Евгений Шиков

Семь занимательных писем с борта торгового судна

Письмо первое

Мой друг!

Рад сообщить тебе, что, хотя достать билеты на корабль до Деммер в это время оказалось весьма трудно, а, как говорили некоторые, вообще невозможно, я все же справился с этою задачей, и не позднее сегодняшнего вечера перебираюсь на борт «Владычицы». «Владычица» – это торговое судно, и обычно оно ходит (так говорят о кораблях, «ходят», хотя они, конечно же, плавают) от Бэк-Рока до Саммиса и обратно, в основном с коврами и прочей вышивкой. Но в этом году они потеряли почти весь груз, наткнувшись на пиратов, и сильно задолжали, а потому взялись доставить груз овса и ячменя прямиком в славный Деммер.

Капитан не хотел меня брать, и мне пришлось даже доплатить, в итоге отдав этому разбойнику шесть «носорогов»! При этом я был вынужден подвергнуться унизительному ритуалу, когда каждая твоя монета проверяется на подлинность у местного скупщика, будто ты мошенник или распоследний пьяница, коих тут в достатке. Позвольте немного похвастаться – я проявил воистину железную выдержку и не сказал ему ни слова на это оскорбление, а простоял с самым спокойным выражением лица! После того как проверка была закончена, я стал полноправным пассажиром «Владычицы». Я даже поднялся на борт с капитаном, чтобы осмотреть свою каюту (раньше это была каюта второго помощника). Корабль выглядел ужасно, но это меня не испугало. Знали бы вы, сколько мне понадобилось смелости, чтобы заговорить с капитаном в одной из местных забегаловок, вы бы поняли, что испугаться сильнее просто невозможно. Он огромен, он действительно великан! Лицо все какое-то помятое и порезанное, с кустистыми баками на пол-лица и густыми, побитыми бровями, которые вечно кривятся и сходятся к переносице, будто огромные мохнатые гусеницы. Он очень испугал меня поначалу, но, присмотревшись к нему, я понял, что он просто мужик, грубый и глупый, как все те, что работали у нас в садах.

Письмо я отправлю по твистеру, купленному намедни. Не знаю, работают ли они здесь так же хорошо, как и в Деммере, но монах, заведующий ими, клялся, что не меньше десяти писем может быть отправлено без каких-либо сомнений, а я склонен доверять монахам, если они, конечно, не пьяны, но это вы и сами знаете.

Моя же работа по исследованию тварей морских и прибрежных и составлению каталогов почти завершена, и остались лишь существа морские, кожею покрытые, как то: дельфины, киты, касатки, кракены, кальмары и русалки. С этим я думаю разобраться во время последнего своего плавания, ну да не очень и расстроюсь, коли не получится встретиться хоть даже и с одной из этих тварей.

С нетерпением жду нашей встречи! Закажите мне две чаши золотого на тридцать четвертое! Я направлюсь в «Принцессу» сразу же, как только сойду на берег!

Письмо второе

Мой друг!

Пошел уже четвертый день плавания, и я наконец-то достаточно окреп, чтобы вам написать. Все это время меня, признаться, сильно тошнило, и я маялся животом. Виной всему была погода – морякам с их природной способностью переносить качку все нипочем, а вот мне пришлось несладко. Но наконец море успокоилось, а вместе с ним и мой желудок, и я сразу же засел за это письмо.

Вчера ночью мы вместе с капитаном пили ром. Он сказал мне, что это успокоит желудок, а я был уже готов на что угодно, лишь бы эта пытка унялась. Надо сказать, что сначала это даже помогло, но сегодня с утра было вдвойне, втройне хуже! Но речь не о том – я хотел написать вам о капитане. Он, надо сказать, весьма удивительный характер, и побывал если и не на всем, то почти на всем восточном побережье. Иногда он рассказывал такие вещи, что я уж и не знал, правда это, или меня просто дурят, а его попугай все кричал «Даешь! Даешь», видимо, не зная ничего другого. Рассказал капитан, например, как в одном городе, который он называл Хаш-Хак, в портах работают люди, коих называют «чарды». В обязанность их входит высматривать корабли и первыми сообщать об этом распорядителю. А чтобы им было лучше видно, специальные люди, название коих я не помню, растягивают ковер и на нем подкидывают чарда высоко вверх! И это при том, что Торговая Компания поставила на берегу свою вышку! А когда я осторожно сказал, что, наверное, люди такой профессии весьма худы телом, капитан так долго хохотал, что мне пришлось предложить ему воды. Оказывается, чем тучнее чард, тем больше уважения ему достается – ведь, чтоб его подкинуть, требуется гораздо больше усилий, а значит, большее количество людей этому чарду доверяют!

Много он еще историй рассказал мне. И про страну, в которой люди придумали разговаривать, пожимая друг другу руки, и про остров, славящийся своими бодрящими зернами, на котором нет славы большей, чем родственный брак, и юноши убивают отцов, чтобы возлечь с матерью, а девушки подкладывают в материнские постели ядовитых змей, чтобы самим затем забраться в отцовскую постель. Рассказывал он и про город Крабак, которым управляет чудовище – женщина с двумя ногами, двумя туловищами, четырьмя руками, четырьмя грудьми и двумя головами! Она восседает на троне из кости носорога, из нее вышло шестнадцать сыновей и три дочери, с ней возлежат по очереди двое мужчин, а сама она живет в каменной башне, где для нее поют каждую ночь четырнадцать дев, и там занимается черной магией.

Тут я, надо сказать, не преминул похвастаться перед ним своим твистером, купленным, кстати, за огромные деньги, но он лишь посмеялся.

– Это все игрушки, – сказал он мне, отдавая твистер обратно. – Хоть и дорогие. Настоящая магия зиждется на крови, и кровью же вызывается!

И тут он вдруг рассказал мне по совершенному секрету, что пираты их вовсе и не грабили, а он сам, капитан Хитклиф то есть, договорился с пиратами, чтобы они забрали груз, – и таким образом получил артефакт. Затем он, покачиваясь, встал и вытащил откуда-то тяжелый кусок черно-красного камня, отнюдь не драгоценного.

– Вот, – сказал он, – это и есть магический камень огромной силы!

С этими словами он сильно по нему ударил, и в каюте вдруг похолодало. Мне стало жутко, как, впрочем, и ему самому, и он убрал камень обратно. Я начал спрашивать его, что это за камень и в чем его сила. И капитан поведал мне, что, по словам пиратов, такой камень мог превратить мужчину в женщину, а женщину в мужчину за одно мгновение! Когда же я недоверчиво покачал головой, он сказал мне, что завтра я убежусь в этом сам.

– Но зачем? – спросил я его. – Какой в этом смысл?

– Ты не видишь дальше своего носа, парень! – Он наклонился ко мне и, хрипло дыша, продолжил: – Мужчины дешевы. Их можно собирать по кабакам и лужам десятками за мелкую деньгу. И они будут отрабатывать каждый медяк, все плавание, а по приходу в порт я возьму неугодных – и продам их, взяв по шесть носорогов за каждую сиську, которых, ха-ха (это он посмеялся) у женщин, как помните, по две!

Дальше мы говорили уже на другие темы и к этому разговору больше не возвращались. Я, признаться, подумал, что капитан просто бахвалится и вообще выдумывает, уж очень неправдоподобно выглядел его рассказ, да и сам камень веры во мне не вызывал, к тому же, кроме необычного похолодания в каюте, других особенностей за ним замечено не было. Тем не менее Патрик, юнга, приносящий мне еду и выплескивающий ночное ведро по утрам, заявил, что сегодня капитан необычно придирчив и уже с рассвета ходит по палубе, «всем покоя не дает». Я было испугался, что он жалеет о вчерашнем нашем разговоре, но, как выяснилось чуть позже, на меня ему абсолютно наплевать. Когда я возвращался, я вдруг заметил, что рядом со штурвалом, на сечной балке, где проводились обычно экзекуции, лежит большой предмет, накрытый тканью, в котором, по его очертаниям, я безошибочно признал тот самый камень. Капитан ходил рядом и все смотрел на небо, чего-то ожидая.

Я надеюсь, что ты с таким же интересом будешь следить за развитием этой истории, как и я, и беру на себя ответственность писать тебе письма каждый раз, когда в ней будут происходить какие-нибудь события!

Тем временем мы проплыли мыс Ицали. Я все ближе!

Письмо третье

Мой друг!

Вчера ночью мне случилось стать свидетелем ужасающих событий, и меня до сих пор трясет. Я так и не ложился – всю ночь просидел в своей каюте, и лишь наутро осмелился показать нос наружу, да все без толку.

Уже на закате выяснились причины странного поведения капитана – он подыскивал виноватого, и вскоре такой нашелся – один из трюмовых неправильно закрепил короб, и тот треснул, что привело к потере нескольких мер зерна, не больше десяти чаш, я думаю. Тем не менее беднягу выволокли из трюма на палубу, сорвали рубаху и привязали к сечной балке. Однако сечь его не стали. Капитан сказал длинную речь, в которой обвинял беднягу матроса, ошалело вращающего головой, в лени, хамстве и неуважении, и вынес приговор – заключение в теле женщины. Матросы загоготали, думая, что трюмового заставят сношаться с ними (такая практика, оказывается, существует на торговых суднах), но капитан лишь приказал принести ему вина и сыра, и, пока не стемнело, насыщался. Когда же на небе высыпали звезды, он достал кинжал (трюмовой тут закричал, думая, что его будут сношать именно этим кинжалом), нацелил его на какую-то звезду и стал читать какие-то слова, выбитые на его рукоятке. Мне припомнилось что-то про «открытие печати», о котором говорил капитан прошлой ночью, но все подробности канули в ромовый туман. Я осмотрелся – матросы стояли здесь же, заинтересованно разглядывая и жертву, и палача, и, казалось, были мало удивлены. Но вот капитан полоснул ножом по груди трюмового, а затем сорвал покров со своего камня – и все ахнули, настолько ярко тот засиял. Кинжал засветился тоже, но как-то по-другому. А затем капитан одним ударом погрузил его лезвие в камень, будто то был кусок носорожьего жира! И тут же трюмовой закричал. Его крутило, мяло и рвало на части, а все мы, замерев, смотрели, как меняется его тело, и никто не произнес ни слова, пока тот не замер, замолчав. В темноте, слабо освещенной светом двух фонарей, было ясно видно тело юной девушки! Надо сказать, что трюмовой не отличался красотой, а наоборот – у него была разорвана губа, не хватало зубов, тело было тощее, но с выпирающим животом, покрытым густой порослью, да и был он уже не первой молодости, но когда он, а точнее, она, подняла голову – будто бы еще одна луна появилась на небе! Это было нежное белокурое создание, с пухлыми губками (на одной, правда, виднелся шрамик), ямочками на щеках и молодой грудью с двумя торчащими сосцами. Капитан бросился вперед и, задыхаясь, сорвал с бывшего трюмового штаны – все вновь ахнули. Это точно была теперь девушка, да такая, о которой мечтал каждый мужчина – чистая и свежая, словно роса поутру! Я понял, что ее теперь ждет незавидная участь, но тут она заговорила (и голос у нее был слаще маш-маша), и вся матросня замерла на месте. Слова, которые срывались с ее губок… о, таких сладострастных слов я еще не слыхал! Она сама предлагала им себя, и выгибалась в их сторону, и жарко шептала о вещах, которые можно, да нет, необходимо с ней сделать, и, кажется, была очень недовольна тем, что веревки удерживают ее на месте и не дают добраться до матросов самой.

Я думаю, не стоит говорить, что тогда началось. На палубу подняли вино, матросы передрались, рулевой оставил свой пост, и даже Патрик, этот милый мальчик, занял свою очередь к развратнице, которая прямо на палубе ублажала сразу столько мужчин, сколько ей позволяла ее физиология. Я же ушел в свою каюту и всю ночь не мог заснуть, терзаемый звуками, доносящимися до меня снаружи. Сейчас же они все еще лежат там, вповалку, и между ними – она, только недавно успокоившаяся и заснувшая.

Мне мучительно думать, мой друг, как, наверное, плохо сейчас той части трюмового, которая когда-то была мужчиной… если она все еще заперта внутри этого соблазнительного тела – как же, наверное, ему сейчас больно…

И последний, сокрушительный удар на сегодня – только что заходил Патрик с едой и сообщил мне, что из-за ночной вакханалии мы сбились с курса и теперь понадобится целый день, чтобы наверстать упущенное.

Поел с трудом. Ужасно хочется спать.

Письмо четвертое

Мой друг!

Когда я писал тебе про последний сокрушительный удар – как же я тогда ошибался! Удары в тот день сыпаться не перестали, и один был хуже другого.

Проснулся я на закате – как выяснилось, чуть позже капитана, который был уже на палубе и под одобрительные крики команды устанавливал камень. Я вышел на палубу тоже. Распутную прелестницу я увидел сразу – ей поставили небольшой шатер прямо посреди палубы, но сейчас она из него выползла (в буквальном смысле – ходить она уже не могла) и тоже наблюдала. Капитан стал зачитывать «преступления» очередного матроса, и где-то в толпе дико и страшно закричал, узнав себя, рулевой. Когда его тащили к сечной балке, он умолял его отпустить, клялся, что больше никогда не оставит своего поста, и предлагал свою долю за плавание всем подряд. Нашарив своим метущимся взглядом меня, стоящего позади всех, он стал упрашивать меня вмешаться. «Вы образованный, – кричал он, – не допустите, я прошу вас, господин! Они вас послушают, послушают, не допустите!» Я отвернулся. Когда его привязывали, он взмолился о смерти, но капитан был непреклонен, и после появления на небе одному ему известной звезды он вновь повторил заклинание.

Рулевой был толще и шире в кости, чем предыдущая жертва, и вышло из него больше – больше груди, больше зада, больше розовых влажных губ на веснушчатом лице, больше покатых плеч и мягких ляжек. Когда она подняла голову, то ее глаза безошибочно нашли в толпе меня.

– Не хотите ли быть первым, господин? – рассмеялась она и повела задом, натянувшим ткань обычных матросских штанов. – Вы человек образованный, вас они пропустят!

Я отвернулся и ушел в свою каюту. Сейчас я пишу, а они там вновь пируют. И сквозь похотливые стоны я слышу, как она там все кричит: «Оставьте немного для господина ученого, я обязательно хочу попробовать с ним! Он человек образованный» – и громкий, счастливый смех…

Мой друг, я давно не молился, но сегодня я повернулся к углу и долго просил Светлого помочь нам. Ведь если рулевой теперь ублажает команду, кто будет управлять кораблем? Старпом? Второй помощник?

А если и их тоже…

Помоги нам, Светлый. Помоги нам.

Письмо пятое

Мой друг!

С той ночи, когда «обратили» рулевого, как теперь это называют, прошло шесть дней. Из каюты я выхожу редко. Мы идем медленней некуда – конечно, учитывая, чем большую часть времени занимается команда! Я не писал тебе все это время, чтобы не пугать тебя мерзкими подробностями зверств капитана. Теперь «обращали» уже и за мелкие провинности, четыре дня как не по одному, а по двое или даже трое за раз! «Обращали» обыкновенно слабых физически или морально или, например, за карточные долги – просто доносили друг на друга или же вообще сперва придумывали прегрешение, а затем сразу тащили к балке. Матросы теперь держались группками и зыркали друг на друга, а одного из них вообще нашли вчера зарезанным в живот и грудь. Иногда к балке привязывали даже не из-за похоти или жестокости, а просто ради интереса, так, например, одного старого матроса, которому, наверное, было лет семьдесят, «обратили», просто чтобы посмотреть, что из него получится. Каково же было удивление, когда из него получилась миниатюрная женщина не более полуметра, такая же развратная и молодая, как и остальные! Видимо, жизни в нем было только на половинную девушку. Затем капитан послал матросов за смотровым, тоже для интереса. Тот был безногим, и большую часть времени сидел в вороньем гнезде на верхушке мачты и на глаза никому не попадался, но в последнее время зачастил вниз, к шатрам, – и это его сгубило. Хоть и без ног, но он долго убегал от хохочущих товарищей, цепляясь за все, что можно, а когда понял, что не уйдет – сиганул вниз, но капитан предусмотрительно натянул сеть, и калека отделался синяками. Он проклинал капитана и команду так яростно, что иногда заглушал заклинания, и все рвался из веревок до тех самых пор, пока не началось «обращение». Получившаяся в итоге девушка была все еще безногая, но боги, как же она была мила! Такого волшебного создания я не видел никогда в жизни, она будто была сделана кукольным мастером, и не из дешевых. Матросня вначале боялась до нее дотронуться, но, как только дотронулась, отпускать уже не хотела. Бедняжка целые сутки ходила по рукам, причем действительно ходила – ее передавали с рук на руки, как вещь. Ее, впрочем, это не заботило – она все улыбалась и слала «мальчикам» воздушные поцелуи.

А вчера ночью ко мне зашел капитан. Я подумал, что это конец, и, достав из-под подушки кинжал, приготовился убить себя (я давно так решил), но, оказалось, он пришел за другим. Ему не нравилось, оказывается, что я стою в стороне от их плотских утех, и он боялся, что я «подниму шум» по прибытии. Убить меня он, видимо, не мог – боялся, что у такого человека, как я, окажутся влиятельные друзья (и не зря, надо сказать). О моем твистере он, видимо, давно забыл, если вообще понял в ту ночь, что это такое, и решил связать меня общим преступлением. Позади него маячили спины матросов, и мне пришлось впустить к себе рыжую девчонку с двумя косичками, всю усыпанную веснушками, – а видел я ее всю, потому что одежды на ней не было вовсе.

– Эта очень нежная, – сказал мне капитан, – кажись, команду не выдержит. А вы человек деликатный, образованный, да и не пристало вам с матросней баб-то делить… Вот и привел тебе чистенькую, нетронутую, – его манера переходить с «вы» на «ты» и обратно была еще более мерзкой, чем его характер. – Так что вот, теперь вместе живите, только не выпускайте никуда, а то… не удержатся, сами понимаете…

Мой друг, я вынужден был согласиться – из страха, что и сам в случае отказа буду привязан к балке. Я закрыл за ними дверь и попытался объяснить этой рыжей бестии, что ее задача – просто тихонечко сидеть в углу, но, Светлый, как же она была настойчива! Когда я удерживал ее за руки, она просовывала ко мне ногу, когда я отталкивал ее ногу, она вдруг лизала меня в шею, а когда я отворачивал ее голову, она вдруг прижималась ко мне всем своим телом. О, мой верный друг! Я не выдержал. Я позволил этой бесстыднице стянуть с меня одежду, и она ласкала меня языком, а потом я и вовсе бросился на нее. Я изнасиловал эту девочку (а она была почти ребенок), и нет мне прощения. Я брал ее всю ночь, а она смеялась, сверкая в темноте зубками, и все просила еще.

И только с утра, только на рассвете, о Светлый, лишь тогда, когда она выскользнула на несколько минут за дверь и вернулась уже с едой и вином, привычно поставив поднос на стол, только тогда, клянусь, только тогда я вспомнил про славного мальчика Патрика.

Но, даже вспомнив, даже тогда, когда она стряхнула с себя мою одежду, в которой выбиралась наружу и скользнула под мое одеяло, даже тогда я не смог себя остановить.

Письмо шестое

Мой друг!

Я пишу в спешке, потому что моя жизнь, а может, и большее, чем жизнь, висит сейчас на паутине. Я заперт, но, может, в этом и состоит мое спасение. Я не знаю теперь уже, доберусь ли до тебя когда-нибудь, и только то, что ты читаешь эти письма (как я надеюсь), дает мне силы на дальнейшую борьбу.

Неделю назад капитан перестал «обращать» матросов, потому что их осталось уже меньше половины. Теперь женщин было больше, чем команды, и не стоило уже опасаться за сохранность бывшего юнги – у каждого матроса было по приглянувшейся развратнице. Я, к моему стыду, проводил ночи в постели с моим маленьким чертенком. Странно, но я не замечал в ней тех черт, что и у других «обращенных» – она не была всегда весела, а иногда подолгу молчала, ей не нужно было как можно больше, и она довольствовалось одним мною, что, конечно, не могло сравниться с несколькими дюжими матросами. Я набрался смелости и спросил об этом у капитана, и тот, засмеявшись, сказал, что у юнги не хватило грехов, чтобы стать такой же, как и остальные. Я сначала не понял, но, присмотревшись к остальным, заметил, что чем хуже, грубей и подлее был матрос до «обращения», тем развратнее и похотливее он был после оного. Безногий смотровой был, как говорили, вполне нормальным парнем, и в итоге, хоть и отдавался с радостью всем, кто захочет, сам особенно близости не искал и, в отличие от других, проходящим рядом мужчинам ничего не кричал. Тогда как один из матросов по имени Хек, любивший рассказывать, что, когда он приезжает домой, он берет «сестру, жену и дочерей», став за неосторожное слово в адрес капитана смуглой красавицей со щелью в зубах, с палубы не уходил вовсе, спал по несколько часов где попадется, а в отсутствие согласных мужчин накидывался на других женщин, предметы определенной формы и даже однажды весьма позабавил команду, когда с деревьев на берегу на корабль перебралось несколько обезьян, и он, загнав одну из них в угол и накрыв сетью, забавлялся с нею несколько часов. Обезьяну, кстати, тоже пытались «обратить», но ничего не вышло, и ее в итоге подарили Хеке, которая была очень рада такому подарку. Обезьяна, правда, вскоре издохла.

В первую же ночь после запрета капитана женщин вновь прибавилось. Трое бывших мужчин из ночной смены ожидали команду на палубе, вовсю резвясь с другими девушками. На вопросы они не отвечали, а лишь хохотали и пытались расстегнуть на капитане одежду. Капитан рвал и метал. Он понял, что кто-то разгадал его секрет – сам кинжал был абсолютно не важен, и мог подойти любой нож. Кинжал же использовался капитаном как подсказка для слов заклинания. Теперь же он жутко жалел о том, что читал его перед всеми, а не в своей каюте – кто-то запомнил слова и теперь этим пользовался. Камень, так долго пролежавший на палубе, как какая-нибудь святыня, был срочно спрятан в его каюте. Но на следующий день он вновь лежал под открытым небом, а рядом, на сброшенной впопыхах одежде, изнывали еще четыре прелестницы. Разразилась буря. Капитан размахивал ножом и кричал, что зарежет любого, кто сунется к нему в каюту, а один из матросов, тем временем заменивший недавно второго помощника, рвался вперед и пытался выяснить, «кто сделал это с его сыном». Капитан, сжалившись, решил отдать ему «сына», но ни он, ни сам отец не смогли определить, кто из них кто. Матрос захотел забрать всех четырех, но тут уже вмешались остальные, которым вдруг стало мало. Тогда отец лично осмотрел каждую, пока по какому-то знаку, то ли шраму, то ли родинке, не определил «свою». Он насильно одел ее и отвел к себе в каюту, которая была скорее навесом на палубе (ведь его каюту занимал я), где и привязал бывшего сына к лежаку. К сожалению, с горя он решил хорошенько напиться, и я слышал хохот, раздавшийся, когда фонарь осветил его, со спущенными штанами, девушку на нем и веревки, валяющиеся на палубе. Утром он зарезал ее, а потом себя. Трупы скинули в море. А капитан в бешенстве стегал плетью двух обнаженных девушек, пытаясь узнать, кто их «обратил» этой ночью, но те лишь изнывали под его плеткой. Тогда он стал бить матросов.

Капитан, как я и говорил уже, был огромен, но их было больше. Когда его оглушили, я ринулся к себе в каюту. Схватив в одну руку сумку и таща другой за собою Патрицию (я пал так низко, что придумал юнге другое имя), я укрылся в каюте капитана – только там были достаточно прочные засовы. На корабле творилась вакханалия. Все запреты были сняты, из трюма доставались бочки, кому-то уже вязали руки, спрашивали, кто знает заклинание, но не знал никто. А когда зашло солнце, вперед, улыбаясь, вышла одна из девушек.

И тогда я понял, что дурак-капитан, запиравшийся в каюте каждую ночь, запирался отнюдь не один, а с двумя или тремя девушками, и именно они, а не глупые и пьяные матросы, устраивали ночные авантюры. Я хотел закричать, предупредить – но меня бы не услышали. Они ничего не понимали и со смехом следили, как капитана и еще трех матросов «обращают» одного за другим.

Как я и думал, то, что было когда-то капитаном, оказалось хуже всех. Это существо, которое я постесняюсь назвать женщиной, предложило новую забаву – следующего матроса начали сношать еще до «обращения». Несчастный выл и кричал от боли, вторя заклинаниям, пока рослый карибунец пыхтел позади него, а все остальные, смеясь, наблюдали, как крики боли и страха превращаются в похотливые стоны и просьбы усилить «напор». Я пытался не слышать этого, но я слышал. Эта забава так всем понравилась, что одного за другим «обратили» еще четырех матросов. Только тогда остатки (не больше дюжины самых здоровых матросов) взяли себя в руки и, поняв, что и такими-то силами довести до порта корабль будет непросто, остановились, объявив, что «теперь здесь все свои». А потом эти идиоты напились и уснули, и почти сразу же их, как свиней, подтащили к камню. Так и вышло, что теперь я остался единственным мужчиной на корабле.

Одна только мысль, что и я превращусь в женщину, пугает меня больше смерти. Неужели мой мужской разум, мой выверенный стиль письма, моя размеренная речь и строгость нравов падут под натиском скрывающейся в женском начале похоти и легкомыслия? Неужель я начну писать про розовые или еще какие закаты, неужель я буду падать в обмороки, вскрикивать при виде пауков, терять голову от запаха мужчины и буду без ума от восклицательных знаков? Нет, уж лучше смерть.

Они собрались там – кричат мне, требуют, чтобы я выходил. Я слышу, как рулевой кричит, что в него я войду первым, слышу капитана, который хочет, чтобы я выпил рома из него, слышу их всех, проклятых, потерянных, отданных в откуп гадкому артефакту, питающемуся людской похотью и людской же кровью. Кто-то просунул руку в смотровое окошко, и я без зазрения совести отрубил женскую кисть кинжалом с выгравированным на рукояти заклинанием. Я нашел арбалет, но не нашел для него стрел. Не знаю, может, плохо искал. Они ласкают себя и друг друга так, чтобы я слышал, они кричат Патриции с просьбой их впустить, и бедняжка все молится. Ее всю трясет. Она просит ее связать, и я, наверное, так и сделаю. Днем я доверяю ей полностью, но ночью она становится сама не своя. Вот и сейчас сидит в своем уголке и все бросает на меня взгляды, а сама уже взялась за какую-то вытянутую штуковину вроде скипетра. Знаю я их любовь к вытянутым твердым предметам. Я без труда справлюсь с ней, если она на меня бросится, это ведь всего лишь девушка, и не из крупных, но нельзя допустить, чтобы она застала меня врасплох. Если подумать, ей достаточно хлопнуть меня по голове чем-нибудь тяжелым, тем же скипетром, а передвигается она так тихо, что диву даешься!

Так или иначе, друг мой, помни, что я всегда остаюсь мужчиной. А если нет – то это уже буду не я. Встреть корабль в порту и, если понадобится, уничтожь всю команду, а еще лучше – затопи его вместе со всем содержимым. Если я буду жив и это буду я – то я дам тебе знать об этом. Если же нет…

Если же нет, то помоги нам, Светлый.

Письмо седьмое

Мой милый друг!

Слава Светлому, что мы добрались!!! Не воспринимай меня серьезно, все, что я написал – шутка. Я просто смеялся над тобой! Извини, что так долго не писал, просто пришлось помогать команде!!! Они очень веселые, мы подружились! Но это особенно сложно, потому что я на солнце сгораю почти полностью, это очень больно! Ты меня ждешь? Я думаю, наверное! Я уже предвкушаю, как буду пить с тобой дорогое пиво целыми чашами, а потом возвращаться до дому под рассветом! Помнишь, мы думали однажды когда-то, какого цвета рассвет?! Мы еще тогда тошнили прямо под кусты, фу! Так вот, я понял!!! Я тогда просто не смог сказать, а рассвет был нежно-персиковый, может, немного с вишневым отливом!!! Правда, здорово?!

Меня не встречай, я и сам до тебя дойду, только попозже!

Кстати, к тебе скоро придет одна моя знакомая! Она очень хорошая девушка, и очень красивая и умная, она у тебя поживет совсем немного, хорошо?! Пусти ее хотя бы на одну ночь, это очень важно!!!!! И у тебя же осталась одежда твоей сестры после ее замужества, или ты все отдал?! Если осталась – то хорошо, а если нет – срочно купи!!! У моей подруги одежду всю украли, пришлось дать мою!!!

Ну, все!

Мне пора!!!

После строк: Ты когда-нибудь видел дельфинов?!?!?! Я сегодня видел!! Они такие волшебные!!!!!!

Content

Евгений Шиков
Семь занимательных писем с борта торгового судна