Валерий Евгеньевич Шамбаров

Петр и Мазепа. Битва за Украину

1. Пролог: «украинский вопрос»

Для начала давайте уточним терминологию. Дело в том, что слово «украина» в разные времена имело совершенно разные значения. Впервые оно вошло в обиход в XII в. и понималось только в прямом смысле — «окраина». Так называли земли, примыкавшие к половецкой степи. А население нынешней Украины и России осознавало себя одним народом и называло «русскими». Хотя со временем между различными городами и областями пролегли политические границы. Киевская и Владимирская Русь распались на уделы, их захлестнуло и раздавило ордынское нашествие.

Но центров «собирания» русских земель обозначилось два. Одним стала Москва. Другим — Литва, объединившаяся с Польшей. Причем две возникшие державы оказались совершенно непохожими друг на друга. Московская Русь строилась на фундаменте Православия. А после гибели Византии она возвысилась как мировой центр православия, провозгласила строительство третьего Рима. Политической основой в Московском государстве являлась сильная централизованная власть, но она тоже опиралась на православие. Власть давалась государю от Бога для защиты веры и всех подданных. Однако и подданные обязаны были беспрекословно повиноваться ему.

Во главу угла ставилась «правда» — справедливость, соответствие христианским канонам. При Иване Грозном была сформирована оригинальная и весьма устойчивая система, земская монархия. Она отнюдь не соответствовала западному абсолютизму. Жесткая «вертикаль власти» сочеталась с широкой демократией на всех «горизонталях». В уездах, городах, волостях «мир» выбирал органы земского самоуправления, обладавшие очень солидными полномочиями. А царь при этом действительно стремился быть «батюшкой» для всех подданных. Любой человек вплоть до последнего нищего мог обратиться к нему напрямую.

Этот порядок действовал несколько столетий, развивался. При Алексее Михайловиче во дворце было даже устроено специальное «челобитное окно», всякий обиженный мог принести туда жалобу. Их читал сам царь или его доверенные лица, принимались надлежащие меры. Также был создан особый приказ тайных дел: проверять исполнение распоряжений государя, контролировать бояр, чтобы не зарывались и не притесняли народ. Факты показывают: социальная защищенность в нашей стране оказывалась гораздо выше, чем в тогдашней Европе. Каждый воевода обязан был периодически давать отчет о своем правлении. За злоупотребления должностные лица слетали со своих постов, отправлялись в Сибирь или в тюрьму.

Западные державы пошли по иному пути — расширения «свобод». Русские порядки высмеивали как «рабство». Но, опять же, не надо обманываться в терминах. В Средние века и в эпоху Возрождения западные «свободы» относились далеко не ко всем гражданам, а только к узкой верхушке общества. Аристократам, толстосумам, сановникам. Существовали для тех, кто реально мог обеспечить собственные права. На чернь «свободы» не распространялись, она была вне общества, вне морали. Для власть имущих простонародье становилось всего лишь расходным материалом, источником средств для «красивой» жизни.

Польша и Литва, объединившиеся в аристократическую республику — Речь Посполитую, в данном отношении лидировали. Здешние паны добились таких свобод, что шире уже некуда. Сами выбирали королей, диктовали им условия, вымогали пожалования, определяли законы. Но для народа это обернулось дичайшим произволом. Крепостной гнет был самым суровым, а поборы — самыми высокими в Европе! Крестьяне оказывались в полной власти землевладельцев. Современники упрекали помещиков, что они «мучат, уродуют и убивают без всякого суда своих людей». Папский нунций Руггиери отмечал, что паны, «казня крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет».

Мало того, Польша стала плацдармом воинствующего католицизма. Несколько раз поднимались гонения на православную веру. И тут-то слово «украина» приобрело особую окраску. Впрочем, его значение не менялось — «окраина». В географических описаниях отмечали «Московские украины» — к ним относили Рязанщину, Тамбовщину, Северщину. Писали и про «Сибирскую украину». А Поднепровье и Левобережье Днепра называли «Польской украиной». Эти земли соседствовали с владениями Крымского ханства, жизнь здесь была опасной из-за постоянных набегов. Но свободной земли сколько угодно, и панского гнета не было. Люди из внутренних областей Польши и Литвы уходили сюда. Сложилась каста казаков — вольных воинов, прикрывавших границу. Некоторые аристократы стали организовывать казаков: Вишневецкие, Острожские, Ляндскородские, Ружинские. С их помощью отвоевывали собственные владения.

Но местные жители по-прежнему именовали себя «русскими». Львовщину в составе Польши официально называли «Русским воеводством». А Православие обозначали «русской верой». Кровное и духовное родство с Москвой особенно ярко проявлялось во время войн. В правление Ивана III, Василия III, Ивана Грозного Польша и Литва неоднократно сталкивались с Россией, и каждый раз наблюдалось одно и то же. Православные крестьяне встречали царских ратников как освободителей. Многие города добровольно переходили на сторону московских государей. А когда в середине XVI в. возникла Запорожская Сечь, она сперва стала служить Ивану Грозному, признавала его «своим» царем.

В Риме оценили опасную тенденцию. С 1560-х гг. координацией операций против России занялась первая в мире профессиональная спецслужба, орден иезуитов. Для удара на русских польскому королю Стефану Баторию оказали колоссальную финансовую, техническую помощь, помогли заключить союз со Швецией. Высокопоставленный иерарх и один из лучших специалистов иезуитов Антонио Посевино сам ездил к Ивану Грозному, пытался склонить его принять унию, подчинить церковь Ватикану. В 1582 г. он вернулся в Рим и представил папе Григорию XIII предложения на будущее.

Озабоченно доносил, что на Львовщине, в Подолии, на Волыни, в Литве «многие жители упорно держатся греческой веры, хотя имеют господ католиков», и во время войны молятся за московского государя, сочувствуют ему. Отсюда вытекала задача — для торжества католицизма необходимо в первую очередь оторвать от России и от Православия Украину. Выполнять ее начали сразу же. Баторий отобрал собственность у православной церкви в Полоцкой области, передал иезуитам. Во Львове организовали как бы «стихийный» захват. Накануне Рождества в 1584 г. католики с оружием ворвались в православные церкви и монастыри, выгнали священников и монахов.

Следующий польский король — Сигизмунд III вообще стал марионеткой Рима. Главным советником при нем стал иезуит Скарга. А Поссевино пристроился духовником королевы! Операцию по внедрению унии они организовали хитро. Среди украинского духовенства была раздута скандальная кампания об «исправлении нравов». Выискивали компромат на священников. Под обвинения попал Киевский митрополит Оницифор Девочка, он оказался двоеженцем. А Луцкого епископа Кирилла Тарлецкого привлекли к суду за насилие над девушкой. В 1589 г. через Киев проезжал Константинопольский патриарх Иеремия. Ему выложили жалобы, агентура иезуитов постаралась подтасовать их нужным образом. Вместо Оницифора Девочки патриарх поставил митрополитом бесцветного и безвольного Михаила Рагозу. Но другой замаранный иерарх, Тарлецкий, дал согласие сотрудничать с иезуитами. Судебное дело замяли, и его кандидатуру рекомендовали Иеремии в самых радужных красках, его поставили экзархом (наместником) Киевского митрополита.

Кроме того, по польским законам, короли имели право назначать епископов. В 1593 г. Сигизмунд III, невзирая на протесты духовенства, поставил Луцким епископом бывшего литовского сенатора Поцея. Это был проходимец, успевший побывать в нескольких протестантских сектах. Он разорился, влез в долги, а потом принял православный постриг с именем Ипатия. Поцей и Тарлецкий обработали Рагозу, уговорили подписать «грамоту об унии» и повезли в Рим. Об этом узнали православные, забушевали. Ну а король в 1596 г. созвал в Бресте Духовный собор — якобы для разбирательства, кто прав, а кто нет.

Делегатов постарались подобрать сторонники унии, при организации собора верховодил Скарга. Православных не слушали, глушили криками или выгоняли с заседаний. В результате собор разделился. Одна часть во главе с Рагозой и Поцеем приняла унию. Другая предала униатов анафеме. Но верховным-то арбитром оказался король! Ему представили оба решения, и нетрудно догадаться, какое он утвердил. А уж дальше, опираясь на постановления «собора», на Православие обрушились погромы храмов, захваты имущества. Доходило до того, что луцкий староста Симашко ввел особый налог на посещение церквей православными, а в Страстную субботу и Св. Воскресенье устроил в притворе храма танцы, приказывал гайдукам стрелять в иконы. В ответ вспыхнули восстания…

Но режиссеры коварных замыслов действовали по разным каналам. Главной опорой Православия в Польше и Литве была часть панов и шляхты. Это тоже входило в число «свобод». Если благородный пан хочет быть православным, почему бы и нет? Но иезуиты начали обрабатывать детей тех же Острожских, Вишневецких, Ляндскоронских. Они окатоличивались, ополячивались, превращались в более ярых врагов родной веры и народа, чем настоящие поляки. Соблазняли и казаков. Дурили им головы обещаниями, что уравняют в правах со шляхтой, т. е. с дворянством.

В начале XVII в. польское правительство и орден иезуитов сумели осуществить грандиозную диверсию, запустив в Россию Лжедмитриев и обрушив нашу страну в хаос Смуты. Разыгравшуюся трагедию использовали и для раскола двух ветвей русского народа. Паны и всякого рода авантюристы набирали отряды казаков, просто добровольцев, вели их на Русь пограбить. Одни погибали, но другие привозили сказочную добычу, и в походы выступали новые банды. Запорожский гетман Сагайдачный дважды приводил войска казаков, жег порубежные города России, спас наследника престола Владислава, попавшего в трудное положение.

Польская пропаганда поддерживала такие настроения. Внушала, что права и свободы можно заслужить! Главное — доблестно воевать за короля, быть верным ему. Ну а вопрос о вере можно решить вполне легитимно на заседаниях сейма. Это выглядело логичным. Если хорошо служить Польше, неужели не оценят? Неужели не отблагодарят? После русской Смуты казаки Сагайдачного храбро дрались и на другой войне, спасли страну от турецкого нашествия.

Но обещания оказались ложью. Едва отпала необходимость в казачьем ополчении, паны предпочли забыть о сладких посулах. Православных взялись притеснять так крепко, что Перемышльский епископ Исайя Копинский даже направил своих представителей к царю Михаилу Федоровичу, просил разрешения ему и монахам подчиненных монастырей переехать в Россию. А казачьи структуры в Польше наметили вообще ликвидировать. Магнаты, чьи отцы и деды казачьими саблями отвоевали земли на Украине, больше не нуждались в них. Они теперь налаживали хозяйство, выжимали прибыли.

А казаки оставались очагом вольнолюбивых настроений, защитниками православия. Было объявлено, что казаки — это лишь 6 тыс. выделенных в «реестр». Остальные не имеют права называться казаками, должны быть простыми «хлопами». То есть крепостными. Даже гетман Сагайдачный, надеявшийся на «доброго» короля, начал понимать, что натворил не то. Он стал первым из украинских предводителей, кто тайно отправил послов к царю, предлагая договориться о переходе в российское подданство. Но в Москве помнили его походы на нашу страну, не доверяли.

Однако непомерный гнет прорывался мятежами. В 1625 г. поднялись казаки и крестьяне под предводительством Жмайла. В 1630 г. последовало восстание Тараса Трясило. В 1635–1638 гг. всю Украину перевернула цепь восстаний под предводительством Сулимы, Павлюка, Остряницы, Полторакожуха. Подавляли их со страшной жестокостью. Истребляли подчистую население мятежных городов и сел. Предводителей подвергали жутким казням. Варшавские господа и дамы приходили полюбоваться, как их вешают на крюках под ребро, ломают кости на колесе, жарят заживо в медном быке.

Многие участники восстаний и мирные жители уходили от этих ужасов в Россию. Беженцев селили в окрестностях Харькова, Сум, Изюма, Чугуева, Острогожска — эти края принадлежали не Польше, а московскому царю. Так возникла еще одна «украина» — Слободская. Она получила свое название из-за того, что переселенцы жили в слободах, т. е. освобождались от налогов. За это они несли службу по охране границы, получали жалованье от казны. А подчинялись они Белгородскому воеводе.

Ну а для Украины после усмирения восстаний сейм принял «Ординацию» — чрезвычайные законы. Там размещались польские войска, все административные должности передавались польским чиновникам. Любые нарушения карались смертью, а Запорожскую Сечь разогнали. Народ был затерроризирован, протестовать уже не осмеливался. Зато паны сочли, что теперь им позволено все. Правда, они не любили заниматься хозяйством — предпочитали не зарабатывать деньги, а тратить на пиры, балы. Имения сдавали в аренду евреям. Те выкачивали прибыли гораздо эффективнее, чем сами поляки. Ради издевки евреям передавали и православные церкви. Они сами решали, когда и за какую мзду разрешить службу.

Народное возмущение копилось 10 лет, но и взрыв был страшным — восстание Богдана Хмельницкого. В 1648 г. взялись за оружие казаки, к ним примыкали толпы крестьян, горожан. Хмельницкий оказался талантливым военным, организатором, дипломатом. Он раз за разом громил польские войска. В поддержавших его областях установил новую систему управления, разделил их на 16 полков, а полки на сотни. Это были не только воинские, но и административные единицы. Возглавляли их полковники и сотники, а на войну выставляли, соответственно, полк или сотню. Хмельницкий сумел заключить союз с Крымским ханом. А главное, в самом начале восстания он обратился к царю Алексею Михайловичу с просьбами о помощи и принятии Украины в подданство.

В Москве его обращения восприняли поначалу осторожно. Ведь согласие означало масштабную войну. Рисковать жизнями подданных следовало обдуманно и оправданно, а не наобум. В царском правительстве знали, что восстания на Украине бывают часто. Но их подавляли раньше, чем их успевали поддержать. Алексей Михайлович сперва воздержался от вступления в войну. Но помощь начал оказывать немедленно. Поставлял оружие, боеприпасы, продовольствие, посылал деньги. К Хмельницкому были направлены отряды донских казаков — неофициально, как бы по собственной инициативе. А российские дипломаты оказывали серьезное давление на польское правительство. Настойчиво предупреждали, что не бросят в беде единоверцев, требовали найти компромисс для примирения.

Однако любые компромиссы оказывались временными. Король Ян Казимир и паны соглашались на уступки повстанцам только для того, чтобы изготовиться к новым ударам. А Украина истекала кровью. Ее союзники татары оказывались слишком коварными. В сражениях обращались в бегство. Зато по пути подчистую разоряли села, угоняя в рабство десятки тысяч людей. Победы Хмельницкого сменились поражениями. Ему навязывали все более тяжелые условия перемирий, да и их сразу нарушали.

А миролюбие Алексея Михайловича паны расценили по-своему. Утверждались в мысли, что русские только пугают, а воевать не осмелятся. В 1653 г. польский сейм принял официальное постановление о геноциде. Рассуждали: православное население Украины представляет для Речи Посполитой угрозу вечных бунтов, поэтому требуется полностью уничтожить его. Русские дипломаты доносили: «А на сейме ж приговорили и в конституции напечатали, что казаков как мочно всех снести». Королевские войска начали наступление, поголовно истребляя жителей.

Но теперь Россия вступилась. На погибель братьев не оставила. 1 октября, в Москве открылся Земский Собор — высший орган, в нем заседали представители разных сословий и уездов. Делегатов опрашивали «по чинам порознь», но мнение оказалось единогласным. «Против польского короля войну весть» и принять повстанцев «под государеву руку». Кстати, при этом вышел казус с терминологией. Кого принимать? Украину? Нет, такого обозначения страны еще не существовало. Повстанцы провозглашали себя «русскими». А Богдан Хмельницкий формально занимал только один пост. Перед восстанием запорожцы выбрали его своим гетманом, т. е. главнокомандующим. Но и жители Украины, присоединяясь к его отрядам, объявляли себя казаками. Поэтому в постановлении Земского Собора говорилось: принять под государеву руку «гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами и с землями».

Позже придумали другое обозначение, Малороссия. Ну а пока к Хмельницкому отправилось посольство боярина Бутурлина. Украинцы смотрели на бодро марширующих стрельцов, на гарцующую русскую конницу, рыдали от счастья. В Переяславле была назначена рада — общий совет восставших земель. Сюда собрались делегации различных городов и полков. Запорожская Сечь провела войсковой круг и проголосовала за воссоединение с Россией, 3 января прислала решение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду».

8 (18) января 1654 г. открылась Переяславская рада. На главной площади Хмельницкий обратился к делегатам. Перечислил государства, с которыми могла бы пойти Украина: Польша, Турция, Крым, Россия. Пояснил: «Царь турецкий — басурманин… Крымский хан — тоже басурманин… Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать… А православный царь одного с нами греческого благочестия… Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища».

Выслушав вождя, «весь народ возопил: волим под царя восточного, православного». Рада приняла постановление, «чтоб есми во веки всем едино быть». Русские послы огласили царский указ о принятии в подданство, зачитали текст присяги — «быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно». Простонародье присягало на площади, руководство в храме Успения Пресвятой Богородицы. При этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали».

Алексей Михайлович даровал Украине полную автономию, она сохраняла свои законы и обычаи, «права и вольности», сама выбирала правителей, гетмана и старшин, получила даже право внешних сношений. На Украине не размещались царские войска, в ее внутренние дела запрещалось вмешиваться российским сановникам, она сама собирала налоги, содержала свои воинские контингенты. После Переяславской рады дворяне Бутурлина разъехались, принимали присягу по разным городам. «Летопись самовидца» рассказывала: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславле и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра».

2. Измены и изменники

В кинофильмах, художественных романах, учебниках истории сюжет о воссоединении Украины с Россией обычно завершается Переяславской радой. На самом деле рада ничего не завершила. Наоборот, она положила начало жесточайшим войнам, которым суждено было продлиться аж 27 лет. Речь Посполитая была отнюдь не слабой державой. Она охватывала Польшу, Литву, Пруссию, Белоруссию, Западную Россию — и ту же Украину. Поляки три столетия спорили с Москвой о первенстве в Восточной Европе. Еще в начале XVII в. паны сидели в Кремле и бахвалились, что с нашей страной покончено.

Теперь государевы рати вместе с казаками Хмельницкого взялись громить их. Однако русским не позволили разделаться с давними врагами. Помогать полякам начали Рим, Германская империя. Поступало щедрое финансирование. Вербовались контингенты немецких наемников, вместо растрепанных полчищ формировались новые. Кроме того, вмешалась Швеция, решила воспользоваться плодами русских побед. На стороне Польши выступило Крымское ханство — а оно являлось вассалом огромной и грозной Османской империи.

Но и Россия в середине XVII в. находилась на вершине своего могущества. В правление Михаила Федоровича и Алексея Михайловича в стране бурно развернулась промышленная революция. Бояре, купцы, предприимчивые крестьяне, даже царь и царица строили ткацкие и прядильные мануфактуры, мастерские. В Москве расширялся Пушечный двор — по тем временам очень крупное предприятие. Открылись два стекольных завода, две бумажные фабрики. Множились судоверфи, соляные варницы, разрабатывались рудники.

Московское правительство не гнушалось лучшим опытом иностранцев. Голландцам Марселису и Виниусу разрешили построить металлургические заводы в Туле. Дело пошло так успешно, что им позволили основать заводы на Ваге, Шексне, в Костроме. Но русские и сами были прекрасными хозяевами. Технологии Марселиса и Виниуса переняли отечественные производители. Металлургические заводы строили боярин Морозов, Милославские, Одоевские, Строгановы. «Допетровскую» Россию бездоказательно называли «отсталой», а между тем, она торговала не только мехами и воском. При Алексее Михайловиче она уже поставляла на экспорт пушки. До 800 орудий в год! Поставляла «за море», в «передовую» Европу.

Промышленное развитие позволяло России формировать большую и прекрасно оснащенную армию. Представление о том, будто регулярные войска в нашей стране создавал Петр, — еще одна легенда. Первые профессиональные полки за полтора столетия до него учредил Иван Грозный, это стрелецкие части. Для своего времени они были передовыми, сыграли огромную роль в победах нашей страны. Но в XVII в. западная военная наука сделала значительный шаг вперед. Выделилась шведская армия — в ней создавались постоянные полки, две трети солдат были мушкетерами, одна треть пикинерами — прикрывали стрелков от ударов конницы. Появились части кавалерии, вооруженной карабинами — драгуны. Эта армия одолевала всех врагов, в Тридцатилетней войне перемесила половину Европы.

Но и Россия не осталась в стороне от новшеств. С 1630 г. по указу царя Михаила Федоровича и его отца патриарха Филарета развернулось формирование полков нового или «иноземного строя» — по образцу шведских. Появились солдатские, драгунские, рейтарские части. Их размещали на границе. Воинов селили деревнями и слободами, платили жалованье. Проводилось их регулярное обучение, они несли пограничную службу. Но в свободное время могли заниматься хлебопашеством, ремеслами, торговлей.

В период войн за Украину количество таких полков возросло до 75–42 солдатских, 8 драгунских, 22 рейтарских, 2 полка копейщиков и 1 гусарский, общей численностью 54,5 тыс. воинов. У всех частей было единообразное вооружение, имелась уже и форма. Военнослужащие полков «нового строя» носили «немецкие» кафтаны (точнее, покрой оставался русским, но они были короче стрелецких, до колена). Форма разных полков и родов войск отличалась по цвету, а воинские чины определялись нагрудной шнуровкой на кафтанах. Появились два «выборных» т. е. гвардейских полка — их называли по фамилиям командиров, Кравкова и Шепелева.

Русскую артиллерию исследователи признают лучшей в мире, началось серийное производство ручных гранат. Уже существовали генеральские и офицерские чины — полковники, полуполковники, ротмистры, капитаны, поручики, прапорщики. Хотя наряду с «новым строем» сохранялись стрелецкие полки. Но и их обучали по новейшим уставам и наставлениям, экипировали современными мушкетами.

Эти войска измочалили поляков, отбили Смоленск, брали Вильно и Минск. Отлупили и шведов. Заняли восточную Прибалтику. Челны донских казаков выходили в Финский залив, возле будущего Кронштадта разгромили шведскую эскадру. Доставалось и крымцам. Их вторжения на Украину оборачивались немалыми потерями.

К сожалению, ход войны определялся не только сражениями. В изрядной мере он определялся изменами. Дело в том, что отношение самих жителей Украины к переходу под руку русского государя стало неоднозначным. Простонародье власть царя в полной мере устраивала. Но в ходе борьбы за освобождение выдвинулись начальники, старшины. Они захватили замки польских магнатов, прибрали к рукам их земли. И им-то хотелось жить совсем не так, как русская знать, обязанная во всем повиноваться царю, от юности и до старости числившаяся на службе.

Хотелось стать такими же, как польские паны! Быть полновластными царьками в собственных владениях, вытворять что вздумается. Сладко проводить время на балах, охотах, заседать в сенатах и сеймах, принимать законы, выгодные для них самих. Но для этого следовало вернуться в состав Польши — если она пойдет на уступки, если допустит казачьих начальников в круг аристократов, уравняет в правах с панами. Что ж, правительство Речи Посполитой и орден иезуитов знали о таких настроениях, умело играли на них.

В 1657 г. Богдан Хмельницкий разболелся и умер. В борьбе за власть схлестнулись две партии. «Народную» возглавлял полтавский полковник Мартын Пушкарь. «Шляхетскую» — Иван Выговский. Он был поляком, мелким шляхтичем, под Корсунем попал в плен к Хмельницкому, но перешел к нему на службу. Втерся в доверие, женился на его дочери, занял пост генерального писаря — начальника штаба. Старшины протолкнули на пост гетмана Выговского. Пушкаря он обвинил в измене и убил. А с поляками в 1658 г. подписал тайный Гадячский договор. Возвращал Украину под власть короля Яна Казимира.

Выговский призвал на помощь и крымского хана. На речке Сосновке заманил в ловушку русский конный корпус Семена Пожарского, 20 тыс. человек были истреблены. Выговский заранее договорился с ханом не брать пленных — пускай между украинцами и «москалями» ляжет кровная вражда. Но далеко не все жители Малороссии поддержали предателя. Население Киева присоединилось к русским, отразило гетмана и татар. Отряды казаков стали уходить к царским воеводам. А когда на Украину вступила армия Григория Ромодановского, большинство городов встречало ее с радостью. Открывали ворота, выдавали или побивали сторонников Выговского. К Ромодановскому присоединились все полки Левебережья Днепра.

Изменник сбежал в Польшу, но оказался там никому не нужен. Он пробовал сноситься с царем, чтобы снова вернуться в его подданство, но поляки перехватили письма и казнили его. В октябре 1659 г. в Переяславле была созвана еще одна рада. Она избрала гетманом сына покойного вождя, Юрия Хмельницкого. Малороссия заново принесла присягу царю. Но «вольности», дарованные ей, были после случившегося немного ограничены. В московском правительстве было создано специальное учреждение для контроля за здешним краем — Малороссийский приказ. В пяти крупнейших городах должны были находиться русские воеводы с гарнизонами. Впрочем, гарнизоны у них были маленькие и полномочия небольшие. Вмешиваться в местное самоуправление они не имели права. Разве что присматривали.

Увы, это не помогло. Юрий Хмельницкий не шел ни в какое сравнение со славным отцом, в народе его презрительно прозвали «Юрась-небожчик». Он изменил так же легко, как Выговский. Поляки щедро посулили, поманили, и в разгар сражений Юрий перекинулся на сторону врага. В результате под Любартом была окружена и погибла еще одна русская армия Василия Шереметева. Хотя события пошли по прежнему сценарию. Предателю отказались повиноваться Левобережье Днепра, Киев, Запорожская Сечь. Хмельницкий с поляками и татарами нападал на них. На помощь пришло войско Ромодановского, прижало Юрия к Днепру и разгромило в пух и прах. Юрий растерял всех сторонников…

Но в условиях постоянных мятежей и ударов в спину Россия не смогла в полной мере реализовать плоды достигнутых побед. Войну со Швецией, невзирая на все успехи, пришлось завершить «вничью». Царские войска оставили Юрьев (Тарту) и другие города Прибалтики, занятые ими. Отказались от попыток возвратить территории, которые Швеция отобрала у нашей страны в годы Смуты, — Ижорскую землю по Неве, Карелию, крепости Орешек, Ям, Копорье.

Да и с Польшей война слишком затянулась, начались поиски компромиссного мира. А на Украине низвержение Юрия Хмельницкого отнюдь не принесло успокоения и единения. Наоборот, казачьи старшины раскололись. Левобережное начальство старалось подстроиться к Москве, выпрашивало чины и пожалования. Но правобережные полковники под власть России так и не вернулись. Проводили свои рады, избирали отдельное руководство, возобновили переговоры с поляками, соглашаясь подтвердить Гадячский договор, вернуться под власть короля.

Что ж, Алексей Михайлович учел такую позицию. Он не намеревался насильно завоевывать Украину! Он пришел помогать по приглашению самих украинцев. Если часть из них снова захотела вернуться в состав Польши — пускай будет так. Глядишь, со временем одумаются, тогда и видно будет. В 1667 г. по Андрусовскому перемирию Украина разделилась. К России отошли Левобережье и Киев — у поляков осталась западная часть страны.

Соответственно, и гетманов стало два. На Левобережье Брюховецкий, на Правобережье — Дорошенко. Причем изменили оба! В поляках разочаровались, а русскую дисциплину и порядок принимать не хотели. Оба гетмана додумались до нового варианта, как бы им сладко жить в свое удовольствие. Передались под власть турецкого сутана! Перед османскими послами тайно приносили присягу. Кстати, любопытно отметить — присягали на кресте и Евангелии!

Дорошенко вместе с татарами повадился грабить Польшу. А Брюховецкий развернул агитацию, будто «москали» намерены поработить Малороссию. Подготовил отряды верных людей, сумел обманами привлечь к себе запорожцев. В феврале 1668 г. по разным городам гетманские войска напали на русских. Перерезали всех, кого застали врасплох. Захватили 14 тыс. руб., на 74 тыс. руб. пожитков русских чиновников и воинов, 183 пушки, 142 тыс. четвертей хлеба (посланного русским правительством подкормить бедствующую Украину!) Пришла татарская орда — вместе идти на Россию.

Но два предателя, Дорошенко и Брюховецкий, враждовали между собой. Каждый желал быть единственным гетманом! Полковники приняли сторону Дорошенко, а соперника выдали ему на расправу. Брюховецкого забили насмерть дубинами. Хотя отвратительная гетманская свара возмутила рядовых казаков. Запорожцы объявили, что Дорошенко вообще нехристь и «татарскую веру принял». Войско стало расходиться кто куда.

А многие жители Малороссии и на этот раз остались верными Москве. Киев, Нежин, Чернигов, Переяславль не примкнули к восстанию, держались в осадах. На Украину двинулась царская армия Ромодановского — после хаоса и разгула мятежников большинство жителей встречали ее как избавителей. Да и соблазнившиеся одумывались, приносили повинную. Была созвана рада. Ромодановский и глава Малороссийского приказа боярин Матвеев хорошо изучили казачьих предводителей. На пост гетмана они сумели провести Ивана Самойловича — первого после Богдана Хмельницкого, кто стал честно служить России.

На Украине настала полная каша! Теперь заправляли три гетмана! «Польский» — Хоненко, «турецкий» — Дорошенко, «русский» — Самойлович. А Запорожская Сечь под руководством кошевого атамана Сирко пыталась вести самостоятельную линию. Ну а Дорошенко, теряя всякую опору, позвал на помощь своих покровителей, на Украину двинулись турецкие полчища. Поляков они раздавили, заняли Подолию, Прикарпатье. Опустошили все Правобережье, угоняя жителей в рабство. За это нашествие Дорошенко прокляли сами украинцы. Когда русские подступили к его столице, Чигирину, город взбунтовался и заставил гетмана сдаться.

Но турок даже такой поворот не смутил. Если одного ставленника не стало, они нашли другого. У них в это время в плену оказался Юрий Хмельницкий, и ему предложили роль гетмана под властью султана. Проходимец охотно согласился, принялся формировать войско. Правда, его авторитет упал слишком низко. «Войско» насчитывало лишь 150 бродяг. Но какая разница? Его титуловали «князем Малороссии» и послали 100-тысячную рать «помочь» ему сесть на престол. Однако Россия оказалась настолько сильна, что справилась и с новым противником. В сражениях под Чигирином царские войска растрепали две турецких армии, отбили в Стамбуле всякую охоту наступать на север. Только тогда на Украину пришел мир. Только тогда окончательно утвердилось — ее восточная часть остается единой с Россией.

Впрочем, еще не окончательно. Еще никто не знал — последняя битва впереди. Но именно в это время на исторической арене появились двое героев грядущей схватки. Двое героев нашей книги. Один из них — Иван Мазепа. Точнее, Ян. Он был польским шляхтичем. Получил великолепное образование в иезуитском колледже, служил при дворе короля Яна Казимира. Потом перешел в свиту одного из магнатов, но слишком увлекся супругой хозяина, тот поймал их в кровати. Хотя пан оказался добродушным, убивать не стал. Приказал вместо этого раздеть Мазепу догола, вымазать смолой, вывалять в перьях, привязать к коню задом наперед и пустить на дорогу. После такого позора оставаться в шляхетской среде было немыслимо, он ушел на Украину, присоединился к казакам. Блестящее образование и полная беспринципность позволили ему возвыситься. У Дорошенко он занял пост генерального писаря. В 1674 г. гетман послал его в Стамбул, срочно просить помощи против русских. Но в степи его поймали запорожцы. Передали царским воеводам, важного пленника доставили в Москву, и боярин Матвеев перевербовал его. Мазепа начал работать на русских.

Кстати, Матвеев был далеко не рядовым сановником. Он считался доверенным лицом государя, его другом — и даже родственником. Как раз недавно в личной жизни Алексея Михайловича произошли серьезные перемены. Семья у него была большая, вроде бы, дружная. Царица Мария Милославская принесла ему 13 детишек. Но проявился какой-то наследственный недуг. Скорее всего, скрытая болезнь была у супруги, но она отмечалась только в мужском потомстве. Дочки выглядели здоровыми, а мальчики рождались хилыми. Первенец, Дмитрий, умер годовалым. Второй, Алексей, скончался в 16 лет, Симеон в 4 года.

Оставались живыми Федор и Иван, но оба были инвалидами. Однако в 1669 г. при очередных родах Мария умерла. А через некоторое время, заехав в гости к Матвееву, царь познакомился с юной воспитанницей боярина Натальей Нарышкиной. Горячо полюбил ее и вскоре вступил во второй брак. В 1672 г. она родила здоровенького и крепенького мальчика. Царевича Петра…

3. Кое-что о чужебесии

Для западного мира во все времена было характерным представлять только свою цивилизацию «настоящей», а всех, кто не принадлежит к ней, объявлять «варварами». Пытаться переучивать, навязывать собственные стереотипы. Но и в России зарубежная пропаганда во все времена находила благодатную почву. Уж больно привлекательными выглядели западные порядки! Дома — строгая православная мораль. То нельзя, это нельзя. Дома — многочисленные обязанности перед Богом, перед государем, перед городом или деревенской общиной, перед семьей. Если нарушишь законы и обычаи, придется отвечать…

А в Европе оказывалось — то можно, и это можно. Католическая церковь, в отличие от православной, практически не ограничивала свою паству в удовольствиях. Она сама заразилась соблазнами «красивой жизни». А уж власть имущим или толстосумам легко отпускались любые грехи. В общем, что можешь себе позволить, то и разрешается. Если тебе по средствам напиться в кабаке и отплясывать с девками легкого поведения — пожалуйста. Если по средствам кутить во дворцах со знатными дамами — еще лучше. Обязанности для черни. А для тех, кто чего-то добился в жизни, — права.

Подобные приманки были вовсе не безобидными. В свое время аристократам Литвы очень понравился образ жизни польских панов — в результате Литва вступила в альянс с Польшей и была полностью поглощена. Но и для русской знати зарубежные «свободы» казались очень уж заманчивыми. Противники нашей страны обнаружили слабое место, умело использовали. Среди бояр и дворян появлялись изменники, перебежчики, эмигранты. Но и среди тех, кто верно служил государю, многие увлекались западничеством. Зарубежные гости рисовали свои страны в самых радужных красках, ну а русские доверчиво развешивали уши.

Любопытно, что опасность такого явления одним из первых обрисовал шпион Юрий Крижанич. Он был хорватом, католическим священником, и Ватикан направил его в Россию под видом православного серба. Крижанич пересылал за границу всевозможный «негатив» о нашей стране, грязные сплетни. Но его разоблачили и сослали в Тобольск. Иностранному агенту поневоле довелось долгое время жить среди русских, однако после этого он очень зауважал Россию. А западничество характеризовал как «чужебесие». Поучал: «Ничто не может быть более гибельным для страны и народа, нежели пренебрежение своими благими порядками, законами, языком и присвоение чужих порядков и чужого языка и желание стать другим народом»…

Действительно, «свое» имелось! Самобытное, яркое! Как раз во времена Алексея Михайловича Россия достигла высочайшего расцвета культуры. Культуры еще русской, исконной, развивавшейся на национальной основе. Функционировало 5 типографий, и по общему тиражу издаваемой литературы наша страна занимала первое место в Европе! Но этого не хватало, спрос на печатную продукцию был огромным. Многие владельцы типографий в Польше и Литве специализировались на производстве книг для нашей страны. В больших городах действовали училища, которые можно было уже отнести к высшим учебным заведениям (в одной лишь Москве таких училищ было шесть).

Возводились шедевры архитектуры: великолепные храмы, мощные крепости, сказочные дворцы и терема. Создавали шедевры русские иконописцы — Симон Ушаков, Никола Павловец, Иосиф Владимиров, Семен Спиридонов и др. Неповторимые произведения искусства творили отечественные ювелиры, резчики, вышивальщицы. Сюда будет не лишним добавить и народное творчество — сказки, былины, песни, музыку.

Кстати, даже в стилях одежды русские не стремились гоняться за импортными модами. Наоборот, приезжавшие в нашу страну чужеземцы до середины XVII в. стремились переодеваться в русское платье. Оно было удобнее, больше соответствовало нашему климату, да и выглядело красивее. К сожалению, эту тенденцию пресек крутой и чересчур решительный патриарх Никон. Однажды он проезжал по Москве, благословляя народ, и заметил, что не все люди при этом падают ниц. Поинтересовался, и ему доложили — это были иностранцы. Патриарх вспылил: дескать, иноверцы «обманом» или случайным образом получают его благословение. Повелел, чтобы отныне чужеземцы ходили в своих национальных костюмах…

Но в целом ситуация с западничеством получилась парадоксальной. В период тяжелого и долгого противостояния с Польшей Россия успешно сопротивлялась «чужебесию». А когда одолела давнюю соперницу, в нашу страну широко хлынули польская культура, обычаи, нравы! Хлынули не из-за того, что были лучше и полезнее. Ведь это были обычаи и культура проигравших. Они сами по себе немало поспособствовали разъеданию Польши и ее падению. Но европейские особенности оказались для русских людей чем-то новеньким, свеженьким. И соблазнительным…

Они потекли в Россию с толпами пленных панов — поляки умели показать себя, посверкать мишурой «рыцарской чести», образования. Потекли с русскими воинами, заглянувшими в чужую жизнь. Широкими воротами для распространения зарубежных новинок стала присоединенная Украина. Здешняя казачья старшина воспитывалась на основе польской культуры, отдавала детей в европейские университеты, в иезуитские коллегии — они считались самыми лучшими учебными заведениями.

Но и враги нашей страны не остались в стороне от «культурных влияний». Специалистами ордена иезуитов уже давно были отработаны технологии воздействия на политику тех или иных государств. С одной стороны, следовало искать высокопоставленных лиц, попавших под зарубежное обаяние, обрабатывать их и превращать в свое орудие. С другой, требовалось продвигать «своих» людей в правительства и окружение монархов. Все эти механизмы были применены против России. Среди тех, кого обработали, был канцлер Ордин-Нащокин. Он настолько полюбил Польшу, что доказывал необходимость братского союза, и ради пущей дружбы предлагал возвратить ей отвоеванную Украину.

А рядом с царем обозначилась другая фигура — Симеон Полоцкий. В миру его звали Самуил Гаврилович Петровский-Ситнианович. Он был одним из униатов-перекрещенцев. Окончил Киево-Могилянскую академию и Виленскую иезуитскую академию. Принял иноческий постриг, вступив в Базилианский орден. Это униатский орден «византийского обряда», посвященный Василию Великому. (Небезынтересно отметить, что орден существует и сейчас, в 2014 г. он принял активное участие в раскручивании «революции» на Украине, пропагандировал и благословлял принятие законов о европейских «свободах» — ювенальной юстиции, однополых браках и прочих извращениях). В XVII в. «свободы» еще не доходили до подобного уровня, но орден и в те времена занимал вполне определенную антироссийскую позицию.

В 1654–1655 г. царские войска одержали ряд побед и овладели всей Белоруссией. А в 1656 г. в Полоцк приехал откуда-то Симеон. Он объявил, что вернулся из униатства в православие. Учитывая солидное образование, его взяли преподавателем в школу Полоцкого православного братства. Хотя как раз в это время, в начале 1656 г., в Полоцке сосредотачивались основные силы русской армии для похода на Ригу. Ждали самого царя, и Симеон появился незадолго до его приезда. Приветствовал его пышными стихотворными восхвалениями, и Алексею Михайловичу понравилось, он заметил поэта.

В 1660 г. Полоцкий приехал в Москву. Царь принял его, с удовольствием слушал стихи и назначил придворным литератором. В 1663 г. Симеон возглавил столичную Заиконоспасскую школу — а это было привилегированное заведение, готовило квалифицированных чиновников для государственного аппарата. Полоцкий продолжал радовать государя парадными стихами, взялся организовывать первый в России театр. Алексей Михайлович высоко ценил его способности, назначил воспитателем собственных старших детей — Алексея Алексеевича, Федора и Софьи. А между тем Симеон остался тайным униатом! Он скрыл свою принадлежность к Базилианскому ордену. Очевидно, cохранял связи и с иезуитами.

В Москве Полоцкий сумел воспитать себе помощника. Им стал один из учеников Заиконоспасской школы Семен Медведев — чиновник Приказа тайных дел, т. е. спецслужбы Алексея Михайловича, контролировавшей исполнение его распоряжений. По окончании школы Полоцкий пристроил Медведева в окружение Ордина-Нащокина, он сопровождал канцлера на все международные переговоры и конференции. Но если Ордин-Нащокин «всего лишь» безоглядно увлекся польскими влияниями и из-за этого наломал дров, то его подручный Медведев, судя по всему, работал на католическую разведку. Информировал поляков о секретах московского внешнеполитического ведомства. А через него иезуиты «подсказывали» русскому канцлеру нужные для них идеи.

Карьера обоих деятелей оборвалась одновременно. Когда полонофильские симпатии Ордина-Нащокина стали зашкаливать за рамки государственных интересов, Алексей Михайлович охладел к нему. Несколько раз выговаривал, начал ограничивать его полномочия. Но канцлер переоценил собственное значение. Во время визита польских послов он дошел до того, что бросил царю дерзкий ультиматум. Потребовал, чтобы договор составлялся по его проектам, а в противном случае пригрозил уйти в монастырь. Он перегнул палку. Государь вдруг объявил, что согласен с пострижением. Ордину-Нащокину после этого ничего не осталось делать, кроме как принять постриг в Пскове, в Крыпецком монастыре. Внешнеполитическое ведомство Алексей Михайлович передал Матвееву. А Медведев, в отличие от канцлера, знал за собой какую-то очень серьезную вину. Когда сменилось руководство Посольского приказа, он перепугался, что откроются некие его делишки, и скрылся. Несколько лет прятался в монастырях Путивля и Курска, принял там постриг с именем Сильвестра.

В 1674 г. Алексей Михайлович официально объявил старшего из сыновей, Федора, наследником престола. Хотя при дворе этот акт считали чисто формальным. Государь был полон сил, ему исполнилось 47 лет. Казалось очевидным, что он переживет больного Федора, а там и Петр подрастет, родятся другие сыновья. Но на Крещение в 1676 г. царь, как обычно, присутствовал на водосвятии и сильно простудился. Болезнь усугубилась неправильным лечением — у государя начали пускать кровь, причем в «лошадиных» дозах. Он ослабел, развилось воспаление легких.

Могло ли быть так, что Алексея Михайловича уморили преднамеренно? Или имела место обычная медицинская безграмотность? Для той эпохи она была обычной. На Западе врачей называли «подручными смерти». А кровопускания и очищения кишечника европейская медицина считала общепризнанными средствами от всех болезней! Таким лечением в свое время вогнали в гроб французских королей Франциска II, Людовика XIII, королеву Марго, кардинала Ришелье. Алексея Михайловича тоже врачевали дипломированные европейские доктора. Случайно или нарочно его «залечили» — вряд ли мы когда-нибудь узнаем.

Царь уходил из жизни по-православному. Приказал освободить из тюрем всех узников, простить все долги и недоимки. Благословил на царство Федора, но позаботился и о четырехлетнем Петре. Назначил наставниками его деда Кирилла Нарышкина, окольничих Прозоровского, Головина и Головкина. 29 января 1676 г. Алексей Михайлович отошел в мир иной.

Народное горе было безутешным. Массы людей, невзирая на лютую зиму, шли и ехали в Москву попрощаться с государем. Провожали как отца родного для всех русских. Он защищал и оберегал каждого из подданных. После себя государь оставлял могучую державу. Оставлял богатую казну, мощную армию. Оставлял нереализованные планы и мечты. Создать флот, открыть дорогу в Черное и Балтийское моря. Обрывалось великое и славное правление — а вместе с ним обрывалась целая эпоха. Наступала иная, хотя об этом еще никто не догадывался…

На трон взошел 16-летний Федор Алексеевич. У него опухали ноги, при ходьбе ему приходилось опираться на палку, он одевался с посторонней помощью, а во время приступов его носили на руках. Помогали ему двое сверстников, постельничий Иван Языков и стольник Алексей Лихачев. Они росли вместе с Федором, все время были рядом — и стали ближайшими друзьями. Но теперь двое зеленых мальчишек оказались в роли советников царя! А рядом с ними очутилась сестра Софья. Энергичная, умная, властолюбивая. Она тоже была близка к Федору, их вместе воспитывали, они вместе сидели на уроках у Симеона Полоцкого.

Вокруг трона сразу же закипел клубок интриг. Подняли головы Милославские — родственники первой жены Алексея Михайловича. Они проявили себя людьми мелочными, злопамятными. Родственников второй жены, Нарышкиных, они ненавидели. Считали, что те оттеснили их от самых выгодных должностей. А главным врагом видели боярина Матвеева! Воспитателя царицы Натальи. В последние годы властвования Алексея Михайловича он фактически возглавлял правительство.

Теперь Милославские взялись мстить. Отца и братьев царицы Натальи отправили в ссылки. Матвеева назначили воеводой в глухое Верхотурье. Но этого показалось мало. Состряпали донос, обвиняя его в казнокрадстве и колдовстве, добивались смертной казни. Федор Алексеевич был добрым юношей, не утвердил приговор. Но у Матвеева конфисковали имущество, и вместо воеводства он угодил в ссылку в Пустозерск.

Овдовевшая Наталья всего-то пять лет наслаждалась семейным счастьем — и очутились в атмосфере общего отчуждения. Обнаглевший Языков прямо объявил царице: во дворце слишком тесно, пусть переселяется куда хочет. Но Наталья была женщиной не из робких, решила стоять за себя. Для несмышленого Петра написали специальную речь, мальчик выучил ее наизусть. Пошел к царю и произнес перед ним, сравнивал себя с изгнанным и убитым царевичем Дмитрием Угличским, а Языкова — с Борисом Годуновым. Федор был не только старшим братом, но и крестным отцом Петра, он устыдился. Языкова на время отдалил от двора, заставил извиняться.

Впрочем, эта «осечка» стала исключением. Победители спешили вознаградить себя. Поделили между собой руководящие посты. Расхватали имения, конфискованные у опальных. «Под шумок» прибирали к рукам казенные земли.

Одним из тех, кто возвысился при новой власти, стал Василий Голицын. Он служил при дворе уже 17 лет, но оставался в невысоких чинах. Алексей Михайлович не отмечал за ним каких-либо заслуг и способностей. Но Голицын был клевретом Милославских! Кроме того, он хорошо знал Симеона Полоцкого. Он в частном порядке изучал те же предметы, которые преподавал Симеон в Заиконоспасской школе — очевидно, пользовался его уроками. По убеждениям Голицын был ярым «западником», а галантные европейские манеры, которым он не преминул научиться, очень понравились Софье. Это обеспечило стремительный взлет Голицына! Из стольников его одним махом пожаловали в бояре, передали под его руководство два приказа.

Но теперь пролезали наверх именно такие! Ведь именно сейчас стали бурно прорастать семена, посеянные Симеоном Полоцким. Польскими влияниями оказались заражены сам царь, его сестра, их ближайшее окружение. Они взялись переделывать по своим вкусам всю Россию! Федор Алексеевич издал указ, рекомендовавший подданным брить бороды. Для государственных служащих официально вводилось польское платье. В «старорусской» одежде вход в Кремль был вообще запрещен. Волосы начали стричь по-польски, в кружок. Современник писал: «На Москве стали… бороды брить, сабли и кунтуши польские носить, школы заводить». В высшем свете распространялись польское вольнодумство, сомнительные учения, западное изобразительное искусство, вечеринки с танцами.

Это встревожило патриарха Иоакима, он предупреждал царя об опасности необдуманных преобразований. Но не тут-то было. Полоцкий великолепно владел западным искусством богословских споров, опровергал перед Федором доводы Иоакима. А окружение внушало государю, что патриарх попросту отстал от жизни и ничего не смыслит. В результате царь недвусмысленно велел Иоакиму не вмешиваться в светские дела. Мало того, увеличил подати с Церкви.

Рушилось не только единство государственной и духовной власти. Рушилась сама система земской державы — ее переделывали в аристократическую, как в Польше. Дворяне стали называть себя «шляхетством», а для черни переняли польское выражение «подлый люд». Налоги взвинтили. Вместо посошной системы (по количеству обрабатываемой земли) ввели подворную — с любого двора, богатого и бедного, стали брать одинаково. Земские самоуправления в городах лишили почти всех полномочий, передали их власть воеводам. А на воеводства и прочие теплые места назначались любимцы царя и царевны, их друзья. Они ринулись хищничать и обогащаться, а связь государя с простым народом постарались пресечь. Больной Федор почти не покидал дворец, бедноту в русской одежде даже в Кремль перестали пускать. «Челобитное окно» во дворце ликвидировали, упразднили Приказ тайных дел — вельможам, дорвавшимся до кормушек, не требовалось ведомство, которое будет их контролировать.

В разгар этих реформ, в 1677 г., вынырнул и прятавшийся Сильвестр Медведев. Полоцкий не забыл его, ввел в придворные круги. Причем он предназначил для своего помощника чрезвычайно важную задачу! Предложил назначить его наставником царевича Петра. Таким образом, подрастающего претендента на престол тоже захватывали под католическое влияние. Но против такого назначения выступил патриарх. Он уже заподозрил, что обработка государственной верхушки осуществляется отнюдь не случайным образом. Без патриаршего благословения кандидатуру Медведева отвергла и мать Петра Наталья.

Ну что ж, если не удалось приставить его к царевичу, для Сильвестра нашли другую должность — поставили главным «справщиком», то бишь редактором для издания богослужебных книг. А кроме того, он полюбился Софье и вошел в круг ее друзей. Этот круг был особым. Царевна умела ладить с молодыми любимцами брата, Языковым и Лихачевым. Умела опереться и на клан Милославских. Но она понимала, что больной брат не вечен. Видела, насколько ограничены Милославские в своих мелочных амбициях.

Царевна смотрела дальше, в будущее. Постепенно она начинала играть в государстве самостоятельную роль. Даже стала появляться на заседаниях Боярской Думы. У Софьи сформировалась собственная группировка — Голицын, Полоцкий, Медведев. Те люди, кто мог поспособствовать ей в грядущей борьбе за власть. Софья уже сейчас создала себе подобие западного королевского двора. Полоцкий по-прежнему выступал наставником и советником. Голицын стал не только преданным помощником, но и фаворитом царевны. А молодой и галантный Медведев вел себя, как католический прелат — редко вспоминал о христианских устоях, зато оказался знатоком оккультных дисциплин, составлял для Софьи и царя астрологические прогнозы.

Но реформаторство проявилось не только в гороскопах и свободе нравов. Оно однозначно отразилось в государственной политике! Истекал срок Андрусовского перемирия с Польшей, развернулись переговоры о его продлении. И тут-то советники подбросили царю мысль, что в России имеется бесценный дипломат. Ордин-Нащокин! Тот самый специалист, который заключал прошлый договор, без толку пропадает в монастыре. Причем выяснилось, что бывший канцлер до сих пор не терял надежды вернуться в большую политику, сохранял обширный архив.

По приказу Федора Алексеевича Ордина-Нащокина быстренько переодели из монашеского платья в боярское, привезли в Москву. Он сразу же расцвел, загордился. Возомнил, что его мудрую линию наконец-то оценили. Выплеснул старые идеи, что с Польшей надо заключать тесный дружеский союз. Для этого необходимо вернуть ей Киев, да и судьбу остальной Украины перерешить заново. Собрать для этого конференцию всех заинтересованных держав — России, Польши, Турции и Крымского ханства.

Но кое-чего Ордин-Нащокин не понял. Невзирая на то, что молодой царь полюбил польские наряды и стихи, он оставался патриотом! Услышав предложение пожертвовать Украиной, за которую пролилось столько крови, он глубоко возмутился. Решил, что канцлер на старости лет повредился умом, что с него взять? Ордина-Нащокина увезли обратно в монастырь — так же быстро, как извлекли оттуда.

Однако тайных друзей Польши и Ватикана в Кремле хватало и без него. Перемирие продлили на очень своеобразных условиях. Речь Посполитая в прошлых договорах уже признавала Киев владением царя. Да если бы и не признавала, что она могла предпринять? Разгромленная, опустошенная, разоренная. Тем не менее, с ней достигли соглашения, что она подпишет перемирие, очередной раз «уступит» Киев, а ей в качестве «компенсации» отвалили колоссальную сумму, 200 тыс. рублей, да еще и отдали Невель, Себеж и Велиж с уездами. Три города с православным населением, которое уже четверть века жило в составе России! Федора Алексеевича сумели убедить, что это вовсе не преступление, не измена, а «успех» государевых дипломатов!

Да, реформаторы сохраняли нешуточное влияние на царя. Они чувствовали себя настолько уверенно, что Полоцкий и Медведев возглавили партию «латинствующих» среди духовенства, отстаивали католические взгляды по некоторым богословским вопросам (например, о времени пресуществления Святых Даров в ходе литургии). Добились от государя разрешения открыть новую типографию, не подконтрольную патриархии. Увлекли Федора Алексеевича проектами создания Славяно-греко-латинской академии. Изначально предполагалось, что это будет первый российский университет по западному образцу, а возглавит его Полоцкий.

Царь сам взялся сочинять устав. Писал, что выпускники получат преимущества в приеме на службу, в продвижении на руководящие должности. А выходцы из простонародья, закончив академию, смогут уравняться в чинах с «благородными». Нетрудно представить, каким рассадником чужеземных влияний могло стать подобное заведение, но в 1680 г. Полоцкий умер. Медведев без него все-таки не обладал достаточным весом, и патриарх затормозил эти проекты.

4. Кто и как использовал стрельцов

При Федоре Алексеевиче Московская Русь достигла максимального военного могущества. В 1679 г., когда грозило вторжение турок, на южные границы вышла великолепная армия под командованием Михаила Черкасского и Бориса Шереметева — 113 тыс. пехоты и конницы, да еще 40 тыс. украинских казаков. Артиллерия насчитывала 400 стволов, в обозе везли 11 тыс. ручных гранат.

Но… это была уже инерция прежних достижений! Правление временщиков обернулось страшными злоупотреблениями. Фавориты царя и их знакомые разворовывали казну, растаскивали все, что «плохо лежит». Дошло до того, что даже московским стрельцам перестали платить жалованье. А это была придворная гвардия, их насчитывалось 22 полка.

Правда, жалованье было не единственным их заработком. Стрельцам предоставлялось право беспошлинно торговать, заниматься промыслами. Хотя такая специфика сказалась не лучшим образом на боеспособности стрельцов. Они расслоились на состоятельных хозяйчиков и бедноту. Те, кто побогаче, стремились освободиться от военных походов и занятий. Для этого задабривали подношениями командиров, писарей или приплачивали товарищам, чтобы сходили вместо них.

Служба была выгодной, в полк старались записать сыновей и прочих родственников. Но сейчас невыплаты стали хроническими. Если начальники имели «лапу» в правительстве, чего им было стесняться? Они не только прибирали к рукам деньги, но и притесняли подчиненных, заставляли работать в своих личных хозяйствах. Стрельцы подали жалобу царю, и Федор поручил разобраться Языкову. Однако в деле были замешаны приятели Языкова, и он объявил челобитную клеветой. Досталось тем, кто ее подал, — их били кнутом и отправили в ссылку.

Обычных армейских полков злоупотребления коснулись еще сильнее. До них не доходили ни жалованье, ни снабжение. На обучение махнули рукой, это было никому не нужно. В полках множились «мертвые души» — командиры старались получить на них оплату, хлеб, сукно. А солдаты и драгуны, чтобы как-то прокормиться, превращались в военизированных крестьян. Аналогичным образом пошли вразнос экономика, финансы. Казенные предприятия разваливались, растаскивались, распродавались в частные руки. А частные предприниматели вынуждены были кормить взятками временщиков и их любимцев.

В народе нарастало недовольство. Резко увеличивалось число раскольников. Стоит подчеркнуть, что раскол в церкви возник уже давно, в 1650-х годах, но долгое время он не имел никакой поддержки в народе! Проповедниками раскола оставалась узкая кучка вчерашних священнослужителей, а их покровителями выступали оппозиционные аристократы: боярыня Морозова, княгиня Урусова, князь Хованский. Простые русские люди привыкли доверять церкви и патриарху. Даже Стенька Разин пытался поднимать народ под лозунгом поддержки патриарха Никона, якобы свергнутого боярами.

И только реформы Федора обеспечили массовый приток к учителям раскола. Брадобритие и польские моды представлялись доказательствами «повреждения» веры. Повысились подати, приближенным царя раздавались деревни, крепостились свободные крестьяне и росло количество беглых. Из армии дезертировали солдаты. Они находили пристанище в подпольных общинах: перекрестись двумя пальцами — и тебя накормят, укроют. В глухомани множились скиты. Провозглашалось, будто уже настало «царствие антихриста». Проповедники призывали «удалятися и бегати», не платить подати. В молитвах не поминали бранью Церковь. Всех, кто посещал «никоновские» храмы, требовали перекрещивать как еретиков.

Хотя на самом-то деле духовный разброд привел не к сбережению «неповрежденной» веры, а именно к ересям. Некоторые секты дошли до жутких ритуалов коллективных самосожжений. Другие собирали всякий сброд, рассылали «прелестные письма» и не скрывали, что намерены раздуть в стране смуту. Федор Алексеевич отреагировал. Против раскольников начали высылать военные экспедиции, применять более суровые наказания. Царь созвал Освященный Собор, обсудивший меры борьбы с этой напастью. Лидер раскола протопоп Аввакум, дерзнувший написать государю, будто во сне видел его отца в аду, был «за великие хулы» сожжен вместе с тремя единомышленниками.

Но угроза восстаний оставалась вполне реальной. Опасность усугублялась и положением вокруг трона. Здоровье царя оставляло желать много лучшего, а детей у него не было. В 1680 г. он полюбил небогатую дворянку с Украины, Агафью Грушецкую. Вопреки мнениям родственников, женился на ней — и в 1681 г. молодая супруга родила сына. Но радость мгновенно оборвалась. От родов Агафья не оправилась, через три дня умерла. За ней скончался и младенец.

Кто оставался наследником? Брату Федора, Ивану Алексеевичу, исполнилось 17 лет. Но он-то и подавно не годился на царство, был почти слеп, хром, косноязычен. А там временем подрастал Петр. Царь старался, чтобы младший брат и его мать не чувствовали себя ущемленными. Наталье сохранили штат из 102 дворян, несших службу при ней, сохранили целый двор мамок и нянек, выделяли неплохое содержание.

И все-таки она чувствовала себя в Кремле неуютно. Предпочитала жить в селе Преображенском, она полюбила эту усадьбу еще при жизни мужа. Вроде бы, покинула эпицентр политической жизни. Но при новых властителях оказались обиженными не только крестьяне или стрельцы. Временщики оттеснили от власти родовитых бояр, не считались с патриархом. Теперь Иоаким стал наведываться к Наталье. К ней потянулись и представители высшей аристократии — Репнины, Ромодановские, Шереметевы, Куракины. Складывалась патриотическая партия, и маленький Петр превращался в ее знамя. Хотя он-то был еще маленьким. Что-нибудь объяснять — слишком сложно. Или сболтнет где-нибудь лишнее. Серьезные разговоры предпочитали вести без него. Поэтому ситуация складывалась весьма своеобразно. С именем Петра связывались надежды, вокруг него строились планы, но самому Петру внимания почти не уделяли.

Даже с воспитателями получилось неладно. Кандидатуру Медведева отвергли, а подыскать равнозначную замену не удосужились. Боярин Соковнин посоветовал Наталье взять наставником дьяка Никиту Зотова, его и приставили к царевичу. Мать не проверяла процесс обучения, руки не доходили. А Зотов оказался не слишком прилежным педагогом, зато чрезмерно уважал спиртное. Петр был очень способным, легко схватывал основы письма, чтения, арифметики. Наставник этим пользовался, чтобы побыстрее закруглить уроки и отправить царевича играть с дворовыми детьми. А сам без помех предавался хмельным радостям. Петр рос вообще без систематического воспитания.

Некоторые историки приводят версию, будто Федор Алексеевич, похоронив Грушецкую, не хотел больше жениться, намеревался назначить наследником Петра. Правда это или легенда, придуманная сторонниками Нарышкиных, трудно судить. Но Милославские обеспокоились. Языков с Лихачевым и подавно запаниковали. Их-то в случае смерти государя однозначно ждали опалы и конфискации. Им позарез было нужно, чтобы Федор все-таки произвел сына, тогда они смогут зацепиться за ребенка в качестве опекунов.

Они принялись обхаживать государя и сосватали ему 14-летнюю родственницу Языкова, Марфушу Апраксину. Всего через полгода после кончины Агафьи Федор женился на ней. Но Марфуша была близка не только к Языкову. Как выяснилось, ее крестным являлся опальный боярин Матвеев. Юная царица замолвила словечко, и муж поверил ей, былая клевета расползлась по швам. Федор Алексеевич признал Матвеева невиновным, повелел вернуть из ссылки, возвратить ему отнятое состояние. Вот тут-то почва под ногами Милославских зашаталась. Они проигрывали в любом случае!

Но состояние царя быстро ухудшалось, он окончательно слег. А ухаживать за братом самоотверженно взялась Софья. Она неотступно находилась возле ложа Федора, дежурила днями и ночами. Хотя при этом все связи государя с внешним миром как-то само собой переориентировались через царевну. Софья передавала его распоряжения. Сама определяла, кого допустить к брату. А это было немаловажным, Милославские и Нарышкины готовились к схватке…

И тут-то, совсем некстати, напомнили о себе стрельцы. 23 апреля 1682 г. они подали очередную жалобу на задержки жалованья. При дворе было не до них, царь умирал! Делегата с жалобой отправили в Стрелецкий приказ. Но и чиновники разбираться не хотели. Доложили главе приказа, 80-летнему Юрию Долгорукову, что жалобщик пьян. Да и вообще обращение к царю через голову собственного начальства Долгоруков счел нарушением субординации. Приказал высечь стрельца.

Вмешались товарищи делегата, отбили его. Стрелецкая слобода замитинговала. А в этой каше объявился неожиданный предводитель, Иван Андреевич Хованский. На польской и шведской войнах он командовал корпусами, отличился в нескольких сражениях. Но человеком не слишком умным, носил прозвище «Тараруй» — балаболка. Он считал, что его обидели, не оценили заслуг, обходят в чинах. К тому же Хованский был тайным раскольником. Вот он и задумал сыграть на возмущении. Ездил по полкам и внушал, что дальше будет еще хуже, им не дадут «ни корму, ни денег», а «бояре-изменники» продадут Москву еретикам и искоренят православие.

27 апреля скончался царь. Тут же, у гроба, партия Нарышкиных предприняла заранее подготовленный демарш. Патриарх Иоаким обратился к присутствующим с вопросом: кому быть государем, Ивану или Петру? Большинство бояр высказалось за Петра, но указывали, что для решения надо созвать Земский Собор. Нет, Иоаким не хотел давать Милославским опомниться. Объявил — зачем ждать? Вышел на Красную площадь и задал тот же вопрос собравшейся толпе. Кого хотят люди? Закричали: «Петра!». Софья возражала, что подобное избрание незаконно, а если Иван недееспособен, то и Петр еще мальчик. Предложила: пусть будет два царя. Патриарх легко разбил ее доводы, указал, что многовластие пагубно, и Богу угоден един государь.

Да уж какой там государь! Петру было 10 лет, а его мать никогда не имела отношения к власти. Все надежды она возлагала на Матвеева — приедет, возьмет дела в свои руки. Писала к нему, торопила. Он выехал из Пустозерска уже месяц назад, но… Теперь в каждом городе знали: он станет настоящим правителем России. Устраивали торжества, дарили подарки. А Матвееву после перенесенных унижений нравилось, он ехал медленно, с остановками. Пока Матвеева не было, Наталья поручила управление страной своему отцу и братьям, Афанасию и Ивану. Они тоже никакого опыта не имели, зато задрали носы, кичились новым положением.

Ну а Хованский в эти же дни подстрекал Стрелецкую слободу. 30 апреля сразу 17 полков предъявили ультиматум — уплатить жалованье, наказать их полковников, иначе они «промыслят о себе сами», перебьют начальников и разграбят их дома. Наталья перепугалась и решила задобрить стрельцов. Без расследования, без суда она велела арестовать обвиненных командиров, пустить их имущество на уплату жалованья. Двоих полковников было приказано бить кнутом, а 12 человек высечь батогами.

А между тем среди приговоренных были и честные, заслуженные начальники! Герои недавних войн! Теперь они рыдали от позора, а разбуянившиеся стрельцы сами командовали палачам «давай» или «довольно». Но попустительство смутьянам вовсе не принесло успокоения! Напротив! Стрельцы совершенно выходили из повиновения. Офицеры пытались навести порядок — их прогоняли бранью, камнями, несколько человек убили. Такое отношение со стороны правительства оскорбило командиров. Они вообще перестали ходить на службу, уезжали из Москвы.

11 мая в столицу прибыл Матвеев. Стрельцы уважали его, присылали к нему делегации, жаловались на «неправды». Боярин принимал их, обещал разобраться, когда войдет в курс дел. Однако Милославские не позволили ему выправить ситуацию. Они запустили по полкам собственных агитаторов. Вели тайные переговоры с Хованским. Выискивали и подкупали сторонников, сколачивали из них отряды. Рано утром 15 мая агенты Милославских и Хованского подняли стрельцов по набату. Шумели, что Нарышкины с помощью лекарей-иноземцев умертвили Федора Алексеевича, а теперь убили Ивана, законного царя. Оглашали списки «изменников».

Стрельцы повалили в Кремль. Но современники отмечали, что разные части и отряды вели себя по-разному. Сухарев и Стремянной полки не поверил лгунам, не присоединились к мятежу. Большинство настроилось отстоять справедливость законными средствами. Выступили строем, со знаменами и иконами. Но в колонны стрельцов тут же вклинивались группы заговорщиков, уже изготовившиеся убивать. Они вооружились бердышами, заранее обрубили древки, чтобы было удобнее орудовать в коридорах и комнатах. Подступили ко дворцу, орали, чтобы им выдали «виновных».

Сперва казалось, что произошло недоразумение, и его легко развеять. На крыльцо вышла царица Наталья — вывела Ивана с Петром, и толпа ахнула! Оба были живы и здоровы! Вышли увещевать патриарх, Матвеев. Стрельцы извинялись. Просили, чтобы боярин замолвил за них словечко перед царем — взбунтовались по ошибке. Матвеев счел казус исчерпанным, удалился во дворец. Да только офицеров, чтобы скомандовать «кругом, шагом марш», в полках больше не было! Зато были агитаторы Хованского и Милославских, снова забузили.

Утихомирить их попробовал молодой боярин Михаил Долгоруков. Стал кричать, чтобы расходились по домам. Но именно этим воспользовались подстрекатели. Полезли на крыльцо, зашумели — опять орешь на нас? Бояре обманули, хотят разогнать, а потом скрутят в бараний рог! Михаила скинули с крыльца на подставленные копья. Первая кровь стала сигналом. Отряды убийц ринулись во дворец. Покатилась резня по спискам. Причем у людей Милославских и Хованского списки оказались разные, они искали жертвы независимо друг от друга. Про повод мятежа никто уже не вспоминал. Наткнулись в коридоре на царицу Наталью с Иваном и Петром — их грубо отшвырнули в сторону. Петра забрызгало кровью его родных, он получил тяжелый нервный шок, который давал о себе знать всю жизнь.

Другие стрельцы так и торчали на площади. Организаторы позаботились подвезти водку, взломали дворцовые погреба. Кто поумнее и поспокойнее, уходили в Стрелецкую слободу, а по улицам разбредались пьяные шайки, лилась кровь. Погибло более 100 человек — Матвеев, Языков, Долгоруковы, Ромодановские, брат царицы Афанасий. Другого брата Ивана она спрятала, но мятежники настаивали выдать его, и Софья хладнокровно вынудила Наталью пожертвовать братом. Бунтовщики пытали его. Хотели, чтобы он подтвердил отравление царя и покушение на царевича Ивана. Однако Иван Нарышкин отказывался возводить напраслину на свою семью, вынес все мучения и был изрублен на куски.

Софья в страшные дни стала единолично распоряжаться во дворце — Наталья, потерянная и разбитая, лишившаяся близких, выбыла из строя. Царевна же брала под контроль разбушевавшуюся стихию. В полках по-прежнему действовали агенты Милославских, подыгрывали. Стрельцов начали приводить в Кремль каждый день по два полка. Их угощали обедами, Софья собственноручно обносила чарками вина.

С Хованским вроде бы договорились — его официально назначили начальником Стрелецкого приказа вместо растерзанного Долгорукова. На Красной площади воздвигли столб, на нем написали, что убитые были действительно виновны, а мятежники совершили подвиг, спасли страну. Всем полкам выдали похвальные грамоты. Стрельцам обещали выплатить задолженности, начиная… с 1646 г. А именно 240 тыс. руб. Колоссальную сумму взяли, конечно, с потолка. Ее забросил стрельцам Хованский…

Но Софья безоговорочно согласилась. Разослала по городам указ свозить в Москву деньги и серебряные изделия, откупаться от стрельцов. Хотя царевна шла на уступки отнюдь не бескорыстно. За это и стрельцы добавляли в свои требования некоторые пункты, которые были нужны Софье. Она вела игру хитро и тонко, сохраняя «чистые руки». Все требования следовали только от имени стрельцов! Царевна вроде бы оставалась ни при чем. Разводила руками — со стрельцами не поспоришь, приходится выполнять.

Так, по требованию стрельцов, а вовсе не Софьи, отправились по ссылкам все враги Милославских, если им посчастливилось уцелеть в резне. По требованию стрельцов постригли в монахи Кирилла Нарышкина, отца вдовствующей царицы. По требованию стрельцов был созван Земский Собор. Его решения тоже были продиктованы от имени стрельцов — возвести на трон вовсе не Петра, а двух царей, Ивана «первым», а Петра «вторым». А при двух недееспособных царях поставить правительницу-регентшу. Софью. Земский Собор такое решение принял безоговорочно. Кто посмеет противиться, если зал заседаний окружают банды с саблями и бердышами?

Но мятеж организовывали слишком разные силы. Царевна добилась своих целей. Однако смутьяны из стрелецких полков отнюдь не спешили возвращаться к нормальной службе. Они обнаглели, чувствовали себя полными хозяевами в столице. По-прежнему выискивали и убивали неугодных, грабили. Да и Хованский занесся. Попытался гнуть собственную линию. Под его крыло стекались раскольники. Подзуживали выступить за старое «благочестие». Один из проповедников, Никита Пустосвят, с толпой последователей и стрельцов вломился в Успенский собор, прервал богослужение, выгнал патриарха.

А Хованский подговорил подчиненных, чтобы они выставили правительству новое требование — провести диспут между Церковью и старообрядцами. Он состоялся 5 июля в Грановитой палате. Патриарх Иоаким пришел с холмогорским архиепископом Афанасием. Привел сторонников и Пустосвят. Присутствовали бояре, Софья, царица Наталья. Набились стрельцы, они видели себя главными арбитрами. Диспута как такового не получилось. Патриарх и Афанасий начали объяснять греческие тексты, а Никита с раскольниками объявили, что пришли не толковать о грамматике греческой, а утверждать истинную веру. Стали хватать иерархов за бороды. Оказалось, что они принесли с собой камни, кидать в оппонентов. Стрельцы разгорячились, как болельщики, готовые поддержать «свою команду». Спасла положение Софья. Встала и крикнула: «Нас и все царство на шестерых чернецов не променяйте!»

Вот тут и открылось, что основная часть стрельцов к раскольничьим увлечениям Хованского равнодушна. Они сразу одумались, кинулись бить Пустосвята и его группу. Шумели: «Вы, бунтовщики, возмутили всем царством!» Потрепанная староверческая делегация, выйдя на площадь, пыталась провозглашать, будто они победили. Но Софья уже разобралась в настроениях стрельцов. Созвала выборных от полков, опять обносила вином, рассыпала деньги и обещания, а раскольничьих проповедников велела арестовать. Пустосвята обезглавили, остальных сослали по монастырям, и ни один полк за них не вступился.

«Старообрядческая революция» Хованского провалилась. Впрочем, он не считал это серьезным поражением. Предводитель стрельцов чувствовал себя всесильным. Подвыпив, он вполне по-«тараруйски» фантазировал о новых проектах. Как он породнится с царской династией, заставит отдать себе в жены младшую сестру Софьи, Екатерину. А дальше видно будет, кому править страной! Но Хованский забыл, что Москва — еще не вся Россия, а стрельцы — не вся армия. Его сила состояла только в том, что царская семья оказалась у него в заложниках.

Зато Софья это осознавала. 19 августа она со всем двором отправилась на храмовый праздник в Донской монастырь, совсем рядом с городом. А оттуда пожелала сделать крюк, заглянуть в Коломенское. А оттуда поехала вовсе не в Москву, а в Троице-Сергиев монастырь… И во все стороны понеслись гонцы с приказами — собирать войска в Коломне, Серпухове, Переславле-Залесском. Москву брали в кольцо.

Хованскому царевна напоследок подольстила. Выслала похвальную грамоту и пригласила к себе на именины. Даже намекнула, почему бы и в самом деле не женить его на Екатерине Алексеевне? Подействовало. Старый воевода раздулся от важности и… поехал. Но в селе Пушкине его уже поджидали. Схватили со всей свитой, мгновенно вынесли смертный приговор и отрубили головы.

Младший сын Хованского служил стольником у Петра, узнал о судьбе отца, сбежал в Москву и сообщил стрельцам. Те забушевали, грозили идти и разорить Троицу. Но куда там! В мятежах они совсем разложились, это была толпа, а не войско. Между тем, стали поступать известия, что дороги в столицу перекрыты, у Софьи собирается 30 тыс. воинов. Стрельцы сникли и покорились. Сами выдали зачинщиков. Срыли памятный столб на Красной площади, возвратили похвальные грамоты. Следствие возглавил Василий Голицын — и казнили не только смутьянов и убийц. Избавились и от тех, кто слишком много знал. Как говорится — концы в воду…

5. Дела европейские

В то же самое время, когда Россия добилась господства в Восточной Европе, выдвинулся лидер и в Западной Европе — Франция. Фундамент для ее величия создали два талантливых премьер-министра, два кардинала, Ришелье и Мазарини. Прижали дворянскую анархию, своевольство аристократов и городских парламентов, сепаратизм провинций. Фактически завершили слияние державы, сшитой из разнородных клочков, насаждали централизацию, отлаживали механизмы управления. Плоды пожинал «король-солнце», Людовик XIV. После смерти Мазарини он сам возглавил правительство и сам принимал важнейшие решения.

Но французская система абсолютизма очень отличалась от русского самодержавия. Формула Людовика XIV гласила: «Государство — это я». Он строил державу не на духовных и не экономических устоях. Наоборот, дал полную волю плотским фантазиям. Решил создать подобие «рая на земле» — а в центре «рая» должна была пребывать его собственная персона. В болотистом лесу в 18 км от Парижа развернулось строительство Версаля. Оно продолжалось 14 лет, обошлось в 500 млн ливров, только при сооружении водопровода для фонтанов вымерло 10 тыс. рабочих, а сколько всего жизней унесло строительство, история умалчивает.

Но в результате возник сказочный мирок — небывалый доселе парк и дворец. Здесь царила немыслимая роскошь, непрерывной чередой сменяли друг друга балы, маскарады, пышные театральные постановки, пиршества. Для избранных! Но чтобы попасть в мирок избранных, требовалось вписаться в него, жить по его законам. А вся жизнь в версальском «раю», вся политика, мораль, отныне закручивались вокруг личности короля. Людовик сумел поставить себя на уровень живого божества.

Каждое действие от пробуждения короля до сна превращалось в ритуал. Устанавливалась сложная иерархия. Например, подавать королю утром сорочку, а вечером — ночную рубашку должны были принцы крови. Им, в свою очередь, обязаны были оказывать почести аристократы более низкого ранга, аристократам — простые дворяне. Ночной горшок Людовика выносили под конвоем четырех дворян, марширующих со шпагами наголо.

Он добился своего. Вместо обычных для Франции заговоров против короля знать теперь грызлась за его милости! Бешено интриговала за право продвинуться в версальской иерархии. А женский персонал дворца Людовик считал собственным «гаремом», резвился, как петух в курятнике. Но это считалось немыслимой удачей, подсунуть жену или дочь в объятия короля. Да что там короля! Почтенные отцы семейств были счастливы определить родственниц в постели любых влиятельных сановников. В общем, Людовик сумел перевернуть саму психологию французов. Вместо идеала нищего, но гордого дворянина, хватающегося за шпагу при малейшем нарушении «чести», стали престижными роли лакеев, шутов и проституток.

Людовик выступал покровителем науки и искусства. Под эгидой короля действовали Французская академия (литературная), академия живописи и скульптуры, возникла академия наук. Талантливые художники, поэты, композиторы, драматурги, получали хорошие заказы, высокую оплату. Это было отнюдь не случайно. Таланты требовались королю, чтобы поярче и разнообразнее разукрасить свою «сказку». А знать подражала монарху, и спрос на искусство становился частью общей моды на роскошь. Мало того, Людовик осознал, что искусство можно сделать инструментом большой политики. Все страны должны были восхищаться блеском Франции — а тем самым признавать ее первенство.

Это удавалось в полной мере. Пышность версальского двора слепила других европейцев. Франции завидовали, смотрели на нее снизу вверх. Распространялась мода на французскую культуру и искусство. Европейские монархи стали подражать Людовику. Тоже принялись строить дворцы, разбивать парки с фонтанами, внедрять балы, балеты, французский этикет. Английские и немецкие авторы начали писать по-французски — родные языки казались им недостаточно утонченными. А попутно французский язык завоевывал статус «международного», на нем стали говорить и писать дипломаты.

Но культурной экспансией Людовик не ограничивался. Он нацелился ни больше ни меньше как на европейское и мировое господство. Еще со времен Ришелье Франция создала развитую систему дипломатии, втягивала под свое влияние итальянские и германские государства. А Людовик XIV взялся наращивать вооруженные силы, привлекал лучших военных специалистов. Французская армия достигла 110 тыс. солдат, ее оснастили самым современным вооружением. Начались нападения то на Германию, то на Нидерланды. Сам король выезжал на войну, как на пикник, с женой и несколькими фаворитками. Талантливый военный инженер де Вобан специально разыгрывал для Людовика «красивые» осады городов. Целый корпус «инженеров короля» под научно выверенными углами подводил к стенам траншеи и апроши, артиллерия под научно выверенными углами била стены, саперы подкапывались минами, и в заранее определенный день крепость сокрушалась. Словом, зрелище получалось ярким и острым, куда интереснее, чем в театре.

Французы в оккупированных странах вели себя самым свирепым образом. Грабили и убивали всех подряд, оставляли за собой руины городов и пепелища сел с грудами трупов. А Людовик уже раскатывал губу на корону Германской империи. Откровенно строил проекты, что граница его владений должна пройти по Эльбе. Надеялся прибрать к рукам Италию, присматривался к слабеющей Испании. При своем правительстве король сформировал особую группу чиновников, «палату присоединения». Они рылись в архивах, выискивали в старых документах предлоги для захвата тех или иных земель.

Но Людовик в своих агрессивных планах опирался не только на собственные силы. У Франции имелись могущественные союзники. Одним из них традиционно считалась Османская империя. Дружбу с ней французские короли добросовестно поддерживали с XVI столетия. А Османская империя была не в пример больше и сильнее современной Турции. Она включала в себя Балканы, половину Венгрии, Ближний Восток, Ирак, Северную Африку. Перед турками трепетали все соседи, их называли «потрясателями вселенной».

Возвышение и усиление России во Франции заметили, сделали собственные выводы — Москву отметили в качестве потенциальной соперницы. А по традициям французской дипломатии, заложенным Ришелье, соперникам требовалось пакостить, ослаблять их, лучше всего — чужими руками. В период русско-турецкой войны Людовик прислал султану команду лучших инженеров, учеников де Вобана. Хотя им довелось испить вместе с турками горечь поражений. Глава миссии Делафер-паша (граф де Ла Фер) погиб в сражении под Чигирином.

А разгромленную Польшу французский король задумал перетащить под свое покровительство. Для этого и для дальнейших операций против России Людовик заключил весьма полезный альянс с орденом иезуитов. Интересы ордена и Франции в данном случае совпадали. В закулисных католических кругах даже вызревала идея сделать ставку на Людовика. Может, и впрямь будет полезно, если он перехватит императорскую корону у слабеющей династии Габсбургов? Подопрет ослабевшую Польшу, возвратит ей утраченные территории — а со временем, глядишь, создаст мощную католическую империю, проложит ей пути на восток…

Для борьбы за европейское господство Людовик рассчитывал и на другую давнюю союзницу — Швецию. Эта держава тоже была гораздо больше нынешней. Шведы успели поживиться и российскими, и польскими, и датскими владениями. В период Тридцатилетней войны (1618–1648) они по французскому «заказу» вообще перевернули Европу вверх дном. Но и себя не забыли. Возникла обширная Балтийская империя. Кроме собственно Швеции в ее состав входили Финляндия, Карелия, Ингрия, Лифляндия (Эстония и Северная Латвия), Северная Германия. А некоторые немецкие государства, вроде Голштейн-Готторпского герцогства стали вассалами Швеции, целиком зависели от нее.

Швеция, в отличие от Франции, не могла похвастать ни роскошью, ни развитием искусства. Это была весьма отсталая аграрная страна. Но ее армия считалась лучшей в Европе. В большинстве западных стран в описываемую эпоху войска были наемными. В солдаты вербовали всех желающих, бедноту, бродяг, иностранцев. Швеция ввела рекрутскую систему, передовую для своего времени. Вся территория государства была разделена на участки-индельты, на городские и сельские округа. Каждая индельта выставляла и снаряжала одного солдата, каждый округ формировал полк. Это обеспечивало 64 тыс. солдат.

Когда армия уходила на войну, по индельтам проводилась вторая мобилизация, собирали еще 64 тыс. Они оставались на родине, охраняли ее и служили резервом. В вооруженных силах служили и наемники. Но их качество отличалось. Были вспомогательные «второсортные» части. А были отборные — королевская гвардия и драбанты (лучшая конница). Имелся и сильный флот. В целом же Швеция могла выставить около 160 тыс. солдат и матросов.

Но столь явный перекос в военную область при отсталом хозяйстве вызвал и другие перекосы — социальные, экономические, политические. В постоянных войнах, в победоносных походах, расширявших Шведскую империю, основной выигрыш достался на долю дворян. Они были офицерами, командирами, им доставалась львиная доля трофеев и военной добычи. Короли награждали их за те или иные отличия, раздавали казенные земли — а в результате казенных земель почти не осталось. Приток налогов снижался, казна была пуста.

Разжиревшее дворянство подмяло под себя торговлю. Оно заседало и в парламенте-риксдаге, регулировало законы в свою пользу. Так, в 1671 г. были приняты новые законы о землевладении. Отныне крепостными крестьянами признавались не только дети крепостных, но и вольные, поселившиеся на землях помещика. Причем крепостные объявлялись полной собственностью землевладельца, он мог их продавать, дарить, отдать за долги. Имел и право «домашнего наказания», то есть порки. Хотя порка оказывалась понятием растяжимым. Например, жена генерала Крейца выстраивала дворовых крестьян с палками и гоняла провинившихся сквозь строй, забивая насмерть.

Но для себя шведские дворяне силились расширить «свободы». Чтобы самим заправлять государством — как в Польше, как в Англии. Однако король Карл XI вовремя обратил внимание на опасные тенденции и пресек их железной рукой. Прижал парламентариев, разогнал и переказнил слишком осмелевшую оппозицию, и заставил риксдаг принять новые законы о королевской власти. Утверждались права «самодержавного, всем приказывающего и всеми распоряжающегося короля, ни перед кем на земле не отвечающего за свои действия»! Даже простое несогласие с монархом теперь могло квалифицироваться как «измена» и повлечь смертную казнь.

Обретя почти неограниченные полномочия, Карл XI принялся выправлять свои финансы и экономику. Налоги он резко поднял. Например, в Эстонии они выросли в 2,5 раза, в Латвии — в 5 раз. Это обернулось восстаниями. Хотя противостоять профессиональным войскам голодные крестьяне никак не могли. Предводителям дробили кости на колесе, рядовых мятежников вешали или отправляли гребцами на галеры. Но король взялся не только за крестьян. Он решил перешерстить и дворянскую собственность. Объявил «редукцию» — начал проверять земли, которые пораздавали его предки. Решения принимал сам Карл, поэтому большая часть пожалований признавалась незаконными и конфисковалась. Помещики взвыли, но спорить было себе дороже. Дворянин Паткуль всего лишь отправил королю письмо, возражая против редукции, и за это был приговорен к отсечению руки и головы.

Что ж, мы с вами обрисовали коалицию французских союзников. Коснемся и противников. На протяжении всего XVII столетия захватнической политике французских королей противостояла Испания. Но постепенно она слабела, выдыхалась. Здешние провинции, в отличие от французских, сохраняли значительную самостоятельность. Склочничали с центральным правительством и друг с другом.

Препятствием для французской экспансии оставалась и Германская империя. Точнее, империя была понятием довольно условным. Она была разделена на три сотни княжеств, королевств, вольных городов. Теоретически они признавали над собой императора из династии Габсбургов, но фактически не обращали на него особого внимания. Реальными же владениями императора оставались Австрия, Венгрия, Чехия, часть Хорватии. Управляли ими крайне неумело, в бюджете никогда не могли свести концы с концами. Чтобы заткнуть одну дыру, дергали деньги из другой.

Столица империи — Вена была небольшим и довольно бедным городом. А императорский дворец Хофбург даже близко не лежал к Версалю. Он представлял собой беспорядочный лабиринт старых, запущенных зданий, строившихся в разные времена, некоторые были в аварийном состоянии. На престоле в данное время находился кесарь Леопольд. К правлению он не готовился, занял трон вместо умершего брата. Сам себя Леопольд считал в первую очередь композитором. Чтобы заняться любимым делом, он всячески уклонялся от государственных обязанностей. Сваливал их на министров и исчезал помузицировать. От этого проблемы еще больше запутывались.

Но бедность и бесхозяйственность в Вене старательно прикрывали чрезвычайной внешней помпой. Всеми силами старались подчеркнуть — королей много, а император единственный! Церемонии в Хофбурге были возведены в абсолют. Вот тут уж даже Людовика переплюнули! На каждый день, на каждый случай жизни существовал детальный сценарий. Кто из участников церемоний во что одет, какие слова должен произнести, сколько шагов сделать. Например, красные туфли и чулки полагались только императору, за нарушение полагалась смертная казнь. Там, где проходил или проезжал император и даже при упоминании его имени все были обязаны опускаться на одно колено.

Что ж, германские князья не отказывались от знаков внешнего уважения, признавали его почетным главой. Хотя о реальном подчинении никакой речи не было. В Германии к концу XVII в. выделилось несколько сильных государств. Одним из них стал Бранденбург. Его властитель, курфюрст Фридрих Вильгельм, сумел заполучить Пруссию — прежде она входила в состав Польши. В ходе войн и дипломатических баталий, перекраивавших Германию, он добился передачи еще нескольких разнородных клочков владений. Образовалось заметное государство. Правда, оно жило скромненько, земли были неплодородными, их называли «песочницей Германской империи». А столица Бранденбурга Берлин оставался захудалым городком с населением 15 тыс. человек.

Но Фридрих Вильгельм подобрал толковых чиновников, отладил систему управления. Версальской моде на роскошь курфюрст не поддался. Дворцов не возводил, балов не устраивал, деньги расходовал очень экономно. А в качестве специализации своей бедной страны он выбрал военное дело. Сформировал и обучил 30-тысячную армию, начал предоставлять ее властителям, готовым заплатить. Армия в качестве «государственного предприятия» — это оказалось выгодно. Войска не только окупали себя, но и приносили солидную прибыль!

Еще одним крупным государством в Германии стала Саксония. Вот она-то была полной противоположностью Бранденбурга. Плодородные почвы, богатейшие месторождения полезных ископаемых, развитая промышленность, международные центры торговли — Лейпциг и Дрезден. Это была страна солидных предпринимателей, купцов, искусных ремесленников. При таких доходах и властители могли жить припеваючи. Но и курфюрст Саксонии Август II Сильный был полной противоположностью прусского Фридриха Вильгельма.

Кстати, Сильным его прозвали не за военное могущество, не за политику. Он был сильным физически, умел гнуть подковы, а кроме того, проявлял чрезвычайную выносливость с женщинами. Историки насчитали у него 120 только «официальных» любовниц, а количество побочных детей курфюрста достигло 354. Случайные связи вообще учету не поддаются. «Французские» моды и нравы Август перенял в полной мере. Забрасывал все дела, предаваясь праздникам и представлениям. И если по роскоши сравняться с Людовиком все же не мог, то по разврату его двор обогнал даже Францию, считался самым распущенным в Европе. Когда приезжали в гости соседние немецкие властители, Август сам провожал их в спальни и представлял «подарки» — на кроватях возлежали обнаженные придворные дамы. А жена курфюрста, даром что строгая протестантка, ничуть не смущалась столь откровенными забавами мужа.

При таких тратах даже в богатой Саксонии на придворные расходы не хватало денег. Но Август был «просвещенным» властителем, уважал науку. Пытаясь выпутаться из долгов, он содержал алхимиков и чернокнижников, обещавших найти «философский камень», способный превращения любых веществ в золото. С «философским камнем» не получилось, зато алхимики случайно изобрели знаменитый саксонский фарфор. Его производство стало приносить неплохие доходы.

Другие германские государства, Баварию и ряд мелких княжеств, Франция перетянула на свою сторону. А кайзера Леопольда и подданных, остававшихся верными ему, могла раздавить без особых проблем. Но она неожиданно споткнулась о Нидерланды! Эта держава тоже была чрезвычайно богатой. Еще в XVI в. тут победила так называемая буржуазная революция. Под флагом радикальных религиозных учений власть захватили олигархи. Ресурсы государства они использовали для создания мировой колониальной империи, захватывали под себя международную торговлю. В Голландии сосредоточились основные мировые банки той эпохи, биржи, оптовые рынки, крупнейшие судоверфи, мануфактуры.

Но представлять эти явления «прогрессивными» было бы весьма опрометчиво. Наоборот, нидерландская промышленность оставалась крайне консервативной. Новшества внедрялись туго и редко. Хозяева и без того удерживали монополию, что-либо менять не видели смысла. Сверхприбыли предпочитали выжимать из собственного простонародья. Заработная плата голландских рабочих, корабелов, матросов, была самой низкой в Европе.

Высшим органом власти в Нидерландах являлись Генеральные Штаты — коллективный совет крупнейших олигархов. Был и персональный правитель, штатгальтер, что-то вроде пожизненного президента. Толстосумы всегда опасались, как бы он не перехватил власть, пытались вообще упразднить эту должность. Но на столь завидную добычу, как Нидерланды, положил глаз Людовик XIV, раз за разом повторялись опустошительные нашествия. Это вынуждало подлинных хозяев страны считаться со штатгальтером Вильгельмом Оранским, предоставить ему значительные полномочия.

Он оправдывал эти надежды. Вильгельм был талантливым военачальником, умелым политиком и дипломатом. По своему мировоззрению он был убежденным протестантом-кальвинистом. Верил в предопределение — что суждено, то все равно случится, поэтому оставался спокойным в любых катастрофических ситуациях. Но после варварских французских вторжений Оранский пришел к убеждению, что главная его миссия на земле — сокрушить агрессию Людовика. Этой задаче штатгальтер отдавал себя без остатка. Создал Аугсбургскую лигу — антифранцузский союз с императором, Испанией, привлек Ганновер, Данию…

За Англию боролись обе коалиции, старались так и эдак перетащить на свою сторону. Но и в самой Англии не утихали буйные политические дрязги. Эта держава, как и Нидерланды, пережило буржуазную революцию. Причины были аналогичными, местные финансовые и торговые тузы вздумали сами заправлять государством. Но британская революция вылилась в слишком крутые и разрушительные смуты, жестокую диктатуру Кромвеля, и после его смерти британская деловая верхушка предпочла восстановить монархию. Снова позвала на престол династию Стюартов, только постаралась ограничить ее власть.

Но это вылилось в новые конфликты. Парламент пытался сделать короля Карла II послушным исполнителем своей воли, а финансирование всячески сокращал. Королю это не нравилось, он распускал парламент, запрещал оппозиционные политические кружки. Оппозиция, в свою очередь, отвечала нападками. Причем самыми удобными для этого оказывались религиозные ярлыки. Карл II вроде бы не выходил за рамки договоренностей, достигнутых при реставрации монархии. Действовал строго в рамках закона — он всего лишь хотел, чтобы британские дельцы и политиканы не наглели. Тем не менее, для него нашли обвинение. Клеймили его, будто он покровительствует католикам.

Хотя на самом деле верхушка английской «общественности» уже осознала, что раздувать восстания под религиозными лозунгами себе дороже. Открывается дорога фанатикам и сектантам, возбуждается чернь, крушит все подряд. Но олигархи открыли для себя другие учения. Ими поделились каббалисты, оккультисты. Учения были тайными, сугубо для «избранных», но британская элита как раз и считала себя избранными. Она стала создавать особые организации. Масонские ложи. Они были как бы вне политических партий, вне религий. Таким образом, не попадали под запреты. Но люди, входившие в них, вырабатывали общую политику, проталкивали на ключевые посты нужных людей.

Хроническим безденежьем Карла II стал пользоваться Людовик XIV. Выплачивал крупные субсидии — и тому волей неволей приходилось дружить с Францией. Но у Карла II не было законных детей. Наследником престола считался брат Яков. Он командовал королевской армией, был человеком боевым, решительным, и потакать капризам оппозиции не собирался. Во втором браке он женился на католичке Марии Моденской и сам перешел в католицизм. Парламент поднял возмущенный вой, лишил его права наследования. Но в 1685 г. Карл II умер, и Яков плюнул на это решение. В армии его любили, среди лондонцев он пользовался большим авторитетом и уверенно сел на трон.

Недовольные подняли было мятеж, но большинство англичан поддержало Якова. Бунт он сурово подавил, перевешал более 300 человек. Оппозиционную партию вигов запретил, активистов пересажал по тюрьмам. Парламент вообще разогнал и начал править без него. Сам определял, какие расходы ему требуются, какие налоги собрать. Издал «Декларацию веротерпимости», отменил законы против католиков и дозволил назначать их на государственные посты. Семь англиканских епископов выступили с протестом, но Яков обвинил их в призыве к мятежу и арестовал.

Оппозиция поджала хвосты, не смела пикнуть. Утешала себя, что Яков не вечен. Надо дождаться, когда он умрет, и все уладится. А в семье у него запутался такой клубок, что впору было за голову схватиться. У второй жены короля детей не было, а от первого брака подросли две дочери, Мария и Анна. Карл II по настоянию парламента воспитал обеих в протестантской вере. Но религия и политика густо перемешались с проблемами иного сорта.

К Марии посватался штатгальтер Нидерландов Вильгельм Оранский. Причем сам он был гомосексуалистом, переживал нежный роман с графом Альбемарлем. Но надеялся таким образом вовлечь Англию в союз против Франции. Марию за Вильгельма выдали, однако надежды его поначалу не осуществились. Наоборот, при Якове Англия ориентировалась на абсолютистские державы: Францию и Швецию. Ну а вторая дочка Якова, Анна, увлеклась вдруг… фрейлиной королевы Сарой Дженнингс. История вышла слишком скандальной, и ее постарались завуалировать браками. Анну выдали за принца Георга Датского. Реальных прав на престол Дании он не имел, был человеком совершенно пустым, околачивался в Англии без дела и сильно пил. А на Саре вызвался жениться один из молодых военачальников — Джон Черчилль. Для карьеры ход оказался блестящим! Он попал в семью короля, стал чуть ли не родственником. Яков был благодарен за такую преданность, Черчилль стал его доверенным лицом, возглавил армию.

Но в 1688 г. королева Мария Моденская родила ребенка. Оппозицию это вогнало в шок. Появился католический наследник престола! Вот тут-то оказались очень кстати внепартийные структуры и связи. Масонские. Раньше партии тори и вигов считались непримиримыми врагами. А теперь они вдруг объединились. Их лидеры обратились к старшей дочери короля, Марии. Не хочет ли она заменить отца на престоле? Марии ее жизнь в Нидерландах не нравилась, а любви к отцу она не испытывала. Рассудила, почему бы и не стать английской королевой? Но английский престол был слишком уж ненадежным. Она ответила, что примет корону только вместе с мужем.

Для заговорщиков это подходило как нельзя лучше. У Вильгельма Оранского были армия, флот. Но и он поставил британцам условие — Англия должна вступить в союз против Франции. Оппозиция тоже составила список условий, о расширении прав парламента. Поторговались и сошлись. 12 тыс. солдат Оранского внезапно высадилось на британском берегу. Яков II очень удивился, поручил командовать армией своему личному другу, Черчиллю. Но тот предал благодетеля. Привел армию к Оранскому и перешел на его сторону. Якову пришлось бежать за границу, а парламент провозгласил совместное правление Вильгельма III и Марии II. Эту революцию британские историки назвали «славной». Видимо, из-за того, что она заложила принципы британской конституционной монархии. А может, по другой причине — из-за того, что она была масонской.

Вот такой была Европа во времена, о которых мы ведем рассказ. Кстати, если уж упомянуть о западной культуре, то не мешает помнить — представления о ней обычно преувеличиваются. Картины изысканного утонченного общества внедрялись в наше сознание значительно позже, из романов Дюма и популярных художественных фильмов. О какой уж культуре можно было вести речь, если в Европе до сих пор не прекращалась средневековая «охота на ведьм»? В 1660-х годах облавы и расправы прокатились по Германии, в 1670-х — по Швеции. В Далекарлии сожгли 99 человек, в провинции Ангерманланд — 75, примерно столько же в Стокгольме и провинции Упланд. А во Франции в конце 1670-х гг. при королевском дворе обнаружилась большая секта сатанистов. Причем выяснилось, что в жутких ритуалах с жертвоприношениями младенцев участвовали весьма высокопоставленные лица, даже королевская фаворитка мадам Монтеспан. Ее и нескольких знатных сановников Людовик пощадил, только удалил от двора. 36 сектантов и сектанток сожгли, а 81 король приговорил к пожизненному заточению и молчанию. Повелел тюремщикам держать их в цепях и немилосердно пороть, если попробуют заговорить — чтобы скандальная правда не выплыла наружу.

Между прочим, подобные процессы доставляли немало радостей обывателям. Публичные казни во всех европейских странах были частым и популярным зрелищем. Путешественник по Италии писал: «Мы видели вдоль дороги столько трупов повешенных, что путешествие становится неприятным». А в Англии казнили бродяг и мелких воришек, утащивших предметы на сумму 5 пенсов. Приговоры единолично выносил мировой судья, и в каждом городе в базарные дни собирались толпы зевак — смотрели, как вешают очередную партию провинившихся.

Были и более безобидные забавы. Свирепствовало пьянство. Современник, О. Шервин, описывал Англию: «Пьянствовали и стар, и млад, притом, чем выше был сан, тем больше человек пил. Без меры пили почти все члены королевской семьи… Считалось дурным тоном не напиться во время пиршества… Привычка к вину считалась своего рода символом мужественности во времена, когда крепко зашибал молодой Веллингтон, когда протестант герцог Норфолкский, упившись, валялся на улице, так что его принимали за мертвеца… В Лондоне насчитывалось 17 тыс. пивных, и над дверью чуть ли не каждого седьмого дома красовалась вывеска, зазывавшая бедняков и гуляк из мира богемы выпить на пенни, напиться на два пенни и проспаться на соломе задаром».

Грамотность в католических странах составляла 10–15 %, в протестантских — 20–30 % (поскольку там читали Библию на родном языке). А блестящая мишура прикрывала чудовищную грязь. Даже король Людовик XIV (как и его отец и дед) почти не мылся. Вши, ползающие по пышным нарядам кавалеров и дам, считались нормальным явлением. «Сборник правил общежития», изданный при Людовике, учил «причесываться раньше, чем идти в гости, и, будучи там, не чесать головы пятерней, чтобы не наградить соседей известными насекомыми». Тот же сборник рекомендовал «ежедневно мыть руки, не забывая сполоснуть и лицо».

Правилам хорошего тона отнюдь не противоречило высморкаться в рукав, а остроумной шуткой при дворе считалось плюнуть в рот спящему. Королевские обеды напоминали вульгарную обжираловку. И если в России в богатых домах испокон веков пользовались вилками, то во Франции (как и в Швеции, Германии) их еще не знали, Людовик, как вспоминали современники, «всю жизнь ел исключительно с помощью ножа и собственных пальцев». За столом он забавлялся, швырялся в присутствующих, в том числе в дам, хлебными шариками, яблоками, апельсинами, приготовленным салатом.

Между прочим, в Версале не имелось ни одной ванны, даже для короля. И туалетов не было. В западных странах они существовали только у англичан, их переняли то ли у русских, то ли у турок. Во Франции пользовались горшками. Горожане выплескивали их из окон прямо на улицу, выбрасывали и другие отходы. Приближение к большому городу путники определяли по смраду, и особенно славился своей вонью Париж. А во дворцах и больших домах горшков не хватало. Кавалеры и дамы оправлялись где придется. Принцесса Пфальцская писала: «Пале-Рояль весь пропах мочой». Из-за этого двор периодически переезжал — из Версаля на время перебирались в Лувр, в Пале-Рояль, Фонтенбло, а оставленную резиденцию мыли и чистили.

В Швеции жили почище, ходили в баню. Но о культуре тоже не слишком заботились. У Карла XI подрастал наследник, своевольный и буйный. Кушал он только руками, масло намазывал на хлеб пальцем. Пулял вишневыми косточками в физиономии министров. Устраивал шуточки в парламенте — во время заседания приказывал запустить туда зайцев и врывался охотиться на лошади, с собаками. Иногда в Швецию приезжал в гости юный герцог Фридрих Голштейн-Готторпский, будущий король Дании. Мальчики устраивали состязания, на спор рубили саблями головы овцам. Или проказничали, носились верхом по улицам Стокгольма, на полном скаку срывали шпагами шляпы граждан, стреляли из пистолетов по окнам. Так отметился в истории грядущий завоеватель Карл XII.

6. Время перестроек

Обретя в стране почти полную власть, Софья Алексеевна уверенно взяла курс на расширение и углубление западнических реформ. В Москве торжествовали польские моды. Знать гонялась за импортными духами, мылом, перчатками. Среди дворян началось повальное увлечение составлением гербов — прежде их имела только высшая знать. При дворе функционировал театр, Софья сама сочинила несколько пьес для него. Любила она и поэзию, писала стихи. Ей исполнилось 25 лет, она была полноватой, но довольно миловидной дамой. Причем царевна подавала пример не только в отношении западной культуры, но и нравственности — ее окружение жило вполне «по-европейски». Свою связь с Голицыным правительница фактически не скрывала. Отдала под начало фавориту ключевые посты во внешней политике, в армии. Он возглавил Посольский, Разрядный, Рейтарский и Иноземный приказы, для него был восстановлен высший в России титул канцлера — «Царственныя Большия печати и государственных великих посольских дел оберегателя».

Но царевна не постеснялась завести и второго любовника — Федора Шакловитого. Если властительнице это нравится, если она считает такое положение полезным, почему бы и нет? Шакловитый стал начальником Стрелецкого приказа и командовал личной охраной Софьи. Вознесся и Сильвестр Медведев, теперь он выступал наравне с высшими церковными иерархами.

Среди простого народа Софья попыталась поднять свою популярность. Она снизила налоги. Пошла на уступки городам, вернула им часть отнятых прав земского самоуправления. Люди встретили такие преобразования с радостью. Но послабления и льготы тонули в реформах другого сорта. Развернулось повальное закрепощение государственных крестьян: Софья награждала любимцев, силилась привязать к себе бояр, военных командиров — раздавала им пожалования на сотни и тысячи крестьянских дворов.

Наметились и сомнительные преобразования в духовной сфере. Федор Алексеевич при всех его польских увлечениях все-таки чувствовал грань, за которую реформы переходить не должны. Группировка Софьи и Голицына взялась ломать любые ограничения. Не считаясь с мнением патриарха, они разрешили в стране католическое богослужение. В Россию был дозволен въезд иезуитам, и канцлер принимал их даже в частном порядке, у себя дома, «часто беседовал с ними». О чем? Причина подобной тяги к русским правителям могла быть только одна, и она известна. Сильвестр Медведев, как и его покойный учитель Полоцкий, тянул страну к унии. Иезуит де Невиль свидетельствовал, что Голицын был его единомышленником.

Кстати, новые властители увлекались и другими учениями: магией, астрологией. Это в полной мере вписывалось в западные моды. В данную эпоху оккультными веяниями были заражены и французская, и итальянская, и польская знать. Как вспоминал князь Щербатов, Голицын «гадателей призывал и на месяц смотрел о познании судьбы своей». Появление возле Софьи Шакловитого встревожило канцлера. Он достал у некоего кудесника особые травы «для прилюбления» правительницы. А потом быстренько осудил этого кудесника и сжег — чтобы не разболтал. Софья тоже отдавала дань подобной моде, Голицын и Медведев набрали для нее целый штат астрологов и «чародеев», вроде Дмитрия Силина, гадавшего по солнцу и другим знамениям.

Перед Западом канцлер благоговел. А родные обычаи не просто презирал, но и другим внушал такое же отношение. В 1683 г. готовилась к переизданию не какая-нибудь книга, а Псалтирь! Голицын поручил своему подчиненному, переводчику Посольского приказа Фирсову, написать предисловие. В частности, священную для каждого православного человека книгу предваряли слова: «Наш российский народ грубый и неученый». Среди русских на самом высоком уровне внедрялась мода на самооплевывание! Зато канцлер преклонялся перед… Францией. Заставил сына носить на груди миниатюрный портрет Людовика ХIV! Не святого, не царя или мыслителя, а далекого и чуждого короля!

Но спорить с Голицыным было трудно. Он вошел в огромную силу. Смещал и ссылал неугодных, осыпал милостями угодивших. Канцлер никогда не забывал и собственный карман, честностью он никогда не отличался. Мало того, что Софья щедро ублажала фаворита, он и сам хапал будь здоров. И вот он-то в полной мере перенял «версальскую заразу» роскоши. Отгрохал дворец, по описанию иностранцев, «один из великолепнейших в Европе», «не хуже какого-нибудь итальянского князя». Крышу покрыли сверкающими листами меди, покои украшало множество картин, статуй, гобеленов, изысканная посуда.

Стоит ли удивляться, что московская аристократия кинулась подражать ему? В столице повсюду возводили новые дома. Потолки расписывали астрологическими картами, стены — голыми Дианами и Венерами. А верхом респектабельности для вельмож стала покупка «иномарочной» кареты. Доставлять эти колымаги из-за рубежа было трудно, стоили они безумно дорого. Да и удобство по сравнению с русскими повозками и санями было сомнительным — тогдашние кареты не имели рессор, на ухабах в них кишки вытряхивало, они часто ломались. Но их приобретали за бешеные деньги для парадных выездов.

Канцлер требовал от знати, чтобы она непременно нанимала для своих детей иностранных учителей. Возобновились проекты создания Славяно-греко-латинской академии, возглавить ее целился Медведев. Однако в данном отношении патриарх все-таки сумел переиграть реформаторов. Потянув некоторое время, он благословил создание академии. Но оказалось, что сам патриарх, пока суд да дело, успел пригласить в Россию руководителей нового учебного заведения, братьев Лихудов — очень образованных греков, твердых в православии.

Что ж, если с московской академией замыслы не удались, то Голицын принялся отправлять русских юношей для обучения в Польшу, в Краковский Ягеллонский университет. Хотя стоит иметь в виду: это учебное заведение не готовило ни технических специалистов, ни врачей. Оно выпускало богословов и юристов. Нетрудно понять, что западное богословие и юриспруденция могли понадобиться временщику лишь в одном случае: он хотел подготовить кадры для грядущих церковных и государственных преобразований.

Проекты таких преобразований уже существовали. Канцлер составил трактат «О гражданском бытии или о поправлении всех дел, яже надлежат обще народу», читал его Софье, приближенным, чужеземцам. Рукопись не дошла до нас, и точного содержания мы не знаем. Но трактат вызвал непомерные восторги у де Невиля — иезуита и французского шпиона, которого направили в Москву Людовик XIV и руководитель его разведки маркиз Бетюн. Сам факт восхвалений со стороны подобного деятеля, а также очень любезное отношение к Голицыну римского папы, поляков (и последующих либеральных историков) представляются весьма красноречивыми. Новое правительство готовило именно такой поворот, которого уже два столетия добивались враги России — разрушение национальных традиций и подрыв православия.

Но существовали и серьезные препятствия. Ведь Софья была всего лишь регентшей — законными царями оставались Иван и Петр. Правда, Нарышкиных оттеснили на задний план. Вдовствующая царица Наталья опять удалилась из Кремля, жила с сыном в Преображенском. Но вокруг нее группировалось большинство бояр, патриарх. Избавиться от Иоакима Софье очень хотелось. На его место существовала куда более удобная кандидатура, Медведев. Однако сместить патриарха на Руси было очень сложной задачей. Только тронь его, и неизвестно, чем дело кончится. Поддержат бояре, на призыв патриарха откликнется войско, народ. Правительница не считала свое положение настолько прочным и предпринимать какие-либо меры против Иоакима даже не пыталась. Замыслы Голицына так и оставались рукописью, пригодной только для чтения в узком кругу. А реформаторам приходилось полагаться на время, ждать, когда Иоаким преставится.

Но ведь время работало против них! Петр подрастал. Он был любознательным, смелым. Любил играть в войну. Холопы и дети придворных становились его «потешными». В Москву его привозили только на официальные торжества, и в 1684 г. он приехал на крестный ход в день Преполовения. Петр живо разговаривал с патриархом. Расспрашивал, в чем смысл совершаемых обрядов, когда они установлены. А потом бояре повезли мальчика на полигон Пушечного двора посмотреть стрельбу. Петру понравилось, и он настоял, чтобы ему самому разрешили пальнуть. Выстрелил и начал требовать — пускай его научат артиллерийской премудрости.

Быстренько пошарили вокруг — кто из офицеров имеет подходящее образование? И подвернулся голландец, поручик Франц Тиммерман. Он начал преподавать царю баллистику, фортификацию, геометрию. Привлек еще одного офицера, швейцарца Лефорта. А Наталья, как и прежде, мало занималась сыном. У нее находились более важные дела: посплетничать с приближенными насчет Софьи и Голицына. Принять бояр и патриарха, наезжавших в Преображенское. Они приезжали не к Петру, а к матери. Отдавали дань вежливости мальчику и отсылали, чтобы не мешал взрослым.

Петр по-прежнему рос сам по себе. Вместо образования он хватал по верхам обрывки знаний в разных областях. За книгами засиживался редко. Его энергичную натуру тянуло все попробовать самому. Количество «потешных» росло, их приходилось размещать не только в Преображенском, но и в соседнем селе Семеновском. Так возникли два «полка». Софья не придавала значения играм брата, преображенцев и семеновцев было всего 300 человек, опасности они не представляли. Правительница разрешила выделить для Петра барабанщиков, отпускать ружья — авось братец убьется на своих «марсовых потехах».

А вместе с уроками и забавами Тиммерман с Лефортом рассказывали царю о своих странах. Естественно, приукрашивали. Петр жадно вбирал радужные байки о Европе, дополнял их собственными домыслами. «Потешные» полки распорядился одеть в «немецкую» форму. Для обучения фортификации построил маленькую крепость и назвал ее по-иноземному — Пресбург. Ну а для наставников было самым важным попрочнее пристроиться при царе! Они приглашали подростка в гости, в Немецкую слободу, благо от Преображенского было рядышком.

Хотя Немецкая слобода, или Кукуй, представляла собой вовсе не оазис цивилизации, как ее изобразили последующие историки. В Москве она считалась нехорошим местом. Здесь промышляли контрабандой, гнали водку, на Кукуе ее можно было купить в любой час дня и ночи. Многие иностранные офицеры и купцы, жившие здесь, оставили жен на родине, а в слободу съезжались бабенки легкого поведения. Современник писал: «Женщины нередко первые впадают в буйство от неумеренных доз спиртного, и можно видеть их, полуголых и бесстыдных, почти на любой улице». А Лефорта называли «дебошаном». Он имел репутацию самого неутомимого и изобретательного кутилы. Его специально приглашали в компании, чтобы он придумывал всевозможные пикантные развлечения.

В такую «цивилизацию» окунулся и Петр. Для мальчишки открытый им мирок казался веселым, ярким, необычным. На Кукуе он познал первую юношескую любовь, приобретал первый интимный опыт — купец Монс подсунул ему дочку Анну. Самому царю! Это сулило колоссальные выгоды! А натура Петра складывалась крайне противоречивой. Он был искренним патриотом, стойко держался православия и готов был защищать его, рвался к воинским подвигам во славу России. Но одновременно нахлебался зарубежных соблазнов, западные обычаи нравились ему, захватывали. Казалось, что в них нет ничего плохого…

Но пока рулили Софья с приближенными! И для них-то приоритеты расставлялись иначе. Польза России и слава России оказывались совсем не на первом месте. Ярким примером стал вопрос о шелковой торговле с Персией. Она шла через Астрахань и Волгу — а на Западе шелк стоил баснословно дорого. Поэтому шелковая торговля была поистине «золотым дном» для казны, питала ее золотыми ручьями пошлин и прибылей. На Западе шелк стоил баснословно дорого. Англия, Голландия, Франция неоднократно подкатывались к русским царям, чтобы им дозволили транзитную торговлю через нашу территорию. Но всякий раз получали отказ. Теперь Голицын спешил угодить чужеземцам и одним махом перечеркнул сложившийся порядок. Предоставил право транзитной торговли Польше. А заодно и Швеции (видимо, за взятку).

Ну а в Европе в данное время заполыхала большая война. Людовик XIV очередной раз готовил нападение на соседей. Но предварительно решил отвлечь основного противника, австрийского императора Леопольда. Французские агенты возбудили мятеж венгерских баронов. А под предлогом поддержки венгров выступила союзница Людовика — Османская империя. Турки разгромили австрийцев, осадили Вену. Но ее неожиданно спас польский король Ян Собесский. Привел 25 тыс. польских гусар и украинских казаков. Объединил вокруг себя разношерстные немецкие войска, и под стенами Вены турки потерпели сокрушительный разгром.

Тут уж воспрянули духом все, кто хотел бы воевать с Османской империей. Сложилась «Священная лига» из Австрии, Польши, Венецианской республики и Рима. Ее главой признавался римский папа, строились планы наступать на Балканы, отбить у турок Сербию, Грецию, Валахию (Румынию и Молдавию). Но для этого было очень желательно участие русских. В 1684 г. император Леопольд и поляки прислали делегации в Москву, приглашали присоединиться к «Священной лиге».

Большинство бояр и патриарх были против. Россия подписала мир с султаном всего три года назад. Он был выгодным для нашей страны. Османы признали царскими владениями Киев и Левобережную Украину. Наконец-то прекратились набеги крымских татар. А поляки вели себя отвратительно. Они, в отличие от турок, до сих пор числили «своими» Левобережье, Киев и Смоленск, отказывались заключать вечный мир. Имело ли смысл воевать за таких «союзников»? Но Софья и Голицын окрылились перспективами попасть в «Священную лигу» под патронажем самого папы! Не поляки уговаривали русских помочь им, а московское правительство уламывало поляков заключить союзный договор! Два года уламывало, а паны кочевряжились!

Они стали сговорчивее только тогда, когда турки оправились от поражения и принялись трепать Польшу. В мае 1686 г. был подписан «вечный мир». По его условиям Польша отказывалась от притязаний на земли и города, отошедшие под власть царя. А Россия выплачивала ей очередную компенсацию, 1,5 млн злотых, и вступала в военный союз. Откровенно говоря, это выглядело полной нелепостью. Государство вступало в ненужную для него войну и выплачивало колоссальную сумму только за то, что соседи согласились с очевидным фактом утраты своих областей!.. Нет, конечно же, Софья и Голицын не были в политике наивными дилетантами. Пускай «Священная лига» и война с турками не требовались для России, но… они были нужны для правителей России! Царевна и канцлер надеялись при поддержке иностранцев утвердить собственную власть.

В Москве и по всей стране раздули грандиозную шумиху, «вечный мир» с Польшей выставляли величайшей победой нашей дипломатии. Невиданным успехом преподносили и факт вступления в коалицию с западными державами — дескать, оцените, сам папа, сам император, признают нас достойными партнерами! А на волне этой пропагандистской кампании Софья… присвоила себе титул «Всея великия и иных Россий Самодержца». Даже не самодержицы, а самодержца (титула самодержицы не существовало). Сразу же подправили русские монеты. На лицевой стороне начали чеканить, как и раньше, Ивана и Петра, но без скипетров, а на обратной стороне Софью в царском венце и со скипетром. Польский художник создал ее портрет без братьев, в шапке Мономаха, со скипетром, державой и на фоне двуглавого орла (все эти атрибуты являлись прерогативами царя). Изображение дополняли стихи Медведева, восхвалявшие правительницу. Она сравнивалась с ассирийской Семирамидой, византийской императрицей Пульхерией, английской Елизаветой. С портрета изготовлялись многочисленные оттиски на атласе, шелке, бумаге, их распространяли и по России, и в Европе.

Кстати, вступление в войну России воодушевило народы Балкан. Господарь Валахии и патриарх Сербии прислали обращение к царям Ивану и Петру. Описывали притеснения православных в Османской империи, просили помочь единоверцам… Не тут-то было! Балканские страны Австрия и Венеция застолбили для себя. А Голицыну спустили собственный план: наступать на Крым и отвлекать на себя татарскую орду — ударную силу турок. К тому же союзники жульничали. Молодой боярин Борис Шереметев прибыл с посольством в Вену для ратификации договора. Но на прощальной церемонии он не поленился проверить текст врученной ему грамоты. Прочли и обнаружили, что в договор был вписан лишний пункт о предоставлении в России льгот католическим священникам. Шереметев устроил скандал, настоял на исправлении текста. Как вы думаете, поблагодарили его в Москве? Нет, наоборот! Голицын возненавидел боярина. Отправил служить подальше от столицы, на границу.

Но титула «самодержца» и рекламных портретов было еще недостаточно для укрепления реальной власти. Правители отдавали себе отчет, что старший из царей, больной Иван, не сегодня-завтра может умереть. И что тогда? Дожидаться совершеннолетия Петра? Искали, как выкрутиться, и обвенчали Ивана с Прасковьей Салтыковой. Если родится сын, почему бы не провозгласить его наследником? Тогда Петр получится лишним, его можно отодвинуть от трона. Но хилый Иван надежд не оправдывал. У него никак не клеилось с зачатием ребенка. Что ж, Софью даже это не остановило. Она решилась на хитрость. Царицу Прасковью убедили, насколько важно родить царевича, и приставили к ней стольника Юшкова, чтобы «помог».

Де Невиль привел в своих записках план, вызревший у Голицына и правительницы. Предполагалось дождаться, когда у царя Ивана родится сын. После этого можно будет оттеснить Петра от власти, убить или постричь в монахи. Но следующим этапом намечалось избавиться и от Ивана. Ему открыли бы глаза, что ребенок не его. Разыграется грандиозный скандал, и царя подтолкнут уйти в монастырь. На престоле останется Софья. Голицын тоже избавится от супруги, вынудит к пострижению, и женится на правительнице. А патриархом они поставят Медведева, «который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение».

Но для реализации такого плана требовалась серьезная опора — в первую очередь, среди военных. Софья через Шакловитого пыталась разузнать, поддержат ли ее стрельцы, если она захочет короноваться? Тот прозондировал почву и доложил — не поддержат. К реформам в народе относились настороженно, а власть царевны воспринимали как временную. Ждали, когда же на престол взойдет настоящий царь. Софья и ее приближенные все-таки надеялись переломить ситуацию. Требовались победы! Триумфы, трофеи, награды! Армия будет славить их, встанет стеной за таких властителей.

В 1687 г. Голицын лично возглавил армию для похода на Крым. В победе он не сомневался. По росписи Разрядного приказа предполагалось собрать 113 тыс. пехоты и конницы, да еще 50 тыс. украинских казаков гетмана Самойловича. Как же татары смогут противиться несметным силам? И тут-то выяснилось, что великолепные войска Алексея Михайловича за годы перестроек совершенно развалились! Их не обучали, денег не платили, оружие выходило из строя, в полках было полно «мертвых душ». Армию собирали с задержками в два месяца, и вместо 113 тыс. явилось лишь 60 тыс. Почти половина оказалась в «нетчиках»! А канцлер оказался никудышным военачальником. Усугубил положение грубейшими просчетами. Армия долго ползла по жаре через безводные степи. Когда с неимоверными трудностями приблизились к Крыму, татары подожгли траву. Пришлось поворачивать назад. Не вступая в бой, потеряли 24 тыс. человек — умершими от жары, изнурения, болезней, многие дезертировали.

Чтобы хоть как-то сохранить лицо, Голицын постарался найти козла отпущения. Наметил для этого украинского гетмана Самойловича. Канцлер его давно не любил, он с самого начала выступал противником вступления в войну, критиковал планы похода на Крым и ошибки главнокомандующего. Но генеральным есаулом (первым заместителем) у Самойловича служил наш знакомый — Мазепа. Ранее уже описывалось, как он изменил полякам, изменил гетману Дорошенко. На российской службе образование и опыт Мазепы вполне пригодились, но он неизменно встревал в те или иные грязные истории. Для Голицына такой тип оказался очень кстати. Мазепа состряпал донос, будто гетман изменил, тайно подыгрывал татарам. Самойловича арестовали и сослали в Сибирь.

Плоды интриги ее авторы «честно» разделили. Голицын единолично, без всяких выборов, поставил Мазепу гетманом Украины. Тот щедро отблагодарил покровителя — передал ему личные богатства Самойловича, да еще и украинскую войсковую казну. Устранив неугодную фигуру и оправдавшись, канцлер вдобавок сказочно поживился! Ну а Софья, в свою очередь, постаралась подсластить пилюлю. Она объявила, что поход-то, оказывается, был удачным! Сыграл важную роль, отвлек татар от союзников. Все генералы и офицеры получили щедрые награды. Но обмануть народ не получалось. Распространялись слухи о катастрофе. Росло дезертирство из армии. В общем, вместо укрепления авторитета, он зашатался еще больше! А восстановить его можно было только одним способом. Все-таки дожать, все-таки прикрыть промахи и огрехи победными лаврами! Правительница и канцлер лихорадочно силились использовать оставшееся у них время.

Ошибки трагического похода отчасти учли. На притоке Днепра Самаре построили промежуточную базу, Новобогородицкую крепость, завозили туда запасы. Намечали собрать армию в 160 тыс. воинов при 400 орудиях. Но второй поход на Крым в 1689 г. снова обернулся бедой. Голицын проявил полную некомпетентность в военном деле, даже не позаботился разведать, насколько укреплены Крымские перешейки. Армия с боями все-таки добралась до Перекопа, но стало ясно — взять его не получится. Без толку повернули обратно. Потери составили 20 тыс. убитыми и умершими, 15 тыс. пропавшими без вести, при отступлении бросили 90 пушек.

А между тем, противостояние в столице обострялось. Царица Прасковья забеременела. Но и Нарышкины осознали опасность, сразу же отреагировали. Решили женить 16-летнего Петра. Невесту выбирала мать и остановилась на Евдокии Федоровне Лопухиной. Точнее, ее звали Прасковья Илларионовна, но имя и отчество не понравились царице Наталье. Мать Петра была женщиной властной, упрямой — настояла переменить имена не только невесте, но и ее отцу. Обычно Евдокию изображают наивной забитой девочкой. Но это неверно. Ей исполнилось уже 20 лет, она была на четыре года старше Петра. Выбирали такую жену, чтобы смогла обуздать увлечения мужа, взять его в свои руки. И чтобы гарантированно годилась для деторождения. Жениха наставили как следует потрудиться — и уже вскоре после свадьбы партия Нарышкиных бодро передавала друг другу: у Петра тоже будет потомство!

Провал второго крымского похода ускорил развязку. На праздник Казанской иконы Божьей Матери правительница решила возглавить крестный ход. Но в прежние времена икону всегда нес царь, и Петр бросил открытый вызов сестре. Прилюдно и громко заявил, что «она, как женщина, не может быть в том ходу без неприличия и позора». А когда из похода возвращалась армия, это ознаменовалось новой ссорой. Петр отказался участвовать в торжественной церемонии встречи.

О том, что в Москве назревает решающее столкновение, хорошо знали за рубежом. Кроме постоянных послов из Дании, Голландии, Польши, Бранденбурга, Швеции и Персии сюда потянулись другие дипломаты и шпионы. Прикатило посольство от германского императора, приехала польская делегация. Как раз тогда появился агент Людовика XIV де Невиль. А с Украины примчался в столицу Мазепа. В общем, клубок завязался еще тот.

Поляки, иезуиты и Невиль неоднократно навещали дом Голицына. Они встречались и с Мазепой, вели с ним тайные переговоры. Западных друзей канцлера очень интересовал такой вариант, чтобы Украина вернулась в состав Польши. Мазепа вполне соглашался, да и Голицын возражений не высказывал. С его точки зрения дело выглядело допустимым. Почему было не расплатиться Украиной за помощь в захвате престола?

Напряжение нагнеталось — и вдруг прорвалось. Супруга царя Ивана родила, но не мальчика, а девочку… Все планы перечеркнулись одним махом! Почва под ногами поползла. И тогда-то Шакловитый предложил пойти ва-банк. Просто убить Петра. А другого варианта удержать власть уже не оставалось! Правительница дала согласие. На новые сценарии фантазии уже не хватило, да и незачем было. Софья и ее любовник попробовали повторно разыграть подобие «хованщины».

Чтобы возбудить стрельцов, группа сторонников царевны во главе с Петром Толстым начала нападать на караулы. Хватала постовых, избивала, и при этом не забывала представиться, будто они — Нарышкины. А в ночь на 17 августа стрелецкие полки подняли по тревоге. Было объявлено, что на Москву идут «потешные» Петра, хотят захватить дворец и убить Софью. Собирались в Кремль, вроде бы защищать его. А в поднявшейся неразберихе отряд Шакловитого поскакал в Преображенское.

Однако и Нарышкины позаботились обзавестись надежными людьми среди стрельцов. Двое из них примчались к Петру раньше убийц, предупредили. Юный царь спросонья перепугался. Счел, что на него идут все стрельцы. У патриотической партии заранее был составлен план — в случае опасности двор Натальи и ее сына должен укрыться в Троице-Сергиевом монастыре. Петр как был, в ночной рубашке, прыгнул в седло и полетел туда. За ним быстро снялись с места приближенные, мать, слуги. Появился и Шакловитый с подручными, но застали лишь суету эвакуации. Опоздали…

В общем, ситуация и впрямь походила на «хованщину», но роли переменились. Теперь за стенами монастыря засел Петр. Он принялся рассылать грамоты, призывая к себе войска. Аналогичные приказы рассылала Софья. И тут-то выяснилось, какая партия была в России более популярной. «Голосование» получилось очень наглядным, огульное реформаторство всех достало. В каждый полк приходило два противоположных распоряжения, но все они выступали не в Москву, а в Троице-Сергиев монастырь. Туда стали перетекать и воинские части, располагавшиеся в столице, потянулись бояре. Софья сникла, попросила о посредничестве патриарха. Иоаким поехал, но только для того, чтобы тоже остаться в монастыре.

Царевна и Шакловитый обратились к Ивану, предлагали: «да един он царствует». Но немощный царь совсем издергался, устал от безобразий вокруг него. Ответил, что готов уступить власть брату, «вы же всуе мятетесь». А Медведев нашел колдуна Ваську Иконникова. Он трепался, будто в его власти состоит сам сатана, и если ему дадут 5 тыс. рублей, он чудесным образом восстановит прежнее положение, как было до кризиса. Но это уж было совсем глупо. Денег не дали, и Медведев сбежал. Наступила агония прежней власти.

Софью заставили выдать Шакловитого, и расследование полностью изобличило заговор. Шакловитый с двумя ближайшими помощниками были приговорены к смерти, шестерых били кнутом и отправили в ссылку. За Голицына ходатайствовал двоюродный брат Борис, и он отделался относительно легко, пожизненной ссылкой в Холмогоры. В его доме нашли неимоверное количество драгоценностей, украшений, 400 пудов одной лишь серебряной посуды, а в подвале под слоем земли открылись настоящие золотые россыпи — 100 тыс. червонцев, украденные у Самойловича и из украинской войсковой казны.

От Софьи Петр потребовал добровольного пострижения в монахини, она не ответила на письмо. Тогда ее без всяких разговоров заключили в Новодевичий монастырь. 10 сентября 1689 г. двор торжественно вернулся в Москву. Петр обнялся с Иваном, и старший брат безоговорочно уступил первенство младшему. Отслужили благодарственный молебен, и оба царя подписали указ «ни в каких делах правительницы больше не упоминать». Какие силы боролись между собой и что означали перемены для России, проявилось почти сразу.

Уже на следующий день первым же актом новой власти иезуитам было предписано покинуть страну. Было запрещено католическое богослужение. Шведам и полякам пресекли транзитную торговлю через русскую территорию. Медведев до границы не добрался, поймали. Следствие по его делу было долгим, его приговорили к смертной казни. И только Мазепа сумел вовремя ускользнуть, остаться в тени. Ни в каких общих предприятиях он не фигурировал. Ни в каких многолюдных совещаниях не засветился. Иезуиты по понятным причинам о контактах с ним не распространялись, да и Голицын счел за лучшее промолчать — иначе себе дороже. Гетман изображал из себя не политика, а простодушного и честного воина. Поздравил победившего Петра. Выразил готовность служить ему верой и правдой. И кто будет уточнять, какая вера имелась в виду?

7. Под опекой патриарха и матери

Отстранив сестру, Петр наконец-то стал полноправным царем. Но… только формально! Он даже сейчас не получил реальной власти! Ему было 17 лет, и мать рассудила, что он слишком молодой, легкомысленный. Сама Наталья была в расцвете лет, ей еще не исполнилось сорока. Причем она давно завидовала Софье. Вон как вознеслась! Заправляла всем государством, решала все дела. А как красиво устроила собственную жизнь! Хотя Наталья по своим личным качествам далеко уступала свергнутой сопернице. Она была дамой довольно недалекой, не имела никаких навыков руководства.

Правда, государыню подпирала патриотическая партия, приведшая ее и сына к власти. Но правительство составилось разношерстное. Те, кто действительно боролся за выправление курса России, много сделал для победы Петра. Но были и такие, кто просто бывал на глазах у Натальи, кого она считала своими друзьями. Или подсуетившиеся в нужный момент заслужить ее расположение. В новое руководство страны вошел уцелевший брат Натальи Лев Нарышкин. Вошел Тихон Стрешнев — друг Алексея Михайловича, назначенный опекуном Петра и совершенно не оправдавший подобное доверие. Вошли очень способные государственные деятели Борис Голицын — двоюродный брат фаворита Софьи, Федор Ромодановский — глава Преображенского приказа, политического сыска страны. Вошли также бояре Урусов, Долгоруков, Троекуров, Прозоровский, Головкин.

Лидером правительства стал патриарх Иоаким. Это был искренний борец за Россию, за Православие. Бескомпромиссный, самоотверженный и очень жесткий. К сожалению, Иоаким был чрезвычайно склонен зацикливаться на внешних признаках веры. В 1677 г., в правление Федора Алексеевича, он дошел даже до того, что добился деканонизации св. Анны Кашинской — только из-за того, что на ее мощах рука была сложена двумя перстами. Указал, что она не может быть святой, если персты сложены по-раскольничьи.

Теперь Иоаким рьяно принялся искоренять западные влияния. Указ Федора, возбранявший государственным служащим ношение «старорусского» платья, был отменен. Придворные сразу отреагировали. Доставали из сундуков наряды времен Алексея Михайловича. У кого не сохранилось, шили новые. С верхушки общества брали пример остальные дворяне, купцы, чиновники. Польские фасоны исчезли. По стране всплеснула мода «под старину» — на долгополые кафтаны, однорядки, сарафаны.

А уж царя патриарх крепко взял в оборот. Требовал, чтобы он прекратил курить, брить бороду. Иоаким начал регулировать весь распорядок жизни Петра. В русском платье, чинно и солидно, ему сейчас приходилось отсиживать на официальных приемах, на заседаниях Боярской Думы, участвовать в церковных праздниках, шествиях. Патриарх начал строго контролировать и личную жизнь царя. Пресек его поездки в Немецкую слободу, пирушки, праздные развлечения. Настаивал, чтобы он проводил свободное время в семье.

Евдокия как раз была беременной, капризничала. Почувствовав поддержку Иоакима, она ободрилась. Попыталась вообще руководить мужем чуть ли не по-матерински, наставлять и перевоспитывать. Ведь именно это имела в виду мать, выбрав для Петра старшую по возрасту жену. Хотя такой выбор обернулся трагической ошибкой. Противоречить патриарху для юного царя было проблематично. Но когда его начинала строгать неумная самоуверенная баба, не выдерживал, взрывался. Она закатывала истерики, жаловалась Иоакиму и Наталье. Словом, нагнеталась такая атмосфера, что не позавидуешь.

Увы, строгая «узда» регламентации и контроля, на которую посадили Петра осенью 1689 г., отнюдь не заменила настоящей подготовки к царствованию. Иоаким считал — будет заседать с боярами и архиереями, вот и втянется, постепенно освоит тонкости политических и хозяйственных хитросплетений. А дела навалились многочисленные и сложнейшие. К тому моменту, когда патриарху и Наталье с Петром удалось возвратить себя власть, состояние России оказалось далеко не лучшим.

Казна была истощена. О налоговых послаблениях давно забыли. Три года подряд на войну собирался чрезвычайный налог, «десятая деньга» — это означало не 10 % доходов, а десятую часть всего имущества. По хозяйству крестьян чрезвычайные поборы ударили очень больно, они разорялись. Но деньги, добытые такой ценой, растекались не пойми куда. Военные расходы и бессмысленные выплаты «компенсаций» Польше дополнялись диким воровством на всех уровнях. Крайне болезненно отзывалось и массовое закрепощение крестьян, раздачи Софьей десятков тысяч крестьянских дворов. Вчерашние свободные земледельцы не желали превращаться в чьих-то крепостных, разбегались.

А бедственное состояние армии Крымские походы усугубили. Было потеряно много оружия, снаряжения. После катастрофических авантюр во множестве дезертировали солдаты, стрельцы, тем более что жалованье им по-прежнему не платилось. Ну а политические передряги серьезно проредили командные кадры. В крови «хованщины» погибли герои прошлых войн Григорий Ромодановский, Юрий Долгоруков с сыновьями, были перебиты или изгнаны лучшие стрелецкие начальники. Другие талантливые командиры предпочли пристроиться к Голицыну — генералы Неплюев, Змеев, Косагов, Кравков. Но падение временщика обернулось ссылками и для них. По сути, сохраняли боеспособность только полки Тамбовского и Белгородского разрядов (округов). Они прикрывали южную границу. Здесь постоянно сохранялась угроза татарских налетов. Поэтому в любом случае приходилось бдительно нести службу.

Но развал армии, экономики, финансов оказывались еще не самыми опасными явлениями. К концу XVII в. Россию охватил духовный разброд. Борьба с расколом не утихала. Наоборот, при Софье она активизировалась. После того, как Хованский попытался раздуть «старообрядческую революцию», царевна оценила раскол как реальную угрозу для государства. Развернулись целенаправленные меры его по искоренению. Воеводам было велено по заявкам епископов выделять войска для поиска и разорения скитов. Местные власти должны были строго следить за посещаемостью церкви. Тех, кто пропускает богослужения, требовалось задерживать для допросов. По подозрению в расколе — применять пытки. Для расколоучителей предусматривалась смертная казнь. Для рядовых раскольников — кнут, ссылки. И даже за их укрывательство полагалась ссылка с конфискацией имущества.

Но ничего не помогало! Старообрядцев вылавливали, во множестве ссылали в Сибирь, на Урал, в глухие районы Севера и Поволжья. Другие раскольники разбегались от арестов. Однако тем самым плодились и размножались новые секты. На Дону и на Тамбовщине возникли крупные центры, принимавшие всех недовольных — беглых, бродяг, дезертиров. Рассылались призывы «замутить» страну, для этого предводители раскольников вели переговоры с ногайцами, татарами, калмыками. Против них пришлось вести настоящую войну. Организовывались специальные походы, скиты осаждали, брали жестокими штурмами. В обстановке общего духовного раздрая расплодились всевозможные кликуши, «пророкови», лжеюродивые — они бродили по селам и городам, проповедовали вообще не пойми что.

Русское духовенство оказалось не готово противодействовать этим бурям. Большинство рядовых священников не имело никакого специального образования. Обычно бывало так, что отец-священник сам готовил сына, его везли в епархию для рукоположения. Там его должны были экзаменовать, готов ли он? Но ведь в епархиях служили такие же священники, частенько некомпетентные. В конце концов, вопрос о поставлении можно было решить за мзду. А на повседневную деятельность духовенства накладывалась еще одна особенность — в России было принято, что священника избирал и содержал приход. Если не нравится, могли выгнать. Поэтому священнослужители старались не портить отношений с паствой. Не быть слишком строгими и придирчивыми. Даже если кто-то не ходит в храм, а кто-то склоняется к ереси, стоит ли поднимать шум и создавать себе лишние проблемы?

Другую категорию священнослужителей добавила присоединенная Малороссия. Здесь обычаи были другими. На протяжении нескольких веков местному духовенству приходилось выдерживать атаки католических и протестантских проповедников. Чтобы выстоять, большое внимание уделялось образованию. Функционировала Киево-Могилянская академия, в крупных городах — школы православных братств. Но подобная специфика и требования к священникам вызвали обратный перекос. Образованию стали придавать определяющую роль, ради этого жертвовали духовной принципиальностью.

Нередкой была практика, когда священнослужители или студенты ехали поступать в европейские университеты — хотя для этого они перекидывались в католицизм. Потом приносили покаяние, и украинские иерархи считали подобное вероотступничество оправданным. Легко отпускали грех, ставили образованных священников на ответственные посты. В Россию их приглашали учителями, консультантами. Хотя за границей они нередко заражались католическими или протестантскими влияниями. Из их среды иезуиты вербовали агентов. А когда возвысились Симеон Полоцкий и Сильвестр Медведев, на их сторону потянулась часть московского духовенства. Рассчитала, что у них сила, за ними будущее. Пора пристраиваться. Эти иерархи без разбора принимали все новшества, католические трактовки богословских вопросов, элементы латинских обрядов. Если так поучают придворные авторитеты — им виднее.

Активность проявляли не только папа римский и иезуиты. По Европе растекались слухи, что православие рушится. В надежде половить рыбку в мутной воде появлялись проповедники, вплоть до самых экзотических. Так, из Германии приехал Квирин Кульман — он пытался вообще создать новую религию. Поучал, что христианство должно объединиться с иудаизмом и исламом, и наступит «иезуитское царство», в котором люди будут жить, как в раю. И именно для этого пришел в мир он, Кульман — сам себя он величал «Сыном Сына Божьего». Устроившись на Кукуе, взялся набирать последователей.

Подавляющая часть русского духовенства поддерживала патриотическую партию, старалась отстаивать чистоту православия. Но… в богословских вопросах оно плохо разбиралось. А само православие сводило к формальному соблюдению обычаев и обрядов. Соблюдению праздников, постов. Похристосоваться на Пасху, окунуться в Иордани, пройтись крестным ходом, помянуть родных, приложиться к святым иконам (и обязательно «правильно» приложиться). По внешним признакам оценивались и ереси. Позволительно брить бороды или нет? Позволительно ли носить иноземную одежду? Сколькими перстами креститься? Признавать ли украинских священников или всех скопом объявить еретиками? Но за ожесточенными спорами о формальных обычаях терялась сама духовная суть!

Еще в 1650 г. царь Алексей Михайлович озабоченно писал, что «в городах и селах и деревнях христиане живут без отцов духовных, многие и помирают без покаяния, а о том нимало не радеют, чтобы им исповедать грехи своя и Телу и Крови Господней причащатися». Ко временам Петра положение ничуть не улучшилось, а ухудшилось. Современник, И.Т. Посошков, свидетельствовал: «Не состаревся, деревенские мужики на исповедь не хаживали; и тако инии, не дожив до старости, и умирали». Св. Дмитрий Ростовский ужасался, что не только простолюдины, но и «иерейскии жены и дети мнозе никогдаже причащаются… иерейские сыны приходят ставиться на места отцов своих, которых егда спрашиваем: давно ли причащалися? Мнозии поистине сказуют, яко не помнят, когда причащалися».

В свое время выправить ситуацию старался патриарх Никон. Отстранял неподготовленных священников, ссылал пьяниц и недостойных. Но он откровенно перегнул палку. Требовал, чтобы каждый православный бывал в церкви ежедневно не менее четырех часов. А патриаршее служение попытался поставить выше царского — за что и был низложен, и его начинания по наведению порядка в церкви пошли прахом. Все вернулось на круги своя, было пущено на самотек. Иоаким достиг такого же могущества, как когда-то Никон. Почти неограниченно распоряжался в государстве, диктовал волю самому царю. Он нацелился на самую решительную борьбу по духовному оздоровлению страны. Ереси взялся искоренять суровевшим образом.

Квирину Кульману так и не удалось развернуться в полную силу и стать основателем новой конфессии. Его выдали сами кукуйские немцы, в октябре 1689 г. он был осужден за ересь и богохульство и сожжен вместе с хозяином дома, давшим пристанище его секте. Патриарх разгромил и партию «латинствующих» в православии. В декабре созвал Освященный Собор, разобравший работы Симеона Полоцкого, Медведева и примкнувших к ним автором. Они были осуждены как еретические.

Но после этого Иоаким нацелился искоренить и бритье бород. Доказывал, что удаление бороды — тоже ересь, за такой проступок надо отлучать от церкви. По поручению патриарха его сотрудники штудировали Священное Писание, решения Вселенских и русских Соборов, труды признанных православных теоретиков, церковное законодательство. Собирали подтверждения установок патриарха. Готовили материалы для предстоящего Освященного Собора и соответствующие постановления. Иоаким успел еще порадоваться утверждению династии. Его наставления Петру о налаживании семейной жизни, вроде бы, принесли плоды — в феврале 1690 г. царица Евдокия родила сына Алексея. Но больше патриарх не сумел сделать ничего. Он заболел и в марте преставился…

Вот тут-то и выяснилось — попытки переделать Петра не принесли ничего хорошего. Терпеть поучения со стороны жены и домашние скандалы он больше не стал. Едва не стало патриарха, он будто с цепи сорвался. Снова исчез у друзей, у Лефорта, у Анны Монс, и дома почти не появлялся. Оттягивался за полгода воздержания, проросшую бороду немедленно сбрил. А мать без Иоакима не могла с ним сладить. Да и не до того было. На неопытную Наталью нахлынуло столько проблем!

Покойному патриарху требовалось найти преемника, и на его пост выдвинулись две кандидатуры, митрополиты Маркел и Адриан. Хотя Маркел в свое время был близок к Софье и Голицыну, поддерживал Сильвестра Медведева. Духовенство говорило, что при нем католикам станет лучше, чем православным. Большинство иерархов добилось избрания Адриана. Но и он оказался кандидатурой далеко не лучшей. Нерешительный, скромный, он всегда привык держаться в тени. Никакого образования не имел, политических вопросов никогда не касался. Внешним признакам веры он придавал такое же значение, как покойный Иоаким, но ему было далеко до иоакимовского кругозора, авторитета, воли.

Брадобритие и ношение чужеземной одежды он осуждал. Однако кампанию по подготовке Собора свернул — уже стало ясно, что предстояло бы идти против желаний царя. Поэтому Иоаким ограничился куда более мягкими мерами: увещеваниями, внушениями, наставлениями. Но там, где он считал себя достаточно сильным и компетентным, наломал дров: по наветам греческого патриарха Досифея отстранил братьев Лихудов от руководства Славяно-греко-латинской академии. Без них самый мощный центр отечественного образования стал разваливаться. А ведь академия предназначалась в первую очередь для подготовки квалифицированных кадров духовенства.

Ну а Наталья без Иоакима чувствовала себя крайне неуверенно. Государыня выбрала основной принцип — не навредить. Взвешивала каждый свой шаг, чтобы не наделать глупостей. Чтобы не напортить будущее царствование Петру. Чтобы не было вреда государству, церкви, боярским группировкам, народу. Земские выборные органы в уездах она восстановила, возвратила им утраченные права. Но борьбу со старообрядцами Наталья свернула. Рассудила, что гонения на них вызывают ответное озлобление, а это опасно — «старая вера» может стать знаменем для мятежей. Вот и пришла к выводу: если раскольники не будут затевать смут, пускай крестятся и молятся как хотят. Законы против них не отменяла. Но прекратила карательные экспедиции, судебные дела, смягчала наказания.

Впрочем, принцип «не навредить» все равно не срабатывал, тут уж не помогала никакая осторожность. Если раньше хищничали клевреты Софьи и Голицына, то сейчас аналогичным образом полезли к кормушкам сторонники Нарышкиных. Делились имения, конфискованные у поверженных противников. Особо приближенных правительница награждала казенной собственностью. Для проверки своих помощников и ставленников у Натальи руки не доходили. Да она и не задумывалась, зачем контролировать «друзей»? Князь Куракин писал, что при ней развилось «мздоимство великое и кража государственная», «судейские неправды». Вельможи кичились богатствами, по-прежнему строили дома один роскошнее другого. В эти годы появился новый архитектурный стиль, его назвали «нарышкинским барокко»: здания покрывали чрезвычайно пышной отделкой, резными и лепными украшениями, колоннадами, статуями.

Кроме лихоимцев, возвышались и просто некомпетентные сановники. Например, брат Натальи Лев Нарышкин был человеком вообще не корыстолюбивым, не злопамятным, щедрым, добрым. Он никогда и ни с кем не сводил личных счетов, всегда был готов помочь нуждающимся, даже совершенно посторонним и случайным. Но правительница широким жестом подарила брату восемь казенных металлургических заводов. А Лев никогда не разбирался в промышленных делах, не интересовался своими предприятиями, и заводы стали приходить в упадок.

Петра в Кремле видели редко. Он бывал только на официальных приемах, да и то не всегда — попытки Иоакима «приручить» его выработали у царя стойкую неприязнь к долгим и чинным церемониям. Ко всему прочему, он старался пореже бывать дома. Пропадал то в Немецкой слободе, то в Преображенском, занимался излюбленными «марсовыми потехами». Сейчас-то для них открылись куда более широкие возможности. Раньше в распоряжении царя были только преображенцы с семеновцами, а сейчас он мог привлечь другие части. Осенью 1690 г. он устроил маневры, выпустив своих «потешных» против стрелецкого полка. Но мать не особо огорчалась. Считала — когда повзрослеет, перебесится, образумится. Махнула на сына рукой.

Но некоторые сановники хорошо понимали, что правление матери — только временный этап. Настоящее-то царствование впереди. А если хочешь держаться у руля государства, надо сближаться с Петром. Вокруг государя появились не только сверстники и иностранцы, но и солидные аристократы, бояре. Они не стеснялись подстраиваться к увлечениям государя, к его буйным хмельным забавам. Очередные царские маневры в 1691 г. стали куда более масштабными, чем предшествующие. Участвовали солдатские, драгунские, рейтарские, стрелецкие полки. Войска разделили на две армии под командой «генералиссимусов». Ими стали глава грозного Преображенского приказа Федор Ромодановский и боярин Иван Бутурлин. Перед боем «генералиссимусы» разыграли шутовскую перебранку между собой. А завершилась баталия грандиозной пьянкой.

Но в следующем году «марсовы» потехи сменились «нептуновыми». Двадцатилетнего царя охватило новое увлечение. Он уехал в Переславль. На Плещеевом озере занялся строительством потешной флотилии. Спуск судов на воду и их маневры тоже сопровождались пирами и увеселениями. Для Петра подобная жизнь оказывалась куда интереснее заседаний Боярской Думы, истерик жены, нравоучений патриарха.

А между тем, его мать занималась совсем не игрушечными вопросами. В Приамурье и Забайкалье уже несколько десятилетий гремела необъявленная война с Китаем. Император Канси числил эти земли «своими», силился отобрать. Мало того, советниками Канси сумели пристроиться иезуиты. Они активно подзуживали посылать на русских армию за армией. Но китайские удары разбивались о стойкую оборону, и в августе 1689 г., как раз в те дни, когда в Москве решался спор между Софьей и Петром, дипломатическая миссия Федора Головина подписала с Китаем Нерчинский трактат. Стороны обязались жить в мире, упорядочивались торговые отношения.

Но если один очаг напряженности удалось ликвидировать, сохранялись другие. Под Красноярском шли бои с тувинцами и киргизами. На Тобольск и Тюмень чуть ли не каждый год совершали набеги казахи и каракалпаки. В Поволжье безобразничали калмыки. Чтобы прикрыть от них земледельческие поселения, правительство Натальи Кирилловны постановило основать новую крепость — Сызрань.

Однако с западными державами отношения тоже осложнились. В Швеции крепко обиделись, что новые властители России отменили право транзитной торговли, подаренное Голицыным. Король Карл XI ввел ответные санкции, запретил русским торговать с иностранцами через Ригу. Отныне любая сделка могла осуществляться только через посредничество рижских купцов и магистрата. Они обрадовались. Принялись всячески занижать цены на русские товары, а на западные товары для русских — взвинчивать. Фактически были перечеркнуты пункты мирного договора с Россией о свободной торговле.

Из «Священной лиги» Наталья выходить не стала и поисками сепаратного мира с Турцией не занималась — опять же, избегая резких поворотов, как бы чего не напортить. Но активные боевые действия свернула, серьезных операций не повторяла. Хотя затишье на южных рубежах было обманчивым. Османы тоже не тревожили русских, перебросили силы против поляков и австрийцев. Но на Днепре они развернули интенсивное строительство крепостей. В дополнение к Очакову и Кызы-Кермену принялись возводить еще пять! Аслан-Кермен, Таван, Мустрит-Кермен, Ислам-Кермен, Мубарек-Кермен. Крепости все ближе придвигались к царским владениям. Это был не только рубеж обороны, но и прекрасные базы для будущих ударов.

А уж крымские татары резвились вовсю! Их загоны терроризировали Украину, отлавливая «живой товар», угоняя скот. Хан не оставлял без внимания и русскую оборону. В каком она состоянии? Как сказалась на ней перемена власти? Может быть, уже саму Россию получится грабить, как Украину? В 1692 г. хан вывел орду, двинулся к системам пограничных укреплений. Но у воеводы Белгородского разряда Бориса Шереметева служба была налажена образцово. Получив сведения о приближении татар, он поднял войска и выступил навстречу с 40-тысячным корпусом. Хан счел за лучшее не принимать сражения. Повернул воинство куда полегче — опустошать Польшу.

Царь пока не участвовал в этих событиях. Паруса и корабли в Переславле увлекли государя в совершенно ином направлении, на север. Захотелось большего простора, чем Плещеево озеро. А у России было всего два морских порта. Из Астрахани небольшие кораблики отчаливали в Персию. Основным же портовым городом был Архангельск. Каждый год, когда Белое море очищалось ото льда, сюда приходили десятки кораблей из Англии, Голландии, Германии. В 1693 г. царь отправился встречать эти караваны. Он попал в особый, неповторимый мир моряков. В мир настоящих океанских кораблей. Сам выходил в море на яхте, его окатывали волны солеными брызгами, кудри трепал соленый ветер — и море окончательно пленило его. Вросло в него, стало частью его натуры. В Архангельске государь заложил корабль, поручив достраивать его воеводе Федору Апраксину. Первый не игрушечный корабль Петра. Но время игрушек вообще кончалось. В январе 1694 г. Наталья Кирилловна разболелась и умерла…

8. К южным морям!

Любил ли Петр свою мать? Да, очень любил. Об этом неоспоримо свидетельствует их переписка. Послания сына к Наталье исполнены искренним и глубоким чувством. Но ее кончину царь встретил своеобразно. Простившись с умирающей, уехал в Преображенское и даже не появился на похоронах. Почему? Потрясение его было слишком сильным. Не стало самого близкого человека. Мало того, мать прикрывала его, как стена. Баловала. Фактически позволяла заниматься чем угодно. Казалось, что так будет еще долго — Наталье исполнилось всего 43 года. И вдруг в одночасье все рухнуло.

Но была еще одна весомая причина. Похороны правительницы были официальной пышной церемонией. Сложный ритуал, сборище вельмож, духовенства, целая команда специальных плакальщиц. Масса народу, восхваления покойной, соболезнования сыну. Чужие лица, с которыми надо что-то говорить, отвечать. Умер любимый человек, а все это оборачивалось пустой и ненужной суетой. Петр не побоялся пойти против обычая. Он переживал горе один. А через три дня приехал оплакивать мать на могилу — тоже один.

Впрочем, он еще не осознал, какое бремя на него легло. Ведь раньше, при матери, дела каким-то образом решались без него. Значит, и дальше будут решаться. Петр нашел выход, он все текущие вопросы переложил на боярина Ромодановского. Выше отмечалось, что на маневрах он был «генералиссимусом», и сейчас царь подтвердил этот шутовской чин. Издал указ, что оставляет за себя «генералиссимуса» Ромодановского, а сам по весне опять укатил в Архангельск.

И все-таки смерть матери терзала душу свежей раной. А на Севере царь окунулся не только в полюбившуюся ему морскую атмосферу. Он погрузился в мир русского православия — величественный, строгий, не замутненный столичной суетой. На Великий Пост Петр поехал в Соловецкий монастырь. В обители его опекал благочестивый прозорливец иеромонах Иов, основатель Голгофо-Распятского скита. Под его духовным наставничеством царь молился, встретил Пасху — в Великую Субботу сам читал паремии в Преображенском храме. Для этого храма царь распорядился создать новый иконостас.

В июне спустили на воду корабль, заложенный Петром в прошлом году. Государь вышел на нем в море. Это плавание чуть не оборвалось трагически, корабль попал в страшную бурю. Тут уж хочешь или не хочешь, усилия по спасению соединились с горячими молитвами. Царю подсказали о местных угодниках, помогающих в беде, в том числе праведных монахах Вассиане и Ионе. Молитвы были услышаны, кораблю удалось войти в Унскую губу, где стоял Пертоминский монастырь — он возник как раз на месте погребения Вассиана и Ионы. Петр объяснил спасение их предстательством, указал архиепископу Холмогорскому Афанасию, чтобы установили местное почитание святых и обрели их мощи Его повеление было исполнено.

Однако натура царя была очень и очень противоречивой. Его безудержно заносило то в одну, то в другую сторону. Из Архангельска он вернулся только в сентябре, и тут же ринулся готовить очередные воинские маневры. Причем на этот раз к участию привлекли весьма значительный контингент, около 15 тыс. человек. Но настоящие учения тонули в скандальных выходках и клоунадах. Сейчас-то приструнить Петра стало некому, даже матери. 23 сентября через Москву потянулись полки — а среди них нарочито разукрашенные повозки «генералиссимусов» Ромодановского и Бутурлина, рота шутов, рота карликов, маскарадное «сибирское войско» на санях в звериных шкурах. Петр шел в числе артиллеристов Преображенского полка в чине бомбардира. С грохотом литавр и барабанов, с завыванием свирелей и дудок эта армия вышла на берег Москвы-реки к деревне Кожухово, где была построена земляная крепость.

Снова разыгрывали комический сценарий. «Генералиссимусы» вычитывали друг другу причины «войны», соревновались в ругани между собой. Выпустили на поединки «богатырей». Но после этого захотели покутить, заключили «перемирие» и ходили друг к другу в гости. Через неделю подобного времяпровождения Петр указал, что надо бы «повоевать». Полки Ромодановского пошли на штурм, а части Бутурлина сразу сдались. Видать, хотели побыстрее продолжить застолья. Но царь возмутился, потребовал вести осаду заново, по всем правилам. Строили батареи, рыли траншеи, подходили к стенам зигзагообразными апрошами, подводили минные подкопы. Войска палили холостыми из пушек и ружей, рвались глиняные гранаты, начиненные порохом. Были погибшие и пострадавшие. Правда, при этом воины набирались и полезного опыта, пригодившегося в скором времени. А завершилось все новыми угощениями…

Между тем, на России до сих пор «висела» настоящая война. Причем союзникам доставалось очень крепко. Турки разбили австрийцев под Белградом. Крымцы и ногайцы совершенно разорили Польшу. В Москву приезжали посольства императора (в России его называли «кесарем»), Венецианской республики, привозили послания папы Римского. Польский король Ян Собесский вообще принялся скандалить. Писал, что русские не вносят никакого вклада в общую борьбу. Шантажировал, что разорвет «вечный мир» с Россией, вместо этого заключит сепаратный договор с султаном, а у царя потребует вернуть утраченные Смоленск, Киев, Левобережную Украину. Возникала нешуточная опасность, что союзники помирятся с турками за счет России, подтолкнут султана на нашу страну.

Эти события имели несколько последствий. Одно из них стало новой забавой царя. В его окружении перемывали кости папе, рассказывали об обычаях и лицемерии Ватикана. Смеялись и над чопорными австрийцами, над их громоздким этикетом и выпячиванием культа «кесаря». На пирушках Петра родилась пародия, «Всешутейший и всепьянейший собор». Ромодановскому вместо прежнего «генералиссимуса» присвоили ранг «князь-кесаря», бывшему воспитателю царя Никите Зотову — «князь-папы». В винном угаре изобретали клоунские ритуалы, церемониалы. Надо сказать, весьма грубые, с откровенными пошлостями.

Хотя ради справедливости имеет смысл подчеркнуть, это была не русская специфика. Это была особенность своего времени. Даже правильнее будет сказать, европейская особенность. Мы уже касались развлечений Людовика XIV. Своих приближенных и детей он тоже называл совсем не «галантно». «Какашки», «вонючки», «сопли» были весьма мягкими прозвищами. Да и лексика британских кавалеров, благородных дам, значительно смягчалась последующими переводчиками. Кстати, само по себе пьянство почиталось «доблестью» отнюдь не в России, а на Западе, ранее об этом уже говорилось.

Судя по всему, идею «Всешутейшего собора» царю внушили Лефорт и прочие иностранные «дебошаны». Исследователи уже обратили внимание, что европейские протестанты придумывали очень похожие пародии на папу. В сценариях «собора» использовались и элементы зарубежных карнавалов. Хотя Петр дополнил их передразниванием не только папы, но и патриарха — «князь-папа» носил титул «всешутейшего отца Иоаникиты Пресбургского, Кокуйского и Всеяузского патриарха». Сам царь оказывал ему признаки почтения, перед ним носили пародию на крест из двух курительных трубок…

Грубо, грязно, непонятно? Пару месяцев назад жаркие молитвы на Соловках и в Пертоминске, духовные беседы с праведным Иовом, и вдруг издевательство над церковью? Нет, в том-то и дело, что над церковью издевательства не было. При всех своих увлечениях (и даже явных заскоках) царь сохранял стержень веры. Он по-прежнему ходил в храм Божий, хотя и не так регулярно, как его отец, дед. Он пел на клиросе, читал Апостол… Пел, читал и молился искренне. Но и над патриархом насмехался искренне. Петр по молодому легкомыслию не считал это кощунством. Отношение к патриарху и к вере он отнюдь не отождествлял. А к личностям двоих патриархов он никакого благоговения не питал. Один силился подмять его, заставить жить по своей диктовке. Другой, мягкий и безвольный, царю не противился, но и не стал его помощником. Cторонился государя и его двора, демонстрировал осуждение его поведения. Петр ответил «взаимностью».

Но дипломатический клубок повлек за собой не только «всешутейшие» последствия. После Кожуховских маневров царь и его приближенные чувствовали себя уже настоящими воинами. На банкетах кипели обсуждения учебных баталий. А воинские наряды, музыка, барабаны, шатры, доспехи, шпаги на поясах так приятно кружили головы! Придавали ощущение мужества, доблести. Казалось логичным и совсем не трудным сделать следующий шаг. Возобновить войну с турками по-настоящему! В конце концов, Петр с детства готовил себя к подвигам. А активности требовали не только иностранцы — турки с татарами угрожали и России, замучили набегами Украину.

Постановили — двинуть войска на юг. У Петра нашлись умные советники, план составили блестящий. Ведь противник привык, что Голицын водил армии на Крым, а с Дона проводились отвлекающие операции. Теперь задумали наоборот. Большая армия Шереметева пойдет, как и раньше, вдоль Днепра. Отвлечет татар и турок на себя. А вторая армия будет маленькой, зато отборной. 31 тыс. бойцов — Преображенский, Семеновский полки, старая гвардия — Бутырский и Лефортовский полки. А также московские стрельцы, солдаты Тамбовского разряда, казаки. Азов имел три линии мощных укреплений — земляной вал со рвом и палисадом, каменную стену с 11 башнями, внутренний замок. Крепость защищали более 100 орудий, выше по Дону турки построили две каланчи, перекрывшие реку цепями и артиллерией. Но гарнизон был небольшим, 3 тыс. человек, и расчет строился на внезапности — налететь, штурмовать, и десятикратное превосходство гарантирует победу.

Однако расчеты перечеркнулись грубейшими ошибками. Вместо одного командующего Петр назначил «консилию» из Лефорта, Головина и Гордона. Она должна была выносить совместные решения, а утверждал их царь. Хотя военный опыт Лефорта ограничивался уровнем младшего офицера, а у Головина такового не было вообще. Чтобы двигаться побыстрее и ударить неожиданно, решили не брать тяжелых орудий, только легкие. Но при этом о планах болтали на всех застольях, а шпионов в Москве хватало. Турки узнали, как намерен действовать царь. Успели изготовиться, увеличили гарнизон до 10 тыс.

Авангарды царской армии подошли к крепости в конце июня 1695 г. Но и турки продолжали подвозить морем подкрепления, к крепости проскочили еще 20 галер с янычарами. Из степи нападала татарская конница, не пропускала обозы с припасами. А осада началась бестолково. Легкие орудия не причиняли стенам вреда. Царь повсюду лез, как мальчишка. Сам палил из пушек, с лопатой копал траншеи, а по вечерам в его шатрах шумно пировали. Генерал Патрик Гордон писал: «Судя по нашим действиям, иногда казалось, будто мы затеяли все это не всерьез». Успеха добились только донские казаки. Дерзкой ночной атакой они захватили каланчи на реке, взяли 21 орудие. Но их победу тут же омрачило поражение. К туркам перебежал голландец Янсен, подсказал, что на стыке корпусов Лефорта и Гордона не завершены полевые укрепления. Защитники внезапно выплеснулись контратакой на этот участок, перебили 600 солдат.

Шереметев действовал куда более грамотно. Его армия спустилась вдоль Днепра, соединилась с полками украинских казаков, которых привел Мазепа. Подступили к крепости Кызы-Кермен. Она была послабее Азова, но тоже крепким орешком — каменные стены, 30 орудий. Поблизости держались татары ханского сына Нуреддина. Но Шереметев выслал против крымцев заслоны кавалерии, а крепость велел окружать шанцами, ставить батареи. Вылазки янычар отразили, открыли бомбардировку. Быстро вырыли минные подкопы. 30 июля взрыв мины пробил огромную брешь в стене. Комендант крепости Амир-паша, понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и капитулировал. У русских обошлось почти без потерь, «полону взяли множество, также и пожитков. А стояли под ним пять дней, в шестой взяли». В других турецких крепостях поднялась паника. Гарнизоны Аслан-Кермена и Тавана сбежали, их заняли без боя.

Петру до таких успехов было далеко. Он назначил штурм. Гордон возражал, что без проломов в стенах, без достаточного количества фашин и лестниц атаковать бессмысленно, но его доводы отмели. 5 августа солдаты пошли на приступ. Бутырский и Тамбовский полки все-таки прорвались к городским укреплениям, вскарабкались на угловой бастион и захватили его. Но дивизия Головина задержалась в садах, опоздала с атакой. Турки сняли с ее участка подкрепления, перебросили к месту прорыва и вышибли русских. Неудачный штурм обошелся в 1500 убитых.

Лишь после этого решили брать Азов осадой, подводить мины. Но турки мешали, не прекращали вылазок. Минные подкопы они обнаружили и взорвали. Петр велел рыть новые. Завершили их только 20 сентября, штурм назначили на 25-е. Из двух мин сработала одна. В пролом ворвался Лефортовский полк, неприятели его выбили контратакой. А ночью ударили… заморозки. 27-го «консилия» постановила отступать. Пока собирали имущество, сворачивали лагерь, выступили лишь 2 октября. Побрели по степям, под дождями. 18 октября «был великий снег». Но войска-то были в летнем обмундировании. Тысячи солдат замерзли, пообморозились, другие брели больными, кутались не пойми во что.

У Шереметева было иначе. Он успел еще взять Мустрит-Кермен и Мубарек-Кермен. Удерживать крепости не имел приказа, да и средств. Разрушил стены и увел армию на зимние квартиры. Но на Западе расценили кампанию как выдающуюся победу русских! Славили именно достижения на Днепре. В Польше выпустили брошюру на взятие Кызы-Кермена. На заглавной картинке первым в ворота крепости въезжал Петр, вторым с какой-то стати Мазепа. А Шереметев скромно следовал за ними в толпе прочих всадников. Впрочем, такому вниманию к личности украинского гетмана удивляться не приходится. В закулисных политических кругах Польши уже знали, что Мазепа — друг. Следовало поддержать его, создать репутацию выдающегося героя…

9. Взятие Азова

Молодой русский царь показал, что он умеет наломать дров. Но показал и другое: что умеет делать выводы из неудач. Причем первый вывод совпал с морскими увлечениями государя. Петр понял, что пора воплощать их в жизнь. Чтобы взять крепость, нужно было блокировать ее с моря, помешать подвозу войск и снабжения. Но это требовалось и на будущее! Сама война приобретала иной смысл, открывала России выход в Азовское и Черное моря. Уже в ноябре, возвращаясь в Москву через Воронеж, царь приказал расширить существовавшие там верфи. Для начала наметил строить галеры, а также суда, привычные для русских, — струги, челны. Они были хорошо известны, их можно было понаделать сколько угодно. Но закладывались и большие корабли европейского типа. Для будущей борьбы за море, для операций против Крыма и Турции.

Приехав в столицу, царь оформил принятое решение. Часть кораблей предполагалось создавать на казенный счет, для других организовывались «кумпанства». В них включали бояр, купцов и прочих состоятельных людей. От каждого «кумпанства» требовалось финансировать строительство, оснащение и вооружение одного корабля. Такие же обязанности возлагались на церковь — на нее корабельную повинность возложили в зависимости от размера собственности, один корабль с 8 тыс. крестьянских дворов. В «кумпанства» записывали принудительно, о желании никто не спрашивал. Конечно же, многие роптали. Если не в открытую, то мысленно. Хотя были и такие люди, кто сразу осознал — дело и впрямь нужное! Жизненно важное для России. Брали на себя дополнительные обязанности, вносили средства добровольно — одним из таких поборников флота стал св. Митрофан Воронежский.

А Петр обратил внимание не только на морские силы. Он приходил к выводу, что для продолжения войны требуются специалисты по артиллерийскому, инженерному делу. Хотя царь не представлял возможностей собственных офицеров. Он обратился за специалистами в Бранденбург и Голландию. Задумался он и о необходимости заменить «консилию» хорошим главнокомандующим. Шереметев Петру почему-то не нравился. Может, государь по-юношески ревновал к его успехам. Торжественно принял в Москве, наградил, но тут же отослал обратно в Белгород. А на должность главнокомандующего выбрал Алексея Шеина. Раньше он входил в окружение Софьи, но вовремя переметнулся к Петру. Сопровождал его в путешествиях в Архангельск, сиживал с государем за столами и вошел в число его друзей. Он и по возрасту был для Петра ближе, чем Шереметев. Шеину исполнилось всего 33 года.

Но полководцем он был талантливым. Впервые в России царь присвоил ему чин генералиссимуса — настоящий, а не шутовской. А для фактического главы правительства, боярина Федора Ромодановского, пригодился именно шутовской титул князь-кесаря. Петр начал употреблять его почти официально. Ему понравилась игра, когда он сам выступал младшим офицером. Писал «князь-кесарю» покорнейшие доклады и челобитные, будто подчиненный высокому начальству. Впрочем, обманываться не приходилось. Нижайшие просьбы бомбардира Петра Михайлова были равнозначны приказам и обязательны для исполнения.

К следующей кампании, на 1696 г., снова готовилось две армии, но теперь у Шереметева забрали все пограничные полки, дворянскую конницу, половину украинских казаков. Оставили ему всего 2,5 тыс. солдат и 15–20 тыс. казаков. Действия предписали сугубо отвлекающие — спуститься на лодках по Днепру, произвести демонстрации под Очаковом. А под началом Шеина собиралось 75 тыс. бойцов — 30 солдатских полков, 13 стрелецких, поместная конница, донские, украинские, яицкие казаки, калмыки. Войска распределили по трем дивизиям — Головина, Гордона и Ригемана. Командовать флотом Петр назначил Лефорта. К морским делам швейцарский «дебошан» никогда не имел касательства. Но много от него и не требовалось. Вывести корабли, блокировать Азов с моря.

В январе 1696 г. умер царь Иван. Петр всегда относился к недужному брату тепло и внимательно, взял под опеку его вдову и дочерей. Одна из них, Анна Иоанновна, впоследствии станет российской императрицей. Но исчезновение символической фигуры второго царя не вызвало никаких перемен в правительстве и планах. Россия готовилась к новому походу на Азов. В апреле был спущен на воду флот — два 36-пушечных корабля, 23 галеры, 1300 стругов, 300 челнов, 100 плотов. Началась погрузка и отправка войск, артиллерии, припасов. Доставлять их к Азову по воде было куда легче, чем по разбитым степным дорогам.

В мае Петр прибыл в Черкасск. На этот раз разведку вели донские казаки, и наблюдение у них было налажено отлично. Походный атаман Леонтий Поздеев доложил, что они видели в море 2 турецких корабля, атаковали их, но не сумели взять из-за высоких бортов. Петр загорелся вступить в морской бой. Отправился с 9 галерами к низовьям Дона, с ним отчалили 40 казачьих лодок. Но галеры не смогли выйти в море, северный ветер отогнал воду, устье обмелело. Царю пришлось пересесть на лодку. Тут-то обнаружили, что в море стоят 13 вражеских кораблей и для доставки в Азов перегружают припасы на 13 плоскодонных тунбасов и 11 лодок. Петр велел казакам устроить засаду за островами. Когда флотилия двинулась к Азову, донцы на нее напали, захватили 10 тунбасов. Морские корабли, заметив это, стали удирать. Казаки погнались за ними, один взяли абордажем, другой был брошен экипажем и сожжен.

Галеры удалось вывести в море 27 мая. Они блокировали вход в Дон. В это же время подошли авангарды армии. А турки действовали далеко не лучшим образом. Как выяснилось, они не удосужились порушить прошлогодние русские траншеи и шанцы. Войска смогли беспрепятственно занять старые позиции. Петр оставил для себя роль «бомбардира Петра Михайлова», а командование целиком отдал на усмотрение Шеина. Генералиссимус наметил план осторожный, но надежный — чтобы наверняка. Отказался от штурмов и велел «приступать шанцами». Объем инженерных работ он наметил колоссальный. Азов обложили полукругом, оба фланга упирались в Дон. За рекой оборудовался «земляной городок». Строились батареи для тяжелых орудий, в город полетели ядра и бомбы.

А чтобы окончательно закупорить устье Дона, на берегах возвели два форта, через реку протянули цепь. Крымцы и турки не жалели усилий, чтобы выручить Азов. Ханский сын Нуреддин со своими всадниками шесть раз нападал на русский лагерь. Но Шеин выделил против него дворянскую конницу и калмыков. Они жестоко били и прогоняли татар, сам Нуреддин был ранен и едва не попал в плен. А 14 июня анатолийский паша Турночи привел эскадру из 20 кораблей и фрегатов и 3 галер. Привез припасы, 4 тыс. янычар. Но у Дона дежурил русский флот, грозно смотрели жерла береговых батарей. У паши не возникло желания проверять, насколько метко они стреляют. Эскадра постояла в отдалении и ушла.

Тем временем русская артиллерия разбила внешние валы Азова, а пехота без устали копала землю, траншеи продвигались все ближе к городу. 16 июня они достигли рвов. Защитникам предложили сдаться, но в ответ загремели выстрелы по парламентеру. Турки все еще надеялись отсидеться за каменными стенами и башнями. Однако Шеин приказал насыпать вокруг города огромный вал. Придвигать его, таким способом перейти ров и преодолеть стены. Посменно трудились 15 тыс. человек. Зарубежные специалисты, приглашенные Петром, не понадобились. Они приехали поздно, когда и без них обошлись, им осталось лишь дивиться масштабам работ.

Царь вел себя так же, как в первом походе. Ходил в море, бывал в траншеях под огнем, пировал с любимцами. Но Шеин свое дело знал. Вал приближался к стенам, сравнялся с ними по высоте. На его гребне установили батареи, они простреливали весь город и наносили осажденным большие потери. На всякий случай копались и три мины. Гарнизону на стреле вторично перебросили предложение сдать город и свободно уйти. Турки огрызнулись усиленной пальбой. Но русские пушки раздолбили бастионы, а вал подошел так близко к крепости, что «возможно было с неприятелями, кроме оружия, едиными руками терзаться». 17 июля 2 тыс. украинских казаков перебрались с вала на башню и выбили из нее янычар.

Многие командиры доказывали — настал момент штурмовать. Нет, главнокомандующий хотел вообще обойтись без рукопашных, без свирепых уличных драк, лишних потерь. Приказал казакам возвратиться. Он оказался прав. Легкость, с которой казаки проникли в Азов и выбрались назад, убедила неприятеля — город обречен. Начальник гарнизона Гассан-бей согласился на переговоры. Условия выработали быстро. Туркам разрешили уйти с личными вещами, а всю артиллерию и припасы они оставляли победителям. Шеин даже любезно предложил подвезти их на русских судах до Кагальника, где стояли татары. Спор возник лишь насчет перебежчика Янсена. Он успел «обасурманиться» — совершить обрезание и перейти в ислам, был принят в янычары, и Гассан отказывался его выдавать. Но тут уж Петр был неумолим, угрожал прекратить переговоры и бросить армию в город. Неприятельский начальник был вынужден смириться. От гарнизона у него осталось всего 3 тыс. человек.

19 июля воины и жители вышли из крепости. Царь на церемонии не присутствовал, уступил честь капитуляции Шеину. В городе нашли 96 орудий, большие запасы пороха и продовольствия. Сопротивляться он мог еще долго, если бы не умелая осада. Но отныне Азов переходил в состав России. Инженеру Лавалю поручили восстанавливать укрепления. Над православными храмами, превращенными в мечети, снова поднялись святые кресты. А при ремонте руин были найдены две иконы, Знамения Пресвятой Богородицы и св. Иоанна Крестителя. Видимо, их спрятали казаки во время знаменитого Азовского сидения в 1641 г. Теперь они чудесным образом открылись, и это сочли добрым знаком. Комендантом Азова Петр назначил князя Львова, ему оставили 5600 солдат и 2700 стрельцов. Армия выступила в обратный путь.

Отряд Шереметева на Днепре действовал в меру своих небольших сил. Вышел на подступы к Очакову, соваться к крепости не стал, остановился поодаль, абы попугать неприятеля. Зато «чайки» запорожцев погуляли по морю, захватили 20 кораблей, шедших в Очаков. Одновременно с основной армией Шереметев получил приказ возвращаться. В Москве победу отметили триумфальным шествием, и царь снова честно отметил, кто обеспечил такой блестящий результат. Сам как воевал, так и на параде прошел в общем строю в облике «бомбардира Михайлова», а главную роль отвел Шеину. Предателя Янсена провезли по столице на позорной телеге, под виселицей с петлей на шее, а напоследок казнили.

Победу и впрямь одержали важнейшую. Утвердились на южных морях! Царь выбрал удобное место на побережье, повелел строить порт Таганрог. Он уже грезил могучим флотом на Черном море. А Крымский хан направил в Москву посольство, выражал готовность заключить мир на любых условиях, самых выгодных для России. Но 25-летний Петр был исполнен идеалов рыцарства, благородства — и был уверен, что такими же принципами руководствуются западные монархи. Государь заявил крымцам, что не намерен даже начинать переговоры без союзников. С ними он связался сразу же, они и сами спешили поздравить русских с такими достижениями. С австрийским императором и Венецией было заключено дополнительное соглашение на три года — не рассматривать предложений сепаратного мира, не вступать об этом в переговоры.

Но царя на волне триумфов и поздравлений обуяла вообще глобальная идея: поднять против турок другие христианские державы! Это выглядело так величественно, красиво, ярко — сокрушить «басурман», освободить порабощенные христианские народы. Петр повелел снаряжать Великое посольство, оно должно было объехать европейские государства, сколачивая могущественную коалицию. Но в составе посольства государь решил поехать самолично — инкогнито. Ему казалось, монарху с монархами проще будет договориться: познакомиться, подружиться. А к тому же Петру очень уж хотелось увидеть Европу. О ней так много, так хорошо рассказывали!

Надо сказать, подобное решение Петра выглядело весьма необычным. Не только для русских царей, но и для западных монархов. Обычно короли посещали чужие страны только во время войны, во главе армии. То есть, примерно так же, как ходили в походы Иван Грозный или Алексей Михайлович. А бросить свое государство и странствовать по свету без особой нужды королям или императорам не приходило в голову. Это было слишком рискованно. Европейские дороги были опасными. Да и для доверия друг другу у западных властителей не было никаких причин. Пожалуешь в гости, а тебя прикончат или захватят в заложники. Или дома кто-нибудь учинит переворот.

В России подобная опасность тоже существовала, и она была совсем не шуточной. Софья из монастыря поддерживала связи с сочувствующими. Хватало иностранной агентуры, а прежняя правительница и ее фаворит уже показали, насколько они предпочтительнее для Рима, Польши, Швеции, Австрии. Совсем незадолго до отъезда Петра обнаружился заговор, который организовывали стрелецкий полковник Цыклер, окольничий Соковнин и стольник Пушкиным. Разрастись и созреть измене не позволили. Среди стрельцов имелись верные слуги государя. Двое из них, Елизаров и Силин, доложили — злоумышленники вербуют соучастников, говорят об убийстве Петра и перевороте. Цыклера, Соковнина и Пушкина арестовали и казнили.

Но подготовка к Великому Посольству подстегнула разбирательство. Следователи спешили завершить дело к отъезду царя. В результате осталось неясным, какие же силы стояли за заговорщиками, свергнутая царевна или чужеземцы. А подпольные структуры, которые начали создаваться в стрелецких полках, судя по всему, остались не выкорчеванными до конца. Но Петра уже влекла Европа. Руководить правительством он оставил «князь-кесаря» Ромодановского, Стрешнева и Нарышкина, и Великое посольство двинулось в путь. Маршрут намечали до Риги, а там предполагалось сесть на корабли и плыть морем в Голландию…

10. Великое посольство

Превосходство западной науки и техники — такой же исторический миф, как превосходство западной культуры. Стоит иметь в виду, что в XVII столетии в Европе было принято относить к области «науки» астрологию, алхимию, демонологию и прочие подобные дисциплины. Физика считалась гуманитарной наукой, ее учили по Аристотелю. А математику — по Евклиду, другой математики европейцы еще не знали. Настоящая наука увлекала только отдельных энтузиастов. Их были единицы — Галилей, Кардано, Тарталья, Бесон, Ферма, Торричелли, Декарт, Паскаль, Кавальери, Гюйгенс, Роберваль, Дезарг, Виет. Свои исследования они вели кустарно, на домашнем уровне. Результаты оставались мало кому известными и не оказывали никакого влияния на развитие промышленности и техники.

Лишь в 1680 — 1690-х годах произошло несколько событий, давших толчки развитию современной науки. Левенгук изобрел микроскоп. Была основана Гринвичская обсерватория. Ньютон опубликовал свой главный труд «Математические начала натуральной философии». Лейбниц разрабатывал основы дифференциального и интегрального исчисления. Алхимией увлекся не только Август Сильный. Другие короли и князья тоже загорались желанием добыть золота для роскошного образа жизни. Алхимики ничем не сумели их порадовать, но попутно стала развиваться химия. А пресытившаяся знать уже не возбуждалась обычным развратом. Хотелось чего-то более острого. В Европе пошла новая мода, кавалеры водили дам в анатомические театры, любоваться на препарирование трупов. Но повышенный спрос и финансирование подтолкнули прогресс медицины.

Европу раздирали жестокие войны — а это способствовало развитию военной техники. Англия выиграла борьбу за моря у Испании, но имелась и более серьезная соперница, Голландия. Британцы взялись всячески улучшать конструкции кораблей, их парусное оснащение, искали талантливых специалистов. Достижения французских военных инженеров перенимались другими армиями, инженерные методики стали к концу XVII в. одной из основ военного искусства. Появились новые ружья, фузеи. Они были гораздо легче, чем мушкеты. Более качественная отделка ствола позволяла вести прицельный огонь (у мушкета прицельная точность была крайне низкой). Кроме того, удалось сконструировать более надежный кремневый замок — это решило давний спор, какие же ружья все-таки лучше, кремневые или фитильные.

Внедрились штыки. Сперва багинеты — они вставлялись рукояткой в дуло ружья. Потом во Франции изобрели штыки на кольце. Они позволяли заряжать ружье и стрелять, не снимая штыка. Эти новшества сделали ненужными пики, дротики, алебарды, бердыши, которые пехота носила или возила в обозах для рукопашного боя, для защиты сомкнутого строя от атак конницы. Теперь полки и роты имели возможность ощетиниться штыками.

А войны гремели почти постоянно. Франция не отказывалась от притязаний на европейское господство. Когда Людовик XIV рассчитал, что германский император Леопольд увяз в сражениях с турками, он снова бросил свои армии на соседей. Эта война вошла в историю как Девятилетняя. Французы вторглись в Германию и Италию. Брали город за городом во Фландрии. Взбунтовали против Испании Каталонию. А против Англии использовали свергнутого кроля Якова II. Людовик выделил ему корпус солдат, и он высадился в Ирландии. Одерживались победы. Их пышно отмечали, в Версале то и дело кипели красочные праздники. Но… война велась без общего стратегического плана, беспорядочно. Побеждали то на одном, то на другом фронте. Решающего перелома это не приносило.

Аугсбургская лига из Голландии, Австрии, Англии, Испании не только держалась, но и наносила чувствительные контрудары. А между тем, война совершенно разорила Францию. Людовик истратил на нее 700 млн ливров, ничуть не сокращая придворных увеселений. В 1693 г. по всей стране забурлили восстания. Их пришлось подавлять два года. Мятежников громили войсками, тысячами вешали и колесовали. Но при этом провинции были опустошены. Собрать с них подати стало невозможно. Крестьяне по деревням умирали от голода. А головами казненных войскам не заплатишь. Солдаты не получали жалованья, дезертировали, перебегали к противнику. Интендантству не на что было купить порох и оружие. Британские эскадры беспрепятственно приходили и бомбардировали Дьепп, Гавр, Сен-Мало, Дюнкерк, Кале. Король был вынужден просить о мире и возвратить все, что он захватил.

Война «Священной лиги» с турками еще продолжалась. Но османы выдыхались, в то время как у Австрии и ее союзников сохранились немалые ресурсы. Императору пришлось отступить с Балкан. Но с австрийцами ушли от резни массы сербских беженцев, и их использовали, сформировали из них целый корпус. Кроме того, Леопольд попросил о помощи властителей Бранденбурга. Великий курфюрст Фридрих Вильгельм в это время умер. Своему сыну Фридриху он оставил очень скромный двор, процветающую страну с миллионным населением и великолепную армию. Что ж, новый курфюрст Пруссии и Бранденбурга продолжил политические традиции отца. Сам он отказался вступать в войну, но согласился предоставить в распоряжение императора прусскую армию. За это Фридрих получал хорошую оплату и часть трофеев. Запрашивал он дорого, но выразил готовность несколько снизить цену — сошлись на том, что император за оказанную услугу пожалует курфюрсту титул короля. Немецкие и сербские полки навалились на турок, нанесли им ряд поражений.

Вот в такой обстановке в Европу двинулось Великое посольство. Петра еще распирали восторженные чувства по поводу взятия Азова — он ехал победителем, ехал организатором «христианского союза». Взвешивал выгоды объединения усилий, проигрывал в мыслях свои диалоги с королями, с главами правительств. Собственные доводы выглядели логичными, неотразимыми. Договориться казалось совсем не трудно. Хотя первые шаги Петра на стезе дипломатии оказались слишком наивными. Он ехал предлагать братский союз — а никому на Западе такой союз не требовался!..

После Девятилетней войны ее участники с трудом приходили в себя. Хозяйство Нидерландов было подорвано. Государству с 2 млн. жителей приходилось содержать 120-тысячную армию. В 1695–1696 гг. из-за тягот и непосильных налогов произошли бунты в Амстердаме. Толстосумы начали вкладывать деньги не на родине, а за границей. Франция тоже не оклемалась от бедствий. Англия, наоборот, стала возвышаться. Ее положение на острове давало ей огромный выигрыш. Ее не коснулись опустошительные вторжения врагов. Флот в то время было содержать дешевле, чем крепости и большую сухопутную армию. А за размерами налогов ревниво следил парламент, они были куда ниже, чем у французов.

Но борьба с турками, идеи «крестовых походов» и освобождения балканских христиан абсолютно никого не интересовали. Потому что на Западе назревала совсем другая война. Две европейских коалиции не успели оправиться от прошлых сражений — и, тем не менее, готовились опять сцепиться в смертельном клубке! Причина обозначилась не шуточная. С очень высокой ставкой! В свое время Испания заключала очередной мир с Францией, и Людовик XIV женился на сестре короля Карлоса II. Правда, в договоре имелся пункт — дети Людовика не будут претендовать на испанский трон. Но хитрый кардинал Мазарини заложил в договор «мину». За отказ от права наследования Испания должна была выплатить огромную компенсацию. Она отложила в долгий ящик и не заплатила, забыла об этом. А во Франции помнили.

И вот теперь Карлос II тяжело болел. Ждали, что скоро отправится в мир иной. Бездетный! Его наследство включало не только Испанию, его владения были разбросаны по всему миру — Фландрия, Сицилия, значительная часть Италии, больше половины Америки, Филиппины. Людовик XIV засуетился. Принялся так и эдак давить на Карлоса, чтобы назначил наследником французского принца Филиппа Анжуйского. Но ведь дальше, следующим шагом, можно было превратить Францию в мировую империю!

Тут уж взволновался Вильгельм Оранский. Допустить Людовика к мировому господству он не намеревался. Вторая сестра умирающего Карлоса была замужем за императором Леопольдом, Оранский выдвинул права австрийцев в противовес французским. Но и Людовик считал, что нельзя упускать уникальный шанс. Он возобновил тайный союз со Швецией. Подталкивал Турцию, чтобы она продолжала оттягивать Австрию на себя. Обе противоборствующие стороны озирались, кого бы еще вовлечь в свой альянс. А в Польше в это время умер король Ян Собесский. И завязался еще один узел жесточайшей грызни.

После Собесского остались два сына и жена, взбалмошная и энергичная француженка, королева Марыся. Когда-то именно она протолкнула мужа на престол. А сейчас вздумала опять крупно поиграть в политику, передать трон старшему сыну Якубу. Сколачивала свою партию, даже захватила королевские регалии, не желая их никому отдавать. Но куда там! Попытка передать власть по наследству была покушением на «святая святых» польских панов и шляхты! Выборы королей были для них самой золотой порой! Кандидаты рассыпали деньги, пожалования, подкупали сановников, мелкую шляхту поили и кормили, раздаривая дополнительные «свободы». Против Марыси поднялась вся знать, регалии отобрали и выгнали ее из Польши в три шеи.

Этой ситуацией воспользовался Людовик XIV — во Франции давно нацеливались пристегнуть Польшу к себе. Кандидатом на трон французский король выдвинул еще одного своего родственника, принца Луи де Бурбона де Конти. Вторым кандидатом стал курфюрст Саксонии Август Сильный. Между прочим, оба друг друга стоили. О пристрастиях и увлечениях Августа мы уже говорили. Но и Конти не отличался ни военными, ни политическими способностями. В Версале он считался всеобщим любимцем за «сексуальную всеядность», готов был кидаться на любых женщин, независимо от внешности, возраста, общественного положения. Но финансовые возможности Франции превосходили Августа. Дипломаты Людовика истратили 3 млн ливров на подкуп сенаторов и депутатов сейма. Перетянули на свою сторону польского главнокомандующего Сапегу. Чтобы подтолкнуть поляков к нужному выбору, Людовик сговорился со шведами и послал на Балтику свою эскадру.

Петр с посольством как раз вляпался в эту кашу. Когда русская делегация приехала в Ригу, то вдруг узнали — в море крейсируют французские корабли. От плавания пришлось отказаться. Но и рижский губернатор Далберг принял посольство весьма холодно. Царь и его присные не догадывались о причине. А она заключалась в тайном союзе шведов с французами. Губернатор встревожился — вдруг нежелательные гости из Москвы разгадают их секреты? Подумывал: не лучше ли схватить царя? Он стал задерживать русских гонцов, отправленных на родину, проверять их корреспонденцию. Арестовать Петра Далберг все-таки не решился, запросил Стокгольм. Но пока там совещались, посольство тоже обеспокоилось, что в Риге неладно и оставаться не стоит. Государь скрытно покинул город и перебрался в Курляндию — независимую и безопасную.

К нему стекались донесения, открывалась картина французского вмешательства в польские дела. А для России такой поворот не сулил ничего хорошего — складывался единый фронт Турции, Франции, Польши, Швеции. Петр тоже начал предпринимать меры. Рассылал письма польским вельможам, указывал, что они могут избирать на престол любого кандидата — за исключением Конти. Указывал строго, языком ультиматума. В случае избрания французского принца грозил разорвать «вечный мир». Нет! Французское золото оказалось более эффективным, чем русские предостережения. Польский сейм избрал королем Конти, и он отплыл на корабле в Данциг.

Подобный расклад не устраивал не только Москву. Озаботились Австрия, Венеция, Пруссия, Голландия. Император Леопольд выделил денег Августу Сильному, тот поднял свою армию. А Петр с дороги послал приказ: снять часть войск из Азова и спешно перебросить к польской границе. Добавлялись полки из Пскова, Смоленска. Саксонские солдаты вступили в Польшу с запада. А на востоке сосредотачивалась и двинулась на польскую территорию 60-тысячная русская армия.

Паны откровенно струхнули. Они не обманывались, что сейчас их попросту раздавят меж двух жерновов. Впрочем, они быстро нашли выход. Ведь французские деньги были уже получены. Цепляться за Конти больше не имело смысла… Сейм «переголосовал». Конти, доплыв до Польши, узнал, что его уже низложили, и повернул обратно. Август без боя вступил в Варшаву.

Правда, для коронации ему пришлось перейти в католицизм, и это вызвало неожиданный бурный конфликт в семье курфюрста. Его жена как-то привыкла смотреть сквозь пальцы на интимные похождения мужа. Но лютеранкой она была убежденной. Вероотступничества не потерпела и ушла. Что ж, Август не слишком огорчился. Вокруг него увивался целый гарем саксонских дам, добавились польские. Однако положение в Польше оставалось неспокойным. «Французская партия» среди вельмож сохранилась, не теряла надежды на благоприятный случай для реванша. Активно действовали дипломаты и шпионы Людовика XIV, свою линию гнули иезуиты…

Петр приказал пока не распускать армию, собранную на западных рубежах. Разместить ее поблизости, в пограничных городах. Эти приказы царь посылал уже из Пруссии. С курфюрстом Фридрихом он легко нашел общий язык — прусский властитель серьезно опасался французского и шведского влияния в Польше. Петра он изрядно потешил парадами своих солдат, вымуштрованных как автоматы. А распрощавшись с курфюрстом, государь отделился от основного состава посольства. По германским княжествам он покатил с небольшой свитой. Сохранились свидетельства иностранцев, представляющих его приятным кавалером, обаятельным собеседником. Ганноверская принцесса София отмечала в Петре «много хороших свойств и бездну ума».

Путь царя лежал в Голландию. Здесь он попытался воплотить мечты, рождавшиеся на Плещеевом озере, в Архангельске, Воронеже. Пожить в роли рядового плотника, поработать на корабельных верфях в Саардаме. Испытать на себе иноземную жизнь, при этом постичь секреты западной науки кораблестроения. Но замыслы, накрутившиеся в его голове, поначалу скомкались. Сохранить инкогнито в голландском городишке было невозможно. За Петром всюду тащились толпы зевак. Люди специально приезжали из других городов поглазеть на чудаковатого русского царя. На него показывали пальцами. Мальчишки кидали грязью, гнилыми яблоками (откуда, кстати, виден уровень культуры тогдашних европейцев). «Работа» продолжалась всего неделю, и Петр укатил в Амстердам — прибыло его Великое посольство.

На торжественных церемониях встречи бургомистр Амстердама Витсен узнал о необычных желаниях высокого гостя и без труда помог удовлетворить их. Витсен одновременно являлся одним из директоров могущественной Ост-Индской кампании. Петра и его волонтеров, приехавших учиться кораблестроению, он устроил на верфь этой кампании, закрытую для посторонних. Специально был заложен фрегат «Петр и Павел», чтобы русский властитель под руководством опытных мастеров смог поучаствовать в процессе на разных этапах. Работа продолжалась два месяца, Петр получил соответствующий аттестат.

У Великого посольства дела шли менее успешно. Переговоры о вступлении Нидерландов в союз против Турции стопорились и зависали на мертвой точке. Тогда царь рассудил, что пора закинуть удочки к англичанам. Напомню, штатгальтер Нидерландов Вильгельм Оранский одновременно являлся британским королем. Но и интерес к морским делам увлекал Петра туда же, в Англию. Как выяснилось, голландские мастера абсолютно не разбирались в теории кораблестроения, не стремились ни к каким усовершенствованиям. Они просто тупо повторяли старые образцы. Царю рассказали, что у англичан производство поставлено гораздо лучше. Вильгельм Оранский с радостью принял русского монарха. Даже подарил ему 20-пушечную быстроходную яхту.

Хотя удивляться такому радушию не приходилось. У британского короля разыгрались надежды вовлечь Россию в русло своей антифранцузской политики. А торгаши в британском правительстве и парламенте отлично понимали — чем больше угодишь царю, тем большие барыши светят в России. Причем подобные расчеты начали сбываться сразу же. Вскоре после приезда в Лондон Петр заключил договор, предоставив британцам монополию на поставку табака в Россию. Считал, что это будет выгодным, в казну потекут значительные пошлины. Но для англичан договор сулил несоизмеримо больше! За это стоило ублажать царя.

Что ж, в Англии и впрямь хватало достопримечательностей, было что посмотреть. Гринвичская обсерватория, лаборатории и полигоны артиллерийских заводов, Королевское научное общество, Оксфордский университет. На верфях в Дептфорде русские ученики совершенствовались в науке кораблестроения. В Портсмуте Оранский устроил для высокого гостя показательные морские маневры, где действовали 80–100 пушечные корабли.

Но рисовать картину, будто «варвары», приехавшие с края света, ошалело раскрывали рты на достижения западной цивилизации, было бы совсем неверно. В некоторых областях англичане действительно добились успехов, опередили Россию. Царь и его спутники оценивали такие новинки, старались перенять. Но общий уровень образования русских не слишком отличался от западного. В противном случае разве могли бы они понять объяснения своих гидов и учителей?

А один из спутников Петра капитан Яков Брюс (шотландец, родившийся и выросший в России) был направлен на стажировку к самому Ньютону. Он в короткий срок стал не только учеником, но и сподвижником великого ученого. Когда нужно было доложить результаты исследований в Королевском научном обществе, Ньютон нередко посылал вместо себя Брюса. Недавно в архивах найдены фундаментальные труды Брюса, изданные в Англии. Он, например, впервые применил законы гравитации, открытые Ньютоном, в области астрономии, рассчитал движение небесных тел.

Кроме обучения, Петр и члены его посольства вербовали квалифицированных специалистов для работы в России. Например, наняли знаменитого английского математика Эндрю Фергансона. Закупили некоторые товары — в том числе 15 тыс. ружей новейших образцов. Приобретали и произведения искусства, всевозможные диковинки — попугаев, обезьян, чучело крокодила и пр. Среди таких диковинок был и топор палача, купленный в Митаве. Дело в том, что в науке жестокости за рубежом понимали больше, чем в России. Лезвие топора было особой формы, специально отработанной для предназначенной ему функции.

Конечно же, у путешественников был и досуг. Веселились, нередко выпивали — в обычаи англичан это вполне вписывалось. Но в области сексуальных забав русские явно «отставали». Публичных домов в нашей стране не было. В Голландии царя возили смотреть на них как на одну из экзотических диковинок. А Англию в эти годы захлестнули французские моды и нравы. Традиции добродетели оказались напрочь отброшены, дамы и их мужья сходились с кем угодно напропалую. Причем русский царь вызвал среди дам невиданный ажиотаж! Они чуть не выпрыгивали из платьев, силясь захомутать такого кавалера. Но современники вспоминали, что Петр «их избегал очень ловко, несмотря на все усилия придворных дам понравиться ему и готовых подарить свою любовь великому монарху».

Для удовлетворения потребностей царь выбрал только одну англичанку, актрису Летицию Кросс. Она окрылилась. Должно быть, уже видела себя в роли фаворитки, осыпанной золотом и сказочными подарками. Однако в России к доступным женщинам относились иначе. Когда пришла пора расставаться, Петр даже не стал прощаться с ней, передал через Меншикова 500 гиней. Летиция была крайне разочарована, бранила жадность Петра. Услышав об этом, царь прокомментировал: «За 500 гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила…»

Но за всеми трудами, изучениями достопримечательностей и развлечением проходили месяцы — а постепенно становилось очевидным: главная цель Великого посольства расползается пот швам! Уж казалось бы, голландцев и англичан Петр полагал самыми надежными друзьями. Нисколько не сомневался, что они-то с превеликой охотой поучаствуют в наступлении на турок. Но сейчас русские дипломаты и стажеры разъехались по разным странам, заводили знакомства с местным руководством, разнюхивали обстановку, и вдруг обнаружилось: все обстоит наоборот! Англия и Голландия усиленно подыгрывают Турции. Тем самым стараются оторвать ее от Франции. Мало того, царские «друзья», британцы с голландцами, подстрекают султана продолжать войну с русскими. Ведь если они сцепятся покрепче, то османы не будут угрожать Австрии. У императора освободятся руки для войны против Людовика.

Впрочем, одновременно открывалось и другое. Союзники России по «Священной Лиге» вели себя не лучше лондонских и амстердамских лжецов. Только что Петр заключил договор с Австрией и Венецией, не вступать в сепаратные переговоры с турками. Но оказалось, что такие переговоры уже начались! Когда посыпались эти сюрпризы, царь скомкал и отбросил первоначальные планы. Оставил английские берега и голландские каналы, лично покатил в Вену. Инкогнито он тоже отбросил. Намеревался предстать именно как царь — «брат» Леопольда. Вот и поговорить с ним «по-братски».

Русским дипломатам, как и австрийским, изменение государева маршрута доставило массу головной боли. Начались упрямые согласования, где и как смогут встретиться коронованные особы? Сколько шагов каждый из них сделает навстречу? Кто заговорит первым? Что скажет? По чудовищно громоздкому этикету императорского двора каждая мелочь была принципиальной, не допуская уступок. А встреч на равных придворные церемониалы вообще не предусматривали! Они основывались на аксиоме, что любое лицо стоит заведомо ниже императора! Царь больше месяца ждал аудиенции, вел переговоры через канцлера и министров. Но споры о сценарии встречи зашли в тупик, и наконец, условились встретиться неофициально. На карнавале, оба властителя в масках, как бы случайно пересеклись. Вторую встречу тоже устроили в обход церемониалов. Петр и Леопольд обменялись заверениями в лучших чувствах. По-рыцарски клялись быть верными союзу, не заключать сепаратный мир.

Но почти сразу же стало известно, что Леопольд опять солгал. Австрия, Венеция и Польша при посредничестве Голландии и Англии уже назначили в Карловацах мирную конференцию с турками! Тайком от России! Царь срочным образом отправил туда одного из руководителей Великого посольства, Возницына. А союзники не хотели допускать его на заседания! Пришлось скандалить. Когда Возницыну все же позволили участвовать в конференции, он изложил запросы нашей страны. Царь потребовал, что за участие в войне, понесенные потери и издержки, Россия должна получить Азов и Керчь. Какое там! От его притязаний отмахнулись. Австрийцы, венецианцы и поляки даже отказались включить их в перечень вопросов для обсуждения на конференции. Ответили — это частное дело русских, пускай разбираются сами.

Из Вены Петр намеревался ехать в Венецию. Здешний флот был самым сильным на Средиземном море. Ради царя постарались подготовить пышные маскарады и карнавалы — в Венеции это тоже было отработанной традицией. Но внезапно эти замыслы были перечеркнуты. Из России долетела тревожная весть, восстали стрельцы…

11. Софья, стрелецкая царица

Петр путешествовал, а действия на фронте продолжались без него. Летом 1697 г. на юг снова двинулись две армии. Одна, под командованием Шеина, вышла к Азову. Развернула работы по дальнейшему оборудованию крепости, по строительству гавани в Таганроге, для ее защиты возводили Троицкую крепость и Павловский форт. С армией было отправлено 20 тыс. рабочих, им предназначалось рыть канал между Волгой и Доном. Вторая армия, Долгорукова, спускалась вдоль Днепра. Турецкие крепости, разоренные в прошлых походах, стояли еще не отремонтированными, без пушек. Русские с ходу заняли Кызы-Кермен, Мубарек-Кермен, Ислам-Кермен, Таван.

Но турки не смирились с потерей Приазовья и низовий Днепра. Они высадили сильный корпус на Кубани, 20 июля напали на лагерь Шеина. В упорном сражении их удалось разбить и рассеять. С моря приходили османские эскадры, их отгоняли огнем. А в августе 50-тысячная армия Али-паши пришла отбивать днепровские крепости. Ее сопровождал флот из 37 галер и множества мелких судов, на бортах находилось более 200 орудий. Долгоруков уклонился от битвы, отступил на Украину. Но в крепостях он оставил сильные гарнизоны. Турки осадили Кызы-Кермен и Таван, сносили стены бомбардировками, подрывали их минами и лезли на штурмы. Испробовали такой же прием, как русские при взятии Азова, насыпали валы выше стен, ставили на них пушки. Но взять крепости не смогли, понесли большие потери и убрались прочь.

От низовий Днепра Долгоруков начал предпринимать вылазки к Крыму. Теперь до него было рукой подать, экспедиции не требовали больших сил и трудов. Русские полки появлялись возле Перекопа, угоняли у татар конские табуны. А кубанские татары и ногайцы призадумались. Царские войска стояли у них по соседству и уходить не собирались. Мурзы прислали в Азов делегацию и заключили договор — Кубань переходит в подданство России. Донесения о победах летели к Петру, окрыляли его. Он из-за границы прислал указания на 1698 г. Шеину предписал строить еще одну гавань, в устье Миуса, а Стрешневу и Долгорукову — удерживать и укреплять низовья Днепра. Но Шеин под Азов так и не выступил. Наложились другие грозные события.

Ранее уже отмечалось, что Петр перебросил из-под Азова значительные контингенты на западную границу — не допустить на польский трон французского кандидата и поддержать саксонского Августа. Эти полки продолжали стоять в порубежных городах. С жалованьем было плохо, платили нерегулярно. Но ведь служба стрельцов обеспечивалась не только жалованьем, а их собственными хозяйствами, подсобными промыслами. Они не были дома уже два года, сперва ушли брать Азов, потом их погнали на запад. Пообносились, поиздержались. Под Великими Луками забунтовали четыре стрелецких полка — Чубаров, Колзаков, Гундемарков и Чернов (по фамилиям командиров). Они выбрали делегацию из 175 человек, в марте 1698 г. отправили в Москву.

Жаловались на тяготы, на задержку денег и «бескормицу». Глава Стрелецкого приказа Троекуров растерялся. Сперва велел арестовать четверых руководителей. Но товарищи тут же отбили их. Троекуров перетрусил, что разгорится серьезный бунт (по-видимому, обеспокоился и о том, что откроются злоупотребления), и быстренько сменил тон. Выдал задержанное жалованье и объявил, что конфликт исчерпан, они могут возвращаться в полки. Нет, теперь уже стрельцы закусили удила. Почувствовали слабину властей и отказывались уходить, настаивали продолжать переговоры. С большим трудом делегатов выдворили из столицы к местам службы. Но позже открылось, что дело этим не завершилось.

В Новодевичьем монастыре уже больше 8 лет жила царевна Софья. Стоит отметить, что содержание ей определили щедрое и обильное. Ее обслуживали кормилица и 11 служанок. На каждый день выделялось ведро меда, три ведра пива, два ведра браги. На Рождество и Пасху добавлялось ведро водки, пять кружек анисовой, 10 стерлядей, 30 карасей и окуней, 2 щуки, 3 язя, два звена белорыбицы, икра, много хлеба, караваев, калачей, пирогов. Все эти яства и напитки предназначались не только для самой царевны и ее прислуги. Строгой изоляции не было. В гости к Софье пускали вдовствующих цариц Марфу и Прасковью, тетку, сестер. Пускали и их дворовых, родственницы обменивались посланиями.

Когда в столице появилась делегация из бунтующих полков, сестра Марфа прислала к царевне карлицу с запиской: «Стрельцы к Москве пришли». Предводители мятежников, в свою очередь, искали контактов с Софьей. Василий Тума и Борис Проскуряков посылали стрелецких жен, чтобы связаться с прислугой царевны или ее родственницами. Это удалось, бывшей правительнице сумели передать «челобитную о стрелецких нуждах». Через пять дней царевна Марфа отправила к Туме свою постельницу, переслала ответ царевны.

Вернувшись к местам расквартирования, крамольники принялись мутить стрельцов. Распространяли слухи, что Петр за границей погиб, наследника Алексея бояре держат в неволе и хотят удушить. Поэтому надо всем идти в Москву и сажать на царство Софью, она всегда была покровительницей стрельцов, защитит от неправд и обид. Сперва полагали, что в столицу можно будет попасть легально. Ожидали, что полки вскоре сменят и дозволят идти по домам. Но в правительстве тоже отдавали себе отчет — полки ненадежны. Опасались их возвращения. Смену прислали, стрельцов собрали, вроде бы, вести в Москву. Но воевода Михаил Ромодановский получил иной приказ. Делегатов, «бегавших» в Москву, арестовать. А четырем бунтовавшим полкам разойтись в разные города: Вязьму, Ржев. Дорогобуж, Белую.

Когда воевода огласил приказ, стрельцы забуянили. Отказались повиноваться. Чуть не дошло до столкновения — Ромодановский призвал верные войска, встал отдельным лагерем. Но мятежники драться не стали, схитрили. Объявили, что согласны выполнить приказ. Выступили к новым местам службы, хотя зачинщиков так и не выдали. Шли медленно. На остановках перед стрельцами выступали Тума, Проскуряков, Зорин и другие предводители. А покорность была уловкой. Вожаки заранее договорились о взаимодействии, через день полки повернули и снова соединились на Двине.

Тума читал письмо Софьи. Впоследствии стрельцы показали: «Был от царевны приказ, чтобы он (Тума), пришед с Москвы в полки, прочел всем стрельцам и словесно б сказал, чтоб они шли к Москве для бунту и побиения бояр, и иноземцев, и солдат, а она де у них в управлении быть хочет». Офицеров выгнали (да они и сами сбежали, кому хочется быть зарубленным?). Выбрали командиров из своей среды. Некоторые стрельцы робели и осторожничали, не хотели нарушать дисциплину. Куда там! Зачинщики схватили и повели их насильно, под караулом. Правда, стрельцов было всего 2 тыс. Но кричали, что главное — прорваться в Москву, там чернь поддержит, присоединятся другие войска. Провозглашалось, что полки встанут на поле возле Новодевичьего монастыря и обратятся к Софье, призывая ее на царство.

Однако офицеры, сбежавшие из полков, примчались в столицу раньше своих подчиненных, доложили о бунте. Генералиссимус Шеин поднял по тревоге те части, которые у него оказались под рукой: Преображенский, Семеновский, Бутырский, Лефортовский полки и несколько сотен конницы (2300 человек и 25 пушек). Мятежников встретили на Истре, под Новым Иерусалимом. К стрельцам отправился генерал Гордон, передал условия правительства. Мятежникам будет даровано полное прощение, если они вернутся к местам службы и выдадут «заводчиков и беглецов, которые на то дело их возмутили».

Стрельцы такие условия отвергли. Они, со своей стороны, требовали, чтобы их впустили в Москву хоть на короткий срок, а потом обещали вернуться на службу, «куда государь прикажет». Заверяли, что пришли в столицу вовсе не для бунта, а только повидаться с семьями. Но Шеин с Гордоном уже знали, что они лгут — стрелецкие офицеры рассказали о замыслах восставших. Когда мятежники поняли, что пропускать их не собираются, они начали готовиться к атаке. Кричали: умрем, но будем в Москве! Их решили постращать, дали из пушек залп поверх голов. Но стрельцы наоборот, расхрабрились! Зашумели, что противники не умеют стрелять. Они сами открыли огонь из пушек и ружей, причем они-то стреляли без всяких предупредительных, на поражение.

Тогда и правительственная артиллерия ударила на поражение. За одним залпом последовал второй, третий. Мятежники стойкости не проявили, хлынули наутек. Другие бросали оружие, сдавались. Беглецов ловила конница, сгоняла в лагерь. Шеин в течение шести дней вел следствие. Оно подтвердило — мятеж был не стихийным и не случайным. Полки целенаправленно намеревались раздуть широкое восстание. Рассчитывали вовлечь других стрельцов, расквартированных в столице, Белгороде, Севске, Азове. Но участие Софьи осталось недоказанным. Подлинник ее письма исчез. Видимо, бунтовщики понимали, что это усугубит вину. Или следователи постарались выгородить высокопоставленных особ. Главнокомандующий приговорил 122 главных виновника к повешению, 140 человек велел бить кнутом. 1987 разослал в темницы по окрестным городам.

А в это время царь через всю Европу мчался в Россию. Навстречу ему катились волны слухов, самых искаженных и противоречивых — будто восстали все стрельцы, захватили Москву, возвели на престол Софью, в России вовсю идет гражданская война. Петр хотел лично принять командование, спасать положение. Но вскоре его встретил гонец с официальным донесением. Наконец-то прояснилась подлинная картина — что бунт был достаточно узким, и его уже подавили. Царь несколько успокоился, поехал медленнее. Ну а к приятному известию добавилась приятная встреча. В польских владениях, в Раве Русской, его поджидал король Август Сильный.

Он специально перехватил Петра по дороге, чтобы поблагодарить за помощь в получении короны Польши. А развлекаться Август очень любил и умел. Царь закружился в балах, пирах. Но король встретился с ним не только ради благодарности. Точнее, совсем не ради благодарностей. Он предложил масштабный план — союз и новую войну. В Швеции в это время умер Карл XI, королем стал несовершеннолетний Карл XII. Значит, власть ослабела? А претензии к шведам накопились у многих. Датчане не забыли, как соседи отняли у них южную часть Скандинавии, острова. Поляки помнили, как у них отобрали Лифляндию. А лифляндские бароны негодовали, как король прижал их «вольности», конфискует их земли.

В прошлых главах мы упоминали одного из этих баронов, Иоганна Паткуля, который осмелился протестовать против редукции и за это был приговорен к смертной казни. Но он предпочел не дожидаться расправы, сбежал за границу. Паткуль появился при дворе Августа и стал одним из главных организаторов антишведской коалиции. Он убеждал короля, что лифляндское дворянство только и мечтает вернуться в состав Польши с ее «свободами». Если поляки и саксонцы вступят в Прибалтику, их встретят с восторгом, окажут всяческую поддержку. Август с Паткулем забросили удочки в Данию, и отклик был положительным. А чтобы действовать наверняка, было желательно подключить еще и Россию.

Именно такие приглашения Петр получил в Раве Русской. Они пали на благодатную почву. Царь был обижен на прежних союзников, беспардонно обманывавших Москву. Август выглядел искренним, благородным, обаятельным. Все современники сходились на том, что он умел производить неотразимое впечатление. А русские тоже числили за Швецией давний долг. Земли, которые она хапнула в годину Смуты — выход к Балтике, территории по Неве, Ладоге, в Карелии. Государь согласился, хотя до поры до времени стратегический поворот российской политики договорились держать в строгой тайне.

А по возвращении в Москву Петр взялся разбираться в накопившихся делах, и расследование бунта стрельцов его совершенно не удовлетворило. Например, в протоколах запечатлелись показания стрельцов — они намеревались встать лагерем возле Новодевичьего монастыря. Их спрашивали — почему? Они отвечали: только из-за того, что живут поблизости, Стрелецкая слобода расположена недалеко. Следствие как будто поверило столь явным отговоркам, не стало раскапывать подобные факты. Петр велел возобновить допросы, привезти в Москву уцелевших участников мятежа.

При этом выяснилось, что зачинщиков осталось в живых всего четверо. Но их и прочих стрельцов начали трясти «с пристрастием», царь взял следствие под личный контроль, и стала открываться куда более опасная картина, чем рисовалась ранее. Обвиняемые сознались, что хотели «стать под Девичьим монастырем и бить челом царевне Софье Алексеевне, чтоб она по их челобитью вступила в правительство». Намеревались поднять и повести за собой все стрелецкие полки, простонародье. Намечали убить царя, когда он вернется. Кроме того, собирались уничтожить наследника Алексея, ряд бояр, всех солдат и офицеров Преображенского и Семеновского полков.

По российским законам (Соборное Уложение Алексея Михайловича) за такие преступления следовала однозначная кара. Смертная казнь. Шутка ли — вооруженный бунт, сражение с правительственными войсками, замыслы на цареубийство! Казни действительно начались. Но гуляющие по романам и некоторым историческим трудам описания кровавой вакханалии, когда за один день перерубили головы всем стрельцам в Москве — не более чем художественная и политическая фантазия. Бунтовщиков карали партиями. 30 сентября в разных районах Москвы повесили 201 приговоренного, 11 октября — еще 144. Рубили головы в третьей партии, 17 октября. А всего казнили около половины мятежников, 1091 человек.

Впрочем, для России такие масштабы репрессий и впрямь были непривычными. В западных странах сотни и тысячи жертв после подавления восстаний никого не удивили бы. Но русские цари чаще казнили лишь главных виновных, а прочих миловали. Петр помиловал лишь половину, отправил по ссылкам. Для остальных преступления счел слишком тяжкими. Да и бунт стрельцов был не первым! В памяти государя запечатлелись ужасы хованщины, запечатлелись его собственное столкновение с сестрой в 1689 г., заговор Цыклера.

Софья, ее сестры и прислуга тоже подверглись допросам. Царевна все напрочь отрицала. Тем более, что прямых улик не было. Но показаниями свидетелей изобличили, что ее письмо к стрельцам существовало, зачитывалось в полках. В результате Софью и ее сестру Марфу, через которую осуществлялись связи, постригли в монахини. Возле окон кельи инокини Сусанны, как назвали Софью при пострижении, повесили трех приговоренных стрельцов. Одному мертвецу вложили в руку лист бумаги — напоминание о письме.

Но и жену Евдокию Петр больше терпеть не намеревался. Прежние попытки Евдокии откровенно помыкать юным мужем теперь аукнулись ей. Под шумок расправ со стрельцами и с Софьей царицу отвезли в Суздаль и тоже постригли в монахини. В это же время оборвалась карьера Шеина. Петр заподозрил неладное, когда он так быстро уничтожил зачинщиков бунта. Возможно, и в самом деле пытался выгородить Софью, других общих знакомых. Напомню, раньше генералиссимус был близок к царевне. Кроме того, Петра возмутило, что главнокомандующий без него слишком щедро раздавал офицерские чины — подозревали, что за мзду. Он лишил Шеина всех постов, сослал в деревню.

Четыре бунтовавших полка больше не восстанавливались, их совершенно упразднили. Но и прочие стрелецкие части, не имевшие отношения к мятежу, Петр теперь считал ненадежными и не доверял им. Его подозрения подтвердились. Вскоре забунтовали 7 полков, стоявших под Азовом. Их удалось усмирить без боев, без крови. Однако царь решил совсем ликвидировать московских стрельцов. В 1699 г. их расформировали. Из нескольких полков, которые во всех конфликтах сохраняли верность царю и правительству — Сухарева, Стремянного, офицеров и стрельцов переводили в гвардию или в солдатские части. Остальных выселяли из столицы, разослали на службу по отдаленным городам и крепостям.

12. Из 7208-го в 1700-й…

Как известно, сразу же после возвращения из-за границы царь начал носить с собой ножницы. Принялся резать бороды боярам, начиная с «князь-кесаря» Ромодановского. Резал он и длинные полы кафтанов и ферязей, спускающиеся до пола декоративные рукава. Приговаривал: «Это помеха, везде надо ждать какого-нибудь приключения, то разобьешь стекло, то по небрежности попадешь в похлебку».

Стоп! В данном случае необходимо внести существенную поправочку — а именно взять слово «известно» в кавычки. Откуда «известно»? Все эти факты взяты из анекдотов о Петре, распространявшихся в последующие времена. К реальности они не имеют никакого отношения. Ведь русские бояре, чиновники, офицеры привыкли брить бороды в правление Федора Алексеевича и Софьи. Активная борьба с брадобритием патриарха Иоакима продолжалась всего полгода, а когда он умер, знать оглядывалась на молодого царя, не носившего бороды. На дошедших до нас портретах все сановники этого времени изображены с бритыми лицами. В том числе — Ромодановский.

А долгополые кафтаны, ферязи, охабни с воротниками-козырями, с длинными свисающими рукавами на Руси носили в первой половине XVII в., в царствование петровского деда — Михаила Федоровича. Именно от этих времен остались описания и рисунки подобных нарядов, вошедшие в исторические книжки — и в байки. Уже при Алексее Михайловиче мода изменилась, одежда стала короче, декоративные продолжения рукавов исчезли. Резать их с глубокомысленными пояснениями Петру не удалось бы никоим образом.

Если же оторваться от легенд, то оказывается, что фасоны одежды в нашей стране еще некоторое время оставались неопределенными. Документы свидетельствуют, что по возвращении из Европы сам царь на различных церемониях появлялся то в русском, то в польском наряде. Да ему и некогда было заострять внимание на таких мелочах. Сперва он включился в расследование стрелецкого бунта. Розыск еще не завершился, а царь уже укатил в Воронеж. Строительство флота тоже было срочным и важным. На освоение Приазовья Петр бросил все наличные ресурсы. Сюда было приказано направлять всех каторжников, ссыльных. Среди крестьян вводились трудовые повинности, посылали солдат. На стройках крепостей и гаваней, на воронежских верфях кипела постоянная работа.

Вскоре подтвердилось, что с созданием флота Россия спешила не напрасно. На мирном конгрессе в Карловацах союзники по «Священной лиге» упрямо пытались облапошить нашу страну. Закулисные переговоры с турками велись без русских. Царский посол Возницын бился и настаивал — союзники должны выработать и предъявить османам общие требования. Хотя именно такой вариант совершенно не устраивал европейцев. Если русские прорвались к Черному морю, они будут распространять влияние и дальше — на Балканы, Закавказье. Можно ли было это допустить? Вместо выработки совместных условий Австрия, Венеция и Польша сделали наоборот. Отбросили все соглашения с Москвой не заключать сепаратный мир, и приняли противоположное постановление. Пускай каждая держава заключает с Турцией отдельный договор.

В январе 1699 г. все союзники подписали мир. Австрия урвала Восточную Венгрию, Трансильванию, Хорватию, Словению, Боснию. Венеция — часть Далмации и Греции. Польша вернула утраченные украинские земли. Но получалось, что все выиграли за счет России! Турки высвободили руки на Западе и отказывались уступать царским дипломатам хоть что-нибудь. Возницын проявил чудеса изворотливости, но сумел заключить не мир, а всего лишь перемирие на два года.

Однако у Петра уже стояли на стапелях великолепные корабли. Успели как раз вовремя! Он задумал подкрепить дипломатию внушительным кулаком — морским. В марте 1699 г. царь снова отправился на юг. Правда, с дороги пришлось вернуться, умер Лефорт. Ушла личность, довольно своеобразная. Он был любимцем Петра. Получал самые ответственные назначения. Но не проявил себя нигде — оставался, как и был, личным царским приятелем, веселым и изобретательным собутыльником. В таком качестве он и закончил жизнь. Построил богатый дворец, начал пышно справлять новоселье, а здоровье не выдержало. Видимо, он и впрямь был хорошим товарищем. Но даже и горевать долго не приходилось. Едва проводив Лефорта в могилу, царь опять вскочил в сани и помчался в Воронеж.

Спешку диктовала сама природа. Требовалось спустить на воду корабли и провести их по верховьям Дона в период весеннего паводка. Хватало и других препятствий — мелей на реке, а в устье отгонял воду северный ветер. Флот заколыхался по волнам Азовского моря только летом. Турки прослышали, что по Дону спускается русская эскадра. Вызвали свои морские силы, возле Керчи встала эскадра из 4 кораблей и 9 галер. А Петр в августе привел к Керчи 12 линейных кораблей, 4 галеры, 13 бригантин и 11 галиотов. Все море покрылось русскими парусами, громыхнул залп из 360 орудий. Турки были в полном шоке. Узнав, что царское посольство намеревается морем плыть в Стамбул, местное начальство перепугалось, всячески силилось отговорить, пугало штормами. Но противиться оно было не в состоянии. Пришлось пропустить 46-пушечный корабль «Крепость», который повез в турецкую столицу дипломатическую миссию во главе с думным дьяком Украинцевым.

Появление «Крепости» в Босфоре тоже произвело переполох. А капитан корабля голландец Памбург еще и усугубил его. Он встретил в Стамбуле знакомых моряков, голландцев и французов, пригласил в гости и после обильных возлияний открыл ночью пушечную пальбу. Турки возмущались. Писали, что некоторые беременные наложницы в султанском гареме «от того страху и пушечной стрельбы младенцев повывергали», требовали отставки Памбурга. Но в конце концов даже нетрезвая выходка капитана сыграла свою роль. Из Керчи поступали доклады, что русские могут прислать в Стамбул далеко не один корабль. Султанское правительство предпочло возобновить переговоры о мире.

Находясь на судоверфях, государь регулярно общался со св. Митрофаном Воронежским. Святитель благословлял работы, освящал корабли. Они беседовали с государем, по многим вопросам находили взаимопонимание. Возможно, обсуждали и положение в церкви. Во всяком случае, по возвращении с юга государь попытался заняться духовными проблемами. Патриарх Адриан по-прежнему не одобрял политику Петра. Открыто не выступал, но о его позиции было догадаться не трудно. Он отказался постричь в монахини царскую супругу, пытался заступаться за приговоренных стрельцов.

Теперь сам царь сделал шаг к примирению и налаживанию сотрудничества. Адриан в это время серьезно болел, но Петр навестил его, завел речь о больном месте русского духовенства, образовании. Указывал, что церковное образование «паче всего в жизни сей надобно». Предлагал создавать специальные школы, чтобы «во всякие потребы люди, благоразумно учася, происходили в церковную службу». Эти же школы могли готовить военных и гражданских специалистов. Петр доказывал, что дело станет полезным и для церкви, и для государства. Патриарх выслушал его, но… не услышал. Оставался при собственном мнении: замыслы царя перемешаны с ересями, поддерживать их нельзя.

Хотя государь отнюдь не случайно озаботился духовным образованием. Это было важно именно теперь, когда русские часто и близко общались с европейцами! Он пытался втолковать Адриану: «Священники ставятся малограмотные, надобно их прежде учить, а потом уже ставить в этот чин. Надобно озаботиться, чтобы и православные христиане, и иноверцы познали Бога и закон Его: послал бы для этого хотя несколько десятков человек в Киев в школы. И здесь, в Москве, есть школа, можно бы и здесь об этом порадеть. Но мало учатся, поскольку никто не смотрит за школой как надобно. Многие желают учить детей своих свободным наукам и отдают их здесь иноземцам, другие в домах своих держат учителей иностранных, которые на славянском нашем языке не умеют правильно говорить. Кроме того, иноверцы и малых детей ересям своим учат, отчего детям вред, а Церкви может быть ущерь великий и языку повреждение…»

Как видим, при всех увлечениях европейскими порядками Петр видел четкий национальный стержень, ломать который нельзя. Вера, язык… Мало того, отдавал себе отчет, что западные влияния отнюдь не безопасны. К сожалению, патриарх не понял, что они могли бы действовать сообща. На царские предложения он не отреагировал, никаких шагов предпринимать не стал. И даже имевшаяся «школа», о которой говорил Петр, Славяно-греко-латинская академия, после отставки братьев Лихудов совсем развалилась. О ней никто не заботился, денег не выделяли. Здание находилось в аварийном состоянии, преподаватели и 150 учеников бедствовали.

В кругах духовенства Петр начал сам искать себе опору. Его внимание привлек Стефан Яворский. Он был уроженцем Западной Украины. Для повышения образования перекинулся в унию. Прослушав курсы нескольких западных университетов, вернулся и покаялся. Был назначен преподавать в Киево-Могилянской академии, стал игуменом одного из украинских монастырей. Начальство считало его перспективным священнослужителем. Послало в патриархию как кандидата на пост Переяславского епископа. Но в это время как раз скончался Шеин. Стефану поручили проповедь на его похоронах в Троице-Сергиевом монастыре. А царь все-таки приехал проводить в последний путь опального генералиссимуса. Проповедь Яворского ему понравилась. Он поговорил с игуменом и высоко оценил его подготовку. Обратился к патриарху и настоял, чтобы Яворского поставили епископом не в захолустный Переяславль, а поближе к центру. Неожиданно для себя самого Стефан получил Рязанскую и Муромскую епархии.

Но без поддержки патриарха говорить о каких-либо преобразованиях в церковных делах и учреждениях пока не приходилось. Зато в светской сфере царь начал внедрять новинки, которые считал полезными. Для подготовки военных и морских специалистов он учредил Математическую и навигацкую (навигационную) школу. Именно для этого были наняты в Англии Фергансон и еще два профессора. Руководить школой царь назначил Брюса.

Первые реформы городской администрации были весьма неуверенными. В прошлых главах уже отмечалось, что в нашей стране существовало развитое земское самоуправление. При Федоре Алексеевиче оно было значительно ограничено, но мать Петра Наталья восстановила земские права. Хотя государь, как выяснилось, плохо представлял эти структуры и их возможности. За границей он посещал ратуши и мэрии, его встречали бургомистры. Судя по всему, царю успели рассказать, что европейские города в свое время выкупали права самоуправления у своих монархов. А в результате в начале 1699 г. был издан указ — городам предлагали самим выбирать, какую иметь администрацию. Если хотят, могут выбирать бурмистров, и за это должны платить двойные подати. Не хотят — могут оставаться под управлением воевод.

Но такие перспективы вызвали полный разброд. Указ ничего не говорил о прежних земствах, а что такое бурмистры, никто не понимал. Многие высказались за управление воевод — особенно те города, где воеводы были толковыми и честными. Другие робко соглашались на бурмистров, но обходили молчанием двойные налоги. Споры окончательно запутались, зависли, и в октябре 1699 г. Петр подвел под ними черту. Издал новый указ, двойное налогообложение отменил, но выборы бурмистров сделал обязательными. Отныне они ведали муниципальными вопросами и подчинялись Бурмистерской палате или Ратуше. Впрочем, реформа оказалась весьма расплывчатой. Потому что полномочия Бурмистерской палаты тоже были неопределенными. А права бурмистров оказались гораздо уже, чем прежних земских старост.

Реформы развернулись и в военной области. Причем армия-то у России имелась. С ней сам Петр побеждал турок. Но за границей он увидел другую армию — вымуштрованные парады в Пруссии, Голландии, Австрии, Саксонии. На молодого царя они произвели сильное впечатление, и он решил — надо создавать именно такое войско! Новое, передовое. В ноябре 1699 г. по площадям и базарам глашатаи зачитывали царский указ. Зазывали служить в пехоту и кавалерию «охотников» (т. е. желающих) из вольных людей. Обещали жалование 11 руб. в год. Это было солидно! Больше, чем получали стрельцы. Добровольцев хлынуло много — всякого рода бродяги, беднота, разорившиеся мелкие ремесленники и торговцы.

Вдобавок был объявлен рекрутский набор. Церковь должна была отправить на службу 1 человека от 25 крестьянских дворов, гражданские дворяне — от 30 дворов, военные — от 50 дворов. Но выделять в армию требовалось не крестьян. Указ оговаривал, что на службу надо посылать людей, не занятых производительным трудом. Домашних холопов, псарей, конюхов, церковных служек. Набрали 32 тыс. человек, из них принялись формировать 29 пехотных и 2 драгунских полка. Командирами назначали иностранцев — их навербовал за рубежом Петр, добирали его дипломаты…

Кстати, правомочно задаться вопросом, а кого же там можно было навербовать? Неужели накануне большой европейской войны хорошие офицеры слонялись без работы? Когда начали проверять, ужаснулись даже сподвижники царя. А.М. Головин докладывал, что многие офицеры «и за мушкет не умели взяться». Конечно, эдаким героям, падким только на русские деньги, давали от ворот поворот. Но были и те, кого представляли высококомпетентными. Например, герцог Кроа де Круи. В войне с турками он был главнокомандующим австрийской армией. Осадил Белград, но командовал настолько бездарно, что осажденные вдребезги разбили его войска. Герцога уволили. Но при дворе императора у него нашлись знакомые, оформили блестящую характеристику. Царь ничтоже сумняшеся принял Кроа де Круи командовать русскими…

Деятельность правительственных учреждений Петр тоже корректировал. Хотя прежние структуры не ломал, менял их постепенно. По мере военных и флотских реформ создавались новые учреждения — Адмиралтейский, Провиантский приказы. Другие упразднялись. Иноземческий и Рейтарский приказы слились, стали Приказом военных дел, Стрелецкий преобразовался в Приказ земских дел. К заседаниям Боярской Думы у царя с юности выработалась стойкая неприязнь. Он не стал распускать Думу, но сам туда не приходил никогда. Председателем выступал Ромодановский, хотя имел очень невысокий придворный чин, стольника. В прежние времена стольники в Думе вообще не заседали. Она превратилась в некий второстепенный, совещательный орган. А Петр прекратил производить аристократов в боярские чины. Бояре оставались только «старые», постепенно они уходили в мир иной, и число их уменьшалось.

Петр выдвигал помощников не по происхождению, а по деловым качествам. Возвышались его денщики Александр Меншиков, Александр Кикин, крещеные евреи Шафиров, Девиер и др. Создание флота, армии, освоение Приазовья требовали огромных средств, и появилась категория «прибыльщиков» — людей, находивших для царя новые статьи дохода. Первым прибыльщиком стал слуга Шереметева Александр Курбатов, предложивший ввести для официальных документов гербовую бумагу.

С поиском денег соединились и первые указы о бритье бород. Для тех, кто хотел сохранить бороду, учреждался дополнительный налог. Но только нужно иметь в виду, что требования бриться не касались крестьян, монахов, священников. То есть не распространялись на подавляющее большинство населения. С бородами пришлось расстаться купцам и посадским в Москве, в других крупных городах. Особенно в таких, где бывал царь. На окраинах и в глуши никто даже не думал исполнять подобные указы.

А в высшем свете, среди аристократии и дворянства, царь внедрял правила европейского этикета. Например, требовалось допускать женщин на пиры и прочие увеселения наравне с мужчинами. Раньше на Руси это было не принято. Женщины на праздниках сидели за отдельным столом, в отдельном помещении. Для них полагались безалкогольные или слабые напитки. Хотя при Федоре Алексеевиче и Софье такие обычаи уже были порушены, устраивались балы и банкеты на польский манер, но во многих семьях все-таки считали, что женщинам нехорошо находиться с нетрезвыми мужчинами. Теперь ограничения не только отменялись, но выезды жен и дочерей на различные торжества диктовались правилами приличия.

Ну а особенно отчетливый рубеж между «старым» и «новым» обозначила реформа календаря. Ведь в Европе наступал «новый век», 1700 год от Рождества Христова. А Россия жила по юлианскому календарю, отмечала новолетие 1 сентября и вела отсчет от сотворения мира. Подчеркнем, что на церковный юлианский календарь Петр не покушался. Цикл православных праздников остался прежним (и это не случайно — ведь именно по юлианскому календарю отмечается православная Пасха, когда в Иерусалиме, в Храме Гроба Господня, нисходит Благодатный Огонь).

Но светскую систему летоисчисления царь переменил, приблизил к западной. Был издан указ, что после 31 декабря 7208 г. от сотворения мира наступит 1 января 1700 г. от Рождества Христова. Всем людям предписывалось поздравлять друг друга с Новым годом, украшать дома хвойными деревьями или ветвями:: «По знатным и проезжим улицам у ворот и домов учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых… Чинить стрельбу из небольших пушечек и ружей, пускать ракеты, сколько у кого случится и зажигать огни». Под треск салютов и петард Россия вступила в новое столетие и новую эпоху.

Впрочем, новое опять соединилось со старым. Основной сценарий праздника остался таким же, как всегда отмечалось Новолетие 1 сентября. Поутру 1 января гвардейские и армейские полки с развернутыми знаменами маршировали к центру Москвы, строились на Красной площади. Сюда же стекались чиновники, царедворцы, горожане. Служился молебен, церковные иерархи благословляли царя и народ на новый год. Но празднования продолжались до 7 января. По улицам горели костры, грохотали салюты и петарды. Петр с толпой ряженых разъезжал по домам вельмож, устраивая буйные «поздравления».

И как раз тогда, 4 января, появился указ, требующий от подданных переодеваться в немецкие наряды. Судя по всему, государь сочинял его под винными парами. Портным запрещалось шить русское платье под страхом «жестокого наказания», купцам — торговать им, а сроки перехода на иноземные фасоны ставились совершенно нереальные, до Масленицы. То есть месяц. Вскоре государь осознал, что слишком погорячился. На Масленицу никого за нарушения не преследовали. А в августе вышел повторный указ. Сроки перехода на иностранные моды продлевались до начала 1701 г. Но и в 1701 г. понадобилось подтверждать и уточнять указ в третий раз. Потом в четвертый. Кстати, эти указы имели много общего с брадобритием. Во-первых, они тоже не распространялись на крестьян. А во-вторых, в российской глубинке никто не спешил заморачиваться «немецким платьем», спускали на тормозах.

Кстати, одним из нововведений стала западная система награждения. Петр учредил первый в нашей стране орден — св. Андрея Первозванного. Жаловали им как за военные, так и за гражданские отличия. Первым награжденным стал дипломат Федор Головин. А вторым… Мазепа. Почему? Украинский гетман умел преподнести себя. Когда Петр путешествовал по Европе, к нему шли реляции о победах над армией Али-паши в низовьях Днепра. Удерживали крепости и прогнали врага русские гарнизоны вместе с казаками, но доклады от Мазепы оказывались самыми яркими, убедительными. Получалось, что главная заслуга — его. Да и за границей ему создавали соответствующую репутацию. Петр слышал в Польше, какой у него замечательный гетман!

Мазепа приезжал и в Москву. Не забывал появиться перед царем во время его поездок на юг. На государя он производил самое наилучшее впечатление. Демонстрировал блестящее образование, знакомство с западной культурой. Мог пошутить, рассмешить. Мог и подольститься — тонко, изящно, как бы искренне. А при любом удобном случае внушал, как верно он служит, как хорошо устроены его города и области, как у него налажена оборона. В общем, царь был убежден, что он в самом деле выдающийся военачальник и образцовый правитель Украины.

13. Нарвская конфузия

Вернувшись из европейских странствий, Петр начал переговоры о союзе с датским послом Гейнсом. Вел их сугубо секретно, все встречи происходили с глазу на глаз. Для переговоров датчанину пришлось даже ездить в Воронеж. А вскоре в Москву примчалась делегация Августа, генерал Карлович и лифляндский активист Паткуль. За закрытыми дверями звучали клятвы, поднимались тосты. Однако переписка Паткуля со своим королем представляется весьма красноречивой.

Он указывал: при переговорах следует вдалбливать царю мысль, что главный инициатор войны со Швецией — сам Петр, а союзники любезно пошли навстречу его пожеланиям. Но войну они могут вести только при «пособии с его стороны». «Это послужит к тому, что в трактат будут внесены обязательства царя помогать его королевскому величеству деньгами и войсками, в особенности пехотой, очень способной работать в траншеях и гибнуть под выстрелами неприятеля, чем сберегутся войска его королевского величества». Кроме того, дипломаты Августа наметили договорами «крепко связать руки могущественному союзнику», ограничить его притязания только Ингерманландией (областью около Невы) и Карелией. Чтобы Петр удовлетворился этими дебрями и болотами, и ни в коем случае не посягал на Лифляндию (Эстонию и Северную Латвию).

Правда, Петр выражал желание овладеть Нарвой — это был порт, по широкой реке Нарове открывался выход в Балтику. А во времена Киевской Руси и в правление Ивана Грозного Нарва принадлежала русским. Но союзники не намеревались уступать этот город. Опасались, что «перейдя рубеж Чудского озера и Наровы», царь может распространить влияние дальше по Эстонии. Заранее готовили хитрый маневр — взятие Нарвы допустить, пускай русские отвлекут на себя шведов. Но принадлежность города вынести на международный суд Англии, Голландии, Дании и Бранденбурга. Они подтвердят, город относится к Лифляндии. Следовательно, царь должен отдать его другим хозяевам. В общем, русским готовили участь пушечного мяса, а при дележке плодов победы намеревались надуть.

Но потенциальные союзники обманывали и друг друга. Возвращение Лифляндии в состав Польши было одним из обещаний, которые Август надавал панам за свое избрание королем. Теперь он доказывал сенату и сейму, что за Лифляндию надо повоевать, готовить войска. Не тут-то было! Польским магнатам совсем не хотелось раскошеливаться на войну, рисковать в боях. Предложения короля они отвергли. Сам наобещал, сам и отвоевывай для нас. В общем, сражаться предстояло за интересы Польши, но вступить в войну должна была только Саксония со своей армией. Хотя и Август тоже водил панов за нос. Выпячивал права Польши на Прибалтику, зазывал сенаторов поддержать его. А между тем, заключил с Паткулем и другими баронами тайное соглашение: Лифляндия вовсе не возвращалась к полякам. Она должна была стать наследственным владением Августа!

Осенью 1699 г. съехавшиеся в Москву делегации согласовывали сроки войны. Август планировал ударить на Ригу, и его специалисты рассчитали все факторы (не только природные, но и астрологические). По их прогнозам следовало подступить к Риге, когда Двина замерзнет, в безлунную ночь, и при этом с воскресенья на понедельник. Оптимальным выходило наступать в декабре 1699 г. Но Петр все-таки не поддался на заманчивые уговоры. Ведь с Турцией мира еще не заключили, а воевать на два фронта царь отказался. Августу и датчанам он обещал выступить только после того, как подпишет мир с османами. Правда, со своей стороны он обещал всячески ускорить этот процесс, даже поступиться своими требованиями к султану.

В это же время в Россию прибыло большое шведское посольство. Извещало, что на трон взошел Карл XII, просило царя подтвердить прежние договоры. Встречали шведов вроде бы с обычными почестями, ничто не предвещало скорого разрыва. Как полагалось по этикету того времени, с послами обменивались подарками, они получили аудиенцию у государя, велись переговоры. Шведские делегаты и постоянный посол в Москве Книпперкрон так и не догадались о подготовке к войне. На вопросы о формировании новых войск русские им отвечали, что надо заменить распущенные стрелецкие части.

Однако промелькнули и настораживающие моменты. Шведы просили царя подтвердить соблюдение прежних договоров присягой на кресте и Евангелии. Петр уклонился. Сослался, что он уже приносил такую присягу при своем вступлении на трон. А кроме того, московское правительство нашло повод для претензий. Вспомнило, как царь проезжал с Великим посольством через Ригу, и губернатор Далберг проявил враждебное отношение. От Карла XII потребовали извинений и наказания губернатора. В результате в ноябре 1699 г. Россия подписала три договора. Открытый, со шведами — но с преднамеренной придиркой. И два тайных, с Августом и датчанами. Август обязывался выступить немедленно. Петр брал отсрочку до апреля 1700 г. В действительности все планы поехали наперекосяк…

В тайные игры вступили Англия и Голландия. У них имелись свои соображения. Испанский Карлос II был при смерти. Становилось ясно, что война за его наследство разразится в ближайшее время. Представлялось заманчивым отвлечь Швецию, самого опасного союзника французов. О формировании коалиции Августа, Дании и России британцы и голландцы пронюхали. Взялись подталкивать их к драке, изображали друзей, выражали готовность ссудить денежки, продать военные товары. Но обратились и к Карлу XII. Предупредили, что против него готовится война и предложили помочь. В начале 1700 г. Швеция, Англия и Нидерланды заключили союз. Причем этот союз оставался действительно тайным, в Копенгагене, Варшаве и Москве о нем не подозревали…

А между тем, уже начинались боевые действия. Причем начинались из рук вон плохо, вразнобой. Август больше всех торопил союзников, но саксонская армия собиралась с большими задержками. Переносили, откладывали, и вместо декабря она сосредоточилась на границе Лифляндии только в феврале. По планам предусматривалось, что полки Августа внезапно, без объявления войны, бросятся к Риге. Горожане и лифляндские бароны восстанут против шведов, и главный город Лифляндии будет взят. Но если армия собиралась и выдвигалась слишком медленно, то ее король и подавно не проявлял воинского пыла. Август застрял в своей столице, Дрездене. Порхал в объятия то одной, то другой дамы. Отнюдь не спешил оставить привычные балы и театральные представления и ехать куда-то в полевой лагерь.

Саксонский главнокомандующий Флемминг по легкомыслию оказался вполне достойным своего монарха. Ему в Польше вскружила голову богатая и знатная красотка, в решающий момент он вдруг оставил армию и уехал справлять собственную свадьбу. Оставил за себя генерала Пайкуля, но даже не позаботился о четких инструкциях. Пайкуль то ли вообще не знал о секретных планах по овладению Ригой, то ли оробел без короля и Флемминга. Вместо дерзкого броска топтался возле границ. А губернатор Далберг узнал об угрозе, усиливал оборону. Когда саксонцы наконец-то подошли к Риге, они увидели запертые ворота, пушки на стенах. Лифляндская оппозиция выступить не осмелилась, никакими мятежами в городе не пахло. А для осады саксонская артиллерия была слаба. Ее ядра не причиняли ни малейшего вреда мощным стенам Риги.

Тогда новобрачный Флемминг, вернувшийся к армии, наметил брать крепость Динамюнде, прикрывавшую вход в Двину. Прикидывал — если Динамюнде падет, Рига будет отрезана от моря, и ей придется сдаться. Бросил войска на штурм, но шведы их отшвырнули. Что ж, Флемминг придумал хитрость. Начал гонять туда-сюда колонны своих солдат и распускал слухи, будто к нему подходят бесчисленные подкрепления. А коменданту крепости предложил сдать ее на почетных условиях. Уловка подействовала, гарнизон предпочел оставить Динамюнде. Но, вопреки ожиданиям, к падению Риги это не привело. Припасов там было вдоволь, лезть на приступ саксонцы не отваживались. Август вроде бы выехал к армии, но снова застрял на развлечениях и забавах — теперь в Варшаве. Под Ригой он появился лишь в июне и обнаружил, что у него не хватает денег, пороха, солдат. Слал гонцов к Петру. Призывал, что пора бы помочь.

Датчане тоже вступили в войну с запозданием. На союзников они не оглядывались, планы у них составились свои, отдельные. До того, как сесть на престол в Копенгагене, король Фредерик IV носил титул герцога Голштейн-Готторпского. Но это герцогство зависело от Швеции. А когда Карл XII узнал, что надвигается война, он ввел в Голштейн-Готторпские города свои войска. Фредерик IV загорелся отвоевать родной клочок земли, повел туда 14-тысячную армию. Подступил к крепости Ренебург — и застрял, не в силах овладеть ею.

А у русских только в апреле сдвинулись с мертвой точки нелегкие переговоры в Стамбуле. Чтобы ускорить их, царь вынужден был пойти на серьезные уступки. Согласился возвратить османам низовья Днепра. Крепости Кызы-Кермен, Ислам-Кермен, Мубарек-Кермен и Таван предлагал разорить с условием, что турки их не будут восстанавливать. Но султанские дипломаты попытались выпросить еще и дополнительные уступки, чтобы новые городки, построенные вокруг Азова, тоже были разорены — Таганрог, Троицкая крепость, Миус. Пришлось снова торговаться, пока османы все-таки согласились подписать и ратифицировать мир на 30 лет.

Но тем временем и Швеция не сидела сложа руки. Еще никто не подозревал о полководческих талантах 18-летнего Карла XII, но он грезил о воинской славе. А шведская армия сохраняла высочайшие боевые качества, ее по праву считали лучшей в Европе. Ее обучали по самым передовым методикам. Войска могли действовать как крупными соединениями, так и подразделениями — батальонами и эскадронами. Офицеры учились грамотно манипулировать ими. Солдаты были отличными профессионалами своего дела. Умелыми, выносливыми и жестокими. Их массированного штыкового удара до сих пор не выдерживал никто. Сплочение и боевой дух поддерживались лютеранской религией. В Швеции она сохранялась в старинном, очень воинственном качестве. В частях были приняты общие богослужения. Пасторы служили подобием идеологических комиссаров.

Правда, и в шведской армии положение было далеко не идеальным. Ранее уже говорилось, что в случае войны по общей мобилизации численность вооруженных сил могла достичь 160 тыс. человек. Но это была численность «бумажная», теоретическая. Сказывалось, что шведы сколачивали свою Балтийскую империю в ходе завоевательных войн. Чтобы удержать провинции, их прикрывало множество крепостей и замков. А гарнизоны поглощали львиную часть армии. Сказывалась и постоянная нехватка денег, ресурсов. Полки были некомплектными. Солдаты выбывали по возрасту, по болезни, умирали. А округа, от которых формировались полки, не спешили заменить их новыми рекрутами. В шведских войсках, как и в других европейских армиях, были очень распространены «мертвые души», за их счет поправляли дела офицеры. Когда умер Карл XI и на престол взошел юный наследник, подобные явления особенно всплеснули — в правительстве шли перестановки, контроль ослабел.

В общем, Карл XII нашел войска не в самом лучшем виде. В казне денег не хватало. Интенданты не могли обеспечить в нужных количествах ружья, порох, обмундирование. Но король круто взялся наводить порядок. Махинации пресек самым суровым образом, болтаться на виселице никому не хотелось. Необходимые деньги поступили из Франции — Людовик XIV продолжал подпитывать союзников крупными субсидиями. Но и голландцы с англичанами раскошеливались: пожалуйста, собирайтесь, воюйте. Мало того, в июле 1700 г. они прислали Карлу XII объединенный военный флот.

Благодаря такой поддержке шведы смогли одним махом погрузить на палубы 10 тыс. солдат, десятки орудий. Датский Фредерик по-прежнему торчал возле крепости Ренебург, и вдруг узнал, что к его столице, Копенгагену, подошла армада кораблей. Шведский флот вместе с английским открыл огонь по городу. А Карл XII беспрепятственно высадил армию совсем рядышком с беззащитным Копенгагеном. Послал Фредерику предупреждение, что он возобновит бомбардировку и бросит войска на штурм. Датский король сразу скис. Попросил пощады. Переговоры открылись в замке Травендаль и завершились быстро. Дания обязалась не нарушать мир, платила 290 тыс. талеров контрибуции.

Отделалась она легко — не потеряла никаких территорий, сохранила флот. Хотя причина столь мягких условий лежала на поверхности. Посредниками на переговорах выступали те же Англия и Голландия. Дании пришлось расплатиться за их заступничество и заключить с ними отдельный договор. Фредерик обязался выступить на их стороне в предстоящей войне с Францией. Англия и Голландия за субсидии в 4 млн талеров получали датскую армию в 18 тыс. человек. Ну а Швецию британцы и голландцы перенацеливали в другую сторону — на восток.

В Москву только 8 августа прискакал гонец на взмыленной лошади, привез известие о заключении мира с Турцией. По иронии судьбы в этот же день капитулировала Дания. В России об этом еще не знали. Петр поделился радостью с Августом. Предлог для войны со Швецией уже имелся. Как раз накануне Карл XII прислал ответ на претензии к рижскому губернатору. Письмо было выдержано в резких и вызывающих тонах, король заявил, что Далберг действовал правильно, а русские никаких извинений и удовлетворений не заслуживают. Но Петр полагал, что его армия уже готова. Выжидали долго, зато теперь пружина стала раскручиваться стремительно. 19 августа царь объявил войну Швеции, 22-го выехал к Нарве. За ним выступали его полки, везли обозы, артиллерию.

Кстати, понятия воинского и дипломатического этикета в наших странах существенно различались. Возле дома шведского посла в Москве Книпперкрона выставили караул. Ни сам он, ни его имущество не пострадали. Через некоторое время посла препроводили на родину. Русского посла в Стокгольме Хилкова ограбили и арестовали. Несмотря на многочисленные просьбы и обращения, в Россию его так и не выпустили, он умер в плену.

26 августа, доехав до Твери, царь получил первые тревожные донесения. Он узнал о капитуляции Дании. Узнал и о том, что Карл XII намерен перебросить армию в Эстляндию. Тем не менее, государь продолжил поход. Ведь Август стоял под Ригой, звал на помощь! А Петр ударит на другом фланге, на Нарву. Крепость была очень сильной, но гарнизон насчитывал всего 1,5 тыс. солдат и 400 городских ополченцев. А царская армия по спискам должна была составить 63 тыс. воинов! Везли 184 орудия, 12 тыс. пудов пороха. Обоз с боеприпасами и продовольствием насчитывал 10 тыс. телег. Казалось, что взять город не составит труда. После этого шведская армия окажется лицом к лицу против двух противников, русских и саксонцев. Неужели устоит мальчишка Карл?

Но и в царских расчетах начались сбои. Марш был организован отвратительно. Основную часть войск отправили к Нарве по одним и тем же дорогам. Их забили сплошные колонны, растянулись. А в конце лета полили обильные дожди. Дороги развозило грязью. Артиллерия и обозы застревали. Закупоривали пути войскам, следующим сзади. Одни полки подходили к границе, другие еще только выходили из Москвы. А третьи вообще формировались в Поволжье, на Украине. Тащились не пойми где.

А в это время и Август узнал — Карл XII собирается перебросить силы в Лифляндию. Польский король предпочел с ним не сталкиваться. Начал отводить войска. Только русские шагали вперед — и получалось, их подставляют под удар. Петр с авангардами армии добрался до Нарвы 22 сентября, а вскоре выяснилось, что Август еще неделю назад снял осаду Риги, отступил. И все-таки планов менять не стали. Начали рыть траншеи, строить батареи. Хотя пушки подвезли с большой задержкой. Бомбардировку открыли только через месяц, 20 октября.

Но тут же обнаружились новые недочеты. Калибры орудий оказались недостаточно мощными, а порох очень низкого качества. Бомбы падали с недолетом, ядра не могли прошибить каменную кладку стен. Попытались увеличивать заряды, но от этого разрывало пушки. Да и порох расходовался слишком быстро. Палили две недели почти без толку, а потом порох вообще кончился. Оставшиеся части обозов где-то увязли в осенней распутице. Отстали и обозы с продуктами. Солдаты голодали, мокли и мерзли в окопах, начались повальные болезни.

Впрочем, под Нарвой собралось меньше половины назначенной армии, около 30 тыс. солдат. Где-то за сотни километров застряли дивизия Репнина, 10 тыс. украинских казаков. А войска, стоявшие под стенами крепости, были отвратительного качества! Лишь немногие полки были обстреляны, имели боевой опыт. А большинство-то состояло из новобранцев. Из тех самых домашних холопов, псарей, конюхов, бродяг, которых царь набрал в новые полки. За полгода они успели научиться только простейшим строевым приемам, не понимали команд иностранных офицеров. Но оказалось, что и командиры талантами не блистали. Планы осады наметили, казалось бы, в соответствии с требованиями инженерной науки. Нарву окружили сплошной линией окопов, двумя концами дуга упиралась в реку. Но рассчитывали на 60 тыс. бойцов, а было вдвое меньше! И дуга, по условиям местности, оказалась слишком широкой. В результате армию растянули в узкую линию.

Но попутно стали доходить известия совсем неприятного свойства — что в эстонских портах высаживается Карл XII с армией. Причем русская разведка ошиблась. Король уже был в Эстляндии, он прибыл даже раньше, чем Петр открыл бомбардировку города. Однако у шведов тоже хватало неутыков. Они плохо организовали морские перевозки, мешали осенние штормы. С Карлом было всего пару полков гвардии. В ожидании, пока ему перебросят остальные войска, король осмотрел Ревель (Таллин), выступил перед купцами и дворянами, пообещав им дополнительные привилегии. Городская верхушка высоко оценила такой подход, взяла обязательство выставить в помощь Карлу 5 тыс. солдат.

На донесения о появлении шведского короля Петр сразу же отреагировал. Выделил корпус Шереметева из 5 тыс. дворянской конницы, отправил его к Ревелю и Пернову (Пярну). Прикрыть армию от неожиданных нападений, разведать силы и намерения противника. Шереметев прошел на 120 верст в глубь Эстонии и столкнулся со шведскими разведывательными отрядами. Их с ходу разбили, взяли в плен двоих офицеров и нескольких солдат. Но пленные постарались ввести русских в заблуждение. Сообщили, что у короля 30, а то и 50 тыс. войска. Реальная цифра была гораздо меньше — 18 тыс. Ко всему прочему, Карл очень рискованно разделил их на несколько корпусов. Один отправил на юг, прикрыться со стороны Августа. Другой вынырнул вдруг под Псковом, разметал местных ополченцев. Третий выдвинулся против Шереметева.

А дворянская конница попала в незнакомые и неудобные для действий условия. Леса, болота. Шереметев выбрал для стоянки более-менее подходящее место, перекрыл дорогу на Нарву, выставил передовые заставы. Но шведы с помощью местных проводников обошли по лесам караулы на дорогах. Подобрались ночью к деревням, где стояли эти заставы, и подожгли их, истребляя мечущихся воинов. Узнав о гибели своих авангардов, Шереметев заволновался, как бы его тоже не обошли, не отрезали от главных сил. Приказал оттянуться поближе к Нарве. Подобрал позицию, где можно было обороняться и самим «промысел чинить».

Но царь рассердился на него, обвинил в трусости. Приказал вернуться. Шереметев докладывал — на прежнем месте стоять нельзя. Жилья и конского корма нет, многие деревни сожжены. Даже вода плохая, болотная, люди болеют. Однако Петр настоял — выполнять. Конница возвратилась к разоренным стоянкам, Шереметеву пришлось разослать ее по всей округе, добывать фураж для лошадей. И тут-то на него двинулся Карл с основным ядром армии. Шведские отряды напали на партии фуражиров, стали обходить самого Шереметева — у него под рукой оставалось всего 600 бойцов. Все-таки опытный военачальник сумел избежать гибели. Собирая по пути подчиненных, выскользнул. Поскакали к своим.

18 ноября всадники Шереметева примчались в лагерь под Нарвой, доложили — идет Карл! Но… царя не застали. Он уехал всего четырьмя часами раньше. Нет, Петр не струсил, как насмехались шведы. Он был очень смелым человеком. Его отъезд не был и «разумной осторожностью», как объясняли некоторые российские историки. Он просто не знал, что опасность настолько близка. Поехал в Новгород поторопить отставшую дивизию Репнина, подтолкнуть подвоз продовольствия, боеприпасов. Намеревался связаться и с Августом. Настоять, чтобы саксонцы возобновили наступление. Вдвоем было так заманчиво зажать Карла в клещи!

А командование армией царь передал герцогу Кроа де Круи. Тому самому военачальнику с блестящими характеристиками, который уже загубил австрийские войска под Белградом. Он и сейчас действовал не лучше. Шведы двигались быстро, по пятам за конницей Шереметева. Услышав об этом, герцог решил обороняться на тех же позициях, на которых стояли полки, окружившие Нарву. Эти позиции были защищены траншеями, палисадами. Но они растянулись на семь верст! Шереметев предложил вывести армию навстречу, атаковать. Да куда там! Многоопытные иноземцы отмели вариант русского командира.

Солдаты стояли в бездействии и ждали неприятеля. Было холодно, пронизывал студеный ветер с дождем. А «немецкие» короткие мундиры защищали плохо. Бойцы час за часом коченели, сжимали ружья онемевшими руками. Хотя у Карла было гораздо меньше солдат — всего 12 тыс. Но он собрал их вместе, построил плотным клином. Бездействие царской армии предоставило королю полную инициативу. Прорывай где хочешь растянутые боевые порядки! Сперва Карл велел выкатить пушки, открыть огонь. Надеялся выманить царские полки с укрепленной позиции. Это не удалось, зато подыграла погода. Холодный ветер принес снег, метель хлестала прямо в лицо русским. Ничего не стало видно.

Шведы не преминули воспользоваться. Подобрались вплотную, закидали траншею фашинами, и их строй вывалился из снежной круговерти. Жиденькие шеренги наших солдат проломили почти сразу. Еще ничего не было потеряно. Стоило навалиться с двух сторон, и врагов раздавили бы. Но иностранные наемники сразу же определили иной выход — изменить. Герцог Кроа де Круи счел, что шведы, конечно же, победители, а оправдываться перед царем не хотелось. Он собрал свой штаб и отправился к Карлу — сдаваться. Мало того, разослал гонцов с приказом по армии: сложить оружие.

Это вызвало эффект не менее катастрофический, чем шведская атака. По полкам понеслось: «Немцы изменили!» Среди замерзших, голодных, измученных солдат поднялась паника. Они хлынули на понтонный мост через Нарову, под тяжестью и напором неуправляемых толп мост развалился. Дворянская конница Шереметева стояла на крайнем левом фланге, далеко от моста. На нее навалилась массой побежавшая дивизия Вейде. Кавалерия повернула и стала переправляться вплавь. Правда, именно корпус Шереметева сумел пересечь широкую и глубокую реку в относительном порядке. Русские дворяне с детских лет учились переплывать с лошадьми водные преграды, делали это на службе. Переплывали и сейчас. Но бросившиеся за ними солдаты тонули.

Хотя шведы взломали только центр боевых порядков. На правом фланге Преображенский, Семеновский и Лефортов полки объединили вокруг себя новобранцев дивизии Головина, окружили свое расположение возами, ощетинились ружьями и пушками. Шведы несколько раз кидались на них и безуспешно откатывались, устилая подступы трупами. Да и на левом фланге, в дивизии Вейде, офицеры кое-как сумели унять панику. Построили солдат в каре, отбросили шведов огнем и штыками. Но эти два очага не имели связи друг с другом. Они не представляли общей обстановки, численности врага. Оставшиеся генералы Яков Долгоруков, Автомон Головин и грузинский царевич Александр посоветовались между собой и решили вступить в переговоры с противником.

А на самом-то деле Карлу тоже было очень тревожно. Король боялся, что русские раскусят — шведов мало. Да и дисциплина зашаталась. Его солдаты кинулись грабить русский обоз, многие напились. Вдруг окруженные русские группировки соберутся с силами и ударят? Или подойдет царь со свежими войсками? Когда Карлу доложили — царские генералы предлагают перемирие, он вздохнул с облегчением. Сразу согласился и принял очень мягкие условия. Русские получали право свободно уйти на свою территорию с оружием, знаменами, оставляли победителю только артиллерию. Долгоруков и его соратники немало обрадовались, что удается выкрутиться относительно легко.

Ночью ремонтировали мост, а утром русская армия выступила из осадного лагеря. Однако шведы подло обманули. Свободно пропустили через реку только головные части: преображенцев, семеновцев, лефортовцев. Они шагали уверенно, бодро, таких предпочли не задевать. Но когда потянулись рыхлые полки из новобранцев, на них набросились. Грабили, отнимали оружие, даже одежду. А русских генералов и офицеров, находившихся в ставке короля, он не выпустил. Вопреки договоренностям оставил в плену.

Остатки армии спас Шереметев. Собирал деморализованных и замерзающих солдат, организовал планомерный отход… Под Нарвой погибло 6 тыс. наших воинов — убитых, утонувших, замерзших, умерших от болезней. Армия потеряла всю артиллерию, 184 орудия. Но не менее катастрофической оказалась моральная «конфузия». Карл запросто, одним махом, сокрушил войско, которым царь так гордился!

Причем шведская пропаганда еще и преуменьшила собственные силы. В реляциях писали, что их было не 12, а всего 8 тыс. (и умалчивали, что и шведские потери были не маленькими, погибло 3 тыс.). Вся Европа заговорила — русские «варвары» вообще не умеют воевать, трусливо разбегаются. А шведы непобедимы. Теперь от царских послов в западных странах презрительно отворачивались. Ни о каких серьезных договоренностях слышать не хотели. По сути Россия очутилась в международной изоляции.

14. Первые успехи

После Нарвы в России ожидали шведского вторжения. Петр отдавал приказы укреплять Новгород, Псков и другие западные города. Шереметев уже на марше начал приводить в порядок развалившуюся армию, и царь назначил его командующим. Под его начало государь передал опоздавших к сражению казаков, новгородских стрельцов — все, что смог собрать. Уже в декабре Шереметев получил распоряжение возобновить активные операции, тревожить шведов. Выискивать слабые места, стараться разузнать о планах.

Но и Карл XII выпустил свои отряды прощупывать русских. Хотя обе стороны избегали серьезных боев, обменивались мелкими наскоками. Шведы появились под Гдовом. Даже маленький городишко атаковать остереглись. Ограничились тем, что пожгли и пограбили деревни. Полковник Шлиппенбах сунулся к Псково-Печерскому монастырю. Но там были мощные каменные стены, заговорили пушки, и шведы ушли. Аналогичным образом конница Шереметева маячила возле Мариенбурга, разоряла селения.

Петра затишье устраивало, чтобы восстановить подорванные силы. Последовал известный указ монастырям сдать часть колоколов — из них отливались орудия. Переформировывали мешанину полков, откатившуюся от Нарвы. Началось создание десяти новых драгунских полков. Но теперь Петр вспомнил и о старых — тех, что создавались его отцом. В основном, они прикрывали южные границы. Их стали забирать на западное направление.

Сам царь в январе 1701 г. помчался в лифляндский город Бирж, встретился с Августом. Уговаривал союзника не уходить из Прибалтики, возобновить осаду Риги. Посулил выделить для этого весьма солидную подмогу — 15–20 тыс. войска, 100 тыс. рублей. Кроме того, Петр обязался воздействовать на польских панов, убедить их, чтобы Речь Посполитая присоединилась к войне. Полякам за вступление в боевые действия царь обещал вообще колоссальную поддержку, 20 тыс. солдат, 2 млн золотых ефимков. Что ж, Август оживился. Заговорил о новом наступлении. Откровенно говоря, ему ничего иного не оставалось. Он страшно нервничал, что Карл теперь обрушится на него. Но если и Петр продолжит войну, отвлечет шведов, да еще будет финансировать Августа, подпирать солдатами, то появлялась надежда продержаться.

Хотя король не преминул сыграть на затруднениях России, навязал дополнительное соглашение. Петр подтвердил, что Лифляндии и Эстляндии являются сферой интересов союзников. Русские от них отказывались, должны были удовлетвориться Карелией и Ингерманландией. Тем не менее, царь остался доволен — Август не выбыл из строя, подобно датчанам. А боевые качества иностранных войск Петр до сих пор переоценивал. Сейчас он радовался, что русские будут служить и воевать вместе с вымуштрованными саксонцами. Был уверен — они многому научатся. Примерно так же, как учились отправленные им моряки на английских или венецианских кораблях.

Из Лифляндии Петр помчался в совершенно другую сторону — на юг России. Проверить в Воронеже, как продолжается строительство флота, спустить на воду и вывести в Азовское море новые корабли. Зачем нужно было отвлекаться на несколько месяцев? Ради прихоти, мальчишеских морских увлечений? Отнюдь нет. Именно теперь это стало крайне важным, приобрело новый смысл. Разгром под Нарвой мог подтолкнуть Турцию расторгнуть мирный договор, вмешаться в драку. А сражения на два фронта ничего хорошего не сулили. Флот должен был остеречь турок, удержать от резких движений.

А тем временем Карл XII зимовал в Дерпте — ныне Тарту, совсем рядом с нашими границами. В Россию он разослал свои манифесты, расписывал жестокости и тиранию Петра, призывая свергнуть его. Со своей стороны обещал «королевскую милость», а в случае непослушания грозился опустошить всю страну «огнем и мечом». В общем, многое было знакомым. Примерно такие же прокламации враги России распространяли во времена Ивана Грозного. Будут распространять и позже: в Первую мировую, Великую Отечественную.

В Пскове и Новгороде ремонтировались обветшалые стены. Наблюдатели высматривали, что вслед за манифестами появятся шведские колонны… Но русские не знали, что у Карла слишком мало сил! Из войск, сражавшихся под Нарвой, полегла четвертая часть. Теперь к королю подвозили свежие полки из Швеции, Финляндии, Померании. По всем его владениям набирали рекрутов. Следующее наступление он наметил против саксонцев. Но и русских задумал отвлечь, нанести им очень чувствительный удар. Карл приказал организовать морской рейд на Архангельск. Внезапным нападением уничтожить главный порт, через который Россия вела международную торговлю. Разгромить и сжечь все что можно — причалы, склады, портовые сооружения, верфи, сам город.

В Белое море вошла эскадра, 5 фрегатов и 2 яхты. Встретив поморскую лодку, шведы захватили двоих рыбаков, Ивана Рябова и Дмитрия Борисова. Потребовали от них быть лоцманами. Оба для видимости согласились. Стали показывать, как подойти к Двине. Но головной корабль сотряс вдруг сильный толчок. Днище заскрежетало по песку. За ним содрогнулся второй корабль. Рыбаки направили врагов прямо на мель, на нее сели два фрегата. Разъяренные шведы кинулись избивать русских. Они сумели запереться в какой-то деревянной надстройке. Шведы изрешетили ее пулями. Борисов был убит. Рябова ранило, однако он прикинулся мертвым. Улучив момент, выпрыгнул за борт и уплыл.

А у врагов главный расчет строился на внезапности. Пока русские не забили тревогу, они решили атаковать оставшимися кораблями. 21 июня два фрегата и яхта подошли к Березовскому устью Двины. Маскировались под торговые суда. Для досмотра к ним подплыли на карбасах капитан и 15 солдат. Их пригласили на палубу, набросились и всех перебили — только офицера захватили в плен. Корабли двинулись дальше и вдруг наткнулись на строящуюся Ново-Двинскую крепость, шведы о ней не знали. Здесь тоже отчалили на лодках солдаты с начальником караула Животовским. Они оказались более бдительными, чем предшественники. Заметили, что на кораблях вооруженные люди, и повернули назад. По ним открыли огонь. Но заговорили и пушки крепости. Фрегат и яхта были повреждены. Находившиеся на них шведы погрузились в шлюпки и резво принялись грести в обратном направлении. Два корабля, сидевшие на мели, они снять тоже не смогли и сожгли их. Назад ушли жалкие остатки грозной эскадры.

Но в это же время оборвалось затишье в Прибалтике. Армия Карла XII хорошо отдохнула, ее численность достигла 30 тыс. солдат. В июне шведы снялись с места и двинулись к Риге. Саксонский фельдмаршал Штейнау чувствовал себя достаточно уверенно. Получив донесения о приближении шведов, развернул войска по берегу Западной Двины. Широкая река была надежным прикрытием, а на помощь саксонцам уже шел русский корпус Репнина. Но и Карл знал о движении Репнина. Он не позволил противникам соединиться. Его армия совершила стремительный бросок, 8 июля 1701 г. появилась на Двине. Сразу же, с ходу, шведы ринулись в реку!

Саксонцы ошалели, такого они никак не ожидали. Промешкали. А когда опомнились, было уже поздно. Солдаты Карла форсировали Двину, захватили плацдарм. Неуверенную контратаку Штейнау решительно отбросили. А под прикрытием передовых частей через реку быстро, полк за полком, перекинулось все ударное ядро армии, навалилось в штыки и опрокинуло саксонцев. Они побежали. Войска Карла погнали их, взяли 36 пушек, весь обоз.

Преследование король организовал очень грамотно. Саксонцев подгоняли таким образом, чтобы они не повернули к востоку, навстречу Репнину. Авангарды шведской конницы отрезали их от русских. Гнали, не позволяя оторваться. Столица Курляндии Митава была мощной крепостью, но на плечах отступающих саксонцев шведы ворвались в город без боя. Им достались большие склады продовольствия и имущества, захватили даже канцелярию Августа Сильного. В Митаве у саксонцев располагались и госпитали. Но шведы во всех войнах отмечались жестокостью. Возиться с больными и раненными они не сочли нужным, всех перерезали. Отличались шведы и алчностью — грабеж считался законным вознаграждением солдат и офицеров. В Митаве они обчистили даже гробницы курляндских герцогов.

В другую сильную крепость, Бирж, воины Карла тоже влетели стремительным наскоком. Тот самый Бирж, где совсем недавно Август и Петр вели переговоры. Здесь стоял огромный обоз тяжелых орудий и боеприпасов — их везли для осады Риги. Везли, да не довезли, все досталось шведам. Еще одна крепость — Динамюнде в устье Двины — после этого прорыва очутилась в глубоком тылу Карла. Поразмыслив, саксонский гарнизон капитулировал. Войска Штейнау откатились в Польшу. А Репнин сумел уклониться от столкновения. Отошел назад в Псков и соединился с главными силами Шереметева.

Теперь перед Карлом встал выбор. Он разметал всех противников, очистил свои владения. Куда предстояло двигаться дальше? На юг, на Польшу, добивать Августа? Или на восток, добивать русских? На его решение повлияло несколько факторов. После Нарвы король оценивал царскую армию крайне низко. Полагал, что она выведена из строя крепко и надолго. Саксонцев король считал более серьезным врагом. Пойдешь на русских — могут оправиться от поражения, ударить в спину. Русских же Карл не опасался. Был уверен, что с их стороны никаких неприятностей не предвидится. А потом, освободив руки, не поздно будет вернуться и всыпать им еще.

К походу на Польшу короля побуждали и его международные обязательства. Ведь Швеция по-прежнему оставалась союзницей Франции, получала субсидии от Людовика XIV. Для войны денег требовалось очень много. Эти субсидии были нужны, как воздух. А в Версале были заинтересованы, чтобы Карл XII заново переиграл спор за Польшу, вместо Августа посадил на трон французского ставленника. Шведы объединятся с поляками, будут угрожать с тыла антифранцузской коалиции. Дипломаты Людовика настойчиво нацеливали Карла в этом направлении, а столь дорогостоящий заказ надо было отработать.

Однако «друзьями» Швеции выступали не только французы. Англия и Голландия тоже не остались в стороне, хотя у них соображения были другими. Им требовалось, чтобы шведы подольше увязли в драках с саксонцами и русскими. Ко всему прочему, их манила элементарная нажива. Карл провел переговоры с голландскими купцами и получил от них для ведения войны колоссальный заем, 750 тыс. гульденов. А для обеспечения и оплаты долга Карл отдал голландцам на откуп сбор торговых пошлин в Риге. Золотое дно! Кредиторы взялись выжимать свои прибыли с немалыми процентами.

На выбор короля пытались повлиять и другие силы. Поляки так и не соблазнились на предложения Петра, невзирая на обещанные суммы и воинские контингенты. Польский сейм прислал к Карлу делегацию. Напоминал, что их государство нейтрально, в войне не участвует. А Август пустил в ход средство, которое считал самым сильным — по собственному разумению. Он отправил к Карлу XII самую соблазнительную из своих любовниц, графиню Аврору Марию Кенигсмарк.

Эта дама слыла не только неотразимой красавицей, но и чрезвычайно умной. Август поручил ей обольстить шведского короля, склонить к почетному миру. Однако в данном случае методы Августа дали осечку. Прелестей графини Карл не оценил, да и не захотел — вообще отказался с ней встречаться. Что касается делегации сейма, то шведский монарх принял ее. Но объявил: он не будет разговаривать о мире до тех пор, пока Август остается королем. В Прибалтике Карл оставил корпус из 8 тыс. солдат под командованием полковника Шлиппенбаха. Финляндию, Ингерманландию и Карелию должен был прикрывать генерал Крониорт — у него было примерно столько же войск. Король с основными силами выступил в Литву…

Но под началом Шереметева возле границ находилось 20 тыс. пехоты и конницы. Войска были разношерстными, некоторые части — плохо обученными. Однако бездействовать они не стали. Едва лишь получив известия, что шведская армия удаляется, Шереметев пустил три корпуса погулять по вражеским тылам. Сжигались деревни, запасы, угонялся скот. В ту эпоху подобные методы боевых действий были общепризнанными — подрывалась экономическая, финансовая, продовольственная база противника. А Лифляндия была основной житницей шведов, отсюда поступала значительная доля доходов в казну.

Один из корпусов, около 5 тыс. человек, возглавил сын главнокомандующего, Михаил Шереметев. Около Ряпиной мызы он обнаружил 600 шведских драгун майора Розена. Их окружили и уничтожили, взяли 80 пленных и 2 пушки. Другой русский корпус, 3700 солдат Корсакова, действовал менее удачно. Возле мызы Рыуге наскочил на шведский лагерь, где было 1200 штыков. Атаковал, но был отброшен, потерял несколько десятков человек и отошел. Неприятели раздули шумиху, будто одержали крупную победу. Численность и потери царских войск многократно преувеличили. В голландских газетах напечатали о «второй Нарве» — будто на тысячу шведов напали 100 тыс. русских, оставили на поле боя 6 тыс. трупов…

В результате обе стороны праздновали свои победы. Михаилу Шереметеву устроили триумфальную встречу в Печерском монастыре, сам царь прислал поздравления. Шведы же чествовали Шлиппенбаха, Карл произвел его из полковников в генералы. Правда, сам-то Шлиппенбах знал, что в описании достижений он приврал. Скромно обмолвился, что вместо генеральского чина предпочел бы 7–8 тыс. пополнения. Но куда там! Зачем пополнения, если с русскими и без того справляются? Осень развела воюющие стороны грязищей распутицы. А на зиму те и другие запланировали удары.

Шлиппенбах намеревался повторить поход на Печерский монастырь — напасть на него неожиданно и более крупными силами. Возле мызы Эрествере он собрал 5 тыс. солдат и 3 тыс. ополченцев. Сюда свозили припасы для войска. Выступить наметили после своего Рождества. Встретили праздник застольями, лилось пиво, водка. 27 декабря, еще не очухавшись, услышали — поблизости замечены русские. Серьезного значения этому не придали. Сочли, что пожаловали мелкие отряды. На самом же деле Шереметев узнал о сосредоточении неприятеля. Выступил целенаправленно на Эрествер с казаками, калмыками, драгунами, пехоту везли на санях — общая численность составила 10 тыс. На полпути оставили обоз, двинулись налегке.

Утром 29 декабря драгунские полки, шедшие в авангарде, выплеснулись на шведов атакой. Порубили охранение, сшибли пехоту. Хотя неприятель был серьезный, отлично обученный. Шлиппенбах быстро навел порядок, его войска перестроились. Развернули батареи, и зарвавшихся драгун ошпарили картечью. Кого перебили, кого погнали назад. Но подходили отставшие русские части. Шереметев тоже привел в порядок смешавшуюся кавалерию. Выдвинул свои пушки. Напряженный бой длился пять часов и завершился полным разгромом неприятеля. Полегло 3 тыс. шведов, было захвачено 16 орудий. Подчиненные Шлиппенбаха разбегались кто куда, сам он укрылся за каменными стенами Дерпта. Только глубокие снега спасли шведов от полного истребления, лошади не могли гнаться за ними, вязли в сугробах и обдирали ноги о твердый наст.

Тем не менее, успех был впечатляющим. Наши потери оказались втрое меньше, чем неприятельские. В Эрествере взяли большие склады и обозы — все, что враг заготовил для своей армии на зимнюю кампанию. Закрепляться в Эстляндии не входило в задачу Шереметева, он вернулся на свою территорию. Но теперь трезвонили колокола не только в Печерском монастыре и Пскове. Трезвонили в Москве. Петр вне себя от радости писал: «Мы можем наконец бить шведов!» Из Москвы помчался на перекладных Меншиков, вез награды. Шереметева государь произвел в фельдмаршалы, пожаловал ему орден Св. Андрея Первозванного.

Но… оценили победу только русские! Карл XII даже не придал случившемуся серьезного значения. Тем более, что Шлиппенбах опять наврал ему. Доносил, что русских приходило 100 тысяч, что потери им нанесли огромнейшие. А после боя они ушли обратно, в Псков! Значит, корпус Шлиппенбаха свою задачу выполнил! Измотал врага, заставил отступить. Это было похоже совсем не на поражение. Даже смахивало на победу! Не впечатлились и в других европейских странах. Там верили шведским известиям, а сведения, исходящие от русских, отбрасывались как недостоверные. Запад жил пропагандистскими штампами, которые сам же создавал — о гениальном полководце Карле XII, его непобедимых солдатах и русских, достойных только позора.

Но Петр уже осознавал — шведов бить можно! И еще как бить! А ситуация складывалась очень удобная. Корпус Шлиппенбаха, оставшийся в Прибалтике, измочалили. Карл уходил все дальше в Польшу. В январе 1902 г. в голове царя вызрел дерзкий план. Воспользоваться случаем и захватить те самые земли, которые по договорам с Августом должны были отойти к России — выход к Финскому заливу. Течение Невы защищали две крепости. Древний русский Орешек, ныне шведский Нотебург — там, где река вытекает из Ладожского озера. Вторая, Ниеншанц, возле устья Невы. Крепости были довольно сильными, Нотебург стоял на острове, Ниеншанц на мысу между реками.

Однако Петру пришла идея напасть ранней весной, пока Нева еще не вскрылась, скрытно подобраться по льду. Правда, подготовку завершить не успели — сосредоточить войска, собрать нужное количество саней, фуража, припасов. А потом грянули ранние оттепели, дороги развезло, лед подтаивал, передвигаться по нему стало опасно. Наложились и сведения, доставленные из-за границы. Русские дипломаты передавали, что летом шведы намерены повторить нападение на Архангельск, только более крупными силами. Поход на Неву царь отменил. Лично отправился организовывать оборону главного порта. А своим военачальникам Петр предписал повторить рейды по неприятельской территории.

Что ж, они оказались на высоте. Генерал Апраксин сжег мелкие шведские суда, находившиеся на Ладожском озере, прогнал отряды Крониорта, выдвинувшиеся на Неву. А педантичный Шереметев, как обычно, собирался не торопясь, основательно и обстоятельно. Даже невзирая на понукания царя, он дождался, когда к нему подойдут резервы, подвезут все обозы. Выступил только в июле. Зато вывел прекрасно подготовленный 18-тысячный кулак. Да и разведка у него была налажена хорошо. Он знал, где находится враг.

Шлиппенбах к этому времени все-таки получил подмогу, заново собрал 7-тысячный корпус. Стоял недалеко от порта Пернова. Шереметев двинулся к нему. Шведы обнаружили русских, но только авангарды. Загорелись уничтожить их, расквитаться за Эрествер. Изготовились и ударили возле мызы Хуммули. Смяли отряды кавалерии, двигавшиеся впереди нашей армии. Они повернули назад. Шведские драгуны кинулись в погоню, захватили несколько пушек. Торжествовали — они взяли верх! Но за авангардами шли основные силы русских. Шереметев мгновенно развернул пехоту и артиллерию. Разогнавшуюся вражескую конницу встретили лобовым залпом пушек и ружей. Бросились в контратаку.

Неприятельские драгуны повернули прочь. Удирая, врезались в строй собственной пехоты, сломали и перемешали шеренги. А русские были уже тут как тут. Навалились на образовавшуюся толпу, кромсая ее штыками и саблями. Шведы обратилась в повальное бегство. Шлиппенбах уводил подчиненных, надеялся укрыться с Пернове. Но полки Шереметева догнали, возобновили побоище. Вражеский корпус фактически погиб — полегло 5,5 тыс. шведов, у них взяли 15 пушек при собственных потерях 411 человек.

Лифляндия после этого осталась беззащитной. Полки Шереметева разошлись по ней. Сожгли и разорили 600 селений, появлялись и побили врагов возле самой Риги. Осадами крупных городов не занимались, но захватили маленькие городки, очутившийся «под рукой» — Трикат, Валмиер, Кригедербен. Повернув назад, к своим границам, Шереметев подступил к крепости Мариенбург (Алуксне). Предложил почетную сдачу, согласился выпустить гарнизон и жителей. Нет, они отказались. В крепости имелось несколько десятков пушек, ее защищала тысяча ополченцев. А главное, она стояла на острове посреди озера. До берега было 200 м, мосты сожгли. Засевшие в замке шведы чувствовали себя в безопасности.

А Шереметев не спешил. Он как раз собирал свои отряды, гулявшие по Лифляндии. Поручил солдатам сколачивать плоты. На них поставили пушки, погрузили войска и двинулись на приступ. Еще до того, как плоты причалили, гарнизон Мариенбурга вывесил белые флаги, заявил о капитуляции. Комендант, майор Тиль с двумя капитанами явились к Шереметеву, подписали договор. Население и солдаты стали покидать крепость. Но еще один шведский офицер и штык-юнкер решили не сдаваться «варварам» — им вздумалось геройски погибнуть. Штык-юнкер силой прихватил с собой жену, они вместе спустились в пороховой погреб и подожгли его.

От чудовищного взрыва погибли сотни людей, и русских, и шведов, и горожан. Шереметева же выходка возмутила. Он заявил, что договор перечеркнут, и всех, вышедших из Мариенбурга, удержал в плену. Одну из этих пленниц звали Марта Самуиловна Скавронская. Происхождение ее было весьма туманное, родилась она где-то в шведских владениях. Осиротела, воспитывалась и работала прислугой у пастора Глюка. Пастор заботился о ней, выдал замуж за шведского драгуна Рабе. Вроде бы повезло девчонке. Но вскоре после свадьбы муж ушел воевать… Доподлинно известно одно. Женщина была красивой и обладала редким обаянием. Сперва ею заинтересовался кто-то из солдат. Потом заприметил сам Шереметев, взял к себе. Потом ее заметил входящий в силу Меншиков. Так начиналась карьера будущей императрицы Екатерины…

15. Санкт-Петербург

Весной 1702 г. Петр поехал оборонять от шведского вторжения Архангельск. Русские силы здесь были явно недостаточными — недостроенная Ново-Двинская крепость, 2300 солдат, 82 пушки. Царь взял с собой 4 тыс. гвардейцев, преображенцев и семеновцев. Взял и 12-летнего сына Алексея. Надеялся зажечь мальчика собственными увлечениями — морскими, воинскими. В Архангельске царь наградил героев, отразивших прошлогоднее нападение, в том числе чудом спасшегося рыбака Ивана Рябова. Осмотрел укрепления, наметил интенсивно их достраивать, перекрыть вход в Двину новыми батареями. На местных верфях было спущено на воду несколько кораблей.

Но царь не ограничивался оборонительными работами. До него доходили известия, что армия Карла XII остается далеко от России. В июле прилетели донесения об уничтожении корпуса Шлиппенбаха под Хуммули, и Петр снова вспомнил задумку овладеть крепостями по Неве. Конечно, с прежней идеей, захватить их неожиданным налетом, пришлось распрощаться. Но теперь эти крепости никто не мог выручить. Русские получали возможность открыть вожделенную дорогу к Балтике!

Петр досконально разузнал о древних системах водных путей на Русском Севере — реках, волоках. Получалось так, что на Неву вполне реально провести боевые корабли, они должны были значительно облегчить операции. Царь повелел в глубокой тайне готовить дорогу от пристани Нюхчи на Белом море до Онежского озера, а оттуда в Ладожское. По мобилизации собрали крестьян, в тайге рубили просеки длиной 120 км. Строили мосты и гати, готовили катки — тащить по волокам корабли.

А в июле в Архангельск стали приходить караваны торговых судов: голландских, английских, гамбургских. Шкиперы в один голос подтверждали: шведских кораблей в море не видели. То ли прошлогодний урок слишком крепко запомнился, то ли все ресурсы ушли на сухопутные операции. Во всяком случае, набег отменился. Удостоверившись в этом, царь тотчас же ввел в действие другой план — бросок на Неву!

5 августа вместе со своими гвардейцами он на 10 кораблях вышел в море. Кстати, операция началась совершенно необычно для «просвещенного» XVIII века. Началась она с паломничества в Соловецкий монастырь — настолько запомнившийся и полюбившийся государю. Петр снова благословлялся у прозорливца старца Иова. На Заячьем острове по указанию Петра и при его личном участии гвардейцы вместе с монахами возвели церковь. И только после этого, 16 августа, корабли высадили войска в захудалой Нюхче. По вновь построенной «Осударевой дороге» выступили к Повенецкому погосту на Онежском озере. С собой катили волоками две яхты и несколько мелких судов.

Армия Шереметева в это время брала Мариенбург, 9 сентября вернулась в Псков — торжественно, с тысячами пленных, трофейными пушками и знаменами. Правда, войска очень устали, фельдмаршал докладывал Петру: «Изнужились крайне, обесхлебели и обезлошадели». Но тут-то и узнали, что тяготы придется потерпеть, кампания еще не завершилась. К Шереметеву примчались два приказа царя. Один был послан из Свири 3 сентября, второй из Лодоги 9 сентября. Невзирая на усталость, на нехватку продовольствия, Петр требовал немедленно поднять ядро лучших войск и вести к нему на соединение.

Были и серьезные накладки. Яхты тащили с Белого моря с величайшим трудом — считалось, что они пригодятся на Неве. Но Ладожское озеро очень бурное, из-за сильного ветра и волн корабли пришлось оставить на противоположном берегу. Правда, обошлись и без них. После того, как рать Шереметева ушла из Лифляндии, шведы пребывали в уверенности — боевые действия в этом году кончились. И вдруг в конце сентября возле Нотебурга появились колонны войск, флотилии лодок. Сосредотачивалось 12 полков — около 12,5 тыс. солдат. Лагерь разбили ниже по реке, отрезая крепость от своих.

Гарнизон был малочисленным, 450 человек. Но артиллерия насчитывала 142 орудия. А само положение Нотебурга было очень удачным — каменные стены вздымались на острове, пространство от их подошвы до уреза воды оставалось совсем узеньким. Общее командование царь поручил Шереметеву, и фельдмаршал первым делом предложил шведам почетную капитуляцию. Возглавлял осажденных подполковник Шлиппенбах, родной брат командующего в Прибалтике. Он запросил четыре дня — связаться и получить разрешение от непосредственного начальника, коменданта Нарвы Горна. Но при этом крепость подняла королевский флаг — условный сигнал, означавший призыв о помощи.

Петр и его военачальники справедливо рассудили: защитники тянут время. 29 сентября загрохотала бомбардировка. В городе рвались бомбы, занимались пожары. На третий день в русском лагере появился шведский барабанщик — в ту эпоху барабанщики играли роль парламентеров. Но в данном случае барабанщик принес обращение не от коменданта, а от офицерских жен, просивших Шереметева выпустить их из крепости. Ответил им не Шереметев, а «бомбардирский капитан Петр Михайлов», то есть царь. В демарше он уловил очередную хитрость, попытку связаться с командованием для получения подмоги. Отписал шуткой. Дескать, он не отважился передать просьбу фельдмаршалу, поскольку знает — фельдмаршала очень опечалит разлучение супругов. Если хотят выходить, пускай забирают с собой мужей. Дамы подобному совету не последовали…

А между тем, ядра продолбили несколько проломов в стенах. Утром 11 октября лодки с десантами ринулись на штурм. Он был жестоким. Как выяснилось, проломы сделали слишком высоко, штурмовые лестницы до них не дотягивались. Шведы били картечью, швыряли вниз гранаты. Первая атака захлебнулась. На узеньком пляжике между стенами и водой укрыться было негде, сгрудившиеся войска несли огромные потери. Петр, видя такое дело, приказал отступить. Но посыльный в суматохе боя не сразу нашел командиров. А подполковник Семеновского полка Михаил Голицын, чтобы пресечь мысли о бегстве, велел оттолкнуть от берега лодки. Когда посыльный все-таки разыскал его, он передал: «Скажи государю, что мы здесь уже не в царской, а в Божьей воле. Ребята, за мной!» — снова повел солдат на приступ.

Вторую атаку шведы также отбили. Но к острову причалили лодки поручика Александра Меншикова, он привел подкрепление. Ринулся со свежим отрядом в самое пекло. Обессиленные и поредевшие защитники уже не выдержали, барабанщик ударил «шамад», сигнал о сдаче. Уцелела лишь третья часть, 150 человек. Но, невзирая на яростное сопротивление, царь согласился на почетные условия. Фактически те же, которые предлагались изначально. Остатки гарнизона и жителей выпускали со знаменами, четырьмя пушками, личным оружием и всем имуществом, им разрешали свободно уйти в соседнюю крепость Ниеншанц.

Русские потери были довольно большими, 538 погибших, 925 раненных. Но иностранцы удивлялись, как вообще сумели взять такую крепость. Да и Петр каламбурил с русским названием замка, Орешек: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако, слава Богу, счастливо разгрызен». Теперь крепость очередной раз была переименована — в Шлиссельбург. Ключ-город. Царь таким образом заявлял, что взятие твердыни откроет России ворота во всю прибалтийскую область. Герои отгремевшего сражения были награждены. Голицын стал полковником Семеновского полка. А для Меншикова это сражение послужило трамплином стремительного взлета.

До сих пор он являлся одним из денщиков, непосредственно обслуживавших царя. Его знали как человека умного, энергичного и безусловно верного. Ему уже доверяли очень ответственные поручения — даже назначили руководить воспитанием царевича Алексея. Хотя с такой задачей он не справился, да и не способен был добросовестно выполнять ее — постоянно был с царем в разъездах. Подвиг при взятии Нотебурга совершился на глазах у Петра и заставил его уважать Меншикова. Он назначил Александра Даниловича комендантом завоеванного города. И не просто комендантом! Это был первый из русских городов, возвращенный из-под шведского владычества. Когда-то в составе России здешний край называли Ижорской землей. Шведы именовали его Ингрией. Петр начал называть на немецкий манер — Ингерманландией. А Меншиков становился кем-то вроде царского наместника в этой области.

Новоиспеченному коменданту предстояло не только починить крепость, а значительно усилить. Строились суда для предстоящих операций, свозились запасы. А зима выдалась на редкость суровая. Меншиков докладывал царю: «У нас здесь превеликие морозы и жестокие ветры». Писал, что даже не всегда можно выйти из города, «а в хоромах, где живем, от великих морозов и превеликих бурь и ветров и от частого снегу с великими трудностями пребываем».

Поблизости, в Финляндии, оставался 12-тысячный корпус Крониорта. К счастью, этот военачальник не доставлял русским хлопот. Шведские историки сообщают, что это был 70-летний весьма почтенный генерал, обладавший всего лишь тремя недостатками. Он воровал казенные деньги, был неимоверно жесток к мирному населению (в том числе шведскому и финскому) и мало смыслил в военном деле. Он не сделал никаких попыток возвратить утраченную крепость. Даже с обороной вверенной ему территории не слишком усердствовал. Теперь определенно обозначилось, что русские нацеливаются на Неву. Но Крониорт не торопился наращивать и ремонтировать местные крепости. Опять же, мешала лютая зима. Шведы отсиживались по домам, ждали, когда потеплеет, вскроется море, когда им подвезут подкрепления, необходимые материалы, артиллерию.

Русские гарнизоны они не беспокоили. Но Меншиков, невзирая на погоду, посылал отряды тревожить врага. К этим операциям подключилось даже мирное население. Олонецкий священник Иван Окулов набрал ватагу добровольцев из 300 человек, ходил с ними за рубеж и разгромил заставы шведских рейтар. Что же касается царя, то у него уже выработалась традиция — Рождество Христово и Новый год встречать в Москве. Теперь добавилась новая традиция. Возвращение в столицу в конце года стало отмечаться триумфальным шествием — вели пленных, везли знамена и трофеи. Декабрь 1702 г. отметился еще одним новшеством. В России стала выходить первая печатная газета, «Ведомости».

А едва отзвенели бокалами новогодние и святочные банкеты, Петр снова сидел в санях, мчался в Воронеж — как обычно, в весенний разлив спускались на воду построенные корабли. На этот раз на юге он не задерживался. В апреле русская армия сосредотачивалась возле Шлиссельбурга. 20 тыс. солдат выступили вниз по Неве — к Ниеншанцу. Гарнизон там был побольше, чем в Нотебурге, — 700 человек, достаточно артиллерии. Но сама крепость была значительно слабее, ее окружали не каменные станы, а всего лишь земляной вал. Считалось, что со стороны России надежно прикрывает Нотебург, а кто может угрожать с моря?

Шереметев выслал вперед авангард из 2 тыс. солдат, поручил им сбить неприятельский пост на подступах к крепости. Этот отряд скрытно подобрался к шведской заставе, разметал ее. Погнался за бегущими, некоторые бойцы с разгона лихо вскарабкались на валы Ниеншанца. Могли бы сразу же захватить городок. Но командир оказался слишком нерешительным. Приказа атаковать не было — и он отозвал храбрецов назад. Однако подтягивалась вся армия. Принялась окружать Ниеншанц траншеями, строить батареи. Шереметев предложил почетную сдачу — комендант ответил, что «крепость вручена им от короля для обороны», сдавать ее отказался. Но 30 апреля загрохотали пушки, и гарнизон почувствовал себя слишком неуютно. Поспешно объявил — он передумал, согласен капитулировать.

Шереметев подтвердил мягкие условия. Всех защитников выпустил с оружием и имуществом. Русские наконец-то утверждались у моря. Причем это событие ознаменовалось еще одной победой. Пусть маленькой, но морской. 5 мая к устью Невы подошла шведская эскадра адмирала Нумерса. О падении Ниеншанца неприятельские моряки не догадывались. Два небольших корабля, 10-пушечная шнява и 8-пушечный бот, вошли в Неву. Дали условный сигнал, два пушечных выстрела. Им ответили наугад, тоже двумя выстрелами. Как выяснилось, ответили правильно. На кораблях пребывали в уверенности, что на берегу «свои». Уже смеркалось, и шведы встали на якорь. Петр увлек соратников захватить их.

Собрал 30 лодок, посадил солдат. Возглавил их сам вместе с Меншиковым. Лодки разделили на два отряда. Первый должен был отрезать противника от моря, второй атаковать. В предрассветном тумане отчалили. Заметив лодки, шведы начали поднимать паруса, но развернуться на реке было непросто. Загрохотали орудия кораблей. На эскадре Нумерса услышали. Тоже стали поднимать паруса, чтобы прийти на выручку. Но сделать этого не сумели. Сквозь орудийный огонь восемь русских лодок прорвались к бортам. Солдаты палили из ружей, закидали палубы ручными гранатами и полезли на абордаж. Оба корабля были взяты. Царь, находясь в армии, по-прежнему разыгрывал из себя подчиненного офицера «Петра Михайлова. А на этот раз государь с Меншиковым непосредственно участвовали в схватке, и Шереметев представил их к высшему и единственному ордену, Св. Андрея Первозванного.

Тем временем русские устраивались на новом месте. Царя очаровали пейзажи устья Невы, разлившейся от полой воды — многочисленные протоки, острова. Но положение крепости Ниеншанц, стиснутой на узеньком пространстве между Охтой и Невой, Петр признал неудобным. Он выбрал для города иное место. 16 мая на острове Лустон (Луст-Эйланд) был заложен Санкт-Петербург. Царь с инженерами наметил контуры крепости. Строительство ее бастионов Петр распределил между приближенными. Первый взял сам, второй поручил Меншикову, третий канцлеру Головкину, четвертый Зотову, пятый Трубецкому, шестой Нарышкину. Срубили деревянную церковь во имя св. Петра и Павла — отсюда городская крепость со временем получила имя Петропавловской. Городок Ниеншанц упразднили. Гражданских жителей перевели на новое место, они стали первыми горожанами Санкт-Петербурга.

Но Петр заранее замышлял город большой, красивый. Высматривал места для гостиного двора, пристани, адмиралтейства, царского дворца, парков. Пока же для государя был построен скромный домик — изба из двух комнат. Рядом принялись возводить дома вельможи. Особенно выделялся размерами дом Меншикова. Впрочем, он стал губернатором Петербурга и всей Ингерманландии, и его резиденция предназначалась для общего пользования. Дом назвали Посольским — он служил для торжественных приемов, балов, ассамблей.

Боевые действия разворачивались своим чередом. Сразу после закладки Петербурга государь разделил армию на два корпуса. Отправил их брать Копорье и Ям — еще два города, в свое время отнятые шведами у русских. К Копорью полки повел Шереметев. Крепость была сильной. Стояла на монолитной скале, исключавшей подкопы, со всех сторон обрывы. Фельдмаршал доносил государю: «Если от бомб не сдадутся, приступать никоими мерами нельзя». А шведы знали, насколько крепка их позиция. На предложение о сдаче комендант ответил заносчиво: «Сами отсюда не уйдете!» Правда, он оказался трусом. Как только забушевала бомбардировка, сразу поджал хвост и согласился капитулировать. Другую крепость, Ям, осадил корпус генерала Вердена. Она сопротивлялась две недели и тоже не выдержала, сдалась. Петр приехал в этот городок, переименовал его в Ямбург (ныне Кингисепп).

И только сейчас, со значительным опозданием, неприятельское командование спохватилось отбивать свои владения. Из Выборга к Петербургу выступил Крониорт со своим корпусом. Из Нарвы к Ямбургу двинулся генерал Горн, собрав несколько тысяч солдат и ополченцев. Петр сперва узнал о наступлении Крониорта. Взял два гвардейских полка и четыре полка драгун генерала Чамберса, стремительным маршем повел навстречу. Шведов было значительно больше, но об этом не знали ни они, ни русские. А в суматохе не разобрались. На реке Сестре отряд Петра и Чамберса налетел на авангарды Крониорта, смял их, перебив около тысячи человек. Остальные неприятели обратились в бегство.

В это же время Горн появился под Ямбургом. Но он напоролся на главные силы Шереметева, и его прогнали. Царь повелел Шереметеву возвращаться на зиму в Псков, но не прямой дорогой — двигаться дугой по неприятельской, разоряя ее. И тут-то шведам стало совсем не до нападений. Горн укрылся у себя в Нарве. Шлиппенбах спешно отступал. Уничтожал за собой мосты, разорял край — чтобы не досталось русским. Но и русские делали то же самое. Эстляндию и Лифляндию распотрошили так, что мало не покажется.

Царь оставался в здешних краях до поздней осени. В Лодейном поле на берегу Свири Меншиков нашел удобное место для судоверфи, ее назвали Олонецкой. Заложили там 40 кораблей — сперва небольших. Один фрегат спустили на воду. Дали ему имя «Штандарт», поскольку на нем впервые поднялся новый флаг. Раньше на флагах российского флота изображали двуглавого орла, державшего в лапах карты трех морей, Белого, Азовского и Каспийского. К ним добавилось Балтийское. В августе царь на «Штандарте» приехал в Санкт-Петербург. Хотя выйти в «четвертое море» было еще проблематично. Там маячила эскадра Нумерса. Блокировала путь к новому городу, иногда подходила поближе, вызывая тревоги.

Лишь осенью эскадра удалилась в Выборг на зимнюю стоянку. 1 октября Петр отправился исследовать окрестные воды. Его внимание привлек остров Котлин. После промеров глубин было установлено, что к северу от него много мелей, подводных камней. Фарватер для прохода больших кораблей лежал к югу от острова, но и его разделяли мели. На одной из них царь приказал соорудить искусственный остров, топить ящики, набитые камнями. На искусственном острове Петр повелел строить крепость Кроншлот с 14 пушками. А на острове Котлин возводились более мощные батареи из 60 орудий. Таким образом, весь фарватер простреливался насквозь. Царь удовлетворенно писал — теперь «неприятель в море близко появиться не смеет, инако разобьем корабли в щепы. В Петербурге спать будем спокойно».

Но появились и такие гости, которым были рады. Слух о том, что русские прорвались на Балтику, разлетелся по Европе стремительно. Некоторые политики и дипломаты пропускали мимо ушей, другие недоверчиво пожимали плечами. Но один из голландских капитанов решил попытать счастья. Рискнул, понимая, насколько это выгодно, стать первым. 3 ноября он привел в Петербург корабль с грузом вина и соли. Царь был рад несказанно! Новый город с ходу становился портом! Открывался для международной торговли. Груз купили за счет казны, шкиперу выплатили премию в 500 золотых червонцев, каждому матросу по 30 талеров. Награды были обещаны и следующим гостям: 300 червонцев шкиперу, который приведет второй корабль.

Успехи русских оценивали местные жители. Петр действовал куда лучше Августа и его саксонцев. Самые дальновидные лифляндские бароны начали зондировать почву — не лучше ли перекинуться под покровительство царя? Хотя бы для собственного спасения, избежать разорения от налетов русской кавалерии, калмыков, казаков. К царю попросился даже Иоганн Паткуль. Тот самый лидер лифляндского дворянства, который помогал сколачивать коалицию против шведов. Мы уже приводили цитаты из его писем — в начале войны он оценивал русских крайне низко, отводил им роль разве что «пушечного мяса». Реальные надежды возлагал только на Августа. Победы наших войск заставили Паткуля изменить мнение. Он очень зауважал Петра и перешел к нему на службу — был назначен к тому же Августу в качестве посла России.

Но и шведы постепенно отдавали себе отчет — дело нешуточное. Генералы Шлиппенбах и Горн доложили в «комиссию обороны» в Стокгольме: если король с главными силами немедленно не вернется в Прибалтику, то русские прочно закрепятся на Неве и Финском заливе, и возвратить здешние провинции будет очень проблематично. Однако Карл XII относился к русским слишком пренебрежительно. Невзирая ни на что, сохранял непоколебимую уверенность — стоит ему появиться, как царские войска попросту разбегутся. От донесений о достижениях Петра Карл отмахнулся: «Пускай царь трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их…»

16. Украинский узел закручивается

По условиям «вечного мира» между Россией и Польшей Украина оставалась разделенной. Ранее уже отмечалось, что под власть царя перешли Левебережье Днепра, Киев с прилегающими городками и Запорожье. Причем эти три области имели совершенно разный статус. Основную часть Левебережья называли «гетманщиной». Правил ею Мазепа, гетманской столицей был Батурин. «Гетманщина» обладала очень широкой автономией. Жила по своим старинным законам, сама собирала подати, содержала казачье войско. Сохранялась административная структура областей-полков, введенная Богданом Хмельницким. Русские власти в здешние внутренние дела не вмешивались. Официальный титул Мазепы звучал «гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского». Кавалер добавился с орденом св. Андрея Первозванного, пресветлое величество вставил сам Мазепа, дабы лишний раз изобразить верность Петру, а «гетман Войска Запорожского» тоже сохранялся от Хмельницкого.

Хотя на самом деле Запорожье Мазепе не подчинялось. Оно жило самоуправляемой республикой. Центром ее являлась Сечь (засека, укрепление). Там проживали только неженатые казаки, они составляли ядро бойцов, их называли «сирома» — волки. Женатые обитали на окрестных хуторах, в селах, ближайших городах. Их именовали «гнездюшниками» или «зимовчаками». Они собирались в Сечь на время походов. На общих радах выбирали руководство, кошевого атамана и старшину. Население Сечи широко подпитывалось извне, сюда шли беглые и с гетманщины, и из польских владений, и из турецких, татарских. Запорожцы принимали всех желающих. Часть из них вливалась в ряды казаков. Другие оставались крестьянами. Вокруг лежали свободные земли. Под защитой казаков они заводили хозяйство, пахали, разводили скот, а за это платили подати в пользу Сечи.

Киев не считался казачьим городом. Это был город ремесленников, купцов, духовный центр. В период борьбы за освобождение от поляков киевляне проявили себя наиболее верными братству с Россией. Они не участвовали ни в одной гетманской измене, не примкнули ни к одному мятежу. Наоборот, во время всех бунтов собирали ополчение в помощь московскому воеводе, вместе с ним отбивались от мятежников. А на переговорах с поляками Киев долгое время служит предметом отдельных споров, вот и закрепилось, что под власть гетмана он не попал. Здесь правил воевода, назначенный царем.

Во время своих поездок на юг, в Воронеж и Приазовье, Петр обратил внимание и на так называемую «Слободскую Украину» или «Слобожанщину». Это была территория нынешних Харьковской и Сумской областей. Напомню, что здешние края никогда не принадлежали Польше, их издревле осваивала Россия. Но после казачьих восстаний на Украине начинались страшные репрессии, и тысячи людей бежали во владения царя. Их как раз и селили на «Слобожанщине», они охраняли границу от татар и подчинялись воеводе Белгорода. Петр узнал у Мазепы, как у него налажено управление казачьими войсками, и административную систему полков он счел очень разумной. Повелел распространить ее на слободских казаков. Землю разделили на соответствующие области, и были созданы Харьковский, Изюмский, Сумской, Ахтырский, Острогожский слободские полки, Чугуевская казачья команда.

Но их подчинение Петр изменил. Острогожский полк получил задачу охранять верфи в Воронеже. Поэтому царь подчинил его не белгородскому, а воронежскому воеводе. А остальные части — харьковских, изюмских, сумских, ахтырских, чугуевских казаков передал киевскому воеводе. Таким образом, киевский воевода тоже получил в распоряжение значительные казачьи силы. Считалось, что из Киева он сможет более эффективно управлять войсками, чем из Белгорода, налаживать взаимодействие с Мазепой.

Кстати, еще раз отметим — термин «украина» в разные времена имел разный смысл. А в начале XVIII в., под «украиной» понимали только «гетманщину». Земли Левобережья Днепра, за которыми уже лежала татарская степь, владения крымского хана. Правобережье Днепра «украиной» вообще не называли. Здешние области обозначали их историческими наименованиями — Подолье, Волынь, Брацлавщина. В составе Польши сохранилась и «Киевщина». Потому что в административной системе Польши существовало Киевское воеводство — оно осталось, хотя и без Киева. Центром «Киевщины» стал город Белая Церковь.

После того как эти земли вернулись под владычество польского короля, сюда стали возвращаться паны и шляхта. Тут как тут очутились и еврейские арендаторы. Неужели сам пан будет восстанавливать имения, запустелые в войнах и восстаниях? Высчитывать и трясти из крестьян задолженность за годы свободы? Арендаторы умели это делать как нельзя лучше. И если при Хмельницком поляки с евреями в ужасе бежали от казачьих и крестьянских погромов, то сейчас все оказалось забыто! Никаких выводов не делалось, ни о каком ослаблении гнета речи не было. Наоборот, паны и их подручные чувствовали себя победителями, спешили вознаградить за убытки.

Но война с Россией сменилась другими тяжелыми войнами — с Турцией. Османские полчища вторгались в пределы Речи Посполитой, брали Каменец-Подольский, Львов и другие города. В таких условиях полякам волей или неволей приходилось считаться с казаками. Из них составлялись лучшие воинские части короля. Как уже отмечалось, Ян Собесский водил их спасать Вену. Варшавское правительство и сенат старались не портить отношений с казаками. Давали обещания наладить нормальные отношения с ними. Некоторые из обещаний, вроде бы, выполнялись. Приостановились нападки на православие. На Правобережье у казаков сохранился осколок самоуправления. У них был свой гетман — правда, «наказной», его назначал король. Однако казачьи права старались не ущемлять. Позволяли им выбрать гетмана, а король утверждал.

Сохранились и структуры четырех полков во главе с полковниками. С точки зрения поляков они были самозванцами, но на это закрывали глаза. Таким образом, на землях Киевского и Брацлавского воеводств возникло подобие автономной области. Сюда начали перетекать крестьяне — под властью казачьих начальников им жилось не в пример лучше, чем у панов. Хотя дальновидные люди понимали, насколько непрочно подобное положение. Один из них, полковник Семен Гурко по прозвищу Палий, в 1688 г. обратился в Москву. Предлагал со своими городами и землями перейти в подданство России. Польша в то время была не в состоянии помешать. Но ведь в это время в нашей стране заправляли Софья и Голицын, лучшие друзья панов. Инициативы Палия они с негодованием отмели.

Хотя предчувствия полковника оправдались. В 1699 г. между Польшей и Османской империей был заключен мир. А всего через полгода польский сейм принял постановление: в течение двух недель ликвидировать казачьи полки. Мотивировали откровенно: война закончилась, и надобность в них отпала. Однако наказной гетман Самусь, полковники Палий, Захар Искра и Абазин отказались подчиняться. Что ж, поляки оказались готовы к такому повороту. Двинули на казачью область войска. Занимали города, расставляли гарнизоны. Под прикрытием сабель и штыков сразу обозначились новые хозяева. Некоторые полвека выжидали, когда же получится вернуть наследственные имения. Другие спешили поживиться тем, что «плохо лежит».

Но казаки с крестьянами не уступали, начались стычки. Палий засел в Фастове, к нему стекались отряды. Полковники попытались урегулировать конфликт мирным путем. Вступили в переговоры с коронным гетманом (главнокомандующим) Любомирским, направили протест в Варшаву, ссылались на прежние обещания правительства. Однако сейм отверг их претензии. А король Август очутился в очень щекотливом положении. Он всего два года назад уселся на трон Польши, наобещал избиравшей его шляхте золотые горы. Теперь он намеревался воевать со Швецией. А у него совсем некстати накалялись страсти на Днепре. Август понимал — казаки вот-вот восстанут. Но и шляхта грозила мятежом, если он не отдаст Киевщину и Брацлавщину на поживу.

Август взвесил, какие неприятности серьезнее, и выбрал сторону шляхты. Пытался заигрывать с ней, за те или иные услуги расплачивался пожалованиями плодородных украинских земель. А с казаками он пробовал схитрить. Обратился к ним, что они должны верой и правдой послужить на войне. За это будут получать деньги, награды. А после победы будет гораздо удобнее поднять вопрос о казачьих правах, сослаться на их подвиги, заслуги. Сейм, конечно же, примет это во внимание. Наказной гетман Самусь и полковники согласились. Отправили королю отряд конницы и пехоты. Вместе с саксонцами казаки осаждали Ригу.

Но Польша-то в войну не вступила! Пока казачье воинство рыло траншеи и строило батареи в Лифляндии, коронный гетман Любомирский с корпусом из 4 тыс. шляхты и наемников попытался с налета захватить Фастов. У него ничего не вышло. Палий подозревал неладное, как следует укрепился, организовал разведку. Поляки наткнулись на город, готовый к обороне. Штурмовать не рискнули, сожгли посады и удалились. Этот набег стал объявлением открытой войны.

А в следующем году на Речь Посполитую двинулись шведы! Тут уж панам хочешь или не хочешь пришлось вооружаться. В Литве собиралась армия под командованием литовского гетмана Огинского, преградила путь неприятелю. Но Карл вообще обошелся без основных своих сил. Вырвался вперед с авангардом в несколько сотен человек. Польское и литовское рыцарство было уверено, что шведы далеко, вело себя беспечно. И вдруг на него налетел сам шведский король! Никто не удосужился разобраться, что у Карла крошечный отряд. Поднялась паника. Сборные отряды панов и наемников хлынули кто куда, рассыпались. Шведы победоносно вошли в Вильно…

Тем временем Август силился поднять против захватчиков всю Польшу. Сейм с запозданием принял постановление о «посполитом рушении» — всеобщем ополчении шляхты. А король дополнил его свирепым указом. Угрожал, что все, не явившиеся на службу, будут преданы «очень мучительной и позорной смерти: у них будут сначала отрублены руки и ноги, отрезаны носы и уши, а затем они будут посажены на кол, или колесованы, или разодраны лошадьми». Это были не пустые слова. В Варшаве начались жуткие показательные расправы над дезертирами. Острыми зрелищами любовались и знать, и простонародье, но результат стал нулевым.

На эшафоты тащили только мелких шляхтичей. Трогать мало-мальски заметных панов Август не осмеливался. Но и шляхта быстро сориентировалась, стала укрываться в свитах панов. Сражаться со шведами находилось слишком мало желающих. Кто-то выжидал, отсиживался по домам. Другие уже перетекали к Карлу, он выглядел победителем. Ожила профранцузская партия — а в нее входили высшие католические круги, видные военные. Шведы-то были для них союзниками. А для польских протестантов они были единоверцами.

Как раз в это время по Европе заполыхала война за «испанское наследство». Или, как ее называли, «большая война». Сцепились в клубок все ведущие западные державы. Франция, Испания, Англия, Голландия, Австрия, германские и итальянские княжества. Петр полагал это выгодным для России. Ведь союзниками Карла XII являлись и Франция, и Англия, и Голландия. Теперь они дрались между собой, помогать шведам не могли. Однако обе стороны заигрывали с Карлом. Людовик XIV не терял надежды, что шведская армия, разобравшись с Августом и с русскими, вторгнется в Германию. Станет решающей чашей весов в европейской схватке. Англия и Голландия опасались этого. Да и вообще не желали вмешательства Карла в общую схватку. Боялись, как бы шведы не расширили свою империю на Германию — в дополнение к тем землям, которые хапнули в прошлым войнам.

Одержанные победы и всеобщее международное внимание кружили Карлу голову. Он уже чувствовал себя распорядителем европейских судеб. В его ставке начались переговоры, кому передать корону Польши? Повторять старый сценарий с избранием на престол французского принца было нельзя — теперь это поссорило бы шведов и поляков со всей антифранцузской коалицией. И к тому же, Карл нацеливался убить двух зайцев. Отработать французские субсидии, но интересы соблюсти собственные. Посадить короля, который будет устраивать Людовика, а на самом деле станет орудием шведов.

Такой кандидатурой шведский король видел Якуба Собесского. Сын покойного короля Яна Собесского, знаменитого победителя турок. Но о Собесском болтали слишком много. А те же паны, наносившие визиты шведам, потом появлялись при дворе Августа. Старались чем-нибудь поживиться в обоих лагерях, урвать награды там и тут. О роли, которая предназначается Собесскому, узнали сторонники Августа. Успели схватить Якуба и увезти в Саксонию. Шведы лишились столь удобного альтернативного короля.

Кроме того, у Карла блестящее искусство тактики сочеталось с серьезными стратегическими просчетами. Совершая стремительные броски и одерживая умопомрачительные успехи, он мог потом надолго остановиться на одном месте. Пополнял припасы, позволял подчиненным вволю пограбить. Да и сам пополнял казну награбленными ценностями. Весь 1701 г. шведы оставались в Литве, разоряли Белоруссию. Тем самым позволяли противникам опомниться, хоть как-то сорганизоваться.

Впрочем, для поляков это оказалось невозможно. У них возник «второй фронт». Предводители правобережных казаков Самусь, Палий, Искра и Абазин уже убедились, что паны не намерены мириться с ними и налаживать взаимоприемлемые отношения. Но теперь Речь Посполитая рушилась! В начале 1702 г. в Фастове собралась Рада — делегации от казачьих полков, от городов, духовенства. Приняли постановление, что настал самый подходящий момент поднимать народ, скинуть польское владычество и передаться под руку русского царя.

Восстание разлилось мощно и широко. К казачьим отрядам присоединялись крестьяне. На помощь пришли 3 тыс. запорожцев под началом атамана Федора Шпака развернули наступление по Днестру. За несколько месяцев были освобождены города Богуслав, Корсунь, Бердичев, Бар, Брацлав, Винница, Быхов, Шаргород, Калуш, Жванец, Могилев-Подольский, Умань. Всюду повстанцы истребляли поляков и евреев. Кто сумел, разбегались. Ополчение шляхты под командованием Потоцкого было разбито и рассеяно. Главным городом в польской Украины считалась Белая Церковь. После двухмесячной осады Палий взял ее, уничтожив гарнизон. Сильной крепостью считался и Немиров, три дня отражал атаки. Но против поляков восстали жители, и город тоже был взят.

И без того рыхлые силы Речи Посполитой приходилось разделять. Причем основное войско развернулось против повстанцев. А против Карла оставались отдельные отряды. Один из них, под предводительством князя Вишневецкого, действовал очень неплохо. Внезапным налетом сумел разгромить подразделение шведов, беспечно оторвавшееся от своих. Но никакого серьезного сопротивления не было. По весне 1702 г. Карл XII снялся из Литвы, в мае подошел к Варшаве. Август предпочел с ним не встречаться, улизнул в Краков и объявил, что переносит туда столицу. Разочаровавшись в поляках, он снова вызвал свою саксонскую армию.

А Варшава сдалась шведам без боя. Они отдохнули, пополнили запасы и тоже выступили на Краков. Саксонцев они разгоняли. Да и Август рассудил, что удобнее будет уклониться от сражения — благо, Речь Посполитая была обширной державой. Беги куда хочешь. Краков капитулировал после недолгой осады, и Карл содрал с него 100 тыс. золотых контрибуции — за то, что сдался не сразу.

Между тем, восстание достигло пика своих успехов. Была освобождена значительная область на Правобережье Днепра, в Поднестровье, Подолии, на Волыни. Гетман Самусь принялся распространять воззвание. Дескать, он принес присягу «за весь народ малороссийский» быть верным русскому царю. Правобережье должно соединиться с братьями на Левобережье, и он, Самусь, с готовностью уступает первенство Мазепе, признает себя подчиненным.

Но… сам-то Мазепа оказался совсем не в восторге от подобного варианта — объединять Украину под властью России. В ноябре 1702 г. Самусь, Палий и Искра прислали к нему посольство. Просили, чтобы он принял под покровительство освобожденные районы. Мазепа резко и категорически отказал. Мало того, он под страхом смерти запретил своим подданным ездить на Правобережье, возить туда какие-либо товары и вообще оказывать любую помощь. А перед царем он постарался оклеветать повстанцев, выставлял их смутьянами, злодеями, бездельными пьяницами.

Что касается Петра, то ему в данное время было никак не с руки принимать мятежную область! Отшвырнуть от себя Августа, поляков. Уж какие есть, но ведь последние союзники! Оттягивают врага на себя — и слава Богу… Но царь уже успел понять, что паны отнюдь не друзья нашей страны. К мятежным казакам он отнесся совсем не так, как Мазепа. Симпатизировал им, решил наладить связи. А со временем, глядишь, и впрямь притянуть к себе Правобережье? Почему бы и нет? Но сейчас ситуация, конечно же, была не подходящей. В декабре 1702 г. Петр прислал письмо Самусю и Палию. Предложил свой вариант урегулирования. Сдать полякам занятые города, а казакам уйти в Россию. Палий развел руками и ответил, что это невозможно — если здешние города останутся без защиты, поляки разорят их и вырежут православное население.

Он оказался прав. Ради подавления мятежа паны даже «забыли», что по их стране разгуливают шведы. Желающих сражаться под знаменами Августа были единицы. Зато под знамена Адама Сенявского, назначенного усмирять казаков, собралось 15-тысячное войско с 44 орудиями. Тут-то забыли разногласия сторонники и противники Августа, душить православных объединились все. Это считали менее опасным и куда более выгодным — будет добыча, будут участки земли, очищенной от казаков. Сенявский попросил помочь и соседей: крымского хана, Петра и Мазепу. Татары откликнулись, прислали конницу — открывалась возможность шикарно поживиться невольниками. Но царь подобное приглашение проигнорировал и Мазепе вмешиваться запретил.

Зимой 1702/1703 г. повстанцы разошлись по разным городам и местечкам. Считали — пока снега и морозы, их ничто не тронет. Не тут-то было. Каратели обрушились в январе. Уничтожали отряды и отрядики, зимовавшие порознь. Самусь собрал значительные силы, но бойцы у него были разношерстные, казаки вперемежку с крестьянами. Поляки под Староконстантиновом разгромили их. Пленных не брали, истребляли поголовно. Захватив селение, каратели собирали импровизированный суд. Если признавали, что жители участвовали в восстании, казнили всех, не разделяя виновных и невиновных. Разгромив под Немировом и Ладыжиным полковника Абазина, поляки установили целый лес кольев. На них посадили раненного Абазина с пленными соратниками и 2 тыс. стариков, женщин, детей — все население Ладыжина. Если же за мирными жителями не находили явной вины, а всего лишь подозревали, что они симпатизировали мятежникам, им резали уши — таких наказанных было 70 тыс.

В марте Сенявский хвастался — восстание подавлено. Хотя он лгал. Основные силы Самуся, Палия и Искры отошли на восток. Укрепились в Белой Церкви, Фастове, Корсуни и Богуславе. Атаковать этот район поляки не решались. Да и усмиренные территории оставались не спокойными. В Подолии и на Волыни появлялись отряды мятежников, крестьяне при удобных случаях нападали на врагов.

Петр не оставлял без внимания разыгравшуюся на Правобережье драму. Ранее уже говорилось, что на службу к царю перешел Иоганн Паткуль, был назначен послом ко двору Августа. По дороге из Саксонии в Москву он сделал крюк в Малороссию. Очевидно, царь поручил ему разобраться в украинских делах. Паткуль побывал в стане Сенявского, вел переговоры. Потом приехал в Белую Церковь, изложил Палию план урегулирования — заключить перемирие на три месяца, обменяться пленными, дозволить беженцам с обеих сторон вернуться по домам. А казакам вместе с русскими и войсками Мазепы включиться в борьбу со шведами. Палий доказал ему, что такие условия нереальны. Но подчиняться царю он не отказывался. Наоборот, стремился к этому. На вопрос, согласится ли он сдать полякам Белую Церковь, полковник ответил — согласится немедленно, если получит такой приказ Петра.

Увидевшись с государем, Паткуль доложил: вина за восстание целиком лежит на поляках. А казаки — искренние сторонники России, могут быть очень полезны для государства. Открыто под покровительство Петр их все-таки не брал, это было нельзя. Но направил им денежную помощь. А сам факт присылки денег от царя стал красноречивым. Повстанцы окрылились. Государь благоволил к ним, это позволяло надеяться на большее.

Ну а пока лилась кровь в Малороссии, Карл XII совершил следующий поход в погоню за Августом. Двинулся в западные районы Польши. Обложил город Торунь и вынудил сдаться. Опять взял контрибуцию в 100 тыс. и добавил еще 60 тыс. с местных католических монастырей — за то, что во время осады звонили в колокола. За другой большой город, Познань, сражаться не пришлось. Здешний воевода, молоденький, Станислав Лещинский, был горячим поклонником шведского короля. Приехал к нему, передавшись со всеми владениями. Был счастлив пристроиться в окружении Карла. Однако решающего перелома в ходе боевых действий это не приносило. Август ускользал. А когда шведская армия ушла на запад, на востоке брали верх ее противники, Вишневецкий и Огинский. Били и изгоняли сторонников Карла.

В общем, маршировали туда-сюда, казна пополнялась контрибуциями, солдаты хорошо кормились награбленным. Но это могло продлиться еще долго! Шведский король приходил к выводу — военные меры надо дополнить политическими. В конце 1703 г. он опять повернул к Варшаве. Потребовал от сенаторов созвать сейм. Он открылся в январе 1704 г., и послушные делегаты приняли решение, продиктованное Карлом. Объявили Августа низложенным. Правда, с заменой короля возникли проблемы. Якуб Собесский оставался почетным пленником в Саксонии. Шведский властитель предложил корону его брату Александру. Поразмыслив, тот отказался. Оценил, насколько шатким будет его положение. А переговоры и консультации Карлу надоели. Он рубанул сплеча. Сам назначил короля. Приказал сейму избрать Станислава Лещинского.

Хотя этот кандидат не имел абсолютно никаких заслуг, в Польше он не пользовался никаким авторитетом. У него никогда не существовало собственной партии. Но раньше он принадлежал к сторонникам французов, а сейчас заглядывал в рот Карлу. Именно это устраивало шведского короля — Станислав попросту станет его марионеткой. Что ж, все исследователи единодушно отмечают — воинственный Карл проявлял себя очень плохим дипломатом, политиком и психологом. В данном случае это проявилось особенно ярко.

Август только и мечтал о сепаратном мире! Да и для шведов это стало бы куда более выгодным! Заставить примириться, как датчан, а то и принудить к союзу! Однако Карл перечеркнул такую возможность. А поляков он глубоко оскорбил. Силой низверг одного короля и навязал им другого. От шведов стали отпадать многие из тех, кто поначалу приняли их сторону. Одних возмутило, что чужеземец нарушил их «свободы»! Другие негодовали, что поставили Лещинского — чем он лучше их самих? Недовольные паны созвали в Сандомире конфедерацию, объявили делегатов Варшавского сейма изменниками, а их решения незаконными. Польшу расколола гражданская война.

Мятежные казаки тоже отреагировали на эти события. Самусь и Искра самолично отправились к Мазепе. Доказывали, что польская держава разваливается, и они со своими городами готовы перейти под протекторат царя. Однако Мазепа сделал все от него зависящее, чтобы переговоры зашли в тупик. А царю опять послал отписки, полные клеветы.

Но Петр, узнав о низложении Августа, принял решение вмешаться в польские дела. Киевскому воеводе князю Голицыну он отправил 11 пехотных и кавалерийских полков. Повелел вести их к Августу, поддержать союзника. А Мазепа получил предписание перейти границу, занять своими казачьими частями Правобережье Днепра. Здешние казаки и крестьяне радостно встречали левобережных братьев. Предводители явились к Мазепе. Самусь передал ему свои регалии — булаву, бунчук, королевскую грамоту на пост гетмана. Палий безоговорочно согласился сдать Белую Церковь.

Но местное население видело в мазепиных казаках освободителей! Разлетались слухи, что Россия пришла на помощь восстанию! Пришла спасать единоверцев — как в свое время пришла по призыву Хмельницкого. Забурлили и заполыхали области, которые поляки считали уже замиренными: Подолье, Брацлавщина. Взбунтовались против поляков жители Немирова. Палий, услышав об этом, не выдержал. Самовольно поскакал туда с отрядом, ворвался в город. А Мазепа переполошился. Он издал универсал, что гетманские казаки прибыли на Правобережье вовсе не для поддержки смутьянов. Они явились защищать Польшу от шведов и их сообщников. Поэтому требовал покориться законным польским властям, угрожая жестокими карами.

Мазепа разослал отряды сердюков, своих личных гвардейцев, занять центры мятежной области — Белую Церковь, Фастов, Корсунь. Немиров возвратил полякам. А судьба предводителей восстания была различной. Самусь проявлял полное послушание, Мазепе это понравилось. Бывшего правобережного гетмана он поставил полковником Богуславского полка. Но Палия арестовал. Царю налгал, будто тот сносился со сторонниками Лещинского. Хотя действительная вина Палия была иной. Он был подлинным, народным лидером. Он мешал Мазепе играть собственные игры и устанавливать собственную власть.

А властвовать «Гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского» нацелился серьезно! Он даже титул себе подправил. Стал называться «Гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского обеих сторон Днепра». То есть Левобережной и Правобережной Украины! Он деятельно взялся перестраивать местную администрацию. На Правобережье оставалось четыре казачьих полка: Корсунский, Белоцерковский, Богуславский и Брацлавский. Мазепа учредил еще три — Уманский, Чигиринский и Могилевский.

Но при этом он поддерживал и поляков. Под эгидой гетмана дворяне Подольского воеводства в декабре 1704 г. созвали местный сеймик и приняли постановление — свободные крестьяне, три года прожившие на панской земле, становятся пожизненными и наследственными крепостными. Это коснулось тех людей, которые заселили брошенные поместья в период смут и под казачьей властью. Подобные постановления начали принимать паны и в других воеводствах. Мазепа ничуть не препятствовал закрепощению. Наоборот, поощрял его. Потому что он сам под шумок захватил на Правобережье обширные владения! А вместе с теми землями, которые он уже имел на Левобережье, гетман стал владельцем 100 тыс. крестьян!

Таким образом, в 1704 г. Украина объединилась! Причем объединилась под властью Мазепы! Ему подчинялись как левобережные, так и правобережные области со своими казачьими частями. Но эти области оставались в разных государствах, и даже собственные владения гетмана лежали в двух государствах… Самусь, Искра и Палий уже неоднократно предлагали такое же объединение — в составе России. Мазепу подобный вариант не устраивал. Объединившуюся Украину требовалось оторвать от России. Еще в 1703 г. зафиксированы первые контакты Мазепы со Станиславом Лещинским. Хотя Станислав еще не был королем, и мало кто догадывался, что он станет королем. Но ведь гетман был связан с иезуитами, а в ордене знали то, что недоступно «простым смертным». Подсказали: Лещинский — очень перспективная личность, к нему нужно наводить мосты.

Что касается Палия, то он почти год просидел в подземелье гетманского замка в Батурине. Там обрывалось немало жизней. Но о нем помнил Петр, и Мазепа не рискнул убить полковника. А царь все-таки не считал Палия врагом. Его мнимую переписку с противником государь считал не настолько опасной, зато Палий был сторонником воссоединения с Россией. Петр затребовал его в Москву и сослал в Сибирь. Причем недалеко, в Тобольск. Если пригодится, возвратить будет нетрудно.

17. Покорение Эстляндии

Нелегкая и затяжная война потребовала преобразований всего хозяйства России. Для армии и флота нужны были оружие, припасы, амуниция. Прежних производственных мощностей не хватало. Старейшие металлургические и оружейные заводы в Туле расширялись и реорганизовывались. Разворачивались новые, на Урале. Там удалось найти месторождение высокосортной железной руды — гору Магнитную.

Еще один новый промышленный центр Петр создал под Москвой. Восточнее столицы лежали личные государевы владения, в здешних лесах его отец Алексей Михайлович тешился соколиной охотой, располагались села покойной матери. Здесь, на реке Воре, начал работать оружейный завод Избранта. Рядом, в селе Обухово, возник крупнейший пороховой завод. Лицензию на его строительство подсуетился получить англичанин Стелс. А на Клязьме Петр основал казенную Лосиную мануфактуру (ныне г. Лосино-Петровск). Она изготовляла для кавалерии кожаные штаны-лосины. Потом расширила ассортимент, стала выпускать разнообразную кожаную амуницию: седла, ремни, кобуры и пр. Система формирования армии постепенно менялась. Изначально полки комплектовались добровольными «охотниками» и дополнялись набором рекрутов. Со временем войска целиком перешли на рекрутскую систему.

Однако Петру приходилось вникать не только в военные проблемы. Например, почти одновременно с катастрофой под Нарвой скончался патриарх Адриан. Местоблюстителем патриаршего престола Петр поставил своего доверенного иерарха — Стефана Яворского. Но Поместный Собор для выборов и официального поставления патриарха созывать не стал. «Прибыльщик» Курбатов сразу же представил царю проект — вообще ликвидировать патриархию. Решил ли царь последовать его совету? По-видимому, нет. Сперва Петр всего лишь отложил решение.

Скорее всего, он прочил в патриархи Яворского. Однако пришлый епископ, выходец с Украины, вызывал сильную неприязнь среди консервативного русского духовенства. Его обвиняли в приверженности католицизму. Вспоминали и его вероотступничество. В любом случае, против его кандидатуры сформировалась бы сильная оппозиция. Это было чревато новыми расколами в церкви. Во время войны, после жестокого поражения! Отложить избрание до лучших времен выглядело оптимальным вариантом.

Но Яворский во главе церковных структур показал себя с лучшей стороны. По осени, возвращаясь в Москву после походов, Петр обычно занимался гражданскими делами, а за церковные брался вместе со Стефаном. Они пытались исправлять то, что запустил покойный Адриан. Возродили и реорганизовали развалившуюся Славяно-греко-латинскую академию. Ректору и преподавателям были установлены высокие оклады от казны, неимущим студентам назначалась стипендия. Воздвигались новые храмы. Один из них, храм св. Петра и Павла на Малой Ордынке, был построен по собственноручному эскизу царя.

После долгого перерыва Русская церковь обратила внимание и на прославление отечественных святых. Уже 550 лет в народе чтили святым фактического основателя и устроителя Северной Руси, благоверного великого князя Андрея Боголюбского. Но в свое время св. Андрей крепко конфликтовал с византийским императором, и его прославление спустили на тормозах. Только Петр с его решительностью перешагнул и отбросил препоны. В 1702 г. Андрей Боголюбский был наконец-то официально канонизирован в лике святых.

Но из общения с иностранными друзьями и из путешествий по Европе царь перенял некоторые протестантские взгляды на церковь — чисто прагматические. Патриарший приказ он упразднил. Вместо него появился Монастырский приказ, вполне светский, и задачи ему ставились чисто мирские — собирать подати с церковных владений. Царь озаботился и тем, что в церковную собственность уходят значительные земельные владения — их дарили монастырям, передавали по завещаниям, в то время как многие дворяне оставались малоземельными. А пострижение в монахи в молодом возрасте Петр расценил как лазейку для желающих откосить от работы, податей, воинской службы.

Он запретил монастырям покупать или принимать в дар новые деревни и земли. Повелел сократить число монастырских и церковных слуг, оставить «самое малое число». При монастырях Петр предписал организовывать госпитали, богадельни, мастерские. А пострижение запретил до 50-летнего возраста. Но исключение составляли увечные и отставные воины. Их было велено постригать без всяких ограничений и без вкладов. Такая политика вызвала совсем не однозначную реакцию. Хотя дальновидные и честные деятели церкви поддерживали государя, считали его действия оправданными.

Одного из них мы уже называли — св. Митрофана Воронежского. Он продолжал отдавать на армию и флот все средства, которые удавалось сэкономить в его епархии — в 1700 г. пожертвовал 4 тыс. руб, в следующем году 3 тыс. Хотя св. Митрофан одобрял далеко не все новшества. В Воронеже для государя был построен дворец. Однажды святителя пригласили к Петру, но он увидел: возле дворцовых дверей поставили статуи «венер» и «аполлонов». Он молча развернулся и ушел. Государь рассердился, послал догнать и вернуть епископа, однако тот твердо заявил, мимо идолов ходить не будет. И Петр… согласился. Распорядился убрать статуи.

В беседах с царем св. Митрофан наставлял, что далеко не все заимствования с запада приемлемы и допустимы. Он и в свое завещание включил слова патриарха Иоакима против слепого копирования европейских обычаев. Умирал епископ нищим. Шутил, что в келье нет ни копейки, не на что даже помянуть. А Петр, невзирая на некоторые разногласия, глубоко почитал св. Митрофана. Узнав о его кончине, приказал задержать похороны. Примчался в Воронеж и сам нес гроб святого. Забегая несколько вперед, можно отметить, что Митрофан Воронежский был не единственным святым, с кем близко и дружески сходился царь. Именно Петр заметил, высоко оценил и выдвигал на высокие церковные посты св. Дмитрия Ростовского, св. Иоанна Тобольского, св. Иннокентия Иркутского.

Но среди духовенства были и совсем другие настроения. Хватало обиженных, озлобленных. Появлялись подметные письма с «пророчествами», где Петра отождествляли с антихристом, призывали народ к восстанию. Кто писал их? Кто распространял? Иногда фанатики, цепляющиеся за формальные признаки «старины» и накрутившие сами себя гордыней и осуждением. Иногда церковные собственники, возмущенные ущемлением их прав. Скорее всего, имели место и прямые идеологические диверсии — шведов, иезуитов. Во всяком случае, манифесты Карла XII к русским людям отчетливо перекликались с этими же подметными письмами. Поэтому Петр так и не вернулся к вопросу о выборах патриарха. Оставлял его открытым.

А между тем боевые действия продолжались. Отбив Ингерманландию, Петр планировал наступление на соседнюю прибалтийскую область — Эстляндию. На 1704 г. он наметил удары по двум основным городам, прикрывавшим ее, — Нарве и Дерпту (Тарту). Но принеслись тревожные известия о низложении Августа, и царь начал корректировать планы. Написал Шереметеву, что надо готовить поход не на Эстляндию, а в Польшу, поддержать союзника. Но приходили новые сведения, что формальное низложение вовсе не стало для Августа катастрофичным, и Петр снова вносил поправки. Наметил летнюю кампанию в Курляндии. Наступать вдоль Двины, отрезать Прибалтику от основных сил Карла. При этом наши войска будут находиться поблизости от польских границ, смогут повернуть туда. Наконец, стало ясно, что Август еще держится. А значит, русские могут пользоваться относительной передышкой. Государь вернулся к прежним замыслам.

По весне к Дерпту выступила армия Шереметева. Предшествовала осаде операция на реке. У шведов на Чудском озере действовала флотилия из 13 кораблей, на зимовку она уходила к Дерпту по широкой реке Эмайыги. Отряд генерала Вердена с 18 пушками переправился через Чудское озеро на стругах и устроил засаду в устье этой реки. Когда шведы отчалили из Дерпта и намеревались выйти в озеро, они попали в ловушку, все корабли были уничтожены или захвачены, трофеями стали 86 орудий.

А к Дерпту уже двигалась вся армия. С северной стороны городские стены и бастионы были довольно слабыми. Но их прикрывала река Эмайыги, берег после паводка превратился в болото. Шереметев начал строить батареи и траншеи с южной стороны. Хотя здесь укрепления были мощными. Их удавалось разрушать только постепенно, сосредоточив по одной цели огонь нескольких батарей.

Под Нарвой боевые действия тоже начались на реке. Отряды Апраксина перекрыли устье Наровы. Отразили попытку шведской эскадры из 10 кораблей прорваться в крепость, доставить подкрепления и продовольствие. Но гарнизон и без того увеличился втрое по сравнению с первой осадой. Командовал им тот же самый генерал Горн, в его распоряжении было 4,5 тыс. солдат, примерно столько же городских ополченцев, 432 орудия. Предусматривалась и помощь извне, от корпуса Шлиппенбаха. Защитники и жители пребывали в уверенности — Нарва в безопасности. Русские не осмелятся сунуться во второй раз. Если же сунутся, тем хуже для них. Повторится прежний сценарий. Крепость обескровит и измотает их, а с тыла ударит Шлиппенбах…

Однако самоуверенность их подвела. Петр переодел четыре полка в синюю форму, как у шведов. Они изобразили, будто прибыли на выручку. Пушечными выстрелами подали сигнал осажденным, холостыми зарядами разыграли бой с русскими. В Нарве поверили. Загорелись наподдать царским войскам с другой стороны. Открылись ворота, выпустили большой отряд. Высыпала даже толпа гражданских жителей, грабить обозы. Но тут на них навалились с разных сторон. Триста человек перебили, несколько десятков взяли в плен. Масштабы победы оказались небольшими, но она была необычной, развлекла осаждающих.

А от пленных узнали — Шлиппенбах с 12-тысячным корпусом действительно собирался прийти на помощь Нарве. Царь отправил навстречу ему корпус генерала Ренне. При этом выяснилась ошибка, у Шлиппенбаха оказалось не 12, а всего 4 тыс. солдат. Конница Ренне с ходу опрокинула их. Четвертую часть перерубила, а остальные добежали до Ревеля (Таллина), спрятались за его стенами.

Командовать армией, обложившей Нарву, Петр снова пригласил иностранного специалиста — австрийского фельдмаршала Огильви. Он был старым, считался весьма заслуженным, и ему определили огромное жалованье 12 тыс. талеров в год. Огильви по дороге в Россию задержался и к началу операции опоздал. В осадный лагерь он приехал 20 июня. Осмотрел Нарву и авторитетно заявил, что она неприступна. Рассчитал, что для взятия нужно не менее 70 тыс. солдат. Поэтому Огильви предложил сперва брать слабенькую крепость Ивангород. Но от таких рекомендаций Петр отмахнулся. Резонно указал — если падет Нарва, Ивангород сдастся, отвлекаться на него вообще не стоит. Пока Огильви не было, царь уже и сам наметил цели для бомбардировки: бастионы «Глория» и «Гонор». Подтвердил команду, крушить их огнем.

В осаду Дерпта царь тоже вмешался лично. Счел, что она слишком затягивается, и поехал туда. Изучив обстановку, раскритиковал Шереметева. Впрочем, если уж разобраться, командующий был не слишком виноват в допущенных ошибок. Он начинал осаду в мае, а Петр приехал в июле. За это время подсох берег Эмайыги, и открылась возможность переиграть планы. Царь как раз и указал, атаковать надо оттуда, от реки. Через Эмайыги построили мост, полки и артиллерию перебазировали на северную сторону. Укрепления там давно не ремонтировались, стояли в аварийном состоянии. 6 июля артиллерия возобновила обстрел. Стены стали обваливаться целыми кусками. 13 июля наши солдаты бросились на приступ и ворвались на бастионы. Захватили стоявшие там шведские пушки, развернули их, простреливая город.

Комендант Дерпта Шютте понял, что это конец, подал сигнал о капитуляции. Он попросил, чтобы гарнизону позволили уйти с оружием, музыкой, знаменами и шестью пушками. Петр поправил его, что такие условия могли быть уместны до штурма, а не сейчас, когда русские «в воротах обретаются». Тем не менее, царь повел себя гуманно. Уличных боев и лишних жертв он не хотел, продиктовал мягкие требования. Разрешил защитникам уйти с семьями, забрать свое имущество — только без пушек и без музыки. В городе было взято 132 орудия, потери шведов составили 2 тыс. человек (у русских 900 убитых и 2,5 тыс. раненных).

Осадную артиллерию из-под Дерпта на судах отправили к Нарве. Количество орудий на батареях увеличивалось, шквал бомбардировки нарастал. Царь послал в Нарву и дерптского коменданта Шютте, надеялся убедить Горна — дальнейшее сопротивление не имеет смысла. Однако Горн не пожелал даже встретиться с бывшим сослуживцем. Тогда ему отправили предупреждение — если он не примет почетных условий капитуляции и дело дойдет до штурма, говорить о снисхождении будет поздно. Горн ответил отказом, причем с «хульными словами», издевательски напоминал о прошлой осаде Нарвы.

Но интенсивная канонада давала свои плоды. Какими бы мощными ни были бастионы, стены «Глории» и «Гонора» поползли трещинами, в них появились бреши. В ночь на 9 августа в крепостные рвы послали солдат-штрафников со штурмовыми лестницами. Залп мортир послужил сигналом к общему штурму. Шведы отчаянно сопротивлялись. Мало того, когда русские захватили часть стены, они взорвали мину. Погибло много и наших солдат, и защитников, и жителей. Остановить или даже задержать наших воинов это не смогло. Оборону раздавили всего за 45 минут.

Но солдаты теряли товарищей, а от взрыва совсем рассвирепели. Кололи и крушили всех, кто попадался под руку. Шведские барабанщики пытались бить «шамад», сигнал капитуляции, их без разбора тоже убивали. Петр с генералами и офицерами лично усмирял солдат и останавливал бойню, заколол шпагой двоих обезумевших мародеров. Обычно царь относился к пленным благородно, но Горну он сгоряча отвесил пощечину. Поставил в вину, что он довел до такого кровопролития. Кстати, выяснилось, что Горн держал в тюрьме комендантов двух сдавшихся крепостей — Нотебурга и Ниеншанца. Один сидел больше года, другой — полтора. Теперь Петр определил Горна в ту же камеру.

Хотя гордость нарвского коменданта после сдачи сразу сломалась. Он послушно отдал приказ о сдаче своим подчиненным, в том числе крепости Ивангород. Правда, комендант Ивангорода подполковник Стирнсталь пробовал поартачиться, покрасоваться в облике героя. Ответил, что Горн в плену и лишился права командовать, а он считает стыдным по первому требованию сдать крепость, врученную ему королем. Но у него было всего 200 человек при 95 пушках. Офицеров не прельщала мысль героически погибать, они заставили Стирнсталя вступить в переговоры. Сошлись на том, что царь позволил гарнизону уйти восвояси.

Установка Петра, не отвлекаться на мелкие крепости, оправдалась не только в Ивангороде. Отряды Шереметева после взятия Дерпта разошлись по Эстляндии, и замки сдавались им один за другим. Или шведские гарнизоны бросали их, уходили в Ригу и Ревель. Таким образом были взяты Везенберг (Раквере), Вайсенштейн (Пайде), Феллин (Вильянди), Оберпаллен, Руин. Царь в эти городки не ездил. Он занялся операциями иного рода, дипломатическими. Под Нарвой он принял делегацию Польши.

Три года назад он так и не смог убедить панов вступить в войну. Но сейчас ситуация стала иной. С одной стороны, ему «подыграл» Карл, разорявший Польшу и навязавший ей марионеточного короля. С другой, после взятия Нарвы переговоры получались куда более весомыми, чем после разгрома. Царь подтвердил верность прежним договорам, еще раз заверил, что Россия претендует только на Ингерманландию и Карелию. Он издал манифест «О принятии под защиту жителей Лифляндии». В нем разъяснялось, что Лифляндия, в том числе Дерпт и Нарва, заняты русскими временно. Они должны будут отойти к Польше. Впрочем, оговаривалось — произойдет это только тогда, когда «корона польская» будет сама в состоянии оборонять эту провинцию. А до того Лифляндия будет оставаться под русской защитой.

Ну а с панами была достигнута договоренность, что царь пришлет Августу не менее 12 тыс. штыков и сабель, будет выделять ежегодно 200 тыс. руб. Бремя было очень тяжелым. Для выплаты такой суммы на следующий, 1705 г., вводился дополнительный налог. Но деньги передавались лишь в том случае, если и Польша будет вести активные боевые действия, выставит собственную армию не менее 48 тыс. пехоты и конницы и будет поддерживать эту численность.

Что ж, относительно боеспособности польского войска Петр не обманывался. Он видел, что строить серьезные надежды на панов проблематично. Но представлялось крайне важным хотя бы задержать шведов подольше, измотать их посильнее. Выше уже говорилось — из Киева к Августу было направлено 11 полков, подкрепить столь ненадежного союзника. На Правобережье вступили казаки Мазепы. А после взятия Нарвы Петр отрядил на подмогу полякам корпус Репнина. Но царь дал ему и тайные инструкции. Не рисковать, не зарываться. Если Август вздумает ввязаться в генеральное сражение со шведами — не вступать.

Да и углубляться в польские владения Петр Репнину не позволил. Предписал остановиться на зимние квартиры в Полоцке. Туда же Петр повернул корпус Шереметева. Ему было велено зимовать в Витебске. Войска, вроде бы, перешли границу, должны были ободрить сторонников Августа, повлиять на колеблющихся. А для шведов и Лещинского служили предостережением. Но при этом армия оставалась поблизости от России. Ее легко было снабжать, при необходимости — отвести на свою территорию.

Осеннее межсезонье, зиму и весну, царь провел как обычно. Праздновал победы триумфальным шествием в Москве. Заезжал в свой полюбившийся «Парадиз» — строящийся Санкт-Петербург. Побывал в Воронеже, спуская на воду новые корабли. А Карл все-таки начал реагировать на поражения в Прибалтике. Он сместил битых командиров, Шлиппенбаха и Крониорта. Назначил в Лифляндию одного из лучших генералов — Левенгаупта. В его распоряжение передавались значительные резервы, команды новобранцев из Швеции.

Царь получил об этом донесения и оценил, что корпус Левенгаупта может стать опасной помехой. Если русские двинутся в Литву и Польшу, он будет угрожать тылам. Государь поручил Шереметеву еще зимой совершить поход по Двине и разбить Левенгаупта, пока он не слишком усилился. Но для войск не сумели вовремя подвезти нужное количество продовольствия, фуража, боеприпасов, зимний рейд не состоялся.

В июне 1705 г. к армии прибыл сам царь. Он издал еще один манифест, успокаивая поляков — русские вступили в их владения только в качестве союзников. Войска разделились надвое. Основная часть продвигалась на Вильно. А Шереметеву поручалось прикрыть этот марш, выступать на Левенгаупта. Наши авангарды ворвались в Курляндию, уничтожили неприятельское охранение возле Митавы. Но 15 июля возле Мур-мызы они натолкнулись на основные силы Левенгаупта. Шведы занимали сильные позиции, укрепились батареями. Шереметев созвал военный совет, и было решено схитрить. Демонстрировать атаку, а потом изобразить отступление. Таким образом выманить противника и накрыть кавалерией с фланга, из засады.

Но и Левенгаупт, в свою очередь, замышлял обман. Он рассчитывал подманить русских, чтобы кинулись на штурм батарей. Шведы стали всячески показывать, будто они снимают лагерь, хотят отступить. Это подействовало как нельзя лучше. Командир драгунского полка Кропотов обнаружил их передвижения и всполошился: враг уходит! Победа ускользает! Послал донесение Шереметеву, а сам настолько возбудился, что не стал дожидаться распоряжений командующего. Поднял свой полк и ринулся вперед. За ним поскакали другие драгунские полки — без пехоты, без артиллерии.

Шереметев оказался поставленным перед фактом. Конница сама по себе ввязалась в бой, и он начал перебрасывать подмогу. Планы смешались. Русские лезли на вражеские позиции в лоб, их косила картечь. Невзирая на это, оборону они все-таки прорвали, враг побежал. Победа была совсем близка, но… драгуны чуть-чуть не дотянули. Вместо того чтобы добивать неприятеля, повернули грабить обоз. А Левенгаупт остановил свое воинство, быстро привел в порядок, кинул в контратаку. Увлекшихся кавалеристов побили и погнали. Заодно были отброшены и русские части, выдвигавшиеся на поддержку. Сражающихся развела темнота, те и другие засели в своих лагерях. Только утром шведы обнаружили, что поле боя осталось «ничьим». Вышли и подобрали 13 брошенных пушек и 10 знамен.

Наши потери достигали 2 тыс. человек. Между прочим, это было единственное поражение Шереметева за все время его службы. Однако царь в данном случае не винил фельдмаршала. Он пришел к совершенно справедливому выводу, что причина случившегося — плохая выучка драгун. Утешал, чтобы военачальник сам ободрился и ободрил подчиненных. Петр поучал, что неудачи иногда бывают полезными, а «всегдашняя удача многих людей ввела в пагубу». Хотя на самом-то деле неудача оказалась отнюдь не такой серьезной, как виделось по первому впечатлению! Мало того, она открыла путь к очередным успехам!

Вскоре стало выясняться, что шведы понесли потери гораздо большие, чем русские. В Митаве они праздновали победу — а город был забит умирающими от ран, их не успевали отпевать. Подсчитав, что у него осталось, Левенгаупт предпочел увести свой корпус в Ригу. А в Митаве даже не смог оставить достаточный гарнизон. Когда Шереметев, оправившись от боя, подошел к городу, он сдался без всякой осады и бомбардировки. Русским достались огромнейшие арсеналы, более 300 орудий, в том числе новейшие мортиры неизвестной доселе конструкции. Следом сдалась еще одна сильная крепость — Бауск. В ней тоже оказалось слишком мало защитников. На неприступную Ригу Шереметев не пошел. Левенгаупта и без того отогнали. Теперь основная русская армия под командованием Огильви могла не опасаться за свои тылы. Петр наметил ей продвигаться в Литву и Белоруссию.

18. Погоня по белорусским болотам

Внутренние неурядицы раздирали не только Польшу. Они вдруг прорвались и в России. Причем в таком месте, которое выглядело самым спокойным и благополучным — в Астрахани. Это был большой город, ворота торговли со Средней Азией, Персией, Закавказьем. Сюда стекались бурлаки, бродяги, беглые — кормились в порту, на базарах, рыбных промыслах. Хватало и староверов: у них имелись покровители среди богатых купцов, промышленников. После «хованщины» в низовья Волги сослали бунтовавших стрельцов. При расформировании московских стрельцов Петр добавил еще несколько полков, их разместили в Астрахани, Красном и Черном Яре, Терском городке. Разумеется, эти контингенты оставались очень ненадежными.

В связи с войной росли налоги. Астраханцы стали роптать. Это задело и стрельцов, ведь они подрабатывали ремеслами и торговлей. А круг их обязанностей значительно расширился. Раньше они охраняли города, поддерживали порядок, тушили пожары. Теперь власти сочли, что тыловая служба слишком спокойная, направляли стрельцов на строительные работы, на добычу селитры. Ну а астраханский воевода Тимофей Ржевский усугубил положение откровенными злоупотреблениями. Гонял стрельцов и солдат на работы в собственном хозяйстве — заготавливать дрова, сено, ловить рыбу. Отдавал внаем богатым хозяевам, присваивая оплату. За поблажки вымогал взятки. Примеру воеводы следовали командиры полков, офицеры — заставляли подчиненных работать на себя, удерживали жалованье. До правительства было далеко: кто узнает?

Но стрельцы и многие горожане связывали свои беды именно с правительством. Вспоминали «старину». Раньше-то и служба легче была, и подати меньше. Вокруг стрельцов Григория Артемьева, Ивана Шелудяка, Григория Акимова и нескольких их товарищей сформировался заговор. Обсуждали, чтобы «начальных людей перебить», «за веру и правду постоять». А детонатором взрыва стал очередной указ о бритье бород и переходе на «немецкое платье». В провинции эти меры до сих пор не спешили выполнять, и подобные указы время от времени повторялись. Но на этот раз Ржевский рьяно взялся внедрять новшества. Запретил пускать в церковь нарушителей. Рассылал патрули с ножницами — кромсать бороды, длинные полы одежды. Судя по всему, воевода и его чиновники гребли при этом неплохой урожай взяток.

Однако на фоне общего переполоха кто-то запустил слух — дескать, издан указ, запрещающий венчаться, всех девок будут насильно выдавать за иностранцев. В городе поднялась паника. Чтобы избежать подобной участи, родители спешили выдать замуж подросших дочерей. В воскресенье 30 июля 1705 г. в Астрахани играли сразу сотню свадеб. Может, чуть побольше или поменьше, какая разница? Мы не знаем, имели ли отношение заговорщики к слухам о браках с иноземцами. Но повальные свадьбы оказались для них очень кстати. Город перепился. А отряд из 300 стрельцов и примкнувших к ним мятежников подогрел вином свою смелость и принялся среди ночи поднимать народ.

Кто-то осторожничал, пробовал отсидеться в стороне, но таких вытаскивали силой, под угрозой оружия. Ворвались в кремль. Истребляли чиновников, иностранцев, офицеров. Потом на площади собрали «круг» по подобию казачьего. Составили что-то вроде правительства из 23 человек — в него вошли не только стрельцы, но и богатые горожане, владельцы рыбных промыслов Носов, Ганчиков, Дериглаз. На «круг» тащили пойманных начальников, приговаривали к смерти и тут же убивали. Всего было казнено свыше 300 человек, в том числе воевода. Но мятежники понимали, что выступление в одном городе обречено на гибель. Принялись рассылать воззвания в другие города, на Дон и Яик. Делали упор на том, чтобы «постоять за веру христианскую». Шумели о походе на Москву.

Петр получил донесение о восстании от Бориса Голицына, начальника приказа Казанского дворца — Астрахань состояла в его ведении. Голицын сам еще не разобрался в обстановке, до него докатилась волна кошмарных слухов. Донесение было настолько паническим, что можно было понять — восстал весь юг России, сама Москва уже под угрозой. Царь, получив эти известия, сразу отозвал из Курляндии лучшего военачальника, Шереметева. Снял с фронта надежные полки. Шереметев получил предписание без малейшего промедления отправиться на подавление бунта. Главе правительства Тихону Стрешневу царь написал, чтобы из Москвы эвакуировали деньги и ценности, вывезли оружие со складов.

Вскоре поступили более точные донесения, и стало проясняться, что дело не настолько худо. К восстанию присоединились только те города, которые состояли в административном подчинении Астрахани — Красный и Черный Яр, Терский городок. Яицкие казаки мятеж не поддержали. Как раз в это время взбунтовались башкиры, и казаки рука об руку с царскими солдатами с большим трудом отбивались от них. Где уж тут восставать. К соседнему городу Царицыну астраханцы прислали тысячное «походное войско» под командой одного из своих предводителей, Дериглаза — звали горожан присоединяться, «постоять за христианскую веру». Но местные власти и жители ответили, что у них христианскую веру никто не отнимал, Дериглаза в город не пустили и посоветовали убираться восвояси. Предупредили, что они к мятежникам не присоединятся и по Волге мимо Царицына не пропустят.

На Дон приехала делегация во главе с неким Кисельниковым. Звала «постоять за веру» и за «русское платье». Но казаки ходили в чем хотели, у них проблем с одеждой и бородами не стояло. А лозунги «постоять за веру» восприняли как агитацию раскольников. Делегатов они повязали, в оковах отправили в Москву. Сами же собрали четыре полка под командой Максима Фролова и Василия Поздеева на помощь Царицыну. Таким образом, восстание оказалось зажато вокруг Астрахани. Царь, узнав истинное состояние дел, приободрился. Донцов он щедро наградил. Прислал “честные клейноды” — знамя, бунчук, серебряный атаманский пернач, шесть станичных знамен. Прислал и значительные денежные суммы, казаки на эти средства заложили каменный собор в Черкасске.

Захваченную астраханскую делегацию Кисельникова Петр велел поскорее прислать к себе, содержать хорошо, не обижать. У царя возникла надежда уладить конфликт миром. В ноябре астраханцев привезли в Гродно, где находился государь. Он принял мятежников совсем не сурово. Попенял за все, что они натворили. Но выслушал и их жалобы, объяснения причин. На Кисельникова встреча произвела такое впечатление, что он стал ревностным сторонником царя. Вызывался сделать все возможное, чтобы склонить Астрахань к сдаче. Именно на это Петр и рассчитывал. Он выписал делегатам увещевательную грамоту, обещая снисхождение, отправил их обратно. Такое урегулирование выглядело самым оптимальным. Пожар в тылах был абсолютно ни к чему.

Благо на фронте установилось некоторое затишье. Направив армию в Литву и Белоруссию, Петр, в общем-то, не стремился к битвам. Он наметил выбрать удобные позиции и встать там лагерями. Это позволяло удерживать под контролем восточные области Речи Посполитой. Здешний край станет базой для организации борьбы со шведами. А Карлу русские будут угрожать с тыла, не позволяя ему добить Августа. Для долговременного лагеря царь наметил два места, Гродно и Тикотин.

Гродно представлял из себя мощную естественную крепость, с двух сторон город окружали отвесные обрывы, с третьей река. Хотя командующий армией, фельдмаршал Огильви, отчаянно возражал против расположения в Гродно. Приводил доводы, что здесь мало фуража, плохие укрепления. Но Огильви вообще всячески сопротивлялся походу в Литву. Доказывал царю, что основные силы должны действовать в Прибалтике. Брать Ригу, Ревель — а если придет шведская армия, засесть в захваченных крепостях и изматывать врага обороной.

Но Петр уже понимал характер и запросы Карла. Он уже видел, что Прибалтикой война не ограничится. Раздавив Августа, Карл XII сможет ударить куда угодно — хоть на Россию, хоть на Украину. Поэтому царь ставил задачу всячески препятствовать шведам овладеть всей Польшей, а тем самым удерживать их за пределами русской территории. Он настоял на выполнении своего плана. Армию ввели в Гродно. Естественные укрепления дополнили искусственными, окружили лагерь валами, палисадами, батареями. Правда, с фуражом в районе Гродно и впрямь было неважно. Но здесь оставили только шесть полков драгун, остальную кавалерию разместили в Тикотине.

В Гродно к царю приехал Август. У него самого дела обстояли далеко не лучшим образом. Из 11 полков, присланных царем, он присоединил 4 к саксонскому корпусу. Сунулся было к Варшаве и наткнулся на шведов. Их было вдвое меньше, но саксонцы при шведском натиске побежали, а русские полки были разгромлены… Однако сейчас союзник силился изображать, будто у него все нормально. Раскатывал красочные перспективы, как поднимутся за него поляки, как он намерен усилить саксонскую армию. Царь с Августом устраивали смотры войскам, пировали, обсуждали военные планы и дипломатические маневры. Два раза из-под Гродно высылались подвижные отряды в глубь Польши. Под Варшавой они встретили польский корпус сторонников Лещинского, атаковали и разогнали их. Но главный результат был другой — противника не оставляли в покое, отвлекали на себя.

В конце года Петр, как обычно, отправился в Москву. Номинально он передал верховное командование Августу (все-таки король!). А реальное руководство разделилось. Начальником над пехотой числился Огильви, над кавалерией — Меншиков. Впрочем, Петр и его военачальники были уверены — никаких кардинальных действий в ближайшие месяцы не понадобится. Зима выдалась снежная, студеная. Все военные специалисты, как русские, так и иностранцы, сходились во мнении — до весны о боевых действиях думать не придется. В конце декабря ударили суровые морозы, и даже кавалерийские дозоры оттянулись в города. Праздновали Рождество Христово, расслабились.

Но Карл сделал именно то, чего никто не ждал! Ведь он тоже прекрасно понимал — русские будут мешать ему добить Августа. Значит, надо разделаться с ними и действовать без помех. 28 декабря шведский король оставил прикрывать тылы корпус Реншильда, а сам внезапно поднял главные силы и повел на Гродно. В ставке нашей армии об этом движении стало известно только через неделю, 3 января. Направили эстафету Петру, но сами выжидали. Запоздало высылали разведку, проверяли. Таким образом потеряли еще несколько дней и выяснили — Карл на самом деле приближается к Гродно!

11 января Август созвал военный совет. Меншиков, Репнин, генералы Алларт и Венедигер высказались, что надо немедленно отступать к Полоцку, к своей границе. Но Огильви опять заартачился. Всего пару месяцев назад он категорически противился расположению в Гродно, теперь же доказывал — надо оставаться в городе. Мотивировал, что на такой неприступной позиции враг не страшен. Ну а Август запротоколировал оба мнения и… отправил для принятия решения царю! В Москву!

Петр получил первые тревожные донесения 13 января. Немедленно, в тот же день, выехал к армии. Но Карл не позволил ему возглавить свои войска. 13 января, когда царь только выезжал из столицы, шведы появились у Гродно. В крепости находилось около 30 тыс. русских солдат. У Карла было примерно столько же. Но еще должны были подойти корпуса Реншильда из Польши и Левенгаупта из Риги. Шведы были северным народом, мороз их не пугал. Тулупы и другие теплые вещи они набрали у местных жителей. Встали в трех верстах от города.

Карл подавал пример выносливости. Ночевал вместе со своими воинами под открытым небом, у костров. На следующий день он ездил вокруг Гродно, выискивал уязвимые места для атаки. Но все-таки позицию Петр и впрямь нашел сильнейшую. Король пришел к выводу — штурмовать ее невозможно. Но он принял другое решение. Запереть русских в Гродно, морить голодом и вынудить к сдаче. Либо выманить с неприступных позиций и уничтожить в поле. Для этого король отошел от города еще на несколько верст, подыскал хорошее место для лагеря. А дороги перекрыл конными заставами. Куда бы ни пошли русские, шведская армия тут же подоспеет и ударит.

Но Меншиков покинул город еще до появления неприятеля — накануне он получил приказ выехать навстречу царю. А 17 января, когда кольцо блокады вокруг Гродно не успело замкнуться и уплотниться, из крепости выскользнул Август. Он забрал с собой собственную охрану и еще четыре полка русской конницы — для защиты от шведских разъездов этого хватало. Впрочем, король объявил, что он уезжает за подмогой. Поднимет саксонские войска и в скором времени вернется выручать окруженных.

Петр встретился с Меншиковым в Минске, и они спешно принялись собирать вторую армию. Стягивали полки из Полоцка, Смоленска, Витебска. Удалось собрать около 15 тыс. солдат. Но из них лишь 8 тыс. были опытными — в основном конница. 7 тыс. составляли рекруты-новобранцы, только что пришедшие из России. Взвешивали, что предпринять? Наши войска были разделены на несколько частей. А у Карла под рукой было отборное ядро его полков, преимущество в артиллерии. Если вывести армию из Гродно, ему предоставлялась инициатива — он мог выбирать выгодные для себя позиции, время удара. К тому же, территория была чужой. В случае поражения Литва перекинется на сторону неприятеля, выбираться на родину будет непросто.

Учитывая эти факторы, генеральное сражение решили не давать. Огильви настаивал, что надо оставаться в Гродно, держаться хоть до осени. Но Петр полагал, что и это слишком опасно. Армия будет изнемогать в осаде. Даже одни лишь известия о ее окружении подтолкнут на сторону Карла многих поляков и литовцев. Кольцо блокады будет со временем уплотняться, и русских вынудят сдаться. Он написал Огильви — держаться в Гродно можно только при двух условиях. Если имеется трехмесячный запас продовольствия и фуража. А главное — если существует твердая надежда на помощь саксонцев. Если нет, тянуть время бессмысленно, надо выводить армию.

Выбор решения подтолкнули события на западе Польши. Август в самом деле попытался оказать помощь. Двинул в наступление армию под командованием Шуленбурга, 30 тыс. солдат (из них 6 тыс. русских), 32 орудия. На пути у них оказался корпус Реншильда, 8 тыс. шведов. Пушек у них не было вообще. Август и его генералы больше всего опасались, что противник удерет, лишит их несомненных лавров победителя! А Реншильд действительно начал отступать. Его офицеры «по секрету» рассказывали окрестным панам и дамочкам, будто они боятся сражения. Шуленбург, разумеется, узнал — и азартно кинулся в преследование.

Но 2 февраля возле городка Фрауштадта его войска вдруг напоролись на неприятельский корпус, изготовившийся к бою. Разогнавшиеся саксонцы опешили от неожиданности! Они растянулись на марше. Сам король отстал на 15 верст от основных сил, причем держал для собственной охраны треть армии. Шуленбург отправил к нему гонцов, начал перестраивать солдат. Однако противник не позволил им опомниться, бросился в атаку. Саксонцы удара не выдержали, обратились в бегство. Стойко дрались только русские полки. Отбивались огнем, контратаковали, положили 3 тыс. неприятелей. Но из-за панического отступления саксонцев их обошли. А Август на выручку так и не явился. Когда беглецы домчались до его ставки, он тоже повернул прочь.

Русские держались в окружении. Наконец обессилели, вынуждены были сдаться. Но шведы, насобирав несколько тысяч пленных саксонцев, с русскими обошлись совершенно иначе. Реншильд распорядился истребить их до единого. Даже порох тратить не стали. Ради экономии собственного времени и сил, пленных укладывали друг на друга по два-три человека, кололи штыками и пиками. Одним «молодецким» ударом приканчивали нескольких! Умертвили около 4 тысяч…

Петр, получив донесения о сражении, был поражен и возмущен такими зверствами. Негодовал он и на союзников, проявивших себя столь жалко и трусливо. Но теперь становилось предельно ясно — надежды на саксонцев лучше отбросить. Царь писал своим генералам — если даже союзники соберутся с силами, все-таки придут, то в бою снова побегут, что с них толку? Приходил к невеселому выводу: «Отныне вся война на одних нас обрушается». А это значило, что главную армию надо спасать, выводить из Гродно.

План операции Петр продумал скрупулезно. Карл XII расположился в это время восточнее города. Он руководствовался собственной логикой. Ожидал, что русские будут пробиваться к своим границам. Но метели и морозы задержали шведские обозы с продовольствием и фуражом. Чтобы прокормиться, неприятели опустошали села вокруг. Из-за этого должны были сдвигаться дальше — к другим селам, еще не разоренным. За два месяца вместо трех верст они отодвинулись от Гродно на 50–70 верст. Это обеспечивало для русских хотя бы минимальный запас времени для маневра.

Петр наметил, что уходить надо не на восток, а на запад. Через Неман. На данном направлении прорыва не ждали, тут маячили только кавалерийские разъезды врага. Царь рассчитал, что надо воспользоваться моментом ледохода. Заранее подготовить мост, уничтожить его за собой, и река задержит Карла. Если тяжелые орудия будут замедлять движение, Петр предписывал пожертвовать ими, «разорвав, бросить в Неман». Пересылки с Гродно осуществляли несколько офицеров. Они проникали через территорию неприятеля, переодевшись в «мужицкое» платье. Сумели доставить в крепость и план прорыва. Царь требовал держать его в глубочайшей тайне.

Огильви снова спорил. Отстаивал, что нужно по-прежнему отсиживаться в Гродно. Дошло до того, что Репнин и Меншиков обвинили фельдмаршала в измене. Царь даже подписал приказ Репнину арестовать его и самому возглавить армию. Но то ли остыл, то ли счел разборки несвоевременными — зачем будоражить армию слухами об измене командующего? Приказ не отправили, он так и остался в канцелярии Меншикова. А для Огильви было подтверждено категорическое требование действовать только по царскому плану…

Весной 1706 г. явная опасность обозначилась уже и для России. Ведь в случае гибели гродненской армии дороги на восток оставались перед Карлом открытыми. Рекруты и небольшой конный корпус остановить его не смогли бы. Царь бил тревогу, поднимал уже не только военных, а весь народ. Велел рубить засеки от Смоленска до Брянска. Собирать мужиков с охотничьими ружьями, рогатинами, косами, готовить отряды для обороны, несения караулов. Но задействовать ополченцев не пришлось. Расчеты Петра по выводу армии из Гродно в полной мере оправдались.

22 марта за Неман переправили 3 тыс. больных и раненых, а в следующие два дня за реку перетекала армия. Пока доложили Карлу, пока он примчался с полками — опоздал. Русские ускользнули. Сожгли мост, а по воде двигались льдины, не давая навести переправу. Отгородившись от противника широкой рекой, колонны царских войск повернули на юго-запад, на Тикотин и Брест. 27 марта их встретил Меншиков с кавалерией. Двигались быстро, стараясь оторваться от шведов. Только в Бресте солдатам дали передышку на один день и повели дальше, на Слуцк.

А Карл был вне себя! Ждать, когда на Немане пройдет лед — значило отстать безнадежно. Но шведский король упрямо не желал смириться с неудачей! Он вообще уже отвык, что у него могут быть неудачи! Ему должно было удаваться и повиноваться все! Он расспросил своих литовских сторонников и бросился в погоню по другой дороге — по параллельной, на Слоним. В Ляховичах шведский авангард генерала Крейца наткнулся на украинских казаков полтавского полковника Мировича. Мазепа извещал своих подчиненных, что армия Карла далеко, под Гродно — а шведы свалились нежданно, будто снег на голову. Тем не менее, полтавские казаки не растерялись. Не позволили распотрошить себя с ходу. Они грамотно засели в укреплении, начали отбиваться.

Об этом узнал другой украинский полк, Миргородский под командованием Апостола, он стоял неподалеку. Узнал воевода Неплюев в Минске. Они выступили на помощь. Но Неплюева враги перехватили под Клецком и разгромили. Причем в этих боях шведы тоже проявили чрезвычайную жестокость. Войсковой капеллан Нордберг с явным одобрением рассказывал, что «шведы убили всех русских, кого смогли догнать». Но и после сражения истребляли тех, кто попал к ним в руки. Заметили, что на поле боя некоторые солдаты притворялись мертвыми, «и не ускользнул от смерти ни один человек».

Апостол с миргородцами не дошел до места схватки. Он узнал, что на этом направлении действует не отдельный шведский отряд, а вся армия — повернул свой полк назад. А казаки в Ляховичах дрались доблестно, совершали вылазки. Шведы даже назвали захудалое местечко «крепостью». Но через две недели осажденные изголодались, измучились и сдались. Ну а Карл красноречиво продемонстрировал, насколько он благородный воин. Когда отряд пленных доставили к нему, и он узнал, что перед ним не регулярные солдаты, а казаки, король презрительно распорядился умертвить их даже не оружием — забить до смерти палками.

Правда, шведы иногда были и «гуманными». В Польше захватили 46 русских солдат — они были больными, и их оставили в каком-то городишке. Месяц их держали в плену, измывались, а потом отпустили на все четыре стороны, предварительно отрезав пальцы на правой руке. Когда они добрались до своих, о них доложили царю. Петр демонстрировал их иностранным дипломатам. Но искалеченных солдат он велел со службы не исключать, зачислить по одному в разные полки — пускай их товарищи видят, с каким противником сражаются.

Но в решении боевых задач жестокость не помогала. Весеннюю «гонку» 1706 г. шведы все-таки проиграли. Русская армия ушла лесами на Волынь. А Карл вынужден был менять направление из-за вскрывшихся рек, распутицы. Он отклонялся все больше к востоку и очутился в Пинске. А тут как раз пошло бурное таяние снегов, разлились реки и речушки Полесья. В Пинске король остановился в иезуитском монастыре. Поднявшись на колокольню, оглядел окрестности — они напоминали сплошное море. Только теперь Карл смирился, объявил, что «дальше идти нельзя».

Погоня по белорусским болотам измотала шведов. Где-то при переправах они утопили часть пушек. Были серьезные потери и в личном составе — заболевшими, умершими, пропавшими без вести. Хотя в официальных реляциях, звучавших в Швеции, Германии, Голландии, Франции, поход представлялся чередой ярких побед! Карл выгнал русских из Гродно, заставил удирать куда глаза глядят, разгромил под Клецком и Ляховичами… Был и другой результат. Русская армия отвлекла шведов, на полгода отсрочила падение Польши и Саксонии. Но об этом пока никто не задумывался…

В это же самое время, когда разыгрывались операции вокруг Гродно, завершилась и эпопея Астрахани. Шереметев вообще не любил спешки, вот и теперь не торопился. Сперва вообще хотел зимовать в Москве, а на Астрахань идти по весне. Петр запретил останавливаться в столице, подталкивал на Волгу. Но фельдмаршал и по Волге двигался медленно. Останавливался то в Казани, то в Саратове. Царь рассердился, направил к нему своего личного представителя, гвардии сержанта Щепотева — которого ценил за безусловную верность. Он должен был тормошить и торопить фельдмаршала.

Хотя ни к чему хорошему это не привело. В дополнение к безусловной верности сержанту не хватало ума, зато он очень увлекался спиртным. Напившись, начал кичиться перед окружающими и перед самим Шереметевым, что приехал следить за ним и доносить. Фельдмаршал обижался. Жаловался царю, просил о заступничестве Меншикова. Что касается медлительности Шереметева, то она имела под собой серьезные причины. Он в любых ситуациях предпочитал не рисковать, действовать наверняка. Выделенные ему полки опаздывали, их тормозили то распутица, то снежные заносы. Фельдмаршал ждал их, собирал воедино.

К тому же еще не исключалось мирное урегулирование. Делегация Кисельникова после встречи с царем привезла увещевательное письмо в Астрахань. Его зачитывали на общих сходах, и горожане воодушевились. Отслужили молебен. Целовали крест «служить великому государю верно по-прежнему». Избрали 12 человек во главе с тем же Кисельниковым и послали их в Москву, отвезти повинную от всего города. Между тем, и Шереметев приближался. Расположился в Царицыне, его полки подошли к Черному Яру, и город сдался без боя. Люди вышли навстречу с иконами, молили о милосердии.

Но астраханцы так и не угомонились! После отъезда делегации Кисельникова народная стихия плеснула в обратную сторону. Раскольники подзуживали, что правительству «антихриста» нельзя верить. Активные мятежники замарали руки в крови, вдоволь пограбили, и страшились, что их привлекут к ответу. А стрелецкие буйные головушки хозяйничали в кабаках, в винных погребах, и под хмельными парами чувствовали себя непобедимыми. Шереметева об обстановке в городе извещал игумен Троицкого монастыря Георгий (Дашков). Узнав, что бунт разгорается снова, фельдмаршал отправил астраханцам «статьи» — требования немедленно замириться и открыть ворота.

Но его обращение лишь подлило масла в огонь. Смутьяны демонстрировали его как доказательство своей правоты — дескать, нас хотят разоружить, и начнутся расправы. Призывали обороняться до конца, а если не получится, то сжечь город и уходить на Кавказ или в Персию. Тех, кто был иного мнения, опять терроризировали, силой требовали повиноваться зачинщикам. Накрутили сами себя и 13 марта выступили с оружием на царское войско. Выкатили несколько пушек, развевались стрелецкие знамена. Правда, большинство горожан оказалось более осторожными, смотрели со стен на разыгравшуюся баталию.

Она была короткой. Куда было разношерстной толпе сражаться против опытных фронтовиков? Их сразу же опрокинули залпами, отшвырнули штыками. Повстанцы побросали свои знамена с пушками, помчались прочь. Солдаты погнались, ворвались за ними в Земляной город — внешние укрепления Астрахани. Мятежники укрылись за внутренними, каменными стенами Белого города. Но Шереметев рассудил, что переговоров было достаточно. Если уж дошло до драки, то надо завершить дело. Подвез орудия, приказал стрелять по воротам, и деморализованные защитники сдались. Открыли Вознесенские ворота, вынесли топор и плаху — казни нас или милуй. Встретили фельдмаршала, лежа ничком на земле. При штурме погибло 20 царских солдат, 53 были ранены.

В Астрахани, Черном и Красном Яре, Терском городке арестовали зачинщиков и активистов восстания. Общее их число составило 504 человека. Из них 359 лишились жизни, остальных отправили в ссылки. А прочих стрельцов, замешанных в мятеже, перевели под Смоленск. Охранять западную границу. Готовиться отражать вторжение шведов. А то ведь в Астрахани служба была слишком спокойной…

19. Иудины сети

По мере загнивания Польши все большую роль в ее судьбах играли дамы не слишком строгого поведения. Одну из них мы уже называли — королева Марыся Собесская, она же Мария-Казимира д’Аркион. Ее отца, французского капитана, на родине выгнали со службы, он пристроился в Польше, понравился при дворе и сумел пристроить дочку в свиту королевы. Но девочка отметилась скандалами, взялась переманивать любовников своей госпожи. Ее постарались угомонить, в 16 лет выдали замуж за пожилого магната Замойского. Хотя в скором времени она стала чрезвычайно богатой вдовой. Сама выбирала и меняла кавалеров, а больше всех ей понравился Ян Собесский, Марыся сделала его своим мужем. Но у нее разыгралось и честолюбие. Накопленный багаж знакомств, любовных связей и колоссальное состояние она использовала, чтобы протолкнуть супруга к власти, и добилась своего. Прежний король Михаил Вишневецкий отрекся от короны, а Собесского избрали королем. Ну а теперь вдовствующая королева Марыся интриговала в пользу своих детей, Якуба и Александра, отиралась вокруг шведов.

Еще одной яркой особой была княгиня Анна Дольская. Первым ее мужем был Вишневецкий, так что Марыся Собесская когда-то выступала ее конкуренткой. Но после смерти Вишневецкого Анна побывала еще и за князем Дольским. Оба супруга оставили ей сказочные состояния, и больше она узами брака не интересовалась, держала при себе пажей лет шестнадцати. Политическими играми она увлекалась страстно. Гетман Сенявский состоял в числе ее поклонников, польский главнокомандующий Михаил Вишневецкий был ее родным сыном, а Лещинский — дальним родственником и вроде бы одним из прежних «пажей». Княгиня была уже далеко не первой свежести. Но сохранила яркую внешность, а уж опыт разврата отточила до совершенства.

Но сила ее состояла не только в женских чарах и богатствах. Анна была связана с иезуитами, являлась одним из лучших агентов ордена. Шпионка бывала и в русском лагере. Сумела завести «светские» знакомства с Шереметевым, генералом Ренне. А в 1705 г. княгиня устроила крестины своей внучки. Почему-то понадобилось организовать их на Украине, в Белой Церкви, и на церемонию Дольская пригласила Мазепу. Гетману стукнуло уже 60, но он оставался настолько же падким к плотским удовольствиям, как сама княгиня. Они неплохо позабавились. А при этом Дольская от имени Лешинского передала устное обещание — если Мазепа изменит России, его не обидят, исполнят все пожелания. В дальнейшем княгиня иногда приезжала к гетману сама, иногда присылала иезуитского ксендза Заленского. Они привозили письма от Лещинского, уточняли условия предательства. Станислав предлагал сделать Мазепу князем Черниговским, гарантировать «вольности» запорожцам. Гетмана это не удовлетворило, он запрашивал больше. Обсуждали и вопрос, как втянуть в союз крымского хана.

На политическом небосклоне продолжала мелькать и дама из гарема Августа, Аврора Кенигсмарк. Если раньше король безуспешно подсовывал ее Карлу XII, то сейчас она стала появляться при дворе Лещинского. Конечно же, это было не случайно. Саксония выставляла себя высококультурной и процветающей державой. Однако союзницей она себя проявила не только слабенькой, но и подленькой… Взять хотя бы 11 полков, пришедших из Киева поддержать Августа. Казалось бы, саксонцы должны на руках носить своих спасителей, сапоги им целовать! Как бы не так. Отношение к русским проявилось самое хамское. Выше уже говорилось, как бездарно губили их в сражениях. Но и для тех солдат, кого не подставили под шведские удары, чужеземное подчинение обернулось бедой.

От Петра Август получил более чем солидные субсидии на войско — 300 тыс. руб. Но эти суммы растекались на нужды самого короля и его приближенных, в лучшем случае на саксонские части. Русским полкам не доставалось ни копейки. Жалованья и снабжения они не получали вообще. Их без толку гоняли туда-сюда по Польше, а располагали в местах, где уже раньше стояли саксонцы и успели подобрать все запасы, хлеб, скотину, фураж. Солдаты голодали, ходили в изношенных обрывках мундиров, умирали от болезней. Лошади подыхали или их съедали.

Посол России в Саксонии, Иоганн Паткуль, в 1705 г. забил тревогу. Писал, что войска «не могли жить от ветра и добрых слов». В это время руководить русским корпусом приехал новый командир, генерал Востромирский, и был в шоке от того, что он увидел. Он докладывал: «Я увидел московское войско в таком бедственном положении, что пришел в ужас… Люди почти нагие, ходят, как нищие…» Царь встревожился. Поручил Паткулю «всеми мерами трудиться», чтобы уберечь солдат и восстановить боеспособность. Пересылал дополнительные деньги, обращался к Августу и его министрам. Но результаты оказывались мизерными.

Наконец, в октябре 1705 г. Паткулю поручили вывести остатки корпуса на родину. Хотя это было уже очень затруднительным — дороги в Россию перекрывали шведы и сторонники Лещинского. Поэтому царское правительство в инструкциях послу допускало даже передачу корпуса на службу австрийскому императору. На короткий срок, не свыше года — только чтобы прокормить и вывести солдат в Россию. Но… в это же время Паткуль обнаружил еще кое-что. У него при саксонском дворе были хорошие информаторы, и он узнал — министры Августа прощупывают почву к сепаратному миру со шведами.

Но лифляндца подвел его язык. В пылу споров и взаимных обвинений с саксонскими вельможами он где-то проговорился, что в курсе грязных секретов. Это стало для него приговором. 19 декабря 1705 г. его схватили и заключили в тюрьму Зонненштайн. Случай был вопиющим! Арестован посол! Да еще и союзной державы! Петр, разумеется, возмутился. Он только что расстался с Августом в Гродно, король заверял его в лучших чувствах. Царь обратился к нему, требовал объяснений.

Август вилял и дергался. Пытался затушевать свои делишки клеветой — будто Паткуль предал, сносился со шведами. Добавил, что он вмешивался во внутренние дела Саксонии, оскорблял должностных лиц. Обвинил даже в том, что предписали Паткулю из Москвы — в переговорах с австрийцами о передаче им русских полков. Петр настаивал, что вести следствие о проступках посла имеет право только Россия, требовал его выдачи вместе со всеми изъятыми у него бумагами. Но именно этот вариант не устраивал саксонцев. Паткуль слишком много знал. Они тянули время, спускали выдачу на тормозах…

В общем-то, произошла просто-напросто нестыковка. В Саксонии ожидали, что шведы вот-вот двинуться на них. Готовились капитулировать в ближайшие недели. Поэтому Паткуля схватили, не особо опасаясь реакции русских. А Карл вместо Саксонии повернул на Гродно, потом погнал куда-то в Полесье. В мае 1706 г. и русские, и поляки, и саксонцы опять замерли в ожидании. Гадали, куда враги нацелятся дальше? Полагали вполне вероятным, что Карл переждет в Пинске весеннее половодье, а потом продолжит наступление — на Украину. Русская армия готовилась к боям на Правобережье Днепра, Петр остановился в Киеве и наметил работы по укреплению города.

Но шведский король рассуждал иначе. Его войска были измучены и поредели, оставили по пути много больных. А в тылу оставалась саксонская армия. Карл решил — лучше окончательно вывести из игры Августа, а уж потом заняться Россией. Русские начальники стали получать донесения, что шведы снялись с места и уходят назад. А по дороге Карл вознаграждал своих воинов за понесенные труды и лишения. Точнее, приказал, чтобы они сами вознаграждали себя. Велел им грабить имения противников Лещинского. Впрочем, солдаты и офицеры не особо себя утруждали разбирательствами. Какая разница, противники или сторонники? И кто потом будет разбираться, правильно действовали или «ошиблись»?

Шведы покатились по Белоруссии и Литве шквалом погромов. В данном случае подобные методы оказались очень эффективными. Солдаты отъедались, набивали трофеями ранцы и обозы, приободрились. А паны и шляхта косяками потянулись ко двору Лещинского и в ставку Карла. Из кожи вон лезли, чтобы засвидетельствовать свою лояльность и избавить поместья от разорения. Вот теперь можно было сказать, что Польша потеряна. Петр все-таки не терял надежды поддержать Августа, решил снова выделить ему свои войска. Но теперь не стал передавать их в подчинение короля. Назначил командовать корпусом Меншикова — своего любимца, одного из самых могущественных вельмож России. Вот он-то мог рядом с Августом вести себя совершенно независимо. Мало того, Августу пришлось бы подстраиваться к нему.

Корпус был сильным, 8 тыс. драгун, 9 тыс. украинских и донских казаков, калмыков. Вместе с саксонцами должна была составиться целая армия. Когда он вступил в Польшу, Меншикову доложили, что шведы тоже пришли в движение и направились куда-то на запад. Возникли даже опасения, что Карл заманивает русских. Затягивает за собой в глубь страны, а потом неожиданным маневром отрежет пути к своим. Но вскоре планы Карла прояснились. 28 августа он вторгся в Саксонию. Хотя свои тылы постарался прикрыть. Отделил корпус Марденфельта из 8 тыс. солдат. Этому генералу подчинялась и польская армия Лещинского. Поляки и шведы занимали очень удобный рубеж, по Висле. Но при приближении русских и саксонцев боя не приняли. Начали отходить. Меншиков повел войска следом.

Царь был уверен, что пока обстановка складывается благоприятно. В Саксонии Карл мог завязнуть так же надолго, как в Польше. Там было много городов с каменными стенами, замков. Страна была богатой, с развитой промышленностью. Она имела возможность выставить многочисленную артиллерию, нанять сколько угодно солдат в соседних германских землях. Однако все эти прогнозы рассыпались, как карточный домик. Едва только 22 тыс. шведов перешли саксонскую границу, как по стране покатилась буря паники. Командующий основной армией Августа, фельдмаршал Шуленбург, вообще не стал обороняться. Он развернул свои войска прочь и ускоренными маршами рванул за рубеж, в соседнюю Франконию.

Карл направился к саксонской столице Дрездену. Оттуда побежали все, кто мог: королевская семья, сановники, придворные. Вывозили драгоценности, казну. Шведы вошли в Дрезден без боя, и Карл повернул на другой крупный город — Лейпциг. Здесь тоже бурлил переполох, горожане спешили выехать кто куда. А саксонские купцы, промышленники, министры пребывали в полном ужасе: когда шведы возьмутся систематически разорять страну, что будет с их предприятиями, капиталами, домами?

Август в это время находился в Новогрудке, под защитой русских. Однако и для него перспективы открывались безрадостные. Он представил, что станет с его дворцами, садами, коллекциями мебели, картин, статуй… А главное, с короной. Карл уже лишил его выборного польского престола, сейчас столь же легко мог лишить наследственного, саксонского. Посадить в Дрездене еще одну свою марионетку. Нет, Август никак не хотел этого допустить. Со времени вторжения в Саксонию прошло всего две недели, а он уже направил к шведам для переговоров своих министров Пипера и Хермелина.

Личность Августа очень ярко характеризует еще один факт. В это же самое время, когда он выторговывал у шведов условия капитуляции, он послал делегатов и к Петру! Выпрашивал денег на продолжение войны! Причем его генерал Арнштедт до того обнаглел, что откровенно шантажировал царя. Внушал, что деньги необходимо выделить, иначе его король, очутившись в тяжелом положении, может перекинуться к Карлу. Нужно «всего» несколько сотен тысяч, стоит ли из-за них наживать проблемы?

Между тем, сам Август заверял, что останется верным союзу. Что он готов терпеть любое разорение своих владений, но не сложит оружия! Что ж, царь уже отдавал себе отчет, чего стоит его союзник. Деньги он все-таки пообещал, но на этот раз не авансом. Обязался выделять их постепенно, по мере боевых действий. Петр был уверен, что Саксония какое-то время продержится, а сам он отправился в Петербург. Чтобы отвлечь противника, он наметил наступление в Финляндии, на Выборг. Направление-то было важным, Финляндия считалась исконной шведской территорией. Глядишь, враг перебросит сюда дополнительные силы. По крайней мере, не станет забирать отсюда подкрепления для основной армии.

Хотя поход на Выборг стал неудачным. Провиант, фураж, боеприпасы заготовили несвоевременно. Выступили с большой задержкой, осенью. Попали в распутицу, когда плохие финские дороги совсем развезло от непролазной грязи. Вязли повозки, орудия. Лошади надрывались, не могли их вытащить. А Петр, осмотрев бастионы Выборга, остался очень недоволен начальниками петербургского гарнизона. Обнаружил, что они плохо разведали цель похода. Укрепления гораздо сильнее, чем предполагалось, а без флота брать город вообще нельзя. Царь подверг его обстрелу, вызвавшему несколько пожаров, и приказал отступить.

В Польше армии тоже застряли в осенней грязи. Меншиков встал в Петрокове и уже готовился отводить полки на зимние квартиры. На совещаниях наметили, что русские будут зимовать во Львове, саксонцы и поляки — в Кракове. Но тут вдруг стали известно, что Марденфельт, доселе отступавший, остановился. Получил крупные подкрепления поляков и укрепляет лагерь возле города Калиша. Меншиков решил атаковать…По иронии судьбы, именно в это время, 13 октября, уполномоченные Августа в замке Альтранштадт подписали мир.

Условия его были и тяжелыми, и позорными. Август отрекался от польской короны, признавал польским королем Лещинского. Саксония выходила из войны. Обязалась расторгнуть все договоры, нацеленные против Швеции и Лещинского — в первую очередь, с Россией. Она обязалась разместить шведскую армию, кормить, снабжать всем необходимым. Платить огромную контрибуцию все время, пока шведы будут у нее «в гостях» — 240 тыс. золотых ефимков в месяц. Русских солдат и офицеров, находящихся в Саксонии, Август обязался передать Карлу в качестве пленных. А кроме того, выдать Паткуля — как шведского изменника.

Саксонцы упросили шведов еще об одной уступке — некоторое время держать договор в тайне. Потому что Август находился с армией Меншикова! А Меншиков не давал ему уехать, будоражил, готовился к битве. Правда, и до Александра Даниловича дошел неясный слух, будто саксонцы заключили со шведами перемирие. Август по понятным причинам все отрицал. Но сам он панически боялся, как бы сражение не сорвало мир, как бы шведы не обвинили его в двурушничестве. Он считал, что нашел подходящий выход. Отправил к Мардефельту гонца, тот передал от Августа письмо, что Меншиков намеревается нанести удар! Гонец дал честное слово, что саксонский и шведский короли уже несколько дней стали друзьями.

Август надеялся, что Мардефельт благоразумно отступит. Но… до шведского генерала известия о мире еще не дошли! Он счел предупреждение хитростью! Высокомерно ответил, что в советах врагов не нуждается. А после того, как Лешинский прислал ему польскую рать, Марденфельт был уверен в своих силах. У него было 28 тыс. штыков и сабель. Правда, из них лишь 8 тыс. шведов, а остальные — поляки. Под началом Меншикова собралось 32 тыс. бойцов. Хотя и они были очень неоднородными. 8 тыс. русских драгун, 9 тыс. составляли донские и украинские казаки, калмыки. В корпусе Августа насчитывалось 4 тыс. саксонцев и 11 тыс. поляков.

18 октября эта армия двинулась на врага. На правом крыле русские, левее саксонцы, а поляков Меншиков поставил по флангам. Август нарочно тормозил своих подданных. Они задерживались, отставали. Но русские увлекали их за собой. Выкатили вперед орудия, началась артиллерийская перестрелка. Польская шляхта с той и другой стороны красовалась, выскакивала на противников. Но малейшего отпора не выдерживалась, откатывалась в беспорядке. Меншиков заметил слабость поляков. Бросил на них основной кулак своей конницы. Драгуны и донские казаки Данилы Ефремова врезались во вражеские ряды, и масса польской кавалерии Лещинского хлынула назад.

Для преследования Меншиков кинул «своих» поляков с калмыками и украинцами. Лавина покатилась за бегущими, рубила, давила копытами. «Шведские» поляки превратились в неуправляемую толпу, скакали укрываться в обозе. Хотя боеспособность «своих» поляков тоже оставляла желать лучшего. Они напоролись на строй шведов, их окатили свинцом, и они понеслись в обратную сторону. Теперь погнались шведы — и напоролись на строй русских. Драгуны насели на них, рубили. Неприятельские солдаты перестроились в каре. Умело отбивали наскоки конницы залпами и штыками. Но это каре осталось островом посреди поля. Армия Лещинского и не думала возвращаться, удирала все дальше. Шведов окружили. Меншиков спешил драгун, приказал подкатить пушки. Их жерла выплеснули ливень картечи. Зажатые и расстреливаемые остатки войск неприятеля сдались.

С начала войны это была самая крупная битва по количеству участников. Кстати, цифры оказались красноречивыми. Шведов погибло 5 тыс., поляков Лещинского только 1 тыс. Армия Меншикова пленила 2 тыс. шведов во главе с самим Мардефельтом. Саксонцы взяли всего семерых… Вся Россия праздновала столь значительную победу. Петр сразу же окрылился перспективами, которые она открывала. Армии Шереметева, расквартированной на Украине, приказал готовиться к новому походу в Белоруссию и Литву. Уж сейчас-то, после разгрома, шляхта опять начнет перетекать на сторону русских. Карлу придется возвращаться из Саксонии на восток, и Август будет спасен.

Но его союзник меньше всего думал о таком спасении! Победа под Калишем вогнала Августа в полный транс. Он мечтал только об одном — как бы ему оправдаться перед шведами! Желая хоть как-то выслужиться перед Карлом, стал выпрашивать у Меншикова пленных. Лгал, будто хочет обменять их на русских пленных, захваченных в самом начале войны, под Нарвой. Александр Данилович отказывался. Послал запрос, как решит царь. Однако Августу ждать ответа было недосуг. Его тайна вот-вот могла открыться!

Король знал слабое место Меншикова, корыстолюбие. Подсластил его богатейшими наградами — пожаловал город Оршу и местечко Полонное. А свои просьбы подкрепил письменным обязательством: в течение трех месяцев обменять шведов на равное количество русских, а если не получится, возвратить их. У Марденфельта Меншиков взял отдельное обязательство. Генерал под честное слово обещал вернуться в плен, если обмен не состоится. Хотя на самом деле Август не помышлял ни о каком обмене. Задним числом можно добавить, что и Марденфельт не считал нужным соблюдать «слово чести». Пленные были отправлены в Померанию, в шведские владения.

Сам Август выехал в Варшаву, потом в Краков. Блестящая победа под Калишем и впрямь повлияла на настроения поляков. Они встречали саксонца как своего законного короля. Но Август, не особо задерживаясь, отправился дальше — на родину. Карл XII сделал своей резиденцией Лейпциг, у него в «гостях» находился и Лещинский. Август тоже явился на поклон. Пировали втроем. Карл был очень доволен, что у него сидят и подлизываются два короля. Августа он не преминул лишний раз щелкнуть по носу. Приказал письменно поздравить Станислава с восшествием на польский престол. Ничего не поделаешь, саксонский властитель послушно выполнил.

Остатки русских войск на саксонской службе все-таки сумели избежать плена, ушли через австрийскую границу. Но Паткуль, посол России, уже почти год сидел в саксонской тюрьме. Сейчас его выдали шведам. Карл самолично расписал для него процедуру мучительной казни: колесовать, а потом четвертовать. Ему нанесли 16 ударов железным ломом, переломав кости. После этого отрубили ноги, руки, наконец — голову. Но когда Карлу доложили, как умер Паткуль, он остался очень недоволен. Обезглавливание он счел жалостью. Жертва должна была сама умереть в страшных мучениях. Офицера, руководившего казнью и распорядившегося добить Паткуля, король за это разжаловал в рядовые…

А известия об измене Саксонии переставали быть тайной. Дошли они и до русских. Армия Меншикова отошла к этому времени на зимние квартиры, расположилась в городке Жолква недалеко от Львова. Сюда подтягивались и войска с Украины, готовились к предстоящему походу в Литву. Теперь все планы приходилось менять. Ведь было ясно, у Карла остался только один противник. Рано или поздно он двинется на восток. В Жолкву приехал Петр, собрал военный совет. Основной вопрос был поставлен — давать ли генеральное сражение на польской территории? Сошлись на том, что не давать. В случае неудачи армия могла вообще погибнуть. Было намечено — если неприятель двинется в наступление, избегать серьезных баталий, отходить к своим границам. Там будет легче снабжать войска, получить подмогу. А врагов при отходе предписывалось «томить», изматывать «оголожением провианта и фуража» — разорять местность по пути следования, уничтожать припасы.

Для дальнейшего ведения войны царь попытался использовать и политические методы. Август отрекся, Лещинский был недостаточно авторитетным и незаконным. Почему было не избрать еще одного короля? Сторонника России? Еще до приезда Петра Меншиков забросил эту идею полякам. В легкомысленной среде шляхты не так уж трудно было найти поддержку, особенно после победы при Калише. Рядышком с царскими войсками, в Люблине, собрался альтернативный сейм. Делегаты шумели, напивались на русские деньги и превозносили свои «свободы» — вот сейчас они изберут короля, и кто с ними поспорит?

Но дело оказалось слишком тухлым. Корону предлагали трансильванскому князю Ракоци, австрийскому полководцу Евгению Савойскому. Предлагали главному польскому военачальнику, Михаилу Вишневецкому. Предлагали воеводе Адаму Сенявскому. Называли и тех кандидатов, которых сперва хотел использовать шведский король, Якуба и Александра Собесских. Однако русские отводили неподходящие для них фигуры. А остальные сами отказывались. Любой мало-мальски разумный человек понимал, что при двух живых королях шансов усидеть на троне слишком мало. Только опозоришься.

Петр активизировал и дипломатические операции. В это время пошли слухи, что Карл из Саксонии может повернуть вовсе не в Россию. Ведь по Европе продолжалась война за испанское наследство. Армии «великого союза» — Австрии, Голландии, Англии одержали ряд важных побед, теснили французов. Европейские политики и военные строили прогнозы, что шведы из Саксонии могут вторгнуться во владения австрийского императора, и ход войны сразу же переломится. Но царя подобный сценарий в полной мере устраивал. Почему бы и нет? Может, Карла в самом деле увлекут лавры победителя всей Европы? А для этого он согласится замириться с русскими?

Царь давно уже готов был сесть за стол переговоров. Разработал условия, на которых соглашался прекратить войну. Они были весьма и весьма умеренными. Вариант «максимум» — Петр хотел сохранить за собой города Дерпт, Нарву и Ингерманландию с новопостроенным Петербургом. Второй вариант — уступить Дерпт, а за Нарву доплатить крупную сумму деньгами. В крайнем случае, если шведы будут упорствовать, допускался третий вариант — возвратить и Нарву. Но о сдаче Петербурга дипломатам запрещалось даже помышлять.

Русские представители зондировали почву в Пруссии, Дании. Не согласятся ли они стать посредниками в заключении мира со Швецией? А может, и союзниками? Если Карл все-таки двинется на Россию, почему бы датчанам не возвратить утраченные земли? Почему бы Пруссии не поживиться шведскими владениями в Померании? Нет, все усилия оставались тщетными. Шведов боялись. Опасались рассердить их даже посредничеством. Победы Карла в России, Польше и Саксонии молва всячески раздувала. Его называли «северным Ахиллесом», «новым Александром Македонским». А успехи России тупая Европа до сих пор как будто не замечала! Отгремели победы Шереметева над Шлиппенбахом, взятие Дерпта и Нарвы, битва под Калишем… Нет! Для западных стран ничего этого будто не было! Они до сих пор вспоминали «первую Нарву»!

В Англии после смерти королевы Марии и Вильгельма Оранского парламент возвел на престол сестру Марии, Анну. Это открыло дорогу головокружительному взлету Джона Черчилля. Неужели он зря женился на интимной подружке принцессы Анны? Правда, пока у власти была Мария, она осуждала связь младшей сестры с супругой Черчилля, держала их в опале. Но в 1702 г. Анна стала королевой, а Черчилль — мужем королевской фаворитки! На него посыпались богатейшие пожалования, он стал герцогом Мальборо. Получил пост главнокомандующего британской армии. А полководцем он проявил себя незаурядным. Его выдвинули командовать объединенными силами союзников, в 1704 г. он разгромил французов при Гохштедте, в 1706 г. под Рамийи.

Петр для примирения со Швецией пытался использовать и Англию. Посылал королеве Анне соответствующие предложения через британского посла в Москве. В 1707 г. в Англию и Голландию отправилось посольство Матвеева. Ему поручалось снова поднять вопрос о посредничестве. В случае если морские державы помогут России выйти из войны на удовлетворительных условиях, то есть, сохранив выход к морю, царь выражал готовность подсобить им в войне за испанское наследство. Вступить в «великий союз» с Англией, Голландией и Австрией, направить для сражений с французами свой корпус.

В Москве знали, какой вес в Англии и во всей антифранцузской коалиции набрал Черчилль. Матвеев должен был попытаться привлечь его на свою сторону. Разузнать, нельзя ли его подкупить. Правда, царь полагал, что Черчилль вряд ли соблазнится, поскольку очень уж богат. Все-таки попытаться следовало, Петр писал, что можно пообещать ему хоть двести тысяч. А когда Матвеев добрался до Голландии, он узнал, что ему «повезло». Герцог Мальборо как раз собирался ехать в Саксонию, к Карлу XII!

Причем выяснилось, что взятки он все-таки берет. Но очень большие взятки. Он заинтересовался, не даст ли ему Петр какое-нибудь княжество в России? Нет, переезжать в нашу страну и превратиться в царского подданного он не собирался. Просто хотел бы приобрести титул и соответствующие доходы. Петр обрадовался. Отписал послу — если Мальборо в самом деле поможет, пускай выбирает, каким князем стать, Владимирским, Киевским или Сибирским. К любому из этих титулов прилагался годовой доход в 50 тыс. золотых. А кроме того, царь сулил ему рубин редчайшей величины и орден Андрея Первозванного.

Но рубин так и остался в царской сокровищнице, а среди кавалеров ордена Св. Андрея Первозванного и русских князей имя герцога Мальборо не появилось. Дело в том, что к Карлу XII он ехал целенаправленно — и именно для того, чтобы подтолкнуть шведов на Россию! Англию и Голландию больше всего устраивал как раз такой расклад. Пускай Карл уходит на восток. Подальше он театра европейской войны, чтобы не вмешался ни на чьей стороне. Если даже выступит «другом», то начнет диктовать собственные условия. А выступит врагом — совсем худо. Нет, пускай идет на русских.

Приехав в Лейпциг, Мальборо расписался в самых горячих симпатиях к Карлу XII. Признавал его величайшим полководцем всех времен и народов. Выражал искреннее сожаление, что сам он не удосужился послужить под началом Карла, поучиться у него. Что же касается главной цели своего визита, то вскоре Черчилль убедился, особых усилий не требовалось. Король и без того не собирался встревать в европейский конфликт. Причину он не скрывал: если он ввяжется в бои против австрийцев, русские опять «ускользнут». Ему, Карлу, надоело откладывать спор с ненавистным Петром. Пришла пора главной победы, которую он давно заслужил…

Ну а что касается упущенных взяток от русских, то Черчилль в накладе не остался! Он прекрасно нашел способ компенсировать убыток. От английской казны ему были выделены ценные подарки и немалые суммы для подкупа шведских вельмож — чтобы склонить короля идти на русских. Но все приближенные Карла и без того были сторонниками похода на восток! Черчилль мог уверенно докладывать, что подарки вручены, и прибрать их в собственное пользование. Такие привычки за герцогом Мальборо отмечали неоднократно…

К шведскому властителю прибыл с поклоном не только Мальборо. К нему стекались посольства и делегации из Франции, от австрийского императора, от разных германских князей. Заискивали, спешили угодить, польстить. Он пребывал на самой вершине своей славы! Он решал судьбы Европы! Низлагал и ставил королей! От одного его слова зависело, как повернется дальнейшая история! Когда Карла спрашивали о действиях русских в Прибалтике, он пренебрежительно отмахивался. Свысока пояснял, что это слишком мелкий масштаб. Вопросы о Прибалтике будут решаться не в Эстляндии, не на Неве, а в Москве…

Теперь Карл не считал нужным стесняться и ограничиваться в своих глобальных планах. Развивал перед слушателями, что Петра он, конечно же, низложит. Кого посадить на трон вместо него, король еще не решил — может, кого-то из поляков. А может, царевича Алексея, если будет хорошо себя вести. Достойное вознаграждение за Северную войну Швеция получит именно за счет России. Заберет себе западные области с Псковом, Новгородом, Кольским полуостровом. Вознаградит и союзную Польшу, отдаст ей Смоленщину и Украину. А то, что останется от России, можно поделить на удельные княжества. Приближенные охотно подыгрывали королю. Генерал Спарре даже вспомнил некое семейное «пророчество», будто один из Спарре станет комендантом Москвы. Карлу понравилось, он с ходу назначил Спарре будущим комендантом русской столицы.

При всех европейских дворах исход предстоящей схватки считали однозначным. С русскими связываться не желали. Англичан и голландцев они не интересовали даже в качестве союзников. Кому нужны тупые и трусливые «варвары»? Опять же, если заключить альянс с русскими, как посмотрят шведы? Как бы не подтолкнуть их в противоположный лагерь… Переговоры Матвеева в Голландии стали безуспешными. Его водили за нос. Прямо не отказывали — для голландцев была важной торговля с нашей страной. Но отвечали уклончиво. Дескать, они одни не вправе решать вопрос о принятии России в их союз. Нужно согласие Англии, Австрии.

В Англии тоже морочили голову, полгода тянули с ответом. Хотя в это же время Мальборо прекрасно договорился с Карлом, и королева Анна вдруг признала Лещинского законным королем Польши! А на Матвеева, когда он собирался на родину, было совершено нападение. Полицейские вытащили его из кареты, избили, отняли шпагу и трость и утащили в тюрьму. Как оказалось, несколько кредиторов обвинили его, что он намерен покинуть Англию, не уплатив долг в 50 фунтов. На самом деле, Матвеев назначил им день уплаты, и сумма для посла была ничтожной. Выходка явно была политической провокацией. Королева и правительство принесли извинения — дескать, такие наши законы. Просили не обижаться и заверяли, что парламент уже занялся поправками в законодательстве. Но ведь о случившемся должны были узнать в Швеции! Оценить, чьи друзья англичане.

Россия теряла последних сторонников на Западе. А про Польшу и говорить не приходилось! До сих пор главным вдохновителем борьбы со шведами считался Михаил Вишневецкий. Сейчас он послушался матери, перешел к Лещинскому. Некоторые поляки пакостили сами по себе. Так, шляхтич Вяжицкий зазвал переночевать двоих офицеров и девять солдат Семеновского полка, а когда они уснули, всех перерезали. Русским сторонником считался и польский генерал Синицкий. У него в Быхове стояло несколько тысяч пехоты и конницы. Но он полагал, что шведы придут уже скоро, а в марте 1707 г. по соседству шел русский обоз, вез крупную сумму — 40 тыс. руб. Синицкий напал, уничтожил охрану, захватил деньги и заперся в Быхове. Правда, Карла не дождался. В июне подтянулись царские войска, Быхов взяли и сожгли, Синицкого увезли в кандалах в Москву.

Шведы медлили. Миновали весна, лето. Карл все еще оставался в Саксонии. Из нее король выкачивал колоссальные суммы — первоначальная контрибуция в 240 тыс. талеров в месяц показалась ему недостаточной. Он повышал требования, довел до 635 тыс. в месяц. Саксонцы платили безропотно. На эти деньги усиливалась шведская армия. Но и русские готовились. До царя дошли известия, что Карл намерен ударить в самое сердце страны. С весны 1707 г. Петр повелел укреплять Москву. Ремонтировались стены Кремля и Китай-города, строились новые бастионы, батареи. Москвичи выходили на работы посменно, богатые по разнарядке выставляли работников. Также было велено укреплять Можайск, Серпухов, Троице-Сергиев монастырь. Дворянам вместе со слугами надлежало составить отряды ополчения. Эти меры вызвали в столице весьма противоречивые слухи, даже панические настроения. Петру пришлось издать разъяснения. Он успокаивал народ, что непосредственной угрозы пока нет. Армия прикрывает границы, будет защищать их. Но на всякий случай укреплять города все-таки нужно, «осторожного коня и зверь не вредит».

20. Кондратий Булавин

В составе России значительную автономию сохраняла не только Украина. До XVIII столетия по своим древним обычаям жил и Дон. Многочисленные казачьи городки по этой реке и ее притокам объединялись в Войско Донское. Созывались общие круги, избиравшие войсковых атаманов и решавшие важнейшие вопросы. Городками руководили станичные атаманы. Русские цари Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич признавали донское самоуправление. Воеводам, направленным на Дон, запрещалось вмешиваться во внутренние дела казаков. Негласно признавался даже местный закон «С Дона выдачи нет». Любой холоп, сбежавшие сюда, мог впоследствии безбоязненно приезжать в Москву — его уже не задерживали, он «Доном освободился».

Хотя это вовсе не означало, что каждый новосел автоматически становится казаком. Такое звание нужно было заслужить. Показать себя, поучаствовать в походах «товарищем» у «старых» казаков. После этого на кругу пришлого верстали в казаки, вносили в реестр, он получал право на получение жалованья. А жалованье на Дон присылали фиксированное, казакам было невыгодно делить его на возрастающее число людей. Поэтому в свою среду они принимали далеко не всех. Большинство пришлых устраивалось в городках ремесленниками, работниками в казачьих хозяйствах, на рыбных промыслах, перевозах, соляных месторождениях. Таких людей называли бурлаками.

Петр стал первым царем, побывавшим на Дону. Это казакам понравилось. Им понравилось и взятие Азова — донцы издревле считали город «своим». Но прежней бесконтрольной жизни пришел конец. Развернулось интенсивное освоение окраины государства. Азов превратился в центр новой провинции, там разместился царский воевода. Таганрог стал базой флота. Да и царь то и дело проезжал через казачьи области. А подстраиваться к стародавним обычаям он не намеревался. Если что-то считал вредным, отжившим свой век, решительно отметал.

Например, во время Азовских походов царь узнал про донской закон, под страхом смерти запрещавший земледелие. Когда-то подобный запрет имел под собой глубокий смысл — привязавшись к земле, казаки стали бы легкой добычей соседних степняков. Но наступили другие времена, и Петр отменил архаичный закон. Повелел разводить на Дону виноградники, выписал специалистов из Франции и Венгрии. В другой раз, под настроение, царь изменил донской герб. Раньше на нем изображали оленя, раненного стрелой. А Петр увидел в Черкасске пьяного голого казака с ружьем и саблей. Одежду он пропил, но на вопрос государя ответил, что оружие не пропьет, с оружием он добудет себе новый наряд. Петру понравилось, и он велел изобразить на донской эмблеме голого казака верхом на бочке.

Царю довелось узнать, что представляют собой общие круги — многотысячные толпы, разноголосое буйство, разгул народной стихии. Петру подобные скопища показались совершенно не целесообразными. В 1700 г. он решил упорядочить такие мероприятия и указал старшине, чтобы всю массу казаков на круги не собирали. Достаточно будет, если от каждого городка приедет атаман и двое выборных. А на службу донцы присылали отряды неопределенной численности, сколько получится. Петр на это тоже обратил внимание. Приказал для боевых действий формировать полки по 500 человек. Хотя эти полки оставались временными, после похода они распускались.

Однако на некоторые аспекты жизни и службы взгляды царя и казаков отличались принципиально. До сих пор казаки привыкли считать Дон со всеми притоками своей собственностью, распоряжаться всеми угодьями как считают нужным. Они привыкли видеть себя привилегированными. Правительство с ними заигрывало, не затрагивало их «вольностей». Службой не слишком обременяло. Охраняют границы, высылают казаков на войну — честь им и хвала! Кроме жалованья, предоставляло другие заработки, позволяло торговать без пошлин в порубежных городах.

Петр такого особого статуса не понимал и не воспринимал. Почему часть России должна жить на каких-то иных правах, чем остальной народ? Петр всеми мерами искал, как пополнить казну, у донских и малороссийских казаков право беспошлинной он отобрал. Ну а земли и реки по всей стране считались государевой собственностью, а вовсе не тех, кто живет на них. Соответственно, распоряжаться ими должен был государь. Использовать так, как он видит нужным и полезным. Развивая и обустраивая южные края, Петр решил поддержать людей, переселяющихся в Азов. Для этого отобрал у казаков рыбные ловы «по реке Дону и до реки Донца, также и на море и по запольным речкам» — отныне эти ловы передавались «азовским жителям».

Кроме того, казакам было запрещено рубить лес, сноситься с соседними степными народами — отныне все связи предписывалось вести только через азовского воеводу. Что же касается обязанностей, то Петр полагал: каждый должен отдавать все силы на пользу Отечеству. По его впечатлениям, казаки делали гораздо меньше, чем могли бы, и царь нагрузил их новыми повинностями. Предписал выделить один полк для несения постоянной службы в Азове. Еще тысячу казачьих семей Петр повелел определить для «почтовой гоньбы» от Азова до Острогожска и Валуек.

В 1703 г. два калмыцких вождя, Темир-тайша и Черкес-тайша, прежде независимо бродившие по степям и грабившие кого попало, решили перейти в подданство царя и принести ему присягу. Петр обласкал их и выделил для кочевий степи под Азовом — на казачьих землях. Еще один конфликт возник вокруг Бахмута. Место было богатым — здесь имелись соляные месторождения, рыбные ловы на Донце, сенокосы. Из-за Бахмута донские казаки спорили с Изюмским слободским полком. Но изюмский полковник Шидловский обратился к своему начальнику, киевскому воеводе, через него переслал жалобу царю. Обосновал ее грамотно, и в канцелярии Петра спор решили в его пользу. Донцы не уступали. Но Шидловский, получив высочайшее решение, не церемонился. Направил отряд, погромил и сжег Бахмутский городок донцов.

Однако донские казаки тоже не были безобидными овечками. Расставаться со своими землями и прибытками они не собирались. Запреты царя на лов рыбы и рубку леса они попросту не соблюдали. Кто проверит? Калмыков, появившихся возле Азова, так допекли, что заставили убраться за Волгу. А на Бахмуте атаманом был Кондратий Булавин. Человек энергичный, решительный, убежденный старообрядец — его брат вместе с общинами раскольников вообще переселился на Кубань, во владения Крымского хана. Войсковой атаман Илья Зерщиков поддержал Булавина. Тот вооружил казаков и рабочих, трудившихся на солеварнях. Налетел на изюмцев, спалил их городок и вышиб прочь с Бахмута. Они опять жаловались, из Москвы прислали дьяка Горчакова навести порядок. Булавин не посчитался с представителем власти. Арестовал его и выпроводил ни с чем. Пошла переписка, взаимные обвинения. Но правительство отвлекала война, а конфликт был мелким, дело заглохло.

Однако самой серьезной проблемой на Дону стали беглые. На строительство Азова и Таганрога, на корабельные верфи в Воронеже было велено направлять всех ссыльных, каторжников. Многие удирали на Дон — это же было совсем рядом. Казаки принимали их, помнили закон «с Дона выдачи нет». А приток беглых был выгодным для самих казаков. Из них набирали ватаги на рыбные промыслы, бригады рабочих на солеварни. К тому же царь разрешил земледелие. У казаков еще не было навыков пахать землю, разводить сады — а пришлые это хорошо умели.

Но Петр, в отличие от прежних государей, не намеревался мириться с ситуацией, когда местные законы противоречили российским. С какой стати «выдачи нет»? Почему одна из областей государства становится легальным убежищем для преступников? Царь неоднократно получал доклады, что на Дону скопилось неведомое количество беглых каторжников и крепостных. Сперва писал об этом казачьим властям. Потом распорядился «сыскать». Для этого в 1703 г. в Черкасск отправили стольников Кологривова и Пушкина. Им предписывалось переловить всех бродяг, каждого десятого бить кнутом и сослать в Азов, остальных выпороть и вернуть к прежним местам жительства. Стольники побывали в 50 городках, но «пришлых… не изъехали ни одного человека». Казаки их прятали, а уполномоченных, судя по всему, подмазали взятками.

Через некоторое время правительство прислало новых сыщиков, но и они ничего не добились. А к царю сыпались доносы, что беглых очень много. В 1707 г. он послал на Дон князя Юрия Долгорукого, дал ему тысячу драгун и поставил задачу — сыскать во что бы то ни стало. Когда в Черкасск прибыли столь внушительные воинские контингенты, казаки заволновались. Войсковой атаман Лукьян Максимов, узнав о цели экспедиции, забеспокоился, как бы не разгорелся мятеж. Он решил схитрить. Попробовать поводить князя за нос. Уговорил его, что начинать сыск в Черкасске не надо, лучше оставить донскую «столицу» на потом. А сперва надо ехать на окраины, на Донец — там беглым укрываться проще.

В провожатые Долгорукому атаман выделил нескольких старшин. Они должны были таскать экспедицию по глухомани, пересылать предупреждения — куда она дальше нацелится. Однако на Донце разыгрался полный беспредел. Долгорукий и его офицеры, видимо, решили выслужиться, блеснуть результатами. Они объявляли «беглыми» всех, кто родился не на Дону — хотя при прежних царях переселение не возбранялось. Например, в Обливенском городке, лишь 6 казаков было признано «старожилыми», а более 200 — «беглыми». Экспедиция вела себя как каратели. Казаков пороли, пытали, вынуждая признаться «беглыми». Грабили дома «беглых», насиловали женщин. Нахватали 3 тыс. пленных.

Что же оставалось делать казакам? Поднять восстание? Но в царской армии находились их отцы, братья, сыновья. Они ждали шведского нашествия, готовились сразиться с могущественным и жестоким врагом… Получалось — ударить в спину? Выступить против царя, против России? А казаков в армии подставить, превратить в заложников? Но и смириться было невозможно. Дело было не только в выходках Долгорукого. Среди беглых, которых он переловил, были не только каторжники, но и дезертиры. А за их укрывательство полагалась смертная казнь. Если копнут — укрывательство обеспечивали старые казаки, атаманы, старшины…

Многие данные доказывают, что уничтожение экспедиции Юрия Долгорукого было целенаправленно организовано руководством Войска Донского. Но убить Долгорукого требовалось без особого шума — прикончил неизвестно кто, и шито-крыто. Глядишь, в условиях войны следствие затянется, да и сумеет ли концы раскопать? Исполнителем замысла стал Булавин. 8 октября Долгорукий с 4 офицерами и 40 драгунами прибыл в Шульгин городок, а ночью налетели казаки и перебили их. При этом черкасские старшины, сопровождавшие карателей, благополучно «сумели убежать».

Однако изначальная задумка нарушилась — Булавин не захотел остановиться на совершенном. А может, не смог. Отряд бурлаков, который он собрал для налета, взбудоражился от одержанной победы и подталкивал его действовать дальше. Он принялся раздувать настоящее восстание. Пошел от городка к городку, собирая чернь. Рассылал письма, требуя от казаков примыкать к нему под страхом смертной казни. Объявлял, что уже снесся с астраханцами, терцами, запорожцами. Призывал идти на Азов, освободить находившихся там каторжников, а потом двигать на Москву.

Теперь пришлось принимать меры войсковому атаману Лукьяну Максимову. Он мобилизовал казаков, выступил на Булавина. Встретились на Айдаре. Произошла стычка, в которой погиб один человек. Максимов отступил и назначил атаку на завтра. Но завтра «воров» на месте не оказалось, их лагерь наши пустым. В общем, просто позволили им разбежаться. А царю наврали, будто мятежников разгромили и наказали, ста человекам резали носы, около десяти повесили за ноги, «а иных постреляли».

Когда Петр получил первые известия об убийстве Долгорукого, он встревожился. Писал Меншикову о восстании. Предлагал отобрать лошадей у тех донцов, которые находились в армии. Но потом, получив донесения Максимова, государь успокоился. Объяснял тому же Меншикову, что никакого бунта не было. Князя и находившихся с ним офицеров прикончили те самые беглые, которых он насобирал по Дону. А казаки сами же их покарали. Несчастный случай, не более того. Царь даже «за верность и усердие» наградил Дон жалованьем в 10 тыс. руб. И на этом все должно было кончиться!

Но ведь остался сам Булавин! Он-то уже засветился как предводитель мятежа! Булавин тайно приезжал в Черкасск, войсковое начальство не арестовало и не выдало его. Видимо, его подталкивали уйти к брату, на Кубань. Однако вместо этого он отправился в Запорожье. А здесь накопились свои проблемы. По окончании войны с Турцией запорожцев мало привлекали к службе. Мазепа их не любил, как и они Мазепу, без нужды старались не контактировать. Пришлых новичков самого разнообразного сорта сюда собиралось не меньше, чем на Дону. А походов не было. Зато самоуправление ничем еще не ограничивалось, и Сечь сама выискивала, где погулять и поживиться трофеями.

Ранее упоминалось, что запорожцы активно примкнули к восстанию Самуся и Палия. Царем они остались очень недовольны — за то, что не поддержал их борьбу. Кроме того, у них возникли такие же конфликты, как на Дону. Из-за угодий по реке Самаре разгорелся спор между запорожцами и Миргородским полком. Гетман Мазепа принял сторону миргородцев, полковник Апостол считался самым верным его подручным. Мазепа написал царю, и Петр по его ходатайству рассудил спор в пользу Миргородского полка. Но и сам Петр надумал разрабатывать по Самаре селитряные промыслы, прислал сюда работников. Запорожцы возмутились, нападали на них, выгоняли или убивали. В этих драках выдвинулся Костя Гордиенко — он отличался тупой и беспричинной ненавистью к «москалям». Только из-за того, что они «москали».

Когда появился Булавин и предложил совместными силами поднять восстание, кошевым атаманом в Сечи был Финенко. Он с негодованием отверг авантюру. Но Булавин развернул агитацию среди рядовых запорожцев, призывал защитить поруганные «вольности». Они вспоминали и свои обиды, среди «сиромы» началось брожение. На Рождество Христово, по обычаю, в Сечи созывалась войсковая рада (общий круг). Казаки раскипятились и низложили Финенко, избрали кошевым Костю Гордиенко. Правда, вопрос о походе на Дон он тоже спустил на тормозах — в успех восстания он не верил. Но между тем, до царской администрации дошли известия, что Булавин мутит воду в Запорожье. Киевский воевода Голицын и Мазепа прислали требования выдать его. Гордиенко отказался. Ответил, что из Сечи выдавать не принято. Хотя со своей стороны он пообещал, что вышлет смутьянов. Но и этого не исполнил. Позволил им набирать добровольцев, Булавин расположился в городке Терны на Самаре.

А в это же время началось вторжение Карла XII! В Белоруссии загремели бои. Наша армия отступала. Но в тылу у нее заново разгорался пожар восстания! Впрочем, для Мазепы это стало отличным предлогом уклониться от боевых действий. На требования государя прислать малороссийские казачьи части гетман отговаривался — тыл совершенно ненадежен. Если гетманские надежные войска уйдут с Украины, «гультяи» захватят города. Вместо Белоруссии в марте 1708 г. Мазепа отправил целых два полка против небольшого отряда Булавина. Тот не принял боя, удалился неведомо куда.

Вынырнул он на Хопре, в Пристанском городке. Сюда же, по договоренности с мятежниками, подошли несколько тысяч запорожцев, вызвавшихся помочь им. И тут-то восстание заполыхало в полную силу. Присоединились казаки окрестных городков. Отряды возглавили айдарский атаман Семен Алексеев (Драный), выборные вожаки Голый, Беспалый, Некрасов, Павлов. Общая численность «войска» достигла 20 тыс. человек. Но основную массу повстанцев составляли хлынувшие со всех сторон бурлаки, крепостные, воронежские ссыльные, и с этого момента цели восстания стали совершенно неопределенными. Их диктовала предводителям собравшаяся голытьба. А она жаждала пограбить, требовала вести ее «на добычь». Тут как тут оказались раскольники, выдвигая свои лозунги — бить «немцев», стоять «за старину».

Но сейчас и царь осерчал всерьез. Наступал враг, угрожал самому существованию Российской державы — и в такой момент казакам вздумалось бунтовать! Это выглядело настоящей изменой. О восстаниях в тылу узнавали наши солдаты, офицеры, те же казаки. Подобные известия отнюдь не прибавляли им уверенности и стойкости. Узнавали за рубежом — и авторитет России падал еще ниже. Слухи о восстаниях дошли и до Карла XII. Они чрезвычайно ободрили шведского короля, утвердили его в мысли — Россию не так уж трудно будет свалить.

Петр направил на усмирение брата убитого князя, Владимира Долгорукого. Подразумевал, что он-то послабления мятежникам не даст. Но и царь дал ему суровые инструкции «ходить по тем городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колесы и колья…» Для подавления пришлось отвлекать от боевых действий крупные силы. Долгорукому выделили 20 тыс. штыков и сабель. Правда, снимать фронтовиков Петр все-таки не стал, да и не мог. На Дон собирали команды рекрутов, тыловые гарнизоны, ополчение. Все они были ненадежными, а некоторые отряды существовали только на бумаге. Поэтому Долгорукий вообще не рискнул выступать на Дон. Застрял в Воронеже, собирая свое рыхлое воинство.

Тем временем против Булавина поднял казаков войсковой атаман Максимов. Толпы мятежников не представляли никакой боевой ценности, разогнать их было не сложно. Но… даже те донцы, кто не присоединился к Булавину, в той или иной степени сочувствовали ему. Он же за их вольности ратовал! Два войска сошлись недалеко от Черкасска, но казаки отказались сражаться. Забузили и потребовали от Максимова начать переговоры. Булавин, вроде бы, согласился, но обманул. Делегации съезжались туда-сюда, обсуждали, как примириться. А тем временем отряд из самых боеспособных мятежников скрытно обошел войско Максимова и внезапно ринулся в атаку. Это войско сразу распалось. Часть передалась бунтовщикам, часть бежала.

Булавин без сопротивления вошел в Черкасск. Он созвал круг из представителей 110 городков, и его избрали войсковым атаманом. Максимова и четверых старшин он казнил. Бывший атаман Зерщиков и некоторые другие старшины находились в хороших отношениях с Булавиным, их не тронули. Но они очутились в очень сложном положении. Понимали, что восстание — дело гиблое, добром не кончится. А выступать против не осмеливались. Старались лавировать, защищать перед Кондратием интересы «старого» казачества. Но их голоса теперь мало что значили. Вокруг Булавина бурлило «новое» казачество — он скопом причислял к казакам всех, кто присоединялся к бунту. Новоизбранный атаман обратился и к Петру, отписал ему, что Максимова и старшин казнили «за их неправду», а «от него, великого государя, не откладываемся».

Пытался ли он примириться с царем и заслужить прощение? Или морочил голову, старался выиграть время? Трудно сказать. После взятия Черкасска, у Булавина вообще не было никакой определенной политики, он действовал по обстоятельствам. Конфисковал имущество у казненных богатых казаков и отдал разношерстному сброду, составлявшему его воинство. Но «добычи» оказалось слишком мало на всех. Чернь принялась грабить и терроризировать казаков. Прежние симпатии к Булавину у жителей Черкасска быстро сменились негодованием. Навел на их головы не пойми кого! Атаман, чтобы не довести до беды, принялся рассылать свои банды в разные стороны. Они выплеснулись на Волгу, взяли Камышин. От Саратова были отбиты, но Царицын взбунтовался и перешел к мятежникам.

Обещания царю, что Дон от него «не откладывается» отнюдь не мешали Булавину рассылать другие грамоты. Он просил о поддержке терских казаков, ногайцев, кубанских татар, крымского хана. Хотя хан переслал его обращение к Петру — пускай русские разгромят казаков, татарам это будет только на руку. Постепенно Дон обкладывали с разных сторон. По Волге двинулся воевода Хованский с дворянским ополчением и солдатскими отрядами. Подавлять мятеж охотно вызвался калмыцкий хан Аюка. А на Донец развернул наступление полковник Шидловский со слободскими казаками. Это позволяло прибрать к рукам спорные угодья. Правда, атаманы Драный и Голый сумели неожиданным налетом разбить Сумской полк. Но на них навалились четыре слободских казачьих полка и раскидали. Пленных не брали. В Бахмуте засели полторы тысячи запорожцев атамана Кардиаки — видя безвыходное положение, сдались. Но их перебили до единого.

Булавин никакого общего руководства не осуществлял. Погибали его отряды в Бахмуте, а он в это же время отправил другого запорожца, Хохлача, с 5 тысячами голытьбы и казаков брать Азов. Это уж было совсем нереально. Беспорядочные толпы обступили мощные стены, их ошпарили залпами артиллерии, они в ужасе побежали. А у донских казаков уже накипело возмущение атаманом из-за разгула черни. Известие о поражении ускорило развязку. Под предводительством Зерщикова казаки поднялись против Булавина, окружили его дом. Он отстреливался, убил двоих. А когда увидел — ко двору тащат пушку и возы с сеном, застрелился. При нем была женщина, по одним источникам дочь, по другим — «полюбовница», тоже покончившая с собой. Остальные отряды булавинцев добивали порознь.

Долгорукий так и простоял в Воронеже и только после гибели Булавина осмелился двинуться на Дон. Но сейчас уже и царь охлаждал его пыл. Приказывал казнить только «заводчиков», а «иных обнадеживать». Тем не менее, Долгорукий разошелся вовсю. Более 40 городков было разорено. Как доносил генерал Ригельман, князь «пойманных всех казнил и повешенных на плотах по Дону пущал». Всего было уничтожено около 7,5 тыс. человек. Женщин и детей разбирали солдаты — продавали помещикам в неволю. Угоняли их и калмыки. 3 тыс. мятежников атаманы Некрасов и Павлов увели на Кубань. Многочисленные обозы беженцев появились в Запорожье.

Донским атаманом избрали Зерщикова. Он принес царю повинную от лица всех казаков. В ставку государя отправились старшины Василий Поздеев, Карп Казанкин, Степан Ананьин. Они участвовали в свержении Булавина и сами напросились у азовского воеводы Толстого, чтобы заслужить прощение. Но при расследовании стало открываться, что старшины и Зерщиков активно участвовали в организации мятежа. Их арестовали и казнили. А права донских казаков Петр значительно урезал. Вообще отменил выборы войсковых атаманов, этот пост стал назначаемым. Царь поставил атаманом Петра Рамазанова. Территорию Войска Донского Петр сократил. Земли по Донцу и Айдару передал слободским казакам, по Медведице, Хопру и Бузулуку — выделил в Воронежскую губернию, а то что осталось, включил в состав Азовской губернии.

21. Нашествие

В начале XVIII в. среди западных военных теоретиков была очень модной теория «армии Александра Македонского». Доказывалось, что армия должна быть небольшой, но отлаженной, как машина, состоять из отборных непобедимых бойцов. Она будет стальным тараном крушить рыхлые массовые полчища — точно так же, как Александр Македонский громил персов, индусов. Примерами подобной армии называли шведские войска Густава Адольфа, победоносно маршировавшие по Европе в Тридцатилетнюю войну. Считали, что к идеалу приблизился Евгений Савойский, одолевавший вдвое превосходящие силы турок. Ну а относительно Карла XII европейские авторитеты сходились в едином мнении — именно он достиг идеала. Вон как лихо колотил любых противников — русских, поляков, саксонцев.

За год пребывания в Саксонии шведы значительно усилились. Очевидцы вспоминали, что в Дрезден и Лейпциг вступили 22 тыс. оборванцев, изможденных скитаниями по белорусским болотам. Теперь они отъелись, переоделись, перевооружились. К ним прибывали пополнения из Швеции, Померании. Карл набирал и немецких наемников, вербовал «волохов» — вспомогательную конницу из венгров, румын. Денег у него сейчас хватало. Общая сумма контрибуции, которую он выжал из Саксонии, достигла 5.300.000 рейхсталеров. А вместе со снабжением провиантом, снаряжением, оружием, он ограбил саксонцев на астрономическую в то время сумму 35 млн.

Могущество Швеции достигло в это время наивысшей точки. Она запросто позволяла себе командовать европейскими монархами. С Австрией шведы вообще не воевали, но Карл цыкнул на императора, чтобы тот в своей державе пошел на уступки лютеранам, уравнял их в правах с католиками. Кайзер послушно подписал продиктованный ему договор. А для более удобного похода на восток Карл потребовал пропустить шведскую армию через Силезию, австрийские владения. Император исполнил и это. Только бы поскорее спровадить грозного соседа!

В ходе переговоров с австрийцами приближенные короля не скрывали дальнейших планов. Тайный секретарь Карла Цедергельм говорил: «Война должна быть тотчас же с особенной силой направлена в сердце Московии и таким образом скоро и выгодно приведена к окончанию». Премьер-министр Пипер пояснял, что для «безопасности шведской короны недостаточно только того, что царь вернет взятое, даст компенсацию за убытки» или даже уступит ту или иную провинцию. «Главное и наиважнейшее для шведской короны — сломить и разрушить московитскую мощь». «Поэтому нигде не может быть заключен мир выгоднее и надежнее, как только в самой Москве». Даже пространства России не вызывали опасений. Вспоминали ту же армию Александра Македонского! Как она браво шагала через всю Азию, уничтожала и разгоняла полчища царя Дария…

В конце 1707 г. Петр прикатил в Москву. Вопреки сложившимся представлениям, он любил не только Петербург, но и старую столицу. Заботился, чтобы она была красивой. Издавал указы о строительстве каменных зданий. Рождество и Новый Год царь предпочитал встречать здесь, в «первопрестольной». Он пел в храме на клиросе рождественские молитвы, объезжал дома знати с поздравлениями, устраивал фейерверки. Но на этот раз праздники скомкались. В ночь на 6 января 1708 г. примчалась эстафета — шведы двинулись в наступление.

Царь тотчас выехал к войскам. Он отдавал себе отчет, насколько серьезная предстояла схватка. Написал сыну Алексею — экстренным порядком завершать работы по укреплению Москвы. Составил и завещание. В нем впервые «официально» упоминается будущая царица Екатерина. Она была еще только сожительницей, но родила дочку Анну. Петр распорядился — «ежели что мне случится волею Божией», отдать «Катерине Василевской с девочкой» его личные сбережения, «три тысячи рублев».

Русские войска были разделены. Основные силы армии под командованием Шереметева и Меншикова, 57 тыс. штыков и сабель, расположились в Литве и Белоруссии. В Петербурге находился корпус Апраксина, 24,5 тыс. человек. А 16-тысячный корпус Боура занимал промежуточное положение, в Дерпте. В зависимости от того, где ударят шведы, он мог усилить ту или иную группировку. Карл повел на восток 43 тыс. воинов. Но у него тоже имелись сильные резервы — в Польше и Померании оставалось около 20 тыс. штыков и сабель. Еще один корпус генерал Левенгаупт должен был сформировать в Прибалтике, 15–20 тыс. А в Финляндии расположился корпус Либекера, 15 тыс. Стоит отметить, что эти цифры относились только к боевому ядру шведской армии. Они не учитывали слуг, обозных, конюхов. Не учитывали вспомогательные отряды «валахов», поляков, городские ополчения. Ну а само по себе боевое ядро шведов превосходило любую европейскую армию по качеству — по выучке, профессионализму, воинскому мастерству.

Между тем, Петр на перекладных прискакал в Дзенцелы, где располагался штаб Меншикова. Здесь он долго не задерживался. Выехал на передний край, в Гродно. Сюда стекались донесения разведки, и царь рассылал приказы войскам, зимовавшим по разным городам. Правый фланг прикрывала дивизия Репнина — ей было велено сосредоточиться в Вильно и Полоцке. Левофланговые русские соединения стояли в Слуцке. Петр велел им срочно подтянуться к основным силам, идти к Борисову.

Доклады поступали противоречивые. Царю поступали сведения, будто шведы уже близко. Потом стали сообщать, что они повернули назад. В соответствии с этим менялись и указания государя. Он посылал приказы начать уничтожение продовольствия и фуража на пути неприятеля. Вдогон отправлял противоположное распоряжение — приостановить уничтожение. Но внезапно Карл XII обнаружился совсем рядом с Гродно. Об этом прискакавшие гонцы предупредили царя 26 января. Он сразу покинул крепость. Оставил отряд бригадира Мюленфельса прикрывать мост через Неман. При появлении врага ему предписывалось уничтожить мост.

Возможно, Петр не уехал бы, если бы знал — приближается далеко не вся шведская армия. Король мчался к Гродно с авангардом всего в 800 кавалеристов. Но Мюленфельс задачу не выполнил. Узнав, что шведы на подходе, он бросил мост и поспешно отступил. Карл влетел в Гродно через каких-нибудь два часа после отъезда Петра. Принялся хвастаться, он едва не поймал самого царя! Зато мост достался ему целехоньким, шведские полки беспрепятственно двинулись через Неман. Мюленфельса Петр отдал под суд. Иностранные генералы и офицеры пытались ходатайствовать за него, но царь указал, что вина бригадира не частная, он совершил воинское преступление. Впрочем, суд не состоялся. Те же иностранцы помогли Мюленфельсу удрать — и он благополучно перебежал к шведам.

А Карл, осмотревшись в Гродно, не стал там задерживаться. В крепости и ее окрестностях нечем было кормить армию. Король проследовал дальше и сделал на месяц остановку в Сморгони. Потом перешел в Радашковичи — здесь шведская армия остановилась вообще на три месяца. Потому что начались оттепели, снега таяли. Потом началась распутица, половодье. Но шведы не теряли времени даром. На долгой стоянке они занялись заготовками запасов для предстоящего похода.

Королевский капеллан Нордберг увлеченно описывал: местные крестьяне попрятали продовольствие, и «солдаты сначала с большим трудом открывали склады, устроенные под землей, в которых жители прятали свой хлеб. Но в несколько дней солдаты так наловчились находить эти склады, что почти ни в чем не нуждались». Почтенный пастор не уточнил, какими способами их находили. Однако эти способы известны, шведы применяли их и в Тридцатилетней войне, и в Польше. Захватывали крестьянскую семью, надевали петлю на шею хозяину и спрашивали жену — где продовольствие? Если не отвечала, мужа вешали и надевали петлю одному из детей. Повторяли вопрос. Потом брали другого ребенка. Хотя чаще до второго не доходило. Женщины не выдерживали…

В Сморгонь к Карлу явился изменник Мюленфельс. Он рассказал много интересного — что Петром многие недовольны, и его положение незавидное, на востоке страны разгораются восстания. Следовал вывод, что можно смело идти на Москву. Решительный удар, и Россия обвалится. К королю приехали и посланцы Мазепы. В прежних контактах с Лещинским гетман уже выработал условия, на которых он перейдет под польское владычество. Сейчас шведы готовились добить «русского медведя», и Мазепа рассудил, что пора познакомиться непосредственно с Карлом. Заверил — стоит шведам приблизиться к Украине, она дружно сбросит власть Москвы, радостно встретит короля, и к нему присоединится гетманское войско из 40 тыс. казаков. Поддержит и Булавин на Дону, заново восстанет Поволжье…

Из Риги в ставку Карла приехал генерал Левенгаупт. Король поручил ему формировать подкрепления и готовить огромный обоз. Требовалось завозить из Швеции и собирать по прибалтийским арсеналам порох, свинец, ядра, артиллерию, копить отовсюду продовольствие. Карл выступит в поход с теми запасами, какие удалось добыть в Белоруссии, а где-нибудь на Днепре Левенгаупт соединится с ним, привезет все необходимое для броска в глубь России…

Петр правильно рассчитал, что разливы белорусских рек надолго остановят противника. Он отлучился в Петербург. Увидел, что его мечта о большом городе у Финского залива успешно воплощается в жизнь. Вызвал туда свою родню, московскую знать, богатых купцов. Демонстрировал им рождающееся творение, устраивал прогулки по Неве и морю. Впервые царь заговорил о том, что со временем намерен перенести сюда свою резиденцию. Но до этого времени еще предстояло дожить. Еще предстояло решить спор со шведами. А они напомнили о себе. 7 июня армия Карла XII снялась с места…

Дороги подсохли, полки шагали быстро. Серьезной водной преградой была Березина. Русские готовились оборонять ее рубеж, задержать неприятеля. Но шведы легко перехитрили. Заранее разведали, где их ждут, и с ходу перемахнули Березину в другом месте. Царь снова поспешил к армии. Послал приказ — если будет возможно, не давать без него генерального сражения. Он вообще не хотел рисковать, ставить на карту все.

Действовал прежний план, разработанный на военном совете в Жолкве. От решающей баталии уклоняться, отходить. Но при этом «томить» неприятеля арьергардными боями, налетами. На пути вражеской армии разошлась русская конница для «оголожения» — уничтожали запасы продовольствия и фуража. Хотя шведы этого еще не понимали. Они замечали отряды кавалерии, бросались в атаки, а те исчезали, не принимая боя. К королю стекались доклады о постоянных «победах». О том, что русские в ужасе бегут. Это утверждало уверенность короля: одолеть нашу страну будет совсем не трудно.

А вскоре произошли и серьезное столкновение. Шереметев надумал остановить противника на реке Бабич. Ее берега и дно были очень топкими, и специалисты приходили к выводу, что ее можно преодолеть только на одном участке. Здесь сосредоточили крупные силы и большое количество артиллерии. Но Карл опять переиграл русских. Он показывал, будто намерен прорываться именно там, где его ждут. А сам разведал броды и узнал, что река все-таки проходима.

Левый фланг русских войск возле местечка Головчин прикрывала дивизия Репнина и конница Гольца. От главных сил их отделяли лес и болото. Как потом выяснилось, Репнин допустил ряд вопиющих просчетов. Он наметил для расположения сухой холмик, но при этом дивизия стиснулась на пятачке 700 на 700 сажен! Развернуться было негде. А вот укрепить выбранный лагерь начальник не спешил. Вспомнил об этом далеко не сразу. Солдаты взялись рыть окопы, но успели углубить их только до колена. Репнин запустил и разведку. Чего разведывать, если болото непроходимое? Уж казалось бы, появился перебежчик. Предупредил — атака будет на этом участке. Нет, не придали значения.

А в ночь со 2 на 3 июля шведские полки стали переходить реку по грудь в болотной жиже, держа над головой ружья и порох. По ним ударили из пушек, но Карл наметил брод за пределами досягаемости ядер. Шведы выплеснулись на берег, вклинились между пехотой Репнина и конницей. Дивизия вступила в сражение, но действовала неорганизованно. Батальоны перемешались между собой, некоторые отступали в панике. Их возвращали, кидали в контратаки. Натиск врага все-таки удавалось сдерживать три или четыре часа.

Шереметев получил донесение об атаке. Но шведы специально отвлекали его. Демонстрировали, будто собираются на его участке наводить переправу. А под Головчином переправлялось все больше врагов. Дивизию Репнина сшибли с позиций, она потеряла знамя, 10 пушек. Откатилась в лес, а там совсем развалилась, выбиралась отрядами и группами. Тем временем неприятель навалился на конницу Гольца и тоже отбросил. Обозначился обход основных сил, и Шереметеву пришлось отступить. Он без боя оставил Могилев, город заняли шведы.

Под Головчином наши войска потеряли 675 человек убитыми, столько же раненными и 630 пленными. У Карла погибло 255 солдат и 1219 было ранено. Царю сперва доложили в такой «смягченной» редакции, что он вообще начал поздравлять участников с победой. Писали ему, что несколько раз сбивали неприятеля с поля боя, потом в полном порядке отошли. Но через несколько дней Петр приехал к армии и разобрался — нет, все-таки не победа. Увидел, что армию спасла ошибка Карла: если бы он продолжил преследование, беда могла быть куда серьезнее.

Репнина и генерала Чамберса царь за грубейшие нарушения отдал под суд. Приговор гласил, что командир дивизии «достоин быти лишения жизни», но суд учел прошлые заслуги и то, что ошибки совершены без злого умысла. Репнина разжаловали в рядовые, взыскали стоимость брошенных орудий. Разумеется, для царя было важным не столько наказать одного Репнина, сколько пресечь легкомыслие и разгильдяйство командного состава. Он показывал — время игрушек прошло. Отныне каждый должен мобилизовать себя, и ответственность будет строгой. А уж в стане шведов сражение под Головчином вызвало очередные непомерные фанфары. Масштабы боя и потери русских многократно преувеличивались. По Европе покатилась молва — Петр снова разгромлен! Настолько же круто, как под Нарвой!

Надо сказать, что пушки и ружья загремели не только в Белоруссии. Начиная свое наступление, Карл XII наметил несколько отвлекающих операций — решить те или иные частные задачи, заставить царя озираться на отдаленные тылы. В январе 1708 г. отряд из 300 шведских солдат перешел границу на Кольском полуострове, перебил караулы и погромил Лендерскую четь. Неприятели «многие дворы выжгли, а людей замучили и посекли, а иных в полон с пожитками их поимали».

Летом эскадра из 6 шведских кораблей вошла в Белое море, угрожая Архангельску. У воеводы Голицына солдат было мало, он призвал вооружаться местное население. Поморы собирались кто с чем — с ружьями, рогатинами, топорами. По берегу рассылали караулы, наблюдая за морем. Возле устья Двины выставили батареи, перекрыл реку цепями, подготовили брандеры — поджигать корабли противника. Но шведы после прошлой неудачи не отважились входить в Двину. Зато осенью их солдаты опять появились в Лендерской чети, сожгли Ребальские погосты и пять деревень. Жителей, не сумевших разбежаться, перебили. К осадам готовились Кольский острог, Кемь, однако на большие селения враги не пошли, повернули обратно.

Целью второго вспомогательного удара стал Петербург. Карл рассчитал, что русские войска оттянутся в Белоруссию, выручить новый город на Неве будет некому. Нужно стереть его с лица земли, сжечь судоверфи. Заодно это деморализует царя, у него руки опустятся от гибели любимого детища. В августе из Выборга выступил корпус Либекера, умноженный финским ополчением. А с моря подошел шведский флот, 22 корабля. Но в Петербурге оставался корпус Апраксина, он никуда не ушел. Засел в городе, изготовился к обороне. Шведские корабли не рискнули пробиваться мимо батарей Кроншлота, держались вне досягаемости орудий. А Либекер ткнулся к русским позициям, но после артиллерийской перестрелки понял, что на штурм лезть не стоит.

Он двинулся обходить вокруг Петербурга, переправился на южный берег Невы. Высматривал — может, с другого направления будет полегче ударить. Нет, легче не получалось. Апраксин тоже маневрировал. Куда бы ни переместились шведы, русская пехота прикрывала им дороги к городу. А конницу, 4,5 тыс. сабель, Апраксин выслал в другие ближайшие города. Приказал ей клевать врага с внешней стороны. Кроме того, она проутюжила окрестные деревни и хутора, сжигала запасы продовольствия, била шведских фуражиров. Корпус Либекера совершил полукруг и вышел к южному берегу Финского залива в районе нынешнего Ораниенбаума. Установил связь со своим флотом, стал получать хоть какое-то снабжение с кораблей. Но оно было недостаточным. Войска голодали. Осень принесла дожди и холода. Начались повальные болезни, солдаты умирали.

Апраксин подтолкнул неприятелей. Было составлено несколько писем к командиру русской конницы генералу Фразеру — в них расписывалась диспозиция, будто бы в Нарве стоят 6 тыс. наших солдат, в Ладоге 4 тыс., в Новгороде 17 тыс., а в Петербург прибыли значительные подкрепления. Сейчас Апраксин намерен соединиться с Фразером и ударить на неприятеля. Возле Копорья группа русских кавалеристов столкнулась со шведами, после перестрелки изобразила бегство, а среди брошенных вещей оставила одно из таких писем. Либекер и шведский адмирал Анкерштерн прочитали его и поверили. Решили — пока не поздно, надо эвакуировать корпус.

Неприятельский лагерь был перенесен к самому берегу, в деревню Кривые ручьи, отсюда солдат начали перевозить на корабли. Но Апраксин и в самом деле подтянул свои войска поближе. Они прятались в лесах, присматривали за лагерем. Когда на берегу осталось всего пять шведских батальонов, они напали. Враги в панике лезли в лодки, спешили отчалить, бросали имущество. 900 шведов погибло, более 200 взяли в плен. А всего за время злополучной экспедиции Либекер потерял третью часть корпуса, 4–5 тыс. человек.

22. Карл поворачивает на Украину

С легкой руки «романтических» историков XIX в. по литературе пошла гулять версия, будто очаровательная княгиня Дольская вскружила голову Мазепе, и роковая любовь довела его до измены. Вот уж нет. Мы видели, что изменником он был давним, со стажем. Да и в пылкой любви можно крепко усомниться. В данном отношении княгиня и гетман друг друга стоили. Оба были падкими до плотских забав, оба в солидном возрасте. Что ж, Мазепа был не против поразвлечься с изысканной аристократкой. Хотя в это же самое время он нашел пассию куда моложе и привлекательнее. Закрутил роман с юной Матреной, дочкой своего помощника, генерального судьи Василия Кочубея.

Поначалу они были близкими друзьями, даже породнились, старшая дочь Кочубея вышла за племянника Мазепы Обидовского. Но потом 60-летний гетман принялся ухлестывать за младшей дочкой и посватался к ней. Кочубей с женой в ужасе отказали — пожилой жених приходился Матрене крестным отцом, такой брак считался кровосмесительным. Но Мазепа не отступил, продолжал обхаживать ее. Девчонке, видимо, льстило, что у ее ног оказался первый человек на Украине! Да еще такой ласковый, обходительный, готовый завалить подарками. Она настолько потеряла голову, что сбежала к гетману. Родители остались опозоренными, отец взывал к совести Мазепы, но тот делал вид, будто не понимает. Как утряслось дело, трудно сказать. Переписка показывает, что Матрена со временем охладела к любовнику. Ее отец продолжал служить под началом обидчика. Известно, что он пытался выдать оскандалившуюся дочку замуж.

А тем временем гетман исподволь готовил предательство. Надо сказать, что сигналы о его измене поступали в Москву уже давно, с 1690 г. Появлялись анонимные подметные письма, челобитные. Но Мазепа в таких случаях разводил руками — конечно, у него есть враги, стараются подкопать его клеветой. Исследователи предполагают, что гетман додумался самому периодически конструировать доносы на себя. Такие, чтобы ложь была очевидной, и легко было отмести ее. Царь привыкал — жалобы на Мазепу не более чем злопыхательство.

В 1707 г. разыгралась очередная такая комедия. Один из сторонников Лещинского, пан Тарло, не знал, что Мазепа уже связан с поляками, решил проявить инициативу. Прислал ему письмо, уговаривая перекинуться на сторону противника. Но гетману абсолютно не требовался Тарло и его посредничество. Мазепа переслал письмо в Москву канцлеру Головкину. Спрашивал, как ему поступить и как лучше ответить. Дошло до царя. Петр настолько доверял Мазепе, что оставил ответ на его усмотрение. Тот составил высокопарное послание — дескать, раньше звезды упадут на землю, а небо будет вспахано сохой, чем он отлучится «от любви пресветлейшего всемилостивейшего государя». Разумеется, копии были отправлены Головкину и царю.

Не лучшие отношения сложились у Мазепы только с Меншиковым. В 1706 г., когда русская армия от Гродно отступила на Украину, Александр Данилович командовал всей конницей, и гетманские казачьи полки тоже вошли в его подчинение. Царь поручил Меншикову оборонительные работы, через него шли приказы об укреплении Киева. Мазепе это страшно не понравилось. Он возмущался, почему он, высокопоставленный и заслуженный вельможа, должен подчиняться безродному выскочке? Конечно, он не давал воли чувствам. Наоборот, обращался к Меншикову подчеркнуто льстиво. Но Александр Данилович, видимо, почувствовал неискренность. Мазепу он тоже недолюбливал. Хотя в служебных отношениях это еще не сказывалось.

Но рядом с гетманом находился Кочубей. Он многое замечал. В Батурине появлялись тайком подозрительные люди. Иногда Мазепа в нетрезвом виде позволял себе крайне неосторожные высказывания. Кочубей посвятил в свои наблюдения свояка, полтавского полковника Ивана Искру (они были женаты на сестрах). В августе 1707 г. они отправили в Москву монаха Никанора с жалобой на гетмана. Монах подал ее в Монастырский приказ, оттуда был доставлен в Преображенский приказ, занимавшийся политическим сыском. А пока монах путешествовал, Кочубей с Искрой решили на всякий случай действовать другими путями. Отправили в Москву второго курьера, Петра Яценко. Он передал челобитную царевичу Алексею, а тот переслал отцу. Кроме того, они рассказали о происходящем ахтырскому полковнику Осипову — у слободских казаков было другое подчинение, Осипов доложил своему начальнику, губернатору Дмитрию Голицыну.

Однако у Мазепы в различных инстанциях имелись «свои» люди. Кто-то предупредил его об опасности. Он сразу же засуетился организовать противодействие. Состряпал обширное послание к царю. О том, как он изнемогает в трудах и болезнях, но клеветники не оставляют его в покое, готовы очернить даже память о нем, если он умрет. Как водится, выставлял себя верным из верных. А ради этой верности просил выдать доносителей ему. Обосновывал свою просьбу — если тайные и явные враги увидят наказание клеветников, то прекратят пакостить…

Но царь и сам пребывал в уверенности, что на Мазепу катят очередной поклеп. Он пообещал гетману, что не даст в обиду. А по закону за клевету полагалось такое же наказание, под какое хотели подвести оклеветанного. В данном случае, такое же, как за измену — смертная казнь. Царь поручил провести расследование канцлеру Головкину и вице-канцлеру Шафирову. Причем оба они были заранее убеждены, что Кочубей и Искра оболгали гетмана. Очень вероятно, что Мазепа еще и подогрел их убеждения взятками. Во всяком случае, известно, что Шафиров греб денежки очень охотно, а гетман после следствия горячо благодарил именно его.

В апреле 1708 г. Кочубея и Искру вызвали в Витебск, в расположение царских войск, арестовали. Свидетелей не привлекали, не заслушивали. Самих же доносителей уличили, что в их показаниях были некоторые разногласия, постановили пытать. Искру били кнутом, и он смалодушничал. Закричал, что «никакой измены за гетманом не знает». Ну а Кочубея даже истязать не пришлось. Ему только показали орудия пытки, и он скис, заюлил. Отказался от всех обвинений и «принес повинную», что никакими данными про измену не располагает. Объяснял жалобу, что хотел лишь отомстить за соблазненную дочь.

В общем, сами же противники Мазепы перечеркнули попытку вывести изменника на чистую воду. Дело выглядело совершенно очевидным. Царь в это время находился в Петербурге, ему доложили — «воры» сознались, и он успокоил Мазепу. Дескать, вскрылось «воровство и сплетенная ложь на тебя, верного нашего подданного». Но гетман дико боялся, что правда все-таки всплывет. Повторно просил выдать жертвы ему. Снова и снова настаивал, что у клеветников много подручных. Если же их казнить на Украине, у всех недоброжелателей заткнутся рты. Царь согласился. Кочубея и Искру привезли к гетману. 14 июля в местечке Борщаговке под Белой Церковью им отрубили головы…

Причины для опасений у гетмана имелись! И еще какие весомые! В прошлой главе отмечалось, что его посланцы появлялись в ставке Карла XII. А с Лещинским уже был заключен договор, за переход под власть Польши Мазепе были обещаны Витебское и Полоцкое воеводства. При этом он сохранял владения на Украине, становился самым могущественным и богатым из польских панов! Но о должности казачьего гетмана с договоре умалчивалось. Впрочем, удивляться этому не приходилось, ведь само казачество в Польше предстояло ликвидировать. Однако Мазепа и его помощники в накладе не оставались.

Конечно, казакам не сообщали таких любопытных подробностей. Гетман осторожно, по одному, вербовал сторонников — генерального писаря Орлика, доверенных полковников. Среди запорожцев агенты Мазепы стали распускать слухи, что царь хочет их всех истребить, а Украину отдать Меншикову. Без упоминания гетмана, через мелких подручных, туда привозили манифесты Карла XII, призывавшего местных жителей под свое покровительство. От запорожцев такие письма попали и к Булавину. Но он не ответил и никак не отреагировал. Возможно, воспротивилась казачья старшина или раскольники — ведь они призывали побивать не только «бояр да прибыльщиков», но и «немцев». А шведы для них были такими же «немцами».

Ну а для реализации планов Мазепы требовалась победа Карла. Пока же шведская армия остановилась в Могилеве и снова застряла на целый месяц. Сказывалась тактика «оголожения», которую применили царские войска. Запасы, сделанные перед началом похода, иссякли. А новые взять было негде! Русская конница и казаки рыскали вокруг неприятельского расположения. Угоняли скот, вывозили хлеб, овес, сено. Или поджигали. Шведские солдаты стали голодать. Кони падали от нехватки корма. Очевидец писал: «Голод в армии растет с каждым днем, о хлебе больше уже не имеют понятия, войска кормятся только кашей…» — разыскав где-нибудь зерно, шведы варили его, стараясь хоть как-нибудь набить живот.

Надежды возлагались на корпус Левенгаупта. Он заготовил огромное количество грузов, но затянул подготовку к походу — требовалось набрать слишком много телег, лошадей. 15 июля обоз начал выползать из Риги, он насчитывал 8 тыс. возов. Их сопровождали 16 тыс. солдат. Узнав, что Левенгаупт выступил на соединение с королем, Петр привел в действие корпус Боура, стоявший у Дерпта и Нарвы. Велел ему выступать к главным силам армии, а попутно присматривать за обозом.

Но вскоре Левенгаупта «потеряли». Примерно рассчитывали, где он должен быть — и не находили. Стали гадать, что он все-таки проскочил к королю. Приказ Боуру изменили, велели ему напрямую идти к своим. На самом же деле Левенгаупт значительно отстал от всех возможных графиков. Причиной стали размеры обоза. Многочисленные телеги ломались, их надо было чинить. Для этого делали остановки. Ждали и подтягивали отставшие возы. Возле переправ через каждую речку тоже надолго тормозились.

Но дело в том, что и Карл «потерял» свой обоз! Время шло, а никаких вестей не было. Из гонцов, отправленных Левенгауптом, до короля не дошел ни один — дороги вокруг вражеской армии контролировали русские разъезды. А стоять в Могилеве было уже нельзя, там нечего было есть. Казаки беспокоили, переплывали по ночам Днепр, угоняли лошадей. Выкрали даже королевского генерал-адъютанта Канифера, утащили к царю. В результате Карл решил покинуть город, повел армию к Пропойску.

29 августа шведы остановились возле села Доброго. Но и русские сразу пришли в движение. Их авангарды приблизились и расположились неподалеку. От неприятеля их отделяли болотистые речки Белая Наппа и Черная Наппа. Между тем, шведский правофланговый отряд генерала Рооса, четыре пехотных и один кавалерийский полк, оторвался от основных сил и допустил те же самые ошибки, как Репнин под Головчином. После утомительного марша шведы сгрудились на клочке сухой земли. Рухнули отдыхать, не окопавшись. Не организовали разведку. А среди ночи восемь батальонов пехоты и драгуны Михаила Голицына «по груди в воде» перебрались через речку, на рассвете обрушились на врага.

Карл XII ночевал в нескольких верстах от поля боя, но при нем было лишь сорок драбантов. Он стал поднимать на помощь Роосу всю армию. Однако русские ее не стали дожидаться. Разметали три неприятельских полка, положили 2 тыс. шведов, другие бежали. Было захвачено шесть знамен. А когда увидели, что приближаются многочисленные вражеские колонны, батальоны Голицына в полном порядке отошли назад. Их потери составили 375 убитых и около тысячи раненных. Королевская пропаганда опять попыталась преподнести случившееся как победу. Русских прогнали! Но торжествовали-то русские. Петр радостно писал, что «сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцевали».

7 сентября последовала новая стычка. Отряд царских войск генерала Микуша отбросил встреченных шведов. А 9 сентября возле села Раевки сам Карл XII заметил маячивших казаков. Послал драгун прогнать их. Но удирающие казаки навели их на строй регулярной конницы из корпуса Боура. Шведы неожиданно напоролись на нее и были побиты. Доложили Карлу, он разъярился, взял эскадрон Остготского полка и сам поскакал в атаку. Но и к русским подошли подкрепления. Они навалились на королевский отряд. Карлу, без сомнения, пришел бы конец, но наши кавалеристы не опознали короля, перепачканного пылью и в тучах порохового дыма. К тому же, шведы прикрывали его.

Эскадрон полег полностью, и король уже отбивался саблей от наседавших русских. Его спас другой подоспевший эскадрон, тоже вырубленный почти целиком. На выручку королю подтягивались свежие части. Потери они понесли очень серьезные. Погибли два генерала, Хорд и Розеншерна, около тысячи солдат и офицеров. Через два часа сеча выдохлась. Те и другие были измучены, переводили дыхание по берегам разделявшей их речки. Боур докладывал: «И король стоял по той стороне переправы с полчаса, а я по сей стороне. И строил король своих, а я своих людей. И друг на друга войско смотрело, и стояли столь близко, что можно было друг по друге палить из пистолета. А стрельбы не было…»

Эти схватки изматывали шведов. А положение с продовольствием ничуть не налаживалось, только ухудшалось. Солдаты голодали по-настоящему, болели. Один из купцов стал свидетелем сцены, как рядовые солдаты «подступали» к королю, требовали «промыслить им хлеба». Раньше в шведских войсках подобное было немыслимо! От Левенгаупта по-прежнему не было известий. Но Карл с запозданием понимал, что даже встреча с Левенгауптом не спасет его. Потому что сам план идти на Москву через Смоленск и Можайск — нереальный. Русские будут по-прежнему вывозить и уничтожать запасы. Если он углубится на территорию противника, его армию попросту выморят голодом!

Но ведь существовал другой вариант! Идти на Украину. Там ждал Мазепа, заготовил все необходимое. Там присоединится 40-тысячное казачье войско. Там можно будет перезимовать со всеми удобствами. Туда сможет подойти польская армия. А по весне, опираясь на богатые украинские ресурсы, можно ударить на Москву с юга. Село Стариши стало самым северным пунктом, до которого докатилась вражеская армия. 11–13 сентября здесь состоялись совещания командного состава. Карл указывал: «Неприятель безостановочно убегает и всюду на 7–8 миль все сжигает». Признал, что при дальнейшем движении на Смоленск шведы «должны были бы погибнуть». Но это вовсе не значило отказа от сокрушения России. Король провозгласил: «Мы должны дерзать, пока нам улыбается счастье!» — а планы изменили. 14 сентября армия повернула на юг, на Украину…

17 сентября донесения об этом дошли до царя. К 20 сентября все сомнения рассеялись. Петр послал новую директиву Мазепе. Требовал выслать казачьи полки, которые тот до сих пор придерживал. Нацелить их на «сопровождение» противника, не давать шведам покоя. Кавалерийский корпус Инфланта был выслан обогнать противника. Следовать впереди и вместе с казаками разорять местность. Но к этому времени русские снова обнаружили корпус Левенгаупта. Он приближался. Поэтому главные силы царь разделил. Армию Шереметева повернул за Карлом. А сам сформировал «корволант» — летучий отряд из отборных частей. Численность противника наше командование недооценило. Считало, что у Левенгаупта 8 тыс. штыков и сабель. Петр и Меншиков повели ему навстречу 10 тыс.

Правда, операция чуть не сорвалась. Левенгаупт был матерым воякой, хитрил. Он возле Шклова переправил обоз на левый берег Днепра. Местных жителей задерживали или убивали, чтобы сохранить в тайне свое движение. Зато одному еврею щедро заплатили, заслали к русским с дезинформацией — будто Левенгаупт находится еще на правом берегу и повернул на север, к Орше. Петр со своим корволантом азартно кинулся за Днепр — и разминулся с обозом. Через какое-то время разобрались, что были обмануты. Еврея повесили и повернули в обратную сторону. Теперь шли не навстречу Левенгаупту, а вдогонку.

Но корволант двигался налегке и 26 сентября настиг вражеский обоз. Тут-то и выяснилось, что в численности неприятеля ошиблись вдвое, шведов не 8, а 16 тыс. К Петру должен был подойти еще генерал Боур с 4 тыс. драгун. На военном совете постановили ждать его два дня. Если не успеет, все-таки атаковать «с помощию Божией». Но уже на следующий день возле деревни Долгие Мхи начался бой. Шведы заметили русскую конницу, открыли огонь из пушек. В ответ загремели русские орудия. Первое столкновение было коротким, противник разрушил за собой мосты через речку и под покровом темноты ушел.

Хотя масса телег ползла медленно. Наши войска заново навели мосты, ринулись следом и настигли шведов у деревни Лесной. Левенгаупт остановил обоз и войска на поляне, со всех сторон окруженной лесом. Для русских это оказалось удобным. Под прикрытием зарослей они могли маневрировать, выбирать участки для атак. В полдень загремела битва. Царские полки наседали, шведы стойко оборонялись. Сходились в рукопашных, отбрасывали наших солдат. Был момент, когда обе стороны обессилели так, «что невозможно бится было, и тогда неприятель у своего обоза, а наши на своем боевом месте сели и довольное время отдыхали…» Через два часа схватка закипела снова. В разгар драки подоспели драгуны Боура, под натиском свежих сил шведы покатились прочь, их оборона надломилась.

Наступала темнота, прекратив бой. Но Левенгаупт, оценив состояние своих частей, ужаснулся, он потерял половину корпуса. Решил спасать то, что осталось. Приказал жечь телеги — изобразить, будто лагерь остается на месте, и горят костры. Шведы в это время бежали. Пробовали увезти хотя бы артиллерию и часть обоза — не получилось. На переправе через реку Сож пушки и возы вязли в грязи. Их сталкивали в воду. Потом сожгли и последние грузы.

Утром 29 сентября русские обнаружили, что противника нет. Обоз разгромлен, уничтожен или брошен. На поле боя насчитали 8 тыс. вражеских трупов, переловили тысячу пленных. Победа была полной и впечатляющей. Наши потери составили 1100 убитых и 2800 раненых. Петр отправил в преследование казаков и калмыков, а сам с частями своего корволанта торжественно вступил в Смоленск. Звонили колокола, в храмах славили Господа. В сражении заслужил прощение разжалованный Репнин. За доблесть и умелое командование Петр возвратил ему генеральский чин. О раненых царь позаботился особо. Лично проверял, чтобы героев разместили со всеми удобствами, хорошо кормили, «и давали б им вино и пиво» — заслужили.

Впоследствии битву под Лесной назвали «матерью Полтавской победы», она случилась за 9 месяцев до генеральной баталии. Но пока еще никто не мог этого предвидеть. Пока радовались тому, чего достигли! Бежавшие отряды Левенгаупта выбирались и блуждали по лесным дебрям, сбивались с дорог. Белорусы с ними не церемонились. Если перехватывали небольшие группы, истребляли. 1 октября один солдат добрался до ставки короля. Рассказал о разгроме. Ему не поверили. Корпус-то был сильным, а Левенгаупт — прекрасным военачальником.

Но 12 октября к Карлу явился сам Левенгаупт. Без ожидавшегося обоза, без артиллерии. Привел он не 16 тыс., а 6700 оборванных и ошалелых солдат. Вот тут-то пора было понять — война поворачивается совсем не так, как замышлялось. Нет! Карл находился в плену тех иллюзий, которые сам же создавал! Он по-прежнему был «Александром Македонским»! Значит, «варвары» в принципе не могли одолеть его.

Он даже Левенгаупту поначалу послал поздравление со «счастливым делом». А по Швеции и западным державам начали распространять официальные бюллетени, где расписывалось, как 40 тыс. русских напали на 11 тыс. шведов. Королевские войска дали им отпор, половину перебили, остальных прогнали. О потерянном обозе вообще не упоминалось. Правда, в окружении короля отдавали отчет, что утрата боеприпасов, артиллерии и продовольствия очень досадна и болезненна. Но трагедией это все-таки не считали. Впереди ждал Мазепа!

23. Маски сбрасываются

От Могилева и Пропойска шведы двинулись к Стародубу. Город был довольно большим, в нем надеялись найти значительные запасы. Кстати, при этом пересекли польскую границу. Вступили на земли Северской Украйны — они являлись уже владениями России. Карл отметил такое событие новым манифестом к местным жителям. Их оповещали, что король несет им милости и свободы, избавит их от жестокой тирании царя. От них требуется только послушание, их призывали привозить в шведский лагерь продовольствие и фураж, обещали покупать продукцию по хорошим ценам. Мазепа заверил шведов, что они встретят самый радушный прием, поскольку «черкассы» (украинские казаки) только и ждут избавления от московского ига.

Но действительность оказалась несколько иной. Шведский авангард генерала Лагеркроны вообще не обнаружил местных жителей. Они прятались по лесам или уходили в крепости. Адъютант Меншикова Федор Бартенев, посланный к нашим передовым отрядам, докладывал: «А черкасы збираютца по городкам и в леса вывозят жены и дети, и хлеб по ямам хоронят. А я им сказал, что идут наши полки, и они тому зело рады и ожидают». Да, ожидали не иноземных «избавителей». Ожидали русских!

Но государевым полкам подоспеть сюда было не так-то просто. В общем-то поворот врага на Украину не был совершенно неожиданным для русского командования. Подобный вариант рассматривали. Но армия Шереметева преграждала Карлу путь на восток, на Смоленск. Теперь срочно надо было выдвигаться на другие рубежи. Войска форсированными маршами шагали вслед за шведами. Силились догнать их и обогнать, снова перекрыть пути в глубь страны. Но осень уже вступила в свои права, поливали дожди. А идти пришлось узкими лесными дорогами, они раскисли от непролазной грязи.

Шереметев докладывал, что пришли в «великие леса и грязи». Пехота проходила всего по 5–6 верст в день. Кони в грязи выбивались из сил. Петр, отлучившийся для схватки с Левенгауптом, прислал приказ выделить хотя бы 600 человек и послать «наспех» в Стародуб, «для пущей надежды черкасам». А целью щведского авангарда как раз и было захватить город с хода. Но отряд генерала Лагеркроны шел, как в пустыне! Не мог найти никого, кто подсказал бы ему дорогу к Стародубу. Тыкался туда-сюда. Когда наконец-то сориентировался, узнал — ворота заперты. Казаки местного Стародубского полка под командованием полковника Скоропадского засели в городе и изготовились к обороне.

Лагеркрона не полез на валы и стены, прошел «мимо». В это время Карл с армией вошел в городок Мглин — совершенно пустой, брошенный жителями. Он был уверен, что Стародуб взят, и вдруг узнал совершенно обратное! Король взбеленился, обругал Лагеркрону и обвинил в неумении воевать. Поднял и повел к Стародубу главные силы. Но русские авангарды уже успели к городу. В Стародуб ввели четыре батальона пехоты и 400 драгун, поблизости встал конный корпус Инфланта. На подходе были конные отряды Гольца и Ренне. Рассчитывали задержать врага, пока подтянется пехота Шереметева.

Но и Карл разобрался, что Стародуб придется осаждать серьезно. А застрять под стенами он не мог — солдаты и лошади голодали, запас пороха был ограничен. Погода становилась все холоднее. Шведы повернули обратно, на Черниговский тракт. Русское командование строило предположения, что они нацелятся на Чернигов или Новгород-Северский. Но королевская армия оставила Новгород-Северский в стороне. Этот город тоже был сильно укреплен, и Карл к нему даже не подступал. Он без остановок двигался к переправам через Десну. А куда именно, пока знали лишь немногие. Он шел к Мазепе.

Тем временем гетман вроде бы деятельно готовился к схватке. Рассылал универсалы, требуя от крестьян сдавать зерно, овес, сало, мед и прочее продовольствие. Все это свозили в гетманскую столицу, Батурин — якобы для того, чтобы укрыть от неприятелей и снабжать свои войска. Из разных украинских городов (точнее, их называли не украинскими, а украинными городами) в Батурин собирали запасы пороха, снимали со стен пушки. Говорили, что их отправят туда, где они нужнее. В гетманском замке скопилось около 300 орудий! Из них 70–80 тяжелых.

Но от царя один за другим поступали приказы срочно прислать казачьи полки на фронт! А Мазепа крутился ужом, силясь спустить эти требования на тормозах. Но так спустить, чтобы не вызвать никаких подозрений. Он пользовался тем, что приказы шли противоречивые. Обстановка быстро менялась, планы корректировались. От Петра летели предписания отправить казаков в Польшу. Потом — прислать их к Смоленску, Могилеву. Гетман прикидывался наивным и затягивал переписку, отвечал недоуменными вопросами. Куда же все-таки посылать? В Польшу? Или к Могилеву?

На самом деле, не посылал никуда. Он уверял царя, что Украина неспокойна, по разным городам бродят вооруженные «гультяи». Собираются в банды, побивают начальников, громят кабаки. Но с подобной темой нельзя было перегибать палку — в случае серьезного восстания царь прислал бы войска. Мазепа придумал новую угрозу: дескать, из Польши может напасть Лещинский, надо прикрывать казачьими полками Киев. Хотя Лещинскому было абсолютно не до походов. Даже те паны, которые изображали себя сторонниками Станислава, ни в грош его не ставили. На службу не являлись или разъезжались, когда захочется. Отряды противников короля под командованием Сенявского были слабыми и малочисленными, но даже с ними Лещинский никак не мог справиться.

Тем не менее, Мазепа упрямо доказывал — если отправить казачьи полки, Украина останется беззащитной перед врагами. Петр терпеливо объяснял гетману прописные истины. Втолковывал, что держава-то одна. Малороссийские полки нужны для защиты великороссийских границ. Но если неприятель двинется на Украину, ее придут защищать великороссийские полки. Будут лить кровь вместе с малороссийскими. Однако никаких подозрений поведение гетмана еще не вызывало. А настроения жителей Северщины еще и укрепили доверие к гетману. Никто не изменял! Никто не поклонился врагу! Сами прятали и уничтожали припасы, прятались по лесам, Стародубский полк готов был стоять насмерть, обороняя город. Да и простые мужики, вооружившись чем попало, убивали неосторожных шведов. В этом видели несомненную заслугу Мазепы!

Но поступали новые сигналы о его измене. В первой половине 1708 г. некий рейтар Мирон донес — ему стало известно, что Мазепа обязался выступить против России вместе с Лещинским и крымскими татарами. В сентябре под Стародубом поймали шляхтича Улашина, он вез гетману письмо от Лещинского. Правда, письмо было составлено очень умело. По тексту нельзя было понять, что Мазепа уже давно связан с поляками. Но таким фактам не придавали значения. Вон как гетман организовал отпор врагу! Очевидно, враги хотят погубить ложью столь ценного человека.

Но приказы Петра прислать наличные войска и самому прибыть в ставку к государю становились все более настойчивыми. Игнорировать их становилось невозможно. И все же гетман решил выкручиваться. Он объявил, что тяжело болен — скорее всего, приходит конец. Об этом гетман подробно расписал царю, Головкину. Ему верили, сочувствовали, выражали сожаление и надежды на выздоровление. Однако болезнь болезнью, а война войной. Петр подтверждал повеление — войска все-таки прислать.

После битвы при Лесной к армии примчался Меншиков, приняв командование над всей конницей. К Мазепе был послан категорический приказ: собрать казачьи части и привести на соединение к Александру Даниловичу. Если же он не в состоянии сам возглавить полки, пускай назначит вместо себя «наказного гетмана». С кем-с кем Мазепа хотел встречаться меньше всего, так это с Меншиковым, которого считал своим врагом — и подозревал во взаимных чувствах. Но шведы уже приближались, и гетман рассудил, что до их подхода можно потянуть время.

По украинским городам понеслись его гонцы, поднимая полки. А к Меншикову вместо себя он отправил племянника, Войнаровского. Тот должен был сообщить, что Мазепе совсем худо, он передает «едва ли не последний поклон». Не ест, не спит. Думает уже только о душе и хочет собороваться. Его повезли в Борзну, где болящего ждет митрополит Иоасаф. Хотя на самом деле в это же время управитель гетмана Быстрицкий скакал в другом направлении, к шведам. Он должен был уточнить последние детали предательства. Мы уже упоминали о договоре Мазепы с Лещинским, а с Карлом он подготовил еще один договор, отдельный. Уступал во владение шведскому королю Стародуб, Новгород-Северский, Брянск и Мглин, обязался снабжать его армию провиантом и фуражом. Кроме того, обещал склонить к войне против царя донских казаков и калмыцкого хана Аюку.

Но предатель запутался в наворотах собственной лжи. Он слишком переиграл. Настолько красочно изобразил свои страдания, что русским генералам и вельможам стало его жалко! Меншиков вызвался сам поехать в Борзну и проведать старика. Пояснял в докладе царю, что Мазепа был бы сейчас очень нужен. Но если даже не получится решить с ним накопившиеся вопросы, надо хотя бы попрощаться. Было ли здесь только сострадание? Или Меншиков уже заподозрил неладное? Нельзя исключать, что собственные информаторы доложили ему кое-что тревожное. Однако Александр Данилович был очень опытным царедворцем. Он знал мнение Петра, и не стал бы озвучивать недоказанных подозрений

В любом случае, факты свидетельствуют, что Меншиков явно не представлял масштабов измены. Возможно, к нему закрадывались сомнения, что Мазепа замышляет двойную игру, пробует связаться с неприятелем. Но он никак не мог подумать, какой грандиозный заговор уже созрел! Причем у него под боком! 20 октября он известил царя о плохом самочувствии гетмана, а на следующий день сказал Войнаровскому, что собирается навестить больного. Тот перепугался. Ему померещилось, что тайна уже раскрыта. А Меншиков нагрянет, чтобы схватить виновных. Войнаровский настолько возбудил себя собственными страхами, что ближайшей ночью сбежал. Ничего не доложил Меншикову, не попрощался.

Поскакал к дяде, предупредить об опасности. Узнав, что Александр Данилович через несколько часов пожалует в Борзну, Мазепа тоже запаниковал. Счел, что измену обнаружили. А если нет, то вот-вот обнаружат. Глупый племянник напакостил своим побегом. И неужели трудно проверить, что гетман вовсе не лежал на смертном одре? Но в это время возвратился и Быстрицкий. Известил — Карл ждет Мазепу, договор подписан. При гетмане состоял русский представитель, полковник Анненков. От него избавились, послали к Меншикову с извинениями за глупый поступок Войнаровского.

А Мазепа рассудил, что пришла пора начинать большую игру. Сперва он заехал к себе в Батурин. Его личную гвардию, сердюков, возглавлял полковник Дмитрий Чечель, а генеральным есаулом у гетмана служил немец, Фридрик Кенигсек. Оба были преданы Мазепе. Им было поручено во что бы то ни стало удерживать Батурин и не пускать русских. 24 октября гетман покинул свою резиденцию. Возле Десны, в местечке Короб, он назначил сбор полков. Здесь уже ожидали 16 тыс. казаков. Мазепа приказал им переправляться за Десну. 26 октября построил свое воинство, выступил перед ним. И только сейчас большинство казаков узнало, что их ведут не против шведов, а наоборот! На соединение со шведами, чтобы сражаться против русских!

Мазепа выплеснул ушаты грязи на Россию и царя. Лгал, будто он сам подвергался постоянным преследованиям, «и не нашел иного способа спасения, кроме как обратиться к великодушию шведского короля». Извещал, будто Карл обязался соблюдать их «права и вольности», и переход Украины на шведскую сторону продиктован только заботой о благе «казацкого народа». «Что за народ, когда он о своей пользе не радит»? Мазепа доказывал, что шведы наверняка победят Петра и «разрушат царство». Пугал, что они могут отдать Украину в рабство полякам. Но выход есть — стать равными союзниками со шведами!

Гетман благоразумно умалчивал, что договор с Карлом подписан далеко не равный. Да и с поляками подписан, сам гетман уже отдал Украину в рабство. Но и без того информация оказалась слишком ошеломляющей. Казаки после всего услышанного некоторое время пребывали в шоке. Мазепа вызвал к себе полковников и старшин, силясь добиться их одобрения. Они мялись, жались и не отвечали ничего определенного — озирались на казаков. Что произошло дальше — трудно сказать. Потому что о собрании полков за Десной сообщают только источники из окружения гетмана, а потом шведы. Но результат известен. Мазепа очень резво поскакал дальше, и с ним было уже не 16 тыс., а 4–5 тыс. казаков.

Судя по всему, полки заволновались, забурлили, и гетман предпочел не ждать, когда их реакция проявится в полной мере. Увлек кого смог и подхлестывал коней… Но и 4–5 тыс. с ним не остались. Кто-то привычно выполнил приказ, не осмелился перечить начальникам. А потом отставали, разбегались. 29 октября Мазепа явился в ставку Карла — вместо обещанного могучего 40-тысячного войска или хотя бы 16-тысячного, с ним было 2 тыс. сердюков. Гетман произнес пышную речь на латыни. Но шведы с трудом скрывали разочарование. Они-то ждали встретиться с правителем союзной державы! И вся Украина склонится перед ними, передаст в их распоряжение войска, города, ресурсы. А к ним прибыл всего лишь отряд беженцев! Впрочем, Карл и гетман не унывали. Рассчитывали — через несколько дней дойдут до Батурина, и все надежды исполнятся…

А в это же время на русской стороне раскручивался другой сюжет. Меншиков, как и намеревался, выехал в Борзну. Но не доехал. Встретил посланного к нему полковника Анненкова. Тот рассказал, что гетман вовсе не собирается помирать, и в Борзне его нет, он отправился в Батурин. Тут уж Александр Данилович обрел серьезную почву для подозрений — дело нечисто. Поскакали в Батурин, а по дороге поймали гонца от прилуцкого полковника Горленко. Он извещал сообщников, что уже соединился со шведами! Причем подтверждалось, что изменники действуют по приказу «ясновельможного пана гетмана». 25 октября Меншиков подъехал к Батурину. На стенах стояли пушки, ворота были не только заперты, но и засыпаны землей. Впустить приехавших гарнизон отказался и сообщил, что гетман уехал в Короб.

В Коробе его тоже не нашли, ушел за Десну — 26 октября светлейший князь отправил царю доклад: Мазепа однозначно изменил, перекинулся к шведам. Известие поразило Петра! Это казалось невероятным. Царь даже сейчас не исключал, что Меншиков ошибается, писал о «безвестно пропавшем» гетмане. Но сразу же, 27 октября, разослал повеление казачьей старшине собираться к нему в Глухов. Писал, что необходимо обсудить ситуацию, и если нужно — выбирать нового гетмана. А вскоре прибыл сам Меншиков. Привез сбежавшего из Батурина канцеляриста, тот сообщил еще много интересного о предательстве и о колоссальных складах, устроенных в гетманской резиденции.

Вот тут-то поняли, как важен Батурин. Поняли, куда направляется Карл. Меншиков вызвался опередить врага. 30 октября поднял по тревоге корпус кавалерии. На следующий день прискакали к стенам Батурина, предъявили именной царский указ коменданту Чечелю — впустить русские войска. Мазепинцы отказались. Меншиков отправил к ним парламентера. Извещал, что гетман изменил, и требовал немедленной сдачи. Чечель и Кенигсек ответили, будто не верят в предательство. Правда, попозже прислали своего гонца. Писали, что допускают возможность измены, а сами они верны царю. Ворота замка откроют, но просят на размышления трое суток.

Меншиков без труда догадался, что его водят за нос. В этот же день царь прислал предупреждение — шведы вышли на Батуринский тракт, медлить нельзя. А Чечель как раз и хотел потянуть время. Получив отказ, мазепинцы утром 1 ноября открыли огонь из пушек. Они были уверены, что продержатся. Спасение было совсем близко! Переправы через Десну прикрывал отряд генерал-майора Александра Гордона. Он не был изменником, он был типичным иностранным наемником. Геройствовать и стоять насмерть он не считал нужным. Карл XII развернул 28 орудий, открыв шквальный огонь, пехота ринулась в атаки, и Гордон отступил. Неприятель захватил паромы, шведская армия переправилась через реку.

К Меншикову полетело новое тревожное предостережение царя — враг совсем рядом. Если следующей ночью или утром с замком покончить не получится, то лучше уйти. 2 ноября царь уточнил — в распоряжении осаждающих этот день и ночь. Дольше утра 3 ноября оставаться возле Батурина слишком опасно. Но Александр Данилович успел. Он быстро развернул артиллерию, подготовил штурм. А в Батурине даже из ближайших слуг и воинов Мазепы далеко не все были изменниками. Казаки прилуцкого полка во главе с Иваном Носом драться с братьями не пожелали. Выбрались и рассказали о тайной калитке, ведущей в замок.

Меншиков бросил спешенных драгун на приступ. Они лезли на стены, защитники стянулись на одной стороне, а в это время отряд солдат проскочил через калитку. Мазепинцы дрались упорно, остервенело, и тем не менее, через два часа крепость пала. Победители быстро отсортировали, что можно вывезти — знаки гетманского достоинства, казну, орудия. Остальное подожгли. Рванули запасы пороха. 3 ноября, когда истекал срок, названный царем, корпус уже удалялся от полыхающего Батурина.

Шведская армия и Мазепа опоздали на день. Стояли и смотрели на дымящееся и пышущее углями пожарище. Огромных складов, пороховых погребов, сотен орудий больше не существовало. Потрясенный Мазепа рыдал. Развеялись дымом его богатства! Сгорело и обрушилось все, что он строил и лелеял в течение жизни…

А 5 октября в Глухове в присутствии царя открылась рада — собрание представителей разных полков и городов. На площади соорудили виселицу. Вынесли чучело Мазепы при всех регалиях в гетманском облачении. Священнослужители предали его анафеме. Кавалеры ордена св. Андрея Первозванного сорвали с чучела андреевскую ленту и изодрали патент на орден. После этого манекен вздернули в петле. Рядом повесили Чечеля. 6 ноября рада выбрала нового гетмана. Им стал Иван Скоропадский — полковник Стародубского полка, на деле показавший верность царю и России.

24. Жестокая зима

Известие об измене Мазепы за рубежом восприняли именно в том смысле, как надеялись организаторы этой авантюры. Сочли, что от царя отпала вся Украина. Британский посол в Москве Витворт в своих донесениях начал величать бывшего гетмана очень уважительно, «мистер Мазепа». В Польше подобные слухи вызвали переполох. Отряды Сенявского, кое-как державшиеся против Лещинского, стали таять. Шляхта приходила к выводу, что теперь-то шведы явно победят, и перебегала к королю.

Но население Малороссии и раньше-то не любило своего властителя. А сейчас вообще отшатнулось от него. Грабило и разоряло дома начальников, примкнувших к гетману. Кроме Батурина, он устроил себе резиденцию на Правобережье Днепра, в Белой Церкви. Свои главные богатства, деньги и драгоценности, он предпочитал хранить там, на польской территории. Но гарнизон сердюков, охранявший их, понял, что измена к добру не приведет. Белая Церковь сдалась русским без боя.

Царь попытался образумить и тех казаков, которые все-таки ушли к шведам. Им гарантировалась жизнь, неприкосновенность, сохранение всех чинов и владений, если они вернутся в течение месяца. Это подействовало. Начали перебегать обратно не только рядовые казаки, но и полковники Апостол, Галаган. Даже сам Мазепа начал было прощупывать, нельзя ли дать обратный ход? Передавал через перебежчиков, что он готов заслужить прощение, и для этого захватить в плен Карла XII. Петр не отверг переговоры с хроническим предателем. Вдруг и впрямь поможет завершить войну? Мазепе ответили, что готовы рассмотреть его предложения. Но устных обращений к царю недостаточно. Ведь неизвестно, уполномочены ли посыльные делать такие предложения? Или переврали слова гетмана? Пускай изложит письменно.

Но гетман был слишком опытным интриганом, на удочку не попался. Он-то отлично осознавал, что письмо полностью отдаст его в руки царя. Можно будет запросто устроить, чтобы его казнили сами шведы. Мазепа продолжал выкручиваться. Придумал условие, чтобы его безопасность была взята под международную гарантию. А вскоре стало ясно: никаким раскаянием даже не пахнет. Старый крамольник морочил головы и прорабатывал запасные варианты на всякий случай. Но пока он вовсе не считал свое дело проигранным. Строил расчеты, что шведов поддержат турки и крымцы. В любом случае, должны были помочь поляки. Они-то были кровно заинтересованы в присоединении Украины, у Лещинского остался шведский корпус Крассау.

В декабре удалось перехватить еврея Феско Хлюса, который вез гетманское послание к Лещинскому. Мазепа призывал его поскорее прийти с польской армией, чтобы соединиться со шведами и казаками, вместе обрушиться на русских. Подписался он «вашей королевской милости верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман». Хлюс пополнил число изменников на виселице, а письмо стало лучшим средством агитации против изменников. Царь размножил его и разослал по всем малороссийским городам вместе со своим манифестом. А возвращения под власть Польши народ не желал ни при каком раскладе. Украинские казаки и крестьяне не только остались на стороне царя, но и развернули партизанскую войну. Вооружались, нападали на мелкие неприятельские партии или на отряды предателей.

Чтобы поддержать своих сторонников в Польше, царь послал к Сенявскому корпус Инфланта, семь полков кавалерии. Вспомнил и Палия, оклеветанного Мазепой. Его срочно вызвали из Тобольска, на перекладных примчали к государю. Петр лично беседовал с ним, убедившись, что это друг России. Попросил его не держать зла за допущенную ошибку, Палию помогли деньгами и оружием, и он снова появился на Правобережье, где его знали и любили. Вокруг него стали собираться отряды здешних казаков. Они прикрыли Киев с запада. А Лещинскому стало совсем несподручно вести войска или хотя бы пересылаться письмами через области, которые контролировал Палий.

В общем, шведские надежды на Малороссию никак не оправдались. Но все-таки предательство Мазепы оказалось крайне важным для Карла и его армии. Ведь гетман лучше других знал свою страну, свои города. Как они укреплены, как охраняются, где находятся склады, запасы. А зима в 1708 г. выдалась очень суровая. Даже на Украине, в южных краях, ударили морозы, повалили обильные снега. Утратив Батурин, Мазепа подсказал Карлу идти зимовать в Ромны. Городок был небольшой, а укрепления совсем обвалились, захватить его было не трудно. Здесь можно было найти теплое жилье. Русская конница, уничтожавшая припасы, сюда не добралась. В Ромнах имелись хлеб, скот и прочее продовольствие, собранное из окрестных сел.

Русского гарнизона здесь не было. А местные казаки при появлении гетманских сердюков растерялись. Мазепинцы беспрепятственно влетели в город, заняв ворота, и в Ромны вступила неприятельская армия. Мазепа посоветовал королю немедленно выслать несколько полков и овладеть еще одним городом, Гадячем. Он знал, что там были склады провианта. К тому же, в Ромнах вся масса шведских войск и присоединившихся изменников все равно не вместилась бы. А расположение в Ромнах и Гадяче прикрывало от царских войск южную Украину, еще не разоренные районы.

Когда шведский корпус выступил к Гадячу, бывший гетман отправился с ним. Дезорганизовал местных казаков, приказал им открыть ворота. Кто-то послушался начальника, кто-то разбежался. Второй город захватили так же легко, как первый. Правда сам Мазепа предпочел вернуться в Ромны, быть рядом с королем и основными шведскими силами. Это выглядело надежнее. Оставшихся у него полковников и старшин он тоже держал при себе. Мало того, заставил их перевезти в Ромны свои семьи. Шведы описывали, что в городе собралась многочисленная колония «казачьих дам». Мазепа считал это разумной предосторожностью — чтобы мужья не сбежали.

Хотя и самому гетману Карл не слишком доверял. Неужели предавший один раз не предаст второй? Король позаботился о «безопасности» союзника, его повсюду сопровождала шведская охрана. А на местных жителей сразу же наложили весьма чувствительную контрибуцию. От каждого двора требовалось сдать по быку, по четверти ржи, овес. По деревням вообще пошел повальный грабеж. Неприятели наконец-то избавились от угрозы голода. Но спокойно перезимовать им не пришлось. Население восприняло шведов враждебно. Продукты по-хорошему не сдавало. Пыталось сопротивляться, вооружалось чем попало.

В городке Недрыгайлове царских войск не было, но жители встретили появившихся шведов выстрелами и не пустили к себе. 10 декабря Карл выслал на непокорных карательную экспедицию генерала Функа. Она погромила Терейскую слободу, перебив больше тысячи человек. Отомстила и Недрыгайлову. Городок был сожжен. Защитников и жителей, не сумевших скрыться, истребили поголовно. Генерал Адлерфельд с явным одобрением описывал, что Функ «испепелил также несколько враждебных казачьих деревень и велел перебить всех, кто повстречался, чтобы внушить ужас другим».

Между тем, и русское командование разобралось, что шведы намерены остановиться на зиму в Ромнах и Гадяче. Обкладывало врага разъездами, гарнизонами. А во второй половине декабря грянули лютые морозы. Современники писали, что замерзали даже звери, падали птицы. В русской ставке возникла идея оставить шведов без жилья, отобрать у них Ромны. Учли характер Карла, его горячность и заносчивость. К Ромнам скрытно выдвинулась дивизия генерала Алларта. А полки Шереметева должны были изображать, будто намереваются выбить шведов из Гадяча. Подступили к городу, открыли артиллерийский огонь, загорелись предместья.

Карл получил донесения, что русские атакуют Гадяч, загорелся выручать. Мазепа отговаривал его от похода, но король был непреклонен — вот сейчас он кинется стремительным маршем, свалится на русских и проучит их! Всыплет так же, как было под Нарвой. 22 декабря вывел всю армию и погнал вперед. Но как только она удалилась на достаточное расстояние, из снежной мглы вынырнули колонны Алларта. С ходу кинулись на приступ, сбили оставленное королем охранение и ворвались в Ромны. Сам Мазепа с оставшимися в городе королевскими чиновниками, своими приближенными и «казачьими дамами» едва успели удрать, бросились вдогонку за армией.

Ну а Шереметев не стал ждать короля. Узнав, что он приближается, отошел прочь. Зато марш обернулся для шведов бедствием. Многие пообмораживались, были и погибшие. Суконные шинели и износившиеся сапоги грели плохо. Шагали два дня, переночевав в степи. Поддерживали себя водкой. Нагревали на кострах камни. Но и к Гадячу вышли в сумерках, когда мороз стал резко усиливаться. Армия обезумела от холода. Солдаты наперегонки кинулись к стенам, чтобы поскорее попасть в город. В воротах началась давка. В толпу вклинились артиллерийские упряжки, телеги ломались, и возникшая пробка закупорила ворота напрочь.

Большая часть армии в город не попала, и вторая ночевка под открытым небом стала вообще кошмаром. Кто-то разводил костры. Кто-то продолжал согреваться водкой. Но такое согревание на морозе слишком коварно… Утро открыло апокалиптические картины. На лошадях застыли мертвые всадники. В сугробах там и тут лежали солдаты, заснувшие навеки. Не вступая в бой, армия потеряла 3 тыс. человек. А в городских домах в поте лица орудовали хирурги. Отрезали куски обмороженного гниющего мяса, прямо на улицах валялись ампутированные ноги, руки, пальцы, уши. Ромны были потеряны. Солдаты Алларта укрепляли стены захваченного города, ставили батареи. Отбивать его обратно было теперь проблематично. Опять же, на морозе.

Но и в Гадяче шведам не давали покоя. Появлялись отряды драгун и казаков, клевали их. Карлу доложили, что русские приходят из местечка Веприк в 12 верстах от города, и король рассвирепел, послал туда войска. 27 декабря шведы появились возле Веприка. Гарнизон там составлял всего полторы тысячи человек с тремя пушками. Но на требование короля капитулировать они ответили отказом. Карл решил брать городок. Его приближенные засомневались: а нужен ли он, этот Веприк? Укрепления-то были совсем хиленькими, обсыпавшийся земляной вал и тын, но местечко стояло на горе, приступ был трудным. Нет, король заупрямился. Заявил — он откроет такой огонь, что русские не посмеют высунуться.

Артиллерию пришлось тащить сквозь снежные заносы. А на пути к Веприку стоял еще один городок, Зеньков. Вообще не укрепленный, без всякого гарнизона. Но вооружились местные крестьяне, не пускали короля! Шведы подожгли предместье, бросили в атаку несколько полков. Обывателей все-таки разогнали, часть перебили и Зеньков заняли. Но и защитники Веприка в ожидании врага не теряли времени даром, наращивали укрепления снегом, а склоны горы поливали водой. 6 января шведы пошли на штурм, солдаты скользили, не в силах взобраться наверх, а их решетили пулями и картечью.

Атака быда отбита, и король открыл бомбардировку. Бил лед ядрами, расходуя драгоценные запасы пороха, и без того бедненькие. Невзирая на это, гарнизон отразил еще два приступа. Но у защитников порох совсем иссяк, и между офицерами возникли разногласия. Подполковник Юрлов, душа обороны, настаивал, чтобы отбиваться до конца, штыками. Но комендант Веприка Вильям Фермор отдал приказ о капитуляции. Впрочем, для шведов радость победы оказалась сомнительной. Подступы к ничтожному Веприку они залили кровью, потеряли убитыми и раненными 1246 воинов.

Для Петра поступок Фермора стал еще одним толчком пересмотреть свое отношение к иностранцам. В общем-то неблаговидных примеров накапливалось все больше. Поведение Кроа де Круи под Нарвой, ошибки Огильви под Гродно, измена Мюленфельса, отступление Гордона от переправ на Десне. Еще свежи были впечатления, насколько жалко показали себя в боях саксонские, польские войска. Для царя настала пора отрезвения от западнических увлечений. В его приказах и распоряжениях все чаще встречались указания подбирать кандидатов на те или иные важные должности «из русских», «из природных русских». А после сдачи Веприка Петр издал указ всем комендантам городов — удерживать вверенные им крепости до последней возможности, отбиваться до последнего солдата.

Сам Петр в этом году встречал Рождество Христово и Новый Год в штабе армии, в Сумах… Но прежнее напряжение ослабело. Уже чувствовалось, что Карл завяз на Украине, постепенно теряет силы. Царь мог позволить себе заниматься не только военными делами. В конце 1708 г. он разработал губернскую реформу. Изначально губернии были гораздо больше, чем в последующие времена. Царь разделил всю страну на шесть частей — Московскую, Ингермандандскую (Петербургскую), Смоленскую, Архангелогородскую, Сибирскую, Азовскую и Киевскую губернии. И вот здесь-то произошло немаловажное преобразование в истории будущей Украины. В состав Киевской губернии царь включил и «Гетманщину», и Запорожье. Но в подчинении киевского губернатора осталась и Слободская Украйна. Таким образом впервые объединились в одну административную единицу области, освобожденные от польского ига — и территории Харьковской и Сумской областей, принадлежавшие России. Хотя в 1708 г. еще никто не мог предполагать будущего отделения этих областей. Наоборот, они объединялись под властью русского губернатора, и «гетманщина» прочнее привязывалась к России…

А в начале февраля царь счел возможным отлучиться из армии. Оставил инструкцию действовать по-прежнему — изматывать и ослаблять врага, не вступая в генеральное сражение. Петр поехал в Воронеж. Здесь опять сходили со стапелей новые корабли. Царь самолично проводил их в Азов и Таганрог, утроил маневры всего флота…. Что ж, нынешней весной они были особенно важными. Может быть, даже более важными, чем то или иное выигранное сражение! Потому что царь знал — в Стамбуле и Бахчисарае разгорались жаркие дипломатические схватки. Послы Швеции, Франции, Лещинского, правдами и неправдами склоняли султана вмешаться в войну, дать команду крымскому хану. Сторонники войны подняли головы в самой Турции и в Крыму. Шутка ли, на Украине стояла шведская армия! Какой редкий шанс ударить вместе с ней!

Русский посол в Стамбуле Толстой с огромным трудом силился противодействовать этим настроениям. Подключил всех сторонников мира с Россией, активизировал собственную многочисленную агентуру. Щедро раздавал взятки визирям, придворным, военачальникам, султанским советникам. И как раз в этом споре решающей гирей на чашу весов стали эскадры в Азовском море. Взметнулись паруса фрегатов, грохотали залпы. Стало известно — там появился сам царь. По берегам и портам Черного моря перепуганными чайками разлетались слухи, будто русский флот уже вышел для боевых операций. На бортах турецких и греческих кораблей эти слухи достигли Стамбула, вызвали взрыв дикой паники. Кто-то первым закричал, что русские уже подходят к Босфору, по базарам и порту заметались перепуганные толпы.

Османское правительство выразило возмущение. Кому? Конечно же, русским. Толстому уже не в первый раз предъявили ультиматум — уничтожить или продать азовский флот, в противном случае грозили войной. Но… результат-то был противоположным! Не война, а мир. Выступать против России Турция не осмелилась. Правда, крымскому хану очень хотелось повоевать! Для него дело казалось беспроигрышным. Победит Карл или нет — но для татар поход на Украину сулил сказочную добычу, десятки тысяч невольников. Но и ему султан строго запретил вмешиваться. А ну как русские ответят? Набегом с моря?

Серьезные споры разыгрывались в это же время и в шведском лагере. Правда, здесь они носили иной характер. Вопроса о том, выступать в поход или не выступать, не стояло. Потому что сидеть дальше в Гадяче было невозможно. Городишко был маленьким, а при осаде третья часть его выгорела. Шведская армия не помещалась, по избам и сараям люди набивались вповалку. Мало того, основная часть запасов, которые наскребли благодаря Мазепе, осталась в Ромнах и попала в руки к русским! Армия опять начала голодать. Но возникли разногласия — куда идти? Большинство шведских генералов стояло за то, чтобы уходить за Днепр. Там было удобно дожидаться подкреплений от Лещинского. Соединиться с корпусом Крассау, оставленным в Польше.

Резко противился Мазепа. Он понимал — если шведская армия уйдет, Украина будет для него потеряна. А сам он кому был нужен без Украины? Что он значил? Мазепа манил Карла надеждами на целую армию запорожцев, на крымцев, турок. Но и король отвергал советы уходить за Днепр. Ведь до сих пор, по его собственным убеждениям, шведы постоянно побеждали! Они гуляли где хотели по неприятельской стране, русские все время удирали! Король заявил: «Нет, отступление за Днепр походило бы на бегство, неприятель станет упорнее и высокомернее. Мы прежде выгоним из казацкой земли русских, закрепим за собой Полтаву, а между тем настанет лето, и оно покажет нам, куда направиться».

Карл до сих пор не отказался от похода на Москву, и Полтаву назвал не случайно. Это был довольно крупный город, он мог послужить базой для дальнейших предприятий. Там можно было дождаться поляков, запорожцев, крымцев. Но пока об этом думать не приходилось. Срочно требовалось прокормить войска. Едва лишь ослабели морозы, шведская армия выступила на юго-запад, к Харькову.

Поначалу выбор дороги оказался удачным — поскольку он был неожиданным. Это направление было совершенно бесперспективным, не сулило ни стратегического, ни тактического выигрыша. Царское командование просто не предполагало, что шведы пойдут сюда. Неприятели внезапно нагрянули в городок Опошню. Горделиво доносили, что перебили 400 русских и пленили 150, потеряв всего двоих своих солдат. В действительности дело обстояло иначе. В Опошне стоял гарнизон не русских войск, а местных казаков. Они не подозревали о приближении врага, расслабились, и их накрыли врасплох. Но когда армия Карла миновала Опошню и отправилась дальше, столь же внезапно нагрянули русские драгуны и уничтожили оставленный шведский отряд. Порубили 53 человека, освободили и увели 52 своих пленных.

Дальше дорога короля лежала на Ахтырку. Но там располагались царские регулярные части и полк слободских казаков. А у шведов после Веприка не возникало желания штурмовать укрепленные города. Они обошли Ахтырку стороной На Лебедин поворачивать тоже не стали — по аналогичным причинам. Нацелились на Краснокутск. Там гарнизона не было, однако оказали сопротивление местные жители. Неприятели подожгли городок и ворвались в него. Разграбили, перебили всех мужчин, а женщин и детей угнали. Хотя вскоре поняли, что это ненужная обуза. Вереницу пленных бросили на смерть в зимней степи.

Выстрелами встретило захватчиков местечко Олешня. Пыталось отбиваться, хотя против горстки обывателей и крестьян развернулись четыре полка. Враги сломили жиденькую оборону, ворвались в местечко, дотла разорили и сожгли его. Население было при этом полностью перерезано. Таким же образом враги покарали местечко Рашевку. Вообще в этом последнем походе шведы совсем озверели. Разграбив села, попавшиеся на пути, поджигали их. Всех людей, не успевших скрыться, истребляли.

Но русское командование отслеживало перемещения врагов. Как только обозначилось, куда они направляются, сюда стали выдвигаться царские войска. Выступив из Краснокутска к Городне неприятельские авангарды столкнулись с конницей генерала Ренне. Наши драгуны были очень злыми. Они видели пепелища селений, видели валявшиеся повсюду трупы замученных крестьян, баб, детишей. На шведов набросились яростно, изрубили головные отряды. Остальные покатились прочь. Карл увидел своих удирающих кавалеристов, попытался остановить их, но при этом сам чуть не попал в плен.

Правда, отряд Ренне был небольшим. После схватки отошел, и шведы опять заговорили о победе! Русские отступили! Но король остановил армию, выслал разведку. Результаты оказались тревожными. Царские войска опять начали охватывать его кольцом. А кроме того, в середине февраля резко потеплело, снега начали таять. Очутиться в половодье на островках, выжженных самими шведами, ничего хорошего не сулило. 15 февраля Карл резко развернулся в обратную сторону. Все окрестные села и местечки он приказал предать огню — Коломак, Хуры, Лутище, Краснокутск, Городню, Мурахву. Жителей перебили или угоняли. Карл расположился в селе Рублевке, при уходе велел его тоже уничтожить.

Между тем, таяние снегов пошло бурно, степь заливало наводнение. Меншиков образно писал царю, что шведам пришлось «переплывать» через две речки. Поход стал для них очередным бедствием. Солдаты и офицеры постоянно были мокрыми насквозь, болели. Отогревались пожарами деревень. Для костров Карл приказал жечь телеги обоза — большая часть из них оставалась пустыми. Неприятели разбили свой лагерь в Опошне. В местечке, где уже были, но по случайности не сожгли. Отсюда король перенес свой штаб в Будищи — в 18 км от Полтавы.

25. Предатели сдуру

Шведы несли серьезные потери, но они нашли и источники пополнений. С турками договорились, что в османских владениях представителям Карла разрешили вербовать «волохов», вспомогательные отряды из молдаван и румын. А в марте 1709 г. в армию неприятеля добавилась вдруг значительная подмога — на его сторону перешли запорожцы. Это могло показаться диким, парадоксальным. Запорожцев всегда считали «народными» воинами, защитниками православной Украины от поработителей и иноверцев. Мазепу в Сечи очень не любили, постоянно конфликтовали с ним. Но сейчас вся Украина оставалась на стороне царя! А сечевики очутились с Мазепой!

Чтобы понять случившееся, надо учитывать — в разные времена состав запорожцев значительно отличался. Еще раз повторюсь, в Сечь принимали всех желающих. Но жизнь там была очень тяжелой и опасной. Из походов возвращалась половина, а то и четверть участников. Многие пришлые сразу же погибали. Или понимали, что такая жизнь не для них, уходили. Их никто не удерживал. А из оставшихся «естественным отбором» выковывались подлинные богатыри.

В отместку за татарские и турецкие набеги эскадры казачьих лодок обрушивались на берега Крыма и Турции, появлялись возле самого Стамбула. Запорожье становилось эпицентром всех восстаний против поляков. Сечь одной из первых поддержала на войсковой раде предложение Богдана Хмельницкого о переходе под власть русского царя. Самыми блестящими успехами она прославилась в 1670-е годы, в правление кошевого атамана Ивана Сирко — автора знаменитого письма турецкому султану. Запорожцы в этот период действовали совместно с царскими войсками и донскими казаками: дерзко вторгались в Крым, неоднократно спасали Украину от басурманских нашествий, героически обороняли от турецких полчищ Чигирин.

Они ярко проявили себя и в начале правления Петра. Ходили с Шереметевым на османские крепости в низовьях Днепра, погуляли по морю, захватив немало турецких судов. В 1697 г. вместе с русскими солдатами выдержали жестокую осаду Кызы-Кермена и Тавана. Но в 1699 г. было заключено перемирие, а потом мир. Он подвел черту «рыцарской» эпохе Сечи. Основная идея запорожского братства, защиты православных, оказалась не востребованной. Турки и татары теперь вели себя тихо, о набегах не помышляли. Но и ответные походы пришлось прекратить. Нельзя же мир нарушать!

Между тем, приток пришлых на Сечь не прекращался. Наоборот, ширился. На Правобережье поляки развернули повторное закрепощение крестьян, подавляли мятежи. Кто-то приходил с Левобережья, появлялись беглые из России, из Молдавии. Но «естественного отбора» больше не было, и ядро старых запорожцев с каждым годом все сильнее разбавлялось всевозможным сбродом. Эта масса в Сечи варилась сама по себе. Искала заработков. За охрану границы запорожцы получали государево жалованье, но его не хватало. Выделилась богатая старшина — у нее казаки могли прокормиться, пасли табуны, гоняли отары, обслуживали перевозы, ловили рыбу. Старшина манипулировала голосами на радах, выставляя бочки с вином. Голытьба мечтала погулять, разжиться добычей — но где?

Война в далекой Прибалтике, да еще и под началом «регулярных» командиров ее не заинтересовала. Там запорожцы не появлялись. Зато они в 1702 г. разграбили караван греческих купцов. Разразился международный скандал. Турция выставила претензии, и царскому правительству ради поддержания мира пришлось уплатить султану огромную сумму, 100 тыс. ефимков. В это же время отряды запорожцев отправились на Правобережье, поддержали восстание против панов. Они действовали отдельным корпусом вдоль Днестра и целенаправленно искали заработков. Всех захваченных поляков и евреев додумались не резать, а продавать в рабство татарам.

В 1707 г. последовал новый иск от турок, опять запорожцы погромили и оприходовали купеческий караван. Самые буйные головы хлынули помогать Булавину, раздувать восстание по всей России. Но там не добились ни успехов, ни добычи, большинство сгинуло. Но оттуда в Сечь потекли спасшиеся повстанцы. Киевский воевода Голицын докладывал, что в Запорожье появились «черкасы и русские люди… и везут с собой на возах много раненых воров». Эти беженцы рассказывали, будто царь намерен вообще истребить казачество, нагнетали озлобление. Подобные слухи как нельзя лучше ложились в струю агитации Мазепы.

Осенью 1708 г., когда вскрылась измена гетмана, в Сечь доставили два манифеста — от Петра и Мазепы. Происходили бурные обсуждения, хотя сторонники России и представители русской администрации все-таки сумели удержать массу сиромы от предательства. Однако настроения оставались шаткими. В ноябре в Сечь прибыли царские послы, привезли щедрое жалованье кошевому атаману, старшине и рядовым казакам. Деньги у них взяли, но самих обругали и бесчестили, чуть не избили. Это был плохой признак.

Новый гетман Украины Скоропадский сразу же позаботился обзавестись «глазами и ушами» в Сечи. Его люди сообщили, что главный враг — кошевой Костя Гордиенко. На Мазепу он был совсем не похож. Не разбирался в политике, не строил хитрые интриги с дальним прицелом, не рассчитывал потенциальные выгоды. Это был человек тупой, ограниченный, и вбивший себе в голову ярую ненависть к «москалям».

Скоропадский советовал Петру использовать запорожскую «демократию», постараться скинуть Гордиенко и поставить другую, более лояльную кандидатуру. Но царь опасался затевать такие игры, чтобы окончательно не поссориться с Сечью и не подтолкнуть ее в лагерь врагов. Он пытался действовать осторожно, завязать переговоры.

Но в январе 1709 г. вскрылся красноречивый факт. В Перекопе запорожцы Кости Гордиенко от имени Мазепы вели переговоры с крымским ханом! Уговаривали татар вступить в войну. Доказывали, что для их вторжения сложилась самая благоприятная ситуация. Да, из этого было видно, насколько изменилась Сечь! В свое время Сирко казнил украинцев, надумавших переселиться к «басурманам». А теперь с «басурманами» сговаривались, как им лучше напасть на Украину, по какой дороге идти, как взаимодействовать с казаками.

Неожиданным образом сказалось и возвращение из ссылки Палия. В Сечи было немало его приверженцев. Как только пролетел слух, что популярный предводитель появился на Киевщине, многие казаки засобирались к нему. Уходили именно идейные борцы за Украину, сторонники единства с Россией. Оставалась противоположная партия и всякий сброд. В феврале Гордиенко с тысячей казаков выступил в Переволочну.

В русской ставке и в окружении гетмана Скоропадского расценили этот поход как подготовку измены. Полетели приказы выслать войска, перекрыть запорожцам путь к шведам. Через миргородского полковника Апостола обратились к запорожскому полковнику Нестулею, державшимся отдельно от Гордиенко. Апостол приглашал его к себе. Намекал, что для самого Нестулея и его отряда отложиться от кошевого атамана будет выгодно. Но предотвратить предательство уже не удалось. Оно вызрело, закружило головы сиромы. Если Украина не подчинялась Мазепе, то для казачьего сброда наказание непокорных оказалось отличным поводом поживиться. В феврале-марте мелкие отряды запорожцев рассыпались по Полтавщине, принялись грабить деревни. Нестулей некоторое время кочевряжился, изображая независимость, но к Апостолу все-таки не поехал. Снялся с места и двинулся к своему кошевому.

А Гордиенко в Переволочне созвал раду, поставил вопрос — с Москвой идти или с Мазепой? Сюда, на казачью раду, приехали и послы крымского хана. Уверяли, что они готовы выступить. Правда, более проницательный человек на месте Гордиенко мог раскусить, что татары лукавят. Точнее, провоцируют запорожцев. Все обещания они давали только устно, ни разу не подтвердили их на бумаге. Но Гордиенко на это не обратил внимания. Он зачитал универсал Мазепы — будто Петр намерен ликвидировать их «вольности», выслать всех казаков за Волгу. Звучало не слишком оригинально и не слишком убедительно. Но бочки с вином обеспечили нужный энтузиазм, и сирома дружно заорала — идти с Мазепой и шведами.

17 марта запорожцы неожиданно напали на отряд русских драгун бригадира Кэмпбэла. Этот бригадир лишний раз подтвердил не лучшую репутацию наемных иностранцев. Уже давно рассылались предостережения об опасности со стороны Сечи. Но Кэмпбэл стоял беспечно, был захвачен врасплох. Казаки перебили около 100 драгун, 154 захватили в плен. Часть из них послали «в подарок» крымцам, а 90 русских повезли к шведам. 19 марта Гордиенко с отрядом приехал в Будищи. Запорожцы предстали перед Карлом, передали ему пленных и принесли присягу. Шведский король наградил их, выделил по 20 талеров на казака. Мазепа добавил по 10 талеров. Итого получилось по 30 серебреников.

Молва о разгроме Кэмпбэлла растекалась по Украине, масштабы этой победы фантастически преувеличивались. К Гордиенко начали стекаться всевозможные разношерстные отряды, раскатавшие губы погулять и пограбить. Численность его войска достигла 6 тыс. (Сам он хвастался даже о 15 тыс.) Ну а за границей измену запорожцев восприняли однозначно. Наконец-то Украина сделала выбор, пошла вместе со своим гетманом. Реальные события на востоке Европа представляла очень плохо, и как раз в данное время поход Карла превращался в живую легенду, его рисовали сплошным триумфом.

В Германии весной 1709 г. была написана и издана ода, где к шведскому королю обращалась река Днепр! В этом произведении Россия считается уже разгромленной, Украина прочно завоеванной. Днепр благодарит короля, выражает уверенность, что русских прогонят до моря и утопят. Мечтает, чтобы его воды «поднялись от русской крови». Карл получит на Днепре «державное обладание», а его солдаты вознаградят себя сокровищами.

Хотя действительное положение шведов оставалось не веселым. В Польшу выступил русский корпус Гольца. Возле Подкамня он встретился с армией Лещинского и приданными ему шведскими полками. Неприятели ринулись в атаку, но наши войска навалились на польскую конницу, и через полчаса она уже удирала. Бросила на произвол судьбы шведскую пехоту, и ее тоже разбили. На поле боя осталось 400 вражеских тел при русских потерях 25 человек. А польский «барометр» был чутким. Шляхта стала разбегаться из войск Лещинского. Вишневецкие закинули удочки, что готовы обратно перекинуться на сторону царя. Как выяснилось, даже жена гетмана Сенявского успела удрать от него ко двору Станислава. Теперь додумалась прислать трогательное письмо Петру, просила заступиться перед мужем, чтобы простил и позволил вернуться.

О приходе из Польши каких-либо подкреплений говорить больше не приходилось. Но в ставке Карла об этом не знали. У короля не было связи с Лещинским и Крассау. К ним писали повторные призывы поспешить, но они не доходили до адресатов. А армию Карла русские продолжали клевать. В феврале разбили полк Альфенделя, стоявший в стороне от основных сил в местечке Рашевке. Но эту операцию Петр не одобрил. Счел потери неоправданными — 16 убитых и 79 раненных. Указывал, что без таких наскоков вполне можно обойтись.

А Шереметев в это время караулил шведов в Гадяче. Отправляясь в поход по снегам и половодьям, Карл оставил там гарнизон. Но русские поддерживали связь с горожанами, выбрали момент, когда неприятели потеряли бдительность. В марте в Гадяч внезапно влетел русский отряд, заставив врага бежать. Карл потерял единственный город, где он базировался.

Впрочем, король уже присмотрел более удобную базу, Полтаву. Город занимал важное положение, отсюда открывались дороги к запорожцам, в Крым, к переправам через Днепр у Пореволочны. Мазепа уверял, что Полтава имеет и важное психологическое значение. Чья Полтава, к тому и будут склоняться казаки. Считалось, что в городе собраны значительные склады продовольствия и боеприпасов (это было неправдой). А овладеть им, казалось бы, не составляло труда. Правда, там располагался русский гарнизон полковника Алексея Келина — 4270 солдат. Но пушек было всего 12. Когда стало ясно, что к городу приближается шведская армия, Меншиков успел отправить туда еще 7 орудий. Но крепость оставалась слабенькой. Оплывшие от дождей и талых снегов земляные валы, поверху деревянный палисад, по сути забор.

1 апреля полтавские дозорные заметили шведов, около 300 человек. Они ездили вокруг, высматривали. Келин привел подчиненных в боевую готовность, скомандовал вылазку — и врагов прогнали. Но 3 апреля появился большой отряд, 1,5 тыс. неприятелей. Они двигались по дороге стремительным маршем, с ходу бросились захватить ворота. Нет, гарнизон оказался начеку. Грохнули пушки, ударили ружья. Шведы откатились прочь, унося раненых. Убедившись, что нахрапом взять Полтаву не получается, враги перешли к осаде. По страшной грязище весенней распутицы к городу продирались новые контингенты. Из крепости совершили вылазку два отряда по 700 человек. Отбросили врага с передовых позиций, слишком выдвинутых к городу. Перебили сотню человек.

Но в ночь на 5 апреля последовал настоящий штурм. Шведы карабкались на валы, их сшибали огнем и штыками. К гарнизону присоединились более 2 тыс. вооруженных горожан. Дрались наравне с солдатами. К утру неприятель выдохся и откатился. Но вскоре защитники заметили самого шведского короля. Он появился со свежими полками и распорядился начать правильную осаду. Враги начали рыть апроши, постепенно приближаясь к валу. Строили шанцы, устанавливая там пушки. Но и Келин отвечал вылазками. На переднем крае почти каждый день разгорались драки. Противнику мешали, всячески тормозили работы, разрушали сделанное.

14 апреля король лично произвел рекогносцировку. Определил места, где укрепления были самыми слабыми. В этот же день начался второй штурм. Однако и его удалось отразить, на валах насчитали более 500 убитых неприятелей. Карл дергался, нервничал. Велел сделать осаду более «тесной». Апроши приближались. 16 апреля враги открыли бомбардировку города из мортир. А шведские саперы вели мину — рыли под валы подземную галерею, установили там бочки пороха. Но в городе обнаружили подкоп. Подрыли к нему свой ход и утащили порох.

23 апреля король подготовил приступ. 3 тыс. солдат ждали взрыва, чтобы кинуться через пролом в валах. Подожгли фитиль — а взрыва не последовало. 24-го Карл все-таки бросил подчиненных на третий штурм — он кончился так же, как предыдущие, большими потерями. А саперов в подземных «сапах» осажденные научились ловить какой-то хитроумной «машиной» с крюком. Зацепили и утащили к себе в город 11 человек. 29 апреля последовал четвертый приступ. 30-го пятый. Их отражали, снова отвечали вылазками.

Авантюра запорожцев развивалась своим чередом. С Костей Гордиенко из Сечи схлынула самая буйная часть казаков. Царь и Скоропадский задумали этим воспользоваться. Среди казачьей старшины всегда существовало соперничество, и родилась идея устроить «переворот». Конкурентам Гордиенко намекнули — их поддержат. Подпитали деньгами, подогрели недовольство кошевым, и «переворот» удался. Один из старшин, Сорочинский, взбудоражил казаков, оставшихся в Сечи, созвал внеочередную раду, и Гордиенко объявили низложенным. Кошевым атаманом стал Сорочинский — он бывал с делегациями в Москве, царь знал его и считал «добрым человеком».

Хотя царская игра с перевыборами все-таки провалилась. «Добрый человек» Сорочинский… тоже изменил! Он понадеялся переманить и подчинить тех казаков, которые ушли с Гордиенко. Но для этого надо было заигрывать с сиромой, подстраиваться к ее настроениям! Сорочинский сидел в Сечи, истинной обстановки не представлял. К нему доходили искаженные слухи, что Карл и Мазепа одолевают русских, вот-вот возьмут Полтаву. А провокация крымских татар удалась в полной мере. Запорожцы поверили — со дня на день появится хан с ордой. Вместе с татарами и шведами их ждет сказочный грабеж, фантастическая добыча — русские города!

Но хана не было. А в Киеве по приказу царя было сосредоточено три пехотных полка для экспедиции против Сечи. Возглавили ее Григорий Волконский и полковник Яковлев. Солдат посадили на ладьи и двинулись вниз по Днепру. Запорожцы пытались остановить экспедицию у Переволочны. Тут стояла тысяча казаков, они сагитировали часть местных жителей, собирали вокруг себя всякие буйные ватаги и банды. Вооруженная толпа достигла двух тысяч. Но это была именно толпа, рыхлая и почти неуправляемая. Ее опрокинули единственной атакой. Гнали, кололи и рубили. Бегущие прыгали в Ворсклу, многие утонули.

На подмогу Яковлеву шла конница — драгуны и донские казаки. Они обнаружили, что под Керебердой стоят еще полторы тысячи запорожцев, а рядом, в Решетиловке, шведы. Донцы скрытно подкрались к ним. Сперва налетели и разгромили сечевиков, а потом обрушились и побили их иностранных союзников. Царь до последнего момента не терял надежды образумить изменников. Посылал увещевательные письма, обещал прощение. Но все усилия остались тщетными. 11 мая экспедиция достигла Сечи. Ворота были заперты. Стены усыпали защитники, дымились фитили у пушек.

Яковлев все-таки попытался избежать кровопролития. Вступил в переговоры. Сходились несколько раз с казачьей делегацией. Вроде бы, она склонялась к сдаче, начали вырабатывать условия. Запорожцы спорили о тех или иных пунктах, просили прерваться для совещаний. Но неожиданно открылось, что они обманывают. Кошевой атаман Сорочинский сбежал в Крым, обещал привести на выручку татар. А сечевики ждали помощи и тянули время. 14 мая полки Яковлева пошли на приступ. По ним ударил страшный залп десятков орудий. Ошарашив солдат картечью и ядрами, запорожцы выплеснулись в яростную контратаку. Штурмовые колонны отшвырнули. Около 300 человек было убито, несколько десятков защитники захватили.

Причем пленных вывели на вал и принялись умерщвлять после страшных мучений и надругательств. Таким способом сечевое начальство силилось запугать русских. А своих собственных товарищей повязать намертво, отрезать для них возможность капитуляции. Но солдаты, видя жуткую смерть своих товарищей, разъярились. А к вечеру подошла подмога, полки драгун и украинские казаки полковника Галагана, раскаявшегося мазепинца. Он когда-то сам был запорожцем, долгое время жил в Сечи, знал особенности и слабые места укреплений. С его помощью спланировали второй штурм, и войска ворвались в Сечь. Ожесточившиеся солдаты пленных не брали. Командиры их и не удерживали. Только нескольких «знатнейших воров» уберегли от расправы для расследования и публичной казни. Собрали богатые трофеи, накопленные запорожской старшиной, насчитали более 100 пушек. А Сечь разорили и сожгли, «дабы оное изменническое гнездо весьма искоренить».

Другим запорожцам, разошедшимся по Украине, тоже стало припекать. Правда, они старались избегать встреч с регулярными войсками. Но украинские крестьяне разобрались, что это не войско, а сборища грабителей. Взялись уничтожать их без всякой жалости. Одна из таких банд добралась аж до Чугуева. Основной состав здешних казаков находился в армии. Но вооружились оставшиеся дома, старики, молодежь. Окружили и перерубили 150 запорожцев. Группы и отряды, разгулявшиеся по окрестным районам, стали отходить к шведскому лагерю. Под защиту чужеземцев. Сюда же устремились казаки, разбежавшиеся после разгрома Сечи. У Карла и Гордиенко собралось 8 тыс. запорожцев.

Хотя и здесь их участь оказалась довольно жалкой. Шведы с ними не считались. Жалованья не платили, разве что начальникам. Предоставляли питаться тем, что сами добудут. Король со своими солдатами их не равнял, ответственных задач не доверял. Но нашел отличное применение нахлынувшим к нему изменникам. Направил их на осадные работы. Чтобы сберечь кровь и жизни шведов, запорожцы под пулями рыли траншеи и апроши вокруг полтавских стен. Роптали, стонали. Некоторые удирали. Но это было опасно. Теперь запорожца могли прикончить в любой украинской деревне. Большинство вынуждено было смиряться, отирались у шведов в качестве чернорабочих.

А боевые действия вокруг Полтавы разгорались все жарче. Поначалу ее осада воспринималась в качестве одного из эпизодов войны. Сколько их было, таких городов, мелькало в боевых сводках? Но сейчас Карл очутился в тупике. Захватить Полтаву он не мог, а отступить не хотел. Упрямился, менял тактику, применял те или иные хитрости — а ничего не помогало. Король наращивал силы, постепенно возле города сосредотачивалась вся его армия. Но и русское командование не намеревалось жертвовать городом.

Царь пока еще находился в отъезде, но указывал Меншикову — расположение Полтавы очень важно. Необходимо принять все меры, чтобы удержать ее. Для этого Петр предлагал два способа. Придвигать свою армию поближе к городу, получить возможность проводить туда подкрепления. Или организовать диверсию, отвлечь Карла в другое место. Таким местом государь видел Опошню. Но его генералы мыслили аналогично. Даже раньше, чем царь написал это письмо, военный совет наметил провести диверсию, и целью выбрал именно Опошню.

7 мая возле этого городка войска Меншикова прямо на глазах шведов начали вдруг наводить мост через Ворсклу. У неприятелей по берегу были полевые укрепления, но они растерялись. Наша конница хлынула через реку, сбила врагов с позиций, они кинулись наутек и заперлись в укрепленной части Опошни. Ворваться следом за ними не получилось, но русские наловили 170 человек в плен, освободили несколько сотен мужиков и баб, которых шведы «непрестанно в жестокой работе держали» — заставляли обслуживать себя и свои обозы. Карлу доложили о нападении на тылы, он поднял по тревоге 7 тыс. кавалерии, бросился отбивать Опошню. Но наши части уже сами ушли обратно за реку. Арьергард остановил неприятеля залпами и тоже удалился, порушив за собой мост. Король удовлетворился, что русские «бежали». Однако оставлять гарнизон в отдаленной Опошне он больше не рискнул. Сжег городок и увел всех шведов в свой лагерь.

15 мая Меншиков направил в осажденную Полтаву подкрепление, 900 драгун. Они ночью двинулись через болото, где вражеское охранение было жиденьким. В темноте переправились через три речки и благополучно пробрались в крепость. 17 мая последовала совместная диверсия. Части полевой армии атаковали шведов извне, а гарнизон совершил вылазку, захватив и порушив шанцы, приблизившиеся к валам. Мы не знаем, когда Карл XII написал осажденным первое письмо, но 2 июня забросил седьмое! Предлагал сдать город на любых условиях — пускай гарнизон сам выберет, чего он хочет. Но в случае отказа король грозил уничтожить всех защитников и жителей. Келин ответил спокойно. Дескать, о ваших предложениях мы уже знаем из писем, «коих семь имеем». «Тако же знаем, что приступов было восемь», и неприятели «более 3 тысяч человек на валах полтавских положили. Итак, тщетная ваша похвальба: побить всех не в вашей воле состоит, но в воле Божьей».

Петр приехал к армии 4 июня. Сразу же запросил Келина, в чем нуждается гарнизон. При этом, кстати, выяснилось, что шведы очень ошибались, надеясь найти в городе необходимые им запасы. Комендант ответил, что продовольствия очень мало, хватит лишь на месяц. А порох вообще кончается, он просил 50 пудов. Порох в Полтаву начали перебрасывать в тот же день. Насыпали в полые корпуса бомб и запускали их в крепость. Таким же образом, в бомбах, перестреливались письмами. А царь, изучив обстановку, стал задумываться, не пришла ли пора генерального сражения…

Но поначалу Петр доверил эти мысли только ближайшим сподвижникам и требовал держать к секрете. Он планировал, что сперва надо снять блокаду Полтавы. Выдвинуть армию непосредственно к городу, отбросить вражеское охранение, закрепиться траншеями и установить постоянное сообщение с гарнизоном. А уж после этого предполагалось готовиться к решающей битве. Операцию наметили на 13 июня. Келин получил приказ содействовать вылазкой изнутри. Однако наступление сорвали проливные дожди. От ливней Ворскла вышла из берегов, мешая навести переправы. Вся местность превратилась в непролазное болото, в грязи увязали лошади, застревали пушки. Петр отменил удар.

Но в это же время до наших войск дошла записка от пленного подполковника Юрлова, героя обороны Веприка. Он сообщил, что шведы держат наших пленных в селе Старые Сенжары и собираются перебить. Хотя неприятелей не так уж много. Царь лично выслал на выручку генерал-лейтенанта Генскина. Правда, впоследствии выяснилось, что шведский гарнизон был совсем не маленьким, под началом генерала Круса насчитывалось 3,5 тыс. солдат. Пленных они действительно начали умерщвлять, казнили 170 человек. Но тут подоспел отряд Генскина, 2,5 тыс. драгун и пехотный Австраханский полк. Штурмом ворвались в село. А пленные, услышав шум боя, разбивали колодки, в которых их держали. Принялись бить конвоиров теми же колодками. Неприятели бежали, потеряв 700 человек. Было освобождено 1300 наших пленных, захвачены 8 знамен и большой обоз — там были и возы с деньгами, 200 тыс. талеров.

26. Полтава

Какова была численность неприятельской армии накануне решающего сражения? Это можно определить по количеству погибших и пленных, подсчитанных под Полтавой. Получается 47–48 тыс. человек. Правда, эти цифры не сходятся с количеством неприятелей, начинавших наступление на Россию (на Смоленск с королем шли 37 тыс., потом Левенгаупт привел 6700 человек. А ведь враг нес серьезнейшие потери). Но подобные несоответствия легко объяснимы. Ранее уже отмечалось, что шведские данные о численности войск касались только основного состава королевских полков. Они не учитывали многочисленных слуг, обозных, гражданских чиновников короля. Не учитывали вспомогательные отряды из поляков и волохов.

К июню 1709 г. у Карла XII оставалось всего 19–20 тыс. кадровых шведских солдат. А пополнения добавились разносортные. Впоследствии среди пленных насчитали 3,5 тыс. «служителей». Немалое количество слуг погибло раньше. Других ставили в строй, восполняя потери. Пополнения включали и 3 тыс. мазепинцев, 8 тыс. запорожцев. Сколько было поляков, присоединившихся к походу на Москву, мы не знаем. Но Турция, даже сохраняя нейтралитет, продолжала исподволь поддерживать Карла. В шведских войсках действовали восемь хоругвей вспомогательной кавалерии из волохов, а в османских городах вербовались новые. В целом же, королевская армия представлялась внушительной. Но по качеству она была уже «не та».

У Петра в середине июня собралось примерно такое же количество войск — 47 тыс. штыков и сабель. Из них 42 тыс. регулярных солдат и драгун, 5 тыс. казаков. В основном, боевые полки, обкатанные и обстрелянные. Отлично обученные и вооруженные. По артиллерии превосходство было подавляющим — 102 орудия против 39 вражеских. Но это была еще не вся армия! Сильные контингенты располагались в Польше, Киеве. По приказу государя к Полтаве стягивались многочисленные резервы. Взвесив все факторы, царь решил больше не уклоняться от схватки.

Две армии разделяла река Ворскла. Русские части стали сниматься с места, отходить от Полтавы выше по течению. 15 июня несколько полков ринулись через реку, заняли плацдарм. Шведский фельдмаршал Реншильд доложил королю о форсировании. Получив полномочия действовать, перебросил на этот участок значительные силы. Вражеская пехота и конница яростно атаковали, силились скинуть русских в Ворсклу. Но переправившиеся полки сразу принялись укреплять плацдарм, строить ретрашемент. Его прикрыла огнем артиллерия с противоположного берега. Наскочивших шведов так потрепали, что они больше не повторяли атак.

16 июня в русском и шведском лагерях случились два события. Оба в своем роде характерные, хотя и совершенно разноплановые. Петр созвал генералов на военный совет. Впервые было принято официальное решение готовиться к генеральной баталии. А Карл этим же вечером тешился собственной храбростью. Объезжая посты, он заметил группу казаков. Увлеченно погнался за ними с несколькими драбантами. Преследовал до реки, казаки плюхнулись в воду и поплыли. Карл повернул назад, но с русской стороны стреляли. Пуля попала ему в ногу, пронзила ступню и застряла между пальцев. Король, как обычно, бравировал перед окружающими железной выдержкой. Операция по извлечению пули заняла целый час — шведский властитель перенес ее без единого стона, подшучивал.

Да что там пустяковая рана! Шведы до сих пор подогревали эйфорию о своей непобедимости. 20 июня приближенные короля отметили в хрониках очередной блестящий успех! Описывали, что 6 тыс. русских драгун и казаков напали на Реншильда. Он нанес контрудар всеми силами шведской кавалерии, опрокинул неприятеля, гнался целую милю. Взял в плен одного офицера и нескольких солдат, а перерубил якобы 500… Что ж, количество перебитых русских можно оставить на совести Реншильда. Но не мешает уточнить — налет конницы под командованием князя Волконского был преднамеренным. Внимание шведов отвлекли боем, погоней. А в это время вся русская армия по наведенным мостам перешла через Ворсклу. Расположилась в подготовленном для нее укрепленном ретраншементе у деревни Петровка, в 8 верстах севернее Полтавы.

Но Петр не торопил события. Он еще допускал разные варианты развития обстановки. Рассматривал возможность, что Карл оставит Полтаву, попытается уйти за Днепр. Разрабатывались операции, как опередить противника, перехватить переправы. Но если шведы останутся, царь не спешил начинать битву. Он понимал, время работало на него. С каждым днем его войска усиливались, а противник ослаблялся. Царь не оставил прежнюю мысль, что сперва надо снять блокаду Полтавы. Своему уполномоченному Колычеву, отвечавшему за снабжение армии, он приказал срочно выслать три тысячи лопат, тысячу кирок — подойти к городу траншеями. А коменданту Келину Петр даже послал секретное распоряжение: если положение станет совсем безнадежным, ему разрешалось оставить Полтаву, вывести жителей и уничтожить пушки.

Но и Карл после перехода русских через Ворсклу отдавал себе отчет — надвигается столкновение. Отступать за Днепр он не желал. Ведь это перечеркнуло бы его «успехи»! Разрушило тот ореол, который он создавал себе! Напротив, он полагал, что перед битвой надо разделаться с Полтавой. Только там можно было получить мифические склады пороха. А кроме того, после взятия города, можно будет не разделять войска, повернуть все силы против полевой русской армии. 21 июня под крепостные валы подвели еще одну мину. Но история повторилась. Осажденные зорко охраняли подступы, саперов они заметили, подкопались и утащили заложенные бочки с порохом. Тем не менее, шведы два раза посылали своих солдат на штурм. Оба приступа были отбиты.

В ночь на 22-е вдруг пронеслось известие, что русская армия выступила из лагеря, идет к шведам. Карл поднял шведов по тревоге. Пехота построилась в боевой порядок, конница заняла места на флангах. Короля перенесли в носилки, подвешенные между двух лошадей. Возили перед строем, он воодушевлял солдат, призывал растоптать и разорвать жалких варваров. Хотя известие оказалось ложным. Армия Петра оставалась на месте. Убедившись в этом, Карл повернул подчиненных в противоположном направлении. Опять бросил на штурм Полтавы. Этот приступ был самым напористым, самым мощным. Иногда казалось, что все кончено. Солдаты противника несколько раз забирались на валы то на одном, то на другом участке.

У гарнизона кончались боеприпасы. Ядер не было вообще. Пушки заряжали самодельной картечью из камней и рубленных железок. Отбивались и просто камнями. На вал вместе с солдатами вышли две с половиной тысячи полтавских жителей. Помогали даже женщины, подтаскивали камни, уносили раненных. Келин с резервными отрядами сам появлялся в угрожаемых местах, откидывали шведов штыками и шпагами. И все-таки удержали город. К ночи битва выдохлась, шведы оттянулись в свои окопы. Горожане и гарнизон еще не знали, что этот штурм — последний.

Ложная тревога о приближении армии Петра и провалившийся приступ показали Карлу: дальше разделять силы опасно. Для блокады города он оставил лишь 1300 солдат — второсортных, больных, выздоравливающих после ранений. А дальнейшую осаду возложил на запорожцев. Правда, они были совсем не в восторге. Генералу Гилленкроку «стоило больших усилий заставить их решиться работать» — рыть траншеи и ремонтировать осадные укрепления. Гилленкрок докладывал: «Они жалуются, что всегда их одних командируют на работы и никогда не отправляют шведов, и они говорили, что они не рабы наши». Но Карл пообещал — если запорожцы возьмут Полтаву, город подарят им в полное распоряжение.

В эти дни для Карла выдался и маленький праздник. Из Турции вернулись его посланцы Клинковстрем и Садулль, а с ними приехали османские и татарские делегаты. От имени крымского хана заверяли, что он «решился на все рискнуть с его величеством». Правда, делегаты были второстепенными, и прозрачно намекали — русские сулят хану за поддержание мира очень большую сумму. В общем, заявились для того, чтобы поторговаться и вытянуть денежки у шведов. А турки цветистые слова о дружбе подкрепляли только одним конкретным шагом — подтвердили разрешение набирать волохов. Но все равно, визит порадовал короля, вселил новые надежды.

А между тем, Петр изучил местность вокруг своего лагеря и счел ее неудобной для битвы. Он выбрал другое место, возле деревни Яковцы. Здесь подступы перекрывали леса и болота. Если шведы вздумают нанести удар, для этого оставался только один подходящий участок. 24 июня вся русская армия стала передвигаться к Яковцам — поближе к шведам и к Полтаве, в 5 верстах от города. Теперь неприятельская армия, обложившая крепость, сама оказалась в положении осажденной. Нужно было или уходить — для этого оставался свободным путь на юго-запад. Или драться…

Петр со свитой объехал окрестности. Ретраншемент (укрепленный лагерь) строился вдоль Ворсклы, река прикрывала его с тыла. А единственное направление, по которому противник мог атаковать, царь распорядился дополнительно укрепить. Промежуток открытого поля между лесами и болотами велел перекрыть линией из шести редутов (полевых укреплений). Для каждого из них назначалась рота солдат и несколько пушек. Но еще четыре таких же редута Петр приказал строить перпендикулярно к основной линии. От середины — в сторону шведского лагеря. Известный военачальник и теоретик военного искусства Мориц Саксонский впоследствии признал такое решение гениальным. У шведов самым опасным считался массированный удар в штыки и палаши. Но сейчас им требовалось проходить между редутами, под огнем. А поперечная цепочка из четырех редутов разрезала строй надвое.

25 июня Петр провел смотр конницы — командующим над 24 полками он назначил Меншикова, его заместителями Боура и Ренне. Кавалерия выдвигалась для прикрытия линии редутов, должна была организовать охранение и наблюдение за противником. А царь после этого произвел смотр артиллерии — ею руководил Брюс. Вечером снова собрался военный совет, обсуждалось построение в предстоящей баталии, артиллерийские позиции. На следующее утро царь назначил смотр пехотным полкам под общим командованием Шереметева.

Судя по многим фактам, царь намечал битву на 29 июня, на свои именины — день св. апостолов Петра и Павла. К этому времени к Полтаве должны были подтянуться дополнительные крупные контингенты, до 40 тыс. человек — украинские, донские и яицкие казаки, калмыки, свежие полки из Казани, Астрахани, с Урала. Но русская и шведская армия теперь стояли близко, и существовал другой вариант — если враг атакует первым. Петр его тоже предусматривал, прорабатывал. Толчком, как это нередко бывает, послужило событие, на первый взгляд, мелкое. В ночь на 26-е к шведам перебежал «немчин», унтер-офицер Семеновского полка.

Мы не знаем, по какой причине в сложившихся условиях он переметнулся к Карлу. Возможно, из религиозных соображений, если был фанатичным протестантом. Возможно, из личных, оказался в обиде на русских. Или понадеялся на щедрую оплату за ценные сведения. Или изначально на царскую службу затесался неприятельский шпион. Но унтер-офицеры лейб-гвардейских полков были при Петре отнюдь не маленькими фигурами. Царь доверял им ответственные поручения, рассылал со своими приказами, ставил контролировать их исполнение. Государю о чрезвычайном происшествии доложили утром 26-го, когда он приехал к Шереметеву.

Петр сразу же стал анализировать, какие секреты были известны перебежчику. Он знал о подходе значительных подкреплений. Установили, что он знал о прибытии полка из новобранцев. Царь просчитал, как должен отреагировать противник, получив эти сведения. Разумеется, атаковать, постараться разбить русских до прибытия подмоги. А нацелить удар было бы логично на необученный полк. Петр решил схитрить. Форма одежды у новобранцев отличалась, они были в мундирах из самого дешевого некрашеного сукна серого цвета. Царь велел обменяться формой. В сермяжные мундиры одели один из лучших полков, Новгородский.

Теперь можно было смело предположить, что битва грянет завтра. Петр распределил пехоту по дивизиям. Объезжал войска, говорил с ними. В гвардейских полках рассказывал, что шведы уже расписали квартиры в Москве, даже назначили генерал-губернатором генерала Спарре. А Россию наметили поделить «на малые княжества». Генерал Голицын ответил государю вспомнил, как гвардия дралась под Лесной и заверил: «Уповаем таков же иметь подвиг». Петр кивнул: «Уповаю».

После этого царь проследовал в дивизию генерала Алларта. В нее входили украинские полки и часть солдат была из украинцев. Здесь государь сделал упор на измену Мазепы. Разъяснял, что бывший гетман вместе с Карлом и Лещинским хочет «отторгнуть от России народы малороссийские и учинить княжество особое под властью его, изменника Мазепы, и иметь у себя во владении казаков донских и запорожских и Волынь, и все роды казацкие, которые по сей стороне Волги». Петр призвал к подвигу, «дабы неприятель не исполнил воли своей и не отторгнул столь великознатного малороссийского народа от державы нашей, что может быть началом всех наших неблагополучий».

А в это время в шведском лагере пружина уже раскручивалась. Как и предполагалось, перебежчика представили Карлу. Немец выложил, что через день-два армия Петра значительно возрастет, и реакция короля оказалась вполне предсказуемой. Он решил упредить. Собрал генералов, самоуверенно шутил: «Завтра мы будем обедать в шатрах у московского царя. Нет нужды заботиться о продовольствии для солдат — в московском обозе всего много припасено для вас». Уже вечером армию построили. Короля посадили в носилки, таскали вдоль полков. Он потрясал обнаженной шпагой, вдохновляя солдат. Но сам вести их в бой был не в состоянии из-за ранения, поручил непосредственное командование Реншильду. Напасть было решено под покровом ночи, неожиданно. Русские ошалеют, побегут — и все… В два часа ночи шведские колонны двинулись вперед.

Однако в русском лагере тоже не спали. Царь подписал в эту ночь приказ. Манил своих воинов не сытным обедом, не трофеями. Писал о родине. Писал и о себе: «Ведело бы российское воинство, что оный час пришел, который всего Отечества состояние положил на руках их: или пропасть весьма, или в лучший вид отродитися России. И не помышляли бы вооруженных и поставленных себя быти за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за народ всероссийский… О Петре ведали бы известно, что ему житие свое недорого, только бы жила Россия и российское благочестие, слава и благосостояние».

Шведы приближались. Они видели огни. Слышали, как стучали топоры, это достраивались передовые редуты, выдвинутые в их сторону. Но значения редутов неприятели не поняли. Сочли, что это русский передний край. На самом же деле укрепленный лагерь царской армии располагался гораздо дальше. Да и неожиданное нападение не удалось. Еще с вечера русские конные разъезды заметили передвижения врага. К редутам успела подойти вся кавалерия Меншикова.

Реншильд об этом не подозревал. Около трех часов ночи он скомандовал своей коннице атаку. Этот удар был и впрямь страшным. Русские писали — шведская кавалерия ринулась с дикой «фурией» (яростью). С таким напором, чтобы одним порывом смести наше охранение, проломить линию редутов и влететь в главный лагерь, учинив панику. Но враги напоролись на пушечные и ружейные залпы из редутов, навстречу пришпорили коней драгунские полки. Не только удержали, а отбросили противника. На помощь шведской коннице поспешили пехотные батальоны Левенгаупта. Совместными усилиями отогнали русскую кавалерию. Пролезли на редуты. Но дальнейший натиск снова захлебнулся.

Начало светать. Около четырех часов Петр приказал Меншикову отходить к основным силам, занять место на правом фланге — так предусматривалось диспозицией для генерального сражения. Но светлейший князь приказ не выполнил. Докладывал, что они слишком близко от противника, в сорока саженях. Оторваться нельзя, враг повиснет на плечах и сомнет. Вместо этого Меншиков просил поддержки пехоты. Доказывал, что в этом случае разобьет шведов. Однако царь не хотел импровизировать и превращать стихийное побоище в генеральное. Он предпочитал действовать наверняка, по заранее разработанному плану. Использовать все сюрпризы, подготовленные для неприятеля.

Кавалерийская рубка продолжалась. Был ранен генерал Ренне, под Меншиковым убило двух лошадей. Царь вторично приказывал отступить, Александр Данилович опять отказывался. Ссылался, что без поддержки редуты падут. Но шведы ввели в бой весь корпус Левенгаупта. Подтащили свою артиллерию. Хотя артиллерия у них состояла всего из… 4 орудий! Для остальных больше не было пороха. Шведов это не смущало. Они строили расчеты на рукопашную, на штыки и палаши. В пятом часу смогли захватить два недостроенных редута. Но остальные держались.

При общей атаке задумка царя с линией поперечных редутов сработала. Выдвинутые вперед укрепления отрезали от основных шведских сил правый фланг — конный корпус Шлиппенбаха и шесть батальонов пехоты генерала Рооса. С редутов их косили огнем, добавила жару наша конница, и эти части дрогнули, стали откатываться дальше вправо, укрылись в лесу. Петр велел Меншикову и Ренне взять пять полков конницы, добавил им пехоты и приказал срочно добивать оторвавшуюся группировку. Причем Меншиков и Ренне этим ударом прорубали брешь в блокаде Полтавы!

Остальную конницу царь поручил возглавить Боуру с прежним указанием, отступать на правый фланг армии. Шведская кавалерия и пехота Левенгаупта ринулись следом. Уже кричали: «Победа». Но им пришлось проходить в промежутках между редутами, под огнем. А Боур отступал таким образом, что разогнавшиеся неприятели покатились прямо перед фронтом укрепленного лагеря! По ним загрохотали 87 орудий, окатили ливнем ядер и картечи! Враги отхлынули через поле влево. Выскочили за пределы досягаемости артиллерийского огня и остановились возле леса. Они оказались настолько потрепанными, что три часа стояли на месте и не могли прийти в себя.

Царь воспользовался возникшей паузой. Начал выводить из ретраншемента основные силы. Их строили в две линии. В первой — первые батальоны полков. В затылок им вторые батальоны. Но Петр озаботился, что при построении особенно наглядно проявится численное неравенство, у шведов было 34 полка, у а русских 47. Беспокоился, как бы враг не смутился и не повернул восвояси. Поэтому государь приказал шести полкам вообще не выходить на поле, остаться в ретраншементе. Отрядил несколько батальонов, чтобы обеспечить связь с Полтавой. Солдаты этих частей расстроились. Просились в битву. Петр не счел для себя унизительным обратиться к ним с разъяснением: «Неприятель стоит близ лесу и уже в великом страхе, ежели вывесть все полки, то не даст бою и уйдет…»

Между тем, на левом фланге Меншиков завершал операцию в лесу. Конный отряд Шлиппенбаха и пехота Рооса оторвались не только от главных сил, но и друг от друга. Сперва наши драгуны и пехотные батальоны навалились на Шлиппенбаха, окружили его, и он сдался. 3 тыс. солдат Рооса сумели выбраться из чащи. Засели в одном из редутов, построенных на подступах к Полтаве. Но их преследовали, били, обложили редут. Король послал к нему на выручку генерала Спарре, но он не рискнул пробиваться через русских. К Роосу явился барабанщик и передал требование немедлено сдаться. Шведы попросили отсрочки на размышление, им дали полчаса. Отряд был повыбит и измотан, по истечение указанного срока Роос вывел его из редута и сложил оружие.

Меншиков оставил часть солдат конвоировать пленных, а с конницей возвратился к царю. Кавалерию предполагалось разместить на флангах. 18 полков Боура на правом, 6 полков Меншикова на левом. Но царь опять забеспокоился, как бы не спугнуть врага — он хотел выманить, чтобы шведы атаковали первыми. Приказал 6 полкам из группировки Боура отойти и встать в сторонке вместе с украинскими казаками Скоропадского. Им было приказано вступить в дело только для преследования, если шведы уклонятся от сражения и будут уходить. Шереметев возражал, опасался «умаления фронта». Но Петр возразил: «Победа не от множественного числа войск, но от помощи Божьей и мужества бывает…»

Нет, шведы не ушли. Они даже теперь не утратили своей самоуверенности! Приводили в порядок полки, участвовавшие в первой стадии сражения. К ним двинулась остальная армия, хотя и ей приходилось маршировать через губительные промежутки между петровскими редутами. Разворачивались, перестраивались. На какое-то время убежденность в победе передалась даже союзникам шведов. Мазепа выехал на битву на породистой великолепной лошади, в богатом наряде. Впрочем, он больше норовил покрасоваться. Карл посоветовал в его возрасте с пекло не лезть, и гетман удалился назад в обоз. А его сердюки и запорожцы подставляться под пули и ядра не очень стремились, жались в задних рядах.

Но в девятом часу утра шведская армия зашевелилась. Зашагала в сторону русских. Петр выехал впереди строя. Громко выкрикнул: «За Отечество принять смерть весьма похвально, а страх смерти в бою вещь всякой хулы достойна». После этого обратился к Шереметеву: «Господин фельдмаршал, вручаю тебе мою армию». Сам государь решил в сражении командовать первой дивизией и ускакал к ней.

Когда шведы были в 25 саженях, ударил залп ружей и пушек. Картечь и пули выхватили из их рядов немало жертв. Отвечали гораздо слабее, те же четыре пушки. Тем не менее, первый натиск шведов опять был свирепым. Очевидцы отметили: острие удара было нацелено именно туда, где стоял полк в простых серьмяжных мундирах. Карл и Реншильд не пренебрегли информацией перебежчика. Решили прорезать русскую линию в слабом месте, раздавить новобранцев. Там стояли старые опытные солдаты Новгородского полка, но им пришлось туго. На их первый батальон навалились сомкнутым кулаком два батальона, смяли, вклинились в строй. Петр бросил на опасный участок резервы и примчался сам. Повел в контратаку второй батальон Новгородского полка. В этой схватке пуля пробила у царя шляпу, другая погнула медный крест на груди.

Но силы противника уже надломились. В месиве рукопашной погибали лучшие полки Карла — гвардейцы, Упландский, Кальмарский, Ниландский, Ионичепигский. Погибали офицеры, падали в крови отборные солдаты. Другие измучились, дрались из последних сил. А подпереть их было некому! Не могли же их подменить наемные молдаване или запорожцы! Русские ядра и картечь продолжали косить их. А царские солдаты налегали штыками, отжимали и опрокидывали. Яростная битва кипела всего полчаса — и неприятельский строй рухнул. Шведы покатились назад.

На участок основного удара привезли носилки с королем, он намеревался поднять дух своих солдат. Но вышло иначе. Он угодил в эпицентр катастрофы! Воины бежали. Ошалелый Реншильд кричал: «Ваше величество, ваша пехота погибла! Молодцы, спасайте короля!» Но ядро попало в носилки и разбило их. Карл выпал на землю. Солдаты подобрали его, взгромоздили на импровизированные носилки из скрещенных пик. Потащили прочь. По ним по-прежнему хлестала картечь. Солдаты падали. А справа и слева уже прорывались русские. Наконец, сопровождающие офицеры отобрали лошадь у раненного драбанта, посадили короля и вывезли из гиблой свалки.

Но все уже было кончено. Где-то шведские части пятились, пытаясь сохранить порядок. Где-то не думали уже ни о чем, остатки полков и батальонов перемешивались в беспорядочные толпы. Но даже выбираться обратно в лагерь надо было старой дорогой! Через те же промежутки редутов. А оттуда по-прежнему сыпались пули, били пушки. Одна из этих пуль подшибла лошадь короля. Он опять упал. Его уносили кое-как…А для русских оказалось неожиданным, насколько быстро сломался враг! Рассчитывали, готовились, копили силы. Но в сражении поучаствовала только первая линия, 10 тыс. солдат! Драка кипела полчаса — и еще часа полтора шведы бежали, выбирались с поля боя. И все! Страшная гроза, нависавшая над Россией, развеялась. Осталось поле, заваленное вражескими телами. Конница по лесам вылавливала разбежавшихся.

Карла довезли до своего лагеря, сделали перевязку — у него от падений открылась рана. Но даже лагерь прикрыть было уже некому. Поблизости замелькали русские кавалеристы, и короля поспешили отправить дальше. Его премьер-министр Пипер чуть-чуть задержался, хотел сжечь государственные бумаги. Но сжечь не успел и сам сбежать не смог. Был пойман. Нашим солдатам достался весь обоз, три тысячи возов с разным имуществом. Досталась баснословная казна, два миллиона золотых ефимков! Это была еще не растраченная часть контрибуции, которую шведы содрали с Саксонии.

К Петру приводили пленных — фельдмаршала Реншильда, генералов Шлиппенбаха, Штакельберга, Гамильтона, Рооса, Гемперлина, Седерьельма, принца Вюртембергского, министра Пипера. Царь повел себя благородно. Пригласил пленных на торжественный обед вместе со своими сподвижниками. Ему кто-то сообщил о хвастливой речи Карла, обещавшего шведам обед в царском шатре. Петр живо развил тему: «Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию своему прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами в шатер не пожаловал, в чем пароля (слова) своего не сдержал…» Один из тостов Петр поднял за здоровье шведских учителей в ратном деле. Граф Пипер не удержался от ответной шутки: «Хорошо же, ваше величество, отблагодарили своих учителей».

«Отблагодарили» и впрямь хорошо. С русским размахом, со всего плеча. Впрочем, справедливости ради стоит отметить. Шведы учили воевать не «русских». Их успешно побеждали и в начале, и в середине XVII столетия. Но в эпоху реформ и «перестроек» вооруженные силы нашей страны оказались изрядно развалены, фактически их пришлось создавать заново. Именно эта обновленная армия к 1708–1709 г. набрала достаточную квалификацию, чтобы лупить лучшие войска Запада. Учиться пришлось и самому царю. Начинал он войну по сути дилетантом. Но ко времени сражений у Лесной, и особенно под Полтавой, он многое понял, осмыслил, изменился. Петр действительно вырос в незаурядного военачальника. А Карла, талантливого, но недалекого, царь обставил, как мальчишку.

27. Финал на Днепре и Буге

Победы дарует Бог. Это общеизвестная истина. А под Полтавой победа оказалась настолько сокрушающей, что ошеломила самих русских! За каких-нибудь полчаса рассыпалась армия, ужасавшая всю Европу! У Петра настолько проявилась растерянность, что он даже не сразу организовал преследование. Впрочем, это оказалось затруднительно. В планах не предусматривался такой вариант, что враг побежит без оглядки! Забыли предусмотреть! Основные силы конницы дрались и ночью возле редутов, дрались и утром, в общем столкновении армий. А после этого прочесывали местность на три версты в окружности. Лошади устали. Бросать их в погоню было невозможно.

Петр отправил за шведами несколько резервных полков, не участвовавших в битве. Но их было недостаточно. От Полтавы катилась прочь вся неприятельская армия, перемешавшиеся массы пехоты и конницы. Русские отряды сопровождали их на расстоянии, для нападений у них не хватало сил. Они довольно легко могли бы перехватить короля. Но не знали, что его везли отдельно от армии, далеко впереди. Лишь на следующий день, 28 июня, Меншиков выступил в погоню, повел за собой костяк драгунских полков.

Под Полтавой в этот день хоронили погибших. Тела русских лежали компактно — возле редутов и на поле генерального сражения. Их легко было собрать. Насчитали 1345 человека. Для офицеров рыли отдельные могилы, для рядовых две братские. Молились, Петр плакал и сам бросил первую горсть земли. На месте захоронения государь повелел строить храм и основать монастырь. В этот же день царь и его воины торжественно вступили в Полтаву. К моменту снятия блокады у защитников оставалось всего полторы бочки пороха и восемь ящиков патронов. За два месяца осады и штурмов погибло 1634 человека, раненными и больными лежали 1195. Павших шведов считали дольше. Их трупы находили на обширном пространстве — в кустах, по лесам. Сперва цифру погибших оценивали в 7 тыс., потом 8 тыс. Реальный итог составил 9300. Пленных взяли свыше 2800.

Больше половины неприятельской армии все-таки спаслось, пыталось уйти. Короля везли в карете, дергающейся и прыгающей на разбитой степной дороге. В Кобеляках сломалась ось. Задерживаться для починки не рискнули — на горизонте то и дело маячили русские кавалеристы и казаки. Да и вообще путешествовать в карете сочли опасным, она привлекала внимание. Карла посадили на чью-то лошадь. Но опять далеко не увезли, лошадь пала от переутомления. Короля пересадили на другую. В ночь на 29 июня Карл остановился в Новых Сенжарах. От тряски у него открылась рана. Его перевязали, уложили отдохнуть. Но вскоре разбудили. Почудилось, будто настигает погоня.

Приехали к Переволочне. Здесь Ворскла впадает в Днепр. Стали обсуждать, куда двигаться дальше. Через какую реку переправляться? Ворскла была поуже, за ней лежали владения Крымского ханства. Днепр был широким, за ним лежали турецкие владения. Как турки, так и татары должны были принять беглецов. Но будут ли русские считаться с условными границами по рекам и степям? Запросто догонят на чужой территории. Мазепа доказывал, что надо уходить за Днепр. Широкая река прикроет, и можно будет укрыться в Очакове. Добираться до Крыма оказывалось гораздо дальше.

30 июня к Переволочне подтянулась вся шведская армия. Солдаты обыскали берег и выяснили — средств для переправы нет. Разорили деревянную церковь, принялись делать плоты. Но плохо скрепили их, и бревна разнесло течением. А тем временем поступали известия, что русские уже близко. Генерал Крейц пытался организовать солдат, чтобы как-нибудь наладить переправу через Ворсклу. Но и дисциплина рухнула. Дух бойцов после разгрома надорвался, а марши по жаре совершенно обессилели их. Они пребывали в прострации, падали на месте, отказывались повиноваться приказам. Генералы уговаривали короля больше не задерживаться, спасаться немедленно.

Мазепа вообще не стал ждать союзников. Его казаки где-то сумели найти лодки. Перевезли через Днепр не только самого гетмана, но даже его телеги с барахлом. Конные запорожцы форсировали реку вплавь вместе с лошадьми. Пешие пользовались подручными предметами. Карлу предложили последовать за ними. Поначалу король отказывался. Хорохорился, что он должен оставаться вместе с армией. Спрашивал у командиров, будут ли солдаты отбиваться до конца? Генералы уклонялись от прямого ответа. Пускались в рассуждения — если появится только русская конница, то отбиться будет еще реально, если же нагрянет конница вместе с пехотой, шансов не останется. И только генерал Гилленкрок выразился откровенно — когда подойдет неприятель, солдаты сложат оружие. Или бросятся в воду, «спасая свою честь».

Короля снова подталкивали скорее уезжать. Он тоже крайне устал, его измучила раненная нога, и он сделал хорошую мину при плохой игре. Объявил, что поневоле разлучается с армией — сравнивал, будто душа отлучается от тела. Но сейчас он не может быть полезен из-за ранения, поэтому едет к турецкому султану и приведет свежую армию, сможет «похищенное возвратить» и «неприятелю воздать». Командование над войсками Карл вручил Левенгаупту, выразив надежду, что тот выпутается из трудного положения. Верил ли сам Карл в собственную ложь? Очевидно, постарался поверить. Она позволяла королю оправдаться не только перед Швецией, но и в своих глазах. А то, что произойдет, переложить на других. Но это был все-таки выход, и Карл последовал за Мазепой, через Днепр. С ним переправились 700 драбантов и драгун, 23 офицера, 6 чиновников.

А через пару часов появился Меншиков. У него было 9 тыс. кавалеристов. Численность неприятелей он недооценивал. Полагал, что шведов 8 тыс. Но все равно, это было много, и Александр Данилович постарался ввести врага в заблуждение — показать, будто русских значительно больше. Часть драгун он спешил, изображая пехоту. А коней приказал гонять отдельно, поднимая пыль. Со своей стороны пытался хитрить и Левенгаупт. Прислал парламентеров во главе с генералом Крейцем, поручив ему разведать подлинные силы русских и закинуть удочки о перемирии, поторговаться.

Но Меншиков раскусил, что его хотят поводить за нос. Все обсуждения он отмел, решительно наскочил на шведских делегатов и потребовал безоговорочной капитуляции. Что ж, Левенгаупт собрал своих офицеров, стали совещаться. Возразить-то было уже нечего, мнения высказывались одинаковые. Солдаты голодные и обессилевшие, пороха нет. Сражаться они не будут. Вражеская армия согласилась сдаться. Хотя при этом выяснилось — в ее численности Меншиков ошибался вдвое. Пленных набралось 16.295 человек. 1 июля в Переволочну приехал Петр, принял капитулировавшие шведские полки, знамена, трофеи.

За Днепр, в погоню, отправили отряд Волконского. Киевский губернатор Дмитрий Голицын тоже выслал драгун на перехват короля и Мазепы. В общем-то поймать их было вполне реально. Турецкое начальство в Очакове уже получило известия, что случилось под Полтавой, с русскими оно теперь ссориться боялось и не пустило беглецов в город. Шведы и мазепинцы повернули к Бугу. Но и преследователей тормозили различные препятствия. Сперва они столкнулись с той же проблемой, что и враги — как перебраться через Днепр? Разумеется, неприятели своих лодок не оставили, угнали или уничтожили. Когда все же переправились и доскакали до Кременчуга, Волконский докладывал — устают лошади, плохо с продовольствием.

Ну а беглецы напоследок переругались. Запорожцы с запозданием сообразили, куда их завела измена. Удирают на чужбину, и ждет их участь жалких изгнанников. Они взбунтовались против Мазепы. Намеревались разграбить телеги с имуществом, которые гетман сумел сохранить. А кто-то подбросил идею выдать Мазепу царю. Это понравилось, зашумели, что Петр за такой подарок наверняка простит их, еще и наградит. Но судьбой союзника обеспокоился Карл. С ним находился посол Лещинского, Понятовский, король поручил ему заступиться за гетмана и успокоить казаков. Дипломат с задачей справился, ловко оплел их речами. Внушил, что сейчас не подходящий момент для разборок, надо держаться вместе. В результате запорожцы упустили свой шанс. А нового им уже не представилось. Карл и Мазепа быстренько перемахнули через Буг, паша города Бендеры предоставил им убежище и охрану.

Тут как тут появились и русские драгуны. Налетели, порубили шведов с мазепинцами, не успевшими уйти за реку. Шведская армия, вторгшаяся в пределы России, погибла. С королем спаслось всего 350 человек. Султан принял их под покровительство, выделил содержание. Впрочем, Карл не слишком заботился о воинах, очутившихся вместе с ним. Все деньги, поступающие от османского правительства, тратились на самого короля и на его дипломатию. На взятки и подарки султанским вельможам и советникам, абы склонить их выступить против царя. А рядовые шведы бедствовали. Русский посол в Стамбуле Петр Толстой докладывал — ради пропитания им приходилось подрабатывать «метресками» у турок, то бишь заниматься мужской проституцией. Это были непобедимые, отборные, вернейшие! Остатки «армии Александра Македонского»!

До казаков королю и подавно дела не было. Запорожцы и Мазепа окончательно разругались. Костя Гордиенко задумал возродить «новую Сечь» под владычеством Крымского хана. Строить ее начал в Каменке. Созвал вчерашних соратников, скрывавшихся кто где. Принимал в «казаки» всякий сброд. Но Каменка была слишком близко от границы. Царь узнал, послал туда драгун, и изменникам снова пришлось разбегаться. «Новую Сечь» устроили подальше, в самых низовьях Днепра, в Алешках. Запорожцы отныне числились на ханской службе. Но досталось им лихо. Их без всякой платы гоняли в походы на Кавказ, на работы по укреплений Перекопа. Ради хлеба насущного приходилось батрачить у татар и турок. А в случае каких-либо прегрешений и нарушений крымцы не церемонились, продавали казаков в рабство. В казачьих песнях эмиграцию вспоминали, как каторгу: «Ой, Олешки, будемо вам знаты и той лихой день и ту лиху годыну, ох будемо довго помятаты тую погану вашу личину». Маяться им довелось четверть века — пока царица Анна Иоанновна не простила запорожцев и не позволила возвратиться на родину.

Но это будет позже. А пока Россия праздновала. Петр щедро раздавал награды. Меншиков стал фельдмаршалом, ему пожаловали города Почеп и Ямполь. Келин стал генерал-майором. Другие военачальники тоже получили повышения в чинах, земли, деревни, ордена. Для солдат и офицеров за Полтаву были отчеканены специальные медали. Особую награду изготовили и для Мазепы. «Орден Иуды». Он был сделан из серебра весом 10 фунтов (4 кг) на цепи весом 2 фунта (800 г). На нем был изображен Иуда, повесившийся на осине, рядом мешочек с 30 серебрениками и надпись: «Треклят сын погибельный Июда, еже за сребролюбие давится».

Предполагалось «наградить» Мазепу, когда он попадет в руки государя. Об этом русские дипломаты вели переговоры в султанском правительстве. Петр сулил за выдачу предателя громадную сумму, 300 тыс. рублей. Считали, что за такие деньги турки рано или поздно пожертвуют абсолютно не нужным им гостем. Посол России Толстой выражал лишь опасения, как бы изменник «не обасурманился» — не перекинулся в ислам. Единоверцев Турция не выдавала. Помощник Мазепы Орлик и впрямь выбрал этот путь, прошел через обряд обрезания и объявил себя мусульманином. Для бывшего гетмана обрезание не понадобилось. Утрата положения, богатств, владений стали для него слишком болезненным ударом. На чужбине он прожил меньше трех месяцев, 22 сентября умер.

Кстати, любопытно отметить, когда же впервые был использован безграмотный оборот «в Украине». Не «на Украине», а «в Украине»! Впервые он встречается в шведской пропагандистской реляции о Полтавском сражении! В Стокгольме плохо представляли, что речь идет об «окраине». Только слышали о некой далекой стране под таким названием. Для шведского народа было составлено воззвание, что «в Украине» произошел не слишком удачный бой. Русские навалились огромнейшими силами, 200 тыс. человек, поэтому среди шведских солдат было много убитых и раненных. Но король жив и здоров, так что не произошло ничего страшного, надо благодарить Бога!..

28. Финал в истории

Канонада под Полтавой не только ознаменовала перелом в Северной войне. Она перетряхнула весь мир. Пошла трещинами и стала обваливаться могущественная и мрачная Балтийская империя. Империя, которую полтора столетия возводили шведские короли, ковали сталью и свинцом, скрепляли кровью. А за контурами посыпавшейся державы Европа наконец-то разглядела другую империю, куда более величественную. Российскую. Отныне с ней предстояло считаться, договариваться. На нее надо было оглядываться.

Англичане, голландцы, немцы ошалело освобождались от штампов, которыми сами же ослепили себя — об «Александре Македонском», позоре «Нарвы». Наперебой кинулись заискивать перед русскими. Обхаживали царских дипломатов, будто еще вчера не корчили презрительные гримасы. Теперь льстили, изображали лучших друзей, и подразумевалось, словно так было всегда. У французов одним махом рухнули надежды, что Швеция, разобравшись с русскими, придет им на помощь. Они начали прощупывать почву для замирения, и война за испанское наследство покатилась к концу.

Польшу словно выдуло порывом сквозняка. Шведский корпус Крассау не стал дожидаться, пока его уничтожат. Собрал вещички и зашагал в свои пределы. Вместе с ним постарался исчезнуть Лещинский. Откуда ни возьмись, вынырнул Август. Что ж, Петр не отбросил блудного союзника. К этому времени царь стал уже опытным и мудрым политиком. Он видел, что оптимальным решением для Польши будет восстановить Августа на троне. В Торне (Торуни) состоялась встреча двух монархов. Саксонский и польский властитель умиленно заглядывал в глаза, будто нашкодивший пес — чуть ли не вилял хвостом.

Нет, Петр не стал тыкать его носом в то, что он натворил. Не стал уличать в подлости. Кивал, что он прекрасно понимает — действия Августа были вынужденными, ничего иного ему не оставалось. Заново оформили союзный договор, туда был включен пункт о наказании министров, подписавших капитуляцию с Карлом и выдавших ему российского посла Паткуля. Но и в этом случае Петр великодушно указал, что на министров надо распространить амнистию. Зачем было жертвовать жизнями исполнителей, если приходилось прощать главного изменника?

Но царь все-таки больно и выразительно поддел его. Поинтересовался, почему он не надел богатую шпагу, украшенную драгоценностями — подарок Петра. Август, скрыв смущение, отговорился, что забыл ее в Дрездене. Государь утешил, что это не беда: «Я дарю тебе другую, точно такую же». И принесли шпагу — ту же самую. На самом деле Август преподнес ее Карлу XII, а под Полтавой в вещах короля ее нашли…

В Торн, кроме Августа, приехали делегаты датского и прусского королей. Они вспомнили старые предложения Петра о союзе и заверяли, что двумя руками готовы заключить его. Кстати, Англия и Голландия очень взволновались, чтобы не допустить возобновления договоров против Швеции. Но куда там! Датчане и пруссаки с крайним интересом вынюхивали, какие шведские владения Петр согласится им отдать? Возродился Северный союз из России, Саксонии, Дании — сейчас к нему примкнули Польша и Пруссия.

Но раньше Россия фактически оставалась в этом союзе младшим партнером. Важнейшие решения принимались без нее. Ее интересы всячески ограничивали. Она должна была довольствоваться окраинными клочками земель, которые ей уступят. Зато союзников ей приходилось поддерживать огромными субсидиями, воинским контингентом. Сейчас ситуация стала иной. Условия договоров определяла Россия. Помочь партнерам войсками она не отказывалась, но о субсидиях больше речи не было. Хотите что-нибудь отвоевать у шведов — сами извольте раскошеливаться, выставлять армии. Не было речи и о прежнем разделе плодов побед.

Август отправил к царю своего министра Флемминга, надеялся подтвердить старые договоренности: русским Ингерманландия и Корелия, а Лифляндия — Польше. Но тут уж Петр откровенно пояснил, что былые обязательства перечеркнул сам Август: «Все мои союзники меня покинули в затруднении и предоставили меня собственным силам. Так вот теперь я хочу также оставить за собой и выгоды и хочу завоевать Лифляндию, чтобы соединить ее с Россией, а не за тем, чтобы уступить ее вашему королю или Польской республике». Эти задумки блестяще были исполнены. В конце 1709 — первой половине 1710 г. русские войска один за другим брали оставшиеся прибалтийские города. Пали Рига, Динабург, Пернов, Аренсбург, Ревель (Таллин). Брали их уже для себя. Заняли и Карелию, часть Финляндии с Выборгом — Петр рассудил, что присоединенная область станет «подушкой», обеспечивая безопасность Санкт-Петербургу.

А у Польши царь наметил забрать Правобережную Украину. По крайней мере, ее часть, прилегающую к Днепру. Здесь было семь казачьих полков, Корсунский, Белоцерковский, Богуславский, Брацлавский, Уманский, Чигиринский и Могилевский. Они подчинялись тому же гетману, что левобережные казаки — Скоропадскому. Петр продолжал поддерживать Палия, настроенного на воссоединение с Россией. В городах стояли русские гарнизоны. А царским дипломатам давались указания уклоняться от обсуждения статуса Белой Церкви, Фастова, Корсуни и других правобережных городов. Их надеялись закрепить за собой постепенно. Поставить панов перед фактом — отнять-то все равно не сумеют.

К сожалению, удавалось не все. В 1711 г. разразилась война с Турцией. А Петра и его военачальников постигла еще одна непредвиденная беда. После Полтавы их занесло примерно так же, как Карла! Они повели себя слишком самоуверенно. Расплата была жестокой. Русская армия, вступившая в османские владения, попала в окружение. Ей грозила полная гибель. После напряженных и кровопролитных боев удалось заключить мирный договор, спасший царя и его войска. Турки позволили им беспрепятственно уйти на родину. Но условия мира стали для нашей страны очень тяжелыми. Пришлось возвратить султану Азов и Приазовье, уничтожить или продать османам азовскую эскадру. Одним из пунктов Россия обязалась не вмешиваться в дела Польши, вывести с ее территории воинские части. Этот пункт перечеркнул проекты присоединения Правобережья.

Очень долго не удавалось закончить и Северную войну. Даже Полтавский триумф не привел к ее завершению. Сражаться довелось еще 12 лет. На Балтике господствовал флот Швеции, за морем она чувствовала себя в безопасности и отказывалась от мирных инициатив. Карл XII несколько лет сидел в Османской империи, лелеял надежды поднять ее на войну. Потом поссорился даже с гостеприимными хозяевами. Когда они стали подталкивать шведского короля, что пора бы и честь знать, выехать из их страны, Карл вступил в бой с турецким отрядом, были значительные жертвы. С большим трудом его все-таки выпроводили, но он сумел инкогнито проскочить через Европу и добраться до шведских владений в Германии. Подхлестнул свой народ, совсем уже скисший, провел рекрутские наборы, заново формировал полки.

А для России операции в Германии стали дорогими, утомительными и мало результативными. Здесь тоже одерживались победы, брались города. Хотя царь на них не претендовал, отдавал союзникам. Для окончания войны планировалось объединить морские силы и высадить десант в самой Швеции. Но… все замыслы запутывались. Потому что союзники теперь боялись России! Боялись сильнее, чем Швеции. Присутствие русских войск в немецких землях вызывало подозрения и порождало слухи — а вдруг не уйдут, останутся?

Англия и без того симпатизировала шведам. А в 1714 г. русские впервые выиграли морское сражение у Гангута, и британцы совсем переполошились. Увидели, что у них появились конкуренты на морях! Вдобавок ко всему, серьезные перемены произошли в самой Англии. В том же 1714 г. умерла королева Анна. Она оставалась бездетной, и наследником парламент определил ее дальнего родственника, Ганноверского курфюрста Георга IV. Новый король остался властителем Ганновера, и его особенно тревожило, что царь теперь действует в Германии, решает здешние проблемы, и немецкие князья подстраиваются к России. После восшествия на престол Георга политика Англии стала откровенно враждебной. Ей исподволь подыгрывали голландцы.

В результате сплетались клубки интриг. Датчане, пруссаки, саксонцы соперничали, мелочно увязали в решении тех или иных вопросов. Война шла из рук вон плохо. Планы не выполнялись. То опаздывали чьи-то войска, то не присылали обещанную артиллерию. Из-за этого осады крепостей затягивались. А высадка в Швеции вообще срывалась. Союзники брались заготовить снабжение — его вовремя не оказывалось. Не собирались в назначенные сроки эскадры и транспортные суда. Десант на Стокгольм отменяли. Откладывали с одного года на другой. Русские контингенты, пришагавшие за тридевять земель, приходилось уводить обратно. Петр постепенно осознавал, что союзники морочат ему голову.

Но Швеции уже приходилось слишком туго. Казна разорялась, хозяйство надорвалось, народ был обескровлен призывами в армию и потерями. Даже упрямый Карл XII начал понимать — из войны надо выпутываться. Англичане подзуживали его продолжать борьбу с русскими, сулили щедрые субсидии, помощь флота. Но у короля нашелся мудрый советник Герц, предложивший противоположный вариант — мириться с русскими. Уступить им потерянные земли в Прибалтике. А компенсировать утраты за счет Дании и Польши. Петру предъявили доказательства, что Август и датчане опять обманывают его, втянулись в заговор с англичанами. После этого царь согласился на переговоры, на Аландских островах открылся мирный конгресс.

Завершить его не удалось. 30 ноября 1718 г. при осаде крепости Фредеристен в Норвегии Карл XII был убит. Выстрел в голову был очень точным, сразу же возникли подозрения, что пуля прилетела не из крепости — стрелял наемный убийца где-то рядом. Это подтверждали последующие события. В Стокгольме фактически произошел переворот. Власть перешла к сестре Карла Ульрике Элеоноре и ее мужу Фридриху Гессенскому. Они ориентировались на Англию. Считали, что надо уступить земли в Германии, получив за это помощь западных держав. Герца сразу же схватили и казнили, Аландский конгресс сорвали.

А Россия вдруг очутилась в международной изоляции. На всю Европу раздули многоголосый хай, обвинявший ее в «предательстве» союзников. Англия и Ганновер вступили в коалицию со Швецией. Георгу отдали богатые владения шведов в Германии, Бремен и Верден, а британцы за это обязались действовать на их стороне. Дания тоже помирилась со шведами, они оставили в покое Норвегию, а взамен получили датскую помощь. Особенно активным противником России выступил… Август! Обвинял Петра, что тот не отдал Ригу, хотел отобрать Правобережную Украину. Август взялся наводить мосты и со Швецией, и с Англией, еще и заключил союз с австрийским императором. При таком раскладе паны чрезвычайно воодушевились. На сейме зазвучали призывы о возвращении Смоленска, Киева, Левобережной Украины.

Однако в нашей стране представляли истинную цену полякам и не слишком обращали внимания на их выходки. Петр поставил задачу завершить войну со Швецией. Причем выяснилось, что в одиночку, без союзников, сделать это гораздо легче! Без лишней обузы. За десятилетие после Полтавской битвы русский флот на Балтике значительно вырос. Действовал грамотно, уверенно. В июле 1719 г. 26 тыс. русских солдат высадились в 15 км от Стокгольма. Атаковать преднамеренно не стали, просто показали, что вражеская столица легко досягаема. Поначалу шведское правительство не поняло прозрачного «намека». К тому же, на помощь пришла британская эскадра. Английские и шведские корабли вместе обстреливали эстонские берега, хотя порушить смогли лишь какие-то сараи и бани, над этим долго потешались при дворе Петра.

А в июле 1720 г. флотилия князя Голицына наголову разгромила шведские морские силы возле острова Гренгам. Чтобы подтолкнуть неприятелей к миру, русские десанты стали высаживаться в разных точках скандинавского побережья, разоряли города, заводы, фермы. Даже самым упорным сторонникам войны в Стокгольме становилось ясно — это конец. Англичане не спасут. Переговоры возобновились, и 30 августа 1721 г. был заключен Ништадтский мир. Россия приобрела все, что хотела. Неву с Петербургом, Карелию, прилегающие финские районы, Эстляндию, Лифляндию. К ним случайным образом пристегнули Курляндию. Выдали племянницу государя Анну Иоанновну за герцога Курляндского, но он так погулял на собственной свадьбе, что через несколько дней оставил супругу вдовой.

Петру Великому довелось вести не только Северную войну. Он открыл России дорогу в Закавказье, царская армия совершила поход на Каспийское море, утвердилась крепостями в Дагестане, овладела Дербентом, брала Гянджу, Баку, Шемаху. Организовывались первые военные экспедиции в Среднюю Азию, хотя пока еще неудачные.

Царь продолжал и административные реформы. В 1711 г., отправляясь в Прутский поход, создал Сенат. Сперва он подразумевался как временное учреждение — коллегиальный орган будет замещать отсутствующего государя. Но Сенат показался полезным, прижился, превратился в высший правительственный и судебный орган империи. Систему многочисленных приказов Петр со временем упразднил. Свел рычаги управления в несколько коллегий, прообраз министерств. Разрабатывалась «Табель о рангах», соотносила между собой и упорядочивала чины — гвардейские, армейские, флотские, гражданские. Царь был убежден, что в стране надо налаживать «порядок общей пользы». А ради общей пользы каждый его подданный обязан служить государству. Поэтому приравнивание военных и штатских чинов представлялось вполне нормальным и целесообразным.

Идея «общей пользы» привела Петра и к серьезной реформе Церкви. Обычно упразднение патриархии и учреждение Святейшего Синода вызывают серьезную критику. Квалифицируются исследователями как разрушительное вторжение царя в чуждую ему сферу. Но в подобных рассуждениях чаще всего упускается из вида — в каком плачевном состоянии застал Петр эту сферу! Идеал «симфонии» духовной и светской власти был разрушен задолго до него. Церковь раздирал раскол, он действовал куда более активно и наступательно, чем официальное духовенство. Разные течения раскольников раскидывали сети на окраины страны, на провинциальную глубинку, создавали тайные пристанища в городах.

В 1716 г. обнаружилось еще более страшное явление — секты «хлыстов», перемешавшие христианскую терминологию с остатками темного язычества: с местными воплощениями «христов». «пророков», «богородиц», с экстатическими плясками на радениях, самоистязаниями, свальными оргиями, омерзительным «причастием» частичкой отрезанного соска «богородиц». Наряду с «хлыстами» вербовали последователей другие секты — скопцы, богомилы, монане, прыгуны, телеши, иконоборцы, дырники. Они гнездились где-то в народной толще с незапамятных времен. А сейчас церковное руководство оказалось запущенным, и древние «семена» давали всходы. Всплыли «жидовствующие». Как выяснилось, эта секта пережила гонения Василия III и Ивана Грозного, скрывалась и маскировалась. С запада нахлынули католические и протестантские веяния, безбожные масонские учения. Никакого реального противодействия не было…

Если проанализировать реальные факты, можно прийти к выводу — петровский перевод Церкви под прямой контроль государства спас ее. На два столетия уберег от распада и скатывания в ереси. Реформа была смелой, но она не являлась «не канонической», как порой представляют. Святейший Синод, обладавший «равнопатриаршей» властью был признан Восточными Патриархами как «брат во Христе». А сам царь, в отличие от англиканской церкви, отнюдь не претендовал на пост главы Церкви. Он выступал в Синоде «крайним судьей». Примерно так же, как св. равноапостольный император Константин Великий считался «епископом внешних дел Церкви».

Но именно светская власть государя поддержала и скрепила церковные структуры, обеспечила им возможность налаживать и развивать духовную деятельность. Выходили указы Петра о запрещении рукополагать в священники лиц, не имеющих духовного образования, об усилении проповедничества, об издании катехизаторских книг. По сути, такие распоряжения должны были исходить от патриарха. Царю приходилось исправлять упущенное. Открылась Духовная академия в Санкт-Петербурге, духовные школы в Чернигове, Ростове, Тобольске. А по Духовному Регламенту, утвержденному Петром, требовалось создавать духовные школы в каждой епархии.

По указаниям государя широко развернулась миссионерская работа. Только в одной Тобольской епархии было крещено 40 тыс. инородцев, открыто 37 храмов. Православные духовные миссии были направлены в Калмыкию, Забайкалье, на Камчатку, в Китай. Раньше в Западной Европе существовал только один православный храм, при русском купеческом подворье в Стокгольме. При Петре открылись храмы и начались православные богослужения в Лондоне, Берлине, Париже. Строились храмы в присоединенных областях Эстляндии и Лифляндии, возродилась Карельская епархия, была учреждена новая, Иркутская.

В войсках и на флоте Петр ввел штатные должности полковых и корабельных священников, установил обязательные службы. А для всех православных подданных указом царя было определено обязательное ежегодное причастие Св. Таин. Хотя бы ежегодное! Это было не снижение требований к прихожанам, как нередко полагают некомпетентные критики, а повышение! Мы уже приводили свидетельство св. Дмитрия Ростовского, что даже в Ростовской епархии, в сердце православной страны, множество людей вообще забыло об исповеди и Причастии! Выражали православие лишь в том, что исполняли внешние обряды церковных праздников, а головы себе морочили бреднями всевозможных кликуш и лжепророков.

Можно встретить утверждения и о том, что Петр, набравшись протестантских идей, ненавидел монашество и монастыри. Но и такие обвинения выдают безграмотность их авторов. Ранее упоминалось, как любил царь Соловецкую обитель. Другой знаменитый монастырь, Валаамский, под властью шведов был разорен и сто лет пролежал в запустении. Возвратив здешний край России, Петр повелел восстановить его. Царским повелением был также возрожден захиревший и закрывшийся Перекомский монастырь в Новгороде. Ранее отмечалось, что новая обитель была учреждена на месте Полтавской битвы. Первыми ее монахами стали увечные солдаты.

А строящийся Санкт-Петербург государь отдал под небесное покровительство св. Исаакия Далматского (Петр родился в день его памяти) и св. благоверного великого князя Александра Невского — одержавшего неподалеку свою блестящую победу над шведами. В честь св. Исаакия заложили городской храм. А мощи св. Александра Невского были торжественно перенесены из Владимира. На месте его битвы была основана Александро-Невская лавра, где и упокоились мощи великого князя. В честь этого события 30 августа (12 сентября) был установлен новый православный праздник. По инициативе государя были разработаны церковные службы на перенесение мощей св. благоверного Александра Невского и «Служба благодарственная Богу в Святое Троице славимому, о великой Богом дарованной победе над шведским королем Каролом XII и воинством его, содеянное под Полтавою».

В прошлых главах мы рассказывали о канонизации св. благоверного великого князя Андрея Боголюбского, о дружбе Петра со св. Митрофаном Воронежским, о том, как он высоко оценил св. Дмитрия Ростовского, св. Иоанна Тобольского, св. Иннокентия Иркутского — на руководящие посты в церковной иерархии их выдвигал сам Петр. Что же касается отношения к сомнительным западным учениям, то не мешает вспомнить эпизод с будущим историком В.Н. Татищевым. Обучаясь за границей, он нахватался «передовых» теорий и в России пытался распространять их. Царь, узнав об этом, вызвал Татищева и крепко вылупил дубинкой. Пояснял: «Не соблазняй верующих честных душ; не заводи вольнодумства, пагубного благоустройству; не на тот конец старался я тебя выучить, чтобы ты был врагом общества и Церкви».

Да, Петр совершал ошибки. В том числе серьезные. Но и исправлял их. Со временем царь значительно менялся, остепенился. Буйные молодые забавы прекратились. Иноземцы отмечали, что государь очень сдержанно ведет себя на пиршествах, спиртное употребляет весьма умеренно — для Европы это было необычно. Огромные усилия Петр прилагал к оздоровлению государство. Развернул беспощадную борьбу с взяточниками и казнокрадами. Карал, невзирая на высоту положения. На виселице оборвалась жизнь сибирского губернатора Гагарина, под следствием умер архангельский губернатор Курбатов, вице-канцлеру Шафирову на плахе заменили казнь ссылкой и конфискацией всего имущества. Петр казнил и дам, вздумавших избавиться от плода. Для западных стран это тоже было необычно.

Многие дела императора остались незавершенными. Но одно из его достижений нередко забывается. Он выиграл «битву за Украину». Нет, не только под Полтавой. При Петре была выиграна борьба за умы и сердца малороссийского народа. Мазепа стал последним из череды изменников, кто рассчитывал отколоть Украину от России и повести в объятия чужеземцев. Но его авантюра провалилась настолько позорно, население настолько ярко и однозначно проявило, с кем оно хочет быть, что попытки разыгрывать «украинскую карту» заглохли на два столетия! Это выглядело слишком безнадежно.

29. Эпилог: «Ще не вмерла Украина»?

После измены Мазепы Петр учредил Малороссийскую коллегию — в нее вошли трое русских и трое украинских чиновников. Этот орган должен был помогать гетману, прочно связать его с центральным правительством. Но самоуправление и прежние «вольности» были сохранены. Хотя постепенно широкая автономия Малороссии стала вырождаться и изживать себя. Последним гетманом Украины стал Кирилл Разумовский. Он приходился братом морганатическому супругу императрицы Елизаветы, Алексею Разумовскому. Получил великолепное образование в нескольких западных университетах, был заодно поставлен президентом Российской Академии наук. Он жил в Петербурге, на Украине вообще не появлялся. А во владения столь могущественного вельможи не совались никакие комиссии и проверки.

Когда на трон вступила Екатерина Великая, к ней посыпались сигналы, что на Украине худо. Председателем Малороссийской коллегии императрица назначила генерала П.А. Румянцева, поручив ему разобраться, что происходит. Генерал застал на Украине ужасающую картину. В гетманской резиденции Глухове бесконтрольно заправляла казачья старшина. Всеми способами преумножала собственные доходы, хищничала. А управление краем забросила. Полковники и сотники настолько же бесконтрольно распоряжались в своих полковых и сотенных районах, превратились в наследственных удельных князьков. Беспощадно эксплуатировали подданных, казнили и миловали по собственному усмотрению, даже воевали друг с другом! Бросали отряды казаков рубиться за спорные угодья, напакостить соперникам.

Казаки расслоились. Богатые заботились только о своем хозяйстве, ни о какой службе знать не желали. А беднота разорялась и служить не могла. Ее жалованье присваивали начальники, приходилось работать на них. Силами Малороссийского казачества Румянцев не сумел наладить на Украине даже почту. После амнистии на Днепре снова жили запорожцы, отстроили Новую Сечь. Но она со временем превратилась в настоящий гнойник. Здесь тоже богатела старшина, владела огромными стадами скота, табунами коней. А рядовая «сирома» трудилась на старшину или откровенно разбойничала, промышляла контрабандой. Приказы найти виновных спускались на тормозах, поскольку старшина была в доле. Сечь стала и «коллективным феодалом», принимала беглых крестьян, селила на своих землях, но брала с них высокие поборы. Попытки призвать запорожцев к порядку остались безрезультатными.

Такой развал привел к ликвидации украинской автономии. Пост гетмана был упразднен. Малороссийское казачье войско расформировали. На базе казачьих полков стали создаваться части регулярной конницы — гусарские, уланские, пикинерские. В 1775 г. упразднили Запорожскую Сечь. На этот раз без разгромов и крови. Троих лидеров сослали по монастырям — они слишком уж обнаглели, пытались шантажировать императрицу, что казаки могут снова уйти к к туркам или татарам. Остальным запорожцам позволили селиться в тех же местах или расходиться куда угодно. Часть из них пожелала сохранить традиции Запорожья, остаться войском — они назвались Кошем Верных Казаков, подтвердили эту верность в боях и получили обширные пожалования на Кубани.

Но Екатерине Великой довелось и освобождать Малороссию! Завершать то, что не удалось Алексею Михайловичу и Петру I. Ведь Правобережье Днепра оставалось у поляков. Здешним крестьянам приходилось ох как туго! Выжимали их куда сильнее, чем российских подданных. А 1768 г. паны обрушили на православных очередные притеснения. Им насильно заставляли переходить в унию, запрещали торговать, заниматься ремеслами. Развернулась кампания по захвату храмов и монастырей. За единоверцев вступилась Екатерина, предъявила ультиматум — гонения прекратить, православных уравнять в правах с католиками. Сейм категорически воспротивился.

Однако Польша даже по сравнению с временами Августа продолжала катиться в упадок. Она уже превращалась в игрушку великих держав. Императрица вообще не стала считаться с панским суверенитетом. Российский посол в Варшаве Репнин явился в сейм с солдатами, арестовал четверых самых ярых русофобов, остальные перепугались и приняли ультиматум. Но ведь паны не сами возбудили кампанию против Православия! Их подстрекали могущественные покровители — Франция и Ватикан. Теперь они принялись активно раздувать войну против русских. Засылали деньги, оружие, военные отряды. Польские аристократы составили «конфедерацию», объявили низложенными сейм и короля. Постановили воевать.

Екатерину это не впечатлило. Она двинула войска, и конфедератов разгромили вдребезги. С другими соседями, Пруссией и Австро-Венгрией, русские договорились о разделе Польши. Немцы и австрийцы восприняли подобное предложение с немалым энтузиазмом. Но панский гонор оказался слишком уж стойким! Даже полученные взбучки для поляков впрок не пошли. Впрочем, их воинственные настроения постоянно подогревал и будоражил Запад. Снова и снова помогал вооружиться, натравливая на русских. Но для Польши результат стал плачевным. Грянул второй, а потом и третий разделы. Под власть русских царей перешли Белоруссия, Литва, восточная часть Польши. А с Украиной воссоединились Правобережье Днепра, Подолия и Волынь. Только самые западные земли, Прикарпатье и Закарпатье, достались Австро-Венгрии.

В областях, переходивших к России, больше не предусматривалось никакой автономии. Наоборот, Екатерина II добивалась установления общего порядка в своей державе. На украинские области, как старые, так и вновь присоединенные, распространялись законы и административные системы Российской империи. Последующими либералами и националистами это квалифицировалось как «закрепощение» Украины. Хотя такое определение представляет собой грубую подтасовку. Закрепощением украинских крестьян активно занимался еще Мазепа. А в польских областях почти большинство крестьян были крепостными. Перейдя в подданство России, они сохранили свой статус. В результате число крепостных на Украине составило 800 тыс. человек. Прочее население оставалось государственными (вольными) крестьянами, или мещанами, казаками.

Но само крепостное право в нашей стране было гораздо мягче, чем в Польше. Впрочем, и мягче порядков на «вольной» Украине, когда она оставалась под гетманским самоуправлением. Ведь там любой полковник или сотник мог запороть до смерти неугодного крестьянина или слугу. Никакой национальной дискриминации в Российской империи не существовало. Какая уж дискриминация, если международными делами руководил канцлер и светлейший князь Александр Андреевич Безбородко, так и не научившийся говорить по-русски? Свою политическую линию он обычно определял: «Як воно матушка императрыця скаже, нехай так воно и буде…»

Украинские казаки приобретали на службе офицерские чины, и становились российскими дворянами. Среди нижних чинов очень ценились и пользовались авторитетом основательные и добросовестные украинские унтер-офицеры. Впрочем, здесь необходимо уточнение. В Российской империи вообще не было разделения по национальностям! Ни в каких документах национальность не фиксировалась. Только вероисповедание. Если человек православный, автоматически подразумевалось, что он «русский» — даже если его предки были немцами, татарами, евреями. Таким образом, и украинцы считались «русскими». Если по каким-то причинам нужно было подчеркнуть место рождения или проживания человека, употребляли слово «малороссы».

При «матушке Екатерине» наша страна выигрывала войны не только с Польшей. Дважды она громила Османскую империю. Отобрала у нее Северное Причерноморье, земли между Бугом и Днестром. Был присоединен Крым. Однако к Малороссии данные территории никакого отношения не имели. Прежде они принадлежали не украинцам, а туркам. Отвоеванный у них край — Херсон, Николаев, Одессу, назвали Новороссией. Население здесь составлялось смешанное. Генералы и офицеры, получившие имения в Новороссии, переводили сюда крестьян из своих русских поместий. Оседали отставные солдаты и матросы. Перетекали эмигранты из стран, подвластных туркам, — молдаване, болгары, сербы, греки, албанцы (арнауты). Разумеется, добавлялось и много украинцев — в новых больших городах и портах для всех находились место и работа.

Вбивать клинья между единокровными и единоверными братьями долгое время не пробовал никто. Идеологические и геополитические диверсии периодически предпринимались, но враги России делали ставку не на украинцев, а на поляков. Наполеон Бонапарт, начиная поход на нашу страну, провозгласил одной из своих целей возрождение Великой Польши. Подразумевалась такая Польша, какой она была в вершине своего могущества — включавшая Литву, Белоруссию, Украину. Естественно, под покровительством Франции. Панов подобные перспективы чрезвычайно обрадовали. Под знаменами Наполеона выступило 80 тыс. поляков, они составили лучшие корпуса легкой конницы.

В 1854 г. англичане, французы и турки высадили полчища в Крыму. Присоединились итальянцы, корпуса немецких и швейцарских добровольцев. Снова строились проекты расчленения нашей страны, в том числе восстановления «Великой Польши», какой она была до Богдана Хмельницкого. Но для Малороссии ужасы польского ига оставались не таким уж далеким прошлым. Деды рассказывали об этом внукам, бандуристы пели песни. Украинцам было никак не по пути с чужеземцами, желающим передать их под панскую власть.

Но в конце XIX в. ситуация стала меняться. Технологии пропагандистских войн выходили на новый, куда более высокий уровень. А Германия и Австро-Венгрия исподволь готовились к мощному удару по России. Оторвать от нее национальные окраины выглядело очень заманчивым. Для этого обратили внимание и на «украинский вопрос». Правда, его не существовало. Значит, требовалось его создать. Выше уже отмечалось, что Австро-Венгрии при разделах достались Галиция и Лодомерия (западная часть Волыни). Причем здесь-то ни малейшего уважения к национальным традициям не проявлялось. В Прикарпатье и Закарпатье официальным языком считался немецкий. Только на нем составлялись документы, говорили в государственных учреждениях. А органы управления формировались в основном из немцев и венгров. Славяне в империи Габсбургов вообще оставались «второстепенными» народами.

Однако под эгидой австрийских и германских спецслужб во Львове стали создаваться украинские культурные, литературные, политические общества. Разрабатывался искусственный украинский язык (единого языка в различных областях Малороссии никогда не было). Эти организации вербовали единомышленников на российской территории, пересылали свои газеты, брошюры. Националистические идеи соединялись с либеральными и социалистическими. А сами себя сепаратисты назвали… «мазепинцами». Давний предатель показался самой подходящей символической фигурой!

Другие изменники — Выговский, Юрий Хмельницкий, Брюховецкий — промелькнули на исторической арене слишком быстро, о них мало кто знал, а Дорошенко в плену покаялся перед царем. Мазепу помнили все, он ни в чем не каялся. Он отлично подходил либералам и социалистам — поскольку боролся против «царизма», за «свободы». Правда, репутация его была слишком подпорченной. Однако новые последователи взялись отмывать его память, сочинять легенды. Между прочим, представляется характерным, что вся эта публика: униаты, католики, протестанты, сектанты, масонствующие безбожники подхватили… обвинения раскольников в адрес Петра! Доказывали, что ни какой измены-то не было. Ведь гетман спасал православную Украину от врага Церкви! Чуть ли не «антихриста».

Но удивляться подобным парадоксам не приходится. Этими операциями занимались весьма квалифицированные профессионалы. В Германии общее руководство подрывной деятельностью было возложено на статс-секретаря германского МИДа Циммермана. К разработкам подключились видные кайзеровские идеологи Рорбах и Баллин. Генерал Рорбах предпринял путешествие по России, исследуя разные районы на предмет сепаратистских настроений. Была создана «Лига инородческих народов России» во главе с бароном Экскюлем. Первым по значению выдвигался «украинский вопрос», вторым «польский», третьим «еврейский». Возникла «Лига вызволения Украины» под руководством пангерманиста Хайнце и особый штаб для контактов с украинцами, который возглавил регирунгс-президент Шверин. В общем, щирые хохлы!

Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь — когда Украина отделится, униаты рассчитывали занять там господствующее положение. Налаживались каналы финансирования через Швецию и Румынию, засылались эмиссары и агитационная литература. Австрийский канцлер Бертольд указывал: «Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства». О том же писал министр М. Эрцбергер — дескать, общая цель Центральных Держав “отрезать Россию от Балтийского и Черного морей”, а для этого необходимо “освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством …”

Хотя в 1914 г., когда загрохотали пушки, настроения в народе проявились совершенно другие. Даже на Западной Украине население симпатизировало русским! Начало войны ознаменовалось здесь массовыми арестами за «русофильство». Но в первых же сражениях царские войска разгромили Австро-Венгрию, заняли всю Галицию до Карпат. При этом из тюрем и лагерей были освобождены десятки тысяч местных жителей, обвиненных в симпатиях к нашей стране. Впрочем, и сама Западная Украина была в 1914 г. очень не похожей на нынешнюю. Местное население называлось «русинами». Они встречали царских солдат с искренней радостью, считали братьями. В подавляющем большинстве русины оставались православными, и попавшие в Галицию офицеры с удивлением отмечали, что в Прикарпатье язык ближе к великорусскому, чем на Восточной Украине. (Что не удивительно — в Поднепровье славяне смешивались с тюркскими народами, а в Прикарпатье сохранялось наречие Киевской Руси).

Царская администрация повела себя в Галиции очень мягко. Никаких контрибуций не накладывалось, репрессий не было. Свободно дозволялось униатское и иудейское богослужение. Даже ярого русофоба униатского митрополита Шептицкого не тронули. Лишь предупредили — не допускать в проповедях антироссийскую агитацию. Он нарушил запрет, и его сослали… в Киев. В защиту Шептицкого подняла вой вся «прогрессивная» общественность России. А в Риме его произвели чуть ли не в мученики.

В апреле 1915 г. Галицию посетил царь. Во Львове его встретили бурей восторгов. Толпы жителей приветствовали его, запрудили улицы. Николай II выступил с балкона перед массами горожан. Во Львове! Не опасался терактов, и не было ни единой враждебной выходки! Царь говорил о русских исторических корнях Галиции, завершил словами: «Да будет единая, неделимая могучая Русь!». Горожане ответили общим «ура», дамы засыпали всю площадь под балконом цветами.

Но летом 1915 г. русским пришлось отступить. Галицию снова заняли австрийцы. Покатились расправы над «изменниками». Однако отдельными репрессиями не ограничились. Был организован чудовищный эксперимент по переделке целого народа! Православных священников почти всех перевешали «за сотрудничество с врагом» — ведь русские заходили в их храмы, молились, заказывали требы. История не сохранила имен этих мучеников. Кого интересуют простые сельские батюшки, если они пострадали не в «сталинских» репрессиях, а от католиков? А всю интеллигенцию, которую признали «русофильской» — учителей, журналистов, студентов, отправляли в концлагерь Телергоф. О нем дошло очень мало сведений по одной простой причине — оттуда не возвращался никто. Газовых камер еще не строили, но были голод, холод, болезни, расстрелы…

Малочисленная галицийская интеллигенция сгинула там. Православных священников заменили униаты, а прежних учителей — «мазепинцы». Они начали преподавать иную историю, иной искусственный язык, смесь украинского и польского. А результаты были сродни геноциду. Большинство жителей Галиции оставались живы, их никто не истреблял, но… исчез народ! Изменился до неузнаваемости. Православные русины сохранились лишь в горах и в Словакии. Остальное население Западной Украины за пару десятилетий превратилось в «западэньцев» — ревностных униатов, говорящих на совершенно другом языке и ненавидящих «москалей»…

Тогда же, в годы Первой мировой, националистами заинтересовались и спецслужбы США. Русская контрразведка задержала американского журналиста и матерого шпиона Джона Рида, когда он вез из-за границы деньги и инструкции самостийникам. Агитаторы «мазепинцев» ездили по лагерям военнопленных. Внушали жителям Малороссии, что они принадлежат к совершенно другой нации, их интересы коренным образом отличаются от русских. Однако сами же руководители «Лиги вызволения» признавали, что работали впустую, в то время украинцы на их пропаганду абсолютно не поддавались.

И только после революции все-таки проявились плоды подрывной работы. Падение монархии обрушило Российскую империю в хаос. Воспользовались левые партии, создавали свои Советы. Воспользовались и сепаратисты — финские, эстонские, кавказские, польские. В том числе и в Киеве образовалась Центральная Рада во главе с Винниченко и Петлюрой. Поначалу выдвигала ограниченные требования, автономии в составе России. Но развал углублялся, и Рада заговорила о независимости. Керенский, возглавлявший слабенькое правительство, во всем шел на уступки — надеялся на ответную поддержку националистов. Разрешил сформировать «украинскую армию». Точнее, в украинскую армию переименовали 34-й корпус. Он был обычным, российским, но им командовал генерал Скоропадский, потомок гетмана петровских времен.

Создавались и отряды «гайдамаков» — такие же банды, как Красная гвардия, но на шапках они носили не красные, а «жовто-блакитные» ленты. Кроме того, они наряжались в опереточные жупаны, шаровары — напивались и весело плясали под народные песни. В ноябре 1917 г. в Петрограде власть захватили большевики. Но в Киеве в уличных боях победили юнкера местных училищ. А воспользовалась Центральная Рада — она в городе оказалась единственной альтернативой большевикам. Правда, националисты проявили себя никудышными вояками. Когда на Киев двинулись красные отряды, гайдамаки стали разбегаться.

Тогда Рада кинулась за спасением к немцам и австрийцам. Попросту отдавалась под их покровительство, приглашала их войска. Что ж, они не отказались. Направили пару дивизий на Киев и выгнали большевиков. Германские начальники дипломатично пропустили вперед украинскую «армию» — несколько сотен человек, а за ней вошли оккупанты. Но когда они огляделись, то поняли — сотрудничать с Радой бессмысленно. Ее никто не поддерживает. В докладе начальника оперативного отделения Восточного фронта отмечалось: «Украинская самостийность, на которую опирается Рада, имеет в стране чрезвычайно слабые корни. Главным ее защитником является небольшая кучка политических идеалистов». Рада взялась за «украинизацию» языка, утонула в болтовне, а на Украине воцарилась анархия — всякие «батьки» и партии дрались между собой.

Тогда германский командующий Эйхгорн решил разогнать Раду. С ней было подписано «Хозяйственное соглашение». Украина обязалась поставить 60 млн. пудов хлеба, 2,8 млн. пудов скота живым весом, 37.5 млн. пудов железной руды, 400 млн. яиц и т. д. За это Германия “по мере возможности” обещала промышленную продукцию. Заключив соглашение, Рада стала не нужна. На украинских политиков цыкнули, что их власть кончилась. Они собрались в последний раз, наспех приняли «Конституцию Украинской Народной Республики» производства профессора Грушевского и разбежались по домам, опасаясь арестов. Хотя их не трогали. Немцы созвали в Киевском цирке «Съезд хлеборобов», где был избран гетман — генерал Скоропадский. Никакой реальной власти он не имел. Ему не позволяли даже создавать свою армию. Всей политикой заправляли немцы, разместили на Украине оккупационные войска.

Но и границы Украины определили немцы. Южная часть ее нынешних территорий — Херсон, Николаев, Одесса, никогда украинцам не принадлежала. Мы уже отмечали, что эту область называли не «Малороссией», а «Новороссией». Но ведь оккупация осуществлялась на основании договора с Украиной! А богатые приморские города немцы при разделе уступили австрийцам. Вот и добавили их к Украине. Точно таким же образом Донбасс никогда не относился к украинским землям. Но здесь был уголь! Немцам требовалось наложить на него лапу. Они указали, что Донбасс — тоже Украина. А большевики в 1918 г. спорить с немцами не смели. Выполняли все, что им продиктуют. Однако Крым даже Германия не стала причислять к украинским владениям. Тут никак не получалось найти хоть какой-нибудь исторический предлог. Крым немцы тоже оккупировали, но создали там татарское правительство. Оно повело переговоры с Турцией, чтобы подчиниться ей в качестве вассального ханства.

Но время владычества Германии оказалось коротким. Она потерпела ряд поражений в войне, у немцев и их союзников забурлили свои революции. Их войска выходили из повиновения, грузились в эшелоны и уезжали домой. А большевики сразу расторгли Брестский договор, на Украину выступили красные войска. Хотя украинским сепаратистам оказалось ближе. Лидеры бывшей Рады — Петлюра, Винниченко, Швец, Андриевский — собрали в Белой Церкви новое правительство, Директорию, двинулись на Киев. Ядром их армии стали полки «сичевых стрельцов» Евгена Коновальца. Их формировали из западных украинцев, служивших в австрийской армии. Присоединялись самостийные отряды и банды. На сторону петлюровцев перешли даже «сердюки» Скоропадского — его личный конвой, наряженный в украинскую национальную одежду. Гетмана немцы не бросили, увезли с собой. А малочисленные белогвардейцы, поверившие ему и пытавшиеся защищать его власть, погибали.

15 декабря 1918 г. петлюровцы ворвались в Киев. Кстати, лучшие галицийские части были очень удивлены. Им внушили, что они сражаются за освобождение украинского народа, а выяснилось, что Киев абсолютно русский город, почти никто не умеет говорить по-украински! Чтобы исправить сие упущение, был издан приказ об украинизации вывесок. Русский язык не допускался даже наряду с украинским. На несколько дней Киев превратился в малярную мастерскую — закрашивали, исправляли. Особые патрули проверяли исполнение приказа и орфографию, искали ошибки у владельцев, не знающих украинского языка. Но карикатурная кампания с вывесками стала единственным мероприятием, проведенным в жизнь Директорией. Подошли красные и вышибли ее вон.

В дальнейшем пути националистов разделились. Петлюру взялась поддерживать Антанта. Расчленение России в полной мере устраивало Англию, США, Францию. В 1919 г. из уст американского президента Вильсона впервые прозвучала идея о передаче украинцам Крыма. Спрашивается, какое было дело американцам до Украины и Крыма? Но дело обстояло именно так. Решение было предложено Вильсоном и принято Советом Антанты, зафиксировано в материалах Версальской конференции.

Однако на фронтах петлюровцы опять повели себя хиленько. Умирать за «самостийную Украину» желающих не находилось. Под «жовто-блакитные» знамена тянулись в основном грабители, их лупили все кому не лень — и большевики, и белогвардейцы. В итоге Петлюра пошел по пути Мазепы. Поклонился Польше, уступая страну в чужеземное подчинение. Хотя аппетиты панов так и остались не удовлетворенными. Советская армия дала им отпор, наносила контрудары. Наконец, в Риге начались переговоры — и полякам пришлось ограничиться западными районами Украины и Белоруссии.

Для другого крыла националистов, галицийских стрельцов Коновальца, альянс с Польшей оказался невозможным. Они раскатали губы на независимость, провозглашали Западно-Украинскую республику. А паны между делом захватили ее, насаждали собственные порядки. Терпеть у себя сепаратистов они не собирались, галицийских стрельцов сажали в концлагеря. Обиженный Коновалец перешел на службу к немцам. Под эгидой их разведки принялся создавать Украинскую Военную организацию — позже она стала называться Организацией Украинских националистов (ОУН), после гибели Коновальца выдвинулись другие лидеры: Бандера, Мельник. ОУН «прославилась» диким терроризмом в Польше, сотрудничала с германскими нацистами, потом перешла под опеку НАТО…

Но между тем, советское руководство тоже поддержало идею «Украины» — эдакого нового национального образования. Ведь оно разделяло основополагающие социалистические теории о «праве наций на самоопределение». Ленин как раз и доказывал, что обновленная держава должна стать равноправным союзом таких наций. Украину, слепленную из разнородных частей в период германской оккупации, сохранили. Преобразовали в Украинскую Советскую республику. В таком виде она вошла в СССР. А пропаганде националистов большевики пытались противодействовать их собственными национальстическими методами! Выпячивали особенности «украинского народа», его культуры, литературы, языка, расписывали отдельную «украинскую» историю. Хотя при этом всемерно подчеркивалось, что только в СССР уважают и оберегают национальные особенности.

Правда, границы республики со временем менялись. Ленин одобрил присоединение к ней Донбасса. Указывал, что вливание пролетарской добавки шахтеров будет для крестьянской Украины очень полезно. Включил в ее состав еще и Приазовье. Но Сталин относился к национальным образованиям куда более прохладно. В 1924 г. он отобрал у Украины Донецкий, Таганрогский и Шахтинский округа, включил их в Северо-Кавказский край РСФСР. Хотя обижаться на Иосифа Виссарионовича украинцам все-таки не приходится. Их республику он кардинально расширил. В 1939 г., когда под германскими ударами обрушилась Польша, он воссоединил с восточными областями Западную Украину. А в 1940 г. забрал у румын и отдал украинцам Буковину.

По-своему перекраивал границы и Хрущев. Он снова изъял у России донбасские города и предприятия, возвратил в состав Украины. А кроме того, неожиданным образом вывел из подчинения РСФСР Крымскую область и тоже приклеил к Украине. Зачем и почему?… Это ничем не мотивировалось, никак не объяснялось. Остается неизвестным, кто из советников подсказал Никите Сергеевичу выполнить решения Версальской конференции 1919 г.! Впрочем, ведь все это казалось совершенно не принципиальным. Страна-то одна. Какая разница — Россия, Украина? Братья… Все казалось не принципиальным, пока не рухнул в одночасье Советский Союз…

И вот тут-то выплеснулась вся грязь и мертвечина, веками копившаяся в чужеземных запасниках и отстойниках, в древних обвалившихся подкопах под фундамент России. Средства массовой информации вдруг заговорили голосами давно истлевших в гробах идеологов: о порабощении русскими, о тирании, московском гнете. Новые власти Украины пустили в ход технологии старых «мазепинцев» по переделке целого народа — те же самые, что когда-то были опробованы в Галиции. Детишки в школах получили учебники незнакомого им якобы украинского языка, вывернутой наизнанку украинской истории.

Извлекли из небытия и разложившиеся исторические фигуры. Бальзамировали и ретушировали останки Бандеры, Коновальца, Петлюры. Размалевывали их поярче и посимпатичнее, превращая в национальных героев. Не забыли и Мазепу. Ну кто бы мог подумать в дни Полтавского сражения (да хотя бы и в советские времена), что удостоенного анафемы кавалера «Ордена Иуды» выставят одним из величайших деятелей украинского прошлого, чуть ли не отцом Украинской державы? Будут в его честь переименовывать улицы, площади, школы? Что президент Ющенко распорядится поставить ему памятник в Киеве? Мало того — еще и в Полтаве!

Сейчас мертвый гетман снова сидит на коне. Маскируя трупные миазмы импортными ароматизаторами, он размахивает проржавевшей саблей. Опять, как триста с лишним лет назад, зовет за собой украинский народ. Куда он поведет ослепленных и одурманенных? Куда приведет? Догадаться не столь уж трудно… Или все-таки не приведет? Запоют третьи петухи, зазвонят колокола оставшихся православных церквей, и темные наваждения распадутся? Схлынут туда, откуда их вызвали? Господи, силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действующие по наущению диавола. Кто думал и делал — верни их зло обратно в преисподнюю, яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

17 февраля 2015 г. от Рождества Христова,

п. Монино.

Литература

1. Акты Московского государства, т. 2–3, СПб, 1894–1901.

2. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. 5 — 12. СПб., 1867–1882.

3. Анисимов Е. Время Петровских реформ. Л., 1989.

4. Аппарович Н.И. Жизнь и быт населения России в XVII веке. М.: Агар, 1997.

5. Белоусов Р.А. Экономическая история России: в 2 кн. М., 1999.

6. Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в конце XVII–XVIII веке. М., 1968.

7. Большая советская энциклопедия. Т. 1 — 30. М., 1970–78.

8. Брикнер А.Г. История Петра Великого. Т. 1, 2. СПб., 1882.

9. Буганов В.И. Петр Великий и его время. М., 1989.

10. Буровский А.М. Несостоявшаяся империя. М.: Олма-Пресс, 2001.

11. Бутромеев В.П., Бутромеев В.В., Бутромеева Н.В. Символ власти: энциклопедический справочник. М.: Белый город, 2006.

12. Вайнштейн О.Л. Экономические предпосылки борьбы за Балтийское море и внешняя политика России в середине XVII в // Ученые записки ЛГУ. № 130, вып. 18. Л., 1951.

13. Висковатов А.В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Ч. 1. СПб., 1899.

14. Висковатов А.В. Краткий исторический обзор морских походов русских и мореходства их вообще до исхода XVII столетия. СПб., 1994.

15. Военный энциклопедический словарь. М., 1984.

16. Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы: в 3 т. М., 1953.

17. Всемирная история. Т. 4–5. М., 1956–83.

18. Всемирная история: в 24 т. Т. 10–14. Минск: Литература, 1996.

19. Галактионов И.В., Чистякова Е.В. Ордин-Нащокин — русский дипломат XVII века. М.: Соцэкгиз, 1961.

20. Генерал-фельдмаршалы России. Ростов-н/Д.: Феникс, 2000.

21. Голобуцкий В.А. Освободительная война украинского народа под руководством Хмельницкого, М.: Госполитиздат, 1954.

22. Голицын Н.Н. Род князей Голицыных. Т. 1, СПб., 1898.

23. Гордеев А.А. История казаков. Т. 2–3. М.: Страстной бульвар, 1992.

24. Гребельский П.Х, Мирвис А.Б. Дом Романовых. СПб.: ЛИО Редактор, 1992.

25. Гумилев Л.Н. От Руси до России. М.: Айрис-пресс, 2002.

26. Ефимов И.М. Свергнуть всякое иго. М.: Политиздат, 1977.

27. Забылин М. Русские народ, обычаи, обряды, предания, суеверия. М.: Русская книга, 1996.

28. Заозерский А.И. Фельдмаршал Б.П. Шереметев. М.: 1989.

29. Запорожская Сечь. Рыцарский орден Днепра. М.: Алгоритм, 2004.

30. Иллюстрированная история СССР. М., 1980.

31. Иностранцы о древней Москве: Сб. документов / сост. М.М. Сухман. М.: Столица, 1991.

32. История России с древнейших времен до конца XVII века / под ред. А.Н. Сахарова, А.П. Новосельцева. М.: АСТ, 1996.

33. История России с древнейших времен до конца XVII века / под ред. П.В. Волобуева. М., 2000.

34. История Украины в документах и материалах. Т. 3. Киев, 1953.

35. Карамзин Н.М. История государства Российского. Предания веков. М.: Правда, 1988.

36. Каргалов В.В. Полководцы XVII в. М.: Патриот, 1990.

37. Клиндер А. Галерея портретов дома Романовых. СПб., 1864. Вып. 1–3.

38. Корецкий В.П. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975.

39. Костомаров Н.И. Богдан Хмельницкий. М.: Чарли, 1994.

40. Котошихин Г.К. Россия в царствование Алексея Михайловича. М., 1906.

41. Летописный и лицевой изборник дома Романовых. М., 1913. Вып. 1, 2.

42. Летопись Величко. Т. 1. Киев, 1848.

43. Летопись Самовидца. Киев, 1878.

44. Малая советская энциклопедия. М., 1932.

45. Масси Р.К. Петр Великий. Т. 1–3. Смоленск: Русич, 1996.

46. Милюков П.Н. Очерки русской культуры: в 4 т. М., 1994.

47. Мунчаев Ш.М., Устинов В.М. История России. М.: Норма, 2002.

48. Никитин Н.И. Сибирская эпопея XVII века. М.: Наука, 1987.

49. Никольский Н.М. История русской церкви. М.: Политиздат, 1988.

50. Новиков А., протоиерей. О правде русской церкви и святой Руси. М.: Рус. Издат. центр св. Василия Великого, 2014.

51. Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. Т. 3. М.: Инфра-М, 1999.

52. Осипов К. Богдан Хмельницкий. М., 1948.

53. Очерки истории СССР. XVII век / под ред. Н.М. Дружинина. М., 1955.

54. Павленко Н.И. Петр Великий. М.: Мысль, 1990.

55. Павленко Н.И. Полудержавный властелин. М.: Мысль, 1991.

56. Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М.: Мысль, 1988.

57. Пашков Б.Г. Русь, Россия, Российская империя: хроника событий. 862–1917 гг. М., 1994.

58. Петров П.Н. История родов русского дворянства. Т. 1, 2. СПб., 1886.

59. Петровський М.Н. Нариси з iсторii Украiни, вип IV. Киев, 1940.

60. Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993.

61. Поликарпов В.С. История нравов России. Ростов-н/Д.: Феникс, 1995.

62. Полное собрание законов Российской империи. Т. I. СПб., 1830.

63. Поляков Г., протоиерей. Военное духовенство России. М.: ТИИЦ, 2002.

64. Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Вып 1. М., 1992.

65. Пресняков А.Е. Российские самодержцы. М., 1990.

66. Проезжая по Московии. Россия XVI–XVII вв. глазами иностранцев / под ред. Н.М. Рогожина. М.: Международные отношения, 1991.

67. Пушкарев С.Г. Обзор русской истории. СПб., 1999.

68. Пушкин А.С. История Петра. Подготовительные тексты // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. IV изд. Т. IX. Л.: Наука, 1979.

69. Ригельман А. Летописное повествование о Малой России. М., 1948.

70. Романовы — царствующий дом Российской империи с 1613 г. // Русская старина. 1878. № 1.

71. Российский Императорский Дом. Пг.: Братство святителя Иоасафа, 1915.

72. Российский Царственный Дом Романовых. СПб.: изд. Бороздина, 1898.

73. Россия под скипетром Романовых. М.: Интербук, 1991.

74. Россия XV–XVII вв глазами иностранцев, Л.: Лениздат, 1986.

75. Русская военная сила. История развития военного дела от начала Руси до нашего времени. Т. 1. М., 1897.

76. Русский биографический словарь. Т. 1 — 25. СПб., 1896–1913.

77. Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XVI–XVIII вв. М., 1962.

78. Сахновский Н.Н. Первый отечественный генералиссимус. // Вопросы истории, № 7, 1987.

79. Советская историческая энциклопедия. Т. 1 — 16. М., 1961–76.

80. Советский энциклопедический словарь / под ред. А.М. Прохорова. М.: Сов. Энциклопедия, 1987.

81. Соловьев С.М. История России с древнейших времен: в 15 кн. Кн. V–VIII. М., 1962.

82. Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. М., Правда, 1989.

83. Стариков Н.В. История России. Справочник студента. М.: ПРИОР, 2001.

84. Тарле Е.В. Северная война и шведское нашествие на Россию. М.: АСТ, 2002.

85. Успенский Б.А. Избранные труды: в 3 т. М., 1996.

86. Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 1–2. СПб., 1858.

87. Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI–XVII вв. Т. 1–2. СПб., 1893–94.

88. Хрестоматия по истории России с древнейших времен до наших дней / Орлов А.С. [и др.]. М., 1990.

89. Хрестоматия по русской военной истории. М.: Воениздат, 1947.

90. Шамбаров В.Е. День народного Единства. Преодоление Смуты. М.: Алгоритм, 2014.

91. Шамбаров В.Е. Казачество. Путь воинов Христовых. М.: Алгоритм, 2006.

92. Шамбаров В.Е. Начало России. М.: Алгоритм, 2012.

93. Шамбаров В.Е. Спасти Украину. Святая Русь против варварской Европы. М.: Алгоритм, 2014.

94. Шамбаров В.Е. Царь Грозной Руси. М.: Алгоритм, 2006.

95. Шикман А.П. История России. Школьный биографический словарь. М.: Эксмо, 2001.

96. Широкорад А. Энциклопедия отечественной артиллерии. Минск, 2003.

97. Шумов В.В. История казачества в вопросах и ответах. Ростов-н/Д.: Ростиздат, 2003.

98. Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. Т. 2. СПб., 1895.

99. Эварницкий Д.И. По следам запорожцев, СПб., 1898.

100. Энциклопедический словарь. СПб.: изд. Ф.А. Брокгауз, А.И. Ефрон, 1890–1904.

101. Юрганов А.Л., Кацва Л.А. История России XVI–XVIII вв. М., 1996.

102. Яковенко В.И. Богдан Хмельницкий // Библиотека Ф. Павленкова. Т. 18. Челябинск: Урал, 1996.

Content

Валерий Евгеньевич Шамбаров
Петр и Мазепа. Битва за Украину

1. Пролог: «украинский вопрос»

2. Измены и изменники

3. Кое-что о чужебесии

4. Кто и как использовал стрельцов

5. Дела европейские

6. Время перестроек

7. Под опекой патриарха и матери

8. К южным морям!

9. Взятие Азова

10. Великое посольство

11. Софья, стрелецкая царица

12. Из 7208-го в 1700-й…

13. Нарвская конфузия

14. Первые успехи

15. Санкт-Петербург

16. Украинский узел закручивается

17. Покорение Эстляндии

18. Погоня по белорусским болотам

19. Иудины сети

20. Кондратий Булавин

21. Нашествие

22. Карл поворачивает на Украину

23. Маски сбрасываются

24. Жестокая зима

25. Предатели сдуру

26. Полтава

27. Финал на Днепре и Буге

28. Финал в истории

29. Эпилог: «Ще не вмерла Украина»?

Литература