Альпийская крепость

Богдан Сушинский

Часть первая. У КАРТЫ ПРОИГРАННЫХ СРАЖЕНИЙ

Великие нации существуют лишь до тех пор, пока существуют великие вожди, которых сами же эти нации и сотворяют.

Богдан Сушинский

1

На фоне заснеженного хребта черные шпили замка Шварц-бург смотрелись как-то по-особому неприветливо и мрачно. Плато, на котором он высился, было затеряно посреди извилистой горной долины и, словно мощной крепостной стеной, подковообразно окаймлялось лесистыми отрогами Баварских Альп.

Пилот с трудом сумел посадить машину в десяти километрах от замка, на полосу, которая еще только создавалась специально для «Альпийской крепости». Причем руководитель стройки обер-лейтенант Зонбах, «специалист по секретным аэродромам», как высокопарно отрекомендовал его перед вылетом Отто Скор-цени, прямо предупредил пилота по рации: работы не завершены, садиться крайне опасно. Но когда летчик передал его слова командиру группы барону фон Штуберу, тот язвительно заявил:

— Передай своему Зонбаху, что на его аэродроме мы садимся по личному приказу Скорцени[1]. И мы сделаем это, даже если ему придется выстилать посадочную полосу телами своих поднебесных гробокопателей.

— Оно, конечно, так… Но разбиваться-то нам, а не Зонбаху, — проворчал явно подрастерявшийся пилот.

— Только поэтому не стоит завидовать обер-лейтенанту, еще вчера умудрившемуся заверить первого диверсанта рейха, что будто бы секретная авиабаза «Альпийской крепости» готова, — невозмутимо «успокоил» его барон. — А пока что сделай еще пару кругов над замком. Хочу понять, что он собой представляет и прикинуть, как его получше укреплять.

Пилот взглянул на Штубера, как на человека, который знает что-то такое, что не ведомо ему самому, и только поэтому, предельно низко пройдясь над опоясывающим замок небольшим крепостным двором, на крутом вираже вошел в окутанный легкой дымкой каньон, в конце которого и создавалась «полоса Зонбаха».

Шварцбург оказался классическим средневековым бургом[2], в центре его возвышался замок, напоминающий готический собор с тремя небольшими пристройками, а высокие крепостные стены были укреплены круглыми башнями, под красными черепичными крышами. И сам замок, и крепостной двор представали в форме неровного треугольника, одна из плоскостей которого упиралась в неприступную отвесную скалу, а другая буквально зависала над ущельем, западная часть которого завершалась черной, неприветливой чашей озера.

Третья сторона показалась обладателю этого горного пристанища слишком доступной, а значит, уязвимой, поэтому строители специально обрубили склон плато, расчленив его единственной крутой дорогой на два карьера, из камня которых и создавалась мрачная твердыня местного владетеля.

Человек, возводивший свое родовое гнездо в этом горном ущелье, должен был обладать таким же крутым и нелюдимым характером, как и здешние скалы. Он отдавал себе отчет в том, что его бург восстает в глубине огромной горной страны, охватывавшей обширные районы Верхней Баварии, Австрии и Швабии. А потому, чувствуя себя защитником целого региона, он в то же время ощущал себя его полноправным, лишь номинально подчинявшимся кому-то из королей, феодальным правителем.

«Именно таким правителем будете чувствовать себя в этом замке и вы, барон фон Штубер, — сказал себе штурмбаннфюрер, окидывая прощальным взглядом небольшой водопад, ниспадавший у западной стены бурга. — Если только пилоту в самом деле удастся посадить этот самолет по телам поднебесных гробокопателей Зонбаха».

Пилот оказался настоящим асом. Он приземлялся, лавируя не только между какими-то временным постройками и выбоинами, но и между группами строителей, выскакивавших буквально из-под фюзеляжа его трофейного самолетика. И первым, кто по-настоящему высоко, в бутылку венского коньяка, оценил его мастерство, был сам Зонбах — коренастый сорокалетний крепыш, с лицом рыбака, безжалостно обожженным полярными ветрами, на котором очки казались бутафорским излишеством.

Недавно обер-лейтенант действительно поторопился доложить нетерпеливому, нахрапистому Скорцени, что секретный аэродром «Люфтальпен-1» готов, не предполагая при этом, что обер-диверсант сразу же устроит ему проверку таким вот, нежданным и воинственным десантом «фридентальских коршунов». Узнав, что Штубер назначен комендантом «Национального редута»,[3] скромняга Зонбах тут же выразил уверенность, что теперь-то уж точно именно его, как создателя, и назначат комендантом «Люфтальпена-1». И уже под эту должность вызвался лично доставить штурмбаннфюрера к стенам крепости на горноегерской танкетке, а для его группы выделил грузовик.

— И кто же хозяин этой обители? — поинтересовался Штубер, когда на очередном изгибе дороги, точь-в-точь повторяющей изгибы горной речушки, вдали проявились очертания Шварц-бурга.

— Граф Эдвард фон Ленц, — ответил Зонбах. — Семидесяти пяти лет от роду. Неисправимый баварский сепаратист.

— Кто-кто… сепаратист?!

— Вы не ослышались, штурмбаннфюрер. Как это ни странно, баварский.

— Только из уважения, не заставляю повторять еще раз. Предпочитаю предаваться слуховым галлюцинациям.

— Не вы один предаетесь им в наши дни. Такие уж настали времена.

— Да, но… баварский сепаратист! Уму не постижимо! Нет, из истории я, конечно, помню, что в свое время Бавария тоже была независимым государством…

— И даже холила свою древнюю королевскую династию.

— Неужели до сих пор существуют люди, которые рассчитывают восстановить баварский трон?

— Как истинный баварец в двадцатом поколении, скажу, что с каждым днем их становится все больше.

Услышав это, Штубер отшатнулся, словно наткнулся на острие дуэльного клинка.

— Я не стану уточнять, принадлежите ли к этому кругу вы сами, обер-лейтенант.

— …Что же касается графа фон Ленца, — тоже не стал касаться этой висельничной темы Зонбах, — то он принадлежит к тому же роду, из которого происходит последний король Баварии Людвиг III. То есть документально засвидетельствовано, что он принадлежит к одной из ветвей баварской королевской династии Виттельсбахов[4], древней и славной, как сама Бавария. Никто не сомневается, что после гибели Третьего рейха русские, англичане и американцы сделают все возможное, чтобы Австрия вновь обрела независимость. Не потому, что хотят возвысить Австрию, а потому, что хотят окончательно ослабить и унизить Германию.

— Страшные события вы предвещаете, Зонбах. А для Германии даже апокалипсические.

— Правдивые, а потому роковые, — ответствовал командир поднебесных гробокопателей.

— Уже вижу лавины сепаратистских войск, волнами накатывающихся на последний оплот укрепрайона «Альпийская крепость»[5] замок Шварцбург.

— Ни штурмующих «лавин», ни баварских королевских флагов под барабанную дробь не будет.

— Еще бы! — подергал левой щекой Штубер. Его добровольный адъютант фельдфебель Зебольд первым заметил, что привычка эта «благодарно позаимствована» у Скорцени. — Уже сейчас ясно, что всю военно-кровавую работу сепаратисты решили переложить на своих западных союзников.

— Прелесть ситуации в том и заключается, что они сами впряглись в эту работу, — с трудом искривил свои толстые, до крови потрескавшиеся губы Зонбах. Эту неприветливую улыбку на почерневшем от ветров и морозов лице Вилли Штубер называл про себя «эскимосской». — И в самой Вене, и в эмиграции формируется мощное ядро политиков, военных и промышленников, которые хоть завтра готовы объявить аншлюс формой оккупации независимой Австрии и вновь провозгласить ее независимость. Это ли не шанс для соседней Баварии вернуть себе статус монархического государства? Это ли не прецедент для не так уж давно потерявшего корону Мюнхена, чья элита давно мечтает одеть баварцев в мундиры своей национальной, баварской армии?

Штубер нервно повел подбородком, однако задумчиво промолчал. Веяния, которые раскрывал перед ним Зонбах, буквально выбивали барона из той военно-политической колеи, в которой он до сих пор пребывал. Какое возрождение баварского трона?!

Какая оккупация Австрии?! И вообще, что здесь, черт возьми, происходит?! Рейх на грани гибели, со всех сторон враги. А здесь, в сердце «Альпийской крепости», вовсю созревают весенние гроздья сепаратизма. Действует ли здесь служба СД? А чем занимается в этих краях гестапо? Неужели и в этих службах все дружно бросились примерять «баварские мундиры»?!

Впрочем, возмущаться он мог, сколько угодно. Вот только есть ли смысл хвататься за пистолет? Что это даст? Вот почему, придерживаясь им же сформулированного разведывательнодиверсионного постулата: «Научись вести диалог с собственным молчанием!», Вилли спокойно, почти заискивающе поинтересо-валс;

— Уж не видится ли им среди претендентов на трон фельдмаршал Рупрехт?

— Оказывается, даже для вас это не такая уж неожиданность, — просияло лицо Зонбаха. Если только это коричневатое лицо «эскимоса» способно было просиять. — Ведь даже вы вспомнили, что фельдмаршал Рупрехт носит титул кронпринца Баварии, а значит, обладает реальными правами на трон[6].

— Признаться, мне и в голову не приходило, что, благословляя нас на создание в Баварии «Альпийской крепости», фюрер не догадывается, что на самом деле пытается сотворить ее не на родине национал-социализма, а в самой вотчине баварских сепаратистов.

— Надеюсь, вы понимаете, что я просто обязан информировать вас как коменданта крепости о реальном положении вещей, — решил подстраховаться обер-лейтенант.

— Оперируя подобного рода информацией, я никогда не ссылаюсь на источники. Особенно в обществе старших офицеров СД и гестапо, — успокоил его штурмбаннфюрер.

2

Приглашая Скорцени на совещание, личный адъютант фюрера обергруппенфюрер СС Шауб по-дружески предупредил его, что речь пойдет об «Альпийской крепости». Гитлер не любил заранее извещать подчиненных о вопросах, которые будут затрагиваться в его монологах на собрании «рыцарей Вебельсберга», как он в последнее время предпочитал называть высших чинов СС. Возможно, потому и не извещал, что это развеивало бы эффект внезапности, на который фюрер всегда так уповал.

Вот почему, садясь в машину, которая должна была доставить его из «секретной квартиры СД», где он отсыпался после возвращения с плацдарма под Шведтом-на-Одере, обер-диверсант задавался вопросом: почему вдруг Шауб допустил эту утечку информации? Только ли из уважения к нему, как «к лучшему диверсанту мира», как любил преподносить подобные «снисхождения» адъютант фюрера? Или же по просьбе самого Гитлера, который таким образом хотел подготовить своего личного агента по особым поручениям к тому, чтобы он мог поддержать идею «Национального редута».

Но тогда возникает вопрос: а кто позволит себе, кто посмеет эту идею не поддержать? Кто решится возражать фюреру?

Никогда не страдавший особым вольномыслием Кальтен-бруннер как-то в сердцах обронил: «После покушения на него 20 июля, фюрер начал видеть заговоры даже там, где их никто и никогда не замышлял». Очевидно, с такой же предопределенностью Гитлер узревает теперь и оппозицию по любому из затрагиваемых им на переговорах вопросов. Но это уже из области эмоций, а что по существу?

Отдельные фортификационные работы на той территории, которая тогда еще называлась «Областью фюрера», велись еще с начала сорок четвертого года, а возможно, даже и с конца сорок третьего. Но тогда они воспринимались лишь как превентивные меры по укреплению района альпийской ставки фюрера «Берг-хоф».

О превращении в неприступный укрепленный район «Альпийская крепость» огромных горных территорий речь тогда не шла. Впервые официально Гитлер заговорил о ней на тайном собрании Высших Посвященных СС в ритуальном замке СС Вебельсберг. Скорцени тогда впервые оказался в числе высших чинов СС, в числе не по чину избранных, которым позволено было участвовать в подобном собрании, и хорошо помнит, что прежде чем перейти к идее «Альпийской крепости», фюрер заговорил о другой несбывшейся мечте адептов СС — «Стране СС Франконии»[7].

— … В прошлый раз под сводами этого же зала мы говорили о Франконии. — Голос фюрера звучал с заунывной будничностью, но Скорцени уже знал, что на многих адептов СС гипнотически воздействует именно монотонность его речи. — Времени прошло немного, но оно оказалось безжалостным по отношению к нам и нашим идеям.

Гитлер выдержал натужную, томительную паузу, и когда всем уже казалось, что он попросту потерял нить мысли, вдруг ударил ребрами ладоней по столу, почти так же, как это обычно делал Эрнст Кальтенбруннер. Только у начальника Главного управления имперской безопасности рейха это всегда означало, что тема исчерпана или, наоборот, его собеседник слишком удалился от нее. А что означал этот жест решительности в сотворении фюрера?

«Очевидно, оно настало — то самое время “собирания камней”, когда каждый желает знать, какой из ранее коллективно разбросанных достанется теперь персонально ему, — попытался мысленно истолковать его Скорцени. — Франкония, страна романтиков СС, как раз и является одним из таких камней».

— То, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. Каждый из вас получит список присутствовавших, дабы вы помнили, что мной информирован именно этот круг людей. Сейчас нам уже не стоит рассчитывать на то, что идея создания Франконии может быть воплощена в жизнь на территории исторической земли Бургундии, как мы ранее планировали.

Даже Скорцени слышно было, как фюрер тяжело вздохнул. Мысленно он наверняка представил себе карту, которая всегда у него на рабочем столе и на которую только сегодня утром адъютант от вермахта[8] нанес последние очертания линии фронта. Скорцени тоже помнил эти очертания по карте, имевшейся у него в кабинете, и понимал что там есть от чего прийти в уныние.

— Тем не менее, — все еще не унывал фюрер, — настало время, когда мы должны концентрировать наши лучшие силы СС, чтобы готовить к новому, решающему этапу борьбы. Намечено два пункта такого сбора. Первый из них — «Альпийская крепость». Да-да, вы не ослышались, именно так: «Альпийская крепость».

Словно бы по мановению факира, появился шеф-адъютант Буркдорф, развернул перед фюрером небольшую карту и, неслышно ступая, удалился. Прежде чем развить свою мысль, фюрер несколько минут сидел, молча уставившись в карту, словно видел ее впервые, затем медленно, по-школярски прошелся пальцем по очертаниям Альпийской Франконии.

— В общих чертах идея «Альпийского редута» нами уже обсуждалась. И даже предприняты усилия по созданию некоторых узловых пунктов его обороны, базирования и жизнеобеспечения. Но теперь настало время заняться им вплотную.

— Хотя можно смело утверждать, что лучшее время для этого давно упущено, — едва слышно прокомментировал Гиммлер.

«Кажется, идея уже обретает влиятельных противников», — мысленно ухмыльнулся обер-диверсант рейха. Только теперь он обратил внимание, что рейхсфюрер СС сидит не по правую руку от фюрера, как во время прошлого, обычного совещания, а в явном отдалении. Правда, он успел сместиться таким образом, что теперь располагался как раз напротив вождя. Лицом к лицу. В этом перемещении, очевидно, следовало усматривать некую кадрово-политическую символику. Однако «первому диверсанту рейха» некогда было заниматься ее толкованием.

— Задумывая создание «Альпийской крепости», — уже более вдохновенно вещал Гитлер, — мы исходили из нескольких факторов. Во-первых, она будет располагаться в самом центре Западной Европы, что позволит нам в трудные минуты поддерживать нужные связи с представителями многих стран, а также нашими сторонниками и агентами. Во-вторых, по площади этот огромный укрепрайон составит несколько десятков тысяч квадратных километров, а значит, довольно быстро может определиться, как новое, пусть даже временное естественно-государственное образование.

«Новое государственное образование?! — все так же, мысленно, воскликнул Скорцени. — Это он о чем? Мы слышим это от фюрера, который еще вчера готов был разжаловать и отправить на виселицу любого, кто поставит под сомнение непобедимость Третьего рейха?!»

Приблизительно так же отреагировали на этот пассаж фюрера и все остальные Высшие Посвященные СС. Тем не менее в зале воцарилась такая же напряженная тишина, как во время недавнего, уже здесь, в замке, произведенного медиумического сеанса вождя. Только сидевший чуть впереди Розенберга командир дивизии СС «Адольф Гитлер» бригадефюрер Вильгельм Монке[9]нервно поерзал на своем стуле. Один из немногих генералов, удостоенных Золотого Креста, командир ударного отряда СС, он имел право демонстрировать особую встревоженность и ответственность за судьбу черного легиона Германии. Правда, сейчас его полкам, сражающимся против англо-американцев на Западном фронте было нелегко. Но ведь и бросали-то их всегда на те участки, где приходилось особенно туго.

— «Альпийская крепость», — вознесся фюрер на вершину своей вдохновенности, — создается нами с учетом того, что ее естественными границами станут мощные горные массивы. На востоке — это горная система Нидер Тауерн; с запада, за небольшой грядой, мы получаем естественного союзника в лице нейтральной Швейцарии; на севере определились по горной системе Баварских, на юге — Карнийских и Далматинских Альп. Таким образом наша Альпийская Франкония будет включать в себя части исторических территорий Германии, Австрии и Италии. Столицей этого СС-рейха станет Берхтесгаден, штаб-квартирой штаба Верховного главнокомандования сухопутных войск — замок Орлиное Гнездо с его мощными подземными сооружениями, который к тому времени будет расширен, укреплен и усилен средствами противовоздушной обороны.

***

Присутствующие молчали. Однако Скорцени показалось, что в душе каждому из них вдруг захотелось поскорее оказаться за валами этого редута, как ополченцам, сражающимся на подступах к «своей» крепости, — за ее стенами. Вот только открывать перед ними ворота никто не собирался. Слишком уж зыбким и недолговечным оказывался каждый новый рубеж, на котором пытались удерживаться редеющие германские дивизии.

— Мною уже отдан приказ о создании на территории Альпийской Франконии запасов продовольствия. Началось строительство подземных ангаров для авиации. Целые горы будут превращены нами в естественные доты. Пещеры и штольни станут идеальными укрытиями и бомбоубежищами. Туда же будут перенесены лаборатории и конструкторские бюро, занимающиеся созданием сверхсекретного и сверхмощного оружия, способного истреблять врагов целыми корпусами и даже полевыми армиями.

«Что весьма перспективно, — мрачно согласился с ним Скорцени, — если, конечно, забыть, что истреблять их придется уже на территории Германии».

Обер-диверсант знал, что речь идет о «Фау», которые будут начинены зарядами, взрывная сила коих основывается на мощи ядерных реакций. Его агентура, сумевшая проникнуть в круг людей, близких к конструктору «Фау» Вернеру фон Брауну, — увы, подобным шпионским способом приходится добывать сведения не только о противнике! — уже доносила, что при создании этого оружия планируется использовать новейшие разработки «отца ракетчиков», соединяя их со сверхсекретными разработками профессора фон Гейзенберга и нескольких его учеников, вплотную занимающихся проблемой расщепления атома.

Но знал Скорцени и то, что такие же исследования ведутся сейчас в Соединенных Штатах, Англии и наверняка в России. Способна ли будет Альпийская Франкония с ее ограниченными запасами сырья, научно-технических и людских ресурсов, соревноваться с Америкой и Россией? Достаточно ли точно взвесил фюрер возможности столь усеченного рейха?

— При должной подготовке, — упорствовал в своих убеждениях фюрер, — «Альпийская крепость» способна в течение достаточно долгого времени оставаться неприступной. Действия танковых групп противника будут крайне ограничены, налеты авиации — малоэффективными, поскольку мы будем обладать недоступными для ее ударов горными бункерами, да к тому же — мощной противотанковой обороной.

Гитлер вдруг сорвал голос, засипел и, прокашливаясь, потянулся к стакану воды, разбавленной содой. Поправляясь после простуды, он пил только содовую, «постепенно при этом, — как пошутил кто-то из приближенных, — американизируясь».

— Возможно, возможно… — проворчал бригадефюрер Монке, воспользовавшись этой заминкой. — Все зависит от того, как эта оборона будет построена и вообще успеют ли ее возвести.

— В обычных же, наземных, боях враг станет нести огромные потери, — проигнорировал его комментарии Гитлер. — Но главное заключается не в нашей мощи, а в слабости врага. Соприкоснувшись на территории Германии, бывшие временные союзники мигом окажутся теми, кем они являются на самом деле — непримиримыми врагами.

«А ведь фюрер впервые столь откровенно заговорил о возможном поражении Германии, — отметил про себя Скорцени. — Мало того, он говорит о поражении рейха почти как о свершившемся факте».

— …И тогда англо-американцы наконец поймут, что у них есть только одна сила, способная по-настоящему противостоять русско-азиатским ордам, — это Германия. Кстати, на нашем совещании присутствует гаулейтер Тироля, ветеран национал-социалистического движения Франц Гофер…

3

Добротно выстроенный, «семейный», как его называли, пансионат «Горный приют» всегда казался настолько удаленным от мирских забот и таким идиллически умиротворенным, что поначалу резидент Управления стратегических служб США в Швейцарии Ален Даллес[10] всерьез задумывался: а не приобрести ли сразу же после войны этот пансионат в частное владение? Или хотя бы на год-второй поселиться в его «нагорном» крыле, чтобы основательно отдохнуть от всего этого безумного, войной и кровью зараженного мира.

Возведенный на просторном взгорье, трехэтажный «Горный приют» был спроектирован как бы в трех уровнях, при которых только центральная часть его заложена была на плато и с тыльной стороны которой разместились все хозяйственные пристройки, в то время как низинное, «луговое», крыло покоилось на высоком фундаменте посреди луга, и буквально зависало над ущельем, а «нагорное» пристроилось на искусственно расширенном горном уступе, на изгибе хребта. Так что из окон люкса, на круглый год, на подставное лицо, арендованного советником американского посольства Алленом Даллесом, открывался прекрасный вид на усеянную аккуратными особнячками горную долину, рассекаемую пастельно запечатленной кистью природы медлительной речушкой.

Хозяин пансионата «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста», как он обычно называл себя, заслужил уважение тем, что принципиально не желал ничего знать о происхождении и роде занятий своих постояльцев. Любого, кто поселялся у него во второй и последующие разы, воспринимал как члена своей семьи, номера сдавал не менее чем на месяц, делая при этом скидки за каждые последующие три месяца. Причем цены были вполне приемлемыми, а хозяин даже не скрывал, что благополучием своим обязан чему угодно, только не этому скромному заведению.

По существу, лишь Даллес знал, что на самом деле «Горный приют», точнее, его, имеющее отдельный вход, «нагорное» крыло, является центральной европейской базой Управления стратегических служб США, где любой пробравшийся в Швейцарию агент — «подкрышный» или нелегал — мог отдышаться, сменить документы и имидж, получить билет в США или, вместе с очередной легендой, — в последующую страну обитания.

«Да, вокруг все еще полыхает война, — лично встречал каждого солидного поселенца Бош, — но ведь освященная всеми религиями мира Швейцария, слава богу, не воюет. Поэтому, где всяк ищущий покоя может обрести его, как не в Швейцарии? А куда всяк добравшемуся до вожделенной Швейцарии податься, как не в “Горный приют” старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?».

Теперь уже для Даллеса не было тайной, что на самом деле пятидесятипятилетний добряк Бош «держал» торговлю оружием и наркотиками во всех балканских странах и регионах, но и это «торговое ремесло» представало всего лишь невинным прикрытием, поскольку основным его занятием было «умиротворение Балкан», которого он достигал, создавая в каждом из краев этого региона команды профессиональных наемников — убийц и шантажистов, — основная часть которых была выкуплена помощниками Боша у полиции, мафии или повстанцев буквально из-под виселицы, расстрела или ножа в спину.

Но это теперь данные сведения никакой тайны для Аллена не составляли. А полтора года назад, обосновываясь в своем Нагорном крыле, он понятия не имел о корнях благополучия Боша из Триеста. Когда же стали всплывать подробности, хозяин приюта каким-то образом сразу же учуял недоброе и поспешил успокоить своего постояльца:

«Да, господин Даллес, да! Каждый устраивает свой мир, как может и как его, мир этот, понимает. Так вот, Ангел Бош, — он всегда говорил о себе в третьем лице, — понимает его так, как понимает. Зато в любое время вы можете обратиться к добряку Бошу за помощью и советом, а возможно, и за спасением. Да, и спасением — тоже. Помня при этом, что более надежного человека у вас нет. А чтобы вы не сомневались в этом, вот ключ от тайной двери, ведущей из подвала вашего крыла в подземелье, а оттуда — в подземный ход, который приводит к Пастушьему гроту на той стороне горы. Да-да, туда, где на выкупленной Ангелом Бошем земле расположена его овечья ферма. Ваш радист может выдавать себя за одного из моих пастухов, а рацию прятать в тайнике подземелья. Об оплате за эти услуги договоримся отдельно».

Даллеса так и прорывало артистически воскликнуть: «Какой радист?! Какая рация?! Вы о чем это, господин Бош?!», однако у него хватило благоразумия не устраивать этот спектакль.

«Когда возникнет такая необходимость, я вспомню о вашей любезности, господин Кровавый Божич», — впервые употребил он прозвище Божича, каковой была настоящая фамилия Боша, известное лишь очень узкому кругу его друзей и недругов.

«Она возникнет, можете не сомневаться», — спокойно, с неизменной улыбкой доброго, щедрого дядюшки отреагировал Бош на это разоблачение. Но Даллес уже знал свойство натуры Кровавого Божича: чем жестче и неотвратимее становились его намерения, тем мягче и успокоительнее казалась его улыбка.

Всегда старательно выбритый, затянутый в корсетный жилет, который с трудом, но все же придавал его гороподобному телу хоть какие-то более или менее приемлемые очертания, этот Гаргантюа всегда хранил улыбку добряка, как раз и навсегда сросшуюся с его лицом ритуальную маску. Теперь уже Даллес не сомневался, что приговаривал и казнил своих жертв Ангел Бош, он же Кровавый Божич или Кровавый Ангел, с этой же ангельской улыбкой старого добряка.

А ведь до того разговора Даллес был уверен, что Бош представления не имеет о том, кто прижился в Нагорном крыле его пансионата. Как постепенно выяснялось, в мелких, «уличных», разборках Бош участия не принимал, он выдерживал уровень клиентуры; у его империи была своя разведка и контрразведка, о мощи которой можно было судить хотя бы по частной охране самого пансионата. К тому же все эти сведения о Ангеле Боше ни Аллен, ни кто-либо из осведомленных проверять не собирался, все спасительно полагались на данные местной полиции, из досье которой «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста» представал безобидным, добропорядочным гражданином Швейцарии.

Если же кто-либо из полицейских или офицеров швейцарской контрразведки пытался усомниться в этом, то сразу же «разочаровывался в жизни и, находясь в стадии сильнейшего возбуждения», как писали потом в своих заключениях медики и коллеги безвременно ушедшего, кончал жизнь самоубийством. Причем, как это ни странно, всегда одним и тем же способом — бросался с моста на окраине пригородного поселка, на каменистый порог реки. Не зря же после третьего такого броска за мостом прочно закрепилось прозвище «Полицай-Голгофа».

Испанского подданного, пытавшегося общаться с приветливым хозяином на языке Сервантеса, облагороженном неискоренимым американским акцентом, Бош тоже встретил весьма приветливо, но, проговаривая свою коронную фразу на чистом испанском, буквально просверливал пришельца взглядом.

— Вы правильно сделали, что решили прийти к старому Ангелу Бошу из Триеста, дон Чигарро. Где еще в этой стране вы будете чувствовать себя столь уютно и защищенно, как в «Горном приюте», под отцовской опекой старого Боша? А главное, где еще вы провели бы столько времени в непринужденных беседах с моим лучшим другом мистером Даллесом.

— Разве я упоминал имя вашего друга? — вскинул брови дон Чигарро.

— Достаточно того, что я вежливо упомянул имя вашего подчиненного, сэр, — великосветски склонил голову Бош, лично подавая новоявленному идальго ключ от одного из номеров в Нагорном крыле.

4

При въезде на плато Штубер приказал Зебольду и прибывшим вместе с ним на самолете десяти выпускникам «Фриден-тальской школы» оставить машину и, рассыпавшись строем, повести на замок Шварцбург учебную атаку.

Зебольд уже дважды повторил приказ командира, тем не менее «фридентальские коршуны» продолжали топтаться у дороги, с недоверием и опаской поглядывая на слегка присыпанные снегом каменистые склоны возвышенности, словно бы не понимали, чего от них хотят. Впрочем, они действительно не понимали, считая, что этот офицер из диверсионного отдела СД всего лишь пытается проэкзаменовать их навыки скалолазания.

— Рассредоточьтесь и постарайтесь подняться к стенам замка, — объяснил свой замысел штурмбаннфюрер. — Все пути, по которым несложно пробиться наверх, обозначьте каменными пирамидками, чтобы затем их можно было заминировать. Раз прошли вы, пройдут и враги.

Только теперь до молодых «фридентальских коршунов», каждый из которых, по традиции, получил во Фридентале чин унтер-офицера (если только до этого он не имел офицерского чина), дошла суть замысла коменданта крепости, и они, выкриками подбадривая друг друга, словно выпущенные на волю рысаки, ринулись на склоны.

Оставив Вечного Фельдфебеля созерцать их карабканье, Штубер вернулся в танкетку и приказал водителю двигаться дальше, к воротам замка. Они уже были открыты. Весь гарнизон, состоявший из пятнадцати альпийских стрелков во главе с лейтенантом Торнартом, построился на предвратной площади замка с такой торжественностью, словно удостоился чести приветствовать фельдмаршала

Прервав на полуслове доклад лейтенанта, Штубер скептически осмотрел его воинство. Все как один худощавые, чтобы не сказать тощие, в возрасте под пятьдесят и лишенные какой-либо военной выправки, они производили грустное впечатление. Не нужно было заглядывать в их послужные карточки, чтобы убедиться, что на самом деле все эти «альпийские стрелки» еще недавно были заурядными альпийскими пастухами. Исключение составлял разве что сам Торнарт — моложавый, холеный, с не в меру располневшими плечами. Будь он чуть повыше ростом и поаккуратнее в талии — вполне мог бы сойти за бывшего циркового борца.

Лишь освободив гарнизон от инспекции, Штубер заметил в сторонке, на смотровой площадке полукруглой замковой башни, рослого, костлявого старика, облаченного, как это ни странно, в офицерский мундир вермахта.

— А вот и сам комендант Шварцбурга, — потянулся Зонбах к плечу Вилли. — Граф Эдвард фон Ленц.

— Разве комендантом здесь является не лейтенант Торнарт?

— Во время встречи с гаулейтером Хофером, командующим войсками безопасности в приграничных районах Баварии, граф настоял, чтобы комендантом официально был назначен он сам, как полковник в отставке. Хофер согласился, памятуя, что весь этот гарнизон «альпийских стрелков», набранных из непригодных к военной службе работников всех шести поместий графа, он, по существу, содержит за свой счет. В том числе и лейтенанта горно-стрелковых войск Торнарта, прикомандированного сюда самим гаулейтером в роли начальника гарнизона.

— Не догадывался, что в рейхе все еще существуют частные войска. Почему бы графу не сформировать свой полк придворной гвардии?

— В реальности все не так. Все эти горцы, как и сам граф, числятся служащими благословенной армии резерва.

— То, что комендантом бурга назначен сам граф, явно усложнит нашу с вами задачу, — признал Штубер. — Но не настолько, чтобы она стала невыполнимой. Даже если при этом полковника фон Ленца придется разжаловать до рядового, — иронично взглянул на стоявшего в двух шагах от них Торнарта.

— Граф достаточно воспитан, чтобы не вмешиваться в дела гарнизона, — поспешил заверить его лейтенант.

— В этом его спасение.

Штубер приблизился к графу, отдав честь, представился как комендант «Альпийской крепости» и спросил, не возражает ли господин полковник, как комендант замка, против того, чтобы штаб коменданта временно расположился «во вверенном ему бурге».

— Думаю, обер-лейтенант объяснил вам, с кем вы имеете дело в действительности, господин э-э… — замялся он, затрудняясь определить эсэсовский чин Штубера.

— Объяснил, — не стал подсказывать ему Вилли. — В то же время Скорцени сообщил, что вы предупреждены о моем визите.

— Можно лишь сожалеть, что не прибыл сам обер-диверсант рейха. Как всякий истинный австриец, он обожает Альпы.

— В том числе и Баварские?

— Мой дед когда-то мечтал о том дне, когда под одной короной будут собраны все альпийские земли.

— Похвальные мечты. Тем не менее не сожалейте. В рейхе это не принято. Так уж повелось, что сожалеть начинают после того, как обер-диверсант рейха совершает свой визит, который для многих врагов рейха заканчивается арестом и виселицей тюрьмы Плетцензее, — мягко, с предельной вежливостью объяснил граф. — Достаточно вспомнить о разгроме гнезда заговорщиков в штабе армии резерва, под крылом генералов Фромма и Ольбрихта.

Метнув взгляд в сторону обер-лейтенанта, граф вычитал в его глазах: «А вот это уж лишнее!». И Зонбах был прав. Но, переведя взгляд на графа, обратил внимание, что беспардонный намек на то, что центр заговора 20 июля находился в штабе «родной» ему армии резерва, никаких особых эмоций у того не вызвал. Наоборот, реакция его оказалась неожиданной:

— Я догадываюсь, о чем вы думали, отмахиваясь от доклада лейтенанта Торнарта. Что англо-американцы, движущиеся в направлении Альп со стороны Франции, просто дураки. Им достаточно было выбросить на плато роту своих коммандос, чтобы захватить Шварцбург, превратив его в мощный плацдарм для развертывания своих диверсионных отрядов в тылу наших войск.

— Теперь я понимаю, что думал явно не о том, о чем обязан был думать комендант альпийского укрепрайона. Вы правы, полковник. К счастью, русским сюда пока что не дотянуться. Что же касается наших западных противников, то они явно недооценивают диверсионно-партизанские методы войны, иначе давно создали бы в этих горах десятки горных разведывательно-диверсионных плацдармов. Учитывая при этом сепаратистские настроения некоторой части баварских «запасников» и дезертиров. Словом, сегодня же извещу Скорцени, что включаю вас в свой штаб.

При упоминании о сепаратистски настроенных «запасниках» и дезертирах, граф высокомерно взглянул на Зонбаха, только теперь заподозрив что-то неладное, однако обер-лейтенант сделал вид, что внимательно осматривает прилегающие к стенам замка заледенелые скалы. С ответом он не торопился только потому, что определялся с формой реакции. И опять она оказалась неожиданной:

— Мне не хотелось бы дожить до того дня, когда бои пойдут под стенами Шварцбурга, — явно взгрустнул граф, опять избегая темы сепаратизма.

— А напрасно. Должно же наступить время, когда замок графа фон Ленца наконец-то по-настоящему заявит о себе как альпийская твердыня. К тому же находящаяся под командованием его наследственного владетеля. Кстати, приходилось ли когда-либо его обитателям выдерживать настоящую осаду?

— Два штурма местных бунтовщиков и несколько атак горных разбойников, которые так и не сумели ворваться в замок. Когда в долине появился один из полков Бонапарта, мой предок приказал пушкарям замка зачехлить свои орудия и лично вышел на переговоры с полковником, только вместо ключей от ворот в руках у него была бутылка «Бордо». Для офицеров он устроил прием, а солдатам позволил спокойно развести костры на берегу озера.

— Любопытная тактика, — по-крестьянски почесал подбородок Штубер. — Оч-чень любопытная.

Он хотел добавить еще что-то, но в это время рядом появился фельдфебель Зебольд. Он доложил, что его «фридентальские скалолазы» прощупали склоны и обнаружили три условных тропы, которые Штубер тут же приказал заминировать, а на вершине каждой из них выстроить каменные гнезда с бойницами для стрелков. Два таких же дзота он приказал сотворить на плато по обе стороны дороги.

— От казни за предательство, — вернулся он к милой беседе с графом, — вашего предка, очевидно, спасло только то, что он принадлежал к королевской семье?

— От казни?! С какой стати, барон?! Наоборот, он был награжден за то, что своим гостеприимством и дипломатией на трое суток задержал полк, которого французский генерал безнадежно дожидался под стенами настоящей крепости в пятидесяти километрах отсюда, но в другой долине.

Смех, которым разразился после этих слов Штубер, вызвал у графа искреннее недоразумение, дескать, что в этом смешного?

— И я так понял, что опыт своего предка вы намерены использовать и во время появления здесь заблудившего полка американцев?

Граф снисходительно, сверху вниз, осмотрел офицера службы безопасности и процедил:

— Не исключено.

— Смелый ответ.

— Мы, Ленцы, всегда руководствовались суровыми обстоятельствами, а не высокопарными эмоциями.

«Что ж, — в том же тоне, только уже про себя, процедил Штубер, — будем считать, что с комендантом нам явно “повезло”. А в слух произнес:

— Позволю себе, на всякий случай, напомнить, граф фон Ленц, что с представлениями к наградам у «гестаповского Мюллера» всегда было туговато. К виселице представить — это пожалуйста!

5

Их любовные встречи в мастерской Ореста напоминали свидания не ко времени впавших в библейский грех подростков. Софи никогда так, сразу, не входила в это святилище иконописца[11], а какое-то время наблюдала за его работой, стоя у двери, как бы прячась за незавершенной статуей «Святой Девы Марии Подольской», затем подходила все ближе, а заканчивалось тем, что, захватив ее в плен, словно половец зазевавшуюся пастушку-славянку, Гораш — эта, не ведающая предела сил своих гора мышц. — брал ее, терзал, безжалостно насиловал прямо на своем «эскизном» столе, среди несовершенных ликов будущих святых великомучеников и бренных телес прекрасных блудниц.

Но даже в эти минуты сексуального блаженства мерцающее сознание Софи выхватывало из растворяющейся в эротическом бреду реальности одно из последних полотен Ореста: «Распятие пленника перед каменным “Распятием Христа”, «Могильную жатву», при которой босой, без ремня, в расстегнутой, распущенной гимнастерке солдат выкашивает поле колосящихся армейских крестов с напяленных на них касками; «Непорочное зачатие обреченной» — в которой отделение солдат жизнерадостно насилует девчушку-партизанку под наброшенной на сук цветущей вишни петлей…

— Вы божественно талантливы, Огест! — как всегда в моменты сильного волнения Софи начинала «гаркавить» и говорить с четко улавливаемым прононсом, на французский манер великосветских одесских «барышень». — Вы неподражаемо мудры и талантливы, мой непостижимо возвышенный… — томно произносила она в такт движениям тела мужчины, при которых вся она двигалась вместе с кипой набросков и зарисовок, вместе со столом и, казалось, со всем флигелем замка Штубербург, родового ристалища баронов фон Штуберов. — О нет, XX столетие уже не породит более одаренного мастера кисти и резца, нежели вы, мой неподражаемый творец, мой Огест!

Этого мужчину, дарящего ей в минуты экстаза какую-то завораживающую, сугубо женскую боль, она обожала куда меньше, нежели его непостижимые по своему сюжету и психологизму образов полотна; а его лошадиной неутомимостью и бычьей грубостью восхищалась куда меньше, нежели утонченностью лика его «Девы Марии Подольской», сотворенной им почти в трех десятках вариантов. Так уж получалось, что его от природы безмерная и бесформенная фигура привлекала Софи куда меньше, нежели утонченность линий тех Иисусов, которых он так щедро и безжалостно, но в то же время так мастерски распинал на своих «распятиях»…

Но Софи, как никто в этом вечно воюющем, залитом кровью мире, отдавала себе отчет в том, с каким воистину гениальным человеком свела ее судьба. И чем бы она сама ни занималась на выжженных и предельно очерствевших полях войны, высшее призвание ее на земле этой грешной — спасти блистательнейшего из мастеров; поддержать, возвысить, разбередить его все еще дремлющий талант, восславить и увековечить его скульптуры, иконы и полотна.

Ему нужна была женщина, поэтому Софи, отбрасывая какое бы то ни было сентиментальное копание в своих чувствах, становилась его женщиной, его наложницей, воплощением его самых развратных фантазий. Ему нужна была заступница, и Софи использовала все свое желание, все свои возможности, чтобы спасти его, вырвать из подземелий «Регенвурмлагеря», перехватить на пороге газовой камеры или «Лаборатории призраков», плодящей зомби-рабов и зомби-воинов. Ему нужен был меценат и толкователь его творений, поэтому Софи добилась, чтобы отставной генерал фон Штубер приютил Ореста Гордаша со всеми его статуями и набросками, выделил под мастерскую один из флигелей замка, наделил едой, защитой и крышей над головой…

— Эти ваши полотна, Огест!. Они стоят кисти выдающихся мастеров Средневековья… Поскорее бы закончилась война, и самые лучшие музеи мира, самые известные картинные галереи, аукционы и выставочные залы почтут за честь…

С трудом ублажив свою неукротимую страсть и какую-то необъяснимую, инстинктивную ярость, Орест, так и не проронив ни слова, оставлял растерзанную женщину посреди стола и, как ни в чем не бывало, возвращался к мольберту.

Любую другую женщину это холодное безразличие повергло бы в уныние, но только не Софи. Да и появилась она в мастерской мэтра не в поисках нежных слов и мужских ласк. Для утонченных плотских утех существуют столь же чувственноутонченные, истосковавшиеся по женским ласкам мужчины. Она же пришла сюда ради нового полотна, которое еще только зарождается. Солдат возвращается домой по дороге, выходящей на склон горы, уводящей куда-то в поднебесье, при этом в каждой придорожной иве видится ему образ бегущей навстречу матери, жены, дочери или сестренки… — и так до подпирающих небо черных дымарей пожарищ, оставшихся на месте сожженного карателями села.

Софи обратила внимание, что теперь уже в полотнах Ореста почти отсутствовали национальные определения. Солдат — это просто… солдат, человек войны; Мать — просто мать каждого из тех солдат, которых обстоятельства разбросали по полям войны… Общечеловеческое видение, вселенское понимание людского горя как высшей морально-этической, христианской субстанции — вот то, что определяло тематическую канву большинства произведений этого периода творчества талантливейшего мастера…

При взгляде на любое полотно Ореста она тотчас же принималась мысленно толковать его сюжет, его зрительный ряд, его смысловые подтексты, причем делала это с таким вдохновением, словно стояла посреди Лувра, перед ведущими искусствоведами мира. «Перед вами, господа, еще одно полотно мастера Ореста, созданное в подземельях “Регенвурмлагеря” кистью человека, прошедшего через все круги войны и рождавшего свои сюжеты между пылающей печью крематория и вакантным гробом зомби-морга сатанинской “Лаборатории призраков”»…

— Обер-лейтенант Софи, — не отрывая взгляда от одного из уже завершенных полотен, она по голосу узнала медлительного, престарелого капитана Ферна, ординарца генерала фон Шту-бера. — Вас просят к телефону. Полковник Ведлинг. Как всегда взволнован.

— Когда мужчины просят меня, капитан, они всегда жутко волнуются, — мило улыбнулась Софи.

У капитана была странная привычка: он преднамеренно оставался на пути Софи, пока она буквально не натыкалась на него, и только потом чуть отступал в сторону. В его коренастой фигуре еще улавливались отзвуки былой лихости, но, катастрофически быстро стареющий, теряющий свой облик в густом плетении морщин и несуразно лысеющий, он уже не способен был производить какого-либо впечатления на женщин. Единственным, что еще хоть как-то определяло его статус, оставался мундир вермахта со знаками различия капитана, которым он гордился, как своим последним мужским атрибутом.

Поначалу Софи несколько раз пыталась приучить его к обращению «герр Ферн», однако ординарец барона-генерала всякий раз вежливо поправлял ее: «Капитан Ферн», обер-лейтенант Софи; впредь только так: «капитан Ферн». При этом он всегда обращался к ней, присоединяя к чину не фамилию, а имя: «обер-лейтенант Софи».

Как бы там ни было, а Софи все еще деликатно флиртовала с Ферном, всегда помня о том, что впечатление о ней генерала Штубера прежде всего будет зависеть от мнения капитана, который был для него и ординарцем, и денщиком, и дворецким, и просто сослуживцем, при том, что в любой из этих ипостасей относился к генералу, как к своему случайно «дослужившемуся» воспитаннику.

И флирт этот постепенно оправдывал себя. Капитан уже дважды заставал ее «сексуально распятой» на эскизном столе мастера Ореста, однако, деликатно ретируясь, скрывал это разоблачение от генерала. Софи улавливала это по поведению барона Карла фон Штубера: скрывал! И это спасало Софи. Дело в том, что с самого начала генерал воспринял ее, как невесту Вилли. В этом он убедил себя еще во время ее первого посещения замка Штубербург. Поэтому, когда Софи прибыла сюда вместе с художником Орестом Гордашем, генерал воспринял это со вполне понятной отцовской ревностью и подозрительностью. Софи даже стала замечать, что генерал начинает исподволь следить за ней.

Все это так, но в то же время барон Карл фон Штубер и сам несколько раз страстно порывался обнимать ее за талию. Жерницки понимала, что сексуальный сумбур, возникающий в голове несостоявшегося свекра, но вполне состоявшегося и довольно состоятельного владельца родового замка, крайне опасен для их сосуществования под одной крышей, и ждала момента, чтобы как-то упредить назревающий конфликт. А пока что была признательна капитану за его умение тактично умалчивать то, что разглашению в стенах замка никак не подлежало.

— Так чего жаждет полковник Ведлинг, капитан?

— Сказал, что вас ждет приятная командировка.

— И больше ничего? Никаких иных слов? Ничего не просил передать мне, пусть даже полушутя?

— Ничего больше, — не понятна была капитану настойчивость ее вопросов. — Очевидно, для того и сказал, чтобы я охотнее разыскивал вас, обер-лейтенант Софи, в недрах замка.

— Коварность всех полковников мира общеизвестна.

Как-то Софи сказала Ведлингу: «Жизнь разведчика полна вселенских курьезов, господин полковник, об этом можно судить хотя бы по судьбе моего бывшего шефа адмирала Канариса».

«До сих пор не верю в то, что адмирал Канарис — сам адмирал Канарис! — мог предпринять что-либо такое…», — начал было изощряться Ведлинг, однако Софи прервала его: «В отношении адмирала мы с вами такие же единомышленники, как и во всех остальных взглядах на судьбы рейха. Поэтому не сочтите за труд: если вдруг почувствуете, что кому-то захочется отправить старую абверовку Софи Жерницки в тюремную камеру к адмиралу, намекните ей об этом фразой: “Вы по-прежнему дороги мне, обер-лейтенант Жерницки”. Как угодно: по телефону, если от вас потребуют вызвать меня для ареста, или в присутствии нашей с вами общей любимицы Инги, но обязательно намекните. На ту же фразу, вместе с воздушным поцелуем, обещаю расщедриться в трудную для вас минуту и я, господин полковник».

Теперь всякий раз, когда ей сообщали о звонке Ведлинга, она прежде всего пыталась выяснить, не произнесена ли была именно эта безобидная фраза.

6

Не дожидаясь, пока фюрер предоставит ему слово или хотя бы закончит представление, гаулейтер Тироля Франц Гофер поднялся и, нервно одернув полы френча, неожиданно высоким, фальцетным голосом произнес:

— Да, мои товарищи по партии, я предложил фюреру создать в горах Тироля неприступный редут. И считаю, что поступил правильно, как велят обычаи и традиции воинственных тирольцев

Седой, сутулый, Гофер напоминал не ко времени состарившегося тирольского пастуха, которому чуждо было само понятие армейской службы и на которого только сегодня утром напялили эсэсовскую форму. Чувствовал себя в ней Франц, как сельский пастор — в костюме Отелло на подмостках бродячего театра.

Услышав это заявление, Гитлер откинулся на спинку кресла и нервно забарабанил пальцами по столу. Гофер допустил серьезную ошибку, о которой пока что даже не догадывался — он помешал фюреру выдать идею Альпийской Франконии за свою собственную. Тем более что идея создания «Альпийской крепости» как таковой Гоферу тоже не принадлежит. По опыту совещаний у фюрера Скорцени знал, что подобной оплошности тот не прощает.

— Горцы будут сражаться до конца, — вдохновенно продолжал тем временем гаулейтер. — Тирольцы и баварцы станут теми германскими племенами, с союза которых начнется новое возрождение рейха. Так что ждем ваших приказаний, мой фюрер!

Выступление гаулейтера Тироля вместило в себя одну-единственную важную информацию, которая хотя ничего и не меняла в отношении к идее «Альпийской крепости», зато удовлетворяла неизысканное любопытство присутствующих: замысел-то, оказывается, созревал далеко от Берлина, вдали от кабинетов рейхсканцелярии. При этом обсуждение могло бы и завершиться, но фюрер упорно подбадривал высших руководителей черной гвардии рейха. Возможно, только поэтому Гиммлер неохотно поднялся и предложил:

— То, что в состав Альпийской Франконии войдут горные регионы Германии и Австрии — совершенно естественно. Аншлюс является следствием вполне понятного стремления некогда раздробленного германского народа к единству, — произнося все это, Гиммлер мрачно изучал стол перед собой, не демонстрируя при этом никакого энтузиазма. — Уверен, что, с точки зрения дипломатии, а также исходя из международных правовых основ, этот факт не может давать никаких серьезных оснований для протеста.

— Вы говорите сейчас не как рейхсфюрер СС, а как сицилийский адвокат, — не удержался Гитлер.

Присутствующие замерли: так обращаться с рейхсфюрером СС! Такого не должен был позволять себе даже Гитлер. Однако же в последнее время он позволял себе подтрунивать не только над Герингом, но и над Гиммлером. Поражения на фронтах вызывали у него разочарования во многих старых соратниках.

Гиммлер замялся. То, о чем он должен был сейчас говорить, очень неудачно накладывалось на «сицилийского адвоката». И потом, почему именно «сицилийского»? Разве он пытается защищать мафию?!

— Но совершенно иную реакцию вызовет включение в состав этого государства части Италии, — все же набрался он мужества продолжать. — Невообразимый шум поднимется сразу же, как только разведке союзников станут известны планы создания Альпийской Франконии. Первыми возмутятся король и премьер Италии. Их сразу же поддержат англо-американцы, Швейцария, Испания, Португалия… И вместо Италии-союзника мы получим Италию-противника, воинство которой станут усердно подогревать патриотическими призывами «восстановить историческую справедливость», «быть верными воинственному духу предков…».

Только сейчас Гиммлер поднял голову, и свет неярких люстр осветил голубовато-свинцовые воронки его очков. Скорцени вдруг почувствовал, что между фюрером и Гиммлером назревает нечто ранее пригашенное. Вполне вероятно, что магистру ордена С С надоело вести затяжные поединки за право быть вторым в рейхе, с переменным успехом оттесняя от фюрера его официального преемника рейхсмаршала Геринга. Имея за собой столь мощную, организованную и влиятельную силу, как войска СС, и такую административную государственную власть, какой наделен сейчас Гиммлер, поневоле задумаешься: «А почему, собственно, я должен бороться за право быть вторым, а не первым?».

— Кроме наших войск в этой части Альпийской Франконии будут базироваться и дивизии союзника — Муссолини — с вальяжной раздраженностью объяснил Гитлер. — Основная масса которых, наряду с отрядами местных сил сопротивления, станут активно действовать заранее подготовленные диверсионные отряды СС, вермахта и гитлерюгенда…

При этом фюрер отыскал Скорцени и надолго задержал на нем свой взгляд. От всех дальнейших слов фюрер спокойно мог воздержаться. Задача обер-диверсанту была ясна.

Только сейчас Гиммлер сел. Он никак не реагировал на возражения фюрера — поскольку никогда никак не реагировал на них, — однако по всему чувствовалось, что магистр СС ими явно неудовлетворен.

— Всю войну мы терпели поражение именно на тех участках, на которых доверяли оборону макаронникам, — довольно громко, так, чтобы и фюрер тоже мог слышать его, проворчал Монке. Ему это позволялось.

— И все же от включения в состав Альпийской Франконии какой-либо части итальянской территории я бы отказался, — вполголоса, к тому же слишком запоздало возразил Гиммлер. — Пусть лучше итальянцы пытались бы какое-то время удерживаться в горах в качестве наших союзников, переходя при этом к партизанским методам ведения войны.

— Не следует забывать, однако, что речь идет о «германской» части Италии, — напомнил ему Скорцени, заставив рейхсфюрера покряхтеть также недовольно, как еще недавно кряхтел сам фюрер.

— Именно это и учитывается, — как можно любезнее уточнил Гиммлер.

Тем временем совещание шло своим вялотекущим чередом. В поддержку Альп-Франконии высказались доселе молчавшие Борман, Кальтенбруннер и даже Розенберг. Все трое были подчеркнуто лаконичными и столь же подчеркнуто приверженными идее фюрера, авторство которой делить между фюрером и гаулейтером Тироля так и не захотели.

— Мы должны быть готовыми сражаться до конца. Лучших редутов, чем те, которые предоставляет горная Альп-Франкония, нам не сыскать. Я, старый солдат, понимаю это так, — четко завершил эту рыцарскую меланхолию группенфюрер Пауль Хауссер, бывший командир дивизии СС «Дас Рейх». — Германия там, где мы, германцы! Наши альпийские редуты станут символом мужества народа, которому противостоит почти весь остальной мир. Я, старый солдат, понимаю это так…

И вновь, уже в который раз, Скорцени вспомнилась речь, с которой Пауль Хауссер обратился к ним в полночь с 21 на 22 июня сорок первого года, стоя на штабной бронемашине: «Через несколько недель мы проведем парад победы на улицах Москвы, я, старый солдат, понимаю это так!».

И как же они, в большинстве своем молодые необстрелянные эсэсманны, верили ему![12] Какой романтической казалась им эта первая ночь войны, на исходе которой пока еще ничто этой самой войны не предвещало; какими воинственными и бессмертными казались сами себе окружавшие Хауссера парни, многим из которых суждено было погибнуть еще до рассвета; каким провидческим представлялось им первое утро Второй мировой..

Сегодня речь «старого солдата» тоже явно импонировала и Скорцени, и фюреру. Воодушевленный его словами, Гитлер вновь заговорил о неистребимости германского духа, о необходимости мобилизовать все людские и технические ресурсы для окончательной победы над бесчисленными врагами. Правда, не уточнив при этом, что сам же он, своей политикой, своими действиями, этих врагов и породил.

***

… Да, это совещание у фюрера, с которого зарождалась идея создания «Альпийской крепости», уже было в прошлом, однако Скорцени понимал, что без подобных воспоминаний об истоках идеи «страны СС» Альпийской Франконии, он не был бы по-настоящему готов к сегодняшнему разговору у фюрера о давних, но все еще неосуществленных планах сотворения мощного укрепрайона «Альпийская крепость».

7

Телефон находился в гостиной замка, но именно там генерал фон Штубер обосновал свою штаб-квартиру. Когда Софи вошла, генерал стоял над развернутой на столе картой, широко упираясь в нее руками, с таким видом, словно перед ним была карта будущего поля битвы.

«Ореста бы сюда, — подумалось Жерницки. — Десять минут подобного позирования — и набросок для будущего полотна “Отставной генерал у карты проигранных сражений” готов. А что, неплохое название: “… у карты проигранных сражений”! Правда, Орест терпеть не может позирования, поскольку привык все сюжеты своих полотен зарождать в собственных фантазиях, тем не менее…»

Лишь мельком взглянув на женщину, барон движением руки указал ей на высокий журнальный столик у камина, на котором покоилась снятая трубка, и вновь решительно склонился над картой. «Рано штаб Верховного командования сухопутный войск списал этого генерала, рано, — подумалось Софи. — Душой и мыслями он все еще там, в штабе одной из дивизий, а то и армий; он все еще мыслил логикой тактических ударов и стратегических направлений».

— Здесь обер-лейтенант Жерницки, — произнесла она, прежде чем успела донести трубку до уха.

— Уже «гауптман Жерницки», — донесся до нее резкий, фаль-цетный голос Ведлинга. — Я всегда знал, что Геринг благоговолит к вам, но не думал, что настолько. Лишь недавно пообещал повысить вас в чине — и вот…

— Клятвенно обещаю не дослуживаться до генерала раньше вас, Ведлинг.

— Не оправдывайтесь. Марка моего любимого коньяка вам известна.

— Но ведь потревожили вы меня не ради воспоминаний о своей любимом коньяке?

Софи метнула взгляд на генерала. Тот все еще стоял, опираясь руками о карту, но исподлобья наблюдал за ней; скорее даже не наблюдал, а прислушивался к ее разговору с полковником.

— Завтра же вылетаете в Вену, а оттуда — в Швейцарию, — как-то слишком буднично проговорил полковник, чтобы можно было столь же буднично воспринять сказанное им.

— Уж не поспешили ли вы с опробованием любимого коньяка, полковник?

— Увы, Инга следит за моим поведением строже любого фельдфебеля.

— Эта полушведка-полугерманка умудряется следить за моральным обликом каждого из нас, — «успокоила» его Софи, мысленно добавив при этом: «И не только за моральным обликом она следит — вот в чем проблема!.». — Но вам достается больше остальных. А что вы хотите: сотрудница международного Красного Креста[13]. Однако мы не о том говорим. Кто это там желает отослать меня в Вену? Неужто рейхсмаршал Геринг?

— Да нет, похоже, что Скорцени.

— Кто?! Скорцени? — насторожилась Софи. — С какой стати обер-диверсант рейха вдруг начал устраивать судьбу бедной, беззащитной женщины?

— …И даже не в Вену, — все еще не способен был погасить Ведлинг чувство восторга, — а в Швейцарию. Где, кроме всего прочего, вы сможете защитить свою диссертационную работу по искусствоведению, которую, если помните…

— Помню, полковник, помню… Только причем здесь Скорцени? И вообще не отвлекайтесь.

— Если уж вас решил взять под свое крыло сам обер-диверсант рейха, это, Софи, знаете ли…

— Подробности, как я понимаю, в личной беседе?

— В Вену мы отбываем вместе. Но у вас свое задание, у меня — свое, и беседовать с вами будет офицер СД.

— Уж не Штубер ли его фамилия? — оживилась Софи. — Штурмбаннфюрер Вилли фон Штубер?

— Я понимаю, что речь идет о сыне хозяина замка. Нет, это не он. Этого зовут Арнольд Гредер. Полковник войск СС, то есть штандартенфюрер[14].

— В роли посыльных в СД теперь выступают полковники? — она спросила об этом, только чтобы получить хоть какие-то дополнительные сведения о «гонце» Скорцени.

— Все зависит от важности миссии. И потом, в свое время Гредер был знаком с Вилли Штубером. Судьба сводила их в начале войны, в Украине, где-то на берегах Днестра. Однако в родовом замке Штуберов бывать ему не приходилось. Да и вообще война развела их с молодым бароном. Конечно, он мог послать к вам своего подчиненного или же вызвать вас к себе, но, как видите…

— Тогда кое-что проясняется. Итак, мне следует ждать в гости штандартенфюрера Арнольда Гредера?

— Он возглавляет местное отделение службы безопасности, — слегка приглушил голос Ведлинг, как бы предупреждая, что Софи должна быть с ним повежливее. — Только неделю назад назначен. Через час он будет в замке.

Положив трубку, Софи опустилась в стоявшее рядом кресло и уставилась на генерала.

— Я не ослышался: к нам в гости следует ждать штандартенфюрера Арнольда Гредера? — спросил фон Штубер, все еще не отрывая взгляда от карты.

— Ведлинг утверждает, что с вашим сыном он познакомился еще в начале войны с Советами, где-то на Днестре.

— Везет же нам с Вилли на этого проходимца, — покачал головой барон, заинтригованно как-то глядя в окно. — Я с Гредером тоже был знаком.

— Причем произошло это при каких-то не очень приятных для вас обстоятельствах?

— Зачем вам знать такие подробности, обер-лейтенант?

— Уже гауптман, — как бы вскользь заметила Софи.

— Вас повысили в чине?

— Только что мне сообщили, что соответствующий приказ о присвоении чина издан. Однако вернемся к знакомству с Гредером. Возможно, ваши сведения помогут лучше понять, с кем придется иметь дело. Ведь Гредер назначен начальником местного отделения СД.

— Даже так?! Не самая приятная новость.

— Как я и предполагала. Мне нужно знать, как вести себя с этим человеком, тем более, что встреча должна произойти в вашем доме. Или, может, попросить полковника Ведлинга, чтобы он перенес встречу в свой кабинет?

— Наша встреча не была настолько конфликтной, чтобы мне пришлось изгонять его из родового замка Штуберов.

— Как я и предполагала, — повторилась Софи. — Вежливость и снисходительность — герб любого истинно аристократического рода.

— Прекрасно сказано, Софи. Так вот, о нашем знакомстве с Гредером… В мае 1937 года при посадке в нью-йоркском аэропорту Лейкхерст загорелся, а затем и взорвался наш огромный дирижабль «Гинденбург», который Гитлер и Геринг рассматривали в качестве флагмана германского воздушного флота. Корпус этого гиганта был на восемь метров длиннее, нежели корпус известного вам судна «Титаник». Если бы вместо очень взрывоопасного газа водорода, которым были наполнены все пятнадцать отсеков-баллонов этого дирижабля, мы закачали туда гелий, Германия сейчас лидировала бы в этом виде воздухоплавания, которое составило бы победную конкуренцию обычной авиации, мореплаванию и всему наземному транспорту.

— Почему же этого не произошло?

— Потому что, узнав о закладке в рейхе огромных дирижаблей, еврейское лобби (еврейских авиа-автомобиле, и прочих концернов, финансируемых еврейскими банками) в американском конгрессе немедленно добилось того, чтобы в США был принят закон, запрещающий продажу Германии негорючего газа гелия, единственное в мире месторождение которого было открыто к тому времени только в США, в штате Техас. Есть все основания считать, что и катастрофа красавца «Гинденбурга», названного одним из поэтов «Гордым ангелом», причины которой, к слову, до сих пор так и не выяснены, тоже результат антигерманского еврейского заговора. Причем следует признать, что евреи добились своего: Германия, а вслед за ней и Англия, тотчас же свернули свое дирижаблестроение, что, на мой взгляд, было в корне неправильным. Повторяю, — постучал карандашом по карте генерал, — в корне… неправильным. Из-за одной катастрофы погубить целое направление авиастроения и воздухоплавания! Какой в этом смысл?!

— И какое же отношение к гибели «Гордого ангела» имел Гре-дер?

— Он отвечал за безопасность дирижабля, этого красавца с двухэтажной пассажирской палубой, с шикарными каютами и роскошным рестораном, а также с ванной, читальным залом, обзорными галереями, двумя лифтами… К счастью, после того как пассажирская гондола переломилась, большая часть пассажиров, более шестидесяти человек, спаслась[15].

— Но вы, следует полагать, не были в их числе?

— Я был в комиссии по расследованию катастрофы. Причем подключили меня в тот момент, когда расследование уже зашло в тупик. Гредера спас от суда, а возможно, и от казни, сам Гитлер, не желавший, чтобы этого офицера представили ему и всему миру в виде козла отпущения.

— И чем же руководствовался фюрер? Какими-то особыми заслугами Гредера?

— Ни о каких былых заслугах речи не велось. Их попросту не было. Здесь дело в ином. Гитлер желал знать имена настоящих виновников взрыва на дирижабле, знать его политическую, экономическую, национал-сионистскую и прочие подоплеки.

— Следует понимать так, что фюрер спасал Гредера вопреки вашему стремлению во что бы то ни стало предать его суду?

— К сожалению, меня подключили к расследованию уже после того, как фюрер отказался от этого ритуального жертвоприношения.

Софи молча кивнула головой, давая понять, что теперь кое-что прояснилось.

Посидев еще с минуту в кресле, она поднялась и пошла к себе на второй этаж, попросив ординарца позвать ее, когда появится штандартенфюрер Гредер.

8

Это был тот редкий случай, когда, собрав у себя в рейхсканцелярии нескольких высших руководителей империи, Гитлер не стремился сходу завести себя, завладеть вниманием и душами подчиненных, довести их и себя до некоего ораторско-философского исступления. Он медленно, с неуверенностью человека, лишь недавно оправившегося после тяжелейшего инсульта, прохаживался у своего стола, и, казалось, занят был только тем, что прислушивался к старческому шарканью своих шагов.

— Ситуация складывается таким образом, — наконец заговорил он, не отрывая взгляда от пола и не останавливаясь, — что в конце концов мы все же будем побеждены. Да, как бы мы ни старались скрыть эту правду жизни от самих себя, в этой войне мы потерпим поражение. Теперь это уже очевидно.

«Хорошо, что фюрер не пригласил на это совещание Геббельса, — с грустью подумал Скорцени, — тот наверняка бросился бы уверять его, что доблестные германские войска остановят вражеские полчища у стен столицы, а бывшие западные союзники русских согласятся на сепаратные переговоры, и все такое прочее…».

Как и все присутствовавшие, обер-диверсант рейха понимал, что наконец-то он настал, этот «день великого прозрения», когда фюрер, прежде всего сам фюрер, вынужден взглянуть в глаза правде жизни и принять решение: как быть дальше.

— Вы уже знаете, вести переговоры о перемирии Черчилль отказался, — голос Гитлера был по-старчески ворчливым и неровным, при том, что говорил он в нос, по-гайморитному гундося. — Да, теперь мы уже окончательно можем сказать себе и всему миру, что именно Англия, ее руководство, будут нести перед миром всю ответственность перед будущими поколениями за разгром Западной Европы, за гибель западноевропейской цивилизации[16]. Запомните мои слова: в грядущей войне Европа будет уничтожена в течение одного дня. Вы не ослышались: именно так, в течение всего лишь одного дня.

Обычно подобные слова фюрер восклицал, глядя в потолок, потрясая поднятыми вверх руками и всячески вводя себя в транс. Однако ничего подобного сейчас не происходило. Скорцени вдруг почувствовал, что это уже не тот фюрер. Совершенно не тот.

Скорцени вдруг панически поймал себя на том, что Гитлер теряет в его глазах тот ореол величия и мудрости, тот образец для подражания, тот символ связи с Высшими Посвященными, символ непререкаемости авторитета, благодаря которым, собственно, и формировался в былые времена его культ. Тот величественный культ «фюрера Великогерманской нации», благодаря которому германская нация сумела возродиться после Первой мировой войны и стала такой, какой она встретила Вторую мировую, то есть воистину великой.

— Если наш народ… Если какая-то часть нашего народа в той, следующей, войне уцелеет, ей нужно будет не только возродить Германию, но и восстановить основу западной цивилизации, объединив при этом элиту западноевропейского мира против русского жидо-коммунизма и азиатчины.

«Но ведь собрал-то он нас не для того, чтобы напичкивать подобной банальщиной, — хотелось верить Скорцени. — Раньше он, конечно, мог сколько угодно впадать в такие разглагольствования, поскольку фронтовые успехи позволяли ему предаваться любым бредовым фантазиям. Но время-то и в самом деле другое»

— Не те времена сейчас, не те! Даже фюрер теперь уже понимает это, — проворчал сидевший слева от Скорцени обергруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих, не очень-то и заботясь о том, чтобы сам фюрер слова его не расслышал.

— Важно постичь глубину этого понимания, — едва слышно, почти не шевеля губами, ответил Скорцени.

— Я помню, как мужественно вы действовали в Арденнах, оберштурмбаннфюрер[17], — воспользовался Дитрих тем, что Гитлер вновь на какое-то время впал в полузабытье, в какую-то вневременную интеллектуальную прострацию. — Если бы тогда нам подбросили подкрепления, мы могли бы очистить все нидерландское побережье. Это я вам говорю, Зепп Дитрих.

— В целом мы все-таки действовали неплохо, — едва слышно проворчал Скорцени. — Военные историки вынуждены будут признать это.

— Военные историки — это всего лишь армейское дерьмо. Что они могут смыслить во всем том, что происходило в Арденнах? Попомните мое слово, что этого наступления англо-американцы нам никогда не простят[18].

— Стоит предположить…

— Вспомните, как они зверствовали, хватая в своем тылу ваших провалившихся парней. Припоминаю, как…

Предаваясь каким-то своим воспоминаниям, Дитрих уже был готов окончательно игнорировать чувственные экзальтации фюрера, но в это время Гиммлер осуждающе взглянул на некстати разболтавшихся подчиненных, и они вынуждены были приумолкнуть. Тем более что и фюрер тоже вдруг словно бы очнулся и заинтересованно взглянул на генерал-танкиста от СС.

Пока что оставалось загадкой, почему среди приглашенной на совещание правящей элиты вдруг затесался этот, один-единственный, вояка-фронтовик — коренастый, «простаковатый на вид и грубоватый на слово», как охарактеризовал его однажды рейхсляйтер Борман, генерал. И добро бы кто-нибудь из фельдмаршалов, командующих группой армий, а то ведь всего лишь командующий 6-й танковой армией СС, да к тому же расквартированной сейчас где-то в Австрии.

— Однако я призвал вас сюда, в эти освященные вечностью стены, вовсе не для того, чтобы оплакивать исход нынешней войны, гибель нынешнего, Третьего рейха германцев. — Теперь Гитлер стоял, опираясь растопыренными ладонями о стол. Скорцени видел, что ноги его подогнуты, он уже как бы и не стоит, а пребывает в каком-то полуприсесте, словно бегун, безнадежно засидевшийся на стартовой линии после второго фальстарта. — Нам следует подумать над созданием Четвертого рейха, позаботиться о том, чтобы его творцы начинали свою деятельность, имея достаточный запас драгоценностей и валюты. Должен вам прямо сказать: я хочу оставить творцам последующего великого рейха богатое наследство. Настолько богатое, чтобы оно оказалось достойным возрождаемой Великогерманской идеи. У тебя, Борман, будет особое задание.

— Как всегда готов, мой фюрер, — медленно как-то выходил из состояния своей партийной полудремы рейхсляйтер. Все это время он сидел откинувшись на спинку кресла, но при этом массивная голова его покоилась на груди, упираясь подбородком в лацкан френча армейского образца.

В последнее время Борман предпочитал ходить в таком вот, грязно-песочного цвета френче без каких-либо знаков различия, но тем самым отличаясь от всех остальных приближенных фюрера, обычно присутствовавших на подобных совещаниях.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же отбыл в Берхтесгаден, а затем в Оберзальцберг и в Штирию, в Мертвые горы. Мы должны срочно наметить все те тайники — в ставке «Орлиное гнездо», в шахтных штреках, горных пещерах и озерах, в стенах и подземельях местных замков и храмов, наконец, под хозяйственными постройками надежных крестьянских усадеб, — в которых будут сосредоточены государственные и наши с вами личные сокровища.

Улавливая суть задания, которое фюрер давал своему заместителю по партии[19], Геринг все более нервно подергивал не в меру разжиревшим затылком, свисающим за ворот неуместно белого для подобной «похоронной церемонии» и непростительно парадного кителя. Скорцени хорошо помнил, что именно Геринг первым всерьез задумался над спасением своих сокровищ от варваров. Вот только место для собственного «острова сокровищ» стал искать неподалеку от ставки фюрера «Бергхоф» и своей собственной бункер-виллы, именуемой в народе «Герингхаузом». Но из этого не следовало, что именно он первым зародил идею «Альпийской крепости», просто дальше уходить некуда: горы — последняя надежда всяк терпящих поражение.

— Вы не ослышались, господа, и личные тоже, — понемногу оживал фюрер, пытаясь придать своему голосу надлежащие твердость и решительность, — поскольку большая их часть отныне должна служить идее будущего рейха. Запасы золота и серебра, изделия и полотна древних мастеров, наиболее ценная храмовая утварь — все это мы обязаны спасти от варваров, от разграбления; спасти ради наших последователей, ради идеи национал-социализма.

Произнося все это, Гитлер вновь обращался исключительно к Борману, вызывая тем самым ревнивое негодование у рейхсмаршала.

— Мы должны вернуться к идее «Альпийской крепости», — высказался он, как только фюрер завершил очередную часть своего монолога. — Создавая вокруг ставки «Бергхоф» мощный укрепрайон, который бы охватил западные районы Австрии и весь юг Германии, мы получим прекрасный горный редут, в котором отборные войска смогут держаться достаточно долго, чтобы диктовать врагам свою волю. Это позволит не только превратить Альпы в неприступную крепость, но и в надежную, тайную сокровищницу. Мы должны вернуться к этой идее, потому что пора, мой фюрер, давно пора!

9

Из шифрограммы Даллес знал, что в Швейцарию под именем дона Чигарро должен прибыть генерал-майор Уильям Донован[20], но до последней минуты не верил, что подобный визит вообще в принципе возможен. Начальник Управления стратегических служб США — и вдруг столь неожиданный, рисковый вояж!

Конечно, благополучная нейтральная Швейцария — это не объятая войной Германия, и уж тем более — не Россия, так что опасаться ему здесь особо нечего. Тем не менее должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы сам шеф разведки Соединенных Штатов оставил свой офис на Чепел-Хилл в Бэрр-вилле и подался на армейском самолете в Италию, дабы оттуда прилететь в Берн.

— Не трудно догадаться, что, исходя из принципов безопасности, в Вашингтоне были против моей поездки сюда, — выкладывал свою «домашнюю заготовку» Донован, сидя за массивным обеденным столом в номере Аллена. — Но я принадлежу к тем немногим руководителям разведки, которые предпочитают лично инспектировать свои наиболее важные резидентуры.

— К тому же у вас произошла довольно… — Даллес замялся, подыскивая самое безобидное слово, — основательная, что ли, беседа с генералом Дуайтом Эйзенхауэром.

Шеф управления разведки с такой грустью осмотрел бокалы с пивом и огромные «альпийские» отбивные, исходящие паром на еще более огромных мисках и присыпанные тонко нарезанным жареным картофелем — словно все это благополучие у него бездушно отбирают, и угрюмо, с виноватым видом спросил:

— Значит, об этом разговоре вам тоже известно?

«Причем с куда более пикантными подробностями, чем вы способны представить себе, генерал», — мысленно ответил Даллес. Но при этом сочувственно пожал плечами и щадяще произнес:

— Лишь в самых общих чертах, как вы понимаете, сэр.

В своих стычках с людьми в мундирах Главнокомандующий союзными силами в Европе генерал Эйзенхауэр вообще никогда особой деликатностью не отличался. А уж в беседе с начальником управления разведки он попросту рассвирепел. И было от чего свирепеть.

В течение нескольких месяцев агентура Донована уверяла его и Президента США, что фюрер готовится перенести свою канцелярию и штаб Верховного командования вермахта в подземелья некоего подземного города СС «Регенвурмлагеря», он же «СС-Франкония». При том, что никто ему, Главнокомандующему союзными войсками в Европе, не способен был толком объяснить, что собой представляет эта «подземная страна СС». Да, чуть ли не каждый день поступали все новые сведения о том, что будто бы немцы переносят туда, в подземелья, заводы по производству ракет «Фау» и ядерной бомбы, создают запасы урановой руды, строят подземные аэродромы, а также лаборатории по созданию непобедимых «солнечных дисков»[21] и бессмертных, не ведающих ни боли ни страха зомби-воинов; а еще — создают мощные склады с оружием и продовольствием, разводят подземные огороды, животноводческие фермы и все такое прочее.

И поскольку в последние месяцы Гитлер все равно не появлялся в Берлине, предпочитая отсиживаться в своей далекой восточно-прусской ставке «Вольфшанце», почти под носом у русских, а тут еще маршал Жуков на несколько месяцев остановил продвижение своих войск в Польше и почему-то стал окапываться на правом берегу Вислы, — то вроде бы все сходилось.

Получалось так, что русские благородно позволяли англо-американцам увязать в многомесячных боях, теряя сотни тысяч своих парней на фронтах Германии, на всем пространстве уже даже не вплоть до Берлина, а вплоть до Эльбы. А сами ждали, пока Гитлер вместе со всей верхушкой рейха пожалует в эту подземную мышеловку, «Регенвурмлагерь», чтобы взять их там вместе со специалистами, технологиями и заводами по производству «Фау», «солнечных дисков» и даже такой вожделенной для Сталина атомной бомбы!

Причем все яснее становилось, что, чем сильнее оказывался напор вверенных Эйзенхауэру союзных экспедиционных сил, тем ближе были к заветной цели войска Жукова, до поры отсиживавшиеся на берегах Вислы. К тому же русские генералы готовились в первых рядах бросить на доты «СС-Франконии» поляков из лихорадочно формирующейся Армии Людовой, чтобы ворваться в подземелья на их спинах, а точнее, по их трупам.

Не успели еще агенты Объединенного комитета по разведке Верховного командования союзных экспедиционных сил в Европе[22] развеять и части мифов, сотворенных германцами вместе со сказочниками Донована, как по каналам подведомственного тому же Доновану УСС начала массированно поступать информация о создании какого-то сверхмощного укрепрайона в Альпах, в одних донесениях именуемого «Альпийском редутом», в других — «Альпийской крепостью» или «Национальным редутом». При том, что ни в одном из них не подавалось четких очертаний этого укрепрайона, а воздушная разведка, находящаяся под личным патронатом главкома Эйзенхауэра, вообще не обнаруживала каких-либо фортификационных работ ни на одном из участков предполагаемого укрепрайона, от горных массивов Шварцвальда на западе Южной Германии, до Баварских Альп на востоке[23].

Уже сама чехарда с названиями способна была взбесить Эйзенхауэра; во всяком случае, она порождала сомнения в достоверности всех этих пугающих воображение сведений. Но самое ужасное, что, базируясь на них, Эйзенхауэру какое-то время приходилось докладывать Президенту Трумэну о том, что одни и те же сверхсекретные конструкторские бюро, лаборатории и заводы руководство Германии одновременно эвакуирует и в «Регенвурм-лагерь», и в «Альпийскую крепость», и, что уж совсем представлялось бредом, куда-то в подземелья Антарктиды.

В сведениях, поставляемых Донованом штабу экспедиционного корпуса, указывалось на переброску неких отборных дивизий рейха в сердцевину «Альпийской крепости», в то время как на поверку оказывалось, что эти дивизии истекают кровью на Восточном, а некоторые даже на Западном фронтах, то есть буквально под носом у генералов объединенных сил. Что неопровержимо подтверждалось показаниями пленных офицеров из этих дивизий, а также имеющимися при них документами.

Так вот, подноготная появления шефа Даллеса в Европе в том и заключалась, что Эйзенхауэру осточертели фантазии «сказочников и баснописцев» из УСС. После очередного недоумения высказанного Трумэном по поводу его доклада в связи с перспективами развития событий в Германии, главком объединенных сил буквально озверел. Он через окружение Президента потребовал Донована к себе, и тогда уж высказал все, что думает по поводу ценности и достоверности донесений агентов внешней разведки США. Причем сделал это с солдатской прямотой и в самой грубой форме.

А поскольку главным источником всей этой массированной дезинформации выступал, как оказалось, резидент УСС в Швейцарии, то его шефу не оставалось ничего иного, как последовать настоятельному совету главкома Эйзенхауэра: «Так вот, лети к этому своему засидевшемуся в Берне баснописцу Даллесу и вытряхни из него душу! Только обязательно сделай это, пока то же самое не сделал я». О чем и успел сообщить Даллесу один из проверенных людей из штаба Эйзенхауэра.

Вот почему, встречая сейчас начальника внешней разведки США, резидент в Швейцарии как никогда явственно чувствовал, что он находится на грани провала. Не перед швейцарской контрразведкой, которой по большому счету было наплевать на его деятельность, и не перед контрразведкой рейха, которая чувствовала себя в этой стране вольготно и вела себя крайне нагло, а, что самое страшное, — перед своим руководством.

Едва они сделали по несколько глотков пива, как Донован, — смертельно уставший, с бледновато серым лицом стареющего коммивояжера, — достал из внутреннего кармана и положил перед Даллесом несколько листиков бумаги.

— Простите? — вопросительно уставился на них резидент в Берне.

— Там наиболее важные сведения, относящиеся к созданию по приказу фюрера на Юге Германии некоей «неприступной Альпийской крепости».

— Вы находите, сэр, что?.

— Лично я уже ничего не пытаюсь там найти. Всего лишь настаиваю, чтобы вы прочли этот сводный материал. Сейчас, в моем присутствии и., обязательно вслух.

Донован произнес это с максимально возможным в данной ситуации тактом, но Даллес почувствовал: в эти минуты шеф УСС очень сожалеет, что не может позволить себе взъяриться, взорваться, осатанеть, как это делал при встрече с ним самим главком Объединенных союзных сил Эйзенхауэр.

10

«…Потому что пора, мой фюрер, давно пора!» — именно так, совершенно неожиданно для всех присутствующих завершил свое обращение в Гитлеру рейхсмаршал люфтваффе.

А ведь Скорцени помнил, что тогда, в октябре прошлого года, Гитлеру сразу же донесли из Австрии, что рейхсмаршал занят не планированием боевых операций люфтваффе, а спасением своих фамильных ценностей.

Группа офицеров по особым поручениям во главе с полковником Ведлингом еще только рыскала по старым штольням и заброшенным пещерам, а рейхсмаршал уже стоял перед Гитлером, пытаясь оправдаться за свою военно-стратегическую бездарность и пораженческие настроения. «Почему я должен узнавать от товарищей по партии, что в то время когда доктор Геббельс пытается убедить нацию в победе германского оружия, командующий люфтваффе уже ищет спасения в Альпах?! — взвинчивал фюрер себя и Геринга. — Как произошло, что ты создаешь свои собственные тайники, прячась даже от фюрера?!».

Вот тогда-то, отвергая версию о тайниках для фамильных сокровищ как дезинформацию, Геринг и запустил версию о поисках плацдарма для создания «последнего бастиона Третьего рейха». Вряд ли фюрер поверил, что «верный Герман» всерьез мог заняться созданием этого бастиона, не поставив в известность ни его, ни Бормана. Не тем человеком был их «люфтваффовский боров»[24], чтобы демонстрировать самозабвенную жертвенность в трюме тонущего корабля, в образе которого представал сейчас рейх.

Тем не менее идея возникла своевременно, а фюрер всегда умудрялся верить тому, во что верить попросту не следовало, если только это позволяло ему хоть на какое-то время уйти от реальности и предаться очередному наплыву иллюзий. К тому же в данном случае речь шла даже не об иллюзии — о надвигающейся суровой реальности, на фоне которой уличать Геринга в мелком вранье не имело никакого смысла.

В самом деле нужно было подумать о каких-то хорошо укрепленных очагах сопротивления на территории самого рейха. «Если уж русские сумели создать такие мощные укрепленные районы-крепости в лесных болотах под Ленинградом и на степных равнинах Сталинграда, то кто помешает нам превратить в неприступную цитадель наши Альпы — с их заснеженными перевалами, крутыми склонами, горными реками и озерами?» — убеждал тогда своего кумира Герман Геринг.

Прибегнуть к подобным аргументам еще раз бывший бесстрашный пилот не решился, однако все понимали, что он имел в виду. Это хрипло, зычным командирским голосом высказанное рейхсмаршалом: «Потому что пора, мой фюрер, давно пора!» — прозвучало, как унтер-офицерский казарменный рев: «Тревога!! Подъем! Выходи строиться!». При этом все вспомнили, что в прошлый раз — по принципу: «Идея должна быть наказуема» — ответственность за создание «Альпийской крепости» была возложена на самого Геринга.

Странно, что теперь фюрер не вспомнил об этом и не потребовал доложить об исполнении приказа. Вместо этого Адольф всего лишь устало взглянул на Геринга, оттолкнулся от стола, возле которого все еще стоял, упираясь в столешницу растопыренными пальцами, и, слегка пошатываясь, добрел до своего кресла.

— Мне известно, Герман, что ты сумел нащипать по своим тыловым частям, погибшим эскадрильям и аэродромам что-то около 30 тысяч служащих люфтваффе[25] и перебросить их в поближе к «Герингхаузу», — ухмылка, которая едва заметно очертилась в уголках бледных губ фюрера, тотчас же погасла в кончиках неподстриженных усиков, но все же должна была символизировать шутку повелителя. Опасную, следует сказать, шутку

Переброска Геринговских «отлетавшихся» в Альпы кое-кем была воспринята очень болезненно. И Гиммлер, и Борман понимали, что появление в Альпах еще трех десятков тысяч подчиненных рейхсмаршала вдобавок к тем, которые уже находились в пределах «редута», опасно усиливало позиции командующего люфтваффе и преемника Гитлера. С особой выразительностью это может проявляться в последние недели войны, когда высшее руководство рейха окажется в Альпах и когда встанет вопрос о реальном преемнике руководителя страны, способном представлять ее на переговорах в любой из вражеских столиц. С другой стороны, всем было ясно, что тыловики Геринга — не то войско, которое способно защищать «Альпийскую крепость» до последней возможности, да к тому же эти тридцать тысяч сейчас очень нужны на фронте, хотя бы в качестве «пушечного мяса», которого тоже катастрофически не хватает.

— Это было сделано, исходя из вашего приказа, мой фюрер, — заметно побледнели отвисшие щеки «верного Германа». — С самого начала было ясно, что переброска в тыловые горы боеспособных фронтовых частей невозможна. Поэтому я счел неудобным обращаться к командующим группами армий, а тем более — к начальнику штаба Верховного командования вермахта, и пытался обеспечить охрану «Альпийской крепости», в частности, стратегически важного района: Зальцбург — Обер-зальцберг — «Бергхоф» — от возможных воздушных десантов противника.

— От воздушных десантов? — не удержался доселе отсут-ственно дремавший Кальтенбруннер. И по тому, как он заерзал в кресле, было видно, что наконец хоть что-то на этом совещании заинтересовало и его, начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА). — В Альпы? В глубокий тыл? А что? Может быть, да…

— Особенно от десантов русских, — поспешил уточнить Геринг, — у которых вся партизанская борьба в наших тылах была построена на воздушно-десантной поддержке со стороны армии.

Аргумент оказался довольно сильным. Русские десанты в Альпах?! В районе ставки фюрера?! Только не это! А тут еще — как всегда некстати оживший Кальтенбруннер.

Однако на дальнейшие объяснения Геринга начальник РСХА никак не отреагировал. Фюрер тоже угрюмо помолчал, а затем объявил, что, конечно, в рейхе не осталось сейчас ни одной не занятой в боях горно-стрелковой части, которая очень нужна будет в «Альпийской крепости». А вот перебрасывать из Австрии к Берлину 6-ю танковую армию СС Зеппа Дитриха, создавая таким образом костяк будущего СС-гарнизона последнего редута, он не станет. Хотя ранее такая переброска планировалась.

«Танковая армия, пусть даже и лучшая — в горах? — мысленно пожал плечами обер-диверсант рейха. — Какой от нее прок на склонах гор, в узких горных долинах, а тем более — в ущельях?! Там действительно нужны егерские и горно-стрелковые части, нужны отряды истребителей танков, а главное, подразделения диверсантов, каждое из которых имело бы свою базу и свой хорошо изученный район действий. Потому что с самого начала бои в крепости в самом деле будут развиваться по законам партизанской войны».

После этого Гитлер в течение почти получаса говорил о своей ответственности перед нацией, о необходимости сконцентрировать волю каждого из руководителей на укреплении обороны рейха, а затем, прервав себя буквально на полуслове, всех отпустил, оставив лишь Бормана и Скорцени.

Не обнаружив себя в числе оставленных, рейхсмаршал Геринг умышленно замешкался, понимая, что самое важное будет сказано именно в этом, предельно узком кругу, но фюрер жестко повторил: «Остаются только Борман и Скорцени…».

11

Увы, осмотра замка, а значит, и будущих оборонительных позиций гарнизона, в сопровождении самого графа не получилось. Вилли Штубер попросил фон Ленца провести его по территории внутренних двориков и помещениям замка, однако сославшись на усталость, тот перепоручив роль гида лейтенанту Торнарту, язвительно заметив при этом:

— Добиваясь руки графини Альберты, наш лейтенант уже давно видит себя владельцем замка Шварцбург. Так что пусть изучает его.

— Никогда не вынашивал такой мысли, граф, — скромно потупил взор будущий зять.

— Вынашивали, — резко осадил его Ленц, — и, невзирая ни на что, продолжаете вынашивать. Так не будем же лишать нашего лейтенанта хоть каких-то иллюзий. Я прав, как считаете, барон фон Штубер?

Вилли понял, что за этим выпадом скрывается какая-то «замково-родовая» интрига, познавать которую ему попросту не стоит, а что касается нежелания графа побыть в роли гида, то барон решил для себя: «Ничего, так даже лучше. Появилась возможность оценить узловые точки обороны замка основательно, без суетного кряхтения над ухом престарелого коменданта».

— Не огорчайтесь, лейтенант, — шутливо подбодрил он явно приунывшего лейтенанта Торнарта. — Прежде чем оборонять замки, их сначала завоевывают. Так было во все времена.

Оказалось, что оборонять замок было бы в принципе несложно. Архитектор, трудившийся над его проектом, по самому призванию своему был фортификатором. И хотя исходил он из канонов той поры, когда в боевых схватках владельцы кремниевых ружей и пистолетов еще откровенно завидовали лучникам, тем не менее узкие бойницы полностью «простреливали» все три закрытых, изолированных друг от друга пристройками дворика, в то время как узкие переходы, колоннады галерей и смотровые балкончики позволили защитникам «Шварцбурга» чувствовать себя в его стенах защищеннее, чем в любых других укреплениях этой войны.

— Только вряд ли его станут штурмовать, — иронично хмыкнул Зонбах.

— Рассчитываете, что у ворот Шварцбурга граф умиротворит наших врагов-американцев бутылкой техасского виски?

— Ну, этого мы ему не позволим. А вот того, что стая бомбардировщиков попросту разнесет замок, превратив его в руины местного акрополя, — не избежать.

— Многим казалось, что Брестскую крепость, выстроенную на равнине взять будет еще проще. А скольких солдат там пришлось положить. При том, что к обороне ее русские готовились со свойственной им безалаберностью.

— Значит, мы всерьез будем рассматривать замок, как крепость?

— Как центр обширного укрепрайона, обустроенного между этими двумя хребтами, в который войдут два селения, несколько горных хуторов и городок Рейншток. Здесь же будет расположен, аэродром «Люфтальпен-1», госпиталь, склады с оружием и боеприпасами. Что касается самого замка, то два зенитных орудия установим в двориках, еще два — у подножия плато; и зенитный пулемет — на вон том перевале. Кстати, зенитные орудия — те, что у подножия, и то, которое будет установлено напротив ворот, можно будет использовать и как скорострельные полевые пушки.

— Это и будет наша «Альпийская крепость»?

— Шварцбург превратится всего лишь в один из десятка подобных укрепрайонов. Причем некоторые из них будут соединены подземными переходами, ведущими из одного горного пещерного комплекса в другой.

Появился обер-ефрейтор Кляйн, который исполнял в замке обязанности дворецкого, а теперь еще и адъютанта полковника Ленца, и пригласил господ офицеров в Каминный зал на обед.

— Мы осмотрели только замок, — доложил лейтенант Тор-нарт, воспользовавшись присутствием сведущего старожила Шварцбурга. — Но под ним есть еще два просторных подземелья, из которых начинаются подземные ходы. Вот только я никогда не спускался туда. В отличие от обер-ефрейтора Кляйна.

Штубер ожидающе уставился на адъютанта-дворецкого.

— Я не могу вести вас в подземелья без разрешения графа, — нервно замахал тот своими вечно трясущимися, по-обезьяньи волосатыми руками. Кляйну уже было хорошо за пятьдесят. Перед бароном представал рослый человек, с удивительно узкими плечами и багрово-синюшным лицом закоренелого алкоголика.

— Не скромничайте, обер-ефрейтор, — осадил его Штубер. — Так уж и не можете! Куда уводят эти два хода? Ответ должен быть четким и ясным. И не вздумайте лгать офицеру СД.

— Собственно, их три.

— Даже так? «Божественно», как любил выражаться в подобных ситуациях один мой русский коллега, лейтенант Беркут. И куда же они тянутся?

— Один соединяется с пещерами, которые выводят к озеру. Причем к гроту, которым эти подземелья завершаются, по берегу подойти практически невозможно. С озера его тоже можно заметить, только если войти на лодке в узкий залив, который мы называем фиордом. Второй ведет к пустотам в хребте Альпеншорт. Там множество боковых ответвлений и пещер, настоящий подземный город, с выходами к нескольким гротам и тайным лазам на западной стороне хребта. Кто и когда их прокладывал, теперь уже никому не ведомо. Возможно, этого не знали даже основатели бурга.

— Но карты этих подземелий все же существуют? — с надеждой взглянул барон на обер-ефрейтора.

— Откуда им взяться? В последние сто лет графы воспринимали Шварцбург лишь в качестве охотничьего замка, предпочитая обитать в Граце, Вене, а то и в швейцарской Лозанне. Граф Эдвард тоже появился здесь лишь прошлой осенью, рассчитывая отсидеться вдали от фронтов и бомбежек. Слава богу, что хоть к замку подведены подземные телефонный и электрический кабели.

— Даже так?!

— Кстати, оба они уходят в подземелья, ведущие к противоположному склону хребта.

— То есть не так уж тут все и запущенно, как может казаться случайному путнику?

— Гаулейтер Хофер, как и его предшественник, явно благо-говолит к графу и почитает за честь при первой же возможности денек-другой отдохнуть в замке и на озере, неподалеку от которого у него стоит охотничий домик.

— Один из тех четырех, которыми мне выпало любоваться во время облета долины?

— Эти четыре расположены на береіу. Еще два построены на острове, в сосновой роще между скалами. Один из них граф отдал гаулейтеру, другой оставил за собой. Всё, господин барон и вы, господа офицеры… Граф Эдвард фон Ленц ждет вас за пиршеским столом.

— Что значит «всё»? — вдруг остепенил его Штубер. — Вы же сами утверждали, что существует еще и третий ход?

— Считайте, что его уже не существует, — попробовал отмахнуться дворецкий.

— Вы не на допросе, Кляйн, — сурово напомнил ему Штубер. — Пока еще не на допросе. Поэтому не заставляйте вытягивать из вас по слову.

Дворецкий обиженно поджал іубьі и передернул своими тощими, угловатыми плечиками. В эти мгновения он напоминал мальчишку, который всем своим видом говорил: «Ну что ж, если вы так хотите, я скажу… Но только пеняйте потом на себя!»

— Этот, третий, уходит глубоко под землю.

— Они все уходят под землю.

— Этот — очень глубоко. Настолько, что никто не знает, на какую именно глубину, а главное, где и чем завершается.

«Значит, сказания местных горцев о бездонных ходах, уходящих куда-то в глубь планеты, и многокилометровых штольнях, ведущих от горы к горе, от перевала к перевалу — все-таки не мифы, — сказал себе барон. — Хотя и смахивают на них».

— Неужели не нашлось желающих исследовать этот ход?

— Это невозможно. Никто дальше чем на двести метров, то есть к Пещере Дьявола, не спускался, это я знаю точно. А не спускался потому, что за пещерой как раз и начинается эта дьявольская бездна, — когда Кляйн крестился, рука его почему-то дрожать переставала, возможно, из-за усердия своего хозяина. — Мало того, что она изрыгает серный смрад преисподней, так из нее еще время от времени доносятся какие-то странные и страшные звуки.

— Ну, с дьяволом мы как-нибудь общий язык найдем, — умиротворил его Штубер.

— Если он того пожелает, — вновь набожно осенил себя крестом-спасителем адъютант коменданта.

— Зато теперь становится понятно, почему для временного штаба «Альпийской крепости» Скорцени избрал именно этот замок.

12

Генерал Донован велел резиденту читать свои собственные донесения, и тому не оставалось ничего иного, как подчиниться.

Аллен безинтонационно читал о том, что в район «Альпийской крепости» перебрасывается пять лучших дивизий рейха и среди них — две дивизии СС. Он, поражаясь собственной наивности, вновь уведомлял Донована, что интендантские команды снабженца войск С С бригадефюрера Поля завезли в подземные склады «Национального редута» столько продовольствия, что его хватит, чтобы в течение двух лет прокормить десять миллионов солдат и гражданского населения[26]. Хотя ко дню встречи в «Горном приюте» уже точно знал, что разыскать этого самого генерала Поля людям Скорцени так до сих пор и не удалось.

Да, они знали, что плутоватый Поль направился в Южную Германию вместе с несколькими своими тыловыми подразделениями. Но, обнаруживая этих тыловиков в разных районах, вдали от баз снабжения и вконец дезориентированных, фридентальские коршуны так до сих пор и не смогли выяснить, куда, собственно, направил стопы свои и чем занимается сам обер-интендант СС.

Кстати, в районе предполагаемой Альпийской крепости действительно скапливается огромное количество всевозможных раздробленных тыловых подразделений различного подчинения, но все это части, которые способны сотворить неразбериху и хаос, но совершенно не способны к действенной обороне укрепрайона.

В одном из донесений Даллес уведомлял шефа, что в крепости построено несколько оружейных и прочих подземных заводов, причем все они соединяются теперь системой подземных ходов, многие из которых выходят на подземелья средневековых замков. При этом сейчас, в тиши «Горного приюта», Даллес вновь апатично уточнял, что точно такие же подземно-наземные укрепрайоны создаются германцами в горах земли Шлезвиг-Гольштейн и в северных районах Норвегии, где используются уже имеющиеся горные тоннели, пустоты и фиорды. Хотя и для этих утверждений никаких реальных доказательств у него пока что не было.

К моменту, когда швейцарский резидент закончил свое словесное самобичевание, Донован отрешенно расправлялся с остатками «альпийской отбивной», задумчиво посматривая при этом в окно, за которым далеко внизу изгиб медлительной речушки аркой окаймлял мост «Полицай-Голгофа». «Интересно, знает ли генерал о судьбе, предначертанной этому мосту фантазией сербо-итальянца Боша из Триеста?» — подумал Даллес с такой мрачностью, словно его самого уже тащили к перилам «моста самоубийц».

— Эти сведения поступали в разное время, сэр, и только теперь становится очевидным, что некоторые из них оказались недостаточно обоснованными.

Еще до завершения этой фразы Даллесу уже было стыдно за нее. Он с ужасом представил себя на месте шефа УСС. Как бы он сам реагировал, если бы кто-либо из подчиненных решился на подобное блеяние?

— Почему бы вам не выразиться проще, полковник? — старательно пережевывал недожаренное кровянистое мясо Донован. — Там не содержится ни одного сколько-нибудь достоверного сообщения.

— Простите, сэр, но мне очень трудно с этим согласиться, некоторые факты мы перепроверяли…

К счастью Даллеса, генерал не стал выяснять, какие именно факты они перепроверяли, поскольку резидент вряд ли так, сгоряча, сумел бы ответить по этому поводу что-либо внятное. Вместо этого генерал нахраписто объявил:

— Ни одного вы не перепроверяли. Ни одного! Начиная с самого факта существования укрепрайона «Альпийская крепость» как такового и заканчивая совершенно бредовыми утверждениями относительно некоего подземного аналога этой крепости в Норвегии.

Несколько минут они молча сидели друг против друга, глядя в одно и то же окно, за которым крутой склон заснеженного хребта стремительно уходил вниз, в уже освободившуюся из-под снега долину.

— Что вы намерены предпринять, сэр? — спросил Даллес, когда весь лимит времени, отведенный для подобных пауз, оказался исчерпанным.

— Но ведь руководители рейха действительно намерены бежать из Берлина туда, в Баварские, Австрийские или еще какие-то там Альпы?

— Многие уже прибывают туда, сэр.

— Нас интересует высшее звено.

— Одни настаивают, чтобы Гитлер уже сейчас, немедленно, покинул рейхсканцелярию в Берлине и, собственно, перенес ее в Альпы, превратив в последний оплот свою ставку «Бергхоф» в центр огромного укрепрайона. На карте, — полез он в стол, — это выглядит…

— Не утруждайтесь, — остановил его Донован. — Я прекрасно помню, как это может выглядеть на карте.

— Уже в течение многих лет рядом с наземным строением «Бергхофа», в толщине горы, создается огромный бункер, общая протяженность штолен которого, как утверждают, достигает двадцати километров, и где уже имеются бункер-апартаменты не только фюрера, но и Бормана, а также Геринга и Геббельса. Возможно, еще Мюллера. Кстати, этот подземный город, в соединении с хорошо укрепленным Берхтесгаденом и высокогорным поселком Оберзальцбергом, составит некий административный комплекс «Альпийской крепости»

— Значит, еще один подземный город, — безнадежно, апатично как-то кивал головой Донован, потягивая пиво и безутешно созерцая холодный альпийский пейзаж.

— Причем приспособленный для длительного автономного существования, — стоял на своем Даллес, понимая, что дальше ему отступать некуда. Как и Гитлеру. — И мифом этот подземный город никак не назовешь, — прибег он к явному выпаду в сторону шефа. — Известно, что с августа 1943 года его усиленно создают тысячи рабочих, в основном чехов и поляков. По некоторым сведениям, работы не прекращаются до сих пор, хотя значительная часть строителей эсэсовцами уже истреблена, как отработанный материал. Добавлю также, что еще до войны в Оберзальцберге появились дома Геринга, Гесса, Шпеера и других деятелей рейха.

Рядом с «Горным приютом» пролетел швейцарский военный самолет. Воздушные силы этой страны представали до наивности незначительными, тем не менее пилоты ее регулярно демонстрировали свое присутствие, облетая приграничные горные районы, в которых время от времени появлялись группы беглецов, каким-то чудом пробивавшихся сюда из Германии, Италии или Югославии.

— Никто и не сомневается в том, что ставку свою фюрер построил именно в этом своем Оберзальцберге, — поморщился Донован, перечеркивая все усилия резидента. — Но речь идет о создании огромного укрепрайона под названием «Альпийская крепость». Кто для вашего агента был основным источником информации в рейхе?

— Считаю этот источник более чем авторитетным. Речь идет об оберштурмбаннфюрере Вильгельме Хёттле. Начальнике отдела службы внешней разведки РСХА в Австрии, личном представителе бригадефюрера Вальтера Шелленберга в Вене. Но мне не хотелось бы, чтобы это имя каким-то образом всплывало в окружении генерала Эйзенхауэра, поскольку есть опасение, что мы можем потерять…

— Оставьте при себе ваши опасения, Даллес, — голос начальника разведки США становился все более категоричным и резким. — Не до них сейчас. Не знаю, возникнет ли это имя в штабе Главнокомандующего объединенными силами в Европе, но хотелось бы верить, что уже завтра оно возникнет здесь, в Берне.

— Но это… невозможно.

— Невозможно верить в появление бесчисленного множества подземных крепостей фюрера, на всем пространстве от преисподней Антарктиды до фиордов Норвегии. Со всем остальным как-нибудь свыкнемся.

— Хотите, чтобы я срочно вызвал Хёттля в Берн? Если учитывать все меры предосторожности, то сделать это будет очень сложно.

Донован впервые улыбнулся. На лице его вырисовалась грустная улыбка крестьянина, который, присев на корочки в конце грядки, обнаружил, что взрастил совершенно не тот овощ, который рассчитывал увидеть, высеивая весной семена.

— Не настолько сложно, как вам кажется, Даллес. Вы опять все усложняете. Мы его уже вызвали.

— Как-ким образом? — запинаясь спросил Даллес.

— Через наши каналы в Мадриде, естественно.

«Как и следовало предположить, — произнес про себя Даллес. — Через Мадрид, через мою голову, и даже не посоветовавшись со мной, не поставив в известность, хотя речь идет о моем давнишнем источнике. Несправедливо!». Не приходилось сомневаться, что его умышленно обходят, а значит, акции его в европейском отделе внешней разведки в самом деле падают. Причем стремительно.

— Если все пойдет по плану, завтра оберштурмбаннфюрер Хёттль уже будет в Швейцарии, — игнорировал его амбиции шеф УСС. — Добираться сюда из Вены несложно. Тем более что благодаря счастливому стечению обстоятельств он прибудет под самым благовидным предлогом. Правда, под чужим именем, зато — сопровождая рейхсмедика СС, профессора Карла Гебхардта[27], на конгресс по проблемам эпидемиологии, организованный Международным Красным Крестом и Международным советом врачей-эпидемиологов.

— Удачный ход, — пробормотал Даллес, поймав себя на том, что понятия не имеет о предстоящем Международном конгрессе медиков, хотя обязан был бы. Разве что само же руководство УСС и организовывает его в убийственно спешном порядке.

— Собрание медицинских светил, правда, начнется лишь через три дня после их прибытия. Но почему бы известному профессору Гебхардту не воспользоваться случаем, чтобы пообщаться со своими коллегами в Берне?

— Логично, — хрипловато проворчал Аллен.

Услышав о визите профессора Гебхардта, он заметно успокоился: лучшего прикрытия для Хёттля не придумаешь. Этого рейхсмедика СС многие врачи Европы знали в лицо, его работы изучали, они вызывали заинтересованные споры. Как серьезному ученому, ему прощалась служба в СС, а представители Красного Креста ценили его за протекции, к которым он время от времени прибегал, облегчая деятельность представителей этой организации и в самой Германии и, что особенно было важно, в контролируемых СС концлагерях и на оккупированных территориях.

Несколько раз он даже вступался за медиков, попавшихся в сети СД или гестапо. Иное дело, что прибегал Гебхардт к этим реверансам с тайного согласия Главного управления имперской безопасности. Даллес даже не сомневался в том, что некоторых ученых-медиков специально загоняли на какое-то время в подвалы тайной полиции рейха, чтобы затем предоставить возможность Гебхардту мужественно вступаться за них, как за своих коллег. После чего он появлялся на очередном международном конгрессе в роли благодетеля, а вот в каких ролях оказывались в дальнейшем освобожденные им из гестапо медики — это еще подлежало расследованию. Но ведь времена такие, что выбирать не приходилось. Тем более, когда речь шла о подвалах гестапо и концлагерях.

Гебхардта прекрасно знали в американском посольстве в Мадриде, там его ценили, как человека, благодаря которому можно было свободно выходить на Скорцени, а через него — на Кальтен-бруннера и даже Гиммлера. И если до сих его курьерские усилия не привели к каким-то осязаемым результатам, то лишь потому, что основные политические решения принимаются не в стенах посольства и не на явочных квартирах разведывательных резидентур, а в высших эшелонах власти.

13

Когда Мюллер, уходивший последним, закрыл за собой дверь, фюрер как-то заметно оживился, в кресло сел свободно — почти в профиль, облокотись правой рукой о стол и забросив ногу за ногу. Подбородок при этом он попытался уложить на плечо.

— То, о чем мы сейчас поведем разговор, известно будет только нам троим. — Скорцени и Борман сидел по разные стороны стола, однако Гитлеру это не мешало, взгляд его был нацелен в пространство между окнами. Это был взгляд в себя, в никуда. — Вы, Скорцени, находитесь здесь как мой специальный секретный агент по особым поручениям[28]. Вы еще помните об этой вашей должности?

— Помню, мой фюрер.

— Я давненько не напоминал вам о ней.

— В последний раз во время переворота в Венгрии, когда надлежало арестовать и доставить в Берлин правителя этой страны адмирала Хорти[29] и нескольких людей из его ближайшего окружения.

Фюрер загадочно улыбнулся и нетерпеливо, нервно постучал худыми, дрожащими пальцами по столу.

— Это была прекрасная операция. Что скажешь, Борман?

— Благодаря тому, что нам удалось убрать Хорти и поставить на его место Салаши, Венгрия до сих пор с нами, а не поставляет свои полки русским, как это делает румынский король Михай.

Вновь улыбка, теперь еще более романтическая, нежели предыдущая, и вновь постукивание пальцами и приплясывающее какое-то подергивание ноги, все еще остающейся навесу.

— Дело даже не в этом, Борман. Она прекрасна сама по себе.

Мартин хитровато взглянул на Скорцени, «дескать, радуйся, фюрер все еще не забывает о тебе».

Для болезненно-щепетильного в отношениях с Гитлером рейхсляйтера Мартина это всегда было важно: что фюрер все еще помнит о нем, о ком-то из своего окружения. Саму мысль фюрера о любом из своих подчиненных он воспринимал, как мироточивую благодать отца нации.

Правда, Скорцени не мог понять, насколько правдива эта трепетность Бормана. Насколько приемлемо это понятие по отношению к человеку, не раз позволявшему себе в узком кругу называть фюрера не только Гитлером, но и… Шикльгрубером, напоминая присутствующим о давно забытой истинной фамилии вождя и тем самым явственно приземляя его.

Вот и сейчас обер-диверсант уловил некую завистливую хитринку во взгляде заместителя фюрера по партии, но сам в это время внимательно следил за каждым движением Гитлера, за почти счастливым выражением лица. Он понимал, что не так уж и часто приходится фюреру в последние дни переживать такие вот счастливые минуты. «Нет, не счастливые, — поправил себя Скорцени. — Это неточное выражение. Скорее — минуты светлых переживаний. Именно так, — остался доволен своими филологическими изысканиями — светлых переживаний».

— Я часто вспоминаю эти прекрасные операции, когда Скорцени доставлял мне сюда спасенного Муссолини, которого раньше все почему-то считали моим учителем; или усмиренного дунайского адмирала Хорти… Когда впавший в панику папа римский готов был куда угодно бежать из Ватикана[30], только бы не попасться в руки Отто.

— Жаль только, что буквально в последний день эту операцию… пришлось отменить, — слегка замялся Скорцени, не решившись прямо упрекнуть Гитлера в том, что срыв операции «Черный кардинал» полностью лежит на его собственной совести.

Фюрер догадывался, что Скорцени вряд ли сможет когда-либо простить ему отмену операции, которую он так тщательно готовил. Будучи на месте Отто, он и сам не простил бы. Еще бы: отнять у диверсанта такой слиток славы! Но и деликатность обер-диверсанта рейха тоже не осталась им не замеченной. Впрочем, какие уж тут могут быть оправдания? Так складывалась политическая ситуация. Нельзя было окончательно восстанавливать против себя весь католический, да что там, весь христианский мир. Поэтому, выслушав своего агента по особым поручениям, Гитлер лишь многозначительно взмахнул рукой: «Дескать, что уж тут?.», и, не теряя прекрасного расположения духа, продолжил:

— А как наш любимчик богов Черчилль унизительно просил Сталина усилить натиск на всех своих фронтах, потому что боялся, как бы, после наступления в Арденнах, наши «фриденталь-ские коршуны» не сошвырнули его вояк назад в Ла-Манш? Мало мы проводили таких операций, признаю: мало. Хотя каждая из них стоила любой из выигранных нами битв на полях сражений. Эти операции будут изучать, Скорцени. По ним станут определять нашу мощь и сочинять легенды о нас. На их примерах в разведывательно-диверсионных школах всех европейских стран будут готовить будущую диверсионную элиту.

— Благодарю, мой фюрер, — едва слышно проворчал обер-диверсант, прекрасно понимая, что оставил-то его Гитлер не ради подобных воспоминаний. Просто на какое-то время его повело. — Если я верно понял, ожидается какая-то не менее важная операция?

Гитлер воспринял вопрос, как подстегивание со стороны Скорцени: «Ближе к сути задания», но этому парню он готов был простить любую вольность. Скорцени оставался одним из немногих в рейхе, на кого он все еще по-настоящему мог рассчитывать, помня при этом о мужестве и воинской удаче этого бойца.

— Как я уже сказал, ты, Борман, обязан слетать в Альпы и окончательно наметить места наших тайников. Таких мест должно появиться не менее двух десятков. Причем некоторые должны оказаться подставными. Чтобы тот, кто очень напористо будет искать «золото рейха», наподобие того, как ищут золото инков, нашел их и успокоился.

— Их будет не менее двадцати, — покорно склонил свою массивную голову Мартин.

— Но даже эти тайники должны даваться кладоискателям трудно, с кровью и под постоянной угрозой. Те, кто зарится на наши клады, наше наследство для потомков, должны постоянно ощущать, что сокровища рейха находятся под контролем и надежной защитой. Сколько бы лет не прошло после войны.

— Я так понимаю, что эту задачу мы как раз и возложим на «фридентальских коршунов» Скорцени, — поспешил отнести себя к сонму руководителей Борман.

— Да, оберштурмбаннфюрер, — согласился Гитлер, — на вас возлагается задача создать организацию, которая после завершения войны ушла бы в подполье и занялась охраной сокровищ. Всякий, кто выскажет хоть какую-то заинтересованность в поисках сокровищ, тут же должен быть строжайше предупрежден, а в случае неповиновения, наказан.

— При том, что самим этим бойцам будут известны лишь районы размещения имперских кладов, — предостерег и Скорцени, и фюрера Мартин Борман. — Истинными же хранителями кладов станут лишь несколько наиболее доверенных лиц, которые смогут изъять ценности только по приказу высшего руководства рейха, которое тоже будет действовать в подполье.

— По численности эта организация должна быть небольшой, — вновь перенял инициативу фюрер, — зато решительной и действенной. В частности, она должна обладать своей разведкой и контрразведкой, своей сетью информаторов, а главное, в ее подчинении должны находиться подвижные отряды, способные реагировать на любую попытку проникновения в тот или иной тайник.

— К тому же в нее должна входить часть людей, которых просто невозможно заподозрить в связях с неким армейско-диверсионным подпольем, — развил его мысль теперь уже сам

Скорцени, — а тем более — в связях с подпольными хранителями сокровищ Третьего рейха. Причем этим людям придется засвидетельствовать перед новыми властями свою лояльность.

— Вы правильно понимаете задачу. Кстати, будет предусмотрено, что какую-то часть сокровищ мы умышленно будем открывать, но только государственным кладоискателям и только в том случае, когда убедимся, что к власти в Германии пришли ее истинные патриоты[31], нацеленные на возрождение Германии, но без участия в ее жизни евреев и коммунистов.

— Однако сама эта охрана потребует определенного финансирования, в том числе — для скупки жилья, изготовления документов, содержания агентурной сети.

— Финансовыми вопросами займется человек, который будет находиться под контролем Бормана. Причем девизом его деятельности должен стать мой приказ: «Не скупиться!».

Борман и Скорцени вопросительно переглянулись. Отто, конечно, предпочел бы уже сейчас услышать имя этого человека, по опыту зная, насколько сложно утрясать подобные нюансы, когда речь идет о решении кого-то из высшего руководства. Однако изменить уже ничего нельзя было.

— Такой человек у меня на примете есть, — кивнул Мартин, по-своему истолковав его озабоченность. — Завтра же он предстанет перед вами.

14

Название свое «Каминный» этот зал получил из-за двух, малахитовым кафелем украшенных, каминов, между которыми располагались Т-образно скомпонованные дубовые столы, обставленные черными, грубо сработанными дубовыми креслами. Почти все остальное пространство было заставлено статуями облаченных в бычью кожу и сталь рыцарей разных армий и эпох, а также завешано всевозможным оружием.

Несмотря на то, что старый граф уже сидел во главе стола — в высоком, поистине королевском кресле, установленном на специальной возвышенности, — штурмбаннфюрер не занял своего места, пока не осмотрел всю коллекцию. В его родовом замке Штубербурге такого набора оружия и стальных манекенов не было.

Однажды Вилли поинтересовался у отца, почему их предки сторонились традиции собирательства мечей и щитов, но отец, ни минуты не раздумывая, ответил: «Оружием следует блистать в бою, а не во время домашних пиршеств». И по тому, сколь уверенно Штубер-старший произнес эти слова, можно было догадаться, что заключается в них не просто «мысль под настроение», а выверенное убеждение. Возможно, Вилли решился бы нарушить эту традицию и еще до войны сформировал по-настоящему богатое собрание старинного оружия. Но случилось так, что «коллекционировать» пришлось оружие вполне современное, да к тому же в разведывательно-диверсионной школе.

— Поскольку вы, барон, уже не раз заводили речь о баварских сепаратистах, — проговорил граф, наблюдая, как дворецкий наполняет вином стоявшие перед ним и гостями кубки, — то сразу же должен изложить взгляды членов королевской династии Виттельсбахов и породненных с ней родов, к коим относится и славный рыцарский род Ленцов. — Мы, естественно, будем настаивать на возрождении независимого королевства Баварии, иначе само существование королевского совета, к коему я тоже имею честь принадлежать, стало бы бессмысленным.

«Интересно, знает ли о существовании некоего “королевского совета баварских сепаратистов” шеф гестапо? — язвительно спросил себя барон. — Хотелось бы видеть выражение его лица во время политической исповеди этого графа»

— Однако вопрос о судьбе Баварии, — продолжил свою мысль фон Ленц уже после того, как, по его же предложению, офицеры выпили «за здоровье великого австрийца Адольфа Гитлера», — мы будем поднимать перед монархами и правительствами Европы лишь после того, как окончательно будет решена судьба нынешнего рейха. Судя по настроениям представителей других германских монархических династий, тогда же будет поставлен вопрос о независимости Австрии, а, возможно, и Саксонии.

— Затем последуют Пруссия, Померания, Швабия… Бедный рейх, несчастная Германия.

— Не кажется ли вам, барон, что все ее несчастья происходят от нереализованности имперских амбиций? Но это уже спор философский, поэтому остановимся на том, что мы не желаем, чтобы потомки списывали поражение войск фюрера на предательство баварских, австрийских или саксонских сепаратистов.

— Откровенно и достаточно храбро, — признал фон Штубер, учтиво склонив голову.

— Само понятие «предательство» несовместимо с традициями нашего рода, который всегда отличался тем, что в одинаковой степени постигал искусство и войны, и дипломатии. Поэтому, барон, вы вполне можете располагать замком и мной в тех целях, с которыми прибыли сюда.

— В том числе, надеюсь, подземельями замка и хребта Альпеншорт?

— Не знаю, есть ли в этом смысл, — пожал плечами граф.

Вместе с ним барон проследил за тем, как обер-ефрейтор в очередной раз наполняет небольшие кубки вином и лишь после завершения этой процедуры сказал:

— Считаете, что эти подземные лабиринты слишком ненадежны?

— Во-первых, их очень легко блокировать, заживо замуровав тысячи людей вместе с арсеналом и запасами продовольствия. Но дело даже не в этом. Их, как и все пространство вокруг замка, следовало готовить к обороне давно, бросая сюда тысячи рабочих, технику, оборудование для подземных предприятий, запасы оружия и продовольствия.

История повторяется, подумалось Штуберу. Монументальность и кажущаяся неприступность подземелий мгновенно развеивается перед практикой их блокады. И все же что-то привлекает нас в этих подземельях. Неужели стремление как можно глубже уйти в призрачный мир грез и привидений, спрятаться от всего того военного кошмара, который сами же и сотворили на поверхности Земли?

— Очевидно, в рейхсканцелярии полагают, что у нас все еще есть время, чтобы соорудить большой, полноценный укрепрайон.

— Допускаю, что людям из рейхсканцелярии очень хочется верить в это. На самом же деле времени у вас нет, — резко подытожил граф. И Штубер не мог не заметить, что фон Ленц сказал «у вас», уже отмежевываясь от всего, что побуждает фюрера и его окружение искать последнего пристанища в Альпах. — Ни сил, ни желания.

— И желания? — проворчал Штубер, задумчиво рассматривая содержимое массивного хрустального кубка.

— А что вас удивляет, барон? Все настолько устали, что мечтают только об одном: поскорее бы все это закончилось. Как угодно, лишь бы… закончилось. Кстати, вы не первый, кто пытается создать здесь цитадель «Альпийской крепости». Еще в сентябре эту долину, прилегающие горы и хребты обшарили солдаты особого горно-егерского отряда, прибывшего сюда по личному приказу рейхсмаршала Геринга.

— Вот как? Хотите сказать, что Геринг значительно опередил Скорцени?

Граф сделал еще несколько глотков вина, закурил сигарету и, задумчиво глядя в пылающее зево камина, открывавшееся ему по ту сторону стола, произнес:

— Так ведь именно в мозгу рейхсмаршала, насколько я понимаю, и зарождалась сама идея «Альпийской крепости». И название это первым произнес он, сидя за этим вот столом. Хотя, если честно, почести, которые были оказаны ему, объяснялись не его нынешним положением, а тем восторгом, который он вызывает у меня как пилот.

— Геринг? Как пилот?

— Как лучший пилот Первой мировой, барон. Не случись этой войны, он так и вошел бы в историю Германии, как самый искусный пилот той, кстати, тоже безрадостной для нации, войны.

Едва граф произнес это, как появился прибывший вместе с ними на броневике радист, который успел развернуть свою рацию и наладить связь.

— Господин обер-лейтенант, — обратился он к своему командиру. — Полтора часа назад в Рейншток прибыл личный представитель Геринга полковник Ведлинг.

— Ведлинг?! — вырвалось у Штубера. — Он прибывает один?

Барону так и хотелось услышать вслед за именем полковника имя его подчиненной Софи Жерницки[32].

— Не могу знать. Названо было только его имя. Велено сообщить, что он движется сюда, чтобы встретиться с вами, господин обер-лейтенант, и штурмбаннфюрером Штубером.

— Так вы тоже знакомы с Ведлингом, барон? — приятно удивился фон Ленц.

— Скорее заочно.

— Мир и так слишком тесен, а войны, по-моему, сужают его до беспредела. Именно этот офицер, Ведлинг, тогда еще подполковник, и возглавлял горно-егерский отряд, изучавший пещеры и подземные ходы в окрестностях моего замка.

— Мне приходилось сталкиваться с ним еще на восточном берегу Одера. Тогда рядом с ним находилась обер-лейтенант Софи Жерницки, тоже личный представитель Геринга.

— Нет, под его командой находилось двенадцать солдат, четверо из которых были настоящими альпинистами. Единственной женщиной, привлекшей здесь внимание полковника, была моя племянница Альберта, в прошлом альпинистка, покорившая, как следует из имеющихся у нее бумаг, шесть известных в альпинистском мире вершин. Правда, к полковнику она потеряла интерес сразу же, как только обнаружила, что он страдает горной болезнью и вообще панически боится высоты.

— Летчик Ведлинг боится высоты?! Это следует воспринимать как шутку?

— Воспринимать это можно по-разному, но факт есть факт. Ведлинг действительно начинал как пилот, но вскоре был списан по состоянию здоровья и чины свои добывал уже во всяких вспомогательных службах люфтваффе. А что касается страха высоты… По заверению полковника, для него, экс-пилота, подобного рода страх тоже оказался полной неожиданностью, поскольку раньше этого за ним не замечалось.

— Стоит предположить, что графиня Альберта прекрасно знает окрестные горы? — осторожно поинтересовался Штубер.

Движением подбородка граф вновь приказал обер-ефрейтору Кляйну наполнить бокалы, предупредив, что на этом застолье будет завершено, и только тогда ответил:

— Сейчас она в Рейнштоке, присматривает за моей больной женой. Возможно, я приглашу ее сюда на пару дней, но с условием, что вы, лейтенант Торнарт, не станете подталкивать ее к тому, чтобы она вновь начала возиться со своим альпинистским снаряжением.

— Ни в коем случае, — покаянно произнес командир альпийских стрелков, однако граф решительно взмахнул рукой.

— Вы уже давали подобные обещания, лейтенант, поэтому позвольте вам не поверить.

— Что весьма опрометчиво с вашей стороны, граф. — Благородное, почти аристократическое лицо Торнарта по-прежнему оставалось снисходительно-невозмутимым. Тем не менее теперь Штубер понял, что связывает старого графа с этим, гвардейского вида красавцем. — Графиня Альберта рождена для гор, это очевидно.

— Кому… очевидно? — уставился граф на лейтенанта. — Вам, с вашим легкомысленным отношением ко всему, что имеет отношение к суровой реальности жизни?

— Впервые слышу о таком недостатке, барон? — решил апеллировать лейтенант в Штуберу, не столько для того, чтобы найти у него поддержку, сколько для того, чтобы как-то выйти из неловкой ситуации. — Мы, альпийские стрелки, суровые люди гор… Нам ли слышать о таких слабостях?

— О возрасте дам распространяться не принято, — апеллировал к Штуберу теперь уже граф фон Ленц, — но, увы… Альберте под сорок, для женщины — это возраст. Почему она по-прежнему рвется в горы — для меня остается загадкой. Но она в самом деле рвется.

— Знакомый всем альпинистам «зов гор», — попытался подсказать ответ обер-лейтенант Зонбах. — Психология «человека гор», как любит выражаться лейтенант Торнарт.

— Легкомысленное объяснение, Зонбах, — парировал граф, — убийственно легкомысленное. Порой у меня складывается впечатление, что наша альпинистка решила умереть задолго до наступления старости, причем обязательно — на склонах одной из вершин. Надеюсь, вы не это имели в виду, когда говорили о «зове гор», обер-лейтенант?

— Что вы?! Боже упаси! — отшатнулся специалист по секретным посадочным полосам. — Мое отношение к графине Альберте общеизвестно. Я всегда старался…

— Не посвящайте нас в свои чувства, Зонбах. Лично меня они совершенно не интересуют. Но из-за этого вашего «зова гор», я редко позволяю ей наведываться в Шварцбург.

— Этот упрек все еще адресован мне, случайно подключившемуся к вашему разговору, — ехидно поинтересовался создатель секретных аэродромов, — или уже-настоящему «виновнику сего торжества» лейтенанту Торнарту?

«“А вот вам, господа актеры, и драматический треугольник”, — воскликнул Шекспир, воинственно врубаясь пером в пергамент, — мысленно продекламировал самого себя Штубер. — Информация для тебя совершенно излишняя, тем не менее владеть кое-какими подробностями местного бытия никогда не помешает. Особенно если осаду “Альпийской крепости” в самом деле придется переживать в стенах этого замка».

— Кстати, графиня Альберта является фанатичной поклонницей фюрера, — вдруг хмельно улыбнулся Торнарт, вновь обращаясь к Штуберу. Предвзятое отношение к себе графа он воспринимал со стоической невозмутимостью. — Настолько фанатичной, что было время, когда графиня Альберта, из самых благородных побуждений, мечтала родить от него сына. Однажды даже…

— Хватит, Торнарт! — вдруг грохнул ладонью по краю стола фон Ленц. — Я сказал: хватит об этом! Не первый случай, когда вы затеваете разговор о девичьих грезах и порывах графини, хотя знаете, насколько мне неприятно слышать об этом ее увлечении.

Возможно, потому и затеваете, что Альберта не только отказалась стать вашей женой, но и решительно запретила ухаживать за ней.

Штубер понял, что оказался в центре какой-то давней родовой драмы графского дома фон Ленцев и, решительно поднявшись, поблагодарил хозяина бурга за гостеприимство. Но решил, что с ретивой альпинисткой Альбертой стоило бы познакомиться поближе. Уж кто-кто, а покорители горных высот и всевозможных глубин нужны теперь службе безопасности, как никогда. Особенно такие вот фанатичные, готовые рожать… даже от самого фюрера.

15

И Скорцени, и Борман уже уперлись руками о стол, будучи уверенными, что на этом разговор завершен. Каковым же оказалось их удивление, когда, загадочно улыбнувшись, фюрер неожиданно произнес:

— Итак, несколько второстепенных вопросов мы с вами, господа, обсудили. Теперь пришла пора заняться самым важным. Да, на территории рейха мы заложим несколько тайников с золотом и прочими ценностями. Мало того, наши службы станут распространять слухи о несметных богатствах этих кладов, организовав при этом их охрану. Чего мы достигнем, создав весь этот ажиотаж? Того, что на многие десятилетия будет отвлечено внимание от главного нашего тайника — «Базы-211» в Антарктиде.

— Этот вопрос действительно нельзя было не затронуть, — тяжело, по-медвежьи заворочался Мартин. — Хотя мне уже показалось…

— Потому что на самом деле, — проигнорировал его реплику фюрер, — именно туда, в подземелья «Рейх-Антарктиды», на земли «Райского сада[33]», как раз и должны уйти основные сокро-вища рейха, которые позволят создать там свой золотовалютный запас. Я не стану объяснять, что благодаря этим сокровищам на подставных лиц можно будет создать целевые банки в Латинской Америке и пооткрывать счета в ведущих банках мира, чтобы опять же на подставных лиц приобретать все то, что может понадобиться рейх-антарктам. Это понятно. Куда важнее для нас с вами понять, что финансовая, территориальная и продовольственная независимость — всего лишь вершина создаваемого нами айсберга. В основании же его — все те образцы военной и прочей техники, которые мы должны немедленно перебросить в Антарктиду вместе с секретными цехами заводов, технической документацией и ведущими специалистами[34]. Именно там мы должны производить свои боевые и галактические «солнечные диски», там строить новые типы ракеты «Фау» и создавать свою сверхмощную атомную бомбу; там совершенствовать методики сотворения зомби, познания возможностей «снежного человека» и всех прочих тайнозна-ний как основы появления новой расы землян.

Тут фюрер явно увлекся, впадая в одно из тех эйфорических течений своей фантазии, вырывать из которого его всегда было крайне сложно, опасно, а главное, бессмысленно. Он говорил о связях с Шамбалой, о решении Высших Посвященных перенести эксперимент по созданию новой арийской расы в подземелья Антарктиды, дабы таким образом спасти наследников нынешнего рейха от гнева и неблагодарности остальных землян, а также от ожидающих в недавнем будущем планету «климатических катастроф».

Размечтавшись, Гитлер проигнорировал объявленную в рейхсканцелярии воздушную тревогу, отказавшись, по настоятельной просьбе адъютанта, спуститься в бункер. Он уже весь был поглощен своим духовным исходом в Рейх-Атлантиду, он вновь чувствовал себя под защитой Шамбалы и «властительных теней предков», вновь мысленно перевоплощался в мудрого и повелительного вождя-наставника рейхатлантов.

— Простите, мой фюрер, — обратился Скорцени к итогам антарктических экзальтаций Гитлера, — но, как диверсант, я всегда люблю предельную ясность в мыслях и целях. Следует ли понимать вас так, что и создание тайников, и создание самой «Альпийской крепости» — всего лишь большой военно-политический блеф, позволяющий нам не привлекать внимания к созданию нового рейха в Антарктиде?

— Ясности, ясности!. — пробубнил Гитлер поднимаясь из-за стола и прохаживаясь по кабинету. Борман и Скорцени тоже подхватились, но движением руки фюрер заставил их вернуться в свои кресла. — Все требуют полной и окончательной ясности, которой в данной ситуации нет и быть не может. Только вчера, — остановился Гитлер по ту сторону приставного конференц-стола, напротив обер-диверсанта рейха, — Борман настаивал, чтобы уже сейчас я оставил Берлин и перенес свою рейхсканцелярию в «Бергхоф», превратив в новую столицу рейха известный вам городок Берхтесгаден.

Скорцени это признание фюрера удивило. Во-первых, он был убежден, что Борман как раз выступает противником переезда фюрера в альпийскую ставку «Бергхоф». От ведь сам был свидетелем того, как накануне недавнего совещания в замке Ве-бельсберг, в окрестностях Падерборна[35], заместитель фюрера по партии и его личный секретарь, с кем-то полемизируя, высказывал недовольство тем, что Гитлер почти безвыездно сидит в своей ставке «Фольфшанце» в Восточной Пруссии. Борман тогда говорил: «Фюрер при любых обстоятельствах должен оставаться в Берлине. Особенно сейчас, когда решается судьба рейха. Ни о каком переезде в “Бергхоф” тоже не может быть и речи. Фюрер всегда должен оставаться символом и олицетворением, а при создавшихся обстоятельствах он способен оставаться таковым, только находясь в Берлине!». Но что поделаешь, очевидно, даже Борман порой способен менять свое мнение.

А во-вторых, Гитлер явно апеллировал к нему в стремлении противостоять натиску Бормана. Это наталкивало на мысль, что в стремлении во что бы то ни стало выманить его из столицы Гитлер уже узревал некую попытку отстранения от реальной власти. К длительному пребыванию фюрера в «Вольфшанце» мир давно привык, а вот как ему объяснить отъезд в «Бергхоф» в момент, когда враги рвутся к столице?.

— Я и сейчас настаиваю на отъезде, — неожиданно твердо объявил Мартин. — Вы должны оставить столицу, пока это еще возможно, пока она не оказалась в окружении. А главное, пока у нас еще есть время полноценно развернуть деятельность рейхсканцелярии и правительства в Альпах. Кроме всего прочего, это позволило бы приступить к созданию «Альпийской крепости», наделило бы ее создание высшим, государственным смыслом.

Фюрер загадочно ухмыльнулся.

— Вы сами все слышали, Скорцени. Я хочу, чтобы вы, Мартин, как можно чаще высказывали это мнение в обществе самых различных людей, а вы, Скорцени, с помощью своих коммандос, должны развернуть грандиозную кампанию по дезинформации англо-американцев относительно «Альпийской крепости». Я не зря оставил в Альпах 6-ю танковую армию СС Дитриха, начальника моей личной охраны. Это аргумент. Как и тридцать тысяч отлетавшихся бездельников Геринга, — это сильный аргумент.

— Собственно, такая кампания уже начата, мы… — попытался было информировать его Скорцени, однако договорить ему Гитлер не позволил. Да и Борман вполголоса, сквозь сжатые губы процедил:

— Слушайте, оберштурмбаннфюрер, слушайте. Говорить будете, когда разрешат.

— Пусть ваши агенты, — взвинчивал свой голос, свои жесты, сами нервы свои Гитлер, — сообщают западным коллегам о переброске в Альпы все новых и новых дивизий, заводов, фабрик и всевозможных лабораторий. Пусть они подбрасывают им совершенно секретные сведения о строительстве аэродромов, дотов и огромного количества всевозможных подземных складов.

— Мы немедленно развернем эту кампанию, — все же не удержался от словесной реакции Скорцени, как только уловил, что фюрер пытается выдержать небольшую паузу.

— Пусть, по их словам, все население Альп и всех беженцев мы вооружаем и обучаем ведению партизанской войны; пусть тысячи наших солдат-зомби денно и нощно прокладывают в горах новые штреки и ходы соединения между уже существующими пещерами и карстовыми пустотами, создают минные поля и налаживают глубоко под землей новейшие виды оружия возмездия. Американцы, которые стратегически нацелены на этот район, должны жить в ожидании мощнейшего многомесячного сопротивления их войскам, в то время как наши дипломаты будут вести секретные переговоры с русскими. Регулярно сообщайте им о подготовке многотысячных отрядов смертников-зомби, снайперов и диверсантов, которые не знают страха смерти, не чувствуют боли при ранениях и ни при каких обстоятельствах не оставляют поле боя без приказа своего специального инструктора. Пусть американцы снимают свои войска с берлинского направления и нацеливают на Альпы. А мы в это время будем тайно создавать нашу Рейх-Атлантиду. У вас есть специалист, который конкретно занялся бы этой дезинформационной кампанией? — обратился он к Скорцени.

— Есть. Оберштурмбаннфюрер Вильгельм Хёттль. Начальник службы безопасности района Балкан и Италии, чье управление находится в Вене.

— Тот самый, который принимал участие в подготовке свержения адмирала Хорти? — оживился Гитлер.

— Тот самый, которого мы вплотную привлекали к венгерским событиям. Я признателен вам, фюрер, что вы дали согласие на проведение масштабной дезинформационной операции, которую мы уже начали. Не далее как завтра Хёттль, под чужими документами и под благовидным предлогом, будет в Швейцарии и встретится с одним из высоких, очень высоких чинов американской разведки. Возможно, даже с самым генералом Донованом, руководителем Управления стратегических служб США, который тоже окажется там под каким-то благовидным предлогом и тоже под чужим именем.

Брови Гитлера поползли вверх, он улыбнулся так радостно, как уже давно-давно не улыбался. Это было озарение человека, который вдруг ощутил прилив надежды.

— С самим генералом Донованом? — спросил он, возвращаясь в свое кресло.

— Мы попытаемся выйти на него через резидента УСС в Швейцарии. Трудно сказать, как развернутся события на самом деле, но Шелленберг, его агенты внешней разведки, тоже убеждены, что намечается прибытие Донована в Берн.

— Сведения надежные?

— Сразу несколько источников сообщило, что состоялась встреча Донована с генералом Эйзенхауэром, командующим объединенными силами союзников в Европе. Так вот Эйзенхауэр занервничал как раз в связи с событиями в Альпах. Он недоволен работой разведки. Генерал желает знать, что германцы в самом деле затевают в этих горах и насколько реальным выглядит создание там «Альпийской крепости». А еще их интересует: стоит ли рассчитывать на ваше, мой фюрер, прибытие туда.

— Вот видишь, Борман, американцы уже занервничали в связи с созданием «Альпийской крепости». Значит, мы все верно рассчитали. В Берн, — вновь обратился к Скорцени, — Донован прибывает по настоянию Эйзенхауэра?

— По его требованию. Говорят командующий силами в Европе отчитал Донована, назвал его людей дармоедами и потребовал точных сведений об «Альпийской крепости». В ожидании взбучки от своего шефа Даллес охотно принял подачку в виде Хёттля, который прибывает в Берн вместе с рейхсмедиком СС профессором Карлом Гебхардтом.

— Надежное прикрытие, — согласно кивнул фюрер.

Он был хорошо знаком с начальником СС санитатетсхауптам-та[36] Гебхардтом и знал, что, пользуясь своим именем в мире медицины, тот уже неоднажды оказывал услуги СД за рубежом, особенно в Испании и Португалии. Фюрер даже знал больше, чем известно было Скорцени, — например, что именно профессор Гебхардт, по его, фюрера, тайному поручению, собирал сведения, связанные с деятельностью в этой стране шефа абвера адмирала Канариса и его доверенных людей. Слишком уж подозрительной казалась фюреру привязанность Канариса к этой стране, слишком длительными и прочными связи с «навозными жуками», как их там называли, из испанской разведки, буквально кишевшей английской агентурой.

— Причем прибывают они в Берн, — продолжил Скорцени, — на конгресс медиков-эпидемиологов, который проводится под эгидой Красного Креста и еще каких-то международных организаций. Война, все медики озабочены возможностью эпидемий…

— Почему вы сразу же не доложили мне о контактах с Донованом? — с легким упреком в голосе спросил Гитлер.

— Пока что только с резидентом в Швейцарии, — вежливо уточнил Скорцени. — Не хотелось тревожить. Рутинная работа агентов службы безопасности. Но мы с Кальтенбруннером собирались доложить вам сразу же после установления первого контакта с ним. Чтобы в последующем действовать, строго исходя из ваших указаний.

Борман сразу же уловил, что Скорцени пытается оправдать свой несанкционированный выход на Донована и, на месте фюрера, устроил бы ему такую же взбучку, какую Эйзенхауэр устроил начальнику американской разведки. Но, увы, он, Борман, все еще не фюрер, а в рейхе мало найдется людей, желающих портить отношения с «самым страшным человеком Европы», как порой называют его в английских и испанских газетах.

— Однако определенная договоренность о встрече с Донованом уже есть?

В этом Скорцени уверен не был. Он вполне допускал, что шеф Управления стратегических служб США пожелает вести переговоры через Даллеса, дабы остаться не просто в тени, а что называется, во мраке.

— Во всяком случае, мы преподносим им Хёттля, как безупречного информатора по вопросам «Альпийской крепости». Уже хотя бы потому, что он является руководителем нашей службы в Австрии, на территории которой и расположена значительная часть будущего укрепрайона.

— Тоже убедительно, — признал Гитлер. — Если только Донован пойдет на контакт, мы подключим моего личного представителя, — произнося это, он смотрел куда-то в сторону, хотя Борман жадно ловил его взгляд, рассчитывая услышать, что этим представителем станет именно он. — А пока что сохраняйте переговоры с американцами в полной секретности.

— Несомненно. Докладываю также, что я направил в район «Альпийской крепости» известного вам по операциям и в Италии, и в Венгрии штурмбаннфюрера барона фон Штубера. Ему поручено выполнять обязанности временного коменданта крепости. В течение двух лет он возглавлял антипартизанский диверсионный отряд в России.

— Антипартизанский, диверсионный? — не удержался Борман, очевидно отметив для себя, что, оказывается, существовали и такие.

— Точнее, лжепартизанский. Специальный отряд коммандос, который выдавал себя за партизан, — разрушая таким образом систему партизанского движения.

— Такие специалисты нам теперь понадобятся, — подтвердил Гитлер.

— Так вот, оберштурмбаннфюрер фон Штубер уже изучает находящиеся в том районе замки и пещерные комплексы на предмет их использования, а также будет готовить базы для развертывания партизанской борьбы в тылу англо-американцев. Кстати, он специалист по замкам, у него у самого старинный родовой замок.

— Я знаком с его отцом, отставным генералом Карлом фон Штубером, — одобрил таким образом фюрер кандидатуру барона Штубера-младшего на должность коменданта крепости.

16

Уже после того, как они вышли из кабинета фюрера, рейхс-ляйтер попросил Скорцени зайти в его «скромную берлогу».

В приемной он велел адъютанту приготовить им кофе и бутерброды и обрадовался, когда тот сказал, что кипяток готов, а значит, через пару минут кофе будет на столе.

— Надолго я вас, оберштурмбаннфюрер, не задержу, но считаю, что разговор важен для нас обоих, — проговорил рейхсляй-тер, наполняя рюмки испанским коньяком. — Не стану скрывать: я не всегда согласен с какими-то положениями ваших начальников — Кальтенбруннера и Гиммлера, не всегда единодушен с ними в каких-то тактических — подчеркиваю, как правило, в сугубо тактических — вопросах.

— Это уже попросту невозможно скрывать, рейхсляйтер, — напомнил ему Отто. — Да и незачем, тем более от меня.

Кабинет Бормана оказался довольно просторным, но каким-то слишком уж неуютным, захламленным кипами бумаг, газет, старых листовок и плакатов, а еще — различными брошюрками, в одинаково безликих, коричневатых обложках. Он напоминал пристанище заговорщиков, которые, побросав все улики своего сговора, бежали из него, предательски оставив своего, обескураженного провалом, в конец растерявшегося, главаря.

— К вам, Скорцени, я отношусь с особым уважением, — заверял его тем временем «главарь» огромной, правящей в рейхе партии. — Еще с тех пор, когда вы были участником путча 89-го эсэсовского штандарта в Австрии, когда вы арестовали президента Вильгельма Микласа и федерального канцлера фон Шушнига[37]. Нам не выгодно было раздувать политические страсти вокруг этого венского переворота, и только поэтому вы, Скорцени, уже тогда не стали национальным героем, каковым стали после освобождения Муссолини.

— Это не так уж важно.

— Неправда, Скорцени, каждый такой поступок неминуемо должен оставаться в истории нашего национально-социалистического движения, в истории рейха. Кстати, в каком чине вы тогда пребывали?

— Гауптшарфюрера[38].

— Всего лишь! То есть тогда вы еще даже не были офицером СС!

По-крестьянски коренастый и неповоротливый, Борман почти после каждой фразы натужно подергивал шеей, словно пробовал вырваться из туго затянутого ворота коричневой рубашки. Задав какой-либо вопрос, он с трудом запрокидывал голову и, склоняя ее на правое плечо, пытался пристально всматриваться в глаза собеседника.

— Свой первый офицерский чин, унтерштурмфюрера, я получил уже в составе дивизии «Дас Рейх», где, под командованием бригадефюрера Пауля Хауссера, воевал в Бельгии, Франции, Голландии. Но и там службу начинал в чине унтершарфюрера[39], а командиром взвода был назначен перед отправкой дивизии в Югославию.

— На Москву вы шли уже в чине обер-лейтенанта войск СС, — как-то хмельно кивнул массивной-головой Борман. — Знаю, Скорцени, что вы всегда оставались истинным арийцем.

Они выпили за здоровье фюрера и тысячелетний рейх, которому, как оба прекрасно понимали, уже не суждено было состояться.

— Вы обратили внимание, что на заключительную беседу фюрер оставил только нас двоих. Только нас.

— Обратил, рейхсляйтер, — проворчал Скорцени.

Он, конечно, не пропустил мимо своего внимания еще и то, с какой страстностью, с каким скрытым восторгом произнес это Борман, словно дворовый мальчишка, которому позволили почистить бутсы своего кумира-футболиста.

— А почему только нас? Да потому, что фюрер понимает: в трудные дни нужно сплачивать вокруг себя только самых надежных, самых преданных. Это знаковое решение, Скорцени.

— Я тоже так считаю, дьявол меня расстреляй.

— Нет-нет, — узрел рейхсляйтер в его интонациях некий налет легкомыслия. — Фюрер ничего не делает просто так, случайно, даже если действует при этом сугубо интуитивно. Все решения его — так или иначе знаковые. Ибо таков фюрер в самом своем провидении. Впрочем, об этом вам лучше поговорить с Геббельсом, — вдруг иронично поиграл он уголками губ.

— Поэтому не будем отвлекаться на публицистику, — согласился с ним Отто.

— Мне поручено организовывать тайники с сокровищами рейха, а вам приказано создать отряды, которые бы обеспечивали их безопасность, причем выполняли бы свое задание, даже спустя много лет после войны. Это еще один аргумент того, что нам следует держаться вместе, только вместе, используя при этом тех, кто нужен для нашего общего дела, и решительно отторгая тех, кто попытается нам мешать.

Он вновь наполнил рюмки, и как раз ко второму тосту появился адъютант с бутербродами, что оказалось весьма кстати, поскольку Скорцени зверски проголодался.

— Этот барон, которого вы назначили временным комендантом «Альпийской крепости»…

— Штурмбаннфюрер Вилли фон Штубер. Если вас интересует его надежность?.

— Исключительно его надежность, Скорцени. Ну а среди его пороков не приемлю только один — алчность, которая губительна для него самого и крайне опасна для всех, кто будет связан тайной «клада рейха».

— Это один из последних в этом мире истинных романтиков диверсионной службы и будущий великий психолог войны. Тема ученых трудов, над которыми он будет работать, посвящена различным характерам «человека войны». Пока мы с вами коллекционируем старинное столовое серебро, золотую церковную утварь и бесценные полотна каких-то там пока что безвестных мастеров, барон фон Штубер коллекционирует досье и личные знакомства с такими людьми, как известный вам полковник Курбатов, прошедший с группой диверсантов по тылам красных от Маньчжурии до границ рейха; как Фризское Чудовище из «Регенвурмлагеря», или пока еще мало кому известный украинский иконописец и творец «распятий» мастер Орест…

— Кстати, о мастере Оресте я уже наслышан, — ожил Борман. — О нем поговорим отдельно. Что же касается Штубера, то пока что я не услышал главного.

— Любой отданный мною приказ он выполнит, — решительно произнес Скорцени, считая, что большей гарантии надежности своего подчиненного дать не в состоянии. — При этом докладывать о выполнении будет только мне.

Бормана так и подмывало добавить: «Отныне — и мне тоже», но, встретившись с непоколебимым взглядом Скорцени, он воздержался от столь опрометчивого наскока, решив, что сначала следует познакомиться с этим коллекционером «заблудших душ войны».

— Мне бы хотелось, — сказал вслух, — чтобы этот штурмбанн-фюрер сопровождал меня при осмотре подземного бункера ставки «Бергхоф» и прочих потенциальных мест захоронения сокровищ рейха. Я хочу увидеть, понять, прочувствовать этого человека.

— Вполне объяснимое желание.

— Хотя я не такой уж великий психолог, как сам Штубер, но думаю, что все же смогу присмотреться к нему.

— Насколько мне известно, сейчас он находится в укрепленном замке Шварцбург графа фон Ленца.

— Этого старого баварского сепаратиста, — покачал головой Борман. — Которого давно следовало вздернуть.

— Поскольку значительная часть «Альпийской крепости» будет располагаться в дружественной нам Баварии, — поморщился Скорцени при словах «дружественной нам», то кто знает, возможно, его сепаратизм еще каким-то образом пригодится нам. Ведь не избавились же мы от кронпринца Баварии Рупрехта?

— Что действительно странно, — натужно, словно ломал сопротивление заржавевшей шестерни, повел подбородком Борман. — Ведь от руководителей Австрии Микласа и Шушнига избавлялись решительно и особо не задумываясь. Под девизом — «С врагами не панькаться! Патронов не жалеть!».

— Кто сейчас может предсказать, как обернутся события? — невозмутимо продолжил Скорцени. — Вдруг баварский, а вслед за ним и соседний, швабский, народы проснутся в своем яростном национализме как раз в тот момент, когда враги попытаются территориально и национально расчленить рейх? И тогда все будет вырисовываться достаточно четко: кронпринца Рупрехта — в президенты, графа фон Ленца — в премьеры… Правительство — исключительно из преданных нам людей.

— Значит, вы уже всерьез рассматриваете подобный вариант исхода?

— И не только этот. Однако продолжим: если же Рупрехт предаст, что совершенно не исключено, поскольку высоким понятием чести монархи никогда не отличались, то вместо него всегда можно короновать графа фон Ленца из того же баварского королевского рода Виттельсбахов, к которому принадлежал последний король Баварии Леопольд III.

— Рассуждать о каком-то там Баварском королевстве мне, понятное дело, тошно. Однако замечу, что ситуацию вы просматриваете глубинно. Не ожидал. Честно признаю. Считал: диверсант — он и есть диверсант. А тут анализ…

— Как вы уже поняли, — не стал умиляться его комплиментами Скорцени, — замок Шварцбург рассматривается нами, как центр одного из опорных укрепрайонов, входящих в «Альпийскую крепость». Именно поэтому Штубер тщательно изучает строение самого замка, окрестные пещеры и местность. В рейхе сейчас нет офицера, который обладал бы таким опытом ведения партизанской и антипартизанской войны, как Штубер. Так что пусть ваши люди свяжутся с ним и договорятся. Мои указания последуют сегодня же.

— Признайтесь: ведь это ему будет поручено командовать отрядами прикрытия, отрядами службы безопасности этих сокровищ? Под вашим общим руководством, естественно.

— Не исключено. Разве что сумеете убедить меня, что в рукаве у вас чудом завалялся некий трефовый валет, который способен побить все козыри Штубера.

— Увы, мой шулерский рукав пуст, — подыграл ему Мартин.

17

Они пропустили еще по рюмочке коньяку, допили кофе и Скорцени вопросительно взглянул на рейхсляйтера. Он нутром чувствовал, что шулерский рукав Бормана не так уж и пуст, некий «валетик» там все же завалялся.

— Вы правы, Скорцени, предчувствие вас не обманывает. Есть еще одно очень важное решение, которое мне придется принять в очень скором будущем. Подчеркиваю: очень важное. Хотел поговорить о нем сегодня же, но решил, что уместнее будет обсудить это решение уже после того, как вернусь из «Альпийской крепости».

— Если считаете, что поездка в Альпы способна каким-то образом подтолкнуть вас к этому разговору, — вежливо утвердил за ним это право Скорцени, хотя все его окружение знало: обер-диверсант терпеть не мог, когда с ним начинали говорить загадками.

Он всегда оставлял человеку право затевать или не затевать данный разговор, посвящать или не посвящать его в какие-то важные дела, но готов был пристрелить каждого, кто намекал на важность тайны, а затем отказывался говорить о ней, откладывая, передумывая и вообще самым наглым образом «торгуясь».

Очевидно, Борман принадлежал к тому же типу людей, потому что сразу же объяснил:

— Дело в том, что обсуждать нужно только тогда, когда сам я приму окончательное решение. А оно еще не принято. И приказа фюрера тоже не поступало. За те несколько дней, которые я проведу в Альпах, многое прояснится: и в Берлине, и в Баварии, и… в моей голове.

«Неужели намерен вообще больше не возвращаться в Берлин, а, перенеся свою партийную канцелярию в Берхтесгаден, или прямо в Оберзальцберг, попытается постепенно перенять на себя все функции главы державы? — взвесил его оценивающим взглядом Скорцени. — А заодно — и рейхсказначея, обладателя всех тайников с золотом СС. И дело здесь не в поручении фюрера, — рассуждал Отто, уже поднимаясь из-за стола. — Борман и сам жаждет как можно скорее побывать на своей вилле в Оберзальцберге, осмотреться в “Бергхофе”, прикинуть, какими помощниками и какими вооруженными силами он сможет располагать. Именно поэтому для него так важно наладить отношения и со мной, и с временным комендантом “крепости” Вилли Штубером. И тогда всех прочих, кто метнется в Альпы после него — Геринга, Гиммлера, Мюллера, Кальтенбруннера — рейхсляйтер уже будет принимать у себя в “Бергхофе”, как хозяин. Или вообще не принимать!».

— Как вы считаете, Скорцени, — угрюмо провожал его Борман до самой двери, — фюрер все же решится оставить Берлин, чтобы руководить обороной из «Бергхофа»?

Борман спросил об этом так, словно только что вычитал мысли обер-диверсанта рейха.

— Об этом я и хотел спросить у вас, рейхсляйтер. И не только я. Многие хотели бы спросить о дальнейшей судьбе фюрера именно у вас, хотя и понимают, насколько это некорректно и даже опасно.

— Он не согласится, Скорцени, — хрипловато пробубнил Мартин, наклонив голову так, что чуть ли не касался теменем подбородка обер-диверсанта рейха. Но при этом смотрел он куда-то в сторону. — А ведь от этого зависит многое: и сроки обороны рейха, и ее тактика, и отношение к нам западных союзников.

— Убедившись в том, что фюрер не согласится избрать своей последней ставкой «Альпийскую крепость», вы даже просили русскую актрису Ольгу Чехову убедить его оставить Берлин и перебраться в «Бергхоф», — не стал щадить Отто заместителя фюрера по партии.

Сам тот факт, что рейхсляйтер обратился к русской актрисе, любовнице фюрера, с просьбой уговорить главу государства сменить свою правительственно-командную ставку, оставив столицу и переехав далеко в горы, показался Скорцени кощунственным.

Это ж до какой стадии растерянности и нравственного падения следует дойти, чтобы такой важнейший государственный вопрос, по существу, судьбу страны, высшие ее руководители начали решать, используя в качестве посредников какую-то заблудшую актрису, любовницу, да к тому же из русских и наверняка подосланную или уже здесь, в рейхе, завербованную?!

— Она отказалась это делать, — сокрушенно покачал чуть ли не на грудь Скорцени склонной головой Борман, даже не понимая, как низко падает в глазах «самого страшного человека Европы». — Она, как и Ева, не стала уговаривать фюрера, чтобы он попытался спасти свою жизнь.

— По этому поводу вы обращались уже и к фрау Еве Браун? — не сумел, да и не захотел скрыть своего сарказма Скорцени.

Ева Браун, Ольга Чехова… Кого еще из любовниц привлекал Борман для того, чтобы решать: где, когда и каким образом Гитлер должен определяться со своей ставкой главнокомандующего и канцелярией фюрера?! Правда, при этом обер-диверсант рейха не исключал, что таким способом рейхсляйтер всего лишь зондировал почву: собирается фюрер перевозить свои чемоданы в «Бергхоф», или же можно занимать это «Орлиное гнездо» самому, пока не налетели остальные коршуны?

Впрочем, сути дела это не меняло. Скорцени прекрасно понимал, что вопрос о дальнейшей ставке фюрера, а значит, и штаб-квартире Верховного командования, следовало решать на каком-то государственного уровня совете высших должностных лиц, а не затевать дворцовые интриги с привлечением имперских наложниц.

— Я пытался использовать любые подходы к фюреру, — покаянно произнес Борман, грузной, неуверенной походкой возвращаясь к столу. Это была походка крестьянина, который, оставив плуг посреди поля, возвращается домой по свежей пахоте. — Мы теряем время, Скорцени. Мы его катастрофически теряем.

— Боюсь, что мы его уже окончательно потеряли, рейхсляйтер, — сказал обер-диверсант рейха и, вскинув руку в прощальном приветствии, оставил кабинет.

18

Генерал Штубер почему-то до последней минуты надеялся, что тот Арнольд Гредер, которого он «имел честь знать», давно сгинул где-то в гибельных водоворотах Восточного фронта; оказался в числе заговорщиков, казненных после 20 июля, или же попросту растворился в давних преданиях, как, в конечном итоге, растворяется всякое кошмарное видение.

Но вот Гредер появился — все такой же приземистый, немыслимо широкоплечий, с красновато-серым, цвета пережженного кирпича, лицом закоренелого гипертоника и короткими, по-монгольски кривыми ногами… Беззаботно наглый и целеустремленно-циничный. И стало ясно, что даже самые эфемерные призраки имеют обыкновение материализовываться и возвращаться.

— Когда меня назначали в этот регион, мне и в голову не приходило, что где-то в нем находится древняя обитель саксонского вольномыслия, именуемая «замком Штубербург»! — Барона всегда шокировала развязность его манеры общения, его феерическое многословие и полное пренебрежение к тому, как на его словесное невоздержание реагирует собеседник — независимо от его возраста, чина и статуса. — Кто бы мог предположить: тонут непотопляемые «Титаники», взрываются самые безопасные в мире дирижабли, рушатся доселе несокрушимые империи, и только символы аристократической саксонской гордыни по-прежнему высятся посреди руин рейха, совершенно безразличные к его судьбе!

— Ведете вы себя, полковник, как всегда, нагло, — без какого-либо раздражения комментировал его очередной «дикий монолог» генерал Карл фон Штубер. — И только потому, что в стенах замка вам предстоит встреча с моей гостьей, я великодушно прощаю вашу «пролетарскую», как любят выражаться по этому поводу германские коммунисты, простоту.

— Да, господин отставной генерал-майор, да, согласен! Эта мрачная история с гибелью дирижабля «Гинденбург» не придала нашему знакомству той почти венценосной изысканности, с которой вы привыкли встречать в залах замка своих высокородных гостей.

— Сегодня мы с вами не будем обсуждать нюансы гибели «Гинденбурга», — все еще довольно терпимо, но уже предельно сухо произнес барон.

— Странно, господин барон, странно. Расследование по этому делу то закрывали, то возобновляли; менялись версии, мнения и состав комиссии, но вы, именно вы, господин Штубер, всегда оставались ярым приверженцем того, что источником всех бед нашего «Гордого ангела» является падший ангел, именуемый Арнольдом Гредером. Но фюрер, мудрый фюрер!. Он, как всегда, не принял благого жертвоприношения недоброжелателей, а предпочел заглянуть в сущность явления…

— На то он и фюрер, — благоразумно пожал плечами барон.

О склонности Гредера к подобным «диким монологам» Штубера предупредили сразу же, как только он приступил к расследованию гибели дирижабля. Особенно развязными они стали после того, как фюрер лично вывел начальника службы безопасности «Гинденбурга» из-под секиры безжалостной фемиды. Но странно, что после первой волны невосприятия, к Штуберу пришло понимание того, что в случае с Гредером выражение «Вся жизнь — игра» в самом деле приобретает какой-то особый смысл, некое особое звучание и воплощение. Арнольд действительно всю свою жизнь играл, возможно, даже не подозревая, что играет, причем делает это великолепно, естественно, не впадая ни в излишнюю театральщину, ни в опошленную любительщину.

— Но позволю себе напомнить, господин генерал, при каких обстоятельствах это произошло. Однажды, в очередной раз выслушав доклад следственной комиссии, в которую входили и вы, фюрер сделал то же самое, что сделал бы на его месте я: он грохнул кулаком по столу и заорал: «Сейчас мне ясно только одно — что в катастрофе с дирижаблем мы опозорились в глазах не только наших потенциальных противников, Соединенных Штатов, но и в глазах всего мира! Если уж мы оказались в состоянии создать такой гигантский воздушный корабль, то надо было позаботиться о его охране!». И тогда Геринг, пытаясь отвести гнев от себя и своих подчиненных, заявил: «Но ведь охраной занималась СД, а расследованием занимается гестапо. Кстати, за его безопасность отвечал лично штурмбаннфюрер СС, он же сотрудник службы безопасности СС Арнольд Гредер». Ну а как отреагировал на это его обвинения фюрер, вам уже известно.

— Коль уж вы напомнили мне об этом расследовании, то могу заметить, что после такого проявления служебной халатности, допущенной вами в чине майора СС, у вас не должно было появиться никаких шансов стать полковником.

— Не поверите, генерал, но я только то и делаю, что брюзжу по поводу того, что засиделся в полковниках.

— Однако вершиной ваших мечтаний была должность командира дирижабля «Гинденбург». С того самого дня, когда вас как начальника службы безопасности ознакомили с фешенебельными каютами пассажирской гондолы, вы буквально заболели этой идеей. Мало того, у вас сложились откровенно натянутые, почти недружелюбные отношения с командиром дирижабля Марксом Пруссом, умершим затем от ожогов, полученных во время катастрофы «Гинденбурга». Причем натянутость появилась после того, как вы поняли, что сместить Прусса вам не удастся, поскольку это был человек Геринга.

— Мне понятно, к чему вы клоните, барон. Что у меня был мотив для того, чтобы в отношении дирижабля поступать по принципу: «Или мне, или никому!». Такой мотив у меня в самом деле появился, а вот дирижабль погиб, скорее всего, от возникшего на его борту электрического разряда. И достаточно об этом.

— Как хотите. Инициатором этих огненных воспоминаний были вы, Гредер.

— Но возникает нюанс: в сорок первом о гибели дирижабля мне напомнил некий оберштурмфюрер Вилли фон Штубер, который оказался вашим сыном. И было это уже в России, на берегах Днестра, где уже я сам вел расследование по поводу того, почему, проходя территории врага, наши войска оставляют после себя целые полчища окруженцев, дезертиров и партизан.

— Знаю, полковник, уже знаю..

Со временем барон лишь основательнее убеждался, что, предаваясь своим «диким монологам», Гредер способен был, талантливо, почти изысканно импровизируя, воплощаться в образе кого угодно: безжалостного садиста, непобедимого полководца, кровавого диктатора или избалованного философа-аристократа… Кто-то мог улавливать в этих его экзальтациях легкое пародирование дуче Муссолини; кто-то с ужасом обнаруживал в его выходках отзвуки программный речей фюрера, но при этом мало кто решался комментировать, а тем более — осуждать поведение этого человека.

— Так где эта ваша русская пленница, барон? — артистично осмотрелся Гредер, оказавшись посреди гостиной. — Я вижу, среди аристократов, особенно прусских, становится модным принимать у себя русских красавиц, и просто русских. Причем, чем ближе русские танки подходят к Берлину, тем традиция эта становится все более навязчивой.

— Вы конечно же прежде всего имеете в виду все более затягивающиеся встречи фюрера с русской актрисой Ольгой Чеховой… — иезуитски улыбнулся Карл фон Штубер. — Кстати, больше всего комплиментов эта русская удостоилась за исполнение роли какой-то казненной польской партизанки в одном из германских фильмов. Заметьте: польской партизанки[40]. Вы об этом разве не знали?

Действительно, для многих так и оставалось загадкой отношение фюрера к этому, ранее совершенно не знакомому офицеру. Всем было ясно: при любом выводе следственной комиссии, начальник службы безопасности дирижабля должен быть наказан. Хоть в каком-то виде. Ну, в крайнем случае его действия должны были вызвать раздражение у всех, вплоть до фюрера.

Каковым же было удивления всех, когда в присутствии всей свой придворной свиты и целого ряда других чинов фюрер резко предупредил Геринга, членов комиссии, представителей СД, гестапо и прочих служб: «Гредера, этого офицера СД, не трогать! Почему все расследование сводится к доказательствам нерадивости Гредера? Или, может, это он взорвал ваш дирижабль? Нет? Тогда в чем дело?! Я лично беседовал с Гредером и требую, чтобы этого офицера СД оставили в покое!».

Это требование самого фюрера: оставить в покое офицера службы безопасности СС, отвечавшего за безопасность дирижабля, повергла все его окружение в шок. Каждый задавался вопросом: «Что же такое должен был высказать, как повести себя, к каким формам убеждения прибегнуть этот выскочка Гредер во время своей «личной беседы с фюрером», чтобы теперь не только уйти от ответственности за гибель гордости рейха, но и до конца дней своих заручиться неприкосновенностью?

— Увлечение фюрера Ольгой Чеховой, как, впрочем, и самим Сталиным, — ввинчивался тем временем Гредер в очередной виток «диких монологов», — которому он старается подражать, это особая тема. Во время моей личной беседы с фюрером…

— О вашей личной беседе с фюрером, — неожиданно донесся ироничный голос Софи Жерницки, перед которой ординарец генерала открыл дверь в гостиную, — нам уже все известно. После надежной охраны невесть почему взорвавшегося дирижабля «Гинденбург», вам теперь поручили охранять меня, еще более взрывоопасный объект? Я верно поняла?

Сапожки с явно завышенными каблуками, точеная талия под тщательно подогнанным френчем, белозубая улыбка и золотистая прядь волос под пилоткой.

— Почти, обер-лейтенант, — слегка колеблясь, признал Гредер, не в состоянии оторвать взгляда от идущей к нему через зал приветливо улыбающейся женщины.

— Уже гауптман. Приказом по штабу Геринга. Не успела сменить знаки различия, но это существенно. Как видите, не вы один засиделись в своем прежнем чине.

— Очень приятно, гауптман.

Арнольд хотел сказать еще что-то, однако Софи не давала ему возможности перехватить инициативу.

— Если вы считаете, что намерены поведать мне что-то слишком секретное, можем пройти в соседнюю комнату. Если же ваша информация заключается в сообщении о моей поездке в Швейца-рию, то можете не утруждать себя: завтра я лечу в Вену, оттуда — в Берн. Конечно, многими Швейцария воспринимается сейчас, как ареал всемирного шпионажа, где все чувствуют себя на нейтральной территории, но люди науки и искусства, к коим я отныне принадлежу, шпионскими страстями обычно не интересуются.

Взирая на растерянное лицо Гредера, барон мстительно улыбался: Софи использовала против мастера «диких монологов» его же оружие.

— У меня есть поручение Скорцени. Нам нужно серьезно поговорить.

— Правда? Как мило. А то ведь, исходя из того словесного потока, который вы только что здесь выплеснули, у меня, господин штандартенфюрер, создалось впечатление, что вы пришли сюда с совершенно иными намерениями. И пожалуйста, впредь прошу не распространяться обо мне, как о русской пленнице, беженке и все такое прочее.

19

Едва Софи произнесла это свое: «Впредь прошу не распространяться обо мне, как о русской беженке», как вновь ожил телефон. Она вопросительно взглянула на барона и вежливо улыбнулась, но тот молча кивнул, разрешая поднять трубку.

— Здесь гауптштурмфюрер Родль, адъютант Скорцени, — услышала мягкий, слегка бархатистый голос, доносившийся из Берлина. — Кто у телефона?

— Гауптман Софи Жерницки.

— Даже так? Уже… гауптман?

— Вы радуетесь моему чину или мне?

— Я всегда радуюсь вашему чину, вашей талии и всему вашему обаянию, — протараторил Родль, давая понять, что сейчас не время для обмена комплиментами.

— Тогда слушаю вас, лучший из адъютантов рейха. Очевидно, вам нужен генерал фон Штубер?

Титулом «лучший адъютант рейха» она наделила Родля еще во время их первой встречи в замке Фриденталь. Тогда их знакомство чуть было не закончилось страстными объятиями в каком-то закутке, но им помешал невесть где зародившийся «тевтонский рык» Скорцени: «Адъютант, черт возьми! Куда запропастился мой адъютант?! Полцарства за пройдоху-адъютанта!». И каким же неадекватным был этот обмен: полцарства за потерянного в минуты высшего женского вожделения мужчину!

— Пусть простит нас отставной генерал, но мне как раз нужны вы, гауптман Жерницки.

— Не сомневаюсь в этом, — с томным придыханием произнесла Софи, покачивая русой головкой.

В конце концов не она ткала вокруг себя эту бесконечную, зыбкую паутину казарменного флирта; не она пыталась превратить каждую более или менее уединенную встречу с мужчиной — в походный вариант сексуальной близости. Другое дело, что она — «бедная, кроткая и почти беззащитная женщина» — всячески пыталась использовать и этот окопный флирт, и эти тыловые интимные заезды фронтовиков… Но тут уж пусть ей простится, как и должно прощаться воистину кроткой и беззащитной..

— Сейчас с вами будет говорить Скорцени

— Как и следовало полагать, — сказала Софи и, взглянув на приблизившегося барона, объяснила: — Это меня, господин генерал. Как всегда: Берлин, Скорцени, словом, дела, дела..

Это свое «как всегда» она произнесла исключительно для Гредера, и барон понял ее правильно. В противостоянии любителю «диких монологов» они теперь выступали единым фронтом.

— Софи! — раздался в трубке такой камнедробильный тевтонский рык, что женщина поневоле отшатнулась. — Вы — та единственная женщина, которая мне сейчас нужна. Причем срочно.

— Наконец-то посреди всего этого варварства я слышу голос истинного мужчины.

— Штандартенфюрер Гредер с вами уже беседовал?

— Гредер? — коварно взглянула на штандартенфюрера, нервно поправлявшего портупею. — Давно здесь, но к разговору пока что не приступал. Предпочитает длительные предисловия и душещипательные воспоминания.

— Уж не о том ли, как по его милости был уничтожен лучший в мире дирижабль «Гинденбург»?! — взревел обер-диверсант.

— Как раз рассказами о дирижабле он нас и забавляет, — пошла ва-банк Софи, понимая, что непростительно зарывается, все же речь шла о штандартенфюрере. Единственное, что ее оправдывало, так это твердое решение: «Все равно этого наглеца следует убирать. Любым доступным способом». — Кстати, он находится рядом, дать ему трубку?

— Не надо! — вновь рявкнул Скорцени. — Передайте ему, пусть уже не теряет времени, а немедленно садит вас в машину и доставляет в Берлин, ко мне, в известный вам отдел известного управления. Срочно. И под охраной. Учтите, что после беседы сразу же улетаете в Вену.

— И лететь нужно вместе с господином Гредером? — тон, которым был произнесен этот вопрос, не оставлял сомнения в том, как она воспринимает перспективу совместной командировки куда-либо с этим служакой. Видно, Скорцени уловил это.

— Нет, — жестко отрубил он после секундной заминки. — Летите одна.

И Софи не усомнилась в том, — что это «нет» рождено было только что, под впечатлением разговора с ней.

Положив трубку, гауптман смерила штандартенфюрера сочувственным взглядом и победно ухмыльнулась. «А ведь он панически боится Скорцени, этот… болтун, — поняла Софи, даже не желая анализировать свое поведение во время разговора с обер-диверсантом рейха. — То, что его придется убирать отсюда, — уже несомненно. Вопрос лишь в том, когда, как и чьими руками следует это сделать?».

— Если я все верно понял, моя поездка в Вену отменяется? — натужно подвигал нижней челюстью Гредер.

— Естественно. СД не решается оставлять столь важный район без офицера, способного обеспечить его безопасность.

— Иронизируете, Софи…

— А я всегда так поступаю, когда разговор со мной начинают не с того, с чего следовало бы.

— Вы попросту не поняли меня, фрау Жерницки. Наша полемика с бароном по поводу гибели «Гинденбурга» — давнишняя история.

— Мне это известно.

— И никакого отношения к вам, к тому разговору, который намечался…

— Все, господин штандартенфюрер, все, — с лихостью, достойной очередного «дикого монолога», одернула она Гредера, — дипломатический раут завершен. Машину, охрану и… в Берлин. И не вздумайте утомлять меня в дороге своими «дикими монологами», которые рано или поздно погубят вас. Уж поверьте мне, как потомственной ведьме-гадалке: неминуемо погубят. С нетерпением жду, когда ваш «рыцарский конь» заржет у ворот замка Штубербург.

20

До Оберзальцберга Штубер добрался уже к тому времени, когда Борман находился в летней резиденции фюрера «Берг-хоф». Рейхсляйтер стоял на специально для него очищенной от снега видовой площадке и мрачно осматривал заледенелые после недавней оттепели окрестные горы, лишь время от времени бросая взгляд на расцвеченную зеленоватыми проталинами долину, словно коршун, предававшийся не столько охоте, сколько вольному парению над давно отвоеванной для себя территорией.

— Прибыл временный комендант «Альпийской крепости» штурмбаннфюрер Штубер, — решился наконец нарушить его созерцание лейтенант Гельмут фон Гиммель[41], исполнявший при Бормане должность не то адъютанта, не то личного секретаря.

Вот только сделал это Гельмут лишь минут пять спустя после того, как, пройдя через несколько постов, барон фон Штубер оказался у площадки, рядом с самой резиденцией фюрера.

— Временный комендант, временное убежище, временный рейх, — не оглядываясь, проговорил Борман, опираясь руками о каменные перила площадки. — Не то, не впечатляет. Все исключительно временное, и все — на обломках тысячелетней империи, которую мы так долго и упорно строили.

— Забыв при этом древнюю истину, согласно которой вечных империй не бывает, — заметил Штубер, которому уже надоело стоять позади рейхсляйтера, словно в свите творящего утреннюю молитву папы римского.

Борман и повел себя так, словно его и в самом деле оторвали от служения молебна. Массивный затылок его, лишь слегка прикрытый ободком фуражки, натужно побагровел, и он медленно, по-волчьи, всем туловищем развернулся в сторону Гиммеля и Штубера, с яростно застывшим на широком мясистом лице вопросе-окрике: «Это кто тут посмел?!».

— Но ведь во имя чего-то же мы все это создавали, — мрачно проговорил он, с такой тягостной гримасой, словно только что у него вскрылась язва желудка.

— Во имя того, чтобы многие поколения потомков наших задавались тем же недоуменным вопросом: «А ради чего все это было сотворено?!».

— Не то, не впечатляет, — грубовато возразил Борман. Голос у рейхсляйтера был хриплым, прерывистым. Он говорил с таким надрывом, словно каждое слово ему приходилось зарождать в глубинах своего взрывного, астматического дыхания. — Неужели это все, к чему мы в конечном итоге придем?

— «К лету сорок первого, — будут терзаться событиями нашей истории исследователи-потомки, — они уже обладали империей, которой не было равной по мощи за всю историю цивилизации — огромной, экономически процветающей, до зубов вооруженной. Чего им еще не хватало? Нет, действительно, — будут изумляться грядущие поколения германцев, пораженные утраченными нами возможностями, — зачем нужно было идти против России?».

— А как с идеей жизненного пространства? — исподлобья смерил его подозрительным взглядом Борман. — Нет, что-то вы не то говорите, Штубер. Не впечатляет.

«Если так пойдет и дальше, то через пару минут рейхсляйтер обвинит тебя в пораженчестве и предательстве», — сказал себе барон, вспоминая, что вообще-то он диверсант, а не университетский полемист. Тем не менее остановиться так и не смог.

— Тогда почему они так легкомысленно ринулись в гибельные предазийские степи, — зададутся вопросом наши с вами, господин рейхсляйтер, предки, — вместо того, чтобы постепенно, где силой оружия, а где хитростью дипломатов приращивать все новые и новые территории? Что они там искали? Еще год-полтора бурного развития рейха, и подневольные колхозные народы сами разнесли бы в клочья империю Кровавого Кобы. Одна Польша давала нам столько жизненного пространства, что его хватило бы на две империи.

Борман неопределенно как-то покряхтел, с тоской оглянулся на открывавшийся с площадки склон горы, словно кто-то прервал полет, и хрипло, не только Штуберу, но и самому себе, напомнил:

— Все мы в конечном итоге доверились провидческому гению фюрера. Но я помню, что сугубо философский диспут этот затеял я, а не вы, — решил подстраховаться опытный партработник. — Хотя, в общем — все не то, не впечатляет. А что вы бездельничаете, лейтенант Гиммель? — воззрился на него Борман, вспомнив, что адъютанту при подобных беседах присутствовать не положено. — Вы разыскали коменданта подземной части ставки?

— Он ждет нас у входа в охранную зону бункера.

— Тогда почему не докладываете? Вам приходилось когда-либо бывать в подземных апартаментах фюрера, Штубер?

— Никогда. В наземных тоже.

— В наземную ставку, в апартаменты фюрера, мы не пойдем. Только в присутствии фюрера. Он очень не любит, когда в его кабинет и в другие комнаты вторгаются в его отсутствие. Да и кому это понравится?

— К тому же сейчас там находится фрау Ева, — добавил еще один штрих адъютант.

— А вот наша альпийская Вальгалла — это впечатляет. Как никто другой, вы, Штубер, должны это видеть. Там целый подземный город, со всеми автономными службами обеспечения.

— Я прибыл сюда из известного вам «Регенвурмлагеря», господин рейхсляйтер, — напомнил ему барон, — из подземной «СС-Франконии», огромного подземного города.

— И все же «Регенвурмлагерь» — не то, — скептически покачал головой Борман. — Не впечатляет. И строить его следовало здесь, рядом с «Орлиным гнездом» фюрера. А вот, что мы все же успели создать в подземельях «Бергхофа» — вам, барон, еще только предстоит увидеть.

Штубер знал, что именно Борман занимался обустройством здесь летней резиденции фюрера, именно он осуществлял общее руководство всеми работами по созданию подземного «Орлиного гнезда» фюрера.

Усадив Штубера к себе в машину, рядом с Гиммелем, рейх-сляйтер для начала приказал водителю объехать всю «зону фюрера», то есть закрытую зону площадью более десяти квадратных километров, границы которой он сам когда-то определял и которые были обнесены теперь тройными рядами колючей проволоки и укреплены дотами.

— Дотов явно недостаточно, — признал Борман, когда они свернули с одной из двух шоссейных дорог, с разных концов проложенных в «зону фюрера», — это очевидно. Мы создавали эту зону в мирное время, когда ставка находилась в глубоком, надежном тылу. И теперь не то, не впечатляет. А вас, штурмбаннфюрер?

— Мы сформируем отдельный саперный полк специального назначения, который будет заниматься исключительно укреплением этой зоны, превращая ее в центральный укрепленный район всей «Альпийской крепости». Со временем этот полк вольется в состав гарнизона «фюрер-зоны» и будет использоваться, как для обороны, так и для ремонтных работ после вражеских бомбардировок.

— Предельно четко, — сдержанно похвалил его Борман. — Именно так и действуйте.

На одном из изгибов горного шоссе они вышли из машины. Внизу перед ними, на некогда просторном горном лугу, виднелись новые малоэтажные постройки — одинаково белые, невзрачные, какого-то полуказарменного типа.

— Вот это уж действительно не впечатляет, — проворчал Штубер, всегда остававшийся приверженцем старой, классической архитектуры.

— Зато здесь предусмотрено все: отели, многоквартирные дома для офицеров охраны, — бросился спасать ситуацию лейтенант Гиммель, опасаясь как бы прямолинейность штурмбаннфюрера не вывела рейхсляйтера из себя. Уж он-то хорошо знал, что, при всей своей кажущейся медлительности, порой даже переходящей в некую заторможенность, и столь же кажущемся добродушии, Борман способен взрываться порой совершенно из-за пустяка. И хотя затем он довольно быстро остывал и особой мстительностью не отличался, тем не менее в гневе он был страшен. — А вон там, в здании, слегка напоминающем кирху, разместился кинотеатр, рядом — почта, чуть ближе к горе — детский садик, а в противоположной стороне — офицерская столовая, которая по вечерам превращается в ресторан.

— Если уж мы принимаем решение сражаться до последней возможности, — осмотрел Штубер гарнизонный поселок взглядом полевого командира, которому уже завтра придется сражаться в нем в полном окружении, — то каждое здание должны превратить в опорный пункт: двери и окна переоборудовать в амбразуры. Некоторые здания следует сгруппировать и охватить окопами, а на отдельных участках — и противотанковыми рвами. Нужно немедленно отселить мирное населения, а всех способных держать в руках оружие поставить в строй, невзирая на вердикты медиков. Значительную часть территории превратить в минные поля.

— Предельно четко, — опять согласился Борман. — Это впечатляет.

21

Гредер с полминуты простоял посреди зала с оскорбленно поджатыми губами. Ему явно не нравилось развитие событий, особенно не нравилось то, что Скорцени не пожелал беседовать с ним, причем после того, как вспомнил о его, Гредера, причастности к катастрофе дирижабля. Ушел он тоже молча, даже не попрощавшись с генералом.

— Чувствуется, что человек этот мстительный, — первым нарушил молчание ординарец генерала Ферн.

— К чему поспешные выводы? — как можно миролюбивее возразила Софи.

— Капитан прав, — раздраженно заметил барон, чувствуя, что само посещение Гредера замка вызвало у него чувство какого-то дискомфорта.

Софи чуть было не произнесла: «Неужели мы не способны поставить его на место?», но вовремя воздержалась, зачем навлекать на себя подозрение?

— Уверена, что Скорцени способен защитить нас даже от происков этого тылового бродяги, — сказала. — Поднимусь к себе, надо положить в дорожный чемоданчик рукопись моей диссертации и вообще присесть на дорожку, — а выждав с минуту, пока Ферн оставит зал, добавила: — Кстати, господин генерал, мастер Орест остается под вашим высоким попечительством. Сделайте все возможное, чтобы Гредер и его люди не отвлекали художника от полотен. Слишком ценен каждый час работы этого гения.

— С Гредером все ясно. — Карл вернулся к своему месту за картой боевых действий и окинул взглядом последние пометки, лишь недавно сделанные для него ординарцем Ферном по последним сообщениям Берлинского радио. — Попытаюсь дать полковнику понять, что визиты его в замок нежелательны.

— Если он все еще не понял этого.

— Почему же, уверен, что понял. Но как-никак он — офицер СД, — пожал плечами генерал.

— Считаете, что это его оправдывает?

— Не оправдывает конечно же. Но, с другой стороны, законы военного времени, гауптман…

— Что-то вы темните, господин барон, — когда Софи решалась упрекнуть в чем-то обладателя замка Штубербург, то старалась не упоминать его высокого армейского чина. Как офицеру, ей так легче было разговаривать с генералом. — Почему о полномочиях Гредера как офицера СД вы вдруг вспомнили именно тогда, когда я заговорила о безопасности украинского мастера, бывшего советского пленного? Чье положение само по себе наиболее уязвимое? Вы же знаете, что вырвать Ореста из подземелий «Регенвурмлагеря» мне удалось только при помощи вашего сына. Что это Вилли помог доставить его сюда, это он намерен погреться после войны у костра славы этого мастера. Вместе со мной, ясное дело.

Генерал расстроенно постучал тыльной стороной карандаша по карте, непонятно только, что его расстроило больше: неутешительные вести с фронтов или выпад Софи.

— А почему вы, Софи, вспоминаете о Вилли, вообще о нас, Штуберах, только тогда, когда стремитесь обезопасить своего земляка, пленного Ореста?

— Мастера Ореста, господин барона, великого мастера.

— Это вы так решили, что великого?

— Как только кончится эта богом проклятая война и мир слегка очнется, так решат все, — спокойно, умиротворяюще произнесла Софи. — И вы, мой генерал, станете одним из первых свидетелей этому. Но и теперь уже мы имеем заключение нескольких ведущих европейских экспертов, которые утверждают, что мы столкнулись с феноменом от живописи, в том числе и с талантливым иконописцем.

— Я не знаток живописи, госпожа Жерницки. Извините, не дано. Однако не надо быть ценителем, чтобы заметить, что вы слишком увлекаетесь своим мастером Орестом и явно переоцениваете его талант. Причем непростительно, чисто по-женски… увлекаетесь.

Софи томно запрокинула голову и, глядя куда-то в потолок, рассмеялась.

— Давно замечала, что ревнуете, барон, однако до сих пор пытались мужественно не выдавать себя.

— Речь идет не о ревности, — нервно помахал своим штабным карандашом генерал. — О вопросах более принципиальных.

— О ревности, о ревности, — ехидно улыбнулась Софи. — Тут уж вновь-таки доверьтесь знатоку. — «Заклеймила» она генерала, уже поднимаясь по старинной винтовой лестнице на второй этаж. При этом сам барон, словно завороженный, вышел вслед за ней из зала, чтобы смотреть ей вслед.

— Вы не правы, Софи.

— Одного только не пойму: вы ревнуете меня, как будущую — но которая, скорее всего, не состоится — невестку, или же, как свою любимую женщину? Ведь вы еще не так стары, чтобььотрекаться от собственных амурных притязаний, а, барон Карл-Людвиг, извините, забыла, как там ваше третье имя, фон Штубер?

Поднявшись к себе, она осмотрела содержимое походного армейского чемоданчика, всегда стоявшего на приставном столике, с трудом втиснула в него два машинописных экземпляра диссертации (еще два находились в Женевском университете) и склонилась, чтобы закрыть его. В это время дверь открылась и уже в следующее мгновение Софи почувствовала себя в не очень крепких, но умелых мужских объятиях.

Первым желанием женщины, прекрасно обученной многим приемам самозащиты, было остановить генерала и самым решительным способом охладить, но она поняла, что это будет неразумно. Слишком многое значило для нее это пристанище за толстыми стенами замка, слишком много было поставлено на карту, когда она вытаскивала из подземного лагеря СС мастера Ореста, слишком не ко времени наживала она себе сразу двух врагов в лице двух баронов Штуберов. С ее-то метанием между тремя враждующими разведками! Сейчас у нее было только одно желание: во что бы то ни стало дотянуть до конца войны и выжить. Любой ценой выжить!

— Я должна воспринимать ваши казарменные нежности, как ответ на мой вопрос? — как можно спокойнее спросила Софи, стараясь не вызывать раздражения у барона и в то же время не спеша, призывно поигрывая бедрами, приближаясь к своей постели.

— Можете, — выдохнул барон.

— Но почему вы решились только теперь?.

— Только теперь, да, решился…

— Я хотела спросить, почему только теперь, когда в резерве у вас не осталось ничего, кроме «походного солдатского варианта»? Почему бы не дождаться моего возвращения.

— Его ведь можно и не дождаться.

— Вот она, сугубо мужская расчетливость! Чтобы не сказать — мудрость.

Когда барон уже безжалостно расправлялся с ее трусиками, Софи решительно перехватила его руку и, насколько это возможно было, запрокинув голову и по-кошачьи изогнувшись, будто бы для того, чтобы увидеть глаза своего «повелителя», жестко произнесла:

— Только вот что, Карл. Сейчас вы получите то, в ожидании чего приходите в бешенство самца, но с условием… Вы готовы выслушать условия?

— Готов, — буквально задохнулся он от волнения и страсти.

— Отныне мы конечно же время от времени будем предаваться таким вот походным оргиям, но с одним условием: вы никогда больше не будете следить за мной и мастером Орестом, никогда не будете ревновать к нему и никогда не станете причинять ему вреда.

— Я думал, что условие будет касаться Вилли, — сдавленным от волнения голосом проговорил барон, нервно и нерешительно как-то входя в ее тело.

— Вилли наши с вами отношения не касаются, — нежно потерлась Софи теменем о его лицо. — Разве не так?

— И только так.

— Не слышу того ответа, которого ждала.

— Мастера Ореста наши с вами отношения тоже не касаются.

— Забыли сказать: «Отныне…не касаются».

— Отныне не касаются, — послушно повторил фон Штубер.

— Вот видите: даже пребывая в таком взбесившемся состоянии, люди порой умудряются обо всем договариваться. Во всяком случае, о самом важном.

Прошло несколько минут. Ординарец несколько раз окликал Софи и генерала, но они попросту игнорировали его. Когда, поднявшись наверх, он подошел к приоткрытой двери, то увидел, что они сидят на прикроватном коврике, привалившись к дивану, вытянув и раскинув ноги и устало прислонившись голова к голове.

— Подите прочь, Ферн, — первой пришла в себя Софи, — сейчас не ваша очередь.

— Там приехал штандартенфюрер, — объяснился ординарец уже из-за двери. — Он ждет в машине, у ворот.

— И его тоже пошлите к черту, — ответил генерал.

— Не забудьте добавить, что уж ему-то здесь вообще ничего не светит, — напутствовала капитана Софи.

22

Поднявшись на площадку, расположенную на высоте более чем тысяча двести метров над уровнем моря, Штубер ощутил легкий приступ кислородного голодания и неуверенность горной болезни. Однако все эти ощущения как-то разом исчезли, когда барон вдруг увидел перед собой бригадефюрера фон Риттера. Он мог полагаться на встречу здесь с кем угодно, только не с бывшим комендантом «Регенвурмлагеря[42]», с которым, как еще недавно казалось Вилли, он распрощался навсегда.

— Да, барон, да, — произнес генерал-майор войск СС, выходя из наземного бетонного бункера, прикрывавшего вход в подземелье. — Оказывается, все мы действительно находимся под прицелами снайперов судьбы.

— Это выражение мне еще помнится.

— Слышал, что вас назначили временным комендантом «Альпийской крепости». А значит, я нахожусь в вашем подчинении.

— Оно будет временным, а главное, очень условным, — пообещал штурмбаннфюрер.

Фон Риттера это обещание явно приободрило. Меняться ролями со вчерашним подчиненным, да к тому же значительно ниже по чину, ему, самолюбивому генералу, явно не хотелось.

— Зато можете считать, что теперь мы наконец оказались в той, настоящей, альпийской «Франконии», о которой столько мечтали на правобережье Одера, посреди померанских болот и в гуще польских партизан.

Только высказав это, комендант «Альпийской Франконии», как и решил называть ее фон Штубер, по аналогии с «СС-Франконией», возникшей в свое время в подземельях «Регенвурмлагеря», обратил внимание на чуть поотставшего Бормана и представился.

— И каково же ваше впечатление от этого подземелья после всего, что вы видели в «Регенвурмлагере»? — сразу же поинтересовался рейхсляйтер.

— Там мы создавали настоящий подземный город — с железной дорогой, гидроэлектростанцией, электротеплицами и всем прочим, а здесь перед нами — один огромный, на двадцать километров растянувшийся бункер. Ни в какое сравнение. Но, что доверили, тем и командую.

— Неужели на двадцать километров? — усомнился Штубер.

— Общая длина штолен. Официально. Говорят, даже чуть побольше будет.

— Не то, не впечатляет, — запоздало отреагировал Борман, и бригадефюреру повезло, что отнес его слова к размерам подземелий.

Едва они вошли в наземный бункер, из которого в подземелье можно было спускаться на лифте, как фон Риттера пригласили к телефону.

— Какая еще колонна? — нервно вытирал безразмерным платком свою шлемоподобную лысину комендант. В караулке не было жарко, но фон Риттер обладал удивительной способностью потеть где угодно и при любых обстоятельствах. Штубер совершенно не удивился бы, если бы бригадефюрер так же остервенело избавлялся от пота, стоя посреди январской полыньи. — Из семнадцати автомашин? И с каким же грузом?. Ах, отказываются предъявлять документы, ссылаясь на секретность государственной важности?! Совсем озверели.

Бригадефюрер взглянул на Штубера. Тот многозначительно переглянулся с Борманом.

— Хотелось бы знать, кто стоит за этим грузом? — едва слышно, несмело пробормотал рейхсляйтер.

— Не говоря уже о характере самого груза, — в тон ему произнес штурмбаннфюрер.

— Поскольку колонна двигается мимо «запретной зоны фюрера», я не вправе контролировать ее движение, — нашелся фон Риттер, видя, что высокопоставленные гости проявлять свою властность пока что не решаются. — Но рядом со мной находится комендант «Альпийской крепости» штурмбаннфюрер фон Штубер.

— Спросите, какое подразделение охраняет эту колонну, — подсказал ему Вилли, все еще не изъявляя желания вступать в полемику с офицерами охраны непонятно кем снаряженной колонны, да к тому же — в присутствии заместителя фюрера по партии.

Фон Риттер спросил и тут же уведомил:

— Унтерштурмфюрер утверждает, что возле его бункерпоста находятся два офицера люфтваффе.

— Геринг! — дуэтом произнесли Борман и Штубер, вопросительно глядя друг на друга. — Вот оно в чем дело.

— Как всегда, торопится, — хищно оскалился Борман. — Хотя фюрер уже однажды поймал его на этом. Кстати, именно ему еще года полтора назад было поручено заниматься «Альпийской крепостью». Правда, тогда это задание фюрера воспринималось, как мера сугубо превентивная, да и сама «крепость» мыслилась лишь в пределах нынешней «Запретной зоны фюрера».

— Простите, рейхсляйтер, но начальник бункер-поста спрашивает, как ему поступать с этой колонной. Повторяю в зону она не въезжает. Ее задержал мотоциклетный патруль полевой жандармерии и заставил начальника охраны колонны гауптмана Бернгарда обратиться на бункер-пост «Запретной зоны фюрера».

— Потребуйте к телефону этого начальника охраны. Скажите, что на проводе Борман.

Порог просторной караулки Штубер переступил вместе с рейхсляйтером. Он не скрывал, что намерен слышать объяснение гауптмана люфтваффе.

— Куда вы направляетесь со своей колонной, гауптман? — придал Борман особой суровости своему голосу.

— В Мертвые горы[43].

— В Мертвые горы, это понятно. А куда именно?

— Это все, что я имел право сказать, кто бы меня об этом ни спрашивал, — столь же твердо ответил Бернгард.

Для Штубера не было новостью, что офицеры люфтваффе всегда вели себя немного вызывающе, зная, что мало у кого из армейских или гражданских чиновников появится охота иметь дело с преемником фюрера.

— Не то, не впечатляет, — не сдавался Борман. — И каков же характер вашего груза?

— Никто из охраны этого не знает. Моей роте приказано было принять колонну из пятнадцати машин и обеспечить ее прибытие на указанное в письменном приказе место.

— Так из пятнадцати или семнадцати?

— Две машины принадлежат моей роте, это машины с солдатами сопровождения. После доставки груза его примет рота, которая уже находится в указанной местности. А затем мы вернем пустые машины в тот пункт, из которого колонна вышла.

Гауптман отвечал четко и держался настолько уверенно, что Борман явно подрастерялся.

— Какая разработка операции! — кисло ухмыльнулся Шту-бер. — Если бы они там, в штабе люфтваффе, с такой же тщательностью планировали свои воздушные операции, мы уже прятали бы свои ценности в предгорьях Урала.

— Чей приказ вы выполняете?

— Лично рейхсмаршала Геринга. В приказе сказано, что фюрер уведомлен об этой строго секретной операции. А еще там сказано, что я обязан информировать о решении фюрера каждого, кто попытается препятствовать движению колонны «Люфваффе-5», предупреждая об ответственности перед фюрером и рейхсмаршалом.

Борман выдержал тяжелую пораженческую паузу и предательски произнес:

— Передаю этот вопрос на усмотрение коменданта «Альпийской крепости» штурмбаннфюрера фон Штубера.

Барон тотчас же взял трубку и напыщенным голосом произнес:

— Проверка несения вами службы завершена. Мы убедились, гауптман, что вы придерживаетесь всех условий секретного приказа. Продолжайте следовать в район Мертвых гор, соблюдая при этом все меры предосторожности и секретности.

Борман взглянул на штурмбаннфюрера взглядом истинного чиновника и в том же напыщенном тоне произнес:

— Эт-то впечатляет, барон. Жаль, что вы начинали свою службу не в моем партийном аппарате.

23

В приемную начальника отдела диверсий Управления зарубежной разведки СД Софи все еще вошла вместе с Гредером. Однако уже через две-три минуты, после чьего-то телефонного звонка, игравший роль цербера гауптштурмфюрер Родль попросил штандартенфюрера зайти в какой-то другой отдел за получением служебных инструкций. Спутник Софи, давно понявший, что на этой «свадьбе» он чужой, молча повиновался. Зато вместо него тотчас же появилась какая-то безнадежно увядшая дама в цивильном, неопределенного возраста, которая бесцеремонно, с ног до головы, осмотрела прохаживавшуюся по приемной Софи, что-то пробормотала себе под нос и удалилась.

— Вам не кажется, Родль, что она похожа на гробовщицу, которая на глаз прикидывает размер гроба?

— Почти угадали. Профессиональная костюмерша, из давнишних театралок.

— Она у вас в роли портнихи?

— Не посылать же вас в Швейцарию в вермахтовском мундире, Софи.

— Жаль, в нем я бы неплохо смотрелась.

— Не отчаивайтесь: костюмерная у нас здесь похлеще, нежели в Берлинской опере. Собственно, оттуда, а также из костюмерных других театров, значительная часть костюмов и заимствована. Другая часть конфискована в еврейских мастерских почти всех европейских столиц, а также из «фельдфебельских гардеробных» многих армий мира. Так что у нас тут свои художники по костюмам. Уверен, что уже через час вы будете экипированы на зависть всему высшему свету Берна. Документы вам тоже готовят.

Софи все еще оставалась в приемной, когда в кабинет Скор-цени зашел дежурный офицер и положил на стол перед обер-диверсантом рейха несколько расшифровок радиограмм. В одной из них сообщалось, что в Берне объявился «монах Тото», тот самый «бедный, вечно молящийся монах Тото», как обычно говорил о самом себе этот агент СИС[44], под сутаной которого пребывал майор Эдвард Эйховен.

Узнав о явлении «монаха ордена христианских братьев Тото» швейцарцам, Скорцени зловеще, и в то же время озаренно, улыбнулся. Теперь он знал, кому в Берне сядет на хвост Софи Жер-ницки, в кого она вцепится своей акульей хваткой.

На этого агента Скорцени вышел в Италии, во время подготовки операции «Черный кардинал» по похищению папы римского. Шеф СИС Стюарт Грехэм Мензис учуял тогда что-то неладное и напустил на приближенного к папе архиепископа Шардена (в миру Ориньяка) своего «специалиста по конфессиональным делам» Эйховена. Именно устами Шардена Тото предупредил Пия XII, что за ним охотится Скорцени, и предложил найти временный приют в Лондоне. Если бы папа поверил ему и, покинув Ватикан, действительно решил искать у Черчилля защиты от «наемных убийц Гитлера», это имело бы неприятный для фюрера резонанс.

Но вот незадача: папа воспринял Шардена, как английского агента, с помощью которого сам Черчилль хочет заманить его по лондонский «домашний арест». К тому же Скорцени позаботился о том, чтобы его парни встретили на шоссе машину, в которой личный водитель папы отвозил архиепископа, и захватили этого «английского гонца». Причем поначалу Шарден даже решил было, что он опять оказался в руках англичан.

Скорцени извлек из сейфа фотографию Тото и положил перед собой, чтобы показать ее Софи. В его архиве хранилась и пленка с записью допроса сначала архиепископа Шардена, а затем и самого Тото, которого они схватили, уже используя архиепископа в роли приманки. Однако обер-диверсанту рейха не было необходимости тратить время на прослушивание пленки, он и так помнил, и не раз с удовольствием мысленно прокручивал, эти события. Может, потому и прокручивал, что похитить самого папу фюрер ему так и не позволил, благодаря чему Мензис получил возможность считать срыв операции «Черный кардинал» заслугой своих собственных агентов. И в этом Скорцени узревал дьявольскую несправедливость.

Именно от Шардена обер-диверсант получил не только пересказ предложения, с которым англичане обратились к папе, но и описание папских покоев, расположения его дворцовой охраны и всего прочего. Получив от архиепископа письменное обязательство о сотрудничестве с СД, Скорцени в качестве первого задания поручил ему организовать встречу с Тото, а чтобы не усложнять операцию, решил совместить ее со встречей с монахом самого Шардена в его архиепископском доме.

…Тото появился тогда с опозданием на пять минут. «Для англичанина это непозволительно, — мысленно возмутился Скорцени. — Когда работаешь с английской разведкой, полагаешься на пунктуальность ее сотрудников. Распустились!».

Водитель остался в машине, а сотрудник, сопровождавший Тото, первым вошел во двор — калитка уже была открыта — и, пройдясь по аллейке, настороженно осмотрел его.

— Раньше Тото появлялся один. И был смелее, — дрожащим голосом засвидетельствовал архиепископ. — Вот что значит предчувствие.

— Хватит молиться, — прервал его Скорцени, скрываясь за дверью, уводившей из кабинета архиепископа в опочивальню. За другой дверью ангелом-хранителем витал его сотрудник, офицер СД Гольвег. Еще один сотрудник службы безопасности СС по кличке Мулла залег на верхней площадке внутренней мраморной лестницы.

Все, казалось, было продумано. Однако в последнюю минуту, когда у ворот уже прозвенел звонок и Шарден пошел встречать гостя, Скорцени вдруг изменил свое решение, посчитав подслушивание под дверью недостойным себя. Вошел и спокойно уселся в кресло между камином и статуей какой-то святой, возможно, самой Девы Марии. В христианство, как и в святости других религий, он старался не углубляться. Даже в тайны Шамбалы, таившей в себе кое-что поинтереснее библейских откровений вроде «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…».

На дальнейшее чтение Нового Завета Скорцени уже явно не хватало. В жизни, как он считал, ему многое удалось постичь, но почему подобные еврейские бредни половиной человечества почитались за Святое Писание — этого он постичь не мог. Тем не менее такое отношение к библейским святыням не помешало ему, взглянув на Деву Марию, на всякий случай проворчать: «Вы уж, мадам, если что… Агенты иногда ведь и палят. Даже столь сдержанные, как английские».

— Входите, входите! — добродушно пригласил он красавца Тото, на котором великолепно скроенная сутана из прекрасного, антрацитово-черного английского сукна выглядела внушительнее, чем кираса на кирасире.

Фигура у него явно была гвардейская. Впрочем, среди монахов Скорцени не раз приходилось встречать мужчин, достойных лучшей, хотя и более греховной, участи, нежели монашеское молитвенное бдение.

— Это мой гость, — приготовился к объяснениям архиепископ, появляясь вслед за монахом. Для него явление «Скорцени в кресле» тоже оказалось совершеннейшей неожиданностью.

Однако объяснять и долго приглашать Тото не пришлось. Монах попятился к двери, но тут в комнату ворвались двое громил-парашютистов, мгновенно оглушили его, подхватили под руки и поставили на колени то ли перед Девой Марией, то ли перед Скорцени.

— Штурмбаннфюрер[45], оружия при нем нет! — парашютист был настолько удивлен этим, что, взглянув на шефа, еще дважды ощупал Тото от шеи до пят. У него в голове не укладывалось, как можно явиться на такую рискованную встречу без оружия.

— Святые люди, фельдфебель, — развел Скорцени руками, в каждой из которых было по пистолету. — Нам с вами этого не понять.

— Идиоты святыми не бывают.

— А святые — идиотами?

Фельдфебель мрачно уставился на Скорцени. Лично для него ответ был однозначный: все святые — идиоты. Это же ясно, как Божий день.

Но когда Тото начал приходить в себя, пистолеты в руках штурмбаннфюрера сменились Библией, услужливо поданной ему архиепископом. Эту Библию Скорцени приметил заранее. Только потому и приметил, что она оказалась на немецком. Теперь он потребовал это Святое Писание, и Шарден подал его с такой же опаской, с какой подают нож ребенку.

— Зачем она вам? — очевидно, архиепископ решил, что Скорцени собирается отпевать монаха Тото.

— Как считаете, если немецкий диверсант читает Библию диверсанту английскому или американскому, это не является богохульством? — поинтересовался штурмбаннфюрер на всякий случай.

— Само по себе чтение Святого Писания всегда свято.

— Вот как?

— Даже если совершается оно "последним злодеем.

— Относительно злодея, вы, пожалуй, правы, — смиренно признал Скорцени.

24

Чем дальше они уходили в глубь тоннеля, тем гулче становилось топанье солдатских сапог охраны, тем встревоженнее Борман и его спутники посматривали по сторонам при появлении каждого нового ответвления, каждой ниши или двери.

Ни тусклый свет лампочек, щедро увешанных по обе стороны подземелья, ни присутствие часовых, время от времени возникавших за крутым поворотом, у развилки штрека или в амбразуре караульного дота, не способны были развеять той тягостной атмосферы, которая обволакивала здесь все естество человека, сковывая каким-то подсознательным, первородным страхом его душу и парализуя суеверными предчувствиями волю.

Время от времени они оказывались на тех участках, где сквозь полуметровый слой бетонного перекрытия просачивалась вода, но почти в каждой из больших луж виднелся рукав насосного шланга, а сам насос находился в одном из ближайших отсеков.

Однако в «Зоне А», то есть в зоне «правительственных бункеров», располагавшейся в ответвлении второго яруса, было предельно сухо. Здесь нигде ничего не просачивалось, и даже обычно влажный, слегка затхлый воздух штолен здесь продувался какими-то утепленными, и в то же время кислородно насыщенными, освежающими струями.

Овербек провел Бормана и его спутников через несколько усеянных пулеметными и огнеметными бойницами дверей-дотов и, свернув чуть в сторону, в широкую, осветленную скрытыми в специальных капонирах аэродромными прожекторами выработку, тоном дворецкого на графском балу объявил:

— Апартаменты «Геринг-бункера», господа!

— В самом деле апартаменты? — усомнился в точности его выражения Штубер.

— Во всяком случае, рейхсмаршалу хочется, чтобы они так назывались, — проворчал Борман. — В действительности же это слегка расширенная аэродромная караулка.

— Ну, почему же, здесь мы видим… — попытался возразить фон Риттер, однако замыкавший группу адъютант Бормана барон фон Гиммель, как всегда, сориентировался вовремя:

— Думаю, правильнее будет сначала ознакомиться с апартаментами «Борман-бункера», — подсказал он коменданту «Альпийской Франконии», — а затем с «Гросс-бункером фюрера».

Проявляя осторожность, бригадефюрер выжидающе взглянул на рейхсляйтера.

— Полагаю, мы так и поступим, — согласился тот, и первым двинулся в соседнюю выработку, тоже отделенную от основной штольни массивной дверью-дотом, за которыми пока что не стояли бойцы-смертники.

Перед ними предстала настоящая подземная вилла, стены которой были обшиты досками и задрапированы плотными тканями. В одном из отсеков здесь размещались: кабинет рейхсляйтера, с приемной, в которой была расположена секция связи, и комнатой для охраны, а также комната для отдыха и комната-сейф. А в другом — жилой блок, состоящий из спальни, детской комнаты, комнаты для гостей, санитарного отсека, с душем и туалетом, и особой гордости Бормана — каминного зала для отдыха, обставленного музейными стендами со всевозможными документами и публикациями, отражающими «героический путь борьбы рейхсляйтера за идеалы партии и рейха». В еще одном отсеке размещались склад продовольствия, кухня и столовая.

Конечно, все эти блоки и отсеки, особенно вспомогательные помещения, размерами своими не поражали, однако в каждом из них, даже в складе, чувствовалось стремление владельца бункера не только создать определенный уют, но и поразить воображение подбором статуэток, ваз, сантехнического оборудования и всего прочего, создающего иллюзию вполне приемлемого наземного бытия.

— Я уже как-то сказал фюреру, — сообщил Борман, возвращаясь после краткой экскурсии по отсекам своего родового бункера, — что готов прожить здесь с семьей столько, сколько понадобится. Хоть двести лет.

— Бункер в самом деле впечатляет, — признал бригадефюрер фон Риттер.

При этом, как показалось Штуберу, бригадефюрер наверняка вспомнил о своем личном бункере в «Регенвурмлагере» — по-казарменному неустроенном, по-холостяцки захламленном, созданному без какой-либо архитекторской и бытовой фантазии.

— Фюрер-бункер вы осмотрите без меня, — скомандовал Борман, усаживаясь в кресло за рабочим столом с такой живостью и деловитостью, словно уже сейчас приступал к исполнению обязанностей по руководству партии на территории «Альпийской крепости». — У вас десять минут. После этого нам, штурмбанн-фюрер Штубер, предстоит поездка по окрестным горам, знакомство с некоторыми шахтами, пещерам и тоннелями.

Бункер Гитлера был значительно большим по размерам, однако после апартаментов Бормана он уже не впечатлял, поэтому ровно через десять минут фон Риттер и фон Штубер уже вновь стояли в кабинете рейхсляйтера. Бригадефюрера Борман отпустил, пусть занимается служебными делами, а Вилли предложил присесть. При этом сам он вальяжно развалился в кресле и, скрестив руки на животе, взглянул на штурмбаннфюрера.

— Знаю, что еще в сорок первом вы, Штубер, столкнулись с мощными дотами-бункерами в России. Затем вы входили в состав группы, инспектировавшей Восточный Вал, и были начальником службы безопасности «Регенвурмлагеря».

— Уж как-то так складывается, господин рейхсляйтер, — скромно потупил глаза старый диверсант.

— И наконец только что вы осмотрели «Альпийскую Франконию», как вы ее называете. Ваше мнение: как долго эта подземная крепость может продержаться?

Штубер оценивающим взглядом прошелся по кабинету, словно уже сейчас им вдвоем предстояло отражать первый штурм противника. И, судя по выражению его лица, было понятно, что особых иллюзий он не питает.

— Когда в сорок первом в Украине мы предстали перед мощным укрепрайоном на левобережье Днестра, гарнизон одного из дотов, которого красноармейцы именовали «Беркутом», не пожелал сдаваться[46]. У них было все: патроны, снаряды, питание, вода, электромотор. Но я приказал прекратить штурм и попросту забросать вход и амбразуры дота камнями, замуровав таким образом остатки гарнизона и обрекая его на мучительную гибель.

— Это вы к чему? — все еще предавался собственной вальяжности заместитель фюрера по партии. — Если намек на дальнейшую судьбу «Альпийской крепости», то как-то не впечатляет.

— Это я к тому, что, извините, рейхсляйтер, значение «Альпийской Франконии» как оборонного пункта, как особого укрепленного района, никаких иллюзий у меня не вызывает. Только полный идиот отдаст приказ войскам штурмовать эти подземелья. Это значит, что они будут иметь смысл до тех пор, пока сражается «Альпийская крепость» в целом. Но дело в том, что она-то как раз к обороне не готова: нет специальных горно-стрелковых дивизий и альпинистских подразделений, нет единой системы обороны, нет достаточно окопов, дотов, системы противовоздушной обороны. И создать все это мы уже не успеем, поскольку для этого пришлось бы снять с фронтов несколько армий.

— Кейтель этого не позволит, — мрачным тоном единомышленника поддержал его Борман.

— Но прежде следовало бы создать инженерно-фортификационные проекты каждого из укрепленных районов и крепости в целом. Рассчитывать на оборонную мощь «Запретной зоны фюрера» могут разве что мечтательные кадеты унтер-офицерских школ.

— Вы ничего не сказали об обороне «Альпийской Франконии».

— Наоборот, я уже все сказал. У ее подземелий союзные войска окажутся максимум через неделю после того, как подойдут к границам крепости. Оборону запретной зоны сомнут и истребят в течение дня, нацелив на нее сотни”орудий и самолетов. Что же касается обитателей подземелий, то на месте Эйзенхауэра или Жукова, я дал бы им три часа на размышления и капитуляцию.

— Мы с фюрером никогда не приняли бы такие условия.

— А если бы речь пошла о пяти часах? — только нежелание привести Бормана в ярость, заставило барона погасить саркастическую ухмылку, которая сама собой прорастала на его суровом, загорелом лице.

— Тоже не впечатляет.

— Но уже в течение этих трех часов, — не давал ему прийти в себя бывший командир антипартизанского отряда «Рыцари черного леса», — мои альпинистские группы выявляли бы в горах и забутовывали камнями все воздухозаборники и секретные запасные выходы «Альпийской Франконии». Затем последовали бы круглосуточные учебно-артиллерийские стрельбы из всех имеющихся поблизости орудийных и минометных стволов по подступам к центральному входу и такое же учебное бомбометание нескольких тысяч бомбардировщиков. Надо же как-то обучать летную молодежь.

— Не доведи господь, чтобы вы оказались в роли консультанта вражеских военачальников, — недобро прищурился Борман.

— У них и свои специалисты найдутся, — храбро заверил его Штубер. — Кстати, большинство «строительного материала», которым тысячи пленных круглосуточно забрасывали бы центральный вход со всех доступных точек, со всех возвышенностей, образовалось бы после артиллерийских и воздушных атак прямо здесь, на месте. Причем лично вам оказываться в роли заживо замурованного я бы не советовал.

25

…А приходил в себя «монах Тото» с трудом, мучительно. Уже однажды очнувшись, он снова впал в забытье. Очнувшись же во второй раз, повертел головой, пытаясь окончательно вырваться из наваждения, которое преследовало его.

— Арам родил Аминадава, — пробивалось до его слуха в голове. — Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона…

«Господи, что это?» — взмолился он, уставившись на Библию, слегка подрагивающую в руках человека, чье лицо было изуродовано шрамами.

— …Вооз родил Овида от Руфи; Овид родил Иессея… — могучий гортанный рокот долетал до помутневшего сознания Тото откровением Моисеевым, а потому казался неземным. А Скорцени все старался, причем старался так, что лепнина на потолке вот-вот могла обрушиться на головы слушающих его.

— Иессей родил Давида царя; Давид царь родил Соломона…

Монах приподнял голову и нервно повертел ею, пытаясь понять, что здесь происходит.

— Что это вы, Тото, мотаете головой, как лошадь, да еще и морщитесь? — кончилось терпение Скорцени. Парашютисты по-прежнему заставляли гостя оставаться на коленях. — Вам что-то не нравится в Новом Завете? Хотите сказать, что в Англии чтят лишь свои, староанглийские заветы? Или, может, кюре неподходящий? Нет, вы говорите, говорите. Я не папа римский, за глупость человеческую от церкви не отлучаю.

— Кто вы? — едва вымолвил Тото, когда рыжий парашютист запрокинул его голову и ввинтился стволом браунинга в шею.

— Великий немой заговорил, — оскалился Скорцени. — А вы, Гольвег, не верите в библейские чудеса. Бог не простит вам этого. К тому же заговорил по-германски.

— Так кто вы?

— Предлагаю уговор. Одно из двух: или вы, положа руку на Библию, все чистосердечно и искренне… Или же я продолжу чтение Святого Писания. Причем учтите: времени у меня предостаточно. Но выслушивать придется стоя на коленях, чтобы все сугубо по-христиански.

Тото молчал. Он выигрывал время, чтобы окончательно прийти в себя и оценить обстановку.

— Значит, все-таки читать? — вежливо поинтересовался Скорцени. — Вы мне льстите, брат Тото. Чтение Библии, а равно Талмуда и Корана — занятие, которому я посвятил большую и лучшую часть своей жизни.

Несильным ударом рукояти парашютист еще раз рассек Тото голову. Кровь багровым потоком стекала по лбу разведчика и, доходя до переносицы, разделялась на два тоненьких ручейка, впадающих в замутненные глаза.

— Я готов…ответить… на ваши вопросы, — с трудом проговорил Тото.

— Глядя на вас, я в этом почему-то сомневаюсь. Может, еще раз взбодрить вас?

— Прикажите своим мясникам не истязать меня.

— Так уж сразу и «мясникам», — недовольно проворчал Скорцени. — Как зачитываться сценами распятия Иисуса Христа — так мы все храбрецы. А как только приходится самому принимать хоть небольшие муки, начинаем возмущаться. А ведь грехи, наши с вами грехи, господин Эйховен, майор английской разведки Эй-ховен, давайте уж будет называть друг друга так, как назвали нас при крещении, ничуть не меньше грехов того, кто был распят.

— Да к чему здесь муки Христовы?! — еще болезненнее поморщился Тото.

— Легкомысленный вопрос. Нехристианский. Не согласны со мной? Я спрашиваю: не согласны?

— Согласен.

Кивком головы Скорцени приказал фельдфебелю-парашютисту и Гольвегу подтянуть еще одно кресло, усадить Тото и вместе с креслом поднести к столу.

Гольвег взглянул на Скорцени с искренним благоговением. Он вдруг открыл в штурмбаннфюрере непревзойденного следователя и…актера. Открыл новый талант.

— В таком случае отложим Библию, — оправдывал Скорцени его восхищение, — и предадимся рутинной работе: вопросы, ответы, уточнения… Чтобы как-то разнообразить ее, начнем с урока чистописания. Гольвег, ручку майору. Пишите, майор: «Я, майор Эйховен, сотрудник английской разведки…».

Тото отрешенно взглянул на прохаживавшегося по комнате штурмбаннфюрера и горестно вздохнул.

— Что вы смотрите на меня, майор? Надеетесь, что писанием «Благовествования от Эйховена» займется кто-то другой. Зря уповаете.

— Как вам удалось установить мое имя? В Италии оно вообще никому не известно.

— А вы предпочитаете, чтобы допрос начинался с презренного: «Имя? Фамилия? Год и место рождения?».

— И все же как удалось? Как разведчик разведчику…

— За дело, майор, за дело. Итак, «Я, майор Эдвард Эйховен. Год, место рождения и так далее… свидетельствую, что был направлен в Рим для подготовки операции по похищению папы римского».

— Это я, что ли, был направлен в Рим для похищения папы римского?!! — с горечью рассмеялся англичанин.

— Увижу, как вы будете смеяться, когда Черчилль, королевский двор и вся христианская Британия узнают из прессы, что, оказывается, у вас, майор Эйховен, было задание похитить папу римского; то есть когда на Британскую империю падет гнев всего христианского мира.

Только теперь Тото по-настоящему понял, в какую ловушку загоняет его Скорцени. Он с ужасом представил себе, каковой будет реакция руководства СИС, палаты лордов, Черчилля, когда это признание будет опубликовано. Сколько усилий придется приложить дипломатам и прессе, чтобы доказать, что… на самом деле такого задания не существовало. И что это он, майор Эйхо-вен, оклеветал добрую старушку Англию.

Но отступать было поздно. Тото прекрасно понимал, что теперь люди Скорцени дожмут его любой ценой, даже если для этого им придется живого рассекать на мелкие кусочки.

Пока Эйховен «чистосердечно» признавался в намерении увезти папу римского в Лондон и там заставить отречься от святого престола, или что-то в этом роде, агенты, засевшие на улице, успели обезвредить сослуживца майора и заменить убитого водителя своим. Он-то и должен был отвезти Тото в сопровождении Гольвега и Скорцени подальше от дома архиепископа.

Получив письменное признание майора, заверенное подписью и отпечатками пальцев, Скорцени в самом деле счел, что будет благоразумнее, если майор до поры до времени останется на этом свете.

— Единственное, в чем я могу заверить вас, как офицер офицера, майор Эйховен, что, пока вы будете выполнять наши указания, ни об этой нашей встрече, ни, тем более, о вашем признании никто в мире не узнает. И боже вас упаси пытаться хоть как-то мстить нашему уважаемому архиепископу Шардену.

Однако и слушал Тото, и смотрел на Скорцени все еще с недоверием. И когда на шоссе настала пора прощания, майор мелко вздрагивал всем телом, ожидая, что его вот-вот убьют одним из самых зверских способов. Скорее всего — имитируя автомобильную катастрофу.

— Что вас так удивляет, Эйховен? — улыбнулся штурмбанн-фюрер своей изувеченной шрамами улыбкой, видя, как испуганно смотрит на него англичанин, не веря, что ему действительно дадут возможность сесть за руль и спокойно уехать в сторону Рима.

— Все…удивляет, — мрачно проворчал майор.

— Что отпускаем вас живым?

— На Скорцени это не похоже.

— Не похоже, согласен, — буднично, устало согласился штурм-баннфюрер, вежливо поднося зажигалку к дрожащей сигарете Эйховена. — А что поделаешь? Вы ведь не хуже меня знаете, коллега, сколь недоверчиво относятся в наших конторах к показаниям мертвецов.

— Даже мертвецам не доверяют, — все же не потерял чувство юмора чопорный англичанин. — Вырождение профессии, майор СС Скорцени.

* * *

Первое, что увидела Софи Жерницки, приблизившись к столу обер-диверсанта рейха — небрежно брошенную фотографию Эйховена. Она лежала наискосок, поэтому гауптман легко узнала агента СИС и по сутане, и пб Лицу, после чего вопросительно, и в то же время напряженно, взглянула на оберштурмбаннфюрера: дескать, жду объяснений.

— Вам что, знаком этот человек? — и себе насторожился Скорцени.

Прежде чем ответить, Софи снисходительно ухмыльнулась. Она не понимала, зачем Скорцени понадобилось затевать эту дурацкую игру в «узнавалки».

— Естественно. Майор СИС Эйховен, он же — «бедный, вечно молящийся монах Тото»

Уже усевшийся было за стол Скорцени вновь приподнялся и, потянувшись к Софи через стол, буквально нависая над ней, как Гулливер над королевой Лилипутии, прогромыхал:

— Вы хотите сказать Жерницки, что давно знакомы с этим офицером СИС?

— Если по личному заданию шефа абвера дважды укладываешься в постель к такому далеко не монашествующему агенту-англичанину, это как, достаточно для того, чтобы считать, что знакомство состоялось? — как всегда, Софи была беззастенчиво откровенна во всех своих амурных похождениях, понимая, что большинство из них начальствующим мужчинам разведки все равно становится известными.

— И происходило это в Италии? — спросил Отто, лишь теперь предлагая Жерницки кресло. — Где именно? — Моральные аспекты этого романа «долгодевствующей дщери Софьи» обер-диверсанта не интересовали.

— Сначала во Флоренции, а затем в Риме, где Тото опрометчиво испытывал себя и вас в ходе несостоявшейся операции по похищению папы римского.

— Так это вы, Софи, сдали нам этого монаха Тото?!

— Разве до сих пор вы даже не догадывались об этом? — и себе благосклонно удивилась Софи.

— Это от вас мы получили информацию о том, кем он является на самом деле?

— Ту самую, которой вы, Скорцени, затем так лихо козыряли, заставляя «бедного, вечно молящегося монаха Тото» писать «долговые расписки на имя Кальтенбруннера».

Скорцени откинулся на спинку кресла и громогласно, по-ребячьи притопывая ногами, расхохотался, а точнее сказать, дико заржал. И поскольку происходил "этот приступ хохота как раз в момент налета на центральную часть Берлина огромной стаи английских бомбардировочных «Ланкастеров», зрелище было достойным кисти мастера Ореста, из цикла его «Судных полотен войны».

— Значит, шеф абвера Канарис отслеживал подготовку отделом диверсий СД операции «Черный кардинал» втайне от меня, Кальтенбруннера, Шелленберга, Гиммлера и даже самого фюрера?!

— А вот о фюрере помолчим, — едва слышно проворковала Софи, давая понять, на ком замыкалась операция самого «абверовского адмирала».

Брови Скорцени резко поползли вверх, он прекрасно понимал, что Софи оказалась в составе так называемой «инспекционной группы» абвера.

— Вы работали там не одна?

— Под прикрытием двух битюгов, чьи псевдонимы вам ничего не скажут, Скорцени. Тем более что, признайтесь: спросить-то вы хотели не об этом?

— Не об этом, — кротко подтвердил Отто.

— Да, фюрер опасался, как бы в ходе этой операции вы не слишком сдружились с англичанами, а особенно с американцами, поскольку стало известно, что вами очень заинтересовались и шеф УСС генерал Донован, и командующий объединенными силами союзников Эйзенхауэр, которому надоело довольствоваться скупыми и столь же сомнительными сведениями людей Донована. Канарис прямо намекнул мне по поводу этого опасения, которое разделяли также Геринг и особенно Борман. Этот, последний, вообще готов был лично пойти по вашему следу, как профессиональная ищейка.

Скорцени нервно повел подбородком. Знал бы он об этом до недавнего душевного разговора с Борманом. Сама их встреча складывалась бы по-иному. Впрочем, сейчас не время было накалять страсти — это Скорцени тоже понимал.

— Как полагаете, англичане сами сдали вам, точнее, Канарису, этого Тото, чтобы укрепить пошатнувшееся реноме адмирала?

— Сдали. Но лишь после того, как я вышла на его след и вцепилась ему в горло. Англичане попросту прозевали меня, не успев предупредить Тото, который принял скромняжку Софи — за женщину из окружения известной вам «папессы» Паскуалины, вернее, из службы безопасности Ватикана. После этого генерал О’Коннел решил, что Тото — пешка непроходная, которой следует пожертвовать ради удержания ничьей.

— Теперь я понимаю, что вас следовало пригласить сюда значительно раньше.

— И надо было. И не только сюда, — светски улыбнулась Софи. — Все равно ведь не устояли бы.

— Ну, это уже…

— Да не смущайтесь вы так, Скорцени; как говорят в таких случаях в Одессе: «Сколько той жизни?!». А священники одесские боголепно добавляют: «…И не единожды, и не похоти ради, а продления рода человеческого для!.».

— Не зря барон фон Штубер утверждал, что женщины Одессы какие-то особенные.

— Кому, как не ему, утверждать подобное? Кстати, в своем отчете адмиралу Канарису я охарактеризовала вас, Отто, как человека более преданного рейху, чем сам фюрер, — произнесла Софи, все еще не сгоняя со своего личика умиленной ухмылки. — Это засвидетельствовано письменно. И это может — пока еще может — подтвердить сам адмирал Канарис.

— Вот именно: пока еще адмирал, пока еще может… — пробубнил Скорцени, всматриваясь в свое тусклое отражение в столешнице.

— Но вы так и не сказали, почему на вашем столе оказалась фотография Тото? Причем как раз к моему появлению в кабинете.

Скорцени повертел в руке снимок и, отложив его в сторону, достал из коричневой папки с тесненным золотым орлом какой-то листик.

— Потому что именно к вашему приходу на стол мне положили расшифровку радиограммы моего агента. В которой сообщается, что в Швейцарии/ куда № йапрабЖетёсь, неожиданно объявился этот служака из СИС. Не странное ли совпадение, Софи?

— Не странное, — посуровело лицо Жерницки. — Достаточно вспомнить, сколько времени прошло с той минуты, когда я узнала о предстоящей поездке в Берн, чтобы отмести какую-либо связь моей командировки с появлением в Швейцарии некоего Тото.

Скорцени пристыженно покряхтел. Это был явный прокол, который конечно же следовало замять.

— Вы не так поняли меня, Софи. Я — в принципе о некоторых странностях. Если же я хотел бы доказать вашу связь с коллегами по ту сторону Ла-Манша, сделать это было бы не так уж трудно.

— Как и мне нетрудно было навести на вас там, в Италии, такую тень, залюбовавшись которой, Геринг, Мюллер и Борман просто возликовали бы на виду у подрастерявшегося Кальтен-бруннера. Но об этом распространяться мы не будем. Давайте договоримся так: если вы считаете, что в этой суете есть какой-то смысл, — пожала плечами Софи, — особенно сейчас, за сто дней до мира, и за столько же дней до того, когда коллегам по обе стороны не только Английского канала, но и Атлантики, придется пожать друг другу руки… Тогда валяйте, доказывайте, А главное, если вы считаете, что это облагородит ваше реноме рыцаря диверсионной службы Европы.

Скорцени вновь недовольно покряхтел и, пожевав нижнюю губу, спрятал фотографию и радиограмму в папку.

— Кажется, мы отвлеклись, Софи. Пора переходить к делу.

— Вот именно, Скорцени, вот именно: к делу, — осчастливила его своей улыбкой Софи.

— Но вы пока еще не догадываетесь, к какому именно

— Это уже не столь важно. И мой вам совет на будущее, Скорцени: когда вы оказываетесь наедине с женщиной, никогда не предавайтесь суесловию, сразу переходите к делу, иначе в постели вы рискуете оказаться в неловком положении.

— Вы, как всегда, предельно откровенны, гауптман Софи, — одарил он Жерницки исполосованной шрамами улыбкой.

— Мой стиль работы с мужчинами.

— Теперь, уже не сомневаюсь, что это сугубо ваш стиль.

— И знаете: большинству мужчин, он импонирует.

26

…Однако в самом ответственном месте их беседа была прервана вторжением той самой дамы, которая в приемной Скорцени осматривала Софи, как ветеринар — беговую лошадь перед ответственным заездом.

— Мои люди рядом, в «полевой гримерке», — обратилась она к Отто, — мы мигом, но вы должны будете взглянуть. — И, скомандовав Софи: «Гауптман, за мной!», повела ее куда-то коридором, а затем — в просторное подвальное помещение, увешанное костюмами, плащами, париками, дорожными и дамскими сумочками; заставленное обувью и чемоданами.

Там она своим унтер-офицерским полубасом вновь скомандовала: «Армейскую одежду снять!» и вместе с двумя такими же перезрелыми помощницами набросилась на Софи, как на безнадежно запаздывавшую на свое венчание невесту. Строгий, но изысканно подчеркивающий дамский костюм, узорно расшитые в голенищах сапожки, а еще — серьги, кольца, янтарно-золотое колье; утепленное меховой подкладкой и в то же время заметно укороченное пальто; дамская сумочка — с набором из духов, помад, туалетной воды и всевозможных женских принадлежностей.

А между всем этим — несколько взмахов парикмахерских ножниц, которыми ей подправляли и стилизовали стрижку и прическу; несколько мазков туши и губной помады…

— По приказу господина Родля, — объявила наконец дама, — ваша армейская одежда сейчас же будет упакована и передана в машину господина Гредера, который доставит ее по известному вам адресу.

Причем все это она произнесла по-французски, не поинтересовавшись у Софи, владеет ли она этим языком. Когда же на языке Мольера Софи поблагодарила ее, похвалив за вкус и профессионализм, дама сухо объяснила:

— Я так и поняла, что с вашим грассированием в Женеве и Берне вам лучше всего общаться на французском, который там вновь входит в моду, постепенно вытесняя германский. А главное, вас не будут принимать за беглую еврейку, коих там собралось теперь несметное количество и которые захлестывают старомодную швейцарскую публику своим германоюродствующим идишем.

Однако вдоволь навертеться возле зеркала так и не позволила.

— Не привыкайте, гауптштурмфюрер, к зеркалам, и не очень-то увлекайтесь. Мы с вами все же немки, а значит, женщины армии и войны.

— Запомню эти ваши слова, как самое веское напутствие.

— Да уж придется запомнить, — угрожающе как-то предупредила она, поражая Софи убожеством своего собственного одеяния. В отличие от своих помощниц она была одета, как состарившаяся билетерша провинциального театра, донашивавшая списанный костюмный реквизит.

Как и следовало ожидать, Скорцени все предельно приземлил. Бегло взглянув на представшую перед ним заметно помолодевшую, аристократизированную Софи, он расщедрился на свое громыхающее:

— Считаю, что сойдет. Благодарю вас, унтерштурмфюрер Шнитке, — обратился к костюмерше, — вы свободны. Об остальном позаботимся сами.

— Что, действительно все так ужасно и безнадежно? — спросила Софи, повесив пальто на вешалку и представая перед Отто в строгом черном костюме, под которым просматривалась кофта из дорогой белой ткани.

— Наоборот, все прекрасно. Наши люди постарались. Садитесь и внимательно слушайте. Едете вы под своим собственным именем, поскольку вам предстоит защита диссертации. Вот ваш паспорт. Вот деньги? — выложил перед ней две увесистые пачки фунтов стерлингов, рейхсмарок и швейцарских франков.

— Не слишком ли щедро?

— Не ехидничайте.

— Да нет, я искренне.

— С финансами у вас проблем не будет. Первую сумму вы получите наличными, от человека из посольства, который вас встретит в Берне. Остальную сумму, — положил перед ней визитку, — у этого господина, вот в этом банке, с этого счета. К сожалению, рейхсмарки в Берне и Женеве спросом уже не пользуются. Зато в цене фунты стерлингов и даже доллары. Особого лимита мы вам не устанавливаем, жадная и нищая вы нам в Швейцарии не нужны. Главное — четко и аккуратно выполнять задания. А вы говорите: «Все ужасно и безнадежно».

— Я имела в виду не финансирование, а свое одеяние, свой походный «вицмундир».

— Да к черту ваше одеяние, Софи! Лучшая женщина — голая женщина, причем уже лежащая в твоей постели. Но мы-то условились говорить исключительно о деле.

Софи молча сгребла в сумочку паспорт и деньги и вместе с губой решила прикусить и язык. Здесь был «явно не тот случай».

— Первое: вы должны взять под контроль этого «бедного вечно молящегося монаха Тото». Мы слишком долго не волновали его, но пришла пора. Условия нашего с ним дальнейшего сосуществования будут выработаны и переданы вам связным из посольства. А во всем прочем — терроризируйте его, шантажируйте, истощайте словесно и физически.

— Даже так?

— Он прекрасно выглядит. Истинный английский джентльмен.

— Полагаю, что более или менее пристойно он выглядел до встречи с вашими костоправами, Скорцени.

— Ах, эта ваша чувственность, Софи! Как же я завидую этому чертовому Тото!

— Так, может, сразу же стоит убрать его? Не моими руками, естественно.

— Не стремитесь выглядеть более кровожадной, нежели вы есть на самом деле. Хотя… со временем. Дабы успокоить и без того ранимое сердце барона фон Штубера..

— О бароне конкретнее.

— Зачем? Впрочем, есть один нюанс. Англичанам и американцам нетрудно будет проверить, что вы близко связаны с временным комендантом «Альпийской крепости» бароном фон Штубе-ром. Не старайтесь скрывать этой славной страницы вашей жизни. Считайте себя будущей баронессой.

— Если только фон Штубер простит мне эту наглость.

— Он уже столько всего прощал вам, Софи… И потом, он ведь и в самом деле увлечен вами. — И не вздумайте отрицать это, поскольку отношения ваши засвидетельствованы целой кипой донесений по этому поводу.

— …Доносов, одним словом. Теперь их прибавится, поскольку подключится еще и вверенный вам Гредер?

— О нем можете забыть.

— Хотелось бы.

— Завтра же Гредер отправится на фронт. Командиром эсэсовского истребительного полка, в распоряжение штаба армейской группы фельдмаршала Шернера, в горы Моравии. Поэтому о нем больше ни слова.

— К сожалению, далеко не все вернутся с горных перевалов Моравии, — грустно улыбнулась Софи.

— Не все, это уж точно, — согласился Скорцени, однако Софи так и не поняла, имел ли он в виду и самого Гредера. — Зато мы с вами обязаны вновь вернуться в Швейцарию. Английская разведка, УСС и весь эйзенхауэровский штаб очень заинтригованы сейчас тем, что происходит в Альпах, точнее, они пытаются понять, что мы там затеваем.

— А затеваем мы… — произнесла Софи, давая понять, что и самой бы хотелось знать, что же там затевается.

— …Нечто настолько грандиозное, что даже не пытаемся скрывать этого.

— Понятно, на мне будет замыкаться одно из звеньев дезинформации противника.

— Но при этом, Софи, вы будете работать только на СД. В данном случае, только на СД, при всем моем уважении к СИС и НКВД, не говоря уже о могучей румынской разведке. Если вы этот наш уговор нарушите, я лично приеду в Берн, чтобы разжечь под вами костер инквизиции.

— В ваших устах, Скорцени, любая нежность звучит оч-чень убедительно. Даже когда речь идет о страстях по кострам инквизиции.

— Причем это в ваших интересах. Чем более грозным покажется англо-американцам наш «Альпийский редут», тем больше шансов всем нам достойно выйти из грустной истории, именуемой Второй мировой. Подчеркиваю: всем нам, включая вас, а также барона фон Штубера и мастера Ореста, на которых вы, Софи, возлагаете столько послевоенных надежд.

— Считайте, что вы меня убедили. Теперь нужен сам информационный материал, который я бы могла доводить до сведения наших западных коллег, — никак не стала она реагировать на упоминание об НКВД и румынской разведке, если таковая все еще существует.

— Вот это уже по существу, — признал обер-диверсант рейха, выкладывая из стола несколько листиков.

27

Последние слова коменданта крепости Борман дослушивал, уже навалившись грудью на стол и буквально расстреливая штурмбаннфюрера уничижительным взглядом.

— Тогда к чему, по-вашему, все это? — движением своей массивной головы очертил рейхсляйтер некий неровный, нервный овал, в пределах которого Штубер должен был увидеть не только кабинет рейхсляйтера в его же апартаментах, но и всю «Альпийскую Франконию». — Какой в нем смысл? Зачем нам это все понадобилось?

— Именно этими вопросами мы с бригадефюрером фон Риттером не раз задавались после того, как поняли, что ведь на самом деле никто в Берлине всерьез заниматься обороной подземного города СС, именуемого «Лагерем дождевого червя», не собирается.

— Фюрер счел такую оборону стратегически невыгодной.

— Чем она хуже обороны, которую наши солдаты, зарываясь в землю, сотни раз занимали на равнинах? Причем порой на самых невыгодных, неудобных — болотистых или еще каких-то там богом проклятых — рубежах?

— В это время фюрер как раз поставил задачу: создавать мощный, непреодолимый рубеж обороны по Одеру. Для этого не хватало ни солдат, ни техники.

— Стратегически невыгодной оборона «Регенвурмлагеря» показалась Кейтелю и его штабистам потому, что, как и в данном случае, наземная часть этого огромного лагеря оказалась очень слабо защищенной, да к тому же в течение нескольких дней весь наземный гарнизон мог оказаться в окружении.

— То есть вы считаете, что решение командования и фюрера все-таки было правильным? — угрюмо поинтересовался рейхс-ляйтер, который тоже был одним из кураторов строительства «Регенвурмлагеря».

— Само решение об отводе гарнизона — да, правильным, потому что русские не позволили бы нам сковывать у трех своих входов в подземелье сколько-нибудь серьезные силы. Все подходы к лагерю они бы сразу же заминировали, а на дальних подступах установили зенитные орудия, которые бы скорострельно расправлялись с любым подразделением, рискнувшим выйти на поверхность. Нечто подобное они делали это при обороне Ленинграда: «Зенитки — на прямую, наземную наводку!».

— Что же тогда оказалось неправильным? — все так же медленно, тяжеловесно двигал челюстями рейхсляйтер.

Никогда еще Штубер не обращал такое внимание на челюсти собеседника, как в эти минуты. Но ведь и никто еще не двигал ими так выразительно, и в то же время так медленно и натужно, словно два неуклюжих жернова, — как Борман.

— Отношение к наземным фортификациям лагеря, которые должны быть такими же сильными, как «линия Маннергейма» в Финляндии, на которой хваленая Красная армия, во много раз превышающая численность защитников линии, потерпела позорнейшее из своих поражений. Подземные крепости нужно создавать только в комплексе с наземными, с единым гарнизоном, под единым командованием, с надежным зенитно-авиационным прикрытием.

— Считаете, что «Альпийскую крепость» нам предстоит сдать точно так же, как и «Регенвурмлагерь»?

Штубера так и подмывало бросить ему в лицо: «Да мы ее, крепость эту, и так уже сдали! Ведь никаких серьезных наземных фортификаций не существует!». Однако вместо этого бывший начальник службы безопасности «СС-Франконии» как можно спокойнее, увереннее заметил:

— Хотя ситуация в «Регенвурмлагере» была получше, поскольку у нас оставалась подземная железнодорожная связь со столицей, откуда мы могли получать подкрепление, продукты и оружие и куда, под Одером, могли переправлять раненых.

— И каков же вывод?

— Выводы такого масштаба положено делать не мне. Как говорят в таких случаях русские: «Ни чином, ни рылом не вышел»! Тем не менее даже мне ясно: для того, чтобы несколько дней продержаться при обороне наземными войсками «Альпийской крепости», вам с фюрером вполне хватило бы обычных бункеров, а в этих подземельях можно было бы оборудовать склады, госпиталь и бомбоубежище для населения.

Борман вновь откинулся на спинку кресла, однако от былой напыщенности и вальяжности не осталось и следа. Почти с минуту он пребывал в каком-то состоянии полупрострации, при этом взгляд его застыл в какой-то точке серого, никакими архитектурными изысками не облагороженного потолка.

— Как ни странно это может прозвучать в моих устах, — наконец медленно задвигал он массивными челюстями, — но в общей оценке ситуации я с вами согласен.

«Хотел бы я слышать, какими аргументами ты бы ее оспаривал!», — мысленно огрызнулся барон.

Краем глаза он заметил, как в проеме приоткрытой двери вырисовалась фигура адъютанта, но под тяжелым, бульдозерным взглядом шефа тут же растворилась.

— Только поэтому остаток своей поездки я посвящу поискам возможных тайников для той части сокровищ, которые мы намерены оставить немцам, остающимся на территории рейха.

28

Софи бегло прошлась по первым строчкам, в которых речь шла о произведениях художников, принадлежащих к группе «балканских примитивистов», и поняла, что перед ней банальная шифровка.

— Совершенно верно, гауптман, текст всех пяти страниц зашифрован. Не можете же вы в открытую перевозить через границу шпионские сводки об «Альпийской крепости». Шифр получите от связного из посольства. Он несложный. Здесь названы ключевые укрепрайоны «крепости», базирующиеся, как правило, на старинных замках, пещерных комплексах и прочих подземельях; перечислены вермахтовские и СС-дивизии, а также отдельные горно-стрелковые, танковые, зенитные, истребительные и прочие подразделения, которые уже находятся в Альпах или в ближайшее время будут переброшены туда. Какая-то часть этой информации правдива и будет подтверждена другими каналами дезинформации.

— Какая-то… — как бы про себя повторила Софи.

— Уж не требуете ли вы от меня определить, какая именно? — насторожился Скорцени.

— Всего лишь пытаюсь выяснить для себя: там действительно правдоподобна всего лишь какая-то часть информации, или же Скорцени решил играть с завтрашними союзниками в открытую, добиваясь их поддержки после того, как вся власть в «Альпийской крепости» окажется в его руках и рейх наконец-то получит своего настоящего фюрера: мудрого и решительного?

Несколько мгновений обер-диверсант рейха смотрел на Софи с приоткрытым ртом, пытаясь как можно быстрее и спокойнее переварить услышанное.

— Это вы сейчас о чем, гауптман Жерницки?

— Об исторической справедливости и древних арийских традициях, согласно которым вождем должен становиться наиболее достойный — вот я о чем. Мне трудно объяснить, почему это происходит, но я все больше проникаюсь арийской идеей, которая выходит далеко за пределы сугубо германских имперских амбиций.

— И вы согласились бы преданно служить такому… новому вождю?

— Именно такому, — подчеркнула Софи.

— Но согласились бы?

— А почему бы и не согласиться? У каждого Шикльгрубера должна появиться своя Ева, лишь после этого он становится… очередным Гитлером.

Скорцени молчаливо пошевелил губами, то ли пытаясь произнести что-то очень важное, то ли, наоборот, стремясь погасить в себе всякое желание комментировать ее слова.

— Вы должны стать очень важным звеном в нашем дезинформационном натиске, Софи, — произнес он наконец, словно бы ни о чем таком и речи не шло. — Наладить связь с невестой коменданта «Альпийской крепости» — для английского резидента в Берне это уже даже не находка, а настоящий клад. Вы откроете несколько счетов в различных швейцарских банках. Некоторые будут на ваше имя, некоторые на различные организации. Одной из таких организаций станет благотворительный «Германский фонд поддержки искусства». Поскольку, как вы понимаете, все наше СД сплошь состоит из ценителей живописи и скульптуры.

— Кто бы мог усомниться в этом?.

— …То и пожертвования в фонд окажутся более чем щедрыми. Какой-то процент этих денег вы используете на открытие офиса фонда в Женеве и на создание при нем художественной галереи, а вот на какие «художества» пойдут остальные деньги, мы сейчас обсуждать не станем. Офис фонда обязательно должен обладать отелем- приютом для странствующих живописцев. Возможно, таких приютов мы создадим несколько, и не только в Швейцарии. Понятно, что у вас будет и свой личный счет, на который тоже будут поступать внушительные суммы.

— Отель-приют фонда должен служить перевалочной базой для тех офицеров СС, кому удастся уйти из оккупированной зоны. Я все верно понимаю?

— Абсолютно верно. Филиалы этого фонда мы затем создадим в Италии, Испании, Португалии, Аргентине и в Восточной Африке. Кстати, учтите, что с первых дней существования ваш фонд будет налаживать самые тесные отношения с «Германской школой языка и коммерции», уже существующей в Барселоне[47], а также с германским отделением «Колледжио Теутонико ди Санта-Мария делль Анима» в Риме[48], с некоторыми организациями такого же типа в Ирландии, Португалии и в других странах. С руководителем «Германской школы», как и с деятельностью самой школы, вы сможете познакомиться во время поездки в Испанию, которую мы вам организуем.

— Считаете, что это возможно?

— Понятно, что вы прибудете туда не как личный представитель Геринга и его консультант по конфискованным ценностям.

— А как кто, позвольте спросить?

— Как доктор искусствоведения, с циклом просветительских лекций.

— Все, что вы говорите, способно заинтриговать кого угодно. Даже меня, женщину совершенно невпечатлительную.

— При этом вы должны помнить, что Швейцария для нас крайне важна, поскольку она нейтральна и границы ее проходят по границам Альпийской крепости[49].

— Я отправляюсь в Швейцарию вместе со штурмбаннфюрером Хёттлем?

— Вернее, на первом этапе поездки вы вместе будете сопровождать профессора Карла Гебхардта, исчерпывающею информацию о котором получите от Хёттля. Ваши с Хёттлем цели близки, с тем лишь отличием, что его усилия направлены на американский канал дезинформации и что ему надлежит вернуться в рейх вместе с профессором, а вам посчастливится остаться в Швейцарии. И нужно будет любой ценой закрепиться там.

— Я не стану уверять Хёттля, что мне повезло больше. Зачем портить человеку нервы?

— О том, чтобы в Женеве защита вашей докторской диссертации прошла успешно, Гебхардт и его коллеги уже позаботились. Эта акция взята моими людьми под особый контроль. Вся операция по вашему вторжению в Швейцарию будет проходить у нас под кодовым названием «Женевский бомонд». Не возражаете?

— Сами придумали, Скорцени?! — восхищенно расширила свои подернутые томной поволокой глазки Софи.

— Не вздумайте искать счастья в одном из женевских театров, Софи. Не знаю, что приобретут в вашем лице театралы, но помните, что в СД артистический талант всегда ценят выше, это заметно даже по гонорарам.

— Ваши пожелания будут учтены, оберштурмбаннфюрер. Все, — поднялась Софи, — я могу отправляться на аэродром?

Скорцени внимательно смерил ее взглядом. Кажется, только теперь он сугубо по-мужски прошелся не только по ее костюму, но и по фигуре. Но что-то подсказывало Софи: то, на что решался в эти минуты обер-диверсант рейха, связано было не с его сексуальным влечением.

Все еще не сводя с нее глаз, Скорцени достал из папки конверт, извлек из него фотографию женщины и положил перед Софи. Это была Инга, ее радистка.

— Прежде чем приглашать вас сюда, я приказал тайно похитить эту полушведку и основательно допросить. Она призналась, что работает вашей связной и радисткой. Вот ее снимок на фоне рации и в присутствии двух моих офицеров.

— Тогда к чему был весь предыдущий спектакль? — одеревеневшими от страха губами спросила Жерницки.

— Прежде чем вы услышите ответ, вам лучше присесть. — А когда Софи последовала его совету, Скорцени положил перед ней еще одну фотографию, на которой был изображен гауптман Герман Шерн.

— Этого несостоявшегося интенданта и столь же несостояв-шегося резидента советской разведки мы пока еще не допрашивали, хотя, как вы понимаете, знаем о нем все. Теперь уже все. В том числе и от вашей радистки. Он находится под нашим контролем, и сегодня ночью ему предстоит трудная встреча с моими специалистами подопросам. Понятно, что он сообщит нам все, и даже то, чего до этой ночи не ведал.

— В таком случае мне остается лишь повторить свой вопрос: «Зачем вам понадобился весь предыдущий спектакль с моим участием?». В чем смысл?

Скорцени холодно улыбнулся, и Софи обратила внимание, как устрашающе задергались шр+амы на его левой щеке.

— Открываю все карты, — откинулся Скорцени на спинку кресла. — Для того чтобы изобличить вас и вздернуть, никакие спектакли с переодеванием в «походной костюмерной» мадам Шнитке мне бы не понадобились, это, надеюсь, ясно?

— Вот и я так думаю.

— Мне не хочется отменять уже глубоко продуманную операцию «Женевская богема». Она выглядит очень перспективной. Но в то же время мне не хочется, чтобы после первой же ее стадии ваш труп извлекали из Женевского озера. Добросовестно работать на НКВД мы вам не позволим. Скажу больше, мне бы хотелось вообще вывести вас из-под его влияния. Но это непросто. Вы знаете, с какой жестокостью НКВД расправлялось во время очередных «идеологических чисток» даже с тысячами ни в чем не повинных офицеров и генералов Красной армии, с тысячами ученых, литераторов и всех прочих.

— Знаю.

— И в коммунистах, насколько нам известно, никогда не числились.

— К счастью, никогда.

— Поэтому мы будем стараться выводить вас из-под влияния НКВД постепенно, «мягко», наладив вашу негласную охрану. В то же время вы еще можете понадобиться нам и как агент НКВД, кто знает, как обернутся события. Напоминаю, что война завершается, а мирный договор европейских стран будет диктовать свои собственные условия. Поэтому я не стремлюсь залить все вокруг себя кровью, достаточно того, что уже было пролито.

— Поэтому выход видится один… — попыталась Софи помочь ему подойти к главному условию их дальнейшего сотрудничества. — Мне уже все ясно, так что решительнее, Скорцени, решительнее.

Отто вновь поиграл своими кровянистыми шрамами. Он понимал, что Софи все еще пытается оставаться «на коне», все еще убеждает себя, что владеет ситуацией. Но самое странное заключалось в том, что она действительно все еще владела ею, поскольку отказываться от масштабной операции с ее участим в Швейцарии было трудно, а главное, бессмысленно.

— Послушайте меня, Софи. То, что вы сейчас услышите, очень серьезно. Если вы хотите завтрашнее утро встретить в Берне, а не в лагере «Заксенхаузен», в очереди у крематория, то должны правдиво ответить на несколько элементарных вопросов. Правдивость их мы, естественно, проверим по показаниям вашей радистки и вашего русского резидента, бывшего германского офицера Германа Шерна. Но сначала о самом Шерне. Мы не намерены казнить его. Наша цель взять его действия как русского резидента под жесткий контроль в обмен на безопасность членов семьи. — Он положил перед Жерницки еще две фотографии, на одной из которых были запечатлены родители Германа и две его сестры, а на другой — супруга и трое детей.

— Да уж… — вздохнула Софи.

— Как видите, ему есть кем рисковать и кого спасать.

— Мне проще. Если, конечно, не считать, мастера Ореста, которого очень хотелось бы спасти, уже даже не для себя, а для мира искусства.

Скорцени взял из-под ее рук фотографии рода Шернов, аккуратно уложил в конверт и тотчас же резко спросил:

— Гауптман Шерн вышел на вас недавно, так?

— Буквально перед моей поездкой в «Регенвурмлагерь», который русских очень заинтересовал.

— До этого советская разведка использовала только вашу радистку, то есть лично вас он использовала в темную?

— Именно так все и происходило.

— До него кто-то из советских разведчиков пытался установить с вами контакт? Я имею в виду уже здесь, в рейхе?

— Никто.

— Действительно никто? Или же вы пытаетесь что-то скрыть от нас.

— Какой смысл? Не я провалила эту советской разведкой затеянную игру, поэтому скрывать мне нечего.

— Герман потребовал от вас подписать какое-то письменное обязательство о сотрудничестве с Москвой?

— Даже речи об этом не было.

— Это немного облегчает ситуацию. Кстати, Инга уже дала согласие на сотрудничество с нами. Шерн тоже даст, если только у него хватит благоразумия.

— Но ведь из показаний вы знаете и о моем сотрудничестве с СИС.

Скорцени улыбнулся и благодушно развел руками:

— Да, Софи, да, знаем.

— Почему же тогда не слышу ни одного вопроса, связанного с англичанами?

— С вашими английскими связями, Софи, мы разберемся как-нибудь в другой раз. Скажу больше: именно эти связи с англичанами нас сейчас и привлекают. Когда вы окончательно легализуетесь в мире искусства, мы сумеем договориться с руководством СИС о том, чтобы они оставили вас как известного европейского деятеля искусства в покое.

— Это выглядело бы весьма благородно.

— А вот с коммунистами, с «Советами», как вы понимаете, договариваться будет сложнее, если только вообще возможно, тем более что в свое время вы были советской подданной. Как и ваш мастер Орест.

— Как и мастер, понимаю…

— Поэтому в московском направлении действовать придется жестко. Вплоть до разоблачения советской агентуры, которая пытается оказывать давление на своих бывших граждан. Обычно это срабатывает.

29

Считая, что тема исчерпана, Штубер поднялся, однако Борман движением руки заставил его вновь опуститься в кресло.

— То, что я скажу дальше, барон фон Штубер, должно остаться сугубо между нами. Предупреждаю об этом со всей серьезностью.

— Так или иначе, к концу войны я превращусь во вместилище неразглашенных тайн, — заверил его штурмбаннфюрер. — Появление еще одной уже ничего не изменит.

— Вам приходилось что-либо слышать о нашей «Базе-211», которая в очень узком кругу известна еще и как «Рейх-Антарктида»?

— Слышал, конечно.

— То есть вы понимаете, — вновь налег грудью на стол рейх-сляйтер, — о каких масштабах работ и какой массе перемещенных наемных и пленных рабочих, охранных подразделений, предприятий и технологий может идет речь в данном случае?

— Только в самых общих чертах, — ответил Штубер, внутренне напрягаясь. Он прекрасно понимал, что не зря разговор о судьбе «Базы-211» Борман затеял именно с ним, комендантом «Альпийской крепости». В этом просматривался какой-то тайный смысл.

Вопрос о будущем антарктической «Рейх-Атлантиды», или, по другим источникам, «Рейх-Антарктиды», волновал барона уже давно. Считая фюрерские проекты «Регенвурмлагеря» и «Альпийской крепости» обреченными, он теперь с любопытством взирал на «Базу-211». Неужели и ее фюрер сдаст так же бескровно, как и бесславно?

— И каковой же она должна быть, согласно вашим представлениям?

Штубер передернул плечами, давая понять, что негоже им в этой ситуации сверять фантазии друг друга, тем не менее ответил:

— Тот же «Регенвурмлагерь», только в глубинах Антарктиды. Естественно, со своими особенностями, с какими-то подземными термальными источниками, с природными пустотами, с бытом, продиктованным полной оторванностью от германского народа и всей наземной цивилизации. А главное, с набором рудников и предприятий, которые в течение десятилетий должны гарантировать автономное развитие «Рейх-Антарктиды».

— Впечатляет. В моих представлениях «База-211» выглядит точно так же.

— Очень снисходительная оценка, если учесть, что после первого, сугубо разведывательного рейда наших судов к берегам Антарктиды, именно вы руководили подготовкой ко второму рейду, а затем и самим рейдом, во время которого и закладывались основы «Базы-211», соединявшие в себе наземный термальный оазис «Райский сад», с мощной системой подземных, хорошо обогреваемых пустот.

Борман покачал головой и вальяжно помахал указательным пальцем.

— Не впечатляет, барон, не впечатляет. Вы не так простодушны, штурмбаннфюрер, как пытаетесь казаться.

— Приблизительно то же самое мне было сказано при зачислении в курсанты разведывательно-диверсионной школы. Там меня почему-то очень быстро раскусили.

— И человеком, вас раскусившим, конечно же стал Скорцени?

— В то время Скорцени еще не был ни «Человеком со шрамами», ни обер-диверсантом рейха.

— Это я — к слову…

— На вашем месте я тоже вспомнил бы о Скорцени. Его профиль наверняка снится сейчас и генералу Доновану, и сэру Стюарту Мензису. Впрочем, это я тоже к слову.

Понимая, что обмен «вежливостями» следует завершать, Борман еще натужнее подался к Штуберу через стол. Теперь они напоминали двух пиратов, которые за столом портовой таверны сговариваются об очередном походе за сокровищами капитана Флинта.

— Что вы можете сказать об этой грандиозной затее руководства Третьего рейха? Вообще об идее сотворения на ледовом континенте некоего Четвертого рейха, или какой-то совершенной новой всепланетной цивилизации? Что бы вы мне по этому поводу посоветовали? Можете говорить совершенно откровенно.

— Ценность подобных оценок и советов не в откровенности — потребность в которой сама собой разумеется, а в аргументированности мнения.

— До сих пор с аргументами у вас все выглядело неплохо, вынужден признать…

— На месте президента США, я посылал бы сейчас свой флот не к берегам Японии, а к берегам Антарктиды. Да и Черчилль должен был бы высаживать все новые и новые десанты не на берега Франции и Нидерландов, а, скажем, на антарктический Берег Королевы Мод, создавая там мощный плацдарм для вторжения на «Базу-211». Избегая этого, делая вид, что нашего, теперь уже антарктического, Четвертого рейха, пусть даже в зачаточном состоянии, в природе не существует, они занимаются самообманом и теряют время.

— Надеюсь, вы не станете подсказывать им подобные решения?

В первые мгновения барону показалось, что Борман спросил об этом иронично, дескать, главы двух этих держав забыли проконсультироваться с каким-то там майором войск СС. Но, ветре-тившись с ним взглядом, понял, что это не так: Борман спросил об этом вполне серьезно и даже с какой-то долей тревоги в голосе. И он был прав: на всемирной ярмарке имперского тщеславия в цене сейчас были не чины и должности, а талант и информированность того или иного германца. Не его приближенность к фюреру, в окружении которого собралось множество безвольных исполнителей — мало в чем сведущих и мало что решающих, а его приближенность к основным тайнам агонизирующего рейха.

— На свою беду, правители этих стран все еще пытаются обойтись без консультаций со мной, — с той же долей серьезности ответил Штубер. — Резидентов их разведок я тоже интересую всего лишь как несостоявшийся комендант несостоявшейся «Альпийской крепости». В существование которой они готовы свято верить.

— Ну, согласитесь, что в этом мы им помогаем потоком нашей дезинформации, — вновь попытался обрести спокойствие Борман, откидываясь на спинку кресле. Правда, вернуть себе налет вальяжности уже не сумел.

— Вот только говорим мы сейчас не об «Альпийской крепости», разве не так? — одернул его барон.

Борман выдержал небольшую паузу, достаточную для того, чтобы погасить в себе раздражение, вызванное неучтивостью штурмбаннфюрера, и спросил:

— Ответьте мне прямо, Штубер. Как фронтовик, как военный специалист. Если мы перебросим туда несколько полков СС, создадим отряды зомби, вооружим, военизируем все население «Рейх-Антарктиды», она сможет устоять?

— Устоять она сможет только в одном случае: если мы перестанем угрожать врагам своим «оружием возмездия» и наконец-то применим его. Мне известно, что в рейхе уже изготовлена сверхмощная, атомная какая-то бомба, способная уничтожать все живое, всю технику на огромных пространствах, а также испытан «солнечный диск». Это так, у нас действительно создана такая бомба?

Борман недовольно покряхтел, как человек, которого заставляют говорить о том, о чем он клятвенно обязывался молчать.

— Пожалуй, вам, как коменданту «Альпийской крепости», я могу сказать: да, создана. Уже существует несколько образцов. Однако она еще не испытана.

— Так вот, все оборудование, все материалы и всех специалистов, необходимых для дальнейшей разработки и выпуска бомб, я бы советовал немедленно перебросить в Антарктиду. А испытывать действие бомбы следует на первой же военной эскадре, которая приблизится к берегам Антарктиды. Только такой, решительный отпор заставит союзников надолго забыть о существовании «Рейх-Антарктиды» и вообще делать вид, будто ее вообще не существует[50].

— Наоборот, объединенное командование в Европе попытается объединить свои силы с силами русских и двинуть всю эту армаду в Антарктиду.

— И что эта армада станет там делать? Отстреливать дельфинов? Высаживать целые полки морской пехоты на прибрежные льдины, чтобы они погибали там при пятидесятиградусном морозе, не зная, откуда и какого ждать нападения? А тем временем из подводных ледовых укрытий на врага пойдут сотни торпед, а с воздуха начнутся атаки «солнечных дисков», вылетающих из подземных дискодромов.

— А что, это впечатляет, — едва слышно и как бы про себя пробормотал рейхсляйтер.

— Кстати, насколько я понимаю, пилоту не обязательно сбрасывать атомную бомбу на одно из судов, важно, чтобы она просто взорвалась в расположении эскадры или где-то рядом с ней.

— Радиус действия ее очень большой, а мощь всеразрушаю-щая. Это все, что я моїу сказать. Впрочем, один из разработчиков проекта признался мне, что создатели «оружия возмездия» сами пока еще плохо представляют себе, каковыми могут быть последствия подобных бомбовых атак, при которых гибнет все живое на сотнях квадратных километров. Все создатели в один голос твердят: «Мы пока что плохо представляем себе, с чем, с какой силой столкнулись, какого джина выпускаем из бутылки. Поэтому нужны испытания. Нужно знать, чем мы обладаем, чтобы регулировать мощь бомб и рассчитывать радиусы поражения, а значит, и точки нанесения ударов».

Штубер удивленно посмотрел на рейхсляйтера, только теперь начиная понимать, что и он тоже плохо представляет себе, во что может превратиться германско-русский фронт после атомной бомбардировки. Однако это не помешало ему заметить:

— В любом случае испытывать эту бомбу следует не на германских полигонах, а над расположением войск противника. Причем, получив подобный урок, американцы, возможно, даже попытаются скрыть сам факт поражения, факт подобного отпора, списав гибель эскадры или конвоя на атаки германских субмарин или еще на что-либо. И американцам, и русским очень трудно будет признать превосходство германского оружия, пусть даже уже принадлежащего армии Четвертого рейха.

30

Скорцени поднялся, давая понять, что аудиенция завершена. Софи тоже поднялась. Чувствовала она себя гадко. Никогда еще ей не приходилось в течение столь короткого времени находиться на грани гибели, как во время этих двух бесед с обер-диверсантом рейха. Уловив это ее настроение, Скорцени с улыбкой победителя потребовал, чтобы она забыла обо всем, о чем здесь только что шла речь, вновь перевоплотилась в завтрашнего доктора искусствоведения и философии, а главное, в леди из высшего света, коей она и должна предстать перед швейцарским бомондом.

— Вашей доставкой на аэродром займется мой адъютант и ваш почитатель Родль, — сказал он уже у двери.

— Послушайте, Отто, мне бы не хотелось, чтобы барон фон Штубер узнал о моих связях с английской, а тем более — с советской разведками.

— Боитесь все-таки? — осклабился в своей украшенной шрамами жутковатой улыбке Скорцени.

— Очень не хотелось бы. По крайней мере пусть он узнает об этом после войны. Как-никак мастер Орест все еще остается в его родовом замке. Да и наши с Вилли отношения, как вы понимаете…

Она вдруг запнулась на полуслове, обнаружив, что, слушая ее, Скорцени снисходительно, и в какой-то степени даже покровительственно, улыбается.

— Женщина-разведчица, — скептически покачал он головой. — Посреди войны, между несколькими разведками сразу, да к тому же влюбленная…

— Какое коварство вы еще приберегли для меня, Скорцени? — каким-то едва уловимым, чисто женским движением Софи потянулась к его галстуку, старательно поправила узел и посмотрела прямо в глаза. — Лучше сразу же признавайтесь.

— Вас тревожит то, что Штубер может узнать о связях с разведками?

— Но вы-то спрашиваете об этом не из ревности?

— Не из…

— Тогда почему это не должно меня тревожить?

— А как вы думаете, Софи, кто мне сдал вас, как подозреваемую в связях с русской разведкой?

Глаза Жерницки застыли от удивления. Она молча покачала головой, решительно отказываясь верить в то, во что неминуемо приходилось верить. Потом покачала еще раз, более решительно.

— Неужели Штубер?!

— Но только потому, что хотел спасти вас. На ваш английский канал мы вышли сами благодаря одному очень ретивому агенту СД. Который, передав мне материал, совершенно случайно погиб. Но он подозревал вас только в связях с Лондоном, а вот с Москвой..

— Вы не шутите, на меня действительно донес барон Вилли фон Штубер?

— Нет, Софи, наш Вилли никогда не забывал, что принадлежит к старинному аристократическому роду, поэтому доносить на вас ему было крайне неудобно. В то же время он прекрасно понимал, что вы находитесь на грани провала. Он догадался, интуитивно почувствовал, что в вас уже вцепилась Москва, и понял, что после провала спасти вас уже не сможет, это будет не в его силах. Вот тогда он и обратился к мне. И никаких псалмопений по этому поводу, Софи, никаких псалмопений!

— Нет уж, Скорцени, у меня возникло еще несколько вопросов. Это обращение Вилли… оно случилось сразу же после моего посещения «Регенвурмлагеря»? То есть на следующий день после того, как барон отвез меня в отель «Старый рыцарь»? Вы со своим лжефюрером тогда еще находились в подземельях «СС-Франконии», этим он и воспользовался?

— Нет, после того, как, оставив «Регенвурмлагерь», он явился ко мне на левый берег Одера, я задал ему вопрос о вас. Ведь ваше разоблачение бросало тень и на репутацию Вилли. Я рассказал ему о том нашем агенте СД, который умудрился собрать на вас компромат. Тогда Штубер просто бросился спасать вас, доказывая, что нам не выгодно ссориться Герингом и терять собственный выход на англичан.

— Именно этим он и должен был аргументировать свое заступничество, — пожала плечами Софи.

— А затем, уже перед самым отлетом в район «Альпийской крепости», ужаснувшись того, что мы можем выйти и на ваш русский канал, он и обратился ко мне с просьбой, суть которой вам теперь известна.

— Уму непостижимо!

— Поначалу я тоже так подумал. Но барон взял с меня слово, что постараюсь вырвать вас из западни, которую вы сами себе устроили.

— Ну, почему же «сама себе»? Может, я и всю эту Вторую мировую тоже сама себе устроила? Позвольте, западню мне устроила эта ваша идиотская война, да еще эта моя во всех отношениях странная судьба.

— Это уже из области философии. Кстати, рейхсмаршала Геринга в тонкости ваших разведывательных провалов мы решили не посвящать. Зачем заставлять старика нервничать? Тем более что он намеревался повысить вас в чине, что, собственно, и сделал. К тому же мы не хотели привлекать к вашей особе внимание штабистов и разведки люфтваффе.

— Вот, видите, какой посев благоразумия вы оставляете после себя в «деле о Софи Жерницки», — устало похвалила его гаупт-ман. — Операцию «Женевский бомонд» тоже разработал Шту-бер?

— Только не преувеличивайте его возможностей. Но кандидатуру вашу предложил он. Хотя задумывалась операция под другую личность, сразу же признаю: куда менее яркую в смысле вхождения в швейцарский бомонд, а значит, и менее выигрышную.

Слушая оберштурмбаннфюрера, Софи молча кивала головой, она механически продолжала делать это и после того, как он умолк.

— Странный сегодня выдался день, Скорцени. День разоблачений, помилований и новых разоблачений.

— Об этом вам лучше поговорить с «бедным, вечно молящимся монахом Тото».

— «…которого ты в свое время тоже сдала нам», — продолжила его мысль Софи, но тут же душеспасительно усомнилась: а вдруг Скорцени не намерен был прибегать к подобным напоминаниям?! Однако сразу же сказала себе: «Тем не менее Тото лучше будет убрать. Как можно скорее и самым деликатным способом. Иначе сам он тебе провала своего давнего не простит. Если только дотянется до утечки информации или жестко вычислит тебя».

Когда Софи наконец оставила кабинет Скорцени, адъютант окинул ее таким взглядом, будто хотел выяснить для себя: «Интересно, чем они так долго занимались там с моим шефом?».

— И что же вы мне хотите поведать, мой заждавшийся гаупт-штурмфюрер Родль? — улыбка, благодаря которой Софи попыталась вернуться в свою привычную роль взбалмошной женщины, наверное, показалась адъютанту неубедительной, но он прекрасно знал свое место в иерархии СД.

— Пилоты на запасном пригородном аэродроме заждались вас, как перекормленные овсом лошади.

— Какое милое крестьянское сравнение! — через плечо, призывно взглянула на него «очаровашка» Софи, медленно возвращаясь в рамки давно отрепетированной роли.

31

С Вильгельмом Хёттлем она встретилась в небольшом двухэтажном особнячке, фасад которого, украшенный множеством лепных фигурок, напоминал сценический «задник» провинциального театра. Таким же нелепым казался в своем гражданском одеянии и сам штурмбаннфюрер СС, который ее принимал, — мешковатый пиджак, со слишком длинными рукавами; мешковатые, небрежно отутюженные брюки, с отвисающими «коленками»; широкий, бездарно расцвеченный галстук, повязанный на один кривой, «местечковый» узел.

Даже самого беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: обнаружив перед собой этого невзрачного типа, мадам Шнитке из «полевой костюмерной» Скорцени тут же впала бы в кому. Ничто не могло заставить Софи поверить, что перед ней, у полупогасшего камина, топчется самый страшный человек Австрии, занимавший должность начальника службы безопасности района Балкан и Италии.

— Сам понимаю, что в гражданском одеянии этом выгляжу по-идиотски, — не стал разочаровывать ее Хёттль.

— Ну, зачем уж так уничижительно? — попыталась смягчить удар Софи, но штурмбаннфюрер, очевидно, решил себя не щадить.

— Я — военный человек, — пафосно вскинул он подбородок. — Я терпеть не могу все эти цивильные одеяния! Я терпеть не могу всего того цивильного, в которое меня постоянно заставляют наряжаться! — выкрикивал он так, словно человек, которому адресовались эти слова, мог слышать его за перестенком.

— Судя по всему, «цивильные одеяния» вас тоже не очень-то воспринимают, — не удержалась теперь уже и Софи, прекрасно понимая, что представить себе этого располневшего господина, с лицом и фигурой мелкого торговца, в мундире офицера СС она тоже вряд ли смогла бы. — По крайней мере до тех пор, пока вы не пропустите их через руки уважающего себя портного. Впрочем, мы ведь с вами собрались не на бал, поэтому давайте обсудим деловую часть нашей поездки.

— Обсудим, несомненно обсудим, — согласился Вильгельм и, открыв едва приметную дверь, впустил Софи в небольшую, прекрасно меблированную под старину комнату, где между трех кресел стоял треугольный столик, накрытый на три персоны.

— Третьей будет некая дама? — интригующе поинтересовалась Софи.

Ей нетрудно было предположить, что Хёттлю захочется устроить себе для души «ужин при свечах, на двоих». Тем более что Хёттль уже дал понять, что принимает ее не в штаб-квартире СД, а в каком-то особняке для деловых встреч. Но чтобы «ужин на троих»!

— Третьим будет профессор, группенфюрер СС Карл Геб-хардт, — произнес Хёттль таким осуждающим тоном, словно своим предположением Софи кровно обидела его. И Жерницки поняла, что с юмором в этом доме надо быть предельно осторожной.

— Что ж, наслышана, рада буду познакомиться.

— Будет ли рад он? — как бы между прочим обронил штурм-баннфюрер, взглядом метрдотеля осматривая богато сервированный стол, на котором, за дорогим, с золотыми обводами, хрусталем просматривались лишь бутылка «Токайского» вина и по паре бутербродов.

— Вы хотели сказать: «Будет ли он рад именно вам?», то есть мне?

— Да теперь он уже вообще никому в этом мире не рад. Достигнув вершины своей военно — медицинской карьеры, этот человек панически боится потерять все, вместе со своей головой.

— Намекаете на то, что посыпались письменные предупреждения-угрозы от всевозможных общественных организаций с обвинениями в адрес медицины СС? Дескать, эксперименты над заключенными, бесчеловечное обращение в концлагерях, находящихся под охраной СС, газовые камеры, расовая дискриминация и все такое прочее?

— Значит, вы уже в курсе?

— Разве так трудно догадаться?

— Во время недавней поездки «рейхсмедика СС» в Ирландию, на международный медицинский конгресс, у него были серьезные стычки, прозвучали оскорбительные обвинения. И это в Ирландии, на которую у Шелленберга и Скорцени имеются большие послевоенные виды[51].

— На Ирландию? — поморщила носик Софи. Для нее это было новостью. Испания, Швейцария, Аргентина — да, но Ирландия?.

— Вы должны были бы знать, гауптман Жерницки, что с руководящим звеном Ирландской республиканской армии (ИРА), ведущей борьбу за изгнание со своей земли англичан, мы наладили отношения еще задолго до войны с Советами. Были подготовлены целые подразделения ирландских диверсантов, которые обязаны были выводить из строя аэродромы, пункты связи, вообще все, что позволяло бы англичанам успешно противостоять нашему вторжению в Британию. Не зря же, утверждая план операции «Морской лев», фюрер объявил Ирландию «ключом вторжения».

Об этом высказывании фюрера Софи не знала, тем не менее согласно кивнула. В это время она прикидывала: а не стоит ли ей со своими арт-проектами тоже сориентироваться на эту страну, но уже минутой спустя отвергла этот план: «Не стоит. Что такое Ирландия для человека искусства? Задворки Европы в худшем их варианте».

— Уповают на Ирландию и наши германские аристократы, — вещал тем временем штурмбаннфюрер, — которые уже начинают скупать земельные участки в этой стране, пытаясь превратиться в добропорядочных помещиков. В частности, в ближайшие дни туда, в свои новые владения, намерен перебраться принц Эрнст Генрих фон Заксен, а вслед за ним — представители нескольких старинных графских родов, таких, как род графа фон Денхофа, барона фон Дёрнберга[52]. Не исключено, что туда же подастся со временем граф фон Ленц, отставной генерал барон Карл фон Штубер…

Произнося имя барона фон Штубера, штурмбаннфюрер выдержал красноречивую паузу и по-ястребиному уставился на Софи, готовясь к ее реакции. Однако гауптман не позволила спровоцировать себя на какие бы то ни было комментарии.

— Такие же стычки случались у профессора Гебхардта в Испании, — без всякого энтузиазма завершил Хёттль.

— Понятно: теперь «рейхсмедик СС» не уверен, что нечто подобное не повторится в Швейцарии.

— Только не вздумайте называть профессора «рейхсмедиком СС» в его присутствии. Он этого не любит.

— С некоторых пор? Особенно когда попадает в Швейцарию?

— Зато без конца любит повторять: «Только так, и во имя рейха!».

— И с этим рыцарским девизом на щите он собирается вести переговоры с американцами?

— Мне сказали, что ваш самолет был атакован неким бродячим звеном английских истребителей, — не стал прибегать к швейцарским прогнозам Хёттль, — и даже успел получил пробоины, прежде чем в ситуацию вмешалась какая-то батарея зенитчиков.

— Было бы странно, если бы нас не обстреляли, штурмбаннфюрер.

— Вы говорите об этом с таким стоическим спокойствием?

— Это ли тема для воспоминаний?

— Тогда, возможно, Гебхардт и прав в своем неувядаемом — «Только так, и во имя рейха!» — оптимизме.

32

Уже при первом же знакомстве с какими-то пещерами, расположенными в пяти километрах от Шварцбурга, штурмбанн-фюрер обнаружил, что лейтенант Гельмут фон Гиммель является обладателем специальной карты, на которую нанесены заброшенные и действующие угольные шахты, пещеры, гроты, небольшие горные озера и мрачные ущелья. То есть все те места, которые так и просятся, чтобы в них оборудовали очередной тайник чьих-либо сокровищ.

Мало того, оказалось, что этот сорокалетний, аскетического вида офицер сам же является и составителем этой карты, сведения которой подбирались его помощниками по старинным местным картам, туристическим справочникам и просто по рассказам, легендам и преданиям местных жителей.

Несколько таких мест Борман уже взял себе на заметку и счел, что их, уже третьи сутки длившуюся, экспедицию пора сворачивать[53]. Однако Гиммель начал вести себя, как торговец, решивший показать щедрым покупателям весь свой товар. Он буквально уговорил Бормана подняться на их армейском вездеходе на какое-то крохотное плато в лесистом горном массиве. А затем еще метров триста пройти по едва приметной тропе, вьющейся по склону горы.

Причем Штубер, как опытный диверсант сразу же обратил внимание, что местами эту тропу кто-то тщательно усложнял, сужая именно там, где она выходила на обрывы, а местами старался заваливать камнями, имитируя камнепады и небольшие осыпи даже там, где их попросту не могло быть.

На таких участках Борман вдруг начинал ворчать и чертыхаться, однако адъютанту Гиммелю всякий раз удавалось соблазнять его рассказами о необычности этой пещеры, имеющей несколько отсеков, самый дальний из которых связан с какими-то неисследованными пустотами. По его словам, один «штрек» этого подземелья уходил в глубь хребта горизонтально, а другой уводил куда-то вниз, в бездну

Сама пещера оказалась небольшой, низенькой и похожей на грот. Не всякий попавший в нее решился бы пробираться через небольшой извилистый лаз в соседнюю пещеру, которая действительно имела несколько отсеков. По одному из них Гиммель и вывел их в какую-то горную пустоту, которая вряд ли была создана руками человеческими, но в которой четко угадывалось присутствие человека — кости животных, несколько древних человеческих черепов, какие-то заостренные камни, очень напоминавшие хрестоматийные орудия первобытных…

Но едва Штубер перевел луч фонаря с полки, на которой стояли жертвоприношения, на боковой вход, как тут же схватился рукой за кобуру.

— Спокойнее, барон, спокойнее, — остановил его самоуверенный женский голос. — Когда решаетесь на исследование таких подземелий, нужно быть готовым ко всему.

— Но не к появлению бродячих пещерных ведьм, — ответил Штубер и только тогда ощутил, что пистолет он все-таки успел выхватить. — Может быть, вы еще и представитесь?

— Графиня Альберта фон Ленц, дочь владельца замка Шварц-бург. Со мной двое альпинистов из дивизии «Эдельвейс[54]», которые находятся в здешних краях в отпуске, после лечения в госпитале.

— Теперь я понимаю, почему отец грозится выловить вас в одной из пещер и задать трепки.

— Знаю, что он терпеть не может альпинизм и альпинистов, особенно свою дочь в этой ипостаси.

— Как вы здесь оказались? Что вы здесь делаете? — дрожащим, но от этого не менее начальственным, тоном поинтересовался Борман. И Штубер тотчас же поспешил представить его графине.

— Всего лишь исследую этот природный тоннель. Двое моих спутников сейчас изучают карстовую пещеру в пятидесяти метрах ниже нас, я их страхую. Затем спущусь вслед за ними, поскольку хочу видеть эту красавицу собственными глазами.

Пока она говорила все это, лейтенант Гиммель подошел к краю тоннеля и, осветив спускавшиеся вниз канаты, убедился, что графиня говорит правду. Он подергал за канаты и прокричал, чтобы те, внизу, отозвались. Голоса новоявленных спелеологов слышна были довольно четко.

— Лучше прямо скажите, что, вместе с нанятыми вами сообщниками, занимаетесь созданием тайника для хранения фамильных ценностей, — предложил Борман.

— Для фамильных ценностей у нас достаточно тайников в районе замка Шварцбург, — резко парировала Альберта. Насколько можно было разглядеть ее при свете фонариков, это была рослая, крепкого телосложения женщина, с лицом, сотворяя которое, Всевышний не позаботился ни о красоте, ни о благородных чертах наследственного аристократизма.

— Она права, — как-то машинально подтвердил Штубер, — там огромные подземелья.

— И потом, вы забыли, господин Борман, что к касте «золотых фазанов»[55] мой отец никогда не принадлежал. — Услышав это, рейхсляйтер недовольно покряхтел и нервно подергал затылком, однако промолчал.

— Почему ваше внимание привлек именно этот карстовый тоннель? — поспешил вмешаться Штубер.

— Перед вами, барон, убежденная сторонница теории о «полой земле». Вы, наверное, слышали о существовании тайного хода в подземный город высших посвященных Агарту? По утверждениям исследователей Тибета, он находится прямо под монастырем Лаша. Но город этот не единственный; какой-то из земных цивилизаций создан целый подземный мир, входы в который со времен ацтеков известны в Мексике, в районе Пасо-дель-Кортес, расположенном неподалеку от двух священных для ацтеков и современных индейских племен вулканов[56]. Так вот, по моим предположениям, один из таких входов следует искать здесь, в Альпах. Возможно, даже в тех таинственных подземельях, в которых мы с вами находимся.

— А вам не приходило в голову, что центр этого подземного мира находится под льдами Антарктиды? — неожиданно спросил Борман.

— В одно время даже сильно уверовала в это, но теперь убедилась, что никакие атланты или антаркты обитать там не могут.

— Не впечатляет, — покачал головой Борман.

— Иначе они попросту не допустили бы проникновения туда основательно обанкротившихся на поверхности германцев, — стояла на своем графиня фон Ленц. — Они ведь не могут не понимать, что и в подземном мире германцы сразу же поведут войны за жизненное пространство.

— Вы еще многого не понимаете в этом мире, графиня, — сурово произнес Борман. — Так что, очевидно, в своих решительных намерениях ваш отец прав. Уходим отсюда, штурмбаннфюрер.

— Уходим, здесь нам делать нечего, — решительно поддержал его адъютант, который после рассказов о подземных обитателях вдруг почувствовал себя как-то слишком уж неуютно.

— Обо всех своих исследованиях, — прокричал Борман уже от входа в пещеру, — вы, как законопослушная германка, обязаны доложить коменданту «Альпийской крепости» барону фон Штуберу!

33

Гебхардт появился в комнатушке с такой решительностью, словно здесь его ждала огромная аудитория почитателей. Очевидно, он немало поработал над тем, чтобы придать своей внешности сугубо профессорский вид, причем в том еще, старинном варианте интеллигентности: галстук-бабочка, жилет с золотой цепочкой от швейцарских часов, пенсне…

«Может, он и в самом деле совершенно случайно оказался на гребне именно "эсэсовской” медицины, с чинами группенфюрера и генерал-лейтенанта войск СС?[57] — подумалось Софи, когда она увидела перед собой этого рослого, поджарого мужчину за пятьдесят, который, став по стойке «смирно» и склонив голову, представился: “Профессор Гебхардт. Все остальное вам известно”. — Но, может быть, и наоборот: что в медицине он оказался случайно, поскольку на самом деле в нем давно созревал тот самый группенфюрер СС?».

Несмотря на интеллигентский антураж, манеры у Гебхардта были вызывающе пролетарскими. Он без приглашения хозяина уселся за стол, тут же принялся наполнять бокалы, вскользь пробубнил: «А почему так мало закуски, опять жадничаешь, штурм-баннфюрер?», и не дожидаясь тоста, почти опустошил свою посудину.

— Значит, действуем таким образом, — как старший по чину принялся он инструктировать Хёттля и Софи, с трудом пережевывая при этом своим полубеззубым ртом жесткий бутерброд с ветчиной. — Прибываем единой делегацией. Только так, и во имя рейха!

Софи вспомнила предостережение Хёттля относительно девиза Гебхардта и невольно улыбнулась. Вильгельм проследил за ее реакцией, и тоже едва заметно скривил губы в улыбке.

«Рейхсмедик СС» успел заметить это, однако не предался, как положено в таких случаях, паузе, а еще жестче продолжил:

— Вы, штурмбаннфюрер, выступаете в роли моего ассистента, вы, гауптман Жерницки, — в роли секретаря-референта. Поселение в отеле, мои интервью для прессы, во время которых вы составляете мое сопровождение. Внешне все чинно и благородно. Ибо только так, и во имя рейха! — вот теперь он метнул взгляд на своих слушателей, как профессор, на расшалившихся студентов, однако те были настороже. — Ну а на второй день работы конференции вы уже приступаете к выполнению индивидуальных заданий. Желательно, чтобы американцы сами вышли на меня или на вас, Хёттль. Поскольку о визите нашем они знают, важно, чтобы инициатива самой встречи исходила от них. — Все это он проговаривал низко пригнувшись к столу и воровато осматриваясь по сторонам.

«Такое впечатление, — сказала себе Софи, — что мы на гангстерской сходке, во время которой крестный отец разрабатывает очередной налет на банк. Впрочем, — заметила она, — наш “налет” на Швейцарию не очень-то отличается от банковской “медвежатины”».

— А если не выйдут?

— Тогда в запасе у нас будет достаточно времени, чтобы выйти на них. Только так, и во имя рейха!

— Скорее всего, не выйдут, — обронил Хёттль, он почему-то был настроен крайне пессимистически. — Еще полгода назад они готовы были торговаться и договариваться, а сегодня уже парят над рейхом, как стая ворон над полем битвы.

— Вы забываете о главном интересе американцев — сведениях, связанных с созданием «Альпийской крепости», — напомнила ему Софи. — Поэтому наша задача: подогреть интерес к альпийскому укрепрайону.

Услышав это, Гебхардт с насмешливой снисходительностью взглянул на штурмбаннфюрера, дескать, учись логически мыслить, а не спорить со старшими по чину.

— Допускаю, что на встречу с генералом Донованом или с резидентом американской разведки Даллесом, — профессор на несколько мгновений оторвался от бутерброда, жирными руками полез во внутренний карман и выложил на стол фотографии обоих американцев, — мы с вами, Хёттль, пойдем вместе. Я выступаю в роли чистого дипломата, имеющего полномочия от Шелленбер-га и Кальтенбруннера, с намеком на Гиммлера. Вы же выступаете в уже привычной для вас роли дезинформатора, носителя прямо-таки кладезя «важной» информации, касающейся создания «Альпийской крепости». Словом, вы у нас — основной спец по дезинформации противника. Только так, и во имя рейха!.

— Господи, это ж надо было дожиться до такого титула: профессионального лжеца! — проворчал Вильгельм, нервно прокручивая между пальцами ножу бокала, к которому так и не прикоснулся губами.

— При этом кое-какая информация будет просачиваться и через меня. Только так, и во имя рейха. Но касаться она будет исключительно высшего эсэс-эшелона власти. Например, инспекционного визита в «Альпийскую крепость» рейхсляйтера Бормана, который действительно изучает сейчас подземные окрестности «Бергхофа»; назначения временным комендантом этого укрепрайона барона фон Штубера, действующего под патронатом самого Скорцени, или предполагаемой личности командующего силами безопасности «Альпийской крепости», то есть, по существу, ее гарнизоном.

— И кто же им может быть? — поинтересовался Хёттль.

— Скорее всего, Эрнст Кальтенбруннер.

— Разве не Гиммлер?

— Гиммлер вполне может претендовать на пост главы государства, которое мы попытаемся создать в этом районе. Неужели это не понятно, штурмбаннфюрер? — пристыдил его Гебхардт. — Только так, и во имя рейха!

— Но мы не имеем права говорить о возможном создании в этом районе некоего государства, — заметил слегка обескураженный Вильгельм.

— Почему не имеем? — застыл с бокалом и бутербродом у рта профессор, причем бутерброд этот уже был изъят из тарелки Хёттля. — Кто нам запретил? Только так, и во имя рейха!

— В тех инструкциях, которые получил я, ничего не говорится…

— В Берне я, и только я, буду определять, о чем следует говорить, а о чем нет, — вдруг заносчиво объявил «рейхсмедик СС». И Софи показалось, что он явно «переигрывает» в демонстрации своей значимости, причем причиной такого поведения является присутствие на этой тайной вечере ее, женщины.

— В таком случае надо бы окончательно определиться, — проворчал штурмбаннфюрер.

— Однако мы с Хёттлем, — не придал значения его ворчанию группенфюрер СС, — не будем вторгаться в вашу сферу, гауптман Жерницки. Признаться, я вообще плохо представляю себе, чем вы там будете заниматься, — он пристально посмотрел на Софи, ожидая, что она тотчас же примется посвящать его в тонкости своего задания, но вместо этого услышал:

— Я привыкла работать в одиночку. Всегда — в одиночку. Это мой стиль. И Кальтенбруннер, и Геринг прекрасно знают об этом. Не говоря уже о Скорцени, который лично организовывал эту мою поездку.

— Уважаю Скорцени, — некстати ударился в воспоминания Хёттль. — Мы прекрасно поработали с ним в Будапеште, когда свергали Хорти. Я специально перенес тогда штаб-квартиру в венгерскую столицу, чтобы вместе со своими людьми предотвратить коммунистический переворот, который коммунисты готовили вместе с венгерским движением Сопротивления и который..

— Опомнитесь, Хёттль, — резко прервал его группенфюрер СС. — Мы говорим сейчас не о ваших «венгерских рапсодиях». Речь идет о будущем рейха, крушение которого — вопрос двухтрех месяцев.

— Но в том-то и дело, что чуть ли не каждый руководитель рейха и будущее Германии, и пути выхода из войны видит по-своему.

— А вот об этом не должно быть не сказано ни слова, — потянулся к нему через стол группенфюрер СС Гербхардт. — Только так, и во имя рейха! Как только, мы заговорим об этом, наша миссия потеряет всякий смысл. Мы представляем Гиммлера, Бормана, Геринга, фюрера, наконец; словом, всю верхушку Германии, которая теперь уже сообща пытается наладить связь с англо-американцами и точно также сообща противостоять коммунистической угрозе в Европе. Только так, Хеттль, только так, и во имя рейха.

— Возражений не последует.

— Вы слышали, гауптман Жерницки? Вас это тоже касается.

— К сожалению, тоже. Зато теперь вы понимаете, господа, почему я всегда предпочитаю работать в одиночку, — мило улыбнулась мужчинам Софи.

34

Берн встретил их ранней оттепелью, сдерживаемой холодным ветром, прорывающимся их глубин Швейцарских Альп. Руины городских кварталов, налеты бомбардировщиков и воздушные бои; госпитальные эшелоны и эшелоны с новобранцами, отправляющимися на фронт — которыми, как убедилась вчера во время вечерней прогулки Софи, были забиты все подъездные пути венского железнодорожного вокзала, — все это осталось где-то вдали, за горными перевалами.

Чувство, с которым Софи ступила на швейцарскую землю, можно было сравнить разве что с чувством бедуина, проведшего множество дней в безжизненной пустыни и теперь неожиданно оказавшегося посреди плодородного оазиса, о существовании которого даже не догадывался.

Этот оазис мира больно ранил всякого, кто прорывался сюда из агонизирующей Германии, образцом того, как даже маленькое, по существу беззащитное, государство, «затесавшееся» между враждующими империями, способно не только элементарно выживать посреди огневища мировой войны, но благоустраиваться, развиваться, оставаясь убежищем и примером для множества из тех, кто еще вчера презрительно взирал на нее с высоты своей имперской гордыни.

— А ведь значительную часть жителей этой страны составляют германцы, — с плохо скрываемой враждой произнес Гебхардт, когда в машине германского посольства они въезжали в Берн. Он сидел рядом с молчаливым грузными водителем, наверняка из бывших парашютистов генерала Штудента, и до сих пор угрюмо молчал. Но сейчас его все-таки прорвало. — Причем все они делают вид, что судьба исторической родины их попросту не интересует.

— Не забывайте, что германцы живут здесь не одни, — нарушил обет молчания водитель. — Остальные жители и так воспринимают их, как своих потенциальных врагов, которые только и ждут, когда германские войска вторгнутся в благословенную Богом, мирную Швейцарию, чтобы тут же превратиться в охранников концлагерей, гестаповцев и всех прочих.

— И мы должны мириться с тем, что в соседнем государстве эсэсовцами запугивают маленьких детей! — не сдержался Геб-хардт.

— Как бы там ни было, — завершил свою «реплику из-за кулис» водитель, назвавшийся Шмидтом, — сейчас германские швейцарцы стараются держаться в тени, не то что в сороковом или в сорок первом, когда многие сами готовы были облачаться в форму штурмовиков и эсэс.

— Еще в начале войны я убеждал фюрера ввести войска в Швейцарию, — выпалил Гербхардт, едва дождавшись конца этой реплики. — Мы тогда находились в его летней резиденции «Берг-хоф», все были возбуждены, все пребывали под впечатлением от недавнего присоединения Австрии, и я говорил фюреру: «Теперь — Швейцария. Да, ей можно предоставить автономию на правах свободной земли рейха, но ввести войска следует немедленно, пока Европа не опомнилась. Только так, и во имя рейха!».

Поскольку речь зашла о явной промашке Гитлера, Шмидт и водитель благоразумно промолчали.

«Вот тебе и ответ на то, — сказала себе Софи, — кто таков Гебхардт на самом деле: медик, случайно оказавшийся в СС, или эсэсовец, случайно оказавшийся в медицине? Вспомни, сколько раз тебе приходилось в кроваво-террорном 37-м году отвечать на подобные вопросы там, в СССР, всякий раз вставая перед дилеммой: «Так все-таки, это журналист, учитель, писатель, случайно оказавшийся в рядах коммунистов?! Или же коммунист, случайно оказавшийся в рядах людей этих благородных профессий?».

К сожалению, ни возле одного из старинных отелей, мимо которых они проезжали, машину свою Шмидт так и не остановил. Они выехали за город и, немного пропетляв по серпантину, ока-запись у трехэтажного, охваченного двумя большими флигелями «Горного приюта».

— А почему нас поселяют не в отеле «Империал», — успела спросить Софи, прежде чем оставить машину, — как было обусловлено?

— Только сегодня решено было перевести вас в «Горный приют», — ответил водитель.

— Причем перевели только нашу делегацию?

— Только вашу. По просьбе наших американских коллег.

— С этого надо было и начинать, Шмидт-Мюллер вы наш, — упрекнула Софи. — А не темнить почем зря.

— Да-да, господа, да… — встретил их в просторном, окаймленном горными пейзажами полотен фойе сам хозяин этого заведения — вальяжный добряк, несуразно бесформенный, затянутый в плотный жилетообразный корсет какой-то аляповатой раскраски, — вокруг все еще полыхает война, мир все еще погружается в тьму руин, но ведь, освященная всеми религиями мира Швейцария, слава Богу, не воюет. Поэтому, где всяк ищущий покоя может обрести его, как не в Швейцарии? А куда всяк добравшемуся до вожделенной Швейцарии податься, как не в «Горный приют» старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?

— Уверена, что не так уж и часто в вашем «приюте» поселяются дамы из высшего общества, — сказала Софи уже после того, как двое коридорных подхватили вещи ее спутников и понесли в правый флигель.

— В любом случае вы будете первой одесситкой, госпожа Жерницкая, — по-русски, с приятным акцентом произнес Бош, вернув ее фамилии исконное окончание «ая».

Удивляться осведомленности хозяина отеля не имело смысла, она уже давно вращалась в том мире, где удивляться чему-либо становилось плохим тоном.

— Уверены, что первая? — спросила она, направляясь вслед за носильщиком к лифту, который должен был доставить ее на третий этаж.

— К тому же настолько выразительная, — невежливо втиснулся вместе с ней в лифт и сам хозяин.

— Правильное слово подобрали, господин Бош: «выразительная». Позаботьтесь, чтобы пребывание здесь первой одесситки будет увековечено мемориальной доской. С именем и датой, как положено.

— Почему бы не ограничиться указанием того, что здесь останавливалась доктор искусствоведения, известная меценатка, владелица самых известный картинных галерей Европы?

— Какой же вы негодяй, Ангел вы наш из Триеста! — возмутилась Софи, уже входя в просторный номер с видом на заснеженную седловину хребта. — Собрать столько сведений о скромной, стареющей женщине! И ради Бога, обойдемся без утешительных комплиментов.

35

Солнечные лучи еще только дотягивались до альпийского перевала, которого, очевидно, достигали разве что альпинисты, поэтому он казался хотя и очень близким, но в то же время неприступным и холодным. Любоваться такими пейзажами южанка Софи предпочитала только из окна, или на полотнах пейзажистов, да и то, сидя у печи или камина и укутавшись теплым пледом.

— Когда наступает настоящая весна, перевал этот, его называют Легионерским, превращается в цветущий альпийский луг, — произнес Ангел из Триеста, останавливаясь рядом с ней, — а ца вон том, западном склоне вершины прошлой весной видели эдельвейс. По легенде, в последний раз этот цветок появлялся здесь еще во времена Римской империи, когда на этом перевале в течение какого-то времени стоял дозор легионеров. Говорят, что новое явление эдельвейса — вещий знак: дело, слава Всевышнему, идет к миру.

— Вам-то чем война не угодила? По-моему, вы неплохо в ней устроились, — обвела взглядом прекрасно меблированный люкс, в котором Ангел поселил ее.

— Свой приют я купил еще до войны, и устраиваюсь в этом мире не благодаря войне, а вопреки ей.

— Ой, что-то мне не верится, Ангел вы мой!

Жестом гостеприимства он пригласил Софи к высокому шахматному столику, на котором уже стояли наполненные вином бокалы красного вина и тарелки с неизменными бутербродами, только на сей раз толщина ветчины значительно превышала толщину хлеба: швейцарцы, они могли себе позволить…

— Согласен, грехов у меня наберется не меньше, чем у вас, гауптман Жерницки, — перешел хозяин на германский. — Но мне хочется, чтобы такой же приют Ангела Боша из Триеста появился и по ту сторону границы, то есть в Германии, во Франции, в Италии, Чехии, в моей забытой богом Сербии, наконец.

— Из рейха нас прибыло трое. Почему опекать вы стали именно меня? Только ли потому, что потянуло на запах женских духов?

Ангел поднял свой бокал, движением подбородка подбодрил к этому же Софи. Они выпили за то, чтобы нынешней весной весь перевал покрылся эдельвейсами. Вино было охлажденным и бархатисто-терпким с едва уловимым сладковатым привкусом. Заметив, что женщина дегустирует напиток, Бош объяснил, что это одна из марок «Токайского» вина — дамская и что знакомый венгерский винодел — из сербов, осевших в Венгрии еще тогда, когда Сербия и Венгрия входили в состав одной империи — прислал ему под Новый год двести бутылок такого вина прямо из Токая.

— В прошлом году он прислал сто бутылок этой же марки, но я их забраковал. Само по себе вино неплохое, но… не для истинных леди. Ангел Бош из Триеста хочет, чтобы, пригубив такое вино, женщина ощутила себя дамой из высшего света, истинной леди, каковой чувствуете себя в эти минуты вы, прекрасная Софи. Венгр — настоящий мастер. Он не обиделся, не обозлился и не опустил руки, нет, как истинный мастер, он облагородил свое рвение, и вот, у нас на столе — прекраснейший из напитков Европы.

Жерницки вполне допускала, что Ангел слегка привирает, однако слушать его все равно было приятно: чем только не забивают себе голову люди, которые не знают, что такое настоящая война! К тому же ей запомнилось выражение Боша, точнее, сама мысль, заложенная в этом выражении: познав поражение, настоящий мастер «не обозляется и не опускает руки, он облагораживает свое рвение!».

— Какие бы прекрасные байки о сербе-виноделе из Токая вы сейчас ни рассказывали, Ангел вы мой, вопрос остается в силе. Почему такое внимание именно мне, а не двум джентльменам, которые значительно выше меня по чину?

— Не скрою, по натуре я настоящий женский идолопоклонник.

— Как всякий уважающий себя мужчина, — снисходительно пожала плечами Софи.

— И с удовольствием проведу с вами ночь-другую, если только представится такая возможность.

— А что, все может случиться в этом мире, — чувственно лизнула Софи кончиком языка верхнюю губку.

— Тем не менее опекать я вас принялся не из-за ваших духов, кстати, не очень удачно подобранных, я подарю вам настоящие, изысканные французские духи еще того, довоенного производства. — С располневшего лица Ангела Боша вдруг сошла маска «добряка», оно стало сосредоточенным и суровым, с какими-то черточками ожесточения. — Меня попросил об этом известный вам «человек со шрамами». Правда, кое-какие справки о вас я навел уже сам, по своим собственным каналам.

— Какой же вы негодяй, Ангел Бош! — артистично ужаснулась Софи, прибегая к своей излюбленной в подобных ситуациях фразе. — Нет чтобы сразу же признаться, что выполняете волю одного из самых ревнивых моих поклонников!

— Да, это так. Скорцени, которого здесь действительно называют не иначе, как «Человек со шрамами», убедительно попросил взять вас под свою охрану и всевозможную опеку, пресекая любые попытки притеснять вас, от кого бы они ни происходили.

— И давно вы знакомы?

— Вам я, пожалуй, могу сказать, тем более что времени прошло немало. С тех пор, как в 1934 году, после провала путча, организованного в Вене 89-м штандартом СС, Отто, вместе с двумя своими товарищами, какое-то время скрывался у меня, здесь, в еще недостроенном «Горном приюте», под чужим именем, с документами, которые получил из моих рук.

— Они тогда здорово набедокурили?

— Напали на резиденцию федерального канцлера на площади Ам Бальхаузплац, развеяли охрану и убили канцлера Энгельберта Дольфуса. Как потом выяснилось, стрелял не лично Скорцени. Его команда сняла охрану и потом держала оборону у входа во дворец, но вина его от этого не уменьшалась. Это была первая попытка аншлюса Австрии с рейхом, на которую так уповал фюрер и которая удалась лишь в марте 1938 года, когда Скорцени лично арестовывал и федерального президента Микласа, и федерального канцлера Шушнига. А тогда, в тридцать четвертом, он вернулся от меня в Австрию, имея твердое алиби своего пребывания во время путча в Швейцарии, и на какое-то время превратился в управляющего делами известной строительной фирмы, а вскоре женился на дочери председателя «Рейхсбанка» Яльмара Шахта.

— Ну, с женитьбой он, очевидно, поторопился, — как бы между прочим проворчала Софи.

— Здесь же, в этих горах, — продолжил свой рассказ Бош, — у стен моего приюта, проходили боевую подготовку и члены «Германского гимнастического союза», под названием которого шла подготовка все тех же парней из 89-го штандарта СС, вынужденных маскироваться после провала путча. И тоже по просьбе Отто. Впрочем, его дела в рейхе меня мало интересуют. Просто Скорцени знает: когда ему трудно, он всегда может рассчитывать на старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста. И не только в Швейцарии.

— А вы, естественно, на его помощь?

— До сих пор прибегать к помощи «Человека со шрамами» не приходилось. Другое дело, что за каждую помощь ему или его людям я получал приличное денежное вознаграждение.

— Которые и позволили вам завершить строительство этого приюта, а также безбедственно прожить всю Вторую мировую.

Ангел Бош согласно кивнул, но при этом лукаво улыбнулся.

— Многие именно так и считают. Хотя у меня есть и свой собственный бизнес. Однако на этом наши с вами исповеди завершатся. Скорцени поведал мне о ваших заданиях и намерениях.

— Это облегчает мою жизнь?

— До предела. Завтра же, во второй половине дня, во время перерыва в работе конференции, мы отправляемся в Женеву.

Есть один профессор, который уже объявил, что он будет резко выступать против присвоения вам докторской степени.

— И что же его смущает в моей диссертации?

— Решительно все. Это еврей-полукровка, который сам себя считает более чистым евреем, нежели царь Соломон, но которого все остальные евреи его круга упрямо считают всего лишь… полукровкой. Понятно, что он из кожи вон лезет, чтобы быть на острие движения местных сионистов. Все, кто прибывает из рейха, — для него фашисты, гестаповцы и никакого отношения к искусству иметь не могут. Изначально. К тому же евреи уверовали, что искусство придумано ими и существует исключительно во имя их прославления. Они всем дают понять, что в искусстве имеют право быть только они, а посему всякий, пусть даже совершенно бездарный, еврей — обязательно гений, уже хотя бы потому, что он… еврей. В то время как самый гениальный нееврей — всего лишь бездарный гой. А потом удивляются, за что во всем мире их так ненавидят.

— Лично я к евреям всегда относилась веротерпимо, — заметила Софи. — Сами-то вы какое-то отношение к искусству имеете?

— Учился в частной школе рисования в Италии. Время от времени рисую. Но для меня это всего лишь акт отвлечения от дел, как вечерняя игра в покер. Тем не менее с этим Мойше-Сионистом, кстати, в самом деле закоренелым сионистом, я столкнулся.

— Таково имя профессора — Мойше?

— Понятия не имею, как его зовут на самом деле, лично я зову его только так: Мойше-Сионист. Когда в 1937 году в Мюнхене была организована выставка примитивистов «Дегенеративное искусство», на которой был щедро представлен Марк Шагал, этот профессор, который, кстати, считает себя одним из идеологов местных сионистов, жутко возмущался, доказывая, что творчество Шагала по художественному уровню своему выше творчества многих «классицистов».

— Ну, это его личное мнение, — попыталась Софи хоть как-то смягчить остроту монолога Ангела.

— Тогда я привез ему четыре анонимные работы, объявив, что они написаны в стиле примитивистов, в частности, в стиле Шагала, представив их как работы своих знакомых. Мойше-Сионист внимательно их осмотрел и заявил, что все это — бездарная мазня людей, которые не прошли классической школы рисования, а посему, не имеют никакого отношения к изобразительному искусству.

— Вот так, безапелляционно?

— Однако возникла неувязка. Дело в том, что одну работу написал я сам, другую — мой друг-хорват, известный представитель «Балканской школы примитивистов», а две, которые Мойше-Сионист критиковал острее остальных, как раз и принадлежали кисти Шагала. Когда я сказал ему об этом, и даже показал заклеенные сзади на полотне подписи художника, наш профессор, как ни в чем не бывало, заявил: «Боже мой, так ведь так и надо было сказать, что это работы Шагала! Посмотрите: сразу же видно, что создано кистью мастера. Нет, вы обратите внимание, какие краски, какой полет фантазии, какой вольный примитивизм изображения! В свое время коммунисты-евреи российского Витебска назначили Шагала комиссаром изящных видов искусств, но через какое-то время те же коммунисты-гои объявили его бездарью и сняли с этой должности. Теперь точно так же поступают фашисты. А ведь стоило Шагалу в двадцать втором году бежать из России в Западную Европу, как еврей-биржевик Поль Касирер принялся финансировать его библейские офорты. Я вам скажу больше: под натиском Сионистского центра посыпались заказы других евреев-промышленников, и уже в тридцатом году евреи-искусствоведы объявили Шагала величайшим живописцем современности».

— Предельно откровенно и предельно цинично.

— Вот вам и все критерии нашего воинствующего сиониста, — сквозь зубы процедил Ангел Бош, — признающего только «обрезанное» искусство своих «обрезанных» соплеменников. Словом, сегодня двое моих людей будут говорить с этим Мойше-Сионистом. Если не образумится и не оценит вашу работу, как подобает искусствоведу, а не закоренелому сионисту; если не признает, что кроме «обрезанного искусства обрезанных» существует еще и современное искусство славян, итальянцев, англосаксов, германцев, прочих народов, тогда завтра мне придется поговорить с ним самому.

— Послушайте, господин Бош, мне бы не хотелось, чтобы этого человека принуждали к каким-либо оценкам моей работы, давать которые он не намерен. Эту диссертационную работу я написала сама. В значительной степени она базируется на творчестве талантливейшего художника мастера Ореста, который до недавнего времени был военнопленным и который создает сейчас свои шедевры в замке Штубербург. То есть я вполне созрела для того, чтобы полемизировать с этим вашим профессором, будь он хоть фашистом, хоть коммунистом, а хоть яростным, как вы говорите, приверженцем «обрезанного искусства обрезанных». К тому же я знаю, что в среде евреев есть немало по-настоящему талантливых художников и искусствоведов.

— Я всего лишь напомню ему о тех двух оплеванных им полотнах Шагала, — кротко пообещал Ангел. — Кстати, у вас есть снимки работ вашего мастера Ореста?

— Есть, — достала она из сумки конверт с фоторепродукциями полотен и скульптур. — Я сама делала эти снимки, а, как вы понимаете, я не мастер фоторепродукций.

— Не брюзжите, Софи, — отмахнулся от нее Ангел Бош, — дайте всмотреться.

Он подошел поближе к окну, уселся в кресло и несколько минут сосредоточенно рассматривал снимок за снимком.

— Сюжеты необычные. Совершенно немыслимые какие-то сюжеты картин у этого парня. Обратили внимание, Софи?

— Именно они и подкупают. — Ей тут же захотелось хотя бы бегло проанализировать замыслы этих полотен, однако решила воздержаться: пусть Ангел Бош из Триеста сам попытается поразмышлять над ними.

— Каждое из этих полотен — еще одна глава из «Книги бытия человеческого» — вот как я сказал бы о них.

«Прекрасно сказано, — мгновенно ухватилась за записную книжку Софи. — Подобные оценки и сравнения не должны погибать в приватных беседах».

— Этот пахарь, впрягшийся в голгофный крест… А как вам «толпа» пока еще пустующих виселиц, «сгрудившихся» перед трибуной будущего диктатора!. — совершенно забыв о владелице фотографий, восхищался Ангел, вслух осмысливая психологизм рисунка. — Чего стоит хотя бы этот обреченный, который, принимая мученическую смерть на распятии, вожделенно, и в то же время с библейским упреком, всматривается в стоявшее напротив скульптурное «распятие Иисуса»… А жнец войны..

— Именно так я и назвала его: «Жнец войны», — благодарно подтвердила Жерницки, но Ангел не намерен был вступать в диалог с кем-либо кроме самого себя.

— Нет, вы только взгляните, как прекрасно выписан этот «жнец» посреди поля колосящихся крестов!. Какая фантазия — в соединении с классикой рисунка и психологическим подтекстом. Нет, господа, это вам не мазня какого-то местечкового «примитивиста», объявленного гением только потому, что так взбрендилось скопищу остепененных полукровков, назначающих в «гении» исключительно по признакам «обрезания»!

* * *

Механически как-то укладывая снимки в конверт, Ангел задумчиво смотрел в окно, на перевал, под снежным саваном которого уже расцветали эдельвейсы. О чем он думал сейчас? О тех сюжетах, которые когда-то не сумел реализовать в своих собственных полотнах? О том, что напрасно он в свое время не продолжил учебу в одном из колледжей живописи или в художественной академии? Что зря не посвятил себя живописи, зря предал свой талант, хотя прекрасно знал: искусство и талант предательства не прощают?

— Конечно, все это еще нужно видеть на полотне, в цвете, в игре красок, — обратился он теперь уже к Софи. — Но уже сейчас можно сказать, что у этого вашего мастера Ореста особый талант видения мира, особый метод мировосприятия, какая-то особая аналитика. Это вам не порхающие сельские петушки над хижинами «примитивистов», тут все основательнее, глубже, жизненнее. А ведь признаюсь: поначалу мне казалось, что мастер Орест — всего лишь миф, один их элементов «легенды» разведчицы Софи Жерницки, зарожденный в фантазиях ее творцов. Я готов был отстаивать его творчество, а следовательно, и вашу диссертационную работу, Софи, только из уважения к Скорцени. Но теперь ситуация изменилась. Теперь она кардинально изменилась. Какие-то его работы уже находятся вне рейха?

— Около трех десятков. Из ранних. В галереях, в частных собраниях, в храмах. Около пяти десятков полотен и двух десятков скульптурных работ находятся в замке Штубербург, в Саксонии.

— Завтра же мои люди свяжутся по рации со Скорцени и попросят немедленно, пока это еще возможно, перебросить их, вместе с мастером Орестом, в «Альпийскую крепость», как можно ближе к швейцарской границе. Или на север, в Швецию. Часть мы переправим в Швейцарию официально, по запросу Министерства культуры и Женевского университета, часть, возможно, наиболее ценных работ — по нашим каналам.

— Я так понимаю, что вы намерены принять участие в моей искусствоведческой операции «Мастер Орест»? — настороженно поинтересовалась Софи, которой очень не хотелось оказаться в ходе этой акции не у дел.

— Прекрасно понимаю вашу обеспокоенность, Софи. Не волнуйтесь: только в качестве вашего компаньона и только под вашим началом. В течение трех месяцев, которые Орест может комфортно прожить в моем приюте, мы построим ему дом-мастерскую, создадим картинную галерею, мастерскую учеников-копиистов. Издадим иллюстрированный каталог его работ, проведем несколько основательно разрекламированных выставок и аукционов, на которые пригласим искусствоведов из Франции, США, Греции, Италии. Причем прибегать к этому участию я буду не как человек, жаждущий прибыли, а как почитатель его таланта, как его, пусть и бездарный, но признательный ученик.

— Очевидно, вам давно хотелось вклиниться в этот вид бизнеса от искусства, — понимающе кивнула Софи.

— Не все же мне контрабандными мушкетами и пистолями торговать, пора облагораживаться. Вот увидите, доктор Жерницки, теперь многие начнут искупать свои военные грехи и отмывать неправедно нажитые капиталы в искусстве, многие покаянно предадутся меценатству Ибо так устроен этот безалаберный мир.

Ангел Бош из Триеста вернулся к столику и наполнил бокалы. Осознавая всю неправедность своего прошлого бытия, эти двое пили сейчас за праведников от искусства, одним из которых как раз и является спасаемый ими от гибели и забвения мастер Орест.

36

Защита прошла прекрасно. Сразу же после короткого, но очень эмоционального вступительного слова руководителя работы академика Рауля Беллини, у которого по материнской линии просматривались вполне отчетливые русские корни, Софи прочла целую лекцию о традициях восточнославянской школы иконописи, образцы которой демонстрировались соответствующими слайдами. Затем она перешла к традициям сюжетной живописи — от канонов библейских сюжетов, до современных увлечений импрессионистов, преемников Поля Гогена, Камиля Писсарро и Поля Сезанна, а также до местечковых экзальтаций экспрессивных примитивистов, одним из представителей которых стал русский еврей Марк Шагал.

Она сыпала именами, искусствоведческими терминами и названиями полотен; по памяти цитировала выдающихся деятелей искусства на итальянском, французском, германском, румынском, русском и польском языках, а также на языке идиш.

Нелюбимый Ангелом профессор Мойше-Сионист, он же в искусствоведческом миру Михаэль Лехман-Розенцвельд, сидел в первом ряду, и Софи видела, как в течение ее выступления угрюмое, воинственно-настороженное выражение лица его постепенно сменялось приятным удивлением. Временами он так увлекался, что восклицал «Именно таким образом это и следует толковать!», «Ну так это же совершенно иное дело!», «Это уже из области истинного искусствоведения!!», и председательствовавший на защите чопорный профессор-англичанин вынужден был иронично заметить: «И так все видят, как вы увлечены исследованиями госпожи Жерницки, коллега. Но потерпите же, сейчас и вам тоже будет дана возможность произнести речь».

Его тут же поддержал академик Беллини: «Вы уже должны были понять, Михаэль, что этот орешек вам не по зубам». Пробиться перед началом заседания расширенного ученого совета университета к телу самого академика Беллини Софи так и не сумела. Рослый шестидесятилетний блондин с красиво уложенной седой шевелюрой, он находился под неусыпным наблюдением своей грудастой двадцатипятилетней секретарши, неотступно следовавшей за ним и грудью — в буквальном смысле этого слова — перекрывавшей доступ к нему всякого, кто на это решался. С самим Беллини, несколько лет назад бежавшим из Италии от преследований муссолинистов, Софи виделась впервые, поскольку руководителем ее работы он стал всего лишь месяц назад, когда выяснилось, что предшественник его серьезно болен и вылетел в США для операции.

То ли от того, что слово Лехману-Розенцвельду дали первым, а не последним (тут уже Ангел поработал, чтобы не позволить Мойше-Сионисту изощряться непосредственно перед вынесением вердикта), то ли сбитый с толку широтой охвата материала и полиглотством Софи, а также ее подчеркнутой благосклонностью к творчеству Шагала и прочих евреев от искусства, при которой он срочно вынужден был перестраивать свое выступление… Но факт остается фактом: выступление его вышло каким-то сбивчивым, сумбурным, порой столь же неуместно критическим, как минуту назад — неожиданно хвалебным.

К тому же предельно близорукий и косноязычий, он смертельно утомлял всех сбивчивым, невыразительным прочтением цитат, которые Софи только что прекрасно декламировала на языке оригинала. А тут еще при выходе на трибуну кто-то язвительно кинул ему в спину: «Помни об оплеванном тобой Шагале, Мойше! У нас с собой магнитофонная запись!». Но выкрикивал конечно же не Ангел Бош. Тот сидел во втором ряду — гороподобный, облаченный во фрак и настолько напыщенно гордый, словно за трибуной стояла его собственная ученица.

Немногочисленная публика тоже восприняла ее душевно. Даже Беллини сумел оттеснить свою секретаршу и, все же контролируемый, с одной стороны — смуглолицей красавицей, о которой Софи знала только то, что ее зовут Мелитой, а с другой — Ангелом, умудрился на какое-то мгновение прижать ее к своей груди. Сразу же после защиты Ангел пригласил всех в ближайший ресторан, где уже был заказан зал и где, к удивлению узкого круга приглашенной профессуры, к ней присоединились представители швейцарского Министерства культуры, германского посольства, ряд высокопоставленных швейцарских военных, а также писателей, художников, общественных деятелей и конечно же промышленников.

Мойше дважды прорывался к Софи, всякий раз пытаясь провоцировать ее на разговоры о влиянии еврейского искусства на основные направления мировой живописи, которое — влияние это — в работе ее раскрыто все еще недостаточно полно. Набираясь терпения, Софи всякий раз пыталась вести с ним мирные и почти научные диалоги, но при этом вынуждена была прекращать «доступ к телу» многих официальных лиц, которые желали не только поздравить ее, но и пообщаться. Ангелу Бошу, который уже считал себя ее покровителем, это не нравилось, однако напрямую вмешиваться в ситуацию он тоже не хотел. То ли из деликатности, то ли опасаясь, что не сдержится и прямо в зале пристрелит этого Мойшу-Михаэля.

Зато, на удивление Софи, всякий раз на помощь ей приходила Мелита, которая на какое-то время оставила в покое своего академика и теперь неотступно находилась рядом с ней. С новоиспеченным доктором она почти не общалась, но как только вблизи появлялся Михаэль, тут же старалась отсекать его. Даже когда сама Софи пыталась уберечь настырного оппонента от ее опеки. Она же перехватывала и всех промышленников, которые приближались к Софи, выступая уже в роли ее референта. Однажды Жерницки даже заметила, как в сумочке Мелиты исчез конверт, ранее возникший в руке очередного поздравителя.

Но все это уже не имело какого-то особого значения. Как и то, что после третьего прорыва к ней Лехмана-Розенцвельда, двое каких-то крепких, но предельно вежливых парней, причем явно по знаку Мелиты, подхватили его под локти. Под предлогом того, что его требуют к телефону, парни буквально вынесли профессора из зала и куда-то увезли.

— Не отвлекайтесь на ненужных вам людей, Софи, — прокомментировал это малоприметное событие Ангел Бош из Триеста, который до сих пор старался держаться чуть в сторонке, полностью предоставив свою подопечную Мелите. — Особенно на тех, которые и вчера уже были лишними и которые попросту не достойны быть в вашем окружении.

— А как насчет бедного, вечно молящегося монаха Тото?

— Он уже здесь? — проследил за направлением ее взгляда Ангел. — Я специально приказал разыскать его и ненавязчиво пригласить. — Тото стоял в дальнем углу ресторана, в компании еще двух каких-то священников. Перехватив взгляд Софи, он слегка приподнял бокал с вином, а затем смиренно поклонился. — У меня на подножном корме подвизается один подставной уголовничек, известный тем, что «смертельно не любит Ангела Боша» и готов душу из него вытряхнуть. Несколько моих настоящих противников уже подорвались на нем, как на противопехотной мине.

— И мина эта уже заложена прямо здесь, в ресторане.

— Во всяком случае, прямо здесь, этого «живца» подставят Тото, уже как человека, имеющего доступ к «Горному приюту», а значит, и к Софи Жерницки. Увидим, какие чувства этот монах питает к вам. Впрочем, он уже не должен интересовать вас, доктор Софи.

— Видите ли, Тото захочет получить от меня информацию об «Альпийской крепости».

— Но не получит, поскольку вы ему не доверяете. Если передадите, он может поделиться ею с особо доверенным человеком Мюллера, а это уже опасно. Поэтому никакой информацией вы не обладаете, и вообще ничего, кроме искусства, вас уже не интересует.

— Нацеливая меня на Тото, Скорцени не знал об этом?

— Теперь уже знает. И не желает больше слышать об этом, даже по нашим диверсионным понятиям, слишком уж продажном англичанине.

Софи поняла, что только что Ангел, по существу, огласил приговор «бедному, вечно молящемуся…», но теперь судьба его и в самом деле не очень-то интересовала.

— Через кого же информация попадет в Лондон?

— На ночь мы остаемся здесь, в отеле. Утром к вам придет человек из английского посольства. Он уже знает, что вы — подруга, почти невеста коменданта «Альпийской крепости».

— Хорошо подмечено: «почти».

— И очень заинтригован этим.

— Передайте, что я стану разговаривать только с человеком, который назовет мне заключительную, контрольную фразу, которой мой английский радист обычно завершал все переговоры со мной. Только тогда я буду уверена, что имею дело именно с тем человеком, с которым намерена иметь это дело…

Ангел взглянул на нее с явным-уважением. Это был взгляд профессионала, сумевшего оценить подстраховку своего коллеги. И тут же подозвал одного из своих «адъютантов».

37

Фуршет был в разгаре, когда Ангела на несколько минут отозвали, а затем он появился с каким-то пакетом в руках.

— Господа, — объявил он, — то, что я сейчас представлю вам, будет сюрпризом не только для всех вас, но и для самой госпожи Жерницки. Только что из издательства доставили сигнальные экземпляры книги «Традиции славянской живописи», в которую вошли ее докторская диссертация и десять статей, опубликованных в различных европейских изданиях на разных языках. Первый экземпляр я вручаю самой доктору Софи.

Уже взяв книгу в руки, Софи с недоверием повертела ее в руках и уставилась на Ангела: «Этого не может быть!» китайскими иероглифами было начертано в ее глазах. Книга была отпечатана на прекрасной меловой бумаге, снимки сделаны с диапозитивов, а также с тех снимков, которыми сопровождались публикации статей. Кроме того, здесь размещались фотографии фрагментов публикаций ее статей в различных изданиях. Здесь же были опубликованы отзывы руководителя ее работы Рауля Беллини и двух профессоров, среди которых статьи Лехмана-Розенцвельда, естественно, не было. В результате получился достаточно солидный том.

Несколько больших пачек книг уже были выставлены на столике у камина, за которым вновь-таки хозяйничала черноволосая смуглянка Мелита. Туда же Ангел подвел и Софи, только теперь по-настоящему разволновавшуюся: что ни говори, а предстояла первая в жизни раздача автографов. Когда Мелита ткнула ей в руки авторучку, Софи вдруг поняла, что представления не имеет, что в таких случаях следует писать, и первые автографы сочиняла под диктовку своего новоявленного референта.

По дороге к старинному отелю, высившемуся на берегу Женевского озера, ее тоже сопровождала Мелита, к присутствию которой Софи уже постепенно начала привыкать. Отстранив коридорную, смуглолицая девица первой вошла в роскошный номер и осмотрела его с такой придирчивостью, словно кого-то искала, в том числе и на большом балконе, из которого открывался прекрасный вид на вечернюю бухту, плотно усеянную корпусами и мачтами парусников.

— Это все ваше, — выложила она на стол перед Софи семь или восемь пухлых конвертов.

— Что это?

— Пожертвования меценатов. Здесь так принято. К тому же некоторым промышленникам намекнули, что с их стороны было бы великодушно, если бы…

— Заберите их себе, Мелита.

«Амазонка», как назвала ее про себя Софи, удивленно взглянула на свою подопечную, однако к конвертам не притронулась. Тогда Жерницки схватила две пачки, рванула стоявшую на столу сумочку Мелиты и, вбрасывая туда конверты, заметила небольшой «швейцарский», или, как его еще называли в разведшколе, «диверсионный» пистолетик.

— Тогда только пополам, — перехватился ее руку Мелита, и Софи почувствовала, что это рука сильной, отлично тренированной женщины.

Она сама разделила конверты, забросила свою часть в сумочку и, сдержанно поблагодарив, направилась к двери.

— Только не проговоритесь отцу по поводу этих конвертов, иначе он надерет мне уши.

— Стоять! — по-мужски прокричала Софи, когда Мелита уже была на пороге и, метнувшись к ней, закрыла дверь. — Теперь стоять. Назад, к столу, в кресло, и жестко отвечать на мои вопросы.

К столу Мелита не вернулась, но отступила на два шага от двери, при этом правая рука ее легла на приоткрытую сумочку, висевшую на левой.

— Оставьте сумочку в покое, милочка, до дуэли дело не дойдет. Когда вы упомянули об отце, то имели в виду Ангела Боша?

— Вы разве не знали, что он мой отец? Как бы незаконный, по матери моя фамилия Груич, тем не менее…

— Даже не догадывалась.

— Скрыл, значит, старый конспиратор, — едва заметно улыбнулась Мелита. — А я-то думаю, почему вы так настороженно ко мне относитесь?

В ту же минуту за дверью послышались тяжелые мужские шаги. Мелита потянулась к Софи рукой, чтобы отдернуть ее от входа, однако гауптман сама отпрянула к стене, присела и сжала в карманчике пиджака точно такой же «швейцарский» пистолетик, какой только что видела у сербки.

— Это у вас такая реакция: в страхе приседать? — едва заметно улыбнулась Амазонка, когда шаги удалились, и где-то дальше, через несколько номеров, открылась дверь.

— Это пули, милочка, обычно летят на уровне груди. И когда убийцы врываются в комнату, они тоже сначала осматривают пространство впереди себя и на уровне груди, даря вам несколько секунд на упредительный удар, — объяснила гауптман, поднимаясь. — Вас этому разве не учили? Странно.

Мелита многозначительно окинула ее взглядом и удивленно покачала головой.

— В общем-то, мне было сказано, что вы причислены к люфтваффе, но лишь в качестве личного искусствоведа Геринга.

— На самом деле, так все и было, — пожала плечами Софи. — Однако не будем отвлекаться. Насколько я поняла, вы были приставлены к Беллини. Вы работаете на него?

— Мне было приказано доставить его на заседание Ученого совета, живым или мертвым. Как видите, доставила живым. Назад он уехал под охраной одного из моих людей.

— Что значит: «из моих». Вы можете не темнить, Мелита, у нас сугубо женский, доверительный разговор.

— Значит, о том, что я возглавляю у него личную охрану, старый конспиратор Бош вам тоже не сказал?

— Иначе не прослыл бы у вас «старым конспиратором».

— Про себя я называю вас «Амазонкой». А что на самом деле? Только не нужно придумывать сказок, говорите как есть. Похоже, что и со Старым Конспиратором, и с вами судьба сведет нас надолго.

— Но вы же германский офицер.

— Считайте, что со вчерашнего дня демобилизована. А вы, как я полагаю, служили в партизанской армии Тито?

Мелита уселась за стол, открыла одну из стоявших там бутылок коньяка, налила себе и Софи.

— Все верно, служила, — произнесла вместо тоста. — В контрразведке армии и в личной охране командующего, то есть Тито.

— Он настолько доверял вам?

— Поскольку знал моего отца и в юности был влюблен в мою мать. Одно время даже подозревал, что зачата я все-таки была от него. Но мои личные сомнения развеяла мать. Еще в школе я увлекалась стрельбой и с отчимом ходила на охоту. Потом закончила разведывательную школу армии Тито и стала работать в контрразведке. Когда штаб армии останавливался в какой-либо деревне или в городке, я одевалась по-крестьянски и выдавала себя за девушку, которая ухаживает за козами, молоко которых шло на стол Тито. Все знали, что он обожал козье молоко, считая его лечебным. При нем была знахарка, которая смешивала это молоко с настоями из трав… Впрочем, это уже не имеет значения.

— Почему же, деталь, в общем-то, интересная.

— Но есть куда более интересные. Например, то, что, как минимум три покушения на Тито предотвратила лично я, причем дважды усташи[58] пытались подступиться к нему именно через меня, а в третий раз я попросту подслушала разговор хозяина, в доме которого остановилась. Ну а потом меня, очевидно, сдал кто-то из своих. Усташи похитили меня ночью и увезли. Не растерзали они меня как женщину по дороге только потому, что очень уж понравилась их командиру. Когда в Загребе, в гестапо, мне предложили выбор: виселица или работать на них, я избрала «работать на них».

— Какие похожие судьбы, — как бы про себя пробормотала Софи.

— Простите, что вы сказали?

— Не существенно. Продолжайте, Мелита, продолжайте. Чувствую, что на самом деле сегодня должна была появиться не моя книга, а ваша, только уже в виде приключенческого романа.

Амазонка отшатнулась от нее и, неестественно как-то выпрямившись, гордо вскинув подбородок, произнесла:

— А что, возможно, и появится. — Но затем, словно бы опомнившись, вполголоса спросила: — Считаете, что эта моя судьба действительно могла бы стать судьбой какой-то героини?

— Почему «какой-то»? Вашей собственной, только уже книжной, — заверила ее Софи, чувствуя, что углубляется в тайные помыслы своей собеседницы. — Но сюжет пока что не завершен. Рассказывайте так, словно перед вами уже как минимум сотая страница романа.

— Только рассказ тут уже получится недолгий. Меня отвезли в Любляну, столицу Словении, где я окончила германскую разведывательно-диверсионную школу. Кстати, там я получила прекрасную подготовку, намного лучшую, нежели в школе Освободительной армии. В том числе и по приемам рукопашного боя. И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы перед выпуском мне не посчастливилось встретить на улице профессора Беллини…

— Этого, нашего академика Беллини?

— Академиком он стал лишь полмесяца назад, причем исключительно благодаря стараниям все того же проходимца Ангела Боша.

— Вон оно что! Его восхождение тоже связано с моей защитой диссертации?

— Естественно. Понятно, что срабатывала и признательность за мое спасение, но сама идея возникла только после того, как Скорцени пригласил его к себе в Вену и, среди прочих дел, попросил позаботиться о вас.

— Впервые слышу, что Скорцени приглашал Ангела Боша к себе в Вену.

— Мы ездили вместе. В Девятнадцатом районе Вены, на Петер-Йорданштрассе, у Скорцени роскошная вилла[59]. В которой он нас и принимал. Только сразу предупреждаю, что во время их переговоров я не присутствовала.

— Их тайны меня уже не интересуют, Мелита.

В ответ девушка признательно улыбнулась.

— Знаю только, что, вернувшись в Швейцарию, наш Старый Конспиратор тотчас же поднял всех на ноги.

— Сомневаюсь, чтобы задание издать мою книгу Ангел Бош получил от Скорцени.

— Книгой своей вы как раз больше всего обязаны Михаэлю Лехману-Розенцвельду.

— Не может такого быть!

— Когда мы с Ангелом впервые лично встретились с этим Мойше-Сионистом, как его здесь называют студенты и коллеги, он заявил, что гроша ломаного не даст за вашу работу, пока не ознакомится с теми вашими публикациями, которые, после телефонных звонков Ангела, ему помогли найти в библиотеках Женевы, Цюриха и Берна. И выложил список, который я тотчас же сфотографировала миниатюрной, шпионской фотокамерой. Затем я точно также перенесла на фотопленку тексты всех статей. А тут сразу из двух библиотек запросили тексты вашей работы. Вот тогда отец и сказал мне: «Составляй рукопись и договаривайся с издательством. Двойная оплата за срочность».

— Так это ты выступаешь составителем моей книги?

— На последней странице об этом так и говорится, — развернула перед ней издание Мелита.

— Это был поистине королевский жест, королевский подарок, — признательно сказала Софи, благодаря Мелиту за ее старания.

— Понимаете в чем дело. Речь идет не только о вашей личности и том задании, которое получили от Скорцени лично вы. Просто у Ангела Боша такой характер, такая натура. Когда с просьбой к нему обращается кто-то из его немногих друзей, он не может ее просто так взять и выполнить. Он должен сделать это с выдумкой, с размахом, с блеском! Он должен перепахать все вокруг себя, всех поднять на ноги. Он обязан все сделать так, как способен сделать только он — «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста». Таковым уж является тот образ, в котором он постоянно живет. Но, кажется, я опять увлеклась?

— На сей раз нет, — попыталась успокоить ее Софи, понимая, что наконец-то оказалась на подступах к тайне самой личности «Ангела Боша из Триеста». Но было уже поздно, Мелита вновь обратилась к событиям прошлого.

— Дело в том, что в свое время мой отчим, погибший в сорок втором, как случайный прохожий, во время какой-то спонтанной перестрелки, преподавал в Белградском университете. И в его бытность Рауль Беллини, который в течение полугода читал там курс лекций, нередко бывало у нас в доме. Признаюсь, что тогда я была страстно влюблена в него. По-юношески, конечно, платонически.

— Ничего удивительного, в такого импозантного мужчину я и сама не прочь была бы влюбиться, причем не только платонически. Однако на сей раз извини ты.

— Понятно, что нашу встречу в Любляне я восприняла, как знак небес, и уговорила Беллини разыскать этого старого проходимца, моего незаконного отца. Особой надежды не питала; исходила из обычного житейского: «А вдруг!.». Единственное, что я знала тогда о нем — что он называет себя «сербо-итальянцем Ангелом Бошем из Триеста» и что связан с контрабандистами. Беллини сам скрывался в Любляне и от «муссолинистов», и от красных партизан-гарибальдийцев, тем не менее сумел выйти на какого-то местного заправилу, который, как оказалось, не просто знал Ангела Боша, но и ходил в его должниках. И вообще выяснилось, что одно имя Ангела приводило местных бандитов в трепет.

— Оказывается, такая слава тоже порой не лишняя, — сказала Софи только для того, чтобы как-то поддержать разговор.

— Еще как «не лишняя», — согласилась с ней Мелита. — Словом, Беллини связался с этим старым проходимцем, моим отцом, а тот — со Скорцени. И каковым же было удивление начальства разведшколы, когда однажды пришел приказ переправить меня в Германию, в личное распоряжение Скорцени, перед которым в школе благоговели. Но до поездки в Германию дело не дошло, в купе с германскими дипломатами меня переправили в Швейцарию, прямо в руки моему Старому Конспиратору, а точнее, законченному проходимцу. Богатому, всесильному, рисковому, уже через три месяца превратившему меня в подданную Швейцарской конфедерации. Причем оказалось, что трибунал Освободительной армии Тито приговорил меня к смертной казни за измену. Однако через своего белградского компаньона Ангел сумел связался с кем-то из приближенных командующего и приговор был отменен, а я, в чине старшего лейтенанта, вновь зачислена в агентуру контрразведки этой армии, как офицер, который до этого выполнял в тылу германцев специальное задание командования.

— Он что, действительно всесильный, этот наш Ангел?

— Связями своими, напористостью, умением держать людей в зависимости от своей воли.

В коридоре опять послышались грузные шаги, похоже, шел тот же человек, который недавно заставил их насторожиться. Мелита метнулась к двери и слегка приоткрыла их.

— Надо бы этого слона убрать отсюда, — проворчала она, возвращаясь к столу. — Если не из отеля, то хотя бы из этого этажа.

— Да забудь ты о нем. Я вот о чем подумала. Раз у тебя уже есть опыт работы с издателями, то почему бы нам не создать свое издательское агентство, заключив для начала договор с одной из типографий. У меня уже есть деньги на создание здесь мастерской художника Ореста, картинной галереи и отеля при ней.

— Можно, конечно, ограничиться договором, но зачем делиться прибылью? Скажу Ангелу, он купит нам типографию, вместе с типографскими специалистами. Но я так понимаю, что все это мы обсудим уже завтра?

— Ты права, Мелита. Самое время принять ванную и предаться сну.

Амазонка уже взялась за дверную ручку, когда Софи вновь остановила ее.

— Так все-таки, кто он такой этот Ангел? Кто он по образованию, по профессии, что он представляет собой как человек.

— Понятия не имею, — легкомысленно рассмеялась Мелита. — Единственное, что мне удалось узнать о нем, это то, что он — «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста». А еще я поняла, что, судя по всему, он — отпетый проходимец, но при этом по-своему талантлив и с рыцарскими задатками Робин Гуда в характере. Как это ни странно, я горжусь, что в отцы, пусть даже незаконные, мне достался именно этот человек. Мало того, с каждым днем мне все больше хочется быть похожей на него.

38

На рассвете гарнизон замка Шварцбург был поднят по тревоге. О том, что на сей раз тревога была не учебной, солдаты догадались сразу же, по тому, как нервно прохаживались по замковой площади офицеры и как надрывали глотки командиры отделений.

— Солдаты, — обратился фон Штубер к бойцам гарнизона, когда они, все еще на ходу одеваясь, сформировали некое подобие строя, — как вы уже поняли, на сей раз вас подняли по боевой тревоге.

— В чем вы, бездельники, сейчас убедитесь, — воинственно набычился Торнарт.

И Штубер вдруг обратил внимание, что в позах, в напыщенном выражении лица, в некоторых жестах лейтенант явно подражает Муссолини.

— На западном побережье озера, в районе причала и рыбачьего домика, высадился десант парашютистов, — продолжил свое сообщение Штубер, — всего около десяти-двенадцати человек. Скорее всего, это не диверсионная, а разведывательная группа. К активным действиям коммандос пока что не приступали: то ли ждут наступления дня, то ли, наоборот, намерены отсидеться до следующего вечера, чтобы к тому времени окончательно осмотреться, а возможно, и получить подкрепление.

— Наш дальний озерный патруль уже ведет скрытное наблюдение за противником, — добавил лейтенант Торнарт, — однако в бой пока не вступает.

— Зато вступим мы с вами, — продолжил Штубер. — При этом сразу предупреждаю: как минимум один коммандос противника мне нужен живым.

Оставив для охраны Шварцбурга всего двух бойцов, во главе с вооружившимся автоматом графом Эдвардом фон Ленцом и его престарелым адъютантом Кляйном, штурмбаннфюрер остальных сорок двух горных стрелков вывел за ворота и кратчайшим путем, по звериной тропе, опоясывающей склон хребта, повел к берегу озера.

Там он разделил гарнизон на два отряда, в каждом из которых было по два стрелка со снайперскими винтовками, и один из них, под командованием лейтенанта, отправил по южному берегу, другой, по северному, повел сам. При этом он приказал снайперам скрытно выдвинуться вперед и занять удобные позиции, с которых можно было обстреливать причал и пространство вокруг хижины.

Еще одна винтовка с оптическим прицелом была у бойцов горного патруля, состоявшего из пяти человек: горно-стрелковые части по традиции вооружали значительно большим количеством снайперских винтовок, нежели все остальные. Да и снайперская подготовка там велась усиленнее.

Возможно, солнце уже и взошло, однако здесь, в горном ущелье, все еще царила ночная мгла, к тому же над озером клубился густой туман, сводивший видимость почти до ноля. Поэтому, выслав вперед авангардный дозор, Штубер с основным отрядом продвигался максимально скрытно, заставляя бойцов ступать в буквальном смысле по-кошачьи.

Штуберу как-то поневоле вспомнилась весна сорок второго в Украине, рейды в партизанские леса Приднестровья. В нем возрождался тот особый солдатско-охотничий азарт, который заставлял его «рыцарей Черного леса» вновь и вновь вступать в перестрелки с партизанскими заставами, прорываться к партизанским базам, преследовать остатки партизанских отрядов по холмистым лесам Подольской возвышенности.

— Где вы находитесь? — спросил он по рации ефрейтора, который был старшим патруля.

— В Охотничьей пещере, — ответил тот.

— Уютно устроились.

— Но мы же не отсиживаемся, а ведем наблюдение за лагерем американских парашютистов! — возмутился ефрейтор.

— Они за вами — тоже? Кстати, это очень важно.

— Не заметили они нас, господин штурмбаннфюрер. Пока не сгустился туман и светил месяц, мы видели, как часть десантников приземлялась прямо у озера, причем один оказался в воде, но его спасли; а часть пришла по руслу речки.

— То есть приземлялись они где-то в соседней долине?

— Похоже, что так. Мы были тогда слишком далеко, чтобы ввязываться в бой.

— Правильно сделали, ефрейтор, что не ввязывались, не вспугнули.

Собеседник Штубера с облегчением вздохнул. Для барона не было тайной, что эсэсовцев солдаты вермахта не только побаиваются, но и откровенно недолюбливают. Причем к концу войны эта неприязнь лишь все больше усиливалась. Обычные армейцы уже заранее пытались отмежеваться от всего того, что в истории войны было связано с СС.

— Возможно, они ждут еще какую-то часть группы, которая могла заблудиться или же ее высадили не в заданном месте.

— Почему так решили, ефрейтор?

— Слишком уж неспешно ведут себя эти парашютисты. По-моему, так быть не должно.

Штубер отметил про себя, что парень пытается соображать; ему это всегда нравилось.

— А вам не приходило в голову, что как только взойдет солнце и немного развеется туман, они двинутся на вашу пещеру, чтобы создать там тайную базу, а долину у рыбацкой хижины превратить в плацдарм для высадки более крупного десанта?

— Если так, то нам лучше спуститься ниже и засесть у изгиба тропы, по гребню небольшой гряды. Тогда дальше они смогут пройти только по нашим трупам.

— Именно это они и сделают, если вы откроете себя раньше времени, — заверил его Штубер. — Но к гряде спускайтесь.

— Есть. Когда прикажете открывать огонь? Устраивать перепалку в таком мраке бессмысленно.

— И не следует этого делать. Сейчас я продвинусь к той части северного побережья, где хребет доходит почти до кромки воды. Это в пятидесяти метрах от хижины, а часть бойцов отправлю по перевалу к руслу речки, чтобы перекрыть путь отступлении. Еще одна группа движется сейчас по южному берегу. Как только прояснится, первый снайперский выстрел сделаю я. Лейтенант Тор-нарт предупрежден. Тогда уже палим со всех сторон, но при этом заботимся хотя бы об одном пленном. После десятиминутной «артподготовки» я предложу коммандос сдаться.

— Вряд ли они согласятся, — проворчал ефрейтор.

— Это русские вряд ли согласились бы. А для американца или англичанина сдаться в плен — все равно, что в гости сходить.

— Будем надеяться, что в гости к нам прилетели не русские, — почти молитвенно произнес старший патрульный.

Прошло около получаса. Со стороны хижины и причала никаких звуков не доносилось, но в первых лучах солнца, которые стали проникать к озеру со стороны речной долины, постепенно вырисовывались очертания хижины, кроны сосновой рощицы и довольно большого рыбацкого баркаса.

Именно там, у баркаса, в окуляр снайперской винтовки, Шту-бер и поймал фигуру часового. Выстрел выдался метким, но вызвал такое эхо, словно где-то неподалеку пальнули из горной гаубицы. Оказалось, что еще двое коммандос коротали время лежа в баркасе, остальные под шальным огнем выскакивали из хижины, и те, кому удавалось при этом уцелеть, залегали за прибрежными валунами или пытались уходить в сторону речушки.

— Прекратить огонь! — прокричал Штубер, перебежав во время перестрелки к старым соснам с почти сросшимися стволами. А как только его горные стрелки угомонились, по-английски прокричал: — Сдавайтесь! Жизнь и плен гарантирую!

В ответ опять прозвучали выстрелы из винтовок, но по опыту подобных схваток Штубер знал: это всего лишь всплеск злости и отчаяния. Нечто похожее на ярость крупно проигравшегося картежника. Зато благодаря этой пальбе он определил, что в строю десантников осталось не более четырех, причем один из них все еще скрывался в баркасе, который представлял собой почти идеальную ловушку.

— По баркасу не стрелять! — крикнул он своим бойцам. — Этого брать живым. По остальным — огонь!

Барон видел, с каким азартом принялись его бойцы расстреливать американцев, и в этой лихости ему почудилось что-то слишком несправедливое. По существу, они расстреливали уже обреченных, беззащитных людей. Поймав себя на этой мысли, Вилли был удивлен. В последний раз нечто подобное приходило ему в голову в августе сорок первого, когда фельдфебель Зебольд докладывал ему о том, как замуровывают амбразуры дота «Беркут», в котором оставалась горстка защитников[60]. Конечно, еще несколько суток этот дот можно было подержать в жесткой блокаде и все же вынудить гарнизон сдаться. Но речь шла о последнем несдавшемся доте укрепрайона, а Штуберу не терпелось поскорее доложить командованию, что с ним покончено.

И тогда, в оправдание себе, он сказал фразу, с которой прошел через всю войну: «Там — не люди, там — солдаты, а значит, враги!». То же самое он должен был сказать себе и сегодня. Правда, при этом заметил: «Не доведи господь дожить до того судного дня, когда, глядя на тебя, уже сдавшегося на милость победителя, американцы или англичане, покорители рейха, станут определять, кто перед ними: человек или…солдат, а значит, враг».

И дай-то Бог, чтобы среди них оказался кто-то один, который бы определил, что перед ним все-таки… человек. Пусть даже обмундированный.

39

С самого начала переговоров генерал Донован решил придать им некий налет официальности. И то, что проходили они не в каком-либо из столичных конференц-залов или в одном из армейских штабов, а в номере пансионата «Горный приют», в отдаленных предгорьях Швейцарских Альп, на значение их влиять не должно было.

— Господа, — с должной торжественностью произнес он, — с самого начала, от имени американского правительства и командования, я хотел бы заявить: отношения между США и Германией пребывают сейчас в такой критической стадии, когда нет смысла прибегать к излишней дипломатии, а тем более — к идеологическим изысканиям, а следует прямо сейчас, здесь, вырабатывать конкретные решения.

— Только так, и во имя рейха, — с важностью подтвердил груп-пенфюрер СС профессор Карл Гебхардт, не замечая, что в данной ситуации определение «во имя рейха» не совсем уместно.

Благо, в предварительной беседе Донован уже слышал эту фразу и понял, что это всего лишь некая любимая присказка рейхсмедика-СС.

— Нам известно, что в руководстве рейха больше нет единства.

— Отрицать это уже невозможно, — признал Гебхардт.

Он и Донован сидели друг против друга за стоявшим посреди комнаты массивным овальным столом, а Хёттль и Даллес томились в креслах по обе стороны журнального столика, приютившегося между камином и краем застекленной лоджии. Единственное, что объединяло эти две пары — густое темное «Баварское» пиво.

— Вот почему теперь, во время любых переговоров с германской стороной, важно сразу же определиться, с кем из высших должностных лиц имеешь дело. Кто будет принимать окончательное решение.

Хёттль бросил взгляд в окно. Солнце медленно зарождалось в седловине дальнего перевала и разгоралось там, как костер посреди чабанского стойбища. Старого диверсанта вдруг потянуло туда, к вершинам, в леса, к охотничьим хижинам, к волчьему одиночеству. Он все еще не видел себя не только «после войны», но и вообще «вне войны».

— Пока что окончательное решение все еще принимает фюрер, — столь же чинно объявил тем временем рейхсмедик СС, — но, как вы понимаете…

— На этом вашем «но» мы и заострим внимание, — поспешил вернуть себе инициативу начальник Управления стратегических служб США. — Если я верно понял, вы, господин генерал-лейтенант войск С С, и вы, господин Хёттль, представляете здесь рейхсфюрера СС Гиммлера?

— Именно так, мы прибыли сюда по заданию рейхсфюрера. Гиммлер сообщает вам, что он готов вступить в переговоры с высшим командованием США, в частности, с генералом Эйзенхауэром, по поводу дальнейшей судьбы Германии, или хотя бы судьбы южной ее части.

— Вы имеете в виду судьбу той части, на которой стремитесь создать «Альпийскую крепость»? — с кружкой пива у рта поинтересовался Даллес. — То есть горных районов Баварии, Швабии и Австрии?

— Мы уже создаем эту крепость. Вряд ли русские сумеют прорваться туда даже после падения Берлина.

— Но в таком случае ваши альпийские редуты придется штурмовать объединенным американо-английским войскам, — иронично напомнил ему Донован, закуривая гавайскую сигару. — И я не уверен, что нашим парням стоит радоваться по этому поводу. Только что вы сообщили о намерениях рейхсфюрера Гиммлера провести с нами тайные переговоры, без участия других высших чинов рейха. Передайте Гиммлеру, что времена его благих намерений уже прошли и сама потребность в них американскому командованию с каждым днем кажется все более иллюзорной. Все, пора наконец действовать! Причем действовать, исходя из тех условий, которые будут продиктованы нами. Вы готовы к такому повороту нашей встречи, доктор Гебхардт?

Рейхсмедик СС обменялся взглядом с Хёттлем, однако глаза штурмбаннфюрера не излучали ничего, кроме тоски смертельно уставшего странника.

— Собственно, мы для того и прибыли сюда, чтобы выслушать ваши предложения, — сказал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не развеять рукой клубы дыма, которыми окутывал его начальник УСС. Он не курил и терпеть не мог, когда курили в его присутствии, да еще и в такой близости.

— Первое. Мы не станем выяснять, что вы имеете в виду под понятием «Альпийская крепость».

— Скорее всего, речь идет о каком-то обширном горном районе, — хитровато прищурился Даллес, не собиравшийся так легко отказаться от получения хоть каких-то данных по крепости, — который еще только надлежит укрепить фортификационными сооружениями, нафаршировать войсками, а главное, превратить в некую промышленную автономию? Я что-то упустил, господа?

Только теперь Гебхардт лениво взглянул в сторону Даллеса, причем это был взгляд профессора, которому надоела разгильдяйская возня нерадивого студента.

— Что вы скажете по этому поводу, Хёттль? — не стал ожидать его словесной реакции резидент американской разведки в Берне.

— Время для саморазоблачения наших разведок еще не настало, — мягко улыбнулся оберштурмбаннфюрер, — но в общих чертах все обрисовано правильно.

Даллес многозначительно взглянул на своего шефа, как бы говоря: «Кажется, вас интересовало именно это, генерал? Ответ ясен». Генерал и в самом деле едва заметно кивнул.

— Мы верно поняли вас, Хёттль: ни каких-либо масштабных фортификационных сооружений, ни крупных перебросок войск в «Альпийской крепости» не произведено и в принципе не ожидается?

— Наоборот, — ответил Хёттль, и, выдержав многозначительную паузу, добавил: — Ожидается.

Разведчики поняли друг друга и обменялись едва уловимыми ухмылками.

— О деталях этого плана мы можем поговорить в кулуарах, — подыграл им Донован. — А пока что прошу довести до сведения Гиммлера: если он собирается всерьез сотрудничать с нами — никаких «Альпийский крепостей» появляться не должно. Пусть она так и останется еще одним прожектом фюрера, еще одним его «победным бредом». Гиммлер должен сделать все возможное, чтобы так все и произошло.

— Я доведу это до сведения рейхсфюрера СС, — кивнул Геб-хардт.

— Второе: он должен предпринять все меры для того, чтобы при подходе союзных войск администрации концлагерей и лагерей военнопленный не истребляли свои контингенты. Особое внимание тем лагерям, где находятся американские и английские военнопленные, которых желательно выделить в отдельные контингенты, с тем, чтобы они находились бы под патронатом штаба рейхсфюрера.

— Но больше всего, господин генерал, вас интересует «оружие возмездия», — констатировал Хёттль, не опасаясь нарушить субординацию.

Донован поднялся из-за стола и грузной походкой прошелся по комнате. Эта походка и эта сигара… Хёттль вспомнил документальный фильм, в котором речь шла о переговорах англичан с представителями французского Сопротивления. Так и есть: в эти минуты, сознательно или нет, генерал явно подражал Черчиллю.

— Вы объявили об этом так, — на ходу «ставил его на место» генерал, — будто не только умеете читать мысли, но и достоверно знаете, сколько атомных бомб удалось собрать вашим инженерам, работающим в рамках секретного проекта, представленного в свое время фюреру директором Института физики Общества кайзера Вильгельма Вернером Гейзенбергом?

Донован развернулся и, не донося сигару до рта, уставился на Хёттля.

— Вам действительно что-то известно об этом, старина? — в предельно дружественном тоне поинтересовался Даллес. — Вы ведь понимаете, какой трагической ошибкой стала бы попытка испытать такую бомбу в бою на территории старой боголюбивой Европы.

— Наше правительство и командование были бы очень признательны за любую достоверную информацию по данному вопросу, — дополнил его Донован. — Как вы понимаете, речь идет уже не о тактических военных потерях той или иной стороны, а скорее о катастрофе континентального масштаба.

Штурмбаннфюрер явно не рассчитывал на такой словесный «полет бумеранга». Мало того, говоря об оружии возмездия, он имел в виду вовсе не атомные бомбы, а «солнечные диски» и новые типы ракет «Фау». Хотя и в этих вопросах познания его были ничтожными.

— Атомное оружие, о котором вы говорите, выходит далеко за рамки нашей с Хёттлем компетенции, — первым пришел в себя рейхсмедик СС.

Однако американские разведчики никак не отреагировали на его заявление, они продолжали сверлить взглядами штурмбаннфюрера.

— Еще в марте прошлого года наша специальная бомбардировочная эскадра нанесла удар по строениям этого института в пригороде Берлина Далеме, — возбуждал воспоминания и профессиональную аналитику своего коллеги Аллен Даллес. — В том числе и по лаборатории доктора Гана, главного специалиста по исследованию урановой руды. Говорят, что после этого фюрер принял решение эвакуировать институт из Далема в район Шварцвальда.

— Но у нас возникли сомнения в том, что основные специалисты, как и значительные запасы урановой руды, оказались именно там, — добавил Донован. Теперь они работали, как пара опытных следователей, имеющих большой опыт «раскручивания» допрашиваемых.

— Считаете, что эта часть лаборатории могла оказаться на территории «Альпийской крепости», — близко, почти лоб ко лбу, подтянулся к нему Даллес, — в подземелья которой, как нам известно, уже переброшено несколько предприятий.

— Или же они направлены прямиком в Антарктиду, на «Базу-211»? Для вас ведь не остается тайной, что в подземельях Антарктиды, где-то в районе Новой Швабии, закладываются основы Четвертого рейха?

— Мне ничего не известно об этом, господа, — как можно тверже и увереннее ответил Хёттль.

— О «Лагере дождевого червя» — тоже? — сдерживая легкое раздражение, поинтересовался Донован. — Понимаю, что более обстоятельный разговор получился бы у нас с господином Шту-бером, которого недавно назначили комендантом крепости и который до этого назначения отвечал за безопасность вашей подземной «СС-Франконии», но ведь вы забыли пригласить его в свою компанию.

— Учтем при подготовке следующего визита, — попытался Хёттль свести этот упрек к шутке, но американцы попросту проигнорировали его усилия.

— Так, может быть, вся ваша возня вокруг «Альпийской крепости», — коршуном нависал над ним Даллес, — всего лишь очередной отвлекающий маневр, такая же лжебаза будущего, как и «Регенвурмлагерь»?

— Потому что в обоих случаях этими базами фюрер отвлекал наше внимание от основной — «Базы-211», благодаря которой рассчитывает получить поддержку правителя Внутреннего Мира? — попыхивал сигарой Донован, неуклюже, по-медвежьи как-то переваливаясь с пяток на носки и обратно.

Несколько мгновений американцы молчали, давая возможность Хёттлю прийти в себя. При этом они по-прежнему игнорировали рейхсмедика-СС Карла Гебхардта.

— Мне понятен интерес к очерченным вами тайнам рейха, господа, — произнес штурмбаннфюрер, предварительно прокашливаясь, — однако к подобному повороту разговора я не готов.

— А вы что, всерьез решили, что нас будут интересовать подробности вашего участия в аресте и похищении из Будапешта бывшего союзника Гитлера адмирала Хорти? — уже откровенно издевался над ним Даллес. — Что мы будем выспрашивать вас о его дальнейшей судьбе?

— Кстати, он еще жив? — спросил Донован, обращаясь к Геб-хардту. — Уж это-то рейхсмедику СС должно быть известно. Или тоже отнесено к перечню особых тайн рейха?

— Насколько мне известно, жив, — проворчал группенфюрер СС, вытирая платочком вспотевший лоб. Он и в самом деле почувствовал себя пленным, к которому вот-вот будет применена одна из давно отработанных контрразведками всего мира форм устрашения.

— Видите, как много интереснейших тем вырисовалось в ходе нашей встречи, господин Хёттль, — продолжал благосклонно и почти сочувственно улыбаться Даллес, — о которых мы могли бы поговорить во время нашей следующей встречи, — нагло вербовал его американец.

— Вас, группенфюрер, — добавил Донован, — это тоже касается. А теперь будем считать, что официальная часть переговоров завершена, — взглянул он на часы. — У нас еще остается двадцать минут для непротокольного общения. Кстати, должен предупредить, что все сказанное вами в ходе бесед не будет выноситься для публичного обсуждения. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь?

40

Солнечные лучи, которые все увереннее пробивались с северо-запада, развеивали клубы тумана, как бы оттесняя его остатки в восточную, все еще затененную часть озера. Теперь хижина, бар-кас и лежащие между ними валуны вырисовывались настолько четко, что засевшие на склонах горные стрелки вели по ним огонь, как на полигонных стрельбах. Причем в большинстве случаев — наобум, не обнаруживая живых мишеней.

Когда после пятиминутной пальбы Штубер вновь приказал прекратить огонь и предложил американцам сдаться, то воспользоваться его добродетелью смогли только двое, причем один из них был ранен и, при попытке подняться с поднятыми руками, тут же упал на валун и завис на нем. Жив ли он еще был, или ушел в мир иной — Штубер сказать не мог. Но это его и не волновало, поскольку живой, целехонький «язык» уже покорно поджидал его в баркасе, словно в языческой лодье-жертвеннике.

Вот он покинул свое пристанище, сошел на причал и, все еще не веря, что уцелел, один-единственный из группы, стоял теперь, озираясь с таким страхом, словно на берегу его ждало дикое племя каннибалов.

Там же, привалившись к простреленному борту баркаса, Штубер и учинил ему первый допрос. На свой английский он не полагался, поэтому позволил блеснуть университетскими познаниями лейтенанту Торнарту, превратив его в переводчика.

— Вопрос до обидного банальный, сержант: — обратился Штубер к пленному, который оказался радистом; его неповрежденную походную рацию кто-то из горных стрелков уже поставил у ног своего командира, — какого дьявола вы не позволили нам нормально поспать?

Первым удивленно взглянул на Штубера сам переводчик, а затем уже американский радист-десантник.

— Он извиняется, что потревожил ваш сон, господин офицер СС, — последовал перевод первого ответа в исполнении лейтенанта. — И глубоко сожалеет об этом.

— Вот видите, Торнарт, — поучительно сказал барон, — что значит воспитанность. Американский сержант уже извиняется и сожалеет. А русский, скорее всего, назвал бы нас фашистами, а то еще и полез бы в драку.

— Мне не приходилось встречаться с русскими, — сдержанно обронил Торнарт. — Но американцев ненавижу не меньше, чем их. И напомню, что перед нами все тот же американский сержант. Пусть даже и воспитанный.

— И все-таки: что вам здесь понадобилось? — осмотрелся штурмбаннфюрер так, словно и в самом деле рассчитывал обнаружить где-то поблизости предмет интереса этой группы коммандос.

— Рядом с озером должна находиться пещера. Где именно, я не знаю, карта у офицера, а он погиб, — кивнул пленный в сторону хижины, на крыльце которой в самом деле покоилось тело американского лейтенанта.

— Значит, и вас тоже к пещерам потянуло. Опоздали, там уже сидел мой горный патруль. И что дальше?

— Мы должны были создать там базу и вести разведку. — Пленному, наверное, еще не было и двадцати. По существу, это был мальчишка, и в группе оказался только потому, что успел окончить курсы радистов. — По возможности, нам надлежало захватить замок Шварцбург, который тоже должен быть где-то неподалеку.

— Нет, ты только послушай этих америкашек! — апеллировал Штубер к лейтенанту. — Совсем озверели. О чем ты нам здесь рассказываешь, сержант? Еще раз спрашиваю: какое задание было у вашей группы? Причем сведения о пещерах, замках и баркасах меня не прельщают.

— Командование интересует какая-то «Альпийская крепость».

— Вот с этого признания, сержант, и следовало начинать наше знакомство, — подбодрил его Штубер.

— Представления не имею, где именно эта крепость находится, но только лейтенант, — вновь кивнул радист в сторону хижины, — вообще сомневался, что таковая существует.

— Неужели сомневался?

— Сам признался мне перед первым радиосеансом.

— Странный командир вам попался, сержант.

— И генерал, который посылал нас сюда, тоже в этом сомневался, считая, что это всего лишь очередная фантазия Геббельса. А как на самом деле, господин?.

— Майор СС, — подсказал ему Штубер.

— …Господин майор СС, она, эта крепость, все-таки существует?

Вопрос показался Штуберу настолько мальчишески-наивным, что он, а вслед за ним и все его горнострелковое воинство, рассмеялись.

— Твой генерал, как всегда, оказался прав, — похлопал он радиста по плечу, — крепости как таковой действительно не существует, этот наш доктор Геббельс чего только не придумает!

Выстрелами милосердия добив двоих раненых, стрелки побросали трубы в озеро и, прихватив пленного, отправились назад к замку.

— А почему бы вам, господин майор СС, и вашим солдатам не воспользоваться случаем и не сдаться армии США? — вдруг всполошился радист, когда его уже сводили с причала. — Я вызову по рации пару самолетов, которые способны садиться на воду, и они заберут всех нас. Войну-то все равно проигрывает вермахт, а не объединенное командование войск союзников в Европе.

— Какой же ты наглец, парень! — почти искренне возмутился Штубер. — Ты еще и медальки паршивой на фронте не заслужил, а уже хочешь предстать перед миром в роли сержанта, пленившего в германском тылу почти роту горных стрелков во главе с комендантом «Альпийской крепости»!

41

Оставив номер Даллеса в пресквернейшем настроении, германцы молча зашли в номер Гебхардта, молча уселись в кресла и в течение какого-то времени старались не смотреть друг на друга.

— И что мы будем говорить Гиммлеру? — по старшинству нарушил их бессловесность рейхсмедик СС. — О чем решимся докладывать?

— Так, может, вообще не стоит решаться?

— Вы все шутите, штурмбаннфюрер, — угрюмо укорил его Геб-хардт. — А между тем американцы вели себя с нами так, словно мы пришли к ним набиваться в агенты Управления стратегических служб США или в Си-Ай-Си[61].

— Это не американцы нас так воспринимали, это мы с вами, господин группенфюрер так вели себя, словно пришли наниматься в обе эти службы сразу.

Гебхардт недобро как-то взглянул на штурмбаннфюрера. Он всегда, при любых обстоятельствах, требовал от младших себя по чину уважительного отношения. Но как этого потребовать от Хёттля, он не знал. И потом группенфюрер прекрасно понимал, что теперь они связаны тайной этих явно неудавшихся, но тем не менее в глазах врагов Гиммлера, преступных переговоров. А врагов у рейхсфюрера становилось все больше.

— На вашем месте я бы не прибегал к подобным выводам, Хёттль. Это недостойно офицера СС, а главное, неправдиво. Только так, и во имя рейха.

— Тогда докладывайте о том, что переговоры прошли успешно, — с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, проговорил Хёттль. — Причем одной этой фразой предлагаю ограничиться.

Рейхсмедик СС вновь впал в глубокое депрессивное молчание, а затем,* опустив голову на грудь, в позе человека крайне истощенного и разуверившегося, пробормотал:

— Сказать придется правду. Только так, и во имя рейха.

— Говорить правду — всегда сложно, — легкомысленно согласился штурмбаннфюрер, все еще не открывая глаз. При этом голова его оставалась запрокинутой на спинку кресла. — И, как правило, опасно. А потому в большинстве случаев бессмысленно.

— А правда, — ожесточенно довел Гебхардт свою мысль до логического конца, — заключается в том, что, в обмен на свободу и неприкосновенность рейхсфюрера СС, американцы потребовали от него свести на нет создание «Альпийской крепости», спасти всех англо-американских пленных и, что самое страшное, — захватить в свои руки и передать армии США весь германский атомно-бомбовый арсенал.

Штурмбаннфюрер натужно, по-стариковски изъял свое тело из глубины кресла и медлительно перенес к застекленной лоджии.

— Он что, действительно есть у нас, этот атомный арсенал?

— Оказывается, есть, раз американцы по этому поводу так занервничали, — передернул плечами рейхсмедик СС.

— Убийственный довод! Знать бы, по поводу чего американцы еще настроены нервничать.

— И много их изготовлено, этих бомб?

— Этого мне знать не положено. Однако я знакомился с заключением медицинской группы разработчиков[62]. Сила в этой бомбе непостижимая. Одной такой штуковины хватит, чтобы маршал Жуков остался как минимум без одной из своих армий, все коммунисты — без доброй половины Москвы.

Над дальней вершиной хребта появился истребитель. По всей видимости, он был швейцарским, поскольку летчик не спеша описал над хребтом круг и принялся выделывать фигуры высшего пилотажа. Получалось у него пока что коряво, очевидно, пилот был из молодых, но азарт в нем явно присутствовал.

— Почему же мы до сих пор ни одну из этих «матильд небесных» не пустили в ход? Хотя фюрер, не говоря уже о Геббельсе, десятки раз угрожал им и Сталину, и Черчиллю.

— Такие решения принимает только фюрер, — угрюмо объяснил Гебхардт.

— Чего же он ждет?! — вопрос был сугубо риторическим, однако не задать его Хёттль уже не мог. — Когда придут русские и скажут ему за этот арсенал «спасибо»?

— Значит, вы сторонник того, чтобы передать их американцам?

— Пока что я решительный противник того, чтобы они оказались в арсеналах русских или англичан. Возможно, все до единой бомбы следует уничтожить.

— Понятно: вместе с чертежами, обоснованием и всеми, кто имел отношение к созданию этой смертоносной «Матильды»…

— А что, существуют какие-то другие варианты? — уловил Хёттль в голосе рейхсмёдика-СС иронические оттенки.

Гебхардт поднялся из кресла и остановился у лоджии рядом со штурмбаннфюрером.

— Есть один. Правда, тоже сомнительный, но, за неимением ничего лучшего…

— Речь идет об Антарктиде?

— О ней. О «Базе-211», о «Новой Швабии», «Райском саде», наконец. Однако перспектива — остаток дней своих провести во льдах Антарктиды — Генриха Гиммлера не привлекает. Предпочтет с бомбой в обнимку предстать пред очи генерала Эйзенхауэра.

— А кто, по-вашему, готов отдать предпочтение Антарктиде? Кто уже сейчас порывается сделать это по собственной воле?

— Этого я не знаю. В самом деле, не знаю, — почти клятвенно подтвердил «рейхсмедик СС», почувствовав, что Хёттль способен не поверить ему.

Исчезнувший было с поля их зрения истребитель швейцарских ВВС вновь появился над вершинами хребта. Поскольку «Горный приют» располагался на одном из склонов соседнего хребта, создавалось впечатление, что свои пируэты пилот проделывает на огромном киноэкране.

— Что может быть удивительнее посреди всего этого ада мировой войны, нежели невоюющий истребитель в небе невоюющей державы?! — мечтательно произнес Гебхардт, наблюдая за очередным переходом самолета в умопомрачительное пике.

— Очевидно, вы хотели сказать: «Что может быть бессмысленнее?», — саркастически уточнил Хёттль.

— Увы, все, что не охвачено войной, еще долго будет казаться нам бессмысленны.

Часть вторая. АЛЬПИЙСКАЯ КРЕПОСТЬ

В этой войне каждый сам волен был избирать свою судьбу.

Да только на деле получалось так, что избирал-то он именно ту судьбу, которая уже давно и необратимо избрала его самого.

Богдан Сушинский

1

На рассвете на секретный аэродром «Альпийской крепости» прибыл военно-транспортный самолет люфтваффе. Белый цвет, в который аэродромники окрасили его фюзеляж, трудно было считать маскировочным на фоне недавно зазеленевшего луга, однако никто особо маскировать его здесь, на «Люфтальпен-1», и не собирался.

Первым из чрева машины выскочил рослый плечистый детина в короткой меховой куртке, высоких горнолыжных ботинках и в черном берете. Круто выпяченный подбородок, большой, по-орлиному изогнутый нос и цепкий взгляд выдавали в нем человека, привыкшего повелевать, причем делать это жестко и жестоко.

— Что вы там расселись, шкуродеры иллирийские?! — рявкнул он, как только умолкли двигатели «юнкерса». — Всем выйти и оцепить аэродром!

Все как один рослые и до угрюмости молчаливые, эти коммандос, облаченные в такие же, как у их командира, куртки, соскакивали на бетонные плиты и, повинуясь командам унтер-офицеров, направлялись в отведенный им сектор оцепления. Наблюдая за ними, Штубер ощущал, что с прибытием Свирепого Серба с его зомби-воинами он вдруг почувствовал себя увереннее.

Оцеплять аэродром никакой необходимости, конечно, не было: он находился внутри «Альпийской крепости» и достаточно хорошо охранялся гарнизонами местных дотов. Однако Свирепый Серб действовал именно так, как обязан был действовать командир десантников при высадке на любой незнакомой местности или в зоне боевых действий.

Еще через несколько минут, после короткого техосмотра двигателя, пилот вновь запустил его и поднялся в воздух, а над окрестными вершинами уже заходил на посадку второй самолет.

— Сколько всего зомби-воинов решено было перебросить сюда, гауптман? — спросил Штубер, как только Арсен Ведо-вич, он же — Свирепый Серб, приблизился к нему для доклада.

— Триста пятьдесят человек, — гортанно прокричал командир отряда зомби. — Рад, что мы снова служим вместе, господин комендант!

— Это вы… радуетесь, Ведович?! Что-то раньше я за вами такой способности не замечал. Особой сентиментальности тоже не обнаруживал.

— Потому что пришлось какое-то время послужить с обычными пехотными командирами вермахта. Они не понимают, что такое зомби, понятие не имеют, в чем особенность зомби-воинов, вообще многого не понимают и даже не хотят понять.

— Ну что вы хотите, Ведович: пехота — она и есть пехота.

— Кстати, в разряд воинов мы перевели наиболее подготовленных зомби из подразделений зомби-шахтеров, зомби-охранников, а также из аварийной и прочих команд.

— Где же остальные?

— На какой-то секретной военно-морской базе субмарин «Фюрер-конвоя»[63]. «Стаи «Фюрер-конвоя», как ее называют сами подводники.

— Их куда-то отправляют? — насторожился барон. Он знал, что скрывается за определением «Фюрер-конвой», поэтому тут же вспомнил о недавнем разговоре с Борманом.

— Пока нет. Как мне было сказано штандартенфюрером Овер-беком, пока что они проходят ускоренную военно-морскую подготовку на субмаринах. Мы же в это время будем проходить специальную горно-ледовую подготовку на все еще заснеженных альпийских лугах, — прошелся он взглядом по вершинам окрестных гор, пытаясь убедиться, что они все еще заснеженные.

— Армейская метеосводка утверждает, что завтра здесь, — указал пальцем на взлетную полосу, — снова будет лежать снег, — успокоил его Штубер.

— Это хорошо. Нам приказано: две недели прожить, зарываясь в снега. Окопы в снегу, блиндажи из снега, лежанки тоже из хорошо утоптанного, прикрытого плащ-палатками снега.

— Приходилось воевать в России?

— В югославских горах своего снега хватает, — сдержанно возмутился Свирепый Серб.

— Хорошо: две недели горно-ледовой подготовки на склонах и перевалах Альп…

— И в горных пещерах, — уточнил Свирепый Серб.

— Что за этим последует?

— Потом нас поменяют с командой зомби-подводников, чтобы тоже обкатать на субмаринах. Адмирал Дениц желает заранее знать, как зомби-воины поведут себя во время длительного плавания под водой, во чревах его субмарин. Некоторые офицеры «Фюрер-конвоя» опасаются, что во время длительного перехода зомби могут взбунтоваться, погубив при этом и себя, и экипажи.

— Но ведь страхи эти вполне обоснованы, а, как вы считаете, Свирепый Серб, повелитель зомби? Плаванье-то будет немыслимо длительным.

Офицеры встретились взглядами. Они прекрасно понимали, что ускоренной морской и горно-ледовой подготовке могут предавать только солдат, которым предстоит отправляться в Антарктиду. Однако вслух название континента произнесено так и не было. Хоть какая-то дань режиму исключительной секретности все же должна была отдаваться.

Через несколько минут после того, как приземлился последний самолет «небесного зомби-конвоя», Свирепый Серб построил свое навьюченное альпинистскими рюкзаками воинство и трусцой направил к ближайшей высокой, но относительно пологой вершине.

Метеорологи, как всегда, ошиблись: буранный заряд снега ударил по предгорью не через сутки, как предполагалось, а прямо сейчас. Однако Свирепого Серба, командира зомбированных солдат, это не остановило: растянувшись по извилистой горной тропе, отряд будущих воинов зомби-антарктов упорно поднимался все выше и выше, к одному из ледовых перевалов Баварских Альп.

2

Очередной налет армады английских бомбардировщиков наконец-то завершился, однако земля под ногами рейхсфюрера СС Гиммлера все еще конвульсивно, словно огромное раненое чудовище, вздрагивала и покачивалась. А затерявшийся между лесистыми холмами небольшой старинный особняк как-то старчески вздыхал и ревматически потрескивал толстыми, почти крепостными стенами.

Даже после того, как адъютант наконец доложил, что обер-группенфюрер СС Кальтенбруннер прибыл, Гиммлер все еще стоял у большого, массивного сейфа, опираясь локтем на приоткрытую дверцу, и задумчиво смотрел на кипу бумаг. Всех их надлежало хотя бы бегло просмотреть и какие-то сохранить и где-то спрятать, а какие-то немедленно сжечь.

Заниматься этим Гиммлеру смертельно не хотелось. Мысленно он уже был на севере Германии, во Фленсбурге, где предполагалось сформировать правительство, которое, по всей вероятности, должен был возглавить потенциальный преемник фюрера гросс-адмирал Дениц.

Правда, пока правительство существовало разве что в его собственных прожектах, потому что преемником фюрера пока что никто официально гросс-адмирала не провозглашал. Хотя после того, как стало понятно, что фюрер окончательно отвернулся от своего официального преемника рейхсмаршала Геринга[64], мало кто сомневался, что предпочтение будет отдано именно Деницу, уже прочно обосновавшемуся во Фленсбурге. Причем Гиммлер сам приложил немало усилий к тому, чтобы в конце концов фюрер невзлюбил своего бывшего любимчика.

Достаточно было того, что Генрих прозвал главнокомандующего люфтваффе «Королем спекулянтов» и всячески навязывал это прозвище в ближайшем окружении Гитлера. Причем оправдывал его тем, что рейхсмаршал Геринг предается праздному образу жизни, всяческому обогащению и непомерной домашней роскоши. К тому же ставка командующего военно-морским флотом все еще оставалась в довольно глубоком тылу. Так что мечтания Гиммлера о «правительстве Севера» оставались, по существу, мечтаниями о каких-то реальных, значимых действиях.

— Прибыл также оберстгруппенфюрер СС и генерал-полковник войск СС Пауль Хауссер, — вошел, плотно прикрыв за собой дверь, адъютант.

— Этого я не приглашал, — последовал ответ Гиммлера.

— Но это — Хауссер… — приглушенным голосом напомнил ему штандартенфюрер Брандт. — Бывший командир дивизии «Дас рейх», а значит, бывший армейский командир Скорцени, о чем генерал всякий раз напоминает.

— Это вы всякий раз напоминаете мне об этом, адъютант, — отрубил рейхсфюрер, отмахиваясь от Брандта, как от назойливой мухи. — Вы бы еще вспомнили, как, уже после освобождения Муссолини, группенфюрер Хауссер, поражая воображение завистников, дарил Скорцени итальянский спортивный автомобиль какой-то там новейшей модели.

— Автомобиль, да, было…[65] — невозмутимо подтвердил штандартенфюрер.

— …А Геринг, — не унимался рейхсфюрер СС, — даже снял для него «Золотой почетный знак летчика» с собственного мундира, чтобы лично приколоть на грудь Скорцени.

На самом деле вспоминать об этом Брандту не хотелось, зато он тут же вспомнил, что самого Гиммлера очень раздражала вся эта пропагандистская шумиха вокруг Скорцени, развязанная статс-секретарем министерства пропаганды Вернером Науманом и газетой «Фёлькишер беобахтер». Особенно выводили из себя хвалебные статьи ведущего корреспондента этой газеты Роберта Кретца, возводившего освободителя дуче в национальные герои.

— Что ему нужно? — сквозь зубы, по складам процедил рейхсфюрер, все еще стоя к адъютанту спиной и буквально повисая на дверце.

— Командующий группой армий «Г» («Юго-Запад»)[66] оказался здесь проездом в одну из своих находящихся на переформировании дивизий, но узнал, что вы здесь, и, как видите, решил…

— Он так решил?! — едва сдержал возмущение Гиммлер.

— Но вы же знаете упрямство Хауссера, — извиняющимся тоном произнес адъютант.

Рейхсфюрер знал упрямство этого «одноглазого Наполеончика», как он называл пятидесятидвухлетнего генерала, умудрившегося в октябре 1941 года, в бою, происходившем не где-нибудь, а как раз на всемирно известном по «Наполеоновским войнам» Бородинском поле под Можайском, потерять глаз, вместо которого теперь стояла искусно подделанная «стекляшка». И помнил, как, командуя танковым корпусом СС, в феврале сорок третьего, вопреки приказу фюрера, Хауссер вывел подчиненные ему войска из Харькова, спасая их от окружения и гибели.

Гитлер тогда буквально рассвирепел, однако снять Пауля с должности, разжаловать, а тем более — отдать под суд, не решился. Хауссера справедливо считали одним из основателей войск СС (ваффен-СС), который вначале длительное время инспектировал подготовку подразделений СС, действовавших в составе вермахта, а затем, в тридцать девятом, сформировал и принял командование первой мотопехотной дивизией, состоящей исключительно из членов СС. С этой дивизией он победно прошел по полям сражений во Франции, а со временем, уже под наименованием «Дас Рейх», повел ее отборные полки на Москву.

Да, тогда Гитлер рассвирепел, однако единственным наказанием, которое постигло мятежного командира корпуса СС, стало его распоряжение попридержать вручение Хауссеру Дубовых листьев к Рыцарскому кресту, приказ о которых уже был издан. Однако в марте того же года группенфюрер Хауссер сумел доказать свою тактическую мудрость военачальника, когда вновь повел спасенные им от окружения войска на Харьков и сумел взять его, нанеся большой урон противнику. Этот же спасенный им корпус, в составе дивизий «Дас Райх», «Лейбштандарт-СС Адольф Гитлер», которая к тому времени уже стала именоваться 1-й дивизией СС, а также дивизии СС «Тоттенкопф», Хауссер повел и на битву под Курском.

Возможно, Гиммлер не вспоминал бы сейчас об этих событиях, если бы не один нюанс: именно он, рейхсфюрер СС, пытался заставить Гитлера жестоко наказать, буквально расправиться с Хауссером. И дело заключалось не в какой-то личной неприязни. Просто Хауссер, получивший к тому времени в рядах эсэсовской молодежи кличку «Папа», становился слишком популярным.

Эсэсовская молодежь в самом деле воспринимала Хауссера, как крестного отца войск СС, основателя ваффен-СС, как своего покровителя, а главное, как первого, причем по-настоящему выдающегося, полководца СС.

К тому же в офицерских кругах стали распространяться слухи о том, что Папа собирает материал для книги о войсках СС, которая, по его замыслу, должна стать первой летописью ваффен-СС[67]. И уже вроде бы начал писать ее. Какой-то издатель даже пытался заключить с ним договор на издание этой книги.

Да, генерал становился популярным, а значит, слишком опасным для Гиммлера, который в отличие от «первого полководца СС» ничем не прославился ни при формировании СС, ни в создании ее идеологии, а главное, так ни разу и не побывал на фронте. Генрих понимал, что если бы сейчас Гитлеру взбрело в голову сместить его с поста рейхсфюрера СС и назначить Хауссера, ничего, кроме бурного восторга многих тысяч армейских эсэсовцев, это не вызвало бы. И то, что фюрер так и не решился наказать ослушника, лишний раз подтверждало опасение Гиммлера.

Однако еще большие опасения вызывало навязчивое стремление Хауссера отделить войска СС, то есть фронтовых солдат ваффен-СС, которые честно выполняли свой солдатский долг и никакими особыми зверствами не запятнали себя, от так называемых «черных СС», из которых формировались СД, гестапо, охранные отряд концлагерей и всевозможные карательные зондер-команды.

То есть по Хауссеру получалось, что существовали две СС: политическо-карательная и войсковая[68]. Уж этого-то, рассуждал Гиммлер, нельзя было допускать ни под каким предлогом.

Еще одну попытку убрать Хауссера рейхсфюрер предпринял после высадки войск союзников в Нормандии, стремясь свалить вину за поражение германских войск на него как командующего 7-й армией. Однако на сей раз Гитлер попросту не понял, о чем это рейхсфюрер пытается говорить с ним. Принципиально не пожелал понять. И это циничное «непонимание» было воспринято рейхсфюрером СС, как пощечина. Тем более что уже первого августа сорок четвертого Гитлер присвоил Хауссеру чин оберст-группенфюрера СС и генерал-полковника войск СС.

Ну а после разгромной для его армии битвы под Фале Хауссеру попросту повезло с ранением. Вместо того чтобы отстранить за бездарное командование, фюрер наградил его, тяжелораненого, Рыцарским крестом с Дубовыми листьями и Мечами. И тут уж Гиммлеру пришлось лишь проскрипеть зубами.

— Так, может быть, я предложу генералу Хауссеру, чтобы он какое-то время… — опять запустил свою «волынку» адъютант.

— Пусть входят вместе, — нетерпеливо, устало прервал его Гиммлер. — Какая уж тут, к черту, секретность?! Через пять минут пригласите их обоих.

— Ровно через пять минут, — согласно кивнул Брандт.

— А пока что попробуйте связать меня с рейхсмедиком СС Гебхардтом. Если вам это удастся, пригласите томящихся в приемной уже после телефонного разговора с ним.

— После телефонного разговора с ним, — оставался Брандт верным своей привычке повторять последние слова шефа. Словно бы пытался таким образом заставить его запомнить, что именно он приказывает своему адъютанту.

3

Свирепому Сербу и в голову не могло прийти, что на самом деле в первые же дни альпийской стажировки его отряд зомби-антарктов превратят в «кладбищенскую команду». И хотя название это происходило от слова «клад», а не от «кладбища», командиру отряда «Зомби-икс» это обстоятельство душу не согревало.

Обычно их поднимали по тревоге, садили в бронетранспортеры и по долинам, ущельям и горному бездорожью везли куда-то в глубь горного массива. Затем из небольшой части зомби гауптман Ведович, он же Свирепый Серб, формировал небольшое ближнее оцепление уже давно оцепленного эсэсовцами горного района, а остальную часть бросал на какой-то склон горы, к давно заброшенной штольне или к системе горных пещер. Именно туда, куда ему указывал до угрюмости молчаливый, рослый подполковник войск СС Курт Майнц, выступавший теперь в роли наставника и распорядителя.

В сопровождении двух эсэсовских ефрейторов-альпинистов Майнц обычно появлялся уже тогда, когда альпинистская часть отряда зомби готова была к работе. Отправив этих «смертолазов», как он называл своих ефрейторов, для прохождения маршрута и изучения ситуации, Майнц останавливался чуть в сторонке от зомби, как правило, на каком-нибудь пригорке, и терпеливо ждал, когда помощники прибудут с докладом.

Однако Свирепый Серб давно заметил, что прокладывали эти альпинистские маршруты все же не они, потому что к прибытию его зомби, крючья, где это необходимо, оказывались вбитыми, веревки — спущенными, а ступеньки прорубленными.

Уже во время третьего «захоронения» он заметил, что по склону горы от пещеры уходит группа из восьми альпинистов, причем вела их, как, глядя в бинокль, определил Арсен, женщина. Тогда же и альпинистка тоже свернула с тропы и прошлась биноклем по Ведовичу и его зомбированному воинству. Вот только продолжалось это «биноклевое» знакомство всего лишь несколько мгновений. По какой-то причине альпинистка всегда уводила свою группу, стараясь не сталкиваться с отрядом зомби.

Однако сегодня ей это не удалось. Свирепый Серб примчался, значительно опередив колонну со своими зомби, и остановил бронетранспортер так, чтобы неминуемо оказаться на пути альпинистов. Какая-то сила подталкивала его к знакомству с этой храброй женщиной. Причем влечение это было таким сильным, словно он оказался на некоем гористом острове, на котором ни одной женщины, кроме этой, уже не существовало. Судя по всему, она тоже искала возможности увидеться с ним поближе, потому что, пропустив мимо себя солдат из горно-егерской дивизии «Эдельвейс», на принадлежность к которой указывало изображение этого цветка на касках, она подождала, пока Ведович приблизится к ней.

— Вы-то, надеюсь, не зомби? — белозубо улыбнулась она, метнув взгляд на скучившихся чуть в стороне солдат Арсена.

— Видит Бог, нет, — твердым, мужественным голосом произнес Ведович. — Во всяком случае, не настолько, как мои солдаты, поскольку рано или поздно война всех нас превращает в зомби, — объяснил обычно молчаливый гауптман, удивляясь собственному красноречию.

— Почему же тогда вас называют Свирепым Сербом? — вновь призывно улыбнулась лейтенант дивизии «Эдельвейс», с любопытством вглядываясь в загорелое суровое лицо Арсена, на котором все — и выступающий подбородок, и могучие челюсти, и типичный для югославов римский нос с орлиной горбинкой — указывали на то, что человек перед ней действительно сильный, решительный и, очевидно, суровый.

— Наверное, потому что очень много воевал, однако в зомби превратиться так и не успел.

— То есть не успели дойти до той стадии, когда солдат превращается в безропотную, невозмутимую и почти бездушную машину для убийства… — кивнула альпинистка, только теперь снимая с себя каску и подвешивая ее к ремню, а на украшенную пшеничными волосами голову водружая аккуратно пошитый лазурный берет, подобного которому по цвету Арсен еще не видел.

Перед ним стояла рослая, под стать самому Ведовичу, женщина лет тридцати, с широкими, слегка приспущенными плечами, двумя аристократическими изгибами подступающими к крепкой, почти мужской шее. Красавицей назвать ее было трудно, тем не менее в ее открытом, «псевдославянском», как определил для себя серб, лице угадывалось нечто такое, что не только привлекало, но и свидетельствовало о сдержанной, суровой доброте.

— Насколько я понял, вы успели поинтересоваться моим именем, — произнес Ведович, чувствуя, что перед ним, возможно, как раз и стоит та женщина, которую он так давно искал, но в основном в горах Сербии и Хорватии.

— Успела, как видите, — простодушно подтвердила альпинистка.

— Узнать что-либо о вас будет значительно сложнее.

— Извините за вторжение, — неожиданно появился у него за спиной оберштурмбаннфюрер Курт Майнц, — но все, что от вас требуется, гауптман, так это запомнить, что зовут эту прекрасную женщину графиней Альбертой фон Ленц. В еще на всякий случай запомните, что графиня — известная германская альпинистка, с европейским именем, и что отец ее — владелец замка Шварцбург, в котором располагается теперь комендант «Альпийской крепости» барон фон Штубер со своим штабом.

— Благодарю, господин Майнц, — теперь уже сдержаннее улыбнулась Альберта. — Никто иной столь основательно отрекомендовать меня не смог бы.

— Вот только увлекаться друг другом я бы не советовал, — неожиданно мрачно, глядя себе под ноги, проворчал Курт. — Не то время, не та ситуация. Особенно та, в которой оказались вы.

Не ожидая реакции серба и альпинистки, он едва заметно кивнул и тут же направился к своим смертолазам-ефрейторам, предоставив этой паре возможность провести его удивленными взглядами.

— У нас что, действительно какая-то особая ситуация? — спросила Альберта, все еще не отводя взгляда от ссутуленной, далеко не офицерской спины оберштурмбаннфюрера.

— О которой я умудрился на какое-то время забыть, — добавил Арсен.

— Предполагается, что, прежде чем подписать акт о капитуляции, фюрер или Гиммлер прикажут всех ваших зомби-воинов расстрелять.

— Это вопрос или утверждение? — исподлобья взглянул Свирепый Серб на Альберту.

— Скорее вопрос, ибо никакими подобными сведениями, даже на уровне слухов, не обладаю. Просто попыталась истолковать слова оберштурмбаннфюрера СС.

— Где я могу разыскать вас, графиня?

— Обычно на этой стадии знакомства женщины стараются задавать массу ненужных вопросов и находить серьезные или наигранные поводы для того, чтобы избежать прямого ответа. Как, по-вашему, должна вести себя в данной ситуации я?

Свирепый Серб задумчиво взглянул на пологий, с крутыми участками, склон хребта.

— Как если бы отвечали, зависая над пропастью, на канате, который вот-вот оборвется.

Альберта чувственно вздохнула, словно мысленно произнесла традиционное: «Не доведи господь!»,

— В таком случае мой ответ должен восприниматься вами как награда за философский склад мышления. В Рейнштоке — что недалеко от вашего лагеря — у меня небольшой особнячок на Вильгельмштрассе, под номером 32. Все, вам пора… — кивнула она в сторону долины, в которой, под охраной танкетки и мотоциклистов, появилось несколько грузовиков с очередной партией секретный грузов, на каждом из которых должна была стоять маркировка «СС. Рейх. Исключительно секретно».

Свирепый Серб напряженно проследил за тем, как графиня фон Ленц дошла до небольшой излучины, приютившей автомобиль, который должен был доставить ее группу назад, в Рейн-шток, и села в кабинку рядом с водителем.

— Вильгельмштрассе, 32, — вслух пробубнил он, испугавшись, что забудет названный Альбертой адрес. Имена и адреса Арсен обычно забывал, но всегда помнил об этой слабинке своей памяти. — Рейншток, Вильгельмштрассе, 32. Графиня Альберта фон Ленц.

— Готовьте людей, гауптман. Разбивайте их на группы, ставьте задачу и… следите за тем, чтобы ваши бездельники не теряли времени! — прикрикнул на него оберштурмбаннфюрер.

— Прослежу.

— Не забывайте, с каким грузом работаете.

— Знать бы, с каким именно, — огрызнулся Свирепый Серб.

— Молите Господа, что не знаете. — А когда все обшитые про-резиновой тканью ящики и металлические бочки были перегружены из машин на обширный уступ у подножия горы, да к тому же, ефрейторы-«смертолазы» доложили о том, что пещера для захоронения секретного груза подготовлена, Майнц уже совершенно официально, приказным тоном, произнес:

— Ваша задача, гауптман Ведович: переправить весь груз в одну из внутренних пещер, которую вам укажут мои ефрейторы, правильно разместить его там, а затем завалить камнями и всячески замаскировать. Внешний вход в штольню тоже следует завалить камнями, а затем мои ефрейторы его заминируют.

— Есть, переправить и замаскировать.

— Об особой секретности этого задания и наказании за разглашение вы и ваши люди предупреждены. — Эту фразу обер-штурмбаннфюрер произносил всякий раз, когда отправлял их на склон очередной горы.

Свирепый Серб присмотрелся к выгруженным ящикам, как банкир к слиткам золота, которое так и не сумел заполучить, и взглотнул слюну.

— Так точно, предупреждены. Особенно — мои люди, — блеснул золотой коронкой гауптман.

Майнц выдержал небольшую паузу и тоже с трудом оторвал взгляд от ящиков и бочек.

— Кстати, здесь груз СД и личный груз Гиммлера. Странно, что даже СД бросилось спасать свои сокровища только сейчас. Конечно, в ближайших деревушках найдутся люди, которые возьмут этот клад под охрану, убивая каждого, кто попытается заинтересоваться им. Но все же поздновато наша служба безопасности занялась этим.

— Люди, естественно, появятся, — криво усмехнулся командир зомби-антарктов.

Майнц обратил внимание на то, что гауптман как-то слишком уж вяло реагирует на его слова, тем не мене продолжил изливать душу:

— Знать бы, что в этих пиратских бочках на самом деле. Неужели такая масса драгоценностей? — вновь выжидающе взглянул на гауптмана. — И если столько сумели накопить сотрудники СД, то хотелось бы знать, что представляют собой запасы гестапо?

— Нам этого знать не положено, — чеканя каждое слово, произнес Свирепый Серб.

Оберштурмбаннфюрер подергал уголками губ, сдерживая то ли ухмылку, то ли разочарование.

— Именно это я и хотел услышать от вас, — сухо произнес он, и для Ведовича так и осталось загадкой, с какой же целью оберштурмбаннфюрер затеял этот разговор и что в действительности хотел услышать от него.

4

Пока Брандт, этот плечистый коротышка, морочился с телефоном, Генрих продолжал бездумно зависать над открытым сейфом. Со стороны могло показаться, что рейхсфюрер мучительно пытается принять какое-то решение, однако на самом деле он лишь предавался привычному для себя бездумному созерцанию, которое, впрочем, иногда действительно способно было порождать некие идеи, как правило, полубредовые.

После того как начались регулярные бомбежки Берлина, рейхсфюрер СС перенес свою штаб-квартиру сюда, в патриархальную холмистую местность одного из дальних юго-западных пригородов столицы. Беспардонно вытеснив при этом местное отделение СД, штат которого попросту влил в состав поредевшего охранного полка СС, отправлявшегося завтра, после кратковременного отдыха и переформирования, на фронт.

Сюда же, вместе с тремя сейфами, Гиммлер перевез и значительную часть своего штабного и личного архива. Теперь он стоял перед одним из этих хранилищ компромата, таящих в себе неоценимые, с точки зрения следователей международного трибунала для военных преступников, материалы. Того «сурового, но справедливого трибунала», к созданию которого так настойчиво призывает левая и прочая антигерманская пресса Англии, Франции, Бельгии…

То, что большую часть архива следует предать огню, — понятно. А вот, где организовать тайники для всего того материала, уничтожать который не хотелось бы, слишком уж он важен для восприятия самой истории создания «Шутцштаффель[69]», — этого вождь СС пока не знал. Как не знал и того, куда девать несколько специально изготовленных металлических сундуков, таивших в себе изыскания хитрецов из Института военных исследований (он же — Институт по изучению наследственности) «Аненербе».

Понятно, что среди этих материалов встречалось немало всякого бреда. Но были и донесения, которые касались поисков контакта с представителями Внутреннего Мира планеты, разработки теории «полой Земли» и исследований в районе Новой Швабии. Еще лет пять назад он не дал бы за эти сведения даже ломаного гроша, но теперь по вечерам он готов быв вчитываться в них, как в библейские пророчества.

Вот и сейчас, созерцая всю ту суету, которая творится вокруг основных центров власти, а также военного и разведывательнодиверсионного командования рейха, Гиммлер задавался вопросом: «Неужели крах империи Гитлера в самом деле оказался столь неожиданным и даже непредсказуемым?!». Как же тогда быть с контактами с Высшими Посвященными, на которые раньше так ссылался Гитлер? Уж эти-то «посвященные» обязаны были предвидеть ход событий. Или же в какое-то время они попросту отвернулись от него, от национал-социалистской идеи, от рейха?

Сколько ни искал Гиммлер в бумагах «Аннербе» хоть какие-то следы этих встреч-бесед фюрера с «посвященными», однако ничего обнаружить так и не сумел. И в последнее время он все чаще задавался вопросом: «Так, может, всего этого: встреч с Высшими Посвященными, их пророческих напутствий и благословений — попросту не было? Велась всего лишь обычная пропагандистская игра на публику?».

Интересно, кто бы мог знать это наверняка: Геринг, который одно время очень активно интересовался делами «Аненербе»? Заполучить бы все те, секретные материалы «Института Геринга»[70], которые рейхсмаршал то ли уничтожил, то ли не пожелал выдать вместе со всеми прочими бумагами во время передачи этого заведения в ведение VI управления Главного управления имперской безопасности (РСХА).

Вот только заполучить их, судя по всему, не удастся. Да и поздно уже заниматься этим. Хотя американскую разведку, с которой, как понимал Гиммлер, ему придется очень тесно сотрудничать в общей борьбе против русских коммунистов, они очень заинтересовали бы. Впрочем, не исключено, что хитрец Геринг потому и попридержал эти бумаги, что расценивает их как разменную валюту?

Остается еще Геббельс. Но это — обычный пропагандистский трепач. Ничего серьезного, ничего основательного за душей у него нет и быть не может. Иное дело Борман… А что, если бы удалось потрясти личные архивы Бормана…

— Гебхардта обнаружить не удалось, — развеял адъютант его мыслительные поиски сообщением “по внутренней связи. — Его разыскивают и, как только найдут, — сразу же доложат. Зато уже обнаружился Скорцени.

— Скорцени? — как-то не сразу «включился» Гиммлер. — Разве мы его приглашали? Он был нужен?

Брандт искоса взглянул на стоявшего рядом со столом Каль-тенбруннера, молча положил трубку и вошел в кабинет.

— Вы действительно интересовались Скорцени, — вполголоса напомнил он рейхсфюреру.

— Там, может, вы еще и напомните, в связи с чем? — с вежливой раздраженностью обратился к нему Гиммлер.

— Речь шла о местонахождении вашего двойника, шарфюрера Клауса Штайна.

— Ах, двойника?! Да-да, припоминаю, — поморщил лоб рейхсфюрер, не решаясь признаваться адъютанту, что вспомнил он только то, что действительно просил разыскать двойника. А вот к чему была такая спешка и вообще что за надобность?

В последнее время Генрих все чаще ловил себя на том, что многие распоряжения отдает как бы спонтанно, на всякий случай, не задумываясь над сутью вызванных ими действий.

— Кстати, надо бы дать ему какой-нибудь приличный чин, а то ведь неудобно: двойник рейхсфюрера — и вдруг в чине унтер-фельдфебеля войск СС!

— Считаете, что если мы повысим его до обер-фельдфебеля, то морально-этические проблемы, связанные с наличием двойников, исчезнут сами собой?

— Нет, чин надо бы офицерский, — со всей мыслимой серьезностью посоветовал адъютант, не позволяя Гиммлеру втягивать себя в философские дебаты. — Хотя бы самый начальный — унтерштурмфюрера.

— Вы бы лучше выяснили, жив ли он еще, ваш кандидат в унтерштурмфюреры.

— Это может знать только Скорцени. Конечно, вы отмахнулись от своего двойника так, что кто-либо иной на месте Скорцени тут же отправил бы его в крематорий. Но только не обер-диверсант рейха.

— Исходите из того,' что сам он и подбирал этого двойника вместе с очередным двойником для Гитлера.

— Скорцени действительно сохранил двойника, но он ничего не предпринимает из жалости. Из расчета — да. Как всякий диверсант, он любит просчитывать десятки вариантов развития событий, а потому многое делает на всякий случай и многое приберегает «про запас».

— Вот и будем надеяться, что этого вашего Клауса Штайна тоже приберег.

— И все же странно: фюрер своего двойника Зомбарта воспринял, а вы своего почему-то потребовали убрать. Хотя у фюрера их уже три, а может, и четыре. У вас же под рукой теперь ни одного.

— Кому, как не вам, штандартенфюрер, знать, что у рейхсфюрера Генриха Гиммлера двойников быть не должно.

— Неужели фюрер все-таки запретил?! — ужаснулся Брандт. — Геринг как-то угрожал, что потребует от фюрера запретить эту «игру в двойников». Очевидно, потому, что найти двойника «борову люфтваффе» вряд ли удастся.

— Мы не о том говорим, — поморщился рейхсфюрер. — У Гиммлера не должно быть двойников, потому что он никого не боится, ни от кого не прячется, но и никому другому не позволит… выдавать себя за рейхсфюрера. Слышали, Брандт, никому!

— Вы уже неоднажды говорили об этом.

— Я не могу терпеть, чтобы рядом со мной плодились некие «лже-Гиммлеры» и «лже-рейхсфюреры», наподобие того, как они плодятся в окружении Гитлера. А теперь зовите Кальтенбруннера и этого вояку…

— Оберстгруппенфюрера СС Хауссера.

— Именно этот чин я и хотел назвать.

— Но со Скорцени я все же предварительно поговорю об этом вашем… заместителе, — попытался Брандт как-то избежать слов «двойник» и «лже-Гиммлер».

5

Ровно в восемь, когда Софи уже завершала свой утренний туалет, в номере раздался телефонный звонок. Пожелав ей доброго утра, какой-то мужчина, говоривший по-германски с заметным акцентом, сказал, что он очень хотел бы встретиться с ней, чтобы обсудить один сугубо искусствоведческий вопрос. Он будет ждать ее в черном «виллисе», припаркованном справа от входа.

— И это все, что вы хотели сообщить мне? — жестко поинтересовалась Софи, не торопясь давать согласия на встречу.

— Еще я хотел пожелать вам: «Пусть боги всегда будут благосклонны к вашим прегрешениям».

Именно этой фразой завершал каждый сеанс с радисткой Ингой ее английский коллега. Сейчас же она прозвучала, как пароль.

— Когда я подойду к машине, вы обязаны будете повторить это милостивое пожелание, — предупредила Софи. — Не заставляйте меня и моих друзей, которые меня подстраховывают, нервничать.

— Мне известно, что друзья у вас суровые, — последовал сдержанный ответ.

Англичанин, назвавшийся Фредом, оказался худощавым, спортивного вида мужчиной лет сорока. Фред сам сидел за рулем, налегая на него грудью, и со стороны могло показаться, что он только для того и припарковал машину, чтобы немного вздремнуть.

— Наш общий знакомый заявил, что вы не желаете встречаться с монахом Тото. Позвольте поинтересоваться, почему? — проговорил англичанин, как только Софи уселась рядом с ним.

— Я не хочу, чтобы копии тех сведений, которые я намерена передать вам, завтра же оказались на столе у Мюллера и Кальтенбруннера, а мой жених отправился на виселицу.

— У вас имеется достаточно аргументов, чтобы так судить об агенте Тото?

— Вы еще забыли добавить: «бедном, вечно молящемся…», чтобы разжалобить меня.

— Но согласитесь, что вопрос щепетильный.

— Это тот случай, джентльмены из СИС, когда агента проще сначала убрать, а уж затем искать доказательства его измены.

Слушая ее, Фред задумчиво жестикулировал губами. Софи еще никогда не приходилось встречать человека с такой странной привычкой. То сворачивая губы трубочкой, то подергивая ими или вытягивая шнурками, Фред словно бы шифровал таким образом. слова женщины языком глухонемых. Но если вся эта артистическая жестикуляция была лишь отражением его мыслительного процесса, то тут и в самом деле было над чем задуматься.

— Согласен, агента Тото нужно как следует проверить. Больше к нему не возвращаемся. Что вы способны сказать нам о человеке, который стал источником ваших сведений? Наш общий знакомый уведомил меня, что речь идет об известном диверсанте штурмбаннфюрере фон Штубере.

— Уже одного этого сообщения было бы достаточно, чтобы вы зауважали меня, сэр. Но ведь сказали-то вы не все, что услышали он нашего общего знакомого.

— Того самого майора СС Штубера, которого Скорцени назначил комендантом «Альпийской крепости».

— Временным комендантом, — уточнила Софи. — До того дня, когда туда будут перенесены рейхсканцелярия, штаб вермахта и люфтваффе. Тогда уже комендантом, скорее всего, станет кто-то из адъютантов фюрера.

— Вы уверены, что они действительно переедут туда?

— А вы конечно же уверены, что вся верхушка рейха с фюрером во главе построится и со знаменами и штурмовыми факелами в руках пойдет сдаваться маршалу Жукову? Или генералу Эйзенхауэру, что для «золотых фазанов» рейха было бы предпочтительнее?

Фред внимательно проследил за каким-то господином в сером клетчатом пальто с поднятым воротником, который объявился в нескольких шагах от его машины, подождал, когда он сядет в подоспевшее такси, и только тогда ответил:

— Если исходить из общих умозаключений, то вы правы.

— Какие уж тут умовыводы-умозаключения?! Когда вы в последний раз смотрели на карту боевых действий на территории Германии? То-то же… И потом, взгляните на эти сведения, — повертела она между пальцами крохотным сверточком, в котором была фотопленка с текстом донесения и, на отдельной страничке, алфавитно-цифровой ключ-шифр. — Оцените, какие силы подтягиваются сейчас в «Альпийскую крепость» и какие средства привлекаются для создания укрепленных районов этой условной твердыни. Здесь, — постучала ноготком во свертку, — все ее будущие параметры, с максимально возможной оценкой мощи гарнизона. А главное, здесь больше сведений, чем способны собрать все ваши союзные разведки вместе взятые.

Фред жестом факира изъял сверточек из руки Софи и тут же сунул его во внутренний карман.

— Завтра же мы сообщим наше мнение об этих сведениях.

— Считаете, что оно должно интересовать меня?

Пожевав губами, Фред как-то странно, по-детски, поджал их.

— Как-никак, оценка вашей работы. И, как всякий профессионал…

— Тогда сообщайте, но вместе с суммой причитающегося мне в связи с этим гонорара, перечисленного на известный вам счет, — властно диктовала свои условия Софи.

— Это обсуждению не подлежит.

— Что же касается оценки моих сведений… Как бы вы к ним ни отнеслись, сути дела это не меняет.

— Мы навели кое-какие справки и выяснили, кто такой барон фон Штубер. Оказывается, это один из самых активных сподвижников Скорцени.

— Так это ж уже всему миру известно. Лучший диверсант рейха. После этого проходимца Скорцени, естественно.

Фред метнул взгляд на Софи и загадочно как-то улыбнулся.

— Не так уж он известен, как вам хотелось бы, гауптман Жер-ницки. Иное дело гауптштурмфюрер фон Фелькерсам.

— А почему вы причисляете его к диверсантам? Самый заурядный командир истребительного батальона «Ост». Правда, знаменитые «Фридентальские диверсионные курсы» он все же окончил, но… Кстати, в последних числах января погиб в бою с русскими.

— Он действительно погиб? — насторожился Фред.

— Непроверенными сведениями не торгую.

— Хочется верить.

— Этого ваша служба тоже намеревалась завербовать?

— Ни в коем случае. Какой от него толк? Таких, как он, мы пытаемся отслеживать, чтобы после капитуляции рейха знать, кто из этих матерых эсэсовцев уже на том свете, а кто еще скрывается где-нибудь в Австрии или в Латинской Америке.

— Иное дело если бы вы назвали имя специалиста по Африке Виммера-Ламквета, который в свое время очень много нервов и крови попортил вам в Восточной Африке, в частности, в Танганьике[71].

Софи умышленно употребила имя этого диверсанта, чтобы дать Фреду понять, что устраивать ей проверки на информированность по поводу соратников Скорцени бессмысленно.

— И где же он сейчас?

— В плену у русских.

— Специалист по Африке?! Странная судьба у этого диверсанта.

— В том-то и дело, что его даже не заслали в тыл русским, а всего лишь на оккупированную германскими войсками территорию. Но выяснилось, что это не Африка, в России все серьезнее.

— Надо бы после войны выторговать его у русских и повесить в центре Лондона.

— Потому и назвала его имя, что знаю: английское правительство объявило денежную награду за его поимку. Правда, сумма ничтожная, всего 500 фунтов стерлингов, но все же.

— По-моему убеждению, его голова должна оценивать стоимостью веревки, на которой он будет повешен, — проворчал Фред, и Софи вдруг показалось, что пути этого человека уже каким-то образом пересекались с путями Виммера-Ламквета. — Но это в будущем, а пока что вспомните о своем женихе бароне фон Штубере.

6

Кальтенбруннер был слегка удивлен тем, что вместе с ним Гиммлер приглашает и оберстгруппенфюрера Хауссера, но коль уж так произошло, решил пропустить старого вояку впереди себя.

— Раз уж я оказался в этих местах, — еще с порога начал командующий группой армий «Юго-Запад», — то решил, что надо навестить фюрера СС и выслушать мудрые наставления. Иначе с моей стороны было бы неправильно. Я, старый солдат, понимаю это только так!

Право на равных, с солдатской прямотой, общаться с кем угодно, вплоть до фюрера, Хауссер завоевывал себе не высоким положением в СС и эсэсовскими армейскими чинами, а как раз этой своей беспардонной солдатской прямотой.

Внешне генерал и сам был похож на простого солдата-окопника, в которого когда-то превратили столь же непритязательного крестьянина с альпийских предгорий. Простое, без какого-либо налета аристократизма, худощавое, прыщеватое лицо с глубокими продольными морщинами; красноватый, словно обожженный над солдатским костром нос, небольшие, вечно прищуренные и с какой-то плутоватой хитринкой глазки. Причем небрежно, возможно, у какого заштатного казарменного портняжки сшитый, генеральский мундир уже ничего не менял в его облике, во всяком случае, к лучшему. Скорее, наоборот, подчеркивал кричащее несоответствие самой этой личности — ее армейскому и общественному статусу.

Кто бы мог предположить, что этот человек родился в семье потомственного прусского офицера, окончил кадетское училище и две академии, а в начале 1930-х, выйдя в отставку в чине генерал-лейтенанта, стал одним из создателей могущественной организации ветеранов рейхсвера «Стальной шлем» и возглавил ее ведущее, Берлинско-Бранденбургское, отделение?![72]

— То есть у вас нет ко мне каких-то конкретных просьб? — облегченно вздохнул Гиммлер, понимая, каким непростым мог выдаться диалог с этим фронтовым генерал-полковником, в свое время чуть было не достигшем предместий Москвы и теперь отмеченного всеми возможными наградами.

— Их множество, рейхсфюрер. Но о них я уже говорил в штабе войск СС. Не рейхсфюрерское это дело — штабистские завалы разгребать. Я, старый солдат, понимаю это только так!

Первым порывом Гиммлера было стремление вежливо выпроводить Хауссера, но тут он вдруг подумал, что это даже хорошо, что объявление Кальтенбруннеру столь важного решения будет происходить не с глазу на глаз, а в присутствии эсэсовца такого высокого чина, да к тому же командующего группы армий «Юго-Запад». То есть создается хоть какая-то иллюзия коллегиальности. Поэтому он вежливо предложил Хауссеру:

— Коль так, прошу вас, оберстгруппенфюрер СС и генерал-полковник войск СС Хауссер, присутствовать, точнее даже, быть участником очень важного государственного акта.

Кальтенбруннер удивленно смотрел на рейхсфюрера, представления не имея о том, что сейчас должно произойти. О повышении в чине речи быть не могло, впереди только чин рейхсфюрера, носителем которого мог оставаться только один человек — Гиммлер; о награждении каким-либо орденом заботиться сейчас было бессмысленно.

Гиммлер усадил обоих обергруппенфюреров, прикрыв сейф, уселся сам и, глядя в стол перед собой, мрачно и как-то не очень внятно произнес:

— С ситуацией в рейхе вы знакомы. Она очень сложная, однако обсуждать ее мы не будем.

— Ситуация складывается отвратительная, — поддержал его Хауссер, хотя не должен был ронять ни звука. — Пора предпринимать какие-то решительные меры. Я, старый солдат, понимаю это только так!

Кальтенбруннер всего лишь болезненно поморщился. Эта мимика отработана у него была прекрасно: он постоянно мучился зубной болью, а изо рта его несло такой гнилью, что Гиммлер уже несколько раз в приказном порядке отправлял его к своему придворному дантисту. Вот только кресла зубного врача Эрнст боялся, как еретик — костра инквизиции.

Да, он всего лишь поморщился, зато рейхсфюрер недовольно проворчал:

— Наберитесь терпения, генерал-полковник Хауссер. Выскажетесь в конце встречи.

— Я — старый солдат, рейхсфюрер. Я только что с фронта. И на фронте, и здесь — я всегда, со всей прямотой..

Тут уже и Гиммлер поморщился так, что Кальтенбруннер мог посмотреть на него с сочувствием.

— Обергруппенфюрер Кальтенбруннер. Как начальник полиции безопасности и службы безопасности рейха вы обязаны находиться сейчас в районе «Альпийской крепости». Отправляйтесь туда вместе со своим штабом и всеми подчиненными.

— Завтра же я буду в этом районе.

— Поторопитесь, пока мы не оказались полностью отрезанными от Южной Германии. Как известно, фюрер отказался переносить свою рейхсканцелярию в «Альпийскую крепость», как предполагалось ранее, приняв решение руководить дальнейшими боевыми действиями и обороной Берлина из своего столичного рейхсбункера.

— Непонятное решение, — пожал плечами Хауссер. — Оборону Берлина следовало поручить кому-либо из множества фельдмаршалов. Возможно, тому же Кейтелю; пусть бы он попытался на фронте исполнить хотя бы один из своих нелепых приказов. Я, старый солдат, понимаю это только так!

— Но… столица без фюрера? — неуверенно произнес Кальтенбруннер. — Сам отъезд Гитлера из Берлина уже воспринимался бы как бегство и как сдача столицы.

— Вы все не так воспринимаете, Эрнст, — возразил Хауссер. — Фюреру вовсе не обязательно все время находится в столице. Вспомните, сколько времени он провел далеко от Берлина, в своей восточно-прусской ставке «Вольфшанце». Почти всю русскую кампанию!

— Тогда была другая ситуация, — несмело возразил начальник Главного управления имперской безопасности. Тогда наши войска находились в России, а не русские — в Германии.

— Но когда в ноябре прошлого года он оставил ставку в Восточной Пруссии и вместе со всем штабом перебрался в «Орлиное гнездо»[73], это что, тоже была «иная ситуация»? А ведь до января он находился там, почти на границе с Францией, и, как видите, командовал.

— Это ничего не меняет. Фюрер должен находиться там, где все еще остается множество его солдат и много неоккупирован-ной территории. И вообще следует полагать, что столица рейха всегда находится там, где находится ее фюрер. Я, старый солдат, понимаю это только так.

7

Как только вход в одну из дальних катакомбных выработок, в которой прятался «секретный груз СД», оказался завален камнями, ефрейторы-«смертолазы» потребовали, чтобы Свирепый Серб увел своих людей за ближайший изгиб штольни, и, заложив два небольших тротиловых заряда, подобных тем, которые обычно использовались в карьерах, привели их в действие.

Вернувшись после взрывов, якобы для того, чтобы убедиться, что его солдаты ничего из снаряжения не забыли, Арсен обратил внимание, что теперь их завал удвоился в толщине, а главное, теперь он напоминал породу, оказавшуюся там после естественного обвала. Никому и в голову не пришло бы рыться в этой опавшей лавине в поисках каких-либо кладов.

— Уходите, гауптман, отсюда, уходите! — прикрикнул на него старший из «смертолазов», изымая из ниши очередной керосиновый фонарь, освещавший штольню.

— Спокойно, сейчас уйду.

— Вы не имели права оставаться здесь, — почему-то взъелся на него ефрейтор.

Арсен попытался объяснить ему причину своего возвращения, однако «скалолаз» угрожающе предупредил его:

— Меня не интересует причина вашего появления здесь, господин гауптман. Мы получили приказ стрелять в каждого, кто окажется в зоне завала после взрыва.

— Неправда, ефрейтор, такого приказа вы не получали, — решительно осадил его Арсен, хотя и с его стороны это тоже был чистой воды блеф.

Несколько секунд «смертолаз» пребывал в явном смятении, поскольку Ведович был значительно выше его по чину, но вскоре пришел в себя и объяснил:

— В любом случае нам приказано было обеспечить охрану этого объекта. Выводите своих людей из штольни, у следующего изгиба мы произведем еще один взрыв. Взрывчатка уже заложена.

Свирепый Серб пытался еще что-то произнести в свое оправдание, но в эту минуту за спиной у него послышалось шуршание шагов. Оглянувшись, он увидел Майнца, приближавшегося в сопровождении своего адъютанта.

— Вы уверены, что взрывчатка заложена правильно и осечки не последует, ефрейтор?

— Абсолютно уверен, господин оберштурмбаннфюрер, — ответил старший из «смертолазов». — «Адская машинка» стоит в нише, справа от вас.

— В таком случае, мне приказано объявить, что в ваших услугах рейх больше не нуждается, господа, — спокойно, с неприкрытым цинизмом в голосе произнес Майнц, останавливаясь плечом в плечо со Свирепым Сербом.

— Значит, мы свободны? — не понял сути его слов ефрейтор-«смертолаз».

— Теперь уже окончательно, — заверил его оберштурмбаннфюрер. — Фридрих, подтверди мои слова:

И в ту же секунду длинной очередью из автомата его адъютант скосил обоих горных егерей, затем приблизился и еще раз прошелся по ним очередью, теперь уже по лежащим. Встревоженный такой расправой, Свирепый Серб схватился за пистолет, однако Майнц все тем же ровным, невозмутимым голосом утешил его:

— Вас, гауптман Ведович, этот приказ пока что не касается. Заметьте, я сказал: «Пока что…».

— Но все же я должен прийти к выводу, что в наших услугах Гиммлер больше не нуждается?

— Вы как-то слишком неопределенно произнесли это «наших».

— Я имел в виду — меня и моих зомби, а не этих двоих парней, которых вы только что уложили.

Реакция на его слова была настолько неожиданной, что Ведович буквально опешил.

— Ну, во-первых, уложил не я, а мой адъютант! — буквально взорвался подполковник СС, доселе казавшийся невозмутимым, как горный утес. — Но даже этого вы, лично вы, гауптман Ведо-вцч, своими глазами не видели, ибо вас, лично вас, в штольне этой никогда не было. Вам это понятно, или мне вновь следует прибегнуть к помощи моего несравненного Фридриха?!

— Не следует, — как можно сдержаннее заверил его Свирепый Серб, едва сдерживаясь, чтобы не уложить его вместе с Фридрихом. — Ваш адъютант, как всегда, был убедителен.

— И так было всегда. Во Фридрихе я никогда не сомневался. Чего не могу сказать о вас.

— Во мне?! — искренне удивился Ведович. — Странно. Мне-то казалось, что до сих пор мы почти не соприкасались.

— До сих пор так оно и было. Но теперь, как видите, мы уже связаны. Причем кровавыми узами.

— Что звучит еще более странно, — вновь попытался окрыситься Свирепый Серб, однако Майнц не позволил ему этого:

— Сейчас не время для споров по пустякам. Причем когда я говорю: «Сейчас», то имею в виду не только те минуты, которые мы проводим в с вами в штольне. Поэтому мой вам совет: отправляйтесь-ка вы вместе со своими зомби вниз и ждите меня там. Точнее, отправляйте своих «зомби-воинов» с кем-то из командиров на базу, а мы с вами отправимся в Рейншток в моей машине. Нам есть о чем поговорить.

Когда после несильного взрыва Майнц появился из штольни вместе с адъютантом, Свирепый Серб был немало удивлен: он был почти уверен, что оберштурмбаннфюрер отправит своего «несравненного Фридриха» вслед за ефрейторами-«смерто-л азами».

— Через два дня вы произведете в этом районе еще одно «захоронение» клада, — объяснил эсэсовец после того, как они все вместе спустились к подножию хребта.

Арсен напряженно ждал, что Майнц что-то добавит к сказанному, но тот надолго умолк. Свирепый Серб проследил за тем, чтобы все зомби сели в машины и уехали. Вместе с ними, по настоянию Майнца, отправился и его адъютант.

— Что последует после этого последнего захоронения? — решился нарушить молчание Свирепый Серб. — Нас перебросят на другой участок, отправят на фронт? Кто-нибудь вообще вспомнит о нас? Может, мы наконец приступим к тренировкам?

— В Берлине торопятся и нервничают, — ответил Майнц и, закурив сигарету, уселся за руль. — Каждый день приближает нас к краху Или, может быть, у вас все еще остаются какие-то иллюзии на этот счет?

— По-моему, их лишился даже фюрер.

— К сожалению, нет. Все еще… Если в течение ближайшей недели ваш зомби-отряд не сумеют отправить на «Базу-211», то есть в Антарктиду, его ликвидируют точно так же, как только что мы ликвидировали двух нежелательных свидетелей в этой штольне.

— Вы уже получали на этот счет какие-то указания? — насторожился Свирепый Серб.

Оберштурмбаннфюрер осторожно вывел машину по каменистой долине на горную едва просматриваемую дорогу, которая где-то там, в двух километрах отсюда, должна незаметно влиться в шоссе, и только тогда ответил.

— Я бы не решился сам расстрелять этих двух ефрейторов, если бы не жесткий приказ: «Военнослужащие, которые занимались поиском и оборудованием тайников, должны быть немедленно нейтрализованы!».

— Но ведь предстоит еще одно «захоронение».

— Еще одно — если речь идет об этом районе, — уточнил Майнц. — Подобные операции проводятся сейчас и в других районах. Для последующей акции сюда будут направлены еще двое горных егерей, которых ждет та же участь.

— Значит, мой отряд тоже будет ликвидирован?

— Никому в рейхсканцелярии не захочется оставлять на свободе стольких свидетелей недавних захоронений кладов СД, да к тому же зомби, наличие которых уже само по себе является имперской тайной, — просто, как о чем-то совершенно обыденном, поведал Курт. И ни один мускул на его бронзово-сером, иссеченном сетью мелких морщин лице, которое в самом деле напоминало лицо старого, вынужденного постоянно находиться на палубе рыбака, — не дрогнул.

Свирепый Серб с минуту молча рассматривал в боковое стекло зазеленевший склон предгорья, за которым возникал изгиб небольшой горной речушки. Они уже сумели выбраться из ущелья, но и здесь, как почти повсюду в этой части Альп, ландшафт представал унылым и каким-то неземным, словно бы они оказались на другой планете.

— Почему вы умолкли, оберштурмбаннфюрер?

— Я ждал не этого вопроса.

— Есть несколько вопросов, которые я могу задать вам в создавшейся ситуации.

Майнц сделал такую глубокую затяжку, словно уже выкуривал последнюю сигарету перед казнью и, выбросив окурок, процедил:

— Правильно, несколько. Не понимаю, почему теряете время.

— Разговор затеяли вы, Майнц. И в машину вашу я тоже не напрашивался.

— Очевидно, мы все еще не доверяем друг другу.

— Почему я должен доверять вам? Вы ведь даже не серб.

— А вы готовы довериться любому человеку, если только он признает себя сербом? — с любопытством взглянул на него Курт. — Что действительно для вас так важно, чтобы рядом был славянин, и обязательно — серб?

— Если бы я мог довериться всякому, кто считает себя сербом, в моей благословенной Всевышним Сербии не было бы такой кровопролитной гражданской войны, причем в то время, когда она оккупирована… Впрочем, извините, Майнц, я забыл, что вы — германец.

8

Гиммлер хотел было прервать очередной монолог генерала Хауссера еще в самом начале его, но решил, что все же стоит выслушать мнение этого опытного вояки, стоявшего когда-то у колыбели СС. К тому же набраться терпения, чтобы выслушать старого болтуна, было куда проще, чем набраться решительности, чтобы заставить его окончательно умолкнуть.

— Да, господин рейхсфюрер СС, я, старый солдат, считаю, что фюрер должен прибыть в «Альпийскую крепость», как в последний бастион рейха. Тогда все, кто еще не потерял веру в нашу общую победу, присоединятся к нему. Обязательно присоединятся.

— Возможно, и присоединились бы, — скептически обронил Гиммлер. — Но стоит ли гадать?

— Вот увидите: фюрер все еще способен сплотить вокруг себя всю «старую гвардию», как когда-то ее сплотил Наполеон..

— И мы знаем, чем это завершилось, — неожиданно проворчал Кальтенбруннер, вклиниваясь в их разговор. Причем сделал это как раз в ту минуту, когда основатель СС пребывал на взлете своих патриотических мечтаний.

— Подобные аналогии здесь неуместны, — огрызнулся Хаус-сер. — В сорок первом — да, наверное, они имели бы определенный смысл. Вы не пытались соваться с ними к фюреру в сорок первом, Эрнст?

— Речь не об этом. В сорок первом была иная ситуация. После триумфальной победы над Францией, этой вечной соперницей Германии, после молниеносного разгрома Польши…

— Значит, все-таки не пытались? — не позволил Гиммлер втянуть себя в праздные воспоминания. — Странно, что не решились. Лично я не пытался, потому что верил в полководческую звезду фюрера. И сейчас все еще верю в отличие от многих других, разуверившихся.

Начальник РСХА оскорбленно умолк. Генерал тоже решил, что инцидент исчерпан.

Только теперь, когда словесный поток генерала иссяк, рейхсфюрер СС прокашлялся, натужно посопел и, глядя куда-то в сторону окна, за которым уже распускались почки клена, поминально, словно речь шла о безвременно ушедшем, произнес:

— Что бы мы ни говорили по этому поводу, но в «Альпийскую крепость» фюрер не прибудет. Адольф убежден, что его штаб, а значит, и его последний солдатский окоп, должен находиться в Берлине.

— Вы пытались разубеждать его в этом? — некстати поинтересовался генерал-полковник.

— Не вижу смысла.

— И вы тоже… не видите? — даже не пытался генерал приглушить нотки осуждения, покачивая головой.

— Подобные решения фюрер должен принимать лично. Твердо и осознанно. Не поддаваясь ни на какие уговоры, от кого бы они ни исходили.

Кальтенбруннер прекрасно знал, что Гиммлер как раз и принадлежал к яростным противникам того, чтобы фюрер уезжал в «Альпийскую крепость». Что именно Генрих настойчиво навязывал вождю мысль о жертвенном решении «до конца оставаться в столице вместе с ее защитниками, воодушевляя их собственным примером». Для Хауссера это тоже, очевидно, тайной не оставалось.

Как опытный интриган, Гиммлер прекрасно понимал, что оставить фюрера в столице — значит, уже в ближайшие дни изолировать его от остальной части рейха и заставить то ли познать позор окончательного поражения, то ли пойти на самоубийство. Но то, что знал он, начальник РСХА, не обязательно было знать старому вояке Хауссеру. Как и всем прочим.

Однако, не ведая о его терзаниях и словно бы забыв о позиции в этом вопросе самого Гиммлера, командующий группой армий неожиданно зажегся идеей:

— И все же поговорить с фюрером нужно. Мы могли бы отправиться к нему вместе с вами, рейхсфюрер. А возможно, и втроем. Когда Гитлер узнает, какие усилия мы прилагаем для создания «Альпийской крепости»; когда он вспомнит, что его ждут родные края и весна на альпийских лугах Баварских Альп, он изменит свое решение. Я, старый солдат, понимаю это только так.

Хауссер умолк, уставившись своим единственным глазом на Гиммлера. Но тот упорно вглядывался в какую-то точку своего стола и никак не реагировал на слова ретивого амбициозного командарма. Точнее, его угрюмое молчание тоже становилось одним из проявлений реакции.

— Тогда поручите, рейхсфюрер, эту миссию мне. Нам с фюрером, двум старым солдатам, есть о чем поговорить. Вы только договоритесь об аудиенции, поскольку фюрер категорически запретил кому-либо из генералов прибывать к нему в ставку, в штаб Верховного командования, без его личного вызова. Слишком уж много их толпилось всегда возле рейхсканцелярии.

— Вот и вы, генерал-полковник, появитесь в рейхсканцелярии только после вызова фюрера, — жестко отрубил Гиммлер.

— Но, поскольку фюрера в «Альпийской крепости» не будет, Бормана, судя по всему, тоже, вся власть в ней должна перейти к СС. Я, старый солдат, понимаю это только так! И вы, господин Гиммлер, как обладатель самого высокого чина в СС…

— Самый высокий чин в СС все еще у Гитлера, — прервал его Гиммлер. Причем произнес он это с явным прискорбием в голосе.

— У Гитлера?! — с наивной простотой воскликнул генерал Хауссер. — Это ж, позвольте спросить, какой?!

— Оберст-фюрер СС.

— Какой еще «оберст-фюрер СС»?! — Хауссер недоверчиво взглянул на Кальтенбруннера: уж не дурачат ли его здесь? — Почему я никогда не слышал о таком чине? Гитлер — оберст-фюрер СС![74] — пожал он плечами так, словно услышал что-то невероятное. — Да никто из генералов СС не знает об этом.

— Один уже знает, — проворчал Гиммлер. — И будем считать этот разговор законченным.

Но оказалось, что угомонить Хауссера не так-то просто. Он уже явно закусил удила и «по-окопному» брал Гиммлера за горло.

— В своем столичном бункере Гитлер окажется, как в мышеловке. В Берлине у него не останется простора для маневра. Причем не только военного, но и политического. Имея в резерве такой огромный укрепрайон, каковым является «Альпийская крепость», да к тому же подпираемая моими войсками и группой армий Шернера…

— Фюрер остается в Берлине! — резким ударом ладонью по столу прервал его Гиммлер. Это оказалось настолько неожиданным, что в отличие от фронтовика Хауссера, привыкшему и не к таким «хлопкам», Кальтенбруннер панически содрогнулся. — Он остается там, чтобы до последней возможности руководить обороной столицы!

— И это правильное решение, — несмело и как-то слишком уж невнятно проговорил Кальтенбруннер.

— Фюрер останется в своем рейхсбункере, — не обратил на него внимания Гиммлер, поскольку нацелился на Хауссера. — Он останется там, независимо от мощи «Альпийской крепости» или чьего-либо желания. Потому что в данном случае имеет значение только личное желание фюрера.

— Но, возможно, его следует убедить, что… — даже в этой ситуации не сдавал свои позиции Хауссер.

— Можно считать, что он уже остался, — явно терял самообладание Гиммлер. — И возвращаться к этому вопросу мы больше не станем. Таковым было решение фюрера, обсуждать которое мы не будем, поскольку не вправе!

9

Как только английский резидент попросил Софи вернуться к воспоминаниям и вообще к разговору о Штубере, она сразу же оживилась:

— И можете не сомневаться, что там действительно есть что вспомнить: похищение Муссолини, похищение адмирала Хорти, разработка операции по похищению папы римского. Но все же большую часть своей карьеры он сделал на Восточном фронте, где возглавлял антипартизанский диверсионный отряд, всячески ослабляя таким образом ваших исторических врагов — русских.

— То есть совершенно очевидно, что этот ваш источник интересен уже сам по себе.

— Иначе я бы не расхваливала его, как цыган — старую лошадь на конной ярмарке.

Фред вновь загадочно улыбнулся. А когда Софи вопросительно заглянула ему в глаза, объяснил:

— Мне нравится то, насколько образно вы выражаете свои мысли.

— Могу еще образнее. В частности, передайте своему начальству, что вы окажетесь последними подлецами, если после капитуляции рейха барон фон Штубер вынужден будет скитаться по лагерям военнопленных, а тем более — представать перед некими трибуналами, которыми нам уже сейчас угрожают.

— Хотите окончательно убедить нас, что Штубер, диверсант такого уровня, осознанно пошел на предательство рейха и согласился сотрудничать с нами?

— А то, что сейчас здесь, в Швейцарии, целая делегация высокопоставленных чинов СС начинает сепаратные переговоры с начальником Управления стратегических служб США генералом Донованом — вас, англичан, не смущает?

— Что-что вы сказали?! — только теперь по-настоящему стряхнул сонливость со своего лица Фред. — Повторите то, что вы только что произнесли, леди Жерницки.

— Считайте, что уже повторила.

— Вы утверждаете, что сейчас здесь, в Женеве?.

— Не в Женеве, а на территории Швейцарии, — резко поправила его гауптман люфтваффе. — Вдобавок ко всему, вы еще и крайне невнимательны.

— …Что якобы на территории Швейцарии находится руководитель УСС США генерал Донован и что он ведет переговоры с высокими чинами СС?

— На пару с резидентом разведки США в Швейцарии, а может, и во всей Европе, Даллесом. И никаких «якобы». Что за манера общения? И не волнуйтесь вы так, господин Фред, — мстительно улыбнулась Софи, — будем надеяться, что со временем, ближе к капитуляции рейха, Донован наверняка поделится результатами своих переговоров с господином Мензи-сом.

— Не ерничайте, леди Жерницки, не ерничайте, — побледнели скулы англичанина. — Вы прекрасно понимаете, что это вопрос профессионального престижа и что ценность эти сведения будут иметь только тогда, когда поступят-в Лондон уже сегодня.

— Мне ли не знать этого?!

— Тогда сообщите, где эта встреча происходит, кто прибыл на нее из Германии и кого эта группа парламентеров представляет.

Софи окинула англичанина точно таким же взглядом, каким обычно окидывают своих потенциальных покупателей опытные торговки с «элитарных» одесских районов, Молдаванки или Бугаевки, не говоря уже Кривой Балки: «И сколько же я могу с тибе за это, красивый-нецелованный, поиметь?!».

— Сообщить, конечно, можно. Только за отдельную плату, сумма которой будет равна сумме, перечисленной мне за фотопленку. И только вместе с гарантией неприкосновенности барона фон Штубера и гарантией того, что после окончания боевых действий ваша СИС никогда больше не будет тревожить доктора искусствоведения Софи Жерницки, решившую навсегда остаться в Швейцарии и принять гражданство этой тихой благоразумной страны.

— Не тревожить вас после войны? Никаких проблем! После капитуляции рейха не у дел останутся тысячи агентов многих разведок мира! Считайте, что эти гарантии вы уже получили.

— Меня не прельщают гарантии, которые дает привратник посольства.

— Это вы меня принимаете за привратника? — остекленел взгляд Фреда.

— Наш общий знакомый так и сказал, — беззастенчиво и нагло лгала Софи, — наверняка к тебе подошлют кого-то из службы безопасности посольства. Поэтому свяжитесь-ка вы, Фред, с посольством, с Лондоном, получите добро на оплату моих услуг и гарантии, тогда и поговорим, — взялась за ручку дверцы Софи, намереваясь покинуть салон машины.

— Мне не нужно никуда звонить, черт возьми! — попридержал ее за руку Фред. — У меня достаточно полномочий, чтобы решать все вопросы на месте, с последующим согласованием. Поэтому слово джентльмена… Если только ваши сведения подтвердятся: и по «Альпийской крепости», и по переговорам с генералом Донованом… Мы будем настаивать, чтобы правительство Британии наградило вас как минимум медалью, а также на особой денежной премии.

— А как они могут не подтвердиться?! — артистично изумилась Софи. — Дивизии, в том числе и 6-я танковая дивизия СС под командованием Зеппа Дитриха, а также зенитные батареи, укрепленные замки и все прочее, указанное мною в донесении, — не из тех объектов, которые можно хранить в сейфах. Правда, я могу вам сообщить и кое-какие сведения, не вошедшие в эти мои тайнописания, но которые касаются трений между представителями высшей власти рейха и их дальнейших намерений.

— Вот и сообщите! — терял резидент английской разведки свои хваленые английские выдержку и невозмутимость.

— …А что касается Донована, Даллеса и парламентеров из рейха, то ровно через два часа вы можете прибыть по указанному мною адресу и выпить с каждым из них на брудершафт. Заодно поинтересуетесь, как идут переговоры о сдаче в плен гарнизона «Альпийской крепости» частям американской, именно американской армии[75].

— Вот и позвольте мне сделать это! — нервно пожевал нижнюю губу Фред. Даже в присутствии женщины англичанин продолжал предаваться странной привычке — выразительно шевелить-жестикулировать губами, возможно, доставшейся ему еще со времен детства.

— А для чего, по-вашему, я сижу в вашей нищенской колымаге, вместо того, чтобы все еще нежиться в постели в обнимку со своими эротическими фантазиями?

— Тогда какого дьявола мы теряем время? — почти сквозь сжатые зубы прохрипел англичанин.

— Только учтите: если вы своего слова не сдержите, я наконец займусь тем своим единственно любимым делом, которому меня старательно обучали в нескольких разведывательнодиверсионных школах: то есть взорву, высажу в воздух ваше дрянное посольство. И все последующие годы своей жизни посвящу только тому, что буду взрывать посольства Британии по всей Европе, во всех странах мира, избавляя от них человечество, как от чумы.

Поначалу Фред слушал ее с ужасом, затем неуверенно улыбнулся, рассмеялся и, наконец, расхохотался так, что его хохот начал привлекать внимание прохожих.

— Хватит ржать! — жестко осадила его Софи. — Что такого смешного я сказала?

— Просто я вдруг позавидовал барону фон Штуберу. Прекрасная же ему досталась невеста. Мне бы такую.

— А вы не завидуйте, Фред, не торопитесь. Невеста — еще не жена. Если вы так будете вести себя, завтра я передумаю, брошу барона и стану вашей… невестой. И тогда уже, поверьте, вам никто не позавидует. А теперь «слушайте сюда»…

10

Майнц остановил свой «опель» в двух шагах от пустынного шоссе, ведущего из Рейнштока к глубинным районам Альп, и заглушил мотор, справедливо считая, что настало время поговорить без водительской суеты.

— Вы, гауптман Ведович, забыли не только о том, что я — германец, но и еще кое о чем.

— Ума не приложу, о чем вы.

Боковым зрением Ведович заметил, что рука Майнца как бы невзначай легла на кобуру «вальтера». Он вспомнил, как его адъютант расправлялся с ефрейторами, и сказал себе, что подобный номер с ним не пройдет, поблагодарив при этом судьбу за то, что самого Фридриха в салоне нет.

— Например, о том, что являетесь сербом, который вот уже в течение нескольких лет служит рейху. Это я к тому, что в английском плену мы можем оказаться не только в одном лагере, но и на одной виселице.

— По крайней мере буду считать, что с виселичным соседством мне повезло.

— У меня, правда, больше шанцев быть вздернутым, поскольку на мне мундир войск СС, но ведь и ваши зомби тоже приданы этим войскам. Получив приказ об уничтожении всех, кто связан с этими нашими пиратскими кладами, причем получив его из Берлина, из все еще не разбежавшегося штаба рейхсфюрера СС, я понял, что это, по существу, панический клич: «Спасайся, кто и как может!». Так давайте же, Свирепый Серб, позаботимся о своем спасении прежде чем окажемся на эшафоте.

— Вы даже не заметили, что породили еще один клич: «Позаботимся же о своем спасении, прежде чем нас возведут на эшафот!», — усмехннулся Ведович.

— Считайте, что я уже бросил его в солдатские массы, — скалил желтые прокуренные зубы Майнц. И без какого-либо перехода спросил: — Вас что, действительно не интересует, каковой будет судьба графини Альберты фон Ленц? По-моему, вы друг другу не безразличны.

— По крайней мене Альберта не безразлична мне, — признался Арсен. — Вопрос в том, чем именно я могу, чем должен помочь ей?

— Для начала, предупредите о смертельной опасности. Этого уже немало.

— Почему бы вам самому не предупредить ее? Причем сегодня же. Она ведь, как и вы, германка.

Майнц открыл серебренный портсигар с имперским орлом на крышке и потянулся за очередной сигаретой, но, очевидно, вспомнив о предостережении врача, закрыл портсигар и вновь сунул его в карман.

— В отличие от меня Альберта — истинная нацистка, почти фанатично преданная фюреру. Не Германии, а лично фюреру. Она из тех женщин, которые в юности бросались под колеса машины Гитлера с воплями: «Мой фюрер, я хочу родить вам сына!».

— Фанатичка? Странно. Мне-то показалось, что передо мной типичная германская аристократка, вынужденная до поры до времени мириться и с фюрером, и со всем тем, что им порождено.

— Просто вы не успели спровоцировать ее каким-либо действием или хотя бы высказыванием по поводу фюрера, его политики, не говоря уже о приближающейся гибели рейха. Вот тогда-то она и продемонстрировала бы свой фанатизм. Услышав предупреждение из моих уст, она тут же сдала бы меня гестапо, или, наоборот, решила бы, что это провокация, затеянная гестапо. Словом, из ваших нежных уст, Свирепый Серб, предупреждение прозвучит убедительнее.

Ведович немного поколебался, затем мрачно произнес:

— Хорошо, я поговорю с графиней. Посоветую уйти в горы, спрятаться где-нибудь.

— Но не ждите, пока я то же самое начну советовать вам. А спасаться нам следует обоим.

— Я-то вам зачем понадобился? У вас куда больше возможности для спасения, нежели у меня.

— Это не так просто будет сделать, как вам кажется. Мне пришлось послужить в России, и я знаю, какие обыски устраивают отряды карателей и местных полицейских на оккупированный территориях; как жестоко они расправляются с теми, кто решился укрывать окруженцев, беглых пленных или партизан. В Германии победители будут вести себя точно так же.

— Не берусь оспаривать ваши предположения, Майнц. Но объясните, почему вы решили говорить об этом именно со мной?

— Вам знаком человек по имени Ангел Бош, по кличке Кровавый Ангел, который сам себя именует «Ангелом Бошем из Триеста»?

Свирепый Серб сначала ухмыльнулся, а затем вдруг откровенно рассмеялся.

— Он опять умудрился всплыть, этот старый проходимец?

— Воздержитесь от резких оценок. История вашего знакомства меня тоже не интересует. Теперь этот Ангел Бош надежно осел в Швейцарии, он владелец горного туристического отеля и нескольких особняков, и на него работает целый отряд наемных головорезов, которые держат, если уж не в страхе, то в покорной безропотности, всю местную округу. Мне о нем говорил штурмбаннфюрер, начальник службы безопасности района Балкан и Италии Вильгельм Хёттль, который буквально на днях вернулся из Швейцарии.

— Хёттль, Хёттль?. — попытался напрячь память Свирепый Серб. — Мне пришлось охранять его во время приезда в «Лагерь дождевого червя». Собственно, в сам лагерь, в подземелье, его не допустили, тогда с этим было еще очень жестко. Скорцени, Шту-бер, Виммер-Ламквет, еще около десяти диверсантов, «фриден-тальских коршунов», встречались в отеле «Старый рыцарь», в городке рядом с лагерем.

— Встреча «фридентальских коршунов», — охотно подтвердил Майнц. То, что Арсен употребил это название, служило для обер-штурмбаннфюрера лучшим доказательством, что он в самом деле оказался причастным к высокому диверсионному собранию. — Хёттль упоминал об этой встрече. Он называл это «большим диверсионным сбором, объявленным обер-диверсантом рейха» и рассматривал, как некое собрание «рыцарей круглого стола в замке короля Артура». Вам посчастливилось побывать на нем?

— Нет, поскольку так и не вошел в круг «диверсантов Скорцени». Охранять их собрание мне с десятком зомби было поручено только потому, что тоже являюсь выпускником «Курсов особого назначения Ораниенбург», как безобидно называется особая «Фридентальская разведывательно-диверсионная школа СД».

— Которую теперь уже многие называют «Диверсионной школой Скорцени», — кивнул Майнц. — Это хорошо, что Хёттль оказался нашим общим знакомым, — оживился он. — Возможно, нам с вами легче станет договариваться.

— Если я верно понимаю, он из тех, кто без ведома Гитлера пытается договориться с англо-американцами о сепаратном мире и союзнических действиях против русских?

— Причем делает это, хотя и с благословения Кальтенбруннера и Скорцени, но исключительно на свой страх и риск. Поскольку само это благословение оказалось тайным. У фюрера, Бормана, Геббельса и Мюллера оно может вызвать такую ярость, утолять которую Хёттлю придется в застенках гестапо. Принимая при этом всю вину на себя.

— Вы не упомянули Гиммлера. Только потому, что принципиально не упоминаете это имя всуе?

— В эти дни рейхсфюрер старается никак не проявлять свои симпатии. Тем не менее Гитлер уже воспринимает его как предателя.

— Хёттль ездил в Швейцарию, пытаясь налаживать связи с американцами?

— Точнее, сопровождал тех, кто действительно пытался наладить их. Для американцев он слишком мелкий чин. Однако первым эту самую связь с ними наладил Ангел Бош. Даже сама встреча происходила в его пансионате «Горный приют», оказаться в котором я сейчас почел бы за счастье. Однако оставим сантименты. Ответьте мне прямо, гауптман Ведович, как офицер офицеру: вы согласны войти в группу Скорцени?

— Будем считать, что вошел в нее еще там, в стенах Фри-дентальской диверсионной школы Скорцени. Так что, сочту за честь.

— Сама связь с американцами Скорцени сейчас мало интересует. Он, Хёттль, Ангел Бош и некоторые другие — это люди, которые занимаются сейчас выведением из-под удара тех офицеров СС и вермахта, которые понадобятся им вскоре после капитуляции. Уже сейчас ими создается международная организация, которая в течение определенного времени, пока охладится пыл победителей и они начнут соперничать, а то и враждовать между собой, будет действовать подпольно. Хёттль уверен, что достойным представителем этой организации в Югославии могли бы стать вы. Как вы понимаете, такая уверенность появилась у штурм-баннфюрера после общения со мной.

Майнц запустил двигатель, но прежде чем вывести машину на шоссе, вопросительно взглянул на Свирепого Серба.

— Хёттль правильно считает. Кроме того, я всегда буду помнить, что спасением своим обязан именно вам, оберштурмбанн-фюрер.

— Для меня очень важно было услышать из ваших уст это: «…спасением своим обязан», — признался Майнц.

11

Решив, что оберстгруппенфюрер СС Хауссер наконец-то угомонился, Гиммлер поднялся из-за стола, несколько раз прошелся по кабинету, как бы подчеркивая, насколько важно то, о чем он собирается вести сейчас беседу с начальником Главного управления имперской безопасности.

— Как и следовало ожидать, господа, в эти роковые для рейха дни, — остановился он под портретом императора Барбароссы, и только теперь Кальтенбруннер обратил внимание, что портрета Гитлера в кабинете нет, — последней надеждой Германии остаются войска и структуры СС. Именно они способны стать той основной силой, которая объединит все оказавшиеся в наличии воинские части, создавая при этом мощный гарнизон «Альпийской крепости».

— Вот именно: мощный гарнизон. Я, старый солдат, понимаю это именно так! — проворчал себе под нос Хауссер, уже не отваживаясь открыто вмешиваться в разговор двух руководителей «черных СС».

Гиммлер хотел продолжить свою речь, однако адъютант сообщил, что на проводе фельдмаршал Кейтель. Рейхсфюрер удивленно пожал плечами, демонстрируя полное непонимание того, зачем он мог понадобиться начальнику штаба Верховного командования вермахта, но трубку все же поднял.

— Внимательно слушаю вас, Кейтель, — с усталой ленцой проговорил он.

— Я по поручению фюрера, — взволнованно объяснил фельдмаршал. Он почему-то всегда волновался, когда говорил с Гиммлером, очевидно, помнил о том, что этому человеку подчинены всесильные гестапо и СД. — Он спрашивает, как идет создание «Альпийской крепости»?

— Именно этот вопрос мы с Кальтенбруннером и генерал-полковником Хауссером обсуждаем.

— С командующим группой армий? Фюрер не позволит ему отвести свои армии в район «крепости». Все группы армий должны сражаться на отведенных им участках фронтов.

— Я передам генералу Хауссеру, что его группе войск не позволено будет отходить в район крепости, — с видимым удовольствием произнес Гиммлер, ехидно глядя на нахохлившегося оберст-группенфюрера.

— Но я и не настаивал на таком отводе, — возмутился тот.

— Только что Хауссер заявил, что не настаивает на отводе вверенных ему войск*

— Слышу его голос, — подтвердил Кейтель. — Гарнизон крепости пока что нужно создавать из остатков тех частей, в том числе и тыловых, которые потеряли боеспособность и восстановление которых уже не представляется возможным. Командование вермахта будет направлять такие части в ваше распоряжение. Кстати, в приграничных районах Швейцарии и Италии расквартированы моторизированные части безопасности СС, которые находятся под командованием гауляйтера этого региона группенфюрера СС Хофера.

— Да, части, находящиеся в распоряжении гауляйтера Хофера еще вполне боеспособны, — согласился Гиммлер главным образом для того, чтобы Кальтенбруннер был в курсе того, о чем идет речь. И дальше он попросту повторял сказанное Кейтелем.

— Фюрер также приказывает, — продолжил тем временем фельдмаршал, — собрать в районе крепости остатки истребительных батальонов СС, подчиняющихся Скорцени. Привлекая в их ряды служащих местных отделений СД и гестапо, он обязан сформировать охранно-истребительный корпус «Альпенланд». Кстати, остатки некоторых батальонов расположены в Моравии, в пределах действий группы армий Шернера. Они очень помогли бы командующему, если бы провели несколько рейдов против действующей в Моравии 1-й чешской партизанской бригады «Ян Жижка».

— Тогда в чем дело? Пусть усиливают эти батальоны своими подразделениями и…

— Шернер не имеет права распоряжаться ими. Они подчиняются только Скорцени.

— Вот как? — понял свою ошибку Гиммлер. — Только Скорцени? Это правильное решение. Если бы генералам вермахта разрешили командовать этими истребительными батальонами, от них уже не осталось даже названий. Их бы попросту истребили. А ведь в них сосредоточена диверсионная элита рейха.

— Мне это известно, — заверил его Кейтель. — Я всего лишь говорю о просьбе Шернера, позиции войск которого выглядят сейчас наиболее прочными и на которых фюрер возлагает большие надежды.

Гиммлер скептически ухмыльнулся: «Как, Гитлер все еще возлагает на кого-то свои надежды?!» — явственно прочитывалось на его лице. Но вслух рейхсфюрер примирительно произнес:

— Хорошо, фельдмаршал, Кальтенбруннер займется и этим деликатным вопросом.

— Кстати, Шернер заявил, что очень рассчитывает на появление в тех краях самого обер-диверсанта рейха, вместе с сотней-другой его коммандос. Он рад будет принять его в Моравии в качестве своего личного гостя.

— Сейчас Скорцени с батальонами его коммандос хотели бы видеть на всех фронтах, — не без гордости произнес Гиммлер, как бы говоря Кейтелю: «А почему бы вам не завести своего собственного Скорцени в рядах вермахта? Что вам мешало и мешает?».

— Важно укрепить позиции именно командующего именно этой группы армий, Шернера, — с явным нажимом произнес Кейтель. — Он, как никто иной, тверд в своих намерениях, и русские до сих пор не сумели сколько-нибудь потеснить его войска.

«Только потому и не потеснили, — саркастически возразил про себя Гиммлер, — что предпочли рваться к Берлину не по Карпатам и горной богемской Шумаве, а напрямик, по польским равнинам».

— Возможно даже, — доверительно добавил Кейтель, — что фюрер примет решение повысить его в чине до фельдмаршала. Соответствующее представление мною уже подписано.

— А не боитесь, что в порыве бурного восторга Шернер прикажет перевешать половину своих солдат?[76]

Кейтель немного замялся, многозначительно покряхтел.

— Я помню о нашем разговоре, господин рейхсфюрер. Жестокость Шернера неоднократно подвергалась обжалованию и подчиненных ему офицеров, и родителями казненных по его приказу солдат.

— Среди них — и двух служащих приданной его армейской группе части СС, — жестко напомнил Гиммлер причину, вынудившую его в свое время вызвать Кейтеля на этот откровенный и крайне неприятный для обоих разговор. — На что он вообще не имел никакого права.

— Вы же помните его аргумент: «Мои солдаты должны знать, что я вешаю даже эсэсманнов[77], если только они предаются хотя бы малейшему проявлению трусости!».

— Эти солдаты ваффен-СС не были трусами, в своих действиях они исходили из тактической необходимости. Не хотите же вы, чтобы, в свою очередь, СС перевешала половину вермахта?

— Однако не будем сейчас об этом. Как считает фюрер, присвоение Шернеру чина фельдмаршала морально укрепит его войска, весь наш Восточный фронт.

— Только поэтому мы с Кальтенбруннером рассмотрим просьбу командующего группой войск Шернера, — милостиво пообещал Гиммлер, завершая разговор.

12

Выслушав заверения Свирепого Серба, оберштурмбаннфюрер Майнц с облегчением вздохнул и теперь уже уверенно, спокойно вывел машину из низины, в которой они до сих пор отстаивались.

«А ведь если бы Курт решил, что переговоры со мной не удались, — подумал Ведович, — наверняка попытался бы пристрелить меня прямо здесь, в машине. Вот именно: попытался бы, потому что приходилось оставаться настороже, — скосил он глаза на предусмотрительно расстегнутую кобуру оберштурмбаннфю-рера. — Или же сделал бы это во время ближайшего “захоронения”».

Арсен, конечно, мог бы напомнить себе, что, пока они продвигались по ущелью, у него у самого зарождался план убийства Курта и побега в горы. Он вырастал в горном Санджаке[78], поэтому в горах всегда чувствовал себя увереннее, нежели в лесу, в подземельях или на открытой равнине. Горы в сознании Ведовича всегда представали в образе спасителя, вот почему их так не хватало в «Регенвурмлагере», не говоря уже о болотистых равнинах Померании.

На шоссе появилась небольшая колонна крытых грузовиков, уходивших в горы в сопровождении четырех — по два сзади и спереди — мотоциклов. Судя по эмблемам на кабинках грузовиков, они принадлежали ведомству Геринга.

— Вот и пойми, откуда было взяться здесь «люфтваффов-цам»? — проворчал Майнц, наблюдая за тем, как один из мотоциклистов сворачивает к ним, чтобы выяснить, кто такие и как оказались в этой альпийской глуши. — Ни одного аэродрома в той части гор, куда они направляются, нет и никогда не было.

— Очевидно, рейхсмаршал авиации решил не отставать от Гиммлера и тоже пытается заложить несколько тайников, которые даже после войны должны будут проходить по его ведомству.

То, что он пока еще не получил четкого ответа Майнца на свой вопрос, гауптмана пока что не смущало. Он понимал, что завершать разговор следовало в более спокойной обстановке.

— Это еще один сигнал нам с вами, «команде Скорцени».

— Кто такие?! — еще издали крикнул мотоциклист, сидевший в коляске, за установленным на турели пулеметом. И угрожающе повел стволом своего грозного оружия.

— Патруль СД, — вышел из кабины Майнц. — По личному приказу Гиммлера патрулируем подступы к горам. — Увидев перед собой оберштурмбаннфюрера СС, водитель в нерешительности остановил мотоцикл и ждал, что предпримет сидевший за пулеметом унтер-офицер. — Кто старший колонны? — не давал им опомниться Майнц.

— Гауптман Рейнке, — ответил тоже подрастерявшийся унтер-офицер.

— Ко мне его! Вместе с документами. — А как только мотоциклист развернул свою машину, уже обращаясь к Ведовичу, обронил: — Возможно, удастся выяснить, где именно будет производиться закладка этой секретной базы Геринга.

— Вряд ли гауптман решится на такое разглашение. У него, очевидно, имеется личный приказ рейхсмаршала.

— Приказ есть, можете не сомневаться. Однако Геринг сам уже потерял всякое доверие фюрера. Если гауптману это известно, вряд ли он станет лезть на рожон. Так что следует попытаться.

— В своем собственном тылу мы уже начинаем вести себя, как диверсанты?

— Во-первых, не одни мы сейчас ведем себя таким образом, а во-вторых, именно так нам вскоре и предстоит вести себя. Зато, в случае успеха, наша с вами полезность сразу же начала бы цениться в «команде Скорцени» намного выше.

Рейнке оказался подготовленным к подобной встрече. Он приблизился к машине Майнца в сопровождении трех пеших автоматчиков и двух мотоциклетных экипажей, которые тотчас же с двух сторон блокировали «опель» оберштурмбаннфюрера.

Поскольку рядом с офицером СД не было солдат и никакого шлагбаума поблизости тоже не наблюдалось, Рейнке усомнился в праве оберштурмбаннфюрера устраивать какие-либо проверки и, наоборот, потребовал документы у Майнца и Ве-довича, выказав подозрение в том, что они, возможно, засланы англичанами или американцами. Тем более что Майнц сообщил о патруле СД, а знаки различия и удостоверение личности Свирепого Серба свидетельствовали, что он не только не является сотрудником службы безопасности, но и не принадлежит к организации СС.

Ведович прекрасно понимал, что, имея такой численный перевес, люфтваффовцы спокойно могли задержать их и увезти с собой до выяснения личностей, или попросту пристрелить прямо здесь, у машины. И только то, что, поняв свою ошибку, обер-штурмбаннфюрер сразу же смягчил тонн и отказался от проверки груза, спасло их от почти неминуемой расправы.

В конце концов им пришлось смириться со вполне оправданным, армейским объяснением Рейнке: «Осмотр особо секретного груза я могу позволить, только увидев письменное разрешение рейхсмаршала Геринга. Таков его личный приказ. Во всех остальных случаях мне приказано пробиваться в горы, в указанный район, применяя оружие». И пределом мудрости Майнца стала похвала, с которой он отозвался о правильности действий Гауптмана люфтваффе в подобной ситуации. «Ибо выполнение приказа — превыше всего!».

Тем не менее, прощаясь с ними, гауптман с двумя железными крестами на груди и планкой, свидетельствовавшей о тяжелом ранении, победно оскалил крепкие молодые зубы.

— Эти чертовы СД и гестапо совсем обнаглели, — проворчал он, уходя в сторону колонны и при этом совершенно не стесняясь того, что оберштурмбаннфюрер СС услышит их. — Ничего, скоро союзники обломают им рога, загоняя в те же концлагеря, которые они настроили.

— Как видите, Ведович, теперь у каждого армейского ведомства свой собственный фюрер, — раздосадованно прокомментировал Майнц, явно чувствуя себя оскорбленным.

— Если понадобится, мы и так выясним, где они собрались создавать свой тайник, — примирительно сказал Ведович, невозмутимо глядя вслед колонне, медленно уползавшей на перевал.

— И забудем об этой встрече.

Свирепый Серб выждал, пока оберштурмбаннфюрер выведет машину на шоссе, и только потом произнес:

— Если вернуться к нашему прерванному разговору… Каковыми должны быть мои ближайшие действия?

— После приезда в Рейншток, я высажу вас неподалеку от дома графини фон Ленц. Говорю «неподалеку», потому что она не должна видеть нас вместе.

— Понятно. Смысл нашей встречи — уговорить графиню скрыться?

— Думаю, что начать вам действительно следует с уговоров, — скабрезно улыбнулся Майнц, — но связанных не с дезертирством из армии, а с вашими собственными отношениями. А потом уже постараетесь убедить Альберту, что пора предоставить фюреру самому решать свою судьбу и заняться своим собственным спасением.

— Убежище ей предстоит найти в родовом замке Ленцов?

— В качестве одного из вариантов. На уговоры у вас двое суток.

— А если она откажется дезертировать?

— Не исключено, что придется пристрелить, — придал Майнц своему лицу выражение крайней озабоченности и почти скорби. — Хотя не хотелось бы. Бош и Хёттль крайне заинтересованы в том, чтобы после войны замок Шварцбург оказался в распоряжении подпольной организации офицеров

СС. Кстати, Хёттль заверил, что вы будете приняты в СС. Он походатайствует перед Скорцени и Кальтенбруннером. Это позволит вам остаться в нашей организации и усилит доверие со стороны высших чинов СС.

— Мы с вами понадобимся Хёттлю, а значит, и Ангелу Бошу, как обладатели тайны сразу нескольких кладов. На одном из хуторов неподалеку от некогда приграничного австрийского Эль-сбетена нам покажут хорошо оборудованный контрабандистский тайник Боша, где мы в течение какого-то времени можем скрываться. Затем Хёттль попытается переправить нас из Вены на самолете международного Красного Креста в Швейцарию. Досмотр самолета проводят его люди. Недавно таким образом он сам оказался в Берне. Если же этот трюк не удастся, придется отсиживаться в тайнике контрабандистов.

— Там достаточно продовольствия?

— Не более чем на трое суток. Поэтому мы должны позаимствовать продовольствие из склада базы зомби-отряда. Действовать будем в открытую. Вы обеспечите доступ к складу и выделите четверых зомби для погрузки продовольствия в машину, с которой я прибуду. Они же поедут с нами для охраны и разгрузки. К утру мы вернем их на базу. Вряд ли они сумеют кому-либо указать, куда их возили на крытой машине. О документах на машину и товар я позабочусь. За рулем будет мой адъютант. Мы оставим часть запасов для зомби, так что голодать они не будут. Тем более что, по моим сведениям, через трое суток их должны увезти отсюда.

— Мне следует уехать вместе с вами?

— Вы поедете со мной в машине. Будем прикрывать. К утру вернетесь на базу. Заодно определитесь с расположением тайника Боша. На всякий случай, чтобы знать, куда уходить. Ваше присутствие на базе позволит выиграть несколько дней, которые вы подарите себе вместе со свободой. Как только станет известна дата отлета зомби, позвоните мне, постараюсь прибыть и увезти вас на своей машине. Если же сработает вариант с отлетом на самолете Красного Креста, тогда придется уходить обоим, как по тревоге.

— О том, что произошло на складе, никто кроме меня, знать не будет, поэтому несколько дней мы и в самом деле выиграем, — заверил его Свирепый Серб.

Прежде чем высадить Свирепого Серба на окраине Рейншто-ка, в квартале от особняка, в котором жила графиня Альберта фон Ленц, оберштурмбаннфюрер налег грудью на руль и, задумчиво глядя в пространство впереди себя, покачал головой.

— Странная вещь судьба. Еще час-полтора назад вы были на волоске от гибели, потому что я намеревался пристрелить вас вслед за своими ефрейторами.

— Почему же не пристрелили?

— Пытаюсь приспосабливаться к мирной жизни, когда во многих случаях придется действовать не оружием, а убеждением. Ну и, конечно, перед Бошем хотелось предстать в роли спасителя его земляка. Все остальное вам уже известно.

— Откровенно.

Оберштурмбаннфюрер красноречиво пожал плечами, дескать, чего уж тут хитрить?

— А теперь вам предстоит романтическое свидание с одной из самых сиятельных альпийских аристократок.

— Завидуете, Майнц?

— Вы бы на моем месте не позавидовали? К тому же сугубо мужскую зависть тоже следует причислять к привилегиям мирной жизни. Или, может, я не прав?

13

Уже положив трубку, Гиммлер еще несколько секунд смотрел на нее, как будто ожидал, что вслед за Кейтелем позвонит уже и сам фюрер. Ему не нравилось, что в последнее время Гитлер предпочитал общаться с ним то через Кейтеля, то через генерала Йодля. Но в то же время он чувствовал, что теперь уже Гитлер откровенно побаивается его. Потерпев полнейшее поражение на всех фронтах, фюрер опасался нового «заговора генералов», он панически боялся быть повешенным своими собственными фельдмаршалами.

— А теперь — к самому важному, — с трудом вырвался он из потока мрачных мыслей, подходя к висевшей на стене карте. — Обергруппенфюрер Кальтенбруннер.

— Да, господин рейхсмаршал, — поднялся Эрнст, чувствуя, что действительно наступает очень важный в его жизни, очень ответственный момент. Вслед за ним поднялся и генерал-полковник Хауссер, хотя и понимал, что все произнесенное сейчас Гиммлером лично к нему никакого отношения иметь не будет.

Тем временем Гиммлер слегка поколебался, будто сам усомнился в том, стоит излагать все то, ради чего он вызвал к себе руководителя РСХА, затем вернулся к столу и, нажав кнопку, вызвал к себе в кабинет адъютанта.

— Я хочу, штандартенфюрер, чтобы вы слышали то, что мною будет сказано, — обратился он к Брандту, — и немедленно подготовили письменный приказ.

— …И подготовить письменный приказ, — по привычке повторил Брандт последние слова патрона.

— Исходя из сложившейся ситуации, я, данной мне фюрером и германским народом властью, принял следующее решение. На территории «Альпийской крепости», а также на территории всей Австрии и всей Южной Германии, — решительно тыкал он пальцем в карту, — я передаю вам, обергруппенфюрер Кальтенбруннер, всю полноту своих полномочий как рейхсфюрер, то есть главнокомандующий войсками СС, а также все полномочия имперского министра внутренних дел и главнокомандующего армией резерва[79].

Воспользовавшись тем, что рейхсфюрер сделал паузу, Каль-тенбруннер растерянно взглянул на оказавшегося радом с ним Брандта, но тот едва заметно качнул головой, давая понять, что для него самого это решение шефа тоже оказалось полной неожиданностью. А затем, вспомнив о своих прямых обязанностях, принялся горячечно записывать приказ патрона в небольшую записную книжечку.

Поняв, что от Брандта толку мало, Кальтенбруннер медленно, осторожно скосил глаза на Хауссера, хотя понимал, что тот и не мог знать о подобных намерениях Гиммлера, а потому произнес только то, что обязан был произнести в данной ситуации именно он, Хауссер:

— Я, как старый солдат, — натужно прокашлялся он, — понимаю это только так…

— С этого дня, обергруппенфюрер Кальтенбруннер, на означенной территории вы обладаете всей полнотой военной и государственной власти и вправе принимать любые меры, направленные на обеспечение безопасности Австрии и «Альпийской крепости». По существу, вы становитесь командующим всеми войсками, находящимися на территории Австрии и «Альпийской крепости», генерал-губернатором этих территорий. В вашем распоряжении будут такие доблестные австрийцы, как Скорцени, Хёттль, Гебхардт, Вильгельм Ванек, Виммер-Ламквет, если только он обнаружится, и многие другие.

— Это верно: их много, настоящих солдат СС, — вновь не удержался от словесного соблазна Хауссер. — Мне посчастливилось видеть их в настоящем деле.

— Если на пике агонии рейха вы, Кальтенбруннер, создадите в Вене свое автономное правительство, с участием этих и других достойных людей, с моей стороны возражений не поступит.

— Благодарю за доверие, рейхсфюрер, — пробубнил Кальтенбруннер.

То ли из-за беззубости, то ли еще по какой-то причине, Эрнст и в спокойном состоянии говорил невнятно, проглатывая окончания слов, а уж когда начинал волноваться — превращался в настоящего «Цицерона». Зато Хауссер отчеканил так, словно вновь оказался в роли инспектора на плацу юнкерской школы:[80]

— Это правильное решение, рейхсфюрер. Никто другой, кроме Кальтенбруннера. Только он способен удержать все находящееся там воинство, — нервно сжал генерал-полковник свой жилистый кулак. — Только он способен создать там надежные охранные подразделения и части СД. Считаю, что такое решение нужно было принять давно. Я, как старый солдат, понимаю это только так!

— Как давно, генерал Хауссер? — въедливо поинтересовался Гиммлер. — Сколько лет тому назад я должен был передать свои полномочия в Австрии кому-либо?

Однако сбить с толку Хауссера, или хотя бы смутить его, было не так-то просто. В свое время это почувствовали и Геринг, и Кейтель, и даже сам фюрер.

— Как раз тогда, — ответил он, — когда для этого настало подходящее время. Наши общие победы всегда должны быть превыше наших с вами личных амбиций. — И тотчас же подстраховался: — Именно так я сказал недавно самому фюреру, который всегда ценил мою солдатскую простоту.

— Предполагаю, — вновь заговорил Кальтенбруннер, перебивая Хауссера, — что Скорцени следует назначить начальником военного управления Главного управления имперской безопасности[81].

— Это ваше право, Кальтенбруннер, — сухо обронил Гиммлер, давая понять, что Хауссер грубо нарушил торжественность момента. — Лично я не возражаю. Считаю, будет правильным, если Скорцени станет вашим непосредственным заместителем в вопросах безопасности «Альпийской крепости», по существу, вашим военным министром.

Рейхсфюрер хорошо знал, что Хауссер всегда скептически относился в назначению его командующим войсками СС. «Старый солдат» не раз внушал своим собеседникам-генералам и старшим офицерам, что во главе «армии СС» должен стоять настоящий боевой генерал, имеющий опыт командования крупными боевыми соединениями, опыт ведения боевых действий.

«Это не обязательно должен быть я, — провидчествовал Хауссер. — Теперь у нас появилось несколько боевых генералов СС, имеющих отличный боевой опыт».

Когда Гиммлеру доносили об этих высказываниях, он всегда осторожно интересовался, знают ли о них шеф СД Кальтенбруннер и «гестаповский Мюллер». Смысл ответа всегда сводился к тому, что конечно же знают, но считают, что в отношения рейхсфюрера и «СС-Папы» вторгаться не следует, дабы не привлекать к ним внимания.

Кое-кто из близкого окружения Гитлера даже добавлял, что до ушей фюрера эти разговоры Хауссера тоже доходят, но вождь лишь загадочно ухмыляется себе в усы. При этом давали понять, что определил такой тип отношения к этому заочному противостоянию хитрец Мюллер.

Когда в одной из бесед фюрер поинтересовался у шефа гестапо, что тот думает по поводу мнения СС-Папы, тот вроде бы многозначительно изрек: «Должен же и у Гиммлера тоже появиться в пределах рейха хотя бы один недоброжелатель? А то как-то неудобно получается: у каждого из нас недоброжелателей хоть отбавляй, только наш “Генрих Великий” считает себя талантливым и безгрешным. И потом мы ведь должны помнить, что на Бородинском поле против русских сражались только два полководца мира: Наполеон и, извините… Хауссер!».

Доказательств того, что слова эти принадлежали Мюллеру и что Мюллер выразил свою мысль именно этими словами, у рейхсфюрера так и не появилось. Хотя однажды он сам попытался спровоцировать фюрера на разговор о придворной притче по поводу «двух полководцев Бородинской битвы». Но по самому характеру сказанного он определил: «Так высказаться мог только “гестаповский мельник”, намекая Гитлеру на то, что пора бы уже и у Гиммлера завестись какому-то достойному сопернику, причем лучше всего — из кругов ваффен-СС. К тому же известно, что Мюллер и сам не прочь был бы видеть во главе войск СС «своего, отдельного» командующего[82].

«Они решили дождаться, когда мы с Хауссером вцепимся друг другу в глотки, чтобы затем обоих отправить в отставку, — как-то сказал себе Гиммлер в порыве такой редкостной откровенности. — Но в любом случае у Хауссера преимущество: он еще Первую мировую закончил в чине генерал-лейтенанта. И на Бородинском поле с русскими тоже сражался он, а не ты. Поэтому боевые генералы и офицеры ваффен-СС сплачиваются вокруг него, а не вокруг тебя».

— Говорят, свое Бородинское сражение вы уже начали описывать в романе? — все же не удержался Гиммлер от колкости, заставив Хауссера, выходившего из кабинета после Кальтенбрун-нера, остановиться буквально в проеме двери.

— Не в романе, господин рейхсфюрер СС, а в книге мемуаров. Одна из глав которой конечно же будет посвящена бою на Бородинском поле. После войны придет пора написать о многом из того, о чем пока что говорить не принято, — в обычно суховатом, ровном голосе Хауссера проявились несвойственные ему нотки мстительности. — Я, старый солдат, понимаю это только так.

14

В течение всего дня Штубер занимался размещением прибывающих в расположение «Альпийской крепости» частей и подразделений. Это были потерявшие свою боеспособность полки, под знаменами которых оставалось семьдесят-восемьдесят человек, да и то в основном легко раненных; какие-то тыловые службы и госпитали уже несуществующих армий и дивизий, которые ранее базировались в районе Дрездена, Бранденбурга или Мюнхена; остатки отдельных батальонов, ремонтные мастерские исчезнувших аэродромов и мотопехотных частей.

Все эти остатки, которые, находясь вблизи линии фронта, легко могли оказаться пушечным мясом очередного прорыва русских или американцев, а то и беззащитными целями для вражеской авиации, теперь, именем фюрера, сводились в истребительные батальоны и тут же направлялись в приграничные районы «крепости» для рытья окопов, сооружения дотов и бомбоубежищ, освоения местных пещер и заброшенных шахтных штолен.

Точно так же, именем фюрера и Гиммлера, комендант издал приказ о том, чтобы все местное население, способное держать в руках кирки и лопаты, было задействовано на строительстве окопов и прочих оборонительных сооружений.

Барон уже собирался оставлять аэродром «Люфтальпен-1», где вместе с Зонбахом знакомился со строительством защитных авиакапониров, когда обе батареи прикрытия вынуждены были вступить в бой с тройкой английских истребителей, которые буквально наседали на германский транспортный «юнкере» и сопровождавший его истребитель. Все кончилось тем, что один «англичанин» задымил и исчез где-то в глубинах Альп, судя по всему, он старался дотянуть до границы нейтральной Швейцарии, а двое других ушли на запад.

Что же касается поврежденного, уже теряющего управление «юнкерса», то сначала оц с трудом зашел на посадочную полосу, затем понадобилось еще несколько минут, прежде чем дверца открылась и из фюзеляжа появился трап, а вслед за ней — осторожно выглянула фуражка с высокой генеральской тульей, какие обычно шили себе службисты из штаба Верховного командования.

— Вы кто?! — сурово, но как-то слишком уж настороженно, почти испуганно, спросил носитель этой тульи, увидев у трапа Штубера и Зонбаха. А когда Штубер представился сам и представил начальника «Люфтальпена-1», облегченно произнес: — Значит, сели мы все-таки у своих! Теперь не знаешь, над чьей территорией летишь и на аэродром какой армии приземлишься. Я — обергруппенфюрер СС Юлиус Шауб, личный адъютант фюрера.

— И фюрер тоже здесь? — подался к трапу Зонбах.

— Не доведи господь, чтобы в этом самолете оказался еще и фюрер, — начал спускаться по трапу Шауб. — Или, может, наоборот, это было бы счастьем, если бы фюрер тоже спустился вместе со мной по этому трапу? Чтобы он вновь мог оказаться в Альпах, в своей любимой резиденции, на все еще вольной земле рейха. Это я говорю вам, как личный адъютант фюрера.

— Однако он решил, что достаточно будет послать сюда вас? — спросил Штубер, краем глаза наблюдая за тем, как санитары выводили из машины раненого пилота, а техники уже принимались за осмотр двигателя.

Ему важно было знать цель прибытия обергруппенфюрера. Только здесь, в «крепости», Штубер по-настоящему ощутил, каково быть носителем столь незначительного чина, как штурм-баннфюрер СС, при котором любой заезжий штандартенфюрер мог чувствовать себя повелителем. Не говоря уж о генералах СС.

И только теперь он понимал, как сложно было такому же обладателю низших чинов Скорцени готовить свои операции по похищению Муссолини, когда ему, тогда еще только гауптштурмфю-реру, тоже приходилось командовать полковниками и генералами или по крайней мере всячески давить на них. Да и в Будапеште штурмбаннфюреру Скорцени тоже было не легче, хотя там уже на него работали имя национального героя и титул «обер-диверсанта рейха».

— Собственно, садиться я должен был в Мюнхене, — сказал Шауб, — но туда как раз направлялась бомбардировочная стая англичан в сопровождении истребителей, поэтому пришлось срочно менять курс. Впрочем, это даже лучше, что небо посадило меня на ваш аэродром. В любом случае мое появление в городе должно быть неожиданным и тайным. К тому же я увижу построенный аэродром и еще некоторые укрепления «Альпийской крепости». Потому что кое-кто пытается убедить фюрера, что на самом деле никаких приготовлений, никаких фортификационных работ в крепости не ведется. Что крайне возмутительно. Это говорю вам я, личный адъютант фюрера.

— То есть состояние «Альпийской крепости» все же беспокоит Верховного главнокомандующего? — сдержанно поинтересовался Штубер.

— Почему вы задали вопрос Именно так?

— Потому что со всех сторон мне дают понять, что Гитлеру уже глубоко безразлично, что происходит в Альпах. Единственное, чем он обеспокоен, — это оборона Берлина.

— Обороной Берлина он обеспокоен, как полководец, который принял решения сражаться до конца. Причем не где-то в горах, а именно там, в столице. — По тому, с каким пафосом личный адъютант Гитлера произнес это, нетрудно было догадаться, что именно он стал одним из тех, кто Адольфу эту идею — отказаться от переезда в «Альпийскую крепость» — внушил и продолжает внушать. — Но все же намекать на. такое отношение Гитлера к крепости могут только враги и паникеры. Это говорю вам я, личный адъютант фюрера.

— Благодарю, обергруппенфюрер, — сказал Штубер, — вы меня взбодрили.

— А вы, обер-лейтенант Зонбах, готовьте машину и небольшую охрану сопровождения. Через трое суток мой самолет должен быть готов к вылету.

— Но пилоты этой машины ранены…

— Найдите других пилотов. У вас должны быть резервные экипажи. Если не найдете, усадите этих, даже мертвых.

— Что значит: «даже мертвых»? — ошалело переспросил Зонбах, у которого напрочь отсутствовало восприятие не только юмора, но и какой-либо иносказательности.

— А что вас удивляет, обер-лейтенант?! — тотчас же сыграл на этом Шауб, поднаторевший за много лет «придворной службы» на множестве всевозможных подковырок. — Вы что, только что узнали, что мертвых приказы фюрера касаются точно так же, как и живых?!

Зонбах вопросительно взглянул на Штубера, что-то едва слышно пробормотал, словно бы отгонял от себя наваждение, но тут же довольно уверенно произнес:

— Все же было бы хорошо, господин обергруппенфюрер СС, если бы вы обратились с этим к рейхсмаршалу Герингу.

— К Герингу обращаться придется вам, — начальственным тоном объяснил ему обергруппенфюрер.

— Я уже просил его штабистов прикомандировать к аэродрому несколько пилотов, оказавшихся без машин. Но они ведут себя как-то странно.

— Сейчас многие ведут себя странно, обер-лейтенант. Очевидно, прав бы генерал Шернер, когда на замечание Кейтеля о его непомерной жестокости по отношению к солдатам, утверждал: «Виселица — лучшее подкрепление любого приказа».

— Но пилотов в моем распоряжении нет, — почти в отчаянии напомнил ему Зонбах. Понимая, что если он сейчас не объяснит сложность своего положения, через трое суток окажется, что генерал Шернер действительно прав. — И вы, как личный адъютант фюрера…

— Не смейте напоминать мне, кто я такой! — вдруг взъярился Шауб. — Напоминать мне об этом позволено только фюреру. И то лишь потому, что после подавления полицией известного вам Мюнхенского путча, мы с Адольфом сидели в одной камере Ландсбергской тюрьмы![83]

Зонбах побледнел, но стоически молчал. В отличие от Штубера он не мог вспомнить, что в свое время Шауба саркастически критиковали именно за это его постоянное напоминание, что он является личным адъютантом фюрера. В отдельных случаях доходило даже до издевок. Причем самым излюбленным способом «достать» старину Шауба оставалось — самому напомнить: «Ну, конечно, вы, как личный адъютант фюрера…».

Однажды, при случае, Гиммлер и Геринг прямо пожаловались фюреру, что Шауб злоупотребляет своим статусом. Уже хотя бы тем и злоупотребляет, что постоянно, к месту и не к месту, напоминает о нем, при этом свысока относится ко многим другим высокопоставленным чинам рейха. И были неприятно удивлены, когда Гитлер неожиданно резко ответил: «Шауб имеет на это право. Он назвал себя личным адъютантом фюрера еще тогда, когда мир даже не догадывался о появлении этого самого… фюрера; когда многие высокопоставленные чины рейха еще были никем, и в большинстве своем выступали против нашего национал-социалистского движения».

После того как Шаубу передали эти слова Гитлера, он еще чаще стал пользоваться своей излюбленной фразой, однако при этом жесточайше преследовал каждого, кто хотя бы случайно, без всякого злого умысла, как сейчас — Зонбах, пытались напоминать ему о должности.

Особенно часто напоминания о том, кто он такой, удостаивались с той поры именно Геринг и Гиммлер. Адъютант явно злоупотреблял этим в общениях с ними. Да и в том, что сразу после их злополучной жалобы отношение фюрера к этим «высшим чинам» стало резко ухудшаться, тоже была «заслуга» Шауба, который, пользуясь, как шеф адъютантов[84], своей исключительной доступностью к фюреру, поставлял ему всю необходимую для таких осложнений информацию. И даже попытка примирения, к которой Гиммлер прибег, наградив Шауба какой-то странной, им самой выдуманной наградой — «Почетной саблей рейхсфюрера СС», ни к чему не привела.

Единственным из «высших чинов», к кому Шауб всегда относился с должным уважением, оставался Мюллер. Но не потому, что тот являлся шефом гестапо. Просто «бывший полицейский гонитель нацизма», как его называли недруги из всё тех же «высших чинов», знал, что в свое время, когда Гитлера чуть было не убедили отправить шефа гестапо в концлагерь, вступился за него именно Шауб.

С тех пор личный адъютант всегда помнил слова «гестаповского мельника»: «С этого дня для вас, депутат рейхстага[85] Шауб, гестапо больше не существует». Мало того, после этого заступничества Мюллер всячески демонстрировал свое дружеское расположение к Шаубу. Хотя все находили в этом нечто противоестественное, поскольку Мюллер не дружил ни с кем. Никогда и ни с кем! Кстати, Шауб ценил Мюллера еще и за то, что он был единственным, кто никогда не забывал о его депутатстве и кто все еще относился к мандату депутата рейхстага с должным уважением. Или по крайней мере создавал видимость такого уважения.

— И все же обер-лейтенант прав, — вступился за беднягу Зон-баха комендант крепости. — Вопрос о резервных пилотах нужно решить. Причем решить в принципе.

— Этим займутся, — неопределенно как-то ответил Шауб, не желая вникать в сложность тех отношений, которые возникли в последнее время между фюрером и рейхсмаршалом Герингом. — Кстати, вы, Штубер, отправляетесь со мной в Мюнхен. Для чего? — спросил он, хотя штурмбаннфюрер даже не пытался выяснять мотивацию этого путешествия. — Для выполнения миссии весьма деликатного свойства.

— В сознании офицера, одичавшего в горах, любой визит в столицу Баварии приобретает очертания «миссии деликатного свойства», — заверил его комендант крепости.

15

Поздно вечером, когда после организованных Ангелом Бошем деловых переговоров о создании арт-студии и издательства Софи наконец вернулась в свой номер, вновь прозвенел телефонный звонок.

«Только бы не рейхсмедик СС Гебхардт! Кто угодно, только не он! — мысленно взмолилась гауптман. — Всему же есть предел!».

В компании профессора и Хёттля ей пришлось провести все утро, и вряд ли у нее хватило бы сил вновь бесконечно выслушивать Гебхардта: «Только так, и во имя рейха!». К тому же Гебхардт откровенно начал демонстрировать свое неравнодушие к ней. Но что странно: не так уж и плох был собой этот мужчина, чтобы его ухаживание вызывало некое чувство неприятия, тем не менее женская душа Софи как-то сразу отторгла его.

— Мы приятно удивлены, госпожа Жерницки, — тотчас же узнала она голос Фреда, и вряд ли англичанин догадался, почему женщина так облегченно вздохнула, — вашим отношением к делу.

— Моим отношением? — переспросила Софи и только теперь заметила, что заговорил-то Фред по-русски. Пусть и все с тем же англо-германским акцентом.

— Не ожидали столь высокой оценки?

— Просто решаю для себя, каким образом эту вашу оценку я должна прочувствовать? — Тоже по-русски ответила Софи, тут же упрекнув Фреда в том, что скрывал свое знание русского и так долго не признавался, «что он таки да, из наших».

По характеру своему Софи все еще оставалась одесситкой. В любой ситуации это прослеживалось в афористичности ее мышления, в логике восприятия всякого, кто намеревался сблизиться с ней, в той особой, ироничной манере ведения разговора. И хотя Фред попытался заверить ее, что он вообще-то «не из наших», поскольку всегда был как бы из англичан, Софи позволила себе усомниться.

— От имени правительства Великобритании высказываю восхищение вашими… — сделал Фред «как бы из англичан» многозначительную паузу, — предельно точными исследованиями в области искусствоведения.

— Значит, все-таки «предельно точными»? — вновь позволила себе переспросить Софи.

— Насколько это допустимо. И насколько это поддается проверке.

— А вы чего ожидали от такого профессионала, как Софи Жерницки?

— Как видите, пытаемся осознать свои ошибки.

— То есть о возможной печальной участи ваших посольств вы, оказывается, помните? — не стала прибегать к каким-то особым иносказаниям Софи.

И вновь с удовольствием выслушала жизнерадостное ржание Фреда.

— Естественно, помню.

— Должна же я буду хотя бы под занавес войны как-то самовыразиться.

— Все вопросы уже согласованы. Ваши условия приняты. Причем с такой легкостью, что вызвали у меня недоумение: когда речь шла об оплате агентуры, английская казна всегда оставалась неумолимо скупой.

— Хорошо, условия согласованы…. И что мы с вами с этого будем иметь?

— Ваш неповторимый «одесский», Софи! Никогда не прощу себе, что до сих пор не побывал в Одессе.

— А кто бы вас туда, в советский город, впустил, англосакса напомаженного? — И теперь уже они смеялись вдвоем, беспечно и задорно. — Впрочем, если вы научитесь говорить не столько по-русски, сколько по-одесски, может быть, я еще и подумаю.

— Уже с сегодняшнего дня буду стараться. Но вернемся к делу. Как я уже сказал, в Лондоне ваш труд оценен достойно, — вновь перешел Фред на германский, слишком уж серьезным было то, о чем он собирался говорить.

— Вам так показалось? Лично я пока что этого не осознала. И потом, не забывайте о традиционной скупости королевского казначейства, о которой только что вспоминали.

В дверь постучали, и на пороге появилась Мелита, а вслед за ней — Ангел Бош из Триеста. Софи молча указала им на кресла.

— Нерешенным остался только один вопрос, — не позволил сбить себя с толку Фред.

— Нельзя ли яснее?

— Как насчет вашей угрозы стать невестой одного очень серьезного и благочестивого джентльмена?

«Счас! — ответила ему про себя Софи. — Вот так взяла и разбежалась!». А вслух:

— Совести у вас нет, Фреди: так безжалостно уводить с праведного пути девушку, которая наконец-то, впервые в жизни, размечталась удачно выйти замуж за достойного человека, — с молитвенными интонациями в голосе пристыдила его Софи.

— Именно это — выйти за достойного человека, я вам и предлагаю, леди Жерницки.

— Вы пока еще ничего не предлагали, Фред. У вас пока еще даже в помыслах ничего такого не возникало.

— Опять что-то не так? — слегка подрастерялся англичанин, и только по этому признаку Софи поняла, что он и в самом деле не шутит.

— Да все «не так». В самом своем замысле.

— Напомню, что к нашим личным делам королевское казначейство отношения не имеет, леди Жерницки.

— Я веду речь о достойном человеке, а не о казначейских проходимцах, — поучительно заявила Софи. — Впрочем, вам уже известно, что первый «поцелуй невинности» я дарю мужчине только после тщательного знакомства с его служебным «досье» и банковскими счетами.

Положив трубку, Софи удивленно взглянула на Мелиту и ее папашу, удобно расположившихся у журнального столика и уже успевших наполнить пустовавшие бокалы.

— Фред предлагает выходить за него? — спросила всевидящая, а посему всезнающая Мелита, наполняя еще один бокал для Софи.

— Да что-то я так и не поняла.

— Нет, Софи, Фред не в нашем вкусе.

— Но и на тебя он тоже не очень-то засматривается, — иронично укорил ее Ангел Бош из Триеста.

— Потому что я ему еще ничего такого и не показывала, — мягко улыбнулась Мелита.

— Он что, в самом деле способен жениться на вас, доктор? — спросил Ангел. — Если в этом предложении есть хоть намек на серьезность, то это следовало бы обсудить. Как только Германия капитулирует, англичане начнут быть в цене точно так же, как уже сейчас «в цене» становятся их фунты стерлингов. Особенно ко двору они пришлись бы женщинами, которые еше вчера носили германскую униформу и радовались вермахтов-ским чинам.

— Хорошо хоть не эсэсовским, — подкинула полено в костер инквизиции Мелита.

— Пока что с уверенностью можно сказать только одно, — задумчиво произнесла Софи, потягивая вино из голубоватого хрусталя, — что в предчувствии очередного мира весь предыдущий мир постепенно сходит с ума.

— Только стоит ли по этому поводу огорчаться? — поиграла глазками-сливами Мелита.

— А вы что скажете, наш мудрейший из мудрейших Ангел Бош из Триеста?

— Мог бы ответить кратко: настоящего мужчину можно найти только в Сербии.

— Потому что только от них рождаются такие красавицы-дочери, как Мелита. Понимаю!

— И тут успела проболтаться! — укоризненно покачал головой старый сербо-итальянец. — Ну, явно не в отца пошла.

— Тогда будем считать, что это не она, это я проболталась, — покаянно сказала Софи.

— Прощая обеих сразу, могу сказать о другом англичанине — о бедном, вечно молящемся монахе Тото, — проговорил он, не меняя лукавого выражения лица.

— Разве он еще здесь? И все еще не угомонился?

— И не намерен был. Наоборот, жаждет мести.

— Почему же вы не сказали об этом, пока Фред еще был на связи?

— Фред здесь уже ничего не решает. Помните, я говорил вам об одном моем человечке, «подсадном недруге Ангела Боша»? Так вот Тото вышел на него, в надежде расправиться с вами. Причем расправиться жаждет лично!

— После проведенной со мной ночи?

— Он ведь монах, — заметила Мелита, все еще не потерявшая веры в церковные святости.

— Изгнанный из монастыря за бесовские грехи, — уточнил Ангел. — Однако мы не пастыри, отпускать грехи не станем. Один из помощников Тото, и тоже в монашеском одеянии, следит за отелем. Нужно, чтобы вы, Софи, демонстративно вышли из него, сели вместе с нами в машину и отправились в «Горный приют». «Бедный, вечно молящийся» уже поджидает вас в отеле неподалеку от нашего приюта, даже не подозревая, что за его собственную голову нам уже заплачено.

— Англичанами? Лично Фредом?

Ангел ухмыльнулся и кивнул.

— Хочет списать его смерть на плату за гомосексуальные грешки. Так будет проще для всех. В том числе и для руководства Сикрет Интеллидженс…

— Тогда зачем все так усложнять?

— Хочу проверить, не подвизается ли на поприще мести еще кто-либо из агентуры Тото, чтобы затем убрать их всех сразу. «Бедный, вечно молящийся» попробует заманить вас в свой отель. Мы за его усилиями проследим, ну а дальше…

— Так, может, мне самой пустить ему пулю в лоб?

— Доктору искусствоведения? Зачем? Кстати, вместо вас, в соответствующем парике и в ваших одеждах, к Тото отправится Мелита.

— Вам известно, что и меня тоже кое-чему обучали, — напомнила ему Софи, чувствуя себя неловко от того, что из-за нее Ангел Бош согласен рисковать жизнью дочери.

— Вас всего лишь «кое-чему обучали». У нее же намного больше опыта в подобных делах. И потом, не забывайте, что она воевала. Кстати, к вашему сведению, Мелита служила в личной охране Иосифа Тито как раз в то время, когда Гитлер поручил своему генерал-лейтенанту Лотару Рендуличу разгромить Югославскую партизанскую армию и уничтожить ее Центральный штаб. От гибели Тито спасли тогда английские коммандос, которые эвакуировали его на своем самолете[86].

— Кое-что мне уже было известно, однако о службе Мелиты в личной охране командующего югославских партизан я не знала. А в общем, вы привели убедительный аргумент, — не стала упорствовать гауптман Жерницки.

— Вот и хорошо. Единственное, что от вас требуется, какое-то время отсидеться в номере Мелиты. Полагаю, не дольше одного вечера.

16

Появлению в своем доме Свирепого Серба графиня ничуть не удивилась. Она только что вышла из душа, и, когда открывала дверь и пропускала гостя мимо себя, из растрепанных волос ее опадали редкие, но тяжелые капли воды. Да и халат промок так, словно владелица его решила вообще не пользоваться полотенцем.

Однако ее внешний вид Альберту, похоже, не волновал. Как только Арсен попытался объяснить причину своего визита, она тотчас же прервала его:

— Отправляйтесь под душ, гауптман.

— Под душ? — едва слышно, переспросил он.

Свирепый Серб все еще пребывал под впечатлением от разговора с Майнцом, поэтому, переступая порог особняка графини-альпинистки, тоже готовился к не менее сложному разговору с ней.

— Куда же еще? И не вздумайте признаваться, что настраивались на «походный вариант». Понимаю: окопная страсть, полевая романтика. Но со мной это не пройдет.

«Так уж и не пройдет?! — усомнился Свирепый Серб. — Стоит ли зарекаться?». И, словно бы поняв свою оплошность, графиня тотчас же объяснила:

— Хватит с меня «походных вариантов» в альпинистских лагерях и в горных приютах.

— Понимаю, — растерянно пролепетал этот крепыш, все еще топчась в прихожей.

— Вот и хорошо, что понимаете. Вода уже еле теплая, так что советую поторопиться. Формальности и любезности оставим на потом. Если только они понадобятся, — добавила Альберта после небольшой, красноречивой паузы, во время которой Арсен смотрел на нее с такой затравленностью, словно графиня не отправляла его в предпостельный душ, а грубо изгоняла из своего дома.

Верхнюю одежду Свирепый Серб стеснительно сбрасывал уже в душевом «предбанничке». Причем заходил в него, все еще настороженно посматривая в сторону графини. Слишком уж эта ее сговорчивость напоминала жестокую женскую шутку. Мстительную, но совершенно несправедливую.

Омовение было в самом разгаре, когда в душевой с полотенцем в руке появилась Альберта.

— Я бы ничуть не удивилась, — спокойно, с легкой укоризной произнесла она, вновь сбрасывая свой ванный халатик, — если бы вы призвали меня в банщицы.

— Так ведь не решился бы, — растерянно проговорил Арсен, стараясь прикрывать руками свои намыленные мужские достоинства.

— Понятно, что не решились бы, — без осуждения, но с хорошо улавливаемой повелительностью в голосе признала Альберта.

— Мы с вами так мало, почти совсем не знакомы, поэтому как-то… — смущенно оправдывался он, плотоядно осматривая обнаженную фигуру женщины, на которой вызывающе выделялись небольшие, почти девичьи грудки с бесстыже выпяченными сосками.

Торс у графини тоже был хотя и не аристократически-изнеженным, зато налитым, не по-женски мускулистым, каким он и должен быть у всякой хорошо тренированной альпинистки.

— По сюжету нашего сугубо армейского романа, эти слова должна была бы произносить я, — напористо напомнила ему Альберта.

— Извините, я, очевидно, не так выразился, — вновь некстати вякнул Арсен, окончательно загоняя себя в безысходность.

— Вот и не затравливайте меня своей словоохотливостью, Гауптман.

— Попытаюсь хранить молчание.

Опустить взгляд ниже едва просматриваемого живота женщины Свирепый Серб так и не решился, хотя в отличие от него Альберта даже не пыталась демонстрировать свою стеснительность, предпочитая выставлять напоказ то, что в подобной ситуации действительно стоило выставлять.

— …Но поскольку фантазии на то, чтобы самому завлечь меня в душевую, у вас не хватило, — продолжила прерванный поток чувственности графиня, — пришлось воспользоваться традиционным поводом, или даже ритуалом подношения полотенца омывающему свои телеса мужчине.

Резким движением разбросав его руки, Альберта избавила от остатков мыльной пены все то, что мужчина так стыдливо и неловко прикрывал; присев, несколько раз призывно коснулась губами его «увядшего источника жизни», как это вычурно именовалось в подаренном ей когда-то давно восточном «Трактате о цветении осенней сакуры», и тут же приняла «позу львицы, трепетно дарующей желание избранному самцу».

Самой этой, на французский переведенной, книжицей в свое время графиню одарила спасенная ею здесь же, неподалеку, в зимних Альпах, во время тренировочного восхождения, альпинистка-парижанка. Для пуритански воспитанной германской аристократки знакомство с этим трактатом стало вхождением «в мир неукротимого вожделения, вознесенного до святости божественной гармонии плоти».

Впрочем, в кругу подруг одна из ее горных спутниц, из русских эмигранток, выразилась по этому поводу проще и значительно яснее: «Учуяв рядом с собой готового к спариванию мужчину, породистая графиня тут же превращалась в загулявшую в своре беспородных шелудивых псов дворовую сучку». Причем в сугубо русском духе составленное определение это настолько понравилось в очередной раз «загулявшей» графине, что она даже не удосужилась обидеться на эмигрантку.

«Ну, если у графини фон Ленц все это называется не “походным вариантом”, а как-то иначе, — цинично принял эту ее жертву ни о каких восточных трактатах и осенних сакурах не ведавший Свирепый Серб, — тогда выходит, что в насквозь походной армейской жизни своей я так ничего и не понял». Однако ничуть не удивился, когда через несколько минут с «нежных лепестков» графини сорвалось многообещающее и вовсе не в восточном духе изреченное предупреждение:

— Но вы же понимаете, мой неутомимый гауптман, что это была всего лишь прелюдия к тому, что вам придется представить публике уже в постели?

— И здесь фантазия пока что тоже отказывает.

«А ведь как романтично могла бы восприниматься сейчас наша встреча, если бы я не появился в особняке графини после совершенно иного предупреждения — высказанного оберштурм-баннфюрером Майнцом», — подумалось Арсену, когда он шел в спальню.

Когда вторая, теперь уже в постели, вспышка сексуального безумия угасла, Арсен поймал себя на том, что никакого желания вести разговор об угрозе жизни графини у него нет. На их «брачном ложе» Альберта вела себя томно, с аристократической вальяжностью. Однако, отмечая это, Свирепый Серб одновременно отметил и то, что женщина, предававшаяся вместе с ним оргии в душевой, нравилась ему куда больше.

Он вообще любил иметь дело с женщинами развращенными, таким, каковой была та первая сорокалетняя боснийская турчанка, благодаря настойчивости которой он уже в четырнадцать лет стал настоящим мужчиной. Это была известная городская фурия по кличке «Янычарка», которая всякому, кто ей приглянулся, отдавалась с таким остервенением, словно в его лице мстила всему мужскому отродью.

И кто знает, не оказался ли юный, но крепкий, жилистый Ведович одним из немногих, кому выпало погашать этот вулкан женских страстей трижды, поскольку обычно по второму разу Янычарка мужчин к себе не подпускала.

Арсен и сейчас, казалось, до мельчайших черточек помнил ее крупное, смугловатое, выразительно очерченное лицо, которое не знало не только пудры и губной краски, но даже утреннего омовения. А еще помнил, что во все поры года она оставалась легко одетой, с вечно распущенными, черными как смоль волосами и с вечно расстегнутыми, нараспашку одеяниями, из-под которых всегда призывно выглядывала высокая, смуглая грудь. И призыв этот часто, даже слишком часто, оказывался услышанным. Причем почти всегда зов этот приводил мужчин к усадьбе Янычарки, но не в дом, а на небольшой фамильный сеновал, представлявший собой часть отгороженного сарая.

Все попытки уговорить женщину, чтобы она пригласила в дом, или же сама вошла в дом мужчины, вызывали у этой боснийки какой-то необъяснимый приступ агрессии, почти ярости.

Более или менее внятных объяснений такого поведения существовало два. По одному из них, кто-то убедил полоумную, одинокую женщину, что этим следует заниматься только на сеновале. А по другому, более правдоподобному, — что именно здесь, в сарае дома, доставшегося этой, когда-то давно прибившейся к селу безродной сироте от приютившей ее одинокой сельчанки, Янычарку впервые изнасиловали.

Причем сделали это человек десять солдат, из случайно остановившейся неподалеку от дома машины; грубо и с издевательской извращенностью, доведя несчастную девушку до такого состояния, что вслед последнему солдату она метнула топор. С той поры она стала гулящей, отличаясь однако от нескольких других гулящих женщин их округи тем, что приступы сексуальной нежности у нее странным образом соединялись с приступами необъяснимой ярости.

Порой Арсену даже казалось, что задатки взрывного, яростного характера будущего Свирепого Серба закладывались в нем именно там, на сеновале Янычарки, а все остальные факторы лишь оттачивали и усугубляли их. Правда, теперь, безвозвратно повзрослев, он все чаще мечтал о том, чтобы на том же сеновале состоялась и четвертая встреча с этой жгучей полутурчанкой-полубоснийкой, но это уже было похоже на юношеские грезы.

Возможно, в плену этих грез и возникло желание, в порыве которого Свирепый Серб даже пытался предложить графине фон Ленц вернуться туда, в насыщенную водными парами, пропахшую недорогим итальянским мылом и какими-то терпковатыми германскими духами, комнатушку. Однако несмелый намек мужчины на повторение эксперимента с «походным вариантом» Альберта отмела все с той же вальяжной великосветскостью, и даже с артистической вспышкой возмущения.

— Проявление моей «душевой слабости», — почти прошипела альпинистка, — еще не дает вам основания вести себя со мной, как с казарменной девкой.

— По крайней мере теперь я буду знать, что существует еще и такое проявление слабости — «душевое», не имеющее ничего общего с «душевным».

17

К приютившемуся на берегу горной речушки в отрогах Белых Карпат замку Визовице обер-диверсант рейха прибыл уже к восьми вечера. Расположенная в двенадцати километрах отсюда, в городке Злин, электростанция, все еще работала исправно, поскольку в замке более или менее ярко были освещены не только покои, но и сторожевые башни, ворота и даже готически выстроенная предвратная часовня, возле которой, рядом с танкеткой, притаился из дикого камня выложенный дзот.

— Позвольте представиться: оберштурмфюрер Гельмут Хайнеке[87], — возник на пути вышедшего из бронемашины Отто Скор-цени невысокий, худощавый блондин лет тридцати пяти, с болезненно запавшими щеками. — Мне поручено…

— Знаю: вы — начальник полиции безопасности города Злин, — прервал его начальник отдела диверсий РСХА. — Как раз вы мне и нужны. Сколько людей находится сейчас под вашим командованием?

— Вместе с отделением полиции и полевой жандармерии наберется около двух рот.

— Германский офицер не может оперировать такими понятиями: «около двух рот», — отрывисто, гортанно проговорил Скорцени. — Он должен назвать точное число штыков.

— Завтра же утром я уточню и…

— Мне не нужны ваши уточнения, Хайнеке. Послезавтра, к девяти утра, вы явитесь сюда, к замку, во главе двух рот бойцов. И мне безразлично, из кого вы их укомплектуете. Поставьте под ружье всех тайных агентов гестапо, СД и полиции, всех местных фольксдойче. Одну из этих рот возглавите лично.

— И поставлю под ружье, ибо так приказано, — вытянулся по стойке смирно оберштурмфюрер.

— Но главное: поднимите на ноги всех своих информаторов и выясните, где базируются ближайшие партизанские отряды чехов.

— Такое впечатление, что теперь они везде. Причем с каждым днем, с приближением армии коммунистов, их становится все больше.

— Это не ответ комиссара гестапо, — почти прорычал Скор-цени, мельком осматривая амбразуры дзота, гарнизон которого, из четверых бойцов, уже выстроился у входа. — Мне сказали, что, прежде чем оказаться в Моравии, вы служили во Франции.

— После того как исполнял обязанности комиссара гестапо в Кобленце и Висбадене, господин оберштурмбаннфюрер, — поспешно уточнил Хайнеке, и в голосе его появились какие-то оправдательные нотки, словно служба во Франции приравнивалась к завуалированному дезертирству.

— Не вы первый, на кого служба во Франции повлияла столь разлагающе, — отчеканил, словно смертный приговор зачитал, Отто Скорцени.

— До сих пор особых замечаний по службе у меня не было, — насторожился оберштурмфюрер.

— Потому что в Берлине сейчас нет других забот, кроме как заниматься вашими взысканиями. Генерал Шернер в замке?

— Извините, теперь уже фельдмаршал… Шернер.

— Генерал-фельдмаршал, — исключительно из упрямства уточнил обер-диверсант. — Однако следует признать, что чин этот Шернер получил по справедливости, дослужившись до него от рядового. Единственный из всех фельдмаршалов, которых когда-либо знала Германия — от рядового!

— Он ждет вас в отведенном ему бароном фон Вальдеком кабинете, в Философской башне.

— Вот как: командующие группами войск предпочитают теперь проводить время не в штабах, а в Философских башнях местных замков?! — прогромыхал своим камнедробильным басом обер-диверсант рейха. — Теперь у них так принято?

— Барон утверждает, что тремя днями раньше Шернер отмечал в его замке присвоение фельдмаршальского чина, а сегодня специально прибыл, чтобы встретиться здесь с вами.

— Какая честь! — иронично отреагировал оберштурмбанн-фюрер. — Философские беседы в Философской башне. Кстати, никуда не отлучайтесь, Хайнеке… Как только я завершу беседу с Шернером, придется вступать в военно-философские диспуты с вами как с комиссаром местного гестапо.

— Вы говорили о засылке агентов. Теперь сделать это очень трудно. Чехи понимают, что мы продержимся здесь недолго, и не видят смысла рисковать, работая на нас.

— Вы непростительно глубоко проникаетесь их чувствами, Гельмут. И в этом ваша трагедия.

— Но одного агента заслать нам все же удалось. Завтра, под именем партизана Ковача, он должен прибыть в Визовице на встречу с местным подпольщиком.

— Тоже вашим агентом?

— Настоящим подпольщиком, который пока что даже не догадывается, что работает под нашим наблюдением.

— Завтра же этого Ковача доставьте ко мне.

— В картотеке гестапо он числится по именем Олдржих Батя. Работал на Германию еще до ввода наших войск в Чехию.

— Тем более, ко мне его, этого Олдржиха! — пророкотал Скор-цени.

Барон фон Вальдек встретил его в устланной коврами и обвешанной старинными гобеленами гостиной, в камине которого вовсю полыхали большие куски угля. Здесь было немного чадно, зато тепло и слишком уж не по-военному уютно. Барон был искренне рад появлению у него «диверсионной легенды Третьего рейха», и не даже пытался скрывать этого.

Поприветствовав «самого бесстрашного воина Третьего рейха», фон Вальдек тут же приказал камердинеру пригласить в гостиную фельдмаршала Шернера, чтобы втроем посидеть за рюмкой коньяку.

— Вы даже не представляете себе, насколько неуютно оставаться в этой наполненной красными партизанами моравской глуши, — пожаловался Вальдек. — Создавая здесь, в центре своих владений, замок, мои предки рассчитывали, что он станет настоящей охотничьей Меккой для многих аристократов Словакии, Моравии, Силезии. Собственно, так оно вначале и было. Многие аристократы почитали за честь отобедать в замке барона фон Вальдека, который так и называли «Вальдеком» — хотя официально его именовали «замком Визовице», — поохотиться в его лесах и посидеть вечером у камина. Но теперь, как видите, все складывается по-иному…

— Свой замок ваши предки строили во имя охоты и мирских утех. Не их вина, что он то и дело оказывается посреди очередной войны.

— Если бы не его мощные стены, партизаны давно повесили бы меня. Толстые стены и заступничество генерала, теперь уже фельдмаршала, Шернера, который рассматривает замок как резервный штабной пункт или, точнее будет сказать, как резервную штаб-квартиру группы армий «Центр».

Хозяин замка выдался поджарым стариком лет семидесяти, все еще бодрящимся, с выправкой выпускника юнкерского училища и непростительно густыми для его возраста седыми власами. Одет он тоже был так, словно собирался открывать в замке «венский» бал или отбывать на официальный прием в Берлин.

Старомодный смокинг его выглядел безукоризненным и словно бы только что привезенным от пражского портного.

Роста он был невысокого, однако рядом с рослым Скорпени подсознательно как-то тянулся ввысь, расправляя при этом далеко не гренадерскую, да к тому же безвозвратно увядшую грудь.

— Как бы ни завершилась эта неудавшаяся война, — предложил он Отто рюмку коньяку и сам тоже пригубил благородный моравский напиток, — большинству своих почитателей и романтиков она прежде всего запомнится «рейдами Скорцени и его коммандос».

— А что, вполне допускаю, — не стал впадать в излишнюю скромность начальник диверсионного отдела РСХА. — Хоть чем-то она должна будет запомниться. Хотя лично я предпочту скромный кабинет инженера строительной фирмы, да семейный уют, при домашнем халате и таком вот, как у вас, огнедышащем камине.

— Ничего такого вы не предпочтете, Скорцени, — поводил барон рюмкой у него под носом. — Я прошел через всю прошлую мировую, дослужившись до полковника, и прекрасно знаю, что такое солдат вне строя и вне окопа. При том, что мне выпало служить штабистом, а не разведчиком и уж тем более — не диверсантом.

— Вы правы: что такое «солдат вне строя и вне окопа» — мне еще только предстоит узнать.

— Уже через месяц после войны затоскуете и по мундиру, и по офицерскому братству. Так что прислушайтесь к мудрым словам Геббельса, пусть и по иному поводу сказанным: «Радуйтесь войне, ибо мир будет страшным!».

— Да нет, похоже, что они сказаны именно по этому поводу. Нам с вами действительно не остается ничего иного, как радоваться тому, что война все еще продолжается.

Он хотел сказать еще что-то, но в эту минуту на лестнице появился не в меру располневший камердинер, который являлся почти ровесником Вальдека.

— Фельдмаршал уже спал, однако я решился разбудить его, — почти торжественно объявил этот толстяк. — Сейчас он спустится к вам, господа.

— В моих глазах вы всегда представали храбрецом, — одарил его сомнительной похвалой барон.

— В моих вы тоже предстанете во всем своем благородстве, — поддержал его Скорцени, — если доставите сюда оберштурмфю-рера Хайнеке, отдыхающего сейчас вместе с офицерами охраны замка во флигеле.

18

Пока Зонбах хлопотал по поводу машины для личного адъютанта фюрера, сам Шауб, вместе с комендантом крепости, сидел в офицерском зале аэродромной столовой. Причем Штубер с интересом наблюдал, как обергруппенфюрер — невысокий широкоплечий крепыш — с удовольствием поглощает неприхотливую еду, которой приходилось довольствоваться теперь даже баловням армейских поставщиков «орлам Геринга».

— С продовольствием, как я понимаю, в «Альпийской крепости» уже сложновато, — сказал адъютант, закусывая свой скромный завтрак галетой.

— Могу высказаться острее: с появлением каждой новой части с поставками продовольствия становится все сложнее. Даже трудно представить себе, каким образом мы будем ставить на довольствие прибывающие сюда полки уже через месяц.

Шауб дожевал галету, запил ее остатками такого же неудобоваримого, как и все остальное в этой столовой, эрзац-кофе и, промокая салфеткой толстые, мясистые губы, поучительно изрек:

— Успокаивайте себя тем, что через месяц, очевидно, уже не будет необходимости ни в этих полках, ни в самой «Альпийской крепости».

— Даже так? Не думал, что все настолько безнадежно. У нас ведь еще достаточно много войск.

— Когда армия жаждет не победы, а окончания войны, во что бы то ни стало — окончания… рассчитывать на нее уже нет смысла. Это я вам говорю, как личный адъютант фюрера. И говорю только вам, потому что знаю, что вы — человек Скорцени, его ближайших соратник. В свою очередь, Скорцени — один из немногих, кому Гитлер все еще по-настоящему доверяет. Как и мне самому.

— Благодарю за доверие, обергруппенфюрер, — склонил голову барон. — На меня вы можете положиться точно так же, как и на Скорцени. Но я хотел бы продолжить наш разговор о судьбе рейха. Поймите, для меня как коменданта очень важно понять расстановку сил накануне краха, осмыслить диспозицию не столько войск, сколько тех, кто действительно способен вершить судьбу страны. Считаю так: если хорошо подготовить к обороне «Альпийскую крепость», позаботившись прежде всего о боеприпасах, амуниции и продовольственном снабжении, мы могли бы еще какое-то время держаться, демонстрируя русским стойкость нашего, «германского Сталинграда».

— Не спорю, могли бы. Но для этого гарнизон должен быть несколько иного качества. Прежде всего, в крепость следует отвести войска Шернера.

— Или генерала Рендулича, с его группой армий «Юг». Говорят, он уже сам предложил фюреру отдать приказ об отводе сначала части своих войск, а затем и всей группы.

— Ни Рендулич, ни кто-либо другой. Только Шернер. Ибо только этот фельдмаршал сумеет жесткой, кровавой рукой удержать войска от капитулянтского настроения. Однако фюрер на такой отвод не пойдет. И потом, пока Шернер сковывает значительную часть русских войск в Моравии, до тех пор Берлин еще как-то может держаться. Это я вам говорю, как личный адъютант фюрера.

Штубер допил свой кофе и, выдержав небольшую паузу, неожиданно для Шауба спросил:

— А что вам известно о нашей «Базе-211» в Антарктиде?

— Очевидно, то же, что и вам, коль уж вы задали этот вопрос, штурмбаннфюрер.

— Я имел в виду, насколько серьезно фюрер воспринимает возможность отбыть туда, оставив Берлин на кого-то из своих фельдмаршалов?

— Не вы первый задаёте мне подобный вопрос, барон фон Штубер.

— Что вполне естественно. Не сомневаюсь, что первым его задал Борман.

При упоминании фамилии рейхсляйтера, брови обергруппен-фюрера поползи вверх и застыли где-то у кромки волос.

— Как это ни странно, фюрер вообще отказывается говорить на эту тему. Так что вы правы: скорее всего, Борман туда и отправится.

— Почему Борман, а не кто-либо из военачальников?

— Там сейчас нужен организатор, а не полководец. И потом Борману уже приходилось бывать в Антарктиде.

— Этого я не знал.

— Только не надо мне лгать, барон, — хитровато улыбаясь, упрекнул его адъютант.

— Действительно, не знал, — пожал плечами Штубер. — И вообще какой смысл лгать по столь странному поводу?

— Почему странному? И потом, вы ведь только что сказали, что первым об отношении фюрера к Антарктиде спросил Борман. С какой стати вы назвали именно его имя?

— Недавно он побывал здесь. По заданию фюрера. Исследовал штольни, пещеры, старые подземелья.

— На предмет устройства в них имперских тайников, — продолжал иронично ухмыляться Шауб.

— Разве у него была иная цель?

— Настоящие тайники рейха уже расположены в Южной Америке и в Африке. А здесь — так, для любителей «пиратских карт» и желающих изрыть в поисках ценностей очередной «Остров сокровищ».

Машина уже ждала их у входа в столовую. Поскольку водителя Штубер не знал, то поинтересовался, в каком состоянии двигатель машины и, усевшись за руль, приказал ефрейтору отправляться в расположение части. Барону важно было пообщаться с адъютантом Гитлера, а понятно, что при постороннем человеке тот будет слишком осторожничать в своих высказываниях. Шауб поддержал его решение, поинтересовавшись, правда, при этом, достаточно ли хорошо он водит машину.

— Лучший водитель оккупированных территорий, — озорно заверил его Вилли, — признанный ас лесных партизанских без-дорожий Украины.

— Мне говорили, что вы достаточно храбро воевали в этих самых украинских лесах.

— Еще как воевал! — весело осклабился барон. — Однако не обо мне сейчас речь. Вернемся к партайгеноссе Борману. Выходит, что он все же бывал в Антарктиде, однако предпочел об этом умолчать. Странно. О том, что собирается отбыть туда, — тоже ни слова.

Они выехали за территорию аэродрома и двинулись в сторону ближайшего шоссе. Суровые оголенные скалы, которые подковой окружали «Люфтальпен-1», быстро сменились высокими зелеными холмами, в низинной части которых виднелись разноцветные ковры из альпийских- цветов и серовато-коричневые «наросты» из камней, когда-то давно снесенных сюда во время селевых сходов.

— А почему вы считаете, что Борман должен был откровенничать с вами? — нарушил установившееся было молчание Шауб.

— Уже хотя бы потому, что сам разговор наш, по-моему, был достаточно откровенным.

— Борман никогда не бывает откровенным, — искривил широкие мясистые губы обергруппенфюрер. — Это я вам говорю, как личный адъютант фюрера.

— А вдруг? Может, потому и разоткровенничался, что всерьез воспринял меня как коменданта «Альпийской крепости».

— Но ведь об Антарктиде он вам не сказал ничего. Или все-таки сказал?

— Я тоже не всегда бываю откровенным. Но в данном случае — ни слова.

— О его антарктической одиссее вообще мало кто знает. Но то, что он и в самом деле побывал в Антарктиде, — сомнению не подлежит. Под другим именем, естественно, в режиме совершенной секретности, но побывал. Причем именно он оказался у истоков создания «Базы-211».

— И теперь его неумолимо тянет туда, — произнес барон исключительно для того, чтобы поддержать разговор. И был удивлен, когда Шауб вдруг ответил:

— Да не в этом дело. Из ностальгии по прибрежным айсбергам Борман в Антарктиду не отправился бы, не того он склада характера. Просто Гесс оказался слишком слабонервным, чтобы удерживать в своей власти всю эту подземную империю. Хотя ему очень хотелось стать полновластным фюрером «Рейх-Атлантиды».

— Кто-кто?! Гесс?! — от неожиданности Штубер так ударил по тормозам, что машину чуть не снесло в кювет.

— Какой еще Гесс?

— Только что вы назвали имя заместителя фюрера, Гесса.

— Возможно, и назвал, проговорился, бывает, — нервно зачастил Шауб. — Но только вы этого имени не слышали, — сурово предупредил обергруппенфюрер. — Вы не слышали в связи с Антарктидой имени этого ни сегодня, ни когда бы то ни было; ни в моем, ни в чьем бы то ни было произношении. Это я вам говорю, как личный адъютант фюрера.

— Естественно, не слышал. И никаких сомнений по этому поводу. Вашего предупреждения вполне достаточно, обергруппенфюрер, чтобы напомнить мне о клятве члена СС.

Хотя в машине было нежарко, Шауб достал платочек и долго, старательно вытирал им вспотевшее лицо. «Видно, он и в самом деле сболтнул лишнее, — понял Штубер, отвергая возможность умышленной утечки информации. — Оказывается, такое случается даже с адъютантами фюрера. Хотя и не должно было бы».

— Вы этого в самом деле не слышали, штурмбаннфюрер. Это не только мой приказ, но и моя личная просьба.

— Хорошо, что мы высадили водителя, иначе сейчас его пришлось бы пристрелить, — весьма своеобразно заверил его в надежности Штубер. И оба надолго умолкли.

Барон решил дать своему попутчику возможность успокоиться и прийти в себя. Хотя сам он прийти в себя уже не мог.

«Неужели Гесс в Антарктиде?! — в сотый раз задавался он вопросом, избавиться от которого уже не мог. — Тогда кто же улетел в Англию и остался там в плену? Его двойник? Если это происходило именно так, тогда следует признать, что операция была задумана с фантазией. Правда, непонятно, зачем нужно было все так усложнять? Почему бы не позволить ему упасть вместе с остатками взорвавшегося самолета в Ла-Манш? Должным образом засвидетельствовав перед этим его отлет. И потом, зачем нужно было доводить до предательства заместителя фюрера, сам факт которого уже становился ударом по имиджу Гитлера? Да, возможно, операция действительно прошла успешно, только слишком уж все усложнено. Что-то здесь не так…»

19

К себе в апартаменты Софи вернулась только к полуночи, самовольно оставив на удивление скромный номер Мелиты. Знал бы кто-нибудь, как ей не хотелось впутываться в эту грязную историю с английским агентом Тото!

Приятные хлопоты, связанные с защитой докторской диссертации, общение с местными учеными; само пребывание в мирной и вполне благополучной стране так необратимо настроили ее на салонное бытие леди из высшего света, что всякое воспоминание о рейхе и разведке, о резидентах и радиосеансах казалось ей чем-то навеянным из прошлой жизни, неким медиумическим видением.

Однако, проснувшись к десяти утра, Софи обнаружила на столе местную германоязычную газетенку, появление которой трудно было назвать посланием из прошлого или медиумическим видением из мира потустороннего. Хотя именно потусторонним миром от нее повевало.

В заметке, обведенной фиолетовым карандашом, говорилось о странной метаморфозе: на мосту, известном в округе тем, что стал излюбленным местом самоубийства местных полицейских, вчера вечером покончили жизнь сразу три монаха, причем все три иностранца. Их тела вчера же вечером были обнаружены неким рыбаком на каменистой отмели. Причем рыбак этот обнаружил в карманах каждого из них все полагающиеся иностранцам документы, а также отпечатанные на пишущей машинке предсмертные записки одинакового содержания: «Прости меня, Господи, ибо оказался я недостойным ни милости твоей, ни веры Христовой, ни своего церковного сана. Слишком слабым предстал я перед искушениями бренных телес и происками сатанинскими. Ухожу в царствие твое за искуплением». И дальше следовала подпись каждого из убиенных, но уже от руки, дабы ни у кого никаких сомнений..

«Что ж, — признала доктор Жерницки, — сработано хотя и нахраписто, но вполне профессионально. Умеют здесь вскрывать “резидентские гнойники”» и зарывать в землю проблемы.

«Из проверенных источников, — доверительно комментировал самоубийство “святош” и тексты их предпогибельных посланий корреспондент газетенки, — редакции стало известно, что все трое монахов были закоренелыми гомосексуалистами и покончили жизнь в порыве раскаяния, под угрозой изгнания из своих монастырей и отлучения от церкви. Причем один из этих монахов, известный по монастырской кличке Тото, в свое время, за грехи свои содомские, уже изгонялся из монастыря. Но затем, по ходатайству архиепископа, вновь был пострижен в монахи, поскольку появились основания считать, что в грехах своих он якобы раскаялся. Но оказалось, что сатанинские силы значительно сильнее монашеских молитв и воздержаний, и куда ухищреннее, нежели сам Тото и его архиепископ-покровитель могли предположить…»

— Дивные дела твои, Господи, творятся в этом мирном альпийской городке! — молитвенно произнесла Софи, выбрасывая газетенку в корзину для мусора.

Едва она покончила с утренним туалетом, как позвонил военный атташе германского посольства полковник фон Кроун и объявил, что он уже ждет ее в внизу, в ресторане, с очень важными для нее известиями. Когда Софи вошла в ресторан, какой-то седовласый поджарый господин, сидевший у крайнего столика, приподнялся и, плотоядно пройдясь взглядом по ее талии, по-французски поприветствовал ее, а затем потянулся к ее руке для поцелуя вежливости.

Нескольких мгновений хватило Софи, чтобы сообразить, что для военного атташе он староват и что германский офицер не стал бы приветствовать ее на французском. Уже хотя бы из чувства патриотизма. И в ту же минуту она обратил внимание на человека в мешковатом гражданском костюме, приподнявшегося из-за столика, стоявшего в дальнем углу.

В худощавой фигуре француза виделось больше выправки, нежели в том господине, который уже даже высоко, но безвольно приподнял руку, словно бедуин в пустыне, давая понять, что ждут ее именно за тем столиком. Но ничего не поделаешь.

Полковник Кроун оказался не в меру располневшим армейским старцем, получившим свой чин еще где-то на полпути между Первой и Второй мировыми войнами и так и засидевшемся в нем. С профессиональной печалью гробовщика на лице он сообщил Софи, что она уволена из германских ВВС в отставку в чине майора и ей назначена соответствующая пенсия. Но поскольку гарантировать выплату этой пенсии новым, послевоенным правительством Германии ни штаб ВВС, ни лично рейхсмаршал Геринг не могут, то в течение трех суток годичная пенсия ее будет перечислена на тот счет, который был предоставлен штабистским финансистам из Главного управления имперской безопасности.

Атташе извлек листик, на котором был указан один из только что открытых швейцарских счетов Софи, и попросил подтвердить его правильность и дееспособность.

— Уходить со службы всегда сложно, — попытался утешить ее полковник, хотя Софи еле сдерживала порыв радости.

— Но даже это я как-нибудь переживу, — с одесской непосредственностью заверила его Софи, присаживаясь на предложенный стул.

— Поверьте: ваши покровители из СД мудро решили, что вас следует изъять из вооруженных сил рейха, — объяснял отставному майору замысел его покровителей военный атташе. — Причем сделать это нужно задолго до капитуляции, чтобы после падения рейха вы не оказались в лагере для интернированных. А, по требованию победителей, такое завершение нашей с вами службы, майор Жерницки, вполне возможно.

— Тогда придется взрывать еще и правительственные здания Швейцарии, — вспомнила Софи о своем недавнем разговоре с английским дипломатом. — В качестве диверсионной мести.

Услышав это, атташе испуганно помахал руками, предупреждая, что в стенах ресторана откровенничать не стоит. Словно поверил, что она и в самом деле прибегнет к своей диверсионной мести.

— Видите ли, майор, еще не известно, как поведет себя после капитуляции Берлина правительство Швейцарии. Не дойдет ли дело до выдачи нас западным союзникам или России в качестве пленных. Все эти годы швейцарцы жили в страхе, что их постигнет судьба Чехии или Австрии. Теперь они потребуют от нас платы за свой страх.

— Настолько все сурово?

Они выждали те минуты, когда официант ставил на их столик заказанный полковником на двоих кофе со сливками и бутерброды, сделали по глотку обжигающе горячего напитка и только после этого Кроун вновь вернулся к их прерванному разговору:

— Пока что мы даже не в состоянии предположить, какие именно условия начнут диктовать русские, когда окажутся у границ Швейцарии. Но в Берне и Женеве этого рокового дня боятся так же, как когда-то боялись дня вторжения германских войск. — А затем, безо всякой видимой связи и логического перехода, вдруг спросил: — Вы могли бы назвать, кто в СД проявил себя в качестве вашего покровителя.

— Не назову даже под пытками в подвалах Мюллера, — шутливо, но в то же время холодно улыбнулась Софи.

— Собственно, меня интересует не его имя, — понял свою ошибку Кроун, — а его возможности. С вашего позволения, я хотел бы обратиться к нему на помощью.

— Вы опять льстите мне, половник.

— Не скромничайте, майор, не скромничайте. Дело в том, что меня срочно отзывают в Берлин, а вместо меня завтра прибывает некий офицер СС. Что за этим скрывается, сказать трудно: то ли кому-то в Берлине понадобилось вывести из-под ударов судьбы своего родственника, то ли Гиммлер и Кальтенбруннер спешно расставляют по ключевым послевоенным постам проверенных людей.

— Скорее всего, здесь присутствует то и другое, — предположила Софи, жадно набрасываясь на бутерброд с ветчиной. Она чертовски проголодалась, и не намерена была скрывать этого от мужчины, который пригласил ее в ресторан.

— Вы правы, скорее всего… Впрочем, это уже не важно. Я с ужасом думаю о своем появлении в Берлине. Кому я в эти дни понадобился в столице?

— Не скажите, — мрачно пошутила Софи, — в вермахте сейчас катастрофически не хватает полковников с опытом дипломатии. При сдаче в плен целых батальонов и полков, а также при общей капитуляции рейха, такие дипломат-офицеры — на стоимость литра воды в пустыне.

— Мне понятна ваша ирония, майор Жерницки, но вы даже не представляете себе, в каком душевном состоянии я пребываю теперь.

— Почему бы вам не остаться в Швейцарии? Обратитесь к властям, попросите убежища, попроситесь в лагерь для интернированных.

— Исключено. СД тут же пустит по моему следу убийцу, объявив меня предателем. Знаете, всякий атташе способен рассказать контрразведке страны своего пребывания много чего любопытного.

— Скажите проще: вы опасаетесь, как бы отчет о своем пребывании в Швейцарии не пришлось писать в гестапо, под диктовку Мюллера.

— Вы удобный собеседник, майор Жерницки.

— И какой выход вы избрали?

— Пока что выясняю, существует ли он. Ибо создается впечатление, что его нет.

— В таком случае у вас остается два пути: то ли «выстрел чести», в висок, то ли зацепиться где-то в «Альпийской крепости», при появлении в которой обвинять вас в измене будет бессмысленно.

— О приюте в крепости я и хотел вас просить. Утверждают, что вы дружны и с ее комендантом, штурмбаннфюрером фон Штубером, и со Скорцени.

— Если завтра вас станут убеждать, что я наложница фюрера и давняя соперница Евы Браун, — не верьте. Но вопрос о вашем «политическим убежище» в Австрии, на территории «Альпийской крепости», можете считать решенным. Сообщите, что выезжаете в Берлин через Мюнхен. И завтра же отправляйтесь в Мюнхен, чтобы затем поступить в распоряжение коменданта крепости. Штуберу о вас будет сообщено, он придумает вам должность. Пока в Берлине выяснят, где вы и чем занимаетесь, им уже будет не до вас.

Лицо атташе мгновенно просветлело, он взглянул на Софи так же плотоядно, как только что смотрел джентльмен у первого от входа столика, и точно так же подобострастно потянулся к ее руке.

— Кстати, я свое обещание тоже выполнил, майор Жерниц-ки, — сообщил он.

Софи с любопытством взглянула на Кроуна.

— До сих пор никаких обещаний я от вас не добивалась, полковник.

— Не вы, естественно, а ваш приятель Ангел Бош.

«И здесь Ангел Бош! — удивленно воскликнула про себя Софи. — Когда этот серб-гладиатор успевает перехватывать все нити твоих прошлых и будущих связей?!». Но вслух вежливо произнесла:

— Не понимаю, о чем это вы, полковник.

— Получить швейцарское гражданство сейчас будет очень сложно. Местные власти опасаются наплыва германских «наци», как всех нас здесь называют, которые, как они считают, конечно же не угомонятся и не откажутся от своих идеалов, а посему могут взорвать ситуацию в их стране, где и так очень много германцев.

— Поэтому вы с этим старым проходимцем Бошем решили выдать меня замуж за добропорядочного швейцарца?

— Лучшего варианта пока не предвидится.

— К тому же — французского происхождения?

— У вас настолько предвзятое отношение к французам?

— Не более предвзятое, нежели к немцам. Просто я хочу знать мотивы выбора.

— При решении вопроса о вашем гражданстве, брак русской со швейцарцем французского происхождения вызовет у властей куда больше доверия, чем если бы она предстала в паре с бывшим штурмбаннфюрером СС. А ведь еще не известно, как будут относиться к эсэсовцам после окончательного поражения рейха.

— И речь идет о том сластолюбце, который чуть не набросился на меня прямо у двери?

— Французы, они, знаете ли, все не в меру темпераменты, — слегка стушевался Кроун. — Но должен заметить, что вы проницательны.

Софи хитровато прищурила глазки и несколько мгновений иронично всматривалась в выражение лица полковника.

— Я, конечно, девушка неопытная и наивная, господин атташе, но не настолько, чтобы не разобраться в примитивном мужском замысле.

20

Шернер[88] был одет в кожаную, на меху, куртку и выглядел человеком, который налегке собрался куда-то на ночь глядя. Погон на кожанке не было, зато в просвете между отворотами щегольски просматривался Рыцарский крест с Дубовыми листьями и Мечами на орденской ленте, а на широком ремне покоились пистолетная кобура и кортик с золоченой рукоятью, которая гармонично сливалась с инкрустированными ножнами.

Фельдмаршалу уже было за пятьдесят, однако держался он молодцевато, не впадая ни в возрастную усталость, ни в генеральскую важность. Внешности он тоже был неприметной: среднего роста, с болезненно-серым, худощавым и рано сморщинившимся лицом..

«… И все же нет в нем ничего маршальского, — с легким разочарованием отметил про себя обер-диверсант рейха. — Тем не менее в историю он войдет как единственный фельдмаршал, который дослужился до этого чина с рядового, и как человек, удостоившийся этого чина последним в истории Третьего рейха. Последним фельдмаршалом рейха — вот кем он запомнится германским и всем прочим историкам!».

— Это хорошо, что вы прибыли, Скорцени, — произнес Фердинанд, едва ступил на лестницу, — да к тому позвали шефа местного гестапо.

— Гестапо всегда там, где германцы нуждаются в его присутствии, — заверил Шернера руководитель Злинского отделения полиции безопасности. Однако Шернер и Скорцени остались безучастными к его девизу.

— Слышал, что вам понадобилась помощь моих парней, господин фельдмаршал, — возобновил диалог Скорцени.

— В штабе вермахта, как, впрочем, и в окружении фюрера, так до сих пор и не поняли, что противостояние с партизанами — это особый вид войны, с особой тактикой и специфическими методами. Они там вообще многого не понимают из того, что происходит на фронте.

— Недавно я встречался с фельдмаршалом фон Клейстом.

— С фельдмаршалом в отставке, — ворчливо напомнил Шернер.

— Так вот, Клейст говорил почти то же самое и теми же словами.

Услышав имя своего соперника, во второй раз подряд, Фердинанд болезненно и почти брезгливо поморщился.

— Клейст всегда слишком много говорил, причем немало такого, что вызывало у фюрера приступы гнева. В конце концов договорился до того, что предложил Гитлеру отказаться от титула «верховного главнокомандующего вооруженными силами».

— Да, Клейст действительно решился предложить это Гитлеру, — упрямо подтвердил Скорцени.

У него вдруг появилось страстное желание сбить спесь с новоиспеченного фельдмаршала, которого большинство генералов и офицеров группы армий «Центр» просто ненавидело и презирало за непомерную жестокость и пристрастие к казням солдат[89].

Но в ту же минуту Хайнеке незаметно притронулся пальцами к локтю Отто, а когда тот повернулся к нему, глядя в глаза, выразительно покачал головой. «О Клейсте не упоминай» — расшифровал это его покачивание обер-диверсант. И только тогда вспомнил, что именно Шернер сменил фон Клейста на посту командующего группой армий «А», после того, как Гитлер отстранил своего, некогда любимого полководца от командования и, наградив Рыцарским крестом, отправил в отпуск, якобы для поправки здоровья, а на самом деле — в отставку.

А еще Скорцени знал, что генералы штаба Верховного главнокомандования германских вооруженных сил не раз напоминали Шернеру, что на посту командующего группой армий он оказался только потому, что у его предшественника фельдмаршала фон Клейста — только у него единственного! — хватило мужества еще первого декабря 1943 года, в ставке фюрера под Ангербургом, правдиво обрисовать всю ту ситуацию, в которой дивизии вермахта оказались накануне очередного зимнего наступления советских войск, и прямо обратиться к Гитлеру: «Мой фюрер, сложите с себя полномочия верховного главнокомандующего сухопутными силами. Занимайтесь внешней и внутренней политикой!».

И кто знает, как повернулись бы события на фронтах, если бы Гитлер прислушался тогда к его дружескому совету. Как помнил

Скорцени и то, что, прежде чем отправить Клейста в отставку, фюрер дважды — в сентябре 1943 и в марте 1944 годов отказывал ему в праве на вывод войск из полуострова Крым, где они уже были полностью блокированы со стороны суши.

— Сейчас мы устроим небольшой военный совет, на котором полковнику в отставке барону фон Вальдеку присутствовать тоже позволено, — не ведал о таинствах его воспоминаний фельдмаршал Шернер.

— Тем более что я — лицо крайне заинтересованное, — поддержал его Вальдек, — и что мой замок вскоре окажется на передовой.

Они уселись за овальный стол посреди зала, на котором уже стояли две бутылки коньяку. За окном разыгралась настоящая буря, слышно было, как трещат и опадают ветки деревьев старого парка, однако в гостиной замка мужчины ощущали себя в тепле и уюте.

— Вы уже, наверное, знаете, Скорцени, что в Моравии начали активно действовать отряды 1-й чехословацкой партизанской бригады «Ян Жижка».

— Уже наслышан, — коротко ответил обер-диверсант рейха.

— В последние дни чехи словно озверели. Они почувствовали приближение русских. К тому же русские группу за группой забрасывают к ним с воздуха диверсантов и советских партизан, имеющих большой опыт борьбы в лесах Украины. Следуют также поставки одежды, оружия и боеприпасов. При том, что местная полиция частью разбежалась, частью парализована, а гестапо бессильно.

— Ситуация мне ясна, — сказал Скорцени.

— Не думаю, что вы представляете себе всю сложность положения моих тылов, оберштурмбаннфюрер.

— И даже не пытаюсь представить., всю сложность. К чему? Для принятия решений достаточно того, что мне уже известно. И вообще как все это понимать: железный фельдмаршал Шернер сетует на натиск врага и свою судьбу?

Шернер впервые видел, как Скорцени улыбается, поэтому непроизвольно засмотрелся на то, каким уродливым делают его профиль два — на левой щеке и подбородке — шрама. Ему хотелось отреагировать резко, дабы тотчас же поставить обер-диверсанта рейха на место, но вместо этого решился лишь на требование:

— Вот и сообщите о ваших предполагаемых действиях, обер-штурмбаннфюрер.

Скорцени властно улыбнулся. Шернер уже пытался говорить с ним таким тоном, словно общался с подчиненным.

— Если вы рассчитываете, что со своими мизерными силами и в течение же мизерного времени я покончу с партизанским движением в Моравии, то, извините, надежды ваши напрасны.

— Для этого и в самом деле потребуется много военной силы и так же много времени, — впервые вклинился в их разговор Гельмут Хайнеке, посчитав, что самое время оправдать свое собственное бессилие.

— Сразу должен доложить вам, господин фельдмаршал, что в районе Злина у меня находятся только остатки истребительного батальона СС «Зюйд-Ост».

— От батальона там осталось всего-навсего девяносто семь бойцов, — уточнил Хайнеке, — которые расквартированы в здании школы поселка Визовице, что в двенадцати километрах восточнее Злина.

— Усилив их отрядом, который приведет оберштурмфюрер, — продолжил Скорцени, — а также двумя ротами ваших солдат, я в течение трех суток пройдусь огненным рейдом по окрестным тылам. Маршрут рейда будет уточнен завтра, после общения с засланным в бригаду «Ян Жижка» агентом. Приказ о проведении подобных рейдов уже получили все отделения гестапо и СД Чехии. Но я жду, что в них будут задействованы все силы вашей армейской контрразведки, полевой жандармерии, комендантских рот и прочих подразделений.

— Однако главные силы бригады «Ян Жижка» базируются здесь, в горах, неподалеку от Злина и Плоштины, — напомнил фельдмаршал, заверив при этом, что свои армейские «силы безопасности» он тоже напустит сейчас на партизан и подпольщиков.

— Поэтому я и прибыл сюда, а не под Прагу.

— Но известно, что в театре действий моей группы армий расквартированы также подразделения истребительных батальонов «Зюйд-Вест», «Центр», «Норд-Ост», «Рейх-Моравия» и еще нескольких, — напомнил ему фельдмаршал.

— Понимаю, что вам так и хочется пустить эти «бесхозные», никому здесь не подвластные подразделения в расход, превратив их в последний источник пополнения поредевших дивизий своих «бессмертных», — озарил исполосованное шрамами лицо какой-то азартной, пиратской улыбкой обер-диверсант рейха.

— Всего лишь размышляю по поводу того, почему бы не перебросить их в район Плоштины и не ударить по партизанам совместными усилиями?

— А ведь и в самом деле надо бы ударить, — поддержал Шер-нера барон фон Вальдек. — Иначе не сегодня завтра они пойдут на штурм моего замка.

— Не решатся, барон, не решатся, — покачал головой фельдмаршал. — Для этого они слишком трусливы: пострелять из-за угла, напасть на лесной дороге… — на это они еще способны. И потом, с сегодняшнего дня здесь будет стоять гарнизоном взвод моих горных егерей. У них рация.

— Я знаю, что эту войну вы начинали, командуя полком, а затем дивизией горных егерей, — подняв свою рюмку с коньяком, словно тост, произнес барон, — поэтому всякого горного егеря считаете храбрецом. Но их-то будет всего взвод.

— Мобилизуйте верных вам окрестных крестьян, вооружите слуг, — поддержал фельдмаршала Скорцени, прекрасно понимая, как неуютно чувствует себя в эти дни в своем отдаленном замке барон фон Вальдек. Но кто и где в пределах рейха может чувствовать себя в эти дни уютно?! — Стены здесь мощные. До прибытия подкрепления продержитесь.

— О каких «верных крестьянах» теперь может идти речь, Скорцени?! Как только русские подойдут поближе, эти «верные крестьяне» разрушат замок и разнесут его по камешку. Уже сейчас они, не особо таясь, обвиняют меня в сотрудничестве с нацистами.

— Единственное, что я могу пообещать, барон, — что уже послезавтра количество желающих обвинять вас в сотрудничестве с нацистами резко уменьшится, — поиграл желваками шеф германских диверсантов.

21

Рассказ серба о расстреле известных ей ефрейторов-«смертолазов», которые всего лишь каких-нибудь три часа назад, соперничая друг с другом, отчаянно пытались флиртовать с ней, Альберта выслушала с напряженным молчанием, не перебивая и не задавая ненужных вопросов. Когда же речь зашла о ее собственных мрачных перспективах, она вдруг резко воспротивилась этому предположению. Не просто не поверила, а действительно резко и агрессивно воспротивилась.

— Фюрер не может так поступить с офицером своей армии, а тем более — с женщиной! — категорически заявила она, запрокинув голову и вздернув маленький, клинышком заостренный подбородок. — Он не способен поступить таким образом с офицером, который честно и до конца выполняет свой долг и не замечен ни в каких помыслах о дезертирстве или предательстве.

Такой рьяности Свирепый Серб попросту не ожидал. Только теперь он по-настоящему понял, что имел в виду Майнц, когда предупреждал, что на самом деле бесстрашная альпинистка является столь же неустрашимой нацисткой гитлеровской закваски.

— По-вашему, горные егеря, которых Майнцу было приказано расстрелять, были похожи на дезертиров, трусов или предателей?

Он поднялся и, уже не стесняясь женщины, прошел в душ, неся с собой в охапке одежду.

— Уверена, что оберштурмбаннфюрер совершал эту расправу не по личному приказу фюрера, который поэтому никакой ответственности за нее не несет, — вслед ему жестко парировала Альберта.

«Этой фанатичке ничего не стоит выдать тебя гестапо или СД, как “врага рейха, клевещущего на фюрера”», — сказал себе Свирепый Серб, остужая разгоряченное тело едва-едва теплой водой.

Подобные обвинения слышать ему уже приходилось. — Или провокатора, сеющего недоверие. Это уж в зависимости от настроения».

А еще он подумал, что какая-то странная у них получилась встреча, почти полностью подтверждающая старинную поговорку, что от нежности до ненависти расстояние в одно неосторожное слово.

— До окончания войны осталось каких-нибудь три-четыре недели, не больше, — как можно спокойнее произнес он, по-солдатски быстро облачаясь в мундир. — Высшие чины государства явно нервничают, превращают все добытое ими на оккупированных территориях в клады, горячечно заботятся о своей собственной безопасности и безопасности своих сокровищ. В этой суете и нервозности они способны казнить кого угодно, хоть Деву Марию. Единственное, что я вам предлагаю, так это на какое-то время скрыться, ради вашего же спасения.

— Но фюрер заботится сейчас не о своей судьбе.

— Почему вы так считаете?

— Потому что в таком случае отсиживался бы здесь, или в одном из альпийских замков, а не работал в бункере рейхсканцелярии, под непрерывным обстрелом и бомбардировками. Фюрер потому и остался в столице, что подчинил свою жизнь судьбе Берлина, судьбе армии, судьбе рейха.

Выслушав графиню, Свирепый Серб попытался взглянуть на нее снисходительно, и был неприятно удивлен наткнувшись на точно такой же ее взгляд.

— О судьбе армии, рейха и самой нации ему следовало заботиться раньше, когда он бросал все это на жертвенник бессмысленной войны с Россией, Англией, Францией, Америкой, Канадой и всем прочим миром. Оставаясь в окруженном Берлине, он всего лишь избирает одну из форм, один из путей к самоубийству. Причем таких путей, которые изначально ведут не к спасению страны, а к личной возможности вождя более или менее красиво уйти.

Графиня все еще выслушивала его, однако душа ее уже наполнялась гневом.

— Почему вдруг вы решили позаботиться обо мне, гауптман Ведович? Да к тому же столь странным образом — склоняя к измене и дезертирству?

До сих пор Свирепый Серб старался говорить как можно спокойнее и убедительнее. И был удивлен, что даже этот свой вопрос Альберта задавала с известной долей агрессии, словно поставила своей целью — во что бы то ни стало обличить его в предательстве.

— Уже хотя бы потому, что и до этой встречи вы мне нравились, а теперь — тем более. Разве этого мало?

— То, что произошло между нами, — всего лишь сексуальная истерия, которая никого из нас ни к чему не обязывает, — сухо определила линию своего дальнейшего поведения графиня фон Ленц, передергивая при этом крепкими мускулистыми плечами.

— И все же… Если вам негде будет укрыться, мы, то есть я и те люди, которые стоят за мной, постараемся помочь вам. Возможно, даже удастся уйти за рубеж — в Швейцарию или в Лихтенштейн. Если же такой уход не удастся — забейтесь в какую-нибудь глушь, заболейте, отсидитесь в тайных комнатах замка Шварц-бург. Оберштурмбаннфюрер Майнц искать вас не станет; мало того, он даже не станет торопиться — насколько будут позволять обстоятельства — с докладом о вашем исчезновении, считая, что вы попросту приболели. Я тоже буду молчать. То есть как минимум неделю мы вам подарим.

Только теперь графиня поднялась с постели и, на ходу застегивая халат, подошла к фуршетному столику. Все еще молодая, миловидная и статная, она буквально привораживала Арсена очертаниями своих бедер и грудяшек. Как только она вновь предстала во всей красоте своей фигуры, Свирепый Серб понял: все, о чем они только что говорили, не имеет никакого смысла. Это был разговор о чем-то неестественном, что противно самой человеческой природе. Альберта наполнила свой бокал вином и молча, задумчиво глядя в окно, опустошила его, так и не предложив гостю присоединиться к пиршеству.

— Свой выбор я сделала еще в юности, — четко и твердо произнесла она, не обращая внимание на то, что Арсен уже надел плащ и стоит у двери. — Иной Германии, кроме «Германии фюрера», я не вижу и видеть не желаю.

22

Деревушка, через которую они проезжали, казалось, принадлежала совершенно иному миру — не ведавшему ни побед, ни поражений. Никаких руин, никаких пожарищ. Аккуратные домишки посреди ухоженных усадеб, загоны для овец на склонах гор, возле каждого из которых виднелись хижины чабанов, складские помещения и каменные надстройки колодцев, сооруженных прямо над родниками, вода из которых струилась по каменным желобам…

Наверное, она так и оставила бы после себя впечатление некоей картинной патриархальности, только слишком уж много — не менее двух батальонов — солдат скопилось в ее предгорной части, устроив себе привал под защитой скал, между речкой и небольшим лесом.

— Не кажется ли вам, комендант, что многовато частей шляется здесь, по баварским тылам, — нарушил обет молчания Шауб, — в то время, когда на фронте катастрофически не хватает солдат?

— Извините, обергруппенфюрер, но эти находятся уже вне территории «Альпийской крепости», — решительно объявил Штубер, хотя никакой уверенности в том, что действительно находятся вне территории, у него не было.

— И тем не менее… Почему служба СД и полевая жандармерия не занимаются ими?

— Занимаются, да только у каждого из командиров свое объяснение. А главное, никто не знает, каким образом наказывать все эти «шляющиеся части», куда их теперь направлять и вообще есть ли смысл бросать их в крематорий передовой?

— «В крематорий передовой», — задумчиво повторил Шауб, думая о чем-то своем. — Правильно сказано, штурмбаннфюрер.

— Всех, кто оказывается в зоне «Альпийской крепости», я тут же зачисляю в состав гарнизона, а затем определяю для них место дислокации. Офицеры воспринимают это чуть ли не как спасение — своих солдат и свое собственное.

— Агония рейха. Говорят, что вечных империй не существует. Но кто бы мог предположить, что агонию Третьего рейха придется пережить его творцам? Противоестественно как-то. Зачем только мы поперлись в эту Россию?! Под нашей властью была половина Европы! Что нам еще нужно было? Как-то я сказал об этом фюреру, добавив, что мы спокойно могли дождаться, когда Советский Союз рухнет под ударами подневольных ему наций. Мы бы только поддерживали их освободительные движения и ждали, когда освободится путь к Волге.

— Фюрер, естественно, обиделся?

— Может, и обиделся, — невозмутимо передернул плечами Шауб. — Но воспринял мои слова без гнева и истерики. Долго молчал, а затем угрюмо произнес: «Если бы все это можно было переиграть, Шауб! Если б только можно было… переиграть!». И тут же потребовал, чтобы сказанное им оставалось между нами. Вам я сказал об этом, лишь как «человеку Скорцени», которого бесконечно уважаю.

На выезде из деревни, когда дорога заползла на небольшой перевал, их остановил патруль полевой жандармерии. Выяснив, что в машине находится личный адъютант Гитлера, пожилой лейтенант не только не успокоился, а, наоборот, занервничал.

— Я должен доложить о вас по рации своему командиру, — сказал он, склоняясь так, чтобы заглядывать в машину.

— Зачем?

— Нам зачитали приказ фюрера: задерживать всех тех чинов, которые обязаны быть в эти дни в рейхсканцелярии, и сообщать о них в рейхсканцелярию. Если не будет подтверждено разрешение на их отъезд из Берлина, к ним следует относиться, как к дезертирам, — устало проговорил старший патруля, не обращая при этом никакого внимания на сидящего за рулем Штубера, словно давно привык к тому, что в водителях сейчас пребывают штурмбаннфю-реры.

Лейтенант явно боролся со сном и, даже глядя на обергруп-пенфюрера, вел себя так, словно вот-вот опустится на травянистую обочину и уснет.

— Но я нахожусь здесь по личному приказу фюрера! — возмутился Шауб. — Выполняя его секретное задание.

— Из чего это следует?

— Из приказа самого фюрера, — несказанно удивился его недоверчивости Шауб.

— Письменного?

— Вы разговариваете с обергруппенфюрером СС, личным адъютантом фюрера.

— Это мы уже выяснили, — все так же сонно заметил лейтенант. — Где письменный приказ фюрера, позволивший вам оставить рейхсканцелярию и Берлин?

По тому, с каким гневом и ужасом Шауб взглянул сначала на лейтенанта полевой жандармерии, а затем — на него, Вилли Шту-бер понял: шефу адъютантов фюрера в голову не пришло, что кто-то решится не верить ему на слово, что кто-то потребует от него письменного подтверждения приказа фюрера.

За многие годы «придворной жизни» обергруппенфюрер так привык к чинопочитанию и к тому, что перед ним все лебезят точно так же, как перед самим фюрером, что совершенно упустил из виду: положение в стране, взгляды людей, их понимание дисциплины и военного режима, а следовательно, и восприятие высших чинов рейха, — катастрофически изменились.

Это раньше появление в такой глуши личного адъютанта фюрера должно было восприниматься почти как явление Христа народу, а теперь оно вызывает всего лишь подозрение: не сбежал ли этот высокий чин из бункера фюрера без его согласия? Причем Штубер и сам поймал себя на том, что обязан был сначала проверить полномочия Шауба, поинтересоваться, на каком основании он оказался на самолете, совершившем посадку на секретном аэродроме «Альпийской крепости».

Однако злорадствовать по поводу ситуации, в которой оказался Шауб, а тем более — посыпать голову пеплом в связи с собственным головотяпством, было поздно.

— Почему бы вам, лейтенант, не поинтересоваться, а кто сидит за рулем? — жестко спросил он.

— Сделаю это, как только разберусь с господином, сидящим рядом с вами, — нагло ответил полевой жандарм.

Штубер вдруг вспомнил о своем реальном противнике в лесах Подолии — русском диверсанте Беркуте, который, очевидно, десятки раз оказывался в подобных ситуациях. На какое-то время он словно бы перевоплотился в храброго, волевого лейтенанта, бывшего коменданта того самого дота «Беркут», остатки гарнизона которого по его, Штубера, приказу были заживо замурованы.

— Вы не поняли меня, лейтенант, — приоткрыл дверцу Штубер. — Я сказал: подойдите ко мне! Вы слышали приказ старшего по чину?!

Лейтенант по-лошадиному как-то помотал головой, словно бы стряхивая остатки сна, и послушно обошел передок машины. В это время Штубер метнул взгляд на двух его подчиненных, один из которых сидел за рулем мотоцикла, а другой, стоя у высокого валуна, возился с рацией, очевидно, готовя ее к работе. Диверсант досадно ухмыльнулся: эти люди никогда не были на фронте или на оккупированной территории и понятия не имеют, как следует вести себя при таких проверках на дороге. Будь он на месте Беркута, он запросто уложил бы всех троих жандармов. Даже без помощи своего спутника.

— Вам знакомо имя Отто Скорцени, лейтенант?

— Так точно.

— Так вот, я — комендант «Альпийской крепости», штурмбанн-фюрер Вилли Штубер. Вот документ, подписанный Скорцени, который удостоверяет мою личность. Мне приказано сопровождать личного адъютанта фюрера.

— Но он всего лишь удостоверяет вашу личность, а не право обергруппенфюрера находиться здесь, поскольку…

Договорить лейтенант не успел, воспользовавшись тем, что он нагнулся и протянул руку за документом, Штубер захватил его за загривок, затянул в салон и, выхватив из кобуры пистолет, сунул ему в рот.

— А теперь слушай меня внимательно, лейтенант. Если бы мы были врагами рейха или дезертирами, то давно прикончили бы вас всех троих. Но мы выполняем особое задание фюрера. Поэтому сейчас ты поднимешься, прокричишь «Хайль Гитлер!» и мирно проведешь нас взглядом. Если о появлении здесь личного адъютанта фюрера узнает кто-либо кроме тебя, дружище, завтра же ты и вся твоя семья будет стоять в очереди у крематория. Ты понял меня? — провернул он стволом «вальтера» так, что раздался треск зубов и жандарм начал задыхаться.

Когда барон отпустил его, свое «Хайль Гитлер!» лейтенант выплескивал изо рта вместе со струйками крови. В зеркало заднего вида Штубер видел, что к посту приближается колонна крытых армейских грузовиков и все внимание подчиненных лейтенанта было занято ею.

«Скопище разгильдяев!» — по-русски обругал их Штубер и отвел взгляд от зеркала. Все дальнейшее его уже не интересовало. Сорвав машину с места, он погнал ее с перевала вниз, в очередную живописную альпийскую долину.

— Спасибо, штурмбаннфюрер, вы спасли меня от этого придирчивого болвана. Непонятно, на кого вышел бы командир этого жандарма и по каким каналам его сообщение пошло бы в Берлин, а там теперь идет такая борьба за выживание, что… — в какое-то мгновение голос Шауба дрогнул, он прокашлялся и повторил: — Спасибо, штурмбаннфюрер. Мне пришлось бы потерять много времени, а это сейчас недопустимо. Хотя, замечу, вы очень рисковали.

— Просто вспомнил свои диверсионные рейды лесными дорогами Украины.

— Совершенно забыл, что сижу рядом с опытнейшим коммандос-диверсантом Скорцени.

— Ничего не поделаешь, иногда по своим собственным тылам приходится ездить, как по вражеским.

— Уважаю настоящих фронтовиков.

— Сами-то вы служили в армии? — Штубер почувствовал, что после стычки у жандармского поста общаться с адъютантом Гитлера стало намного проще. Сама беседа велась теперь как-то доверительнее.

— С семнадцатого по двадцатый год. В свое время находился в одной казарме с Гитлером.

— Так вот они откуда, истоки вашей близости! Тогда многое проясняется.

— Его бессмертную «Майн кампф» мы могли бы писать одну на двоих, — не без гордости произнес Шауб. — И никто не усомнился бы в справедливости такого авторства. Это я говорю вам, как личный адъютант фюрера.

23

— Вы правы, всего в районе действий ваших армий расквартированы остатки шести подчиненных мне батальонов, — подтвердил Скорцени. — Общая численность их, увы, едва достигает четырех сотен бойцов. Однако ни фюрер, ни Гиммлер, не говоря уже о Кальтенбруннере, численности их знать не желают.

— Мне это знакомо, — проворчал фельдмаршал. — Они там… знают только то, что хотят знать.

— Тем не менее ровно через шесть суток я должен объединить их в охранный корпус СД «Альпенланд» и, постоянно пополняя людьми по пути следования, привести в «Альпийскую крепость», в район Рандштадта[90].

— Рандштадта? Где он расположен, этот… Рандштадт? — поморщился Шернер.

— В Австрии, в глубине Альп.

— Значит, все-таки в Австрии? — подытоживал какие-то свои предположения фельдмаршал.

— В зоне «Альпийской крепости», которой будет приказано держаться до последней возможности.

— Да нет там никакой крепости, — мрачно констатировал фельдмаршал, подытоживая какие-то свои предположения. — И уже никогда не появится. Значит, все-таки ставка на австрийцев…

— Не забывайте, что я — австриец, — скользнула по губам Отто едва заметная улыбка.

— Как и Кальтенбруннер.

— Которому, очевидно, будет поручено формирование правительства.

Фельдмаршал в очередной раз пригубил рюмку с коньяком.

— Какого именно правительства? Уж не австрийского ли?

— Скорее всего, да, австрийского, — спокойно подтвердил Скорцени. — Правительство Германии будет сформировано на севере и возглавит его, по мнению Гиммлера, адмирал Дениц. Австрия только недавно потеряла свою государственность, поэтому, с точки зрения международного права, возрождение ее государственных институтов будет абсолютно оправданным.

— Государственных институтов Австрии?! — недовольно проворчал Шернер, возмущенный самой постановкой подобного вопроса. — А как же быть с аншлюсом?! Вы все хотите сделать вид, что его попросту не было?! Но ведь это же предательство идеалов фюрера, идеалов рейха, самой идеи аншлюса.

— Прежде чем употреблять понятие «предательство идеи аншлюса», — спокойно, со снисходительной улыбкой заметил обер-диверсант рейха, — попросил бы вспомнить, что перед вами сидит человек, который в марте 1938-го лично арестовывал президента Австрии Микласа и федерального канцлера Шушнига, благодаря чему и был провозглашен аншлюс.

— Да, это тоже сделали вы, Скорцени?! — удивился фон Валь-дек.

— Признаться, я не знал об этом, — сухо произнес фельдмаршал, вновь вызвав у Скорцени воинственную ухмылку.

Как, неужели до сих пор фельдмаршал Шернер не знал, что именно он, Скорцени, со своими штурмовиками из 89-го штандарта СС, захватывал в свое время венские правительственные здания, арестовывая президента и канцлера?! Странно. Зато он, офицер СД, прекрасно помнил, что в 1923 году Шернер был среди тех офицеров рейхсвера, которые подавляли в Мюнхене организованный фюрером «Пивной путч», за что после прихода Гитлера к власти вполне мог быть вздернутым на виселице. Но вот он сидит перед ним в мундире фельдмаршала. Причем в ипостаси полководца, на которого в рейхсканцелярии взирают с последней надеждой.

— Возможно, Австрия останется тем осколком некогда могучего Третьего рейха, который нам все же удастся спасти, — терпеливо объяснил Отто. — Понятно, что под вывеской «Австрийской республики» по-прежнему будут оставаться в силе идеалы национал-социализма, а значит, рейха. Кстати, когда правительство будет сформировано, не исключено, что именно вы, господин фельдмаршал, станете главнокомандующим сухопутными силами Австрии.

— Не стану, — резко отреагировал Шернер.

— Поскольку не являетесь австрийцем?

— Поскольку не хочу становиться австрийцем.

— В таком случае, — с озорными огоньками в глазах предложил барон фон Вальдек, — почему бы вам как баварцу не воссоздать Баварское королевство?

— Не кажется ли вам, барон, что мы слишком увлеклись?

— В таком случае ответьте мне, что будет с нами, с Моравией? — напряженно взглянул фон Вальдек вначале на фельдмаршала, а затем на Скорцени.

— Остатки группы армий «Центр» тоже вынуждены будут отойти в район «Альпийской крепости», а значит, в Австрию, — ответил за Шернера оберштурмбаннфюрер.

24

Трое суток спустя, после очередного «захоронения клада», Майнц попросил графиню задержаться, а горным егерям-альпинистам из ее группы следовать к машине, стоявшей за уступом скалы. Как только они скрылись из вида, за скалой раздалось несколько длинных автоматных очередей, затем последовали одиночные пистолетные выстрелы.

Когда все затихло, оберштурмбаннфюрер вопросительно взглянул на Альберту фон Ленц. Ей не нужно было объяснять, что только что произошло там, где ее егерей ждала машина и трое карателей-эсэсовцев во главе с неким шарфюрером. Тем более что и сама она находилась теперь под дулом автомата адъютанта Майнца, который несколькими минутами раньше самым грубым образом вырвал пистолет у нее из кобуры.

Чуть в сторонке, воинственно скрестив руки на груди, стоял, покачиваясь на носках запыленных сапог, Свирепый Серб. Его зомби уже были посажены в машины и отправлены в казарму. Ночью их должны будут перебросить в Мюнхен, а оттуда самолетом отправить куда-то на север Германии. Об этом ей поведал сам Свирепый Серб. Что будет с ними дальше, этого пока что не знал никто. Не исключено, что с ними поступят так же, как только что поступили с ее егерями-альпинистами. Похоже было, что самого гауптмана Ведовича их судьба уже не интересовала.

— Чего вы ждете от меня, господа? — с едва уловимым волнением в голосе поинтересовалась графиня, в упор глядя на обер-штурмбаннфюрера.

— Ничего, кроме согласия остаться в живых, — ответил тот.

— Разве я настаиваю на своей гибели?

Свирепый Серб оставил в покое носки своих сапог и, приблизившись к ней на пару шагов, застыл, как изваяние. Теперь он видел, что лицо альпинистки приобрело какой-то ожесточенный вид, а во взгляде появилось нечто демоническое. Когда она произносила эти слова, рука непроизвольно потянулась к кобуре, но уже к пустой.

— Приказ, который мне надлежит выполнить, — жесткий и однозначный: ваша группа во главе с вами должна быть «нейтрализована». Но те гестаповцы, которые только что расстреляли егерей, пока что не знают, что лично вас, графиня, этот приказ тоже касается.

— Так выполняйте его, оберштурмбаннфюрер, выполняйте! — вдруг мгновенно преобразилось лицо Альберты: черты ожесточенности исчезли, вместо них проявилась печать садистской мстительности. И серб нутром почувствовал, что мысленно Альберта фон Ленц уже не раз прорепетировала эту сцену «ухода». Она ведь знала, что все завершится сегодня и именно таким образом. — Чего вы ждете? Когда я упаду перед вами на колени с просьбой о помиловании?

Майнц и Свирепый Серб многозначительно переглянулись.

— Вам всего лишь нужно скрыться, чтобы офицер гестапо, который во главе наряда явится к вам в особняк, не обнаружил, что вы все еще живы.

— В истории казней еще не было более гуманных условий, — лишь теперь осквернил свои уста бренными словесами этот чертов славянин, — на которых бы обреченному даровали жизнь и свободу. Никаких требований, никаких особых условий, никаких признаний, исповедей, списков сообщников или секретных объектов, никаких поручений и отречений..

— Когда вы понадобитесь, гауптман, вас позовут, — едва сдерживая холодную ярость, проговорила графиня.

— Даже так?! — сквозь сцепленные зубы прорычал Свирепый Серб, воспринимая слова этой германки так, словно ему плюнули в лицо.

— Что здесь делает это славянин, оберштурмбаннфюрер? Я вас спрашиваю: что ему здесь нужно? Что у вас общего с этим унтерменшем?

Брови Майнца поползли вверх и застыли где-то у основания козырька. Эсэсовец ожидал какой угодно реакции графини, только не той, которая последовала. Он вопросительно взглянул на серба. В тайник, в котором они вместе должны были дождаться то ли открытия «швейцарского канала», то ли капитуляции Германии, уже было завезено достаточно консервов, круп и оружия, а также припрятана какая-то часть личных золотых запасов и денег. Им удалось наладить прочный контакт с предводителем местных контрабандистов, имеющих свои каналы связи с Ангелом Бошем, а значит, и с американцами.

— Перед вами — офицер вермахта, у которого куда больше военных заслуг перед рейхом, нежели у вас, обер-лейтенант фон Ленц.

— Заслуги этого зомби меня не интересуют, — она произнесла это, не скрывая своего презрения, и таким тоном, словно Свирепого Серба здесь не было.

— Он не зомби, и вам это хорошо известно.

— У унтерменша не может быть заслуг перед рейхом. Все, что делает славянин, он обязан делать уже хотя бы ради того, чтобы ему сохранили жизнь. — Я буду беседовать только с вами, как арийка с арийцем, как член партии с членом партии.

Майнц вновь взглянул на Ведовича. Тот уже рванул кобуру и рука его лежала на рукоятке пистолета. «Хорошо уже то, что лично мне пристреливать ее не придется», — подумалось обер-штурмбаннфюреру, увидевшему боковым зрением, что шарфю-рер, командовавший расстрельной группой, вышел из-за скалы и наблюдает за всем происходящим. Нет уж, свидетели расправы над германкой, да к тому же известной альпинисткой, ему не нужны были. Если бы в ту же минуту Свирепый Серб оправдал свое прозвище и пристрелил зарвавшуюся аристократку, Майнц был бы только признателен ему.

Уловив его взгляд, гауптман отпустил в адрес Альберты какое-то свое, сербское, ругательство и отошел на несколько шагов в сторону горы, в пещерах которой только что работали его зомби. Адъютант Майнца последовал его примеру.

— Вы не правы, оберштурмбаннфюрер СС, — возможно Альберта специально говорила достаточно громко, чтобы Свирепый Серб тоже мог слышать ее. — Отречение все-таки предполагается. Согласиться на ваши условия — значит отречься от фюрера, от присяги, от идеалов нацизма…

— Не будьте идиоткой, Альберта, — почти вполголоса проговорил Майнц, жестом заставив шарфюрера-карателя вновь исчезнуть за выступом скалы. — Вы о чем сейчас говорите? Только что в вашем присутствии, почти у вас на глазах, расстреляли ваших подчиненных. По приказу из Берлина я обязан расстрелять и вас. Причем сделать это немедленно. Это не вы предаете фюрера и рейх, это фюрер и рейх уже давно предали вас.

— Если поступил приказ «нейтрализовать» меня, значит, так нужно сделать во имя рейха.

— Мы с Ведовичем пытались всего лишь спасти вас. Он — потому, что вы ему нравитесь. Я же — потому, что вы — женщина, дочь хорошо известного мне графа фон Ленца. А еще потому, что через неделю-другую наступит пора всеобщего отречения германцев, которая на языке военных именуется «полной и безоговорочной капитуляцией». Англо-американцы уже заявили, что признают только такой выход Германии из состояния войны. Вы хотели поговорить со мной как арийка с арийцем. Считайте, что это разговор состоялся.

Какое-то время они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Альберта решалась, а штурмбаннфюрер СС терпеливо ждал.

— Верните мое оружие, — наконец произнесла она. — Как говорят в таких случаях, я сама распоряжусь им, как подобает германскому офицеру. Хоронить меня не надо, я предупредила верных мне людей, они увезут мое тело и похоронят. Не волнуйтесь, Майнц, графу фон Ленцу сообщат, что я сама покончила жизнь самоубийством. Это уже оговорено. А теперь — мой пистолет.

Свирепый Серб и адъютант прошли мимо графини и остановились рядом с Майнцем.

— Вообще-то я могу и пристрелить ее, — сказал серб, отнимая у адъютанта пистолет графини.

— Не надо. Она тоже германский офицер и она приняла решение. Задержитесь неподалеку. Потом убедитесь, что она воспользовалась своим оружием, как подобает в таких случаях офицеру.

— Есть задержатся, — ответил серб, изымая из обоймы «Вальтера» графини все патроны кроме последнего, заветного.

— А вы, адъютант, — приказал Майнц, — идите впереди меня и постарайтесь без лишней суеты нейтрализовать шарфюрера и двух его бойцов.

— Разве был приказ их тоже нейтрализовать?

— Только что вы его получили. Действуйте быстро и решительно. Нам с вами не нужны эксцессы.

— Есть, действовать решительно, — задеревеневшими губами произнес адъютант, понимая, что в эти минуты его пытаются превратить в убийцу и что после карателей шарфюрера наступит его очередь.

— Не бойтесь, адъютант, — уловил причину его страха Майнц. — Вас ждет иная судьба. Вы нужны нам с гауптманом Ве-довичем. Слово чести офицера.

Отходя вслед за ними, Свирепый Серб предупредил графиню, что патрон уже в патроннике и что она обязана стоять спиной к нему, после чего швырнул пистолет так, чтобы он оказался чуть позади женщины, в двух шагах от ее ног. Он видел, в какую ярость способна впадать эта германка, и даже не скрывал, что опасается ее гнева, которого явно не заслужил.

Адъютант и в самом деле действовал быстро и решительно. Двумя очередями он скосил всех троих карателей, а Майнц добил выстрелом из пистолета шарфюрера, который оказался раненым.

Как только там, за скалой, опустился занавес очередной трагедии, прозвучал выстрел графини. Майнц вышел из-за скалы и видел, как Свирепый Серб медленно приближается к упавшей навзничь графине, но он не мог видеть того, что, приблизившись, увидел гауптман: пистолет из которого графиня стреляла, как и положено было, лежал рядом с ней, но в руке у Альберты был небольшой «швейцарский», как его называли, пистолетик.

— Вам привет от Николы Градича, наш Свирепый Серб, — едва слышно проговорила женщина, прижимая к туловищу локоть руки, в которой был пистолетик.

— Вы с ним знакомы? — названное Альбертой имя поразило Арсена больше, чем ее некстати проявившееся «воскрешение».

— Не задавайте идиотских вопросов. Майнц вел с ним переговоры. Пытался подкупить. Он хочет оказаться в Швейцарии без вас, но с условием, что Градич подтвердит: вас застрелил патруль гестапо. Однако Бош не желает видеть у себя еще одного эсэсовца. Его интересуют только клады, да еще мой родовой замок. Да, и еще… его почему-то заинтриговали зомби.

— Его или американцев? — только теперь Арсен приблизился вплотную к лежащей и поневоле засмотрелся на ее крепкие икристые ноги.

— И его тоже. Почему бы не создать идеальную международную мафию из зомби? Так что в ваших интересах, Арсен, чтобы в Швейцарии мы оказались вместе:.

— Понятно. Это действительно в моих интересах, — склонившись, он сделал вид, что выясняет, действительно ли Альберта мертва.

— Не увлекайтесь моими ногами, Свирепый Серб. У нас еще будет время. Лучше выстрелите. Скажете, что я пошевелилась и вы добили меня.

— Не боитесь, что пристрелю?

— Тогда Градич и его головорезы истребят не только вас, но и весь ваш род. Всех, кого только обнаружат в Сербии. Это не угроза, а предупреждение. В десять вечера я буду ждать вас у моста. Как только Майнц предупредит гестапо о моем самоубийстве, можете тут же убрать его и адъютанта.

— Вы умеете убеждать, графиня, в этом я уже имел возможность убедиться, — сумеречно улыбнулся Ведович и тут же выстрелил в глинистый островок посреди каменистой пустыни, чтобы пуля не срикошетила.

— Кстати Майнц, скорее всего, попытается убить вас завтра вечером, — сообщила та уже вслед удаляющемуся сербу, — после того, как Градич заверит, что Бош дал согласие переправить его через границу.

— Я так понял, что вы с удовольствием добили свою несосто-явшуюся любовницу? — спросил Майнц, садясь за руль «опеля».

— Да вроде бы пошевелилась. Они, стервы, на удивление живучие.

— Не лгите, Ведович.

— Что значит: «Не лгите»? — насторожился Арсен, усаживаясь рядом с оберштурмбаннфюрером. Адъютант уже восседал на заднем сиденье.

— Поначалу вы засмотрелись на соблазнительные ноги, а затем, поняв, что она уже отошла в лучшие миры, не отказали себе в удовольствии выпустить в нее пулю, пусть даже в мертвую.

— В постели она все-таки смотрелась лучше, нежели там, посреди камней.

— Охотно верю, гауптман, охотно верю..

— Сегодня вечером мне нужно скрыться в нашем «альпийском бункере», — напомнил ему Арсен, — иначе придется улетать вместе с зомби. Я предупрежу своего лейтенанта, что меня вызвали в Берлин, к Скорцени, так что пусть он со своими зомби уезжает в Мюнхен без меня, не выясняя, что со мной произошло. Когда настанет время, я к ним присоединюсь

— Неплохая «легенда». Так и поступайте. Через двое суток мы с адъютантом присоединимся к вам в «Альпийском бункере».

— Надо бы сообщить в отделение гестапо, что графиня застрелилась, а то они начнут искать ее, а заодно и нас.

— Прямо сейчас, по прибытии, и предупредим. А графиня, конечно, идиотка, что так повела себя.

— Она повела себя, как подобает истинной фанатичке, — заметил Свирепый Серб.

25

С минуту они молча поглощали бутерброды и допивали кофе. Причем Софи обратила внимание, что кофе здесь настоящий, а не тот «желудевый эрзац», к которому ее успели приучить в рейхе. А еще она заметила, что полковник почему-то вновь помрачнел и, допивая кофе, сосредоточенно думал о чем-то своем, совершенно отстранившись от того, что происходило в ресторане.

— Напрасно вы приумолкли, полковник, — напомнила о себе Софи. — Не захотите же вы отдать меня в руки этого сексуального француза, не посвятив в таинства его досье.

— Разве он настолько бледно выглядит в ваших глазах, что нужны еще и биографические сведения? — парировал Кроун.

— Увы, никаких внешних достоинств я не заметила. Даже старинного перстня на руке не обнаружила. И после этого вы хотите убеждать меня, что он неслыханно богат?

— Даже не попытаюсь убеждать вас в этом. Наоборот, сообщу, что с недавних пор неслыханно нищ.

Софи озорно и в то же время азартно рассмеялась, давая понять, что такой поворот событий начинает ей нравиться.

— Вы обладаете удивительной способностью обнадеживать женщин, полковник. Я давно научилась ценить этот дар.

— Естественно, нищ в понимании тех людей, которые знают, что такое состоятельность, — попытался как-то смягчить свой приговор Кроун. — К тому же буквально вчера у него вновь появилась надежда вернуться в высший свет вполне респектабельным человеком.

— Точными цифрами вы все равно не владеете, поэтому давайте по существу. Что произошло вчера? Мсье настолько яростно не везло в карты?

— И в рулетку — тоже. Один особнячок у него все еще остался, однако небольшой родовой дворец, машина и все прочее, на счетах имеющееся… — саркастически осклабился Кроун, сокрушенно покачивая головой.

— И вы, на пару со старым разгильдяем Бошем, решили, что именно этого уличного попрошайку следует определить в мужья этой, — указала Софи на себя, — скромной, жаждущей романтической любви девушке?

— Ну, не все так уж мрачно, как вам представляется, майор Жерницки. Во-первых, кое-какая крыша над головой у мсье Филиппа де Ловера все еще имеется, а во-вторых, не следует забывать о швейцарском гражданстве и графском титуле.

Софи с игривой задумчивостью поводила кончиком языка по верхней губке. Что бы не произнес дальше полковник, Софи уже чувствовала, что своего шанса заполучить столь высокий аристократический титул она не упустит. Конечно, титул баронессы фон Штубер ее тоже устроил бы, но коль уж выпадает такая карта…

— Считаете, что для меня это реально — стать обладательницей графского титула? Я имею в виду юридические тонкости. Надеюсь, этот титул наследственный?

— Кроме того, у него какая-то доля капитала вложена в небольшой рудник, и, наконец, Филипп де Ловер — известный юрист, в том числе занимающийся проблемами гражданства, что в вашей, майор Жерницки, ситуации тоже немаловажно.

— Я спросила вас о графском титуле, полковник, а не о каких-то там жалких акциях некоего рудника.

— С титулом осечки быть не должно. Этим вопросом занимались юристы Боша.

— То есть они гарантируют, что для юриста Филиппа де Ловера лазейки не останется.

— Ради такой женщины, как вы, доктор Софи, де Ловер сам ликвидирует любую лазейку

— И как это вы вспомнили, полковник, что перед вами не только отставной майор Жерницки, но и новоиспеченная доктор Софи?

— С вашего позволения, — не отреагировал на ее шпильку полковник, — я приглашу графа Филиппа де Ловера за наш столик, после чего откланяюсь.

— Не торопитесь, — сухо осадила его Софи. — Пригласите только после того, как проясним еще несколько нюансов. Первый из них — кто подыскал мне этого прожженного картежника: вы или Ангел Бош?

Полковник замялся, не зная, как уйти от прямого ответа.

— Даже не пытайтесь, — предупредила его Софи. — Лучше скажите обо всем откровенно.

— Если откровенно, то я.

— Подставили таким образом своего картежного компаньона?

— Этой страсти я не подвержен, — ответил Кроун, потупив глаза. И Софи еле удержалась от соблазна уточнить: «А какой же подвержены?».

— Погодите, полковник, погодите. Уж не в том ли казино проигрался наш граф, которое расположено в подземелье пансионата «Горный приют»? Я имею в виду «Ангельскую рулетку».

— Ничего удивительного, — пожал плечами полковник. — Теперь это одно из самых модных и фешенебельных казино Швейцарии, куда обычно не суются ни полиция, ни мафия, ни даже известные карточные аферисты. Никто не хочет иметь дело с костоломами Кровавого Ангела.

— Таково прозвище Боша? Любопытно. Никогда не слышала.

— Не вздумайте произносить его в присутствии самого Ангела или его любовницы Мелиты.

— Это не любовница его, — мягко поправила Софи полковника, — это дочь.

— В этом-то и вся интрига, — обронил полковник, но тут же глаза его в испуге округлились. Он был явно не из храбрецов, хотя кое-что из его прошлого Софи уже было известно.

— Дивные дела твои, Господи, творятся в этом мирном альпийской городке! — вновь, как и после прочтения газетенки, в которой сообщалось о самоубийстве трех монахов, молитвенно произнесла Софи, чувствуя, что эта фраза еще не раз будет срываться с ее губ.

— Извините, Софи, я думал, что сии странности их взаимоотношений вам давно известны. Если это не так, то от меня вы ничего подобного не слышали.

Софи промолчала. Полковник тоже умолк, однако молчание его сопровождалось потрескиванием костяшек на нервно переплетенных пальцах.

— Ладно, не будем вникать в эти милые подробности, — сжалилась над ним Жерницки. — Лучше скажите, что лично вас связывает с казино «Ангельская рулетка».

— Вам приходилось бывать в нем?

— Как-то пыталась проникнуть, однако охрана меня не впустила, сославшись на категорический запрет хозяина.

— Оказывается, даже Кровавый Ангел способен на благотворительные поступки.

— Однажды вы жесточайше проигрались в этом казино, господин полковник, он же — атташе германского посольства, он же, некогда молодой преподаватель университета, ставший в свое время одним из организаторов добровольческого студенческого корпуса Вены «Академический легион».

— К сожалению, в некоторых вопросах мы не сошлись во мнении с фюрером австрийских фашистов Артуром Зейс-Инквартом[91], и я предпочел вернуться на службу в армию, которую на какое-то время оставил.

— В СС тоже не вступили, хотя еще в тридцать четвертом году перед вами, как и перед Скорцени, открывались шеренги 89-го, австрийского, штандарта СС

— Не вступил. О чем поначалу какое-то время жалел. Но теперь жалею только о том, что не успел поближе познакомиться со Скорцени еще в те годы, когда он тоже был членом «Академического союза», а затем членом «Германского гимназического союза». Теперь мне бы это пригодилось.

— Итак, вы вернулись в армию, точнее в дивизию отца, генерала Винцента Кроуна, чтобы в чине обер-лейтенанта принять командование батальоном. И уже через три месяца стали капитаном. Лихая карьера. Вам не о чем сожалеть.

— Не забывайте, что перед выходом в отставку я командовал ротой, — робко возразил полковник, удивляясь ее познаниям.

— Не спорю, командовали. Ровно две недели, — вновь осенила его своей милой, слегка наивной улыбкой Софи. — Всего-навсего две недели, после чего вас отстранили от командования с формулировкой, которую мне не хотелось бы сейчас цитировать. И вообще хватит воспоминаний. Или, может, продолжим?

— Вы ведь не знали, что сегодня состоится встреча со мной.

— И не могла знать.

— Откуда же в таком случае идут познания моей биографии?

— Неужели вы считаете, что я могла прибыть в Швейцарию, не поинтересовавшись личностью военного атташе германского посольства в этой стране? — мило улыбнулась Софи. — Тем более что у меня удивительная память на формулировки из досье.

26

В городок неподалеку от Мюнхена они въезжали сразу после того, как над ним пронеслось несколько звеньев «летающих крепостей». Однако появление вражеских бомбардировщиков никакого впечатления на троих пожилых завсегдатаев пивной не произвело. В этом богоугодном заведении они чувствовали себя защищенными, как в священном храме, стен которого вражда и войны не достигают. Именно поэтому вели себя, как воины, давно прижившиеся в одной из лучшей пивных небесной страны Вальгаллы.

Судя по руинам, мимо которых Штубер и адъютант фюрера только что проезжали, этому, ни одной зениткой не прикрытому, городку тоже не раз доставалось от бравых бомбометателей, но, очевидно, в «Горной Баварии» собирались фаталисты, уверовавшие, что у англо-американцев не хватит наглости вторгаться в их пивной ритуал.

Появление эсэсовского генерала у старых пивоманов тоже интереса не вызвало, разве что один из них, опираясь на неровный, извилистый посох, пренебрежительно проворчал:

— Опять эти, из СС. Что-то их многовато сейчас появилось в Баварии.

— Скоро они все здесь, в горах наших, будут, — ответил ему седобородый крестьянин в овечьем жилете. — Куда им еще деваться, если русские уже у Берлина?

«А ведь мы могли быть из гестапо, — и себе мысленно проворчал Штубер. — Неужели так уверовали в приход американцев, что перестали опасаться выкормышей Мюллера? Совсем страх потеряли!».

Пиво показалось Штуберу отвратительным: не в меру горьким, отдающим какой-то ржавой прелостью. И все же это было пиво, которому в Альпах поклонялись, как напитку богов. Поставив перед ними кружки, кельнер специально задержался у стола, чтобы они сделали по первому глотку. Таковой была местная традиция: обычно кельнер уходил лишь после того, как посетитель пробубнит что-то насчет того, что пиво сегодня по-настоящему хорошее. И это было правдой: до войны плохого пива в Баварии не варили, просто не умели.

Но сегодня посетители лишь переглянулись и слегка поморщились, заставив кельнера пожать плечами: «А из чего пивоварам варить теперь настоящее баварское пиво?».

— Я так грозно запугивал жандармского лейтенанта важностью операции, которую по приказу фюрера нам предстоит осуществлять в Мюнхене… А что в действительности нам предстоит делать в этом городе?

— Мне казалось, что первый ваш вопрос в этой пивной будет не о Мюнхене.

— Мне, конечно, хотелось спросить о…Гессе, — едва слышно вымолвил он фамилию бывшего заместителя фюрера. — Но понимаю, что вторгаюсь в какую-то слишком принципиальную для вас тему. Поэтому начнем с Мюнхена.

— Кстати, это мой родной город.

— Так вы — баварец? Не знал этого.

«А ведь не исключено, что жандармский лейтенант был прав, — подумал Штубер мелкими глотками постигая пивную горечь Баварии. — Независимо от того, какой операцией мотивирован отлет Шауба из Берлина, на самом деле это был побег. Пусть даже и санкционированный фюрером в виде последней уступки давнему товарищу по партии».

— Мой отъезд из Берлина кое-кто будет истолковывать, как побег личного адъютанта из бункера рейхсканцелярии в один из самых трудных для фюрера дней, — буквально вторгся в его мысли Шауб. — На самом же деле все не так. В сейфах «Коричневого дома»[92] и в шкафах кабинета фюрера хранится множество всевозможных документов, писем, заметок, сделанных рукой Адольфа. Теперь все это именуется «личным архивом фюрера», который самим фюрером мне приказано уничтожить.

— Но ведь там ценнейшие документы, почти каждый из которых осчастливил бы любого из исследователей истории рейха.

— В этом можно не сомневаться: осчастливил бы. Но именно поэтому фюрер и приказал уничтожить их. Срочно и безоговорочно.

Какое-то время за столом царило молчание. Штубер был не в восторге от того, что оказался причастным к выполнению столь сомнительного приказа.

— Как считаете, обергруппенфюрер, среди бумаг, подлежащих уничтожению, могут находиться и относящиеся к переправке Гесса в Антарктиду и организации «побега» его двойника в Британию?[93]

Шауб допил остатки пива и, уже выйдя на улицу, прокряхтел:

— Вряд ли. Коронация Гесса на фюрера Четвертого рейха происходила в такой строжайшей тайне, что, во-первых, никакой писанины в принципе не допускалось, а если какой-то докумен-тишко и возник, его сразу же после завершения операции уничтожили.

— И происходило это в «Коричневом доме»?

— Сначала там, а затем в Храме СС, то есть в замке Вебель-сберг. Но без всякой помпезности, в крайне узком кругу лиц, под клятву на Библии и «Майн кампф» вечного молчания. Ни одного нашего шпиона не готовили ко внедрению в лагерь врага с такой тщательностью, с какой готовили «побег» двойника Гесса — в Англию.

— Невероятно. Мне и в голову не приходило, что англичане вынуждены довольствоваться не Гессом, а его тенью. Хотя замечу, что выглядел весь этот побег как-то не слишком убедительно, — скептически проворчал Штубер, выводя машину за пределы городка.

— В чем же, по-вашему, проявлялась эта неубедительность?

— Слишком уж неожиданным, немотивированным оказался этот побег. Второе лицо в рейхе, ближайший соратник фюрера, обеспеченный и обласканный, в самом расцвете рейха — и вдруг бежит в Англию, чтобы оказаться там в ипостаси презренного пленника, а на родине — в ипостаси еще более презренного предателя.

Личный адъютант фюрера с минуту молча осматривал склоны хребта, вдоль которого пролегала горная дорога. Пейзажи из машины открывались такие, что Штуберу самому хотелось принять обет молчания на весь путь до Мюнхена и предаваться умиленному созерцанию. Но в то же время он понимал, что грешно не воспользоваться случаем. Когда еще выпадет так плотно, тет-а-тет, пообщаться с другом фюрера, с самым приближенным к нему из всех «придворных».

— Амбиции Гесса, по-вашему, не в счет? — некстати как-то прервал молчание обергруппенфюрер. — Второе лицо тем и опасно, что всегда стремится стать первым. И потом, идеологические разногласия; несогласие с курсом Гитлера на противостояние с Англией и с оккупацией германскими войсками Франции..

— В чем же это несогласие проявлялось?

— Мало ли в чем.

— Извините, обергруппенфюрер, за дерзость, но это не ответ. Особенно во время допросов в английской контрразведке. До перелета через Ла-Манш — никаких публичных стычек с фюрером, никакой оппозиционности… За версту чувствуется, что подстава, публичное «зеро» из шпионской рулетки.

— Если бы такие стычки между Гессом и фюрером действительно происходили, — закурил испанскую сигару Шауб, — гестапо тотчас же загнало бы оппозиционера то ли в концлагерь, то ли сразу на тот свет. Сам фюрер уничтожил бы его, как в свое время уничтожил руководство и весь актив штурмовиков из С А. Кто бы допустил его до самолета? Нет, извините за дерзость, Штубер, но побег открытого оппозиционера выглядел бы еще менее убедительно.

— Тоже верно, — вынужден был признать Штубер. — Подобные операции всегда рождаются в мучительных версиях и порождают множество рисков.

Изумрудно-зеленые склоны гор по обе стороны от шоссе казались «полотнами кисти Природы», только что выставленными в одном из залов Альпийского Лувра. Даже ниспадавшие с вершин ручьи казались застывшим порождением весенних красок. Может быть, поэтому вытье авиационных моторов, пальба зениток и разрывы бомб, доносившиеся с запада, из-за хребта, казались всего лишь отголосками далекой, так и не дотянувшейся до их придорожной долины, грозы.

— И кто же играет сейчас роль Гесса в одной из тюрем Британии, в лагере для интернированных, или где он там у них находится…

— Хотите знать имя этого зомби?

— Понимаю, что это имперская тайна. Кстати, вы назвали его «зомби»

— Мне и самому хотелось бы знать его имя. А что речь идет о специально зомбированном двойнике — это сомнению не подлежит.

— Ну, если оно не ведомо даже вам, человеку, самому близкому к фюреру…

— Как водится в подобных случаях, специалисты из института Аненербе, которые занимались зомбированием этого человека, погибли в случайной автокатастрофе, эсэсовцы, которые его охраняли, а также гримеры, дантисты и все прочие, кто занимался его подготовкой, тоже вскоре исчезли. Поэтому настоящее имя его знает только Адольф. Да и то, вероятно, успел забыть его.

— А Гиммлер?

— Всем остальным он был известен только под кличкой «Голландец».

— Даже Гиммлеру?

— Мне было сказано то, что вы только что услышали.

— Значит, даже Гиммлеру… Странно. Согласен, Голландец, так Голландец. Однако Голландцем он был прозван не потому, что такова его национальность?

— Не потому, естественно. Он конечно же германец. Нельзя было допустить, чтобы двойник Гесса прокололся на акценте, случайно оброненном негерманском слове или еще чем-то подобном.

Слишком большие ставки были сделаны на него. «Голландцем» этого гонца стали называть только потому, что саму операцию тогдашний начальник полиции безопасности и службы безопасности Гейдрих назвал «Летучий голландец». Очень точно, кстати, назвал, если учесть, что Голландец появлялся в Англии что называется из вод Ла-Манша и в виде призрака Гесса, который в это время уже любовался миражами айсбергов. Именно Гейдрих по секретному поручению фюрера и разрабатывал всю эту операцию, готовил двойника, самолет…

— После чего вскоре погиб при каких-то странных обстоятельствах, от рук «странных» чешских партизан.

— Ну, в нашем деле это случается, — артистично и как-то слишком уж многозначительно вздохнул Шауб, чуть было не перекрестившись при этом.

27

Не прошло и получаса после того, как Майнц и Свирепый Серб уехали, а на выходе из ущелья, по которому Альберта брела в сторону шоссе, ее уже ждали Никола Градич и какой-то эсэсовец, отрекомендовавшийся штурмбаннфюрером Бернгардом Хунке.

— Я здесь по личному приказу начальника Главного управления имперской безопасности Кальтенбруннера, как его полномочный представитель. — У штурмбаннфюрера была странная манера речи: каждое слово он произносил так, словно выкрикивал армейские команды. И не в предложении, а как бы само по себе.

— И, в связи с появлением штурмбаннфюрера, у нас теперь другие планы, — объяснил Никола.

— Какие именно? — только теперь графиня обратила внимание, что Градич, этот черноволосый, большеголовый увалень облачен в форму лейтенанта вермахта, чин которого, как оказалось, ему действительно присвоили. О чем свидетельствовало врученное ему Хунке удостоверение личности.

— Для начала кратко расскажите, как там все происходило, — потребовал штурмбаннфюрер, изымая из рук графини автомат, которым она на всякий случай запаслась, обезоружив одного из погибших карателей. А, выслушав ее рассказ, спросил: — Значит, Свирепый Серб полностью принял ваши условия?

— Обычно мужчины всегда принимают мои условия, Бернгард, — устало произнесла Альберта, вожделенно взглянув при этом на машину. Сейчас ей хотелось только одного: упасть на заднее сиденье и тотчас же уснуть. — Однако дело не в сербе, а в Майнце, который готов предать всех нас, чтобы предстать перед американцами знатоком кладов СД. Причем не только предать, но и избавиться от нас.

— Штурмбаннфюрер уже в курсе, — сообщил Градич, давая понять, что подготовил представителя Кальтенбруннера.

— И не только я в курсе, — взглянул Хунке на наручные часы. — Ровно через десять минут Майнц будет задержан моими людьми возле своей штаб-квартиры, вывезен за город и прямо на кладбище расстрелян. Вместе со своим адъютантом. Санкция на его «нейтрализацию» получена из Берлина.

Графиня поначалу недоверчиво, взглянула на Хунке, затем на Градича и тут же взбодрилась:

— Значит, я спокойно могу отправляться к себе домой, в Рейн-шток, не опасаясь, что, как угрожал Майнц, гестапо придет за мной?

— Майнц, как всегда, лгал, — отчеканил Хунке. На вид ему было около пятидесяти и, если бы не мундир, его можно было принять за учителя или инженера — во всяком случае, Альберта почему-то так решила для себя. — Приказа на вашу ликвидацию у него не было. Довести до самоубийства — это был идеальный способ избавиться от вас. К этому оберштурмбаннфюрер-предатель и стремился.

— А ведь относительно вас, графиня, он и мне тоже лгал, скотина! — возмутился Градич. — Я просил штурмбаннфюрера Хунке, чтобы отдал мне его на полчасика, для душевной беседы, но…

— Не стоит терять время, — негромко прокричал Бернгард. — Кстати, к себе домой вы, обер-лейтенант, отправитесь вместе с нами, но не в Рейншток, а в замок Шварцбург.

— Обязательно в замок?

— С этой минуты, обер-лейтенант Альберта фон Ленц, — вытянулся по стойке смирно старый служака Хунке, — вы поступаете в мое полное распоряжение, выполняете все мои приказы и храните полную тайну относительно того, что мы будем предпринимать.

— А после выполнения этого задания меня опять попытаются ликвидировать?

Графиня спросила об этом с ироничной ухмылкой на губах, однако Хунке воспринял ее вопрос вполне серьезно.

— Планом масштабной «Операции Бернхард», к выполнению которой мы привлечены, ликвидация участников ее последней фазы не предусмотрена. Наоборот, нам приказано сохранить людей и каналы связи, поскольку основные наши действия будут перенесены уже на послевоенное время.

— Нас не тронут, — твердо заверил ее Градич. — Таково жесткое условие Ангела Боша, без людей и связей которого операция немыслима. Ни нас с вами, ни Свирепого Серба волна «нейтрализаций» не коснется.

— Значит, молится я должна на Боша?

— Молится не надо, надо служить, — возразил Градич. — так же преданно, как служили фюреру. Но дни фюрера Гитлера сочтены, а империя «фюрера Боша» еще только входит в свою истинную силу.

— Причем это настоящая международная империя, — подтвердил Хунке. — Прежде чем выйти на Боша, наши люди основательно проверяли его связи и возможности.

— Это будут поставки оружия? — спросила Альберта. — Коль уж мне приказано заниматься этим, я должна знать, о чем идет речь.

Прежде чем ответить, штурмбаннфюрер передал автомат Гра-дичу и, усадив графиню на переднее сиденье, рядом с собой, вывел машину на петлявшую посреди широкой долины грунтовую дорогу

— Речь идет о деньгах, обер-лейтенант Ленц, — сказал он, внимательно наблюдая за отрезком шоссе, вырисовывающемся между двумя холмами, — все о них, о деньгах..

Признание Хунке показалось настолько необычным, что графиня растерянно переспросила:

— О… каких деньгах?

— О немыслимо огромных деньгах СС, деньгах рейха, — кратко изложил суть их задания Хунке, — которые в ходе операции «Бернхард»[94], должны быть переброшены на швейцарские, итальянские и прочие счета, вложены в акции банков, промышленных и торговых предприятий Швейцарии, США, Англии, Ирландии, Испании, стран Латинской Америки. Это деньги, которые затем будут возвращаться в Германию во имя созидания Четвертого рейха.

— Уточню, — добавил Градич, — что большинство этих денег, в основном в долларах США и фунтах стерлингов, нам придется сначала самим, на собственной печатной технике, изготовить, затем обменять на настоящие и превратить в банковские активы.

— То есть это будут фальшивые деньги? — Альберта спросила об это настолько спокойно, что мужчины удивленно переглянулись. Тем не менее Хунке осторожно уточнил:

— Кроме всего прочего, их появление будет продолжением войны со США, Англией и Россией, только уже экономическими методами. В течение какого-то времени мы будем подрывать финансовую систему, а значит, и экономику этих стран. Подпольную типографию, а также один из казначейских складов, мы оборудуем в штольнях, пролегающих неподалеку от вашего родового замка.

— Ваш отец граф фон Ленц не возражает, — попытался упредить ее последующий вопрос Градич. — По-моему, он прекрасно понимает, что этим самым способствует благополучию своей дочери.

— Сегодня же вам обоим будут вручены солидные суммы в фунтах стерлингов, — объяснил Хунке, — которые сейчас котируются куда увереннее, нежели германская марка или любая другая европейская валюта. Хотите спросить в каких суммах это выразится?

— Не хочу. В любом случае суммы уже определены.

— Это верно.

Они въехали на шоссе, и Альберта сразу же увидела колонну крытых машин, стоявших на обочине под охраной горных стрелков.

— Фюрер знает о проведении этой операции?

— Он лично утвердил ее план, — глазом не моргнув, соврал Хунке, поскольку был предупрежден о том, что Гитлера в подробности «Бернхарда» не посвящали. Ограничились благословением Гиммлера. — Без приказа фюрера проводить подобные операции попросту никто не решился бы.

— Для меня это принципиально: знать, что я выполняю приказ фюрера.

— Для нее это действительно очень важно, — подтвердил Гра-дич, вот только сказал он об этом, как бы в оправдание ее чудачества. Да и Хунке вначале очень внимательно посмотрел на Альберту, а затем оглянулся на серба: уж не разыгрывают ли его.

— Что, действительно так важно? — вполголоса поинтересовался у графини.

— Я так воспитана. Какие обязанности будут возлагаться лично на меня? — Мы подберем вам несколько надежных снайперов, которые станут жить в вашем замке под видом работников и охраны. Вы будете командовать этой группой хранителей клада, истребляя каждого, кому вздумается прибегнуть к его поискам. — К тому же замок станет перевалочной базой для денежных посылок, а его флигели — местом отдыха и «лежки» наших людей, после прихода из-за рубежа.

— Вам не кажется, штурмбаннфюрер, что, связавшись с фальшивомонетчиками, мы постепенно превратимся в некую мафию?

Хунке вновь удивленно взглянул на нее и снисходительно рассмеялся.

— По личному приказу фюрера люди Скорцени наводняют финансовый мир фальшивками уже в течение как минимум пяти лет. Замечу, что фюрер лично знакомился с отчетами по изготовлению и переправке за рубеж фальшивой валюты.

28

…Полковник посмотрел на Софи взглядом подростка, которому вдруг открылся секрет какого-то банального фокуса из репертуара провинциального иллюзиониста, и, приглушив голос, спросил:

— Так вы, майор Жерницки, что, связаны с разведкой?! С отделом диверсий СД?

— Боже упаси! — нагловато улыбнулась Софи. — Как вы могли такое подумать?!

— Я-то воспринимал вас всего лишь в качестве консультанта Геринга по вопросам искусства, ну, еще — как его приятельницу, сумевшую обзавестись надежными связями в штабе Гиммлера и в кабинетах РСХА. Тем более что ваша недавняя защита докторской свидетельствует, что вы усиленно постигали секреты искусства.

— Разведка и диверсии, по-вашему, не искусство? Не советую высказываться в таком духе в присутствии Скорцени или коменданта «Альпийской крепости» Штубера.

— Никогда не решился бы, — вскинул растопыренные ладони Кроун.

— В таком случае мы вновь непростительно отвлеклись, господин полковник. Итак, однажды вы жесточайше проигрались в адском казино «Ангельская рулетка»… Что происходило дальше?

— У меня сложилось подозрение, что подробности этой драмы вам тоже известны.

— Решили, что у меня нет других занятий в Швейцарии, кроме как изучать вашу биографию и отслеживать посещаемые вами злачные места?

— Бош простил мне мой самоубийственный проигрыш с условием, что я стану поставлять в его казино солидных клиентов из дипломатических и прочих кругов и создавать ему соответствующее реноме. Причем, начиная с одиннадцатого посетителя, я уже получаю определенный процент от прибыли казино.

— Уверена, что граф Филипп де Ловер удачно завершает вашу вторую десятку.

По тому, как полковник затравленно покряхтел, Софи поняла, что ошиблась, ибо суженый ее оказался уже где-то в конце четвертой или пятой десятки. Хотя, какое это имеет значение?!

— В сетях Кровавого Ангела граф оказался почти за неделю до вашего появления в Швейцарии, — счел необходимым уточнить Кроун. — Просто вчера его среди бела дня усадили в машину, отвезли к Мосту Самоубийц, а после того, как он прочувствовал всю бренность своего мирского бытия, поставили пред очи владельца «Ангельского казино», потребовав немедленного возврата долга.

Услышав все это, Софи расхохоталась так, что те немногие посетители, которые оказались тогда в ресторане, посмотрели в ее сторону с завистью: так беззаботно и звонко могла хохотать только очень счастливая женщина и конечно же не из швейцарок, угрюмая сдержанность которых давно стала нарицательной.

— А что, в этом казино действительно засели профессионалы высокого класса? — прервав хохот на самой высокой ноте, вдруг буднично спросила Жерницки.

— Не знаю, стоит ли посвящать вас еще и в эту тайну, майор Жерницки. Ради вашего же спокойствия.

— Можно подумать, что я предоставлю вам право выбора.

Полковник тяжело вздохнул, как человек, которого заставляют исповедаться не только против его, но и против Господней воли.

— Всяк входящему туда бесплатно преподносят бокал крепленого, сладкого вина с удивительно приятным, пряным привкусом и чудным букетом. Так вот, это вино — разработка одного из отделов института «Аненербе». Как показали испытания, в том числе и в «Ангельском казино», мужчина, испивший их «рыцарского коктейля», становится воинственным, азартным, а главное, легко поддается внушению. Ввязываясь в игру, эти страдальцы решительно подписывают долговые обязательства и не сдаются, пока окончательно не разоряются. Или пока юристы казино не откажутся от их очередного залога.

— Поскольку хорошо осведомлены о платежеспособности своих клиентов.

— Как правило. И еще одна деталь: в большинстве случаев Ангел Бош старается не доводить своих добропорядочных клиентов до самоубийства прямо на веранде «Горного приюта». Кстати, такие попытки тоже предпринимались.

— Понятно, что под эти, хорошо финансируемые рейхом, испытания Ангел Бош сумел подобрать прекрасно подготовленный, профессиональный персонал.

— К тому же в «Ангельском казино», которое давно служит испытательным полигоном для аненербовских мудрецов, постоянно проходит стажировку кто-либо из магов или гипнотизеров из ведомства Гиммлера. А еще там есть кабины для интимных и сугубо деловых встреч, где заключаются небесные браки и вполне земные соглашения.

— Из этого следует, что «напиток нищих» подается далеко не всем посетителям?

— Иначе ваши коллеги, Софи, потеряли бы к этому казино всякий интерес. Причем не только германские… коллеги. И потом мимолетом обронить, что прошлую ночь вы провели в апартаментах «Ангельского казино», — среди местных денди так же модно, как сообщить о том, что недавно вы посетили миланскую оперу или Лувр.

Софи давно подозревала, что Ангел Бош пытается превратить свой «Горный приют», с его апартаментами и казино, в некую международную шпионскую биржу, на которой бы информация продавалась, как всякий прочий товар, притом что сама эта «биржа» оставалась бы такой же нейтральной, как и Швейцария; а «Горный приют» пользовался бы неким правом экстерриториальности. И то, что она только что услышала от полковника, лишь подтверждало ее предположения.

— Вот видите, какой приятный обмен информацией состоялся у нас за этим скромным завтраком, — слегка прикоснулась Софи пальцами к кисти полковника, как бы окончательно успокаивая его этим сугубо женским жестом. — Остается выяснить последнюю деталь: на каких условиях Ангел простил графу его священный карточный долг.

— Одно из условий вам уже известно.

— Что он женится на мне. Этого пункта мы уже касаться не будем. Что еще?

— Он погашает всего лишь десять процентов, так сказать, оплачивает затраты заведения, получает вас и активно способствует созданию вами в Женеве, или где вы укажете, картинной галереи. Понятно, что, услышав такое предложение, граф-вдовец был несказанно счастлив. Еще более счастливым он выглядит сегодня, после того, как увидел вас. И если уж мне позволено будет заметить, Ангел явно просчитался, продешевил: граф согласен был взять вас в жены без каких-либо «уступок со стороны заведения».

— Ну, продешевил — не продешевил… Никогда не знаешь, как далеко проникают планы этого человека и какие сферы бытия они затрагивают.

— Вот в этом я с вами полностью согласен.

— Кстати, как давно граф овдовел?

— Естественный вопрос. Знаете, совсем недавно.

«Не в тот ли самый день, когда Скорцени заставил Боша заняться судьбой гауптмана Жерницки? Или через сутки?» — мысленно ухмыльнулась Софи.

— То-то я вижу, что он похож на кого угодно кроме вдовца.

— А почему вы считаете, что вдовец обязательно должен выглядеть несчастным? Тем более что супруга его умерла далеко отсюда, в своем родном городке, прямо в кресле дантиста, от сердечного приступа.

— И похороны «за счет заведения» организовал конечно же Ангел Бош. Наш добрый самаритянин.

— …Сжалившись при этом над старыми, больными родителями покойной, — ничуть не удивился ее догадливости полковник. — Среди венков, доставленных на кладбище по распоряжению Боша, был и венок от убитого горем мужа, хотя сам граф вообще не наведывался в тот городок. Ангел предпочел держать его здесь, у себя под рукой, уберегая от излишних страданий.

— Вот теперь все окончательно прояснилось, — упавшим голосом сказала Софи. — Хотя напрасно вы изложили все эти похоронные подробности, полковник.

— Вы сами этого добивались, — мстительно заметил тот. — Вы постоянно пытаетесь докапываться до истоков, хотя в вашем положении многого лучше не знать.

С минуту Софи сидела, уткнувшись в грудь подбородком, в позе человека, пребывающего на пределе усталости. Могла ли она когда-либо предположить, что путь к ее первому брачному венцу окажется таким жестоким и завершаться будет на далекой чужбине, на фоне агонии Германской империи? Но стенания по поводу судьбы не имели сейчас никакого смысла, поэтому, горестно вздохнув, Софи поднялась и хотела было бодро направиться к столику, за которым сидел Филипп де Ловер.

— Если позволите, я представлю вас мсье Филиппу, — остановил ее вкрадчивый голос полковника.

— Не утруждайтесь. И вообще к черту условности. Кто тут возжелал в жены «долгодевствующую дщерь Софью», дочь опального священника?

— Только не вводите его в шоковое состояние! — ужаснулся полковник. — Он, в общем-то, неплохой человек и, пребывая в ваших надежных руках, при вашей поддержке…

— Перестаньте брюзжать, полковник, — осадила его Софи уже на ходу.

— Всего лишь пытался помочь советом старого холостяка.

— Только что мне стало известно, что вы страстно хотите видеть меня, граф, — как ни в чем не бывало, произнесла Софи тоном «девицы для приключений», приближаясь к столику Филиппа и краем глаза провожая поспешно удаляющегося Кроуна.

29

Агент гестапо Олдржих Батя[95] оказался широкоплечим приземистым крестьянином, с лицом, изрезанным черными, словно осенние борозды, морщинами. Держался он спокойно и уверенно. Скорцени привык к тому, что собеседники не выдерживают его тяжелого взгляда, но похоже, что к Бате это не относилось.

— Мне сказали, что недавно вам удалось внедриться в партизанский отряд, — произнес Скорцени, как только агент вошел в комнату, отведенную обер-диверсанту владельцем замка бароном фон Вальдеком.

— Внедрился, так и было, — глухим басом ответил Батя.

— И что вроде бы добровольно вызвались сделать это.

— Знаю, что остальные агенты отказались. Идти сейчас в партизанский отряд — значит, идти на виселицу. Но, как видите, я пошел.

— Меня интересует: вы действительно сами вызвались идти? Или, может, Хайнеке шантажировал вас, угрожал, что выдаст партизанам, расстреляет вас и родственников? Спрашиваю из чистого любопытства, но ответ должен быть правдивым.

— Да нет, ничего такого не было. Просто оберштурмфюрер спросил, могу ли я пойти в отряд. Я сказал, что могу. И все, никакого шантажа. Перепуганным на такое дело идти нельзя, здесь воля нужна, азарт, кураж. Как в при игре в карты, когда на кону — сама жизнь.

Скорцени взглянул на Батю, как на блаженного, и очень пожалел, что не может сказать ему вслух то первое, что пришло ему на ум после знакомства с досье этого агента: «Святой же вы человек!». Идти на такое задание во имя рейха за несколько дней до того, как сам этот рейх погибнет — на такое способен даже не каждый германец, ариец, член СС. А тут ведь речь идет о чехе, славянине!

— Я потребую, чтобы вас достойно вознаградили за эту операцию, господин Батя.

— Оно бы неплохо, чтобы действительно подкинули немного деньжат. Как вы понимаете, после ухода германских войск устраиваться в Чехии будет трудно. И все же пошел я на эту авантюру не ради денег.

— Ради чего же? — с нетерпением поинтересовался Скорцени, расстилая на столе перед агентом армейскую карту Моравии.

Отто помнил, что агентом абвера бывший ветеринарный фельдшер-чех из Силезии Олдржих Батя стал еще до вторжения германский войск в Богемию. Как следовало из досье, которое хранилось в злинском отделении гестапо, он окончил разведывательно-диверсионную школу сначала в Мюнхене, а затем уже здесь, в Чехии, неподалеку от Праги, где его готовили в основном, как «исполнителя приговоров», то есть чистильщика, призванного избавлять резведывательно-диверсионную сеть от предателей, двойников и людей, оказавшихся лишними. Причем кандидатура его была избрана не случайно: Олдржих Батя метко стрелял, прекрасно владел приемами рукопашного боя и даже отменно метал ножи и топоры. С тех пор он выполнил добрый десяток опаснейших заданий — сначала по линии абвера, а затем уже и по линии гестапо.

— Не знаю, ради чего, — пожал плечами агент. — Почему скалолаз, не имея ни страховки, ни даже альпинистского снаряжения, вновь и вновь карабкается на скалы? Почему ныряльщики решаются устраивать себе в акульих бухтах «танцы в адовом кругу акул»? Почему вы решаетесь на такие опаснейшие операции, как освобождение Муссолини?

— Ну, я — это другое дело.

— Почему другое? Все то же самое. Одного поля ягоды.

— Я — германец и действую во имя рейха.

— Если это и правда, то только наполовину И дело даже не в том, что по материнской линии вы все-таки венгр, а не германец. Уверен: будь вы чехом, французом или русским — действовали бы точно так же. Просто мы с вами из какой-то такой, особой, что ли, породы. Говорю это не потому, что хочу поставить себя в один ряд с вами. Статусы у нас — да, разные, но порода, племя — одно и то же.

В течение нескольких минут агент указывал на карте места базирования небольших отрядов, из которых, собственно, и состояла 1-я чешская партизанская бригада «Ян Жижка»; говорил об их численности, называл людей, которые оказывали помощь партизанам, отметил два места, в которых располагались резервные партизанские склады с оружием, в основном доставленным советскими самолетами, а также горные хутора, в которых располагались штаб, госпиталь и разведывательный взвод его отряда.

Когда вопросы, которыми осыпал его обер-диверсант рейха, иссякли, агент решительно поднялся и попросил, чтобы его подбросили к Злину, откуда он должен будет вернуться в отряд.

— Возвращаться в отряд вам уже не нужно, — задумчиво проговорил Скорцени.

— Думаете, что не нужно?

— Будем считать, что задание вы уже выполнили. Причем отлично справились с ним. Благодарю за достойную службу.

Привычного «Хайль Гитлер!» не последовало.

— Это что ж получается: что я уже больше не нужен? — разочарованно, не скрывая обиды, спросил Батя.

— Наоборот, я хочу сохранить вас для дальнейшей работы. Сейчас в каждой стране мы создаем так называемую агентурную «сеть вторжения»[96]. Вам об этом что-нибудь известно?

— Нет, господин оберштурмбаннфюрер. Но если такая «сеть вторжения» будет создаваться и здесь, в Моравии, — азартно вспыхнули огоньки в глазах Бати, — то я готов. Не представляю себе, как это я просто так, возьму и вернусь в свою ветеринарию. Слишком уж привык к жизни агента, диверсанта…

— Что еще раз подтверждает, что я не ошибся, останавливая свой выбор именно на вашей кандидатуре. Военного чина, насколько я понимаю, у вас нет?

— Когда-то, во время службы в чешской армии, я был сержантом.

— От имени германского командования я присваиваю вам чин лейтенанта, офицера германской разведки. Соответствующий приказ будет издан, с высшим командованием будет согласовано. В этой войне мы вынуждены будем капитулировать, но ведь Германия после этого не исчезнет, а значит, разведка ее обязательно вспомнит о вас и ваших заслугах. Мы, те, из «бывших», кто в течение какого-то времени окажется в подполье, тоже будем помнить о своем агенте в Чехии. Очень скоро вы вновь окажетесь на передовой, но тогда уже мы, германцы, будем выступать единым фронтом с англичанами, американцами и французами. И враг у нас будет один — коммунистическая империя.

— Вот за это, за офицерский чин, благодарю, господин обер-штурмбаннфюрер. Давно мечтал стать офицером. Но и в сладких снах не мог бы предположить, что лейтенантский чин получу из рук самого Скорцени!

— Ну, это уже излишние эмоции, — проворчал обер-диверсант рейха. — И поскольку времени у нас мало, слушайте меня внимательно. В каждой стране эта сеть состоит из двух-трех «баз вторжения», в которых, в секретных складах, мы оставляем какое-то число оружия и боеприпасов, взрывчатки, консервов, денег и конечно же рацию. Так вот, вы. лейтенант Батя, назначаетесь комендантом Моравской базы вторжения.

— Принимаю этот поста с честью, — уже сугубо по-офицерски щелкнул каблуками Олдржих.

— Наши люди в Чехии будут всячески поддерживать вас, помогать выстоять, а возможно, и сделать определенную карьеру. При этом вам лучше вернуть себе собственное имя, а свой партизанский псевдоним, под которым вас знали в отряде, объясните необходимостью конспирации.

— Правильно мыслите, господин оберштурмбаннфюрер.

— Кстати, сам тот факт, что вы были бойцом партизанской бригады «Ян Жижка», может оказаться очень сильным вашим аргументом. Главное, суметь распорядиться им. Соответствующие инструкции, деньги, явки и все прочее вы получите в течение ближайших трех дней вашей внезапной, медиками засвидетельствованной «болезни».

…На рассвете колонна грузовиков и армейских вездеходов вышла к склону долины и рассредоточилась. Подозвав к своему броневику-вездеходу оберштурмфюреров Хайнеке и Глобке, обер-диверсант рейха еще с минуту внимательно осматривал спящую горную деревушку, а затем сказал:

— Слушайте приказ. Первой в село скрытно входит штурмовая группа фельдфебеля Венча, задача которой — ликвидировать штаб-квартиру партизанского отряда и создать там плацдарм вторжения. Задача остальных подразделений: окружив деревню, основательно прочесать ее. Немедленному истреблению подлежат лица, указанные в розданных вам списках — то есть партизаны, подпольщики и их пособники. Жилища этих людей подлежат сожжению. Кроме того, вы обязаны истреблять всех лиц, которые будут оказывать сопротивление, у которых будет обнаружено оружие, а также всех лиц, которые не являются жителями этой деревни.

…Когда восходило солнце, во всех концах деревни уже полыхали жилища крестьян, а ветки старых кленов и дубов каратели спешно превращали в судные виселицы.

* * *

Впоследствии Скорцени, очевидно, не раз сожалел о том, что лично принял участие в карательной операции в районе чешской деревни Плоштина; операции, которая сильно подорвала его военный авторитет, превратив из талантливого, бесстрашного диверсанта — в карателя, а значит, и в военного преступника.

По настоянию чешской общественности, в феврале 1948 года специальная Комиссия Организации Объединенных Наций завела на Скорцени «дело», в котором он был назван «командиром команды специального назначения в Визовице», совершившим преступление в апреле 1945 года в деревне Плоштина. В кратком изложении фактов его преступления говорилось: «Обвиняемый Отто Скорцени в апреле 1945 года участвовал в карательной oneрации против жителей деревни Плоштина. 27 человек было убито, все их имущество разграблено, дома сожжены».

Однако все это уже было потом, после войны…

30

Первое, на что обратил внимание барон фон Штубер, — что особых разрушений в Мюнхене пока еще не наблюдается, он по-прежнему остается далеким тыловым городом, несбыточной мечтой всякого окопника.

На первом же посту офицер сообщил спутнику коменданта крепости обергруппенфюреру Шаубу, что из рейхсканцелярии интересовались, прибыл ли он в Мюнхен, очевидно, опасались, как бы его самолет не сбили англо-американцы.

— Кто именно интересовался? — попытался уточнить Шауб, причем барон почувствовал, что он сразу же приободрился. — Кто-то из сотрудников рейхсканцелярии или же сам фюрер?

— Не могу знать, — стушевался молоденький лейтенантик. — Просто всем постам приказано немедленно сообщать в городское управление СД, как только вы появитесь в пределах Мюнхена.

— Вот и сообщайте, раз приказано, — начальственным тоном ответил Шауб. — Причем немедленно. Передайте, что я попытаюсь связаться с фюрером, как только доберусь до «Коричневого дома».

Даже беглого взгляда Штуберу было достаточно, чтобы понять, что ни одна бомба в радиусе двухсот метров от «Дворца фюрера», как в столице Баварии называли «Коричневый дом», не упала.

Выйдя из машины, Шауб, сняв фуражку, с восхищением взглянул на огромное здание. В какую-то минуту коменданту вдруг показалось, что он вот-вот перекрестится на свастику, но вместо этого личный адъютант фюрера угрюмо произнес:

— Не понимаю, почему Адольф не оставил свой бункер и не отправился сюда, в Мюнхен. Знаете, штурмбаннфюрер, Шикльгрубера вообще порой трудно было понять, — и барон вновь обратил внимание, что Шауб всю чаще называет вождя по имени и по его настоящей фамилии, словно бы уже сейчас открещивается от всего того, что у него было связано с «фюрером Великогерманского рейха». Причем говорил в основном в прошлом времени.

— Возможно, он и сам себя с трудом понимает. Время такое, сумбурное.

— Ну, он пусть как хочет, а я предпочту последние дни войны провести под сенью «Дворца фюрера».

— В тайной надежде, что в скором времени сюда, под ваше крыло, начнут прибывать другие «узники рейхс-бункера», постепенно превращая «Дворец фюрера» в штаб сопротивления оккупантам рейха?

— Напрасно Адольф не согласился одобрить этот мой план. Мы с вами, барон, могли бы очень быстро создать здесь резервную ставку, превращая Мюнхен в новую столицу рейха. Я это говорю вам, как личный адъютант фюрера.

— В столицу теперь уже Четвертого рейха, — уточнил барон.

— Подчинив вам, как коменданту «Альпийской крепости», еще и столичный гарнизон.

— Заманчиво, конечно, хотя…

— Не волнуйтесь, о повышении в чине я позабочусь. Кстати, вам, Штубер, когда-либо приходилось бывать внутри «Дворца фюрера»? — тут же сменил Шауб опасную тему, помня, как опасно оказываться в числе претендентов на трон в те времена, когда идет дуэльная рубка всех реальных и мнимых преемников фюрера.

— Однажды Скорцени заставил меня с еще десятью диверсантами провести в нем целые сутки, чтобы могли ознакомиться с его строением и помещениями. На тот случай, если придется охранять в нем фюрера или выбивать из него путчистов. Жаль, что, судя по вашим словам, охранять его в Мюнхене уже не придется.

— Вас ведь готовили к возможной охране фюрера, а не… исключительно Адольфа Гитлера, — прозрачно намекнул Шауб, смело выдержав при этом удивленный взгляд коменданта «Альпийской крепости». — И коль сказано вам было именно так, стоит ли отчаиваться?

— То есть, хотите сказать, что еще все может быть?

— Но об этом — позже, а пока что возвращайтесь к себе в «крепость», — неожиданно сухо распрощался с ним Шауб, направляясь к широкой мраморной лестнице. Но через несколько шагов остановился и жестом подозвал Вилли к себе. — О вашем повышении в чине я действительно похлопочу. Это я говорю вам, как личный адъютант фюрера.

Спускаясь по лестнице «Дворца фюрера», какой-то полковник на ходу поприветствовал Шауба, но затем, чуть не споткнувшись, остановился и уставился на него.

— Вы, господин личный адъютант?!

— Проходите, Райнеке, проходите, — сквозь зубы процедил обер-группенфюрер. — Не теряйте времени. Служба. — А, подождав, пока тот уйдет, вновь заверил коменданта крепости, что позаботится о его повышении в чине.

Штубер прекрасно понимал, что таким образом личный адъютант фюрера вербует его в свои ряды полузаговорщиков, однако противиться этому не стал: какой смысл? А еще он понял, что полковник Райнеке появился у «Дворца фюрера» не случайно. Иное дело, что не ожидал увидеть личного адъютанта фюрера именно сегодня и именно здесь.

— В такой ситуации отставной генерал-майор фон Штубер, то есть мой отец, обычно говорит: «Повышение в чине — плата не столько за службу, сколько за мужество и преданность».

— Где он теперь?

— Остается хранителем родового замка фон Штуберов.

— Почему бы вам не вызвать генерала фон Штубера сюда? — воспринял Шауб упоминание об отце, как напоминание о нем. — Мы предоставим ему возможность блеснуть и мужеством, и преданностью. Напомните ему, что «война начинается полковниками, а завершается генералами», — прибег адъютант к чьему-то высказыванию. — Поэтому грех не воспользоваться дарами последней войны столетия.

— Если только удастся связаться с ним, — черство пообещал барон.

— И еще… Распорядитесь, чтобы экипаж самолета не дожидался меня.

Шауб и комендант встретились взглядами, и комендант понял, что именно к этой фразе и подводил его личный адъютант фюрера, стараясь преподнести ее как можно деликатнее. В свою очередь, Юлиус почувствовал, что это свое решение следует как-то аргументировать.

— Значит, это уже окончательное решение? — опередил его барон.

— Вряд ли за эти три дня мне удастся управиться в Мюнхене с делами. Тем более что придется заняться еще и архивом, который находится в ставке фюрера в «Бергхофе». Да и саму ставку нужно взять под надежную опеку.

— В таком случае признаюсь, что относительно самолета я уже распорядился.

Шауб облегченно вздохнул, благодарный за то, что штурм-баннфюрер из группы Скорцени не пытается заподозрить его в трусости или неверности вождю. Но тут же спохватился:

— Только не лгите, Штубер. «Распорядился» он!.

— Можете связаться с начальником аэродрома Зонбахом и удостовериться.

— Когда же вы успели, если только что узнали о моем решении?

— Распоряжение последовало сразу же после того, как вы приказали Зонбаху готовить машину для поездки в Мюнхен. Уже тогда было понятно, что в Берлин вы не вернетесь, поскольку это было бы актом безумия.

— Но сам-то я тогда еще сомневался, — вальяжно как-то проворчал Шауб, поводя плечами, словно цирковой борец перед выходом на ковер.

— Потому что тогда еще не видели патриархально весенних альпийских долин; а на горизонте не появлялись очертания пока еще нетронутых предместий родного Мюнхена. Всяк побывав-ший в этих краях берлинец чувствует себя теперь в Баварии, как фронтовик — на далекой тыловой побывке.

Личный адъютант фюрера искоса взглянул на диверсанта, благодушно хмыкнул и снисходительно простил его:

— Ладно, считайте, что на сей раз интуиция вас не подвела. Хотите сказать еще что-то?.

— Точнее, спросить. Кем вы видите себя после войны, господин обергруппенфюрер?

Шауб едва заметно улыбнулся, тут же согнал улыбку, но вновь улыбнулся.

— Какого угодно ожидал от вас вопроса кроме этого. Знаете, вы пока что единственный, кто за все время агонии рейха поинтересовался, кем я вижу себя после войны.

— Знаю, что в офицерско-генеральской среде интересоваться этим не принято, а в среде нижних чинов — еще и крайне опасно: ведь до окончания войны надо дожить, так что не сглазить бы!

— Надеетесь разыскать меня после войны, чтобы предаться воспоминаниями об этой поездке?

— А почему бы и не посидеть за кружкой пива, не вспомнить? Но если говорить серьезно, собираюсь завершить свою работу по исследованию психологии «человека на войне», точнее, психологии «профессионала войны».

— Я слышал, что вы увлекаетесь психологией профессионалов войны и даже коллекционируете их типы. Очевидно, вас интересует, собираюсь ли я писать мемуары?

— Именно об этом я хотел спросить, но попытался деликатничать.

— Если речь идет о воспоминаниях, сразу говорю: никаких мемуаров писать не буду, — твердо ответил Шауб, едва заметно кивнув проходящим мимо офицерам из охраны «Дворца фюрера».

— Жаль, ведь только вы можете знать о фюрере, о его жизни, его планах нечто такое…

— Только потому, что я и в самом деле знаю много чего «такого», Адольф и потребовал от меня поклясться, что никогда не стану писать о нем мемуары.

— Клятвооступничество вошло в моду со времен Тайной вечери.

— Причем потребовал сделать это в присутствии Скорцени.

— Что уже само по себе выглядело жестким предостережением, — согласно кивнул Штубер.

— Дело не в предостережении, просто мы с Адольфом прошли большой путь. Причем один из тех путей, которыми люди, как принято выражаться, «идут в Наполеоны». Уверен, что я еще не раз пожалею о том, что дал ему слово. А вижу я себя после войны обычным аптекарем.

Услышав это, Штубер замер, не зная, как реагировать на признание обергруппенфюрера СС, адъютанта фюрера, многолетнего депутата Бундестага[97].

— Вы — аптекарем?! — неуверенно переспросил барон, не веря своим ушам.

— Что в этом странного? Да, владельцем небольшой аптеки. Или даже самым обычным, наемным аптекарем.

— Но с чего вдруг… аптекарем?!

— Это моя профессия, — самодовольно улыбнулся Шауб. С детства мечтал стать аптекарем, поэтому успешно окончил аптекарский колледж. Просто в свое время меня некстати призвали в армию, затем Первая мировая и все прочее, что за ней последовало. Так что аптекарем, барон, аптекарем..

31

Шауб вновь попрощался, ступил несколько шагов в сторону крыльца здания, на котором маялся часовой в каске с эмблемой СС, но затем остановился и снисходительно улыбнулся.

— Что, все еще удивлены, фон Штубер?

— Вы бы на моем месте не удивились?

— Если бы нашел в моих словах что-либо странное.

— Неужели действительно так легко сумеете перевоплотиться из обергруппенфюрера СС в… аптекаря?

Шауб вновь одарил его снисходительной ухмылкой, но при этом воровато как-то осмотрелся по сторонам. Проходившему мимо эсэсовскому патрулю обергруппенфюрер тоже кивнул с каким-то странным напряжением во взгляде, к которому еще только привыкал. Это был взгляд случайно нарвавшегося на патруль солдата-первогодка.

«А ведь он уже чувствует себя дезертиром! — подумалось барону. — Не исключено, что осознание этого впервые посетило личного адъютанта фюрера только теперь, когда он понял, что возврат в Берлин уже невозможен. Или еще возможен? Нет, слишком уж старина Шауб рад, что вырвался из своей “рейхсканцелярской западни”, в которой даже фигура фюрера уже казалась ему загробным видением. Другое дело, что он еще только готовится к восхождению на эту Голгофу общественного и духовного падения».

Вилли не раз приходилось иметь дело с дезертирами, причем не только германской, но и советской, румынской, венгерской, словацкой, итальянской армий. Дезертир — это не столько формальное состояние, сколько особая психология, очень близкая к психологии изгнанного из стаи, людьми и собратьями своими затравленного волка. Правда, ему еще никогда не приходилось сталкиваться с дезертирами такого чина и положения. Но это поправимо: еще столкнется.

Сейчас, глядя на теряющего свои амбиции Шауба, барон понял, что одна из глав его психологического исследования «человека на войне» (или «человека войны») должна быть посвящена дезертиру. До сих пор он увлекался в основном личностями героическими или же прошедшими войну на волне каких-то своих талантов и чудачеств, таких, как Фризское Чудовище; штатный распинатель Христа, беглый монах и скульптор-самоучка Отшельник, или диверсант от Бога, русский лейтенант Беркут… И в этом была его ошибка.

Дезертир — вот кто должен восставать на обратной стороне то ли медали «Человека войны», то ли сатанинской метки! Солдат, живущий боем, и солдат, живущий трусостью — вот те два «атланта», на которых должна восстать главная книга его жизни.

— Можно подумать, что до сих пор вам не приходилось встречать аптекарей членов СС, — неожиданно ужесточился тон будущего аптекаря. — Причем в довольно высоких чинах.

Барон замялся. Меньше всего ему хотелось сейчас портить отношения с самим…Шаубом, все еще пребывающим в должности и все еще всесильным. Не забывай, что в Мюнхен этот «дезертир» прибыл по личному заданию фюрера, напомнил себе барон. И до тех пор, пока это задание не выполнено, он остается при исполнении. И потом, сколько их сейчас появится в окрестностях твоей «Альпийской крепости», этих самых высокопоставленных дезертиров!

— Вы прекрасно понимаете, что речь не об аптекаре как таковом, пусть даже и вступившем по какому-то недоразумению в СС, — вежливо остепенил его Штубер. — Да и беседа у нас сугубо философская.

— Понимаю: личный адъютант фюрера..

— …Перевоплощенный в аптекаря.

— Порой мне кажется, что и перевоплощаться не понадобится, настолько явственно вижу себя самым простым, всеми в своем районе уважаемым аптекарем, в маленькой, уютной аптеке на углу двух старинных улочек[98]. Рядом с грудастой помощницей средних лет. Посреди лекарств, уважаемый и врачами, и их пациентами. «Доброе утро! Как вам спалось, господин аптекарь!». «Какая ранняя нынче в Мюнхене весна, господин аптекарь!».

— «…Не посоветуете ли, как избавиться от этого проклятого геморроя, пан аптекарь?» — подыграл ему штурмбаннфюрер, подумав при этом, что даже мазь от геморроя Шауб еще долго будет рекомендовать, представляясь не иначе, как личным адъютантом фюрера.

— И поверьте: никаких особых амбиций у меня не появится, — словно бы проникся его мыслями Шауб. — Это я говорю вам, как личный адъютант фюрера. Вы-то, конечно, и после войны намерены оставаться диверсантом?

— Каюсь, до этого разговора с вами — намеревался. Не одобряете?

— Почему же? У военных свой взгляд на мир.

— «У военных», говорите, обергруппенфюрер? — переспросил Штубер, въедливо улыбаясь.

— Напомню, что «обергруппенфюрер» — это всего лишь чин СС, то есть общественной организации охранных отрядов партии, — с той же въедливостью объяснил ему Шауб, спокойно выдерживая изумленный взгляд диверсанта. — Не сопровождающийся, как это выглядит на вашем примере, соответствующим чином ваффен-СС.

«…А вот так они, эти рейхсканцелярские крысы, готовят пути отхода!», — мысленно сказал себе штурмбаннфюрер СС, однако вслух философски заметил:

— Каждому свое. Мне суждено поставлять пациентов для гробовщиков и аптекарей, вам — обеспечивать лекарствами тех, кому они еще понадобятся.

Шауб явно уловил в словах диверсанта иронию, в которой скрывалась вся двусмысленность его, человека, приближенного к фюреру, нынешнего положения, поэтому тут же поспешил замять ситуацию:

— Вы правы, штурмбаннфюрер: опытные диверсанты всегда в цене, в любой армии мира. Даже французы — и те согласятся взять вас в свой «Иностранный легион».

— До нашего разговора я так и рассуждал. А теперь вот смот рю вам вслед и с завистью говорю себе: «Ну, почему в свое время ты не подался в аптекарский колледж?! Как просто выглядело бы теперь твое будущее! Причем рядом с этой самой “грудастой помощницей средних лет”»!

32

Почти философский диспут этих двоих «людей войны» был прерван неожиданным появлением на лестнице «Коричневого дома» совершенно лысого, без головного убора и почти престарелого гауптшарфюрера[99] С С с повязкой дежурного на рукаве. Прежде чем что-либо произнести, он, забыв вскинуть руку в приветствии, приблизился к беседующим, с наивным любопытством новобранца осмотрел сначала обергруппенфюрера СС, а затем и Штубера, и только потом, презрев азы субординации, произнес:

— Прошу прощения, господа. Штурмбаннфюрер фон Шту-бер — это, очевидно, вы?

— Интересно, кому это я вдруг понадобился? — спокойно отреагировал Вилли. — Да еще и в этом здании.

— А вы, стало быть — личный адъютант фюрера? — столь же бесцеремонно обратился дежурный к Шаубу.

— Личный адъютант… — настороженно подтвердил тот.

Только теперь гауптшарфюрер лениво приподнял руку в приветствии и столь же лениво прохрипел традиционное «Хайль Гитлер!». Именно в эту минуту барон язвительно, что называется, черт дернул за язык, спросил у него:

— А вы, очевидно, в недалеком прошлом — аптекарь одной из мюнхенских аптек?

Дежурный не мог слышать их разговора, тем не менее вопрос не только не застал его врасплох, но и не вызвал никакого удивления.

— Еще никому не удавалось точно назвать мою профессию. Но аптекарем меня тоже назвали впервые, мне этот случай запомнится.

— Барон всего лишь неудачно пошутил, — недовольно обронил Шауб.

— Нет, он не шутил, — уверенно парировал дежурный. — Он интересуется судьбами людей, поэтому в самом деле не раз угадывал их профессии, каким-то особым чутьем угадывал наклонности и замыслы, особенно сатанинские. Только на сей раз у него случилась осечка.

— И этот — в психологи! — проворчал обергруппенфюрер, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вилли понятия не имел, как следует выйти из той дурацкой ситуации, в которую загнал себя, прежде всего в глазах личного адъютанта фюрера. Единственное, что ему оставалось, так это слегка подпудрить свою шутку.

— Жаль, у вас просматривается нечто такое… сугубо аптекарское.

— Нет, господин барон, — все с тем же спокойствием заверил его гауптшарфюрер, — в течение многих лет, и вплоть до прошлой недели, я оставался палачом местной тюрьмы. При этом не скрою, что те, кому положено, считали меня лучшим палачом Германии.

Шауб и Вилли медленно повернули головы, чтобы с ужасом уставиться друг на друга, а затем вновь перевели остекленевшие взгляды на гауптшарфюрера, лицо которого оставалось невозмутимым, словно речь шла о профессии продавца сладостей на местном рынке.

— Палачом?! — вполголоса, предельно вежливо и почти дуэтом переспросили они.

— А что вас так удивляет? Раз уж существует суд, должен быть и палач.

— Никто и не возражает. Вполне благородная профессия, — с суеверной дрожью в голосе признал Штубер.

Во время диверсионных рейдов в России ему и самому не раз приходилось выступать в роли палача, или же наделять его полномочиями своих подчиненных. Однако в понятие «тюремный палач» Вилли всегда вкладывал нечто другое, далекое от «убийства по неотвратимой необходимости» в ходе боевых действий.

— Вполне, — глухим, утробным каким-то голосом подтвердил обергруппенфюрер СС.

— И что, теперь вы не у дел? — осклабился Штубер. — Всех, кого можно было перевешать, вы уже?.

— Поскольку на меня было совершено покушение, после госпиталя меня временно перевели сюда. Надеюсь, однако, что вскоре вернусь к своим основным обязанностям в тюрьме, ранение-то выдалось легким. К тому же я был назначен целленлейтером[100] тюрьмы, — попытался выровнять и даже слегка выпятить основательно запавшую грудь гауптшарфюрер.

Барон взглянул на побледневшее лицо личного адъютанта фюрера, прекрасно понимавшего, почему он поинтересовался у палача, не аптекарь ли он, а затем, запрокинув голову, чтобы видеть только небо, чуть было не расхохотался.

Он, конечно, понял свою ошибку: человек, за множество лет лишивший жизни сотни обреченных, не мог не быть психологом. Сама профессия заставляла его познавать психологию обреченных, психологию казней и… палачей.

«А что, — рассудительно подумал барон, — возможно, один из разделов моей “Психологии войны” так и должен называться: “Психология обреченности”. Причем речь может идти не только об обреченности отдельных приговоренных, но и целых армий, целых наций, к разряду которых относится теперь и германская».

— Вас требуют из Берлина, господин фон Штубер, — тотчас же вернул его на землю сухой, словно лист жести на ветру, дребезжащий голос палача. — На проводе — обергруппенфюрер СС Каль-тенбруннер. Это начальник Главного управления имперской безопасности, — доверительно уточнил он. — Я специально уточнил.

— Обо мне Кальтенбруннер не упоминал? — неуверенно как-то поинтересовался Шауб.

— Только в том смысле, что барон должен был прибыть сюда вместе с вами, господин обергруппенфюрер.

— Значит, только в этом…смысле, — задумчиво, но с явным облегчением повторил Шауб. — Пока еще только в этом.

— По всей вероятности, о нашем появлении здесь Кальтен-бруннеру сообщили на аэродроме «Люфтальпен-1», куда поначалу обратился его адъютант, — попытался окончательно прояснить ситуацию барон.

33

Свадьбу они сыграли в том же ресторане «Империал», в котором София Жерницкая и граф Филипп де Ловер познакомились. София сотни раз фантазировала по поводу того, кем окажется ее жених и где они устроят свою свадьбу, но вряд ли какая-либо гадалка способна была предсказать ей, что мужем станет представитель древнего франко-швейцарского аристократического рода, а свадьбу они сыграют в одном из самых шикарных ресторанов Женевы, расположенном почти у кромки воды знаменитого Женевского озера.

Поскольку организацией торжества Ангел Бош занимался лично, на него были приглашены только те люди — чиновники, юристы, полицейские чины и офицеры швейцарской контрразведки, представители делового и творческого мира, — которые уже в ближайшие дни должны будут заниматься гражданством Софи, проверкой чистоты ее биографии, организацией выставок и изданием книг.

Исключение составили трое русских, из бывших белогвардейских офицеров, которых помощники Боша из Триеста отыскали и доставили сюда исключительно для «поддержания русского антуража и сотворения русского духа». Судя по всему, двое из них оказались в белой армии в совсем юном возрасте и были выходцами в лучшем случае из купцов или зажиточных мещан, поскольку ни один мазок аристократического воспитания на них так и не лег. Эти «беляки» и на свадьбе вели себя соответственно: безудержно кричали: «Горько», при всяком удобном случае пытались облобызать невесту и, чем больше пьянели, тем все агрессивнее требовали гармошки, поскольку один из них считал себя «потомственным свадебным гармонистом».

Но что самое ужасное, — пьянея, они все воинственнее восхваляли победы… русских, которые «хотя и воюют под знаменами «Советов», тем не менее еще раз разнесли германскую армию, причем основательнее, нежели в Первую мировую и в Гражданскую». И поскольку эти «землячки» стали привлекать к себе слишком много внимания, София — накануне свадьбы Жерницки решила отказаться от имени «Софи», на франко-итальянский манер, и теперь уже принципиально именовала себя только «Софией Жерницкой» — подозвала к себе Ангела Боша и взмолилась: «Убери ты этих русских отсюда, Христом-Богом прошу, ради их же благоденствия — убери! Зачем дразнить швейцарских и германских контрразведчиков?»

Еще один, сугубо военный антураж создавали американские ночные бомбардировщики, «летающие крепости», которые с устрашающим ревом взлетали с французского аэродрома в соседней Верхней Савойе и звено за звеном уходили в сторону германских Альп. Где-то совсем рядом все еще шла война, самолеты пополняли свой боезапас и гибли в воздушных боях, а тысячи солдат, сидя в окопах или томясь на привалах, гадали, что готовит им день грядущий.

— Их и в самом деле стоит убрать, — великодушно согласился Бош и тотчас же окликнул одного из своих телохранителей. А, как только русских выманили из-за стола и увели из зала, загадочно, улыбаясь, добавил: — Однако на этом сюрпризы свадебного вечера не заканчиваются, графиня де Ловер.

— Не заставляйте меня вздрагивать от жутких предчувствий, Бош, — притворно вздохнула София, отметив про себя, что Ангел оказался первым, кто наделил ее титулом графини.

— Никогда не позволю себе подвергать вас какому-либо риску, графиня. Кроме, разумеется, любовного. Вам приходилось когда-либо видеть своего истинного, небом ниспосланного ангела-хранителя? Так вот, он — перед вами.

— Вы удивитесь, Бош, но я склонна поверить, что так оно на самом деле и есть. Чем дольше я нахожусь в Швейцарии, тем все больше убеждаюсь в этом.

Прежде чем, вместо нее, усадить рядом с женихом Мелиту, Бош объявил, что в виде свадебного подарка он, от имени своей фирмы, дарит невесте небольшой особнячок в соседней Лозанне, и тоже на берегу Женевского озера. Сообщение об этом гости встретили криками «Виват!» и тостом: «За бесподобную невесту!».

— Это и есть ваш сюрприз? — поинтересовалась София, увлекаемая Бошем в соседний небольшой зал, где обычно устраивались деловые встречи и корпоративные ужины.

Бош не ответил. Выставив у двери двух сопровождавших его охранников, он погасил свет, молча отнес чужую невесту на диван и, поставив на колени спиной к себе, быстро и знающе разобрался с излишними одеждами.

— Вообще-то, как всякая порядочная невеста, я намерена была брачную ночь провести с женихом, — со свойственной ей житейской иронией сообщила София, чувствуя, что берет ее по-настоящему сильный мужчина, обладающий такими достоинствами, каких она не ощущала со времени последней ночи, прожитой на берегу Черного моря, прямо на «монастырском пляже», с Орестом Гордашем.

Причем, как оказалось, в любовных утехах Бош был почти таким же неспешным и неутомимым, как и ее Отшельник. Впрочем, и сама София отдавалась ему с тем же сексуальным азартом, с которым способна была отдаваться только Оресту.

— Вы, мой дражайший Ангел, конечно, заслужили не только этой мимолетной страсти в какой-то ресторанной подсобке, — все с той же неукротимой иронией заверила его София, чувствуя, что уже в который раз мужчина одаривает ее семенем своего славянского потомства, — но и полноценной ночи, проведенной в нормальной постели и по полной, еще древними эллинками утвержденной, программе.

— Думаю, мы еще наверстаем упущенное, — заверил ее Бош.

— Удивляюсь, почему вы до сих пор так ни разу и не затащили меня к себе в постель.

— Ждал брачной ночи, — отшутился Ангел. — У меня принцип: впервые брать женщину только в подвенечном платье.

— Что-то я не слышала, чтобы в Швейцарии или где-либо в Европе возрождалось право первой брачной ночи. И запомните: если под сюрпризом вы подразумевали эту неудавшуюся случку, — запыхавшись, проговорила женщина, освобождаясь от тела мужчины и с помощью потайных платочков, горячечно пытаясь привести себя в порядок, — то вы меня разочаровали.

— Что вы, графиня, я бы не смел так низменно шутить с вами по поводу сюрприза, — тоже медленно восстанавливал свое дыхание мужчина.

Как только они оба пришли в себя, Бош выглянул из зала и что-то сказал одному из охранников. Пока тот выполнял поручение, Ангел усадил Софию за стол и налил в бокалы красного вина. Причем Жерницкая обратила внимание, что бокалов оказалось четыре. Все прояснилось, когда дверь распахнулась и в зал вошли ее бывшая радистка Инга и… скульптор, художник Орест Гордаш.

— Вот это действительно сюрприз! — воскликнула София, увидев перед собой коротко стриженного, старательно выбритого, затянутого в прекрасно сшитую черную тройку гиганта.

Могло показаться, что перед ней предстал облаченный в европейские одеяния цирковой борец, который, совершая свое спортивное турне по Европе, на какое-то время заглянул и в Женеву.

Однако первым она все же обняла Ангела Боша. Этот человек сделал для нее столько, сколько не сделал никто иной в целом мире, и София не могла прослыть неблагодарной. И лишь после этого оказалась в объятиях сначала Отшельника, а затем и одетой в вечернее платье из вишневого бархата шведки, выглядевшей настоящей аристократкой — красивой, воспитанной и холеной.

Когда, в поисках своей исчезнувшей невесты, граф де Ловер вошел в зал деловых встреч, он застал эту четверку патриархально сидящей за столом и конечно же «ничего такого» не заподозрил.

— Графиня София, почему вы скрыли от меня тот факт, что на нашу свадьбу прибудет известный, как представила его Мелита, скульптор и художник Орест? — обиженным тоном спросил он, усаживаясь за стол вместе с дочерью Боша.

— Потому что вечер такой выдался сегодня — вечер сюрпризов. А теперь выдавайте тайну, Ангел вы мой, — обратилась София к сербу, — как вам удалось доставить сюда надежду мирового изобразительного искусства.

— Пришлось подключать все свои связи, чтобы вначале он оказался в Дании, оттуда перебрался в Швецию…

— И уже как гражданин этой нейтральной странны, подданный шведской короны, — внесла ясность в их маршрут Инга, — вместе со мной вылетел в Ирландию, в Дублин, оттуда — в Мадрид и, наконец, в теперь уже освобожденный Париж..

— Прекраснейший маршрут! — с восторгом отреагировала София.

— Причем все это — благодаря усилиям Международного Красного Креста, — ослепила ее белозубой улыбкой Инга.

София прекрасно помнила, сколько чудных лесбиянских ночей они провели с этой шведкой вместе, но почему-то никогда не видела ее такой красивой и женственной. Несмотря на то, что Жерницкая уже чувствовала себя пресыщенной сексом, тем не менее готова была вновь воспылать страстью, на сей раз — лесбиянской.

— Правда, есть один момент, — подключилась к разговору Ме-лита, — который, как опасалась Инга, может повлиять на ваши отношения с ней, графиня.

— Наши отношения закалены в огне мировой войны, — улыбаясь, поспешила заверить ее София.

— Но дело в том, — продолжила Мелита, — что, прежде чем решиться на этот вояж, Инга и Орест венчались, так что путешествие вокруг Западной Европы стало для них обоих свадебным.

— Только так мы могли превратить военнопленного русского солдата, чудом вырвавшегося из германского концлагеря, в полноправного шведского гражданина, — явно оправдываясь, произнесла Инга, и никто, кроме Софи, так и не понял, что оправдание это тоже было сугубо лесбиянским. Она действительно боялась гнева Жерницкой, но не потому, что отбила у нее жениха, а потому, что сама изменила ей как партнерше.

— Но мне нравится эта женщина, — сказал Орест по-немецки, чтобы его могли понять все присутствующие.

— Тогда почему вы оба говорите о своей свадьбе так, словно оправдываетесь?! — рассмеялась София и тут же обоих поздравила. — Надеюсь, ты понимаешь, — обратилась к шведке, — что вышла замуж не за бывшего пленного, а за нынешнего талантливого художника и скульптора?.

— Понемногу начинаю понимать.

— Постарайся осознать это как можно скорее.

— Дом, который наша фирма подарила графине Жерницкой, — объяснил Ангел Бош, — был приобретен с таким расчетом, чтобы рядом с ним, во флигеле, располагалась одна из мастерских художника Ореста. В этом?ке флигеле в первое время вы, Инга, можете жить. С властями мы этот вопрос уладим.

— Не волнуйтесь, я не стану настаивать на скором отъезде мастера Ореста в Швецию, — заверила Инга, обращаясь при этом не к Ангелу, а к Софи.

— Со временем мы поможем вам обрести жилье, достойное такого художника и скульптора, как мастер Орест, — не обратил внимания на эту деталь Ангел Бош.

— Так что постарайтесь оставаться благоразумной, — напутствовала ее София. — А вы, мастер Орест, завтра же должны ознакомиться с мастерской и приступить к работе. Считайте, что краски, холсты и все прочее вам уже заказаны.

34

В гортанном басе начальника Главного управления имперской безопасности всегда улавливались нотки какой-то вульгарности, но сегодня он, казалось, превзошел самого себя.

— Это вы, штурмбаннфюрер Штубер?! — спросил таким тоном, словно вслед за вопросом должно было последовать: «Ну, наконец-то ты, бездельник, попался!». Впрочем, нечто подобное он и произнес: — Чем вы там, черт возьми, занимаетесь?

— Чем конкретно я занимаюсь во «Дворце фюрера»?

— Не о «Дворце фюрера» сейчас речь, — отмахнулся начальник РСХА. — Что вы делаете в Альпах?

— Как исполняющий обязанности коменданта «Альпийской крепости», я составляю списки старинных замков, горных пещер, всевозможных шахтных выработок и прочих объектов, которые находятся в зоне вверенного мне укрепленного района. Кроме того…

— Насколько я понял, на этот пост вас назначил Скорцени? — явно вторгся в его доклад Кальтенбруннер.

— Так точно, — с вызывающей ленцой в голосе произнес Штубер, чуть было не добавив при этом: «Если решитесь отменить его приказ, буду только рад». — Кроме всего прочего, мне еще приходится заниматься расквартировкой воинских частей, а еще — обеспечиваю патрулирование наиболее важных участков крепости, поскольку уже отмечены попытки англо-американцев высаживать здесь десанты и создавать в нашем тылу диверсионные базы и плацдармы.

— Так вот, отныне вы должны помнить, что командующим гарнизоном «Альпийской крепости» назначен я, — проскрипел своим жестяным, временами срывающимся на бас баритоном начальник РСХА.

— А значит, и ее комендантом? — с нескрываемой надеждой поинтересовался Штубер, понимая, что в нынешней ситуации куда спокойнее быть предоставленным самому себе или же выполнять какие-то совершенно конкретные боевые приказы.

— Комендантом останетесь вы, штурмбаннфюрер.

— Есть оставаться комендантом! — прокричал он исключительно для Шаубе и мюнхенского тюремного палача.

Взглянув на личного адъютанта Гитлера, Штубер заметил, что тот приподнял сжатую в кулаке руку, лениво поздравляя его с этим утверждением в должности. Даже палач и тот подобострастно улыбнулся ему, хотя это все же была улыбка… палача, который, стоя на эшафоте с секирой в руках, говорит: «Позвольте оказать вам последнюю услугу».

— Кстати, как армейский офицер… вы верите, что нам все еще удастся превратить «Альпийскую крепость» в настоящую огромную крепость, со всеми подобающими ей характеристиками?

«Эти вопросы следует задавать не мне! — внутренне возмутился барон. — Кому угодно на этом, уже нашедшем свой айсберг “Титанике”, только не мне! С какой стати?!». Однако вслух произнес:

— Если таковой будет воля фюрера. И если, исходя из этой воли, сюда срочно будут переброшены с какого-либо из фронтов как минимум три армии, пусть даже основательно потрепанные… Чтобы они успели занять и надлежащим образом фортифицировать свои позиции, да и просто освоиться в альпийских краях.

— Этих армий у нас не будет, — резко парировал Кальтенбрун-нер. — Только что генерал-полковник Рендулич буквально потребовал перебросить в крепость большую часть своей группы армий «Юг», чтобы его войска могли сражаться в ней до конца. Но фюрер отказал ему в этом праве[101]. Рендулич остался недоволен, однако идти против воли фюрера и отводить войска самовольно не решился.

— Замечу также, что через неделю-другую здесь уже будет ощущаться острейшая нехватка продовольствия. И, прежде чем формировать в Альпах отдельную группу армий, следует позаботиться о создании больших продовольственных складов, а также складов армейской амуниции…

— Хватит, барон! — буквально прорычал Кальтенбруннер, заставив его понять, что он уже лезет не в свое дело. — Мы с вами не на военном совете вермахта. Продовольствие, амуниция…

— Простите? Но, как комендант…

— Тыловым обеспечением поручено заниматься генералу СС Ольтину.

— Странно, до сих пор мне не приходилось встречать где-либо этого генерала.

— И теперь уже вряд ли встретите.

— Тогда, кто же будет занимать вопросами снабжения?

Барон и сам понимал, что сейчас ему лучше было бы помолчать. Но присутствие при разговоре тюремного палача напоминало о том, кто окажется в руках этого «мясника», как только понадобится назначить виновного в неподготовленности «Альпийской крепости» к обороне.

А еще он понимал, что обязан воспользоваться этим телефонным разговором в Кальтенбруннером, чтобы изложить все накопившиеся проблемы, поскольку неизвестно, представится ли еще когда-либо такой случай. Дойдет ли дело до услуг палача, еще не известно, а вот то, что, в попытке наладить снабжение своих войск, армейские генералы уже через неделю начнут брать его за горло и хвататься за пистолеты — это, можно считать, ему уже на роду написано.

— Вы, Штубер, должны заниматься сейчас не этим. В горных районах крепости окажется немало высших чинов СС, которым следует подготовиться к грядущей капитуляции, а главное, к выживанию во время интенсивных англо-американских карательных экспедиций в горы во время первого периода оккупации.

— Тогда позвольте мне заниматься только этим, — почти в отчаянии проговорил барон. — Скажем, в должности заместителя коменданта. Я диверсант и хотел бы соответствовать своему предназначению. В то время как комендантом можно было бы назначить, ну, хотя бы… — барон метнул взгляд на личного адъютанта фюрера, но по выражению его лица понял, что тот и пристрелить может, поэтому упоминать сейчас всуе его имя равносильно самоубийству. — Хотя бы гаулейтера Тироля, группенфюрера фон Хофера, командующего моторизированным корпусом, расквартированным на границах с Италией и Швейцарией.

— Я подумаю над этим, — недовольно проворчал Кальтенбрун-нер, давая понять Штуберу, что оспаривать приказы — слишком непозволительная роскошь, даже когда речь идет о диверсанте из команды Скорцени. — А теперь слушайте меня внимательно. Завтра на аэродроме приземлится самолет, по трапу которого сойдет человек в чине унтерштурмфюрера, который способен напоминать одну из хорошо известных вам личностей.

— Но только… напоминать? — спросил барон, решив, что речь опять пойдет о двойнике Гитлера.

— Только. Все прочие объяснения вы найдете в пакете, который он вам вручит. Заниматься этим человеком будет лично Скорцени. Ваше дело — встретить его и до поры надежно спрятать от посторонних глаз. Решительно сузив число тех, кто будет контактировать с ним. У вас есть на примете такое место?

Барон на несколько мгновений задумался, затем уверенно ответил:

— Есть. Замок Шварцбург, владения графа фон Ленца.

— Шварцбург? А, замок этого старого сепаратиста, — довольно добродушно вспомнил Кальтенбруннер.

— Но, очевидно, сейчас этот грех ему простится? — сразу же попытался Вилли вступиться за графа.

— Сейчас многие грехи придется прощать, — с явной досадой в голосе проговорил Кальтенбруннер. И это была досада человека, который, в общем-то, прощать не привык. — Увы, многие и многим.

— Замок и его владелец очень важны для нас. Там сейчас находится моя комендантская штаб-квартира.

— Только поэтому владельца трогать пока не будем. С условием, что вы заставите его соблюдать конфиденциальность присутствия унтерштурмфюрера.

— Он будет соблюдать ее, — в том же властном тоне заверил барон Кальтенбруннера.

— Но даже во Шварцбурге унтерштурмфюрер должен чувствовать себя не личным гостем графа, а скорее затворником. Пусть даже почетным

— Значит, пребывать в замке этот человек должен в качестве «почетного затворника»? — уточнил Штубер, понимая, что и для него лично, и для графа фон Ленца очень важно будет воспринимать истинный статус этого таинственного двойника.

— Или просто затворника, — небрежно отмахнулся Кальтенбруннер, выразив этим пренебрежением значительно больше, нежели способен был выразить множеством нужных слов. — По крайней мере до тех пор, пока не пробьет и его час. Словом, это не так уж и важно. Причем, скорее всего, узником этого альпийского замка он пробудет недолго. К тому же он находится в прямом подчинении Скорцени, который сумеет усмирить любого.

— Скорцени — конечно же сумеет, — охотно подтвердил барон, хотя ссылка на Скорцени как усмирителя слегка задевала его: получалось, что лично он, Штубер, справиться с двойником не в состоянии. — Приказ будет выполнен, господин обергруппенфюрер. — Оговорка относительно «прямого подчинения Скорцени»

Штубера не смутила. Уж с Отто он как-нибудь общий язык найдет.

— Потому что приказ должен быть выполнен.

— Но Скорцени в пределах крепости пока что нет.

— Знаю. У него важное задание. Вскоре появится. Во всяком случае, будем надеяться.

— Причем надеяться следует всем нашим СС-воинством. Без Скорцени всем нам, в «Альпийской крепости» сущим, придется туго.

— Шауб тоже находится во «Дворце фюрера»? — неожиданно поинтересовался Кальтенбруннер, давая понять, что о Скорцени на время забыто.

— Находится.

— Странно, личный адъютант фюрера — и вдруг в Мюнхене. С какой стати он там оказался в такое трудное для Гитлера время?

Это был прямой вопрос, на который следовало так же прямо отвечать, а давать какие-либо объяснения в присутствии самого Шауба не хотелось.

— Личный адъютант фюрера находится рядом, — счел необходимым предупредить Эрнста барон, краем глаза наблюдая, как Шауб нетерпеливо тянется к телефону.

— Даже так, он рядом? Вы вместе прибыли в Мюнхен с инспекторской проверкой?

— Если нужно, я могу позвать его к телефону, чтобы…

— Не нужно, — холодно осадил его начальник РСХА. — Очевидно, у него личное задание фюрера.

— Следует полагать, что личное, — примирительно произнес Штубер, предостерегающе помахав при этом обергруппенфюреру, дескать, «извините, но говорить с вами не будут».

— Обеспечьте посадку самолета, секретность операции и безопасность указанного вам унтерштурмфюрера, настоящее имя которого даже вам знать не обязательно.

— Понимаю, мне приходилось работать с Великим Зомби, то есть с Зомбартом, — запустил барон пробный шар, надеясь, что начальник РСХА подтвердит: речь и сейчас идет именно о нем.

Вот только хитрый ход его Кальтенбруннером был решительно развенчан.

— Все, что вам положено будет знать, штурмбаннфюрер, узнаете завтра.

— В таком случае придется потерпеть.

Положив вслед за Эрнстом трубку, барон обронил: «Прибывает гонец от Кальтенбруннера» и вопросительно взглянул на личного адъютанта фюрера.

— Сейчас сюда побегут многие, — отстраненно как-то прокомментировал тот явление «гонца от Кальтенбруннера», а затем, отправив палача заниматься своими прямыми обязанностями дежурного по «Дворцу фюрера», вполголоса поинтересовался: — Гонец этот прибывает уже сегодня?

— Завтра. Время уточнят.

— Если завтра — вы успеваете. — Шауб немного замялся, прекрасно понимая, что пытается преодолеть барьер секретности. — Речь идет о какой-то важной персоне?

— Не о важной — это очевидно. Разве что очень ценной и, скорее всего, необходимой не только Кальтенбруннеру, но и фюреру.

Шауб понял, что никакой более полезной информации от барона не дождется, поэтому прибег к испытанному приему «сглаживания впечатлений» и даже в какой-то степени подхалимажа.

— А вот идея назначить комендантом гаулейтера Тироля мне понравилась. Пусть хотя бы в последние дни войны этот ленивый боров поработает на благо рейха.

— Я того же мнения. Если только Кальтенбруннер сумет добиться его назначения.

— Фюреру сейчас не до гаулейтера, это понятно, — проворчал Шауб, мрачно рассматривая запыленные носки своих, уже далеко не новых сапог. — Но если понадобится, я, как личный адъютант фюрера, могу переговорить с ним по этому поводу во время ближайшего сеанса связи с рейхсканцелярией.

— Судя по всему, понадобится.

Шауб немного помялся, задумчиво покряхтел, а затем все-таки спросил:

— Так с какой это стати Кальтенбруннер вдруг заинтересовался мною?

— Следует полагать, что исключительно из вежливости, — успокоил его Штубер.

— Сейчас приходится быть настороже со всеми, — как бы оправдываясь, объяснил обергруппенфюрер. — Даже мне, личному адъютанту фюрера.

— Представляете, если даже вам — и то приходится, — нарочито равнодушно сказал барон.

35

«Гонцом Кальтенбруннера» оказался некий Клаус Штайн, только что произведенный из шарфюрера, то есть унтер-фельдфебеля войск СС, в офицеры. Это был двойник Гиммлера, судьба которого еще недавно висела на волоске, поскольку рейхсфюрер С С откровенно опасался, что враги постараются убрать его, поставив во главе СС двойника-марионетку.

Штуберу всего дважды удалось видеть вождя СС вживую, но, судя по картинкам его памяти и по тем впечатлениям, которые сохранились после просмотра всевозможных публикаций, унтерштурмфюрер действительно был похож на Гиммлера. И если бы он появился в сопровождении адъютанта, личного секретаря и прочей свиты, да к тому же — в фельдмаршальской шинели и с соответствующими знаками различия, то кто знает…

Предписание, доставленное самим Штайном в опечатанном пакете, оказалось довольно пространным. Впрочем, иначе и быть не могло. «Имперской важности, — прочел барон. — Предписание. В излишние разговоры с унтерштурмфюрером СС Штайном не вступать. Общение с ним посторонних крайне ограничить. Любопытство жестко пресекать. Какую-либо схожесть с известной личностью отрицать. Вплоть до дальнейших указаний, гарантировать полную скрытость пребывания. Скорцени: обеспечить поддельным удостоверением личности. Перед “днем X” убедиться в готовности Штайна выполнить возложенное на него задание особой имперской важности — публично предстать перед “союзниками” под видом рейхсфюрера СС, скрывающегося под чужим именем, чтобы затем на их глазах достойно “уйти”. В случае проявления Штайном трусости, немедленно нейтрализовать его. После прочтения, документ уничтожить. Обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер».

— Вам известен текст этого приказа? — спросил Штубер, уже направляясь к машине, которая должна была доставить двойника Гиммлера в замок Шварцбург. Более надежного места содержания этого типа придумать было невозможно.

— В общих чертах, господин комендант, — с сонливой ленью в голосе ответил лже-рейхсфюрер.

— В таком случае не стану утомлять вас излишним чтением. — Уже достав из кармана зажигалку, Штубер взглянул на двойника и заметил, как тот поневоле потянулся рукой к приказу, который вот-вот должен будет превратиться в пепел. — Все-таки вам хочется взглянуть на этот документ? — почти сочувственно добавил он.

Штайн воровато осмотрелся и сначала кивнул, а затем произнес:

— О чем бы там ни шла речь, господин комендант, моего отношения к тому заданию, к которому меня так долго готовили, это не изменит.

— Собственно, ничего тайного или необычного для вас в предписании не содержится, — протянул ему бумагу.

Барон понимал, что последние дни рейха, дни его агонии, выдадутся очень нервными, и лучше, если двойник будет знать, какие инструкции по поводу его судьбы получил комендант. Кроме всего прочего, это могло облегчить их дальнейшее общение.

Двойник бегло прошелся взглядом по тексту и вернул послание Штуберу.

— Вы правы: ничего, что могло бы изменить мое отношение к заданию. Я останусь верным слову, которое дал рейхсфюреру СС Гиммлеру.

Вилли у него на глазах сжег предписание, а пепел тщательно растоптал-развеял подошвами сапог. Повелев Штайну садиться на заднее сиденье, барон молча вывел машину за пределы Мюнхена и повел ее на юго-запад, в сторону Альп. При этом Штубер заметил, что никаких особых приготовлений к обороне городе до сих пор не велось.

Да, кое-где стояли зенитки, у нескольких зданий виднелись баррикады, выложенные мешками с песком. Однако все это выглядело слишком легкомысленно, особенно если учесть, что недавно Гитлер издал приказ «об обороне всех без исключения германских городов в любой ситуации», в котором говорилось, что всякие переговоры о сдаче города следует считать изменой, а виновных в их ведении нужно приговаривать к смертной казни[102].

Вскоре они вошли на участок дороги, оказавшимся мокрым от дождя, фронт которого так и не дотянулся до столицы Баварии. Барон повел машину осторожнее, то и дело объезжая небольшие колонны армейских грузовиков и тягачей.

Как комендант, Штубер обязан был бы выяснять, что это за подразделения, как они очутились в тылу и что их командиры намереваются предпринимать, оказавшись в зоне «Альпийской крепости». Однако барон не стал прибегать к этому бессмысленному занятию, прекрасно понимая, всех этих людей гнал сюда, в горы, пораженческий инстинкт самосохранения. Их можно считать трусами, можно наслать на них карателей и полевые суды… Но уже через несколько дней окажется, что только благодаря своей, не трусости, нет, а…предусмотрительности эти люди сохранили для новой Германии себя и своих подчиненных.

Позабыв о скорбных обязанностях коменданта, Штубер бросал умиленные взгляды на зеленеющие луга и холмы предгорья, на почти не пострадавшие от авиации противника хижины горцев, и с радостью вырвавшегося на волю горожанина отмечал, что теперь-то весна уже не отступит и что даже здесь, в холодных Альпах, зима навечно уйдет вместе со всем тем, что было связано с последней зимой войны.

Подумав об этом, барон оглянулся на упорно молчавшего двойника рейхсфюрера и обнаружил, что тот безмятежно спит.

И это после прочтения инструкции Кальтенбруннера! «Мне бы такие нервы, — подумал барон, но тут же мысленно сказал себе: — А чем ты отличаешься от этого смертника-двойника? По существу, ничем, такой же смертник».

— Вы хотели меня о чем-то спросить, господин комендант? — услышал Вилли после того, как, после крутого поворота, на котором взвизгнули тормоза, оглянулся еще раз, теперь уже как-то машинально.

— Существуют ли какие-то особые условия, которые вы выдвинули, соглашаясь на то, чтобы умереть, выдавая себя за Гиммлера?

— На фронте мне выпало служить сапером. Меня сотни раз посылали на верную смерть, не спрашивая при этом согласия. Но однажды я не выполнил приказ, и военно-полевой суд приговорил меня к расстрелу. Очевидно, меня так и расстреляли бы, если бы не случайно нагрянувший штандартенфюрер СД, который, увидев меня, воскликнул: «Да это же вылитый Гиммлер! Стопроцентный двойник! Кто он такой? Откуда он тут взялся?!». И только потому что я оказался похожим на Гиммлера, которого до этого никогда в жизни не видел, торопиться с расстрелом гестапо не стало. Испугались, что ли.

— Поосторожничали, скажем так, — поддержал разговор Шту-бер. — И что происходило после того, как ваш и их испуг прошел?

— После этого последовало письменное распоряжение Скор-цени, только подписанное, по его просьбе, обергруппенфюрером СС Кальтенбруннером: «Оправдать. Освободить. Срочно доставить в Главное управление имперской безопасности, в распоряжение Скорцени». Таким образом, меня спасли не только от смерти, но и от позора. Причем не только меня, но и мою семью.

— То есть никаких особых условий вы теперь уже не выдвигали? Из благодарности за былое спасение.

— Почему же никаких? Офицерский чин, а значит, и пенсию для семьи, какая обычно положена семье погибшего офицера. Кроме того, со временем военные, историки или кто-то там еще обязаны будут назвать мое имя, как офицера, пожертвовавшего собой ради спасения рейхсфюрера СС. Гиммлер лично пообещал позаботиться об этом, как только прекратится охота на бывших высших руководителей рейха.

— Глядя на то, что происходит вокруг и скольких фронтовиков Германия не досчитается, начинаешь думать, что ваш риск вполне оправдан.

— Это правда, вы тоже считаете, что оправдан?! — вдруг взволнованно спросил Штайн, вцепившись руками в сиденье водителя и всем туловищем подаваясь вперед. И барон понял, как это важно сейчас для двойника-смертника — услышать от кого-то одобрение его жертвенности.

— Так будет считать всякий, кому станет известна история вашего восхождения к славе героя, — решил пощадить его Штубер.

36

Два дня спустя Штубер получил приказ доставить унтерштурмфюрера СС Штайна на секретный аэродром «Люфтальпен-1». К удивлению барона, в кабинете начальника их ждал сам… Отто Скорцени.

Сдержанно поздоровавшись с бароном, обер-диверсант рейха тут же обратился к двойнику:

— Исходя из предварительного плана операции «Исход», коим предусмотрено выведение из-под удара наиболее влиятельных деятелей рейха, которых несомненно ожидают смертные приговоры в трибуналах стран-победительниц, рейхсфюрер должен был прибыть в расположение «Альпийской крепости», чтобы, возможно, со временем возглавить правительство или же стать канцлером… Впрочем, детали операции «Исход» к операции «Двойник» отношения не имеют.

— Об этом я и хотел вам напомнить, оберштурмбаннфюрер, — глухим баритоном проговорил Штайн.

— Для нас важно, что в настоящее время Гиммлер находится на севере Германии, где ведет переговоры с представителями шведских властей, а также с гросс-адмиралом Деницем.

Штайн опять предупреждающе покряхтел, давая обер-диверсанту рейха понять, что и эти детали пребывания рейхе-фюрера СС на севере рейха его не интересуют. Однако Штубер понимал, что происходит: в данном случае Скорцени подводила привычка, выработанная им в ходе проведения масштабных операций. Начальник диверсионного отдела РСХА всегда считал, что основные участники операции просто обязаны знать тонкости сложившейся ситуации, чтобы не только уметь ориентироваться в ней, но и действовать в одиночку, принимая самостоятельные решения.

— Ровно через час, как только стемнеет, специальный самолет доставит вас в район датской границы, где вы поступите в распоряжение личного адъютанта Гиммлера. Как вести себя дальше, вам укажут после прибытия. У вас возникли какие-то вопросы?

— Не возникло, — мрачно проворчал Штайн.

— Вы готовы к выполнению задания?

— Как никогда раньше.

Скорцени удивленно взглянул на двойника.

— Как никогда раньше? И… чем это объясняется, любопытно знать?

— Ненавистью к тем войскам, которые оккупируют Германию. Если нам удастся спасти Гиммлера, значит, удастся спасти СС, вслед за которой воспрянет вся Германия.

Выслушав это, Скорцени скосил глаза на стоявшего чуть в сторонке Штубера, словно бы спрашивал: «Твоя работа? Это ты сумел так идеологически подковать двойника-смертника?». В ответ барон лишь горделиво вскинул подбородок, дескать, с агентами худшей подготовки не работаем!

— В письме, которое вы передадите адъютанту Гиммлера, будет представление вас к Железному кресту и к повышению в чине до оберштурмфюрера СС, — сказал Скорцени, выпроваживая двойника из кабинета, чтобы он подождал в комнате для офицеров-пилотов. — Уверен, что Гиммлер поддержит его. Перед отлетом мы с вами еще встретимся, я жду прибытия своего адъютанта.

Когда Штайн удалился, Скорцени достал флягу с коньяком и наполнил имевшиеся в тумбочке у стола рюмки.

— Теперь обсудим наши дальнейшие действия, барон. Только что я отдал приказ Зонбаху подготовить секретную взлетную площадку для легкого «Физелер Шторьха». Она будет находиться на одном из альпийских лугов, на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря[103]. Туда уже переброшен отряд солдат, который расчищает этот луг от камней и взрывает валуны.

— Куда вы намерены улететь?

— Для начала — в Швейцарию, затем, очевидно, последуют Испания, а возможно, и Латинская Америка.

Они сделали по глотку, помолчали.

— И как скоро планируется отлет?

— После того как позабочусь о многих других, то есть в последнюю очередь. Когда смогу убедиться, что все, кого можно было вывести из-под удара карательных войск союзников, уже выведены. Но разговор сейчас не обо мне. Вам, барон, придется улететь на север вместе со Штайном. Возможно, этот самолет окажется последним, на котором еще можно добраться до ставки гросс-адмирала Денница.

— Цель моего перелета?

— Прежде всего, хочу спасти вас от карателей. Во-первых, вы диверсант, во-вторых, принимали участие в операции «Гриф», в Арденнах, в тылу американских и британских войск. Вы помните, что тогда военно-полевой суд американской армии, заседавший в бельгийском городке Анри Шаппель, и ряд других судов, приговорили к смертной казни боле ста тридцати наших диверсантов. После чего было объявлено, что казни предадут всех остальных наших диверсантов, какие только попадутся им в руки.

— На севере я окажусь намного ближе к бельгийским Арденнам, нежели здесь, в Баварии или в Австрии, — заметил Штубер, давая понять, что подобные аргументы всерьез не воспринимает. — Поэтому вопрос: что мне предстоит делать в ставке гросс-адмирала?

— Вас перебросят в Испанию. Станете преподавателем «Германской школы языка и коммерции» в Барселоне.

Штубер призывно, почти по-лошадиному, заржал.

— Интересно, что мне предложат преподавать: филологию или коммерцию?

— Напрасно вы столь неуважительно относитесь к преподавательской деятельности, барон, — и себе улыбнулся Скорцени. — Не исключено, что в вашем лице умирает великий языковед и учитель германской словесности. Вон даже Сталин, этот Кровавый Коба, и тот подался в языковеды.

— Попытаюсь проникнуться важностью своей будущей профессии. Уже хотя бы из уважения к Сталину.

— Но через определенное время вас, как говорится, с ближайшей оказией, перебросят в Западную Африку. Я хочу, чтобы вы стали комендантом секретной военной базы и, по совместительству, начальником разведывательно-диверсионной школы.

— Рассчитываете, что мы сумеем удерживать эту базу даже после капитуляции?

— Почти уверен. Она секретная, там солидный гарнизон, в джунглях несколько подкупленных племенных вождей, а в окрестных селениях немало германцев. Мы превратим эту территорию в Новый рейх, в котором найдут пристанище немало офицеров СС. Но главное не в этом. Эта база очень важна для тех, кто вскоре окажется оторванным от рейха, а значит, и от всего мира, и блокированным в подземном мире Антарктиды. То есть в будущем она должна служить местом отдыха рейх-антарктов, перевалочной базой для продовольствия и всевозможных промышленных товаров.

— Это сразу меняет суть дела, — согласился штурмбаннфю-рер.

— Наконец, я рассчитываю, что если комендантом базы станет мой друг барон фон Штубер, то для бедного изгнанника Скорце-ни там всегда найдется отдельная хижина и несколько знойных африканок.

— В любое время вас будет ожидать двухэтажная хижина с персональным озерцом и целым гаремом аборигенок.

На сей раз они выпили за дружбу и за германские базы, в какой бы точке мира они не располагались.

— И кому же я должен сдать пост коменданта «Альпийской крепости»? — спросил Штубер.

— Уже никому, — покачал головой Скорцени. — Общее руководство останется за Кальтенбруннером. Он собирается послать в Швейцарию очередного гонца, скорее всего, известного вам Хёт-тля, для новых переговоров с Даллесом и прочими американцами.

— …Но это уже не имеет смысла?

— Англо-американцы ощутили вкус победы, они опьянели от запаха крови и не приемлют никаких условий германской стороны.

— То есть никакой реальной обороны «Альпийской крепости» ожидать не стоит?

— Сейчас основная наша задача: как можно большую часть войск сдать американцам и позаботиться о том, чтобы основная часть территории рейха оказалась в зоне влияния западных стран. Поскольку именно в этой зоне начнется возрождение Четвертого рейха. Логика здесь простая: чем упорнее мы будем сопротивляться англо-американским войскам, тем больше территории Германии и Австрии окажется оккупированной коммунистами. Так стоит ли ослаблять себя и своих будущих союзников?

— У меня как коменданта крепости были иные планы.

— Ах, у вас как коменданта?! — иронично отреагировал Скорцени. — Почему же вы не поделились своими глубокомысленными планами с фюрером? Возможно, тогда он не препятствовал бы созданию крепости, которую сам же своим приказом и учредил.

— Если честно, я и в самом деле не переставал удивляться его легкомысленному отношению к созданию нашего последнего «Национального редута». Подозреваю, что германским генералам и офицерам будет что предъявить фюреру.

— Вопрос в том, будет ли кому эти претензии предъявлять. И вообще не огорчайтесь, барон: как бы ни сложились обстоятельства, вы уже вошли в историю Третьего рейха как первый и последний комендант «Альпийской крепости». Согласитесь, что это не просто строка, а целый абзац из летописи Германии времен Второй мировой.

— Что ж, — вздохнул барон, — Африка так Африка…

— Многие из тех, кто годами будет томиться в англо-американских лагерях для военнопленных и интернированных лиц, станут по-черному завидовать вам, барон. С этой мыслью вы и должны немедленно отправиться в замок Шварцбург, чтобы собрать свои личные вещи. Все, вы свободны, и не теряйте времени.

— Зато их лагеря будут располагаться на германской земле, а не в африканских джунглях или в мрачных подземельях Антарктиды.

— «Германская земля», барон, там, где находится хотя бы один германец. Вспомните, как во времена Чингисхана его полководцы считали, что Монголия везде, где когда-либо ступал конь монгола.

37

Их беседу прервало появление адъютанта Скорцени гаупт-штурмфюрера Родля.

— Что-то затянулся ваш визит в Радштадт, адъютант, — упрекнул его обер-диверсант и тут же попросил Штубера пригласить к нему двойника Гиммлера.

— Все дороги забиты колоннами солдат и автомашин, — попробовал оправдаться Родль. — Нечто напоминающее великое нашествие.

— Или великий исход, что будет точнее. И куда же все они все движутся?

— В западную часть Альп, или просто в западном направлении, поближе к американцам. Только не похоже, чтобы шли они к стану врагов с воинственным духом викингов.

Скорцени воспринял это замечание, как упрек, но предпочел задумчиво помолчать.

— Проблем с военным билетом и прочими документами для двойника не возникало?

Прежде чем ответить, Родль на минуту замешкался, чтобы дождаться появления унтерштурмфюрера Штайна, чьи шаги уже долетали из коридора.

— Задержка возникла с ампулами. Но две ампулы Крюгер мне все же выдал.

— Как всегда, жадничает, — проворчал Скорцени. — Впрочем, в противном случае он уже не был бы Крюгером.

Вот уже в течение двух недель в одном из особняков Рад-штадта располагалась секретная группа со скромным и ничего не говорящим названием «Технические вспомогательные средства», входящая в состав VI управления РСХА. Возглавлял эту группу крупнейший специалист по подделкам документов, «король фальшивомонетчиков», как когда-то именовали в тюремном мире этого бывшего уголовника, а ныне оберштурмбаннфюрера СС Бернхарда Крюгера[104].

Только вчера Скорцени в очередной раз посетил этот отдел, чтобы обсудить с Крюгером список лиц, которых следовало срочно обеспечить фальшивыми документами. Среди них было и имя двойника Гиммлера. Несмотря на весь тот военный хаос, который царил сейчас в Германии, «король фальшивомонетчиков» сумел очень быстро перебазироваться из Берлина в альпийскую часть Австрии, установить станки и всевозможную аппаратуру и наладить изготовление денег сразу нескольких стран, а также подделку всевозможных документов.

Только теперь Скорценк впервые был допущен до святая святых этого отдела — «собрания образцов удостоверений личности, паспортов и прочих документов», в котором обер-диверсант рейха с интересом рассматривал сотни подлинных, со всего мира собранных, паспортов, военных и граждански удостоверений личности; отпускных удостоверений, продовольственных карточек и полицейских «свидетельств о благонадежности»; всевозможных медицинских выписок, справок об освобождении из мест заключения и самых банальных справок с места работы.

Там было все, вплоть до пропусков в здание Пентагона и в некоторые его секретные отделы, а также образцов печатей японской полиции и Министерства иностранных дел Маньчжурской империи. Но самое главное, что в подчинении Крюгера находились точно так же со всего мира (причем в большинстве своем — мира криминального) собранные специалисты, способные с неимоверной точностью любой из этих документов, оттиск любой печати скопировать, воспроизвести и превратить в атрибуты полноценных документов.

Вот и сейчас обер-диверсант взял из рук адъютанта основательно потрепанный военный билет на имя фельдфебеля Генриха Хитцингера[105] и внимательно осмотрел.

— Неужели поддельный? — усомнился Скорцени.

— Никак нет, господин оберштурмбаннфюрер. Билет подлинный, изъятый у убитого фельдфебеля. Крюгер сказал, что лично занимался подбором документов для Гиммлера. Причем обратите внимание: имя у фельдфебеля — Генрих, как у рейхсфюрера, да и внешне он довольно похож.

— Неужели успел найти нужный документ всего за сутки?

— Я тоже спросил об этом Крюгера, но он рассмеялся. На самом деле он уже давно набил один из сейфов документами, которыми может обеспечить любого их высокопоставленных деятелей рейха, вплоть до фюрера.

— Вот оно в чем дело! — и себе ухмыльнулся Скорцени. — Оказывается в секретном отделе Крюгера есть еще много чего… особо секретного.

В свое время Отто удивился тому, как быстро Крюгеру удалось обеспечить Кальтенбруннера германским паспортом на имя Артура Шайдлера, на которое уже сейчас в швейцарских банках было открыто несколько счетов в иностранной валюте, эквивалентной более чем двум миллионам двустам тысячам рейхсмарок. Так вот теперь все прояснялось.

— Итак, отныне вы, унтерштурмфюрер Штайн, являетесь рейхсфюрером СС Гиммлером.

— Для меня это большая честь, — с самурайской учтивостью склонил голову Штайн.

— Да, вы предстанете перед английским или американским патрулем, а затем и перед администрацией лагеря и контрразведчиками с документами фельдфебеля Генриха Хитцингера. Мундир с соответствующими знаками различия вам сегодня же доставят. Но даже если англо-американцы безоговорочно поверят вам, ведь документ подлинный, вы в любом случае должны будете раскрыться перед ними. Причем сделать это следует публично. Пусть они обнаружат у вас одну из ампул в кармане, или, еще лучше, зашитой в воротник. Другую же вы должны держать во рту, как вас учили, и раскусить в присутствии как можно большего количества людей. Пусть они думают, что таким образом упустили настоящего Гиммлера. До опознания дело, уверен, не дойдет, они постараются как можно быстрее избавиться от….

— Загробные подробности меня не интересуют, — на полуслове прервал его двойник Гиммлера. — Но я помню давнишний приказ рейхсфюрера СС: «Ни один сотрудник службы безопасности не должен попасть в руки врага живым!».

— В подтверждение могу сообщить, что во время рейда по тылам англо-американцев в Арденнах такие же ампулы с цианистым калием были розданы всем нашим диверсантам. К их чести, многие мудро распорядились ими в самые сложные минуты, дабы избежать позорного плена. Недавно точно такие же ампулы были вручены и самому рейхсфюреру СС.

Штубер решил, что дальше оставаться участником их беседы неприлично, еще раз попрощался со Скорцени и направился к машине, однако в последнюю минуту, уже во дворе штаба, его окликнул Родль.

— Минутку, барон. Оберштурмбаннфюрер решил отправиться в замок вместе с вами. Возможно, туда же прибудет и Кальтен-бруннер, сейчас Скорцени попытается поговорить с ним по телефону.

38

Прежде чем подняться к замку, Скорцени, в сопровождении Штубера и Родля, осмотрел ближайший берег озера и склоны гор. Он остался доволен, узнав, что значительная часть сокровищ СД спрятана не на дне озера, а в большом гроте, попасть в который можно лишь пройдя под водой по узкому пролому в нависающей скале. Причем догадаться о существовании пролома и самого грота было невозможно. Пробраться к пролому тоже можно было только, где вплавь, а где вброд, между подводными скалами и валунами.

Остальную часть «похоронная команда» разместила в различных частях горного штрека и в пещерах, тщательно завалив камнями и замаскировав входы в них.

— Кстати, один, наиболее убогий, тайник мы приберегли для того случая, когда оккупационные власти устроят здесь тщательное обследование окрестных гор, — объяснил Штубер, взойдя на уступ, нависающий чуть правее грота. — Пусть пройдут через две минные ловушки, а затем все-таки найдут нашу приманку из ящика с фальшивой валютой и успокоятся. Что же касается поисков досужих кладоискателей, то охрана клада, которую мы называем «стражи озера», будет пресекать их самым жесточайшим образом. Места здесь нелюдимые, да и озеро умеет хранить тайны своих утопленников.

Едва он произнес это, как на выступе скалы, прилегающей к замку, появились фигуры троих людей в коротких альпинистских куртках. У двоих, мужчин, капюшоны были наброшены на голову, третьей же оказалась женщина.

— А вот и патруль «стражей озера», — произнес Штубер, предупреждающе помахав руками над головой, то есть давая понять, что беспокоиться не стоит: свои.

— Причем во главе с графиней Альбертой фон Ленц, — уточнил Скорцени, осмотрев всех троих в бинокль. — А рядом с ней — неутомимый штурмбаннфюрер Хунке.

Они вернулись к машине и поднялись к замку. Барон фон Ленц встретил Скорцени, как долгожданного гостя — засуетился, не зная, где бы получше усадить его, приказал камердинеру немедленно принести вина и всего, что только найдется в замке съестного.

— Я вижу, вам удалось наладить охрану тайников СД, штурмбаннфюрер Хунке, — с похвалой отозвался о «стражах озера» Скорцени.

— Ответственность за них готова взять на себя обер-лейтенант Альберта фон Ленц со своими подчиненными. Не знаю, знакомы ли вы были раньше.

— Мы знакомы, — вежливо улыбнулся Скорцени, взглянув в сторону Альберты. — Правда, я больше наслышан о ней, как об альпинистке и командире особой команды горных стрелков, участвующих в подготовке мест хранения ценностей рейха. Вы действительно согласны взять на себя охрану тайников, графиня?

— Мне казалось, что это уже вопрос решенный, — по-мужски повертела Альберта ножкой бокала между пальцами.

— В таком случае, завтра же будет издан приказ о присвоении вам внеочередного чина, майора, а также приказ о том, что вы отправлены в этом чине в отставку.

— Почему вдруг в отставку? — поползли вверх брови Альберты.

— Если вы окажетесь на территории, оккупированной англо-американцами в роли военнослужащего, вас неминуемо отправят в лагерь военнопленных. Мы постараемся уберечь вас от этого. Исходя из этих же соображений, отправлены будут в отставку и ваши подчиненные из числа «стражей озера». Впрочем, не исключено, графиня, что на какое-то время мы переправим вас в Швейцарию. Вместо вас командовать стражами будет кто-то из егерей гарнизона замка.

— Это правильное решение, — поддержал его граф. — Первую волну оккупации моей дочери лучше переждать в Швейцарии или в Лихтенштейне, а уж затем вернуться. Все это время командовать «стражами озера» буду я, полковник вермахта в отставке.

В ту же минуту дверь зала открылась и вошли Никола Градич и Свирепый Серб.

— Если у вас будут какие-то поручения для графини, мы с Гауптманом Ведовичем поможем переправить ее в Швейцарию, — объявил Градич. — Известный вам Ангел Бош заверил, что обеспечит нам свободную пограничную тропу

— Мало того, мы предлагаем вам, господин Скорцени, уходить за рубеж вместе с нами, — продолжил его мысль Свирепый Серб.

— Мы с вами мужественно сражались ради безопасности рейха, и теперь имеем право позаботиться о собственной безопасности, — поддержал его штурмбаннфюрер Хунке.

Обер-диверсант залпом допил свой коньяк и какое время молча, задумчиво дожевывал остатки бутерброда.

— Наверное, я так и поступил бы, поскольку, на первый взгляд, глупо позволять кому бы то ни было пленить себя. Но я должен выполнять свой долг перед теми, кого еще способен спасти. Поэтому я принял решение: сдаться американцам, пройти через все надлежащие в таких случаях испытания и после войны вновь оказывать помощь тем членам СС и высшим чинам вермахта, которые в такой помощи будут нуждаться[106].

— Мужественное решение, — признал Свирепый Серб.

— Но в таком случае вы можете рассчитывать на нашу помощь за рубежом, — кивнул Хунке, опасавшийся, как бы Скорцени не попытался воспрепятствовать их уходу за границу, — и на то, что наши пути еще множество раз пересекутся.

— И коль уж зашел разговор о послевоенном сотрудничестве, — воспользовался моментом Градич, — то хотелось бы в разговоре тет-а-тет изложить предложение Ангела Боша.

— С участием штурмбаннфюрера Хунке, которому будет поручено представлять в отношениях с фирмой Боша руководство СД.

Граф тут же предложил им перейти в крошечную комнатку, все меблирование которой состояло из шахматного столика, фигур на котором однако не было, и двух кресел. Третье Хунке принес сам. Тут же появился камердинер с коньяком и бутербродами.

— Ангел сказал, что вы хорошо знакомы с ним и с работой его фирмы «Альпийская корона», — произнес Никола Градич, беря наполненную камердинером рюмку.

— С работой его фирмы? — передернула губы обер-диверсанта едва уловимая ухмылка. — Действительно, знаком. Но давайте обойдемся без словесной разведки. Излагайте суть предложения Кровавого Ангела.

— Она проста: вы надежно консервируете где-то здесь, в горах, типографское оборудование вашего отдела «Вспомогательных технических средств», или как там у вас называется, а также передаете нам клише иностранных валют и документацию по технологии изготовления бумаги, красок и всего прочего, что необходимо для печатания фальшивых банкнот избранных вами валют.

— Ну, это предложение стоит обдумать.

— Но его действительно стоит… обдумать, — вклинился в разговор Хунке, поймав на себе взгляд Скорцени. — Я уже предметно ознакомился с деятельностью фирмы «Альпийская корона». — При первой же возможности, наши специалисты расконсервируют станки, оборудуют в горах, а возможно, и в подземельях этого замка, специальные цеха и наладят интенсивное производство денег. При этом четверть всей прибыли… нет-нет, в настоящей валюте, получаете вы, господин Скорцени, или тот человек, которому вы это поручите. Учтите, что мы берем на себя весь риск по налаживанию производства, сбыту фальшивых банкнот и охране подпольной фабрики.

Для приличия Скорцени задумчиво помолчал, однако Градич сразу почувствовал, что он готов принять предложение Боша, поскольку таким образом, с одной стороны, обеспечивает свою тайную организацию СС финансами, а с другой — избавляется от массы всевозможных хлопот и преследования со стороны полиции всех европейских стран. К тому же Бош являлся одним из тех, кто обеспечивал работу международной сети вторжения. Причем не только военного.

— У вас есть связь с Бошем?

Градич взглянул на часы.

— Через десять минут — запасное время выхода на связь с радистом из Хижины Боша, который тотчас же свяжется с нашей тайной радиостанцией в Швейцарии.

— Я так понимаю, что «Хижиной Боша» вы называете одну из своих альпийских баз?

— Ближайшая отсюда — «Хижина Ангела», дальше следует «Хижина Мелиты», по имени дочери Боша, и, наконец, в Эц-тальских Альпах, недалеко от границ со Швейцарией и Италией, расположена основная наша база — та самая «Хижина Боша», которая, вместе с несколькими явочными квартирами в горных селах и хуторах, а также с тайными пещерными стоянками, составляют контрабандистскую «Альпийскую тропу Боша». Понятно, что эти названия известны только избранным, рядовые же контрабандисты-караванщики знают их под номерами. Возле всех трех хижин, на альпийских лугах, созданы небольшие взлетно-посадочные полосы для легких самолетов типа «Физе-лер Шторьх». Кстати, сейчас прокладывается еще одна, запасная тропа, которая будет брать свое начало прямо отсюда, от замка Шварцбург.

— Интересно, чем занимались местная полиция и гестапо, если у них под носом создавалась такая мощная база? — проворчал Скорцени, когда, достав из внутреннего кармана небольшую карту Австрии, контрабандист указал на ней расположение хижин и пещерных стоянок, проложив таким образом всю «Альпийскую тропу Боша».

— Да кто чем… Одни помогали создавать и охранять эту «тропу», другие делали вид, что не догадываются о ее существовании, — хищно оскалил по-лошадиному длинные, узкие зубы Никола Градич. — И потом, насколько мне известно, сам Бош и некоторые из его людей давно являются агентами абвера, гестапо или СД.

— А вот это уже не подлежит разглашению даже в самом узком кругу.

— Не подлежит, — решительно покачал головой Никола.

— В таком случае сообщите Кровавому Ангелу, что его условия принимаются.

39

Когда они вышли из «шахматной комнаты», Скорцени подозвал Штубера и тут же попросил связаться по рации со штаб-квартирой СД в Радштадте. Пока барон выполнял поручение, обер-диверсант, в сопровождении графа, Хунке и Градича, вышел на галерею сторожевой башни, чтобы полюбоваться окрестными пейзажами.

Шел последний день апреля. Альпийские долины и горные луга уже покрылись густыми зелеными коврами, однако воздух все еще был наполнен холодными потоками свежести, низвергающейся из заснеженных вершин. Из-за ближайшего хребта, пролегавшего по ту сторону озера, доносилось нечто похожее на отдаленные раскаты грома, однако бывший артиллерист Хунке сразу же определил, что это доносятся слегка искаженные расстоянием и эхом голоса горных гаубиц, а значит, там уже шли бои.

— Неужели американцы проникли так далеко в глубь Альп? — встревоженно спросил граф, ни к кому конкретно не обращаясь. — Об одном прошу Господа, чтобы снаряды и бомбы миновали наш родовой замок.

— Странно, что кто-то там, за хребтом, еще пытается оказывать им сопротивление, — ворчливо «утешил» его Хунке. — Тем не менее у вашего замка есть больше шансов уцелеть, нежели у многих других германских замков и дворцов.

Штубер появился через несколько минут. Он был явно взволнован.

— Радист сообщил, что Кальтенбруннер уже в Радштадте, и ему доложено о вашем, Скорцени, пребывании в замке. Начальник РСХА требует, чтобы вы срочно прибыли в его штаб-квартиру. Речь идет о создании правительства и переговорах с англо-американцами.

— Свяжитесь с аэродромом «Люфтальпен-1», пусть срочно готовят самолет.

— О каком правительстве идет речь?! — изумился Градич. — Что за безумие такое?! Нужно срочно уходить за рубеж или залегать в подполье. — Он хотел еще что-то добавить, но в это время появился один из егерей и позвал его к радисту Боша.

— Но это еще не все, — вернул себе инициативу барон фон Штубер. — Радист сообщил, что сразу несколько радиостанций, устами агентства «Рейтер» и других, уведомили мир о… гибели фюрера.

— О гибели?! — буквально взревел Скорцени. — Что значит: «о гибели»? Хотите сказать, что русские ворвались в бункер рейхсканцелярии?!

— Точнее, о его самоубийстве. О добровольном уходе из жизни. Причем произошло это прямо в бункере. В сообщениях, правда, оговаривается, что прямых свидетельств его самоубийства нет, но ссылаются при этом на каких-то секретных информаторов.

— Но какие могут быть секретные информаторы в бункере фюрера? — возмутилась Альберта фон Ленц. — Подобными сообщениями враги пытаются подавить волю германцев к сопротивлению — вот и все! Они сеют в наших рядах панику. Рассчитывая при этом на распространение в наших полках и в населенных пунктах панических слухов. Впрочем, следует посидеть у приемника, — бросила она, удаляясь. — Надеюсь, представители СД не выдадут нас гестапо за то, что мы решили послушать иностранные радиостанции? — сурово осмотрела Скорцени и Штубера, но ответа не последовало.

Вслед за ней тут же удалился и Никола Градич.

— Кстати, одно из агентств даже сослалось на какие-то тибетско-ламаистские источники, — произнес Штубер, провожая графиню осуждающим взглядом. Ему не понравилось, что Альберта пытается и его самого представить в роли сеятеля паники.

Скорцени и Штубер уже собирались оставлять замок, чтобы поскорее добраться до аэродрома, когда появился Никола.

— Мне удалось поговорить по рации с самим Бошем, — взволнованно проговорил серб. — Он только что встречался в представителем шефа американской разведки Даллеса, сообщив ему, что удалось обнаружить местопребывание Скорцени.

— Хотите сказать, что американцы были в этом заинтересованы? — камнедробильным басом пророкотал обер-диверсант.

— Да, они попытаются наладить с вами контакты. А пока что этот представитель открытым текстом предупредил: всем сотрудникам СД и гестапо следует помнить, что над ними нависла смертельная опасность. Не исключено, что многих будут расстреливать прямо на месте, в момент задержания, из мести. Кроме того, русские и англичане настроены на создание специального международного военного трибунала, по приговорам которого должны быть казнены все высшие чины рейха.

— Даже так? — поиграл желваками Скорцени. — В таком случае нам придется наносить им ответные удары.

— Поскольку вы уже дали согласие сотрудничать с фирмой «Альпийская корона», господин Бош, ссылаясь на разведданные из американских и английских источников, дружески советует вам, Кальтенбруннеру, Шелленбергу и прочим чинам не торопиться попадать в плен, а уйти в подполье или затеряться на какое-то время в солдатской массе, даже если этой массой окажутся заключенные лагерей для военнопленных. То есть советует переждать первую волну расправы.

— Американской разведке что-либо известно о событиях в бункере фюрера?

— До вчерашнего дня рядом с фюрером из высших чинов рейха оставались только Борман и Геббельс, остальные покинули и бункер, и столицу, устремившись на север, в вотчину гросс-адмирала Деница. Распространяются слухи о том, что фюрер покончил жизнь самоубийством и что всю полноту власти он передал Де-ницу, а командование сухопутными войсками — фельдмаршалу Шернеру. Что же касается Гиммлера, то фюрер лишил его всех постов и наград и изгнал из партии.

— Безумие какое-то: разжаловать и изгнать их партии рейхсфюрера СС! — решительно покачал головой Скорцени, и тут же предупредил всех присутствующих, что информация о разжаловании и изгнании Гиммлера не должна выходить за стены замка.

— И наконец, — никак не отреагировал на его возмущение Никола, — все источники: и пресса, и агентура — сообщают, что англо-американские войска почти беспрепятственно продвигаются в глубь Германии, не встречая никакого серьезного сопротивления.

— Однако Берлин пока еще русскими не взят, — появилась в бальном зале, куда в ходе обсуждения событий переместились все офицеры и граф фон Ленц, графиня Альберта. — Войска Шернера тоже оказывают сопротивление. Север страны все еще находится под контролем германских войск и там создается правительство гросс-адмирала Деница.

— Откуда эти сведения? — спросил Штубер, вспомнив, что ему еще только предстоит лететь на север. Хотя он уже задавался вопросом: «А есть ли в этом смысл?».

— Только что слушала радиостанцию Мюнхена. Кстати, о гибели фюрера в ее сообщении ничего сказано не было. Так что паниковать рано, — попыталась она вдохнуть дух воинственности в присутствующих мужчин. — Нужно думать о том, как налаживать сопротивление врагу.

— Предлагаете создать партизанскую бригаду по советскому образцу? — иронично поинтересовался Хунке.

— А почему вы не допускаете мысли, что именно так и следует поступить? — огрызнулась Альберта, которая вела себя все более агрессивно.

— Партизанские отряды создавать уже поздно, да и бессмысленно, — парировал барон фон Штубер. — Но по собственному опыту знаю, что у русских партизан было чему поучиться. После войны их опыт следует тщательно проанализировать, чтобы затем изучать в военных академиях.

— Так почему же вы не переняли его настолько, чтобы возглавить подобный отряд в Альпах? — язвительно поинтересовалась майор вермахта. — Или весь свой «партизанский опыт» вы накапливали исключительно ради профессорской мантии?

— Если бы мне дали хотя бы полсотни русских, я бы, не задумываясь, такой отряд создал, — с той же язвительностью ухмыльнулся Штубер. — «Первый германский отряд имении Берии» — такое название вас, графиня, устроило бы? Но только если бы его удалось сформировать из русских, ибо превращать в партизан наших германцев — занятие совершенно бессмысленное. Поэтому извините, графиня. Мне понятны ваши патриотические чувства, но уже темнеет и нам пора покидать замок

***

Прежде чем отправиться на аэродром «Люфтальпен-1», Скорпени позвонил его начальнику Зонбаху и поинтересовался, на месте ли двойник рейхсфюрера СС. Тот ответил, что держит его, по существу, под арестом, за что и был удостоен похвалы. А еще он уведомил о сообщении агентства «Рейтер», перехваченном его радистами. В нем утверждается, что радиостанции союзников только что осуществили перехват радиограммы Бормана, которую тот адресовал гросс-адмиралу Денницу. В ней говорилось: «На место рейхсмаршала Геринга фюрер назначил вас, господин гросс-адмирал, своим преемником. Письменные полномочия уже посланы. Борман».

— Повторите еще раз весь текст, — потребовал Скорцени. — Радиограмма заканчивается словами: «Письменные полномочия уже посланы»?[107]

— Именно так, — подтвердил Зонбах.

— То есть там ни слова не говорится о смерти фюрера?

— Разве кто-то решится говорить об этом? — испуганно переспросил обер-лейтенант. — Впрочем, рейхсляйтер Борман, наверное, решился бы…

— Что вы гадаете, как пьяная цыганка: «может — не может»?! Впредь отвечать только на мои вопросы: четко и однозначно, — жестко предупредил его на будущее Скорцени, хотя и понимал, что дальнейшие уточнения бессмысленны. Однако, упрекнув начальника секретного аэродрома в гадании, Скорцени сам готов был впасть в еще более упорные сомнения: так все-таки, жив пока еще фюрер, или его уже нет?!

Что же касается Гиммлера, то обер-диверсант рейха вполне допускал, что, узнав о его попытках войти в деловой контакт с американцами, фюрер мог вспылить и наделать глупостей — вплоть до разжалования и изгнания шефа СД и гестапо из партии. В то же время он верил агентурным данным Ангела Боша и понимал, что никакое изгнание и разжалование Гиммлера от виселицы его уже не спасет. Поэтому решил, что операцию «Двойник» следует доводить до конца.

Обняв на прощание Штубера, он подошел к стоявшему чуть в сторонке, почти у самого фюзеляжа самолета, двойника рейхсфюрера СС. О том, что Гиммлер уволен со своего поста и разжалован в чине Скорцени ему, естественно, не сказал.

— Вы по-прежнему готовы к выполнению своей миссии, Штайн?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

— В таком случае, летите и выполните ее, как подобает германскому воину и офицеру войск СС.

Провожал он взглядом уходивший в вечернюю высь самолет двойника уже тогда, когда стоял у трапа «юнкерса», который должен был перебросить его в Радштадт, где находилась штаб-квартира командующего войсками «Альпийской крепости» Эрнста Кальтенбруннера.

40

Появившись на следующее утро в штабе «австрийского фюрера», — как теперь называли между собой Кальтенбруннера подвластные ему офицеры, — Скорцени прежде всего обратил внимание на лежащую в приемной, на столе адъютанта, газету, в которой жирным красным карандашом, как это обычно любил делать Эрнст, были обведены слова статс-секретаря министерства пропаганды Наумана: «Фюрер 24 февраля сказал, что в этом году мы добьемся исторического поворота. Для нас это реальность. Откуда она исходит, мы не знаем. Это знает фюрер».

Обнаружив, что газета уже устарела и что Науман произнес эти слова в своей речи еще 31 марта, Скорцени попытался скомкать ее в кулаке, однако, уловив на себе упреждающий взгляд адъютанта, со словами: «Скопище идиотов!», отшвырнул на конец стола.

— Только что газету очень внимательно просмотрел сам обер-группенфюрер, — вполголоса, причем с явным упреком, произнес адъютант. — И даже подчеркнул наиболее важное для себя.

— Скоро все мы ностальгически бросимся на поиски газет добрых старых времен, — напророчил ему обер-диверсант, направляясь к двери кабинета.

— Наконец-то вы нашлись, Скорцени, — невнятно как-то пробубнил Кальтенбруннер, не отрываясь при этом от просмотра стопки бумаг, которые лежали перед ним на столе. Рядом, за приставным столиком, сидел оберштурмбаннфюрер СД Вильгельм Ванек — худощавый, бурно лысеющий, с запавшей грудью и согбенной спиной. — Что вы готовы мне сообщить?

— Мне удалось проинспектировать почти все основные места закладки тайников с ценностями СД.

— Считаете, что они так и останутся тайниками?

— По крайней мере те, что заложены спецгруппами СД. Кроме того, я провел переговоры с известным вам Ангелом Бошем, находящимся сейчас в Швейцарии…

— В Швейцарии, говорите? Уже одно это достойно зависти, — пробубнил своим беззубым ртом Кальтенбруннер, указывая Отто на стул напротив Ванека. — Так о чем он поведал?

Скорцени бегло рассказал ему о переговорах с Градичем и Бошем, и сообщил, что уже отдал распоряжение Крюгеру о консервации всей типографской техники, а также о создании тайника с остатками бумаги, шрифтов и фальшивых денег.

— Швейцарский канал для нас сейчас очень важен, Скорцени. Есть только две страны, на которые мы все еще реально можем рассчитывать: Швейцария и крошечный Лихтенштейн. При том, что, дорожа своим нейтралитетом, обе эти страны могут поддаться на шантаж союзников и пойти на выдачу наших людей их органам правосудия.

— Мы постараемся максимально учесть это. Должен сообщить также, что я отправил во Фленсбург, где сейчас базируется правительство гросс-адмирала, двойника Гиммлера, некоего Штайна. На всякий случай. При том, что мне известно, как фюрер отнесся к последним инициативам главнокомандующего войсками СС.

— Гиммлер, конечно, допустил ошибку, что сразу же не отправился сюда, в Австрию, в Альпы. Но что сделано, то сделано. Ради спасения вождя СС, мы должны предпринять все, что в наших силах, — тяжело опустил на стол два огромных кулака Кальтенбруннер. — Впрочем, пока что займемся некоторыми организационными делами. Исходя из приказа рейхсфюрера СС, с сегодняшнего дня вся власть в «Альпийской крепости» переходит к главному управлению имперской безопасности рейха. Поэтому, данной мне властью и в связи с отсутствием бригаде-фюрера СС Шелленберга, я назначаю вас, оберштурмбаннфю-рер Ванек, начальником VI управления РСХА. Вас же, Скорцени, я назначаю начальником военного управления РСХА, то есть вы становитесь руководителем всего военного аппарата разведывательно-диверсионной службы СС, а также службы безопасности[108].

Скорцени и Ванек многозначительно переглянулись. Они оба понимали всю условность этих назначений, но в то же время понимали и то, что какая-то видимость упорядочения РСХА все же должна проявляться, тем более что вся реальная власть действительно оказывалась теперь в его руках.

В это время дверь распахнулась и в проеме ее восстала рослая фигура недавно назначенного адъютантом Кальтербруннера штурмбаннфюрера Вольке.

— Господин обергруппенфюрер, — взволнованно проговорил тот, — важное сообщение из ставки фюрера.

— Разве со ставкой уже восстановлена связь? — лишь слегка приподнял склоненную над бумагами голову Кальтенбруннер. Он был австрийцем, находился на земле своей родины и в его подчинении оказались громадные массы военного люда и гражданского населения. Не мудрено, что теперь он старался всячески абстрагироваться от того, что происходило в агонизирующем Берлине.

— Прямой связи нет. Но появилось сообщение Берлинского радио. Вот оно: «Из главной ставки Гитлера сообщают, что наш фюрер Адольф Гитлер сегодня после полудня на своем командном пункте в имперской канцелярии, борясь до последнего вздоха с большевизмом, пал за Германию».

Все трое, не отрывая взглядов от Вольке, как монгольские военачальники — от «черного гонца», поднялись и с минуту простояли в глубокой растерянности. Словно то, что они только что услышали, оказалось для них полнейшей неожиданностью.

— Скорцени, — все еще не садясь, пробубнил Кальтенбруннер, — срочно разыщите штурмбаннфюрера Хёттля, который, кстати, уже числится у нас в списке министров новой Австрии, — постучал он неухоженным грязным ногтем по одной из бумаг. — Он вновь должен отбыть в Швейцарию и встретиться с хорошо знакомым ему начальником европейского отдела американской секретной службы Алленом Даллесом.

— Будет выполнено, обергруппенфюрер.

— Теперь, после официального уведомления о смерти фюрера, мы наконец-то предоставлены своей собственной воле. Поэтому действуйте, Скорцени, действуйте. Сами обеспечьте отлет Хёттля и сами же его проинструктируйте[109]. Условия переговоров прежние, изменились только наши полномочия. Теперь мы вправе принимать решения, не оглядываясь на блокированный имперский бункер.

***

Последующие несколько дней были до предела насыщены для Скорцени разительными известиями и событиями. Организовав отлет Хёттля, он еще на аэродроме узнал, что командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг сдался в плен русским и уже оттуда, из плена, издал приказ войскам гарнизона о прекращении сопротивления. Затем, уже позже, он узнал об обращении преемника фюрера гросс-адмирала Денница к германскому народу, однако оно показалось ему каким-то невнятным. Зато, получив сообщение о самоубийстве Гитлера, фельдмаршал Шернер фанатично призвал своих солдат: «Следуя примеру фюрера, до последнего дыхания бороться против большевизма». И когда несколько дней спустя последовал приказ Деница о капитуляции, Шернер отказался подчиниться ему и даже не передал этот приказ в подчиненные ему войска.

Однако Скорцени прекрасно понимал, что все это уже агония. Группировка Шернера катастрофически таяла, поэтому из Чехии поступали противоречивые сведения, по одним из которых сам фельдмаршал уже пребывал в плену у русских[110], по другим — кончил жизнь самоубийством. Из этой же серии были сообщения о том, что север Германии во главе с гросс-адмиралом Деницем, на которого возлагались такие радужные надежды, давно капитулировал, а войска американцев уже подходят к Радштадту. На кого он, Скорцени, мог теперь рассчитывать? Только на самого себя.

Судьба Германии была решена, теперь обер-диверсанту рейха предстояло разобраться со своей собственной судьбой.

41

На аэродроме «Люфтальпен-1» их самолет приземлился с пробитым в нескольких местах фюзеляжем и в сопровождении двух английских истребителей, пытавшихся добить его уже на посадочной полосе. Очевидно, англичане так и поступили бы, если бы их не отогнали своим огнем зенитчики. Причем, как оказалось, это был последний бой аэродромных артиллеристов. Усадив Скорцени и его адъютанта Родля в почти переполненный кузов единственного уцелевшего после бомбежек грузовика, Зонбах прокричал командиру зенитчиков, чтобы он уводил своих солдат в горы и тоже приказал водителю уходить в глубину Альп по ухабистой горной дороге.

Еще из переговоров пилота с радистом секретного аэродрома Скорцени знал, что замок Шварцбург уже занят американцами и что отряд янки на бронетранспортерах и вездеходах продвигается в сторону аэродрома, преодолевая сопротивление выставленных Зонбахом заслонов. Поэтому отходить в сторону замка и озера уже было бессмысленно; они уходили в глубину гор по единственной пока что не перекрытой вражескими патрулями горной дороге, если только ее вообще можно было назвать дорогой.

На одном из изгибов серпантина Скорцени, сидевший у заднего борта, в самом деле увидел сразу две колонны войск, продвигавшихся в сторону аэродрома и со стороны замка графа фон Ленца, и со стороны Рейнштока. На переднем бронетранспортере, идущем со стороны города, заметили их машину, и пулеметчик попытался достать ее, однако обе посланные им очереди прошили склон возвышенности над головами беглецов.

Уже затемно они добрались до какой-то горной деревушки на два десятка домов, в которой скопилось до сотни дезертиров. Те приняли группу Скорцени за карателей, и Зонбаху лишь чудом удалось убедить их вожака, что они сами уходят от погони, поскольку американцы захватили аэродром и ближайшую долину. А когда среди «старожилов», которых местные жители уже называли «дезертир-оккупантами», обнаружился бывший агент СД, лично знавший Скорцени, дезертиры и вовсе потеснились, чтобы уступить одно подворье для его группы. Радист Зонбаха тотчас же связался по рации с «Хижиной Боша», и штурмбаннфюрер Хунке доложил, что рядом с ним находятся графиня фон Ленц, Свирепый Серб, Никола Градич и четверо горных егерей, которые обеспечивают их охрану

Узнав, где они расположились, Градич пообещал, что свяжется с базой «Мелиты», которая оказалась между деревней и «Хижиной Боша», чтобы оттуда направили проводника. При этом выяснилось, что еще километров десять группа Скорцени может проехать на машине.

На рассвете деревенский дозор наткнулся на разведывательный вездеход американцев, вслед за которым подтягивался отряд горных рейдеров. После небольшой «ознакомительной» перестрелки дезертиры вступили с американцами в переговоры о сдаче в плен. Причем одним из первых вопросов, который задал американский офицер, касался Скорцени. Лейтенант интересовался: правда ли, что среди военнослужащих, нашедших приют в деревне, находится известный германский диверсант Отто Скорцени, поскольку появилась информация, что вчера он прибыл на аэродром «Люфтальпен-1»?

Старший дозора знал, что Скорцени в деревне, однако ответил, что не слышал о таком.

— Если лучший диверсант этой войны все же оказался в деревне, — не поверил ему лейтенант, — то передайте ему, что командир роты рейдеров рад будет считать его своим личным гостем и гарантирует ему полную безопасность. И еще сообщите ему, что Германия капитулировала, а генерал-полковник СС Кальтен-бруннер, как и множество других генералов и фельдмаршалов, уже находится у нас.

«Значит, охота за тобой началась», — сказал себе оберштурм-' баннфюрер, как только вездеход американцев повернул к своим, и тут же приказал Зонбаху готовить машину к отъезду. Кроме водителя они с бывшим начальником аэродрома взяли с собой в машину только адъютанта Родля, да опять забросили в кузов три опечатанных мешка с валютой, на которых значилось, что они наполнены архивными документами СС.

Проводников было двое, и поджидали они Скорцени у полуразваленной хижины, у которой дорога заканчивалась и начиналась горная тропа.

Они шли весь остаток дня, а затем и всю ночь, благо что она выдалась лунной, подарив себе лишь часовой привал у костра. Наутро же они увидели на крохотном плато посреди альпийского луга хижину, построенную под кронами трех могучих сосен. А неподалеку от нее, на склоне горы, обнаружился хорошо замаскированный вход в обшитую досками и обвешанную овечьими шкурами «двухкомнатную» пещеру, в которой уже отдыхали прибывшие сюда из «Хижины Боша» штурмбаннфюрер Хунке, Свирепый Серб и Градич. Причем, как оказалось, большую часть двадцатикилометрового пути они проехали по горным дорогам и альпийским лугам на мотоциклах с колясками, которые спрятали в нескольких километрах отсюда. Эти мотоциклы находились здесь постоянно и использовались курьерами «Альпийской короны», как единственное доступное транспортное средство. Дальше, от «Хижины Боша» и почти до границы, они проходили, доставляя грузы на вьючных горных лошадках, которых на время арендовали вместе хозяевами…

— Теперь вы, господин Скорцени, имеете полное представление о том, что такое «Тропа Ангела», — вместо тоста произнес Градич, когда, после двухчасового отдыха, они вместе собрались в хижине за столом.

— И вижу, что она вполне приемлема для того, чтобы для многих наших людей стать тропой исхода в Швейцарию или в Италию, а дальше — в остальной мир.

— Вы уже понимаете, оберштурмбаннфюрер, что американцы рыщут в поисках вас и что оставаться здесь бессмысленно, — сказал Хунке, распорядившись, чтобы егеря распределили тщательно упакованные пачки по альпинистским рюкзакам. — Поэтому вновь предлагаю: уходите к «Хижине Боша», а затем и за границу, вместе с нами. Теперь мы все в одном статусе, все — странники гор.

Не успел Скорцени ответить отказом, как наблюдавший за окрестностями горный стрелок, засевший на вершине скалы, объявил, что видит американских рейдеров. Они приближаются с двух сторон: по тропе, ведущей от «Хижины Ангела», и по звериной тропе, поднимающейся прямо к хижине из ближайшего горного хутора.

В ту же минуту группа по тревоге собралась в дорогу и, тщательно завалив камнями и замаскировав небольшой вход в пещеру, вышла на тропу, уводящую круто в гору, к перевалу. Последним, заметно поотстав, шел Зонбах, который присоединился к уходящим уже после того, как Хунке и все остальные с ним попрощались.

— Вы тоже можете уходить, Родль, — произнес обер-диверсант рейха, заметив, с какой тоской смотрит он вслед «странникам гор». — Вы честно служили, честно и до конца выполнили свой долг. Я же попытаюсь задержать рейдеров.

— Что-то не припоминаю, чтобы я был разжалован из адъютантов, — твердо ответил гауптштурмфюрер, подавляя в себе минутную слабость.

— Вы правы, Родль: не разжалованы. Благодарю за службу, адъютант, — так же сдержанно обронил обер-диверсант рейха.

А еще через несколько минут, как только на тропе показалась каска первого американского рейдера, Родль выступил вперед и, закрыв телом своего командира, поднял руки вверх:

— Не стрелять! — повелительно прокричал он по-английски. — Со мной — оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени! Не стрелять! Позовите своего офицера! Предупредите, что здесь находится сам Отто Скорцени!

Пока, обходя замявшихся солдат передового дозора, американский капитан приближался к обер-диверсанту рейха, тот, прикрытый адъютантом, с прощальной тоской наблюдал за тем, как группа Хунке то возникала на крутом склоне, то опять исчезала за осколками скал и кронами деревьев.

В этой войне каждый сам волен был избирать свою судьбу. Да только на деле получалось так, что избирал-то он именно ту судьбу, которая уже давно и необратимо избрала его самого.

Примечания

1

События, предшествовавшие этому полету штурмбаннфюрера СС барона фон Штубера в создающуюся «Альпийскую крепость» («Аlреп-festung»), описаны в моем романе «Воскресший гарнизон», который входит в многотомную эпопею «Война империй».

2

«Бургами» в Европе именовались замки, обведенные крепостными стенами. Обычно под стенами «бургов» образовывались поселения, в наименованиях которых, как правило, содержалось окончание «бург» — Бранденбург, Магдебург…

3

В первых правительственных документах и в приказах командования «Альпийскую крепость» чаще всего называли именно так — «Национальным редутом», считая, что название «Альпийская» раскрывает место дислокации будущего укрепрайона.

4

Виттельсбах — баварская королевская династия, представители которой правили с 1180 по 1918 г. Именно к ней принадлежал последний король Баварии Людвиг III (1845–1921), правивший в 1913–1918 годах.

5

Сам термин «Альпийская крепость» следует воспринимать, как название обширного укрепленного района, поскольку именно в таком виде и задумывали свою «крепость» руководство и военное командование рейха.

6

Имеется в виду кронпринц Баварии Рупрехт (1869–1955), который в 1914–1918 годах, то есть во времена Первой мировой, командовал вначале армией, а со временем и группой армий. В 1916 году он был удостоен чина генерал-фельдмаршала. Баварские сепаратисты всерьез рассматривали его как претендента на мюнхенский трон.

7

Подробно об этом тайном совещании Высших Посвященных СС в замке «Вебельсберг» речь шла в романе «Странники войны». Здесь интерпретируется лишь фрагмент этого совещания, относящийся к созданию «Альпийской крепости», поскольку благодаря ему очерчиваются географические рамки этого грандиозно задуманного (но всего лишь задуманного!) укрепрайона.

8

В личном штабе фюрера были представители родов войск, которые считались адъютантами, поддерживали связь между его канцелярией и штабами своих войск, выступали в роли консультантов фюрера.

9

Бригадефюрер СС Вильгельм Монке вошел в историю рейха как один из наиболее убежденных и преданных фюреру нацистов. В апреле 1945 года, когда весь оставшийся в столице в распоряжении Гитлера генералитет пребывал в крайней растерянности, он, едва оправившись после ранения, сам предложил себя фюреру в качестве командира последней группы войск, защищавших правительственные кварталы. В мае 1945 года Монке оказался в советском плену. Его показания на допросах во многом помогли пролить свет на последние дни подземной ставки фюрера.

10

Речь идет о том самом Аллене Даллесе, будущем многолетнем шефе Центрального разведывательного управления (ЦРУ) США, который в годы Второй мировой возглавлял американскую разведывательную резидентуру Управления стратегических служб (УСС, предшественника ЦРУ) в Европе.

11

С образами иконописца Ореста и его поклонницы и покровительницы, обер-лейтенанта абвера, профессиональной разведчицы Софи Жерницки (Софи Жерницкой), с их судьбами, читатели имели возможность познакомиться на страницах романа «Воскресший гарнизон».

12

В сорок первом, в составе дивизии СС «Дас Рейх», которой командовал группенфюрер СС Пауль Хауссер, Отто Скорцени вступил в войну и дошел до предместий Москвы. Отсюда и его ностальгические воспоминания, его дружеское отношение в «старому солдату» Хауссеру.

13

Речь идет о сотруднице Международного Красного Креста, которая, являясь радисткой Софи Жерницки, в то же время была двойным агентом, работающим на английскую и советскую разведки. Знакомство с ней состоялось на страницах романа «Воскресший гарнизон».

14

С этим офицером СД читатели обстоятельно знакомились на страницах романа «Река убиенных».

15

Подробнее об этой катастрофе читайте в романе «Река убиенных».

16

Здесь и дальше интерпретируются действительные высказывания Гитлера, которые, будучи донесенными до исследователей благодаря одному из участников этого совещания, воспринимаются теперь как постулаты политического завещания фюрера.

17

Здесь имеется в виду участие Скорцени во главе целой армейской бригады специально подготовленных диверсантов в наступлении в Арденнах, в Бельгии, в декабре 1944 года, которое стало последним крупным наступлением немцев во Второй мировой войне. 6-я танковая армия СС генерал-полковника Дитриха действовала тогда на правом фланге и ей была придана специальная 150-я танковая (танково-диверсионная) бригада порыва, подчиненная непосредственно Скорцени.

18

Он оказался прав. После войны американская военная фемида развязала тотальное преследование участников этого наступления, выделив их деяния в специальное «Дело о Мальмеди». В рамках его должен был предстать перед судом в мае — июле 1946 года и Скорцени, однако руководитель американской разведки (УСС) генерал Донован лично занялся его спасением. Что же касается генерал-полковника войск СС Зеппа Дитриха, то он был приговорен американским военным судом к 25 годам заключения.

19

Официально Мартин Борман числился руководителем канцелярии Национал-социалистской германской рабочей партии (НСДАП), а также личным секретарем фюрера. Однако во многих источниках его называли и продолжают называть «заместителем фюрера по партии», поскольку именно так любил именовать себя сам Борман.

20

Речь идет о генерал-майоре американской армии, начальнике (1942–1949 гг.) Управления стратегических служб США Уильяме Джозефе Доноване. Известно, что еще в 1944 году он через американское посольство в Испании стремился перевербовать Скорцени, которым всегда восхищался и которого, находясь в Германии в мае — июле 1946 года, лично спасал накануне процесса по «делу о Мальмеди». На этом процессе Отто должен был проходить в числе других офицеров СС (33 из них были приговорены к смертной казни, 23 — к пожизненному заключению), причастных к преступлениям, содеянным во время наступления в Арденнах в декабре 1944 года.

21

В те годы названий «летающие тарелки» и НЛО не существовало, аппараты, которые испытывали конструкторы рейха, назывались «солнечными дисками».

22

Именно такое наименование было присвоено объединенной военной разведке сил генерала Эйзенхауэра.

23

Здесь использованы свидетельства как германских, так и американских источников о том, что генералы Донован и Эйзенхауэр, а вслед за ними и Президент Трумэн, стали жертвами мощного дезинформационного натиска отдела внешней разведки Главного управления имперской безопасности (PCXА) Германии, причем генератором всей это «дезы» стал именно он, резидент УСС в Швейцарии Аллен Даллес, жизнерадостно поставлявший своему руководству порой совершенно очевидный бред.

24

Прозвищами «Боров» и «Люфтваффовский боров» Герман Геринг был «уважен» за свою слишком располневшую фигуру, придававшую ему вид, совершенно в принципе не свойственный не только служащим люфтваффе, но и вообще высшему командному составу вооруженных сил рейха.

25

К началу 1945 года Геринг в самом деле перебросил в район «Альпийской крепости» порядка 30 тысяч военнослужащих. И это его решение, не согласованное, кстати, ни с фюрером, ни с Гиммлером, вызвало противоречивую реакцию у всех, в том числе и у самого Гитлера.

26

Здесь и дальше используются сведения, которые в самом деле находили свое отражение в официальных донесениях Аллена Даллеса.

27

Речь идет об исторической личности, известном германском враче, начальнике медицинской службы войск СС, группенфюрере СС и генерал-лейтенанте войск СС, профессоре Карле Гебхардте, который был личным секретным агентом Отто Скорцени. Пользуясь своим статусом медика, он, по поручению Скорцени, под различными предлогами, не раз посещал Испанию, Португалию и Швейцарию, где вступал в секретные переговоры с представителями американских спецслужб, американского правительства и командования. Именно через него американская разведка рассчитывала заполучить в свои ряды самого Скорцени и нескольких его ближайших соратников, в том числе и Вильгельма Хёттля.

28

Эту должность фюрер ввел для Скорцени во время операции по освобождению дуче Муссолини. С одной стороны, она позволяла Гитлеру выводить обер-диверсанта рейха из его непосредственного подчинения как начальника отдела диверсий РСХА начальнику этого главного управления Кальтенбруннеру и даже Гиммлеру; с другой стороны эта должность наделяла его особыми полномочиями, позволявшими при его удивительно низких чинах (капитана и майора войск СС) командовать в ходе операций полковниками и даже генералами.

29

Этой операции посвящен роман «Операция «Цитадель».

30

Речь идет о малоизвестной операции по похищению папы римского «Черный кардинал», целью которой был захват и доставка папы Пия XII и нескольких кардиналов в Берлин. Гитлер действительно отменил ее осуществление буквально в последний день. Этой операции посвящен роман «Черный легион».

31

Здесь автор устами фюрера выдвигает свою версию того, почему некоторые весьма солидные имперские вклады всплывали как-то совершенно неожиданно и именно тогда, когда они крайне нужны были западногерманскому правительству.

32

Действия с участием личных представителей Геринга полковника Ведлинга и обер-лейтенанта Софи Жерницки разворачиваются в романе «Восставший гарнизон», тематически предшествующем этому роману.

33

По одной из версий, название «Райский сад» получил огромный климатический оазис, площадью порядка 5 тысяч квадратных километров, якобы обнаруженный немцами в 1941 году в Антарктиде. Наличие этой «теплой антарктической страны», с тонким слоем плодородного грунта и незамерзающими пресными озерами, в соединении с системой теплых подземных пустот, как раз и позволило германским первопроходцам создать свой «Антарктический рейх», свою антарктическую «Вальгаллу».

34

Одна из версий освоения «Рейх-Антарктиды» («Рейх-Атлантиды»), которое происходило в контакте с уже существующей в недрах Ледового континента древней цивилизацией атлантов, пребывающих под опекой Высших Посвященных Шамбалы, художественно разработана в романах «Антарктида: Четвертый рейх» и «Субмарины уходят в вечность».

35

Гитлер и Гиммлер считали этот замок, расположенный неподалеку от Падерборна, земля Северный Рейн-Вестфалия, чем-то подобным главному храму СС и проводили там совещания высшего руководства СС и НСДАП.

36

СС санитатетсхаусптамт — германское название Главного медицинского управления СС.

37

Имеются в виду события в Австрии в марте 1938 года, когда под общим руководством Германа Геринга в Вене был организован переворот, в результате которого президент и федеральный канцлер этой страны были арестованы штурмовиками 89-го штандарта СС. Командиром группы, непосредственно арестовывавшей президента и канцлера, являлся Скорцени. После переворота в Австрию вошли германские войска, а сама страна стала частью Третьего рейха. Причем в водовороте этих событий президент Австрии бесследно исчез, а канцлер оказался в концлагере.

38

Чин гауптшарфюрера СС приравнивался к чину обер-фельдфебеля, то есть к последнему предофицерскому. Но это у Скорцени был чин СС как общественной военизированной организации, а свой первый чин войск СС (то есть ваффен-СС) он получил уже в дивизии «Дас Райх».

39

Унтершарфюрер — унтер-офицер войск СС; унтерштурмфюрер — лейтенант войск СС. Здесь использованы биографические данные Скорцени.

40

Имеется в виду роль, которую Ольга Чехова, вскоре ставшая любовницей Гитлера, исполняла в фильме «Пылающая граница». С комплиментов по поводу исполнения этой роли, а также по поводу ее эстрадных выступлений, и началось близкое знакомство Адольфа с Ольгой во время их первой встречи.

41

Барон Гельмут фон Гиммель — личность реальная. Он был настолько состоятельным человеком, что после войны в стене подвала архиепископского дворца в Зальцбурге был обнаружен клад с его собственными сокровищами, поражавшими своей стоимостью. Спрятал он их как раз во время создания «Альпийской крепости». Он же принимал участие в создании тайников сокровищ нацистской партии (НСДАП), которую возглавлял заместитель фюрера по партии Мартин Борман.

42

Подробнее с комендантом «Регенвурмлагеря» бригадефюрером СС фон Риттером можно познакомиться на страницах романа «Воскресший гарнизон».

43

Именно в Мертвых горах, расположенных в исторической области Штирия (Австрия), находится теперь уже всему миру известное по легендам о захороненных в нем несметных сокровищах рейха озеро То-плицзее (Топлиц, Топлиц-Зее). По слухам, немало тайников расположено и неподалеку от него.

44

СИС (SIS) — Secret Intelligence Service {англ.) — английская внешняя разведка.

45

Во время разработки операции по похищению папы римского Скорцени все еще пребывал в чине штурмбаннфюрера, то есть майора войск С С.

46

Имеются в виду события, описываемые в романах «Река убиенных» и «Живым приказано сражаться», созданных на основе реальных фактов — судьбы гарнизона одного из дотов Могилевско-Ямпольского укрепрайона, построенного до войны на территории Украины, по левому берегу Днестра.

47

Такая школа в Барселоне действительно существовала. Она находилась под непосредственным патронатом руководителя агентурного центра РСХА в Мадриде подполковника Генерального штаба вермахта Арно Клейенштубера, подчинявшегося Скорцени.

48

Именно этот католический колледж в Риме стал после войны сборным, а также перевалочным пунктом для многих высших чинов СС, СД и гестапо, которые спасались от судебного преследования и лагерей военнопленных. Во время встречи в этом колледже с другими руководителями СС у Скорцени родилась идея создания «Организации лиц, принадлежащих к СС» (ODESSA).

49

В начале 1950-х годов попытку осесть в Швейцарии сделал даже бывший начальник зарубежной разведки РСХА Вальтер Шелленберг, выпущенный к тому времени на свободу. Его целью было — возглавить всех тех бывших офицеров СС и СД, которые успели осесть в этой стране. Однако власти Швейцарии не позволили ему этого сделать, слишком уж одиозной была эта фигура, и доживать свои дни Шелленбергу пришлось на севере Италии.

50

В некоторых зарубежных источниках муссируются слухи о гибели неподалеку от Антарктиды американского конвоя LW-143, направлявшегося к берегам Англии, и сопровождение которого возглавлял легкий эскортный авианосец США «Секвойя». По самой реалистичной версии, конвой погиб от ядерного удара с воздуха, нанесенного германским бомбардировщиком с «Базы-211», поэтому сама гибель его до сих пор засекречена.

51

Служба безопасности рейха всерьез рассчитывала на Ирландию, как на одну из базовых стран при развертывании послевоенного фашистского движения. При этом ставка делалась на неприязненное отношение ирландцев к англичанам, своим вчерашним колонизаторам. После войны многие видные деятели С С начали скупать земли и домовладения в Ирландии, а сам Скорцени, возглавлявший прогерманскую «пятую колонну» в этой стране, стал обладателем солидного имения, названного «Кур-раж», в котором якобы собирался разводить породистых коней и овец.

52

В конце войны, и сразу после нее, эти аристократические роды действительно обосновались в Ирландии, где земля в те годы была относительно недорогой.

53

В основу этого эпизода положены реальные факты: 15 марта 1945 года Мартин Борман действительно совершил поездку в район Зальцбурга, чтобы в течение нескольких дней осмотреть шахты, пещеры и прочие места, в которых предполагалось прятать сокровища рейха, а также особо секретные документы, которые не подлежали уничтожению.

54

Солдаты этой дивизии особого назначения противостояли красноармейцам на перевалах Кавказа. Их союзниками выступали солдаты итальянской горно-егерской дивизии «Белая лилия».

55

«Золотыми фазанами» во времена Гитлера саркастически называли партийно-государственных бонз рейха.

56

Имеются в виду священные для ацтеков мексиканские вулканы Попокатепетль и Инлакиуатль.

57

Даже многие исследователи и знатоки истории рейха не понимают, почему некоторых деятелей СС представляют двумя чинами, как в данном случае — «группенфюрер СС» и «генерал-лейтенант войск СС». Дело в том, что СС была всего лишь общественной организацией, представлявшей собой охранные отряды партии, вроде современных охранных агентств. Но существовали еще и сугубо армейские части СС. Так вот, командиры этих частей имели двойные чины: сугубо эсэсовские — оберштурмбаннфюрер, штандартенфюрер, бригадефюрер СС — и общеармейские: подполковник, полковник, генерал-майор войск СС.

58

«Усташами» называли представителей хорватского национал-фашистского движения, основанного Анте Павеличем в 1929 году в Италии. Это движение боролось за создание независимого государства Хорватии. Именно усташи совершили в октябре 1939 года в Марселе убийство короля Югославии Александра I.

59

Вилла Скорцени в самом деле находилась в Вене на Петер-Йорданштрассе, 37. В начале войны он мечтал, что после победы осядет в ней и как инженер-строитель займется тем, с чего, собственно, начинал — строительным бизнесом. Но увы!.

60

Эти события описаны в романах «Река убиенных» и «Живым приказано сражаться».

61

СІС («Counter Intelligence Corps») — контрразведка США.

62

Здесь я придерживаюсь той версии, что к концу Второй мировой войны атомная бомба у германцев уже была. Причем в нескольких экземплярах. Несколько бомб могли оказаться в руках американцев, остальные гитлеровцы, скорее всего, увезли в Антарктиду, на «Базу-211», вместе с конструкторскими бюро, лабораториями и научным персоналом.

63

В состав ордера «Фюрер-конвоя» входили субмарины, специально предназначенные для рейдов к берегам Антарктиды. Значительная часть из них по своим размерам превышала габариты обычных субмарин и рассчитана была на перевозку людей и грузов.

64

Официально Гитлер объявил Геринга своим преемником 1 сентября 1939 года, буквально через день после того как главнокомандующий военно-воздушными силами Германии был назначен председателем Имперского совета по обороне. А чин рейхсмаршала Гитлер присвоил Герингу в июне 1940 года.

65

Исторический факт: узнав о похищении его бывшим подчиненным Скорцени дуче Муссолини, группенфюрер СС Хауссер, который находился тогда в Северной Италии, прислал ему телеграмму, в которой сообщал, что дарит спортивный автомобиль.

66

Во время битвы под Фале в августе 1944 года командующий 7-й армией Хауссер был тяжело ранен и вернулся в строй только в январе 1945 года, когда был назначен командующим группой армий «Верхний Рейн», переформированной затем в группу армий «Г» («Юго-Запад»).

67

Хауссер действительно работал над такой книгой, издание которой стало возможным лишь в 1953 году. Называлась она «Войска СС в действии» («Waffen-SS im Einsatz»). Но и после выхода книги он продолжал работать над ней, и в 1966 году она, значительно дополненная, вышла уже под названием «Солдаты, как все остальные». В этой книге Хауссер предпринял попытку реабилитировать войска СС. Этой же цели были посвящены статьи, которые он после войны регулярно публиковал в германском журнале «Зов викинга».

68

Сам Хауссер на Нюрнбергском процессе выступал лишь в качестве свидетеля защиты, пытаясь спасти репутацию войск СС. Никаких обвинений ему предъявлено не было, и он лишь два года провел в трудовых лагерях для военнопленных. После войны генерал стал одним из руководителей Общества взаимопомощи членов СС. Умер Хауссер в декабре 1972 года, в возрасте 92 лет. До последних дней бывшие военнослужащие ваффен-СС считали его своим лидером и покровителем. Его похороны превратились в шествие, в котором приняли участие тысячи бывших служащих ваффен-СС.

69

Именно таким — «Шутцштаффель» — является германское название общественной организации (охранных отрядов партии), известной нам под аббревиатурой СС.

70

Речь идет о «Научно-исследовательском институте Германа Геринга», сотрудники которого, с одной стороны, занимались исследованием «солнечных дисков» (то есть, пользуясь нынешней терминологией, «летающих тарелок») и прочих аномальных явлений, а с другой — внешней и внутренней разведкой и контрразведкой в интересах люфтваффе и лично Геринга. Когда рейхсмаршал потерял доверие Гитлера, рейхсфюрер СС Гиммлер настоял на том, чтобы «Институт Геринга» со всеми сотрудниками и материалами был переподчинен VI управлению РСХА, возглавляемому Вальтером Шелленбергом.

71

Речь идет о реальной личности, германском диверсанте Франце Ксавере Максе Фердинанде Эрнсте Виммере-Ламквете, который, возглавив в начале Второй мировой войны диверсионный отряд, воевал против англичан в Танганьике. Считается, что он первым отработал и активно применял в партизанских действиях тактику «выжженной земли». Эффективность его диверсионных методов послужила аргументом для создания в рейхе диверсионных школ и формирования диверсионных отрядов. Он действительно попал в советский плен и был осужден как военный преступник, но в 1955 году передан властям ФРГ для отбывания дальнейшего наказания. В Германии он бежал из-под стражи. Со временем, в 1960-х годах, он стал одним из руководителей антифран-цузского, профашистского путча организации ОАС в Алжире, где следы его теряются.

72

После прихода к власти нацистов, организация «Стальной шлем» стала основой СА (Sturmabteilungen — «штурмовые подразделения» партии). Характерно, что после кровавой расправы Гитлера с руководством штурмовиков («Ночь длинных ножей») в июне 1934 года Хауссер не только не пострадал, но и в чине штандартенфюрера (полковника) был принят в СС. Хотя тогда еще не был членом нацистской партии НСДАП.

73

«Орлиное гнездо» («Адлерхорст») — одна из малоизвестных ставок фюрера, располагавшихся в Западной Германии. Создана была специально для того, чтобы Гитлер мог командовать войсками, сражавшимися на Западном фронте. В ноябре 1944 года он действительно перебазировался туда из «Вольфшанце». Первоначально предполагалось, что из «Адлерхорста» фюрера должны были доставить в один из германских портов, чтобы оттуда переправить на субмарине «Фюрер-конвоя» в Латинскую Америку. Однако, согласно официальной версии, в средине января 1945 года он прибыл в Берлин.

74

Этот факт действительно мало кому известен. Самый высокий чин в СС — оберст-фюрер СС (дер оберст фюрер дер Шутцштаффель) был у Гитлера. Но, поскольку все обращались к нему «мой фюрер», а официально он именовался фюрером Великогерманского рейха, то о его эсэсовском чине, как правило, никто не вспоминал. Это привело к тому, что в исследовательской и художественной литературе носителем высшего чина называют рейхсфюрера СС Гиммлера, чин которого (тоже единственный в СС) на самом деле приравнивается к чину генерала армии или генерал-фельдмаршала.

75

Нервозность реакции английского резидента объясняется тем, что в последние месяцы войны разведки и руководящие верхушки всех стран антигитлеровской коалиции с болезненной подозрительностью следили друг за другом, как бы кто-нибудь не вступил с фюрером или его близким окружением в сепаратные переговоры и тем самым не выторговал себе территориальные, военные, научно-технические и прочие преференции еще до капитуляции Германии. А то и вообще сорвал или значительно оттянул эту капитуляцию.

76

Чина генерал-фельдмаршала Шернер был удостоен лишь 5 апреля 1945 года, то есть буквально за месяц до подписания акта о капитуляции Германии. Он стал единственным фельдмаршалом в истории Германии, который дослужился до этого чина от рядового солдата! Несомненно талантливый полководец, Шернер действительно отличался неимоверной жестокостью при наведении дисциплины в войсках. Он требовал смертной казни даже в тех случаях, при которых другие командиры ограничивались гауптвахтой. Не удивительно, что, когда после отбытия наказания, по приговору суда, в СССР Шернер вернулся в Западную Германию, он вновь был осужден, теперь уже за непомерную жестокость по отношению к своим подчиненным.

77

Эсэсманн — рядовой войск СС. В вермахте этот термин обычно употребляли для обобщенного наименования всех служащих СС.

78

Санджак — историческая область на границе между Сербией и Черногорией, представляющая собой большой горный массив, сливающийся с Северо-Албанскими Альпами.

79

Исторический факт: в последний период войны, понимая неизбежность краха, а также намереваясь то ли. уйти на север Германии, к адмиралу Деницу, который стал преемником фюрера, а значит, и поближе к «Фюрер-конвою» субмарин, то ли попросту скрыться, Гиммлер передал все свои полномочия в районе «Альпийской крепости» и в Австрии начальнику РСХА Кальтенбруннеру. При этом Гиммлер не исключал возможности того, что Кальтенбруннер и Скорцени, два влиятельных австрийца, опираясь на силы безопасности СС, сформируют в Австрии собственное правительство, а значит, реально возьмут власть в свои руки.

80

В 1932 году Хауссер, участник Первой мировой, вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта. В 1934 году он был принят в СС в чине штандартенфюрера (полковника), а в 1935-м назначен инспектором юнкерской школы, располагавшейся в Брауншвейге. Это стало началом его возвращения в армию. В следующем году в чине бригадефюрера Хауссера назначают главным инспектором войск СС, а затем инспектором «войск в распоряжении СС», которые явились предшественником ваффен-СС.

81

Назначение Скорцени на пост начальника военного управления («Amt Mill») Главного управления имперской безопасности стало одним из первых действий Кальтенбруннера на посту командующего войсками Австрии и «Альпийской крепости».

82

Этот конфликт между Гиммлером и Хауссером проявился во время выступления последнего в качестве свидетеля защиты на Нюрнбергском процессе, где он заявил: «Все знали, что Гиммлер служил в армии рядовым всего год и ничего не понимал в военных вопросах. Он недопонимал важность задач, стоящих перед военнослужащими. Он любил строить из себя человека с твердой рукой, подчеркивая свое превосходство и преувеличивая свои заслуги».

83

Исторический факт. Юлиус Шауб шел рядом с Гитлером с самого начала его восхождения. В 1924 году, после неудавшегося Мюнхенского (пивного) путча (8–9 ноября 1923 года), они вместе сидели в Ландсбергской тюрьме, причем уже тогда Шауб всячески помогал Гитлеру, добровольно приняв на себя обязанности адъютанта.

84

Шефом своих адъютантов Гитлер назначил Юлиуса Шауба в конце 1940 года. Эта должность максимально приблизила Шауба к фюреру, резко повысив его статус, а значит, и рейтинг.

85

Юлиус Шауб действительно в течение многих лет (с 1936 по 1945 г.) являлся депутатом рейхстага.

86

Речь идет об операции, которая проходила в Югославии в конце 1943 — начале 1944 года, и в результате которой генералу Рендуличу удалось установить контроль над всем Адриатическим побережьем Югославии. За эту операцию фюрер повысил Рендулича до чина генерал-полковника.

87

В последние месяцы войны оберштурмфюрер (обер-лейтенант) СС Гельмут Хайнеке действительно был комиссаром полиции безопасности (гестапо) в моравском городе Злине. На основании его показаний, после войны Скорпени было выдвинуто обвинение в жестоком обращении с партизанами и местными жителями Моравии, в связи с которым ему угрожала смертная казнь. Самого Хайнеке во время этой операции Скорцени назначил командовать одной из рот сил безопасности. Что же касается Скорцени, то, как известно, с помощью офицеров американской разведки, в июле 1948 года он бежал из Дармштадтского лагеря для интернированных.

88

В январе 1945 года генерал-полковник вермахта Фердинанд Шернер (1892–1973) был назначен командующим группой армий «Центр», которой было поручено остановить наступление советских войск в направлении Силезского промышленного района, в Баварии и северной части Австрии. В апреле 1945-го фюрер присваивает ему чин генерал-фельдмаршала. До этого, последнего своего назначения, Шернер командовал группой армий «Север» и проявил себя, сдерживая наступление Красной армии в Прибалтике, особенно во время сражения в Курляндии. В своем политическом завещании Гитлер назвал его в качестве главнокомандующего всеми сухопутными силами Германии.

89

В феврале 1952 года Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила фельдмаршала Шернера к 25 годам тюремного заключения, но уже в 1955 году он был передан властям ФРГ. В июне 1957 года Мюнхенский суд приговорил его к 4,5 годам тюремного заключения за неоправданно жестокие приговоры, которых он требовал от военно-полевых судов для своих солдат и офицеров.

90

Скорцени действительно получил приказ сформировать из остатков истребительных батальонов охранный корпус СС «Альпенланд» и прибыть с ним под Рандштадт, где, в самом сердце Австрийских Альп, в районе Пангау, должна была располагаться его штаб-квартира. Этот корпус должен был составлять основу сил, которым поручалась оборона ставки фюрера в Берхтесгадене, однако общая численность его едва достигала полнокровного батальона, то есть корпусом «Альпенланд» числился лишь на бумаге.

91

В 1920—1930-х годах Артур Зейс-Инкварт являлся одним из организаторов и руководителем (фюрером) австрийских национал-социалистов, цод непосредственным руководством которого в средине 1934 года была совершена попытка фашистского переворота в Австрии, во время которой погиб федеральный канцлер этой страны Энгельберт Дольфус. А в марте 1938 года, под его же руководством, силами австрийских штурмовиков произведены были аресты федерального канцлера Австрии Шушнига и президента Микласа, после чего было объявлено о воссоединения Австрии с Германией в едином рейхе.

92

«Коричневым домом» назывался помпезный особняк в Мюнхене, на улице Бриннерштрассе, перестроенный в середине 1930-х годов по приказу Гитлера. Это бывший дворец Барлова, в котором до 1900 года располагалось итальянское посольство при правительстве Баварии. Название свое получил по выкрашенному в коричневый цвет фасаду, украшенному огромной свастикой. В «Коричневом доме» располагались: рабочий кабинет фюрера, так называемая Сенатская комната, в которой вокруг огромного стола располагались 24 кресла, обитые пурпурной кожей, а также рабочий секретариат вождя рейха. Некоторые залы его, например, Мраморный, поражали своим убранством и с самого начала существования «Коричневого дома» стали напоминать залы музея фюрера и НСДАП.

93

Здесь автор творчески разрабатывает версию о том, что на самом деле в Англию «бежал» не Гесс, а его зомбированный двойник, сам же Гесс был направлен фюрером в Антарктиду с тем, чтобы он возглавил Четвертый рейх — уже подземный, антарктический. Одним из доводов этой версии стало странное поведение Гесса в Лондоне, а затем — в международной тюрьме для военных преступников, осужденных Нюрнбергским трибуналом. Впрочем, это уже из области исторических исследований, выходящих за рамки задач художественного произведения.

94

В последние дни войны в тайники «Альпийской крепости» из концлагеря Эбензее, в рамках руководимой отделом диверсий РСХА под началом Скорцени операции «Бернхард», были переброшены: печатная техника, клише фунтов стерлингов, долларов и других валют, а также рецепты технологии изготовления бумаги, используемой в разных странах для печатания своих денег. Кроме того, из «Альпийской крепости» началась переброска в Швейцарию огромных сумм настоящих и фальшивых денег, благодаря которым закладывались основы создания уже… Четвертого рейха.

95

Начиная операцию против партизан чешской бригады «Ян Жижка», Скорцени действительно основывался на сведениях, полученных от агента гестапо Олдржиха Бати, засланного в один из партизанских отрядов под фамилией Ковач.

96

В последний период войны на территории многих стран — врагов и союзников рейха — создавалась агентурная «сеть вторжения», состоявшая из «базы вторжении» то есть секретного склада и нескольких разведчиков и диверсантов. Известно, что подобные «базы вторжения» были созданы ведомством Скорцени во Франции, Бельгии, Италии, Румынии, Венгрии, Голландии, СССР и в некоторых других странах. Именно они должны были служить основой для развертывания разведывательнодиверсионной и подрывной работы в послевоенное время.

97

Исторический факт: с 1936 года и до падения рейха Юлиус Шауб являлся депутатом Бундестага, то есть его следует считать еще и государственным деятелем Германии.

98

…И после войны обергруппенфюреру Юлиусу Шаубу все же удалось осуществить свою давнишнюю мечту. Пробыв до 1949 года в лагере для интернированных, он не был обвинен в каких-либо военных преступлениях, а признан всего лишь «попутчиком Гитлера, попутчиком нацистов» и, выйдя на свободу, до конца 1967 года действительно проработал аптекарем на одной из тихих улочек Мюнхена.

99

Чин гауптшарфюрера СС приравнивался к чину оберфельдфебеля, последним предофицерским чином вермахта, и сравним со званием старшего прапорщика в современной российской армии.

100

«Целленлейтерами» именовались руководители первичных организаций Национал-социалистской Германской Рабочей партии (НСДАП).

101

Исторический факт. Генерал-полковник вермахта Лотар Рендулич (1887–1971), командующий группой армий «Юг», действительно предлагал Гитлеру перебросить свои армии в район «Альпийской крепости», чтобы таким образом создать костяк гарнизона этого укрепленного района, однако фюрер не решился на этот шаг, по существу, похоронив таким образом саму идею «Альпийской крепости» как последнего «национального редута».

102

Приказ об обороне всех без исключения германских городов был подписан Гитлером 13 апреля 1945 года, однако, как и многие другие приказы фюрера последних дней рейха, он остался невыполненным.

103

На одном из альпийских лугов, на высоте 1900 метров, Скорцени действительно ждал замаскированный двухместный самолет «Физелер Шторьх» с опытным пилотом; точно такой же, на каком в свое время обер-диверсант рейха увозил с вершины Гран Сассо, из-под носа итальянских гвардейцев, дуче Муссолини (эти события описаны в романе «Похищение Муссолини»). Но… по одной из версий, Скорцени попросту увлекся оказанием помощи другим чинам СС, по другой — он, возможно, решил добровольно сдаться американцам, чтобы затем уже вполне легально продолжить борьбу против коммунистической России и участвовать в возрождении Германии.

104

Исторический факт. В последние недели войны отдел «Технические вспомогательные средства», возглавляемый бывшим уголовником, а в то время уже подполковником войск СС Бернхардом Крюгером, был перебазирован в расположение «Альпийской крепости». Этот отдел, формально пребывавший в подчинении начальника VI отдела Главного управления имперской безопасности бригадефюрера СС Вальтера Шел-ленберга, теперь уже полностью находился в ведении Скорцени. Именно с помощью специалистов этого отдела Скорцени сумел обеспечить поддельными документами и пачками фальшивых денег сотни высших чинов СС, СД и гестапо.

105

По официальной версии, Гиммлер был задержан на севере Германии с военным билетом на имя фельдфебеля Генриха Хитцингера. Во время допроса он сам признался в том, что является рейхсфюрером СС. Во время обыска одну ампулу у него обнаружили зашитой в одежде и изъяли, но когда решили осмотреть рот, Гиммлер раскусил ампулу с ядом. Но в романе автор придерживается версии о том, что на самом деле под именем фельдфебеля Хотцингера Скорцени подставил американцам двойника Гиммлера, а сам рейхсфюрер сумел скрыться и покинуть Германию.

106

Именно так и повел себя Скорцени в дальнейшем. Оказавшись в американском плену, он в самый ответственный момент, перед очередным судом, бежал из лагеря, а затем в течение многих лет оставался символом разведывательно-диверсионной службы С С, проводя разъяснительную работу с целью оправдания организации СС, признанной международным судом преступной, в глазах и в сознании мировой общественности. Автор исходит из собственной версии, что Скорцени имел возможность скрыться от англо-американских военных властей, уйти за пределы рейха, но счел свои долгом легализоваться через сдачу в плен, чтобы затем еще долго служить своей организации СС.

107

Радиограмма такого содержания действительно была направлена Борманом гросс-адмиралу Деницу. И хотя ушла она в эфир 30 апреля 1945 года в 18 часов 35 минут, то есть уже через три часа после самоубийства фюрера, зафиксированного в 15 часов 30 минут, ни слова о его смерти Борман не сообщил. Он и Геббельс явно пытались выиграть время.

108

Уже после гибели фюрера, находясь в Радштадте (земля Зальцбург), Кальтенбруннер действительно произвел назначения на указанные посты оберштурмбаннфюреров Вильгельма Ванека и Отто Скорцени. Таким образом в последние дни рейха Скорцени достиг вершины своей служебной карьеры, хотя сама должность уже оказалась сугубо мифической.

109

В последние дни существования рейха Кальтенбруннер и Скорцени действительно организовали еще одну встречу штурмбаннфюрера Хёттля с представителями спецслужбы США, однако на сепаратные переговоры с новоявленными «австрийцами от СД» американцы, естественно, не пошли.

110

По стечению обстоятельств, фельдмаршал Шернер попал в плен к советским войскам 15 мая 1945 года, то есть в тот же день, когда в плену оказался и сам Скорцени.

Content

Альпийская крепость
Богдан Сушинский

Часть первая. У КАРТЫ ПРОИГРАННЫХ СРАЖЕНИЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть вторая. АЛЬПИЙСКАЯ КРЕПОСТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания