подумала она. Но не в силах решиться на крутую перемену, чувствуя, что это нарушит мир, она капитулировала тогда, отшутилась…

— В общем, истоки своей вины можно проследить, — сказала она соседу.

— Не все, — возразил он, — и не главные. Да и проследить мало. Надо исправить.

Глава пятая

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ

Как же быть теперь? Дела шли все хуже. Виктор становился все нетерпимей. Тяжело стало, когда он заболел гриппом: не хотел принимать лекарство, почти не разговаривал с Женей. Василий Львович три дня не приходил. Женя знала, что его и дома нет. Может, бродил на морозе.

На четвертый день он пришел и сидел довольно долго.

— У Любы занятия. Готовится, — объяснил он.

Наутро Виктор сказал Жене:

— Пускай твой протеже убирается, слышишь? А то я ему сам скажу.

— Да чем он тебе мешает?

— Стало быть, мешает. Пусть убирается.

Теперь он говорил не иронически, а просто грубо.

— Это невозможно, Витя.

— Хорошо. Тогда я уйду. Совсем.

— Куда это, интересно узнать?

— На завод. Мне дадут общежитие.

— Ты несовершеннолетний. Тебя спросят о родных.

— Я знаю, — голос у Вити зазвенел, — но мне скоро шестнадцать.

— Пожалуйста, не взвинчивай себя, — сказала Женя, сбитая с толку этим новым неприятным тоном и боясь, что он утвердится у них, — ничего страшного не произошло.

— Ты всегда поступала так, как тебе удобно. Но — не мне.

Он стал укладывать книги, потом вытащил свой чемодан.

— Что же получается, Витя? — начала она, с тревогой вглядываясь в его замкнутое, упрямое лицо. — Если бы мы жили в оккупации и, скажем, партизан попросил бы у нас убежища…

— Ну знаешь ли: это не сравнение. Сегодня же чтобы его здесь не было.

— Вот что я тебе скажу… — Женя помолчала немного. — Ты не заставишь меня нарушить слово. Раз я сама предложила человеку гостеприимство, то не прогоню его.

— А я прогоню. Я не предлагал.

— Я тебе не позволю.

— Ты не можешь позволить мне или не позволить.

— Могу. И пока ты живешь под моей крышей…

— Пожалуйста. Не нужна мне твоя крыша!

Это было еще сегодня утром. Не позавтракав, Витя схватил портфель и убежал. Чемодана не взял с собой.

Женя была разозлена так, что даже не обеспокоилась вначале. Каков мальчишка! «Вот что значит расти без отца!» — сказали бы кумушки. Да что вы, кумушки, понимаете! При чем тут отец? Он не занимался сыном, слишком был занят. Лишь иногда, в свободный день, возьмет его с собой на прогулку, и какой это был праздник для Вити, какое благоговение испытывал он! А ведь я-то его лучше знала. И бессонные ночи, и тревоги, и безмерная радость при каждом новом шаге, новом слове… Я всегда была с ним, а он меня забывчиво и небрежно любил; сказать по правде, в грош не ставил… Говорят, отец восстанавливает нарушенный порядок. Да он его сам нарушал! И все ошибки отца не мне ли, матери, приходится поправлять? Конечно, Артемий и не мог заниматься воспитанием сына, у него была другая высокая задача. Но не внушайте, не внушайте сыновьям, что мать — это лишь исполнительница мужниной воли!

Пришел почтальон и принес письмо от Снежковых. От Кати.

Большое вам спасибо, дорогая моя Евгения Андреевна, за посылочку. Как будто угадали, Машенька у нас заболела. Теперь не опасно, а сначала я очень беспокоилась. Потому что раньше мы их спасали, а теперь чуть что — и жди беды. Две соседские девочки умерли от кори — прямо с ума сойти! Да что ж это я говорю? Вы от себя отрываете, я же знаю. Шутка ли: две пачки табаку — могли бы Витеньке на что-нибудь обменять. Хоть дети наши растут быстро и все хорохорятся, а такие же беззащитные, ну как в младенчестве все равно… Лежит и смотрит на меня, и вся душа перевернется.

Выплакавшись, Женя ушла в детский сад, где ей заказали модели елочных игрушек. Она принесла эскизы снежных баб и несколько рисунков — персонажей из «Синей птицы», кроме Хлеба и Сахара: это было бы теперь неуместно.

Но заведующая все равно рассердилась.

— До чего же аполитично! — сказала она, брезгливо рассматривая рисунки. — Вы ухитрились забыть, что у нас война.

— Что же прикажете дарить маленьким детям? — оскорбилась Женя. — Пушки, автоматы?

— Это ваше дело — придумать. Можно бойцов в шинелях. Или медсестер.

— Война идет не игрушечная, — сказала Женя. — И потом, насколько мне известно, есть специальное постановление.

— Знаю: праздники, елка. Это мы проводим. Но дети должны знать… Мы воспитываем советских граждан!

— Этим гражданам от трех до семи. И они имеют способность отвлекаться.

— То есть вы хотите легкой жизни.

Это вошедшее в моду противное выражение вывело Женю из себя.

— Да! — загорячилась она. — Я хочу легкой, радостной жизни для наших маленьких детей. Чтобы они не знали о войне, чтобы она им не вспоминалась потом.

— Оставим на рассмотрение комиссии, — сказала заведующая, — но я буду против.

В двенадцать часов Василий Львович поднялся.

— Посидите еще, — сказала Женя, — мне как-то не по себе.

Она не боялась, что Витя навсегда уйдет из дома, но ей вспомнилось, что после гриппа у него одно время болело ухо. Возможно, что он теперь неважно слышит. А метель метет. Долго ли попасть под трамвай, не услыхав звонка? Особенно если человек расстроен? Он мог забрести и на железнодорожное полотно…

Письмо Кати Снежковой задело больное место. «Беззащитные они, как в младенчестве все равно». Да, это так. И глядят беспомощно, словно чего-то ждут…

Когда он в детстве заболел скарлатиной, тоже было страшно: дежурство у ворот под окнами больницы, разговоры с врачом, который ничего не обещает, ни за что не ручается… И вдруг умер мальчик в Витиной палате, у которого сначала все шло легко, легче, чем у Вити. И мать этого мальчика, которая принесла фрукты, вдруг узнала… Потом и самого Вити не было видно в окне: перевели в другой корпус, но целых полчаса прошло, пока она узнала об этом. Очень было страшно, но не так, как сейчас.

Время мчалось все быстрее. Скоро оно подойдет к пределу, за которым больше нет ожидания.

Она стала надевать пальто.

— Василий Львович, вот о чем я попрошу вас. Я выйду ненадолго, а скоро зажжется свет. Если Витя не придет к тому времени, пожалуйста, погасите. Если не придет. Я буду знать, что он еще не вернулся. Ничего, если вы немного посидите в темноте?

— Конечно, с удовольствием.

Он, кажется, не понимал, зачем ей это. Зачем Эгею белые или черные паруса? Старик вообще туго соображал.

— Будьте покойны. Потушу.

— А если придет, пусть горит свет. И ему скажите, чтобы не гасил. Хорошо?

Она вышла на улицу. Кругом ни души. Только метель разыгралась. Все уже дома, все дети спят, и матери отдыхают. И лишь ее мальчик, беззащитный, выгнанный ею, бродит бог знает где. А кто у нее есть на свете, кроме него?

Так и отец его погибал где-то среди метели. Но тут она сама так бессердечно…

Полчаса бродила она по улице. Люди еще попадались. Дошла до тупичка и вернулась назад. И думала: «Что же будет со мной, если свет потушен?»

Нет, он горит! Горит! Ярко-ярко. «Ну вот, я дышу». Бог с ними, со всеми проблемами, главное — сын дома. Все вернулось, почва не колеблется под ногами. Ну есть ли большее счастье для человека, чем обрести того, кто потерян?

Она вбежала в комнату. Свет горел, но Виктора не было. Сосед спал, положив голову на стол. На кухне было тихо. Везде было тихо, во всем доме. И ни портфеля, ни полушубка.

Старик зашевелился, поднял голову.

— Ах, боже мой, какой грех! Я заснул здесь. И не заметил. Это ужасно.

Он не знал, что делать. Можно ли ее оставить одну?

— Вы можете идти, Василий Львович.

— Ради бога, простите.

Он вышел, опустив голову с седыми взлохмаченными волосами.

…Нельзя просто так сидеть и ждать. Чего ждать? Надо действовать.

Женя выбежала на улицу.

В комендатуре был телефон. Часы показывали уже четверть второго!

Теперь паника охватила Женю.

«Как начать?»

— Больница, — послышалось в трубке.

— Скажите, пожалуйста, к вам не поступал…

И вдруг через окошечко будки при свете фонаря она увидала Витю. Он медленно шел к дому с портфелем в руках.

Ее сумасшедшая тревога стихла в одно мгновение. Она осторожно повесила трубку и вышла на улицу.

В комнату она зашла первая, оставив дверь открытой. Виктор остановился у порога.

— Садись, пей чай.

Он вздохнул. В лице теперь не было упрямства. Больше чем когда-либо он напоминал четырехлетнего мальчугана, каким был, когда заболел скарлатиной.

…Он радовался, что едет в машине, а у самых ворот больницы сказал ей:

— Ну, теперь домой.

Дюжий санитар схватил его в охапку и унес куда-то. Издалека доносился Витин плач. Женя стояла во дворе, не в силах уйти. С доктором уже поговорила, но не шла к выходу. Вдруг кто-то позвал ее: из окна второго этажа глядела больничная нянечка, а рядом на подоконнике в рубашечке стоял Витя. Женя помахала ему рукой, а он подумал, что она указывает ему путь к избавлению, и стал смотреть вверх, по сторонам, метаться… Его снова унесли, а она осталась на больничном дворе одна.

Когда мы начинаем терять наших детей? Когда начинается вина без вины, за которой следует наказание?

Торопливо выпив чай, Виктор опять вздохнул и сказал: «Спасибо». Если бы он вернулся только потому, что испугался мороза и метели, он был бы еще упрямее и злее, чем утром: он не простил бы Жене своей слабости; она знала это. У него покорный, виноватый вид. Что же случилось?

«Ну хорошо, — думала она, лежа без сна на своем диванчике, — пришел — и я спокойна, как давно уже не была. И не надо думать, что будет дальше».

Виктор провел этот день сумбурно. С утра сидел в библиотеке; потом поссорился с одноклассником. Тот сказал: «У тебя нет ничего за душой, кроме длинного чуба». После школы Виктор пошел заниматься к однокласснице Милочке Тафт, но там было тесно, и бабушка поспешно схватила со стола кусок кренделя и спрятала его в буфет. И косилась на Витю.

Потом он отправился к Балашову, с которым сидел на одной парте.

— Можно у тебя сегодня переночевать?

— Думаю, что да, — в раздумье ответил Балашов, — но надо подготовить объяснение. Для мамаши все должно быть по форме.

— Какое же объяснение?

— Скажешь, что у вас ремонт, хотя время неподходящее. Думаю, сойдет.

«Переночую, — решил Виктор, — а завтра в область».

Он представлял себе, как попросится на завод: там нужны люди. А после первой получки напомнит Жене о себе. Будет высылать семьдесят, нет, восемьдесят процентов. И придет свобода.

В общежитии хорошо. Никто не лезет в душу, ничего не требует, а главное — ты взрослый, самостоятельный член общества.

Балашов ввел Виктора в большую, чисто прибранную комнату. Но из-за громоздкой мебели в ней казалось тесно. Много места занимала — «украшение» комнаты — кровать с горой подушек и вязаным покрывалом.

Старшая сестра Балашова, худущая, с неподвижным лицом, и мать, напротив, очень полная, с твердыми губами и платком на широких плечах, сидели за столом. Тут же присутствовал какой-то подобострастный сморчок женского пола, что-то вроде приживалки.

Балашов отвел Виктора в сторону и сказал:

— Знаешь, ремонт — это не годится. Она не в духе. Еще подумает, что у вас клопы.

— Как же быть?

— Подумаем. Посиди пока так.

Хозяйка позвала к столу.

— Знакомства надо разбирать, — говорила она приживалке, видимо продолжая разговор, и сердито посмотрела на дочь. — Нынче девки люты стали, все норовят одна другой ножку подставить.

Сестра Балашова, вся напряженная, смотрела в одну точку.

— У вас, Евдокия Никитишна, дети по худой дорожке не пойдут, — елейно зашамкала гостья.

— Нынче нельзя всем верить… Война. А вы, молодой человек, с родителями?

— У него мать художница, — поспешно сказал Балашов. — Она здесь.

— А нынче как? — осведомилась хозяйка у Виктора. — Работать стала?

— Зачем же «стала»? Это ее всегдашняя работа.

Хозяйка переглянулась с приживалкой и насмешливо вздохнула:

— Добрая она, Советская власть. Кто только одно удовольствие получает, и за то деньги плотют!

— А вы, должно быть, и не работали никогда, — сказал Виктор, вставая и с шумом отодвигая стул.

В передней Балашов пытался его успокоить:

— Мать не совсем тактична, но и ты не прав.

— Да-да. Счастливо оставаться.

— Куда же ты теперь?

— Устроюсь. Трагедии еще нет.

Потом он сидел в кино на последнем сеансе, но на экран не смотрел. «Вот попали бы мы с Женей во власть этакой Кабанихи! Хотел бы я видеть, как она приняла бы чужого старика. Небось на порог не пустила бы. Боялась бы, что запачкает ее коврик!»

На другой день все стало как обычно. Женя не заводила разговора о вчерашнем. Перед уходом в школу Виктор сказал:

— Слушай. Пускай сосед ходит по-прежнему.

— А я ничего и не собиралась менять, — сказала Женя.

Но у нее задрожали пальцы.

— Пусть приходит, когда ему нужно, я даже сам могу попросить.

Витя задержался в дверях. Он хотел сказать: «Вчера один тип бросил мне в лицо, что у меня нет ничего за душой, кроме длинного чуба. Он не прав: у меня за душой — ты».

Но привычка прятать чувства была сильна. Он помялся на пороге и вышел.

Василий Львович не пришел вечером. Не появлялся и в остальные дни. Когда Женя, встретив его, попросила приходить по-прежнему, он ответил:

— Голубушка, не подумайте чего-нибудь дурного. Я вам бесконечно благодарен. Но когда человеку плохо в своем доме, то не станет лучше и в чужом. Будем ждать, пока наши общие горести придут к концу.

Глава шестая

ЖЕСТОКИЕ СОМНЕНИЯ

Было самое тяжелое время — второе наступление гитлеровцев. Они рвались на Кавказ, к Баку.

Все угрюмее становились люди. Странные слухи носились кругом: японцы будто бы зашевелились на Востоке. Но почему-то те самые люди, которые передавали вести о японцах, советовали ехать еще дальше на Восток. И сами собирались туда.

В конце лета Маша со всей школой поехала на уборочную. Но чистый воздух не пошел ей впрок, как надеялась Катя. От долгой изнурительной зимы и беспокойного лета Маша сильно ослабела и в конце сентября слегла.

Это был уже второй грипп с тех пор, как они приехали, и довольно долгий.

В аптеках лекарства не было. Варя, по своей отчаянности, проникла в госпиталь и каким-то чудом достала нужные порошки.

— Стою, понимаешь, в приемной и жду, — рассказывала она потом. — И думаю: война! Кто же спасет, если жизнь человеческая так дешева стала? Начальник вышел ко мне, а я уже по-другому думаю: бойцы лежат, а я у них отнимаю. И хочу уйти, и все извиняюсь: «Девочка, говорю, очень слабая!» А он: «Возьмите, говорит, нужно будет, опять придете»…

— Что бы сделать для него такое, прямо не знаю, — сказала Катя.

Пришло письмо из Барнаула от матери Дуси. Два месяца назад мать — кто бы подумал! — вышла замуж. Сколько женщин уже потеряли мужей, а она нашла. Правда, инвалид, без ноги, но такой тихий, семейственный. Они после войны останутся в Барнауле. Ну ее, Москву! Только Дуся рвется обратно. Хочет учиться на доктора.

Пал Новочеркасск. Дни и ночи сменялись быстро. Соседки заходили и говорили шепотом, не из-за Машиной болезни, а оттого, что дурные вести передаются тихо. А вести были все хуже, без единого просвета.

Немцы шли к Сталинграду.

Электричество зажигалось после одиннадцати, и только тогда Катя принималась за уборку. А до того отдыхала. А Варя не могла привыкнуть к темноте и по вечерам уходила или разговаривала с сестрой, если та не спала.

— Совсем я не в себе, — услыхала Маша однажды вечером приглушенный теткин голос. — За девчонку перепугалась и на черта сделалась похожа…

Снова стало тихо.

— И здесь и там — все тролебусы и тролебусы. (Варя так выговаривала.) Вот и вся жизнь. У других остановки, станции, а у меня — одно депо.

— Что же ты, Варя, не находишь себе работы по душе. Тебе только двадцать шесть?.. — Катя вздохнула.

— Не все работа на свете, — сказала Варвара с ожесточением. — А наша какая работа? Дерьмо.

— Не знаю, Варя. А я помню одного мальчишку, тоже билеты продавал.

И Катя стала рассказывать про молодого кондуктора, который завел себе особую книжечку и на остановках объявлял достопримечательности и где что идет: в Большом — такая-то опера, в Консерватории — такой-то концерт. И что в клубе МГУ, и что в театре Маяковского.

— Так мы с ним до Планетария и доехали. А кто ему поручал? Никто.

— Тоже еще! — огрызнулась Варвара. — Нам в клубе говорили, что вместо кондукторов автоматы поставят с билетиками. А на месте твоего мальчишки могут накрутить пластинку. Так что мы оба с ним временные.

— Все мы временные, — сказала Катя. — А пока время наше… Для чего-то оно дается?

И опять замолчали.

— Любить хотелось до слез, да вот не вышло. Так хоть в покое пожить.

Катя поднялась, поправила сползающее Машино одеяло и спросила сухо, чуть брезгливо:

— Это тот, кого я вчера видела?

— Ну да, а чем плох?

— Да он гораздо старше тебя, Варя. Что ж это?

— Остановка. Не хочу больше стоять в тролебусе…

— Зачем же идти в кабалу, если не любишь человека? Неужто не встретишь никого? Такая молодая…

Варя зло, с надрывом засмеялась:

— Теперь? Да теперь и она вряд ли кого найдет. — И она указала на лежащую Машу. — Кончились наши женихи. И последние ждут своей очереди.

— Да замолчи ты, ради бога!

Это был последний откровенный разговор между сестрами. Варин знакомый, немолодой столяр, наведался к Снежковым. Варя обращалась с ним довольно бесцеремонно, как бы испытывая. Он терпеливо сносил ее задирания. Через две недели Варя уехала с ним в Богдановичи. Прощаясь, она громко плакала, суетилась, но скоро успокоилась, и слезы на ее глазах быстро высохли.

…Во время переезда в Свердловск затерялась фотография Андрея Ольшанского. Маша горевала, собиралась даже съездить в Первоуральск искать ее. Это нельзя было сделать тайком: поезд приходил и уходил ночью. Маша смирилась: на войне люди больше теряют.

Но ей казалось, что это дурное предзнаменование.

Как ни тяжко проходила жизнь в тылу, как ни угнетал быт, он становился привычным: Каждый день требовал определенных, строго чередующихся действий, однообразных, но необходимых усилий. Надо было вставать, одеваться, хоть и скудно — позавтракать. Потом идти работать или учиться. Надо было добывать продукты и суметь распределить их вперед на целый месяц, а хлеб — на два дня. И это было очень трудно — дотянуть до конца срока, особенно с хлебом: не съесть его сразу, в один присест.

Маше уже не казалось странным ни поведение людей в очереди, ни суровые, подчас несправедливые законы общежития, ни новый словарь, допускающий такие выражения, как «детское мясо» (то есть для детей), «выбросили» товары, «дают» их в магазине. Не продают, а именно дают. Раньше, когда всего было много, мы покупали, а теперь, когда часами простаиваешь в очереди на жаре или морозе за самым необходимым, появились нелепые, унижающие нас слова. И все повторяют их, они стали обиходными. Но разве люди не работают, как прежде, и даже больше? Разве их не за что уважать?

Вот и нашла для себя отвлечение от быта: мир чистой музыки. Но это не могло продолжаться долго: надо было участвовать в жизни семьи. Варя и Катя работали допоздна, да и стыдно уклоняться от того, что выпало на долю сверстников.

После того как Маша чуть было не потеряла все карточки в начале месяца, что могло стать катастрофой, ей уже невозможно стало отвлекаться до забвения окружающего. Карточки нашлись, но испуг, пережитый Машей, заставил ее если не совсем отвлечься от музыкальных воспоминаний, то значительно ограничить их.

Да и что за бездейственные мечтания? Жизнь слишком требовательна, тормошит и вертит во все стороны. Если уж нельзя жить без музыки, то надо ходить в музыкальную школу: в войну они не закрылись, дети продолжали учиться.

Но уже поздно, прием закончен, совмещать с общеобразовательной трудно, особенно после болезни. Ах нет, не в этом дело! Все можно преодолеть. Но как забыть, что происходит на свете? Народ оставил мирные занятия и воюет. А тут музыке учишься. Не дезертирство ли это, не преступление ли?

Уже доходили вести о партизанах, уже знали про Зою, про Лизу Чайкину, и вот в конце лета пришла весть о бессмертном подвиге краснодонцев. Ах, жила бы она в оккупированной местности, знала бы, что делать!

Володя писал ей: «Погоди, будет еще и для нас дело, дай бог, справиться!» А она запальчиво отвечала: «Да, но мы-то будем живы, другие погибнут за нас!»

С Новосибирском у нее не было переписки, да она и не ждала писем. Прощание с Андреем на пустыре ничего не значило: для Андрея она оставалась чужой, малознакомой девочкой. Коле Вознесенскому она тоже стеснялась писать: как бы он не уловил в ее строчках другую цель, кроме интереса к нему самому: ведь он жил с Андреем в одном городе. Конечно, хотелось узнать и о Коле, и было бы даже лестно получить от него письмо, но ведь цель-то действительно была другая. И она молчала.

Коля сам неожиданно написал ей. Предлог был: Володя приезжал в Новосибирск на каникулы. Но и о других Коля сообщал понемногу.

Ольге Битюговой, вопреки всем опасениям, стало гораздо лучше. «Папа взял ее к себе лаборанткой, и она буквально ожила. Погода у нас чудесная и вообще климат лучше, чем думают».

И вскользь — об Андрее Ольшанском: «Кончил школу, работает на заводе. Впрочем, я его редко вижу: встретил раза два с Ниной. Их, знаешь, черт веревочкой связал».

Да, вот это подспудно все время угнетало. Мысль об этом, как ком в груди…

Маша поплакала в тот вечер. А наутро жизнь снова требовала своего.

В школьном зале стояло фортепиано. Но играть нельзя было: каждый из ребят непременно отстукивал на нем что-нибудь, а иные и просто бесцельно колотили по клавишам. Уроки пения на время прекратились.

Ученики — старшие и средние классы — иногда высказывались об искусстве, но кратко и скорее неодобрительно: никаких портретов и пейзажей; плакаты — вот что нужно. И вместо симфоний и сонат побольше боевых песен и маршей.

И все же, когда староста класса принесла билеты на концерт филармонии, многие захотели пойти, хотя в программе были только фортепианные пьесы.

Староста Виктория Данченко, постоянная жительница Свердловска, была высокая, узколицая, жеманная девочка. Ее прозвали артисткой за то, что она знала все театральные и музыкальные новости, собирала фотографии всех актеров и музыкантов и очень уверенно говорила об искусстве. Во всяком случае, биографии артистов и даже подробности их жизни она хорошо знала и с удовольствием рассказывала обо всем этом.

Знала она и московскую пианистку Розу Тамаркину, на концерт которой они собирались.

Виктория обещала зайти за Машей, быть, так сказать, ее гидом в концерте.

Зал филармонии был полон, ярко освещен. Женщины пришли в красивых довоенных платьях; сама пианистка вышла на эстраду в чем-то белом и воздушном, и все вокруг были приятно возбуждены. Как будто нет войны, как будто она и не начиналась!

Кощунство! Но только началась музыка, — фис-мольный полонез Шопена, лиловый, сине-багряный, каким видела его Маша, и снова охватило ее чувство, которое она — уж сколько времени! — подавляла в себе. Мужественно-скорбный полонез был словно пронизан объединяющим всех отважным порывом.

И симфонические этюды Шумана — от одной вариации к другой, — все нарастая, вселяли бодрость, уверенность к победе. И все это чувствовали и, разгоревшись, приветствовали пианистку как доброго вестника.

Но бывали минуты во время этого концерта, когда Маша словно пробуждалась среди чужих и чуждых ей людей. И спрашивала себя: «К чему все это, зачем я здесь?» Пианистка ли была виновата или сама пьеса (и громкая, и бравурная, и близкая по времени, но совсем-совсем чужая), Маша не могла определить…

А затем снова увлекал ее поток.

«Андрей… — думала она, не замечая ни слез, текущих по лицу, ни людей, сидящих рядом. — Неужели ты только приснился мне? Или теперь сон такой долгий?»

Музыка вела ее за собой и означала лишь то, о чем думала Маша.

«Кто я? А ты? Мне кажется, тебя никогда не было и меня тоже. Я родилась два года назад в теплушке…

…Две тени движутся на одинаковом расстоянии друг от друга. Всегда на одинаковом. И никогда мне к тебе не приблизиться.

Но что означало то прощание на пустыре? И то, что я всегда тебя помню, все равно помню, хотя только теперь сознаю это?»

…Если бы хоть раз вздохнуть полной грудью! И вот она вздыхает полной грудью, потому что в музыке прибавилось воздуха до того свежего, что даже кружится голова. Ноги, все тело легкие, побежать вперед ничего не стоит. И она догоняет Андрея, который уже не похож на тень, а пустырь над рекой полон красок: зеленая трава, алые маки…

Она засмеялась от удовольствия, но солнце заволоклось — конец. Она почувствовала, что дрожит. Пьеса была ей не знакома (рапсодия Брамса — это она узнала позднее), и ей стало стыдно, и к Брамсу она почувствовала недоброжелательство за то, что он увлек ее на ложный путь.

«Какие там маки, — думала она, — это лишь во сне». Но Андрей — да, это не проходило, не забывалось и всплыло вот теперь…

После концерта Виктория попросила Машу постоять в фойе у артистической, пока выйдет пианистка. Несколько девушек уже стояли там в ожидании.

Но Маша вышла на улицу. Была зла на Викторию, которая осталась в фойе, на пианистку с ее завораживающей музыкой и более всего — на себя, что поддалась этому. Была опять зима, фонари едва горели, начиналась метель, но это была не та зима и не та метель, что на фронте.

Подруга догнала ее.

— Вот! — сказала она, торжествующе размахивая программкой. — Надписала! «На память милой Виктории» — видишь?

Маша пожала плечами.

Вдруг девочки заметили, что они не одни. Человек небольшого роста в барашковой шапке шел рядом. Это не было случайностью. Он смотрел на них и ждал случая, чтобы заговорить.

Виктория стиснула руку Маше и с беспокойством оглянулась. Но незнакомец словно и не заметил этого.

— Какой прекрасный концерт! — сказал он. — Вот уж действительно нечаянная радость! Как вам понравился полонез? А этюды Листа? Я слыхал их по радио, но разве сравнишь с живым исполнением?

Глаза у незнакомца блестели, выражение лица было смущенно-решительное, как у людей, томимых невысказанностью и не могущих долее молчать. Это был один из тех маньяков-любителей, которые не умеют переживать свой восторг в одиночку. Они готовы пренебречь приличиями и заговаривают с первыми попавшимися людьми, уверенные, впрочем, что встретят сочувствие.

— Вы, наверное, музыкант? — очень вежливо спросила Виктория.

— Нет. Но не чужой музыке.

Он снова стал говорить о концерте. Виктория отвечала короткими репликами. Маша молчала. Ее досада не прошла, но странное дело: слова незнакомца, вместо того чтобы еще сильнее раздражать, как будто немного успокоили ее. Только один раз она сказала, что теперь увлекаться музыкой даже непатриотично.

Незнакомец с удивлением посмотрел на Машу.

— Патриотизм проявляется по-разному, — медленно ответил он. — Те, кто именно теперь, сейчас, продолжают учиться, играть, сочинять и делают это самозабвенно, в полную силу, — они тоже патриоты. Я преклоняюсь перед ними.

— Если уж преклоняться, так перед бойцами прежде всего.

— Кто ж говорит? Но и в тылу должен кто-нибудь остаться. И остаются.

— Они работают для фронта, — сказала Маша сурово.

Незнакомец промолчал. Но то, что ему хотелось сказать, было настолько важно для него, что даже явное недружелюбие этой странной девочки не могло его остановить.

— Я знаю одного старика музыканта, — сказал он. — Его забросило из южного города в сибирский поселок, — какая уж там музыкальная жизнь, сами понимаете! Старик чертовски устал за всю свою жизнь. Получает пенсию, жена с ним, мог бы оставить свое дело. И что же? Он собирает поселковых ребят и начинает с ними заниматься. Ходит с ними в красный уголок, где есть фортепиано… Сам его настроил, и играет, и учит. Денег, конечно, никаких не берет. Вот это патриот, по-моему.

— Это ваш друг? — спросила Виктория.

— Друг всех честных людей.

— Старый человек, — сказала Маша, — может делать что хочет. А молодые — все эти музыканты, актеры… Разве можно видеть смысл жизни в том, что они теперь делают?

— Смысл их жизни ясен.

— В чем же он?

— В том, чтобы сохранить человеческое.

— А война?

— Что же война? Она пройдет. А искусство останется. Должно остаться.

— Конечно, — подхватила Виктория.

— У вас глубоко национальный характер, — сказал незнакомец Маше, — русский человек всегда испытывает угрызения совести. Дай ему хоть крошечный кусочек счастья, он откажется от него только потому, что другие обездолены. Не умеет, не может быть счастливым.

— А вы можете? — спросила Маша.

Я тоже русский человек, — спокойно ответил незнакомец, — но смотрю несколько иначе. Когда придет мой черед, я распрощаюсь со всеми радостями. Но мне не придет в голову проклинать их.

Виктории было неловко. Чтобы загладить Машину резкость, она сказала:

— Странно, что вы не музыкант. Вы ее так знаете, музыку.

— Я экономист, работаю на Уралмаше. Но мы, племя любителей, многочисленны. Это знамение времени. Раньше их было совсем немного, а теперь… Кто сам играет, кто своих детей обучает, кто по концертам бегает. Видели, сколько сегодня народу пришло? Разбужены силы в человеке…

— Нам так интересно, — сказала Виктория.

— А вы сами играете? — спросил незнакомец.

— Нет. Мы тоже любители.

— А! В таком случае желаю вам успеха…

— Я сначала испугалась, — шепнула Виктория, когда незнакомец, простившись, отошел, — а ты смотри, какой симпатичный… Он не обиделся, как ты думаешь?

— Не знаю.

— Разве можно так, как ты? Ей-богу, мне было стыдно за тебя.

— Ты думаешь, мне не стыдно? — со слезами сказала Маша. — Ты думаешь, мне легко?

Глава седьмая

ВЕСТИ ИЗДАЛЕКА

Февраль 1943 г., колхоз «Луч».

От Поли Штаркман

…И вот уже нет моей мамочки! Два месяца назад ее похоронили, и сама я не живу больше.

Может, она еще протянула бы, если бы бросила работать. Ей говорили, но она не хотела. «Ни за что не брошу, раз дети все-таки рождаются назло Гитлеру».

И каждый день она уходила и приходила и была веселая, как вы ее знаете. И еще великое счастье для нее, что случилось сразу и она даже наверное не знала… Но что переживаю я! Утром она наливает нам чай, мне и Мире, а днем за мной приходят и говорят: «Будь твердая, Поля!»

Скажу вам, меня пожалели. Председатель колхоза Галина Федоровна (я ее всегда боялась) позвала меня. «Поля, — она говорит, — ты до сих пор была маленьким ребенком, как твоя маленькая дочка, а теперь ты должна стать взрослой женщиной, достойной женой бойца».

Взяли меня в детский садик с Мирой. Я там няня. Дочка при мне, и я вижу детей. Когда я вижу, как они играют и спят спокойно, как будто нет войны, я думаю: «Слава богу». И плачу, но плакать нельзя.

Мама была вся моя опора. А теперь меня поддерживают маленькие дети. И Мира такая серьезная, как будто все понимает.

Лева пишет, слава богу. В последний раз они были уже у Сталинграда. Пишет, что настроение у него бодрое. А что ему писать? И я должна так же.

Боже мой, вы помните, как мы жалели Шариковых, что у них Алеша плохо видит на один глаз? Ничего мы не понимаем!

…Вы пишите мне, чтобы я знала, что вы живы и здоровы.

Ох, наболело у меня на сердце.

А Дуся прислала письмо из Барнаула:

Маша, у меня такие перемены в жизни! Во-первых, работаю. Сначала так ходила в госпиталь, а потом устроилась на полставки. Перешла в вечернюю школу.

Как учусь? Так себе: все троечки. Ну, лишь бы не хуже.

Маша, что я хотела тебе сказать? У нас в госпитале много ленинградцев… Работы много, сама понимаешь.

Что я хотела тебе сказать? У нас, конечно, не только ленинградцы, не только блокадные…

Маша, здесь в больнице Володя Игнатов!

Тут его тетя, а он приехал с мамой из Кирова. Но это неважно, откуда, а он, понимаешь, лежит без сознания, потому что сепсис — ну, очень опасная вещь.

Случайно все произошло: вывихнул ногу на катке.

Что я хотела тебе сказать?

Вчера я совсем не уходила домой. Врачи очень стараются, мы помогаем. Хоть мы и няни, но и от нас зависит. Не дай бог, внесешь инфекцию.

Я стала такая суеверная. Вчера скальпель уронила, сердце замерло…

Маша, знаешь что? Я домой не уходила. Он в палате один и вдруг говорит: «Включите», то есть музыку. Я думала, он в бреду, не услышит. И включила — очень тихо. Что-то знакомое передавали. Я тут же выключила, прямо через минуту. А он отчетливо так говорит: «Спасибо, Маша».

А глаза закрыты. Вот оно как.

Что я хотела тебе сказать? Уже не помню.

Может, я и не пошлю это письмо, не знаю. А ты мне пиши.

Глава восьмая

МОЛОДОСТЬ ЖИВА

В тот час, когда Дуся писала свое письмо, еще не зная, пошлет ли его, Володя очнулся от бреда. Это уже не в первый раз. И теперь он сознавал, что скоро опять начнется мучительное состояние, когда равновесие, достигнутое неимоверными усилиями, разваливается… И главное — сознаешь эту неизбежность развала, а все-таки сооружаешь что-то без всякой веры, что это сохранится. Без всякой веры — вот в чем ужас этого состояния.

В бреду он совершал подвиги: закреплял электрические провода на огромной высоте под обстрелом; вел машину по крутой дороге у самого края пропасти; вместе с другими переправлялся на бревнышке через бурливый поток на виду у врага, залегшего на берегу с автоматом; наконец, прятал красноармейцев в тайнике, а кругом были немцы, и слышался лай их собак…

Но электрический провод проходил через его тело, он срывался с высоты, машина падала в пропасть, бревно тонуло, красноармейцев обнаруживали. Раздавался неизбежный стук — стучали прикладами, собаки заливались…

Все причиняло нестерпимую боль, и стуки — словно по черепу. Но невыносимее всего было сознание тщетности всего этого. Ни на миг не верил он, что работа, на которую он затрачивает все силы, принесет какой-нибудь результат. И все же она безостановочно продолжалась.

Он раздваивался. Он становился многими. И эти многие также были деятельны и бессильны…

Но мучительно возрастающие и бесплодные усилия не могли длиться бесконечно. Их могло прекратить только одно из двух — либо конец, мрак, либо какой-нибудь проблеск надежды. Маленький проблеск веры. Но тогда усилия должны стать еще напряженнее. И этого он также боялся.

Девушка подошла к постели Володи, поправила подушку. Он знал эту девушку, но не мог вспомнить, кто она. С ней было связано что-то прекрасное, но — опять усилия, чтобы вспомнить…

— Профессор уже начал обход, — сказала она кому-то. И прибавила шепотом: — Вроде очнулся…

Действительно, бред на время оставил его. После укола он забылся. Потом стал думать о дурацком вывихе, о своей глупости, о том, что не сразу обратил внимание на выступившую косточку…

Он заметался на постели. Как же это бывает? Одни живут нудно, буднично, никто их не замечает, и сами они не подозревают в себе ничего особенного. Но приходит их великий час, и они становятся героями и умирают отважно. Сколько таких героев родилось в эту войну! И бывает по-иному: человек мечтает о подвиге, готовится к нему, работает над собой — все это в ожидании главного экзамена, как говорил отец, — и умирает случайно, глупо. Главный экзамен не состоялся.

Отец на Сталинградском фронте. А он вывихнул ногу на катке!

Что же важно? Как жил или как умер? Коля любил повторять:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой!

Мама получила письмо от сестры, у которой двое погибли на фронте. Она умоляла приехать. «А почему бы ей не приехать к нам?» — «Что ты, Вова, у нее такая хорошая квартира. Уедет, а кто-нибудь вселится». — «Значит, в квартире дело». — «Вова, ведь она там привыкла, там вся ее жизнь».

Мама многого не понимала. «Зачем ты ходишь в эту грязную столовую? Ведь мы, по нашему положению, можем обедать в Доме авиации, где прилично кормят. И вообще ты должен помнить, кто твой отец». — «Я помню, но при чем тут столовая?»

Пусть звучат постылые,

Нудные слова.

…Опять стало холодно до дрожи. Опять озноб — предвестник жаркой, бесконечной, бесполезной работы. Человек с цыганскими глазами помогает ему, но они обречены оба. «Ну что, — спрашивает цыган, — удалось организовать кружок гуманизма?»

Представьте, удалось. Подобрал ребят, с которыми ходили по общежитию, выясняли, у кого неполадки. Не только крышу чинили и проводили электричество. Труднее было повлиять, чтобы не ругались хотя бы при девушках, внушить простую мысль, что, сделав людей суровее, война требует дисциплины от них самих. Конечно, не в кружке дело, но вы понимаете меня… Как же его зовут? Все-таки не зря проходили для нас эти военные годы.

«Нас бросала молодость…»

«Ну, что ты, паренек, это нас она водила и бросала, наша молодость, а не ваша. А ты умираешь только от заражения крови».

И все же, когда умирала пионерка Валя, за ней вставала вся наша революция, все достижения ваших лет, первых лет Октября и гражданской войны.

И потом, ведь она ничего еще не успела сделать — только отбросила крест. И не на фронте, а от болезни она…

«Конечно, — говорит этот… цыган, — но она хоть крест отбросила, а ты…»

«Тогда скажите мне, — Володя даже попытался подняться, потому что в ответе цыгана была его последняя надежда, — тогда скажите: если бы мать Вали не успела прийти и девочка умерла бы до этого креста, тогда… вы не назвали бы ее героиней?»

«Конечно, назвал бы. Ведь она была готова к героическому поступку».

«А я?»

«И ты», — послышался очень тихий ответ, но Володя услыхал его.

«…И когда поднялась ввысь слабая детская рука, реяло в воздухе наше знамя, и рожок горниста трубил для последнего кровавого боя. И…

В бреду горячечном

Поднимались мы,

И глаза незрячие

Открывали мы…»

В глубине палаты, но страшно далеко от кровати, неизмеримо далеко, на краю света, высится громадный рубильник. Надо приблизиться к нему через невероятные препятствия. Через бурные реки, темные ущелья, грозовые тучи, кронштадтский лед, сабельный поход, Сталинградскую битву и блокаду Ленинграда. Надо пройти с боями всю историю… Всю Испанию, всю Европу и Азию — через восстание Спартака, костер Яна Гуса, через Сенатскую площадь четырнадцатого декабря и через площадь Зимнего — Девятого января. Ах, через тысячу жизней, через океаны слез и крови. Надо спасти Александра Матросова и стать вместо него у дзота!..

Но теперь все уже стало возможным, оттого что появилась надежда, нет, уверенность в том, что усилия не напрасны. И, обливаясь потом, напрягаясь сильнее, чем все эти дни, Володя шел и шел вперед, к цели. Шел, и падал, и опять поднимался, падал и взлетал над землей. Шел и приближался к противоположной стене, которая была на другом конце света…

Враги не отставали, шли за ним по пятам. И когда они почти что догнали его, он протянул неимоверно выросшие руки куда-то вперед, в пространство, еще подтянулся, повис на руках на каком-то ненадежном, падающем уступе — и включил рубильник. И в глаза ему ударил яркий свет.

— Молодец! — сказал кто-то тихо, но решительно. — Выкарабкался, молодой человек! Теперь это можно сказать с уверенностью. А вы, Дусенька, подвиньте тот столик. Окно надо плотней занавесить.

И в первый раз за многие дни наступила тишина, но не та, беспамятная, начисто лишенная звуков, а живая, прохладная. Засыпая, Володя понял, что произнесенное имя знакомо ему. Но было и другое имя; его вспомнить еще не хватило сил. И все же в новой тишине возник медленный, незаконченный мотив на плавно колышущемся фоне. И этот удивительный мотив и означал полузабытое женское имя.

Глава девятая

«В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС!»

Маша долго не могла объяснить себе, что толкнуло ее на рискованный шаг, одна мысль о котором казалась ей невозможной: то ли, что она узнала номер госпиталя, начальник которого выдал в прошлом году сульфидин Варе; воспоминание ли о встрече с незнакомцем после концерта в филармонии? Она видела этого человека еще один раз; он сказал, что вот, пришла его очередь — он отправляется на фронт. Но музыку будет любить и там. И вспоминать ее.

— А ваш приятель? — спросила Маша. — Тот, который в сибирском поселке?

— А!.. Он умер, бедняга. Но я уверен, что любимыми занятиями он продлил свою жизнь. Я рад, что вы о нем вспомнили.

А может быть, и Виктория Данченко повлияла на Машу. Несмотря на свое упрощенно-обывательское отношение к искусству Виктория оказалась чуткой: она догадалась, что Маша не только любительница, хотя Маша ни словом не обмолвилась, что училась когда-то в музыкальной школе.

— Знаешь что? — сказала однажды Вика. — Зайдем к Юре Теплыху (это был их одноклассник). У них пианино, и старших нет дома. Юра будет рад. А ты поиграешь.

— Я?

— Вот именно, — сказала Виктория.

Маша ничего не ответила. Она согласилась, и проба оказалась удачной. Юра действительно был рад. Видя, как Маша прикипела к клавишам, он сказал:

— Приходи всегда заниматься.

И тут у Виктории появилась та, совершенно невозможная мысль…

…Нет, причин было больше. Все началось полгода назад, в тот февральский день, после которого вся жизнь повернулась и стал виден конец войны. Война еще длилась, но как бывает в природе — поворот с зимы на лето, после которого неотвратимо светлеет и прибывают дни, — так после февраля сорок третьего все быстрее и несомненнее мчалась навстречу победа.

Маша хорошо помнила, как учителя были рассеянны и долго длился школьный день. На переменах все повторяли одно слово: «Сталинград». После третьей смены Маша с Викой и Юрой долго бродили по городу. Собрались было в кино, потом вспомнили, что в половине восьмого начинаются последние известия, а в картине две серии.

— Походим лучше, — сказала Виктория.

Было очень холодно и ветрено. Девушка-почтальон пробежала мимо.

— В каждой сумке смерть, — сказала Виктория, передернув плечами.

— И надежда, — прибавил Юра, умоляюще взглянув на нее.

Викин отец давно умер, но теперь и ей был страшен вид почтальона.

— Мама на работе, — сказала Маша, — а я что-то не хочу оставаться одна. Пойдемте лучше ко мне.

Но Катя была дома. Она только глянула на вошедших и тут же устремилась к рупору. Оттуда раздавалось какое-то бульканье, потом стало непереносимо тихо.

И ровно в половине восьмого в этой тишине ожидания и предельного напряжения наконец-то раздалась весть. Она ворвалась так громко и значительно, что все сердца дрогнули: перелом, счастливый перелом на фронте. «В последний час!» — гремел голос Левитана. И еще, и еще… Забегали люди на всех этажах, захлопали дверьми, раздались стуки, восклицания. Никто не мог оставаться у себя, все спешили поделиться радостью с соседями, стучались друг к другу. «В последний час!» Матери будили маленьких детей и поднимали их, заспанных, высоко к рупору, чтобы они услыхали и навсегда запомнили, как в счастливейший вечер февраля было сообщено по радио о великой Сталинградской победе.

Предложение Вики, немыслимое прежде, заключалось в том, чтобы Маша сыграла в госпитале для бойцов.

Маша возмутилась:

— Здоровые люди сами выбирают, что слушать, а раненым, беспомощным можно показывать всякую дребедень?!

— Во-первых, успокойся, — сказала Виктория. — В госпитали приезжают лучшие артисты. Но бывают и пионеры, и ребята из музыкальной школы. И совсем не дребедень. И бойцам очень приятно.

— Ну, а я тут при чем?

— А ты нисколько не хуже. Не обязательно давать целый концерт. Сыграешь две-три вещицы. Одну, наконец.

— Нет, я тут совершенно ни при чем.

Она и слышать об этом не хотела и только после долгих упрашиваний согласилась пойти в госпиталь, в тот самый, где была Варя. Но не играть, конечно, а только послушать ребят из музыкальной школы и посмотреть, как их принимают бойцы.

— И все! — с жаром приняла это Виктория. — Пойдем вместе.

Маша надела платье, сшитое еще во времена «Щелкунчика». Помогая ей одеваться, Катя сетовала: «Вот обида! Совсем новое. А руки вылазят, и коленки видны».

Ученики музыкальной школы, две девочки и мальчик-скрипач, были знакомые Вики. Они уже не в первый раз играли в госпитале.

— А мы вас так ждали! — воскликнула молоденькая сестра, увидев музыкантов.

«Странно! — подумала Маша. — Может, только она и ждала».

Гостей спросили, согласятся ли они выступить дважды: лежачие тоже хотят послушать.

В переполненной столовой было шумно. Больные в халатах сидели и стояли, санитарки вносили стулья. Потом шум сразу сменился тишиной.

Одна девочка играла, другая только аккомпанировала скрипачу. Они были в Машином возрасте, но играли, как ей казалось, гораздо лучше: смело, отчетливо. Она слушала с любопытством и без малейшей зависти.

Конечно, не могло быть и речи, чтобы она играла здесь, выставив себя на посмешище. Но и выступление ребят нельзя было назвать концертом; просто бойцы дают возможность этим детям показать себя, любуются ими, радуются их способностям и вспоминают собственных детей или младших братьев и сестер, оставленных дома. Бойцы шумно аплодировали и улыбались, как бы говоря: «Будьте счастливы, милые, уж мы постоим за вас, когда снова очутимся там».

Но в палате, где были лежачие, настроение Маши изменилось. Раненые сидели и лежали на своих койках: кто — с закрытыми глазами, кто — глядя перед собой. И Маше показалось, что они слушают музыку не так, как те, в столовой… Слушали не улыбаясь, очень внимательно. Один, с черной бородой, похожий на писателя Гаршина, сидел на кровати, обхватив руками колени, и его лицо было грустно и нежно. Маша с беспокойством, все возраставшим, оглядывалась на бойцов.

Ближе всех лежал другой, весь забинтованный. Он дал знак сестре, чтобы приподняла его: хотел слушать сидя. Один глаз сверкал у него из-под повязки.

Теперь Маше казалось, что ребята играют не так уж хорошо. Она и сама слушала по-другому. В столовой, так же как и бойцы, она была снисходительна к музыкантам и прощала им недостатки. Она-то играла бы хуже, но о ней и вообще речи не было. А здесь под новым впечатлением, что бойцы ждут музыки, что она им необходима, всякая снисходительность и любование исчезли, и Маша, волнуясь, отмечала каждую затянутую паузу, каждое неверное ударение. Девочка играла «Военный марш» Шуберта с обидной четкостью. Не рубить, не отчеканивать надо было этот марш, а сделать его упругим, крылатым…

И у мальчика, при его хорошей технике, скрипка все-таки скрипела.

Когда музыка кончилась, бойцы, должно быть, вспомнили, что принимают у себя гостей, которые потрудились для них. Раздались аплодисменты. «Молодцы, молодцы!» — слышалось из всех углов. И сестра тоже улыбалась и повторяла: «Молодцы, прелесть!»

«Они все-таки способные», — думала Маша о ребятах.

— Ну, а вы? — спросила сестра, подойдя к ней и к Виктории. — Ведь вы тоже играете?

Маша встрепенулась. Ее ответ был готов. Она отрицательно мотнула головой и пробормотала: «Нет, что вы…» И тут же поднялась с места и шагнула вперед. Какая-то непреодолимая сила увлекала ее к фортепиано. Она машинально приблизилась, машинально села перед ним. Боялась даже посмотреть туда, где сидела Виктория.

Прикосновение к клавишам немного успокоило ее. Все равно назад не повернешь. Начала «Тройку» — ее-то она отлично помнила.

Пальцы были холодны и тверды; в одном месте Маша даже запнулась немного, но это ее не испугало: чувство, которое направляло ее, было верное.

Недаром она столько думала о «Тройке». Теперь получалось не так ярко, как думалось, но все о том же: о русской зимней дороге, о тоске, о мираже тройки среди снежного поля.

— Еще что-нибудь… — попросила сестра.

— Еще! — глухо пробасил забинтованный. И глаза «Гаршина» просили о том же. И другие глаза с разных концов палаты были устремлены на Машу. Она помедлила немного и начала «Масленицу».

Это она знала хуже, чем «Тройку», и техника здесь требовалась большая, но Машу опять несла вперед та сила, которая и заставила ее играть. Лихорадочно, судорожно на первых порах, но все смелее и решительнее, все громче и удалее рисовала она картину русской масленицы, катанье с гор, веселье, пированье. Стук! Звон! Вверх! Вниз! И опять звон и песни. Качели, лошади, салазки — непрерывное радостное движение! Веселье подхватило ее как ветер; волосы растрепались, на щеках загорелся румянец. И сама она удивлялась, как не оступается, не падает, удерживает невидимые поводья. Все громче и решительнее — с блеском, с удалью, доходящей до исступления, — и так до самого конца, напоминающего прыжок с обрыва. До последнего, повисшего над пропастью аккорда, который слился с дружными аплодисментами. Почти не помня себя она остановилась, не в силах опустить правую руку и задержав ее над клавишами.

— Ну знаешь ли… — послышался голос Виктории.

Глава десятая

ЗОВ ИЗ ГЛУБИНЫ

Но прошло несколько дней, и возбуждение Маши упало. Думая о своем выступлении в госпитале, она приходила к мысли, что не оправдала ожиданий бойцов: играла, в сущности, плохо. Ошибалась, задевала не те клавиши, а что касается техники, то уступала ребятам из музыкальной школы. Только приблизилась к основной мысли, не более. И совестно было вспоминать те горящие глаза.

…А если бы этот день повторился, как бы она поступила?

Вероятно, так же, как и тогда…

— Ты просто глупая! — возмущалась Виктория. — Ты играла как самая заправская артистка.

— Ну да, как же!

— И обязательно должна продолжать учиться и поступать в Консерваторию.

— Вот вернемся в Москву, — мечтательно сказала Катя, при которой происходил этот разговор, — и все-все начнем.

Виктория широко открыла глаза, словно узнала что-то новое для себя, чего нельзя допустить.

— Да, — сказала она, помедлив, — если вам пришлют вызов.

— Это как?

— Обязательно нужен вызов. От родных или от учреждения.

Катя испугалась. Она высылала Шариковым плату за квартиру и была уверена, что этого достаточно, а теперь — вызов! Что ж это такое? Вот новости. Сколько лет жила в Москве, и дочка там родилась, и вдруг — нате! — нельзя вернуться. Это за что же, за какие преступления?

— У нас тоже большой город, и жизнь бьет ключом, — сказала Виктория, — и музыкальные школы есть. И даже консерватория. По-моему, никакой трагедии не будет, если вы останетесь.

— Никто не хает ваш город, Витечка, спасибо ему. Только, кроме большой Родины, у каждого есть своя, маленькая. И ее потерять очень даже больно.

Маша молчала.

Да нет, этого быть не может. Если не пошлют вызова, они и так уедут. Сговорятся с проводницей или просто зайдут в вагон, будто бы проводить, и останутся. В крайнем случае Маша поедет одна, будет скрываться в тамбуре или, наоборот, во всем признается, пусть высаживают на полустанке, а там она вскочит на другой поезд, и так до Москвы. А матери сама пришлет вызов. Никто не может лишить их надежды, которой они жили целых три года.

Каждый день уезжали эшелоны. И уже не теплушки, а пассажирские поезда увозили счастливцев. «Не знаем, что найдем, но зато будем дома».

Особенно радовались москвичи: у них-то у большинства дома сохранились.

Виктория принесла газету, где черным по белому было написано: «Многие иногородние здесь неизбежно осядут, и им необходимо в этом помочь».

— Какая же это помощь, если мы не хотим? — рассердилась Маша. — Лучше бы отправили поскорей!

— Ну, и неблагодарные же вы, москвичи! — сказала Виктория и в тот день не говорила с Машей.

Наконец пришло облегчение: можно ехать. Ждите только своей очереди и срока.

— Нет, я везучая, — говорила Катя, прибирая комнату и двигаясь легко, словно танцуя. — Как родилась ты у меня, так все везет и везет! Все, что хочу, получается. Парторг эвакуированной группы даже смеялся: «Раз тебя увезли, то и обратно доставят, не беспокойся». Такая удача! А в Москве сколько их будет!

Теперь все чаще напоминал о себе затонувший город Китеж. Звенел неумолчный звон, с шумом расступались волны, из них выступали золотые купола. Маша не раз видела это во сне. И впервые за три года написала:

Здравствуй, Андрей!

И остановилась. Что писать? О чем писать? Ведь они, в сущности, едва знакомы. Увидит подпись и удивится: «Какая Маша?» И про карточку не вспомнит.

Три раза переписывала она письмо. Оно казалось ей и слишком откровенным, и совсем неискренним; и унизительным для нее, и очень холодным; и полным значения, и совершенно пустым. Да еще в каждом слове сомневалась: грамотно ли?

И, наконец, написала:

Не знаю, помнишь ли ты меня, хотя я всегда попадалась тебе на глаза. Но я тебя помню. Мы столько пережили, что я думаю, каждый имеет право сказать про свое чувство. Вот и все.

Наконец он наступил, этот день. Снежковых провожали Виктория с матерью и Юра Теплых. Мать Виктории в сторонке прощалась с Катей.

Виктория гладила Машу по плечу, снимала пушинки. В шерстяном сером платке и коротком старом пальтишке она была похожа на тех деревенских девочек, которые стояли на полустанках с брусникой и квашеной капустой, ожидая пассажиров. Словно теперь, с отъездом москвичей, покинуло ее оживление: не для кого рядиться, говорить об артистах, показывать их фотографии. Но Маше она теперь нравилась больше.

Юра Теплых стоял насупившись. Вот она, война: находишь друзей и теряешь их. Всего семь минут осталось. Вот уже в окне кто-то делает знаки Маше, чтобы поторопилась.

Град Китеж подернулся туманом. А большой реальный город, в котором она прожила более трех лет, встал перед ней в последний раз, уже далекий, но совсем не чужой. Она зачахла бы, оставшись здесь. Но теперь ей было жаль этих улиц, этих домов.

«Прощай, Свердловск!» — думала она.

Синеющий за вокзальной оградой на возвышении, он притягивал ее к себе. Ей казалось, она различает знакомые места. Вот трубы Уралмаша, где работал тот любитель музыки. Жив ли он? Как это она не попросила написать ей?

Быстро бежит время. Сколько новых людей повстречалось! Одни — на все три года, другие — на несколько дней, третьи — всего лишь на час, на полчаса, как тот, преданный музыке, чудесный, должно быть, человек, с которым она виделась так мало и чью фамилию даже не успела узнать.

Вот дорога в школу, и улица Декабристов, по которой она ходила в столовую, мысленно уча музыкальные уроки. А слева госпиталь номер два, тот самый.

— Ну, счастливо вам доехать, — сказала мать Виктории, такая же высокая и длиннолицая, как и ее дочь.

— Половину дороги ты будешь думать о нас, то есть о нашем городе, — сказала Виктория, — а там уж — о Москве.

— Нет, — сказал Юра, — все время о Москве…

— Ей-богу, Машка, это несправедливо!

Проводница крикнула: «Отъезжающие, на места!» Маша обняла Вику и Юру и стала подниматься по высоким ступенькам.

Вика подбежала к окну и крикнула что-то. Окна были закрыты. Поезд тяжело тронулся.

Теперь Маша прильнула к стеклу и не отрываясь смотрела на платформу. Вика и Юра побежали вперед, чтобы увидеть Машу еще раз. Пока они были рядом, она почему-то думала не о них, а о городе, в котором они все жили. Но теперь она раскаивалась, что так мало говорила с ними, ничего не сказала на прощание, кроме обычных неловких слов. А они-то все время смотрели на нее и даже не сердились, что она рассматривает поверх их голов далекие здания.

Поезд прибавил ходу. Мелькнуло узкое лицо Виктории и ее платочек, которым она махала в воздухе. Катя спросила:

— Машенька, ты не помнишь, куда я дела варежки?

В вагоне уже устраивались, за окнами темнело.

Юра был прав. Лишь какие-нибудь полчаса пассажиры вспоминали о недавнем прошлом. А потом заговорили о будущем. Женщины утирали слезы. Представляли себе свой приезд, трудности…

— Воды, говорят, нет, — сказала одна из женщин, — отопление не действует, а у мужа характер строгий.

— Дома всегда лучше, — с убеждением сказала Катя.

Маша не принимала участия в разговоре, но опережала всех, летела вперед. И не было ни одной ее мысли, которая не участвовала бы в полете.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Так одевает бури тень

Едва рождающийся день.

А. Пушкин

Глава первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Был неопределенный час между днем и вечером. Перрон волновался, глухо стонал. Женщина плакала на груди у военного, а на лице его было смущение и озабоченность. Он неуверенно приговаривал что-то; женщина продолжала рыдать, не поднимая головы.

Верочка Шарикова провела Снежковых сквозь толпу на площадь. Маша сразу узнала купол церкви, начало их улицы.

Ах, нет, это не Китеж! Его хранили сомкнувшиеся волны. А Москва сотрясалась от бомбежек, изнемогала от голода, оборонялась изо всех сил.

— Еще раз поздравляю, Верочка, с сыном.

— Ему уже скоро три, — заулыбалась Верочка. — Родился не под Новый год, а через два дня. Но мы будем праздновать тридцать первого, как Машенька.

Внезапно улыбка сошла с ее лица, лобик наморщился.

— Катерина Александровна, большое огорчение. Но это временно. К вам в комнату вселили одно семейство. Двоих с ребенком.

— Как?

— Управдом сказал, что они переедут. Я это вам говорю, чтобы дома не испугались.

Маша слышала это сообщение краем уха. Она была слишком поглощена возвращением и переменой, происшедшей вокруг. Это наша улица? И новый дом? Но это же казарма! Штукатурка на фасаде облупилась, окна заколочены фанерой, и дом выкрашен почему-то в два цвета. А флигель стоит. Еще чернее, чем был.

Но непонятнее всего комната. Там чужие люди, чужой запах, ничего похожего на прежнее. Нет портрета Горького, цветов на окне. И мебель чужая: огромный стол, нелепый старый буфет с вырезанными на нем какими-то грушами; на столе неубранные бутылки…

Что же это? Мужчина в углу бьет молотком по колодке, маленькая девочка играет на полу с тряпичной куклой. А женщина в Платочке, низко спущенном на лоб, сладко улыбаясь, протягивает руку лопаточкой.

— Приехали? Давно ждем. — И поджимает губы. — Раздевайтеся. Что ж теперь делать? Нам комнату обещали. А покуда в тесноте, да не в обиде.

— Фрося! Подь сюда, — позвал мужчина с молотком.

— Подождешь! Вот здесь будет ваш уголочек. Во-о-н тута! Можно и занавесочку повесить.

— Да это ж треть комнаты! — воскликнула Катя. — И то меньше. И темно будет, если перегородить!

— Что ж сделаешь, коли одно окно? И нам-то негоже в темноте жить!

— Но почему вы здесь распоряжаетесь, не понимаю!

— Мой муж инвали-и-д! — заголосила Фрося.

Она растягивала окончания слов и при этом сильно зажмуривала глаза. Оттого казалось, что она пронзительно пищит.

— Нас троя, а вас двоя!

Она так и выговаривала: «двоя».

«Кого она мне напоминает? — думала Маша. — Отчего она мне так знакома, знакома до тошноты?»

— Кого и турнуть можно, — пробасил из своего угла муж Фроси.

Не разобрав вещи, Катя пошла в домоуправление; управдом был новый: он прибыл в сорок втором из деревни и оттуда выписал своих родственников, Дергачевых.

— Обождать надо, — сказал он, хитро поглядывая на Катю и сгребая пятерней черную бороду. — Дергачев инвалид, ребенок у них маленький. Куда ж их денешь, на зиму глядя?

— Но как же так? Почему в нашей комнате? Разве Шариковы не платили за квартиру?

— Эх, дамочка, сердца у вас нету, вот что!

Пока Катя объяснялась с управдомом, Маша вышла на кухню приготовить что-нибудь поесть. Кухня была вся завалена дровами. На столах ни керосинок, ни кастрюль. Да и столов мало осталось. И непереносимая стужа — хуже, чем на улице. Шариковы увели Машу к себе.

— Это ужас, ужас! — жаловалась обрюзгшая Вера Васильевна. — Воды нет, на кухню давно не ходим, готовим здесь на «румынке». А вы, бедные! Приехали, мечтали отдохнуть — и вот!

В комнате был ужасающий беспорядок; у самой Веры Васильевны лицо было словно закопченное. Ее невестка, Верочка, унимала кричавшего маленького Алешу.

— А эта Фрося — это что-то ужасное… — Вера Васильевна округлила глаза. — Спекулянтка. А из соседей никто еще не приехал, вы первые. Ты, Машенька, у нас готовь уроки.

Потом она говорила плачущей Кате:

— Битюгов выбрался из окружения, но не на радость себе. Вознесенские должны были привезти Олю, а она — ни в какую. «Ни за что, говорит, хоть убейте, не вернусь в Москву».

— Она там поправилась, — вмешалась Верочка, — работает, даже учиться стала.

— Ну, совсем поправиться она не могла. Так, временное улучшение.

— Почему же она не хочет в Москву? — спросила Катя.

— Кто знает? Разные слухи… Я, лично, не верю. А Семен Алексеевич, может, скоро и приедет, ненадолго… А что в Москве было! За Алешеньку как боялись!

Когда Снежковы вернулись к себе в комнату, Фрося была уже в постели. Оглянувшись на дверь, она повертела головой, быстро повела ртом и носом, словно принюхиваясь к чему-то, и опять Маше бросилось в глаза тошнотворное сходство с кем-то знакомым и опасным.

— Долго ж вы гуляли! Ложитеся да и свет гасите!

Маша не выдержала:

— Вы нам, пожалуйста, не указывайте!

— Это что ж такоя? — заголосила Фрося, подняв голову с подушки. — Жизни, значит, не бу-у-ди-т?

— Успокойтесь, — с отвращением сказала Катя. — Дай, Машенька, занавеску, повесим сейчас же.

— Неча было из Москвы удирать! А то — спасать шкуру!

От духоты и обиды долго не удавалось заснуть. Лежа в темноте рядом с матерью, Маша вспомнила наконец, на кого похожа их соседка. Внезапно ожил забытый призрак: огромная крыса, которая приснилась под Новый год в давнем пророческом сне. Сообщница колдуна и враг благородного Щелкунчика! Символ всего злого… Когда же она оставит нас в покое?!

И всю ночь снились кошмары: мышиный писк, мяуканье, пауки, чьи-то руки, срывающие одеяло. Под утро Маша крепко уснула, но ее разбудил детский плач и пронзительный Фросин голос. Катя, не спавшая всю ночь, одевалась.

— Вставай, милая, выйдем, подумаем, как нам быть.

Надо было мириться, что нет своего угла. После работы Катя обедала в столовой вместе с Машей, потом обе шли в районную читальню. Там Маша готовила уроки, а Катя дремала, прислонясь к спинке стула, и вспоминала теплую свердловскую комнатку, где не было посторонних.

Когда же Катя сильно уставала, то шла домой и, плотно задернув занавеску, отделяющую ее угол от Фросиных владений, ложилась в постель. Она отвоевала себе маленькое, но ценное преимущество — отдельную проводку. Маленькую настольную лампочку она ставила рядом с кроватью.

Выходные дни были самые мучительные, словно кто-то проклял их с того самого воскресенья, как началась война. С утра у Дергачевых уже сидели гости. Пили, ругались. Когда же, не выдержав, Снежковы бежали к двери, инвалид Никешка, Фросин муж, кричал вслед, поощряемый дружками:

— Так-то! Два черта в одном озере не водятся!

Вечерами вся Москва погружалась во мрак. Лишь фонарики мелькали в руках у прохожих. У Снежковых не было фонарика, они шли, прижавшись друг к другу, почти не разговаривали. Разве иногда у Кати вырывалось:

— Все спешат домой, в свое гнездо. А нам куда торопиться?

Понемногу соседи возвращались. Приехал из Ташкента Пищеблок. Увидев Машу, воскликнул:

— До чего ж похорошела! Узнать нельзя!

Маша покраснела, как вишня, и выбежала вон. Хотя Пищеблок и не мужчина и вообще смешная фигура, но когда тебе шестнадцать, подобные замечания не пропустишь мимо ушей. Тем более, что зеркала по-разному отражают и даже в одном и том же по-разному себя видишь.

Вот она у Шариковых, одна, маленького Алешу оставили на ее попечение… Большое зеркало, а что увидишь? Одни недостатки. Нос стал чуть тоньше, а все же велик, глаза — анютины глазки, но слишком круглые, зубы, правда, белые, ровные, но с маленькой щербинкой посередине, а волосы торчат по-прежнему.

Маленький Алеша проснулся и закричал. Ей стало стыдно, и она отошла от зеркала.

…А квартира в новом доме на третьем этаже все еще пуста.

Соседи боялись приезда Поли. Они уже знали, что Лева убит под Белгородом. «Каждый раз, как позвонят, у меня руки немеют, — говорила Шарикова, — и что с ней будет, не представляю».

Но Поля не позвонила, своим ключом отперла дверь и к себе на антресоли не поднялась — зашла к Снежковым. Маша увела Мирочку во двор. Встретить пришлось Кате.

Поля не плакала, не стонала: оцепенение горя еще не покинуло ее. Монотонно рассказывала она о себе, и слова, полные боли, не соответствовали однообразным интонациям ее голоса.

Ужасно было то, что после известия о гибели мужа Поля стала вдруг получать задержавшиеся письма от него. Каждый день они приходили, помеченные давним сроком, полные бодрости и надежды.

— Почтальон говорит: «Пляши!» А я ему: «Давай! Еще одно от покойника!»

Она обвела комнату потухшим взглядом. Теперь ясно обозначилось ее сходство с матерью.

— Все уже кончилось. Для всех придет мир, только не для меня!

Катя чувствовала, что нельзя утешать. Плотина могла в любую минуту прорваться.

— Ты поешь, чаю выпей…

— Один только год я с ним пожила, — говорила Поля, глядя в стену, — даже меньше. Ушел в армию, и все. И в девятнадцать лет я уже была вдова. Боже мой, какая длинная жизнь!

Катя поправила разметавшиеся Полины косы.

— Ешь, милая. Надо ребенка позвать.

К счастью, Фроси не было дома. Никешка спал, а маленькая девочка играла на полу. Пристально посмотрев на Полю, она произнесла негромко, но уверенно:

— Чужая.

— Кто это? — встрепенулась Поля. — Что она сказала?

Катя вздохнула.

— Теперь, Полюшка, надо тебе наверх идти, осмотреться. Я все там вымыла, убрала. Пойдем, провожу.

— Опять на лестницу? — в испуге шарахнулась Поля. — Одна!

— Не одна. У тебя дочь есть. И я тут с тобой. Пойдем, милая.

И, опираясь на Катю и держась рукой за перила, Поля стала тяжело взбираться на лестницу, по которой три года назад легко и весело бегала вверх и вниз.

Глава вторая

ВСТРЕЧА

Маша готовила уроки у Шариковых.

Все были дома, но она уже привыкла заниматься на людях, и даже детский плач не мешал ей, только она быстро уставала.

Дни проходили однообразно. В очередях приходилось стоять так же, как и в Свердловске, и вставать до рассвета. И к новой школе Маша привыкала с трудом.

Собственно, школа была прежняя, но теперь девочки учились отдельно от мальчиков. Это не сблизило девочек, но высказывать свое огорчение они стеснялись.

Как-то пришла к Шариковым учительница, оставшаяся в мужской школе.

— Что же это такое? — начала она, едва раздевшись и садясь на тахту. — Что это такое, я вас спрашиваю?

Она старалась говорить как можно тише и косилась на Машу, но не могла сдержать негодования, а может быть, и подумала: пускай и молодежь слушает!

— Теперь уж не одно поколение будет погублено. Утратится самое ценное: то-ва-ри-ще-ские отношения. А это надо прививать с детства.

Вера Васильевна тоже покосилась на Машу и прошептала так, что Маша услыхала последние слова:

— …охраняет чистоту нравов.

— Вздор какой! — уже громко сказала гостья, по-видимому окончательно решив не скрывать своего мнения от Маши. — Сколько лет я преподавала в советской школе и никогда не замечала, чтобы нравы были плохи. А вот теперь ожидаю… самого ужасного. И что это за особый подход, позвольте спросить?

Алексей Иванович пока не высказывался. С наигранной бодростью он спросил Машу:

— Разве это не замечательно, что вы, девицы, владеете всей школой, а? Так сказать, царство амазонок?

Маша подняла голову от тетради.

— Раздолье, а, Машенька? Никто не обижает, не кичится перед вами.

— Меня и раньше не обижали. А теперь как раз…

— Где же это? В школе некому.

— На улице. Мало ли где…

— Вот увидите! — с живостью подхватила гостья. — Пройдет какое-то время, кое-где и чадру наденут. И умыкать начнут. Не хочу предсказывать, но катимся мы к домострою.

Шариков был доволен ответами Маши. Ему также была не по душе реформа. Он преподавал еще в дореволюционной гимназии и не любил ничего напоминающего то время.

— Разве этот наш разговор что-нибудь изменит?

Но Вера Васильевна решительно сказала Маше:

— Пора сделать перерыв. Может быть, погуляешь?

Маша стала убирать со стола.

Ее мучило недовольство собой. Как ни тяжело было в чужом городе, но там она жила напряженной, интенсивной духовной жизнью. А здесь все стало так обычно, буднично, и сама она, без музыки, без воспоминаний и борьбы с собой, обыкновенная девочка, задавленная бытом, раздражительная, мелочная…

Как будто вынужденное соседство с Фросей заслонило весь мир, и ненависть к спекулянтке — ее единственная страсть. Еще немного, и она станет такой же, как Варвара, с ее вечной злобой против всех и недоверием.

И главное, раздражение против Фроси переходило и на других, ни в чем не повинных. На днях в трамвае, неожиданно для себя, Маша накинулась на чужую старушку:

— И зачем вы только ездите, не понимаю!

Она ужаснулась своей грубости раньше, чем старушка подняла на нее выцветшие, покорные глаза:

— Что ж, доченька, мотаюсь: нужда велит.

Кровь бросилась Маше в лицо. Она выпалила извинение и стала протискиваться к выходу, хотя только недавно села. Кто-то бросил вдогонку: «Ну и молодежь!» — «Смена!» — иронически прибавил пожилой пассажир.

Увидал бы ее сейчас Володя Игнатов! Он сказал однажды: «Думаешь, легко быть человеком?»

Ох, нет, не легко. Но нужно, нужно…

Приехал в кратковременный отпуск Битюгов, и всем стало легче. Всем, только не ему — это было заметно. С какой-то преувеличенной энергией он стал устраивать дела соседей.

— Что это у вас делается? Одна подлая баба терроризирует весь дом, а вы молчите. Ну-ка, проверим, кто она такая.

Фрося стала осторожнее, не скандалила больше, даже начала со всеми здороваться. Но по заявлению жильцов (Битюгов настоял на этом) спекулянтку захватили прямо перед ее уходом из дому со всеми ее товарами, запиханными под платок, и увезли куда следует. И Фроська исчезла на пять лет, — с облегчением узнали соседи. Но оставшийся на свободе ее муж, Никеша, водворил у себя куму, не менее ядовитую, чем Фроська.

…Суд, тяжба… И много любопытных. У Маши срывался голос. Никеша стоял перед судьей, опираясь на костыль и прижимая к себе ревущую дочку. Он доказывал, что на войне потерял ногу. Кума голосила. Судье было скучно от этого дела, похожего на все квартирные дела. Обеим сторонам было брезгливо предложено мириться.

Битюгов, заступник Снежковых, должен был через день снова уехать на фронт. Несправедливость судьи-женщины, от которой можно было ожидать большей чуткости, и, главное, это предложение мириться, оскорбительно уравнивающее честных людей с мошенниками, пострадавших с нападающими, — все это ужасно подействовало на Катю. Она запальчиво отвечала судье и расплакалась. И на обратном пути все повторяла:

— Какой же мир? Мы же управы ищем, правды!

К тому же она сильно ослабела от перенесенного гриппа и еле дошла домой.

Вечером с ней сделался припадок удушья.

Маша побежала в аптеку — вызвать по телефону «неотложную». Как всегда, было темно, хоть глаз выколи. Она поскользнулась, чуть не упала.

Заведующая аптекой, которая помнила Машу ребенком, сама позвонила и обещала до прибытия доктора пойти вместе с ней к больной.

Пока она собиралась, Маша ждала у кассы. И вдруг увидала Андрея Ольшанского. Он смотрел на нее:

— Неужели это ты? Так выросла!

Он протянул ей руку, крепко пожал.

— Погоди, сейчас выйдем вместе.

Она не помнила, что отвечала. Только спросила:

— Ты получил мое письмо?

— Получил. — Он сказал это ласково.

Заведующая была уже готова. Маша убежала, не простившись.

Пожилой врач выслушал Катю, но на его лице ничего нельзя было прочитать. Он отдернул занавеску, оглядел комнату, полураздетую девочку и злорадно-любопытствующую куму.

— Эти здесь… постоянно?

— Да, — ответила Маша.

— Утром прибудет машина. Поместим в больницу.

— Как?

— Ночью посидите возле больной.

Часы пробили два.

«Что же это? — думала Маша, сидя на стуле у кровати при свете затемненной лампочки. — Отчего я так радуюсь? Должно быть, я последняя дрянь».

Катя открыла глаза.

— Доченька, шла бы ты к Поле.

— Потом, потом.

— Лечь-то негде… Господи!

«Вот и хорошо, что я ему написала. Ах, какой он красивый!»

— Маша…

Голос был слабый, тревожный…

— Помнишь, в Свердловске одна девушка играла. В клубе…

Маша сразу поняла, о чем речь.

— Да, мамочка. Она и работала, и училась.

— А так можно? Можно?

— Конечно. Елизавета Дмитриевна устроит.

— А… когда она приедет?

— Скоро. Теперь все приезжают.

Больная закрыла глаза. Маша уселась поудобнее.

«…и как у меня забилось сердце…»

— А что он сказал, этот доктор? Что у меня?

— Ничего особенного. Обыкновенный грипп. Он тебя забирает из-за соседей.

Катя приподнялась, села на кровати.

— Маша, — начала она с какой-то торжественностью, — ты должна мне обещать.

Ее большие глаза казались еще больше.

— Ложись, ложись! — испуганно зашептала Маша.

— Ты должна заниматься. Я виновата… Но все равно ты должна.

— Да, да.

— Нет, ты обещай.

— Обещаю, мамочка. Как только она приедет, все сделается.

— Ты дай мне знать. Я ей скажу…

— Ты можешь быть совершенно спокойна.

Катя положила голову на подушку и закрыла глаза.

— Одна только надежда на нее…

Снова пробили часы.

— Ничего-то я не смогла, — шептала она, лежа с закрытыми глазами, — ничего не сумела…

Она скоро заснула; ее дыхание стало тише. Маша пощупала лоб, жара не было.

«Что он сказал?» — в страхе припоминала она. Доктор прошептал что-то заведующей аптекой, до Маши донеслись непонятные и тревожные слова: «Расстройство компенсации». — «Септический?» — спросила заведующая.

Доктор снова сказал что-то… «При эндокардите, — прибавил он, — такая картина…» Дальнейшего Маша не слыхала.

Она испугалась тогда, не понимая значения слов. И теперь, вспоминая, встревожилась еще сильнее.

Но мать дышала ровно. Маша со всех сторон подоткнула одеяло. Приступ страха постепенно проходил.

Через час, поправляя подушку, она думала:

«Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, он был рад. Зачем ему притворяться?»

Глава третья

БЕЗ НАЗВАНИЯ

На другой день Катю отвезли в больницу, а Маша по настоянию Битюгова переселилась в его комнату. Он снова уезжал на фронт. Бледный, пасмурный, он обвел комнату горячим взглядом цыганских глаз и остановил их на кушетке, где всегда лежала Оля.

— Вот тебе ключ, — сказал он. — Держи связь с Шариковыми. Буду тебе писать.

Теперь Маша жила одна. С тех пор как увезли мать, ей казалось, что время остановилось. Не дни сменяются днями, а длится один бесконечный день. Она двигалась машинально, не помнила, что ела, как отвечала на уроках. Только в те вечера, когда раздавался и сверкал салют — теперь все чаще и чаще, — она словно просыпалась.

Вместе с Полей выходила на улицу, вместе молча следили они за огненными гирляндами, мгновенно расцветающими в небе. Поля плакала:

— Идет война. Все идет и идет…

— Но уже поворот, Поля. Перелом. Ты же видишь.

— А кровь-то льется. И в последний день так же будет. Ох, только ради ребенка я живу…

Андрея Маша не видала с того вечера. Странно все-таки… Может быть, он и заглянул к ней, а кума не пустила. Или чего-нибудь наговорила… От Дуси было только одно письмо. Варя тоже редко писала. А вообще жизнь текла как река и все уносила. Это была временная жизнь; вот она кончится, начнется другая, настоящая.

Каждый день Маша приходила в больницу после школы в два часа, к началу приема. Катя лежала в большой палате, где было много больных. Но это ее как будто не тяготило. С Машей она говорила охотно и выглядела не так уж плохо, только белки глаз были у нее совсем желтые. Всякий раз она спрашивала о Елизавете Дмитриевне. Маша не могла солгать: Руднева еще не вернулась. Ровно в половине пятого приходила дежурная сестра и напоминала, что время истекло. У дверей Маша оглядывалась. Катя улыбалась в ответ и слабо махала рукой.

Так было в первые дни. Но однажды Маша пришла немного раньше, и ее, против обыкновения, впустили. Катя как будто и не обрадовалась. На вопрос, как ей сегодня, ответила коротко: «Тоска». Говорила очень мало. Когда прием кончился, Маша, уходя, оглянулась. Но мать сразу закрыла глаза и не открывала их, словно и не чувствовала взгляда. И Маша поняла, что она не хотела прощаться.

Очень тяжел был этот день, но на другой Катя была спокойнее. Шарикова, пришедшая вместе с Машей, сказала: «Душенька, вы сегодня молодцом». — «Да, мне легче», — сказала Катя, проведя рукой по лицу. Она уже несколько раз проводила пальцами по лбу и крыльям носа, точно сметая с них налипшую паутину. В глазах у Веры Васильевны был испуг. Когда она ушла, Катя судорожно вздохнула и сказала:

— Напиши Варе… обо мне. — Потом повторила: — Напиши сегодня.

Маша ответила:

— Хорошо. — И, словно кто толкнул ее, прибавила: — Елизавета Дмитриевна приехала. Я говорила с ней.

Катя закрыла глаза и кивнула.

В палату вошел врач. Эту высокую, сухую женщину Маша видела впервые. Осмотра в тот час не было, прием еще не кончился. Докторша подошла, взяла руку больной с таким лицом, словно она думает совсем о другом, еще более серьезном, и сказала Маше:

— Вам придется уйти.

Но совсем уйти Маша не смогла и остановилась в коридоре перед дверью. Дежурная сестра вышла из палаты. Следовало бы остановить ее, но мешал страх. У сестры было такое же отчужденное выражение, как у докторши, как будто и она думает о посторонних важных вещах, а больные и родственники только мешают.

Докторша показалась в дверях.

— Лида! — крикнула она. — Позовите Юлию Ефремовну. Срочно!

— Можно мне остаться? — выговорила Маша одними губами.

— Теперь нет необходимости. Но вот что: мы вам позвоним. Телефон есть?

— В том-то и дело, что нету! — сказала Маша с отчаянием.

— Мы пошлем за вами.

— Но утром я всегда в школе.

— Оставьте адрес школы. Теперь идите домой.

Маша медленно повернулась и вышла. Она не могла спросить о самом главном. Но то, что ее отпустили, было все-таки хорошим признаком.

На другой день с утра она заставила себя позвонить в больницу. Руки тряслись. Несколько раз брала она трубку и вешала ее, не позвонив. Кто-то нетерпеливо постучал в дверцу автомата, и это заставило ее решиться.

Не сразу расслышала она слова дежурной: больная неспокойно провела ночь, но сейчас неплоха. Это сообщение придало Маше смелости, и она спросила: «А вообще… как?» Послышались частые гудки.

Переведя дух, Маша вышла из будки. Какая-то лихорадочная жажда движения появилась у нее. Она забежала к себе, взяла кошелку и вновь очутилась на улице.

Было воскресенье.

До двух можно многое успеть: выстирать блузку, начистить картошку на обед себе и Поле, достать напиток суфле. Катя с удовольствием пила его, и врач разрешил. Очередь за суфле была большая, но можно постоять, сегодня нет занятий.

…Какая страшная голова у этого старика в очереди! Совершенный череп! Зачем он тут появился? Если он повернет голову в нашу сторону, значит… Нет, слава богу, не повернул. А теперь уже срок прошел, теперь уже не страшно.

Получила наконец суфле. Руки так дрожат, что не может закрыть бидон. Ну, теперь домой. Попросить Веру Васильевну, чтобы пошла с ней в больницу. Так страшно одной, не дойдешь, пожалуй.

Почти у дома столкнулась лицом к лицу с Андреем.

Он задержал ее холодную руку в своей.

— Ты спешишь, Маша?

— Н-нет, а что?

— Хочешь, походим немного. Такой чудесный день!

Он взял из ее рук кошелку, и они идут рядом. Это не сон. Снег блестит на солнце, хрустит под ногами. Радость и горе, и они не сливаются.

— Такой хороший день сегодня! — говорит она и мучительно краснеет: ведь он уже сказал это.

Люди обмениваются словами. И одни доходят до сердца, а другие нет. Может быть, от этого зависит человеческое счастье. Любовь, дружба? От того, найдешь ли ты те слова, которые необходимы. Не обязательно красивые или умные, но именно те, которых ждут. Какие же слова нужны ему?

— Что ты все молчишь, Маша?

Что говорить? О своем горе? Да разве это интересно ему?

— Я думаю: какие счастливые религиозные люди!

— Что-о?

— Если бы я верила, — говорит она тихо, едва удерживаясь от слез, — я сказала бы себе: такова божья воля. И мне было бы легче.

На лице у него недоумение. Он пожимает плечами.

— Теперь это становится модным — религия.

И не спросит: «Маша, что с тобой?»

А если попросить его пойти вместе в больницу? Сказать, что это очень важно для нее, что, если он пойдет, все обернется к лучшему, что она попросту боится, ох как боится!

Но какая-то сила мешает ей сказать это вслух. Он не пойдет. Вежливо извинится, скажет, что занят, вот и все. И ужасно не то, что он может отказаться, а то, что она уверена в этом.

Преграда, вечная преграда между ними. В чем она? В том, что он так много значит для нее, а она… Ну, так, просто девочка, с которой он поверхностно знаком. Должно быть, выпало «окно», встретил ее, отчего и не поболтать?

«Пора мне, — думает она. — Нет, еще рано».

Какие-то волны наплывают на нее. То это горе и мысли о матери, то страх перед Андреем, то вдруг странный покой и даже беспечность, счастье — оттого, что можно любоваться им. Он отличается от всех своих ровесников, что-то значительное есть в нем. Прямые густые черные волосы, темно-серые глаза, окруженные тенью, черты лица неправильные, но мужественные, большой рот. Высокий рост, большие прекрасные руки. И довольно глубокие складки у губ; из-за этого он кажется старше своих лет. И такая непринужденность, независимость… Все вместе так страшно и привлекательно для нее и для других девушек тоже…

Кажется, скажи он: «Маша»… И вообще каждое его слово можно толковать и перетолковывать.

…Внезапно ей вспомнилось, как еще до войны девочка, неравнодушная к Вите Грушко, призналась Маше:

— Понимаешь, он сказал: «Как ты мне надоела! Когда этому будет конец?»

Маша возмутилась и уже хотела назвать Виктора негодяем, как вдруг девочка спросила с надеждой:

— Как ты думаешь, что это значит?

Толковать, перетолковывать. Маша и теперь улыбнулась при этом воспоминании, и тут же тоска охватила ее: глупые шутки в такой день, когда, может быть…

«Мне пора», — думает она. И опять гудят какие-то волны. Гудят и перестают, и она теряет представление о времени. И все-таки помнит, что надо уйти…

— Ты, конечно, собираешься в Консерваторию? — говорит Андрей.

— Не знаю.

— Ведь ты играешь на рояле. Разве ты бросила?

— Теперь я ничего не знаю.

— Жаль, — говорит он, — для меня сейчас музыка очень много значит.

Она могла бы ухватиться за эти слова, но не теперь, когда все так зыбко в ее жизни.

Он не расспрашивает больше. Да и вообще ему не интересно, это чувствуется.

Но было и хорошее во время этой прогулки. Он вспомнил их прощание в начале войны. «Ты напрасно не дала мне свою фотокарточку. Я жалел об этом в Новосибирске».

И об ее письме вспомнил: «Мне это было очень приятно…»

Потом он взял ее под руку! И они так шли по зимней улице, соразмерив шаги, и она была полна гордости. Не стоит ему навязывать свое горе. Радоваться, пока он тут. Смотреть на него, надеяться… Открыть душу нельзя, потому что это ему не надо. Но уйти самой, прервать эту прогулку тоже немыслимо, сразу провалишься в яму, утонешь… Хоть и не совсем-то оно хорошо, не совсем правильно и свободно вот это свидание, в котором каждый сам по себе и совершенно нет равенства, а все же держишься за это, счастлива этим.

Вдруг он посмотрел на свои часы и сказал:

— Ну, Машенька, мне пора. Могу опоздать.

— Который же час?

— Половина третьего.

— Как? — вскричала она. — Не может быть!

Половина третьего! С отчаянием посмотрела она на Андрея, вырвала у него кошелку и побежала. Бежала изо всех сил, расталкивая прохожих. На нее оглядывались, она была как безумная. Вскочила на подножку трамвая и всю дорогу, не заходя в вагон, громко повторяла:

— Не может быть, ни в коем случае!

Трамвай остановился у больницы. Маша выскочила и побежала к воротам.

В палату ее не пустили. Старшая сестра обняла ее за плечи и повела куда-то. «Мы посылали за тобой, собери все свое мужество, детка». Потом откуда-то выплыло лицо больничной нянечки, которая обычно прибирала палату. Она покачала головой, и Маша расслышала:

— Все время, бедная, смотрела на дверь. Все дожидала!

— Довольно! — резко сказала старшая сестра, и этот оклик заставил Машу вырваться и побежать куда-то.

Потом стало темно и запахло лекарством.

Глава четвертая

НОВОЯВЛЕННАЯ ЛЯЛЯ

Вознесенские возвращались в Москву без Оли Битюговой. Это было уже решено.

Николай Григорьевич не решался задать ей прямой вопрос: «А как же Семен? Должен ли он приехать, когда вернется… если вернется?» Вообще о Битюгове не говорили с Олей. Ее щадили. Но многое в ее поступках было совершенно непонятно.

Прежде всего ее отношение к доктору Вернадскому. Тот явно восхищался Олей, называл ее новым уменьшительным «Ляля», и это очень нравилось ей. Ляля — это изящество, миловидность, здоровье, ямочки на щеках. Ляле не пристало болеть туберкулезом, покорно принимать свою судьбу. Лялей все любуются, это имя избалованных, счастливых. И она просила Вознесенских называть ее так, а им это было трудно.

Она принимала заботы молодого врача, который участвовал в ее спасении. Но был ли он главной причиной ее упорства, ее нежелания вернуться в Москву? Или для Семена еще оставалась надежда? Мать Коли, с ее умом, с ее ну просто женским тактом, могла бы добиться у Оли если не признания, то хоть каких-нибудь недомолвок, которые прояснили бы главное. Но Александра Львовна была того мнения, что нельзя вмешиваться в чужую интимную жизнь. Что бы ни чувствовала и как бы ни поступила эта молодая женщина, чудом возвращенная к жизни, что бы ни было причиной ее нынешнего, неудобного для других, решения, она имеет на это право. И незачем Николаю Григорьевичу считать себя виноватым перед другом.

— Ты ведь не ручался за ее нравственность, а только за здоровье? И то не ручался. Что ж делать, если мысль о Москве убивает ее, а здесь ей нравится? Вернется и, пожалуй, снова заболеет.

Коля не вмешивался в разговор, но ему казалось, он понимает, что происходит в душе Оли. Она действительно стала другим человеком. Лекарства и внимательный уход сделали свое дело, а наряду с телесным началось и духовное возрождение. И новое имя уместно: больной, угасающей Оли больше нет.

Все ее существо стремилось к гармонии именно теперь, когда гармония во всем мире была нарушена. Так не ко времени расцветала теперь девичья красота, весенняя природа, горячая любовь двоих. Много было примеров этой трагической несвоевременности в дни войны.

Особенно стало заметно прибавление сил в Оле и ее стремление к радости, когда, по совету доктора Вернадского, она понемногу начала работать в лаборатории института. Война все меньше и меньше касалась ее. Она ходила на работу в шелковом платье и, снимая халат, частенько любовалась собой в зеркале. Письма Битюгова не сразу распечатывала, а уносила к себе и о них не говорила.

Трудно было бы простить все это здоровой женщине. Но ухудшение могло наступить, и очень скоро. Поэтому все вокруг, точно сговорившись, не только не упрекали Олю, но порой и поддерживали в ней ее странное, неподходящее настроение. И лишь в последние дни, когда она решительно отказалась вернуться в Москву, Николай Григорьевич почувствовал себя задетым.

Оля привязалась к Вознесенским. Колю она любила как младшего брата и была с ним откровеннее, чем с другими членами семьи; девять лет разницы между ними уравновешивались его умственным превосходством. Оля считала себя совсем неразвитой по сравнению с Колей. Она просила пересказывать ей классиков, потому что ей было утомительно читать самой. И стихи она слушала с удовольствием, хотя не понимала их и одинаково любила и Надсона, и Блока.

Коля допускал, что она временно разлюбила Семена Алексеевича, как Даша в «Хождении по мукам» — Ивана Ильича. Бывает, что трудные условия жизни убивают самую любовь. Не до конца, конечно, потом она возвращается… Пустынная улица с ее пугающей церковью, тоскливые паровозные гудки, покосившийся флигель, сырая комната, болезнь — сознание погибающей молодости, — все это сливается в ее воображении с человеком, который увез ее из цветущей Украины, из родительского дома и, в сущности, обманул. Пообещал: Москва, Москва, а обернулась эта Москва гибелью, — Коля хорошо помнил кашель, раздававшийся из глубины флигеля.

Да, это так: в Москве она чувствовала себя обреченной, а здесь поверила во все хорошее, и прошлое стало ненавистно. Пусть только пройдет война, может быть, оживет и любовь. А флигель не вечно же будет стоять: скоро и его сломают…

Коля решил поговорить с Ольгой Петровной так же твердо, как, бывало, с Печориным и Вронским, но, разумеется, дипломатично, ведь она слабое создание. Он уже продумал этот будущий разговор, представил себе все ее ответы, хитро подготовленные его наводящими вопросами и уместными возражениями. О Битюгове он непременно будет говорить, и ее приучит не бояться этой темы.

В сквере возле института Оля часто сиживала после работы с вязаньем или просто так, отдыхая. Именно здесь Коля предполагал начать разговор.

Воображаемый — был таким:

«Ну вот: вы приедете в Москву…»

Оля:

«Я не могу сейчас ехать».

«Но почему же?»

«Не могу…»

«Я понимаю, вы боитесь флигеля. Но вы там не будете жить. (Она удивленно поднимает глаза.) Вы будете жить у нас. Папа так решил. А когда Семен Алексеевич вернется (она начинает плакать), ему, как фронтовику, дадут хорошую квартиру… и все дурное останется позади».

Оля:

«Ах, это было бы слишком хорошо! Трудно поверить».

И далее все в таком же роде, пока она в конце концов не скажет:

«Да, ты прав, я должна ехать. Я еду».

Но живые люди — это не книжные герои: не ты управляешь их решениями и их ответы не от тебя зависят. Вот каким был подлинный разговор с Олей.

Он (чувствуя неловкость и не зная, как начать):

— Ну вот, поедете вы в Москву.

Ляля (спокойно):

— Я ведь не поеду, Коля.

— Ну, а вдруг вы узнали бы, что получен ордер на отдельную квартиру — в центре, солнечную и со всеми удобствами.

Ляля:

— Ну, что это ты, Коля, о каких мелких вещах думаешь. При чем тут квартира? Если мечтать, то о другом.

Он:

— Все москвичи мечтают о возвращении.

Ляля:

— Только не я. — Она тряхнула головой. — Ни за что на свете.

Теперь уже неизвестно, как быть. А о Битюгове — нельзя.

Ляля:

— Я вообще не люблю Москву. Даже если бы переселили во дворец. Ненавижу этот проходной двор! Шум, грязь, теснота. Все бегут куда-то как полоумные. Злые как черти… Едешь-едешь — и не веришь, что домой попадешь.

Она повела плечами, как в ознобе.

— Значит, вы останетесь. (Нельзя было так определенно.)

— Да, — сказала она, с удовольствием оглядываясь вокруг. — Здесь хорошо.

Коле стало досадно на себя, что он такой мямля и всецело передает ей инициативу в разговоре. Подумать только, какая уверенность в своей правоте, какая бессовестная забота о собственном душевном покое! Ей не нравится, она не любит. И ни одной мысли о другом!

Еле шевеля пересохшими губами, он все-таки сказал:

— Я думаю, дело не в городе, а в человеке, который может вернуться… — Он поднял еще одну неимоверную тяжесть и прибавил: — Если вернется…

Она ничего не ответила, но в ее лице произошла внезапная перемена: щеки словно впали, кожа натянулась на скулах, на переносице появилась морщинка, и Оля стала пугающе похожа на себя прежнюю, которая угасала в старом флигеле.

В одно мгновение она перестала быть Лялей.

Она вынула из сумочки платок и поднесла его к губам, но пересилила себя и не закашлялась.

— Ты прав, — сказала она, — но я все равно не уеду.

Она бесстрашно ждала, что он еще скажет. И он пробормотал:

— Климат здоровый… вообще… у каждого право…

Ни в одном из своих мысленных разговоров с книжными героями он не пошел бы на такую капитуляцию.

Так они и уехали без Оли. Был ясный день. Она стояла на крылечке, махала платком и улыбалась. Весело кивнула Вернадскому, который провожал их на вокзал, а на Колю даже не взглянула. И только в самую последнюю минуту посмотрела на него, но не с вызовом, как он ожидал, а грустно, спокойно, как будто немного жалела его.

И впервые он понял, что детство кончилось.

Глава пятая

ЗАПОРОШЕННАЯ ДОРОЖКА

В первые дни после похорон матери Маша, возвращаясь домой из школы, уже никуда не выходила. Диванчик Оли Битюговой был ее прибежищем. Поля являлась в перерыв, заставляла ее поесть. Она сказала в первый же день:

— Твоя мама была мне как родная. Я тоже сирота. Все, что у меня есть, твое.

И соседи утешали Машу. Она была благодарна, но никто не мог помочь ей, потому что никто не знал ее главного горя. Сколько она ни твердила себе, что ее мать не могла умереть оттого, что она опоздала на сорок минут в больницу, слова «все время смотрела на дверь» звучали у нее в ушах. Она видела перед собой укоризненное лицо больничной нянечки, которая произнесла те слова, а за ним — другое, исхудалое, с неестественно большими глазами, которые с надеждой, постепенно гаснущей, смотрели на дверь. Что она должна была пережить! Ведь и раньше, если Маша опаздывала на десять минут, она была готова бежать, искать ее… Да, она думала, что случилось несчастье. Не могла же она подозревать, что дочь забыла о ней, об умирающей, — она сознавала, что то был последний день. А дочь забыла… Если бы не он первый сказал: «Пора», она пробыла с ним до вечера. И главное, она не нужна ему, он даже не заметил, в каком она смятении.

Он зашел однажды к ней вместе с Ниной, так сказать, выразить соболезнование. Маша отвечала что-то, потом закрыла глаза — ей действительно стало нехорошо — и прислонилась к спинке дивана. Поля сказала что-то пришедшим, и они ушли, оставив сверток с печеньем. Поля сказала про Нину:

— Совсем взрослая.

Да, Нина в свои семнадцать лет была подтянутая, вышколенная, знающая, как и с кем держаться. В эвакуации ей удалось перескочить через класс, и теперь она была в десятом.

Ее кожа стала еще белее, шея длиннее и гибче, кудрявые волосы красиво уложены. Походка и движения уже медлительные, плавные…

В ней не было той незавершенности, угловатости, робости, которые подчас свойственны очень молодым девушкам и составляют их прелесть. Нина уже научилась владеть своим лицом: беспокойное, подозрительное выражение появлялось в нем не часто, но глаза оставались испытующе-холодными. Визгливые интонации и теперь еще проступали в голосе, а плоская, маленькая голова придавала ей сходство с коброй. Но она должна была нравиться: в ней была непонятная, недобрая и не приемлемая для Маши сила.

Эта девушка прожила в одном городе с Андреем целых три года. У нее есть все: свой дом, родители. И рояль, на котором никто не играет.

А изобилие притягивает изобилие. Колдун свел ее с Андреем. Колдун сказал ему: «Вот кто тебе нужен. Она, а не та сиротка, в мальчиковых башмаках. Не та, у которой все отнято… И которая сама так виновата…»

Маша долго пролежала в забытьи, пока Поля, вышедшая на улицу, не прибежала, расталкивая ее и тормоша:

— Киев, Киев вернули: передавали только что!

Варвара опоздала на похороны сестры. Она приехала, чтобы забрать с собой Машу в Богдановичи. Теперь она уже не сетовала на несправедливости. «Слава богу, живем хорошо, муж работает, я по хозяйству». Вся она поширела, стала самодовольной и некрасивой.

С Машей она поссорилась. Она рассвирепела, узнав, что Маша не поедет с ней.

— Я же ничего не могу посылать тебе!

— Мне и не нужно, — сказала Маша.

— Что ж ты делать будешь? Одна в твои-то годы!

Вдоволь накричавшись, Варвара успокоилась. Шариковы уверили, что Машу устроят в ремесленное училище.

— Правду говорите? Значит, зря приехала, только растревожила себя. Ну, гора с плеч. А я думала: помощница мне будет.

Когда-то Варя бегала по городу, искала лекарства для Маши. Она была родной сестрой Кати, которая вырастила ее…

Маша проводила Варвару, усадила в поезд. Они поплакали обе. Но последняя связь была порвана, и они чувствовали облегчение при мысли об этом.

В эти дни вернулась в Москву Елизавета Дмитриевна Руднева.

Она слушала Машу после трехлетнего перерыва в полутемном классе школы. Одно из окон было заколочено фанерой, железная печка чадила, дым ел глаза. Но дома у Рудневой было еще хуже: у нее жила родственница с дочерью, у них разбомбило квартиру. Дочь-машинистка брала работу на дом, так что принимать у себя учеников Елизавета Дмитриевна не могла.

Она, как и все, похудела за эти годы; с ее лица не сходило озабоченное выражение, и это сковывало Машу. «Отчего я так стучу? — думала она. — Пальцы как деревянные. И отчего она все время молчит?»

— Не знаю, как быть с тобой, дружок мой, — сказала Руднева, выслушав Машу и жалобно глядя на нее, — ты ужасно, ужасно отстала. В училище тебя сейчас не примут. А в нашу школу — поздно.

Замученная головной болью, она едва собиралась с мыслями.

Если бы в свое время Маша поступила в Центральную музыкальную школу, она и в войну не отрывалась бы от занятий. А теперь ее дорога ушла в сторону.

— Что у тебя вообще происходит?

— Я могу поступить в ремесленное.

— Ну нет! Руки надо беречь.

Елизавета Дмитриевна потерла сухим кулачком лоб.

— Скажи, ты умеешь писать ноты? Кажется, умела. На первых порах достану для тебя переписку.

Теперь только Маша заметила, как изменилась Елизавета Дмитриевна. Она и прежде была невысокая, а теперь словно еще уменьшилась в росте. А главное, в лице у нее уже не было спокойного, приветливого выражения, а появилось другое, растерянное, беспомощно-тревожное.

Вернувшись домой, Маша принялась в подробностях вспоминать свой урок у Рудневой. Да, она плохо играла, отстала не только технически. Она играет теперь так же плохо и неинтересно, какой сама стала — грубой, мелкой. Но что делать, если все эти «тройки» и экосезы ее детства кажутся ей чуждыми, как давний сон? Не волнуют ее больше, не нужны они ей.

Какое чувство одушевляло их прежде? Они пустые, как те блестящие шары, которыми украшали елку в мирное время. Но пришла пора, их сняли, вот и все.

И себя, прежнюю, доверчивую, чувствительную, Маша едва помнила. То была кукла или девочка из старинной книжки. Но книжка прочитана и забыта.

Даже там, в эвакуации, она была другой, как-то по-своему понимала музыку. А теперь ничего нет, просто ничего.

Что означает это равнодушие к прошлому, эта перемена? Оскудение души, измельчание? Или временную передышку, начало чего-то нового? Ведь для того чтобы стать новым человеком, тоже нужны силы. И покой нужен: сон, немота, чтобы эти силы созрели.

Есть какой-то промежуток в жизни, когда не чувствуешь, что живешь. То, что привлекало, перестает нравиться. Куда ступить дальше, не знаешь. И талант больше не заметен, и характер стал хуже.

Именно это происходило с Машей. Духовные перемены не всегда совершаются плавно, одна за другой. Каждой из них предшествует остановка, либо взрыв, иногда разрушительный, но почти всегда благотворный.

Как ни угнетала Машу ее нынешняя духовная спячка, она порой сознавала, что это оскудение кажущееся. Надо ждать, пока зреющая сила не проявится, надо поверить в нее.

Если бы можно было играть! Раньше она напрягала свою память, играла мысленно, чтобы заглушить голод. Теперь она испытывала иной голод — по самой музыке. Если бы она могла играть! Ей даже снилась клавиатура с тугими клавишами, которые так приятно обыгрывать. Нет, не вспоминать музыку, а именно играть — постоянно, ежедневно, — вот что нужно было теперь. Распоряжаться звучаниями, искать и находить их! Только так могла она изжить свое горе, успокоить хоть немного свою совесть, поверить, что в ее жизни есть смысл.

Неожиданно Машу вызвали в домоуправление; от Битюгова опять не было известий: управдом напомнил, что ей пора вернуться в прежнюю комнату к Никеше Дергачеву и куме. Хитрый бородач только пугал Машу, но она растерялась и поверила. «Так что помни, Снежкова, на чужой площади проживаешь».

Какой же выход? Как убедить начальников клубов, театров, школ приютить ее и доверить рояль хотя бы на один час в день? За это она будет аккомпанировать, а если нужно, убирать помещение, доставать продукты.

Она обошла несколько мест, но, должно быть, не сумела как следует объяснить свое положение. В одном месте ей вежливо отказали, в другом заведующий клубом с веселым выражением в глазах стал расспрашивать о ее жизни, и это неуместное выражение веселья помешало ей толково изложить просьбу.

В третьем клубе записали ее фамилию и сказали, что справятся о ней в школе.

В бюро комсомола был также неприятный разговор.

— Ты отказываешься поступить в ремесленное училище, — сказал ей секретарь. — А между тем рабочие руки нужны стране.

— Мне нужны мои собственные руки, — ответила Маша.

Секретарь долго смотрел на нее.

— Ну хорошо. — Он вздохнул. — Мы похлопочем, чтобы тебя опять взяли в музыкальную школу. Пусть вне очереди послушают. Твоя учительница скажет свое мнение.

— Не знаю, — сказала Маша.

— Чего ты не знаешь?

— Скажет ли она.

Секретарь опять внимательно посмотрел на нее.

— Вот как. Почему же ты добиваешься?

Маша молчала.

— Знаешь, Снежкова, ты не обижайся, но нельзя судить о человеке по тому, что он сам о себе думает. Повторяю: рабочие руки нужны. Но если у тебя есть другие стремления, скажи. Если они разумны, мы поможем.

— У меня есть только одно стремление.

— Но почему ты решила, что будешь музыкантом?

— Никем другим я не буду.

— Ну знаешь ли, так можно что угодно вбить себе в голову… Одно дело — мечтания, другое — объективные факты.

Он, кажется, уже составил себе ясное впечатление.

— Если и специалист молчит, да еще знающий тебя, значит, ты на неверном пути.

После этого разговора она понуро возвратилась к себе, близкая к отчаянию, но не убежденная.

На неверном пути! Нет, из всех жизненных дорог одна-единственная для нее — самая верная. Но она запорошена снегом, не видна из-за метели, и надо расчистить ее самой, без помощи других.

Глава шестая

«РЕШАТЬ СВОЮ СУДЬБУ!»

Наконец Елизавета Дмитриевна сообщила, что есть работа: регулярная переписка нот. Так что можно продержаться некоторое время. Но она была по-прежнему озабочена.

— В школе у нас не разрешают играть посторонним. У меня тоже нельзя — сама видишь. А между тем, чтобы все наверстать, тебе надо играть три часа в день…

Она провела кулачком по лбу — привычка, которой не было раньше.

— Неужели этот тип переселит тебя в прежнюю комнату?

Шея у Елизаветы Дмитриевны была совсем тонкая, и голова казалась большой. Всего три года назад она была вся подобранная, привлекательная, уверенная в себе и в том, что стоит ей позаботиться об ученице, и все легко устроится: привезут из Музпроката пианино, соберутся педагоги по одной ее просьбе и, как она скажет, так и будет. А теперь она заранее знает, что получит отказ — во всем, во всем. О, как остро Маша это чувствовала! Переписку нот с трудом достала, и только от себя может отрывать. Но и отрывать нечего.

— Меня переводят в детский дом, — сказала Маша.

— Ну вот и прекрасно! — как-то ненатурально воскликнула Елизавета Дмитриевна и даже слегка покраснела. — У тебя будет кров над головой, и о работе не придется думать. Живи себе и кончай школу.

— …я была там, — с трудом продолжала Маша, — играть можно только в красном уголке, и то не всегда. Когда готовят уроки, нельзя. Когда спят — тоже. Разве вечером — урывками. Жизнь очень размеренная.

— Что ж делать, — сказала Елизавета Дмитриевна, — пусть хоть на первых порах… А ты в этом красном уголке играй, как только представится возможность. И дай мне адрес… Ты все-таки играй, пусть услышат…

Она словно забыла, что услышать хорошее в Машиной игре теперь трудно.

После этого разговора Маша не приходила целую неделю. Елизавета Дмитриевна позвонила в детдом. Ей сказали, что школьница Мария Снежкова должна была прибыть на днях, но, насколько известно, девочку взяли на воспитание генерал с женой, соседи, что ли, по дому.

Это еще что… Руднева отправилась во флигель. Она знала, что Маша живет бедно, трудно, но убожество флигеля поразило ее. Как можно держать здесь людей?

Особенно ужаснула ее нынешняя Машина комната, куда проводила ее Шарикова. Сырость, темнота. Маши не было дома. Вера Васильевна объяснила:

— Да, генерал Лобода. Живут в новом доме недавно. Хотели взять на воспитание сироту, только не маленького и лучше девочку: дочери как-то ближе.

— Маша никогда не говорила мне о них.

— Там рояль хороший. И хозяйка, говорят, дама музыкальная. Сама не играет, но от музыки без ума.

— А что же Маша говорит?

— Ничего. Она у нас неразговорчивая.

— Странно, — сказала Елизавета Дмитриевна. — И как она, с ее характером, согласилась. Принимать покровительство от чужих — это на нее не похоже.

— Что делать? — Шарикова вздохнула. — Маша нам не чужая, а все же трудно приходилось девочке.

И хоть не могло быть упрека в этих словах ей, посторонней женщине, Елизавета Дмитриевна смутилась:

— Я, во всяком случае, буду с ней заниматься. Разрешите еще раз заглянуть.

— Конечно, — сказала Вера Васильевна. — Мы ее тоже из поля зрения не выпустим.

Выйдя из флигеля во двор, Елизавета Дмитриевна подумала, не зайти ли к «генералам». Но она вспомнила, как замкнута была в последнее время Маша, и решила повременить.

В тот день, когда происходил тяжелый разговор с секретарем, Маша, придя домой, застала у себя записку: мать Нины Ребровой, Аглая Павловна, звала к себе по очень важному делу.

«Ну, что им нужно от меня?» — в тоске подумала Маша.

Лифт не работал: в новом доме также терпели лишения.

У Ребровых Маша застала жену генерала Лободы, их соседку по лестничной площадке. Она сидела в кресле, скрестив ноги, и при виде Маши, показавшейся в дверях, слегка закинула голову назад, словно для того, чтобы лучше рассмотреть вошедшую.

У генеральши было худое лицо с длинным тонким носом, крашеные белокурые волосы и длинные красивые пальцы. Она нервно курила, щурилась и сильно опускала углы губ при выдыхании дыма. В этом было выражение презрительной многоопытности.

— Вот Анна Васильевна… — начала мать Нины. — Садись, Маша…

Волнуясь, она обрисовала положение. Война многих сделала сиротами. А у Анны Васильевны нет детей. Она хотела бы помочь молодому существу, находящемуся в затруднительном положении.

— И вот, — кивок в сторону Маши, — эта девочка, мы ее давно знаем, как раз подходящая кандидатура.

Анна Васильевна выпустила большой клуб дыма.

— Я слыхала, что у тебя талант.

— И большой, — подхватила Реброва.

— Ну вот, а у меня чудесный «Блютнер». Ты сможешь играть сколько захочешь.

— Но почему именно меня? — спросила Маша.

— Рекомендации Аглаи Павловны для меня достаточно… Подумай, посоветуйся с друзьями.

— По-моему, и думать нечего, — сказала Реброва.

— Мы с мужем только двое, — продолжала Анна Васильевна, — мы одни…

Маша молчала. Она смотрела на Реброву, и ей казалось, что именно она, Аглая Павловна, направляет разговор… Ее неожиданная забота о Маше, которую до войны она видела считанные разы, ее поглядывания на гостью и даже то, что гостья была недовольна и не принимала этих поглядываний, — во всем этом был скрытый смысл. И Маша спросила хрипловато, но решительно:

— Может быть, вам нужна домработница?

Реброва зашевелилась в кресле. Генеральша покраснела пятнами.

— Тогда я согласна, — уже совсем решительно сказала Маша, — если подойдут условия.

— Боже мой! — простонала Реброва.

Генеральша медленно подносила зажженную спичку к папиросе.

— Условия? — переспросила она, не обращая никакого внимания на посредницу. — Какие же? Любопытно.

— Мне надо играть три часа в день. Пусть это будет вместо зарплаты.

— Я же сказала, что ты можешь играть сколько захочешь.

— Нет, сколько захочу — это не годится. Я должна знать точно.

— Ты слишком прямолинейна, девочка, — сказала генеральша, и пятна еще резче выступили на ее впалых щеках. — Ты ставишь вопрос так, будто я…

Она снова закурила, точно это помогло бы ей найти подходящее определение.

— …будто я тебя… нанимаю. А это не так. Я могла бы найти другую девушку.

Мать Нины осела в кресле всей тяжестью тела. Она решительно не понимала, что происходит. Конечно, она не предлагала Машу как домработницу, но ведь это само собой разумеется, что незачем держать двоих в доме. А теперь… Ясно, что кандидатура не подходит, а между тем…

— Мне нравится твоя резкость, — сказала Анна Васильевна, почти ласково глядя на Машу. — Ты умна. Но я должна к тебе приглядеться. Поэтому предлагаю тебе испытательный срок.

— Испытательный срок — чего?

— Необременительных и полезных для нас обоих отношений. Не бойся: мамой меня звать не придется, при гостях мы обниматься не будем и к фотографу вместе не пойдем. Но, может быть, и уживемся. Три часа в день ты играешь — это главное. И это решено. Предлагаю полгода. Не понравится — ты свободна. И за мной остается право выбора.

— Я согласна, — сказала Маша.

Гибким движением повернувшись к Ребровой, все еще не пришедшей в себя, Анна Васильевна сказала:

— Ну вот: мы решили попробовать.

Она проводила Машу до дверей, не допустив до этого Реброву; условилась, что Маша явится завтра с утра, и возвратилась успокаивать нахохлившуюся приятельницу. Поблагодарила, слегка посмеялась над возникшим было недоразумением и мягко объяснила, как надо понимать происшедшее.

Глава седьмая

ПОПЫТКА ОБЪЯСНЕНИЯ

После посещения флигеля Елизавета Дмитриевна вернулась к себе в школу, где ее ждали ученики и их родители.

Маше она оставила записку: «Я узнала о перемене в твоей судьбе. Но… (при чем тут „но“ — зачеркнула) я всегда останусь твоим другом и учительницей, ты знай это. Приходи на урок — теперь тебе будет легче выучить его».

И опять ей стало неловко. Не увидит ли тут Маша намек: теперь будет легче, потому что за тебя станут платить… Ах, все равно.

«Призвание… — думала Елизавета Дмитриевна, прислушиваясь к игре ученицы. — Кто знает, где оно, в чем оно».

Можно ли сказать, что она педагог по призванию? Да нет же, если честно сознаться. В каждом институте, хотя об этом и не говорят, есть более и менее почетные факультеты. Лиза Руднева в свое время попала в Консерваторию на менее почетный — педагогический — не потому, что хотела сделаться педагогом, а потому что туда принимали менее способных.

«А чего же я хотела, собственно говоря?»

Ничего. Жить хотела и быть счастливой. Обучали музыке — значит, надо в Консерваторию.

И пока училась, не думала о том, что будет дальше. Теоретические и особенно политические предметы сдавала хорошо, играла неплохо, сражалась с идеологическими противниками — и было не скучно. А когда кончила Консерваторию и попала преподавателем в музыкальную школу, не страшилась того, что ее ожидает. Ее собственная учительница говорила: «Педагогами не рождаются, педагогами становятся. Есть, конечно, и прирожденные, но их очень мало. Надо только быть добросовестной. А остальное — дело привычки».

Так оно и оказалось. Всякое дело можно полюбить, если оно в существе своем благородно.

Правда, ученики попадались чаще всего средние. После школы в училище поступали немногие. А другие и вовсе бросали музыку. Может быть, ей просто не везло. Ведь брались же откуда-то феноменальные дети! И Эмиль Гилельс был когда-то мальчиком Милей и тоже учился в музыкальной школе.

И вот попалась ей удивительная ученица — явление. И теперь не знаешь, что с ней делать. Еще в тридцать шестом ее привела худенькая, совсем простая большеглазая женщина, до того скромная, что даже оправдывалась: «Это мне Мария Тимофеевна из школы велела девочку показать, уж вы, пожалуйста, извините». Она так отличалась от самодовольных и требовательных матерей, что Руднева даже с тревогой подумала: «А вдруг придется отказать?»

Она помнила свое волнение, когда, показала Машу другим педагогам и директору школы, и директор, выслушав Машу, особенно переложение «Лизочка», сказал: «У этого ребенка — крылья». Да, это был удивительный, единственный в школе случай. Мудрено ли, что Елизавета Дмитриевна не захотела расстаться с талантливой девочкой и оставила ее при себе, а не послала в школу для одаренных детей? Кто мог предвидеть близкую войну и все ее бедствия?

Война пришла, и девочка осиротела; нет больше ее доброй, славной матери. Перерыв в три года сильно дает себя знать, и теперь не убедить других, что талант есть, огромный талант, только нужно заботиться о нем, растить, пестовать. Да и с кем говорить? В школе положение Елизаветы Дмитриевны было уже не то, что прежде. Директор пропал без вести на фронте: нынешний, окруженный новыми и почему-то недоброжелательными к Рудневой педагогами, словно испытывал ее. Ослабевшая от лишений, остро чувствующая одиночество в своей холодной, разоренной и занятой комнате, Елизавета Дмитриевна поняла, что ей не удастся устроить судьбу Маши. «Но направлять ее, учить, не выпустить из поля зрения, как сказала эта добродушная толстуха из флигеля, Машина соседка, — это в моих силах, это мой долг». Так говорила себе Руднева, и это решение придало силы ей самой. Единственное, что смущало ее, — это мысль о возможном объяснении с приемными родителями Маши да еще смутное чувство, что эта новая перемена в Машиной жизни какая-то ненастоящая, ненадежная. Слишком скоро все это сделалось.

Глава восьмая

«КУКАРАЧА»

Андрей Ольшанский и Нина шли по улице Горького по правой стороне, где больше всего народу. Этот маршрут выбрала Нина. Она любила бывать с Андреем наедине, но еще больше нравилось ей появляться с ним на людях. На них смотрели с удовольствием, как бы говоря: «Славная парочка!» И это было очень важно для нее, то есть важно, чтобы он это видел.

Он сказал, что собирается в Музей Революции посмотреть какие-то экспонаты. Нина вызвалась пойти с ним: что делать, можно вытерпеть и музей, раз у него такие вкусы.

Они проходили мимо ресторана «Астория». Было видно, как сидят за столиками. Из открытой форточки раздавались звуки джаза, оглушительно громкая, остро-ритмованная песенка «Кукарача». У Нины задрожали плечи. Эта песенка из заграничного фильма удивительно полно выражала настроение Нины. Хорошо бы в ресторане, где большие люстры и разрисованные потолки, танцевать с кем-нибудь посторонним, хорошо одетым, плавно скользя между столиками. И чтобы Андрей, сидя неподалеку, любовался и ревновал.

Она знала, что в «Астории» обеды выдаются по карточкам и танцев еще нет. Но это будет, потому что война кончается.

«Кукарача» осталась позади, но ее раздражающий мотив и припев: «Все равно ты будешь мой» — еще раздавались в ушах. Какой-то встречный юнец чуть не испортил Нине настроение от прогулки, равнодушно и даже насмешливо скользнув по ней взглядом. Вот негодяй! Если Андрей заметил, это ужасно. Она успела перехватить взгляд юнца и заставила себя улыбнуться. Тот обернулся, когда они прошли мимо. Черт с ним! Она его больше не увидит. А если увидит, то не узнает. Ей самой противно, но Андрей должен быть уверен, что она всем нравится.

Она была в ударе, то есть чувствовала себя смелой и злой.

Вот еще один тип, уже знакомый. Где она его встречала? Ну, неважно. Он поклонился, не скрывая восхищения. Молодец! Она расцвела улыбкой.

— Кто это? — сдержанно спросил Андрей.

— Да так, один… Ты его не знаешь.

— Ты ему, кажется, очень обрадовалась?

— Да нет. Тебе показалось.

И очень хорошо, что показалось. Она добивалась этого.

Вот и музей. Интересно, сколько они там пробудут. Но до открытия оставалось еще минут двадцать.

Андрей молчал. Нина всегда изобретала для него пытки ревности. Он не мог не тревожиться, когда она вот так, самодовольно и с загадочным видом, принимала чужое внимание. Ему казалось тогда, что она в любую минуту может ускользнуть от него, исчезнуть. Она и в отроческие годы постоянно внушала ему, что многие почтут за счастье, если она будет дружить с ними и что это счастье ему выпало незаслуженно. Надо заслужить, то есть всегда помнить о ней. Природный юмор мешал ему до конца поверить в это, но приходилось верить, потому что он боялся потерять Нину.

И все же бывали минуты и даже часы, когда он сам хотел разрыва. Но она была хитра и догадлива: как только замечала его отчужденность, становилась ласковой и терпеливой или принималась льстить, порой тонко, а подчас и грубо, словно хотела ошеломить его внезапными ударами, как это делают укротительницы в цирке с их питомцами.

Она была требовательна лишь в одном: в том, что касалось ее самой; в остальном же прощала ему любую ошибку, любой проступок. И Андрей со стыдом сознавал, что именно эта ее снисходительность нужна ему порой и еще сильнее связывает с Ниной.

— Значит, завтра я пойду с тобой? — сказала ома, взглянув на него искоса.

— Нет, лучше не надо: мне будет не по себе.

Назавтра Андрею предстояло испытание: в училище живописи и ваяния было назначено обсуждение работ курса, и в том числе работы Андрея — скульптурного портрета «Молодой Бетховен». Андрей получил отсрочку по мобилизации, и теперь его мучила мысль: если работу примут плохо, значит, ом не оправдал доверия. И самое мучительное было в том, что он не верил в беспристрастность судей: он будет прав, а окажется виноватым. Судить будут, главным образом, студенты, а они его терпеть не могут, хотя и признают его способности.

Лучше было бы все бросить и уйти воевать. Но его руководитель профессор Миткевич (он-то и добился отсрочки для Андрея) не примет никаких объяснений.

— Ты напрасно волнуешься, — сказала Нина, взяв Андрея под руку. — Что они все перед тобой!

— Да я не волнуюсь. Я просто одинок, вот и все.

— Так и должно быть. Художник обязан быть одиноким.

Эту фразу она слыхала от Андрея. И произнесла ее наверняка. Но он вдруг сказал:

— Это скорее несчастье, а вовсе не обязанность.

Опять не угадала. В последнее время что-то трудно с ним становится.

— Не знаю, я только зритель…

«Зритель — это в театре, — быстро думала она, — а как называют тех, кто смотрит картины, статуи — посетители, что ли?»

— …но все, что ты делаешь…

«Создаешь? Лепишь?»

— …всегда было ну прямо-таки на грани гениальности.

«Кажется, слишком? Нет, ничего».

— Вернемся, — сказал Андрей.

«Пусть его коробит, — думала она со злостью, — а я буду повторять: „Гениальный, необыкновенный“… Привыкнет…»

— Все дело в том, как ты ко мне относишься, — сказала она.

«А других дел нет на свете», — подумал он раздраженно и так же раздраженно ответил:

— Ты же знаешь…

Да, она знала. Пройден тот первоначальный этап, когда люди только знакомы. Теперь они влюбленные. Она потратила немало сил, чтобы привести его к этому. Есть тонкие средства, есть более простые и сильные, к ним она тоже прибегала. Главное, чтобы он чувствовал себя всегда хотя бы немного виноватым перед ней и чтобы все окружающие знали, что она — избранница, все решено. Бывая у Ольшанских или принимая Андрея у себя, она подчеркивала свое право на него. И гости переглядывались с хозяевами, давая понять, что они это одобряют. Аделина Тиграновна, мачеха Андрея, покровительствовала Нине, не замечая легкой небрежности со стороны будущей невестки. Но отец Андрея явно не симпатизировал этой дружбе и в разговоре с Андреем подчеркнуто ставил это слово в кавычки.

— Дружат? — переспрашивал он иронически. — В мое время это называлось иначе: «Гуляют». Не слишком интеллигентно, зато более точно и без фарисейства. Ваша дружба — это профанация дружбы. Надо понимать, что к чему. Все это ханжество современное.

— Но разве дружба мешает? — спрашивал Андрей.

— Не мешает. Но ты можешь дружить и с другими девушками, в которых ты нисколько не влюблен. Или теперь это уже не принято — уважение и дружба в прямом и чистом смысле? Только дружить неинтересно. Тогда отчего же вы избегаете слова «роман» или «интрижка»?

— Почему же интрижка? А не любовь?

— Как у вас развивается привычка к патетике. Любовь! Дружба! И все разменные монеты!

Андрей был в какой-то степени согласен с отцом. В самом деле, почему нельзя видеться с девушкой, на которой ты вовсе не помышляешь жениться, но которая близка тебе как друг? У отца были такие друзья-женщины. И теперь еще, встречаясь с ними, отец оживляется, радуется: им хорошо, интересно вместе… Почему же молодым нельзя так дружить? Не то что нельзя, а не принято, вызывает подозрения, даже у педагогов. А вот любовные отношения называют дружбой. Действительно, ханжество.

— Как вы там еще говорите? — иронически продолжал отец. — «Моя девушка», «У меня есть девушка». И даже не стесняетесь.

— Как же называть? Невеста? Или подруга?

Отец посмеивался:

— «Невеста» — это старомодно. А «подруга» — слишком, знаешь ли, по-французски. Это противоположно невесте.

— Ну, вот видишь!

— Да зачем непременно называть? У людей есть имена, отчества. Да и кто должен знать о твоей личной жизни? Что за стремление все выставлять напоказ? Да еще хвастать этим. Мода, что ли?

Андрей молчал.

— Сами обедняете себя, — продолжал отец. — Разве нет других девушек, кроме «единственной», с которыми у тебя могут быть общие интересы.

«Есть, — думал Андрей, — ведь недаром моя скульптура — это Бетховен…»

— …кажется, открыли, — сказала Нина.

Ее лицо было хмуро и лишено обычных живых красок, под глазами желтоватые тени. Она казалась некрасивой теперь и грустной. И Андрей почувствовал раскаяние за свою неразговорчивость, и за то, что подумал об источнике «Бетховена», и за насмешливую интонацию отца при слове «единственная»… В конце концов, что там ни говори, а он привязан к Нине. И если она иногда ломается, притворяется независимой, то ведь из любви к нему: чтобы удержать. Он ей нужен. И она нужна ему, — разве это не так? И он прижал к себе ее локоть и повторил уже другим, убеждающим тоном:

— Ты же знаешь, как я отношусь к тебе.

Глава девятая

ИСПЫТАНИЕ АНДРЕЯ

Статуя «Молодой Бетховен» — поясной портрет — была выставлена в актовом зале. С нее и началось обсуждение. И, как предвидел Андрей, оно оказалось для него мучительно.

Поражение было двойное. Во-первых, пристрастное, предвзятое отношение председателя собрания, который давал много воли крикунам и принимался громко звонить в свой колокольчик, как только Андрей или его сторонники начинали развивать свои мысли.

Во-вторых… Ну, это было не так обидно, потому что справедливо. Фронтовики, недавно вернувшиеся оттуда, также критиковали, порой жестоко. Так, один из них, Серебрянский, сказал, что фигура Бетховена театральна, напыщенна, и если вообразить его во весь рост, то покажется, будто он стоит на одной ноге. Это было метко; Андрей не мог не улыбнуться, хотя самолюбие его страдало. Фронтовики не повторяли избитые суждения. У них был зоркий взгляд, свежесть восприятия. Андрей был готов принять их порицания. Но другие критики! Они даже не старались говорить профессионально. Они знали, что сказать еще до того, как увидали работу Андрея. Последнее слово оставалось за ними.

Впрочем, статуя и не могла им понравиться: это был, до известной степени, и автопортрет. Андрей хотел выразить в «Молодом Бетховене» презрение к догматикам, свободолюбие и гордое одиночество.

Он знал, что его не любят сокурсники, но теперь это приблизилось к нему вплотную, оглушало, било в лицо.

— Меня поражает политическая бестактность автора (это задала тон третьекурсница Валя Сечкина) в такие дни, когда завершается героическая победа русских войск над немецкими захватчиками…

Стенографистка зафиксировала всю эту фразу двумя знаками.

— …вылепить портрет немецкого деятеля. Разве великий Глинка не вдохновляет вас, Ольшанский?

Она нарочно обратилась к нему на «вы» и пропустила слово «товарищ».

— Бетховен — антифашист! — крикнул с места Андрей.

…Ярый звон колокольчика.

— И чем вдохновляться, я не у вас спрошу!

Председатель звонил с запалом даже тогда, когда все утихли. Тут еще один фронтовик, Кравченко, уже лет тридцати, если не больше, попросил слово для справки.

— Я хочу сказать, — начал он, поправляя костыль, — что имя Бетховена дорого бойцам. И на могилу Бетховена в Вене мы возложили цветы. Мнение товарища Сечкиной неверное.

Студент Романюк ткнул указкой прямо в лицо «Бетховена» и сказал, сделав гримасу:

— Типичный декаданс. Этот поворот головы! Как он только не свернет себе шею!

Председатель как бы невольно засмеялся, но тут же стал серьезен. Ибо на кафедре появился тот, кого в училище прозвали Ортодоксом. Он разложил свои листки и приготовился, должно быть, говорить долго.

Он начал с того, что всякие разборы формальных признаков, вроде поворота головы, объемности, позы и прочего, сейчас можно оставить, хотя это, конечно, имеет значение. Но главное — это политическая линия.

В зале стало напряженно тихо.

— Не нашим ветром заносит подобные изыски. Наде прежде всего выявить происхождение таких «художников». — Кавычки были подчеркнуты едкой интонацией и остановкой перед самим словом. — Нет ли тут чего-нибудь похуже, чем одно голое эстетство?

Андрей закипал.

Ортодокс увлекся и перешел черту. В зале зашумели, и послышался, правда, одиночный, но резкий свист. Председатель поднялся и начал всматриваться в зал, потом взглянул на оратора, слегка звякнул колокольчиком.

— Время прошло, — сказал он без укоризны, но сухо.

Нервы Андрея были напряжены до крайности. Все, даже едва уловимые интонации доходили до слуха. И во взглядах были свои оттенки: «Попался, бедняга, как же ты так?», «Давно пора: уж слишком зазнался».

Насилу удержав дрожь, он принялся набрасывать на листок блокнота свой будущий ответ. Только профессионально, только по существу. Доказательства, неопровержимый вывод. И потом обрушить как удар на эти головы.

Какой-то посторонний юнец начал сбивчиво, тонким голосом доказывать, что художник должен изъясняться как можно абстрактнее. Быть понятным — это примитив. Сечкина весело вскинула голову, а Романюк даже крикнул:

— Поздравляю, Ольшанский! Единомышленник нашелся!

Выступал еще профессор Галицкий, руководитель другой группы. Он говорил с юмором. «Чтобы сохранить независимость», — думал Андрей.

— Есть, конечно, недостатки, но скульптор молод, ошибки естественны. И что это мы навалились на парня, будто он грозная сила, а остальные — бедные жертвы?..

Но колокольчик в руках председателя был так разнообразно выразителен, что его можно было бы употребить при эксцентрическом эстрадном номере: так сказать, дирижирование посредством колокольчика.

Андрей порвал все свои записи и не захотел отвечать, хотя он и помнил, что фронтовик Серебрянский сказал о нем:

— Чувствуется, что скульптор любит Бетховена.

И тут выступил профессор Миткевич.

Как было тяжело смотреть на него, маленького, хилого, с сутулой спиной и впалой грудью! Из-за кафедры были видны только его голова и плечи. Но глаза ярко выделялись на бледном лице.

— Здесь прямо высказывались мнения, что талант — это второстепенное, — начал он. — Или, может быть, мне послышалось?

— Громче! — закричал кто-то.

— Увы, мы слишком ограничительно понимаем слово «талант», сводим это понятие к мастерству. А между тем талант — это личность художника. Он может заблуждаться, быть незрелым, но… — Миткевич возвысил голос, — даже при заблуждениях талант скорее постигнет истину, чем непогрешимая посредственность.

Он все более возвышал голос — такое у него было свойство: он распалялся от собственных мыслей. Но Андрей не вслушивался в то, что говорил Миткевич: ему было досадно, что старый идеалист не понимает общего настроения.

А Миткевич верил в молодежь, верил, что его слова дойдут до нее…

Андрею не хотелось глядеть в зал, но он взглянул невольно. И в конце, в самом последнем ряду, увидал тоненькую девичью фигурку. Она стояла, вытянув вперед шею, и ее бледное лицо с большими глазами выделялось среди других лиц.

«Да нет, — думал он, еще не сознавая, радость или досада охватила его. — И откуда она узнала?»

Девушка не спускала глаз с Миткевича, который уже гремел:

— Здесь музыка! Мысль! Ритм! Постижение характера!

Несколько глоток в зале, скандируя, требовали:

— Регламент!

И председатель напомнил, звякнув:

— Георгий Павлович! Вы говорите уже пятнадцать минут.

— Сейчас кончу, — возбужденно отозвался Миткевич, и опять Андрею стало больно за него и за себя.

Они возвращались домой вместе. Другие держались поодаль. Но Миткевич не выглядел расстроенным.

— Каково? Надеюсь, ты чувствуешь себя сильнее, чем раньше?

— Нет, — сказал Андрей. — Я чувствую, что надо все бросить.

— Это еще что!

— Вы сами видите, что лучше мне быть на войне, чем здесь!

Миткевич замедлил шаги.

— Это надо было раньше… — сказал он, потемнев.

— Никогда не поздно исправить ошибку.

— Да тебя сейчас и не возьмут, ты это знаешь.

Андрей недавно перенес атаку ревмокардита.

— Значит, ты думаешь, что я ошибся в тебе? — сказал Миткевич после молчания.

— Нет, не думаю. Но…

— Если хочешь знать, не тот художник, у кого все проходит гладко, а тот, кого чаще всего критикуют.

— Вы это называете критикой?

— Была и критика. Почему ты отказался отвечать? Ведь тебе же предоставили слово. На фронт готов, а тут не решился?

— Кто же услышит?

— Никогда не соглашусь. Двести молодых сердец. Двести восприимчивых умов. Многие не высказывают, но чувствуют. Ну хорошо. Допустим самую крайность. Я готов. Пусть хоть двадцать услышат. Хоть десять. Хоть один.

Глава десятая

ТИХИЙ ЧАС

Вернувшись домой, Андрей зашел на кухню, выпил стакан воды и уселся на табуретку у стола.

— Наших никого дома нет, — сказала няня Агриппина Савеловна. — Чтой-то ты какой зеленый?

— Устал.

Она вскинула на него бледно-голубые глазки.

— Иди себе. Сейчас принесу обед.

— Нет, я посижу здесь. Можно?

Няня стала хлопотать. Ее движения были медленны, но в них сохранилась точность.

Андрей встал, чтобы вымыть руки. Мартовское солнце заливало белую кухню, придавая ей сияющий, праздничный вид.

Когда-то, в детстве, Андрей все время проводил с няней. На старой квартире кухня также выходила на юг. Матери уже не было с ними; Андрей помнил ее смутно. Няня отвела ему на кухне особый уголок, где он играл и лепил, пока она, маленькая, проворная, возилась у плиты и у кухонного стола.

Она приготовляла для него особое тесто. Ни зимний снег (весной он был лучше), ни песок, ни мука с водой не могли удовлетворить Андрея; зато тесто, которое месила для него Агриппина, было чудесным материалом, — слишком густое и упругое, оно не годилось для печений, но очень хорошо лепилось. Руки так и тянулись к нему.

Кто знает, пустила ли бы корни эта первоначальная страсть к лепке, если бы не старания Агриппины. Она никогда не забывала этих добровольных обязанностей и даже перед праздниками, когда было много работы, находила время, чтобы вылепить ком «Андрюшиного» теста… Да и ей было удобно: трудится себе и не мешает.

Позднее, когда для Андрея стали покупать пластилин и глину, которую надо было хранить в прохладном месте, он уже не занимался более на кухне. Новая жена отца, Ада, боялась к тому же, что общение с няней испортит речь Андрея… Ада гордилась пасынком; она пробовала сама заняться его воспитанием и даже думала, что ей это удается.

Потом он стал ходить в Дом пионеров, а с няней виделся все реже…

Она поставила перед ним тарелку с супом.

— Без засыпки, как ты любишь. Как нарочно, булку высушила.

Он поднял глаза. Острые ощущения детства вернулись к нему в эту минуту.

— Няня, помнишь, как я носорога вылепил?

— Как же! Чудище. И сам испугался. Все косился, пришлось убрать.

Агриппина хранила в памяти все события — и крупные, и мелкие, происходившие в семье.

— Ты тогда был такой тихий, покладистый. И не слышно было тебя.

— А теперь разве я буйный?

Она чутка. Еще сегодня, когда он, волнуясь, спешил на собрание, он видел, что и она тревожится. Старалась накормить получше, подала теплый шарф и, вздохнув, сказала:

— Все мечутся, мечутся люди, а жизни-то кот наплакал.

Двадцать лет прожила она в доме, считается членом семьи, а он даже не замечал, живет ли она с ними. Уже много лет почти не разговаривал с ней: по привычке здоровался, по привычке говорил спасибо. А в войну все держится на ней, она их всех выручает.

Агриппина подала второе. Потом подошла к буфету, взглянула в окно.

— Вот сирота бежит. Опоздала, должно быть.

Андрей покраснел.

— Она тебе нравится? — спросил он с деланной небрежностью.

— Хорошая девушка. Сиротка.

— Да ведь у нее теперь есть свой дом.

— Ну, какой уж это дом!

Андрею вспомнилась хозяйка этого дома, ее крашеные волосы и опускающиеся при курении углы губ.

— Побежала, бедняжка, — опять сказала няня.

«Конечно, ей было интересно, но она строга, не то что другая. И не станет ни утешать, ни успокаивать».

И все-таки она пришла.

А он поссорился с Ниной. Вчера после музея и несмотря на свое раскаяние. В музее она несколько раз судорожно зевнула, хотя притворялась, что ей любопытно. А по дороге домой, должно быть озлившись, что пришлось скучать, сказала, скривив губы:

— Все эти революционерки, наверно, были очень примитивные женщины.

— Да? Откуда ты это взяла?

— Во всяком случае, они были некрасивые. Но история пришла им на помощь.

Андрей еще сдерживался:

— Плохо же ты знаешь историю!

И он стал перечислять имена красавиц, которые шли в революцию. Назвал Веру Фигнер, Ларису Рейснер. Имена Зои и Ули Громовой замерли у него на губах.

Глаза Нины смотрели вбок: она соображала, как выпутаться. А он думал о том, что война продолжается, люди гибнут, и чувствовал презрение к себе за то, что его бросает от одной крайности в другую. То какая-то жалость к Нине, то признание ее силы и влечение к ней, то раздражение против нее, почти ненависть. А потом — опять чувство вины. И чем сильнее одно из этих состояний, тем скорее наступает другое.

И его охватило искушение — не в первый раз, но с какой-то небывалой силой — окончательно, навеки освободиться.

— А знаешь: мне скучно с тобой, — выговорил он, чувствуя, Что бледнеет, — скучно до отвращения, до отчаяния. Мне… противно тебя слушать, говорить с тобой!

Он боялся, что она пропустит это мимо ушей, как уже было однажды. Но она остановилась и заговорила низким, театральным голосом:

— Понимаю. Ты вымещаешь на мне свой страх перед завтрашним. Но больше я терпеть не буду. Есть такой человек, которому со мной не скучно…

Она повернулась на каблучках и отошла — тоже театрально, эффектно. Он же чувствовал одну только ненависть.

А сегодня ему стыдно за свою грубость. И тоскливо: никого нет рядом.

Мачеха болтлива, суетлива, хотя и добра. И ей он ничего не скажет про обсуждение. Отцу — тем более; он, конечно, возмутится тем, что было, но не примет его сторону.

— Ты уже взрослый, — вот что он скажет, — должен грудью встречать противников.

Радости становится все меньше. А в детстве она была постоянна и беспричинна. Какой-нибудь пустяк — и уже счастлив.

Андрей мыл руки над раковиной, глядя на текущую воду.

— Няня, можно еще посидеть у тебя?

— Кто же тебя гонит? В кои веки пришел.

Ему вспомнились читанные трогательные рассказы: люди, утомленные жизнью, пусть даже молодые, исповедуются перед няней и просят рассказать сказку или спеть песню. «Мою старую няню пришлите ко мне…»

Он забыл, откуда это. Но теперь такого не бывает. В наше время няни, если они и уцелели где-нибудь в семьях, уже не рассказывают сказок и вообще не играют никакой задушевной роли. Вот Агриппина. Веки у нее опухли, голова слегка дрожит. Прежде чем состряпать обед, бог знает сколько простояла в очереди.

Да и сказки с песнями теперь на нас не действуют.

— Знаешь, няня, вот возьму и вылеплю твои руки!

— Мои-то? Узлищи этакие лепить!

Она посмотрела на свои руки и задумалась.

Что, если заглянуть в окно? Не покажется ли снова она, сирота? Все-таки она пришла сегодня. И как слушала, как смотрела! Она строга, — это отдаляет его. Нет, отдаляет другое. То, что он знает. Это прекрасно. Это как тот пушкинский сладостный, безгрешный сон. Но нельзя, нельзя. Принимать чужое чувство, если не разделяешь его, — это…

А что значит разделять? Ведь чувства разнообразны. И есть что-то облагораживающее в сознании, что тебя любят. Нет, знаешь, Андрей, ты оставь эти мысли. Если тебе нужна музыка, посещай концерты. И потом, разве обязательно встречаться, чтобы… уважать друг друга?

Все-таки она пришла. И хорошо, что он говорил сегодня с Миткевичем.

— Никому теперь не нужно искусство, — в отчаянии твердил Андрей. — Это только придаток, довесок, иллюстрация к господствующим мнениям.

— Вот вздор! Люди не обходятся без искусства.

— Отлично обходятся… суррогатами.

— Значит, мы, художники, в этом виноваты.

— А потом оно совершенно исчезнет. К этому идет.

— И ты обойдешься?

— Меня могут заставить. И я брошу.

— Вот как! Бросишь?

— Ну, не брошу. Стану пробивать головой стену.

— И отлично. И пробьешь.

— Кому сейчас нужны эти силачи-одиночки? Общество хоть кого окрутит!

— Ты общество оставь в покое. За себя отвечай! — распалялся Миткевич. — И ты еще не силач. Человек не рождается сильным.

— Георгий Павлович! Что вы хотите от меня?

— Чтобы ты работал. Всего только. Сорвешься — не беда. Толк будет.

— Все утешаете. Не утешите!

— К черту — утешать. Я требую, а не утешаю.

Стало легче, но ненадолго.

…Резко зазвонил телефон. Андрей вздрогнул. Конечно, это Нина.

— Няня, — сказал он почти умоляюще, — меня нет, слышишь?

Но она покачала головой, и он решительно подошел к телефону.

Агриппина принялась убирать со стола. Там говорили довольно громко. Андрей отвечал резко, потом вяло и, наконец, сказал отрывисто:

— Хорошо… Иду.

И потом со злым лицом, не попадая в рукав, надевал пальто и не смотрел на няню, как будто она была виновата.

Глава одиннадцатая

ТРИ ЧАСА В ДЕНЬ

Маша играла у Елизаветы Дмитриевны. Родственницы Рудневой получили наконец комнату.

— Я даже удивляюсь, до чего у меня просторно, — говорила она теперь, — а раньше жаловалась на тесноту. Вот как все относительно.

Игра Маши была интересная, новая, с неожиданными поворотами. Должно быть, она учила уроки не так, как требовала Елизавета Дмитриевна: не по частям — от одного куска к другому (пока не выучишь, дальше не иди!), а сразу, пытаясь охватить весь замысел. Потом постепенно освобождалась от «лесов», и начиналась тончайшая работа. Соната, исполняемая Машей, была похожа на улицу, где она жила: новые большие дома, а рядом лачуги. Но лачуг с каждым разом оставалось все меньше.

— Тебе удается играть все три часа? — спросила Елизавета Дмитриевна.

— Да, в общем, удается.

Маша была худа и бледна; нередко вздрагивала от стука за стеной. К Елизавете Дмитриевне она приходила раз в неделю, но уроки не всегда были готовы, то ли из-за Машиного метода, то ли из-за других причин.

За окном вспыхнул яркий свет. Маша прервала игру.

— Мы живем теперь только победами, — сказала Елизавета Дмитриевна, — от салюта к салюту. К лишениям привыкли, не замечаем их, как вначале. А ведь на фронте, чем ближе к концу, тем напряженнее. Берлин, боже мой, Берлин!

— Я не забываю, — отозвалась Маша.

Внезапно она сказала:

— Елизавета Дмитриевна, у меня к вам просьба: можно опять получить переписку нот?

«Ага, — подумала Руднева, — она хочет сама платить за уроки».

— Нет, — сказала она, — никакой переписки. И никаких со мной официальных отношений. Я знаю тебя десять лет, и если не могу сделать для тебя все, что хочу… В общем, сделаю все возможное. Ведь я же для тебя самый близкий человек.

— Я знаю, — сказала Маша, опустив голову, — я только так спросила.

…Анна Васильевна Лобода действительно не собиралась сделать из Маши свою домработницу: она могла бы нанять девушку из тех, что приезжают из деревни. По примеру других женщин, о которых она читала в газете, она задумала приютить осиротевшую девочку-подростка, желательно, конечно, музыкантшу, — она считала себя страстной любительницей музыки. И самое важное — это будет патриотично; может быть, тоже в печати отметят или по радио.

Честолюбие было в ней сильнее корысти, но она, разумеется, учитывала, что, живя в доме, Маша станет заниматься и хозяйством. В конце концов, это естественно. Аглая Павловна Реброва с дружеской деловитостью намекала ей на возможность «объединить две линии». Анна Васильевна отмахнулась. И Машино резкое заявление как бы пропустила мимо ушей. Но Маша непременно хотела заработать свое право пользоваться чужим кровом и, главное, право играть на рояле свои три часа в день. Она сама взвалила на себя всю работу по дому. Что ж, вольному воля.

Разумеется, Анна Васильевна ничего не приказывала Маше в прямой, категорической форме — девочка должна была все понимать с полуслова, но просто удивительно, какой она оказалась недогадливой и нерасторопной: всегда что-нибудь упускала; и это приводило к скрытым неудовольствиям.

Отношения были ложные, неестественные. При гостях Маше следовало ходить в передничке, но в шелковых чулках и модельных туфлях. Надо было бесшумно и быстро делать все самой, чтобы не вызвать Анну Васильевну на какое-нибудь замечание при посторонних. Анна же Васильевна то и дело говорила: «Перестань бегать, детка, посиди, наконец, с нами!» Но на это не надо было обращать внимание, то есть надо было слушаться, но быть и здесь, и там: заботиться о гостях и принимать участие в разговоре. В общем, играть комедию.

Насколько было бы удобнее просто служить в доме. И за это получать то, что полагается. Но тщеславная женщина не хотела прямоты.

Первое время Маша так утомлялась, что, усевшись наконец за рояль, была не в силах разыгрываться: пальцы не сгибались, скользили по клавишам. Позднее она приучила себя преодолевать сонливость. Она осунулась, побледнела…

Анне Васильевне это было неприятно. Видит бог, она предпочитала бы, чтобы девочка оставила хлопоты по дому, но и… играла бы поменьше. Анна Васильевна долго не решалась сознаться самой себе, что плохо переносит музыку. А ведь она с детства привыкла считать себя музыкальной; лишь потому она не выучилась прилично играть, что у нее было слабое здоровье. Но музыку любила всегда. Часто напевала арию «Мой любимый старый дед», а после того, как посмотрела фильм «Большой вальс», достала «Сказки венского леса» и целый вечер наигрывала мелодию. И пела вполголоса, воображая себя Карлой Доннер, возлюбленной Иоганна Штрауса.

Но слушать музыку три часа в день, да еще после обеда, когда хочется отдохнуть, а в доме такая звукопроводность! И терпеть старинный громоздкий репертуар: Моцарт, Гайдн да еще Бах — вот пытка. Бах! Бах! Анне Васильевне казалось, что не звуки, а тяжелые глыбы наваливаются на нее.

Да и Бетховен — мужлан порядочный. Резко, грубо… И эти вечные повторения. Она знала, что так учат уроки. Но если уж получилось, зачем играть сто раз одно и то же?

Раньше Анна Васильевна благоговела перед музыкантами, их искусство казалось ей поэтичным, непостижимым: человек извлекает из инструмента волшебные звуки, и мы волнуемся, замираем. А оказывается, это какой-то труд каменотеса — ежедневный физический труд. Какое-то разъятие целого, обломки: нет мелодии, нет красоты. Иногда что-то получается, узнаешь знакомое, но какой ценой! И ежедневно слушать все это! И главное, нет ничего таинственного, колдовского. Как говорят французы, «это пахнет потом».

Может быть, девочка лишена таланта и берет только усидчивостью? Нет, Анна Васильевна слыхала стороной, что и другие пианисты так же работают. Но когда пришлось самой убедиться…

И певцы тянут свои нудные гаммы, и живописцы нагромождают на холсте чудовищную мазню…

И вообще художники такие же люди, как все, даже хуже. В этом Анна Васильевна убедилась, когда к Маше пришли гости — художница Грушко с сыном. Хозяйка дома встретила их очень приветливо. Женщина-художник — сколько в этом изящества, необычности, тонкости.

Анна Васильевна немедленно заговорила о живописи; Рубенс ей нравится: красочно, полнокровно, хотя подросткам лучше не показывать. А Рембрандт — что же, пусть это мнение и необычно, — Рембрандта она считает упадочником. Темные, мрачные тона на его полотнах и это патологическое стремление изображать стариков и старух говорит о большом пессимизме. Ибо молодость и только молодость должна быть вечной темой искусства. И колорит — она выделила оба «о» — должен быть легкий, воздушный.

Анна Васильевна совсем не ожидала, что гостья согласится с ней, напротив, была готова к жестокому спору, но художница тихо улыбалась, отвечала короткими и обыденными фразами: ни одного профессионального термина. Именно это более всего оскорбило Анну Васильевну.

А сынок сидел с Машей в сторонке и совсем не участвовал в разговоре.

— Художница! — с негодованием воскликнула Анна Васильевна, когда гости ушли. — А руки такие, точно возится у плиты.

— Ей приходится, — сказала Маша.

— …и челку носит. Пожилая женщина!

— Она совсем не пожилая.

— А разговор какой! Боже, кто только теперь не занимается искусством!

Муж Анны Васильевны начал придираться к ней. Смотрел как-то дико на Машу, фыркал, пыхтел и наконец спросил:

— В каком качестве проживает у нас эта девица?

— Не понимаю… — начала Анна Васильевна.

— Кто она тебе? Воспитанница? Гостья? Прислуга?

— Какой ты… прямолинейный! Ну, просто я временно приютила ее.

— Что значит временно?

— Пока не устроится. Что особенного?

— Смотри, Анюта, как бы ты не втянула меня в неблаговидную историю.

Да, что поделаешь: опыт не удался. Придется попросту подыскать помощницу, девушку без претензий.

Три часа в день. Целая жизнь должна была уместиться в этом сроке.

Но она не умещалась. Прекрасный, хорошо настроенный рояль не стал Машиным союзником. Она не могла сосредоточиться на игре, ей недоставало внутреннего спокойствия. Говорят, Шевченко и в тюрьме рисовал, писал мелом на грифельной доске, а к вечеру стирал написанное, чтобы начать снова. Он не мог иначе. Но он был один, наедине со своей ежедневной радостью и мог не думать о тюремщике. И тюрьма не страшна, если ты прав. Но чужой дом, чужие люди, зависимость, которую приняла добровольно, соучастие во лжи…

И еще другое, может быть, самое трудное… Здесь часто бывала Нина — и со своей глупой матерью, и одна. Андрея не было с ними, но Нина говорила о нем так, будто он — частица ее самой, говорила нарочно для Маши, и в комнате становилось все меньше воздуха…

Рояль был чужой. И, замкнутый в своей громаде, он словно говорил ей: «Конечно, ты можешь стучать по моим клавишам, барабанить по три часа в день, расстраивать меня, развивать свою технику, пожалуйста. Но — только технику. Своих тайн я тебе не открою. Потому что не во мне дело, а в тебе. В тебе нет чистого строя — вот в чем беда».

Технику. Ну хотя бы только технику: это тоже немало. Но что такое техника сама по себе? Как знать, что именно пригодится для той или иной фразы? Где душа музыки, ее образ?

Раньше, когда она играла мысленно, ей многое удавалось. Потом наступил провал, глухота, и оказалось, что это было хорошо, потому что все прежнее изжило себя. В последнее время появилось новое понимание, но укрепляется оно с таким трудом! Приходилось даже переводить на слова то, что открывала музыка, а для музыканта уже последнее дело…

Так же, как и Володя Игнатов, Маша не любила прямых словесных объяснений музыки. «Что вы себе тут представляете? Какую картину, по-вашему, нарисовал композитор?» Такие вопросы задавали в школе на уроках пения, и девочки говорили несообразное, каждая по-своему. Одна видела луну в облаках, другая — какую-то маркизу в экипаже, а оказывалось, композитор имел в виду «Конец легенды». Конец… А какое начало?

Собственно, и Маша видела, но не всю пьесу, а лишь тональности: синеву, розовые облака, зелень — это было особенностью ее слуха, но пьесу в целом, ее смысл подсказывало не зрение. Вот почему и словами нельзя было объяснить. Это всегда недостаточно.

Сколько толкований в одной фразе! Сыграешь связно — одно, отрывисто — другое. Что здесь: печаль или просто задумчивость. А здесь — веселость или легкомыслие? Иногда находились крупинки истины, но опять-таки в бесконечном труде. И только угадав сразу смысл всей пьесы (играла коряво, с ошибками, неудобно для себя!), начинала слышать и остальное…

…Маша играла до-минорный экспромт Шуберта, трудный тем, что он был спокойный, медленный. Глубокое раздумье, которое к концу освобождается от печали. Это требовало глубокого звука, а его нельзя добиться сразу. Она долго повторяла один и тот же аккорд, но пальцы неравномерно участвовали в нем, и получалось не глубоко, а грузно.

Как же отличить? Глубокое от грузного, трагическое от надрывного, порывистое, бурное от бравурного? Где он, компас? Что это за чувство, которое говорит: остановись, дальше нельзя?

Маша прервала игру, вытерла лоб. В дверях стоял Андрей: должно быть, пришел с поручением от Ребровых.

— Что же ты не играешь, — сказал он, — играй…

Нет, она не будет. Она не любит показывать другим свои поиски, свои мучения…

А между тем… Сколько раз мечтала она, чтобы Андрей именно таким неожиданным образом появился бы и услыхал ее!

— А ведь я тебя слушал, — сказал он.

— Где это?

— Ну, хотя бы на лестнице. Перед дверью.

В соседней комнате послышались шаги.

— Что же ты — не будешь больше играть? — опять спросил он уже тише.

Вошла Анна Васильевна, шумно обрадовалась Андрею и сказала, что Маше нельзя мешать. Он еще некоторое время смотрел на Машу, но та откинулась на спинку стула, даже спрятала руки за спиной. Андрей вышел вслед за хозяйкой.

Маша знала, что она недолго останется в новом доме, но дальнейшее уже не заботило ее. Елизавета Дмитриевна сказала, что летом будет работа в клубе за городом. Только бы еще продержаться месяц-полтора.

И от Битюгова пришла помощь: написал, что может выслать Маше аттестат, поскольку Ольга Петровна в нем больше не нуждается.

Маша не испугалась: она знала о Битюговых, но, как и четыре года назад, не могла решить, кто из них прав. Конечно, она откажется от аттестата, но почему бы ей опять не переселиться в комнату Битюгова…

Тут вмешалась Поля:

— Опять в эту могилу? Ни за что. Будешь жить у меня. — И не допускала никаких возражений. — Во-первых, у нас в садике ищут пианистку. Гимнастика там и пение.

— Спасибо тебе, Полина. Но упражняться…

— В клубе, — сказала Поля.

— В каком клубе?

— Железнодорожников. Там днем пусто. Я уже говорила. Она сказала: хорошо.

Она — это значило имеющая власть директорша или другая.

— Да ты что — знакома с ней?

— Теперь уже знакома. Пойдем, и увидишь. — Она пыталась объяснить происшедшее: — Если бы я за себя просила, может, не получилось бы. А то — за другого.

И снова приходил Андрей, и видно было, что по своему желанию. На этот раз Маша играла.

А разговор был такой. Андрей спросил, как она узнала про обсуждение.

— Зашла в училище и спросила.

Он не мог не оценить такую прямоту.

— Тогда скажи: тебе тоже не понравилось? Впрочем, ты сидела далеко.

Она жалела его тогда, и осуждала его противников, и страшилась за его судьбу. Она ушла оттуда в слезах. Но и с ним согласиться не могла.

— Я видела, — сказала она все с той же прямотой. — Мне не понравилось. Но — не тоже.

— Понимаю. Но почему? Разве Бетховен не такой?

— Он может быть таким. Но ты не должен был это показывать.

— Почему?

— Мне кажется, — она запнулась, — что это черновик.

— Черновик? — В голосе Андрея послышалась обида.

— Да. Не твой черновик. Его.

— Постой, я, кажется, понимаю.

— Я где-то читала, что человек не сразу становится, ну… человеком. Он сам да и жизнь его доделывают. А до того он черновик.

— Мы все такие, — сказал Андрей. — Значит ли это, что никого нельзя изображать в росте, в движении? Только самых законченных? Да и бывают ли такие?

— Бетховен — не то, что мы все. Он для нас пример, идеал.

— Он всю жизнь менялся, я уверен.

— Но он стремился к совершенству. И достиг этого. А если были ошибки, ты не должен этого касаться… раз он их преодолел.

— Погоди…

— Ты должен не случайное показывать, а… прекрасное.

Ей было так трудно говорить, что в горле пересохло.

— Знаешь что? — сказал Андрей. — Сыграй, пожалуйста, что-нибудь такое, что ты еще не совсем выучила. Я тебя прошу.

— Зачем?

— Я знаю, что ты этого не любишь, но я прошу тебя. Очень прошу.

Она пожала плечами, но начала бетховенскую сонату, которую недавно играла у Елизаветы Дмитриевны. Первая часть была уже выучена, во второй она только успела разобраться. Эту вторую — медленную, а стало быть, трудную — часть она играла резко, неровно, стремясь и еще не умея выразить то, что наконец поняла. Один лишь эпизод удался — середина. Но он был сам по себе. Остальное, пробираясь из хаоса, только тянулось к этому эпизоду.

А у Андрея посветлело лицо.

— Ну вот, — сказал он, — этого я и ожидал. В черновике всегда есть своя тайна, свое открытие, и это может потеряться после отделки. Ты, когда выучишь сонату, будешь играть лучше, гораздо лучше, но эту фразу с триолями в левой руке уже так не повторишь. А это было прекрасно. Сыграй еще раз.

— Зачем же? Если не повторю…

— А ты повтори, — сказал он весело. — Запомни. Нет, я уверен, что Бетховен-черновик носит в себе черты будущего Бетховена. Разве только мне не удалось. Может быть, в этом вся причина?

— Не знаю, — сказала Маша, и теперь ее искренность не обидела его.

Она опять начала медленную часть сонаты. Пришла Анна Васильевна — послушать. Но при ней совсем не звучало. Маша стала играть тише и замолкла. Андрей сказал:

— В общем, я тебе благодарен.

Анна Васильевна проводила его в переднюю и скоро вернулась. Она закурила папиросу, презрительно выдохнула дым и сказала отчужденно:

— Ты, конечно, знаешь, что он помолвлен?

— А что это значит? — вызывающе спросила Маша.

— Не думаю, чтобы ты была так наивна.

Она с силой вдавила папиросу в пепельницу.

— Я не хочу из-за тебя ссориться с друзьями. И должна сказать, что твой испытательный срок кончился.

— Я знаю, — сказала Маша и встала.

— Ну что ты?.. Я ведь тебя не гоню. Что за характер! Ты можешь пробыть еще сколько тебе нужно.

— Мне от вас ничего не нужно…

Маше очень хотелось в последний, в самый последний раз сыграть ту черновую фразу, которая была похожа на прощание и совсем не относилась к разговору с Анной Васильевной. Проверить, можно ли повторить… Но она тихо закрыла крышку рояля. Укладываться не надо было. Маленький чемодан стоял в передней.

Глава двенадцатая

ПРАЗДНИК

Должно быть, ночью никто не спал, потому что на рассвете Красная площадь была полна народу. Наступил день, который неизбежно должен был наступить. Было трудно поверить, что он такой же, как все другие, что законы времени для него те же.

Никто не оставался дома, всех тянуло на улицу. Самое горькое, самое беспросветное растворялось среди праздничной толпы. Он был светлым и солнечным, этот день девятого мая.

Маша осторожно вела Полю за руку. Поля шла нетвердо, с опаской, словно каждую минуту могла упасть. Она боялась за дочь. Боялась, что при виде других детей, которых отцы поднимали над головой, Мира расстроится. Но Мира не помнила отца. Природная веселость, перешедшая к ней от бабушки, прорывалась в беспричинном смехе, в радостных вскриках, в вопросах, которыми она забрасывала Полю и Машу. Гордая тем, что идет в колонне рядом со взрослыми, она старалась шагать в такт и следила, чтобы и Поля не сбивалась с такта. Поля улыбалась сквозь слезы.

Колонна остановилась. Толпа обступила столы, за которыми угощали военных.

Вокруг пели. Обрывки мелодий звенели в воздухе. И еще слышался какой-то гул, неясный, возникший неизвестно где, но беспрерывный… И самый воздух, казалось, вибрировал, как будто в нем рождались самостоятельные поющие голоса.

В сумочке у Маши была записка от Андрея: в восемь вечера, на том самом пустыре, где они прощались четыре года назад.

Я должен тебя видеть, приходи, — писал он, — приди ради сегодняшнего дня.

Навстречу медленно шла женщина в черном платке, надвинутом на самый лоб. Ее глаза, окруженные тенью, были огромны и неподвижны. Они горели, словно она слишком много видела, и это остановилось в ее взгляде.

— Какая страшная! — прошептала Поля.

— Наверно, всех потеряла на войне, всех до единого.

Маша сказала это, чтобы Поле стало легче: видишь, есть горе еще большее, чем твое.

Но у Поли опять полились слезы, она закрыла лицо платком.

— Сегодня у нас в садике вечер, — сказала она, — и я не знаю: идти или нет.

— Конечно, идти.

— А ты — где ты будешь?

— И я пойду… в гости.

Записка лежала в сумке. Ее можно было перечитывать, трогать.

— Как увидала я эту черную, опять все вспомнила. Маша, Маша, никогда не пройдет мое горе…

— А Мира? Подумай, сколько людей остались совсем одни…

«Вот я, например», — хотела она сказать, но в сумке лежала записка. «Я должен тебя видеть…»

Она ухитрилась опоздать: гладила измятую жакетку. А может быть, медлила нарочно: придет, а его не будет.

Пустырь был такой же, как тогда. Полоса заката алела в небе.

И внезапно Маша остановилась, — а только что бежала, летела! — до боли в сердце ощутив горе и утраты последних лет. Не только свои. И невозможность забыть их, несмотря на ликование праздничного дня. Кто же забудет? Разве те, кто совсем не пострадал. А много ли таких? Нет, нельзя вот так сразу принять счастье!

Если бы Андрей не заметил ее, она, может быть, побежала бы назад, прошлась бы вдоль улицы, чтобы успокоиться. Но он шел ей навстречу. И, как всегда, при нем слова не находились.

— Я должна идти к Евгении Андреевне, — вот первое, что она сказала. — Это на Ордынке.

Женя Грушко давно перебралась к овдовевшей сестре.

— Погоди! — сказал Андрей, протянув вперед руку. — Постой вот так. — Он смотрел серьезно и пристально.

— У меня еще есть время…

Опять не то!

«Отчего мне страшно? — думала Маша. — Оттого, что я и теперь ничего не знаю и ни в чем не уверена».

— Если хочешь, — сказал Андрей, — пройдемся вдоль реки в самый конец улицы. Там никаких строек. Свежо. Тихо.

Постепенно темнело.

— Помнишь, как было четыре года назад? Я вспомнил об этом сегодня и подумал, что только с тобой я могу быть в этот день. Ни с кем больше. — Он словно торопился высказаться. — Утром я сказал себе: сегодня новая жизнь для всех. И для меня.

Разве бывает так? Новая жизнь — в один день? Внезапно она вспомнила, что семья Андрея не пострадала от войны. Может быть, какие-нибудь родственники, друзья. Но они трое — отец, мачеха, сын, — все они вместе. Может быть, потому так легко ему приурочить начало новой жизни к великой дате, к сегодняшнему дню.

— Маша… Почему ты всегда избегала меня?

Она должна была шагнуть из сумеречной полосы в ярко освещенную, от страха и печали — к доверию, от тоски — к радости. Надо было сделать только один шаг. От этих мыслей у нее кружилась голова. Она прислонилась к дереву.

— Ты чудесная, удивительная! Ты — моя совесть. И если бы ты знала…

Он неспокоен, словно хочет забыть о чем-то, стряхнуть какую-то тяжесть.

— Ты больше не будешь прятаться?

Он поднес ее руку к губам.

Пустырь не был пустынен. В этот день все улицы были запружены народом, даже эта, окраинная.

— Я должна ехать, — сказала Маша, не отнимая руки.

…И это было кстати: переполненный, освещенный троллейбус. Она не могла бы выдержать напряжения, которое все росло и росло. Слишком внезапно все обрушилось.

А теперь ей было почти спокойно — держаться за руку Андрея, смотреть на него, встречать его мягкий взгляд и все десять остановок до Ордынки (жаль, что не больше!) чувствовать, как длится праздник — всеобщий и ее собственный.

Он обнимал ее, чтобы оградить от чужих толчков.

Но вот и остановка, и Женин дом — она живет во дворе, — и конец чего-то, и продолжение, трудное продолжение счастливого разговора. Опять Андрей держит ее руки в своих.

— Тебе уже семнадцать? — спрашивает он.

Он мог бы зайти к Евгении Андреевне, посидеть немного и уйти вместе с Машей. Но он не любит Виктора. А что, если скажет: «Маша, да не ходи ты туда, позвони, скажи, что не можешь. И останься со мной»? И вдруг раздался гром, и все небо осветилось. Салют! «Не ходи, останься со мной». Как это страшно, если вдруг скажет.

Он крепко обнимает ее, не так, как в троллейбусе.

— Маша!

Как велика его власть над ней! И как ему не страшно от этого сознания!

И опять гром и свет — сколько же времени прошло? — и внезапная полная темнота.

— …теперь ты будешь думать только обо мне.

Как будто раньше не думала!

Во дворе показываются люди. Целая компания. Это гости, они звонят к Жене. Андрей отпускает Машу и говорит своим обычным голосом:

— Завтра еду на практику. Непременно напишу.

Маша приходит в себя только в передней у зеркала, откуда смотрит на нее бледное, красивое, неузнаваемое лицо.

Глава тринадцатая

ДОЛГИЙ НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Когда-то Володя Игнатов любил ночные разговоры, особенно на балконе у Вознесенских. Оттуда, с девятого, самого верхнего этажа, открывается панорама Москвы; на этой высоте хорошо говорилось и думалось.

Но теперь Володя предпочитал ночной сон: высыпаться не всегда удавалось. И только вид московского двора поздним летним вечером напомнил ему прежнее.

Он приехал из Барнаула всего на три дня: два из них провел на даче у матери, куда она увезла его прямо с вокзала, а на третий уехал в город. У него было много дел; только к вечеру он вернулся на свою городскую квартиру.

Вот и двор. И липа. Большой скамьи уже нет. В квартире неуютно. Коля уехал с родными на целый месяц. Пусто.

Володя прошелся по двору.

«Назначаю вам свидание на этом месте после войны» — так он сказал девочкам. Он думал, что пройдет война и все вернется. Но ничто не возвращается, и двор какой-то чужой.

Ничто не возвращается. Новизна — радостная или горькая — обступает со всех сторон. И ты изменился, и другие.

Он позвонил во флигель. Маша сама открыла дверь: случайно была на кухне.

Она крепко обняла его: для нее он был все равно что боец, вернувшийся после ранения.

— Ты уже совсем здоров?

— Да. Как видишь, даже не хромаю.

— Все уже спят, — сказала Маша, — по я сейчас выйду. Подожди меня во дворе.

Липа все-таки шелестит как раньше. Все другие деревья срубили, а она стоит.

И в небе частые звезды, как тогда бывало.

Стукнула дверь флигеля. Вот она, новизна. Разве осталось что-нибудь от той нескладной девочки?

— Я так рада, что вижу тебя, — говорила Маша.

— А знаешь, тебя невозможно узнать. Ужас, как ты изменилась!

— Ну, если «ужас», то плохо дело.

— Совсем не плохо, уверяю тебя.

— Отчего мы так бежим, будто за нами гонятся?

Они пошли медленнее.

Она рассказала о себе вскользь и тут же стала расспрашивать о Дусе, о Мите. Володя охотно отвечал. Дуся на фельдшерских курсах. Митя не ужился в Орске у сестры. Теперь в Барнауле; работает, учится.

— Он такой же?

— Нет. И хуже, и лучше.

— В чем же?

— Самостоятелен. А дальше учиться не пойдет. То есть не хочет.

Маша как будто удовлетворилась этим.

— А тебе там нравится?

— Да нет: через год вернусь в Москву.

Он ожидал, что она воскликнет: «Только через год!» Но она спросила:

— А отец не против?

Отец и раньше жил только своей летной жизнью. И время от времени удивлялся: смотрите-ка, сын растет! А мать… Собственно, из-за матери Володя и остался в Барнауле. В последнее время в ней стала обнаруживаться явная спесь. Она все повторяла, что они, их семья, принадлежат к какому-то «первому десятку» в стране. И Володя, мечтавший о гармонии людских отношений, не находил ее в собственной семье.

— А Дуся скоро приедет? — спросила Маша.

— Вероятно, тоже через год.

— Она тебе нравится?

— Нравится.

— Очень?

— Ну, как… Да, очень.

Опять они шли по опустевшим улицам. Давно перешли в другой район: там тоже высокие здания соседствовали с низенькими деревянными строениями.

— Ну, представь себе, — говорила Маша, продолжая ею же прерванный разговор, — вдруг я сказала бы тогда секретарю: слушайте: так как я очень талантливая…

— Ну и что же?

— Да не могла же я так сказать про себя!

— Ты попросила бы созвать комиссию.

— Меня совсем прогнали бы.

— Почему?

— Потому что я плохо играла.

— Плохо?

— Да. Уже плохо и еще плохо. Ну что, понимаешь? — спросила она с насмешкой.

— Кажется, понимаю. Но музыканты, педагоги могут же разобраться.

— Вот видишь, не всегда.

— А экзамены?

— Там готовятся. А со мной надо было повозиться. И я одна это знала, я одна… — Она запнулась и прибавила: — Еще один человек знал, но он ничего не мог.

И чтобы Володя не спросил об этом, и чтобы не нужно было говорить об унижении Елизаветы Дмитриевны, она поспешно прибавила:

— Ну, а раз я одна знала, я и должна была сама отвечать за себя.

— И это помогло?

— Да, в каком-то смысле. И я была права, — сказала она так же поспешно.

— Да я тебя ни в чем не упрекаю. Против характера не пойдешь.

Улица, на которую они забрели, была им незнакома и оттого казалась загадочной. Где-то вспыхивали зарницы.

— Ну, а теперь как, Маша?

— Устроилась. Трудное оказалось довольно простым.

И она рассказала, как Поля, робкая нянечка детского сада, добилась того, что никак не удавалось ей самой, Маше. Поля нашла для нее работу и инструмент для занятий.

В клубе Маше разрешили играть ежедневно — от пяти до семи. Но согласие директорши последовало не так фантастически быстро, как рассказывала Поля: ее таки заставили походить. Маша об этом не знала. А Поля всегда верила в чудеса (которые случались у других).

— Да, — сказал Володя, — бывает: трудное оказывается легким. Но это редко. Чаще — наоборот.

— А почему ты остался в Барнауле? — спросила Маша. — Ведь и здесь есть заводы.

— Там у меня товарищи. Много пережито вместе. Мама говорит, что у меня детдомовская психология. Все тянет куда-то из семьи.

В сущности, он тоже возобновил прерванный разговор. Два дня, которые он провел на даче у родителей, были для него пыткой. Отец читал газеты, слушал радио, иногда говорил с Володей, но не с матерью Володи — не потому, что они были в ссоре, а просто не о чем было говорить. И это через два месяца после войны! После четырех лет разлуки и опасностей. После девятнадцати лет совместной жизни. И удивительнее всего, что мать это не огорчало, не оскорбляло: и ей не о чем говорить. Да и с Володей, в сущности, тоже.

Вчера приезжали гости, друзья отца: летчики с женами. Отец оживился. Сидел с мужчинами у большого стола, а мать и жены — отдельно у своего женского столика. А среди женщин были и такие, что воевали на фронте!

Из протеста против этой дикой обособленности Володя присоединился к женщинам, но отец поглядывал иронически, а мать была недовольна. И разговоры были о трофейных шубках и о том, что война изощрила изобретательность хозяек: фасоль и жареный лук — это объедение. И о другом таком же.

Разговаривая, дамы вязали: новая повальная привычка, и это придавало им механический, равнодушный вид, точно они куклы, а не женщины. Большие, говорящие, немолодые куклы.

…Про знакомую, которую оставил муж.

— Трагедии еще нет, — сказала мать Володи. — Пока он не развелся, пусть ходит себе к кому хочет: имущество и права остаются у нее.

И она стала говорить про какую-то почетную должность жены.

Володя ушел в другую комнату. Сегодня утром пробовал объясниться с матерью, высказать свой взгляд на мещанство. Она удивилась:

— Непонятно, что ты хочешь. Я не отхожу от официальной линии.

«Нет, — думал Володя, — моя семья не здесь».

«А где же?» — мелькнула неожиданная мысль, которую он тотчас отогнал.

Об этом он хотел рассказать Маше. И о многом другом. Но не о событиях и фактах, а о внутреннем, душевном: он давно уже не вел дневника. Он хотел рассказать о том, как легкое оказалось для него трудным; о новых сомнениях, перед которыми его отроческие внутренние дискуссии просто безобидная игра ума; и о том, что ему очень хочется вернуться в Москву. И — немного о причине этого желания.

Но он не мог продолжать свою исповедь. Не потому, что Маша невнимательна. Он знал: ее интересует все, что его касается, но именно факты, события. Потому что она сама едва приоткрыла завесу над своим внутренним миром, когда заговорила об ответственности за собственную судьбу. А там стала перечислять, что случилось. Но ему были важны не только факты, а отношение к ним. Как перенесла она смерть матери? Что ее волновало теперь? Стала ли она лучше играть? Если бы услышать! Но завтра утром, нет, сегодня через несколько часов он должен быть на вокзале.

Нет между ними полной откровенности. Более того: она что-то скрывает, оберегает, — это он тоже чувствовал.

— Значит, пойдешь на педагогический? — спросила Маша.

— Вероятно. Хотя тот предмет, который меня интересует, не преподают ни в одном институте.

Небо чуть светлело, холодок поднимался от реки.

— А знаешь, Володя, ты стал другой. Грустнее, что ли.

— А! Ты это заметила.

— Во всяком случае, гораздо озабоченнее.

— Ты хочешь сказать — скучнее.

— Ты не такой активный, не веселый. Должно быть, и у тебя остановка…

Она оборвала фразу, и Володя не понял ее.

— Да, — сказал он, — раньше я жил в единении со всеми, а теперь не всегда.

Володя переживал теперь тот же кризис, что и Маша после возвращения из эвакуации. Он тоже не чувствовал в себе прежней ясности. Но это было временно. Силы крепли.

Они долго еще сидели над рекой. Юноша восемнадцати лет и девушка, годом моложе, погруженные в свои мысли. Со стороны можно было подумать, что это последнее свидание влюбленных, чьи пути отныне расходятся.

При свете занимающейся зари он увидал как следует бледное лицо Маши.

— Ну вот: теперь я тебя расстроил.

— Нет, Володя, не оттого, — сказала она. — Я скоро уеду, и все пройдет.

Значит, было о чем беспокоиться! Теперь все другое, важное для него отступило. Но ни о чем нельзя было спрашивать.

«Так, — подумал Володя. — Все — это то, чего я не знаю».

Глава четырнадцатая

ДРУГОЙ, ПОКОРОЧЕ

В последний день перед отъездом Маша долго играла в клубе. В семь никто не пришел. В темном зале лишь выделялись ряды стульев.

Вчера во дворе к ней подошла Нина:

— Тебе привет от Лоры Тавриной. Она получила серебряную, знаешь?

— Слыхала.

— И еще привет. Догадайся от кого.

В глазах Нины было странное выражение: не злое, скорое соболезнующее. Так смотрят на тяжело больного, который не знает о своем положении.

И еще пришлось поблагодарить.

Андрей так и не написал ей. Потом, когда приехал после практики, заходил вместе с Ниной. Маши не было дома, Поля очень коротко сообщила ей об этом визите.

Ну, и все. Чего тут ждать? Если человек прощался с ней у чужого крыльца, ну, и даже поцеловал ее, значит ли это, что в их жизни все должно измениться? Она так думала, значит, ошибалась. Если он сказал: «Ты моя совесть…», да еще в такой день… Что ж, тогда он в это верил.

В клубе было темно. Одна лампочка горела над роялем. Дежурной не было. Раньше она приходила с маленьким сыном, он сидел тихо. Маша играла для него пьесы-игрушки, которые она сочиняла для малышей детского сада: «Кубарь», «Фонарь», «Тающая кукла». Капризная мелодия постепенно теряла свои очертания, и дети сами говорили: «тает»…

Этот рояль был мягкий, дружественный. Но скоро уже и его не будет.

Колыбель моей печали,

Склеп моих спокойных снов…

Этот романс Шумана она решила взять с собой и теперь играла свое переложение.

И прекрасный, незабвенный

Первой встречи уголок.

— Я все время, все время плачу… Вы будете артистка, честное слово.

Оказывается, дежурная сидела одна в зале, в темноте.

С соседями уже простилась. Обе Шариковы всплакнули. И маленький Алеша за компанию. Ему шел уже пятый год.

Пищеблок тоже опечалился. Он сказал:

— В вашем лице от нас уходит молодость.

…Еще к Вознесенским, на самый высокий этаж. Последнее свидание с новым домом. Лифт пронесся мимо квартиры Ольшанских.

У Коли не открывали: никого не было.

«Ну, вот и все, — думала Маша. — Все уже…»

Внизу на площадке она увидала Андрея.

— Я только что заходил к тебе… — Голос у него прервался. — Выйдем, Маша, поговорим.

Они вышли молча. Только во дворе он сказал:

— Маша, я виноват перед тобой.

— Ни в чем ты не виноват.

— Я-то знаю…

— Да ты не волнуйся, — сказала Маша.

— Я написал тебе письмо. И знаешь, что там было? «Ты не должна верить ни одному моему слову» — вот что я написал. Но послать не мог. Потому что это неправда. Я не’ обманывал тебя, я был счастлив. Но теперь я связан… бесповоротно. Я тебе объясню.

Маша смотрела перед собой, ничего не видя. Потом, уже различая двор и липу, сказала:

— Ты ничего не должен объяснять.

Он стоял перед ней — большой, сильный и — беспомощный.

Она сама сказала:

— Если уж такое крепкое чувство…

— Да, — отозвался он не сразу, — к сожалению…

— Это ты меня жалеешь?

— Не знаю. Может быть, себя.

Он встал со скамьи.

— Маша… — заговорил он снова. Удивительно он произносил ее имя — умоляюще и в то же время властно. — Маша, верь мне: я тебя всегда буду помнить. Ты, конечно, не веришь мне.

— Нет, я верю.

— Маша, скажи мне, по крайней мере…

— Что тебе сказать? Зачем?

— Ты уезжаешь?

— Да.

— Маша! (Опять та же интонация!) Ты пойми, что не только раскаяние… Не только прощения я прошу, но я тебя теряю…

В его лице было что-то страдальческое, складки у губ углубились и старили его.

И остро сознавая: сейчас конец, гибель, Маша представила себе будущее Андрея с Ниной и не видела ничего, кроме этого страдальческого, еще более постаревшего лица.

И она сказала то, что могла сказать только она:

— Послушай, ведь мы не увидимся больше. Я уже так далеко. Сбрось эти кандалы. Это не нужно. И тебе только кажется, что ты…

Она не могла выговорить это слово: «любишь».

— Да ты не понимаешь. Я не свободен. Есть такие положения, когда сам знаешь, что поступаешь неправильно, а нельзя иначе.

— Не может быть таких положений.

Он смотрел странно: не то жалел ее, не то удивлялся ей.

— Ну что ж… — сказала Маша. Она вдруг почувствовала сильную усталость.

Теперь она не смотрела на Андрея, не хотела видеть это несчастное выражение на его лице. Лучше бы сказал, что она не нужна ему, смешна. Да, лучше бы так: собственная боль, а не стыд за него.

— Ну ладно, я должна идти.

Они медленно прошли через двор к флигелю. Маша позвонила. Потом сказала ровным голосом:

— Желаю тебе счастья.

— Если бы ты знала, как у меня сейчас тяжело на душе!

— Это скоро пройдет, Андрей.

— А если не пройдет?

— Ты зачем вызвал меня сюда? — спросила она не строго, но твердо. — Для того, чтобы объясниться мне в любви или сказать, что я тебе не нужна?

Он опустил голову.

Поля открыла дверь. За ней стоял Виктор Грушко. Он пришел проводить Машу.

И, кивнув Андрею, она шагнула вперед и скрылась в темных сенях.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Так все меняется, что живо:

Ручьи сливаются в поток,

Из пашни возникает нива,

И хлопок, в сущности, цветок,

Приобретает силу взрыва.

Л. Мартынов

Глава первая

НАЧАЛО ГОДА

В сорок пятом Коля Вознесенский поступил в университет. Но на вступительном собеседовании произошла неприятность. Ассистент, который спрашивал Колю, начал к нему придираться. Всему виной была Колина горячность и крепко засевший в нем дух противоречия, который всегда его подводил.

А может быть, ассистенту не понравился сам Коля, его белобрысая наружность, тонкая кожа, манера нервически поправлять воротничок, наконец, известность Колиного отца. Кто знает, что могло ему не понравиться. Может, думал, что тут протекция, что золотую медаль натянули.

Но то, что экзаменатор с самого начала невзлюбил Колю, было ясно. Коля нередко угадывал, что думает о нем собеседник. Иногда, правда, ошибался.

Вначале он отвечал с удовольствием: спросили о стихотворных ритмах и размерах. Амфибрахии, даже пеоны, дактилические и гипердактилические окончания — для всего он приводил примеры, от Баратынского до Бальмонта. Пожалуй, Бальмонта можно было не упоминать. Но вот подошли к пятистопному хорею, и Коля с чувством начал:

Выхожу один я на дорогу…

Экзаменатор прервал его и стал спрашивать о «Евгении Онегине».

Коля отвечал обстоятельно. Но вся беда была в том, что Онегин, как и другие книжные герои, не оставался для него просто литературным персонажем. Онегин был его личный враг. И, конечно, Коля не стал петь ему дифирамбы. Он сказал, что в декабризм Онегина попросту не верит и что в десятой главе романа это выражено неубедительно.

Вместо того чтобы только отвечать на вопросы, Коля стал сбиваться на полемику и развивать вольные мысли вроде того, что есть особые законы искусства и нарушение их мстит художнику.

Тогда и экзаменатор стал спрашивать тоже не по существу, а в полемическом духе. Он как бы допрашивал, а Коля этого терпеть не мог.

— Стало быть, доходчивость, по-вашему, не нужна в художественном произведении? — спросил экзаменатор, зорко всматриваясь в «альбиноса».

— Не понимаю этого термина, — с подчеркнутой холодностью сказал Коля. — Что доходчиво для одних, то другим недоступно. Нельзя же думать, что художественная литература предназначена для… самых непонятливых.

Экзаменатор повертел в руках Колин листок.

— Вы в какой школе учились?

Коля ответил.

— Следующий вопрос. Какова ваша оценка русских символистов?

Коля понял, что положение опасно. Свои мнения он должен был держать при себе. А теперь у этого типа руки развязаны. Ловко поставлен вопрос. «Моя оценка нужна ему! Ну, и хорошо, и вот тебе оценка!»

Коля вовсе не был сторонником символизма. Он нередко шумел у Ольшанских, доказывая, что у символистов короткий век. Да и совсем недавно в школьном кружке осудил Андрея Белого. Но теперь, чувствуя, что экзаменатор заранее видит в нем почитателя символистов, не пожелал быть другим. «Пусть не думает, что я испугался».

Поправив на себе воротничок, Коля заявил, что русские символисты и даже декаденты (вот вам!), несмотря на их заблуждения, значительно обогатили русскую поэзию интересными рифмами, ассонансами и вообще выразительными средствами. Он начал приводить примеры, и его снова прервали. Вообще собеседование длилось недолго. Один раз экзаменатор записал что-то в свою книжечку.

— Скажите, — спросил он, уже заполняя Колин листок, — вы, вероятно, полагаете, что интеллигенция — соль земли?

— Полагаю, — с вызывающей краткостью ответил Коля.

— Так-с.

— Не как прослойка, разумеется, а… вообще интеллигентные люди.

— А как вы смотрите на уничтожение противоречий между умственным трудом и физическим?

— Разумеется, не в сторону всеобщего одичания, — ответил Коля запальчиво и оттого забыв грамматически согласовать свой ответ с поставленным вопросом. — Все станут интеллигентами. Иначе нет смысла в коммунизме.

По лицу экзаменатора не было видно, что ответ неправильный, но ничего хорошего нельзя было ожидать. Листок был заполнен и выразительно отодвинут.

— Вы свободны. Прошу следующего.

Разумеется, Коля был удивлен, узнав, что он принят. Значит, шестое чувство его обмануло… Придя в университет, чтобы проверить списки, он увидал в коридоре Ларису Таврину, красную и взволнованную. С тех пор как началось раздельное обучение, Коля встречал Ларису только на дворе, но редко говорил с ней. Лора, Нина — вся их компания была ему антипатична. За исключением Андрея. Но и Андрей стал отдаляться от него в последнее время.

Лариса еще похорошела. Она уже не поглядывала застенчиво из-под загнутых ресниц — это вышло из моды. Она высоко держала голову, лицо ее было бесстрастно, глаза устремлены вдаль, поверх головы собеседника. Но теперь она сама подошла к Коле:

— Ну и баня была! Но слава богу!

— Прошла?

— Угу! Но что я вытерпела! Меня спрашивала, главным образом, баба. Но и другие придирались. На девчонок такой мор пошел!

По дороге домой Лариса рассказывала:

— Понимаешь, задавали посторонние вопросы. Зачем иду на филологический? Отвечаю: мечта с пятого класса. Кто любимый писатель? Конечно, Толстой. И началось. Один молодой, с усами, пристал: «Кто такой Кознышев и кто такой Позднышев?» Я говорю: «Это не по программе». А экзаменаторша: «Оба как раз встречаются у вашего любимого писателя». Черт их знает!

Коля засмеялся.

— Да, тебе смешно! Спрашивают про «Русалку» Пушкина. А я это знала. Говорю: Наташа была жертва крепостничества. А усач, понимаешь, смотрит на меня.

— На тебя все смотрят, — сказал Коля.

— Совсем не так! Смотрит и вдруг спрашивает: «Вы часто бываете в опере?»

— Ого! Косвенное приглашение!

— Да перестань ты издеваться! Я же знаю, что это наш бич: опера, кино. Все имена перепутаешь…

— Особенно если не читать книг…

— Относительно «Онегина» я знала, — с живостью продолжала Лора. — Никакого Гремина в романе нет и тут именно роман, а не поэма. Это «Мертвые души» — поэма, а почему так, и неизвестно… Ну, «Пиковая дама»… Что-то я сказала насчет Елецкого. Усатый протягивает мне Пушкина. «Умоляю, найдите произносимые вами имена»…

Лариса махнула рукой и тоже засмеялась.

— Помнишь, как ты меня однажды при всем классе спросил, когда родился Козьма Прутков? Тоже будешь ехидный экзаменатор.

— По всей вероятности. Но теперь-то тебе придется читать источники.

— Да что ты! У меня и времени не будет. Столько придется учиться!

Глава вторая

ОДИНОКАЯ ГАРМОНЬ

Маша только что ушла из клуба и присела отдохнуть у околицы. Она уже два месяца жила в поселке. В кружке самодеятельности ей приходилось и аккомпанировать, и играть самой.

В кружке были способные люди. Продавщица Танюша Пахотина, дочь Машиной квартирной хозяйки, собиралась в Москву учиться. У нее было глубокое и сильное меццо-сопрано, и когда она выступала однажды по московскому радио, некоторые любители приняли ее сначала за Обухову.

А сама Танюша колебалась. Выйдет ли из нее артистка? Не напрасно ли затратят на нее средства? Маша могла бы приободрить ее, но сама она была в последнее время какая-то вялая, как будто жизнь в деревне не нравилась ей.

Легко приказать себе: вырву из сердца. Но невозможно. Унизившийся перед ней, запутавшийся в чем-то, нерешительный, Андрей все еще был дорог ей. Да, это не проходило. Когда-то ради Андрея она забыла об умирающей матери. Как же это может пройти так скоро?

Думать иначе — совесть не позволяет.

Солнце село. Вот идет тракторист Леша Костин, и с ним стайка девушек. Они любуются им и радуются. За него, не за себя. Одна из девушек недавно сказала Маше:

— У нас хоть какие-никакие парни остались. А то есть сёла, где одни только бабы и девчата. И теперь все они будут старые девы.

Откуда взялась эта кличка? И другие, как будто новые, а в действительности старые-престарые слова, например, «невеста», «жених». Раньше их произносили с насмешкой, только отсталые относились к этому всерьез. А теперь это вошло в обиход. Мать Танюши Пахотиной говорила:

— Э, милая! Теперь многое назад повернулось. И сватают, и гадают, и в церковь ходят, даже молодые.

Да, это правда, открылись церкви. Поговаривают даже, что церковь на их улице, давнишний враг Битюгова, тоже будто бы откроется.

А как же пионерка, проклявшая постылое житье и все эти кресты и молитвы? Где синие ночи, которые взвивались кострами, и вся буйная, справедливая жизнь Битюгова, Евгении Грушко, родителей Коли и их ровесников? Вся жизнь отцов?

Леша Костин с подружками прошел мимо. Сапоги у него блестели, густой чуб свисал на лоб. Он церемонно и насмешливо поклонился Маше, выразительно рявкнув баяном. Девушки засмеялись.

Когда Маша только появилась в поселке, Леша оставил своих поклонниц и занялся ею. Ходил на репетиции, провожал из клуба, усаживался рядом на лавочке и заводил политичные разговоры, а баян комментировал недосказанное. Леша разворачивал баян от плеча и до плеча, а если баяна при нем не было, также играл плечами и рисовался.

Машу вначале забавляли победительные ухватки ухажера, потом стали раздражать. То, что она с болезненной настороженностью стала замечать вокруг приметы старого, давно ушедшего, известного ей лишь по рассказам старших, воплотилось для нее в этом молодом, статном парне. Он возмущал и оскорблял ее, сам того не сознавая. Может быть, он был неплохой, но оттого, что в поселке осталось мало мужчин, а Леша был самый представительный, он позволял себе пренебрежительно отзываться о девушках. И в то же время говорил, что ему пора жениться, завести в доме хозяйку.

— Хозяйку или работницу? — едко спрашивала Маша.

Но Леша не понимал разницы.

— Уж я выберу подходящую.

— А она вас выберет?

— Чем же нехорош? Да теперь-то и выбора большого нет.

— Разве уж так. Да вам от этого мало чести.

Немного озадаченный, Леша для куражу извлекал из баяна громкий, резкий звук и затем, ободренный, продолжал свое:

— А мамаша как жаждет. Обрадовал бы старушку!

— А сколько лет вашей матери? — так же едко спрашивала Маша.

— Да уж лет сорок будет. Около того.

Маше это вовсе не казалось молодым возрастом, но назло Леше она сказала:

— И уже в старушки записали? Быстро.

— Да вы-то чего обижаетесь? — недоумевал Леша. — Вам-то до старости далеко!

И принимался наигрывать что-то жалостное.

Маша рано узнала историю своего рождения, и ей казалось, что самоуверенный Лешка повторяет собой облик ее отца, Сашки-баяниста. Так же, наверно, улещивал молоденькую Катю… И когда однажды Леша близко придвинулся и лихо спросил: «Так как же, Марья Александровна, выйдет у нас контакт с вами?» — ока окончательно вышла из себя.

— Вы вот смотрите на девушек свысока, — задыхаясь, сказала Маша, — а они в войну больше пользы принесли, чем вы сейчас.

— Это вы не меряли, — сказал Леша, отодвинувшись, — кто чего принес.

Действительно, не мерила. И пожалела о своей горячности. Но очень уж возмутил ее Леша.

Больше он к Маше не ходил, а если заговаривал, то с насмешкой. А девушки, хоть она и заступилась за них, тоже осудили ее и назвали гордячкой.

Пусть. Она встала и медленно пошла по тропинке. Хороший август, теплый вечер. Небо, усеянное звездами, как будто шевелится. Как много этой напрасной красоты! Лето все длилось и мучило Машу своей бесконечной щедростью. И сама она, как назло, все хорошела и сознавала это. Чувствовала, как прибывают силы.

Вернуться домой в свою комнату? Танюши по вечерам не бывало дома: она уходила на танцы и возвращалась поздно.

Что могло привлекать ее на танцах? Большинство девушек кружились друг с другом. Леша называл их «шерочки с машерочками» (тоже, оказывается, старорежимное выражение!). Одни насильно улыбались, делали вид, что им весело. А другие, не желавшие быть «шерочками», стояли вдоль стены и ждали. И смотрели умоляющими глазами на Лешу и его немногочисленных приятелей. А те медленно проходили мимо и нарочно долго выбирали.

Маше было обидно за девушек, но многое в них самих не нравилось ей: визгливый смех, заискивание перед парнями, отсутствие гордости. Симпатичную Танюшу Пахотину она любила, когда та пела. А как только заговаривала о житейском (женихи, промтовары, происшествия: там убили, здесь обокрали), она становилась безразлична Маше, даже неприятна.

«Отчего это нельзя ни с кем сойтись? — думала она, прохаживаясь по опушке. — Отчего раньше, до войны, так легка была дружба? Не только с Дусей и Володей — со всеми (кроме одного) было так просто говорить и понимать друг друга. И главное, интересно. А сейчас всех куда-то раскинуло, а к новым знакомствам не тянет».

А может быть, это и от характера зависит, и от профессии также? Маше эта мысль не раз приходила в голову. В конце концов, фортепиано — ее единственный друг. И если присмотреться, то музыканты и вообще художники всегда одиноки: в этом особенность их работы, их судьбы.

А в большом коллективе, где день за днем делаешь со всеми одно общее дело, — там не может быть ни этих сомнений, ни одиноких дум. Времени не хватает. Все вместе трудятся, а в часы отдыха непосредственно веселятся. И зачем ей, девушке из простой семьи, вырываться куда-то вперед (и вперед ли?), идти какой-то особой дорогой и в своем деле рассчитывать только на себя? Надо жить легче, проще, а главное — не отделяя себя от других.

У калитки прощались влюбленные. Вот для кого этот щедрый вечер.

И по радио пели:

Ночь весенняя дышала

Тихой южного красой…

Есть на свете счастье, есть красота. Для кого же тогда искусство? Для обездоленных? Счастливым, истинно счастливым оно не нужно. Для чего оно тем, кто любит, кто любим взаимно?

Маша открыла дверь своей комнаты. Темно. Не встречает мать у порога: «Доченька моя, что ж ты так долго?» Не спешит хлопотать… Никто не встречает. Ничьи глаза не светятся радостью.

Не зажигая огня, Маша прилегла на кровать и долго пролежала так, закутавшись в платок до бровей.

Открылась дверь. Вошла Танюша, зажгла свет. В руках у нее были цветы, щеки горели. Может быть, это она прощалась там, у калитки?

— Машенька, — сказала она, — ты не помнишь какой-нибудь хороший стих?

Зачем? Разве ей до того?

— Или спой что-нибудь. Пожалуйста. Так хочется. Так недостает.

Значит, все-таки недостает!

И Маша вполголоса начала то, что менее всего подходило к ее настроению:

Все вливает тайно радость,

Чувствам снится дивный мир,

Сердце бьется, мчится младость

На любви весенний пир.

— «По волнам скользя-я-т гондолы, — ликующим полным звуком подхватила Танюша, — искры блещут по-од луной…»

И закружилась по комнате вместе с букетом, и продолжала петь.

— Чудно, чудно! Как раз то, что нужно.

Она стала искать кувшин, чтобы поставить свои георгины.

«Гондолы… — думала Маша, откинув платок. — Зачем они нам с Таней?»

Но тоска прошла.

Глава третья

ПОИСКИ ПРАВДЫ

На другой день с утра Маша пришла в клуб на репетицию. Руководитель музыкального кружка Эдуард Евгеньевич Завиловский, рыжий, худой, с кирпичным румянцем на щеках и холодными голубыми глазами, уже сидел на своем месте, близ эстрады, у столика и записывал что-то в блокнот. Он был строг и требователен; кружковцы его боялись.

Репетиция началась. Первым выступал тракторист Фомин, бас. Руководитель гордился этим певцом не меньше, чем Танюшей Пахотиной. Но вскоре начал сердиться: требовал, чтобы Фомин сильно замедлил концовку, а у Маши это не получалось. Вернее, тут был злой умысел с ее стороны: в народной песне, по ее мнению, не нужно было замедлять, разве только для аплодисментов, а это ей претило.

Но Эдуард Евгеньевич и не скрывал своей цели.

— Вы не у себя дома поете, — кричал он Фомину, — и не за рулем! Вас слушает публика.

Фомин жалостно смотрел на Машу, как бы говоря: «Давай, голубушка, уважим его: играй, как велит». И замедлял сам, чтобы не было конфликта.

Кое-как обошлось. Но романс «Титулярный советник» опять вызвал недовольство руководителя. Фомин хорошо спел романс, только слишком певуче, недостаточно подчеркнув «речевые интонации», на которых настаивал Завиловский.

— Сколько раз я вам говорил: не увлекайтесь звуком! Что за итальянщина, особенно здесь, когда вы изображаете замухрышного пьянчужку!

По лицу Фомина было видно, что он обиделся. Он вовсе не хотел изобразить замухрышного пьянчужку: скорее, душу обиженного, заплеванного, но хорошего человека. Тем более, что о «Титулярном советнике» рассказывал сам автор, а разве он был алкоголик?

Конечно, какую-то пьяную дымку, забвение, нереальность мечтаний следовало показать, но не слишком, чтобы не заслонить главного.

— Не увлекайтесь звуком! — повторил Завиловский.

Но таков уж был щедрый голос Фомина, что у него все получалось напевно.

Наконец его отпустили.

— Теперь приступим, — объявил Завиловский.

Это значило: пойдут отрывки из «Пиковой дамы» — Лиза и Полина.

— У меня Лиза — штукатур! — с гордостью сообщал он всем. — А Полина работает в гастрономе.

Он выделил этих двух девушек и Фомина, когда приезжала комиссия из музыкального техникума, и, так сказать, отпускал их учиться, но, в сущности, был против этого.

— Если все станут профессиональными артистами, какой же смысл в самодеятельности? — так говорил он среди друзей. — Да и получится ли что-нибудь? А оставаясь любителями, они смогут завоевать широкий успех. Рабочий-артист — это, знаете ли, примета нового. Это больше, чем артист. С одной стороны, гармоническая личность, а с другой — требования не так строги. Как любители, они могут добиться даже славы. А начнут учиться — отношение будет не то.

— А разве вы их не учите, Эдуард Евгеньевич? — спрашивал кто-нибудь из непосвященных.

— Не только учу — дотягиваю.

Девушка-штукатур, изображавшая Лизу, рослая, полногрудая, с широким лицом и широкими плечами, выплыла на эстраду, держа кружевной платочек в руке. Взволнованно она кивнула подругам, пришедшим в перерыв послушать ее.

У нее был резкий, но сильный, настоящий оперный голос. И пела она с чувством. В дуэте с Полиной даже лицо ее выражало страдание, хотя речь шла всего лишь о том, что наступил вечер и облаков померкнули края.

Руководитель был доволен. Это он внушил Степиной:

— Девушка поет для гостей, а что она переживает в душе? Помолвлена с одним, а любит другого!

И Лиза переживала. Она заглушала Полину и даже оттеснила ее локтем, чтобы все видели ее страдания. Потом, когда дуэт кончился, она деликатно вытерла глаза платочком и спрятала его за вырез платья.

Маша аккомпанировала нарочито ровно, без отклонений.

Она не верила шумной Лизе, не сочувствовала ей: русская девушка глубоко хранит свою тайну. Чем сдержаннее будет певица в этой сцене, тем сильнее убедит.

Прежде Маша думала: если слова могут обманывать, если неискренни бывают поступки, то в искусстве ложь не найдет себе места. Особенно в таком чистом, как музыка. Искусство — это правда. Но в последнее время она убедилась, что и здесь можно лгать, как и во всем другом.

Да, и в музыке возможны притворство и ложь. И в легкой, и в серьезной. Маша поняла это, попав однажды на симфонический концерт в Парке культуры.

Ложь была в показных жестах дирижера, в рявканье меди, в грохоте литавр, в затянутых ферматах.[1] Музыканты словно уговорились преувеличивать, нажимать. И солист-скрипач, который затем выступил, как будто знал об этом уговоре и тоже соблюдал его.

Бывают и композиторы-лгуны: это особенно заметно в песнях. Взвинченно-бодрый темп, всегда ритм марша, пафос, усиленный певцом-сообщником. Или, напротив, надрыв, какая-то навязчивая доверительность, расплывчатость, так что нельзя уловить ритм…

Многие поддаются этой лжи, им нравится. Может быть, потому что не слыхали другого. А услыхав — скучают… И можно ли сказать, что непосредственное впечатление самое верное? Любить музыку… Просто ли это?

И здесь, на репетиции, Маша также чувствовала ложь: и в замедленных некстати концовках, и в показном, нескромном исполнении певицы, и в самом стремлении Завиловского угождать публике, которую он не уважал. Конечно, он-то думал, что уважает; считаясь с ее неразвитым вкусом, он «облегчал» музыку и был уверен, что это и есть воспитание. А его неопытные ученики не подозревали фальши.

Одна Танюша Пахотина была правдива в своей роли Полины. Она печалилась не за себя и не за Лизу, а за всех русских девушек. Свой романс она спела так протяжно и уныло, что «подруги милые», сидевшие в зале, заволновались. После первой строфы Эдуард Евгеньевич постучал карандашом по столику:

— Голубушка! Поймите: вы не крестьянка, а княжна, светская барышня. На вас мушки, фижмы.

— Чего? — переспросила Танюша.

— Вы слишком по-народному поете.

Но вторую строфу она спела еще унылее. Маша оживилась и отыгрыш романса сыграла как естественное продолжение Танюшиной исповеди.

— Ну, как теперь, Мария Александровна, что вы мне посоветуете? — спросила Танюша, провожая Машу после репетиции. — Может, не вытяну ученья?

Танюша была на четыре года старше и обычно говорила Маше «ты». Но когда речь заходила о музыке, младшая подруга становилась специалистом, авторитетом. И тогда Танюша называла ее по имени-отчеству.

— Конечно, у Паши Степиной голос побольше моего… И она говорит: не надо в техникум, лучше сразу на смотр.

— Ты поешь лучше, — сказала Маша, — значит, и учиться надо.

— Ну что вы — лучше!

Танюша просияла. Она собиралась еще что-то спросить, но Маша вдруг сказала:

— Танюша, а на заводе есть свободное место?

— На заводе?

— Ты говорила, тебя туда зовут, помнишь?

— Да. А что?

— Хочу попробовать, — сказала Маша, невесело улыбаясь.

— По-про-бо-вать?

Танюша остановилась.

— Ну, так. Значит, спросишь. И скажешь мне. Хорошо?

Танюша смотрела на нее во все глаза, потом стала оглядываться. Ее выручил мальчик-книгоноша, который спешил к ним.

— Вас спрашивают, — сказал он Маше.

Незнакомая девушка стояла рядом и улыбалась.

Глава четвертая

«ТОЛЬКО ПЕТЛЯТЬ НЕ НАДО!»

— Не узнаешь? — спросила девушка.

— Дуся!

Была маленькой кубышкой, а стала такой высокой.

Была смешная, сердитая, смешливая. А теперь… Прежним остался только неистребимый румянец на круглых щеках.

— Я к тебе на один день, — сказала Дуся, — завтра должна быть в Москве.

— Я у мамаши переночую, — деликатно вмешалась Танюша. — Подругам столько переговорить нужно…

Она была рада, что трудный разговор не имел продолжения, и потащила за собой мальчонку.

— Значит, ты приехала, — в волнении сказала Маша.

— Ага! — уже пародируя свою прежнюю привычку, ответила Дуся и засмеялась.

Весь день они провели вместе.

Дуся рассказывала о себе.

Она не раз видела, как умирают люди. Но услыхать от врача: «Теперь вне опасности!» Сказать врачу: «Очнулся!» — вдруг он тебе говорит: «Да. Дуся, недаром мы старались». Ты понимаешь: «мы»!

— Это он мне сказал, когда я еще ничего не умела и только бегала туда-сюда. А потом он меня в приказе отметил, честное слово!.. А больной сам ничего не понимает. Лежал у нас Сергеев, блокадный, весь распухший, глаза косят в переносицу и ноги, как столбы. Доктор мне: «Сергееву никакие лекарства не помогут, если он проглотит хоть ма-аленький кусочек хлеба или глоток воды. И от вас, Дуся, от вашей бдительности также зависит его жизнь (слышишь!), потому что выкарабкаться он может»… Ты понимаешь: после долгой голодовки вода превращается в токсин, то есть в яд.

У Дуси осталась способность активно удивляться всему, что она видит. Как на «Щелкунчике» удивлялась колдуну и превращениям на сцене, так, должно быть, и в госпитале удивлялась болезням, действиям лекарств, искусству врачей, жестокости и разумности природы. И восхищалась этим, несмотря на тяжелые впечатления.

Но ведь там нужны аккуратность, дисциплина. Как она, непоседливая, справлялась?

— …И этот больной, понимаешь, умоляет меня, плачет прямо как ребенок и говорит, что себя задушит. И все из-за ложечки воды. Пить он чаще просил, чем есть… — Тут Дуся понизила голос до шепота. — Глаза совсем закатились, одни белки видны. А ночь долгая, и смены нет, и другие больные заражаются от него и тоже вопят и плачут. Думала, что с ума сойду.

— Что же ты с ними делала?

— Ой, не знаю! Спорить нельзя и молчать тоже нельзя. Так я говорила. Сама не помню что. Главное, чтобы тихо и не быстро. И медленно тоже нельзя: перебивают. А они, знаешь, и по матушке ругались. А потом как прощения просили!

— И ты совсем не давала им пить?

— Ни-ни. Что ты! До осмотра — боже упаси! Сижу и думаю: «Господи! Дотяну ли до утра?»

Дуся отвернулась.

— Как же ты могла?

— Не знаю. Могла. А Сергеев, знаешь, выжил.

Они шли березовой рощей к пруду.

— Мать честная, вот природа! — восклицала Дуся. — А воздух!

Она даже принялась напевать, но оборвала:

— Ой, извини, я и забыла, кто ты.

— И я хотела бы забыть.

— Что-о?

— Завидую я тебе, Дуся.

— Ты — мне?

— Да.

— С чего бы это?

— Я, наверное, не буду играть больше.

— Это что за новости?

— Не знаю только, чем заняться. Думала даже на завод пойти.

— А это зачем?

— Быть среди людей. С людьми.

— А тебе мало людей, что ли?

— Тот труд важнее.

— Ну-у, ты что-то запуталась. Сколько ты уже играешь? Лет десять, по-моему. И теперь — бросить? Да что ты, в самом деле!

— Голова у меня такая пустая и такая тяжелая-.

— Может, ты нездорова? — спросила Дуся уже по-деловому.

— Ничего я не знаю.

— И зачем тебе надо было такие муки принимать? Нет, это у тебя заскок, вот и все.

Маша переменила разговор, и Дуся неохотно подчинилась этому.

Но о чем бы они ни говорили, невысказанное мешало обеим.

Поздно ночью, проснувшись в Машиной комнате, Дуся услыхала, как та ворочается на своей постели. Долгие ночи в госпитале научили Дусю распознавать эти беспокойные звуки. Она встала и подошла к Маше.

— На, выпей воды. И не молчи. Говори.

— Ты была там? — спросила Маша, возвращая стакан.

— Была. Видела.

— Говорила?

— Да. В общем, они поженились.

Маша отвернулась к стене.

— Ну вот, видишь, — сказала Дуся.

— Ты не думай, я никого не обвиняю. Что ж, если они любят друг друга.

— Что там любить, неизвестно. — Лицо Дуси было строго. — Я не знаю, Машка… Эти пережитки прошлого, они меня ужасно злят. И тебя они прямо захлестывают!

— Даже так!

— Выбрала себе божка. Глядеть тошно!

— Ты же его не знаешь!

— А ты знаешь? Ведь ты его придумала. Ходит, полон собой, ни на кого не глядит. Особенный! Пуп земли!

— Нет, Дуся, это не так.

— Ты себе просто в голову вбила. Ты во всем упрямая: и в хорошем, и в плохом… Вот и музыку хочешь бросить. А все из-за этого.

— Нет, Дуся, тут много причин. Я не могу объяснить.

Дуся замолчала. Она и в детстве не могла долго сердиться, а теперь, приученная к терпению, сама сдерживалась. И Машу было жаль. И самой стало не по себе. Она заговорила не скоро и уже совсем другим голосом:

— Машенька, ты только не должна чувствовать обиду. Слышишь? Ведь если нас даже хороший человек не любит, даже очень хороший, это же не значит, что мы плохие — правда?

Что она: спрашивала или утверждала?

— Машенька, ведь никто же не знает… есть же такие болезни нераспознанные. Так и здесь. Никто не знает причину. Зачем же нам страдать от унижения? Ведь мы можем быть даже очень хорошими, правда?

— Все равно больно.

— Это так. Конечно. Но не нужно падать духом. Ну что ж делать? Нет — значит, нет. А жить все равно весело.

Она заявила это с грустью, но убежденно.

Маша молчала.

— Спать надо, — сказала Дуся решительно.

Утром, провожая Дусю на станцию, Маша чувствовала себя гораздо бодрее, чем накануне. У Дуси, напротив, был усталый вид.

Маша никак не решалась спросить про Володю. Но все-таки спросила. Дуся нахмурилась:

— Он тебе не пишет, что ли?

— Очень редко.

— Приедет. Пока учится заочно.

— На педагогическом?

— Да. На этом остановился.

— Вот если бы и я могла остановиться!

— А тебе зачем останавливаться? — сказала Дуся. — Твоя дорога проложена. Только петлять не надо!

Глава пятая

ЧУЖИЕ ГОРЕСТИ — ТВОИ

Это был месяц тяжелых разговоров. В конце августа за Машей приехала Руднева и увезла ее к себе.

Маша сначала отказывалась переезжать и согласилась лишь при условии, что будет работать.

— Хорошо, — сказала Елизавета Дмитриевна. — Только вечером. Никаких вечерних школ.

Но директорша новой школы — уже шестой в Машиной жизни — отказалась утвердить перевод.

— Вот еще новости, — сказала она, возвращая Рудневой заявление. — Может отлично ездить в старую школу. Что за герцогинь вы воспитываете!

— Вы поймите! — убеждала Руднева. — Она…

Но директорша не захотела понять. Закинув назад большую голову, причесанную по-старинному — валиком, с гребнями вокруг, — она сказала наставительно и не без иронии:

— Вундеркинды должны учиться в специальных школах.

И только в отделе народного образования перевод утвердили.

Маша играла ежедневно в фойе кинотеатра перед двумя вечерними сеансами.

Ее день был уплотнен до предела. Каждая минута на учете. Смотреть и смотреть на часы.

В четверть третьего кончались занятия в школе. В столовой, пока подадут обед, Маша перелистывала учебники. Потом играла дома. В половине седьмого — на работу. Хорошо, что бегло читала с листа. Во время сеансов в маленькой комнатке опять учила уроки, а в половине девятого возвращалась в фойе — играть.

С трудом привыкала она к джазовому ансамблю и удивлялась выносливости своих товарищей. Саксофонист не только играет: вдруг вскочит, вытянет шею, изгибается, поворачивается вместе с инструментом направо и налево; ударник лязгает своими тарелками, притопывает ногами, трясет головой. Каждый как бы изображает свой инструмент, в этом главный эффект — в зрительности.

А пианист должен поспевать за частыми изменениями ритма и темпа, не теряться в синкопах, беспрерывно стучать по клавишам. Конечно, изображать фортепиано, качаться из стороны в сторону от самых басов до восьмой октавы, трястись и подскакивать на месте, как это проделывал ее предшественник, Маша не собиралась. И без того чувствуешь себя скаковой лошадью. И долго еще после игры дергаешься, как рабочий в фильме Чаплина «Новые времена».

Свистопляска, лязг, вой и мяуканье приводит в волнение и публику: она притопывает и подпевает, конечно, без слов. Потом на эстраду выходит певица. Развязный конферансье в лакированных туфлях подчеркнуто громко и раздельно объявляет:

— Исполнительница песен Виолетта Березкина!

Виолетта вымученно улыбается. Черное платье с блестками свисает с ее плеч, болтается вокруг щиколоток. Она с таинственным видом наклоняется вперед:

Я ваши мысли знаю,

Я по глазам читаю.

Голос неплохой, но дрожащий, слезливый. Маша знает историю певицы. Березкина и раньше пела в эстраде, но лишь выйдя замуж, поняла, до чего ей была не по душе ее профессия. Убирать квартиру до блеска, стряпать вкусные кушанья, купать и одевать ребенка, угождать доброму мужу — в этом была ее жизнь, ее призвание. Она любила свою кухню, газовую плиту, нарядный гастроном на улице Горького с его высоченными потолками и ажурной люстрой, любила осенний обильный рынок с его яркими красками. Когда приходилось бывать с мужем в кино, она от души жалела певиц, выступающих перед сеансами. Только если уж умирать с голоду, можно пойти на это.

И вот пришлось пойти на это. Долго не возвращался после войны муж, пропал без вести; в Сибири умерли родители; дочка слабенькая, все болеет, и надо петь песенки и цыганские романсы. Спасибо знакомому литавристу, что устроил ее здесь.

И вдруг письмо от мужа. Был в окружении.

— Ах, Марусенька! Вы говорите, теперь я должна быть счастлива. Господи, еще бы! Но вам одной, Маруся, скажу: я боюсь. Вы еще девочка, не поймете, но клянусь вам: мне страшно. Как он посмотрит? Ведь я уже не я. Все позабыла, стала грубая, нехозяйственная, ребенок неухоженный, больной. И сама я… Клянусь вам, вот моя карточка — видите, какая я была. А какая стала? Кого ему теперь любить?

— Он сам, наверно, постарел, изменился.

— Какой бы ни был — хоть обожженный, хоть без ног, — мы, женщины, на это не смотрим.

— А мне кажется, — сказала Маша, — что вы сейчас гораздо лучше, чем на этой карточке. Вы мне сейчас больше нравитесь. И ваш муж будет вас еще сильнее любить, чем раньше.

— Ой, что вы, Маруся! Спасибо вам. Вы всегда говорите правду.

И другие музыканты их маленького ансамбля рассказывали Маше свою жизнь. О себе она не говорила, но слушать умела.

Семидесятилетний скрипач, потерявший всех детей и единственного внука, вернулся на работу после удачной операции аппендицита: молодой хирург спас его.

— Как я узнал, что операция, даже не испугался. Ну, вот и хорошо: умирать самая пора. Потом теребят меня и говорят: все. И подумайте: я обрадовался.

— Поздравляю вас, — сказала Маша.

Но старик топтался на месте, словно главное еще не сказано.

— Сын у меня, даже младший, был средних лет, так я этого доктора называл, как внука моего: «Спасибо, Ленечка». А его звали как-то по-другому. Но он отзывался: Леня так Леня. — Старик вытер глаза платком и спросил: — Ну, что вы скажете?

— Поздравляю вас, — серьезно повторила Маша.

Однажды она сказала Елизавете Дмитриевне:

— Нет, все-таки джаз полезен. У меня пальцы окрепли, и к различным ритмам привыкаю. Литаврист мне сказал: «У тебя звуки прямо из рукава сыплются!»

Елизавета Дмитриевна с неудовольствием заметила, что джаз никак не может быть полезен. И вообще пора бросить это кривляние. Но про себя подумала:

«Говорят, талант берет свое богатство там, где находит. А пути искусства загадочны».

В одно из воскресений пришла Поля.

— Уже! — сообщила она. — Получили повестки. Скоро переезжаем. Вера Васильевна всю ночь не спала. Кого бог пошлет, каких соседей…

Маша потеряла право на площадь, но Елизавета Дмитриевна была скорее рада этому.

Чтобы переменить разговор, она стала расспрашивать Полю о дочери: как учится? К музыке не тянет?

— Ой, нет!

Поля могла бы похвастать школьными успехами Миры, но стеснялась: ведь только первый класс. Глядя на всех виноватыми глазами, она сказала:

— Хороший ребенок, чуткий.

Поля сильно уставало на работе. Когда ей приходилось дежурить ночью в детском саду, она совсем не высыпалась. Дети спали неспокойно, а некоторые помнили войну и бомбежки. И с ними у Поли было много хлопот.

Если бы заведующая знала, какой нетерпеливой и несдержанной была Поля до войны!

— А что ты делала, Поля, на Пятницкой? — спросила Маша.

— Как? Разве я не говорила? Я учусь.

Полю с осени направили на курсы воспитательниц, и она ходила туда по вечерам, оставляя Миру на попечение Шариковых. И дома еще долго занималась, читая вслух — тихо, чтобы не разбудить дочь. И удивлялась людской мудрости. Маше она призналась:

— Так трудно учиться, как будто в первый раз. Какая я была ленивая! Несчастье нужно, чтобы мы стали умнее.

А Маша видела морщинки вокруг Полиных глаз, и ее худые щеки, и огрубевшие руки, которые иногда дрожали. Поля выглядела куда старше своих двадцати пяти лет.

«Приобретая, мы теряем», — вспомнила Маша чье-то изречение, которое не понимала прежде. И думала при этом: — «Но теряем мы больше».

Глава шестая

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Она плохо чувствовала себя, слабела, а в ноябре, после праздников, совсем слегла, простудившись на демонстрации.

— Бронхеаденит, — сказал вызванный врач. — Не хочу пугать вас, но организм не окрепший, а время тяжелое.

Выписав рецепт, он прибавил:

— Хорошо бы вашу дочку на юг повезти.

Елизавета Дмитриевна покраснела при слове «дочка».

Жизнь после войны налаживалась медленно. Глядя на Машу, задыхающуюся от кашля, Руднева со страхом припоминала известные ей признаки: температура невысокая, а по вечерам повышается. И озноб…

Предлагали два частных урока — со взрослыми женщинами, женами военных. Елизавета Дмитриевна решила взять. По прежде всего — освободить Машу от работы. Как это сделать? Где взять такую власть?

Вспоминая свою жизнь, Елизавета Дмитриевна видела только разрушаемые и вновь обретенные миры. Разрушенный мир детства — и революция. Привыкающее к переменам отрочество — и гражданская война. Буйная юность со всеми ее крайностями и заблуждениями — и тридцать второй год, положивший конец всяческим левым группировкам: Раппам, Рапмам — всему, во что она хоть и недавно, но самоотверженно поверила. Потом, полная беспокойства и лишений, зрелость и, наконец, война. Но и недавний мир Елизаветы Дмитриевны лежал в развалинах, и опять что-то новое мучительно создавалось.

В юности перемены встречались легко. Рахманинов был любимый композитор Лизы Рудневой, но когда рапмовцы осудили его, она также отреклась от своего кумира. И даже статью написала для музыкального журнала, назвав Рахманинова невозвращенцем и церковником за симфоническую фантазию «Колокола». Хотя ничего церковного не было ни в музыке, ни в словах этой пьесы.

Сани мчатся, мчатся в ряд,

Колокольчики звенят…

Эдгар По написал поэму о том, что значат колокола в жизни человека: колокольчики детства, юности, любви, вот эти самые бубенчики саней; грозный набат пожара, потом — погребальный колокол…

Когда же один из преподавателей, бывший регент собора, оставленный в Консерватории из-за своего педагогического мастерства, попытался на общем собрании заступиться за «Колокола», Лиза Руднева пропечатала и его в статейке под названием: «Здравствуйте, Мирославский, а мы вас знаем давно!»

Она была смелой, дерзкой, непримиримой, всюду выступала, всех разоблачала, и даже трудно было себе представить, что эта тоненькая, миловидная девушка может стать грозой и для колеблющихся студентов, и для преподавателей.

Всех ниспровергать! Друзья Лизы, члены боевой группировки, не признавали авторитетов в искусстве. Из всей «могучей кучки» один лишь Мусоргский уцелел от их беспощадного суда. Из западных классиков — Бетховен да еще Шуберт. И то не все, только песни, например, «Походная» Бетховена, которую всюду распевали.

Да и само исполнение музыки, его традиции следовало пересмотреть: оно уже называлось почему-то «исполнительством» и делилось на буржуазное и пролетарское.

Это было не только невежество, это была великая ненависть к старому миру, жажда ломки и восхитительное сознание своей причастности к этому, сознание собственного значения, нового места в новом мире.

Но как строить этот мир, не разрушив все старое?

«…до основанья, а затем…»

До основанья. Стало быть, и тот, кто был всем, должен стать ничем. Разрушать. Даже то, что было дорого, — во имя ценностей, более прекрасных.

И в личной жизни Лиза, как и ее товарищи, была непримирима. О своей наружности не заботилась, носила красную косынку, синюю блузу и даже в этой блузе выступала в Малом зале Консерватории назло буржуазным эстетам. И со своим парнем, первым возлюбленным, порвала за то, что он был членом враждебной музыкальной организации ACM[2] и любил разных Шенбергов и Хиндемитов, музыку разлагающегося Запада.

Само по себе замужество не прельщало Лизу, так же как и ее подруг; замужние никому не сообщали о своем браке. Чужое вмешательство в их личную жизнь казалось им (и теперь кажется) навязчивым, нескромным, неприличным. Узнают — и ладно. Но зачем всюду разглашать?

Тетка, у которой Лиза Руднева осталась после смерти родителей, была женщиной старых понятий. Она подарила племяннице обручальное кольцо, простодушно поверив, что Лизин парень — это уже что-то серьезное.

Но Лиза даже обиделась:

— Зачем мне кольцо? Я в бога не верю.

— При чем тут бог? Это мой подарок, — сказала тетка.

— Тогда подарите мне брошку.

— Глупенькая. Кольцо — это символ верности.

— Оно от неверности не спасает.

— Для памяти, дурочка. Чтобы всю жизнь помнила.

— Неужели вы думаете, что у меня такая короткая память? Так и забуду, что у меня есть муж?

В конце концов, чтобы не огорчить тетку, она взяла кольцо, но сказала, что носить не будет: стыдно.

— Какой же смысл? — всполошилась тетка. — Обязательно носи. Пусть все видят, что тебя выбрали.

Вот тут тетка себя и показала. А еще училась на курсах.

Что говорить: в то время девушки находились в более выгодном положении, чем ровесницы Маши. Мальчики их уважали, дорожили их мнением, старались быть лучше в их присутствии, а на моду и наряды не обращали внимания. Да и одевались все плохо.

И все-таки счастье — штука капризная и даже в те времена завидной женской свободы не всем давалось. Лиза была уверена, что любовь ее не скрутит. Уж если она решительно отказалась от музыки Рахманинова, так могла отказаться и от человека, не признающего пролетарских путей в музыке. Правда, то была не настоящая любовь. Настоящая пришла позднее. Встреча с молодым лектором политпросвета Александром Бурминым стала для Лизы тяжелым испытанием.

Саша Бурмин был талантливый, обаятельный, всеми любимый, и смелая, всех разоблачающая Лиза оробела перед ним и растерялась. Столь активная на студенческих собраниях и в рабочих клубах, она не находила слов в присутствии Саши. Да и в первое время их знакомства вообще боялась поднять на него глаза.

Особенно сковывал ее успех Бурмина у женщин. Но Саша любил поклонение и, заметив его в притихшей Лизочке, почтил и ее вниманием. Его забавляло и трогало, что «гроза эстетов» так теряется в его присутствии и даже черные кудри стала выпускать из-под косынки. К тому же Саша всегда отзывался на расположение женщин и девушек, не давая повода обвинить его в «бесчувственности». Это был каламбур, хорошо известный его приятелям.

Но и тут Лиза осталась верна себе. Саша откровенно предупреждал, что в любви обе стороны равноправны, так что сама за все и отвечай. Но именно потому, что ее любовь была настоящая, Лиза возмутилась, почуяв ложь. Какое же равноправие, если женщине всегда приходится труднее? И какое равенство, если любит только она?

С этим нельзя было не согласиться: равенства не было. Саше наскучила строгая платоническая привязанность Лизочки, и он оставил ее в покое.

Проходили годы. Подруги Лизы уже нашли свое счастье или то, что принято называть счастьем. И Саша женился, хотя уверял, что создан холостяком. И Лиза могла бы свить гнездо: был человек, который предлагал ей это. Но она отказалась. И ни разу об этом не пожалела.

Если бы всю жизнь прожить в одном ключе, в одной тональности, ошибок было бы меньше. Увы, проживаешь несколько жизней, и любой опыт устаревает. Но любовь к Саше, как казалось ей, была тем постоянным стержнем, той непреходящей ценностью, которая управляет ее жизнью и навсегда сохранится в ней. При мысли о Саше и во имя этой любви она даже подумывала усыновить чужого ребенка, но не могла решиться: вдруг не полюбишь, как своего, и будешь всю жизнь перед ним виновата. Снова шли годы, как будто медленно, а в действительности страшно быстро. И началась война…

И вот она кончилась, и все надо начинать сначала. И рядом чужая девочка карабкается среди развалин. Чужой дом, сиротство, голод, горе… Но разве эта сиротка ей чужая? Разве ее мать не благодарила когда-то учительницу так преданно, с надеждой?

Прошлое и настоящее сливаются в воображении. Эта девочка могла быть ее дочерью. Много лет назад другая девочка, немногим старше, стояла перед домом человека, которого любила. Худенькая, в легком пальтишке, одинокая, потому что ни родителей, ни тетки уже не было, стояла она в нерешительности — принять ли иллюзию счастья за само счастье или отказаться от всяких иллюзий? И решила отказаться, не захотела унизить себя, заведомо зная, что не нужна другому или нужна чуть-чуть… Она правильно поступила, но если была бы жива ее мать, насколько легче было бы тогда!

Или труднее?

В один из дней, когда Маша уже выздоравливала, Елизавета Дмитриевна неожиданно встретила свою далекую любовь: Александр Львович Бурмин читал лекцию в Доме работников искусств.

Теперь это был мужчина сорока пяти лет, толстый. Говорил он по-прежнему хорошо, только преждевременная одышка давала себя знать. Да еще глаза сохранили свое победительное, теперь уже неуместное выражение.

Елизавета Дмитриевна собралась после лекции зайти в комнату отдыха — повидаться с Сашей. Но раздумала. С каким, собственно, Сашей? Где он, этот Саша? И где молоденькая неудачница Лизочка, влюбленная в него? О чем говорить им? Теперешняя поджарая женщина, высохшая, с сильной проседью в волосах, может только осведомиться у немолодого, тучного и чужого для нее мужчины, что следует прочитать по истории эстетических учений…

Теперь у нее никого не осталось, кроме Маши.

На улице поднялась метель. Елизавета Дмитриевна шла с трудом, спеша домой и боясь своего возвращения.

Прошлое и настоящее не сливаются. Умерла любовь. Прошлое утрачено, настоящее надо завоевать.

Но как? Поговорить о ней или о себе? Рассказать о Саше? Просить прощения за свою вину?

Она знала, что Маша привязана к ней. Но настолько ли, чтобы принять все, что она хочет ей дать?

— Вам нездоровится? — спросила Маша.

«Начну и заплачу — вот что плохо», — подумала Елизавета Дмитриевна.

— Должна тебе сказать, — почти сухо начала она, — что я была у тебя на работе и сказала, что ты больше туда не пойдешь. Будешь только учиться.

Глаза Маши казались огромными на похудевшем лице. Она слушала как будто не самые слова, а то, что за ними таится.

И она молча кивнула, соглашаясь.

Глава седьмая

ТЕРЯЯ — НАХОДИМ

В том году Коля переживал кризис: он давно уже не писал ни стихов, ни прозы. Только в письмах к Володе горячо и сбивчиво высказывал свои новые мысли.

Однажды вечером, вернувшись после театра с родителями, он, против обыкновения, тотчас ушел к себе. Мать посмотрела вслед, но ничего не сказала.

В семье все переживалось сообща, и секретов друг от друга не было. Вместе проводили свободные вечера вместе отдыхали. В театры и концерты тоже ходили втроем (это была Колина забота доставать билеты на всех). Еще недавно капельдинерша Большого зала, обычно стоявшая у главного входа, поздоровалась, как всегда не спрашивая билетов и улыбаясь всем троим: она приметила их еще до войны и явно была рада, что видит их снова…

Родители часто советовались с Колей, даже когда он был маленький. «Как ты думаешь: стоит ли покупать эту лампу?», «Как твое мнение: к лицу ли маме это платье?» — и он отвечал как можно добросовестнее…

И так уже повелось, что все события обсуждали сообща. И письма от Ольги Битюговой из Новосибирска Коля читал вслух. Судьба Оли касалась их семьи, за нее они все отвечали. И, слава богу, можно было не тревожиться. Семен Алексеевич побывал в Новосибирске, виделся с Олей, свидание прошло хорошо; он проявил большое великодушие и благородство и сказал, что более всего заботится об Олином благополучии: если ей хорошо и она здорова, то все в порядке.

…и не видно было, чтобы страдал. Главное, вполне оценил Диму. Они так хорошо говорили друг с другом, и я была счастлива.

Потом стало известно, что Битюгов уехал на постоянное жительство в Одессу. Это был город, который он защищал, за который получил медаль, да и сам по себе прелестный. Мать Коли там выросла.

— Девушки там одна другой краше, — рассказывал отец, — по крайней мере, были прекрасны двадцать лет назад. Этакое, понимаешь, мягкое, южное очарование. Но особенное, знаешь, тонкое.

Николая Григорьевича радовала мысль, что друг детства именно в Одессе начнет новую жизнь. Может быть, найдет и счастье.

Семен Алексеевич прислал оттуда письмо. Благодарил за Ольгу, что поставили ее на ноги.

Отец часто рассказывал о своем прошлом, и Коля представлял себе всю его боевую, полную приключений жизнь: маленького беспризорника, потом — воспитанника детдома, откуда он убегал и возвращался, потом — жизнь юноши, который сражался с деникинцами, а потом попал в Одессу и поступил в медицинский институт. Там он и познакомился с «немыслимой девушкой» — Сашенькой Брехт.

Ее жизнь была, кажется, менее интересной, то есть довольно благополучной. Но сама Одесса — город музыки, солнца, романтических неожиданностей; даже самый благополучный человек живет там интенсивно, мечтает, волнуется…

— А знаешь, она сначала не хотела идти за меня. А тут — лето. И акация, знаешь, так немыслимо цвела…

— Как же ты внушил любовь, папа? Говорил какие-нибудь слова?

— Не помню. Я был как в горячке.

И теперь они все счастливы.

Прислушайся, как дружественно струны

Вступают в строй и голос подают,—

Как будто мать, отец и отрок юный

В счастливом единении поют.

Но даже родителям Коля не мог бы рассказать о своих сомнениях. Потому что это сильно огорчило бы их: самое главное в его жизни — то, что должно было определить его дальнейший путь, уже утрачивало цену…

Началось уже давно, а сегодня очень обострилось.

Происшествие было скорее смешное. Староста курса Леднев поручил Коле срочно написать стих для стенгазеты.

— У ребят в общежитии разладилась дисциплина.

— А в чем дело? — спросил Коля.

— Это мы выясним, а стих ты приготовь.

— Что ж ты думаешь: от этого дисциплина наладится?

— Зависит от качества стиха.

Коля пожал плечами.

— Странно!

— Почему это?

— Так монтера зовут — починить электричество.

— Хорошее сравнение. Я гордился бы этим.

— Да — если бы свет зажигался. Но это не так делается.

— А Маяковский?

Это был всегдашний крупный козырь. Коля не сказал ни да, ни нет.

Но сегодня, сидя в театре на хорошей, революционной пьесе, он почувствовал, что скучает, не следит за действием, не понимает слов. Они не доходили до него, а порой и раздражали. Слова были горячие, артисты произносили их искренне, но Коля ерзал на месте, так что родители заметили. Публика шумела, вызывала актеров.

Родителям также понравилась пьеса. Это и мешало Коле говорить с ними.

Он долго не ложился и думал. Да, совершенно ясно, что многие слова изжили себя, не действуют. И не только старинные, но и совсем недавние. Не те, что у классиков, — пожалуй, классики в какой-то степени ближе, чем некоторые современные, но ни тем, ни другим уже нельзя следовать, нельзя так писать. И даже, когда читаешь, не действует.

Девальвация слов, потеря их первоначального острого смысла.

«Свобода — народа, заря — и зря…» Нет, не в этом дело, а просто исчезли некоторые слова. Например, любовь. Я вас люблю. Je vous aime. У Чехова есть даже ироническая фамилия: Жевузем Бьянка Ивановна. А теперь писатель должен исхитриться написать роман, в котором ни одного жевузема, вообще нет слова «любовь».

Это не значит, что любви нет. Но слишком многое уже называлось и называется любовью. Когда мы именуем пустые вещи значительными словами, становятся подозрительны и самые слова. От них коробит. И эта в последнее время пропаганда любви и верности, эти газетные призывы и частые дискуссии о том, что любовь — это хорошо и нужно. И стихи, стишки, вирши… Ромео и Джульетта. Вот еще обесцененные имена. Тошно слушать. Всякий воображает себя Ромео. Всякий, у кого роман, даже самый пошлый. Ромео и Джульетта. Дружба, любовь. Бог ты мой, эти слова уже становятся такими, о каких Чехов сказал: «Должны быть объезжаемы, как яма».

А вы сами, Николай Вознесенский? Какая у вас лексика? Помните, как в начале войны, в Новосибирске, вы писали? «Мы живем на Севере. Ночи здесь большие. Иногда и в три часа зажигают свет. Ночью просыпаешься, а кругом чужие. Гаснет электричество, а рассвета нет…»

Вы думаете, Николенька, это ново? Как бы не так: только искренне, а этого мало: «Три часа — электричество». Но зато: «большие — чужие». Приметы времени, а слова старые.

Что-то совсем другое нужно.

Заснуть не удалось. Коля взял в руки своего любимого Лермонтова, нашел те строки, которые всегда успокаивали его:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

И вдруг вспомнил, что говорил об этих стихах Маяковский, с какой болью: «Эх, дать бы такой силы стих, зовущий крестьян объединиться в кооперативы».

Бедные поэты, бедный Маяковский!

Ведь нет такого стиха, нет! И не может быть. И сам Маяковский не верил, что напишет его когда-нибудь. И оставался в долгу «перед всем, что не успел написать».

«Кажется, у меня жар», — думал Коля. Его мысли были ясны, но сменялись быстро, скачками.

Кто привык постоянно и много читать, тот не освободится от литературных ассоциаций. Почему ему вдруг вспомнилась «Степь» Чехова? Потому что там шла речь о силе слова.

Простой парень два года любил девушку, а она его знать не хотела. В отчаянии он стал говорить ей разные слова, и произошло чудо: за эти самые слова она его полюбила!

Но тогда этот парень возвысился до гениальности. Нашел слова! Победить того, кто тебя не любит, и победить словами, — ведь это величайшее торжество. Пушкину это не удалось по отношению к Натали! Да, радость Константина Звоныка была не только радостью влюбленного, но и торжеством поэта, создателя магических слов.

Что это было? Импровизация? Да, он так утверждает: сам не помнил, что говорил.

Импровизация… Как долго она подготовляется! Это происходит как в природе: вода нагревается долго, но закипает сразу. Говорят, Чайковский написал свою «Пиковую даму» в сорок четыре дня. А увертюру к «Дон Жуану» Моцарт будто бы закончил перед самым началом спектакля: даже чернила не успели высохнуть. Но что известно об этой быстроте? Может, вся предыдущая жизнь Моцарта и Чайковского была подготовкой к этой четверти часа или шести неделям? Может быть, все их творчество сводилось к тому, чтобы в решающий миг они могли сказать свое настоящее слово?

И чеховский счастливец тоже, вероятно, за все два года накапливал слова, прежде чем настал день и можно было заговорить. Он думал, что отчаяние продиктовало их, а это было высокое вдохновение.

«Надо принять что-нибудь, — думал Коля, — я что-то начинаю дрожать».

И все-таки Маяковский не нашел нужного стиха. И все-таки что-то случилось в мире, отчего слова потеряли прежнее значение.

Что произошло? Война!

Колины мысли опять сделали скачок, и он стал думать не о том, как найти нужные слова, а о том, что эти поиски напрасны, тщетны. И он представил себе всю относительность, всю слабость человеческого слова. Написано столько удивительных книг, столько сильных, горячих, подлинных слов родилось в мире — и что же? Они не предотвратили бедствия. В Германии, где раздавались голоса Гёте и Шиллера, Маркса и Гейне, толпы людей совсем недавно безоглядно устремились за маньяком и варваром. Ох, не преувеличили ли фашисты значение книг, когда сжигали их на площадях?! К чему привели гигантские усилия поэтов, трибунов? Кипела ли вода? Или жар все еще накапливается, оставляя холодной нашу землю?

И под влиянием новых тяжелых мыслей Коле приходит в голову убийственное предположение. И он видит чеховского счастливца уже в другом свете. Что, если не в словах тут дело? Женщина не всегда выходит по корыстному расчету: бывает, что из мести другому или просто деваться некуда. Странно: трех недель не прошло после свадьбы, и она едет к матери одна. Зачем? Да и к матери ли она уехала? Не в другую ли сторону, чтобы с любимым ею (может быть, неугодным ее отцу) посмеяться над нескладным, долговязым Константином с его длинным носом, короткой шеей и шишковатым лицом? Все, все подозрительно. Для чего Чехов сделал его таким некрасивым? Чтобы усилить впечатление от могущества слов? Или из другой цели? Может, она смеется и над речами шального жениха, которые, по его словам, перевернули ей сердце?

И вот кажется Коле, будто он бродит по ночной степи рядом с обманутым парнем. Тот размахивает длинными руками, вздыхает, жалея, что все уже рассказал, и смущенная улыбка растягивает его широкие, мягкие губы. «Завтра к вечеру вернется», — высчитывает он, а Коля все знает и ничего не говорит. Нельзя лишить человека самой святой веры: если уж слова оказались бессильны, как это пережить?

— Ты нездоров, Коля? — раздается голос матери за стеной.

Она тоже не спит.

— Нет, я просто думаю.

Он пробует записать маленький очерк «Свидание в степи».

«…Порой он заражает меня своей восторженностью, и во мне пробуждается надежда. Разве наша литература, воспитавшая революционеров, наша святая литература, как назвал ее Томас Манн, разве она не подготовила сознание народа к величайшему подвигу на земле?

И ведь в этой войне мы победили!

И я говорю себе: нет, слова не бессильны. Только очень велико расстояние до всеобщего счастья, и то, что я называю кипением, есть только накапливающийся жар. Потому что велик холод нашей планеты, и для температуры, способной победить этот холод, пока нет измерений. И тех слов, которые мерещились Маяковскому, никто не нашел.

„Гаснет электричество, а рассвета нет…“ Что же, это совсем не так плохо, но я буду искать другие слова, лучшие…

Все мы вносим свою долю тепла в этот мир: одни — больше, другие — меньше. Конечно, маленькому светильнику нередко кажется, что он разливает яркий свет, а он, может быть, один только и чувствует свой жар, который сжигает его самого.

Но он должен светить, он обязан светить. Как только он признается себе, что он тускло и бесполезно тлеет в огромном пространстве, он и вовсе погаснет. Пусть заблуждается, но пусть горит изо всех сил.

Ведь он не один. И потом, ведь он не может иначе.

„Должно быть, завтра приедет“, — говорю я Константину Звоныку. Я не хочу, чтобы мы с ним погасли навсегда, потеряв возможность высказаться. Я не хочу сделать так, чтобы ему не о чем было рассказывать больше… Ведь он — это я сам».

В этот вечер Коля действительно заболел и пролежал две педели дома. Он очень изменился за эти дни. Но чувствовал себя спокойнее. Стихов для стенгазеты он не написал и для себя не писал тоже, но снова стал читать книги — без боли и отвращения.

Глава восьмая

ПРОВЕРКА ОРУЖИЯ

Я теперь занимаюсь антирелигиозной пропагандой, писал Володя. Это как раз по мне, хотя и чертовски трудно, потому что попы совершенно легально опять вылезли на свет божий, церкви открываются и полным-полнешеньки. И надо искоренять то, во что позволено верить. Это противоречие отлично понимают так называемые верующие, а некоторые задают ехидные вопросы:

— Это вы от своего имени выступаете или от Советской власти?

Официальный ответ у меня готов, хотя мне очень не по душе вся эта история, но поскольку я ненавижу религию, то выступать против нее доставляет мне только удовольствие. И опять мне весело и азартно, потому что есть живое дело и ни один день не проходит зря.

Иногда на доклады приходят странные личности, должно быть, сектанты, изуверы. Сумрачные колдуньи в черных платках до бровей, какой-нибудь бородач с дурным глазом, какая-нибудь молодая, востроносая, с прилизанными волосками и поджатыми губами. Горький считал таких опасными преступницами. И все сидят, сверлят тебя глазами, словно обдумывают, как тебя порешить. А другие смотрят и на них и на тебя, словно ждут поединка.

Встречаются они и в одиночку. Старуха, как будто и добродушная, спросила, когда мы с Митей ей дрова привезли:

— Ты, сынок, вроде почтительный и добрый, а говоришь, что в бога не веруешь.

Я — ей:

— Оттого и добрый, что не верую. Был бы добрый из страха перед божьей немилостью, немного бы стоила моя доброта.

А она — мне:

— Без страха ничего не бывает: все дела из страха делаются.

— Злые — может быть. Но при чем тут бог?

Она глазом сверкнула, зубом скрипнула.

— Ничего мне больше не носи. Я бы твою поленницу раскидала и назад потащила, кабы смогла. Добряк!

Эти не страшны, хотя и сердиты. А вот другие — беспредельно несчастные, искалеченные войной, узнавшие несправедливости, ждущие утешения. Они потеряли всякую веру и ищут хоть какую-нибудь… С ними я только учусь говорить.

Ты спрашиваешь, врожденное ли это свойство — смелость. Я много думал об этом, может быть, более всего об этом. Мне кажется, то бесстрашие, которое люди проявляют на войне или в другую решительную минуту, когда нет выхода, — это одно, а совсем другое, когда перед тобой выбор и ты должен решить сам. Быть готовым! То есть, я хочу сказать, что бесстрашие можно в себе воспитывать; в этом смысле жизнь каждый раз готовит нам новый экзамен.

Ты говоришь, слова потеряли свое значение. Не думаю. Просто тебе, как и мне, противна демагогия. Это не только чутье языка, это чувство правды.

А сила слова — и злая и добрая — огромна.

И не сомневайся, пожалуйста, что твой Звонык внушил любовь, несмотря на его нелепую наружность.

Теперь я хочу тебя просить…

Вот что, Коля: ты иногда, пожалуйста, навещай Машу Снежкову. Она к тебе хорошо относится, да и ты тоже. Но она замкнутая, а ты — у тебя и так жизнь насыщенная, никто больше тебе не нужен. Ты не обижайся, а сделай так, как я прошу. Мне будет спокойнее, если такой человек, как ты, будет возле нее. Не обязательно часто приходить, но все-таки… Ты любишь музыку — вот тебе и предлог…

Глава девятая

ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ

Счастливо кончался год для Елизаветы Дмитриевны. Была уже выбрана программа для вступительных экзаменов в Консерваторию, и Маша сразу вошла в ритм работы. Ее здоровье окрепло, и хотя она не ласкалась к Елизавете Дмитриевне, но была внимательна и во всем слушалась. Только во время уроков проявляла неожиданное своеволие, и главное — без всякой мотивировки. Вдруг начнет играть тихо там, где необходимы энергия, пафос, блеск.

— Ты почему здесь играешь пиано? Зачем?

— Не знаю, — отвечала Маша.

— Да ты, по крайней мере, объясни.

Но Маша не могла объяснить и играла по-своему. И только через несколько дней, проверяя в уме всю пьесу, Елизавета Дмитриевна убеждалась, что возможна и другая трактовка, чем та, которая ей нравилась, и что пиано здесь, пожалуй, уместнее.

Она доставала популярные книги о музыке, но у Маши не было времени их читать. Только одну прочитала — и не к добру. Вся красная от негодования, она вернула книжку и сказала, что не хочет ее видеть. Это была краткая биография Баха.

— Неужели он был такой жадный? Тут сказано, что он радовался, если в городе эпидемия.

— Это говорит о жестокой бедности, — сказала Елизавета Дмитриевна, — даже о нищете. После эпидемии музыканты отпевали умерших, а ведь это заработок.

— И, по-вашему, они были правы?

— Не знаю. Война сильно прижала нас с тобой, но до такой нужды, вероятно, не доходило. Как мы можем знать? У него была большая семья, дети каждый год умирали.

— А блокада в Ленинграде? — еще запальчивее вскричала Маша. — Если обыкновенные люди так переносили ее, то что сказать о великом человеке? Да нет, я не верю!

Елизавета Дмитриевна перечитала книжку. Прежде на нее сильно действовал этот повторяемый во всех учебниках факт, и она жалела Баха. Теперь — понимала Машу. Может быть, здесь ошибка биографа?

«Как изменила нас война! — думала она, со страхом предчувствуя новые переоценки привычного. — И как я не замечала!»

Понемногу она убеждалась, что ее педагогический опыт ограничен. Совсем недавно, несмотря на миры в развалинах, она безоговорочно верила тому, что говорили и писали другие. Верила, что Шопен — женственная натура, певец интимного, а Жорж Санд — его несчастье. Что Лист был позером, а музыка его неискренняя, вычурная. Что Сальери безусловно отравил Моцарта, а иначе — как же Пушкин? Что опера важнее симфонии, потому что это синтетический, а значит, и доходчивый жанр. И в самом толковании пьес она была не оригинальна, боязлива.

Ее товарищи по школе тоже недалеко ушли, но разве это ее оправдывало?

«Как же мне готовить ее?» — думала она о Маше.

Но размышлять было некогда: приходилось и учить, и учиться.

«Как некогда Римский-Корсаков», — с иронией вспоминала она.

Иногда к Елизавете Дмитриевне приходили ее старые знакомые, бывшие консерваторцы. И тогда начинались непонятные для Маши разговоры о прежних заблуждениях, вроде американского и прусского пути в музыке. У Мусоргского — американский, фермерский, демократический, у остальных — более консервативный, прусский путь. Один из гостей, Сергей Иванович Кальнин, весь седой, но задиристый, очень смешно рассказывал и на фортепиано играл для примера, как тогдашние критики доказывали великодержавный шовинизм Бородина, обнаруженный ими в его симфонической картине «В Средней Азии».

— Весь грех был в том, что русская тема (вот она!) появляется там трижды, а восточная — дважды. Слушайте! Три и два в пользу русской мелодии? Значит, капитал давит на колонии!

— Вы сильно упрощаете, Сережа! — сказала Елизавета Дмитриевна.

— Ой, Лизонька, будьте осторожны. Ведь вы это сами доказывали! «Классовые корни кучкизма», не как-нибудь!

Елизавета Дмитриевна изменилась в лице.

— Принесли бы лучше свою виолончель да сыграли бы что-нибудь.

— Это само собой, но сегодня — вечер воспоминаний.

Маша внимательно следила за разговором, угадывая в нем старинную неприязнь. Может быть, и вражду. Ей стало жаль беззащитную Елизавету Дмитриевну. Вероятно, и в молодости этот Кальнин так же нападал на нее. А может быть, она его тогда отвергла, и он этого не забыл.

— Лиза, помните львов? — спросил Сергей Иванович.

— Помню, — ответила она сдержанно.

— Вот был аттракцион! Вы, Машенька, непременно должны послушать. Мы с Лизой и одним скрипачом составили трио. И даже название у нас было: Трио имени Шуберта. Поехали мы летом на гастроли, Консерватория посылала. Городок небольшой, но приятный. Поговорили с администрацией, представились честь честью. Только идем по городу и видим афишу: на красном фоне белый круг, а в середине круга зелеными буквами написано: «Три-Шуберта-Три».

— Что же это было? Цирк? — спросила Маша.

— Вот именно. Мы должны были выступать в цирке. Я, конечно, к администратору. «Вы что же нас вместе со львами демонстрируете?» А он: «Успокойтесь: львов не будет, просто публика привыкла к этому помещению, и мы боимся, что в другое она не пойдет».

— Да. Прелесть, — неохотно сказала Елизавета Дмитриевна.

— Но представьте: Лизонька не разделяла мое возмущение. Она сказала, что и в цирке можно играть. Всякая, мол, трибуна полезна. Пока этот конфликт улаживался, послышалось весьма недвусмысленное рыкание, и довольно близко. Тут Лизочкино рвение несколько унялось.

— И вы играли в цирке? — спросила Маша, округлив глаза.

— Нет, в педагогическом училище. Очень приятный был вечер.

«Он ее и теперь не любит, — думала Маша, — и про львов напомнил не только для смеха».

— Дела давно минувших дней, — сказал Сергей Иванович, вытирая платком лоб, точно рассказ утомил его. — Спорили, дрались даже. В моей биографии, например, все искали классовые корни, как у кучкистов. Но не нашли: мой отец был грузчиком в порту, бурлаком.

Чем злее становился гость, тем кротче принимала это Елизавета Дмитриевна. Машу восхищала ее выдержка.

— И ведь что удивительно, — продолжал Кальнин, — как только человек становится фанатиком идеи, так и начинает немедленно и всюду искать только врагов. Впрочем, что толковать: прошлое уже не вернешь. А нынешние наши ошибки мы поймем лет через двадцать. По закону заднего ума.

И, словно стряхнув с себя тяжесть или исчерпав целиком обиду, Сергей Иванович заговорил о другом. Попросил Машу играть и слушал, закрыв глаза. И у него сделалось совсем другое лицо — доброе и серьезное, когда он похвалил Машу и пожал на прощание руку Елизавете Дмитриевне.

— Большой талант, — сказал он, — поздравляю вас.

Но он как-то постарел вдруг.

Когда он ушел, Елизавета Дмитриевна заплакала. Маша принялась бранить Кальнина на чем свет стоит.

— Я так и знала: он вас любил раньше, теперь мстит, что вы его знать не хотели.

— Нет, девочка, — сказала Елизавета Дмитриевна, утирая слезы, — этого не было. Но ты не знаешь: я этому человеку причинила много зла. Его чуть было не исключили по моей вине… А он был гораздо умнее и лучше меня. Ах, боже мой, бывают отношения не менее драматичные, чем роман, особенно в наше время!

— Не думаю, чтобы он был лучше вас, — угрюмо сказала Маша.

Глава десятая

РЕЦИДИВ

Коля Вознесенский теперь приходил к ним, как просил Володя. Елизавета Дмитриевна была в восторге от Коли:

— На молодежь все клевещут, но достаточно посмотреть на этого юношу. Вот воспитание!

В день рождения Маши с утра Коля принес подарок: билеты на симфонический. Елизавете Дмитриевне нездоровилось. Коля сказал:

— Ну, придется терпеть меня.

Маша проворно оделась, взбила короткие волосы над лбом и уложила косы так, чтобы они полукружием падали на шею.

По улице она шла в самом хорошем настроении. Прекрасны заснеженные улицы Москвы, приятно сознавать, что коричневая, чуть сдвинутая набок кубанка идет тебе так же, как и полушубок, отороченный белым мехом. Дешевый мех, но такой теплый, пушистый…

В вестибюле масса народу. Маша любила Большой зал. И обе широкие лестницы, и шум у вешалки, и многолюдность, всегда означавшую, что концерт будет интересный, и это всеобщее возбуждение.

Какой-то лохматый юноша попросил ее:

— Постарайтесь прошмыгнуть мимо контролера, а потом нам билет вынесете.

— С удовольствием, — сказала она, — только разденусь… Где мы сидим, Коля? Неужели в партере?

Давно ей не было так приятно и весело.

И вдруг, точно в наказание за беспечность, у соседней вешалки она увидала Нину Реброву, теперь уже Ольшанскую. Кто-то, подошедший к ней, поцеловал у нее руку и назвал Антониной Ивановной. Молодая дама!

Маша так потерялась, что стала дергать Колю за руку:

— Пойдем, пойдем!

— Куда?

«Домой», — хотела она сказать, но с трудом выговорила:

— На наши места.

Пока они поднимались по лестнице, Маша думала: «Значит, и он здесь. Господи, сделай так, чтобы я не очень мучилась».

Контролерша не успела проверить у нее билет, и она, вспомнив юнца, который ждал внизу, попросила Колю вернуться в фойе. Но как только он отошел, ей показалось, что она не дойдет до зала. В большом зеркале она едва узнала себя — так была бледна.

У Нины и Андрея билеты были немного впереди, в той же части зала, где сидела Маша. Они пробирались на свои места, когда дирижер уже стоял за пультом.

Коля вернулся, но ей не стало легче.

Началась симфония Гайдна. Маша не слушала: она смотрела на пару, сидевшую впереди.

Прежде всего — она.

Стала ли она лучше под влиянием этой жизни вдвоем? Хотя музыка и началась, Нина слушала рассеянно, часто поворачивалась в профиль, один раз даже обернулась, оглядела зал, но не заметила Машу или не узнала.

Она была все та же, только совсем взрослая. Антонина Ивановна, как назвал ее знакомый. Та же надменность, те же холодно-испытующие глаза без улыбки, те же змеиные движения маленькой головы.

А он ни разу не обернулся, словно знал о присутствии Маши. Он был не сам по себе, а безусловно связан с этой, сидящей рядом. Можно было не знать, кто они друг для друга, но какая-то покорность, обремененность, окончательность уже отметила его. Это было видно по его чуть согнутой спине, по той почти автоматической готовности, с какой он поворачивался на каждое движение Нины. Вот она уверенно взяла его за кисть руки, чтобы посмотреть, который час, и он немедленно отогнул рукав да еще посмотрел на нее. И когда она что-то прошептала ему на ухо, он кивнул, соглашаясь.

И теперь Машина воля уже стремилась к осуждению и забвению. Все кончено, все. Есть ли между ними любовь или нет, но связь нерушима, именно потому, что она объявлена, всем известна, общественно утверждена. Нина знала, что делала! Окончательно захватила его, завладела им. Все теперь на ее стороне: и время, и привычка. И все вокруг любуются ими и охраняют ее.

Ну, и все. И вспоминать больше не о чем. И сейчас его даже не жаль. Только тяжело очень.

— Ты что? Тебе не нравится? — спросил Коля в антракте.

Они протискивались к фойе.

— Ты не видала Андрюшу? Он знает, что ты здесь. Сейчас я его приведу.

Он повернул назад, а Маша, выйдя из зала, побежала к лестнице. Она увидала одноклассницу и подошла к ней. У той было место в первом амфитеатре. Маша попросила ее обменяться.

— А твой парень? — спросила девушка.

Маша не сразу поняла.

— А! Ну скажешь ему, что я приду потом.

Девушка захлопала ресницами, но Маша уже умчалась.

Пятую симфонию Бетховена она слыхала много раз и знала ее хорошо. Но никогда повелительный ритм первой части не захватывал ее так своей непрерывностью. В этой требовательной музыке не оставалось ни одной лазейки для посторонних мыслей. Побочная партия, которая, по сонатному закону, должна отличаться от главной и дать слушающим хоть какую-то передышку, не отпускала Машу. Мелодия оставалась в том же ритме и была еще повелительнее — из-за мажорного строя.

Как будто неведомая сила подхватила Машу и заставила взбираться на огромную высоту. Чем выше, тем легче дышать, но каждый шаг труден, и можно в любую минуту сорваться. Так и будет, если не отбросишь постороннее, то есть то, что еще совсем недавно было самым жгучим, самым главным в жизни. Еще шаг вверх, еще, еще… Со всех сторон, зажатая ритмом симфонии, как ледяными скалами, она шагала все выше, не оступаясь и не останавливаясь.

…Слушая вторую часть и наслаждаясь ее органной звучностью, Маша чувствовала себя в безопасности. Она дышала глубоко и редко. Здесь уже можно было остановиться, главный путь пройден. Ее «цветной» слух чутко улавливал окраски тональности. Звук трубы полыхал, словно красное знамя на ветру.

«Где они? — подумалось ей в середине части. — Там внизу. Едва видны…»

Глубокий голос позвал ее издалека. На этот раз он был полон доброты. Человек, много страдавший, бывает так добр. И что значило в сравнении с этим ее полудетское отчаяние?

— Здорово, правда? — воскликнул ее сосед, когда анданте кончилось. — А вам спасибо.

Это был тот паренек, которому она помогла пройти в зал.

Анданте кончилось, но затем надо было опять подниматься вверх на гору. В скерцо повторился ритм первой части. Но этому нельзя было доверять: нога скользит, снег тает, сами льдины ненадежны. Мелодия постепенно теряет свои очертания, ее словно угнетает размер, в который она заключена. Дважды сменяет ее какая-то сатанинская пляска. И опять первая до-минорная мелодия возвращается… Но она долго топчется на месте, потом стремительно вливается в финал, как бурливый ручей — в огромное море.

Тут Маша очнулась. Должно быть, финал исполняли хуже, чем другие части: слишком громко, слишком медно. Маша уже различала зал, и лохматого, самозабвенно аплодирующего соседа, и дирижера, который почему-то становился на цыпочки.

«Что-то неприятное ждет меня, — думала она. — Ах, да…»

Двери в зале открылись настежь, Маша пошла к выходу.

Внизу ждал Коля. Густая толпа стояла на лестнице и разделяла их.

Нина в стороне надевала ботики, а Андрей, уже одетый, разговаривал с Колей.

— Ты думаешь, она ушла? — спросил Андрей.

— Вероятно, ушла. Ни с того ни с сего.

— Что-то мы с тобой редко видимся, — сказал Андрей после молчания.

— Да… — сказал Коля. — А знаешь, меня удивляет, как это у Бетховена при его ужасающем одиночестве сохранился такой бодрый дух.

Андрей смотрел куда-то в сторону.

— Одиночество — еще не самое страшное, что может быть в жизни.

— Что ты сказал?

— Я готова! — крикнула издали Нина.

— Что может быть хуже одиночества?

Толпа хлынула к вешалкам.

— Присутствие другого человека, — сказал Андрей. — Постоянное. Вечное.

Маша сошла вниз последней.

— Трудный ты субъект, — сказал Коля, подойдя к ней. — И не только ты. Понять вас всех немыслимо.

Глава одиннадцатая

ВОЕННЫЙ СЮЖЕТ

Неожиданно для себя, неожиданно для окружающих Евгения Андреевна Грушко стала писать самостоятельную картину.

Пока она жила во флигеле, такие намерения не возникали. Женя искренне считала себя только добросовестным ремесленником. В молодости были мечты, но скоро они развеялись. Хорошо, что есть хоть какие-то способности, позволяющие работать и растить сына. Но после войны, переехав в просторную комнату и попав в общество художников, которые знали Женю, начались эти мысли о картине и пробы, все более смелые. Не для того чтобы выставить картину или отныне изменить род работы, а потому, что ее теснил и требовал воплощения найденный и выстраданный еще во время эвакуации военный сюжет.

Сестра поощряла Женю и даже выделила ей часть своей комнаты с фонарем — пусть будет мастерская, в дневные часы сестра все равно на работе. Но поощрение не означало веру: пусть тешит себя картиной, если это скрашивает ее жизнь. У бедняжки и так много забот с сыном. Сестра не спрашивала Женю о картине в течение всех месяцев, пока она писалась. И Витя тоже не придавал значения этой новой страсти. Да и можно ли поднять такую тяжесть, если все равно приходится нести по-прежнему свою службу?

Да, забот было у Жени много. Отношения с Витей опять осложнились. Теперь у него обнаружились новые неприятные черты: если раньше он гордился своей утонченностью, в которой был уверен, то теперь пустился в другую крайность: опрощение и цинизм. Он уверял Женю, что теперь не та эпоха, когда чувства возвышают человека, напротив, они тормозят его деятельность. После войны люди стали совсем другими. И надо подавлять в себе эмоциональность, если это вреднейшее свойство еще сохранилось в нас.

Есть люди, очень восприимчивые к инфекциям. К Вите когда-то прилипали все детские болезни. Потом он уже редко хворал, должно быть, выработался иммунитет. Но нравственная порча, всевозможные модные искажения, дурные навыки, влияния — все это уже пристало к нему, как в детстве — корь и коклюш. Могла ли она надеяться на другой, духовный иммунитет, который выработается в нем и убережет от худшего?

Нет, здесь надо лечить. Но как?

С болью замечала Женя, как изменилось Витино отношение к девочкам-подружкам. Ничего не осталось от прежнего грубоватого, но уважительного товарищества. Его заменил постоянный поединок, как будто есть что-то неприличное в спокойном равенстве и согласии полов. Конечно, восемнадцать лет — не четырнадцать, но теперь и подростки держали себя с девочками так же вызывающе.

Женя собралась поговорить с сыном и была почти уверена, что это не приведет к лучшему.

Женщин после войны стало гораздо больше, чем мужчин, и будет становиться все больше. Должно быть, кто-то думает, что это опасно для общества; что следует выделить немногих женщин, которым не придется страдать от этого бедствия, то есть тех, кто сумеет выйти замуж, у кого будет семья. А остальные, многие, лишние, будут и несчастливы, и виновны. И даже есть уже закон, укрепляющий все это.

Но если отношение к женщине, к ее свободе, к праву ее выбора должно неизбежно поколебаться, каков же будет авторитет матери? А разве и сейчас уже не приходится слышать афоризм: «Мама есть мама!» То есть внешне уважай, но не слушайся, уж она тебе скажет! Сколько презрения в этом снисхождении к матери, в предпочтении разговора с отцом «как мужчина с мужчиной» — выражении, уже набившем оскомину своей пошлостью! Но Женя не хотела поддаваться этим мыслям.

Конечно, Виктор любил ее. Но уважение, если уж признаться, она внушила ему только один раз, там, в Челябинске, когда против его воли приютила и защитила чужого старика.

Она медлила с решительным объяснением, но Виктор сам вызвал ее на это.

Однажды вечером, вернувшись домой в хорошем, словоохотливом настроении, Виктор сказал:

— Смешно! Во всем театре мы с Вакулевым были единственными мужчинами. Все остальные сплошь дамы.

— Что же тут смешного? — спросила Женя, еще сдерживаясь.

— Чувство юмора — кажется, не порок.

— Отчего же, по-твоему, были «сплошь дамы»? Куда же девались мужчины?

Виктор озлился.

— Ты, кажется, собираешься агитировать. Я лучше уйду.

— Уходи, — сказала она.

Но он не уходил, а с обиженным видом подвинул к себе чай.

— Что ты хочешь от меня, не понимаю!

— Только человечности. Женщины так много потеряли на войне! Свою молодость, свое будущее. Те вдовы и сироты, которых ты сегодня видел, — они и в войну работали, а многие и там были, в огне…

— А мне это неизвестно, по-твоему?

— Зачем же ты издеваешься над ними?

— Как ты любишь громкие слова! — сказал он, хотя и знал, что она их не любит.

— Тяжело, Витя, замечать все это. Теперь уже будут оскорблять и вольно, и невольно.

Виктор взял в руки газету, но Женя видела, что он не читает.

— Вот уже попадаются стихотворцы, — продолжала она, — которые жалеют этих обездоленных, одиноких: «Ах, бедные, что с вами будет! Вас так много, а приласкать некому!» Схватила бы я такого за шиворот и встряхнула бы так… Боже мой! Ему неважно, как спасала его женщина, как перетаскивала на себе под бомбами, неважно, что она создала за эти годы и еще будет создавать. Он только свысока жалеет, что мужей нет, женихов. Да ты молчать должен об этом, пиит несчастный, уважать чужое горе!

— Ты же сама говоришь, что надо жалеть.

— Уважать! Ценить! Вот что надо! Понимать! А со своим горем женщина справится и без вашего лицемерного сочувствия, за которым ах какое самодовольство скрывается: петух в курятнике! Боже, что еще будет! Сколько унижений… Но я прошу тебя, Витя, если и ты когда-нибудь захочешь… оскорбить, вспомни, что и я женщина и что восемь лет назад я осталась с тобой, маленьким…

Витя никогда не помнил, чтобы она плакала, даже тогда, в тридцать седьмом. А теперь она захлебывалась от слез, и Витя знал, что она плачет не о себе.

— Что ты, что ты! — зашептал он вставая.

Женя сделала над собой усилие и перестала плакать. Сняв с головы косынку, она приложила ее к лицу, потом порывисто отняла ее.

— Женщины останутся такими же, как были, — сказала она, — и будут по-прежнему охранять вас.

От горестных мыслей Женю отвлекала работа. Это у нее, по крайней мере, останется. Не нужны ей крохи внимания, нельзя жить только этим. У нее своя дорога. И в большой картине, первой и, может быть, последней в ее жизни, она чувствует свое спасение.

Да, когда-то мечталось, но сбыться не могло. Женя рано вышла замуж. Артемий Павлович, кажется, не очень верил в ее способности. Он не говорил ей это, но она чувствовала. Его авторитет был так силен, сам он был настолько умнее, образованнее, выше Жени, что ей и в голову не приходило при нем как-то утверждать себя. Тринадцать лет разницы между ними, его значение в обществе и громадный опыт, — что значили перед этим ее мечты, ее артистические попытки? Ей оставалось только удивляться, как он, окруженный интереснейшими женщинами, выбрал именно ее, — поражаться, а не бунтовать. И сил не хватило бы, и смелости. А время мчалось с удивительной быстротой, как бывает у счастливых… Оказывается, и в горе оно бежит так же быстро.

Потом началась нужда и необходимость взяться за то, что ближе, чтобы спасти Витю и себя. И только теперь она отважилась… Но еще в эвакуации сюжет картины вставал перед Женей во всех подробностях…

И вот плод двухлетних ежедневных усилий, потому что, работая урывками, Женя не пропускала ни одного утра, чтобы хоть ненадолго «припасть» к своему холсту, — хорошо ли, плохо ли, но картина закончена, и больше уже ничего прибавить нельзя. Предел, Женин предел, достигнут. И она не верит, что это произошло, хотя картина — вот она, перед нею.

…При свете зимнего ненастного утра видны две закутанные фигуры: не старая еще женщина и мальчик-подросток. Женщина в ватнике и в платке; она идет на работу — вдали видны заводские трубы, но их может и не быть; сын — в школу. Скоро они разойдутся в разные стороны.

Лицо женщины страдальчески сурово; сын пытливо всматривается в нее.

Знает ли она? Он-то знает: вчера приходил почтальон и принес извещение и велел подготовить к этому мать. Сын не показал ей извещения, но соседки видели почтальона: они могли сказать.

Знает или нет? Картина так и должна называться: «Знает ли она?» Вся суть здесь в выражении лиц.

Эти двое — мать и сын — глубоко любят друг друга. Между ними духовная близость, чувствуется забота друг о друге. Особенно в глазах мальчика. Жене удалось это выражение. Витя никогда не смотрел на нее так.

Она долго сидела у мольберта и не заметила, как вернулся Виктор. Он впервые увидал картину и смотрел во все глаза. Но его удивленное восклицание: «Здо́рово!» — хоть и обрадовало Женю до сердцебиения, все же не могло восстановить равновесия между ними. Витя был тщеславен. Она не хотела, чтобы он любил ее за таланты, заслуги, за то, чем могут восхищаться другие. Ведь этот мальчик на картине уважал и любил свою мать — простую женщину — за одну ее душу, за любовь к нему.

Витя спросил, как называется картина. «Здо́рово!» — сказал он опять.

— А она знает?

— Может быть, — ответила Женя.

— Как? И тебе это не известно?

— Нет, если говорить откровенно…

Витя все еще смотрел на картину. Потом сказал:

— Она знает, я уверен в этом. Только оберегает его.

И он посмотрел на Женю глазами того мальчика.

Глава двенадцатая

ШАГ ВПЕРЕД

Пришел сентябрь, начались занятия. Для Коли учебный год начался бурно. В конце месяца, в один из редких теплых дней, он возвращался из университета в самом противоречивом состоянии духа.

Он не спешил домой. Родители еще не вернулись из отпуска. В первый раз уехали без него. Сегодня пришла от отца открытка с чудацкими домашними словечками. И подписался он: «Ялок старший» — от конца к началу.

Город принадлежал студентам, молодежи, у которой все впереди. Со своим волнением и общностью переживаний (они держались стайками, но каждая походила на другую) они придавали улицам праздничный облик, вид буйного цветения. Няни, матери с колясками, малыши, неуклюже, но смело отправляющиеся в путешествие от одной скамьи к другой; дети постарше, щебечущие и резвящиеся, — все это также украшало город и имело тот же смысл, что и небо, зелень, деревья.

И под стать этому были солнечные блики в воде. Без этих сверкающих переливов не так было бы заметно все другое.

За городом уже осень, по ночам холодно, быстро темнеет даль. А на зеленых городских улицах днем по-весеннему тепло, какая-то новая свежесть появилась в воздухе.

Афиши! Открытие сезона. Концерты, спектакли…

Коля шел и думал. Как всегда, бормотал стихи, соизмеряя ритм собственными шагами. Теперь он уже твердо знал, что поэзия — дело его жизни.

Он думал и об Андрее Ольшанском, с которым он в последнее время сошелся. Андрей сам, видимо, тянулся к нему, но скоро, досрочно окончив училище, он уезжает в Туву, чтобы не оставаться в Москве. Он живет теперь у отца, где сохранилась его комната, она же — мастерская. Формально он не развелся с Ниной, но по его словам можно понять, что все у них пошло врозь и ничего не поправишь. Андрей сам не хочет поправлять: он измучен.

Вот еще парадокс. Андрей не из робкой породы. И в искусстве, например, стоек: ни на какие компромиссы не пойдет. А вот в собственных чувствах к женщине не мог разобраться.

По словам Андрея, единственным его утешением была последняя работа, которая заняла почти год. Он обещал показать ее Коле, но до сих пор не показал.

— Ну вот, а я уже уходить собирался.

В передней с вещевым мешком за плечами стоял Битюгов.

— Не суетись и ничего не готовь. Я из гостиницы. Пришел проститься. С нашего вокзала и уезжаю.

— В Одессу? — наобум спросил Коля.

— Одесса — это с Киевского, забыл, что ли? А еду я на Крайний Север.

Лицо Битюгова не то что загорело, а как-то почернело. Губы запеклись, он их часто облизывал… И словно пылью были покрыты волосы у лба и висков.

— В Одессе я теперь не нужен. Еду в Воркуту — вот куда.

Значит, раньше он все-таки думал, что Оле понадобится теплый город.

Чтобы не молчать, Коля сказал:

— Володя Игнатов — помните его? — всегда вспоминает вас. Особенно один разговор.

— Это о чем же?

— О гуманизме.

— А! Это по-разному понимать можно. Что же он теперь? Учится?

— Да. Хочет быть педагогом.

— Стало быть, эстафету передаю, — невесело усмехнулся Битюгов.

«В чем он изменился? — думал Коля. — Постарел? Нет, скорее, огрубел. И похоже, что сам себя таким сделал».

— Ну, значит, передай привет. Отец у тебя — редкая личность, Коля. Большой ученый. Ты должен гордиться им.

— Я и горжусь. Но папа для меня прежде всего человек.

— Это само собой…

Слова давались Битюгову с трудом.

— Как же, Семен Алексеевич, Воркута, — нерешительно начал Коля, — там, наверное, очень трудно?

— Да нет, в этой Одессе было труднее.

И опять он тяжело замолчал.

Видно было, что им владеет одна мысль, одно чувство, и это гонит его на Крайний Север, как гнало в последние годы войны, прямо в огонь. «Отчаянная голова, — рассказывали о нем фронтовики-однополчане, — летел навстречу смерти, а она его не брала».

— Ты знаешь, — вдруг сказал Битюгов, — я был там.

— Недавно?

— Совсем недавно… Убедился, что все, в общем, удовлетворительно. Даже больше… Муж у нее сильный человек. И она тоже…

Он поднялся. Коле показалось, что он стал еще выше ростом.

— Видишь ли, есть люди, которым всегда должно быть трудно. Их организм, что ли, требует этого. И всякие там облегчения, светлые огоньки, тепло и прочее не про них. Кончается плохо именно для этих… огоньков. Они гаснут. Вероятно, нельзя быть суровым и мягким, нетерпимым и уступчивым в одно и то же время. Для иных это возможно. А я не умею. Я смотрел только вперед, шея у меня не гибкая. Надо, стало быть, понять, что в человеке сильнее всего… Я это говорю тебе, чтобы ты не вздумал себя ломать. Ты поэт, мечтатель, ну и оставайся таким.

— Я не только поэт и мечтатель.

Битюгов посмотрел искоса.

— Знаю. Гражданственность — это всем надо. Но идти ты должен, куда твоя хорошая природа клонит. А начнешь ломать себя в другую сторону или — еще хуже — начнешь метаться в обе, так и ты пострадаешь и другие. Главным образом, другие, близкие тебе… — Хорошо, что у меня так кончилось, а не иначе. Она могла бы… Меня прямо судьба хранила.

Битюгов взял свой рюкзак, проверил ремни и перекинул его через плечо.

— После нашей Тулы мы с твоим отцом не видались двадцать лет. А когда встретились в сороковом, после стольких событий, то как будто и не было ни этого срока, ни событий. Как будто вчера расстались. А теперь… всего несколько лет прошло. Всего лишь несколько лет…

Он не договорил свою мысль, но Коля подумал:

«Может быть, и хорошо, что он не застал папу».

— Я провожу вас, Семен Алексеевич.

— А этого я не люблю. Провожаний то есть. Проводили уже нас в сорок первом. Ну, и прощай. У матери поцелуй ручку. И отцу пожелай… доброго пути.

Коля вышел на балкон, посмотреть, как удаляется Битюгов. Вот он прошел мимо флигеля, посмотрел на то окно. Вот замедлил шаги, потом пошел дальше.

И Коля представил себе зимнюю длинную снежную дорогу, по которой твердо шагает странник, выносливый русский человек.

Глава тринадцатая

РЕШАЮЩИЙ ДЕНЬ

— Забот у меня, забот! — жаловалась Дуся. — Мама говорит: жди переселения: вдруг не выдержишь экзамен и общежития не дадут? А мне бы лучше в общежитии. Да где уж!.. Дуся в последние дни пала духом. — Грамматика — вот моя беда. Никогда с нею не ладилось и не будет во веки веков. Насчет грамматики мне слон на ухо наступил!

— Коля тебе поможет, — сказала Маша.

— Господи! Да он вчера велел диктант написать. Ошибок восемь дробь шесть. В одном слове даже две.

— Как же тебя угораздило?

— А вот написала: «На этом вагзале». Понимаешь: «ваг»! — Дуся вытерла лоб. — Коля говорит: «Нет, вряд ли что выйдет. Сочинение, говорит, пробный камень».

— Он очень требовательный. И диктант, наверно, дал трудный.

— Я ему говорю: зачем врачу грамматика? Разве ею лечишь? И теперь из-за какого-то «вагзала» вся мечта рухнет. А институт какой красивый! Сад! Молодежь всюду. И клиники такие богатые. Нет, я все равно буду туда ходить.

На приемных экзаменах в Консерватории Елизавета Дмитриевна сидела ни жива ни мертва. Она была уверена в Маше, и знакомый доцент, который слушал Машу, сказал, что она непременно поступит: вполне подготовлена и очень сильный талант. Но нервы у Елизаветы Дмитриевны сдали. Теперь она даже не слушала, как играют другие ученики.

Да, вот наступил решающий день, когда она уже не может защищать Машу, свое создание. Чужие люди станут решать ее судьбу, а Маша теперь предоставлена самой себе. Все сделано, что можно, ничего не прибавишь и ничем не поможешь.

Зрелость…

Заставив себя прислушаться к игре ученика, который начал прелюдию Баха, Елизавета Дмитриевна еще сильнее встревожилась. Мальчик играл уверенно, можно сказать, властно. Он был учеником Центральной музыкальной школы, куда Руднева в свое время не пустила Машу. Там были свои проверенные современные методы… Елизавета Дмитриевна посещала семинары для педагогов и показательные уроки, но теперь, слушая подготовленного, всячески вооруженного ученика, она почувствовала, до чего они обе с Машей одиноки и никем не защищены.

Хороший звук у мальчика, продуманность каждой фразы. И артистическое спокойствие, привычка, должно быть, к эстраде. Ведь они с малых лет выступают, эти ученики Центральной школы, а Маша — где же ей было привыкать к этому? Вот и еще одна опасность. Как она справится с ней?

Мальчик ушел, и вот появилась Маша, неузнаваемая, как будто выросшая. Кто-то из комиссии прочитал фамилию, год рождения. Маша проверила устойчивость стула, отодвинула его, села. У Рудневой зарябило в глазах. Все, что произойдет теперь, неотвратимо и принадлежит одной Маше, ее судьбе.

Ну вот: начала прелюдию Баха тише, чем следовало. Потом стала усиливать звук, довела до форте, остановилась. И опять — чуть слышно, как будто скатилась с высоты и снова начинает восхождение.

Совсем не так играла она на уроках. Но не от растерянности изменила она прежнее толкование: просто теперь, в решительную минуту, пришел к ней последний штрих. Так бывает со многими артистами: даже генеральная репетиция для них не завершение.

Елизавета Дмитриевна знала, что талантливые ученики выбиваются из тех навыков, которые внушались им даже в течение долгого времени. Чем они одареннее, тем дальше уходят. Но на экзамене это опасно: лучше не уходить далеко.

И все же это случилось. Не только вперед, именно в сторону ушла Маша. За тридевять земель была она от уроков, от своего ученического опыта.

Постепенно испуг оставлял Елизавету Дмитриевну. Уже в конце прелюдии она стала слушать Машу, как постороннего музыканта, — с любопытством и удивлением. И спохватилась лишь в середине ларго ре-мажорной бетховенской сонаты.

«Что же это?» — спросила она себя.

Оттенки, ударения, даже темп — все другое, как будто и не было предварительной работы, стараний, повторений. Как будто накануне явился кто-то сильнейший и тайком нашептал Маше свою непререкаемую волю.

В этой сонате Елизавета Дмитриевна не допускала никаких отклонений, особенно в плачущих фразах ларго, где замедления сами напрашивались. «Это очень трудное место, — говорила она Маше. — Один неверный шаг — и выйдет надрывно, сентиментально. Это место слишком чувствительное само по себе».

Она всегда боялась чувствительности и верила, что лучше «недодержать, чем передержать». Втайне она гордилась своей суховатостью, и педагоги уважали в ней эту черту.

И странно, что иронический Сергей Иванович Кальнин, ее давнишний противник, не разделял этих мнений. Однажды с вкрадчивой мягкостью в голосе он сказал ей:

— Не кажется ли вам, дорогуша, что эта излишняя боязнь чувствительности означает некоторое бессилие духа, некоторое — ну, как бы сказать? — банкротство перед настоящим чувством? Большие страсти существуют, и настоящий артист никогда не отступает перед ними.

Елизавета Дмитриевна упомянула о сдержанности.

— Я знаю сдержанных и в то же время плохих артистов, — так же мягко возразил Кальнин. — Это не сдержанность, а боязнь или слабость воображения. Слабые таланты прячутся за сухостью и так называемой скупостью выражения. Но они также далеки от истины. Они ее угадывают, но не рискуют приблизиться, вернее, боятся не дойти.

Этот разговор сильно задел Елизавету Дмитриевну, и она даже плохо спала ночью после него. Если ее противник прав, то это относится не только к музыке, но и к ней самой, ко всей ее жизни. Боялась любви, страданий, замкнулась в одиночестве — и все равно страдала. Боялась контрастов света и тени — и знала одну тень.

Потом она отогнала эти мысли: ведь Маша ее слушалась. А вот на экзамене, в решающий день стала играть по-своему.

Она отважилась замедлить эти опасные и без того медленные фразы в сонате, играла их тяжелее, чем всегда, не побоялась интонаций, вздохов и слез. Как будто изживала давнее горе, выплакивала его, чтобы никогда больше к нему не возвращаться. И это было не только сиротское горе. Елизавета Дмитриевна почувствовала это внезапно в середине ларго, когда первоначальная фраза повторилась.

В этом толковании не было своеволия, скрытого умысла, о нет! Возможно, Маша и не замечала, что играет по-другому.

Это была подлинная бетховенская музыка. Елизавета Дмитриевна вспомнила, что давно, в ранней юности, когда она умела слушать, не думая о том, что следует отвергать в классиках, именно такое исполнение волновало ее. И теперь она возвращалась к тем ранним годам…

А Сергей Иванович Кальнин сидел неподалеку и тоже слушал. И лицо у него было серьезное, задумчивое, — это выражение когда-то раздражало Рудневу: он слишком отстаивал свою индивидуальность, а теперь радовало. Но она не хотела оставлять его в заблуждении.

— Слишком много я взяла на себя, — сказала она ему уже после экзамена, — только Машин талант помог ей.

Но Сергей Иванович с удивительной мягкостью — не с той, вкрадчивой и ядовитой, с какой он произносил «дорогуша» (там было даже презрение), а серьезно и уважительно сказал, задержав ее руку в своей:

— Вы слишком недооцениваете себя. Есть такой закон педагогики: задевая в чужой душе одни струны, заставляешь звучать многие. Кто знает, где и когда они отзовутся? И в каком неожиданном сочетании? Вот оно и случилось теперь…

…Дуся вбежала по лестнице вся красная.

— Только что освободилась… Ну, я вижу, все хорошо?

Высокая седая женщина, спускаясь по лестнице, остановила Елизавету Дмитриевну и пожала ей руку, улыбаясь. Это была председательница комиссии.

— А ты? — сказала Маша. — Что же ты молчишь?

— Сегодня вывесили списки. Я только та́к пришла — помнишь, я не верила? — посмотреть, что у девочек. И верно: вишу! В двадцать первой группе. Ну-ну! Я побежала в деканат проверить. А они смеются.

Как и предполагал Коля, Дуся получила тройку по сочинению. Пятерки по физике и химии подбодрили ее, но на экзамене по литературе она путалась, не могла сказать, когда жил Блок.

— Говорю: в девятнадцатом веке. «Когда именно?» В середине, что ли? И чувствую: конец, все. Но остальное как-то вытянула.

А главное — помогла собственная Дусина биография. Приемной комиссии было известно, что школьница города Барнаула Евдокия Рощина в годы войны участвовала в спасении ленинградцев, пострадавших от блокады. С удивлением Дуся узнала, что ей назначена даже стипендия.

— Ну, значит, живем. Да! Чуть не забыла. Коля говорит: на Кузнецком выставка, а там статуя… Смотри, это главная?

Дуся сама переменила разговор, который и начала-то против воли. Так, вырвалось. Маша не расспрашивала.

Председательница комиссии вместе с Елизаветой Дмитриевной спустилась вниз. У Елизаветы Дмитриевны было растерянно-умиленное выражение лица, и губы дрожали совсем как шесть лет назад у другой женщины, когда та благодарила учительницу за счастье, выпавшее ей и ее дочери.

Глава четырнадцатая

КОНЕЦ ФЛИГЕЛЯ

И вот они стоят рядом, бывшие жильцы флигеля, и смотрят, как разлетается в щепки их бывшее жилье.

Хотя, собственно, что тут смотреть? Но Дуся, Коля и Виктор Грушко находят в этом какое-то странное удовольствие.

Маши нет с ними.

Флигель уже две недели стоит пустой. Жильцов переселили. Особенно повезло Шариковым: они с помпой переехали в отдельную квартиру. Вера Васильевна в первые дни от восторга не выходила никуда, все устраивалась и прибирала. Потом пошла осматривать свои владения. Очень хорошо: магазинов много и детский сад прямо во дворе.

Поле тоже повезло: холостой жилец нового дома, женившись, получил большую комнату, и Поля с дочерью заняла его десять метров. Светло, солнечно, новый дом.

Все жильцы довольны. Тоскует лишь один Виталий Прозуркевич, навсегда потерявший свое прозвище Пищеблок. «Детишек на новом месте нет, — жалуется он, — а дамы, бог их знает, какие-то неулыбчивые».

И во второй, и, вероятно, в последний, раз в жизни Прозуркевич написал стих:

Жила у нас одна соседка.

Теперь таких ты встретишь редко.

Пусть будет счастлива она,

Я ж выпью свой стакан до дна.

Он хотел употребить вместо стакана «чашу», но она не влезала в размер, а «бокал» не пришел на ум. И одинокий жилец на своем новоселье мысленно осушил стакан вина в честь женщины, которую не выносил прежде.

— Что ни говори, а кусочек жизни прошел здесь, — задумчиво говорит Дуся.

— Все детство и отрочество, — подхватывает Витя. — А это вся жизнь до последнего времени. Я рад, что этой рухляди нет больше, а все же…

— Что ж, вы опять хотели бы туда? — насмешливо спрашивает мальчишка из соседнего дома, тоже пришедший посмотреть на конец флигеля.

— Боже упаси! — говорит Дуся.

— Да и новый меня не восхищает. Теперь строят совсем по-иному.

Это значит, что Виктор поступил на строительный.

Да, дом выглядит не очень красиво: потемнел, штукатурка осыпалась, и у него какой-то нежилой вид.

— Митю жалко, — говорит Дуся.

— А что? Случилось что-нибудь?

— Да нет, просто вспомнила. Оказывается, многое можно вспоминать.

— Вот видишь, а говоришь — кусочек…

— А Машки нет. Не придет, должно быть.

— Не придет, — говорит Коля.

Но Дусе не спокойно, и хочется говорить о прошедшем. И о Мите она начала неспроста.

— Вот липа — она многое помнит…

— Володя скоро приедет, — наконец-то сообщает Коля.

— А мы уже будем другие…

— Вот и заплачь по этому поводу, — говорит Виктор. — Неожиданный приступ сентиментальности.

Дуся отходит в сторону и гадает: исчезла ли бывшая Машина комната или еще держится. Темный склеп Битюгова не существует больше. И скольких людей уже нет.

Коля следит за клубом пыли. Странно: он не жил во флигеле, но сейчас так же взволнован, как и бывшие жильцы. Не оттого ли, что сильно изменился облик улицы?

Церковь на левой стороне и деревянные лачуги стоят как прежде, но вся сторона сильно тронута: в самой середине высится в лесах новый дом. И то, что проведена линия троллейбуса и он ходит часто, так же меняет вид улицы. По вечерам троллейбус проносится ярко освещенный. А через полгода — совсем близко — здесь будет новая станция метро.

Ух, с каким грохотом рухнули стропила! Поля даже вскрикнула и схватилась за сердце.

Она стоит в стороне — не потому, что бывшие жильцы моложе ее, а потому, что у нее совсем другое настроение. Сегодня день поминовения усопших.

А Мира, которая играет во дворе возле матери, визжит и смеется от радости. Она очень довольна, что сносится старый дом. И всякий раз, когда на землю падает бревно или доска, она хлопает в ладоши и обрадованно взглядывает на мать.

И Поля улыбается. Но образы прошлого не раз проносятся перед ней среди пыли и щебня.

…Вот поднимается по винтовой лестнице ее мать с полным блюдом пирожков. Это было в тот день, когда Поля вернулась домой с новорожденной дочерью. Полю встретили как царицу, напекли для нее всякой всячины, позвали гостей, а те принесли цветы.

И видит она Леву, который держит в руках живой комочек, завернутый в одеяльце, и боится уронить. Смешной! Когда еще до свадьбы он приходил в эту комнату, то забывал нагнуться, потому что засматривался на Полю и всегда ударялся головой о притолоку: потолок был скошенный и человек большого роста мог чувствовать себя в безопасности только посередине этого чердака.

Так было не раз и после свадьбы.

В день поминовения усопших есть о ком поплакать. У Поли, кроме матери, не было близких родственников, но ее скорбь о всех погибших не зависит от даты и не ограничивается ею. Разве теперь будут дни забвения? Разве оно когда-нибудь наступит?

…Любимые люди — это любимые люди. Их любишь не за то, что они умные или отважные, а потому, что любишь. Но время, суровое время заставляет видеть их зорче, понимать их иначе.

Мать. Любила, заботилась. Но насколько величественнее ее образ сейчас, когда вспоминаешь ее труд, ее жизнь и смерть.

«Умерла на посту», — так сказал главный врач у ее могилы. Случай был трудный. Двое суток она не отходила от роженицы и успела увидеть родившегося человека и даже ободрить улыбкой молодую мать. Только улыбкой, а говорить уже не могла.

Это была тоже фронтовая смерть, хотя и в тылу.

И муж Поли… Погиб как герой… Потом рассказывали: защищал дзот. Ах, не нужна ей эта посмертная слава! Но теперь, вспоминая Леву, которого знала недолго, но очень хорошо, она понимает, что в самый ответственный час своей жизни он оставался таким же прямым и душевно стойким, каким был всегда. Смерть — случайность, и не в самой смерти геройство, а в готовности пожертвовать собой.

«И вот вас уже нет, мои дорогие, и никогда не будет…»

И в первый раз за все прошедшие годы слово «никогда» отчетливо доходит до сознания Поли. Когда горе было невыносимо остро, надежда все-таки не оставляла ее. Не раз случалось — так говорили ей, — что фронтовики, бывшие в окружении, возвращались даже после того, как семьи получили похоронные. Даже после того, как товарищи видели их падающими в дыму, в огне и не находили больше… Но в этот сентябрьский вечер, прощаясь со старым домом, она знает, что надежды нет.

А жить надо.

Слом флигеля уже закончен. Остается только убрать доски и мусор. Простившись с Полей и ее дочкой, Дуся и Витя выходят из ворот. Коля провожает их к троллейбусу, потом идет дальше, миновав свой дом.

Все разбрелись кто куда.

Становится темно. Одна сиреневая полоска зари светится над рекой. Улица пустеет. Церковь, потемнев, становится суровее и как бы увеличивается в объеме. Она, должно быть, думает, что с наступлением темноты усиливается ее власть над улицей. По-прежнему заколоченная, она угрюмо и терпеливо ждет. Но всякий раз, когда троллейбус останавливается возле церкви и освещает слепые громадные окна, особенно замечаешь ее обреченность.

Строительные работы не прекращаются и ночью: в вышине загораются огни.

Коля медленно идет назад. Из мглы выделяются тени. Это герои прочитанных книг, с которыми он вел когда-то воображаемые разговоры, пытаясь изменить их судьбу.

Теперь он знает, что ее нельзя изменить. Пусть же меняется, и непременно к лучшему, судьба живых. Пусть Битюгов найдет свое большое дело на Крайнем Севере. Пусть Оля навсегда останется Лялей, если это вернет ей здоровье. Пусть Маша станет выдающимся музыкантом, а Дуся — бесстрашным врачом-мастером, — они это заслужили борьбой, начатой в ранние годы.

«И пусть я…» Но чего хочет Коля для себя? Немного. Но и немало. Поэзии, красоты, личной свободы. Доверия. Не только к нему. Людей друг к другу.

Было уже совсем темно, когда он вернулся домой.

Он стал писать Володе. Описал конец флигеля. Вот и начинается новая жизнь.

Пусть же развивается редкостный дар Володи — замечать и умножать в людях все человеческое.

Глава пятнадцатая

СВИДАНИЕ

А Маша в тот же день в шестом часу быстро шла по Кузнецкому и почти вбежала в зал на выставку, потому что времени оставалось мало.

Перед статуей стояли люди. То, что это была работа выпускника, мешало оценить ее правильно: судили и слишком строго, и слишком снисходительно. Но подходили, смотрели и спорили.

Георгий Павлович Миткевич, руководитель Андрея Ольшанского, лучше всех знал недостатки и достоинства этой работы.

Она была задумана как портрет молодой партизанки гражданской войны Маруси Бондаренко. Это была девушка-легенда. Песню о ней передавали по радио. Этой песней и вдохновился Андрей. Фотографий Маруси не сохранилось: он был даже рад этому: он-то видел ее перед собой как живую!

Но Миткевич хорошо знал девушек гражданской войны, он сам воевал в те годы и видел, что Андрею не справиться с этим замыслом. Не мог Андрей увидать ту Марусю, которая и в песне и в действительности «рубала юнкеров». Правда, он хотел изобразить партизанку в минуту короткого отдыха перед боем, но и это не удавалось ему.

Андрей уверял, что его всегда привлекала героика. Вот Бетховен…

— Пусть так, — сказал Миткевич. — А все-таки это чужой для тебя мир. Ты лирик. И совсем не должен от этого отрекаться.

— Я и не отрекалось, — сказал Андрей.

— Ну вот и прекрасно. А остальное зависит не от нас.

Теперь облик Маруси остался, но это была уже не партизанка.

И вот, против ожидания, отборочная комиссия единодушно выдвинула новую работу Андрея, лирическую, совсем не гражданственную. Миткевичу были известны такие случаи. Как ни знай заранее мысли людей, их намерения и вкусы, все ходы, ведущие к их решениям, предугадать невозможно.

Маша вошла в зал, и статуя бросилась ей в глаза, потому что стояла как раз в середине.

Она увидела фигуру тоненькой, высокой девушки в жакетке и коротком платье. Косы девушки были уложены полукружием на тонкой шее, у лба пышно вились подстриженные волосы, и это очень шло к большеглазому лицу с неправильными чертами. Но главное, что приковывало взгляд, — это устремленная вперед фигура. Казалось, минуту назад девушка не шла, а летела. И вдруг остановилась, чем-то пораженная. Одна ее рука была протянута вперед, другая прижата к груди. Стремительное движение — и резкая остановка на бегу… Но что остановило ее? Что поразило? Кого она увидела? О чем подумала?

В первую минуту Маша зажмурилась. Она не ожидала этого, никак не ожидала.

До нее донеслись слова: «Недюжинная экспрессия» — и что-то еще, не совсем понятное, но безусловно лестное для Андрея. Ей стало жарко. Она испугалась, что ее узнают, и снова зажмурилась, словно это могло ее спрятать.

Но то, что стояло прямо перед ней и притягивало к себе, постепенно заслонило весь зал, отдалило от людей, заглушило все звуки. Открыв глаза, она уже ничего не увидела, кроме статуи. И вокруг стояла странная тишина.

Много лет спустя, вспоминая этот день и выставку на Кузнецком, Маша помнила также, в каком строгом и возвышенном соответствии с увиденным текли ее мысли. Они были беспорядочны, но ни разу не подумала она, что теперь в ее жизни может произойти счастливая личная перемена.

Да, это был апофеоз, но гораздо более значительный и прекрасный, чем благополучная концовка романа. Это было чудо, подобное тому, которое поразило ее в детстве в музыке Чайковского.

Конечно, она не та девочка, которая спасла Щелкунчика. Она ничего не сделала для того, чтобы Андрей возвысился. Обновление произошло независимо от нее: оно гнездилось где-то в душе Андрея и началось, по-видимому, давно. Но источник, толчок, все дальнейшее?..

Она слыхала, что он уезжает далеко и надолго. С Ниной? Без нее? Но теперь это уже все равно, раз произошло главное. Он внутренне освободился. Он стал художником, и колдовство снято.

Нет, она не выдумала его, а угадала. Как чисты эти линии, какая в них смелость, правдивость — наконец-то правдивость! И это она, Маша! Нет, конечно, символ…

И чем дольше вглядывалась она, тем сильнее сознавала, что эта девушка, прервавшая свой бег, поведет ее за собой.

Прозвенел долгий звонок. Пора уходить. Тишина сменилась гулом, шарканьем; люди, лица снова заполнили зал.

Неподалеку стоял горбатый человек с длинными седыми волосами и не спускал с Маши ярких синих глаз. Он смотрел так, словно не видел ее много-много лет, а теперь встретил неувядаемо юной.

И она знала этого человека. Он имел отношение к Андрею, и к статуе, и к ней самой.

Чувства Маши были обострены, и ей казалось, что этот человек тоже символ. Его взгляд, открытый и добрый и в то же время пронзительно-пристальный, как будто говорил: «Ну вот, пришел черед и для вашего поколения. Поздравляю вас, выросшие дети! Прошло всего лишь несколько лет… Те, кто были старше вас, уже исполнили свой высокий долг. Теперь ваше время. Если даже оно будет мирным, оно не будет легким. И кто знает, сколько мужества оно потребует от вас!»

Маша медленно пошла к выходу и в дверях оглянулась. Издали статуя казалась еще завершеннее, рельефнее. Что-то победоносное было в ней.

На улице начинались сумерки. Седой горбун очутился рядом с Машей, словно вырос из-под земли. Глядя на нее все так же добро и пристально, он коснулся широких полей своей шляпы и низко поклонился. Потом растворился в толпе.

Примечания

1

Фермата — произвольное удлинение звука в музыкальном произведении.

2

ACM — Ассоциация современной музыки.

Content

Оржеховская Фаина Марковна Всего лишь несколько лет…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая УЛИЦА

Глава вторая ВО ФЛИГЕЛЕ

Глава третья ВИД ИЗ ОКНА

Глава четвертая МАТЬ И ДОЧЬ

Глава пятая СОБЫТИЕ

Глава шестая ПРИЯТНЫЕ И НЕПРИЯТНЫЕ ЗНАКОМСТВА

Глава седьмая НЕУДАЧНЫЙ ВЕЧЕР

Глава восьмая УТЕШЕНИЕ

Глава девятая ЛЕТОПИСЬ НЕСКОЛЬКИХ МЕСЯЦЕВ

Глава десятая «СЧАСТЛИВАЯ РАЗВЯЗКА»

Глава одиннадцатая ПОД НОВЫЙ год

Глава двенадцатая НЕОКОНЧЕННЫЙ МЕСЯЦ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая ТРЕВОЖНЫЕ БУДНИ

Глава вторая ЗИМНЕЕ УТРО

Глава третья КАК ПОБЕЖДАЮТ ГОЛОД

Глава четвертая О ДРУГИХ ЖИЛЬЦАХ ФЛИГЕЛЯ

Глава пятая ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ

Глава шестая ЖЕСТОКИЕ СОМНЕНИЯ

Глава седьмая ВЕСТИ ИЗДАЛЕКА

Глава восьмая МОЛОДОСТЬ ЖИВА

Глава девятая «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС!»

Глава десятая ЗОВ ИЗ ГЛУБИНЫ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава вторая ВСТРЕЧА

Глава третья БЕЗ НАЗВАНИЯ

Глава четвертая НОВОЯВЛЕННАЯ ЛЯЛЯ

Глава пятая ЗАПОРОШЕННАЯ ДОРОЖКА

Глава шестая «РЕШАТЬ СВОЮ СУДЬБУ!»

Глава седьмая ПОПЫТКА ОБЪЯСНЕНИЯ

Глава восьмая «КУКАРАЧА»

Глава девятая ИСПЫТАНИЕ АНДРЕЯ

Глава десятая ТИХИЙ ЧАС

Глава одиннадцатая ТРИ ЧАСА В ДЕНЬ

Глава двенадцатая ПРАЗДНИК

Глава тринадцатая ДОЛГИЙ НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Глава четырнадцатая ДРУГОЙ, ПОКОРОЧЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая НАЧАЛО ГОДА

Глава вторая ОДИНОКАЯ ГАРМОНЬ

Глава третья ПОИСКИ ПРАВДЫ

Глава четвертая «ТОЛЬКО ПЕТЛЯТЬ НЕ НАДО!»

Глава пятая ЧУЖИЕ ГОРЕСТИ — ТВОИ

Глава шестая ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Глава седьмая ТЕРЯЯ — НАХОДИМ

Глава восьмая ПРОВЕРКА ОРУЖИЯ

Глава девятая ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ

Глава десятая РЕЦИДИВ

Глава одиннадцатая ВОЕННЫЙ СЮЖЕТ

Глава двенадцатая ШАГ ВПЕРЕД

Глава тринадцатая РЕШАЮЩИЙ ДЕНЬ

Глава четырнадцатая КОНЕЦ ФЛИГЕЛЯ

Глава пятнадцатая СВИДАНИЕ

Примечания