Влад Копернин

Это было у моря

[1]

Надвигается темная-темная ночь. Моросит. Под ударами ветра тусклый полудохлый фонарь качается, как проклятый моряк на нок-рее. Светить особо не светит, греть не греет, но сигнализирует – здесь граница. Если жизнь и рассудок дороги вам, держитесь подальше от неосвещенных переулков закатной порой, когда силы зла властвуют над миром. Там можно потерять не только бумажник, швейцарские самоварного золота часики фирмы «ПоцелуевЪ и сынЪ» и золотые зубы. Не только жизнь, которая хороша сама по себе, без упомянутых принадлежностей. Нет, потерять можно бессмертную душу, которая дается человеку один раз, и продать ее надо так, чтобы не было мучительно больно на раскаленной сковороде по ту сторону добра и зла.

Луна не светит. Ее призрачный потусторонний мертвоцвет не может прорваться через влажную толщу мелкой мерзко-слякотной атмосферы. Пятно желтого света пляшет на тротуаре. Совсем недалеко, за углом, – людный проспект, залитый огнями и радостью. Там мелькают элегантные пары: в мехах и брильянтах, с жемчугами несметной цены на тонких нервных пальцах. Там рокот автомобилей, драки и поцелуи – все это там. А здесь только развевается на карнизе второго этажа красный флаг, и снизу он кажется не символом государства светлого будущего, а дразнящимся, ядовитым языком старого карлика, что распластался на опасном уступе.

Свернувший за угол с проспекта сотрудник, прячущий ослепительно-белый китель с красными петлицами под мешковатым плащом, видит оставшееся со времен батьки Ангела граффити «бей белых, пока не покраснеють, бей красных, пока не поумнеють» и долго непечатно ругается в наступающую тьму.

Отшатнувшись от карлика, он порывается перекреститься (привидится же такое!), но вовремя спохватывается и, козырнув флагу, удаляется нести свою нелегкую вахту. Из тени под свет дохнущего фонаря выходит тоненькая полупрозрачная фигурка. До этого она прижималась изящным телом к давно не штукатуренной стене – подальше от предательского, но такого спасительного лучика в темном враждебном царстве.

Легкое не по погоде платьице промокло насквозь, и высокую полную грудь с затвердевшими сосками почти ничего не скрывает. Неумело наложенная косметика растеклась, превращая и без того огромные глаза в темные бездонные провалы, а корзинка с нераспроданной за день выпечкой беззащитно свисает с локтя.

Девушка дрожит – и даже опытный психиатр насмерть подрался бы с не менее опытным терапевтом в попытке докопаться до истины: отчего же стройное тело с осиной талией бьется, не унимается, в почти конвульсивных приступах. От холода? Да, тонкий ситец не лучшая защита от осенней непогоди. От голода? Да, третий или четвертый день у нее не было во рту маковой росинки, а вся скудная выручка шла хозяину, да матери, да отцу на выпивку.

От страха? Не исключено – доблестный инспектор с тяжелой желтой папкой под мышкой грозился отобрать патент, если увидит ее еще раз, и сейчас спасительная темнота совершила почти чудо, скрыв свою нежеланную дочь от орлиного взора сотрудника. От отчаяния? Тоже возможно. Измученная и истощенная, доведенная до крайности пьянящим безумием сверкающих витрин на проспекте, блеском электрического сна въяве и наркотической темнотой яви в нищенских снах – девушка решилась сегодня, именно сегодня, в день не видной никому полной Луны, раз и навсегда прекратить этот кошмар.

В тайники ее души, в самые отдаленные и сокровенные закоулки проникла плесень старого нового мира, который вернулся из всех щелей, с тараканьей уверенностью и крысиной непобедимостью отряхнулся, осмотрелся глазками-бусинками да и пошел гулять как ни в чем не бывало.

Этому миру не нужны слезы, ему нужны песни. Ему нужны песни и товар, который можно продать и купить. Купить и продать. Продать задорого, а купить как можно дешевле. Желательно – получить даром. Что ж. У нее есть на продажу товар. В корзинке еще осталась выпечка, холодная, как труп снежной девочки. А если этот товар не разойдется: что ж, есть другой. Она решилась. Но если уж и на этот товарец не найдется спроса – что ж? В лиман головой вниз, и вся недолга. «Боже! – думает она и спохватывается: – Ах да, бога нет. Ну, кто-нибудь. Кто-нибудь в этой темноте, кто должен помочь маленькой девочке – помоги мне и спаси меня. Пожалуйста!»

Девушка судорожно прижимает к себе корзинку – и из пятнышка покойницкого света идет к огням большого проспекта. Выходя на тротуар, она начинает высоко выкликать, как малахольная: «Купите бублики! Купиииите бублики! Горячи бублики!»

Она не знает, что из темноты следят за ней. Что сама темнота протягивает к ней свои влажные от измороси и липкие от желания лапки, что белое, и черное, и желтое кружатся под качающейся фонарной лампой в немыслимом танце – не видя друг друга и не чувствуя.

Фасетчатые глазки отражают алый язык нового флага. Яловые сапоги жестоко давят угольную пыль переулка, окурки и наслоения бытового мусора. И почти на грани слышимости раздается тишайший шорох, в котором только очень опытный странник, живший на островах легендарных Караибских морей и имевший счастье вернуться оттуда с неповрежденным рассудком, узнал бы таинственный шепот маракас или ассонов. Ночь вступает в свои права.

Но молодая торговка не подозревает об этом. Ее легкий мир не заморочен ажурными переходами светотени. Мрачным высотам и светлым пропастям нет в нем места. Она выходит на проспект, привычно ловит краешком глаза отражение в блистающей витрине – и ужас мелькает на полудетском личике. Не обращая внимания на сутолоку и уличную суету, девушка идет к стеклу и сосредоточенно стирает черные разводы. Достает ярко-красную помаду, оставшуюся от старорежимных маминых запасов, деловито обводит губы. Наклонившись, смахивает переулочную грязь с элегантных сафьяновых сапожек, стянутых по случаю у старшей сестры. Сестра ее уже давно покончила с такими формальностями, как частная торговля вразнос, и состоит по этому делу на учете в черноморской чека. Ее не убудет.

Одергивает платьишко так, чтобы оно смотрелось менее вызывающе. Все-таки сначала надо попробовать распродать то, что в корзинке, – а уж потом, если не получится… Взбивает челку и подмигивает через стеклянное отражение какому-то молодому щеголю. Щеголь расплывается в улыбке, ощупывает взглядом грудь, широкие бедра, темный треугольничек под мокрой тканью… но отводит глаза.

Что ж, сначала бублики. «Купииите бублики, горячи бублики! Гоните рублики сюда скорей!» – забилась, затрепетала среди электрического зеркального ада веселая песенка-зазывалка. Прохожие улыбаются и подходят, привлеченные высоким сильным голосом. Но бросив взгляд на размокший, разбухший и явно умерший не своей смертью товар в корзинке, разочарованно идут по своим делам.

Проспект переходит в бульвар, бульвар оканчивается широкой, знаменитой на весь мир черноморской лестницей. Двести шагов вниз с песенкой и шутками – а на двести первом авария. Стоптанный каблук подворачивается, и девушка летит прямо в черную фрачную спину высокого человека с сигарой и тросточкой.

Тот, кажется, ничего не замечает – он пялится на тектоническое шевеление портовых кранов во мгле. Идет себе, не обращая внимания на толстое портмоне, след столкновения, улику, упавшую с него, как спелое яблоко с ветки.

Хищный огонек в девичьих глазах, но честность – или расчет? или просто глупость? – перевешивают:

– Дяденька! А, дяденька. Вот, это ваше вот, – и в тоненькой лапке подрагивает блестящая крокодильей кожей потеря.

Человек оборачивается, и девушка непроизвольно дергается назад, снова оступается на двухсотой ступеньке и то, что некогда было бубликами, бесформенной серо-буро-зеленой массой рассыпается у ее ног. Есть от чего отпрянуть: черный фрак на голом, загорелом дочерна теле. Белый галстук бабочкой, небрежно завязанный на худой шее без воротничка. Белки глаз светятся звездами первой величины. Улыбка ослепляет, как магниевая вспышка фотографа Каца:

– Нет, девочка. Это твое, – странный жесткий выговор, и жест открытой ладонью.

– Как мое? Нет, не мое. Мое вот, – и беспомощные попытки собрать размякшее тесто.

– Твое-твое. У нас говорят finder-keeper. A у вас, кажется: «Что с возу упало, то пропало». И если ты сомневаешься справедливость этой поговорки, just посмотри на то, что осталось от твой бубликс.

То, что осталось от «бубликс», действительно было хорошей рекламой для «пропало». Осталось от них, прямо скажем, немного. И пока девушка пыталась понять, как это связано с портмоне, выпавшим из незнакомца – уже не страшного, но все еще странного, – тот приподнял в шутовском приветствии цилиндр, развернулся спиной и растворился в лиловых сумерках.

Сам по себе новенький бумажник из крокодила мог быть продан и обеспечивал спокойную безбедную жизнь недели на две, а то и на месяц. А уж содержимое!

Незнакомые – а вернее, знакомые только по рассказам более удачливых или менее щепетильных подруг – разноцветные бумажки. Зеленые, красные, белые. С портретами. И буквы на них – вроде почти все как родные, а что написано – ничего не понять.

Валюта.

С одной стороны, дело выгодное и прибыльное. С другой – дело хлопотное и не совсем законное. Совсем, надо сказать, незаконное. Впрочем, выбирать все равно особо не приходилось: дело, которое оставалось неудачливой торговке выпечкой, было тоже незаконным. Да еще и существенно более хлопотным и неприятным, чем валютные спекуляции.

– Надо посоветоваться с тетей Софой, – решает девушка.

Все просто: конечно же, ей поможет умудренная опытом прожженная квартирная хозяйка! Почему нет? Тетя Софа не раз уже выручала ее – и в достаточно щекотливых ситуациях. Теперь бумажник можно спокойно спрятать в корзинку, прикрыть сверху хлебобулочными развалинами, и вот уже беззаботная песенка прыгает вверх по Таврической лестнице, чисто для порядка призывая гуляющих покупать бублики.

Морось, как по заказу, прошла. Холод тоже отступил – и даже голод притупился: желудок перестал урчать, поняв: сегодня его наконец-то чем-нибудь покормят. Но беззаботность и счастье – не самые хорошие советчики, если ты движешься по улице советского Черноморска с толстой пачкой валюты в корзинке.

– Мухина? Ну-ка постой! Давно хотел с тобой поговорить. – Постовой милиционер Аникин при исполнении строг, но справедлив. Даже без валюты в корзинке встреча с ним в лучшем случае кончалась «профилактической беседой» часа на два. Теперь же исход мог быть существенно более плачевным. Аникин давно присматривался к девушке, желая перевоспитать ее. А лучшим способом перевоспитания, который он знал, была «высшая мера социальной защиты». Ему просто не хватало полномочий, да случай здесь был еще не совсем запущенным.

– Куда разлетелась так? Почему бегаешь от меня?

– А чего от тебя не бегать, начальник? Мне некогда с тобой лясы точить, у меня товар пропадает! – Терять уже почти нечего, голову кружит дурной эфир удачи и молодчества.

– Товар? Твой товар, Мухина, при старом режиме по желтому билету шел. А при новом – как классово чуждый – упразднен. Вместе с продавщицами. Чуешь, чем дело пахнет?

– Очень мне твои намеки обидные, начальник! Я честная девушка, торгую выпечкой, у меня и патент есть.

– Про твой патент разговор отдельный. От него за версту просрочкой несет, а за сто шагов – и вовсе липой. Давай-ка так: мы с тобой сейчас в отделение пройдем, хлебушек этот я как вещдок конфискую, переночуешь в кепезе. А наутро инспектор будет разбираться с тобой…

– Да ты шо, ты шо! – отступает и затравленно оглядывается девушка. – Нет такого закона, начальник, чтоб за пирожки в кепезу. Ты, ты это. Ты тогой. – Эйфория удачи улетучивается, паника заливает липкой волной, губы не слушаются, во рту сухо. Остается только оглядываться в поисках помощи. Но кто, в самом деле, поможет? Связываться с милицией – дурачков в Черноморске немного.

Но как раз нашелся один. Давешний щеголь из зеркала: то ли следил, то ли просто порхал по набережной и бульварам, срывая цветы удовольствия. Он, видно, понял все без слов: подмигнул, как настоящий заговорщик, достал из нагрудного кармана льняного кителя пенсне с треснутыми стеклами.

Аникин пытается властно взять задержанную за локоть – но в это время щеголь надевает свою издевательскую оптику, делает страдальческое лицо – и вот уже голуби вспархивают с памятника серебряному ярлу-основателю. Пронзительный «Каааарааауууул!» пугает птиц, прохожих, проезжих – и кажется, даже корабли в гавани испуганно жмутся друг к другу. Знатно крикнуто, что и говорить. Теперь постовому Аникину уже не до мелкой шушеры – нужно же узнать, кто так страшно и жалобно воззвал о помощи к стражу порядка…

– …и чуть было не сорвал всю спецоперацию. Вы молодец, Глеб Егорович. Хорошо сориентировались. Но на будущее я бы попросил вас не привлекать к себе лишнего внимания милиции. Это вовсе не облегчает нашей работы.

Невысокий плотный человек в элегантной «тройке» расхаживет по кабинету. Сизый папиросный дым колышется в такт его движениям. Человек безжалостно рубит его руками, подчеркивая важность сказанного:

– Поймите, Глеб, это вовсе не облегчает нашей работы. Вашей работы в первую очередь.

Перед ним навытяжку стоит тот самый щеголь с набережной. Конечно же, никакого пенсне на нем уже нет; широкополая мягкая шляпа и летнее пальто небрежно брошены на кресле. Он пытается оправдаться:

– Ну а что здесь такого, товарищ уполномоченный Совнаркома? Ну не успел бы я деру дать – да пара слов этому Анике-воину, и он в струнку вытянется!

– Глеб, у меня осталось еще имя-отчество, которое прекрасно вам известно. А у вас наблюдается головокружение от успехов. Это плохо. Это очень плохо. Это первый шаг перед провалом. Впрочем, здесь есть доля моей вины. Я должен был дать вам больше времени после операции на Кубе, чтобы осмотреться и войти в курс новых дел.

– Мартин Янович, я полностью в курсе…

Отрицательный жест останавливает молодого человека:

– Нет-нет, Глеб Егорович, без обид. Вам нужно было время, чтобы привыкнуть к новому статусу. К новому статусу всей организации и вашему личному. Вы теперь простой совслужащий. Служащий государственного синдиката, на хорошем счету. Но и не более. Так же, как и я, к слову сказать. И в случае вашего задержания органами советской власти, я – в личном порядке, вы понимаете – могу по старой памяти позвонить товарищу Менжинскому. Он, в свою очередь, свяжется с товарищами из НКВД, передав мою личную просьбу и подкрепив ее своей. Но вы же понимаете, как это все отразится…

И новый энергичный жест, показывающий, как именно и на чем все сказанное отразится. Глеб пожимает плечами:

– Согласен, я еще не совсем привык, что нам приходится скрывать свою деятельность, прятаться. Это странно для меня. Нет сейчас задачи важнее для республики, чем извести на корню, ликвидировать всю эту нечисть!

– Ладно-ладно, не на митинге. Приходится работать под вывеской Солесиндиката – что ж, заодно помогаем восстанавливать народное хозяйство. А что прятаться приходится – тоже ничего страшного. Не ГПУ же, в самом деле, должно ловить и вычищать оборотней, упырей, водяных и прочие пережитки царизма? Их и существовать-то не должно, с точки зрения материалистической науки. И как их судить, например, если их не существует?

– Не знаю, Мартин Янович, – разводит руками щеголь. – Только в силу не буквы, а духа революционной законности, я так вижу.

– Вот то-то же. Потому нам эта задача и поручена. А теперь снова к делу. К делу, Глеб, отвлеклись мы с тобой. Чем у тебя Мухина сейчас занимается?

– Сейчас, Мартин Янович, спит, наверное, – по-мальчишески улыбается молодой человек. – Умаялась вчера. Она от этих денег сама не своя стала. Ну, понятно, за всю жизнь, наверное, в руках не держала столько! Решила праздник устроить, весь двор накормить-напоить до отвала.

– Хм. С чего бы? Ты же всю дорогу пытаешься убедить меня, что она девушка чистая и невинная. А тут вдруг решила ни с того ни с сего шабаш для нашего контингента устроить. Объяснения?

– Простые. Во-первых, ее достаточно давно обхаживают со всех сторон, она не понимает, во что ввязывается. По моим сведениям, идея «обмыть» находку активно навязывалась ей как напрямую, так и косвенно. Так что это скорее паутина для нее, искусная ловушка. Я считаю, что именно этим вечером будет проведен ритуал над ней.

– Так, допустим. А во-вторых?

– Во-вторых, она девушка молодая, легкомысленная. Ей хочется, как говорится, пофорсить. Ну, и отблагодарить людей, которые, как она считает, относятся к ней по-дружески.

– Тоже логично. Еще что-то?

– Да в общем, по ней все, Мартин Янович.

– Так. А что с твоим загорелым приятелем? Скрылся?

– Увы. Результатов нет. В гостиницах нет ни одного постояльца, хоть отдаленно подходящего под описание. Да и вообще цветных… Э… То есть, прошу прощения, представителей угнетенных народностей, в Черноморске не так много. Нашего клиента среди них точно нет.

– А может, морок? Может, ей подбросили эти деньги нарочно. Чтобы замкнуть, как ты выражаешься, паутину?

– Не похоже. Во-первых, наши подопечные не стали бы связываться с валютой. Во-вторых, насколько мне удалось узнать, все произошедшее послужило сюрпризом для Старого и его компании. Это заставило упырей пересмотреть планы и ускорить проведение ритуала – раз уж жертва сама берет на себя организацию, так сказать, – грустно хохотнул щеголь, – праздника.

– Что ж, это согласуется со сведениями от других агентов. Не надо делать такое обиженное лицо, Глеб Егорович. Вы знаете, что я безоговорочно доверяю вам, но – доверяй и проверяй! А вам бы надо проверить не только Черноморск. Может, у соседей что-то есть похожее на нашего смуглокожего друга?

И, имитируя пальцами игру на рояле, Мартин Янович напевает приятным баритоном:

– А может быть, в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подавал манто? – И почти без перехода вопрос с хитрым прищуром: – Может такое быть?

– Не знаю насчет Сан-Франциско. Но товарищи из Петрограда… Ленинграда то есть. Так вот, три года назад зафиксировали случай – некоему американцу в «Англетере» явился как раз такой персонаж. Все сходится: фрак на голое тело, цилиндр, сигара.

– Интересно…

– Интересно другое: кроме самого американца – большая шишка, кстати, – и его семьи никто этого персонажа в глаза не видел. Но в гостиничной книге регистрации каким-то неведомым образом запись Mr. Twister and family поменялась на Monsignor Le Baron Samedi.

– Проклятье! – Уполномоченный Совнаркома бьет кулаком по столу так, что бумажные завалы подпрыгивают. – Неужели черный барон в новом обличье? Я думал, хотя бы с ним покончено! Ладно, ваша задача под любым предлогом напроситься на готовящееся, м… мероприятие. Держать руку на пульсе.

– Так я уже! – довольно улыбается Глеб. – Я же вчера девушку до дому проводил, как я мог поступить иначе?

– Очень хорошо. Я вижу развитие событий так: Мухину – она же Юлия, да? – так вот, Юлию попытаются всего лишь ввести в транс, не более. Сам ритуал проведут после того, как подготовят ее, не раньше. И таким образом, чтобы максимально обеспечить себе алиби. Вы должны будете внимательнейшим образом отфиксировать всех присутствующих, постараться выявить их сущности и просмотреть состав преступления по максимуму. После шабаша вести девушку постоянно, когда Старый попытается провести ритуал – мы его возьмем. В случае чего, звонить сразу мне. Вопросы есть?

– Никак нет, Мартин Янович. Разрешите идти?

– Идите, Глеб. И если эта девушка дорога вам – а судя по тому, как вы краснеете, я вижу, что это так, – постарайтесь не выпускать ее из виду ни на минуту. Не давайте ей войти в транс. Удачи!

Щелкают каблуками яловые сапоги. Сизая дымовая завеса скрывает хозяина кабинета, оставшегося один на один с портретом человека с бородкой клинышком, в фуражке и с жестким лукавым прищуром.

– Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан, – завывает высокий студент в очках. Нараспев, медленно и величаво он декламирует строчки – плод его буйной фантазии, посвящение хозяйке праздника. Правда или нет, не важно. Гости сидят, придавленные ритмом и рифмами. Тихо слушают про «девушку с глазами дикой серны и румянцем ярким, как тюльпан».

Уже наполовину съедены королевские запасы ветчин, колбас и сыров. Уже только парочка скелетиков на блюдах отмечают места, где еще недавно гнездились молочные поросята в яблоках. Да что поросята! Собравшимся, судя по всему, надо было готовить не поросят, а коней в яблоках – а то и слонов. Да, слон в яблоках – это как раз то блюдо, которое она решила приготовить в следующий раз, собрав такую же компанию.

А ведь еще совсем недавно Юлочка искренне считала, что накрывает столы с шиком. Собирались в основном только свои – соседи и знакомые, приятели. Но черноморцы остаются черноморцами, будь они хоть в доску свои. Да, они, кто как мог, участвовали вскладчину, несмотря на Юлочкины протесты: они выставили и самогонку, и шпиг, и форшмак, и неизменных бычков маринованных, бычков тушеных, бычков печеных и бычков жареных в томате, без которых не обходятся в Черноморске соседские посиделки со времен доисторических.

Да, все дружно тащили столы во дворик, и веселый гомон расстановки и раскладки блюд создал неповторимую атмосферу праздника, предчувствия чего-то чудесного и необычного: «чего-то один раз».

Сапожник Блох даже подарил Юлочке новые сапожки: с красным сафьяновым верхом и надежной твердой подметкой. Не скоро износятся эти каблуки! Тетя Софа расстаралась и притащила откуда-то настоящий гавайский ром: целый ящик. Он стоял пока еще нетронутый, как неприступная крепость и символ благоденствия, – рядом с огромнейшим самоваром, купленным на рынке за сумасшедшие деньги. Самовар гордо выпячивал медали и старательно пыхтел.

Все так. Но как только гости сели за стол – о, можно было подумать, что добрых соседей подменили. Первые полчаса слышалось только клацанье челюстей, да перестук вилок и ножей, да звон бутылок и стаканов, да какие-то утробные звуки, заставляющие содрогнуться и вспомнить о волчьем пиршестве, а не о дружеском застолье.

Впрочем, когда первый голод утолен – пришла очередь поглощать пищу духовную. Студент Яша, лестница налево от Юлы, поправил очки и затянул балладу про то, как капитан влюбился в официантку: «полюбил за пепельные косы, алых губ нетронутый коралл – в честь которых пьяные матросы поднимали не один бокал!»

Следует предложение немедленно выпить за «именинницу». Хотя никаких именин у Юлочки нет, все с энтузиазмом наполняют и опорожняют стаканы. Яша поправляет очки и с придыханием продолжает, раскачиваясь:

Сколько раз с попутными ветрами

Из далеких и богатых стран

Белый бриг с туземными коврами

Приводил суровый капитан.

Словно рыцарь сумрачный, но верный,

Он спешил на милый огонек:

К девушке из маленькой таверны,

К девушке – виновнице тревог.

Постепенно ритм завораживает. Гости начинают раскачиваться в такт вместе со студентом. Толстый Ратте, заведующий крупным универсамом, по-крысиному собирает крошки с усов и махает головой в ритм. Блох нелепо подпрыгивает на месте. Почтенный старичок Марк Анансиевич довольно жмурит глазки и масляно смотрит на Юлочку.

Сама Юла чувствует себя не очень уютно – но месмерические волны охватывают и ее, заставляют раскачиваться вместе со всеми. Щеки горят румянцем, грудь вздымается так высоко и тяжко, что темный ореол вокруг левого соска становится виден из глубокого выреза новенького платья. Платье чуть мало, Юла вся в нем – как на ладони, и оно сдерживает дыхание. И ей кажется уже, что не с детства знакомый Яша, а человеческого роста змей с очками на чешуйчатой шкуре шипит ей прямо в ухо эту слащаво-горькую историю о страсти и смерти, лаская хвостом изгибы ее тела, продвигаясь от талии к бедрам, ниже, еще ниже…

Змей раскачивается, в его очках отражаются последние лучи умирающего солнца – багряные, страшные. Они рассказывают, как обманчив мир, как коварен и непостоянен он, как хорошо и спокойно забыть обо всем, забыться, уснуть. Уснуть и видеть сны.

Почти в экстазе, высоко – на грани визга заканчивает студент эти вирши: «И никто не понял из таверны, даже сам хозяин кабака – девушка с глазами дикой серны бросилась в пучину с маяка».

Молчание. Некоторые слабонервные Юлины подружки рыдают от наплыва чувств, от тоски по несбывшемуся, от мечты о недостижимом. Все, кажется, потрясены. Сама девушка готова идти за суровым красавцем-капитаном куда угодно, только позови.

Но ее новый знакомый, не вставая с места, заявляет, что тоже хочет почитать стихи собственного сочинения. И, не ожидая одобрения собравшихся, начинает:

На эстраде двое пели:

«Нас побить, побить хотели».

До того они довыли,

Что действительно побили!

Незатейливый текст действует, как пороховой заряд. Примолкшее в думах общество взрывается смехом. Блох хлопает студента по худому плечу так, что очки чуть не слетают в чашку с бычками:

– Смотри, Яшка, таки довыпендриваешься!

Яша долго откашливается, не находится с ответом. Юла хочет вступиться, но безжалостный новый знакомец продолжает с выражением:

Торговала Изабелла,

Продавала маркизет:

Барыша она имела

За сто метров десять лет!

Это уже явно в ее огород камешек. Уж никак не ожидала «именинница» такого подвоха от Глеба, который фактически спас ее от такого же, как в куплете, трагического окончания коммерческой карьеры. Если не худшего. Почему, за что он с ней так? Может, он пытается отвлечь ее мысли от романтической баллады про капитана и его любовь? Может, это означает, что Юла небезразлична новому гостю? Ее мысли лихорадочны, быстры. Их прерывает писк Ратте:

– Молодой человек, вы вот все-таки новенький у нас. По всему видать, совслужащий. И мы, несчастные работники коммерции, можем казаться вам чудовищами…

Он не успевает закончить отповедь. Острый, как гильотина, ответ срезает напрочь:

Крысоловку постарались

Дать в большой универмаг.

Поутру в ней оказались

Два кассира и завмаг.

Дворик грохочет смехом. Видимо, и этот куплет пришелся в точку – в нерв, в яблочко. Ратте обиженно прикрывает острый нос лапками и делает вид, что замкнулся в гордом молчании. При этом он комично жует приличных размеров кусок сыру: думает, что никто не видит.

Понемногу гости оживают. Первые несмелые руки тянутся к гвоздю вечерней программы – ящику с ромом. Тетя Софа искоса глядит на Юлочку и кивает. Воспрянувший Яша пытается срезать чужака-умника:

– Вот некоторые поэты, они как патефоны. Только обидно, что нельзя их выключить!

– А то! – не лезет за словом в карман Глеб. – Разница в том, насколько заезженные пластинки они играют.

Студент шипит и покрывается красными пятнами, присутствующие смеются в голос: многие уже не раз слышали душераздирающую историю про «девушку с глазами цвета серны» и угрюмого недалекого капитана. Причем не только от Яши. Обстановка готова снова накалиться: хлипкий очкарик, конечно же, не имеет шансов в драке с холеным щеголем. Но в родном дворе и стены помогают. А уж соседи тем более подсобить могут при необходимости.

Тетя Софа примирительно ворчит:

– Ох уж эти, знаете, патефоны. Они таки средство прогресса и торжество науки, но они меня угробят когда-нибудь.

Тараканообразный толстяк – сосед Глеба – начинает смешно шевелить усами и напевать:

– У мине есть тоже патефончег. Тока я его не завожу! Потому што он мине прикончить: я с ума по музыке схожу!

Намек предельно ясен. Выносится и ставится на почетное место патефон, несколько оборотов ручки, и вот уже над дворовыми сумерками несется:

Крутится-вертится шарф голубой,

Кружится-вертится над мостовой,

Крутится-вертится, хочет упасть;

Кавалер барышню хочет украсть!

Ящик с ромом пустеет на глазах. Дорвавшиеся до заморского пойла гости радостно наполняют стаканы и не менее радостно осушают их. В сумерках проступают признаки порока на лицах женщин, хищные оскалы и плотоядные гримасы на мужских физиономиях. Музыка подхватывает сидящих, они кружатся в смешном нелепом танце.

Высоко подкидывая голенастые ноги, прыгает Блох в обнимку с Юлиной сестрой. Широкая льняная юбка поднимается и опадает в такт, не оставляя любопытному взгляду никакого простора для фантазии.

Две подруги нежно жмутся, ласкают друг дружку, исполняя креольское танго – их ярко-красные губы стремятся навстречу, руки ползают по студенистым медузистым телам, растекающимся из-под платьев.

Толстяк-таракан лихо отбивает усами по столу ритм, оса-наездница в желто-черном облегающем платье оседлала его головогрудь. Потустороннее веселье захватывает почти всех: почтенные вдовы тетя Роза и тетя Рая запрыгивают на стол и, по-кафешантанному задирая колени, отплясывают под собственный визг:

Я гимназистка седьмого классу:

Пью самогонку заместо квасу;

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка!

У тети Розы при этом количество коленей кажется почти бесконечным, кольчатое тело ее разворачивается, как разухабистая гармошка в руках сельского виртуоза на свадьбе – и белый туманный мазок лица раскачивается где-то на уровне второго этажа. Раина ажурная накидка взлетает и опускается бабочкиными крылышками, и моряк Соломон Наумович, радостно чирикая и по-птичьи дергая головой, подбирается к ней поближе.

Крыс Ратте крепко обвил хвостом упирающуюся для вида кошку в полосатом жакете. Кошка утробно мурчит и облизывается.

Белка Фрида, Юлина крестная, запустила лапки под тужурку студента Яши, млеющего от восторга. Они пьют на брудершафт, после чего она хватает поэта за хвост и пронзительно кричит:

– А вот расступись народ, щас змея запускать буду!

И со свистом вращает над головой тонкое длинное тело. Студент сверкает очками на капюшоне и показывает бессильные, лишенные яда зубы.

Тьма сгущается. Фонари и свечи лишь подчеркивают ее, но не разгоняют.

Глеб увидел достаточно. Наклонившись к тете Софе, он притворяется, что сделает неприличный комплимент. И для конспирации действительно делает его. А потом сухо и официально спрашивает, где у нее телефон. Софа вальяжно махает рукой куда-то вверх по ступенькам ближайшей лестницы.

– Будьте предельно осторожны, барышня! Я скоро вернусь, – бросает он Юле и через три ступеньки рвется вверх.

Юла беспомощно хлопает глазами. Она все еще думает, что просто слишком много выпила.

– Солесиндикат, центральная, – ровный девичий голос в трубке.

– 5-76 срочно, это Москит!

– Номер занят, Москит. Москва на проводе.

– Снимайте Москву на хрен с провода, код три пятерки, – орет Глеб. На линии щелканье, потом густой баритон шефа:

– Что у тебя?

– Мартин Янович, они раскрылись. Все. Только паука нет. Но остальных нужно брать как можно быстрее. Дорога каждая минута, они наглотались какой-то дряни и совершенно осатанели.

– Понял вас, Москит. Принимаю меры немедленно. Постарайтесь выиграть время, мне нужно минут двадцать. Отбой.

Во дворе – тьма. Настоящая, липкая, запредельная. Желтые точки фонарей даже не пытались бороться, они сдались на милость победителя-сумрака. Патефон хрипит, пластинка давно закончилась, и некому сменить ее или выключить аппарат. Двор как будто вымер. Можно подумать, что вся вакханалия действительно привиделась в алкогольном или морфиевом угаре: но чернильные сгустки темени тут и там, их пульсация, эманации страха и боли не могут не быть настоящими. Что-то вмешалось. Что-то резко прекратило фантасмагорию всеобщего веселья и хищного разудалого непотребства. Что? Первая мысль: «Паук!» Вторая: «Юла!»

– Юла! Юлка!! – кричит Глеб, срывая голос. В углу двора сдавленная возня, стоны. Отчетливо голос Крыса Ратте:

– Слишком рано. Она не готова.

И старческое хихиканье:

– Ну вот я и подготовлю. Чувствую, спешить надо. Каждая душа наперечет, каждое тело в дело.

Оскальзываясь на стертых ступенях, переворачивая столы – туда, скорее. Достать из кармана потайной фонарь, качнуть несколько раз динамо. Слабый, но верный лучик света в темном царстве. Далеко, слишком далеко, Старик, весь вечер масляно блестевший глазками на Юлу, крепко прижимает ее к себе шестью мохнатыми лапами. Держит у ее горла ритуальный обсидиановый нож. Юла хрипит, платье на ней разорвано. Паук, не стесняясь, запускает лапы в разрывы, тельце в пикейном жилете подрагивает от возбуждения. Соломенное канотье сбито на затылок, фасеточные глаза не мигают:

– Да-да, я подготовлю, уж будьте уверены.

Одним движением мохнатой лапы, острым, как клинок, когтем он сдирает платье. Матовая белизна кожи беззащитна в лунном свете, видны мраморно-голубые прожилки на груди. Паучьи щупальца ласкают ее, со жвал капает слизь.

Крыс продолжает пищать:

– Но по очереди я должен был быть первый. Она сначала должна быть моей!

Он не обращает внимания на Глеба, он увлечен только одной мыслью. Из уголка рта стекает ручеек слюны. Паук шипит:

– Нет времени на ваши глупые правила и очереди. В городе один из баронов. Лягавые сели на хвост. Ты думаешь, что вот этот фраерок тут трется?

Ратте оглядывается и в тот же миг получает в висок удар паучьей ноги с разворота. Заваливается на бок, на плиты двора вытекает темная лужица.

На горле девушки появляется несколько капель крови: кинжал разрезал тонкую кожу. Паук наклоняется и жадно слизывает их, страстно урчит. Понимая, что вырываться бесполезно, девушка кричит:

– Соседи, друзья-подруженьки, помогите же!! Ведь я для вас старалась! Мама!!! Папа!!

Молчание. Напуганные внезапной темной вспышкой, все стараются забиться в какой-нибудь неприметный угол и привлекать к себе как можно меньше внимания. Папа, откушавший еще в самом начале вечеринки целую четверть в одно рыльце, спокойно похрюкивает под столом. Мамаши давно след простыл.

– Глеб! Глебушка, родной, спаси меня! – хватается за последнюю соломинку несчастная жертва.

Вспомнив уроки мексиканских товарищей, бывший чекист делает единственное, что возможно в данной ситуации. Эль-Койот-Москито. Он запрокидывает голову в небо, туда, где, скрытый жидкой мглой, бессмысленно кривится лунный диск; он воет.

Вой, начинающийся с низкого рыка и переходящий – все выше, и выше, и выше – в тонкий визг, потом писк, потом в инфразвук, парализует вокруг все живое. И нежить тоже. Старик замирает, обсидиановый нож падает наземь и тут же растворяется – черный сгусток в черных сгустках темени. Юла пытается вырваться, но паук уже овладел собой. Он скалит рот в улыбке, обнажает желтые клыки. Пока Глеб переводит дыхание – Старик впивается в горло девушке и начинает пить кровь. Утробно, сладострастно ухает. Его брюхо пульсирует, раздувается.

Что остается? Прыжок – на грани возможностей человека. Горсть соли из внутреннего кармана – в глаза ненавистному арахниду. Шипение боли.

– А, не нравится, сволочь, наша советская соль! Получи, гад, добавки!

И еще одна горсть – в глаза твари, чтобы ослепить ее, навсегда вогнать во тьму, из которой она когда-то выползла.

Лапки старика дергаются, девушка выскальзывает и бесформенным комом опускается на плиты, рядом с Крысом. Некогда помогать ей. Некогда даже проверить – нужна ли ей еще помощь. Враг ослеплен, но не повержен. У него чуткий слух, отличное обоняние и еще пять чувств, совершенно нечеловеческих. У него ядовитые клыки и когти на лапах – а у Глеба только бесполезный браунинг и ремень с тяжелой медной пряжкой. Ну, хоть что-то.

Отпрыгивает, наматывает ремень на руку. Бьет наотмашь между парами глаз. Раздается шипение боли, показывается желтоватый дымок. Конечно! На пряжке меч, серп и молот. Сразу три креста – и пентаграмма. Впрочем, пауку это как комариный укус – неприятно, но не более. Разворот, удар. Глеб уходит. Еще разворот, челюсти щелкают у его плеча. Снова уходит. Паук методично и планомерно загоняет его в угол, чтобы добить там и вернуться к Юле. Глеб упирается спиной в стол, под столом кто-то ворочается. Блох. Затаившийся, дрожащий.

Чекист пинком заставляет насекомое подняться, прыгает ему на плечи. Блох мотает головой, но железные подковы яловых сапог вонзаются ему в бока, заставляя подпрыгивать, уворачиваться от паучьих ударов.

Всадник на блохе против обезумевшего от боли и ярости паука. Начинается смертельный танец. Танец на выносливость, на выживание. Безумная румба ударов и контрударов, кажется, что невидимые маракасы шуршанием задают ритм.

Кажется? Нет, не кажется. Действительно, маракасы. И если следовать их ритму, прыжки получаются точными, удары четкими, и противник начинает слабеть, отступать. В игре явно появилась какая-то третья, неизвестная пока сила. Неужели тот самый monsignor le baron? Но ведь «белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон»! Нет времени размышлять. Паук снова наступает, ритм маракасов становится невыносимым, Блох не слушает шенкелей, он явно сдает. Нужно оружие. Хорошее режуще-колющее оружие, одного удара достаточно.

Любое оружие: меч из озера, меч из камня, меч-кладенец, серебряная катана.

Вспомнив уроки товарища Хуана, Глеб со всей силы бьет истощенного скакуна, заставляя его прыгнуть высоко-высоко, до Луны, выше Луны, на другой пласт реальности. Блох падает бездыханным на пустынной равнине, залитой мертвенным светом. Рядом темная рябь – паук пробивается следом. Что здесь? Гора черепов скалится белозубыми улыбками, пялится пустыми глазницами. О поле, поле, кто тебя? Классика. Рядом исполинская голова в шлеме.

Паук вырвался из озера темной ряби и приближается. Нет времени на разговоры.

– Прости, старина, – вздыхает Глеб и навешивает в висок богатырской башке хук справа. Голова откатывается в сторону, громко матерясь. В неровных рассеянных отсветах блестит меч-кладенец.

– Спасибо, старик, – кричит Глеб. – Сочтемся!

В прыжке с переворотом уворачивается от когтей паука, хватает оружие и вываливается обратно в черноморский дворик. Пинает Блоха, но тот не дышит.

Что ж, придется пешком. Но теперь это не так страшно. У него есть что противопоставить когтям и клыкам.

Маракасы задают ритм бешеной схватке. Карусель. Потерянная румба. Черный фанданго. Пляска смерти. Три отрубленные конечности дергаются на земле. Дважды паучьи клыки достигали цели. Кровь и желтая слизь перемешаны на дворовых плитах. Яд начинает действовать, Глеб чувствует, что еще немного – и он упадет без сил, без воли, без жизни.

Маракасы гремят над головой злобной твари. Сейчас или никогда.

Один удар – и отрубленная голова со слепыми фасеточными глазами катится, подпрыгивая, к ногам победителя.

Молодой человек тяжело опирается на меч. Слышит стон. Юла!

Бросается к ней. Девушка жива, молодость и красота из последних сил борются в ней с потерей крови и паучьим ядом. Склонившись над обнаженной возлюбленной, Глеб жадно припадает губами к шраму на горле. Необходимо удалить как можно больше яда. Сплевывать некогда, он глотает солено-горькую кровь, пока горечь не пропадает. Остается только надеяться, что помощь придет скоро, что будет врач и будет донор. Он с радостью отдал бы всю свою кровь ей, но нельзя – она отравлена, и неизвестно еще, насколько серьезно.

Юла открывает глаза:

– Глеб. Глебушка… Я знала, я зна…

Ее рука разжимается и падает наземь.

Желтые фонари гаснут. Начинают шевелиться, подползать зловещие тени чудовищ, оправившихся от испуга и почуявших кровь. Двор заволакивает серый бесцветный сумрак.

Ненадолго. Мощные прожектора бьют от входа, с крыш, со всех сторон. Из-за них, усиленный рупором, такой родной голос шефа:

– Граждане упыри! Вы окружены, и сопротивление бесполезно. Предлагаю всему шабашу построиться в колонну по одному и идти на мой голос с поднятыми руками. Шаг влево шаг вправо расцениваем как побег, прыжок на месте как попытку улететь. Стреляем солью без предупреждения.

Проспавшийся папаша поднимает свиную харю:

– Это кто это там такой с понтом тявкает?

– С тобой, свинья, не тявкает, а разговаривает уполномоченный Совнаркома и председатель Солесиндиката Мартин Лацис. Слыхал, наверное?

Рыло обреченно опускается. Нечисть понимает, что ее песенка спета, и начинает выполнять распоряжение.

За пустым столом из неструганых досок сидят четверо. Мартин Янович Лацис подозрительно смотрит на темную фигуру в цилиндре и фраке на голое тело. Барон целиком занят раскуриванием сигары и не спешит начинать разговор. Глеб и Юла целиком заняты друг другом. После пары глотков гаитянского рома из тыквы-горлянки, предложенной монсеньором Самеди, молодой чекист почувствовал, как яд в его крови растворяется, у него открылось второе дыхание. Девушка очнулась, на ее щеках понемногу проступает румянец. Последствия потери крови еще долго будут сказываться, но яд больше не отравляет ее, она держит своего спасителя за руку. Неловко кутается в Глебов порванный китель, одергивает его, стесняясь наготы.

Кругом сотрудники грузят нечисть в «воронки».

Барон наконец раскуривает сигару, предлагает присутствующим закурить. Юле и Глебу не до этого, Лацис осторожно выбирает небольшую торпеду и откусывает кончик. Собирается прикурить от уголька – останка несчастного пузатого самовара. Потом не выдерживает и спрашивает:

– Послушайте, я человек прямой и буду говорить без обиняков. Вот вы барон. Классово чуждый нам элемент. Почем вы нам помогли?

Самеди отмахивается, как от нелепицы, как от назойливой мухи:

– Но Мартен-Жан, как же можно так серьезно все это воспринимать?

Взгляд Мартина Яновича становится жестким:

– Работа такая: всерьез воспринимать классовых противников.

– Можете считать, что «барон» это не титул. Как у вас принято говорить, м… позывной.

Лацис светлеет лицом:

– А, оперативный псевдоним!

– Навроде того. И кто кому помог – еще вопрос. Я своими руками не имел права расправиться с пауком. А у меня с ним старые счеты. Я посетил вашу прекрасный страну, именно чтобы свесть их.

– То есть мы действовали против общего классового врага. Хорошо, товарищ Барон. Очень хорошо.

Лацис наконец расслабленно откидывается на спинку стула и с наслаждением пускает ароматный дым.

Подытоживает:

– Получается, что в этом дворе сплетена тройная паутина. Паук сам попался в сети. Это прекрасно. Это справедливо.

– Где же вы видеть справедливость, уважаемый Мартен-Жан?

– Сколько эти упыри наших девушек испортили? Что они делали с их телами! Какая грязь, какая мерзость! Даже я, привычный ко всему, содрогаюсь. Что ж. Мое возмездие, и аз воздам.

Барон улыбается:

– Гораздо страшнее, господин Лацис, то, что они делали с их душами. Впрочем, ваша служба, видимо, не позволяет вам задаваться такими вопросами? А про возмездие… Я предлагаю вернуться к этому разговору лет через десять. – Он зажмуривается, что-то подсчитывая. – Да, через десять с половиной лет, в марте тридцать восьмого.

– Я не загадываю так далеко. Делай что должно, и будь что будет.

– Хороший ответ. Я запомню его. Но есть еще одна причина, по которой я не мог не вмешаться в происходящее. В силу ряда глубоко личных причин я не могу не помочь умирающему или умершему ребенку.

И барон кивает на Юлу.

Та вздрагивает:

– Так я разве умерла?

Барон смеется, касается полей цилиндра двумя пальцами и растворяется в предрассветной лиловой мгле.

Юла закрывает глаза:

– Глеб, Глеб, родненький, скажи мне: ведь я просто слишком много выпила, да? Просто слишком много?

Глеб сжимет ее руку, не отвечая.

Лацис поднимается и ласково гладит ее по голове:

– Если хочешь, дочка, можешь считать и так. Если хочешь…

Сноски

1

В рассказе использованы стихи Я. Ядова (Давыдова), Л. Утесова, А. Вертинского, а также других авторов начала ХХ века.

Content

Влад Копернин
Это было у моря

Сноски