Шри Ауробиндо

Откровения Древней Мудрости: Веды, Упанишады, Бхагаватгита

Предисловие

Этот сборник уникален по своему содержанию. В нем представлены материалы, позволяющие получить глубокое и ясное представление обо всех трех главных священных Писаниях Индии – Ведах, Упанишадах, Бхагавадгите. Собранные здесь статьи, переводы, комментарии принадлежат Шри Ауробиндо – великому мудрецу, провидцу, йогину, одному из тех величайших подвижников духа, чей свет озаряет путь человечества из мрака неведения к сияющим высотам Мудрости и Истины. В Индии его называют «последним риши», подчеркивая тем самым, что он воплотил в себе мистическое Знание, постигнутое провидцами древности, риши, и запечатленное ими во вдохновенных стихах-мантрах древних Писаний. Использовав это Знание для духовного преобразования земной Природы, он стал связующим звеном между прекрасной Зарей далекого прошлого и блистательным грядущим Днем.

Уже в 1912 году, на раннем этапе своей Йоги, Шри Ауробиндо писал в одном из личных писем о том, что ему было открыто знание своей особой духовной миссии: «Мне дана определенная духовно-философская миссия: заново объяснить Веду и Веданту (Упанишады) в их древнем изначальном смысле, который мне удалось восстановить посредством подлинного внутреннего опыта, пережитого в ходе практики Йоги, и популяризовать новую систему Йоги (новую как по своему методу, так и по своей цели), которая была мне открыта. … Мне также предстоит распространить определенные идеи о Боге и жизни посредством литературной работы, выступлений и практической деятельности, а также осуществить определенные социальные изменения…»[1] Примерно через год он пишет: «Теперь я имею более ясное представление о своей будущей работе[, которая в целом сводится к следущему:] …

1. Заново разъяснить человеческому интеллекту Санатана Дхарму (Вечную Религию – прим. ред.) во всех ее аспектах – с новой точки зрения. Эта работа уже начинается, и сейчас отчетливо выявляются три ее составляющие. Шри Кришна открыл мне истинный смысл Вед, мало того – он показал мне новую филологию, продемонстрировав процесс и истоки человеческой речи. Это знание позволяет создать новую Нирукту (этимологию – прим. ред.) и дать на ее основе новую интерпретацию Веды. Он также открыл мне подлинный смысл всего того в Упанишадах, что не поняли ни индийцы, ни европейцы. Поэтому мне предстоит заново объяснить всю Веданту и Веду таким образом, чтобы можно было увидеть, как все религии проистекают из нее, на деле всегда и во всем оставаясь едиными. Тем самым будет доказано, что Индия является центром религиозной жизни мира и ее предназначение – спасение мира через Санатана Дхарму.

2. На основе ведического знания основать Йогу, которая не только освободит душу, но и подготовит совершенное человечество и поможет в восстановлении Сатья-юги (Золотого Века – прим. ред.). Эта работа должна начаться сейчас, но она не будет полностью завершена, пока не закончится эпоха Кали…»[2]

В дальнейшем в своих работах Шри Ауробиндо осуществил эту миссию. Его труды, посвященные древним Писаниям Индии, – «Тайна Веды», «Гимны Мистическому Огню», «Упанишады», «Эссе о Гите», а также его главные произведения – «Жизнь Божественная», «Синтез Йоги», «Савитри», множество статей, заметок, комментариев раскрывают подлинное величие этих древних откровений высшей Мудрости.

Неудивительно поэтому, что работы Шри Ауробиндо, посвященные древним индийским Писаниям, вызывают особый интерес как в Индии, так и за ее пределами. Слова великого Мастера Йоги воскрешают для нас сокровенный мистический смысл древних Писаний, утраченный в череде веков, раскрывают запечатленный в них бессмертный Свет, постигнутый древними провидцами, и зовут нас ступить на проторенный ими путь, обрести скрытую в нас истину и, опираясь на великие завоевания прошлого, устремиться к созиданию нового мира, мира Гармонии и Совершенства.

Биографическая справка

Шри Ауробиндо – выдающийся мыслитель, общественный и политический деятель, поэт-провидец, йогин – родился в Калькутте 15 августа 1872 года в семье доктора Гхоша, происходившего из знатного рода воинов-кшатриев. С семилетнего возраста обучался в Англии – сначала в школе Св. Павла в Лондоне, а затем в Королевском колледже в Кембридже, специализируясь в изучении классической и современной западной литературы. С ранних лет он проявил незаурядные способности в овладении латынью и греческим, а также в стихосложении.

В 1893 году в возрасте 21 года Шри Ауробиндо возвращается в Индию. В течение последующих 13 лет он занимает различные посты в администрации города Бароды, преподает английскую и французскую литературу в местном университете, а в 1906 году переезжает в Калькутту, где становится ректором Национального колледжа. Кроме того, в эти годы он включается в активную политическую борьбу за независимость Индии. Издававшийся им журнал «Банде Матарам» стал могучим голосом освободительного движения, впервые выдвинув идеал полной независимости страны, а также сформулировав конкретные методы его достижения. Одновременно он продолжает свое поэтическое творчество, а также погружается в изучение культурного и духовного наследия Индии, овладевает санскритом и другими ее языками и начинает постигать ее древние священные Писания. Осознав подлинное могущество и ценность духовных открытий, давших жизнь всей ее богатейшей многовековой культуре, он в 1904 году решает ступить на путь йоги, стремясь использовать духовную силу для освобождения своей родины.

В 1908 году Шри Ауробиндо был арестован по подозрению в организации покушения на одного из чиновников британского колониального правительства и оказался в тюрьме с обвинением, грозившим ему смертной казнью, однако по окончании следствия, длившегося целый год, был полностью оправдан и освобожден.

Этот год стал для него «университетом йоги»: он достиг фундаментальных духовных реализаций и осознал, что его цель не ограничивается освобождением Индии от иноземного господства, но состоит в революционном преобразовании всей универсальной природы, в победе над неведением, ложью, страданием и смертью.

В 1910 году, повинуясь внутреннему голосу, он оставляет «внешнюю» революционную работу и удаляется в Пондичери, французскую колонию на юге Индии, чтобы продолжать интенсивные занятия йогой. На собственном опыте реализовав высшие духовные достижения прошлого, Шри Ауробиндо смог превзойти их и осознал, что окончательной и закономерной целью духовных поисков является полная трансформация человека, вплоть до физического уровня, и воплощение на земле божественной жизни. Достижению этой цели он посвятил оставшиеся сорок лет жизни.

С 1914 по 1921 год он издает ежемесячное философское обозрение «Арья», где публикует свои главные труды, в которых подробно рассматривает основные сферы человеческого бытия в свете высшего Знания, достигнутого им в результате практики йоги, раскрывает истинный смысл древних писаний – Вед, Упанишад, Бхагавадгиты, значение и роль индийской культуры, исследует проблемы развития общества, эволюцию поэзии и поэтического творчества.

Шри Ауробиндо оставил физическое тело 5 декабря 1950 года. Его литературное наследие насчитывает более 30 томов, среди которых философские труды, обширная переписка с учениками, множество стихов, пьес и грандиозная эпическая поэма «Савитри», которую он создавал в течение последних тридцати пяти лет жизни и которая явилась действенным воплощением его многогранного духовного опыта.

В центре уникального мировоззрения Шри Ауробиндо – утверждение о том, что мировая эволюция есть постепенное самопроявление, самообнаружение Божества, скрыто пребывающего в Природе в результате предшествующей инволюции; поэтапно восходя от камня к растению, от растения к животному и от животного к человеку, эволюция не останавливается на человеке, но, реализуя свою внутреннюю истину, тайную Божественность, устремляется дальше, к созданию более совершенного, «божественного» вида, который будет превосходить человека в гораздо большей мере, чем тот превосходит животное. Человек – лишь переходное ментальное существо, чье призвание – достичь более высокого, «супраментального» уровня сознания, Сознания-Истины, и низвести его в мир, преобразив все свое существо и всю жизнь в непосредственное выражение Истины.

Все свою жизнь Шри Ауробиндо посвятил утверждению в нашем мире этого супраментального сознания, реализация которого должна привести к созданию на земле мира истины, гармонии и справедливости, Царства Божьего, предвещенного пророками всех веков и народов.

Введение

(из писем к ученикам)

В истории человечества были времена, когда, по крайней мере, в некоторых цивилизациях, стремление к духовному знанию было намного более сильным и распространенным, чем сейчас, а если быть точнее – чем это было в мире в целом в течение последних нескольких веков. В настоящее время все говорит о том, что начинается новый виток духовных поисков, который опирается на достижения прошлого и устремляется к более великому будущему. Но всегда, даже в Индии эпохи Вед или в Древнем Египте, духовные достижения или оккультное знание были достоянием ограниченного круга людей и не получали широкого распространения. Человечество в целом развивается медленно, сохраняя в себе элементы всех стадий эволюции – от материального и витального человека до человека ментального. Лишь немногим удавалось преодолеть преграды этого мира и распахнуть двери оккультного и духовного знания, подготавливая эволюционное восхождение за пределы ментального человека к духовному и супраментальному существу. Иногда эти немногие пользовались огромным влиянием, как, например, в Индии времен Вед, в Древнем Египте или, согласно преданию, в Атлантиде, и определяли культуру того или иного народа, накладывая на нее глубокий отпечаток духовного и оккультного знания. Иногда они держались в удалении от мира, закрываясь внутри своих тайных школ и орденов, и не оказывали непосредственного влияния на жизнь общества, которое погружалось в невежество, хаос и темноту материального существования или ограничивалось холодным внешним просвещением, отрицающим духовное знание.

Движение эволюции всегда направлено вверх, но это движение по спирали, а не по прямой линии. Поэтому эволюционный процесс напоминает последовательность циклов с периодическим чередованием подъемов и спадов, однако все наиболее важные достижения с точки зрения эволюции сохраняются и, даже если исчезают на какое-то время из виду, затем проявляются в новых формах, соответствующих новым временам. В процессе творения, в результате последовательного нисхождения, сформировались все уровни бытия, начиная от Сверхразума и заканчивая Материей, и на каждом из них был создан мир, царство или план, имеющий свой собственный порядок и принцип существования. При создании материального мира произошло погружение нисходящего Сознания в глубины кажущегося Бессознательного, а затем началось его постепенное, ступень за ступенью, восхождение из этого Бессознательного, которое будет продолжаться до тех пор, пока оно вновь не обретет свои высочайшие духовные и супраментальные вершины и не раскроет свои силы здесь, в Материи. Но даже в Бессознательном присутствует скрытое Сознание, которое действует через присущую ему Интуицию. На каждом этапе становления Материи, на каждом этапе развития Жизни Интуиция, действующая скрыто, вырабатывает методы, соответствующие данной стадии эволюции, поддерживая и осуществляя ближайшие цели созидающей Силы. Существует Интуиция в Материи, поддерживающая движение всего материального мира, начиная от электрона и кончая планетами и звездами. Интуиция присутствует и в Жизни, поддерживая и направляя развитие живых форм в Материи, пока она не будет готова к эволюции, проводником которой является человек. В человеке, в свою очередь, процесс творения продолжает путь восхождения, и чем более высокой ступени развития достигает человек, тем более в нем развита внутренняя Интуиция. Даже точный интеллект ученого, склонный отрицать независимое существование Интуиции или ее превосходство над разумом, не сможет сделать и шага вперед в своих исследованиях не опираясь на ментальную Интуицию, которая позволяет ему избрать верное направление или предугадать правильное действие. Таким образом, Интуиция присутствует и в начале творения, и в процессе его развития, и в его завершении.

Однако Интуицию в ее чистом виде мы постигаем только тогда, когда покидаем пределы разума и поднимаемся в духовные сферы, ибо только там она может полностью раскрыться и проявить свою истинную природу. Наряду с процессом ментальной эволюции человека вскоре начался процесс иной эволюции, ведущей к появлению духовного и супраментального существа. Этот эволюционный процесс развивался в двух направлениях: первое заключалось в открытии невидимых оккультных сил, существующих в Природе, а также планов и миров, скрытых от нас миром Материи; второе – в открытии человеческой души и духовного «я». Если верить преданию об Атлантиде, то речь идет о цивилизации, которая достигла вершины на пути развития оккультного знания, но не смогла пойти дальше. Индийская цивилизация эпохи Вед, судя по источникам, следовала по второму пути – пути духовного самопознания; оккультное знание присутствовало и здесь, но оно всегда оставалось второстепенным. Можно сказать, что сначала в Индию пришло царство Интуиции, интеллектуальный Разум в виде философии и науки получил развитие позднее. И все же подавляющее большинство людей в те времена жили исключительно земными заботами, поклоняясь божествам материальной Природы, от которых стремились добиться только материальных благ. Благодаря своим духовным усилиям ведические мистики смогли проникнуть по ту сторону видимого мира и открыть существование иной реальности, воспринимаемой с помощью внутреннего видения, слышания и осязания, но это знание было доступно очень ограниченному кругу провидцев и мудрецов и бережно сохранялось ими в тайне от остальных людей – мистика всегда настаивала на том, чтобы хранить свои знания в тайне. Есть все основания полагать, что этот расцвет Интуиции на духовном плане произошел благодаря стремительному возрождению наиболее важных духовных достижений, унаследованных от предыдущего цикла. Если мы проанализируем духовную историю Индии, то обнаружим, что это была своего рода вершина, по достижении которой началось движение вниз, смысл которого заключался в том, чтобы овладеть более низкими уровнями уже эволюционировавшего сознания и соединить их с духовными высотами. Так, эпоху Вед сменил период мощного взрыва в развитии интеллекта и философии, которые хотя и брали за основу духовную истину, но пытались постичь ее по-новому, опираясь не на Интуицию или оккультный опыт, как ведические риши, а на способность разума к абстрактному и логическому мышлению и построению умозаключений. Тогда же были разработаны методы йоги, которые использовали мыслящий разум в качестве основного средства достижения духовной реализации и тем самым вели к его одухотворению. Затем последовала эпоха философских учений и йогических практик, которые использовали в качестве средства духовной реализации эмоциональное и эстетическое существо и способствовали одухотворению эмоционального уровня в человеке, действуя через сердце и чувства. Это сопровождалось развитием тантрических и некоторых других практик, избравших в качестве средств действия ментальную волю, жизненную волю и волю чувств, одухотворяя таким образом ментальное и витальное сознание. В Хатха-йоге и других попытках божественного преображения тела можно увидеть то же самое стремление, но на этот раз в отношении живой Материи; однако здесь еще предстоит открыть истинный метод и силу Духа в теле, способную это осуществить. Поэтому мы можем сказать, что универсальное Сознание после нисхождения в Материю осуществляло эволюцию в двух направлениях, одно из которых заключалось в восхождении и открытии высшего «Я» и Духа, а другое – в нисхождении через уже развитые уровни разума, жизни и тела для низведения в них духовного сознания и осуществления, таким образом, тайной цели творения материальной вселенной. Суть нашей йоги[3] как раз и заключается в обобщении и наиболее полном выражении данного процесса, то есть в попытке подняться на высочайший из возможных – супраментальный – уровень сознания и низвести в разум, жизнь и тело его сознание и силу.

Состояние современной цивилизации (материалистической по своей сути с ее обращенными вовне умом и жизненной активностью), которое производит на вас столь удручающее впечатление, это только эпизод, но эпизод, который, по-видимому, был неизбежен. Ведь если необходимо достичь одухотворения всей человеческой природы и ощутить реальное присутствие Духа даже в физическом сознании и материальном теле, то, вероятно, должен был наступить период, когда Материя и физическая жизнь становятся главным объектом внимания и все усилия интеллекта направлены на открытие истины материального существования. С одной стороны, эта эпоха, давая всему, даже уму, материальное объяснение, породила почти непреодолимые трудности для духовного искателя, о которых вы говорите, но с другой – придала жизни в Материи ту значимость, в которой ей практически полностью отказывала духовность прошлого. Эта эпоха сделала одухотворение Материи необходимым условием духовного поиска, способствуя тем самым нисхождению эволюционирующего духовного сознания в земную Природу. Но не следует ожидать от этого периода большего, так как реально его усилия были направлены скорее на подавление и почти полное уничтожение духовности в человечестве. Выход из создавшейся ситуации возможен только при условии, что противостояние противоположных сил будет использовано в божественных целях и только благодаря вмешательству свыше.

* * *

Все этапы истории развития человечества можно рассматривать как постепенную подготовку земного сознания, и каждая фаза этой подготовки необходима и оправдана. Без сомнения, суждено было прийти и сегодняшней материалистическо-интеллектуальной стадии, имеющей свое предназначение и смысл. Вполне возможно, что одна из задач этой стадии была чисто экспериментальной – выяснить, в каком направлении и как далеко сможет продвинуться человеческое сознание, следуя по пути интеллектуального и внешнего господства над Природой, используя только физические и интеллектуальные средства, без участия более высокого сознания и знания. Не исключено также, что сопротивление, возникшее на данном этапе, могло побудить духовное сознание, растущее благодаря преодолению всех испытаний жизни, предпринять попытку овладеть Материей и обратить ее к Божественному. Нечто подобное пытались сделать последователи Тантры и вишнуиты с эмоциональной и низшей витальной природой, не ограничиваясь обращением к Высшему одного только разума, как это характерно для Веданты. Однако трудно ожидать от этого периода чего-то большего и предполагать, что материализм сам по себе есть нечто духовное или же что беспросветное состояние современной Европы, охваченной смутой и насилием, является необходимым условием для нисхождения Духа. Этот мрак и насилие, которые, похоже, намерены полностью уничтожить свет ментального идеализма и желание гармонии, утвердившиеся было в разуме человечества, связаны с нисхождением жестоких и темных витальных Сил, стремящихся завладеть человеческим миром в своих собственных и отнюдь не духовных целях. Действительно, вторжение асурических сил из темных витальных миров предсказывалось некоторыми оккультистами как одно из первых последствий нисхождения и давления божественной Силы на витальную область, но это рассматривалось как условие неизбежной битвы, а не как обстоятельство, способствующее божественной Победе. Беспощадное воздействие на Материю в попытке интеллекта покорить материальную Природу и использовать ее в своих целях может пробудить ее от пассивности и инертности, хотя это всегда делалось им ради достижения материальных благ, в раджасическом духе и при полном отрицании духовности в качестве внутренней основы. Его усилия могут привести и, судя по всему, уже приводят к хаосу и дезинтеграции, а попытки нового творения и объединения столкнутся, с одной стороны, с упорной неподатливостью материальной Природы, а с другой, с возрождением первобытного варварства и жестокости полуживотной витальной Природы. Как в этом случае действовать духовным силам, чтобы извлечь пользу из этого противоборства энергий материального космоса? Путь Духа это путь мира, света и гармонии, и если Дух должен сражаться, то лишь потому, что существуют силы, стремящиеся уничтожить духовный свет или не допустить его проявления. Благодаря духовному преобразованию инертность должна быть заменена божественным миром и тишиной, беспокойная раджасическая энергия – спокойной, мощной, чистой и свободной динамической силой, а ум должен стать восприимчивым к действию высшего Света и Знания. Как может деятельность, свойственная эпохе материализма, привести к такому преобразованию?

Материализм едва ли может быть духовным в своей основе, поскольку его главный способ действия прямо противоположен духовному. Духовный принцип заключается в том, чтобы действовать изнутри вовне, тогда как принцип материализма – действовать извне вовнутрь. Материализм рассматривает внутреннее как результат внешнего, главным образом феномена Материи, и действует, исходя из этого взгляда на мир. Он стремится «усовершенствовать» человечество внешними средствами, и одно из его главных усилий направлено на построение идеального социального механизма, принуждающего людей соответствовать общепринятым нормам. Идея духовности основывается на отказе от эго и единении с Божественным, здесь же она заменена принесением индивида в жертву милитаристскому и индустриальному Государству. Так где же во всем этом хоть какая-нибудь толика духовности? Только когда ум, витальное и физическое откроются глубинной душе, высшему «Я», Божественному, когда они подчинятся духовным силам и станут проводниками внутреннего Света, высшего Знания и Силы, может прийти истинная духовность. Но это слово часто утрачивает первоначальный смысл, когда его ошибочно используют для определения явлений ментального, эстетического и витального порядка, которые не имеют с духовностью ничего общего.

* * *

Все, о чем вы говорите, только подтверждает тот общепризнанный факт, что наш мир это мир медленной эволюции, в результате которой человек появился из животного (и еще не совсем вышел из этого состояния), свет появился из тьмы, развитое сознание – из вначале инертного и безжизненного, а затем мятущегося и борющегося бессознательного. Духовное сознание пока находится в процессе проявления, и только благодаря ему можно познать Божественное. Религии, полные смешанных, противоречивых и невежественных витально-ментальных представлений, способны воспринимать лишь проблески Божественного. Позитивистский ум, признающий только физическую реальность, который сомневается во всем, кроме того, что есть здесь и сейчас, и отказывается верить в возможность или неизбежность прихода чего-то другого, вообще не способен что-либо увидеть. Духовное сознание это новое сознание, которое должно быть развито и уже находится в процессе развития. Вполне естественно, что вначале и на протяжении довольно длительного периода времени лишь единицы смогут воспринять свет во всей его полноте, значительно большее число людей будут воспринимать его частично, но и это ничтожно малая часть по сравнению со всем человечеством. И все же то, что достигнуто одиночками, на определенной стадии эволюции может стать доступным для многих людей, и именно ради этого совершаются усилия, которые мы сейчас предпринимаем.

I

Веды

Предисловие

В древние времена Веда почиталась как священная книга мудрости, как великое собрание вдохновенной поэзии, плод труда риши, провидцев и мудрецов, озаренным умам которых открылась – а не была познана лишь умозрительно – великая универсальная, вечная и безличная Истина, которую они воплотили в мантры, стихи силы, рожденные не обычным, но божественным вдохновением и произошедшие из божественного источника. Имя этих мудрецов было Кави; позднее это слово стало употребляться для обозначения любого поэта, но в то время его смысл был таков: «провидец истины». В Веде они описываются как kavayaḥ satyaśrutaḥ, «провидцы, которые слышат Истину», а сама Веда именовалась шрути (śruti) – словом, которое стало означать «Писание откровения». В таком же качестве воспринимали Веду и провидцы времен Упанишад, и они часто обращались к ее авторитету, чтобы подтвердить истины, провозглашенные ими самими, а позднее также причисленные к Шрути, Писанию откровения, и вошедшие в священный Канон.

Эта традиция продолжилась в Брахманах, сохраняясь вопреки попыткам комментаторов ритуалистического толка, яджников, все объяснить как миф и обряд и несмотря на различение, введенное пандитами, согласно которому следовало выделять раздел деяний, Кармаканду, и раздел Знания, Джнянаканду – при том, что первый отождествлялся с гимнами Вед, а второй с Упанишадами. Это преобладание разделов, посвященных обряду, над разделами, связанными со Знанием, резко осуждается в одной из Упанишад и в Гите, но при этом и в той и в другой Веда рассматривается как Книга Знания. И все же канон Откровения, Шрути, включающий и Веды, и Упанишады, признавался наивысшим и непогрешимым авторитетом в сфере духовного знания.

Является ли все это легендой и вымыслом или безосновательной и даже бессмысленной традицией? Или дело в том, что эта теория появилась на свет лишь благодаря наличию небольшого количества высоких идей в ряде поздних гимнов? Не приписали ли авторы Упанишад стихам Ригведы смысл, которого в тех не было, создав его своим воображением или просто вольно истолковав? Современная европейская наука утверждает именно это. Она склонила на свою сторону и умы современной Индии. В пользу европейской точки зрения говорит тот факт, что ведические риши были не только провидцами, но также песнопевцами и жрецами на жертвоприношениях – что их напевы, предназначенные для исполнения в ходе публичных жертвоприношений, постоянно отсылают нас к обычному ритуалу, и, видимо, нацелены на получение внешних плодов этих церемоний – богатства, процветания, победы над врагами. Саяна, великий комментатор, предлагает ритуалистическое и – в местах, где этого требует контекст, условное мифологическое или историческое толкование стихов Ригведы, крайне редко допуская более возвышенный смысл, хотя иногда он и предполагает этот смысл, – также и в качестве альтернативного, словно отчаявшись в возможности подобрать ритуалистическую или мифологическую трактовку. Тем не менее Саяна не отрицает ни духовный авторитет Веды, ни присутствия в ее гимнах более высокой истины. Впрочем, окончательное ее раскрытие было оставлено до наших времен и популяризовано западными учеными.

Европейские ученые переняли ритуалистическую традицию, но что касается всего прочего, то Саяну они просто оставили в стороне и занялись собственными этимологическими изысканиями или взялись строить собственные догадки в отношении ведических стихов, предложив новое толкование, во многом спорное и надуманное. Они принялись искать в Веде то, что их интересовало: древнюю историю Индии, ее общественное устройство, ее образ жизни – картину цивилизации тех времен. На основе различия языков они изобрели теорию арийского вторжения с севера, вторжения в дравидскую Индию, которое не запечатлелось ни в памяти, ни в традиции самих индийцев и не оставило никакого следа ни в эпической, ни в классической литературе. Ведическая религия с их точки зрения представляла собой простое поклонение богам природы, основанное на солярных мифах и освященное жертвоприношениями и жертвенными церемониями, достаточно примитивными по идеям и по содержанию, – и вот эти варварские моления и составляют столь высоко ценимую, прославленную и возведенную на пьедестал Веду.

Нет сомнения, что вначале существовало поклонение силам физического мира – Солнцу, Луне, Небу и Земле, Ветру, Дождю, Буре и прочим силам, Священным Рекам и множеству богов, которые управляли явлениями Природы. Это общая особенность древнего культа поклонения в Греции, Риме, Индии и у других народов древнего мира. Но во всех этих странах такие боги постепенно приобретали более высокие, психологические функции; Афина Паллада, которая первоначально могла быть богиней Зари, восходившей в пламени из головы Зевса – бога Неба, ведического Дьяуса, в классической Греции выполняет более высокую функцию, а римляне отождествляют ее со своей Минервой, богиней учености и мудрости; аналогичным образом, Сарасвати, богиня Реки, становится в Индии богиней мудрости, учености, искусств и ремесел; все греческие боги претерпели различные превращения в этом направлении: бог Солнца Аполлон стал богом поэзии и пророчеств, бог Огня Гефест стал божественным кузнецом, богом труда. В Индии этот процесс остановился на полпути, и ведические боги, развив свои психологические функции, в значительной мере сохранили определенность внешнего характера, а представление более возвышенных идей уступили новому пантеону. Им пришлось отдать главенствующие позиции богам Пуран, которые развились из этой же ранней группы божеств, но приобрели более масштабные космические функции, – Вишну, Рудре, Брахме, произошедшему из ведического Брихаспати, или Брахманаспати, Шиве, Лакшми, Дурге. Таким образом, в Индии превращение, затронувшее богов, было менее полным – боги раннего периода стали подчиненными божествами пуранического пантеона. Это произошло в значительной степени благодаря тому, что сохранилась Ригведа, в которой сосуществовали и в равной степени подчеркивались их психологические и их внешние функции; в Греции же и в Риме не было таких древних литературных памятников, которые могли бы сохранить в себе изначальные черты греческих и римских богов.

Это превращение, очевидно, происходило под влиянием культурного развития этих древних народов, которые все больше опирались на разум, все меньше были поглощены физической жизнью и, по мере того, как успешно развивалась их цивилизация, у них возникала потребность видеть в своей религии и в своих богах более возвышенные и тонкие стороны, которые могли бы подтвердить их новые, в большей степени ментальные, концепции и интересы и открыть им подлинно духовное существо или некую небесную фигуру – дающую божественную поддержку и санкционирующую их действия. Однако главнейшая роль в определении и углублении этой направленности вовнутрь, несомненно, принадлежит мистикам, которые оказывали огромное влияние на эти древние цивилизации. Действительно, почти всем им предшествовала эпоха Мистерий, когда люди, обладавшие более глубоким уровнем знаний и самопознания, устанавливали свои порядки, значимые ритуалы, символику и тайную практику внутри или на границе более примитивных внешних религий. Этот процесс принимал различные формы в разных странах. В Греции существовали орфические и элевсинские мистерии, в Египте и Халдее – жрецы с их оккультной практикой и магией, в Персии – волхвы (маги), в Индии – риши. Важнее всего для мистиков было самопознание и углубленное знание мира. Они обнаружили, что под оболочкой внешнего физического человека находится глубинное «я» и внутреннее существо, открыть и познать которое есть его высочайшая задача. «Познай самого себя» – таково было их великое наставление, точно так же, как в Индии познание Себя (или Самости), Атмана, стало великой духовной потребностью, высочайшей целью человеческого существования. Эти мистики также обнаружили Истину, Реальность, лежащую за внешними проявлениями вселенной, и ее открытие, следование ей, осуществление этой Истины было их великим устремлением. Они раскрыли тайны и силы Природы, которые не принадлежали физическому миру, но были способны дать оккультную власть над ним и над предметами, находящимися в нем; систематизация этого оккультного знания и способностей также сделалась одним из их главных занятий. Но безопасно заниматься этими вещами можно было только после трудной и тщательной подготовки, соблюдения дисциплины и очищения своей природы – человеку обычному это было не под силу. Вступая в эту область без суровой проверки и подготовки, человек подвергал опасности и себя, и других; это знание, эти силы могли быть неправильно использованы, неправильно истолкованы, обращены от истины ко лжи, от добра ко злу. По этой причине все это было окружено строгой тайной, и под ее покровом знание передавалось от учителя к ученику. Была создана завеса из символов, за которой могли укрыться эти таинства, выработан язык, доступный пониманию лишь посвященных и непонятный для других или понимаемый ими в смысле, лежащем на поверхности, который тщательно укрывал подлинное значение и тайну слов. Это было сутью мистицизма повсеместно.

Индийская традиция с древнейших времен относила риши, ведических поэтов-провидцев, к людям этого типа, людям великого духовного и оккультного знания, недоступного для обычных людей, передававшим это знание и свои силы потомкам и избранным ученикам через тайное посвящение. Нелепо предполагать, будто эта традиция ни на чем не основывалась, а была лишь суеверием, ровно ничем не подтверждаемым, которое вдруг или постепенно возникло на пустом месте; обязательно должно было быть какое-то основание, пусть даже незначительное или приумноженное легендами и обросшее добавлениями в течение веков. Но в таком случае поэты-провидцы в своих произведениях неизбежно должны были выражать нечто из этого тайного знания, упоминать нечто относящееся к тайной практике, и этот элемент должен присутствовать в их произведениях, пусть даже тщательно скрываемый оккультным языком или особой символикой, – а если этот элемент существует, то должна существовать и возможность его раскрытия. Несомненно, древний язык, устаревшие слова – Яска насчитывает свыше четырех сотен таких, значение которых ему не известно, – стиль, зачастую усложненный и архаичный, не способствовали прояснению смысла; а утрата значений символов риши, ключ к которым они держали в тайне, сделала их недоступными пониманию позднейших поколений. Уже духовные искатели времен Упанишад были вынуждены прибегать к инициации и медитации, чтобы проникнуть в тайное знание риши, что же касается исследователей других времен, то тем не на что было опереться, они вынуждены были идти путем догадок и сосредоточиваться на ментальной интерпретации или искать объяснений в мифах, в легендах из Брахман, которые и сами зачастую символичны и туманны. Тем не менее, понять истинный смысл и истинную ценность Веды можно только одним способом – через расшифровку ее символики. Нам следует со всей серьезностью отнестись к совету Яски – взять за основу описание риши содержания Веды как «мудрости провидцев, слов провидцев» – и искать хоть какой-то ключ к этой древней мудрости. В противном случае, Веде придется навек остаться книгой за семью печатями; грамматисты, этимологи и академические домыслы не помогут нам открыть запертые покои.

Ибо это факт, что традиция сокровенного смысла и мистической мудрости, изложенная в стихах древней Веды, так же стара, как и сама Веда. Ведические риши верили, что вдохновение, создающее мантры, приходит к ним из более высоких, скрытых уровней сознания и мантры содержат в себе это тайное знание. Слова Веды в своем истинном смысле могли быть поняты лишь тем, кто сам есть провидец или мистик; от других же стихи утаят свое сокровенное знание. В одном из гимнов четвертой мандалы (IV.3.16) его автор, риши Вамадева, говорит о себе как об озаренном, выражающем своей мыслью и речью слова наставления, «сокровенные слова» – niṇyā vacāṁsi – «прозрения провидческой мудрости, возвещающие свой скрытый смысл провидцу» – kāvyāni kavaye nivacanā. Риши Диргхатамас говорит, что рики, мантры Ригведы, существуют «на высочайших небесах, нетленных и неизменных, где восседают все боги», добавляя: «кто не знает То – что он будет делать с риком?» (I.164.39). Затем риши упоминает четыре уровня, на которых рождается речь; три из них скрыты в тайне, четвертый же – человеческий уровень, из которого исходит обычное слово; но слово и мысль Веды принадлежат уровням высшим (I.164.46). В другом стихе (Х.71) ведическое Слово описывается как наивысшая из вершин речи, как самое лучшее и самое безупречное. Это есть нечто покрытое тайной, из тайны выходит оно, проявляясь. Оно вошло в провидцев истины, в риши, и обнаруживается, если следовать путем их речи. Но сокровенный смысл Слова доступен не всем. Кому неведом внутренний смысл, те подобны людям, которые смотрят и не видят, слушают и не слышат; только редкому избраннику Слово, желая его, открывает свое тело, словно жена, которая сбрасывает перед мужем нарядные одежды. Другие, кто не способен постоянно пить молоко Слова, коровы Вед, бредут за ним как за коровой недойной, для них Слово – дерево без цветов и без плодов. Описание весьма ясное и точное; из него можно сделать несомненный вывод о том, что уже во времена создания Ригведы ее стихам приписывался сокровенный смысл, доступный далеко не каждому. В священных гимнах содержалось оккультное и духовное знание, и, как сказано, только через него может человек познать истину и подняться к высшему существованию. Вера в это относится не к позднейшей традиции – ее, по всей вероятности, разделяли все и уж, безусловно, такие великие риши, как Диргхатамас и Вамадева.

Следовательно, традиция существовала уже тогда и продолжила свое существование и после ведической эпохи. Яска упоминает несколько школ истолкования Веды. Среди них школа ритуалистической интерпретации, исторической или, скорее, мифологической интерпретации, традиция грамматических и этимологических объяснений, логических толкований и духовная интерпретация. Сам Яска утверждает существование тройного знания и, соответственно, тройного смысла ведических гимнов. Это знание обряда или ритуалистическое знание, знание божеств и, наконец, знание духовное; но истинно только последнее – и когда человек постигает его, другие отпадают или отбрасываются. Спасителен только духовный смысл, все прочие носят внешний или подчиненный характер. Далее Яска говорит: «риши видели истину, истинный закон вещей, непосредственно внутренним видением»; впоследствии же знание и внутренний смысл Веды были почти утрачены, и риши, все еще хранившим это знание, приходилось сохранять его, передавая только через посвящение своим ученикам, на самой же последней стадии для выявления смысла уже приходилось прибегать к внешним, порожденным интеллектом средствам – таким, как Нирукта и другие Веданги. Но все равно, продолжает Яска, «истинный смысл Веды может быть вновь обретен непосредственно через медитацию и тапасью», и кто способен прибегнуть к этим средствам, не нуждается ни в каких внешних способах познания. Это утверждение также достаточно ясное и позитивное.

Традиция, придающая мистическому элементу в Веде значение источника индийской цивилизации, религии, философии, культуры, гораздо созвучней историческим фактам, чем результаты европейского исследования этой идеи. Европейские ученые XIX века, работавшие в эру материалистического рационализма, рассматривали историю народа как процесс развития из состояния примитивного варварства или полуварварства, от грубой социальной системы и религии, от нагромождения суеверий, как становление внешних институтов цивилизации, образа жизни и навыков – через развитие интеллекта и рассудка, искусства, философии и науки, а также более ясного и здравого и более практического разума. Древние представления о Веде не могли уложиться в эту схему; их рассматривали как часть архаичных суеверных идей и примитивных заблуждений. Однако сейчас мы можем выработать более верное представление о развитии народа. Древние примитивные цивилизации содержали в себе элементы грядущего роста, но мудрецы древности были не учеными или философами, не людьми высокоразвитого интеллектуального мышления – они были мистиками и даже людьми мистерий, оккультными практиками, духовными искателями; они искали истину, скрытую за поверхностью вещей, а не знание внешнего мира. Ученые и философы появились позже; им предшествовали мистики, а зачастую они сами, подобно Пифагору и Платону, были в известной степени мистиками или почерпнули от мистиков многие свои идеи. В Индии философия выросла из исканий мистиков, сохранила и развила их духовные цели, а многие мистические приемы были использованы в позднейшей индийской духовной дисциплине и в йоге. Ведическая традиция, наличие мистического элемента в Веде полностью согласуются с этими историческими фактами, занимая свое место в истории индийской культуры. Традиция Веды, как первоосновы индийской цивилизации, а не просто варварской литургии жертвоприношения, есть больше чем традиция, это подлинный исторический факт.

Но, даже если в ведических гимнах можно обнаружить элемент высокого духовного знания или места, исполненные возвышенного духовного смысла, то можно было бы предположить, что это, вероятно, лишь небольшая часть текста, все же остальное – это литургия жертвоприношения, молитвенные формулы и восхваления богов, которые были нужны для того, чтобы упросить их осыпать приносящих жертвы материальными благами, даровать им изобилие коров, коней, воинов, сыновей, пищи, всякого рода богатства, защиту, победу в битве или же пролить дождь с небес, возвратить солнце из-за туч или высвободить его из тисков Ночи, дать свободно течь семи рекам, отвоевать украденный скот у дасью (или дравидов), или даровать прочие блага, которые на первых взгляд кажутся целью этого ритуального поклонения. Если так, то риши предстают в виде людей, которые наделены некоторым духовным или мистическим знанием, но в целом над ними довлеют общепринятые представления, свойственные их времени. Значит, эти два элемента должны бы были тесно переплетаться в их гимнах, что хотя бы отчасти объяснило ту туманную, довольно странную, а иногда имеющую гротескный вид путаницу, которую нам предлагает традиционное истолкование Веды. Однако если, напротив, несомненно обнаруживается значительный объем свидетельств высокой мысли, если существует значительное число стихов или целых гимнов, по характеру и смыслу допускающих только мистическое истолкование, и, наконец, если обнаруживается, что поверхностные или ритуалистические подробности часто принимают вид символов, какие обычно используются в мистической литературе, и если в самих гимнах есть множество ясных указаний или даже недвусмысленных утверждений, раскрывающих этот сокровенный смысл, тогда это меняет всю картину. Тогда мы имеем дело с великим мистическим писанием, с писанием, имеющим двойной смысл – экзотерический и эзотерический, где сами символы обладают смыслом, делающим их частью эзотерического, элементом сокровенного учения и знания. Тогда вся Ригведа, за вычетом, возможно, небольшого числа гимнов, по своему внутреннему содержанию становится таким Писанием. В то же время экзотерический смысл необязательно является лишь маской; возможно, что рики рассматривались их авторами как слова, обладающие силой, способные воздействовать не только на внутренний, но и на внешний мир. Чисто духовное писание было бы сосредоточено на одном только духовном смысле, но древние мистики были еще и теми, кого сегодня мы бы назвали оккультными практиками, людьми, считавшими, что внутренние методы могут давать результаты как во внутреннем, так и во внешнем мире, что мысли и слова могут служить всякого рода свершениям, что – по выражению, часто встречающемуся в самой Веде, – они способны осуществлять задачи как человеческие, так и божественные.

Но как отыскать в Веде это эзотерическое содержание? Его можно раскрыть, только придав неизменное и самое прямое значение всем словам и формулам, употребляемым риши, в особенности тем ключевым словам, которые служат краеугольным камнем всей структуры их учения. Одно из них – это великое слово Ритам, Истина; Истина была главной целью исканий мистиков – духовная или внутренняя Истина, истина нас самих, истина вещей, истина мира и богов, истина за всем, что мы есть, и за всем сущим. В ритуалистической интерпретации это ключевое слово ведического знания толковалось во всех возможных смыслах, в согласии с удобством и фантазией толкователя; ему приписывались такие значения, как «истина», «жертвоприношение», «вода», «ушедший» и даже «пища», – не говоря о множестве других. Если мы будем поступать таким же образом, то утратим всякую уверенность в правильности понимания Веды. Однако, стоит нам начать последовательно придавать этому слово один и тот же ключевой смысл, как мы придем к непривычному, но ясному результату. Если же использовать эту методику в отношении других установившихся терминов Веды, придавая им при прочтении обычное, естественное, прямое значение и придерживаясь этого значения неуклонно и последовательно, не играя со смыслом и не обращая слово в чисто ритуалистический термин, если допустить психологическое истолкование для таких важных слов, как шравас (śravas), крату (kratu), которое они вполне могут иметь и которое они, несомненно, имеют в определенных местах, например, когда Агни описывается как kratur hṛdi («воля в сердце»), – то результат становится еще более ясным, объемлющим и убедительным. Если еще, вдобавок, следовать указаниям, встречающимся весьма часто подчас даже в форме недвусмысленных заявлений риши о внутреннем смысле их символики, и толковать в том же смысле значимые легенды и фигуры, к которым риши постоянно возвращаются, – победу над Вритрой и битву с вритрами – его силами, высвобождение Солнца, Вод, Коров из-под власти пани и других дасью, – то вся Ригведа раскроется перед нами как вместилище учения и практики – эзотерической, оккультной, духовной, учения и практики, какие могли бы быть созданы мистиками в любой из стран древнего мира, но которые реально дошли до нас только в Веде. Это учение умышленно скрыто под завесой, но завеса на поверку оказывается менее плотной, чем казалась вначале; стоит только нам самим пристальнее вглядеться – и завеса исчезает; перед нами восстает сокровищница божественного Слова, Истины.

Многие стихи и даже целые гимны Веды несут на поверхности свой мистический смысл; они определенно являются оккультной формой выражения, обладающей внутренним смыслом. Когда провидец говорит об Агни как о «лучезарном хранителе Истины, сияющем в своем собственном доме», или говорит, что Митра, Варуна и другие боги «соприкасаются с Истиной, заставляя Истину расти», или называет их «рожденными в Истине», становится очевидно, что это слова мистического поэта, который имеет в виду внутреннюю Истину за поверхностью вещей – ту, что искали древние мудрецы. Поэт не имеет в виду Природную Силу, что управляет внешним элементом огня, не имеет он в виду и огонь ритуального жертвоприношения. Или же поэт говорит о Сарасвати как о той, что приводит в движение слова Истины и пробуждает к правильному мышлению, или как об изобилующей мыслями: Сарасвати пробуждает к осознанию или дает нам осознать «Великий Океан и озаряет все наши мысли». Конечно же поэт воспевает не богиню Реки, но Энергию, если угодно, Поток вдохновения, слово Истины, несущее свой свет в наши мысли, созидая в нас эту Истину, внутреннее знание. Боги постоянно предстают в своих психологических функциях; жертвоприношение есть внешний символ некоей внутренней работы, внутреннего взаимообмена между богами и людьми, при котором человек отдает то, что у него есть, а боги взамен дают ему коней энергии, стада света, героев Силы, дабы они составили его свиту, завоевывая ему победу в битве с ордами Тьмы, с вритрами, дасью и пани. Когда риши говорит: «Да станем мы сознательны – силой Скакуна ли, Словом ли Мощи, что превыше человека», то его слова либо заключают в себе мистический смысл, либо вообще не имеют какого-либо определенного значения. Среди отрывков, переведенных в настоящей книге, есть много мистических стихов и целых гимнов, которые, при всей их мистичности, срывают завесу с внешних образов жертвоприношения, за которыми скрыт подлинный смысл Веды. «Мысль, – говорит риши, – вскормила для нас вещи человеческие в Бессмертных, в Великих Небесах; она корова молочная, что доится богатством многих форм»; многие формы богатства – это и коровы, и лошади, и все прочее, о чем молит приносящий жертву; очевидно, что здесь и речи нет о материальных благах, ведь это нечто, что Мысль – Мысль, воплощенная в Мантре – способна дать нам, и это результат той же Мысли, которая вскормила наши человеческие вещи в Бессмертных, в Великих Небесах. Процесс обожения и принесения вниз на землю великих и светоносных богатств, сокровищ, отвоеванных у Богов внутренним трудом жертвоприношения, описывается намеками и терминами нарочито затуманенными, но тем не менее для того, кто знает как читать сокровенные слова, niṇyā vacāṁsi, они достаточно выразительны, kavaye nivacanā. И далее снова, Ночь и Заря – вечные сестры – подобно «радостно ткущим женщинам, вплетают нити наших совершенных трудов в ткань жертвоприношения». Опять слова, наделенные мистической формой и значением, но едва ли можно представить себе более позитивное утверждение о психологическом характере Жертвоприношения, подлинном значении Коровы, желаемых богатств, изобилия Великого Сокровища.

Необходимость маскировать содержание символами и символическими словами – ибо тайна должна оберегаться – вынуждает риши обращаться к словам с двойным значением, что не представляет особых трудностей в санскрите, где одно слово часто имеет несколько значений, зато отнюдь не легко, а то и просто невозможно, перевести на английский. Так, слово го (go), корова, также означает свет или луч света; оно встречается в именах некоторых риши – Готама, самый лучезарный, Гавиштхира, непоколебимый в Свете. Ведические коровы были Стадами Солнца, знакомыми по греческим мифам и мистериям, они – лучи Солнца Истины, Света и Знания; это значение, которое вытекает из ряда стихов, может последовательно применяться во всей Веде и всюду давать убедительный смысл. Слово гхрита (ghṛta) означает гхи, очищенное топленое масло, которое служило одним из главных компонентов в жертвенном обряде; однако ghṛta может значить и свет – от корня ghṛ, сиять, и во многих случаях слово употребляется именно в этом значении. Так, кони Индры, Повелителя Небес, описываются как «брызжущие светом», ghṛtasnū,[4] что, конечно же, не означает, что на скаку с них льется топленое масло, хотя этот же эпитет похоже подразумевает именно масло, когда употребляется в связи с зерном, которым предлагают угоститься коням Индры, появляющимся на жертвоприношении.

Очевидно, в символике жертвоприношения значение «свет» дублируется вторым – «очищенное топленое масло». Мысль или слово, ее выражающее, сравниваются с чистым топленым маслом, возникают выражения типа dhiyaṁ ghṛtācīm – светоносная мысль или понимание. В одном из гимнов, приведенных в этой книге, есть любопытный пассаж: Огонь, как жрец жертвоприношения, призывается окропить приношение умом, изливающим гхриту, ghṛtapruṣa manasā, тем самым делая явленными Сидения («места», или «уровни»), каждое из которых вмещает трое небес, и явить Богов[5] (2.3.2).

Но что это за ум, изливающий топленое масло, и каким образом может жрец, выливая топленое масло, явить собравшимся Богов и тройные небеса? Смысл становится ясным, если допустить мистическое и эзотерическое значение слов. Риши подразумевает «ум, изливающий свет», работу ясности просветленного или озаренного ума; и не жреца в человеческой форме, не жертвенный огонь, но внутреннее Пламя, мистическую провидческую волю, kavikratu, несомненно, способную этим процессом проявить Богов, миры и все уровни бытия. Необходимо помнить, что риши были провидцами, как и мудрецами, – они были людьми видения, которым в своем созерцании представали вещи в образах, часто символических, предваряющих переживание или сопутствующих ему и придающих переживанию конкретную форму, возможно, предопределяя или придавая оккультное содержание опыта; так что риши вполне мог одновременно видеть внутреннее переживание и его символическую суть в образе: поток чистого света и бога-жреца, выливающего это очищенное масло на внутреннее подношение себя (self-offering), которое и дает риши это переживание. Все это может казаться странным для западного ума, но для ума индийского, привыкшего к индийской традиции или познавшего медитацию и оккультное видение, здесь все предельно ясно. Мистики были и, естественно, остаются символистами; они способны воспринимать физические вещи и события как символы внутренних истин и реальностей – даже свои внешние «я», внешние события своей жизни и все, что их окружает. В силу этого для них было легким отождествление или даже объединение вещи или явления и его символа.

Напрашивается сходное истолкование и других часто встречающихся в Веде символов и слов. Как ведическая «корова» есть символ света, так «конь» в Веде есть символ энергии, духовной мощи, силы тапасьи. Когда риши просит Агни о «даре в форме лошади с коровой впереди», он на самом деле просит не о табуне коней, который образовал бы содержание, основу дара – впереди которого шествовали бы еще и коровы, – риши молит об огромной духовной силе, ведомой светом, или же, как это можно перевести, «с Коровой Света, идущей во главе»[6] .

Если в одном гимне описывается освобождение из-под власти Пани массы лучей (коров – сияющих стад, gavyam), то в другом риши просит Агни о полноте изобилия или энергии коня – aśvyam. Точно так же риши иногда просит о героях или воинах для своей свиты, в некоторых случаях переходя на более абстрактный и свободный от символов язык и говоря о совершенной силе героя – suvīryam, иногда же он сочетает символы с тем, что они обозначают. Также риши просят о сыне, или о сыновьях, или о потомстве, apatyam, как о составной части того богатства, о котором они молят Богов, но и в этом можно усмотреть эзотерический смысл, ибо в некоторых местах рождение сына описывается явно как образ некоего внутреннего рождения: сам Агни есть наш сын, дитя наших трудов, дитя, которое в качестве Вселенского Огня есть отец своих отцов, и, следуя по стопам тех, кто имеет хорошее потомство, мы пролагаем или открываем путь к высшему миру Истины. Как символ используется в Веде и слово «вода». В Веде говорится о бессознательном океане, salilam apraketam, в который вовлечено Божественное и из которого оно рождается своим величием; в Веде говорится и о великом океане, maho arṇaḥ, верхних водах, которые, как сказано в одном гимне, Сарасвати делает осознанными для нас или которые она дает нам осознать при помощи луча интуиции: pra cetayati ketunā. Семь рек похожи на реки северной Индии, но в Веде говорится о семи могущественных Небесных реках, которые текут с Небес; это воды, наделенные знанием, ведающие Истину – ṛtajña, и, будучи освобождены, они открывают нам путь к великому Небу. Таким же образом Парашара говорит о Знании и универсальной Жизни «в доме вод». Убив Вритру, Индра освобождает дождь – но дождь этот также – дождь Небес – и выпускает течь реки. Так легенда о высвобождении вод, занимающая столь большое место в Веде, приобретает значение символического мифа. С ней сопряжена другая символическая легенда – о том, как Боги и риши Ангирасы отыскали и вызволили из темной пещеры в горе Солнце, коров или солнечные стада, или солнечный мир – Свар (svar). Символ Солнца постоянно ассоциируется с наивысшим Светом и Истиной: в Истине, сокрытой низшей Истиной, распрягаются кони Солнца, великая мантра Гаятри призывает Солнце, наивысший Свет, привести наши мысли в движение. Также в Веде говорится и о врагах, как о грабителях, дасью, которые угоняют коров, или вритрах, которые в обычной интерпретации принимаются за враждебно настроенных людей, но Вритра – демон, прячущий и удерживающий Свет и воды, а вритры – его силы, выполняющие эту функцию. Дасью – грабители или разрушители – суть силы мрака, противники ищущих Свет и Истину. Здесь мы постоянно наталкиваемся на указания, которые ведут нас от внешнего и экзотерического смысла к внутреннему и эзотерическому.

В связи с символом Солнца здесь можно упомянуть знаменательный и чрезвычайно важный гимн из восьмой мандалы; он не только иллюстрирует глубину мистического символизма ведийских риши, но и показывает, как понимали Ригведу авторы Упанишад и что внушало им веру во вдохновенное знание их предшественников. В гимне говорится: «Есть Истина, сокрытая Истиной, где распрягают коней Солнца; десять сотен стояли вместе, там было То Единое[7] , я видел величайшего (наилучшего, славнейшего) из воплощенных богов»[8] . Отметим, как провидец Упанишад переводит эту мысль или этот мистический опыт в термины своего, более позднего, стиля, сохраняя центральный символ Солнца, но уже не делая тайны из его значения. В Упанишадах этот отрывок выглядит так: «Лик Истины сокрыт золотым заслоном. О Пушан, устрани его ради видения закона Истины[9] . О Пушан (пестующий), провидец единственный, о Яма, о Солнце, о Дитя Отца всех существ, направь и вместе собери свои лучи; я вижу Свет, который есть прекраснейшая (благодатнейшая) из форм твоих; он, кто есть этот Пуруша, Он – это я».

Подразумевается, что золотой заслон есть то же самое, что и низшая, скрывающая истина, ритам (ṛtam), о которой говорится в ведийском стихе; «наилучшее из тел богов» – то же, что и «прекраснейшая форма Солнца», это высочайший Свет, иной и более великий, чем любой внешний свет; великая формула Упанишад «Он – это я» соответствует Тому Единому, tad ekam, стиха Ригведы; выражение «десять сотен стоящих вместе» (Саяна говорит, что это лучи Солнца, и смысл, очевидно, таков) воспроизводится в мольбе к Солнцу «направить и собрать его лучи», дабы сделать зримой его наивысшую форму. Солнце, упоминаемое в обоих отрывках, выступает – неизменно в Веде и часто в Упанишадах – как Божество наивысшей Истины и Знания, а его лучи – как свет, исходящий из этой высшей Истины и Знания. Из этого примера, который можно подкрепить и другими, ясно, что провидец Упанишад куда лучше понимает смысл древней Веды, нежели средневековый комментатор-ритуалист со всеми своими гигантскими познаниями, и значительно лучше, чем современный и в корне отличный от него ум европейского ученого.

Есть определенные психологические термины, которые должны последовательно пониматься в их истинном смысле, если мы хотим обнаружить их внутреннее или эзотерическое значение. Помимо Истины, ритам, очень часто повторяется в гимнах слово дхи (dhī), которое нужно всегда понимать как «мысль». Это естественное значение дхи, соответствующее позднейшему слову «буддхи»; это слово означает мысль, понимание, разум, а во множественном числе «мысли», dhiyaḥ. В общепринятом толковании этому слову приписываются разнообразнейшие значения: «вода», «работа», «жертвоприношение», «пища» и т. д., а также и «мысль». Однако в нашем поиске мы должны последовательно брать это слово в его обычном и естественном значении и смотреть, каков будет результат. Слово кету (ketu) обычно значит «луч», но имеет еще и такие значения, как «интеллект», «суждение» и «интеллектуальное восприятие». Сопоставляя те места в Веде, где встречается это слово, можно прийти к заключению, что оно означает луч восприятия или интуиции; например, при помощи луча интуиции, ketunā, Сарасвати дает нам осознать великие воды; скорее всего, в этом смысл тех лучей, которые исходят из Высочайшего основания вверху и направлены вниз; это интуитивные проблески знания, предстающие в виде лучей Солнца Истины и Света. Слово крату (kratu) обыкновенно обозначает действие или жертвоприношение, но помимо этого еще и разум, силу или решимость и, в особенности, силу разума, которая определяет собой действие, – волю. Для эзотерического прочтения Веды мы можем воспользоваться как раз этим последним значением. Агни есть провидческая воля, kavikratu, он есть «воля в сердце», kratur hṛdi. И наконец, слово шравас (śravas), которое постоянно употребляется в Веде в значении «слава», тоже толкуется комментаторами как «пища», но эти значения не везде подходят и очень часто лишены всякого смысла или неуместны. Дело в том, что śravas – слово, производное от корня śru («слышать») – употребляется и в прямом значении («слух») или в значении гимна или молитвы (такие значения признает за ним и Саяна), из чего можно заключить, что это слово надо понимать как «нечто услышанное» или как знание, полученное нами в результате слышания. Риши говорят о себе как о слышащих Истину, satyaśrutaḥ, а о знании, полученном таким путем, как о Шрути. Мы можем предположить, что в эзотерическом смысле Веды шравас есть вдохновение или вдохновенное знание, и обнаружим, что это значение слова везде оказывается совершенно уместным; так, когда риши говорит о śravāṁsi, которые либо поднимаются ввысь, либо нисходят сверху, то здесь явно нет связи ни с пищей, ни со славой, зато слово употреблено совершенно уместно и осмысленно, если имеются в виду вдохновения, восходящие вверх к Истине или низводящие Истину вниз, к нам. Такой метод мы можем использовать повсеместно, но обсуждать его далее здесь у нас нет возможности. В сжатых рамках этого введения приходится довольствоваться общими положениями, которые призваны дать читателю начальное представление об эзотерическом методе толкования Веды.

Но что же тогда составляет сокровенную суть, эзотерический смысл, который проявляется благодаря такому пониманию Веды? Это именно то, что мы и предполагали, исходя из самой природы исканий мистиков, где бы они ни происходили. Это также есть, как и следовало ожидать, исходя из реального направления развития индийской культуры, древняя форма духовной истины, находящей свое завершение в Упанишадах; сокровенное знание Веды есть семя, развившееся впоследствии в Веданту. Мысль, вокруг которой сосредоточено все остальное, это поиск Истины, Света, Бессмертия. Существует Истина, более глубокая и высокая, нежели истина внешнего существования, Свет – более великий и высокий, нежели свет человеческого понимания, – дающийся нам через вдохновение или откровение, бессмертие, к которому должна возвыситься душа. Нам надо найти путь к этому, войти в соприкосновение с этой Истиной и Бессмертием, sapanta ṛtam amṛtam[10] , родиться в Истине, расти в ней, вознестись в духе в мир Истины и жить в нем. Сделать это – значит соединиться с Божественностью и совершить переход от бренности к бессмертию. Это первое и главное положение ведических мистиков. Платоники, развивая учения древних мистиков, утверждали, что наша жизнь связана с двумя мирами – миром высшей истины, который можно назвать духовным, и миром, в котором мы живем, миром души, заключенной в плоть, который произошел от высшего, но опустился вниз, погрузившись в низшую истину и в низшее сознание. Ведические мистики придерживались этого учения в более конкретной и прагматической форме, так как обладали опытом обоих миров. Истина в нашем мире есть истина низшего порядка, потому что она смешана с неистиной и заблуждением, anṛtasya bhūreḥ[11] , но есть мир или обитель Истины, sadanam ṛtasya[12] , где изначально пребывает Истина, Порядок и Беспредельность, satyam ṛtam bṛhat[13] , где все представляет собой Сознание-Истину, все есть ṛtacit[14] .

Есть много промежуточных миров, вплоть до тройных небес с их светом, но это – мир высочайшего света, мир Солнца Истины, svar, или Великое Небо. Нам требуется отыскать путь в это Великое Небо, путь Истины, ṛtasya panthāḥ[15] , или путь богов, как его иногда называют. Это – второе положение мистиков. Третье сводится к тому, что наша жизнь есть битва между силами Света и Истины, бессмертными Богами, и силами Тьмы. Последние упоминаются под различными именами: это – Вритра и вритры, вала и пани, дасью и их цари. Нужно призвать на помощь Богов, чтобы сокрушить противодействие этих сил Тьмы, которые скрывают Свет и отнимают его у нас, которые не дают течь рекам Истины, ṛtasya dhārāḥ[16] , потокам с Неба, и всеми способами препятствуют возвышению души. Мы должны призвать Богов посредством внутреннего жертвоприношения и Словом пробудить их в нас, в этом и заключается особая сила Мантры – принести им жертвенные дары, тем самым обеспечивая их ответные дары и пролагая себе путь восхождения к цели.

Элементы внешнего жертвоприношения используются в Веде в качестве символов внутреннего жертвоприношения и приношения в жертву самого себя; мы отдаем то, чем мы являемся, и то, чем располагаем, дабы богатства божественной Истины и Света смогли низойти в нашу жизнь и стать элементами нашего внутреннего рождения в Истине – в нас должны развиться правильное мышление, правильное понимание, правильное действие, которые будут мышлением, побуждением и действием этой высшей Истины, ṛtasya preṣā, ṛtasya dhītiḥ[17] , и через них мы должны созидать себя в этой Истине. Наше жертвоприношение есть путешествие, паломничество и битва – путешествие к Богам; и мы совершаем это путешествие вместе с Агни, внутренним Огнем, который служит нам проводником и предводителем. Составляющие нашего человеческого бытия этот мистический Огонь возносит в бессмертное бытие, в Великое Небо, и проявления божественного бытия нисходят в нас. Подобно тому как сущностные положения Ригведы есть семя учения Веданты, ее внутренняя практика и дисциплина есть семя позднейшей практики и дисциплины Йоги. Наконец, вершиной учения ведических мистиков является тайна единой Реальности, ekaṁ sat[18] или tad ekam[19] , которая станет основой Упанишад. Боги, силы Света и Истины, суть энергии и имена Единого, каждый Бог – это все Боги, каждый несет всех их в себе: существует единая Истина, tat satyam[20] , и единое блаженство, и это то, к чему мы должны совершить наше восхождение. Однако в Веде это положение по большей части еще едва проглядывает из-под покрова тайны. В Веде есть и многое другое, но это положение составляет ядро всего учения.

Предлагаемое мной истолкование было подробно изложено в серии статей под общим названием «Тайна Веды», публиковавшихся в философском ежемесячнике «Арья» лет тридцать назад; статьи появлялись по мере того, как я разрабатывал теорию, поэтому серия не охватывает всего, да и писались статьи без общего, хорошо продуманного плана, отдельной книгой они не выходили и пока недоступны читателю. Статьи сопровождались переводами ряда гимнов Ригведы, скорее толкованиями, нежели переводами, – которым было предпослано пояснение «Учения мистиков». Впоследствии планировалось подготовить полный перевод гимнов к Агни из всех десяти мандал – перевод, близкий к оригиналу; переводы гимнов к Агни из второй и шестой мандал, а также нескольких гимнов из первой мандалы впервые публикуются в этой книге. Однако для того, чтобы заложить научную основу для выводов из моей гипотезы, потребовалось бы подготовить издание всей Ригведы или большей ее части, толкуя каждое санскритское и английское слово, давая пояснения к важным положениям текста и доказывая правомерность интерпретации отдельных слов и целых стихов, не говоря уже о подробных комментариях для окончательного уточнения смысла таких ключевых слов, как ṛta, śravas, kratu, ketu и т. д., существенных для эзотерического истолкования. Все это тоже планировалось, но в планы вторглись более значительные заботы постоянного характера, которые не оставили времени для выполнения столь серьезного замысла. Данное введение было написано для тех читателей переводов гимнов, которые могли оказаться в растерянности без пояснений. Кроме того, в книгу включены отрывки из не печатавшегося ранее «Учения мистиков». Для тех, кто читает на санскрите, текст Ригведы приводится в оригинале. Тем не менее эти переводы не замышлялись как научная работа, предназначенная для обоснования гипотезы; цель публикации только в том, чтобы представить гимны в устойчивой форме для последователей учения и для тех, кто склонен видеть в Ведах нечто большее, нежели обычную литургию, и желал бы узнать, в чем заключается эзотерический смысл этого древнего Писания.

Это перевод литературный, а не строго буквальный. Однако в нем сохранены верность смыслу, значения слов и структура мысли – собственно, методика заключалась в том, чтобы начинать с дословного и скрупулезно точного перевода и потом придерживаться его как основы интерпретации, ибо только таким образом можно выявить подлинные мысли этих древних мистиков. Вместе с тем, всякий перевод поэзии столь великой, как гимны Ригведы – блистательные по колориту и образности, благородные и прекрасные по ритмике, совершенные по стилю, – если мы не хотим превратить их в сухую схоластику, должен быть хотя бы отдаленным эхом поэтической мощи оригинала; большего и невозможно добиться при прозаическом переводе на язык, так сильно отличающийся от санскрита. Построение фразы и синтаксис английского языка и санскрита полярно противоположны; для того чтобы передать стилистические особенности и естественность речи, все время приходится обращать сжатый язык Веды в менее энергичные и более расплывчатые формы английского языка. Другой камень преткновения для переводчика – это постоянная игра двойных значений слов, которая делает одно и то же слово и символом, и тем, что он символизирует, – Луч и Корова, ясный свет ума и очищенное топленое масло, лошади и духовная энергия; приходится выдумывать выражения типа «стада света» или «сияющие стада» или прибегать к другим уловкам, скажем, писать слово Конь с заглавной буквой, чтобы читатель понял, что имеется в виду конь символический, а не физическое животное; однако сплошь и рядом приходится отказываться от символа или же, сохраняя символ, предоставлять читателю догадываться о внутреннем смысле[21] . Я не всякий раз пользовался одним и тем же выражением, хотя всегда сохранял верность смыслу, варьируя переводы в зависимости от требований контекста. Часто я оказывался не в состоянии подобрать адекватное английское слово, которое передавало бы все оттенки смысла и нюансы оригинального текста; я употреблял два слова там, где в оригинале было одно, или использовал другие приемы, чтобы полностью и точно передать смысл. Помимо всего этого, нередко приходилось сталкиваться с архаичными словами или оборотами речи, значения которых на самом деле неизвестны и о них можно только догадываться; кроме того, они вполне могут допускать разный перевод. Во многих случаях мне приходилось довольствоваться условными толкованиями; предполагалось, что окончательное решение будет принято, когда будет переведена и подготовлена к печати достаточно большая часть гимнов, однако это время еще не наступило.

Проблема и ее решение

Существует ли вообще или остается ли до сих пор неразгаданной тайна Веды?

Согласно нынешним представлениям, суть той древней тайны уже выявлена и представлена ко всеобщему обозрению или же, скорее всего, настоящей тайны не было вовсе. Гимны Веды – это жертвенные сочинения примитивной, не вышедшей из варварства расы, сложившиеся вокруг системы церемониальных и искупительных обрядов, обращенных к персонифицированным силам природы; они наполнены туманными, еще не сложившимися мифами и грубыми астрономическими аллегориями, также находящимися в процессе становления. Лишь в поздних гимнах мы впервые ощущаем присутствие более глубоких психологических и моральных идей – заимствованных, как иные полагают, у враждебных дравидов, «грабителей» и «противников Веды», как откровенно именуются они в самих гимнах, – и обнаруживаем первые семена, хоть и непонятно откуда возникшие, позднейших ведантийских построений. Эта современная теория согласуется с общепризнанной идеей о стремительной эволюции человека с совсем еще недавнего уровня дикаря; она опирается на внушительный аппарат критических исследований и поддерживается рядом научных дисциплин, к сожалению, еще весьма юных и во многом пока гипотетических в своих методах и непостоянных в своих результатах, таких, как сравнительная филология, сравнительная мифология, а также сравнительное религиоведение.

В этих главах я ставлю своей целью предложить новый подход к этой древней проблеме. Я не намерен идти путем негативного и деструктивного метода, вступающего в противоречие с общепризнанными решениями, я просто хочу изложить, позитивно и конструктивно, более полную и, в известном смысле, дополняющую другие гипотезу, построенную на более широкой основе, – гипотезу, которая вдобавок может пролить свет на некоторые важные проблемы в истории древней мысли и культа, весьма неудовлетворительным образом решаемые обычными теориями.

В Ригведе, по оценке европейских ученых – единственной и подлинной Веде, мы сталкиваемся с собранием жертвенных гимнов, изложенных очень древним языком, овладение которым представляет ряд почти непреодолимых трудностей. Она полна древних форм и слов, не встречающихся в позднем языке, смысл которых часто приходится устанавливать при помощи догадок; многие слова, хотя и вошедшие в классический санскрит, имеют или, по крайней мере, допускают толкование, отличное от их смысла в позднем литературном языке; кроме того многие слова, в особенности наиболее распространенные и важные для понимания смысла, обнаруживают поразительное число несвязанных между собой значений, способных, в зависимости от предпочтения нашего выбора, придать совершенно разную окраску целым фрагментам, целым гимнам и даже всей мысли Веды. На протяжении нескольких тысячелетий были сделаны по меньшей мере три значительные попытки, хотя и совершенно отличные по своим методам и результатам, установить смысл этих древних изречений. Одна относится ко временам очень древним и представлена фрагментами из Брахман и Упанишад; но мы располагаем во всей полноте традиционной интерпретацией индийского ученого Саяны и уже в наши дни обрели интерпретацию Вед современной европейской школой, плод колоссального труда по сопоставлению и выдвижению гипотез. Обе интерпретации обнаруживают в общем одну особенность – они приписывают древним гимнам поразительную несвязанность мысли и смысловую бедность. Отдельным строкам можно придать – без особого усилия либо с некоторой натяжкой – определенный смысл или хотя бы осмысленность; язык, возникающий в результате, при всей своей стилевой напыщенности, перегруженности избыточными и декоративными эпитетами и невероятной бедности смысла этой огромной массы высокопарных слов и витиеватых фигур речи, все же выстраивается в доступные пониманию фразы. Но, принимаясь читать гимны в целом, мы словно бы соприкасаемся с людьми, которые в отличие от древних писателей других народов были неспособны связно и естественно выражать мысли или логически завершить их. Язык большинства гимнов, за исключением более коротких и простых, представляется либо туманным, либо искусственным; мысли или не связаны между собой, или истолкователю приходится изрядно потрудиться, чтобы объединить их в единое целое. Исследователь, работая со своим текстом, принужден заменить процесс истолкования чуть ли не процессом фабрикациии. Мы ощущаем, что он не столько выявляет смысл, сколько силится уложить непокорный материал в некое подобие формы и последовательности.

Но этим туманным и варварским сочинениям выпала счастливейшая судьба в истории мировой литературы. Они стали признанным источником не только для богатейших и глубочайших мировых религий, но также и для тончайших метафизических философий. В непрерывной тысячелетней традиции они почитались в качестве источника и критерия всего, что признавалось авторитетным и подлинным в Брахманах и Упанишадах, в Тантрах и Пуранах, в доктринах великих философских школ и учениях прославленных святых и мудрецов. Они носили имя «Веда», то есть знание, – имя, присвоенное высочайшей духовной истине, какую только способен воспринять человеческий разум. Но если согласиться с нынешними интерпретациями, Саяны ли или современных теоретиков, то вся их величественная и священная слава обращается в грандиозную фикцию. Гимны же удивительным образом становятся не более чем наивными верованиями необразованных и материалистичных варваров, поглощенных только самыми поверхностными приобретениями и удовольствиями, практически не имеющих понятия об элементарных моральных устоях и религиозных побуждениях. Это общее впечатление не могут разрушить отдельные фрагменты, совершенно не гармонирующие с общим духом писания. Подлинная основа или начальная точка отсчета для позднейших религий и философий – это Упанишады, которые в таком случае следует рассматривать как бунт философских и умозрительных построений против ритуалистического материализма Вед.

Однако эта концепция, опирающаяся на вводящие в заблуждение европейские аналогии, на самом деле ничего не объясняет. Такие глубокие и высокие мысли, такие тонкие и разработанные психологические системы, какие обнаруживаются в Упанишадах, не могли появиться из ничего. Человеческий ум идет в своем прогрессе от знания к знанию, или же обновляет и расширяет предшествующее знание, которое оказалось забытым и погребенным под наслоениями иного, или же ум ухватывается за старые несовершенные представления и они ведут его к новым открытиям. Мысль Упанишад предполагает существование великих истоков, предшествующих ей самой, а в обычных теориях это опускается. Гипотеза, предназначенная для заполнения этого пробела, которая гласит, что идеи эти были заимствованы арийскими варварами-завоевателями у цивилизованных дравидов, представляет собой всего лишь предположение, опирающееся только на другие догадки. На самом деле возникают даже сомнения, не является ли вся история об арийском вторжении в Пенджаб мифом филологов.

Школам интеллектуальной философии античной Европы предшествовали тайные доктрины мистиков; орфические и элевзинские мистерии подготовили плодородную почву для воззрений, из которых, в свою очередь, возникли идеи Пифагора и Платона. Наличие подобной отправной точки для всего последующего развития мысли в Индии, по меньшей мере, можно считать вероятным. На самом деле многие формы и символы идей, обнаруживаемые нами в Упанишадах, а также многое из содержания Брахман предполагает существование в Индии периода, когда мысль развивалась в скрытой форме тайных учений, подобных греческим мистериям.

Другой пробел, оставляемый общепринятыми теориями, есть пропасть, отделяющая материальное поклонение внешним силам природы в Веде от развитой религии греков и от психологических и духовных идей, которые связаны с функциями богов в Упанишадах и Пуранах. Мы можем, на данный момент, принять теорию о том, что самая ранняя полностью осознанная форма религии неизбежно – ибо человек на Земле начинает с внешнего и движется ко внутреннему – должна быть поклонением внешним Силам Природы, наделяемым сознанием и личностными качествами, которые человек обнаруживает в самом себе.

Агни в Веде – это несомненно Огонь; Сурья – Солнце, Парджанья – Дождевая туча, Уша – Заря; а если материальное происхождение или функция каких-то других богов не столь очевидны, то нетрудно сделать туманное ясным при помощи филологических предположений или изобретательных умозаключений. Но если обратиться к религии греков, которая, в соответствии с современными хронологическими представлениями, датируется не намного позднее Веды, мы сталкиваемся с существенной разницей. Материальные атрибуты богов отошли на второй план или оказались подчинены психологическим концепциям. Порывистый бог Огня обратился в хромого бога Труда; Аполлон, Солнце, управляет поэтическим и пророческим вдохновением; Афина, которую по происхождению можно с большой долей вероятности считать богиней Зари, утратила все воспоминания о своей материальной функции, став мудрой, сильной и чистой богиней Знания; есть и другие божества, боги Войны, Любви и Красоты, утратившие свои материальные функции, если они у них вообще были. Недостаточно утверждения, что перемена неизбежно должна была наступить с развитием человеческой цивилизации: сам процесс перемен тоже требует исследования и прояснения. Мы видим, как та же революция совершается в Пуранах, отчасти путем замены имен и обликов богов, но отчасти и через тот же неясный процесс, который мы наблюдаем в эволюции греческой мифологии. Река Сарасвати превращается в богиню Вдохновения и Учености; ведийские Вишну и Рудра становятся верховными Божествами, членами божественной триады, и выражают обособленно охранительные и разрушительные процессы в космосе. В Иша Упанишаде мы находим обращение к Сурье как к Богу озарения, с помощью которого мы можем постичь высочайшую истину. Таковой же была его функция в священной ведийской формуле Гаятри, которую на протяжении тысячелетий ежедневно повторяет во время молитвы каждый брахман; можно, кстати, отметить, что эта формула есть стих из Ригведы, из гимна риши Вишвамитры. В той же Упанишаде Агни призывается как божество с чисто моральными функциями, как очиститель от зла, проводник души путем добра к божественному Блаженству; он, повидимому, отождествляется с силой воли и несет ответственность за человеческие деяния. Сома, растение, из которого производился мистический нектар для ведийских жертвоприношений, теперь становится не только Божеством луны, но еще и олицетворением разума в человеческом существе. Наличие этих эволюционных перемен предполагает некий временной промежуток, следующий за ранним материальным богопочитанием или за более высоким пантеистическим анимизмом, приписываемым Ведам, и предшествующий развитой пуранической мифологии, в которой боги наделены глубинными психологическими функциями, – промежуток или период, который вполне мог быть Веком мистерий. Однако нынешнее понимание вещей оставляет брешь, или же этот разрыв создан нашей исключительной сосредоточенностью на натуралистическом элементе религии ведийских риши.

Я полагаю, что эту пропасть создали мы сами, в действительности же в древних священных писаниях ее нет. Гипотеза, предлагаемая мной, состоит в том, что сама Ригведа есть важнейший документ, дошедший до наших дней от раннего периода человеческой мысли – меркнущими останками которого были исторические элевзинские и орфические мистерии – периода, когда духовные и психологические знания расы, в силу трудноопределимых сейчас причин, были скрыты покровом конкретных и материальных фигур и символов, оберегающих смысл от невежд и раскрывающих его посвященным. Одним из главных принципов мистиков была сакральность и сокровенность познания себя и истинного знания богов. Мистики считали, что эта мудрость не предназначена, возможно даже опасна, для обычного человеческого разума; в любом случае, будучи открыта грубым и не очистившимся душам, мудрость может быть извращена, употреблена во зло и лишена чистоты. Поэтому они поддерживали существование внешнего богопочитания, действенного, но несовершенного, для непосвященных, посвященным же предлагали внутреннюю дисциплину, облекая свои мысли в слова и образы, в равной мере обладавшие духовным смыслом для избранных и конкретным – для массы простых верующих. Ведийские гимны были задуманы и созданы по этому принципу. Внешне их формулы и описанные в них церемонии – это детали внешних же ритуалов, предназначенных для пантеистического поклонения Природе, что и было распространенной религией тех времен, скрытый же смысл священных слов заключал в себе действенную символику духовного опыта и знания, психологическую дисциплину самосовершенствования, бывшую тогда высочайшим достижением человеческого рода. Система ритуалов, признаваемая Саяной, может сохранять свое внешнее значение, можно принять и общие концепции натуралистического толкования, открытого европейскими исследователями, но за всем этим пребывает истинная и все еще скрытая тайна Вед – тайные слова, niṇyā vacāṁsi, изреченные для тех, кто чист в душе и пробужден в знании. Таким образом, извлечение менее очевидного, но более важного смысла посредством истолкования ведийских терминов и ведийских символов и установление психологических функций богов есть задача трудная, но необходимая, и данные главы, а также переводы, сопровождающие их, являются только подготовкой к ее решению.

Эта гипотеза, если она окажется состоятельной, даст три преимущества. Будут просто и успешно прояснены те части Упанишад, которые пока остаются непонятыми или понятыми неверно, а также прояснится многое из истоков Пуран. Будет объяснена и рационально оправдана вся древняя традиция Индии, ибо обнаружится, что, по сути дела, Веданта, Пураны, Тантры, философские школы и великие индийские религии уходят своими корнями в Веды. Мы сможем увидеть там в их изначальном источнике, в их ранних и даже примитивных формах фундаментальные концепции позднейшей индийской мысли. Таким образом, будет установлена настоящая точка отсчета для более углубленного сравнительного религиоведения индийского ареала. Вместо блуждания среди необоснованных умозаключений или необходимости разбираться в немыслимых преобразованиях и необъяснимых превращениях мы получим ключ к естественному и прогрессивному развитию, удовлетворяющему требования логики. Заодно, возможно, будет пролит свет на темные места ранних культов и мифов других народов древности. Наконец, раз и навсегда будут прояснены и перестанут существовать несообразности ведийских текстов. Они только кажутся несообразностями, их подлинная связующая нить должна быть найдена в сокровенном значении. Стоит найти ее, и гимны предстают в своей органической и логической цельности, а манера выражения, хотя и чуждая нашему современному образу мышления и речи, становится – в своем собственном стиле – верной и точной, она грешит, скорее, лаконичностью, нежели избыточностью выразительных средств, скорее, смысловой перегруженностью, нежели обделенностью. Веда перестает быть просто интересным пережитком варварства, а занимает свое место в ряду наиболее значимых ранних Священных Писаний мира.

Основы психологической теории

Гипотезы о смысле Веды, для того чтобы считаться резонными и обоснованными, должны всегда исходить из основания, несомненно заложенного в самом языке Веды. Даже если большую часть содержания составляют образы и символы, значение которых предстоит раскрыть, все же в языке гимнов должно быть достаточное количество ясных указаний, которые и приведут нас к истинному смыслу. В противном случае, учитывая неоднозначность символов, можно опасаться, что мы создадим некую систему на основе собственных предположений и предпочтений, вместо того чтобы раскрыть подлинное назначение образов, избранных древними риши. Тогда, какой бы искусной и совершенной ни была бы наша теория, она будет скорее всего воздушным замком, блистательным, но лишенным реальности и прочности.

Таким образом, наш первейший долг заключается в том, чтобы определить, содержится ли в самом языке гимнов – не беря в расчет образы и символы – достаточное ядро психологических понятий, которое оправдало бы наше предположение о наличии в Ведах вообще чего-то более высокого, нежели примитивный смысл эпохи дикарей. После этого мы должны найти, по возможности на основе внутренних свидетельств самих гимнов, истолкование каждого символа и образа, а также правильную психологическую функцию каждого из богов. Для любого фиксированного ведийского термина должен быть найден определенный, а не относительный смысл, опирающийся на прочную филологическую почву и естественно согласующийся с тем контекстом, в котором он встречается. Как уже упоминалось, язык гимнов – это язык фиксированный и устойчивый; это бережно сохраненный и трепетно почитаемый слог, соответственно выражающий либо формальный символ веры и обряд, либо традиционную доктрину и неизменный опыт. Если бы язык ведийских риши был свободен и непостоянен, если бы их идеи очевидно находились в стадии становления, были изменчивы и неопределенны, то вольность ради удобства, какую мы допускаем по отношению к их терминологии, и непоследовательность смысла, какую мы обнаруживаем в их идеях и способах их выражения, можно было бы оправдать или допустить. Однако сами гимны служат доказательством обратного, поэтому мы вправе требовать от их интерпретатора той же точности и скрупулезности, какая обнаруживается в толкуемом им материале. Без сомнения, существует постоянная связь между различными понятиями и излюбленными терминами ведийской религии; непоследовательность и неопределенность интерпретации докажут нам не обманчивость свидетельств, находимых в Веде, а только неспособность интерпретатора установить верные связи.

Если по тщательному и скрупулезному завершению первичной работы из перевода гимнов станет ясно, что найденные нами истолкования естественно и легко согласуются с контекстом; если в результате проясняется то, что казалось туманным, и на месте былого хаоса возникает ясность и последовательность; если гимны в их цельности обнаруживают ясный и связный смысл и, стих за стихом, демонстрируют логическую преемственность мысли, а в конечном счете, перед нами предстает глубокая, последовательная структура древних доктрин, – тогда наша гипотеза получает право занять свое место наряду с другими, даже не соглашаться с ними, если те ей противоречат, или дополнять их в случае, когда они согласуются. Правдоподобность нашей гипотезы не умалится, скорее даже подтвердится ее верность, если обнаружится, что основная часть идей и доктрин, таким образом раскрытая в Веде, окажется древней формой позднейшей индийской мысли и религиозного опыта, естественным истоком Веданты и Пуран.

Работа столь значительная и тщательная выходит за рамки этих кратких и общих глав. Их цель лишь в том, чтобы указать тем, кто пожелает довериться путеводной нити, которую я сам получил в свои руки, направление движения и основные повороты на пути, – достигнутые мной результаты и главные указания самой Веды, помогающие к ним прийти. Мне представляется правильным сначала объяснить зарождение этой теории в моем собственном уме, чтобы читатель смог лучше понять избранную мной линию или, при желании, смог бы проверить те предубеждения или личные предпочтения, которые, возможно, повлияли на меня или сказались на правильности моих рассуждений по этому трудному вопросу.

Как большинство образованных индийцев, я, еще не приступив к чтению Вед, заранее принял на веру заключения европейских ученых, касающиеся как религиозной, так и исторической и этнической стороны древних гимнов. Соответственно, опять-таки следуя обычной линии, принятой в современных воззрениях индуизма, я считал Упанишады древнейшим источником индийской мысли и религии, настоящей Ведой, первой Книгой Знания. Ригведа в современных переводах – все, что я знал на тот момент об этом глубоком Писании – представлялась мне важным свидетельством нашей национальной истории, но не имеющим большого значения или ценности для истории мысли или живого духовного опыта.

Мое первое соприкосновение с ведийской мыслью произошло опосредовано – в то время, когда я следовал определенным направлениям саморазвития в традиции индийской йоги, даже не подозревая, что это спонтанно приведет меня к древним и сейчас редко используемым путям, которыми шли наши праотцы. В моем уме в ту пору начало выстраиваться соотношение символических имен с определенными психологическими переживаниями, которые становились все отчетливей; среди них выделялись образы трех женских энергий – Ила, Сарасвати, Сарама, представляющие соответственно три из четырех качеств интуитивного разума: озарение, вдохновение и интуицию. Два имени ассоциировались для меня не столько с ведийскими богинями, сколько с верованиями современного индуизма или с древними легендами из Пуран: Сарасвати, богиня учености, и Ила, праматерь лунной династии. Зато имя Сарамы мне было хорошо знакомо по Ведам. Правда, я не мог установить связь между фигурой, пришедшей мне на ум, и небесной гончей Вед, которая ассоциировалась в моей памяти с Еленой из Аргоса и представляла собой лишь образ физической Зари, в поисках исчезнувших стад Света вступившей в пещеру Сил тьмы. Как только найден ключ, ключ физического Света, отражающий субъективное, то легко увидеть, что небесная гончая может означать интуицию, вступающую в темные пещеры подсознания, чтобы подготовить освобождение и вспышку ярких озарений знания, которые были заперты в них. Но ключа у меня не было, и я был вынужден предполагать тождество имени без тождества символа.

Пребывание в южной Индии впервые серьезно обратило мои мысли к Ведам. Два наблюдения, которые вторглись в мой ум, нанесли серьезный удар по моему заимствованному представлению о расовом различии ариев севера и дравидов юга Индии. Основой этого различия для меня всегда была предполагаемая разница между физическим типом ария и дравида и более определенное несоответствие языков севера, происходящих от санскрита, и не-санскритских языков юга. В действительности, я был знаком с новейшими теориями, согласно которым Индийский субконтинент населен единой гомогенной расой – дравидийской или индо-афганской, но до приезда на юг не слишком обращал внимание на эти рассуждения. Однако, пробыв недолгое время на юге, я изумился большой распространенности северного или «арийского» типа среди тамильского населения. Куда бы я ни глянул, я с поразительной отчетливостью узнавал не только среди брахманов, но и среди людей всех каст и классов давно знакомые мне лица, черты, фигуры моих друзей из Махараштры, Гуджарата, Хиндустана, даже из моей родной Бенгалии, хотя таких было меньше. У меня создалось впечатление, будто армия, составленная из всех северных племен, вторглась на юг и поглотила ранее жившую тут популяцию. Сохранялось некое общее представление о типе южанина, но, рассматривая отдельные лица, было невозможно выделить этот тип. Единственное, что я в конечном счете сумел понять, – какая бы новая кровь ни примешивалась, какие бы региональные различия ни формировались, за всем этим разнообразием сохраняется по всей Индии единство, как физического, так и культурного типа[22] . К тому же именно этот вывод все чаще делается и из этнологических спекуляций[23] .

Но как в таком случае быть с тем четким различием между арийской и дравидийской расами, которое создано филологами? Оно исчезает. Если вообще признавать факт арийского вторжения, то нам следует либо предположить, что арии заполнили всю Индию и обусловили физический тип народа, со всевозможными вариациями, либо что речь идет о набегах незначительных групп, представлявших менее цивилизованную расу, которые растворились среди аборигенов. Тогда мы должны также предположить, что, вторгшись на огромный субконтинент, населенный цивилизованным народом, строителями больших городов, купцами, торговавшими со всем светом, людьми, не чуждыми интеллектуальной и духовной культуры, эти завоеватели сумели навязать им свой язык, религию, идеи и образ жизни. Такое чудо еще могло бы произойти, если бы эти завоеватели были носителями высоко организованного языка, обладали большей силой творческого ума и религией, более динамичной по форме и духу.

Кроме того, существовали еще и те языковые различия, на которые могла опереться теория слияния рас. Но мои предвзятые идеи на этот счет тоже были несколько поколеблены. Изучая слова тамильского языка, по виду такие непохожие на санскритские формы, я все же обнаруживал, что в процессе установления новых связей между санскритом и его дальней родственницей, латынью, а подчас и между санскритом и греческим, я постоянно опираюсь на слова или на семьи слов, предположительно чисто тамильские. Порой тамильское слово не только подсказывало мне наличие связи, но и оказывалось недостающим звеном между родственными словами. Именно при помощи этого дравидийского языка я впервые пришел к пониманию того, что теперь мне уже кажется истинным законом, – к пониманию происхождения и своего рода эмбриологии арийских языков. У меня не было возможности продолжить это исследование, с тем чтобы сделать определенные выводы, но мне, безусловно, кажется, что первоначальная связь дравидийских и арийских языков была и более тесной, и более обширной, чем это обычно предполагается; напрашивается мысль о вероятности того, что языки могли быть двумя отдельными ветвями, произошедшими от единого утраченного изначального языка. Если это так, то единственным свидетельством арийского вторжения в дравидийскую Индию остаются те указания, которые можно почерпнуть из ведийских гимнов.

Поэтому я с удвоенным интересом впервые принялся за чтение Веды в оригинале, хотя никаких непосредственных планов заняться ее тщательным и серьезным изучением у меня не было. Не потребовалось много времени, чтобы убедиться, что ведийские указания на расовые различия между ариями и дасью, а также отождествление последних с коренными жителями Индии носят куда более поверхностный характер, чем я предполагал. Однако гораздо более интересным для меня стало открытие целой системы глубокой психологической мысли и опыта, затерянных в этих древних гимнах. Значение этого элемента еще больше возросло в моих глазах, когда я обнаружил, что, во-первых, ведийские мантры проливают яркий и ясный свет на мои собственные психологические переживания, которым я не мог найти достаточного объяснения ни в европейской психологии, ни в учении Йоги или Веданты, – насколько я был с ними знаком, – а во-вторых, что они помогают понять неясные места и идеи Упанишад, точное истолкование которых до этого не удавалось мне, и в то же время они придают новый смысл многому из Пуран.

Прийти к этому результату мне помогло то, что, к счастью, я не был знаком с комментарием Саяны. Мне ничто не мешало давать многим обычным и расхожим словам Веды их естественное психологическое толкование, скажем, таким, как дхи (dhī) – мысль или понимание; манас (manas) – ум; мати (mati) – мысль, чувство или состояние ума; маниша (manīṣā) – интеллект; ритам (ṛtam) – истина; а также находить точные оттенки значений для слов кави (kavi) – провидец, маниши (manīṣī) – мыслитель, випра (vipra), випашчит (vipaścit) – просветленный в уме и для ряда других подобных слов; я мог даже наугад дать психологическое толкование, впоследствии подтверждавшееся более доскональным исследованием, словам типа дакша (dakṣa), которое для Саяны означало силу, и шравас (śravas), которое он переводит как богатство, пища или слава. Психологическая теория Веды опирается на наше право признать присущее этим словам их естественное значение.

Саяна очень широко варьирует значения слов dhī, ṛtam и т. д. Ṛtam – почти ключевое слово при любой психологической или духовной интерпретации – иногда переводится им как «истина», чаще как «жертвоприношение», а иногда даже как «вода». Психологическая интерпретация закрепляет за этим словом значение Истины. Dhī по-разному переводится Саяной: это «мысль», «молитва», «действие», «пища» и т. д. Психологическая интерпретация слова обязательно будет передавать значение мысли или понимания. То же происходит и с другими ведийскими терминами. Более того, Саяна проявляет склонность к стиранию всех тонких нюансов и различий между словами, оставляя за ними самое общее значение. Все эпитеты, относящиеся к идеям умственной деятельности, для него означают просто «разумный»; все слова, выражающие разные идеи сил, – а Веда ими полна, – сведены к общему представлению о силе. На меня же, напротив, произвела огромное впечатление точность ассоциаций, связанных с отдельными словами, и я понял всю важность сохранения этих нюансов, сколь бы незначительной ни была разница в их общем смысле. Мне вообще непонятно, почему мы должны предполагать, будто ведийские риши, в отличие от всех прочих мастеров поэтического стиля, ставили слова как придется, не подбирая их, не чувствуя их подтекста и не выявляя соответствующими вербальными сочетаниями всю их мощь.

Следуя этому принципу, я обнаружил, что сохранение простого, естественного и прямого смысла слов и фраз сразу выводит на поверхность поразительно большое количество не только разрозненных стихов, но и целых отрывков, которые меняют весь характер Веды. Ибо тогда Писание предстает в виде богатейшей золотоносной жилы мысли и духовного опыта, которая выходит на поверхность иногда в виде тонкой россыпи, но в большинстве гимнов целыми самородками. Более того, помимо слов, которые в своем простом и обыденном смысле сразу превращают контекст в сокровищницу психологического содержания, Веда полна еще других, которым можно придать смысл либо внешний и материальный, либо внутренний и психологический, в зависимости от нашей собственной концепции общего назначения Веды. Например, такие слова, как райе (rāye), райи (rayi), радхас (rādhas), ратна (ratna), могут означать либо чисто материальное благосостояние, либо же прекрасный внутренний дар, богатство, в равной мере относящееся к субъективной и объективной реальности; дхана (dhana), ваджа (vāja), поша (poṣa) могут означать как объективное богатство, изобилие и процветание, так и все достояние внутреннего или внешнего мира, его изобилие и приумножение в жизни индивида. Rāye употребляется в Упанишадах, в цитате из Ригведы, в смысле духовного счастья – почему бы этому слову не иметь того же значения и в оригинальном тексте? Vāja часто встречается в контексте, где все прочие слова имеют психологический смысл и где его понимание как физического изобилия режет слух своим несоответствием единству общей мысли. В таком случае здравый смысл требует, чтобы было признано использование этих слов в Веде в значении психологическом.

Однако при последовательном применении такого метода не только отдельные стихи и строки, но и целые гимны сразу приобретают психологическую окраску. Чаще всего для такого превращения требуется одно условие, не оставляющее в стороне ни одного слова или фразы, – оно заключается в признании символического характера ведийского жертвоприношения. В Гите мы находим слово яджня (yajña) – жертва, – употребленное в символическом смысле для обозначения всякого деяния, внутреннего или внешнего, которое посвящено богам или Всевышнему. Было ли такое символическое употребление этого слова рождено позднейшей интеллектуальной философской традицией или же было присуще ведийскому представлению о жертвоприношении? Я обнаружил, что в самой Веде есть гимны, где идея яджни, или жертвы, излагается откровенно символически, и есть другие, в которых покров, скрывающий ее, весьма прозрачен. Тогда возникает вопрос о том, являются ли они позднейшими сочинениями, развивающими зачаточный символизм старых суеверий и обрядов, или же скорее откровенными проявлениями смысла, более или менее тщательно скрытого в образности большинства гимнов. Не будь в Веде постоянного повторения психологических пассажей, безусловно пришлось бы согласиться с первым объяснением. Но, напротив, целые гимны естественно принимали психологическое звучание, строка за строкой выстраиваясь в совершенно логичную и ясную последовательность, единственными же туманными местами были те, где речь шла о жертвоприношениях, или о подношениях, или иногда о жреце, совершающем обряд, который мог быть либо человеком, либо божеством. Я неизменно обнаруживал, что при символическом прочтении этих слов развитие мысли делалось более ясным, более светозарным, более отчетливым и смысл гимна во всей полноте победно выходил на свет. По этой причине я счел, что все каноны трезвой критики дают мне право дальше развивать мою гипотезу и включать в нее символическое значение ведийского ритуала.

Тем не менее, именно здесь возникает первая реальная трудность психологической интерпретации. До этого момента я следовал совершенно прямому и естественному методу истолкования, основываясь на смысле слов и предложений, лежащем на поверхности. Теперь же я столкнулся с элементом, где внешнее значение, в каком-то смысле, должно быть преодолено, а это процесс, вызывающий постоянную настороженность в любом критическом и добросовестном уме. При всем своем тщании исследователь не всегда может быть уверен, что нашел верный ключ и дал точную интерпретацию.

Ведийское жертвоприношение включает в себя три признака, если на минуту исключить божество и саму мантру, – это лицо, приносящее жертву, сама жертва и плоды жертвоприношения. Если яджня (yajña) есть действие, посвященное богам, то я не могу не признать, что яджамана (yajamāna), приносящий жертву, есть лицо, совершающее действие. Yajña есть труды, внутренние или внешние, следовательно yajamāna должна быть душа или личность, как вершитель труда. Но есть еще и священнослужители – хотар (hotā), ритвидж (ṛtvij), пурохита (purohita), брахман (brahmā), адхварью (adhvaryu) и т. д. Какова их роль в символике? Ибо, предполагая наличие символического смысла в жертвоприношении, мы должны предположить, что символическую нагрузку несут все компоненты обряда. Я обнаружил, что о богах постоянно говорится как о жрецах жертвоприношения, а во многих местах определенно сказано, что возглавляет обряд сила или энергия не человеческого свойства. Я также уловил, что в Веде постоянно персонифицируются элементы нашей личности. Мне потребовалось только применить это правило в обратном направлении и предположить, что тот, кто во внешнем образе представляется жрецом, во внутреннем действии является силой или энергией нечеловеческого свойства или неким элементом нашей личности. Оставалось уточнить психологические значения различных функций жрецов. Ключ к этому я нашел в самой Веде, в ее филологических указаниях и утверждениях, таких, как употребление слова purohita в отдельной форме в значении «представителя», «поставленного впереди», а также в частых упоминаниях бога Агни, который символизирует божественную Волю или Силу в человеке, действующую при всяком посвящении труда.

Труднее было понять роль приношений. Так, если Сома, напиток экстаза, с помощью контекста, в котором встречался, своим употреблением и воздействием, а также филологическим указанием своих синонимов подсказывал возможность своей интерпретации, то что могло означать в жертвоприношении гхритам (ghṛta), очищенное масло? Однако это слово, как оно употребляется в Веде, настойчиво говорит о своем символическом значении. Как, например, понимать очищенное масло, брызжущее с неба или с коней Индры или льющееся из ума? Похоже на какой-то полный абсурд, если только смысл ghṛta как очищенного масла не был чем-то большим, нежели весьма произвольно употребляемый символ, так что часто его внешнее значение в уме мыслителя целиком или частично уходило на второй план. Конечно, можно как угодно варьировать смысл слов, трактовать ghṛta то как очищенное масло, то как воду, трактовать manas в одних случаях как ум, в других – как пищу или лепешку. Но я обнаружил, что ghṛta постоянно употребляется в связи с мыслью или умом, что небо в Веде есть символ ума, что Индра представляет озаренную ментальность, а пара его коней есть удвоенная энергия этой ментальности, и что в Веде иногда прямо говорится о подношении богам мыслительной способности (dhiṣaṇā) как очищенного гхритам: ghṛtaṁ na pūtaṁ dhiṣaṇām (III.2.1). Слово гхритам в числе прочих филологических значений может также иметь смысл насыщенной или интенсивной яркости. Сопоставление ряда указаний убедило меня в том, что я был прав, установив определенный психологический смысл для образа очищенного масла. И я пришел к выводу, что то же правило и тот же метод применимы и для других составных частей жертвоприношения.

Плоды жертвоприношения были на вид чисто материальными: коровы, кони, золото, потомство, мужчины, физическая сила, победа в битве. Здесь трудности усугубились. Но я уже понял, что ведийская корова – животное необычайно загадочное, и явилось оно, определенно, не из земного стада. Слово го (go) несет двойной смысл: обозначает и корову, и свет, а во многих местах оно очевидно употребляется в значении «свет», хотя и представляет образ коровы. Это становится совершенно ясно, когда мы сталкиваемся с коровами солнца – гомеровская корова Гелиоса – и с коровами Зари. С психологической точки зрения физический свет может легко стать символом знания, в особенности – божественного знания. Но это не более чем вероятность, – как ее проверить и подтвердить? Я обнаружил ряд мест, где весь контекст носил психологический характер, и только образ коровы вторгался в него с грубым материальным смыслом. Индру, как творца совершенных форм, призывают испить вина Сомы; напившись, он приходит в состояние экстаза и становится «дарующим коров»; и вот тогда мы в силах достичь его сокровеннейших или его высочайших истинных мыслей, тогда мы вопрошаем его, и его ясное различение приносит нам наивысшее благо. Очевидно, что в подобном контексте коровы не могут быть обычными стадами, равно как и дарование физического света не может иметь здесь никакого смысла. По меньшей мере, в одном случае психологический символизм ведийской коровы показался мне убедительно доказанным. Затем я применил данное значение и к другим стихам, в которых встречалось это слово, и всякий раз убеждался, что оно дает наилучшие результаты с точки зрения ясности смысла и придает тексту наибольшую связность.

Корова и конь, го (go) и ашва (aśva), неизменно тесно связаны друг с другом. Уша, Заря, описывается как gomatī aśvavatī; она дарует коров и коней приносящему жертву. Применительно к рассвету gomatī означает «сопровождаемая лучами света» или «приносящая лучи света» и является образом прихода озарения в человеческий ум. Следовательно, и aśvavatī не может относиться просто к физическим коням, это слово должно иметь также и психологическое значение. Изучение образа коня в Ведах привело меня к заключению, что go и aśva представляют собой две парные идеи Света и Энергии, Сознания и Силы, которые для ведийского и ведантийского ума представляли двойной или парный аспект всех движений бытия.

Отсюда стало ясно, что два главнейших плода ведийского жертвоприношения – обилие коров и обилие коней символизировали богатство умственной озаренности и изобилие жизненной энергии. Из этого вытекало, что и прочие плоды, постоянно ассоциирующиеся с этими двумя главнейшими результатами ведийской кармы[24] должны также иметь психологическое значение. Оставалось лишь установить их точный смысл.

Другой чрезвычайно важной чертой ведийской символики является система миров и функции богов. Я нашел ключ к символике миров в ведийской концепции вьяхрити (vyāhṛti) – трех символических слов мантры: oṁ bhūr bhuvaḥ svaḥ, а также через связь четвертой вьяхрити, Махаса, с психологическим термином ṛtam. Риши говорят о трех космических делениях – это Земля, антарикша (antarikṣa), или срединное пространство, и Небо, дьяус (dyau); однако существует еще более великое Небо (bṛhad dyau), именуемое также Просторный Мир, Безбрежность, брихат (bṛhat), и иногда типизируемое как Великие Воды – maho arṇaḥ. Этот Просторный Мир, bṛhat, опять же описывается как ṛtam bṛhat или через тройственное определение – satyam ṛtam bṛhat. Раз три мира соответствуют трем вьяхрити, то и этот четвертый мир, мир Безбрежности и Истины, видимо, должен соответствовать упоминаемой в Упанишадах четвертой вьяхрити – Махасу. В пуранической формуле эти четыре мира дополнены тремя другими – Джана, Тапас и Сатья, знаменующими три наивысших мира индуистской космологии. В Ведах мы также встречаем упоминание о трех наивысших мирах, хотя их имена не названы. Однако в системах Веданты и Пуран семь миров соответствуют семи психологическим принципам или формам существования: Сат, Чит, Ананда, Виджняна, Манас, Прана и Анна. Так, Виджняна, основной принцип, принцип Махаса, великого мира, есть Истина сущего, тождественная ведийскому понятию ṛtam, что есть принцип Безбрежности, bṛhat; и в то время как в пуранической системе за Махасом в восходящем порядке следует Джана, мир Ананды, божественного Блаженства, в Веде ṛtam, Истина, также ведет вверх, к Маясу, Блаженству. Поэтому можно с достаточной долей уверенности говорить об идентичности двух систем, каждая из которых опирается на одну и ту же идею о семи принципах субъективного сознания, выражающих себя в семи объективных мирах. На этой основе я сумел отождествить эти ведийские слова мантры с соответствующими психологическими уровнями сознания, и вся ведийская система прояснилась для меня.

После того, как столь многое было установлено, остальное последовало естественно и неизбежно. Я уже понимал, что центральной идеей ведийских риши был переход человеческой души от состояния смерти к состоянию бессмертия посредством замены Лжи на Истину, разделенного и ограниченного бытия – на интегральное и бесконечное. Смерть – это бренное состояние материи с включенными в нее ментальной и витальной сферами; Бессмертие – это состояние бесконечного бытия, сознания и блаженства. Человек поднимается за пределы двух твердей, родаси (rodasī), – Небес и Земли, ума и тела – к бесконечности Истины, Махасу, и далее к божественному Блаженству. Это и есть «великий переход», открытый Предками, древними Риши.

Я обнаружил, что боги описываются как дети Света, сыновья Адити, Бесконечности; и все они, без исключения, выступают как благодетели человека, как те, которые взращивают его, даруют ему свет, изливают на него полноту вод и изобилие небес, увеличивают в нем истину, возводят божественные миры, ведут его вопреки всем опасностям к великой цели, к всеобъемлющему счастью, к совершенному блаженству. Различные функции богов прояснялись через их действия, их эпитеты, через психологический смысл связанных с ними легенд, через указания, содержащиеся в Упанишадах и Пуранах, а иногда и через отблески греческих мифов. С другой стороны, противостоящие им демоны есть силы раздробленности и ограничения, Сокрыватели, Разрыватели, Пожиратели, Заточители, Разделители, Чинители Препятствий, как явствует из их имен, это – силы, которые действуют против свободной и единой интегральности бытия. Все эти Вритры, пани, Атри, ракшасы, Самбара, Вала, Намучи – это не дравидийские цари и боги, как хотелось бы видеть современному уму с его преувеличенным чувством истории, они воплощают в себе куда более древнюю идею, лучше согласующуюся с религиозными и этическими предпочтениями наших предков. В них отразилась борьба между силами высокого Добра и низменной страсти, и это представление в Ригведе и та же оппозиция добра и зла, выраженная по-другому, с меньшей психологической тонкостью, но с большей этической прямотой в Писании зороастрийцев, наших древних соседей и родственников, вероятно, происходят из единой первоначальной дисциплины в арийской культуре.

Наконец, я обнаружил, что систематический символизм Веды распространяется и на легенды, повествующие о богах и их взаимоотношениях с древними провидцами. Иные из этих мифов – если не все они – могли иметь и, вероятно, имели натуралистические и астрономические основания; но если это так, к их первоначальному смыслу был добавлен психологический символизм. Как только понят смысл ведийских символов, духовный смысл и назначение этих легенд становится ясным и неизбежным. В Веде каждый элемент неразрывно сплетен со всеми другими, и сама природа этих сочинений принуждает нас довести любой принцип истолкования, если уж он принят нами, до его крайних разумных пределов. Эти материалы были умело спаяны в единое целое твердой рукой, и любая непоследовательность в нашем обращении с ними разрывает всю текстуру их смысла и логичность мысли.

Так выстраивалась в моем уме, словно проявляясь через древние строки, такая Веда, которая от начала до конца была Писанием великой древней религии, уже владевшей глубокой психологической дисциплиной, – Писанием, не сбивчивым по мысли или примитивным по содержанию, не смешением разнородных или грубых элементов, но целостным, завершенным и осознающим свой замысел и назначение, хотя и скрывающимся за покровом – иногда плотным, иногда прозрачным – иного, материального смысла, но ни на миг не теряющим из виду своей высокой духовной цели и устремления.

Филологический метод Веды

Никакое истолкование Веды не может считаться надежным, если оно не опирается на прочную и достоверную филологическую основу; в то же время туманный и архаичный язык этого Писания, единственным сохранившимся свидетельством которого и является Веда, составляет уникальную филологическую трудность. Никакой критический ум не позволит себе целиком положиться на традиционные, зачастую весьма надуманные, толкования индийских ученых. Современная филология ищет себе более надежную и научную основу, хотя пока еще ее не нашла.

При психологическом истолковании Веды возникают две особые трудности, справиться с которыми можно только с помощью достаточного филологического доказательства. Это истолкование требует признать ряд новых значений для довольно большого количества твердо фиксированных специальных терминов Веды – таких как, например, ūti, avas, vayas. Одному требованию, которое можно по справедливости предъявить, эти новые значения, безусловно, отвечают – они соотносятся с любым контекстом, проясняют смысл и избавляют нас от необходимости приписывать различные значения одному и тому же термину в тексте, столь формально фиксированном, как Веда. Но одного этого недостаточно. Нам еще требуется и филологическое обоснование, которое не только оправдает употребление слова в новом значении, но и объяснит, каким образом одно слово могло получить столь много различных значений – значение, которое дается психологическим истолкованием, значение, признаваемое грамматистами древности, и значение, которое это слово имеет в позднейшем санскрите, в случае если таковое есть. Но все это едва ли возможно, если не подвести под наши филологические дедукции более научную базу, нежели та, что доступна нам на нынешнем уровне знания.

Во-вторых, теория психологической интерпретации очень часто строится на использовании многозначности важных слов – ключевых слов сокровенного учения. Иносказательный способ выражения традиционен для санскритской литературы, и нередко в произведениях поздней классики к этому приему прибегают с чрезмерной искусственностью; это шлеша (śleṣa), или риторическая фигура двоякого смысла. Но как раз сама надуманность и искусственность этой фигуры речи подводит нас к мысли о том, что поэтический прием такого рода обязательно должен относиться к культуре более поздней и более изощренной. Как же нам объяснить ее постоянное присутствие в труде такой глубокой древности? Более того, в языке Веды она употребляется особенно широко, с нарочитым использованием «многозначности» санскритских корней, с тем чтобы наполнить одно слово максимально возможным смыслом, что на первый взгляд усугубляет трудность проблемы до невероятности. Например, слово ашва (aśva), обычно означающее коня, употребляется как образ Праны, нервной энергии, жизненного дыхания, полументальной, полуматериальной движущей силы, соединяющей ум и материю. Корень этого слова способен, среди прочих значений, передавать идеи побуждения, силы, обладания, наслаждения – и мы находим соединение всех этих смыслов в данном образе Скакуна Жизни, который указывает на существенные свойства пранической энергии. Подобное использование языка было бы невозможным, если бы язык арийских праотцев подчинялся тем же условностям, которым следует наша современная речь, или находился бы на том же уровне развития. Но если позволительно предположить наличие некоторых особенностей в древнем арийском языке – как его употребляли ведийские риши, для которых слова представляли нечто более живое, чем просто условное обозначение идей, и свободно допускали переходы значения, в отличие от нашего более позднего словоупотребления, – тогда мы увидим, что эти приемы вовсе не были искусственными и надуманными для тех, кто их создавал, а скорее являлись наиболее естественным средством выражения, сразу приходящим на ум людям, стремящимся найти новые, лаконичные и адекватные формулы языка для передачи психологических концепций, непонятных среднему человеку, и скрыть представления, содержащиеся в этих формулах, от невежественного взгляда. Мне кажется, что это и есть настоящее объяснение; изучение развития арийского языка, я полагаю, подтвердит его прохождение через стадию, особо благоприятную для этого сокровенного и психологического употребления слов, имеющих простое, точное физическое значение в обыденной речи.

Я уже писал о том, что мое первое знакомство со словами тамильского языка дало, как мне показалось, ключ к происхождению и структуре древнего санскрита, и эта путеводная нить завела меня так далеко, что я совершенно потерял из виду первоначальный предмет моего интереса – связь между арийским и дравидийским языком, увлекшись куда более интересным исследованием происхождения и законов развития человеческой речи вообще. Мне думается, что именно это великое исследование, а не ординарные занятия лингвистов, должно стать первой и главной целью настоящей филологии, как науки.

В результате краха надежд, вспыхнувших было при рождении современной филологии, ее скудные достижения, ее кристаллизация в «жалкую науку домыслов» привели к тому, что идея Науки о Языке сейчас дискредитирована и на основе совершенно несостоятельной аргументации отрицается даже сама возможность существования таковой. Примириться со столь окончательным утверждением для меня не представляется возможным. Если и есть хоть одна вещь, блистательно доказанная современной наукой, так это господство закона и процесса эволюции в истории всего земного существования. Какой бы ни была глубинная природа речи, в своем внешнем проявлении в качестве человеческого языка она есть организм, развитие, земная эволюция. Действительно, в ней содержится постоянный психологический элемент, поэтому она более свободна, изменяема, более способна к осознанной самоадаптации, чем чисто физические организмы; ее тайны труднее понять, ее составные поддаются лишь тонким, но не жестким методам анализа. Но ментальные явления не в меньшей степени подчинены закону и процессу, чем материальные, хоть и кажутся более непостоянными и переменчивыми. Закон и процесс должны были управлять зарождением и развитием языка. При наличии нужного ключа и достаточного количества данных они могут быть открыты. Мне кажется, что ключ можно найти в санскрите, данные лежат наготове и ждут исследования.

Ошибка филологии, которая и помешала ей прийти к более удовлетворительным результатам в этом направлении, заключалась, в части физической стороны речи, в преувеличенном внимании к внешней морфологии языка, а в части психологической – к столь же внешним связям между сформированными словами и между грамматическими флексиями в родственных языках. Но подлинно научный метод есть движение к истокам, к эмбриологии, к основам и более скрытым процессам в явлениях. Ибо очевидное и дает только очевидные и поверхностные результаты. Глубинный смысл вещей, их истинную суть можно лучше всего раскрыть проникновением в скрытые процессы, происходящие за поверхностью явлений, в то прошлое развитие, о котором нынешние законченные формы дают лишь косвенные и разбросанные свидетельства, или в те былые возможности, которые только в незначительной части существуют в реализовавшемся виде. Только подобный метод, примененный к ранним формам человеческой речи, может дать нам настоящую Науку о Языке.

В краткой главе краткого же исследования, посвященного другой теме, невозможно изложить результаты работы, которую я попытался провести в этом направлении[25] . Здесь я могу только бегло коснуться некоторых вещей, имеющих непосредственное отношение к истолкованию Веды. И делаю это исключительно для того, чтобы развеять в умах моих читателей подозрение, будто, отходя от общепринятых значений определенных ведийских слов, я просто воспользовался той свободой в изощренных домыслах, которая составляет и одну из наиболее привлекательных сторон, и одну из самых больших слабостей современной филологии.

Мои исследования убедили меня в том, что слова, подобно растениям, подобно животным, ни в коей мере не являются искусственными продуктами, а ростками – живыми ростками звука с определенными семенами звуков в их основе. Из этих семенных звуков развивается небольшое количество первоначальных корневых слов, дающих большое потомство, которое в свою очередь имеет последующие поколения, организующиеся в разряды, роды, семьи, отдельные группы, каждая из которых обладает общим стволом и общей психологической предысторией. Ибо фактором, который главенствовал в языковом развитии, была ассоциация – возникавшая в чувственном уме древнего человека – определенных общих значений или скорее определенных общих конкретных понятий и смысловых значимостей с произносимыми звуками. Процесс этой ассоциации был также ни в коей мере не искусственным, а естественным, управляемым простыми и определенными психологическими законами.

В самом начале звуки языка использовались не для того, чтобы выражать то, что мы бы назвали идеями; скорее, они были звуковыми эквивалентами определенных основных ощущений и эмоциональных значимостей. Именно чувства, а не интеллект создали речь. Пользуясь ведийской символикой: Агни и Ваю были первоначальными создателями человеческого языка, но не Индра. Разум возник из витальной и чувственной деятельности; интеллект в человеке строился на основе чувственных ассоциаций и чувственных реакций. Посредством того же процесса и интеллектуальное использование языка развилось, по естественным законам, из чувственного и эмоционального. Слова, которые изначально были своего рода витальными «выбросами», наполненными неясной смысловой потенцией, постепенно превратились в закрепленные символы точных интеллектуальных значений.

Следовательно, первоначально слово не было жестко связано с какой-то точной идеей. Слово обладало общим характером или качеством, гуна (guṇa), которое могло иметь большое число приложений, а потому обладать множеством всевозможных значений. И эта гуна, и ее следствия были общими для многих родственных звуков. Поэтому сначала родственные слова, семейства слов вступали в жизнь на коммунальной основе, имея общий запас возможных и реализованных значений, а также общее право на всех их; индивидуальность слов заключалась скорее в оттенках значений одних и тех же идей, нежели в исключительном праве на выражение какой-то одной идеи. Ранняя история языка была этапом развития от коммунальной жизни слов к системе их индивидуального права собственности на одно или более интеллектуальное значение. Поначалу принцип разделения был весьма гибок, но постепенно делался все жестче, пока семейства слов и, наконец, отдельные слова не смогли начать самостоятельную жизнь. Последний этап совершенно естественного роста языка наступает тогда, когда жизнь слова полностью подчиняется жизни идеи, которую оно выражает. Ибо на первом этапе развития слово есть сила столь же живая, даже более живая, чем идея – звук определяет смысл. На последнем же этапе эти позиции меняются местами: наиболее важной становится идея, а звук делается вторичным по отношению к ней.

Другая черта начального развития языка заключается в том, что на первых шагах язык выражает поразительно малое число идей, да и те представляют собой наиболее общие и, как правило, самые конкретные понятия, например свет, движение, касание, вещество, протяженность, сила, скорость и т. д. Затем постепенно возрастает разнообразие идей и точность каждой. Развитие идет от общего к частному, от нечеткого к точному, от физического к ментальному, от конкретного к абстрактному, от выражения богатого спектра ощущений, вызываемых сходными вещами, к выражению точного различия между сходными вещами, чувствами и действиями. Развитие идет через процессы установления ассоциаций в идеях, всегда одних и тех же, постоянно повторяющихся и, хотя, несомненно, обусловленных окружающей средой и непосредственным опытом носителей языка, все же имеющих вид твердо установленных естественных законов развития. В конце концов, что такое закон, если не процесс, выработанный природой вещей в ответ на требования окружающей среды и затем ставший закрепленным характером их действия?

Из этой истории становления языка вытекает ряд следствий, имеющих немалое значение для интерпретации Веды. Прежде всего, знание законов, по которым устанавливались соотношения звука и смысла в санскрите, тщательное и детальное исследование санскритских семей слов позволяет в значительной степени воссоздать историю отдельных слов. Можно установить их прошлые значения, показать, как они вырабатывались на различных этапах развития языка, исследовать взаимосвязи различных значений и объяснить, каким образом они выражаются одним словом, вопреки различиям по смыслу, который подчас может носить прямо противоположный характер. Можно восстановить и утраченные значения слов на достоверной научной основе, обосновав их через уже установленные законы ассоциаций, управлявшие развитием древних арийских языков, через скрытые свидетельства самих слов и через подкрепляющие свидетельства их родственных слов. Таким образом, вместо того чтобы подходить к исследованию слов ведийского языка на шаткой основе предположений, мы можем уверенно действовать, встав на прочное и надежное основание.

Естественно, это не означает, что если ведийское слово могло иметь – или должно было иметь – в какое-то время определенное значение, то именно это значение можно с уверенностью применить к фактическому тексту Веды. Но мы можем установить правомочное значение и бесспорную возможность того, что это верное значение для Веды. Все остальное – вопрос сравнительного изучения тех мест, где это слово встречается, и проверки его постоянного согласования с контекстом. Я раз за разом обнаруживал, что смысл, восстановленный таким образом, всегда проливает свет на контекст, в котором встречается слово, а с другой стороны, смысл, явно требующийся по контексту, есть именно тот, к которому нас привела история этого слова. Это придает если не абсолютную уверенность, то достаточное моральное основание.

Во-вторых, удивительная черта языка на начальном этапе развития – огромное количество значений, которое может иметь одно слово, а также огромное количество слов, которые могут быть употреблены для обозначения одной идеи. Со временем это буйное изобилие сокращается. Вмешивается интеллект со своей все возрастающей потребностью в точности и своим все возрастающим чувством экономности. Вместимость слова чем дальше, тем становится все меньше, все труднее смиряться с грузом огромного числа слов для выражения одной и той же идеи, как и с чрезмерной нагрузкой идей на одно слово. Наконец, законом языка становится значительная, хотя и не слишком жесткая языковая экономность, которую умеряла потребность в известном многообразии оттенков. Однако санскрит так и не достиг финального этапа этого развития – он слишком рано растворился в пракритских диалектах. Даже в своей поздней и наиболее литературной форме он изобилует разнообразием значений для одного и того же слова и избыточным количеством синонимов. Это обеспечивает ему невероятные возможности для риторических приемов, которые были бы в любом другом языке затруднительны, надуманны и безнадежно искусственны, особенно это относится к фигуре речи с двояким смыслом, шлеша (śleṣa).

Ведийский санскрит представляет куда более ранний этап развития языка. Даже в своих внешних чертах он далеко не так фиксирован, как классический язык; он изобилует многообразием форм и флексий, он текуч и туманен, но в то же время различает тонкие оттенки в употреблении падежных и временных форм. С психологической стороны он еще не выкристаллизовался, еще не принял полностью жесткие формы интеллектуальной точности. Слово для ведийского риши все еще живая вещь, обладающая силой, творящая, образующая. Оно еще не превратилось в условный символ некой идеи, оно само – источник и творец идей. Слово несет внутри себя память о своих корнях, осознание своей собственной истории.

То, как риши использовали язык, определялось этой древней психологией Слова. Когда мы употребляем в английском языке слово «волк» или «корова», мы подразумеваем просто упоминаемых животных; мы не задумываемся над причинами, в силу которых мы обязаны использовать данное сочетание звуков для данной идеи – причина в незапамятной традиции этого языка; и мы не можем употребить это слово в каком-либо другом значении или с другой целью, разве что только в виде особого стилистического приема. Но для ведийского риши слово врика (vṛka) означало «разрыватель», а потому в числе прочих значений – «волк»; слово дхену (dhenu) означало «вскармливающая», «выхаживающая», а потому – «корова». И доминирует при этом исконное и общее значение, а производное и частное – вторично. Вот почему сочинитель гимна имел возможность с такой гибкостью употреблять эти простые слова: иногда подчеркивая образ волка или коровы, иногда используя его, чтобы выразить более общий смысл, иногда сохраняя его только в качестве условного символа психологической концепции, в которой пребывала его мысль, иногда полностью теряя образ из виду. Только в свете этой психологии древнего языка мы должны понимать особые образы ведийской символики – как они используются риши, – даже те, что кажутся уж совсем простыми и конкретными. Именно так употребляли они слова типа гхритам (ghṛta) – очищенное масло, сома (soma) – священное вино и великое множество других.

Более того, разделение, проводимое мыслью между различными значениями одного слова, было гораздо менее четким, чем в современной речи. В английском языке fleet в значении множества кораблей, и fleet в значении быстрый, стремительный – это два разных слова; употребляя слово fleet в первом смысле, мы не думаем о стремительном движении судна, равно как его употребление во втором смысле не вызывает у нас образ кораблей, стремительно скользящих по морской глади. Но именно это было свойственно ведийскому способу обращения с языком. Бхага (bhaga) – наслаждение и bhāga – доля для ведийского ума были не разными словами, а одним, развившимся в два разных значения. Вот почему для риши было легко употребить его в одном из двух значений, при этом другое всегда оставалось в его сознании, придавая дополнительный оттенок прямому значению, или же в равной мере использовать оба одновременно при помощи своего рода фигуры кумулятивного значения. Чанас (canas) означает пищу, но это же слово означает и удовольствие или наслаждение, что дает риши возможность употреблять его так, чтобы для непосвященного оно внушало мысль лишь о пище, предлагаемой богам на жертвоприношении, но для посвященных означало бы Ананду, наслаждение божественным блаженством, проникающим в физическое сознание, и, в то же самое время, подсказывало бы образ священного напитка Сомы – одновременно пищи богов и ведийского символа Ананды.

Мы убеждаемся, что такое использование языка преобладает в священном Слове ведийских гимнов. Это был тот великий прием, посредством которого древние мистики преодолевали трудности стоящей перед ними задачи. Для обычного почитателя Агни мог означать лишь бога ведийского огня или же символизировать принцип тепла и света в физической природе, для самых невежественных это могло быть некое сверхъестественное существо, одно из тех, что «дарует богатство», удовлетворяет людские желания. А как подсказать другим, способным воспринимать более глубокие воззрения, психологические функции Бога? Эту задачу выполняло само имя. Ибо Агни значит Сильный, Агни значит Яркий, или же может означать Силу и Блеск. Следовательно, это слово, где бы оно ни встречалось, легко могло подсказать посвященному идею озаренной Энергии, созидающей миры и возносящей человека к Высочайшему, о вершителе великого деяния, Пурохите человеческого жертвоприношения.

Или как сохранить в умах слушателей мысль о том, что все эти боги есть лики единого универсального Дэвы? Имена богов говорят сами за себя, напоминая, что являются всего лишь эпитетами, описательными именами, обозначениями, а не именами собственными. Митра есть Дэва, как Господин любви и гармонии, Бхага – как Господин наслаждения, Сурья – как Господин озарения, Варуна – как всеобъемлющая Безбрежность и чистота Божественного, поддерживающая и совершенствующая мир. «Сущий Един, – говорит риши Диргхатамас, – но мудрые называют Его разными именами; они говорят Индра, Варуна, Митра, Агни; они зовут Его Агни, Яма, Матаришван»[26] . В ранние времена ведийского знания у посвященного не было необходимости в столь прямом заявлении. Имена богов сами несли ему свое значение, напоминая о великой фундаментальной истине, которая оставалась с ним всегда.

Однако во времена более поздние сам прием, используемый риши, стал преградой для сохранения знания. Ибо язык изменил характер, отбросил былую гибкость, утерял старые привычные значения; слово сузилось и сжалось до своего наиболее внешнего, конкретного смысла. Божественный нектар Ананды был забыт, скрывшись за материальным приношением; образ очищенного масла вызывал в памяти лишь простое ритуальное возлияние мифическим божествам – повелителям огня, туч и грозы, небожителям, лишенным всего, кроме материальной энергии и внешнего блеска. Буква продолжала жить, но дух был забыт; символ, свод доктрины, остался, но душа знания упорхнула из своих покоев.

Мифология Веды

Как я уже отмечал, легенда об Ангирасах и миф о Вритре – два главных мифологических сюжета Веды; они встречаются в ней повсюду, они проходят сквозь все гимны, как две тесно связанные нити символической образности, и вокруг них ткется полотно всей символики Веды. Они не просто представляют собой ее центральные идеи, они – два главных столпа этой древней системы. Определив их смысл и значение, мы уясняем для себя смысл всей Ригведы. Если Вритра и воды символизируют тучу и дождь и бурное течение семи рек Пенджаба, если Ангирасы несут с собою физический рассвет, то Веда есть символическое изображение явлений природы, олицетворенных в фигурах богов, риши и злых демонов. Если Вритра и Вала – это дравидийские боги, а пани и Вритры – враждебно настроенные люди, то Веда есть поэтическое и мифологическое описание вторжения в дравидийскую Индию варваров, поклоняющихся силам природы. Если же, напротив, это символическое отображение противоборства между духовными силами Света и силами Тьмы, Истины и Лжи, Знания и Неведения, Смерти и Бессмертия, в таком случае в этом и состоит подлинный смысл всей Веды.

Мы пришли к заключению, что риши Ангирасы приносят Зарю, вызволяют Солнце из тьмы, но Солнце, Заря и Тьма есть образы, употребляемые в значении духовном. Главная концепция Веды – это завоевание Истины, ее освобождение из тьмы Неведения, и через завоевание Истины осуществляется завоевание Бессмертия. Ибо ведийская «истина» (ṛtam) есть концепция, как духовная, так и психологическая. Ритам – это истинное бытие, истинное сознание, истинный восторг существования за пределами этой земли, представленной телом, этого срединного пространства, что есть сфера витальной силы, и этого неба, что есть царство разума. Мы должны выйти за пределы этих миров, чтобы достичь высшего плана той Истины сверхсознания, которая есть собственный дом богов и основание Бессмертия. Это и есть Свар, мир Солнца, куда Ангирасы проложили путь для своих потомков.

Ангирасы являются одновременно и божественными провидцами, помогающими трудам богов в космосе и в человеке, и наместниками этих богов на земле, праотцами, первыми обнаружившими ту мудрость, которую воспевают, о которой напоминают и опыт которой стремятся возобновить ведийские гимны. Семеро божественных Ангирасов – это сыны или энергии Агни, энергии Провидческой Воли, огня божественной Силы, исполненного божественного знания, что зажигается ради победы. Риши Бхригу нашли этот Огонь, сокрытый в ростках земного существования, а Ангирасы возжигают его на алтаре жертвоприношения и поддерживают его весь жертвенный год, который символизирует период божественных трудов, необходимых для возвращения Солнца Истины из тьмы. Совершающие жертвоприношение в течение девяти месяцев этого года есть Навагвы, провидцы девяти коров или девяти лучей, которые предпринимают поиск стад Солнца и участвуют в походе Индры на битву с пани. Совершающие жертвоприношение в течение десяти месяцев есть Дашагвы, провидцы десяти лучей, которые вместе с Индрой вступают в пещеру пани и вызволяют пропавшие стада.

Жертвоприношение – это отдача человеком всего, чем он владеет в своем существе, ради осуществления более высокой или божественной природы, а плод жертвоприношения – это последующее обогащение его человеческой природы щедрыми дарами богов. Богатство, получаемое таким образом, дает состояние духовной обогащенности, благоденствия, счастья, что уже само по себе составляет энергию для путешествия и силу для битвы. Ибо жертвоприношение – это путешествие, продвижение вперед, сама жертва движется, ведомая Агни, вверх по божественному пути к богам; а восхождение отцов, Ангирасов, к божественному миру Свара есть модель такого путешествия. Жертвенное путешествие Ангирасов есть также битва, поскольку их продвижению противодействуют пани, Вритры и другие силы зла и лжи, поэтому сражение Индры и Ангирасов с пани является главным действием этой войны.

Важнейшими чертами жертвоприношения являются возжигание божественного огня, приношение гхритам и нектара Сомы, пение священного слова. Боги возрастают благодаря гимнам и приношениям; сказано, что они рождаются, созидаются или проявляются в человеке, и благодаря своему росту и величию в нем они взращивают землю и небо, то есть физическое и ментальное бытие, до их пределов, а превысив их, созидают, в свою очередь, более высокие миры или планы существования. Более высокое существование божественно, беспредельно: сияющая Корова, бесконечная Матерь, Адити – его символ; низшее существование подчинено ее темной форме – Дити. Цель жертвоприношения есть завоевание возвышенного или божественного бытия, овладение им и подчинение его закону и его истине существования низшего или человеческого. Приносимое в жертву гхритам есть продукт сияющей Коровы; это – ясность или яркость солнечного света, проявленная в ментальном существе человека. Сома – бессмертный восторг бытия, сокрытый в водах и в растении, который необходимо выжать, дабы боги и люди могли испить его. Слово есть вдохновенная речь, выражение озаренной мысли Истины, которая поднимается из души, формируется в сердце и оттачивается умом. Агни, возрастающий от гхритам, Индра, исполнившийся лучезарной мощи и восторга Сомы, возросший от Слова, помогают Ангирасам отвоевать стада Солнца.

Брихаспати – Владыка творящего Слова. Если Агни – это наивысший Ангираса, пламя, из которого рождаются Ангирасы, то Брихаспати есть единый Ангираса с семью устами, семью лучами озаряющей мысли, семью словами, что ее выражают, силами речи которого и являются эти семеро провидцев. Именно совершенная мысль Истины, о семи главах, покоряет для человека четвертый или божественный мир, завоевывая для него полноту духовного богатства, что и есть цель жертвоприношения. Вот почему Агни, Индра, Брихаспати, Сома, все они описываются как завоеватели стад Солнца, истребляющие дасью, которые скрывают и удерживают эти стада от человека. Сарасвати, представляющая собой поток Слова или вдохновение Истины, также описывается как убийца дасью и завоевательница сияющих стад; отыскивает же стада Сарама, вестница Индры, солнечная или рассветная богиня, вероятно, символизирующая интуитивную силу Истины. Уша, Заря, одновременно и сама вносит лепту в великую победу, и, явившись во всей полноте, становится ее лучезарным итогом.

Уша – Заря божественная, ибо Солнце, пробуждаемое с ее приходом, есть Солнце Истины сверхсознательного; день, приходящий с ним, это день истинной жизни в истинном знании, ночь же, изгоняемая им, это ночь неведения, которая, тем не менее, в чреве своем скрывает рассвет. Уша сама есть Истина, sūnṛtā, и матерь Истин. Истины божественной Зари зовутся ее коровами, ее сияющими стадами; силы же Истины, сопровождающие стада и овладевающие Жизнью, зовутся ее конями. Большая часть ведийской символики строится вокруг этих образов коров и коней, ибо они составляют главный элемент тех богатств, которых ищет человек и о которых он просит богов. Коровы Зари были угнаны и спрятаны демонами, владыками тьмы, в их глубокой тайной пещере подсознания. Они есть озарения знания, мысли Истины, gāvo matayaḥ, которых нужно вызволить из заточения. Их освобождение – это подъем сил и энергий божественной Зари.

Это также и возвращение Солнца, которое лежало во тьме; ибо сказано, что Солнце, «эта Истина», и было тем, что открыли Индра и Ангирасы в пещере пани. После разрушения пещеры стада божественной зари, которые есть лучи Солнца Истины, восходят на вершину бытия, а само Солнце поднимается к верхнему светозарному океану божественного существования, ведомое мудрецами, словно корабль по водам, пока не достигнет другого берега.

Пани, скрывающие стада, хозяева мрачной пещеры, относятся к категории дасью, которые противопоставлены в ведийской системе символов арийским богам, арийским провидцам и вершителям трудов. Арий есть тот, кто вершит труд жертвоприношения, находит священное слово озарения, желает богов и взращивает их и сам возрастает через них до величия истинного существования; он – воин света и путник, идущий к Истине. Дасью – существо небожественное, он не совершает жертвоприношения, он лишь накапливает богатство, которым не может правильно воспользоваться, потому что не владеет словом и не может дать ментального выражения сверхсознательной Истине, он ненавидит Слово, богов и жертвоприношение, он не отдает ничего, чем владеет, для целей высшего существования, напротив, грабит ария и удерживает его добро. Он – вор, враг, волк, пожиратель, сеятель раздора, чинитель препятствий, заточитель. Дасью – это силы тьмы и неведения, которые противодействуют тому, кто ищет истину и бессмертие. Боги – силы Света, сыновья Бесконечности, формы и ипостаси единого Божества, кто с их помощью, через их возрастание в человеке и благодаря людским трудам возвышает человеческое существо до истины и бессмертия.

Таким образом, истолкование мифа об Ангирасах дает нам ключ ко всей тайне Веды. Ибо если коровы и кони, утраченные ариями и возвращенные им богами, коровы и кони, владыкой и подателем которых является Индра – собственно он сам есть Бык и Конь, – это не просто физический скот, если эти элементы богатства, обретаемого через жертвоприношение, есть символы духовных сокровищ, то такими же должны быть и другие, неизменно связанные с ними элементы – сыновья, герои, золото, драгоценности и т. д. Если Корова, дающая гхритам, корова не физическая, но сияющая Матерь, тогда и гхритам, которое находится в водах и которое, как сказано, трижды сокрыто скупыми пани в Корове, не есть физическое приношение и даже не медовое вино Сомы, которое также, как мы знаем, пребывает в реках и вздымается медоносной волной из океана, устремляясь ввысь к богам. И если символичны эти предметы приношения, то должны быть символичны и другие; сам обряд жертвоприношения не может быть ничем иным, как символом внутренней жертвы. А если и риши Ангирасы носят отчасти символичный характер, или же они есть, подобно богам, полубожественные труженики и помощники на жертвоприношении, то такими же должны быть и Бхригу, Атхарваны, Ушаны, Кутсы и другие риши, которые связаны с ними в их труде. Если легенда об Ангирасах и история борьбы с дасью есть иносказание, то такими же должны быть и другие легенды, которые мы находим в Ригведе, главный сюжет которых – помощь богов в сражении риши с демонами; ибо они излагаются в тех же выражениях и неизменно ставятся ведийскими поэтами в один ряд с легендой об Ангирасах.

Соответственно, если эти дасью, которые отказываются приносить дары и совершать жертвоприношения, ненавидят Слово и богов, и с которыми постоянно воюют арии, если все эти Вритры, пани и прочие недруги есть не враждебно настроенные люди, но силы тьмы, неистины и зла, тогда вся идея арийских войн, царей и племен начинает обретать характер духовного символа и аллегории. Всецело ли они являются таковыми или только отчасти, можно установить лишь при более детальном исследовании вопроса, что пока не входит в нашу задачу. Наша задача сейчас лишь в том, чтобы убедиться, достоверна ли та идея, с которой мы начали, – можно ли утверждать, что ведийские гимны есть символическое писание мистиков древней Индии, смысл которого прежде всего духовный и психологический. Я полагаю, достоверность этого была нами установлена, ибо уже есть достаточное основание для того, чтобы подойти к Веде с этой точки зрения и дать ей более детальное истолкование как писания такого рода лирического символизма.

Тем не менее, чтобы окончательно утвердиться в этой точке зрения, было бы правильно рассмотреть и другую, близкую ей, легенду о Вритре и водах, которая, как мы увидели, теснейшим образом связана с легендой об Ангирасах и Свете. Прежде всего, Индра, убийца Вритры, наряду с Агни – один из главных богов ведийского пантеона, и если мы сможем верно определить его характер и функции, то получим ясное представление об общем типе арийских богов. Во-вторых, Маруты, соратники Индры, певцы священного напева, являются главным звеном натуралистической теории ведийского культа; они, несомненно, есть боги бури, и никакое другое значимое ведийское божество – Агни или Ашвины, Варуна и Митра, или Тваштар и богини, или даже Сурья, Солнце, или Уша, Заря, не носят столь ярко выраженного физического характера. Следовательно, если мы сможем показать, что и эти боги бури несут в себе психологические черты и тоже символичны, то все сомнения о наличии более глубокого смысла ведийской религии и ритуала окончательно рассеются. И наконец, если Вритра и связанные с ним демоны – Шушна, Намучи и прочие – окажутся, при ближайшем рассмотрении, дасью, врагами в духовном смысле, и если значение небесных вод, которые преграждает Вритра, будет подвергнуто более тщательному исследованию, то взгляд на легенды о риши, богах и демонах в качестве иносказаний получит более прочную основу и возникнет возможность более удовлетворительной интерпретации символики ведийских миров.

Больше сейчас сделать невозможно, ибо ведийская символика, как она представлена в гимнах, слишком сложна в своих деталях, допускает слишком много подходов к ее прочтению, имеет слишком много темных мест, которые трудно истолковать во всех нюансах и оттенках, а главное – она настолько затемнена веками забвения и непонимания, что одной работы недостаточно, чтоб адекватно подойти к решению всех вопросов, возникающих с ее интерпретацией. Сейчас мы можем только отыскать главные ключи к ней и понадежнее заложить верные основы.

Учение мистиков

Веда заключает в себе высокую духовную сущность Упанишад, но не владеет их языком; это – вдохновенное знание, которое еще не располагает в достаточной мере средствами, позволяющими выразить его с помощью интеллектуальных и философских терминов. В Веде мы встречаемся с языком озаренных поэтов, для которых весь описываемый опыт реален, жизненен, ощутим, даже конкретен, – это еще не язык мыслителей и систематизаторов, для которых реальности ума и духа уже превратились в абстракции. В Веде есть и система, и доктрина, но структура ее учения гибка, термины конкретны, характер ее мысли практический и проверяется опытом, но опытом, уже испытанным и проверенным временем, а не тем, что находится в стадии становления и потому незрел и неопределенен. Здесь мы имеем дело с древней психологической наукой и искусством духовной жизни, философским развитием и переосмыслением которой являются Упанишады, а Веданта, Санкхья и Йога – позднейшим интеллектуальным завершением и логической догмой. Но, как вся жизнь, как вся наука, которая остается еще живой, Веда свободна от жестких структур рассудочного ума, их закостенелой строгости; несмотря на наличие фиксированных символов и сакральных формул, она все еще остается объемлющей, свободной, податливой, текучей, гибкой и утонченной. В ней есть движение жизни и глубокое дыхание души. И если более поздние философии представляют собой книги Знания и провозглашают освобождение наивысшим благом, Веда есть Книга Действий, и ее идеал, во имя которого она отвергает наши нынешние оковы и ограниченность, – это совершенство, обретение себя, бессмертие.

Учение мистиков признает, что за всем сущим и над ним есть нечто Непознаваемое, Вневременное и Лишенное имени, которое не может быть постигнуто усердной работой ума. Безличностное, это есть То, Единосущее; в ответ на усилия нашей личности познать его оно раскрывает себя из тайны бытия, представая как Бог или Дэва, – безымянное, хотя и имеет множество имен, неизмеримое и неописуемое, хотя оно и содержит в себе все описания, даваемые именем и знанием, и все меры формы и содержания, силы и действия.

Дэва или Божество есть одновременно и первопричина, и конечный результат. Божественный Сущий, строитель миров, господин и прародитель всех вещей, Мужское и Женское начала, Бытие и Сознание, Отец и Матерь Миров и их обитателей, он также есть их и наш Сын – ибо он есть Божественное Дитя, рожденное в Мирах и проявляющее себя через рост творения. Он – Рудра и Вишну, Праджапати и Хираньягарбха, Сурья, Агни, Индра, Ваю, Сома, Брихаспати, – Варуна и Митра, и Бхага, и Арьяман, все боги. Он мудрый, могущественный и несущий освобождение Сын, рожденный нашими трудами и нашей жертвой, Герой нашей битвы и Провидец нашего знания, Белый Конь впереди наших дней, что мчится к высшему Океану.

Душа человека взмывает как Птица, Хамса, минуя сияющие тверди физического и ментального сознания, взбирается, как путник и воин, восходящим путем Истины, выходя за пределы земли тела и небес ума, чтобы найти это Божество, ожидающее нас, нисходящее к нам из тайны высочайшего величия, где оно восседает в тройном божественном Первоначале и источнике Блаженства. Воистину, Дэва, притягательный ли и возвышенный там, или помогающий нам здесь в лице великих Богов, он неизменный Друг и Тот, кто возлюбил человека, Пастырь и Господин Стад, который дает нам сладкое молоко и очищенное топленое масло от вымени сияющей Коровы бесконечности. Он есть источник и податель амброзии, Вина божественной благодати, которое мы пьем, черпая из семичастных вод существования или выжимая из светозарного растения на горе бытия, – и, вознесенные его экстазом, мы становимся бессмертными.

Таковы некоторые из образов этого древнего мистического поклонения.

Божественное выстроило эту вселенную в виде сложной системы миров, которую мы обнаруживаем как внутри себя, так и вовне, субъективно осознанную и объективно воспринимаемую. Это восходящий ряд земных и небесных миров; это поток различных вод; это Свет о семи лучах, или о восьми, девяти или десяти; это Гора со множеством уступов или террас. Провидцы часто представляют эту систему в виде серии триад: существуют три земли и три неба. Кроме того, существует тройственный мир внизу: Небо, Земля и промежуточный мир между ними; тройственный мир посередине – сияющие небеса Солнца; тройственный мир вверху – высочайшие и экстатические обители Божественного.

Но вмешиваются и другие принципы, делающие этот миропорядок еще более сложным. Это психологические принципы; ибо, поскольку все творение образовано видоизменениями Духа, то любая внешняя система миров должна на каждом из своих уровней находиться в материальном соответствии с некоей энергией или с восходящим уровнем сознания, объективным выражением (символом) которого она и является, и должна содержать в себе родственный внутренний порядок вещей. Чтобы понять Веду, мы должны постичь этот ведический параллелизм и различать космические градации, к которым он ведет. Мы вновь открываем ту же систему позади более поздней пуранической символики и, благодаря Пуранам, можем построить простую и наглядную таблицу соответствий. Ибо семь пуранических миров с достаточной точностью согласуются с семью принципами, или первоначалами, существования, что можно представить следующим образом:

Принципы / Миры

1. Чистое Бытие – Сат / Мир высочайшей истины бытия (Сатьялока)

2. Чистое Сознание – Чит / Мир бесконечной Воли или сознательной силы (Таполока)

3. Чистое Блаженство – Ананда / Мир созидательной радости существования (Джаналока)

4. Знание или Истина – Виджняна / Мир Простора (Махарлока)

5. Разум / Мир света (Свар)

6. Жизнь (чувственное бытие) / Мир разнообразного становления (Бхувар)

7. Материя / Материальный мир (Бхур)

Эта система, которая достаточно проста в Пуранах, в Веде выглядит намного сложнее. В Веде три наивысших мира представлены вместе как тройственное божественное Первоначало, поскольку они всегда составляют единую Триаду; бесконечность – их сфера, блаженство – их основание. Они опираются на широкие пространства Истины, откуда божественный Свет посылает свои лучи к ментальной сфере нашего бытия – в три небесно-лучезарных мира Свар, царство Индры. Ниже располагается тройственная система, в которой живем мы.

Здесь мы видим те же космические градации, что и в Пуранах, только по-иному сгруппированные – семь миров в принципе, пять на практике и три в общей классификации:

1. Высшее Бытие-Сознание– Блаженство: Тройственные божественные миры

2. Связующий Супраменталь-ный мир (Сверхразум): Истина, Истинный Порядок, Широта, проявленные в Свар с его тремя светозарными небесами

3. Тройственный нижний мир:

Чистый разум – Небо (Дьяус, три неба)

Жизненная сила – Промежуточное пространство (Антарикша)

Материя – Земля (три земли)

И как каждое первоначало может иметь разновидности благодаря подчиненному проявлению внутри него других первоначал, так и каждый из миров может разделяться на ряд областей в соответствии с различным устройством и внутренним распределением его созидательного света сознания. Далее, в эту структуру мы должны поместить все нюансы, порожденные тонким видением и богатым воображением провидцев, – вплоть до сотни городов, которые нынче находятся во власти враждебных правителей, Властителей разделения и зла. Но боги должны сокрушить их крепости и отдать в свободное владение арийскому почитателю!

Но где же эти миры и откуда они происходят? Здесь мы подходим к одной из самых глубоких идей ведических мудрецов. Человек обитает в лоне Матери-Земли, и ему известен только этот мир смертных; но превыше его существует сверхсознательная высь, где в лучезарной тайне располагаются божественные миры; ниже поверхностного уровня его восприятия, впечатлений бодрствующего сознания существует подсознательное или несознательное, и из этой плодосной Ночи миры рождаются такими, какими он видит их. А где же те другие миры между светозарным верхним и сумрачным нижним океаном? Они здесь. Человек берет из мира жизненной силы свое витальное естество, из мира разума свою ментальную сущность; он постоянно находится в тайном общении с этими мирами; он способен сознательно вступить в них, родиться в них, если пожелает. Человек способен даже подняться до солнечных миров Истины, войти во врата Сверхсознательного, переступить порог Высочайшего. Божественные врата распахнутся перед его всевозрастающей душой.

Это человеческое восхождение возможно, ибо действительно каждое существо заключает в себе все то, что его поверхностный взгляд воспринимает как внешнее по отношению к нему. В нас скрыты субъективные свойства, которые соотносятся со всеми уровнями и сферами объективной системы космоса, и они образуют множество возможных уровней нашего существования. Эта материальная жизнь и узко ограниченное сознание физического мира – далеко не единственный опыт, доступный человеку, – будь он хоть тысячу раз Сыном Земли. Хоть родила его и крепко держит в своих объятиях мать Земля, но ведь и Небо – также один из его родителей и имеет на него право. Для человека открыт путь к тому, чтобы пробудиться к глубочайшим глубинам и высочайшим высям внутри себя, и такое пробуждение есть предопределенный ему путь продвижения вперед. По мере того, как человек восходит ко все более и более высоким планам своего бытия, новые миры открываются его жизни и видению и становятся сферой его опыта и обителью его духа. Человек живет в соприкосновении и единении с силами и богами этих миров, перестраивая себя по их образу и подобию. Каждый подъем, таким образом, есть новое рождение души, вот почему в Веде миры называются «рождениями», наряду с престолами и местами обитания.

Ибо, хотя боги и выстроили ряды космических миров, они все еще работают, чтобы построить те же ряды упорядоченных состояний и восходящих уровней в человеческом сознании – от смертного состояния к бессмертию, венчающему все. Боги поднимают человека из ограниченного материального состояния бытия, в котором пребывает самая нижняя часть человеческой природы, довольствуясь этим и подчиняясь Владыкам Разделения, наделяют человека жизнью, богатой и изобилующей множеством стремительных побуждений и ярких стимулов, исходящих из динамичных миров Жизни и Желания, где Боги сражаются с демонами, поднимая человека еще выше, прочь от этих тревожных скоростей и накала, в неподвижную чистоту и ясность высокого ментального существования. Ибо чистая мысль и чувство есть высь человеческая, его небеса; все его витальное существование с эмоциями, страстями, привязанностями, стержень которых желание, образует его промежуточный мир; тело и материальная жизнь – это его земля.

Но чистая мысль и чистое психическое состояние не есть вершина возможного восхождения человека. Обитель Богов – это абсолютная Истина, которая существует в солнечном величии за пределами ума. Человек, возносящийся туда, больше не прилагает усилий как мыслитель, но победоносно шествует как провидец; он уже больше не ментальное создание, но божественное существо. Его воля, жизнь, мысль, эмоции, восприятие, действия – все преобразуется в значимые проявления всемогущей Истины, переставая быть стесненной и беспомощной путаницей, в которой переплелись истина и ложь. Человек больше не движется наугад в наших узких и враждебных пределах, а странствует в беспрепятственных Ширях; он больше не блуждает с трудом по извилистым путям, но стремительно и победоносно продвигается по прямой; он больше не кормится разбитыми осколками, но вскормлен сосцами Бесконечности. Вот почему человек должен вырваться за пределы этих твердей – земли и неба; завоевывая себе нерушимые владения в солнечных мирах, вступая в свою высочайшую Высь, он должен научиться жить в тройственном основании Бессмертия.

Этот контраст между нашей тленностью и тем состоянием бессмертия, которого мы можем достичь, есть ключ к ведической мысли и практике. Веда есть древнейшее известное нам евангелие человеческого бессмертия, и эти древние стихи таят в себе первозданное учение ее вдохновенных первооткрывателей.

Сущность бытия, свет сознания, активная сила и самосущее блаженство суть первоначала, составляющие существование; но их сочетание в нас может быть или ограниченным, раздробленным, ущербным и неопределенным, или беспредельным, просветленным, огромным, цельным и неповрежденным. Ограниченное и раздробленное бытие есть незнание; это тьма и слабость, это скорбь и боль; в Беспредельном, во всеобъемлющем и в бесконечном должны мы искать желанные богатства существования, света, силы и радости. Ограниченность – это подверженность смерти; бессмертие дается нам как совершенное самообладание в бесконечности и как сила жить и двигаться в нерушимых просторах. Поэтому человек обретает способность к бессмертию по мере того, как он расширяется, и при условии, что он постоянно возрастает в сущности своего бытия, озаряется все более величественным огнем воли и беспредельным светом знания, раздвигает границы своего сознания, повышает уровень и увеличивает масштаб своей энергии, мощи и силы, утверждает все более интенсивное блаженство восторга и высвобождает свою душу в безмерный покой.

Расшириться значит обрести новые рождения. Возносящееся в неясном стремлении материальное создание становится страждущим витальным человеком; тот, в свою очередь, преображает себя в утонченное ментальное и психическое существо; этот утонченный мыслитель возрастает до широкого, многогранного и космического человека, со всех сторон открытого множественным потокам Истины, которые вливаются в него; космическая душа, возрастая в своих достижениях уже как духовный человек, устремляется к высшей безмятежности, радости и гармонии.

Это и есть пять арийских типов, каждый из которых, представляя великое поселение, занимает собственную область или уровень во всеобщей человеческой природе. Но существует и абсолютный Арий, которому дано преодолеть все эти состояния и выйти за их пределы в трансцендентальную гармонию их всех.

Супраментальная Истина – орудие этого великого внутреннего преображения. Она заменяет способности разума светоносным видением и оком богов, жизнь, подверженную смерти, – дыханием и силой бесконечного существования, сокрытую во тьме и находящуюся во власти смерти сущность – свободным и бессмертным бытием-сознанием. Продвижение человека вперед должно, таким образом, начинаться с его собственного расширения до мощной витальности, способной поддержать все вибрации действия и опыта, а также ясной ментальной и душевной чистоты, а затем должно произойти возрастание этого человеческого света и силы и его трансформация в беспредельную Истину и в бессмертную Волю.

Наша нормальная жизнь и сознание – это темная или, в лучшем случае, звездная Ночь. Заря наступает с восходом Солнца высшей Истины, и с Зарей начинается действенное жертвоприношение. Силой этого жертвоприношения и сама Заря, и утраченное Солнце постоянно завоевываются у возвращающейся Ночи, и лучезарные стада освобождаются из темной пещеры Пани; силой этого жертвоприношения дождь щедрот небесных изливается на нас, и семь вод высшего существования стремительно нисходят вниз на нашу землю, так как кольца затмевающего свет Змея, всеудушающего и всеудерживающего Вритры, уже разрублены на части сверкающими молниями Индры, Божественного Разума; при жертвоприношении выжимается Сома, божественное вино, которое возносит нас на волне своего приносящего бессмертие экстаза к высочайшим небесам.

Наше жертвоприношение – это предложение всех наших трудов и завоеваний силам высшего существования. Весь мир есть немое и беспомощное жертвоприношение, в котором душа связана, как жертва, предлагающая себя незримым Богам. Нужно найти освобождающее Слово – в сердце и в уме человека должен сложиться озаряющий гимн, и человеческая жизнь должна превратиться в осознанное и добровольное жертвование, где душа будет не беспомощной жертвой, а владычицей жертвоприношения. Правильно совершенным жертвоприношением, всетворящим и всевыражающим Словом, которое должно возникнуть из глубины его существа как возвышенный гимн богам, человек может достичь всего. Он должен завоевать свое совершенство; сама Природа, словно благоволящая ему и объятая страстью невеста, должна будет прийти к нему; он станет ее провидцем и будет править ею как ее Господин.

Через гимн молитвы, призывающий Бога, через гимн восхваления, утверждающий Бога, через гимн самовыражения, достигающий Бога, человек может поселить в себе Богов, выстроить в себе – в этом доме о многих вратах – живой образ их божественности, дорасти до божественных рождений, созидать внутри себя безбрежные и лучезарные миры, дабы в них обитала его душа. Всепорождающий Сурья творит словом Истины, этим ритмом Брахманаспати вызывает из небытия миры, а Тваштар придает им форму; находя в своем интуитивном сердце всесильное Слово, формируя Слово в своем уме, мыслящий человек, смертное существо, способен созидать в себе все формы, все состояния и условия, какие пожелает, и, достигая этого, способен завоевать себе все богатство бытия, света, силы и радости. Он формирует свое собственное всеобъемлющее существо и помогает своим богам сокрушить орды зла, уничтожить воинства духовных врагов, которые дробили, рвали на части и губили его природу.

Иногда это жертвоприношение предстает в образе путешествия или продвижения, ибо оно проделывает путь, оно восходит; у него есть цель – беспредельность, истинное существование, свет, счастье, поэтому оно призвано открыть добрую, прямую и счастливую дорогу к цели и не сбиться с нее, отыскать тяжкий, но радостный путь к Истине. Ведомое пылающей силой божественной Воли, жертвоприношение должно взбираться словно на гору, все выше и выше, с одной вершины на другую, должно переплывать, как на судне, воды существования, переправляться через его речные потоки, преодолевая их водовороты и стремнины, чтобы добраться до цели – далекого океана света и бесконечности.

И это не легкое и не спокойное продвижение: на долгие времена оно может превращаться в яростную и беспощадную битву. Арий должен постоянно трудиться, сражаться и побеждать; он должен быть неутомимым тружеником и путником, должен быть суровым воителем; он должен захватывать, брать штурмом и разрушать град за градом, завоевывать царство за царством, громить и безжалостно попирать одного врага за другим. Все его продвижение есть битва Богов и Титанов, Богов и Гигантов, Индры и Змея, ария и дасью. Ему приходится встречаться в открытой схватке даже с врагами-ариями; ибо бывшие друзья и союзники превращаются в противников; правители арийских государств, которые он покоряет и захватывает, присоединяются к дасью и совместно с ними выступают против него в наивысшей битве, не желая дать ему свободно и беспрепятственно следовать дальше.

Но природный враг его – это Дасью. Для этих сил дробления, этих грабителей, этих вредоносных сил, этих Данавов, сынов Матери разделения, у риши есть множество общих обозначений. Они – Ракшасы; они Поедатели и Пожиратели, Волки и Терзатели, они вредители и ненавистники, они разобщители, ограничители и хулители. Но у них есть и собственные имена. Змей Вритра – главный Враг, ибо своими кольцами тьмы он препятствует всякой возможности божественного действия или божественного существования. Но даже когда свет убивает Вритру, из него возникают еще более злобные враги. Шушна причиняет нам вред, делая нашу силу нечистой и лишенной действенности, Намучи сражает человека, ослабляя его и лишая воли, нападают на него и другие – каждый прибегая к собственной вредоносной уловке. Затем еще есть Вала и Пани, скупые дельцы, наживающиеся на плодах чувственной жизни, воры, которые крадут и прячут высший Свет и его озарения, хотя сами они могут только омрачить его и использовать неверно, – это сонм нечестивцев, ревниво трясущихся над своим добром и не приносящих жертв Богам. Эти и другие действующие лица, – а они есть нечто большее, нежели простые олицетворения, – представляющие наши неведение, злонравие, слабость и множество проявлений нашей ограниченности, ведут непрерывную войну против человека; они либо тесно окружают его, либо пускают стрелы издалека, либо даже проникают в его дом со многими вратами, занимая место Богов, и своими бесформенными, издающими невнятное бормотание пастями, дыханием, ослабляющим его силы, препятствуют его самовыражению. Они должны быть изгнаны, побеждены, уничтожены, сброшены во тьму нижних миров с помощью могущественных и благожелательных божеств.

Ведические боги есть имена, энергии, индивидуальные проявления универсального Божества, и каждый из них, как личность, представляет какую-либо сущностную силу Божественного Существа. Они проявляют космос, и сами проявлены в нем. Дети Света, Сыновья Беспредельности, они находят в душе человека своего брата и союзника и желают оказать ему помощь и возвеличить его через собственное возрастание в нем, с тем чтобы заполнить его мир своим светом, силой и красотой. Боги призывают человека к божественному товариществу и союзу; они привлекают его и возносят в свое лучезарное братство, просят его о помощи и предлагают ему свою в борьбе против Сынов Мрака и Разделения. Человек, в свою очередь, призывает Богов на жертвоприношение, предлагает им свою стремительность и силу, ясность и сладость – молоко и масло сияющей Коровы, очищенные через цедилку соки Растения Радости, Жертвенного Коня, хлеб, вино и зерно для светоносных скакунов Божества Ума. Человек приемлет богов в свое существо, а их дары – в свою жизнь, он способствует росту богов при помощи гимна и вина и придает совершенную форму – как кузнец выковывает железо, говорится в Веде, – этим великим, светоносным божествам.

Всю эту ведическую образность легко понять, если однажды мы обнаруживаем ключ к ней, но было бы ошибкой принимать ее только за образность. Боги – не просто поэтические олицетворения абстрактных идей или психологических и физических функций Природы. Для ведических провидцев это живые реальности; злоключения человеческой души представляют космическое противоборство не просто принципов и тенденций, но и тех космических сил, которые поддерживают и воплощают их. Эти силы – Боги и Демоны. На мировой арене и в отдельной человеческой душе разыгрывается одна и та же реальная драма с одними и теми же действующими лицами.

Каким богам следует принести жертву? Кого следует призвать для проявления и защиты в человеке этой всевозрастающей божественности?

Прежде всего Агни – потому что без него не может гореть жертвенный огонь на алтаре души. Это пламя Агни о семи языках есть энергия Воли, Сила Бога, преисполненная знания. Эта сознательная и могучая воля есть бессмертный гость в нашем смертном естестве, чистый жрец и божественный труженик, посредник между землей и небом. Пламя возносит наши приношения к Высшим Силам, взамен принося в нашу человеческую природу их мощь, свет и радость.

Затем – Индра, Могучий, который есть сила чистого Существования, самопроявленная как Божественный Разум. Если Агни это один полюс – Сила, насыщенная знанием, посылающая свои токи ввысь, с земли на небо, то Индра полюс другой – Свет, насыщенный силой, нисходящий с неба на землю. Индра спускается в наш мир как Герой на сверкающих конях и своими молниями уничтожает мрак и раздробленность, изливает живительные небесные воды, отыскивает, идя по следу гончей, Интуиции, утраченные или спрятанные озарения и заставляет Солнце Истины высоко подняться в небе нашего разума.

Сурья, Солнце, есть владыка этой наивысшей Истины – истины бытия, истины знания, истины развития, действия, движения и исполнения. Поэтому он – творец всего сущего или, скорее, тот, кто проявляет – ибо творение есть выявление – то, что выражено Истиной и Волей; он же – отец, пестующий и просветляющий наши души. Озарения, которые мы ищем, есть стада этого Солнца, которое приходит к нам по следу божественной Зари, высвобождает и открывает в нас скрытые ночью миры один за другим, вплоть до миров наивысшего Блаженства.

Сома – это Божество, представляющее то блаженство. Вино его упоения скрыто в земных ростках, в водах существования; даже здесь, в нашем физическом естестве, присутствуют его соки, несущие бессмертие; их надо выжать и поднести всем богам, ибо это сила, которой боги будут возрастать и побеждать.

С каждым из этих главных божеств связаны другие боги, действующие совместно с ним, выполняющие те функции, которые вытекают из его собственной. Ибо если истина Сурьи должна быть прочно утверждена в нашей смертной природе, то этому должны предшествовать необходимые условия: беспредельная чистота и ясный простор, губительные для всякого греха и искажения, вносимого ложью, – и эти условия обеспечивает Варуна; лучезарная сила любви и понимания, направляющая и преобразующая в гармонию все наши мысли, поступки и побуждения, – а это проявляется благодаря Митре; бессмертная мощь ясно различающей устремленности и усилия – а это то, что дает Арьяман; счастливая непосредственность праведного наслаждения всем сущим, устраняющая дурной сон греха, заблуждения и страдания, – дар Бхаги. Вчетвером эти боги являются силами Истины Сурьи.

Чтобы все блаженство Сомы совершенно утвердилось в нашей природе, требуется блаженное, просветленное, незапятнанное состояние ума, жизненной силы и тела. Это состояние дают нам близнецы Ашвины; связанные брачными узами с дочерью Света, вкушающие мед, приносящие совершенные услады, врачующие уродства и недуги, они занимают наши сферы знания и сферы действия, подготавливая наше ментальное, витальное и физическое существо к легкому и победному восхождению.

Индра, Божественный Ум, выступая как создатель ментальных форм, имеет собственных помощников, мастеровых Рибху, представляющих человеческие силы, которые обрели бессмертие благодаря трудам жертвоприношения и своему блистательному восхождению к высокой обители Солнца, а теперь помогают человечеству повторить их свершение. Силой мысли они изготовили коней Индры, колесницу Ашвинов, оружие Богов – все, что требуется для путешествия и для битвы. Однако когда Индра выступает как податель Света истины и губитель Вритры, ему помогают Маруты – энергии воли и нервной или витальной Силы, которые достигли света мысли и голоса самовыражения. Маруты стоят за всей мыслью и речью как их побудители и сражаются за Свет, Истину и Блаженство наивысшего Сознания.

Существуют также женские энергии; поскольку Дэва есть и Мужчина и Женщина, точно так же и боги: одни по отношению к душе являются активизирующими началами, другие выступают в качестве пассивно исполняющих и упорядочивающих энергий. Первой среди богинь стоит Адити, беспредельная Матерь богов; кроме нее есть еще пять энергий Сознания-Истины: Махи или Бхарати, беспредельное Слово, – производящая для нас все из божественного источника; Ила, всесильное изначальное слово Истины, – дарующая нам ее активное видение; Сарасвати, струящееся течение Истины и слово ее вдохновения; Сарама, Интуиция, – небесная гончая, которая спускается в пещеру подсознательного и отыскивает спрятанные там озарения; Дакшина, чье назначение – правильно различать, распоряжаться действием и приношением и назначать во время жертвоприношения каждому из богов его долю. У каждого из богов также есть своя женская энергия.

Все эти действия, борьба и возвышение поддерживаются Небом – нашим отцом и Землей – нашей Матерью, родителями Богов, которые стоят, соответственно, за чисто ментальным и психическим, и физическим сознанием. Их огромные и свободные возможности суть условия наших свершений. Ваю, Владыка жизни, связует их посредством промежуточного воздушного пространства, сферы витальной силы. Есть и другие боги: Парджанья, податель небесного дождя; Дадхикраван, божественный боевой конь, энергия Агни; мистический Змей Глубин (Ахи Будхнья); Трита Аптья, который на третьем уровне существования венчает наше тройственное бытие, и множество других.

Развитие всех этих божеств необходимо для нашего совершенства. А совершенство должно быть достигнуто на всех уровнях нашего бытия: через широту земли – нашего физического существа и сознания; через полноту сил витальной стремительности, действия, наслаждения и нервных вибраций, представленных в образе Коня, который должен быть выведен вперед и нести на себе наши усилия; через совершенную радость сердца эмоций, блистательное пылание и ясность ума во всем нашем интеллектуальном и психическом существе; через появление супраментального Света, Зари и Солнца, и сияющей Матери стад ради преобразования всего нашего существования; ибо только таким образом приходит к нам владение Истиной, Истина же приносит упоительный прилив Блаженства, вместе с которым проявляется беспредельное Сознание абсолютного бытия.

Три великих Бога, прообраз пуранической Триады, самые могущественные силы наивысшей Божественности, делают возможным это развитие и эволюцию через восхождение; в ее великих начертаниях и фундаментальных энергиях они поддерживают все эти хитросплетения космоса. Брахманаспати – это Творец, он творит словом, творит своим ревом, иначе говоря – он выражает, выявляет из тьмы Бессознательного все существование и осознанное знание, движение жизни и конечные формы. Рудра, Яростный и Милосердный, Могучий, управляет борьбой жизни за самоутверждение; он представляет собой вооруженную, гневную и благотворную Энергию Бога, которая силой тянет творение вверх, сокрушает всякое противодействие, уничтожает все, что заблуждается и противится, врачует то, что ранено, что страдает, жалуется и смиряется. Вишну являет собой безбрежное всепроникающее движение, тремя шагами охватывая все эти миры, – это он расчищает простор для действия Индры в ограниченности нашего смертного состояния; через него и с ним поднимаемся мы в его высочайшие обители, где находим Друга, ожидающего нас, Возлюбленного, Дарующую Блаженство Божественность.

Наша земля, образованная из темного бессознательного океана существования, вздымает к небу свои высокие создания и восходящие пики; в небесах ума есть собственные создания – тучи, которые выпускают из себя молнии и воды жизни; потоки ясности и меда поднимаются из подсознательного океана внизу и устремляются к сверхсознательному океану наверху; а сверху этот океан посылает вниз, вплоть до нашего физического бытия, реки света, истины и блаженства. Так, в образах физической Природы ведические поэты слагают гимн нашему духовному восхождению.

Это восхождение уже было осуществлено Древними, праотцами человечества, и духи этих великих Предков по-прежнему помогают потомкам; ибо новые зори повторяют былые и устремляются вперед в свете, чтобы сомкнуться с зорями грядущего. Канва, Кутса, Атри, Какшиван, Готама, Шунахшепа стали олицетворением определенных духовных побед, которые имеют свойство постоянно повторяться в человеческом опыте. Семеро мудрецов, Ангирасы, все еще ждут, и ждут всегда, готовые пропеть слово, расколоть пещеру, отыскать пропавшие стада, вернуть спрятанное Солнце. Поэтому душа есть поле битвы, заполненное союзниками и противниками, друзьями и врагами. Все это живет, кипит, все это – лично, сознательно, активно. Мы создаем для себя словом и жертвоприношением сияющих провидцев, героев, сражающихся за нас, детей наших трудов. Риши и Боги отыскивают для нас наши сияющие стада; Рибху силой ума изготавливают колесницы богов, их коней и сверкающее оружие. Наша жизнь – это конь, он ржет и мчится, унося нас вперед и ввысь; силы жизни – быстроногие скакуны, освобожденные силы ума – ширококрылые птицы; это ментальное существо или эта душа – взмывающий Лебедь или Сокол, что прорывается сквозь сотню железных стен и вырывает из рук ревнивых стражей блаженства вино Сомы. Каждая сияющая, обращенная к богам Мысль, что поднимается из тайной бездны сердца, есть жрец и творец, она слагает божественный гимн лучезарного осуществления и могущественного свершения. Мы ищем сияющее золото Истины, мы жаждем небесного сокровища.

Душа человека – это мир, полный существ, царство, где сражаются армии за то, чтобы помочь или помешать наивысшей победе, дом, в котором боги наши гости и которым демоны стремятся завладеть; полнота энергий души и простор ее бытия создают место для жертвоприношения, приготовленное и очищенное перед небесным собранием.

Таковы некоторые важнейшие образы Веды и весьма краткий и неполный очерк учения Праотцов. Ригведа, понятая таким образом, перестает быть сборником неясных, невнятных и варварских гимнов, но становится высоко воспаряющей Песнью Человечества, ее напевы суть эпизоды лирического эпоса души в ее бессмертном вознесении.

Это самое малое, что можно сказать о Веде; многое еще предстоит открыть из этой древней науки, утраченного знания, былой психофизической традиции.

Гимн Агни – вселенской божественной Силе и Воле

Ригведа I.59

vayā id agne agnayas te anye

tve viśve amṛtā mādayante ǀ

vaiśvānara nābhir asi kśitīnāṁ

sthūṇeva janāḿ upamid yayantha ǁ

1. Другие огни всего лишь ветви твоего ствола, о Агни. Все бессмертные черпают восторженную радость в тебе. О Универсальное Божество, ты пуп всех земель с их обитателями; всеми людьми рожденными ты правишь и поддерживаешь их, как столп.

mūrdhā divo nābhir agniḥ

pṛthivyā athābhavad aratī rodasyoḥ ǀ

taṁ tvā devāso 'janayanta

devaṁ vaiśvānara jyotir id āryāya ǁ

2. Огонь есть голова неба и пуп земли, и он та сила, что движется и работает в двух мирах. О Вайшванара, боги дали тебе родиться богом, дабы светом ты был арийскому человеку.

ā sūrye na raśmayo dhruvāso

vaiśvānare dadhire 'gnā vasūni ǀ

yā parvateṣvoṣadhīṣvapsū

yā mānuṣeṣvasi tasya rājā ǁ

3. Как крепкие лучи неколебимо пребывают в Солнце, так все сокровища помещены в универсальной божественности и пламени. Ты есть Царь всех богатств, что содержатся в земной растительности, и в горах, и в водах, а также всех богатств, что есть в людях.

bṛhatī iva sūnave rodasī

giro hotā manuṣyo na dakśaḥ ǀ

svarvate satyaśuṣmāya pūrvīr-

vaiśvānarāya nṛtamāya yahvīḥ ǁ

4. Небо и Земля возрастают словно более обширные миры для Сына. Он жрец нашего жертвоприношения и поет наши слова, как мог бы петь их человек, искусный в различении. К Вайшванаре, к сильнейшему из богов, который несет с собой свет солнечного мира, – множество вод его[27] могучих, потому что сила его – сила истины.

divaś cit te bṛhato jātavedo

vaiśvānara pra ririce mahitvam ǀ

rājā kṛṣṭīnām asi mānuṣīṇāṁ

yudhā devebhyo varivaś cakartha ǁ

5. О Универсальная Божественность, о Ведающий все рожденное, избыток твоего величия переполняет само Великое Небо. Ты есть царь человеческих племен тружеников, и битвой добываешь ты наивысшее благо для богов.

vaiśvānaro mahimnā viśvakṛṣṭir

bharadvājeṣu yajato vibhāvā ǀ

śātavaneye śatinībhir agniḥ

puruṇīthe jarate sūnṛtāvān ǁ

6. Это Универсальная Божественность, величие которой работает во всех людях, светозарный Владыка жертвоприношения, Пламя с его сотней сокровищ. Это он владеет словом Истины.

Агни, Божественная Сила и Воля

Имя этого пылающего божества, Агни, происходит от корня, общее значение которого выражает некую силу, имеющую качество превосходства, или напор, интенсивность – в покое ли, в действии, в ощущении или движении; но это основное значение несет в себе различные характеристики. Этот корень означает пылающую яркость, поэтому он используется для обозначения огня; он означает движение, в особенности извилистое или змеевидное; он имеет значение силы и мощи, красоты и блеска, лидерства и превосходства; он также приобрел определенные эмоциональные оттенки значения, которые утратились в санскрите, но сохранились в греческом, – это яростная страсть, с одной стороны, и восторг и любовь, с другой.

Ведийское божество Агни – есть первая из Энергий, первоначальная и превосходящая все другие, произошедшая из беспредельного и тайного Божества. Сознательной силой этого Божества были сотворены миры, и они управляются изнутри этим сокровенным и глубинным Руководством; Агни есть форма, огонь, побуждающий жар и пылающая воля этой Божественности. В качестве пылающей Силы знания, Агни нисходит, чтобы возводить миры, и, сокровенным божеством восседая внутри них, побуждает движение и действие. Это божественная Сознательная Сила содержит в себе всех других богов, как ступица колеса содержит его спицы. Вся мощь действия, сила бытия, красота формы, блеск света и знания, слава и величие есть проявление Агни. Когда же он совершенно осуществлен и высвобожден из оболочки мирских искажений, тогда это божество пламени и силы является как солнечный бог любви, гармонии и света – как Митра, который ведет людей к Истине.

Но в ведийском космосе Агни прежде всего предстает в качестве передового божественной Силы, сотканного из пылающего жара и света, который формирует, стремительно овладевает, проникает внутрь, объемлет, пожирает и перестраивает все вещи в материальной вселенной. Агни – не стихийный огонь; он пламя или сила, преисполненная света божественного знания. Агни есть провидческая воля во вселенной, непогрешимая во всех своих действиях. Все, что он делает в своей мощи и страсти, направляется светом безмолвной Истины, заключенным внутри него. Агни – душа Сознания-Истины, провидец, жрец и труженик, бессмертный вершитель трудов в человеке. Его миссия – очищать все, над чем он трудится, возвышать душу, мятущуюся в Природе, из мрака к свету, из борьбы и страдания к любви и радости, из пекла и труда к безмятежности и блаженству. Таким образом, он есть Воля, Знание-Сила Дэвы, тайный обитатель Материи и ее форм, зримый и возлюбленный гость человека; это он охраняет закон Истины сущего среди очевидных искажений и заблуждений мира. Другие боги пробуждаются с Зарей, Агни же бодрствует и в Ночи; он сохраняет свое божественное видение даже в безлунной и беззвездной тьме; пламя божественной воли и знания видно даже в непроглядном мраке несознательных или полусознательных творений. Неутомимый труженик присутствует всегда, даже когда мы нигде не различаем сознательный свет направляющего разума.

Ни одно жертвоприношение невозможно без Агни. Он – и пламя на алтаре, и жрец приношения. Когда человек, пробудившийся от своего беспробудного сна, изъявляет желание принести в жертву богам более истинного и высокого существования все свои внутренние и внешние движения, дабы подняться из бренности к неведанному и далекому бессмертию, которое есть его цель и желание, то именно этот огонь устремленной ввысь Силы и Воли он должен возжечь, в этот огонь он должен бросить свою жертву. Ибо именно огонь приносит его жертву богам и доставляет взамен все духовные сокровища – божественные воды, свет, силу, небесный дождь. Огонь призывает, и он же приводит богов в дом жертвоприношения. Агни есть жрец, которого человек помещает впереди в качестве своего духовного представителя (purohita), Воли, Силы более великой, высокой и непогрешимой, чем его собственная, чтобы он вершил для него труды жертвоприношения, очищая возносимый материал, предлагая его богам, созванным на этот божественный обряд, определяя верный порядок и время трудов, совершая это продвижение, движение жертвенного восхождения. Эти и другие разнообразные функции символического жреческого действа, выполняемые во внешнем жертвоприношении разными священнослужителями, приходятся на долю одного Агни.

Агни возглавляет жертвоприношение и оберегает его от сил тьмы во время великого путешествия. Можно полностью довериться знанию и намерениям этой божественной Силы: Агни – друг и возлюбленный души, он не предаст ее злым богам. Даже для человека, погруженного в глубокую тьму, окутанного мраком человеческого неведения, этот огонь есть свет, который, будучи совершенно зажженным, постепенно поднимается все выше и выше и разрастается в безбрежный свет Истины. Посылая языки своего пламени к небу, навстречу божественной Заре, он вздымается сквозь витальный или нервный срединный мир, проходит сквозь наши ментальные небеса и входит, наконец, в блаженный Рай Света, в свой собственный высочайший дом, где, неизменно радостные в вечной Истине, что есть основа неисчерпаемого Блаженства, сияющие Бессмертные восседают в своем небесном собрании, вкушая вино бесконечного счастья.

Верно то, что свет здесь сокрыт. Агни, наряду с другими богами, выступает в этом мире как дитя вселенских родителей, Неба и Земли, Ума и Тела, Души и материальной Природы. Земля держит его сокрытым в своей материи и не освобождает для сознательных трудов Отца. Она прячет его во всех своих всходах, в своих растениях, травах, деревьях – формах, полных ее жара, объектах, что хранят для души ее услады. Но, в конце концов, земля отпустит его; она есть один трут, что внизу, а ментальное бытие – другой, вверху, и от трения верхнего о нижний родится огонь Агни. Но для его рождения требуется приложение силы, своего рода пахтанье. Поэтому он и зовется Сыном Силы.

Даже когда Агни появляется, поначалу внешне в своих деяниях он неярок. Он не сразу становится чистой Волей, хотя на самом деле он всегда чист; поначалу он – Воля витальная, жажда Жизни в нас, дымное пламя, сын нашей искаженной природы, Зверь, пасущийся на своем пастбище, сила пожирающего желания, которая питается земными всходами, разрывает и истребляет все, что ее питает, оставляя черную, обугленную полосу, обозначающую проход огня там, где прежде была радость и великолепие земных лесов. Но во всем этом присутствует труд очищения, который становится осознанным для человека, вершащего жертвоприношение. Агни истребляет и очищает. Самый его голод и желание, беспредельные по размаху, подготавливают приход высшего универсального порядка. Дым его страсти рассеивается, и эта витальная Воля, пламенная жажда, присутствующая в Жизни, превращается в Скакуна, который несет нас к высочайшим уровням, – в белого Скакуна, мчащегося впереди Зорь.

Освобожденный от своего окутанного дымом действия, он возгорается высоко в наших небесах, поднимается к небесной сфере чистого разума и взбирается на вершину небесного свода. На том более возвышенном уровне бог Трита Аптья принимает эту зажженную в вышине силу и выковывает из нее оружие невиданной остроты, которое призвано сразить все зло и неведение. Эта провидческая Воля становится хранителем озарений знания – стад Солнца, которые пасутся на пастбищах жизни, защищенные от Сынов разделения и тьмы, охраняемые боевой силой всеведающей Воли. Он достигает бессмертия и хранит в неприкосновенности его закон истины и радости в человеческом существе. В конечном счете мы преодолеваем все искажения лжи и заблуждения, выбираемся с низкой, неровной и глухой местности на прямой путь, на высокие и открытые уровни. Воля и Знание становятся едиными; каждый импульс достигшей совершенства души начинает осознавать фундаментальную истину своего собственного бытия, каждое действие начинает осуществлять ее осознанно, радостно и победоносно. Такова божественность, к которой ведийский Огонь возносит ария, совершающего жертвоприношение. Бессмертное торжествует в смертном через его жертвоприношение. Человек – мыслящее существо, воитель, труженик становится провидцем, господином самого себя и владыкой Природы.

Веда описывает это божественное Пламя в целой серии великолепных и пышных образов. Агни – экстатический жрец жертвоприношения, Божество-Воля, опьяненное собственным восторгом, юный мудрец, неусыпный посланец, вечно бодрствующее пламя в доме, хозяин нашего жилища со многими вратами, возлюбленный гость, властитель в сотворенном существе, провидец с пылающими кудрями, божественное дитя, чистое и непорочное Божество, непобедимый воитель, ведущий по пути, который шагает впереди народов, бессмертный в смертных, вершитель трудов, утвержденный богами в человеке, свободный и чистый в знании, беспредельный в бытии, безбрежное и пылающее солнце Истины, тот, кто поддерживает жертвоприношение и определяет его продвижение, божественное восприятие, свет, видение, твердую основу. Во всей Веде гимны, воспевающие это сильное и яркое божество, оказываются самыми блистательными по поэтике, самыми глубокими по психологическому подтексту и самыми возвышенными по мистической экстатичности. Кажется, будто само его пламя, рев и свет воодушевили пылающим восторгом воображение поэтов, воспевающих его.

Среди этой массы поэтических образов некоторые, носящие символический характер, рисуют множество рождений божественного Пламени. Перечисляемые рождения Агни поразительно разнообразны. Иногда он дитя Неба, его Отец – Ум или Душа, и дитя Земли, его Мать – Тело или материальная Природа; иногда он огонь, рожденный от этих двух трутов; иногда Небо и Земля именуются двумя его матерями – когда образ более открыто символизирует чистое ментальное или психическое и физическое сознание. Агни воспевается и как дитя семи матерей: поскольку полное его рождение есть проявление тех семи принципов, которые составляют наше сознательное существование – трех духовных принципов, принадлежащих бесконечному, трех земных, принадлежащих конечному, и одного срединного – и которые, соответственно, являются основами семи миров. Об Агни, подобно другим богам, говорят как о рожденном из Истины; Истина есть одновременно и место его рождения, и его дом. Иногда говорится, что Семеро Возлюбленных произвели его на свет для Господина; этот символ, вероятно, относит его истоки к тому принципу чистого Блаженства, которое и было изначальной причиной творения. Агни обладает одной формой – солнечного света и пламени, другой – небесной, явленной в разуме, третьей – той, что обитает в реках. Ночь и Заря произвели его на свет, Знание и Неведение, по-очередно, вскармливают божественного Младенца, когда, сменяя друг друга, они занимают наши небеса. Но, опять же, и Матаришван, Владыка Жизни, ради богов поместил его тайно во всходах земли, тайно – в ее тварях: в человеке, животном и растении, тайно – в могучих Водах. Эти Воды есть семь рек лучезарного мира, которые изливаются с небес, когда Индра, Божественный Разум, убивает Змея, удерживающего их; они изливаются, полные света и небесного изобилия, преисполненные чистоты и сладости – сладкого молока, масла и меда. Рождение Агни здесь от этих кормящих Коров, этих Матерей Изобилия – величайшее из его земных рождений; вскормленный ими, так же как и быстроногими Кобылицами Жизни, он сразу вырастает до своего божественного величия, заполняя своими бескрайними, сияющими частями все уровни бытия, преобразуя их царства в душе человека в образ божественной Истины.

Разнообразие образов и свобода, с которой они применяются – подчас они быстро сменяют друг друга в одном же гимне – относятся к периоду осознанного символизма, когда образ еще не застыл, не выкристаллизовался в миф, а неизменно воспринимался как символ и аллегория, чей смысл был все еще живым и изменчивым в породившем его воображении.

Настоящие легенды об Агни, развернутые притчи – в отличие от менее разработанных образов – встречаются редко или вообще не попадаются, что составляет поразительный контраст с обилием мифов об Индре и Ашвинах. Агни участвует в легендарных деяниях Индры, в убиении Змея, в возвращении стад, в сокрушении дасью; его собственная деятельность носит универсальный характер, но вопреки своему верховному величию – или, возможно, вследствие него – Агни не преследует никакой отдельной цели, не претендует на верховенство над другими богами. Ему достаточно трудиться на благо человека и содействующих ему богов. Он вершитель великого арийского труда, он чистый и возвышенный посредник между землей и небом. Отрешенный, неусыпный, непобедимый Агни, божественная Воля, трудится в мире как универсальная Душа силы, помещенная во все сущее, Агни Вайшванара – самый великий, могучий, блистательный и самый безличностный из всех космических Богов.

Само имя Агни переводится здесь, в зависимости от контекста, как Энергия, Сила, Воля, Божество-воля или Огонь. Именам риши, когда в этом есть необходимость, так же дается их буквальное значение, как, например, в случае с именем риши Гавиштхиры, которое дословно означает «Устойчивый в Свете», или в случае с родовым именем Атри. Атри значит или «Поедатель», или «Путник»; Агни и сам есть Атри, так же как он есть и Ангираса: от пожирающего желания, переживания и наслаждения формами мира он продвигается вперед к освобожденной истине и восторгу души в обладании ее беспредельным существованием.

Индра, дарующий Свет

Ригведа I.4

surūpakṛtnumūtaye sudughāmiva goduhe ǀ

juhūmasi dyavidyavi ǁ

1. Создателя совершенных форм, как добрую дойную корову для дояра Стад, мы призываем для возрастания день ото дня.

upa naḥ savanā gahi somasya somapāḥ piba ǀ

godā idrevato madaḥ ǁ

2. Приди к нашим возлияниям Сомы, о Сому вкушающий, испей вина Сомы, ведь твое опьянение восторгом, воистину, дарует Свет.

athā te antamānāṁ vidyāma sumatīnām ǀ

mā no ati khya āgahi ǁ

3. Тогда да познаем мы твои верные наивысшие помыслы. Не проявляйся вне нас, приди.

parehi vigramastṛtamindraṁ pṛcchā vipaścitam ǀ

yaste sakhibhya ā varam ǁ

4. Приди, вопроси Индру, чей ум ясно видит, сильного, неодолимого, кто друзьям твоим даровал наивысшее благо.

uta bruvantu no nido niranyataścidārata ǀ

dadhānā indra id duvaḥ ǁ

5. И пусть Заточители[28] нам скажут: «Так вперед же, устремляйтесь к иным полям, возложив на Индру действие ваше».

uta naḥ subhagāṁ arirvoceyurdasma kṛṣṭayaḥ ǀ

syāmedindrasya śarmaṇi ǁ

6. И пусть воители, вершители деяния[29] , объявят нас благословенными всецело, о Достигающий, и да пребудем мы в мире Индры.

emāśumāśave bhara yajñaśriyaṁ nṛmādanam ǀ

patayanmandayatsakham ǁ

7. Принеси для быстрого это быстрое, это величие жертвоприношения, что опьяняет Мужа, продвигая по пути Индру, дарующего радость другу.

asya pītvā śatakrato ghano vṛtrāṇāmabhavaḥ ǀ

prāvo vājeṣu vājinam ǁ

8. Вкусив от этого, о стосильный, ты становишься убийцей Сокрывателей и ты хранишь богатый ум в его богатствах.

taṁ tvā vājeṣu vājinaṁ vājayāmaḥ śatakrato ǀ

dhanānāmindra sātaye ǁ

9. Тебя, богатого в своих богатствах, мы вновь обогащаем, о Индра, о стосильный, дабы спокойно наслаждаться нашими обретениями.

yo rāyo’vanirmahāntsupāraḥ sunvataḥ sakhā ǀ

tasmā indrāya gāyata ǁ

10. Тот, кто в широте своей есть материк блаженства, – друг для дающего Сому, переправляющий верно его, этому Индре воспой хвалу.

Комментарий

Мадхуччхандас, сын Вишвамитры, призывает на приношение Сомы Индру, Повелителя озаренного Разума, для возрастания в Свете. Символика гимна – это символика коллективного жертвоприношения. Тема его – возрастание силы и радости в Индре при вкушении Сомы, вина бессмертия, за чем должно последовать озарение человека, которое устраняет препоны его внутреннего знания и дает ему достигнуть величайшего блеска освобожденного разума.

Но что представляет собой Сома, иногда называемый амрита (amṛta)[30] – сродни греческой амброзии – словно бы это сама сущность бессмертия? Это метафора божественной Ананды, принципа Блаженства, из которого, по ведийской концепции, проистекает существование Человека, это ментальное существо. Тайный Восторг есть основа существования, среда, поддерживающая в нем жизнь, можно сказать, его содержание. В Тайттирийя Упанишаде об Ананде говорится как об эфирной атмосфере блаженства, без которой ничто не может продолжать существование. В Айтарейя Упанишаде Сома, как лунное божество, рождается из чувственного ума в универсальном Пуруше, а когда на свет появляется человек, вновь выражает себя в нем как чувственная ментальность. Ибо восторг есть raison d’être[31] чувственного опыта, или можно сказать, что чувственное восприятие есть попытка перевести тайный восторг бытия в термины физического сознания. Но в физическом сознании – часто символически изображаемом как adri, гора, камень или нечто плотное по веществу, – божественный свет и божественный восторг сокрыты и заперты, они должны быть высвобождены и извлечены из него. Ананда присутствует как rasa, сок, суть, в чувственных объектах и чувственных переживаниях, в растениях и всходах земной природы, и среди этих всходов мистическое растение Сома символизирует тот элемент, стоящий за всеми движениями чувств и их наслаждениями, который источает божественную суть. Эту суть требуется извлечь и, однажды выжав, очистить и сделать насыщенной, пока она не станет лучезарной, полной сияния, полной стремительности, полной энергии – gomat, āṣu, yuvāku. Она становится главной пищей богов, которые, будучи призваны к участию в возлиянии Сомы, получают свою долю наслаждения и силой экстаза возрастают в человеке, поднимая его на уровень его высочайших возможностей, делая его способным на высочайшие переживания. Кто не отдает этот восторг в своем существе как приношение божественным Силам, предпочитая отдаваться чувствам и низшей жизни, те почитают не богов, но пани, властителей чувственного сознания, скупых дельцов в своих ограниченных движениях, которые не выжимают мистическое вино, не приносят очищенное возлияние, не возносят священные гимны. Это пани крадут у нас Лучи озаренного сознания, эти сияющие солнечные стада, и запирают их в пещере подсознательного, в плотной горе материи, совращая даже Сараму, небесную гончую, светоносную интуицию, когда она приходит по их следу к пещере пани.

Но идея, принадлежащая этому гимну, отражает ту стадию нашего внутреннего прогресса, когда пани уже преодолены, и даже Вритры или Сокрыватели, которые скрывают от нас всю полноту наших сил и возможностей, и Валы, которые закрывают нам Свет, уже сломлены. Хотя и на этой стадии существуют силы, стоящие на пути нашего совершенствования. Это силы ограничения, Замыкатели и Хулители, – они не затмевают нам свет и не сдерживают наши силы, но, постоянно подтверждая несостоятельность нашего самовыражения, стараются ограничить его поле и выставить уже достигнутый прогресс препятствием для дальнейшего продвижения. Мадхуччхандас призывает Индру устранить этот порок и утвердить на его месте всевозрастающее озарение.

Принцип, который представляет Индра, – это Ментальная Энергия, освобожденная от ограничений и помрачений нервного сознания. Именно этот просветленный Разум творит правильные или совершенные формы мысли или действия, не искаженные нервными импульсами, не стесненные ложностью чувств. Образ, всплывающий здесь, это образ коровы, щедро дающей молоко дояру стад. Слово go на санскрите означает и корову, и луч света. Двойное значение было использовано ведийскими символистами для создания двойной фигуры, которая для них была больше, нежели просто фигура: с их точки зрения свет был не только отличным поэтическим образом, символизирующим мысль, но и ее реальной физической формой. Так, стада, которые доят, – это Стада Солнца, Сурьи, бога озарения и интуитивного ума, или же Стада Зари, богини, предвещающей солнечное великолепие. Риши просит Индру, чтобы он каждодневно увеличивал этот свет Истины благодаря своей достигшей полноты силе, изливающей лучи богатым удоем на восприимчивый ум.

Действие чистого озаренного Разума поддерживается и усиливается сознательным выражением в нас восторга, присущего божественному существованию и божественному действию, который символизируется вином Сомы. А когда Разум исполнится этого восторга, его действие превращается в опьяненный экстаз вдохновения, благодаря которому лучи, изливаясь щедро и радостно, проникают в него. «Воистину, дарующее свет – твое опьянение восторгом».

Ибо тогда открывается возможность, вырываясь из ограничений все еще навязываемых Заточителями, достичь нечто на границах знания, доступного озаренному разуму. Правильные мысли, правильные чувства – вот полный смысл слова sumati, так как ведийское mati подразумевает не только мыслительный процесс, но и эмоциональную сторону ментальности. Sumati – это свет в мыслях, но еще и светозарная радость и доброта в душе. Однако в нашем отрывке ударение делается на правильном мышлении, а не на эмоциях. Необходимо, тем не менее, чтобы прогресс правильного мышления начинался в границах уже достигнутого сознания; здесь не должно быть вспышек и ослепительных прозрений, которые, превышая наши способности, не поддаются выражению в правильной форме и сбивают с толку воспринимающий ум. Индра должен быть не только тем, кто озаряет, но и тем, кто образует правильные мысли-формы, surūpa-kṛtnu.

Далее риши, обращаясь к соратнику по коллективной йоге, впрочем, возможно, он адресуется и к собственному уму, побуждает его выйти за пределы препон враждебных внушений, противодействующих ему, и, через вопрошание божественного Разума, двигаться вперед к высшему добру, которое уже даровано другим. Ибо именно этот Разум все ясно различает и способен разрешить или устранить еще существующие смуту и туман. Стремительный в движении, интенсивный, полный энергии, он не оступается, благодаря своей силе, на путях, в отличие от порывистых побуждений нервного сознания. Или, возможно, это скорее означает, что благодаря своей неукротимой энергии он не поддается нападкам ни Сокрывателей, ни сил ограничения.

Далее описываются те результаты, к которым стремится провидец. Этим ярчайшим светом, достигающим пределов ментального знания, силы Ограничения удовлетворятся и отступят сами по себе, давая возможность для дальнейшего продвижения и новой светоносной деятельности. Они как бы скажут: «Да, теперь ты имеешь право, которое прежде мы за тобой справедливо отрицали. Продолжай свой победный поход не только по полям, уже тобой завоеванным, но и по другим, еще нехоженным, краям. Целиком положись в этом на божественный Разум, не на свои более низкие способности. Ибо чем полнее отказ от себя, тем большее он дает тебе право».

Слово ārata – двигаться или стремиться, как и родственные ему слова ari, arya, ārya, arata, araṇi, выражают главную идею Веды. Корень ar всегда указывает на движение, усилие, борьбу, на состояние исключительной возвышенности или превосходства; он применим в значении гребли, пахоты, сражения, поднятия, подъема. Следовательно, арий – это человек, который старается осуществить себя в ведийском деянии, внутреннем и внешнем, karma или apas, которое по природе есть жертвоприношение богам. Но деяние описывается также в образах путешествия, похода, сражения, восхождения на вершину. Арийский человек стремится достичь вершин, прокладывает себе путь в походе, который есть одновременно и продвижение вперед, и восхождение. В этом и заключается его «арийство», его arete, добродетель, если употребить греческое слово, производное от того же корня. Ārata и вся фраза может быть переведена так: «Ступайте, стремитесь вперед к иным полям».

Идея подхватывается вновь – как это свойственно тонкой ведийской манере связывать мысли через отзвуки слов – во фразе ariḥ kṛṣṭayaḥ следующего стиха. Я думаю, здесь речь идет не об арийских народах на земле, хотя этот смысл также возможен при идее национальной или коллективной йоги, но о тех силах, которые содействуют подъему человека, о духовно родственных ему силах, связанных с ним как его соратники, союзники, братья, пары в упряжке (sakhāyaḥ, yujaḥ, jāmayaḥ), ибо его устремление есть и их устремление, и они реализуются через его свершение. Как удовлетворяются и уступают дорогу Заточители, так и эти силы, ублаготворенные, должны, в конце концов, признать свою задачу выполненной, когда обретается полнота человеческого блаженства, когда душа отдыхает в мире Индры, приходящем вместе со Светом, в покое достигшей совершенства ментальности, стоящей будто на вершине высшего сознания и Блаженства.

Поэтому изливается божественная Ананда, дабы стать стремительной и интенсивной в этом существе и быть принесенной в жертву Индре для поддержки его стремительных движений. Ибо от этой глубокой радости, явленной во внутренних ощущениях, вспыхивает восторг, делающий сильным и человека, и бога. Божественный Разум получит возможность продвигаться дальше в этом путешествии, которое на этом не заканчивается, и возвратит этот дар в виде новых сил Блаженства, нисходящих на соратника бога.

Именно этой силой Божественный Ум в человеке сокрушил все, что противодействует ему: всех Сокрывающих, осаждающих, их стократные действия воли и мысли; этой силой он оберегал в дальнейшем богатые и многообразные завоевания, добытые в прошлых битвах, от атри и дасью, пожирателей и грабителей нашего добра.

Хотя, продолжает Мадхуччхандас, этот Разум уже преисполнен множества богатств и сокровищ, мы стремимся еще более приумножить его силу изобилия, устраняя тех, кто ограничивает нас, так же как и Вритр, дабы полностью и уверенно владеть своим богатством.

Ибо Свет, в полноте своего величия свободный от ограничений, – это материк блаженства; это та Сила, которая дружески помогает человеческой душе и хранит ее в битве, ведя до самого конца ее похода, до самой вершины ее устремления.

Гимн Божественной Заре

Ригведа V.80

[Риши воспевает божественную Зарю, Дочь Небес, как приносящую Истину, блаженство, светозарные небеса, как созидающую Свет, дарующую видение, пролагающую пути Истины, следующую и ведущую по ним, как устраняющую мрак, как вечную и вечно юную богиню нашего продвижения к божественной природе.]

dyutadyāmānaṁ bṛhatīmṛtena ṛtāvarīmaruṇapsuṁ vibhātīm ǀ

devīmuṣasaṁ svarāvahantīṁ prati viprāso matibhirjarante ǁ

1. Зарю, чей путь ослепителен, госпожу истины, Истиной великую, широко блистающую, чей облик ал, Зарю божественную, несущую с собой небеса света, – ее провидцы почитают мыслями своими.

eṣā janaṁ darśatā bodhayantī sugānpathaḥ kṛṇvatī yātyagre ǀ

bṛhadrathā bṛhatī viśvaminvoṣā jyotiryacchatyagre ahnām ǁ

2. Вот она, несущая видение, пробуждающая человека, делающая пути его легко проходимыми, сама идет впереди него. Как велика ее колесница, как широка и всеохватна богиня, Свет приносит она в начале дней!

eṣā gobhiraruṇebhiryujānā’sredhantī rayimaprāyu cakre ǀ

patho radantī suvitāya devī puruṣṭutā viśvavārā vi bhāti ǁ

3. Вот она, запрягающая свои стада алого света; ее движение неудержимо, создает она богатство непреходящее. Она пролагает пути к блаженству; божественна она, широко сияет ее слава, многие гимны возносятся ей, несет она всякий желанный дар.

eṣā vyenī bhavati dvibarhā āviṣkṛṇvānā tanvaṁ purastāt ǀ

ṛtasya panthāmanveti sādhu prajānatīva na diśo mināti ǁ

4. Вот она в ее двуединой силе земли и неба, появляясь во всем своем блеске, тело свое открывает пред нами. Верно следует она путем Истины, как та, что мудра и знает, и она не ограничивается нашими пределами.

eṣā śubhrā na tanvo vidānordhveva snātī dṛśaye no asthāt ǀ

apa dveṣo bādhamānā tamāṁsyuṣā divo duhitā jyotiṣāgāt ǁ

5. Вот она, ослепительно ее тело, когда обретена она и познана! Встала она в вышине, будто купаясь в свете, чтоб могли мы ее увидеть! Прогоняя всех врагов и все темное, Заря, дочь Неба, пришла со Светом.

eṣā pratīcī duhitā divo nṝnyoṣeva bhadrā ni riṇīte apsaḥ ǀ

vyūrṇvatī dāśuṣe vāryāṇi punarjyotiryuvatiḥ pūrvathākaḥ ǁ

6. Вот она, дочь Неба, словно счастливая женщина, движется навстречу богам, и форма ее все ближе к ним. Раскрывая все желанные блага для приносящего жертву, богиня вечно юная вновь сотворила Свет, как и прежде.

Божественная Заря

Как Солнце есть образ и божество золотого Света божественной Истины, так Заря есть образ и божество явления высшего озарения в ночи нашего человеческого неведения. Заря, дочь Неба, и Ночь, ее сестра, есть две стороны все той же вечной Бесконечности. Непроглядная Ночь, из которой восходят миры, это символ Несознания. Это Океан Несознания, та тьма, сокрытая внутри тьмы, из которой рождается Единый величием Своей силы. Но в мире смертных, в мире нашего помраченного видения вещей, царит меньшая Ночь Неведения, которая окутывает небо, землю и срединный мир: наше ментальное и физическое сознание и наше витальное существо. И именно здесь восходит Заря, дочь Небес, неся сияние своей Истины и блаженство своих щедрот; сбрасывая тьму, будто черное тканое одеяние, словно юная девушка, облаченная в свет, эта невеста лучезарного Господина блаженства совлекает покров с великолепия своих грудей, являя сияющее тело, и побуждает Солнце взойти по восходящему ряду миров.

Ночь нашей тьмы не совсем лишена света. Даже если нет ничего вокруг, даже если все покрыто глубоким мраком, божественное пламя провидческой воли, Агни, светит сквозь густую мглу, даруя свет тому, кто пребывает глубоко во тьме; пусть огонь еще не разгорелся, как разгорится на жертвенном алтаре с приходом зари, и все же, как самый низший и самый высший среди богов, он вершит на нашей земле волю и труды сокрытого Света, несмотря на весь этот окутывающий дым страсти и желания. И звезды светят в ночи, и появляется луна, делая явленными непобедимые деяния беспредельного Владыки. Более того, Ночь всегда выносит тайно в своем чреве лучезарную сестру; эта жизнь нашего неведения, преобразуемая богами через их скрытые деяния в человеке, готовит рождение божественной Зари, с тем чтобы, взойдя на небе, она могла проявить наивысшее творение светозарного Создателя. Ибо божественная Заря есть сила или лик Адити; она – матерь богов; она дает им рождение в нашем человеческом существе в их подлинных формах, более не ограниченных нашей узостью, более не скрытых от нашего видения.

Но великий этот труд должен вершиться в соответствии с порядком Истины, в ее твердо установленные времена, через двенадцать месяцев жертвоприношения, через божественные годы Сурьи-Савитара. Вот почему существует непреложный ритм и чередование ночи и зари, озарений Света и периодов отлучения от него, рассеивания тьмы вокруг нас и вновь ее сгущения над нами, и это происходит до той поры, пока божественное Рождение не свершится окончательно, пока оно не осуществится во всем своем величии, знании, любви и силе. И эти последующие ночи уже отличаются от тех ночей непроглядного мрака, которые наводят ужас возможностью появления врагов, нападения пожирающих демонов разделения; эти же ночи приятны, божественны и благословенны, они равным образом трудятся на благо нашего роста. Ночь и Заря тогда становятся разными по форме, но едиными по духу, они поочереди вскармливают одного лучезарного Младенца. Теперь озаряющие сияния яркой богини ощущаются в этих приятных ночах даже сквозь движения темноты. Поэтому риши Кутса воспевает обеих сестер: «Бессмертные, у кого один возлюбленный, согласные, они обходят небо и землю, образуя оттенки Света; общий путь у сестер, бесконечный; и они следуют им друг за другом, обученные богами; единые они, хотя и различны их формы» (I.113.2, 3). Ибо одна есть светлая Матерь стад, а другая – темная Корова, черная Бесконечность, которую все же можно заставить давать нам сияющее молоко небес.

Таким образом, Зори приходят в постоянном чередовании, трижды десять – мистическое число нашей ментальной природы, – образуя месяц, пока не наступит день, когда откроется нам чудесный опыт, пережитый нашими праотцами в давно минувший век человечества: когда зори сменяли одна другую и не было ночей меж ними, когда они явились к Солнцу, как к возлюбленному, и кружились вокруг него, не покидая вновь, не преходя, лишь как предтечи его периодических восходов. Это произойдет, когда воссияет супраментальное сознание, осуществленное в нашей ментальности, и мы обретем день длиною в год, которым наслаждаются боги на вершине горы вечности. То будет рассвет «наилучшей», или самой высокой, самой блистательной Зари, когда «прогоняя Врага, хранительница Истины, рожденная в Истине, исполненная блаженства, изрекая высочайшие истины, осуществленная во всех щедротах, она приносит рождение и проявление богов» (I.113.12). Пока же каждая заря наступает как первая в череде грядущих и движется к цели тем же путем, которым прежде до нее прошли другие; каждая своим приходом продвигает жизнь вверх и пробуждает в нас «того, кто был мертв» (I.113.8). «Матерь богов, сила Бесконечности, безграничное видение, что пробуждается с жертвоприношением, она создает выражение для помыслов души» и дает нам универсальное рождение во всем, что рождено (I.113.9).

Ведийские риши, вдохновенные поэты, глубоко постигшие красоту и величие физической Природы, не могли не воспользоваться в полной мере образами, возникавшими из этого блистательного и притягательного символа земного рассвета, поэтому при чтении недостаточно вдумчивом или при чрезмерной увлеченности поэтической формой можно не заметить или пропустить их глубинный смысл. Но ни в одном гимне, обращенном к этой прекрасной богине, поэты не забывают дать нам сияющие указания, проливающие свет эпитеты, глубокие мистические идиомы, призванные обратить наше внимание на божественный смысл символа. Особенно охотно прибегают поэты к образу лучей, воплощенных в стадах сияющих коров, вокруг которого они сплели мистическую притчу о риши Ангирасах. Зарю призывают воссиять для нас, как воссияла она для Ангираса о семи устах, для союза провидцев о девяти и десяти лучах, которые совершенным помыслом души, словом, несущим озарение, взломали укрепленные загоны, «загоны мрака», где пани, скупые дельцы и пособники Ночи, держали запертыми сияющие стада Солнца. Лучи Зари восходят словно сияния этих лучезарных стад; сами Зори – словно свободное восходящее движение этих множеств озарений. Чистые и очистительные, они распахивают ворота загона. Заря есть матерь стад, исполненная Истины; она сама – сияющая Корова, и молоко ее – божественный продукт небес, светозарное молоко, что смешано с нектаром богов.

Эта Заря освещает не только нашу землю, но и все миры. Она дает проявление последовательному ряду планов нашего существования, дабы мы могли увидеть все «разнообразные жизни», на которые способны. Она выявляет их оком Солнца и, обратившись к «мирам становления, она восходит над ними всеми как видение бессмертия» (III.61.3). Она сама есть то, что широко сияет, подобно Оку, и, как ее возлюбленный, Солнце, она дарует не только видение, но и слово; «она являет речь для каждого мыслителя», она творит выражение для помыслов души. Тем, кто видит лишь малое, Заря дарует широту видения и проявляет для них все миры. Ибо она божество мысли, «юная и древняя богиня, владеющая полнотой помыслов, которая движется в согласии с божественным законом» (III.61.1). Она богиня воспринимающего знания, которая обладает совершенной истиной; она превысший свет среди других сияний, она рождается как многостороннее всеохватывающее сознательное видение. Она есть свет, исполненный знания, который поднимается из мрака. «Мы переправились на другой берег этой тьмы, – восклицает риши, – Заря восходит, она творит и образует рождения знания» (I.92.6).

Идея Истины постоянно ассоциируется с лучезарной богиней Ушей. Уша пробуждается, полная Истины, благодаря небесным озарениям; она приходит, изрекая слова истины; ее зори светозарны в своем становлении, ибо они истинны – ведь они рождены Истиной; и именно из обители Истины пробуждаются зори. Она – сияющая предводительница совершенных истин, которая пробуждает восприятие к богатству яркого света и распахивает все врата. Могучий, Агни, вступает в великий простор нашего неба и нашей земли, получая побуждение в основании Истины, которое есть основание Зорь; ибо восход этой Зари есть «безбрежное знание Митры и Варуны и, как исполненное восторга, оно всюду утверждает свет, во многих формах» (III.61.7).

Более того, она дарует те богатства, которые мы ищем, и ведет человека по божественному пути. Она царица всех благ, и богатство, которое она дарует, выраженное в мистических символах Коровы и Коня, есть яркое изобилие с высших планов; Агни просит у нее и обретает в ее лучезарном восходе их субстанцию восторга; она дарует смертному вдохновенное знание, изобилие, побуждающую силу и огромную энергию. Это она своим светом создает для смертных Путь; она пролагает для них добрые пути, идти по которым радостно и легко. Она продвигает человека в его странствии. «Ты здесь, – говорит риши, – для силы, знания и великого побуждения; ты есть наше движение к цели, ты побуждаешь нас вступить на путь». Ее путь есть путь света, и она движется по нему на скакунах, запряженных Истиной, сама исполненная Истины, безбрежная ее силой. Она верно следует путем Истины и, как знающая, не нарушает ее направлений. «Поэтому, – говорится дальше в гимне, – о Заря божественная, воссияй для нас, бессмертная, на своей колеснице блаженства, вознося слова Истины; да привезут тебя кони верно ведомые, золотые по масти, необъятные в силе» (III.61.2).

Подобно всем божественным силам, ведущим по Пути, она есть та, кто истребляет врагов. В то время, как арий пробуждается с зарей, пани, скупцы, стерегущие Жизнь и Свет, непробудно спят в сердце тьмы, куда не проникают ее многоцветные лучи знания. Подобно герою во всеоружии, она обращает в бегство наших врагов и рассеивает мрак, словно атакующий боевой конь. Дочь неба приходит со светом, разгоняя врагов и всю тьму. И этот Свет есть свет Свара, лучезарного мира, который Сурья-Савитар должен создать для нас. И поскольку она – божественная Заря лучезарных путей, безбрежная в Истине и несущая нам ее светлый мир, то озаренные поэты почитают ее в своих помыслах. Будто совлекая с себя тканые одежды, невеста Властелина блаженства своими совершенными трудами и совершенным наслаждением творит Свар и в величии своем широко простирается от края до края неба над всей землей; она обретает в небе возвышенную силу, утверждая медовую сладость, и три светозарных простора этого мира начинают сиять от восхитительного видения этой великой Зари.

Потому и восклицает риши: «Вставайте, жизнь и сила пришли к нам, исчезла тьма, близится Свет; она расчистила путь для шествия Солнца; пойдемте же туда, где боги понесут наше бытие вперед, за эти пределы» (I.113.16).

Гимн Всем-Богам

Гимн риши Вамадевы (IV.55), обращенный ко Всем-Богам, предельно ясно раскрывает то высокое устремление или надежду, с каким призывались эти ведийские божества, дабы они содействовали риши в их труде и вели к желанной высшей цели:

«Кто из вас наш избавитель? Кто наш защитник? О Земля и Небо, неподвластные разделению, освободите нас; спасите, о Митра, о Варуна, от смертной доли, которая слишком тяжела для нас! Кто из вас, о Боги, утвердит для нас наивысшее благо в продвижении жертвы?

Те, что озаряют наши высокие изначальные обители, те, что безграничны в знании, восходят рассветами и рассеивают нашу тьму, это они, неуязвимые всеустроители, распределили все для нас; мыслители, приверженные Истине, они воссияли в свете, свершители.

Я ищу себе в сотоварищи с помощью слов озаряющих струящуюся реку Адити, ту, которая есть божественное блаженство. О Ночь и Заря, непобедимые, сделайте так, чтобы обе части Дня защищали нас.

Арьяман и Варуна различают Путь, и Агни, властитель побуждений, – путь к счастливой цели. О Индра и Вишну, утвержденные словом, в совершенстве расширяйте наш мир и покой, в котором есть Силы, – могучую защиту.

Я принимаю возрастания Парваты, и Марутов, и Бхаги, нашего божественного спасителя. Да убережет нас владыка сущего от грехов мира, и сохранит нас Митра вдали от согрешения против Митры.

Сейчас пусть утвердит (певец) богинь – две полусферы, Землю и Небо, вместе со Змеем глубин-оснований через все желанное, обретаемое нами; как если бы для овладения Океаном в своем общем широком строе они открыли (сокрытые) реки, что звучат пылающим Светом.

Да защитит нас богиня Адити вместе с богами, да освободит нас божественный Избавитель, неослабевающий; да не умалим мы основание Митры и Варуны и верховный престол Агни.

Агни есть владыка той безмерной сущности богатств и совершенного наслаждения, он осыпает нас обилием этих даров.

О Заря, голос Истины, царица щедрот, привези нам множество желанных благ, о обладающая всем их изобилием.

Пусть Савитар, Бхага, Варуна, Митра, Арьяман, Индра движутся верно к этой цели для нас с сокровищами нашего блаженства».

Четыре Самодержца

Творение Сурьи-Савитара начинается с череды восходов божественной Зари и растет трудами Сурьи-Пушана в нас, который постоянно пестует ее духовные дары. Но настоящее совершенство, полное осуществление, зависит от рождения и возрастания в нас всех божественных сил, детей Адити, Всех-Богов (viśve devāḥ), в особенности же четырех великих лучезарных Властителей – Варуны, Митры, Бхаги, Арьямана. Индра с Марутами и Рибху, Ваю, Агни, Сома, Ашвины есть, по сути, главные действующие силы; Вишну, Рудра, Брахманаспати, будущая могущественная Триада, создают необходимые условия – так, один размеряет шагами огромную структуру внутренних миров, в которых происходит рост души, другой своим гневом, мощью и неистовым благодеянием движет великую эволюцию и сокрушает врага, бунтаря и злодея, третий всегда побуждает взойти из глубин души семени творческого слова; также Земля и Небо, и божественные Воды, и великие богини, и Тваштар, Создатель форм, – все они либо готовят поле, либо приносят и дают форму необходимому материалу; но над самим абсолютным творением, над его совершенным безбрежным пространством и чистой тканью, над тонкой и строгой гармонией его ступеней, над его озаренной силой и энергией осуществления, над его богатым, чистым и щедрым наслаждением и восторгом эти боги Солнца – Варуна, Митра, Арьяман и Бхага – простерли свою славу и покровительство божественного неусыпного ока.

Сакральные поэмы, в которых восхваляются Все-Боги и Адитьи, сыновья Беспредельности, а также Арьяман, Митра и Варуна, – не просто гимны, формально призывающие богов на жертвоприношение, они относятся к числу самых прекрасных, величественных и глубочайших творений, порожденных человеческой мыслью. Адитьи описываются в образах самых великолепных и возвышенных. Это никак не мифические боги грозы, солнца и дождя, это не смутные аллегории, созданные дикарями в страхе перед загадками природы, но объекты поклонения людей, куда более цивилизованных внутренне и углубленных в самопознании, чем мы сами. Пусть они не сумели запрячь молнии в свои колесницы, не взвесили солнце и звезды, не материализовали все разрушительные силы Природы, чтобы те облегчили им задачу завоевания и господства, но они измерили и познали все земли и небеса внутри человека, бросили свой взгляд в несознательную, подсознательную и сверхсознательную сферы; они разгадали тайну смерти и открыли секрет бессмертия; они искали Единого и нашли Его, узнали и стали поклоняться Ему в величии Его света, мудрости, чистоты и силы. Таковы были их боги, они выражали концепции столь же великие и глубокие, сколь и те, что составили эзотерическую доктрину египтян, или те, которые вдохновляли людей древней, еще первобытной Греции – этих родоначальников знания, заложивших основы мистических ритуалов Орфея или тайных посвящений Элевсина. Но над всем этим возвышался «арийский свет»: доверие и радость, счастливое, равноправное, дружественное отношение с Богами, которое арий принес вместе с собой в этот мир, свободный от угрюмых теней, что пали на Египет в результате соприкосновения с более древними расами, Сыновьями погруженной в глубокие раздумья Земли. Эти боги считали Небо своим отцом, а их провидцы освободили для ария Солнце из нашей материальной тьмы.

Самоозаренное Единое есть цель для ума арийского склада; поэтому провидцы поклонялись ему в образе Солнца. Его, Единосущего, провидцы называли разными именами: Индра, Агни, Яма, Матаришван. Выражения «То Единое», «Та Истина»[32] неизменно встречаются в Веде, когда говорится о Высочайшем и об образе Его трудов в этом проявленном мире – Солнце. В одном из самых возвышенных и мистических гимнов настойчиво повторяется рефрен: «Великое могущество Богов, – То Единое» (III.55.1). Существует цель того движения Солнца по пути Истины, которое, как мы видели, есть также странствие пробужденной и озаренной души. «Сокрытая этой истиной есть та Истина ваша» – Митры и Варуны, – «где распрягают коней Солнца. Десять сотен сходятся там вместе – То Единое, я узрел высочайшего Бога воплощенных богов» (V.62.1). Но в самом себе Единое вневременно, а наши ум и бытие существуют во Времени. «Оно есть ни сегодня, ни завтра; кто знает То, что превыше всего? Когда приближаешься к этому, оно ускользает от нас» (I.170.1). Поэтому нам надо возрасти до него через рождение в себе богов[33] , через приумножение их сильных и лучезарных форм, через созидание их божественных тел. В этом новом рождении и самосозидании заключается подлинная природа жертвоприношения – жертвоприношения, через которое и происходит пробуждение нашего сознания к бессмертию[34] .

Сыновья Бесконечности обретают двойное рождение. Они рождаются высоко, в божественной Истине, как творцы миров и хранители божественного Закона; и рождаются здесь, в самом мире и в человеке, как силы Божественного, космические и человеческие. В зримом мире они – силы мужской и женской природы и энергии вселенной, а внешний их аспект, в качестве богов Солнца, Огня, Воздуха, Вод, Земли, Пространства – сознательных сил, вечно присутствующих в материальном бытии, – дает нам внешнюю или психофизическую сторону арийского богопочитания. Древний взгляд на мир как на реальность психофизическую, а не только материальную, и лежит в основе древних идей о действенности мантры и связи богов с внешней жизнью человека; отсюда вера в силу молитвы, богослужения, жертвоприношения ради достижения материальных целей; отсюда использование их в мирской жизни и в так называемых магических обрядах, что столь заметно в Атхарваведе и стоит за символизмом в Брахманах[35] . Но в самом человеке боги есть сознательные психологические силы. «Силы-воли, они вершат труды воли; они помыслы в наших сердцах; они владыки восторга, которые обретают восторг; они странствуют во всех направлениях мысли». Без них душа человека не может различить, что справа от нее, а что слева, что перед нею, а что позади, понять вещи глупые или мудрые; лишь ведомая ими, может она достичь и обрести «Свет, где нет страха». Поэтому так обращаются к Заре: «О Ты, человеческая и божественная», а боги постоянно описываются как «Мужи» или человеческие силы (mānuṣāḥ, narāḥ); они есть наши «лучезарные провидцы», «наши герои», «наши властители изобилия». Они совершают жертвоприношение в своем человеческом качестве (manuṣvat), одновременно принимая жертву в своем высоком божественном статусе. Агни есть жрец жертвоприношения, Брихаспати – жрец слова. В этом смысле об Агни говорится, как о рожденном из сердца человека; все боги, таким образом, рождаются через жертвоприношение, растут и через свое человеческое действие принимают свои божественные тела. Сома, нектар восторга бытия, просачиваясь сквозь ум, который есть его «сияющее, широко натянутое» очистительное цедило, очищаемый там десятью сестрами, изливается, давая рождение богам.

Но природа этих внутренних сил всегда божественна, отсюда их тяга ввысь, к Свету, бессмертию и бесконечности. Они – «Сыновья Беспредельного сознания, единые в воле и действии, чистые, очищенные в водах, свободные от искажений, свободные от изъянов, неповрежденные в своем бытии. Широкие, глубокие, непобедимые, побеждающие, обладающие многими органами видения, они зрят внутрь, различая искаженные вещи и совершенные; все близко этим Царям, даже то, что всего превыше. Сыновья Бесконечности, они обитают в движении мира и поддерживают его; боги, они охраняют все мироздание; с далеко простирающейся мыслью, исполненные Истины, они охраняют Мощь» (II.27.2-4). Они есть цари вселенной, и человека, и всех народов (nṛpati, viśpati), самодержцы, миродержцы, но не как Титаны, стремящиеся сохранить ложь и разделение, а как властители Истины. Ибо их мать – это Адити, «в ком нет двойственности», Адити «светозарная, нераздельная, кто поддерживает божественную обитель, мир Света», и ей сыновья «вечно бодрствующие, остаются верны». Они есть «самые прямые» в своем бытии, воле, мысли, радости, действии, движении, они «мыслители Истины, и закон их природы есть закон Истины», они «видящие и слышащие Истину». Они есть «возничие колесницы Истины, у которых престол в ее дворцах, чистые в различении, непобедимые, Мужи, с широким видением». Они есть «Бессмертные, кому ведома Истина». Таким образом, свободные от лжи и искажения, эти божества внутренней природы поднимаются в нас к своему исконному дому, плану бытия, миру. «Дважды они рождены, истинные в своей сущности, они основываются на Истине, безбрежные и единые в Свете, они обладают ее лучезарным миром».

В своем движении ввысь боги устраняют прочь от нас зло и неведение. Это они «переправляют за пределы, в существование безгрешное и нераздельное». Вот почему они есть «боги, которые избавляют и освобождают». Для врага, для противника, для злодея их знание становится подобно широко расставленным силкам, ибо для него свет есть причина слепоты, а божественное движение добра – явление зла и преграда; однако душа арийского провидца минует эти опасности, словно кобылица, стремительно уносящая колесницу. Ведомый богами арий обходит все западни, расставленные злом, как камни на дороге. Какой бы ни совершил он грех против беспредельного единства, чистоты и гармонии Адити, Митры и Варуны, они прощают его, дабы он мог надеяться обрести широкий Свет, где нет страха, надеяться, что долгие ночи не придут к нему. То, что ведийские боги являются не просто силами физической природы, но психическими сознательными силами, стоящими за всем и внутри всего сущего в космосе, становится ясно через связь их космического характера с этим спасением от греха и неистины. «Ибо вы те, кто правит миром силой своего всезнающего разума, мудрецы, познавшие все, что в покое и в движении, перевезите ж нас, о боги, за пределы греха, нами содеянного или несодеянного, к блаженству» (X.63.8).

Постоянно мы встречаем образ пути и путешествия, того Пути Истины, по которому нас ведут благодаря божественному руководству. «О Сыны Беспредельности, даруйте нам безмятежный мир, сделайте для нас добрые пути, по которым легко идти к блаженству» (X.63.7). «Легко проходим ваш путь, о Арьяман, о Митра, он свободен от терний, о Варуна, и совершенен» (II.27 6). «Те, кого Сыны Беспредельности ведут своим добрым руководством, приходят, минуя все грехи и все зло, к блаженству» (X.63.13). Цель всегда одна: благоденствие, широкое блаженство и мир, немеркнущий Свет, безбрежная Истина, Бессмертие. «О вы, боги, отведите подальше от нас враждебную (разделяющую) силу, дайте нам безбрежный покой ради блаженства» (X.63.12). «Сыны Беспредельности даруют нам немеркнущий Свет». «Сотворите Свет, о вы, знатоки нашего жертвоприношения». «То всевозрастающее рождение ваше мы хотим познать сегодня, о Сыны Беспредельности, что творит безмятежность, о Арьяман, даже в этом мире страха». Ибо создается тот «Свет, где нет опасности», где нет страха смерти, греха, страдания, неведения, – это свет нераздельной, беспредельной, бессмертной, упоенной Души сущего. Ибо «они есть восторженные властители Бессмертия, этот Арьяман, и Митра, и Варуна, всеобъемлющий».

Однако именно в образе Свара, мира божественной Истины, описывается конечная цель. «Да достигнем мы – таково их устремление – Света Свара, Света, которого никто не в силах разорвать на части». Свар есть великое, незыблемое рождение Митры, Варуны, Арьямана, которое пребывает в светозарных небесах души. Всевластвующие Цари, в силу того что они возрастают совершенно и нет в них никакого искажения, утверждают нашу обитель в небесах. Это и есть тот тройственной мир, в котором достигшее высот сознание человека находит отражение трех божественных принципов бытия: его бесконечное существование, его бесконечную сознательную силу, его бесконечное блаженство[36] . «Три земли они несут, три неба, три деяния этих богов внутри в Знании; Истиной, о Сыны Беспредельности, велика та ваша безбрежность, о Арьяман, о Митра, о Варуна, она величественна и прекрасна. Три небесных мира света они поддерживают, боги, сияющие золотом, чистые и очищенные в водах; бодрствующие, неодолимые, они не смыкают веки, они проявляют безбрежность для смертного, правого» (II.27.8, 9). Эти всеочищающие воды есть потоки дождя, изобилия, это реки, льющиеся с небес Истины. «Они везут колесницу света, они неумолимы в знании, безгрешные, они облачаются в дождь и изобилие небес ради блаженства» (X.63.4). Изливая это изобилие, они готовят наши души для восхождения к истоку его, к высшему океану, из которого нисходят светоносные воды.

Мы увидим, какое важное место занимает эта великая триада – Варуна, Митра, Арьяман – в гимнах, обращенных ко Всем-Богам и к Сыновьям Беспредельной Матери. Вместе с Бхагой, который есть четвертый завершающий элемент проявления божественной природы, они господствуют в мыслях риши, когда те свершают решающее восхождение к вершинам совершенной истины и бесконечности. Этой своей исключительной ролью они обязаны тому особому характеру и функциям, которые проявляются зачастую не столь заметно, но лежат в основе их совместного действия, их единой природы света, их общего достижения. Ибо у них один свет, одна задача, они совершенствуют в нас единую нераздельную Истину; союз всех этих богов в нашей природе, достигшей гармонии и универсальности[37] , и есть цель, к которой устремлена ведийская мысль в этих гимнах, обращенных к Адитьям. Однако союз возникает из объединения всех этих сил, ибо у каждого бога есть своя собственная природа и функции. Эти Четверо должны довести состояние всей обожествленной природы до полного совершенства через естественное взаимодействие ее четырех сущностных элементов. Ибо суть Божества – это всеохватное, беспредельное и чистое существование; Варуна приносит нам беспредельный океанский простор божественной души с ее небесной, изначальной чистотой. Божество – это безграничное сознание, совершенное в знании, чистое, а потому светозарное и верное в своем различении вещей, всецело гармоничное и радостное в своем согласии с их законом и природой; Митра приносит нам этот свет и гармонию, это правильное различение и дружеское согласие, счастливые законы освобожденной души, согласной с собой и с Истиной во всех ее богатых мыслях, сияющих действиях и тысячекратном наслаждении. Божество в своем собственном бытии – это чистая и совершенная сила, а в нас – это вечная устремленность ввысь, движение сущего к его источнику и истине; Арьяман приносит нам эту могущественную силу и истинно направляемое радостное внутреннее восхождение. Божество – это чистый, беспорочный, всеохватывающий восторг, наслаждающийся собственным беспредельным бытием и, в равной мере, наслаждающийся всем, что воздвигает внутри себя; Бхага царственно дарует нам этот восторг освобожденной души, ее свободное и абсолютное владение собой и миром.

Эти Четверо, по сути, представляют собой будущее фундаментальное триединство Сатчитананды – Существования, Сознания, Блаженства с самосознанием и собственной силой, Чит и Тапас, как двумя неотъемлемыми качествами Сознания; но здесь этот принцип выражается в своих космических терминах и эквивалентах. Престол и основание Царя Варуны лежит во всепроникающей чистоте Сат; Митры, Блаженного и Могучего, любимейшего из Богов – во всеобъединяющем свете Чит; Арьямана со множеством колесниц – в движении и всеразличающей силе Тапаса; Бхаги – во всеохватной радости Ананды. Но поскольку в осуществленной божественной природе все эти вещи образуют единое целое, поскольку каждый из элементов триединства содержит в себе и все остальные и ни один из них не может существовать отдельно от другого, то каждый из Четверых в силу присущего ему качества обладает и каждым общим атрибутом всех своих братьев. Вот почему, если мы не подходим к чтению Веды с тем же тщанием, с каким она писалась, мы рискуем пропустить ее тонкие отличия, увидев только нерасчлененные общие функции этих светозарных Царей – тем более, действительно, во всех гимнах сущностное единство богов при всем их различии делает затруднительным для ума, неприученного к восприятию тонкостей психологической истины, увидеть в описании ведийских божеств нечто более глубинное, чем просто необъяснимое множество общих или взаимозаменяемых атрибутов. Но особенности и различия, встречающиеся при их описании, имеют такое же большое значение и силу, как и в греческой или египетской системе символов. Каждый из богов содержит в себе всех остальных, но при этом остается собой, неся свою особую функцию.

Эта природа различий между четырьмя Богами и объясняет то разное положение, которое они занимают в Веде. Варуна безусловно первый и наиболее значимый из всех них, ибо реализация бесконечного существования есть основа ведийского совершенства: стоит обрести безбрежность и чистоту божественного бытия, как за этим с неизбежностью последует все остальное, что содержится в нем в качестве его силы и присуще его природе. Митра воспевается в гимнах весьма редко, разве что вместе с Варуной или же как имя и форма других богов – чаще всего, космического труженика Агни, – когда, обретая благодаря своим действиям гармонию и свет, они раскрывают в себе божественного Друга. Самое большое число гимнов к светозарным Царям обращено к этой объединенной силе Митры-Варуны, небольшое число гимнов – отдельно к Варуне или же к Варуне-Индре, лишь один к Митре, два или три к Бхаге и ни одного к Арьяману. Ибо когда заложена основа беспредельной широты и чистоты бытия, на этом основании должна осуществиться лучезарная гармония действия всех богов в соответствии с законами различных планов нашего существа от духовного до материального; а это и есть единая пара Митры-Варуны. Сила Арьямана едва ли рассматривается в качестве независимого принципа – точно так же, как энергия или сила в мире есть просто проявление, движение или динамический аспект существования, – она есть просто предварительная работа, освобождение сознания, знания, Истины, присущей вещам, и воплощение их в качество энергии и форму действия, или же это просто фактическое выражение самораскрывающегося и самоовладевающего движения, посредством которого Бытие и Сознание претворяют себя как Блаженство. Поэтому к Арьяману всегда обращаются совместно с Адити или Варуной, или же с Митрой, или вместе со всей великой осуществляющей Триадой, или же в общем обращении ко Всем-Богам и Адитьям.

Бхага, с другой стороны, есть венец нашего движения к обладанию сокровенной божественной Истиной нашего существования; ибо суть этой Истины есть блаженство. Бхага – это сам Савитар; Всенаслаждающийся есть Создатель, воплощенный в божественной цели своего творения. Поэтому он скорее конечное достижение, чем осуществляющая сила, или же завершающая сила, он, скорее, владеющий всем изобилием, а не дарующий наши духовные щедроты.

II

Упанишады

Введение

1

Упанишады – высочайшее творение индийского разума и, как таковое, как наивысшее самовыражение гения Индии, ее возвышеннейшая поэзия, величайшее достижение ее мысли и слова, Упанишады не могут быть просто литературным или поэтическим шедевром; это широкий поток духовного откровения, непосредственного и глубокого, свидетельство и результат единственной в своем роде ментальности и необычной направленности духа. Упанишады одновременно являются великими священными писаниями – ибо в них запечатлен глубочайший духовный опыт – и откровениями озаренной интуитивной философии неисчерпаемого света, силы и широты; это духовные поэмы абсолюта, будь то в стихах или в ритмической прозе, исполненные совершенства, поразительные по вдохновенности и точности выражения, изумительные по ритмике и образности. Так выражает себя разум, в котором философия, религия и поэзия стали едины, – ибо эта религия не заканчивается на культовости, не ограничивается религиозно-этическими целями, а возвышается до бесконечного открытия Бога, или истинного «Я», открытия нашей высочайшей и целостной реальности духа и бытия, и говорит, пребывая в экстазе светоносного знания, в экстазе живого, осуществленного опыта; а эта философия является не абстрактным теоретизированием на тему Истины или схемой логических умопостроений, но самой Истиной – увиденной, почувствованной, пережитой, хранимой в сокровенной сути разума и души и радостно изрекаемой в восторге убедительного постижения и овладения; и эта поэзия есть труд эстетического ума, вознесшегося над обычным полем своей деятельности, чтобы выразить чудо и красоту редчайшего духовного самопрозревания и глубочайшей просветленной истины себя, Бога и вселенной. Здесь интуитивный разум и тонкий психологический опыт ведических провидцев достигают кульминации, в которой Дух, словами Катха Упанишады, обнажает собственное тело, глашатайствует глаголом собственного самовыражения и раскрывает перед умом вибрации ритмов, которые при повторении в духовном слухе словно укрепляют душу и возносят ее, удовлетворенную и счастливую, к вершинам самопознания.

Этот характер Упанишад надо особо отметить, потому что им пренебрегают западные переводчики, старающиеся выявить интеллектуальный смысл и упускающие богатую жизнь мыслесозерцания и восторг духовного опыта, которые превращали и продолжают превращать древние стихи в откровение не только для интеллекта, но и для души и всего существа тех, кто способен проникнуть в стихию движения этой речи, а пользуясь старинным выразительным словом, превращали их в шрути (śruti) – не в интеллектуальную мысль и слово, но в духовное слышание, во вдохновенное священное Писание. Сегодня нет надобности в доказательствах ценности философского содержания Упанишад – даже если бы не существовало многочисленных признаний самых великих умов, то в пользу Упанишад свидетельствовала бы вся история философии. Упанишады признаны как источник ряда глубоких философских систем и религий, которые проистекали из них и распространялись по Индии, словно великие индийские реки из своей гималайской колыбели, оплодотворяя ум и жизнь народа, сохраняя на протяжении долгих столетий его живую душу, которая постоянно припадала к ним в жажде света и получала его из этих неисчерпаемых животворных вод. Буддизм во всех своих ответвлениях был только воспроизведением, под новым углом зрения и в обновленных формулировках и определениях, одной из сторон изложенного в них опыта; буддизм понес этот опыт, преобразованный по форме, но едва ли по содержанию, по всей Азии и к западу в сторону Европы. Идеи Упанишад прослеживаются во многих мыслях Пифагора и Платона, они составляют глубинную основу философии неоплатоников и гностиков, которые в столь значительной степени повлияли на философское мышление Запада, суфизм же снова повторил их уже на языке другой религии. Большая часть немецкой метафизики по сути есть не что иное, как интеллектуальное развитие великих реальностей, увиденных с более значительных духовных позиций в этом древнем учении, а современная мысль быстро вбирает их в себя, выказывая при этом настолько живую и интенсивную восприимчивость, что можно ожидать революции как философского, так и религиозного мышления; иногда эти идеи просачиваются в виде различных неявных влияний, иногда медленно вливаются по прямым и открытым каналам. Едва ли существует значительная философская идея, которую нельзя было бы соотнести с соответствующим опытом, замыслом или указанием этих древних писаний, – а между тем, по мнению некоторых, все это – лишь досужие умствования, за которыми не стоит ничего, кроме грубого, варварского, натуралистического и анимистического невежества. Постоянно обнаруживается, что даже крупнейшие обобщения Науки суть применение к истине физической Природы формул, уже открытых индийскими мудрецами в их первоначальном, самом широком смысле в более глубокой истине духа.

И все же эти произведения не являются плодом интеллектуального философствования, метафизического анализа, который нацелен на определение понятий, на отбор идей и выделение тех из них, которые представляются истинными, на логическое выражение истины или на поддержку ума в его интеллектуальных предпочтениях посредством диалектических рассуждений и который удовлетворяется выдвижением единственного решения проблемы бытия в свете той или иной идеи разума и рассмотрением всего сущего только под этим углом, в этом фокусе и заданной перспективе. Упанишады не могли бы обладать такой неисчерпаемой жизнеспособностью, не могли бы так долго оказывать неубывающее влияние, давать такие результаты, о которых можно судить по нынешнему независимому их подтверждению совершенно новыми методами и в совершенно новых сферах поиска, если бы они носили такой характер. Только потому, что древние провидцы Истину видели, а не умозаключали о ее существовании, потому, что они облекли Истину в могучую плоть интуитивных идей и очевидных образов – плоть идеальной прозрачности, через которую наш взор проникает в беспредельное, – потому, что они прозревали вещи в свете самосущности и озирали их оком Бесконечности, поэтому их слова обрели вечную жизнь и бессмертие, поэтому они исполнены бездонного смысла, неопровержимой достоверности и утоляющей окончательности, которая в то же время есть бесконечное начало Истины, к коей в конце концов вновь сходятся все наши пути поиска и постоянно возвращаются умы человечества в эпохи величайших прозрений. Упанишады есть Веданта – книга знания, в большей степени даже, чем Веды, – но знания в более глубоком, индийском понимании этого слова, джняна (jñāna). Не просто мышление и рассудочное рассмотрение, постижение интеллектом умственных форм истины, но видение истины душой и жизнь в истине всей силой нашего внутреннего существа, духовное усвоение путем отождествления себя с объектом познания – вот что такое джняна. А поскольку такого рода непосредственное знание может обрести полноту только при интегральном познании сущности, то именно сущность стремились познать ведантистские мудрецы, и не просто познать, но жить в ней, став едиными с ней через отождествление. Пойдя этим путем, они с легкостью постигли, что сущность человека едина с универсальной сущностью всего, которая, в свою очередь, тождественна Богу или Брахману, трансцендентному Существу или Существованию; мудрецы прозревали, ощущали, жили в самой сути всего сущего во вселенной и в истине внутренней и внешней жизни человека благодаря свету этого единственного и всеобъемлющего видения. Упанишады – это эпические гимны самопознания, миропознания и богопознания. Великие формулировки философских истин, которыми они изобилуют, не являются абстрактными интеллектуальными обобщениями, чем-то, способным только блистать и освещать разум, но не жить и не возвышать душу; это пламена-светочи интуитивных озаряющих прозрений, это прикосновения-видения единого Бытия, трансцендентного Божества, божественной и универсальной Сущности и откровения ее связи с предметным и тварным миром в этом великом космическом проявлении. Напевы вдохновенного знания, они, как и все гимны, проникнуты религиозной устремленностью и восторгом, но не узко интенсивного типа, свойственного низшему религиозному чувству, они вознесены над культовостью и условными формами богопочитания к универсальной Ананде Божественного, которая дается нам сближением и соединением с самосущим и универсальным Духом. Хотя в центре внимания здесь внутреннее видение и нет прямой связи с внешним действием человека, вся высочайшая этика буддизма и позднего индуизма вышла из самой жизни и смысла тех истин, которым Упанишады дали выразительную форму и силу, – и здесь есть нечто большее, чем в любой этической концепции или в умственном правиле добродетельной жизни, здесь есть возвышенный идеал духовного действия, основанного на единстве с Богом и всем живым. Вот почему и после исчезновения жизненных форм ведического культа Упанишады сохранили жизнеспособность и творческую силу и смогли вызвать к жизни великие религии богопреданности и мотивировать непреходящую индийскую идею Дхармы.

Упанишады есть творение озаренного и интуитивного разума и его просветленного опыта, и этим высоким источником предопределены и отмечены все их содержание, структура, стиль, образность, ритмика. Эти возвышенные и всеобъемлющие истины, эти видения единства, сущности и универсального божественного бытия отчеканены в лаконичные и монументальные фразы, которые сразу привлекают к ним взор души, обнаруживают перед нею свою реальность и побуждают стремиться к ним и переживать их; или же эти истины облечены в поэтические речения, полные озаряющей силы и выразительных оттенков мысли, позволяющих раскрыть всю бесконечность через конечный образ. В них раскрывается Единое, но наряду с этим – и множество его аспектов, каждый из которых явлен во всей полноте своего значения за счет широты и силы словесного выражения, причем просветленная точность каждого слова и всей фразы в целом позволяет каждому аспекту словно самораскрыться в нужном месте и в нужной связи. Самые значительные метафизические истины и тончайшие нюансы психологических переживаний охвачены в едином вдохновенном движении словообразов, одновременно точных для зрящего разума и полных бесконечной недосказанности для совершающего открытие духа. Здесь есть отдельные фразы, самостоятельные двустишия, краткие пассажи, каждый из которых содержит суть обширной философии, но в то же время отражает лишь аспект, лишь часть безграничного самопознания. Здесь все очень емко, все преисполнено смысла и вместе с тем – изложено с абсолютной ясностью и светоносной лаконичностью, но и с безмерной полнотой. Такого рода мысли не подходит медлительный, тщательный, пространный метод логического рассуждения. Пассаж, предложение, двустишие, строка, даже полустрока следуют друг за другом с некоторым интервалом, заполненным невыраженной мыслью, безмолвием, в котором звенит эхо предшествующей фразы, мыслью, включенной в целостное внушение и подразумевающейся самой стопой, которую, однако, уму предлагается ради собственной пользы обнаружить самому; и эти интервалы емкого безмолвия велики, движение мысли напоминает поступь Титана, шагающего со скалы на скалу над безбрежными водами. Структура каждой Упанишады обнаруживает совершенное всеобъемлющее единство, неразрывную проработанную взаимосвязь различных гармонических частей, но такую, какой мог достичь только разум, охватывающий взором широкие объемы истины и задерживающийся лишь для отыскания нужного слова в насыщенном безмолвии. Ритм стихов или ритмизованной прозы соответствует скульптуре мысли и фразы. Метрическая форма Упанишад – это четыре полустроки, каждая из которых четко выделена; строка чаще всего является завершенной и целостной и содержит законченную мысль; полустроки, содержащие две мысли или различные части одной, соединены и дополняют друг друга; ритмическое звучание соответствует тому же принципу: каждая стопа коротка и оформлена отчетливой завершающей паузой, заполненной певучим эхом, долго вибрирующим во внутреннем слухе; каждая строка подобна волне бесконечности, несущей в себе молвь целого океана. Такая поэзия – слово видения, ритм духа – не создавалась ни до Упанишад, ни после них.

Образный строй Упанишад есть по большей части развитие ведического типа образности и, хотя обыкновенно предпочтение отдается ничем не прикрытой ясности или прямому просветляющему образу, нередко те же самые символы используются способом, весьма близким по духу и методу, в менее «специальной» его части, к древнему символизму. Как правило, именно этот элемент, недоступный более нашему образу мышления, и сбивал с толку некоторых западных исследователей, заставляя их восклицать, что Упанишады представляют собой смесь из возвышеннейших философских умозрений и первого невразумительного лепета младенческого ума человечества. Упанишады не являются революционным отходом от ведического ума, от его темперамента и фундаментальных идей – это его продолжение и развитие, в известной степени, это расширяющая его трансформация, в смысле ясного и четкого выражения всего, что было скрыто как тайна в символическом языке Вед. Упанишады начинают с использования образов и ритуальных символов Вед и Брахман, которые затем преобразуются так, чтобы выявился их внутренний и мистический смысл, долженствующий служить своего рода психической точкой отсчета для собственной высоко развитой и более отчетливо духовной философии. Есть много мест именно такого рода, особенно в прозаических Упанишадах, где говорится – в манере, недоступной непосвященным, туманной и даже непонятной современному уму – о психическом смысле идей, некогда распространенных в ведическом религиозном уме, о различиях между тремя типами Вед, тремя мирами и о прочих вещах этого же ряда; однако, поскольку в Упанишадах они ведут к глубочайшим духовным истинам, эти места никак нельзя отбросить в качестве младенческой невнятицы разума, лишенной смысла или доступной уразумению связи с мыслями высшего порядка, которые являются их кульминацией. Напротив, мы обнаруживаем в них достаточно глубокий смысл, как только оказываемся в состоянии проникнуть внутрь их символики. Это происходит при психофизическом подъеме к психо-духовному знанию – сегодня мы определили бы это в более интеллектуальных, менее конкретных и образных терминах, но смысл сохраняет свою ценность для тех, кто занимается Йогой и заново открывает секреты нашего психофизического и психо-духовного существа. Типичные пассажи такого свойства, своеобразно выражающие психические истины, это объяснения Аджаташатру сна и сновидений или пассажи из Прашна Упанишады о витальном принципе и его движениях, или те, в которых затрагивается ведическая идея противоборства богов и демонов, здесь приобретающая более духовное истолкование, ведические же божества более открыто, чем в Ригведе и Самаведе, характеризуются и призываются сообразно их внутренним функциям и духовным силам.

В качестве примера такого развития ведической идеи и образа я могу процитировать отрывок из Тайттирия Упанишады, в котором Индра прямо предстает как сила и персонификация божественного разума:

«Он, кто есть в Ведах Бык универсальной формы, он, кто рожден в священных ритмах от Бессмертного, – да удовлетворит меня Индра через разум. О Боже, пусть стану я сосудом Бессмертного. Пусть будет тело мое полно видения, а язык мой – сладости, пусть уши мои слышат то, что велико и просторно. Ибо ты есть оболочка Брахмана, прикрытая и сокрытая разумом»[38] .

Сходный пассаж можно процитировать и из Иша Упанишады, где к Сурье, богу Солнца, обращаются как к божеству знания, чья наивысшая форма лучезарности есть единство Духа, а его лучи, достигающие нашего ментального уровня в рассеянном виде, являются сияющим распространением мыслящего разума и заслоняют его собственную бесконечную супраментальную истину, тело и сущность этого Солнца, истину духа и Вечного:

«Лик Истины сокрыт золотым заслоном. О питающее Солнце, его раскрой во имя закона истины, яви взору. О кормилец, о единственный Риши, о удерживающий Яма, о Сурья, о сын Отца созданий, выстрой и сосредоточь свои лучи; этот Блеск, благословеннейшая из всех твоих форм, что я вижу, Он, кто есть это, этот Пуруша, Он есть я»[39] .

При различии этих отрывков их родство с образным строем и стилем Вед просто бросается в глаза; последний же отрывок есть на самом деле перефразировка или перевод в позднейший и менее зашифрованный стиль ведического гимна Атри:

«Сокрыта твоей истиной та Истина, что неизменна вовеки там, где распрягаются кони Солнца. Там десять тысяч стоят вместе – Это есть Единый: я видел высшее Божество воплощенных богов»[40] .

Ведическая и ведантистская образность чужда нашему современному менталитету, который не верит в живую истину символа, потому что озаряющее воображение, запуганное интеллектом, не смеет больше принимать душевное и духовное видение, отождествляться с ним и отважно воплощать его в образы; но эта образность, конечно, не имеет ничего общего с младенческим или примитивным и варварским мистицизмом; этот язык, такой живой, яркий, исполненный светоносной поэтичности интуитивный язык, есть естественное отражение высоко развитой духовной культуры.

Интуитивная мысль Упанишад отправляется от этих конкретных образов и символов, от слов, при помощи которых ведические риши первоначально полностью передавали смысл посвященным, но утаивали глубинную суть от обыкновенных умов, она переводит их на менее зашифрованный язык и затем находит для выражения их смысла другие образы, блистательно ясные и возвышенные, другие слова, сразу раскрывающие все сияние духовной истины. Этот процесс, этот труд раннего ума Индии можно проследить по прозаическим Упанишадам, где символы используются как средство перехода к открытому выражению духовной сути. Отрывок из Прашна Упанишады, касающийся силы и значения мистического слога АУМ (ОМ), показывает нам первую стадию процесса:

«Этот слог ОМ, о Сатьякама, он есть высший и он есть низший Брахман. Поэтому человек знания проходит через этот дом Брахмана к тому или к другому. Если сосредоточиться на одной букве, она дает человеку знание и скоро тот достигает всего на земле. И Рики ведут его в мир людей и, достигши там совершенства в Тапасе и Брахмачарье и в вере, испытывает он величие духа. Если удвоенной буквой достигает он совершенства в уме, то ведут его Яджусы в средний мир, в лунный мир Сомы. В мире Сомы он испытывает великолепие духа и возвращается вновь. А тот, кто строенной буквой, всем этим слогом ОМ, сосредоточится на высочайшем Пуруше, тот достигнет совершенства в свете, который есть Солнце. Как змея сбрасывает с себя кожу, воистину, так освобождается он от греха и от зла и Саманы ведут его в мир Брахмана. Из гущи живых душ видит он того, кто выше высочайшего, Пурушу, который возлежит в этом дворце. Три буквы подвержены смерти, но вот употреблены они нераздельно и совместно друг с другом, тогда внутреннее, внешнее и промежуточное действия духа соединены в совершенном употреблении, и дух знает и неколебим. Этот мир достигается Риками, средний мир – Яджусами, и Саманами – тот мир, о котором знающие поведали нам. Человек знания приходит к Нему через ОМ, обитель его, воистину, – к высочайшему Духу, который безмятежен, который вне времени, вне страха, который бессмертен»[41] .

Здесь символика все еще темна для нашего понимания, но есть указания, несомненно свидетельствующие о том, что за ней стоит психический опыт, ведущий к различным стадиям духовной реализации; их три – внешняя, ментальная и супраментальная, результатом последней становится высшее совершенство, полное и интегральное приобщение всего существа к покойной вечности бессмертного Духа. В более поздней Мандукья Упанишаде прочая символика уже отринута, и мы допущены к ничем не завуалированному смыслу. Тут и возникает знание, к которому современная мысль возвращается другими, совершенно отличными методами: интеллектуальным, рациональным и научным; знание о том, что за деятельностью нашего наружного, физического сознания скрывается деятельность другого сознания, сублиминального, – другого, но того же самого, – чьим поверхностным проявлением выступает наш бодрствующий ум; выше же всего – возможно, так мы полагаем сегодня – духовное сверхсознание, в котором, вероятно, и можно найти наше наивысшее состояние и тайну нашего бытия. Вчитавшись в отрывок из Прашна Упанишады, мы можем убедиться, что в нем уже содержится это знание, так что, я полагаю, мы можем совершенно рационально заключить, что это и другие высказывания древних мудрецов, в какое бы недоумение ни повергали они своей формой рациональное сознание, не могут быть отброшены как инфантильный мистицизм, поскольку представляют собой образное выражение, характерное для менталитета тех времен, того, к чему своими путями сегодня приходит и разум, свидетельствуя, что это истина, очень глубокая истина, и подлинная реальность знания.

Стихотворные Упанишады используют ту же насыщенную значением символику, но в несколько облегченном ключе; большая часть стихов переходит от образного к прямому выражению. Сущность, Дух, Божественное в человеке и тварях, в Природе, во всем сущем в этом мире и в других мирах, и за пределами космоса, Бессмертное, Единое, Бесконечное без завес воспевается в гимнах во всем величии его вечной трансцендентности и многообразности самопроявлений. Несколько отрывков из поучений Ямы, бога Закона и Смерти, обращенных к Начикетасу, могут продемонстрировать это:

«ОМ есть этот слог. Этот слог есть Брахман, этот слог есть Всевышний. Тот, кто знает нетленный ОМ, что бы ни желал он, все – его. Это опора наилучшая, это опора высочайшая, когда познает это человек, он возвеличивается в мире Брахмана. Всеведущий не рождается и не умирает, ниоткуда он не появился и не есть он кто-то. Он не рожденный, он постоянный и вечный, он Древний Днями, тот, кто неубиваем при убиении тела…

Он сидит на месте и странствует далеко, он возлежит и движется во все стороны. Кто, как не я, знает это экстатическое Божество? Мудрый приходит к пониманию того, что великий Господь и «Я» укоренены и бестелесны в этих бренных телах, и более он не скорбит. Ни наставлением нельзя завоевать это «Я», ни мощью ума, ни ученостью большой – кого Дух изберет, только ему Он покорится и ему Дух этот раскроет само свое тело. Кто не перестал творить зло, кто не сосредоточен и не умиротворен, чей ум не обрел покой, мудростью ума не придет он к знанию. Тот, для Кого воители и мудрецы есть пища на пиршестве, а смерть острая приправа, кому ведомо, где Он? …

Самосущий створки врат распахнул наружу, поэтому человек смотрит наружу, а не внутрь себя, только редкие мудрецы обращаются взглядом внутрь в поиске бессмертия и лицом к лицу встречаются с «Я». Младенческий ум тянется к поверхностным желаниям и попадает в сети смерти, широко простертые для нас, но мудрый знает о бессмертии и не ищет постоянного в том, что непостоянно. Этим «Я» познает человек форму и вкус, запах и ощущение, и радость от них, что же еще здесь остается? Мудрый приходит к пониманию великого Господа и «Я», через них он видит все, что есть в душе пробужденной, и все, что есть в душе спящей, и не скорбит более. Познавший это «Я», этого Сущего, вкушающего сладость, близкого живому существу, властителя того, что было и что будет, уже не отвернется ни от чего на свете. Он знает его, кто был рожден издревле от Тапаса, кто был рожден издревле от вод и кто вошел и пребывает в тайной пещере бытия со всем сущим. Он знает ее, рожденную жизненной силой, бесконечную Мать, в которой все боги, ее, кто вошла и пребывает в тайной пещере бытия со всем сущим. Это Огонь всезнающий, и скрыт он в двух кусках древесины, как дитя во чреве беременной женщины; это Огонь, которому должны поклоняться люди, бессонно его блюдущие и жертвы ему приносящие. Он есть то, из чего Солнце восходит и во что заходит – и в нем все боги имеют основу, и никто не может превзойти его. Что – здесь, воистину, то – и в иных мирах, и что – там, воистину, согласно тому – и все, что здесь. Тот идет от смерти к смерти, кто видит здесь только различие. Пуруша величиной не больше пальца пребывает в самой сути человека и владычествует над всем, что было и что будет, познавший это более не отвернется ни от чего на свете. Пуруша размером с человеческий палец, он подобен огню без дыма, он есть Владыка того, что было и что будет, это он есть сегодня, и это он есть завтра тоже»[42] .

Упанишады изобилуют местами, которые одновременно представляют собой и поэзию, и духовную философию абсолютной ясности и красоты, но никакой перевод, лишенный нюансов и оттенков значения – глубокого, утонченного, светоносного, – которые эхом отдаются в каждом слове и ритме, не может даже отдаленно передать их силу и совершенство. Есть и такие, где сложнейшие психологические и философские истины исчерпывающим образом изложены в безупречно прекрасной стихотворной форме, причем так, что они не просто становятся доступными восприятию человека, но обретают жизнь и реальность в его разуме и душе. Некоторые прозаические Упанишады включают в себя элементы повествовательности, запечатлевшие для нас в живых и ярких красках, пусть и мимолетно, сценки того поразительного времени с его напряженным поиском духовности и страстью к высшему знанию, без которых не могли бы появиться и сами Упанишады. Картины той эпохи оживают перед нами: святые, живущие уединенно в лесной тиши в готовности испытать и принять в обучение тех, кто приходит к ним за знанием, принцы, ученые брамины и знатные аристократы-землевладельцы, странствующие в поисках все того же знания, царский сын в колеснице и внебрачный сын служанки, ищущие кого-нибудь, кто нес бы в себе мысль света и слово озарения, типические персонажи и характеры – Джанака и обладающий утонченным умом Аджаташатру, Райква с его повозкой, Яджнявалкья, воитель истины, спокойный и ироничный, обеими руками черпавший земные и духовные сокровища, но не испытывавший к ним привязанности и все променявший в конце концов на жизнь бродячего отшельника, Кришна, сын Деваки, который, услышав одно лишь слово риши Гхоры, вмиг познал Вечное, ашрамы, дворы царей, тоже искавших и открывавших истину, собрания во время больших жертвоприношений, где встречались мудрые и сопоставляли свои познания. Мы видим, как рождается душа Индии, как набирает силу великий гимн зарождения, с которым вознесется она от земли до высших эмпиреев духа. Веды и Упанишады – источники не только индийской философии и религии, но всего индийского искусства, поэзии и литературы. Именно эта душа, этот темперамент, этот идеальный разум, сформированные и выраженные ими, впоследствии дали рождение великим философским системам, воздвигли здание Дхармы, запечатлели свою героическую юность в Махабхарате и Рамаяне, неустанно интеллектуализировались в классике во времена своей зрелости, породили такое множество оригинальных прозрений в области науки, достигли такого накала и богатства эстетического, жизненного и чувственного опыта, осуществили обновление своего духовного и душевного опыта в Тантре и Пуранах, излились великолепием и красотой линий и цвета, мыслью и видением, изваянными в камне и отлитыми в бронзе, находили себе все новое выражение в появившихся позднее языках, а теперь, после периода упадка, возвращаются прежними, хотя и в новых формах, чтобы вступить в новую жизнь и в новый творческий этап.

2

Наша дхарма подобна гигантскому дереву с большим количеством могучих ветвей и мелких веточек. Корнями это дерево уходит в глубокое знание, а ветви его широко раскинулись в сфере действия. Так же как и дерево Ашваттха, упоминаемое в Бхагавадгите, которое росло корнями вверх, эта дхарма имеет в своей основе знание и побуждает человека к действию. Фундаментом этой дхармы является отсутствие привязанностей к чему бы то ни было, динамическая активность – ее крыша и стены, а освобождение – венчающий крышу шпиль. Вся жизнь человечества проходит под сенью этого огромного дерева-дома индуистской дхармы.

Считается, что Веда – это основа индуистской дхармы, но немногие знают, в чем заключается истина этой основы и каково ее реальное обличье. Как часто, забравшись на вершину дерева дхармы, мы впадаем в экстатическое состояние, отведав сочный и сладкий преходящий плод с какой-нибудь расположенной поблизости ветки, не пытаясь узнать при этом что-нибудь о корнях дерева. Мы все слышали, что Веда композиционно разделяется на две части, одна из которых посвящена действию, а вторая – знанию. Некоторые, возможно, читали комментарии к Ригведе, написанные Максом Мюллером или переводчиком Веды на бенгальский язык – Ромешом Даттом, но сами при этом плохо знакомы с текстами Ригведы. От Макса Мюллера и Ромеша Датта мы знаем, что Риши Ригведы поклонялись внешним объектам природы и различным существам; гимны и песнопения, обращенные к Солнцу и Луне, Ветру и Огню, заключали в себе основы знания древней, извечной индуистской дхармы, превосходящей обычное человеческое знание. Всецело полагаясь на истинность и правильность комментариев, умаляя тем самым знание древних Риши, изложенное в Веде, и знание индуистской дхармы, мы считаем себя высоко образованными и «просвещенными» людьми своего времени. Мы не даем себе труда узнать, что же на самом деле содержат в себе подлинные тексты Веды и почему мудрецы и великие души, такие как Шанкарачарья и многие другие, усматривали заключенное в этих ведических гимнах и молитвах совершенное и непогрешимое знание.

Очень немногие знакомы даже с текстами Упанишад. Когда мы говорим об Упанишадах, то вспоминаем о монизме Шанкарачарьи и об ограниченном монизме Рамануджи, о дуализме Мадхвы и других направлениях философской мысли. Но нам даже в голову не приходит заняться самостоятельным изучением оригинальных текстов Упанишад, чтобы попытаться открыть для себя их подлинный смысл или хотя бы просто для того, чтобы ответить на вопрос, каким образом на почве одного и того же литературно-философского памятника могли возникнуть шесть противоречащих друг другу философских направлений и что же действительно скрывается в этой сокровищнице знаний, выходящее за пределы известных философских школ. В течение целого тысячелетия мы целиком и полностью полагались на толкования Шанкары, которые в нашем представлении однозначно разъясняли и Веды, и Упанишады. Зачем было утруждать себя изучением оригинальных текстов Упанишад? Наше доверие авторитету Шанкары было настолько велико, что, даже если нам и попадались комментарии других авторов, которые шли вразрез с толкованием Шанкары, мы немедленно отвергали их как ложные и не соответствующие истинному духу Упанишад. При этом оригинальные тексты Упанишад скрывают в своих исполненных глубокого смысла шлоках[43] , созданных арийскими Риши и великими Йогинами, не только знание, донесенное до нас Шанкарой, но и все духовное наследие прошлого, а также ту истину, которую еще предстоит раскрыть человечеству в настоящем и будущем.

Что же такое Упанишады? Это сокровищница глубочайшего вечного Знания, не имеющего ни начала, ни конца и лежащего в основе извечной дхармы. То же самое знание мы находим и в суктах четырех Вед, но там оно скрыто под покровом метафорических образов, придающих экзотерическое значение ведическим гимнам, наподобие того, как качества идеального человека передаются с помощью известного описательного образа. Упанишады раскрывают перед нами высшее Знание, обнажая реальную истину человеческого существа. Риши, поэты, сложившие Ригведу, воплощали духовное знание в словах и стихах, порожденных божественным вдохновением. Риши, авторы Упанишад, обладали непосредственным видением этого истинного высшего Знания, которое передавали в сжатой, лаконичной форме. Древние Риши, наделенные непосредственным видением, отразили в Упанишадах не только идеи монизма, но и все возникшие впоследствии в Европе и Азии философские направления мысли – рационализм, реализм, нигилизм, утилитаризм, гедонизм, дарвиновскую теорию эволюции, позитивизм Огюста Конта, философию Гегеля, Канта, Спинозы и Шопенгауэра. Но то, что в других философских школах получало лишь частичное и фрагментарное отражение, выступая, по существу, как искаженная картина действительности, сочетающая в себе элементы как лжи, так и истины, – хотя и провозглашалось всегда единственной и окончательной истиной, – в Упанишадах раскрывалось во всей своей полноте и ясности отточенной мысли.

Именно поэтому нам надо постараться самим открыть подлинный глубокий смысл, заключенный в Упанишадах, не оглядываясь ни на какие авторитетные мнения Шанкары или других комментаторов.

Слово «упанишада» означает вхождение в сокровенную область. Риши, сочинившие Упанишады, достигали знания не с помощью логического рассуждения и аргументации, и не в результате изучения поверхностных явлений, и не в порыве вдохновения, но как следствие йогической практики, позволяющей войти в тайную область разума, где хранится ключ от интегрального Знания. Риши проникали в эту скрытую сферу, завладевали этим ключом и становились владыками безграничных царств непогрешимого Знания. Не имея этого заветного ключа, нельзя открыть для себя смысл Упанишад. Любая попытка добраться до смысла, заключенного в Упанишадах, с помощью одного лишь логического мышления равнозначна исследованию непроходимой и мрачной лесной чащи с зажженной свечой в руке. Для этого необходимо обладать непосредственным видением, которое как солнечный луч озаряет лесной мрак и делает возможным продвижение в гуще зарослей. Такое непосредственное видение обретается лишь в результате йогической практики.

3

Высшей целью человеческой жизни мы считаем Интегральную Йогу, реализацию божественной жизни на земле, в человеческом теле, основанную на постижении высшего «Я», универсального Духа, и, следовательно, – интегральную же, целостную космическую игру, Лилу Божественного, направляемую Его Силой. Утверждая это, мы не исходим из ментальных посылок, возникших на базе новейших достижений в области человеческой мысли, и не руководствуемся авторитетом древних писаний или философских школ, но полагаемся на более целостное, «интегральное» духовное знание, проистекающее из живого и непосредственного переживания Божественной Реальности на уровне души, жизни, разума, сердца и тела. Это древнее и поистине вечное знание вовсе не является каким-то новым открытием. Опыт переживания Божественной Реальности восходит к эпохе древних ведических Риши, провидцев верховной Истины, создавших Упанишады, в которых запечатлены высшие прозрения этих Поэтов, внимавших Истине. В современной мрачной и мелочно-суетливой жизни Индии периода Кали-юги эти древние откровения приобретают новое звучание. Там, где люди довольствуются полуживотным существованием и где лишь очень немногие стремятся реализовать хотя бы свои истинно человеческие качества, не может быть никакой речи о новой эпохе божественных провидцев. Но когда-то на этих высоких идеалах наши арийские предки строили жизнь целого народа. В незапамятные времена, на заре появления этого светоносного Знания, восторженный мотив ведических гимнов, звучавший самозабвенной песней счастья, упоения пьянящим нектаром Сомы, восходил непосредственно к стопам Универсального Существа. Изначальная мантра индийской культуры заключалась в возвышенном стремлении воплотить лучезарный образ бессмертного Универсального Существа в душе и в жизни человека, достигая всеобъемлющего и совершенного выражения божества. Постепенное ослабление, искажение и забвение этой мантры послужило причиной упадка и несчастий, обрушившихся на эту страну и ее народ. Попытаться снова ступить на путь этой реализации и опять произнести забытую некогда мантру – вот единственное и безупречное средство национального возрождения и прогресса страны и народа, ибо эта мантра есть извечная истина, в которой и все человечество, и отдельная личность находят свое совершенное осуществление. В этом заключается глубокое значение многотрудных усилий человека, формирования отдельных народов и наций, зарождения и постепенного развития цивилизаций и культур. Все прочие цели и задачи, которые мы ставим перед собой в своей жизни, являются второстепенными и побочными, выполняющими роль вспомогательных средств в истинном Провидении богов. Все остальные частичные и фрагментарные реализации и достижения, вознаграждающие нас за наши усилия на жизненном пути, есть лишь вехи, знаменующие собой этапы победного восхождения к вершине. Истинная цель и истинная реализация – это раскрытие Брахмана и его самоманифестация, ощутимое, зримое проявление Силы Божественного, Лилы Его Знания и Ананды, причем не только в виде отдельных великих человеческих душ, но и во всем человечестве, в каждом отдельном представителе каждой нации и каждого народа.

Самое раннее выражение этого знания и этой садханы являет собой Ригведа, ее письмена, начертанные на заре человеческой истории над входом в храм арийской дхармы. Нельзя, впрочем, с уверенностью сказать, что это знание впервые нашло свое отражение в Ригведе, поскольку даже Риши, составившие Ригведу, признавали, что еще их предки, праотцы расы ариев и всего человечества, открыли этот путь истины и бессмертия, чтобы возвестить его всем последующим людским поколениям. Они также говорили, что Риши более поздних времен были лишь преемниками более древней духовной традиции. Мы слышим, как в мантре Ригведы эхом звучат голоса «праотцов», слагающих гимны во славу Божественного. Поэтому мы вправе утверждать, что дхарма Ригведы есть самая ранняя из известных нам форм этой дхармы. Знание, зафиксированное в Упанишадах, садхана Веданты представляют собой лишь чрезвычайно утонченную и богатую обработку этой дхармы. Знание верховного Божественного и садхана достижения Божественной жизни, изложенные в Ведах, знание высшего «Я» и садхана реализации Брахмана, изложенные в Упанишадах, – и то и другое имеет в своей основе единую синтетическую дхарму. Различные аспекты космического Пуруши и космической Шакти, верховного Божественного, заключающего в себе всю совокупность истин Брахмана, переживания и поиска Всеобъемлющего Брахмана – вот что составляет ее сокровенный внутренний смысл. Вслед за этим наступила эпоха аналитических исследований. Каждая из классических школ индийской философской мысли, пурва-миманса, уттара-миманса, санкхья, йога, ньяя и вайшешика, основывалась на рассмотрении одного отдельно взятого аспекта истины и разрабатывала пути ее достижения с помощью той или иной садханы. В результате различные философские направления дали начало монизму, дуализму и ограниченному монизму, а также послужили основой для возникновения Пуран и Тантр, философских школ вишнуистского и шиваитского толка. Попытки синтетического осмысления и подхода также никогда не прекращались. Примером тому могут служить Бхагавадгита, Тантры и Пураны. Причем все они по-своему преуспели в достижении синтеза, открыв перспективы нового разнообразного опыта, но в то же время ни одна из них не достигает всеобъемлющей широты охвата, свойственной Ведам и Упанишадам. Складывается впечатление, что древнее духовное провозвестие Индии берет начало в столь возвышенном свете знания, лучезарном и всепроникающем, что более поздние эпохи доминирующего интеллектуального подхода оказались не в силах подняться до этого уровня, не говоря уже о том, чтобы превзойти его.

Иша Упанишада

Об Иша Упанишаде

1

Главное препятствие, стоящее на пути правильного понимания недвусмысленного значения Иша Упанишады, ее внутренней истины, повествующей о Брахмане, высшем «Я», Божественном, заключается в Майяваде, иллюзионистском подходе, который проповедовал Шанкарачарья, написавший комментарий к этой Упанишаде. Однозначная устремленность к уходу от проявленного мира, свойственная иллюзионизму, и усиленное восхваление жизненной позиции недеяния и бездействия саньясинов нисколько не соответствуют смыслу Иша Упанишады. Если в шлоках этой Упанишады усматривать значение, противоположное их истинному смыслу, то невозможно избежать тенет иллюзионизма. Как можно обосновать теорию иллюзионизма, Майявады, и уход от мира с помощью текстов Упанишады, в которой сказано: «Поистине, совершая деяния в этом мире, человек должен желать прожить сто лет» или: «Действие не пятнает совершившего его человека», где мы находим прямое и смелое утверждение: «Удел тех, кто пребывает в Неведении, – непроглядный мрак, но тем, кто посвящает себя одному лишь Знанию, уготован еще более жуткий мрак и темнота» или: «Рождение в этом мире приобщает человека к Бессмертию»? Высоко эрудированный авторитет, который, возможно, выступал основным поборником монизма в южной Индии после Шанкары, исключил Иша Упанишаду из списка двенадцати канонических Упанишад и заменил ее Нрисимхатапини Упанишадой. Шанкарачарья в свое время не решился менять установленных канонов. Иша Упанишада относилась к разряду текстов-шрути (откровений), посвященных вопросам иллюзионистского подхода, поэтому, полагал Шанкара, смысл, вложенный в шрути, не мог противоречить теории истинного иллюзионизма.

Если слово jagat означало «земля» (в шлоке: īśa vāsyamidam sarvam yat kiñca jagatyām jagat), то вся фраза в целом приобретала значение: «все на земле, что движется в движении», то есть все люди, животные, насекомые, птицы, воздушные потоки, реки и пр. Такое прочтение лишено всякого смысла. В языке Упанишад словом sarvamidam обозначаются все видимые объекты вселенной, но не земли. Поэтому под словом jagati мы должны подразумевать пребывающую в движении Шакти, проявленную в виде вселенной, под словом jagat – всякое движение, являющееся частью движения Пракрити, будь то в виде живых существ или материальных объектов. В этом контексте противопоставляется Ишвара, с одной стороны, и все сущее во вселенной – с другой. В отличие от неподвижного Ишвары Пракрити, или Шакти, постоянно пребывает в движении, выполняя свою вселенскую работу. Все, что находится во вселенной, также представляет собой движущуюся мини-вселенную, которая в каждое мгновение своего существования является ареной столкновения трех взаимоисключающих бесконечных и непреходящих процессов: созидания, сохранения и разрушения. Это извечное противоречие теряет свою очевидность, если мы будем рассматривать, с одной стороны, Ишвару, а с другой – землю и все, что на ней движется. Иша Упанишада начинается с констатации этого очевидного для всех извечного противоречия, которое сводится к тому, что на одном полюсе находится неизменяемый Ишвара, а на другом – динамическая Пракрити и все созданные ею во вселенной эфемерные объекты.

Вся Упанишада строится на этом противоречии и его разрешении. Автор текста Иша Упанишады, рассматривая природу Ишвары и проявленной вселенной, трижды подходит к решению этой проблемы с различных точек зрения. Первый раз, когда он говорит о Брахмане, он демонстрирует противоречие Пуруши и Пракрити и тут же всего в нескольких словах (anejad – «недвижимое» и manaso javīyaḥ … tad ejati tannaijati – «То, что быстрее Разума, То, что не достигают боги, ибо Оно всегда остается впереди. Оно, не двигаясь, оставляет позади всех бегущих. В нем Господин Жизни установил Воды. Оно движется и Оно не движется») объясняет, что и Пуруша, и Пракрити есть Брахман: Пуруша есть Брахман; Пракрити и вселенная, являющаяся ее внешней формой, также есть Брахман. Далее, говоря об Атмане, автор снова разрешает противоречие между Ишварой и проявленной вселенной. Атман есть Ишвара, Пуруша…

При большом желании в тексте Иша Упанишады можно, конечно, усмотреть определенный скрытый смысл и прийти к выводам, подтверждающим правильность теории иллюзионизма, что и сделал в свое время Шанкарачарья, написавший комментарий к этой Упанишаде.

Давайте сравним комментарий Шанкарачарьи с тем смыслом, который действительно вытекает из текста Иша Упанишады. В самом начале Упанишады ее автор рассматривает истину Ишвары и Истину проявленной вселенной и выявляет их основополагающее соотношение.

«Īśa vāsyamidam sarvam yat kiñca jagatyām jagat», «Все это есть обиталище для Господа, все, что являет собой индивидуальную вселенную в движении, или jagat в jagati» – недвижный вездесущий владыка Пуруша и Пракрити, пребывающая в движении, – Ишвара и Шакти. Поскольку Ишвара есть эпитет Неизменяемого, следует понимать, что истинные отношения между Пурушей и Пракрити сводятся к следующему: jagat подчиняется Ишваре, находится под Его полным контролем и выполняет всю работу согласно Его воле. Пуруша – не только свидетель, санкционирующий все происходящее, Пуруша есть и Ишвара, обладающий знанием и направляющий всякое действие. Пракрити не контролирует действие, но является вершителем судеб в проявленном мире; Пракрити есть покорная активная Шакти Пуруши, владычица, зависимая от своего господина.

Затем мы видим, что jagati это не просто Шакти в движении и не один лишь принцип, порождающий проявленную вселенную; это еще и Шакти как сама эта вселенная. Самое распространенное значение слова jagati – «земля», но в данном контексте это значение неприемлемо. Используя словосочетание jagatyām jagat, автор Иша Упанишады дает понять, что не следует игнорировать корневого значения этих слов, которое он старается таким образом подчеркнуть.

2

Иша Упанишада является для нас образцом интегральной духовной реализации, прекрасно иллюстрируя основные принципы Интегральной Йоги. В этом небольшом по объему произведении находят свое разрешение многие сложные проблемы. Иша Упанишада представляет собой шрути, священное Писание, наделенное неизмеримо глубоким и тонким смыслом. Эта Упанишада содержит в своих восемнадцати коротких шлоках-мантрах многие из основополагающих истин нашего мира. Только здесь мы находим такое бесконечное богатство содержания, выраженное в столь лаконичной форме.

Синтез знания, синтез дхармы, гармоничное примирение противоположностей составляют душу этого Писания. В западной философии есть закон, носящий название «закон противоречия», согласно которому противоположности взаимно исключают друг друга. Два противоречивых положения не могут существовать одновременно и интегрироваться в одно целое; два противоположных качества не могут уживаться одновременно в пределах одного объекта. В соответствии с этим законом, противоречия являются непримиримыми в принципе и не способны образовывать гармоничное единое целое. В таком случае, если Божественное едино, то, каким бы могуществом Оно ни обладало, Оно не может быть множественным. Бесконечное не может быть конечным. То, что не имеет формы, не может принять никакую форму, в противном случае оно перестает быть бесформенным. Подобная логика исключает возможность того, что Брахман в одно и то же время и обладает качествами, и лишен их: именно так сказано в Иша Упанишаде о Боге, который есть ниргуно гуни, то есть наделен определенными свойствами и одновременно лишен их. Если Брахман действительно един, бесконечен и лишен формы, то он не может обладать при этом никакими качествами, формами, быть конечным и проявляться во множественном состоянии: brahma satyam jaganmithyā, «Брахман есть единственная реальность, а проявленный мир – иллюзия» – таков неизбежный и губительный приговор этой философской концепции. Мы видим, что древний провидец-Риши, создатель Иша Упанишады, на каждом шагу опровергает этот закон логики и каждой шлокой доказывает его несостоятельность; в самом сердце взаимоисключающих противоречий он обнаруживает скрытую гармонию, ведущую к примирению противоположностей. Единство движущейся вселенной и недвижного Пуруши, наслаждение всем через отречение от всего, абсолютное освобождение путем полноценного, активного действия, неизменная стабильность Брахмана в движении, безграничное и непостижимое движение при полной вечной недвижности, единство Брахмана, лишенного качеств и свойств, с Господом вселенной, наделенным качествами и свойствами, недостаточность одного лишь Знания или одного лишь Неведения для достижения Бессмертия, Бессмертие, обретаемое путем одновременного служения и Знанию, и Неведению, высшее освобождение и реализация, достигаемые не в результате постоянных перерождений или выхода за пределы цикла рождения и смерти, но путем обретения состояния одновременного Рождения и Нерождения, – вот те великие возвышенные принципы, которые смело и уверенно провозглашает Иша Упанишада.

К сожалению, смысл этой Упанишады зачастую оставался непонятым и неправильно истолковывался. Комментарии Шанкары к Иша Упанишаде обычно признаются наиболее авторитетными, но если принять во внимание вышеизложенные доводы, то Майявада, иллюзионизм Шанкары, тонет, лишенный всякой основы, в этом бездонном океане. Создатель Майявады выделяется в ряду других философов своим исключительным, несравненным могуществом. Подобно тому, как изнывающий от жажды Баларама при помощи плуга заставил течь к своим стопам воды реки Ямуны, не желавшей менять направления проложенного русла, так же и Шанкара, найдя, что Иша Упанишада опровергает его Майяваду как таковую и препятствует его целям, силой направил в новое русло воды этой Упанишады и привел ее смысл в соответствие со своими взглядами. Достаточно будет одного-двух примеров, чтобы проиллюстрировать, до какой степени искажался смысл Упанишады в результате такого подхода.

В тексте Упанишады сказано: «Непроглядный мрак – удел тех, кто пребывает в Неведении, но те, что посвящают себя одному лишь Знанию, словно бы погружаются в еще больший мрак». Шанкара комментирует: «Я не склонен в данном случае рассматривать термины видья (знание) и авидья (неведение) в их обычном значении. Видья обозначает здесь дэвавидья, «умение снискать милость богов». В Упанишаде говорится: «vināśena mṛtyum tīrtvā sambhūtyāmṛtamaśnute», «посредством разложения выходит за пределы смерти, посредством Рождения наслаждается Бессмертием». Шанкара утверждает, что следует читать asambhūtyāmṛtam, то есть «посредством Нерождения наслаждается Бессмертием», а vināśa (разложение, распад) обозначает здесь «рождение». Точно таким же образом один из комментаторов, принадлежащих к дуалистическому направлению философской мысли, замечает, что тат твам аси, «Ты есть То» следует читать как атат твам аси, «Ты есть отличное от Него». А один известный проповедник Майявады, живший после Шанкары, прибег к следующему приему: он убрал Иша Упанишаду из списка основных канонических Упанишад и заменил ее Нрисимхатапини Упанишадой. На самом деле нет никакой нужды навязывать всем свое мнение таким примитивным силовым образом. Иша Упанишада иллюстрирует бесконечные аспекты бесконечного Брахмана, но поскольку она не придерживается какой-то конкретной философской точки зрения, то на ее почве возникают самые разнообразные философские подходы и толкования. Каждое из направлений философской мысли рассматривает лишь один определенный аспект бесконечной истины, приводя его в систему на интеллектуальном уровне. Бесконечный Брахман проявляется в бесконечном многообразии форм; пути, ведущие к Брахману, также неисчислимы.

Иша Упанишада

īśā vāsyamidaḿ sarvaṁ yat kiñca jagatyāṁ jagat ǀ

tena tyaktena bhuñjīthā mā gṛdhaḥ kasya sviddhanam ǁ

1. Господом населено все это[44] – каждый мир, что движется во вселенском движении. Отрешившись от него, наслаждайся; не влекись ни к какому человеческому обладанию.

kurvanneveha karmāṇi jijīviṣecchataḿ samāḥ ǀ

evaṁ tvayi nānyatheto’sti na karma lipyate nare ǁ

2. Воистину[45] , совершая в этом мире деяния, должно желать прожить сотню лет. Так это в тебе – не иначе, а только так: деяние не привязывается к человеку[46] .

asūryā nāma te lokā andhena tamasā’’vṛtāḥ ǀ

tāḿste pretyābhigacchanti ye ke cātmahano janāḥ ǁ

3. Лишены солнца[47] те миры, окутанные непроглядной тьмой, куда после своей кончины уходят люди, убившие душу в себе.

anejadekaṁ manaso javīyo nainaddevā āpnuvan pūrvamarṣat ǀ

taddhāvato’nyānatyeti tiṣṭhat tasminnapo mātariśvā dadhāti ǁ

4. Единое, Недвижимое, что стремительней Ума, То, чего Боги не достигают, ибо Оно всегда оказывается впереди. То, что, покоясь, оставляет позади тех, что бегут. В Том Владыка Жизни[48] полагает Воды[49] .

tadejati tannaijati tad dūre tadvantike ǀ

tadantarasya sarvasya tadu sarvasyāsya bāhyataḥ ǁ

5. Оно движется, и Оно не движется; Оно далеко, и Оно же близко; Оно внутри всего этого, и Оно же вне всего этого.

yastu sarvāṇi bhūtāni ātmanyevānupaśyati ǀ

sarvabhūteṣu cātmānaṁ tato na vijugupsate ǁ

6. Но кто видит повсюду во всех существах «Я» и всех существ в «Я», тот уже не отвращается ни от чего.

yasmin sarvāṇi bhūtāni ātmaivābhūd vijānataḥ ǀ

tatra ko mohaḥ kaḥ śoka ekatvamanupaśyataḥ ǁ

7. Тот, в ком сущность «Я» стала всеми существами, которые есть Становления[50] , ибо он обладает совершенным знанием, как тогда может он заблуждаться, как может он горевать, видя во всем единство?

sa paryagācchukramakāyamavraṇa-

masnāviraṁ śuddhamapāpaviddham ǀ

kavirmanīṣī paribhūḥ svayambhur

yāthātathyato’rthān vyadadhācchāśvatībhyaḥ samābhyaḥ ǁ

8. Это Он простерся за пределы – Тот сияющий, бестелесный, беспорочный, лишенный жил, чистый, неуязвимый для зла. Провидец, Мыслитель[51] , Единый, вездесущий, самосущий, распределил совершенно вещи, согласно их природе, с времен предвечных.

andhaṁ tamaḥ praviśanti ye’vidyāmupāsate ǀ

tato bhūya iva te tamo ya u vidyāyāḿ ratāḥ ǁ

9. В непроглядную тьму вступают те, кто идет вслед за Неведением, словно бы в еще большую тьму – те, кто посвящает себя одному лишь Знанию.

anyadevāhurvidyayā’nyadāhuravidyayā ǀ

iti śuśruma dhīrāṇāṁ ye nastadvicacakṣire ǁ

10. Иное, воистину[52] , говорят – то, к чему идут по пути Знания, иное – то, к чему идут по пути Неведения; такое научение мы получили от Мудрых, которые явили То нашему разумению.

vidyāñcāvidyāñca yastadvedobhayaḿ saha ǀ

avidyayā mṛtyuṁ tīrtvā vidyayā’mṛtamaśnute ǁ

11. Кто знает То как единство обоих – Знания и Неведения, посредством Неведения превосходит пределы смерти, посредством Знания обретает Бессмертие.

andhaṁ tamaḥ praviśanti ye’sambhūtimupāsate ǀ

tato bhūya iva te tamo ya u sambhūtyāḿ ratāḥ ǁ

12. В непроглядную тьму вступают те, кто идет вслед за Нерождением, словно бы в еще большую тьму – те, кто посвящает себя одному лишь Рождению.

anyadevāhuḥ sambhavādanyadāhurasambhavāt ǀ

iti śuśruma dhīrāṇāṁ ye nastadvicacakṣire ǁ

13. Иное, воистину говорят, – то, к чему приходят через Рождение, иное – то, к чему приходят через Нерождение; такое научение мы получили от Мудрых, которые явили То нашему разумению.

sambhūtiñca vināśañca yastadvedobhayaḿ saha ǀ

vināśena mṛtyuṁ tīrtvā sambhūtyā’mṛtamaśnute ǁ

14. Кто знает То как единство обоих – Рождения и прекращения Рождения, посредством прекращения превосходит пределы смерти, посредством Рождения обретает Бессмертие.

hiraṇmayena pātreṇa satyasyāpihitaṁ mukham ǀ

tat tvaṁ pūṣannapāvṛṇu satyadharmāya dṛṣṭaye ǁ

15. Лик Истины сокрыт золотым сверкающим заслоном; его ты открой, о Питающий[53] , ради закона Истины, ради видения.

pūṣannekarṣe yama sūrya prājāpatya vyūha raśmīn samūha ǀ

tejo yat te rūpaṁ kalyāṇatamaṁ tatte paśyāmi

yo’sāvasau puruṣaḥ so’hamasmi ǁ

16. О Питающий, о единственный Провидец, о Предопределяющий, о Озаряющее Солнце, о мощь Отца созданий, выстрой лучи свои, сведи воедино свой свет; это сияние – благословеннейшую из всех твоих форм зрю я в Тебе. Пуруша, который и там, и там, Он есть я.

vāyuranilamamṛtamathedaṁ bhasmāntaḿ śarīram ǀ

OM krato smara kṛtaḿ smara krato smara kṛtaḿ smara ǁ

17. Дыхание вещей[54] есть бессмертная Жизнь, конец же этого тела – пепел. ОМ! О Воля[55] , помни, то, что свершилось, помни! О Воля, помни, то, что свершилось, помни!

agne naya supathā rāye asmān viśvāni deva vayunāni vidvān ǀ

yuyodhyasmajjuhurāṇameno bhūyiṣṭhāṁ te namauktiṁ vidhema ǁ

18. О Агни, бог, ведающий все, что проявлено, веди нас добрым путем к блаженству; устрани от нас дурную прелесть греха[56] . Тебе мы воздадим[57] совершеннейшую речь поклонения.

Комментарий

Вступление План Упанишады

Упанишады – будучи средствами озарения, а не наставления, составленными для тех ищущих, которые уже имеют общее представление об идеях Вед и ведических провидцев и даже некоторый личный опыт переживания истин, на которых они зиждутся, – в своем стиле обходятся без выраженных переходов мысли и развития подразумевающихся или второстепенных представлений.

Каждый стих в Иша Упанишаде основывается на ряде идей, подразумеваемых в тексте, но нигде явно не излагаемых; аргументация, которая поддерживает ее заключения, не доводится до интеллекта ясно, заявляя о себе с помощью наводящих на нее слов. Предполагалось, что читатель или, точнее, слушатель будет продвигаться от света к свету, находя подтверждение своим интуитивным открытиям и уточняя свой опыт, а не представляя идеи на суд логического разума.

Для современного ума этот метод недейственен и неприменим; необходимо представить идеи Упанишад во всей их полноте, выделить то, что обозначено намеком, обеспечить нужные переходы мысли и выявить скрытую, но всегда присутствующую аргументацию.

Главная идея Упанишады, состоящая в примирении и гармонии фундаментальных противоположностей, симметрично разработана в четырех последовательных движениях мысли.

Движение первое

В первом движении заложена основа – идея единого и постоянного Духа, пронизывающего вселенную движения и все формы движения и управляющего ими (стих 1, строфа 1).

На этом представлении основано правило божественной жизни для человека – наслаждение всем через отречение от всего благодаря отказу от желания (стих 1, строфа 2).

Затем провозглашается оправдание деяний и физической жизни на основании неотъемлемой свободы души, которая едина с Господом во время всех разнообразных проявлений активности (стих 2).

Наконец говорится, что результат невежественного противодействия правильному проявлению единого во множественности – нисхождение после смерти в состояния сплошного мрака (стих 3).

Движение второе

Во втором движении происходит возвращение к мыслям первого стиха и их усиление.

Единый пребывающий в покое Господь и многообразное движение оказываются тождественны как единый Брахман, высшая истина которого, однако, – единство и постоянство и который несет в себе все, равно как и пребывает во всем (стихи 4, 5).

Основа и осуществление правила жизни обнаруживаются в опыте единства, когда человек отождествляет себя с космическим и трансцендентным «Я» и утверждается в этом «Я», полностью освобождаясь вместе с тем от страдания и иллюзии, а также от всех связанных с нею становлений (стихи 6, 7).

Движение третье

В третьем движении происходит возвращение к оправданию жизни и деяний (тема стиха 2) и указывается на их божественное завершение.

Излагаются степени самопроявления Господа во вселенной движения и в становлениях единого Бытия и заявляется, что внутренний закон всякого существования представляет собой Его замысел и намерение (стих 8).

Видья и Авидья, Становление и Нестановление примиряются через общую для них всех полезность при поступательной самореализации, идущей от состояния смертности к состоянию Бессмертия (стихи 9, 14).

Движение четвертое

Четвертое движение возвращает к идее миров и через образы Сурьи и Агни символически представляет отношения Высшей Истины и Бессмертия (стихи 15, 16), деятельность в этой жизни (стих 17) и состояние после смерти (стих 18).

Движение первое Облекшееся в мир Божество: жизнь и действие

Стихи 1—3[58]Основа космического существования

Бог и мир, Дух и созидательная Природа противопоставлены и их отношения установлены.

Космос

Весь мир есть движение Духа в самом себе, он изменчив и преходящ во всех своих образованиях и явлениях; его единственная вечность – вечность повторяющегося вновь и вновь, его единственное постоянство – видимость, порожденная некоторыми кажущимися неизменными особенностями отношений и сочетаний.

Каждый отдельный предмет во вселенной в действительности сам есть целая вселенная, являющая некий фасад или внешний вид свойственного ему движения. Микрокосм един с макрокосмом.

Однако через связь принципа движения и происходящего от движения результата они вмещают, облекают друг друга: мир – в мире, движение – в движении. Индивидуальное, следовательно, сопричастно природе универсального, берет свое начало от него, ибо, как мы утверждаем, источник его активности повинуется своим законам и является частью космической Природы.

Дух

Дух есть владыка своего движения, единый, неизменный, свободный, постоянный и вечный.

Движение и все сформированные им объекты были созданы, чтобы стать обителью для Духа, который, будучи Единым, тем не менее пребывает в неисчислимом множестве в многообразии Его чертогов.

Один и тот же Господь пребывает в сумме и в отдельной части, в Космосе как целом и в каждом существе, силе или объекте Космоса.

Поскольку Он един и неделим, Дух во всем один, а множественность вещей есть игра Его космического сознания.

Таким образом, по сути своей каждое человеческое существо едино со всеми остальными, свободно, вечно, неизменно и является владыкой Вселенной.

Переходная мысльАвидья

Цель пребывания в чем-то есть наслаждение и обладание; цель пребывания Духа в Космосе, следовательно, есть обладание и наслаждение вселенной. Человек же, будучи по сути своей единым, божественным и свободным, предстает ограниченным, изолированным от других людей, зависимым от Природы, ее забав и творений, порабощенным смертью, невежеством и страданием. Хотя его цель в проявленном мире – обладание и наслаждение вселенной, он не способен к наслаждению из-за своей ограниченности. Эта противоречивая ситуация проистекает от Авидьи, Неведения единства, узел же Неведения завязан эгоизмом.

Эго

Источник эго в том, что, хотя благодаря Его двойной силе Видьи и Авидьи Дух одновременно пребывает как в сознании множественности и относительности, так и в сознании единства и тождества, не будучи, следовательно, связанным Неведением, в уме Он, однако, может отождествлять Себя с объектом в движении, причем без остатка, внешне как будто исключая Знание, которое остается в глубине, скрытое за покровом ментального сознания. Таким образом, движение Ума в Природе может мыслить объект как реальность, а Пребывающего в нем как ограниченного и обусловленного видимыми обличьями объекта. Он мыслит объект не как вселенную в одном из ее внешних проявлений, но как отдельную сущность, выделенную из Космоса и отличную в своем бытии от всего остального в нем. Аналогичным образом он мыслит и Пребывающего в объекте. Это и есть иллюзия неведения, искажающая все вещи. Иллюзия называется аханкара (ahaṁkāra), изолирующее чувство эго, которое заставляет каждое существо мыслить себя как независимую личность.

Результатом данного отделения оказывается неспособность обрести гармонию и единство со вселенной и, как следствие, неспособность обладать и наслаждаться ею. Однако желание обладать и наслаждаться является основным импульсом Эго, которое смутно осознает свою изначальную божественность, хотя в силу ограничений, порожденных его относительностью, не в состоянии реализовать свое истинное существование. Результат – разлад между ним и другими, умственное и физическое страдание, чувство слабости и бессилия, ощущение неуверенности ни в чем, напряжение сил в страстях и желании самореализации, мучительное отступление с истощенными силами или в разочаровании к смерти и распаду.

Желание – знак зависимости, сопровождающейся разладом и страданием. Тот, кто свободен, един и обладает подлинной властью, не имеет желаний, но содержит все в себе самом, всем владеет и наслаждается.

Правило Божественной жизни

Цель существования в мире – наслаждение вселенной и всем, что в ней есть, однако условием свободного наслаждения всем является отречение от всякого желания.

Отречение, о котором идет речь, представляет собой не основанное на принудительной морали самоограничение или некий физический отказ, но полное освобождение духа от всякого стремления к проявленным формам.

Условия этого освобождения – свобода от эгоизма, а это значит, свобода от личного желания. Практически это отречение подразумевает, что ни к чему во вселенной не следует относиться как к предмету, обладание которым необходимо, ничто не должно рассматриваться как находящееся в собственном или чьем-то ином владении, ничто не должно вызывать жадности сердца или чувств.

Такое отношение основано на восприятии единства. Как уже было сказано, все души есть одно «Я», обладающее всем, Господь, и хотя Господь пребывает в каждом объекте как бы отдельно, все объекты тем не менее существуют в этом «Я», а не вне его.

Таким образом, превзойдя Эго и реализовав единое «Я», мы приходим к обладанию в едином космическом сознании всей вселенной и не нуждаемся в том, чтобы владеть физически.

Имея благодаря единству с Господом возможность беспредельного и свободного наслаждения всем, мы не нуждаемся в том, чтобы чего-то желать.

Будучи едиными со всеми существами, мы через их, наше собственное и присущее Космическому Существу наслаждение обладаем восторгом всеобщего самовыражения. Лишь благодаря этой Ананде, одновременно трансцендентной и универсальной, человек может иметь свободную душу и тем не менее жить в мире полноценной активной жизнью Владыки в принадлежащей ему вселенной движения.

Оправдание действий

Свобода эта не обусловлена бездействием, как и это обладание не сводится к наслаждению, доступному пассивной Душе, которая выступает только свидетелем, не принимая участия в движении.

Напротив, совершение в этом материальном мире действий и всестороннее принятие условий физической жизни есть неотъемлемая часть полноты бытия.

Ведь активный Брахман реализует себя в мире через действие, и человек тоже пребывает в этом теле для самореализации через поступки. Иначе не может и быть, поскольку даже его бездействие является действием, влияющим на космическое движение. Находясь в этом или любом другом теле, нечего и думать о том, чтобы уклониться от действия или избежать физической жизни. Мысль, что это само по себе может быть средством освобождения, – часть Неведения, полагающего душу отдельно существующей в Брахмане единицей.

От действия отрекаются потому, что считают его несовместимым со свободой. Предполагается, что, совершая действие, человек находится в путах скрывающегося за ним желания, будучи зависимым от внешних сил, направляющих данное действие, и его результатов. Все это лишь кажется верным, но не является таковым в действительности.

Желание – лишь состояние эмоционального ума, который по неведению ищет удовольствие в объекте желания, а не в Брахмане, выражающем себя в этом объекте. Уничтожив это неведение, можно совершать действие без вовлеченности в желание.

Энергия, осуществляющая движение, сама зависит от Бога, который совершенно свободно выражает в ней Себя. Проникнув сквозь Природу к Владыке Природы, соединив индивидуальную волю с космической, человек обретает в действии божественную свободу. Наши поступки предаются Господу, а наша личная ответственность исчезает в Его свободе.

Цепь кармы опутывает движение одной лишь Природы, но не души, которая, познав саму себя, перестает даже выглядеть связанной результатами своих поступков.

Таким образом, путь к свободе состоит не в бездействии, но в том, чтобы прекратить отождествлять себя с движением, обретя вместо этого нашу подлинную сущность в «Я» вещей, который есть их Господин.

Иные миры

После прекращения физической жизни человек не удаляется из Космического Движения, а просто переходит в какое-то из иных общих состояний сознания, отличных от того, что свойственно материальной вселенной.

Эти состояния могут быть сумрачными или озаренными, некоторые из них темны или лишены солнца.

Костенея в грубых формах невежества, своенравно удерживая душу от самореализации либо ошибочно разрушая ее становление в Движении, человек вступает в состояние сплошной тьмы, а не в миры света, свободного и блаженного бытия.

Движение второе 1. Брахман: единство Бога и мира

Стихи 4—5[59]Брахман – Единство

Господь и мир, даже если они кажутся отдельными началами, в действительности не есть нечто различное; они – единый Брахман.

«Единое недвижимое»

Бог – единая постоянная и вечная Реальность. Он – Один, ибо нет больше ничего, ибо все существование и несуществование есть Он. Он постоянен, или недвижим, потому что движение предполагает изменение в Пространстве и изменение во Времени. Он же, будучи за пределами Времени и Пространства, неизменен. Он вечно обладает в самом Себе всем, что было, есть и когда-либо будет, и, следовательно, он не увеличивается и не уменьшается. Он за пределами причинности и относительности и, значит, в Его бытии не происходит перемена отношений.

«Ума стремительней»

Мир – это циклическое движение (saṁsāra) Божественного Сознания в Пространстве и Времени. Его закон и в некотором смысле его цель – поступательное развитие; он существует в движении и растворится с прекращением движения. Но основа этого процесса нематериальна, это Энергия активного сознания, которое своим движением и порождением различных принципов (отличных во внешнем проявлении, единых в своей сущности) создает противоположности единства и множества, деления Времени и Пространства, связь и последовательность обстоятельств и закон Причинности. В сознании все это – реальность, являясь, однако, лишь символическим отражением Бытия, отчасти подобно тому, как плоды воображения ума являются достоверным отражением его самого, которое по сравнению с ним является все же не вполне реальным, или же реальным, но какой-то иной реальностью.

Однако не ментальное сознание является Силой, творящей вселенную. Есть нечто бесконечно более могущественное, стремительное и свободное, чем разум. Это чистое всемогущее самосознание Абсолюта, не скованное никаким законом относительности. Законы относительного, которые поддерживают боги, – это Его временные творения. Их кажущаяся вечность – всего лишь неизмеримая нашим сознанием продолжительность существования мира, которым боги правят. Это законы, которые регулируют движение и изменение, но Владыка движения им неподвластен. Соответственно, боги изображаются постоянно бегущими по своему пути. Но Владыка свободен, и Его собственное движение Его не затрагивает.

«Оно движется, и Оно не движется»

Движение мира происходит под властью непреходящего постоянства. Изменение представляет постоянные сдвиги во взаимосвязях явленных нашему сознанию вещей внутри того, что является вечной Неизменностью.

Именно эти истины выражены в высказывании о едином Недвижимом, которое Ума стремительней, которое движется и не движется, о едином Постоянном, которое в быстроте своего творящего сознания оставляет позади всех других – бегущих.

Переходная мысльМножество[60]

Если Единое – это высшая реальность, то «другие», Множество, тоже не являются нереальными. Мир – это не плод воображения Ума.

Единство – вечная истина вещей, многообразие – игра единства. Ощущение единства, следовательно, было названо Знанием, Видьей, ощущение многообразия – Неведением, Авидьей. Однако многообразие не является ложным, если мы не будем отрывать его от ощущения существующего в нем в действительности вечного единства.

Брахман – один, не в численном выражении, но по сути, численное единство или исключило бы множество, или было бы плюралистичным и делимым единством, а множество являлось бы его частями. Не таково единство Брахмана, который не может ни расти, ни уменьшаться, ни делиться на части.

Множество во вселенной иногда именуется частями универсального Брахмана наподобие того, как волны представляют собой части моря. В действительности же каждая волна и является морем, а их различия есть предстающая только перед глазами внешняя видимость, порожденная движением моря. Как каждый предмет во вселенной в реальности – целая вселенная с различным внешним обличьем, так и каждая индивидуальная душа – Брахман во всей его полноте, созерцающий Себя и мир из сердцевины космического сознания.

Ибо То – одинаково, а не единично. Оно одинаково всегда и всюду во Времени и Пространстве, как одинаково и за пределами Времени и Пространства. Численные величины одного и многого равнозначны при выражении его сущностного единства.

Подобно всему остальному, эти величины, как мы их видим, – образы, предстающие в Чит, в свободном и всетворящем самосознании Абсолюта, созерцающего себя в бесконечно разнообразных и бесчисленных формах. Чит есть сила не только знания, но и выражающей воли, не только воспринимающего видения, но и созидающего представления; в действительности и то, и другое являются одной и той же силой. Ведь Чит есть действие Бытия, а не Пустоты. То, что Чит видит, возникает. Чит созерцает себя за пределами Пространства и Времени, и это переносится в условия Пространства и Времени.

Творение не есть созидание чего-то из ничего или одной вещи из другой, но самопроекция Брахмана в условия Пространства и Времени. Творение – это не создание, а становление в состояниях и формах сознательного существования.

В становлении каждый индивид является Брахманом, представленным по-разному и вступающим в различные отношения с самим Собой в игре божественного сознания; в бытии каждый индивид есть Брахман во всей полноте.

Брахман как Абсолют или Универсум обладает способностью отступать от самого Себя в мире относительности. Повелевая движением сознания, он представляет индивидуальное отличным от универсального, относительное иным, чем Абсолютное. Без этого разделяющего движения мысли индивидуальное всегда тяготело бы к потере себя в универсальном, относительное – к исчезновению в Абсолютном. Таким образом он поддерживает соответствующую реакцию в индивиде, который полагает себя «иным», чем трансцендентный и универсальный Брахман, «иным», чем остальная часть Множества. Он отодвигает на задний план тождество с Единым и приводит в действие игру Бытия в отдельном Эго.

Индивид может считать себя вечно отличным от Единого либо вечно единым с Ним, или же в своем сознании он может возвратиться к чистейшему Тождеству[61] . Но он никогда не может считать себя полностью независимым от некоего Единства, ибо такой взгляд противоречил бы любой истине, мыслимой во вселенной или за ее пределами.

Эти три подхода соответствуют трем великим истинам о Брахмане, каждая из которых в равной степени верна, но ни одна не верна полностью без учета остальных. Их сосуществование, которое трудно постигнуть логическим разумом, может быть постигнуто через переживание в сознании тождества с Брахманом.

Даже настаивая на единстве, мы должны помнить, что Брахман превыше разграничений, которые свойственны нашей ментальности, он является не фактом ищущего различия мышления, а фактом Бытия – абсолютного, беспредельного и недоступного для различений. Наше сознание живет представлениями и символами, оно не может помыслить вещь-в-себе, Абсолют, не прибегая при этом к отрицанию, к своего рода пустоте, к изъятию из нее всего, что представляется включенным в нее во вселенной. Но Абсолют – не пустота и не отрицание. Он – все, что существует во Времени и за пределами Времени.

Даже единство является представлением, существующим в связи с множественностью. Видья и Авидья – одинаково вечные силы высшего начала – Чит. Ни Видья, ни Авидья, взятые в отдельности, не являются абсолютным знанием (стихи 9—11).

И, однако, тайная основа всех отношений – единство, а не множество. Единство образует множество и становится его опорой, множество не образует единства и не является его опорой.

Поэтому мы должны понимать единство как свое «я» и сущностную природу Бытия, множественность же – как образ «Я» и становление. Мы должны понимать Брахмана как Единое «Я» всего, а затем возвращаться к Множеству как становлениям Единого Бытия (bhūtāni … ātmānam). Но и «Я», и становления – это Брахман; мы не можем считать единое Брахманом, становления же – нереальными и не Брахманом. И то, и другое реально, причем реальность единого является основополагающей и всеобъемлющей, реальность же всего остального – производной или подчиненной.

Бег богов

Брахман, который представляет Себя во вселенной через неизменность своего существования (Сат) как Постоянство, – это Пуруша, Бог, Дух; Брахман, который через присущую Ему способность активного Сознания (Чит) представляет Себя в Процессе, – это Природа, Сила, Мировой Принцип (Пракрити, Шакти, Майя)[62] . Игра этих начал составляет Жизнь вселенной.

Боги – это Брахман, представляющий Себя в выражающих одно Божество космических Личностях, безличные действия которых являют многообразную игру природных начал.

«Другие» – это sarvāṇi bhūtāni последующего стиха, все становления, Брахман, представляющий себя в разделяющем сознании Множества.

Все во вселенной, включая даже богов, видит себя движущимся в общем движении к некой цели, находящейся за пределами своего существа или же за пределами непосредственного представления о своем существе. Эта цель – Брахман; ведь он есть начало и конец, причина и результат всякого движения.

Однако представление о конечной цели в движении Природы само по себе иллюзорно, ведь Брахман абсолютен и беспределен. Пытаясь достичь Его, боги при осуществлении каждой цели обнаруживают, что Брахман по-прежнему впереди них, дальше на пути реализации. Ничто в явлениях вселенной не может стать для относительного сознания в полной мере Тем; все является только символическим образом, отражающим Непознаваемое.

Все вещи уже осуществлены в Брахмане. Бег Других по пути, пролагаемому Природой, есть только выработка Пракрити через Причинность в Пространстве и Времени того, чем уже обладает Брахман.

Даже в своем универсальном Бытии Брахман стоит над Движением. Будучи выше Времени, Он одновременно несет в Себе прошлое, настоящее и будущее и не имеет нужды бежать к концу представимого Времени. Будучи выше Пространства, Он в совмещенном виде несет в Себе все его порядки и не имеет нужды бежать к концу представимого Пространства. Будучи выше Причинности, Он свободно несет в Себе как все заданные обстоятельства, так и все возможности, оставаясь не скованным очевидной цепью причинности, которая связует их во вселенной. Им как Владыкой уже осуществлено все, что может быть совершено в движении Его разными Личностями.

Принцип жизниМатаришван и Воды

Для чего же Он тогда предназначил движение? Движение – это ритм, гармония, которую Он как Универсальная Жизнь создает своими образами в условиях сознательного Бытия. Это некая формула, символически выражающая Непознаваемое, причем построенная таким образом, что каждый уровень сознания отображает нечто, стоящее за ним, все более глубинное, все более сокровенное. Это игра[63] божественного Сознания, существующая для его собственной радости и ничего не добавляющая Тому, кто и так есть полнота. Это факт сознательного бытия, мотивированный его собственным существованием, без какой-либо стоящей над ним цели. Идея предназначения, цели рождается из поступательного самораскрытия миром своей истинной природы индивидуальным Душам, населяющим его формы; ибо Бытие постепенно раскрывает себя в собственных становлениях, подлинное Единство возникает из множественности, полностью меняя ценности последней в нашем сознании.

Это самораскрытие подчинено условиям, которые связаны со сложным характером космически действующего сознания.

Дело в том, что сознание не однородно, не гомогенно, оно семерично. Можно сказать, что оно организует себя в семи формах или на уровнях сознательной деятельности по нисходящей линии чистого Бытия до бытия физического. Их взаимная игра творит миры, определяет всякую деятельность, образует все становления.

Брахман всегда остается полем этой игры и этих творений. Брахман, простершийся в Пространстве и Времени, – это вселенная.

В этой проекции Брахман являет Себя как формообразующая Природа, как универсальная Мать вещей, которая сначала предстает перед нами как материя, именуемая притхиви (pṛthivī), Принцип Земли.

В Материи или физическом бытии Брахман являет Себя как универсальный Принцип Жизни, Матаришван, который движется в ней как динамическая энергия, прана, и действенно властвует над всеми образованиями и структурами.

При погружении в Материю универсальная Жизнь утверждает семеричное сознание, а прана, динамическая энергия, воздействуя на «Матрицу» вещей, развивает из нее различные формы и выступает основой для всех видов их эволюции.

Переходная мысль

Воды

Таким образом, во вселенной действуют семь составляющих Чит. Обычно мы осознаем в нашем бытии три элемента – Ум, Жизнь и Тело. Они образуют наше разделенное на противоположности, изменчивое существование, гармония в котором неустойчива и которое проходит в битве позитивных и негативных сил между двумя полюсами – Жизнью и Смертью. Вся жизнь представляет собой непрерывное рождение или становление (sambhava, sambhūti в стихах 12—14). Всякое рождение влечет за собой постоянное умирание или исчезновение того, что находится в становлении, чтобы оно могло начать новое становление. Поэтому такое состояние существования именуется мритью (mṛtyu), Смерть, и характеризуется как стадия, которую следует пройти и за пределы которой надо выйти (стихи 11—14).

Ведь это не составляет наше бытие в его полноте, а значит, не является нашим чистым бытием. За ним у нас есть существование сверхсознательное, которое тоже обладает тремя компонентами: Сат, Чит-Тапас и Ананда.

Сат есть сущность нашего бытия – чистая, беспредельная и нераздельная в противоположность прерывистому бытию, основанному на постоянной изменчивости физической субстанции. Сат есть божественный аналог физической субстанции.

Чит-Тапас – это чистая энергия Сознания, свободная в покое и действии, независимая в своей воле, в отличие от стесненных динамических энергий Праны, которые, получая питание от физической субстанции, зависимы от ее поддержки и ограничены ею[64] . Тапас есть божественный аналог этой низшей нервной или витальной энергии.

Ананда есть Блаженство, а именно блаженство чистого сознательного существования и энергии, в противоположность жизни ощущений и эмоций, которые находятся в зависимости от внешних воздействий Жизни и Материи, положительных и отрицательных реакций, радости и горя, удовольствия и боли. Ананда есть божественный аналог низшего эмоционального и чувственного бытия.

Это высшее существование, присущее божественному принципу Сат-Чит-Ананды, едино, самосуще и не искажено образами Рождения и Смерти. Оно, соответственно, именуется амрита (amṛtam), Бессмертие, и предлагается нам в качестве цели, к которой нужно стремиться, в качестве блаженства, которое мы вкусим, преодолев состояние смерти (стихи 11, 14, 17, 18).

Высшее божественное существование соединяется с существованием низшим и смертным посредством каузальной Идеи[65] или супраментального Знания-Воли, виджняна (vijñāna). Именно такая Идея, поддерживая и втайне направляя беспорядочную деятельность Ума, Жизни и Тела, обеспечивает и поддерживает правильное устройство вселенной. В Ведах она называется Истиной, потому что открывает в непосредственном видении истину вещей, которая включает в себя их явления, но независима от них; она называется Порядком или Законом, потому что в ней содержится действенная сила Чит, благодаря которой она, обладая совершенным знанием и предвидением, формирует всякую вещь в соответствии с ее природой; Необъятностью, потому что ее природа – это природа беспредельного космического Разума, которому ведомо каждое конкретное действие.

Виджняна, будучи Истиной, ведет разделенное сознание обратно к Единому. Она видит истину вещей и во множественности. Виджняна есть божественный аналог низшего, подчиненного принципу разделения, интеллекта.

Ведические риши говорят о семи силах Чит как о Водах, которые изображаются в виде потоков, впадающих или вытекающих из общего моря Сознания в человеческом существе[66] .

Они вечно и нераздельно сосуществуют во вселенной, обладая способностью поглощаться друг другом или проявляться снова. В действительности они погружены в физическую Природу и с необходимостью должны из нее развиться. Они могут уйти в чистое беспредельное Бытие и вновь из него проявиться.

Свертывание и развертывание Одного во Многом и Многого в Одном, таким образом, представляет собой закон вечно повторяющихся космических циклов.

Видение Брахмана

Упанишада учит нас тому, как узреть Брахмана во вселенной и в нашем собственном существовании.

Мы должны научиться воспринимать Брахмана всесторонне – как Неподвижного и как Движущегося. Мы должны увидеть Его в вечном и неизменном Духе и во всех изменчивых проявлениях вселенной и мира относительности.

Мы должны воспринимать все вещи в Пространстве и Времени, дальнее и ближнее, незапамятное Прошлое, непосредственное Настоящее, бесконечно далекое Будущее со всем, что в них есть, со всеми событиями, как Единого Брахмана.

Мы должны увидеть Брахмана как то, что превосходит, несет в себе и поддерживает каждую отдельную вещь, как и вселенную в целом, находясь при этом за пределами Времени, Пространства и Причинности. Мы должны также увидеть Его как то, что живет во вселенной и всяком имеющемся в ней предмете и обладает ими.

Это есть трансцендентный, универсальный и индивидуальный Брахман, Господь, Несущий мир и Облекшийся в него Дух, являющийся объектом любого познания. Его реализация – это условие совершенства и путь к Бессмертию.

2. Самореализация – реализация истинного «Я»

Стихи 6—7[67]реализация истинного «Я»

Субъективно Брахман есть Атман, «Я» или неизменное существование всего, что есть во вселенной. Все, что в нас меняется, – ум, жизнь, тело, характер, темперамент, поступки – не является нашим подлинным и неизменным «я», но лишь становлениями «Я» в движении (jagatī).

Следовательно, в Природе все существующие вещи, одушевленные или неодушевленные, представляют собой становления одного общего для всех «Я». Все различные создания есть одно неделимое существование. Эту истину должно постичь каждое существо. Когда индивид воплотит это единство в каждой части своего бытия, он станет совершенным, чистым, свободным от эго и двойственностей и вступит во владение всем божественным блаженством.

Атман

Атман, наше истинное «я», есть Брахман; это чистое неделимое Бытие, сияющее собственным сиянием, самососредоточенное в сознании, самососредоточенное в силе, само для себя источник восторга. Его существование – свет и блаженство. Оно находится вне времени, вне пространства, оно свободно.

Тройственный Пуруша[68]

Атман являет себя сознанию существа в трех состояниях, в зависимости от отношений между puruṣa и prakṛti, Душой и Природой. Вот три эти состояния: акшара (akṣara) – неподвижный или неизменный; кшара (kṣara) – движущийся или изменчивый; пара (para) или уттама (uttama) – Всевышний или Высочайший.

Кшара Пуруша – это «Я», которое отражает изменения и движения Природы, участвует в них, погружено в сознание движения и кажется в нем рождающимся и умирающим, увеличивающимся и уменьшающимся, развивающимся и меняющимся. Как Кшара, Атман наслаждается изменением, разделением и двойственностью; в тайне управляет своими изменениями, но кажется находящимся под их властью; наслаждается противоположностями удовольствия и боли, хорошего и плохого, выглядя их жертвой; владычествует и управляет действием Природы, которое будто бы его создало. Ведь «Я» неизменно и непреложно является Ишварой, Господом.

Акшара Пуруша – это «Я», независимое от изменений и движений Природы, спокойное, чистое, бесстрастное, невозмутимое, созерцающее их без участия, возвышающееся над ними словно на некой вершине, не погружающееся в эти Воды. Это безмятежное «Я» есть небо, которое без движения, без изменений смотрит вниз на воды, никогда не ведающие покоя. Акшара – это сокровенная свобода Кшары.

Пара Пуруша или Пурушоттама – это «Я», несущее в себе и наслаждающееся одновременно покоем и движением, но не обусловленное и не ограниченное ни тем, ни другим. Это Бог, Брахман, Все, Неопределимое и Непознаваемое.

Именно это высшее «Я» должно быть реализовано как в неподвижности, так и в изменчивости.

Пуруша в Пракрити[69]

Атман, «Я», по-разному представляет себя в семеричном движении Природы в соответствии с преобладающим в сознании данного существа принципом сознания.

В физическом сознании Атман становится материальным существом, Аннамайя Пурушей (annamaya puruṣa).

В витальном или нервном сознании Атман становится витальным или динамическим существом, Пранамайя Пурушей (prāṇamaya puruṣa).

В ментальном сознании Атман становится ментальным существом, Маномайя Пурушей (manomaya puruṣa). В супраинтеллектуальном сознании, где доминирует Истина или выступающая как причина Идея (называемая в Ведах satyam ṛtam bṛhat – «Истина, Порядок, Беспредельность»), Атман становится идеальным существом или великой Душой, Виджнянамайя Пурушей (vijñānamaya puruṣa) или Махат Атманом (mahat ātman)[70] .

В сознании, присущем универсальному Блаженству, Атман становится всеблаженным существом или всенаслаждающейся и всесозидающей Душой, Анандамайя Пурушей (ānandamaya puruṣa).

В сознании, присущем беспредельному божественному самосознанию, которое также является всеисполняющей Волей (Чит-Тапас), Атман – это всесознающая Душа, источник и Владыка вселенной, Чайтанья Пуруша (caitanya puruṣa).

В сознании, присущем состоянию чистого божественного существования, Атман – это Сат Пуруша (sat puruṣa), чистое божественное «Я».

Человек, являясь в своем истинном «Я» единым с пребывающим во всех формах Господом, может жить в мире в любом из этих состояний «Я» и испытывать его переживания. Он может быть всем, чем захочет, – от материального до всеблаженного существа. Через состояние Анандамайи он может вступить в состояния Чайтанья и Сат Пуруши.

Сат-чит-ананда

Сат-Чит-Ананда – проявление высшего Пуруши; его природа, которой свойственны беспредельное бытие, сознание, сила и блаженство, – это высшая Природа, Пара Пракрити (parā prakṛti). Ум, жизнь и тело – это низшая природа, Апара Пракрити (aparā prakṛti).

Состояние Сат-Чит-Ананды – это высшая полусфера универсального существования, парардха (parārdha), природой которого является Бессмертие, амритам (amṛtam). Состояние смертного существования в Материи есть низшая половина, апарардха (aparārdha), природа которой – смерть, мритью (mṛtyu).

Ум и жизнь в теле принадлежат состоянию Смерти, потому что из-за Неведения они не могут реализовать Сат-Чит-Ананду. Реализуя же Сат-Чит-Ананду в совершенстве, они преображаются: Ум обретает природу Истины, виджняна, Жизнь – природу Силы-сознания, чайтанья (caitanya), Тело – природу сат (sat), то есть чистой сущности.

Когда это не может быть совершенно осуществлено в теле, душа реализует свое истинное состояние в других формах существования или мирах – мирах, «залитых солнцем», и состояниях блаженства, возвращаясь в материальное существование для того, чтобы завершить свою эволюцию в теле. Развитие на пути к совершенной реализации в теле является целью человеческой эволюции.

Душа может также удалиться на неопределенный период в чистое состояние Сат-Чит-Ананды.

Реализация «Я» как Сат-Чит-Ананды – цель человеческого существования.

Условие самореализации[71]

Сат-Чит-Ананда – всегда чистое состояние Атмана; он может либо оставаться в самом себе, как бы отдельно от вселенной, либо обращаться к ней лицом, заключать ее в объятия и обладать ею как Владыка.

В сущности, он одновременно делает и то, и другое (стих 8).

Господь пронизывает вселенную как Вират Пуруша, Космическая Душа (paribhūḥ из стиха 8, Единое, которое становится всем); Он вступает в каждый предмет в движении: для Знания – как Брахман, поддерживающий индивидуальное сознание и индивидуальную форму, для Неведения – как индивидуализированное и ограниченное существо. В живом создании он проявляется как Дживатман или индивидуальное «я».

С позиции нашего низшего состояния в царстве смерти и ограниченности Атман – это Сат-Чит-Ананда, супраментальное сознание, отражающееся, однако, в уме. Если ум чист, ясен и безмятежен, отражение верное; если же он загрязнен, беспокоен и затемнен, отражение получается искаженным и подчиненным извращающему влиянию Неведения.

В соответствии с состоянием отражающего ума мы можем получить либо чистоту самопознания, либо затемнение, искажение знания в двойственностях истины и заблуждения; чистую активность свободной от эгоизма Воли либо затемнение и отклонение Воли в двойственностях правильного и неправильного поступка, греха и добродетели; чистое состояние и кристальную игру блаженства или затемнение и извращение его в двойственностях правомерного и неправомерного удовольствия, наслаждения и боли, радости и горя.

Это искажение создается ментальным чувством эго из-за разделения и ограничения «Я». Ограничение происходит в силу того, что Кшара Пуруша отождествляет себя с изменчивыми формациями Природы в отдельном теле, индивидуальной жизни и эгоистическом уме, устраняя ощущение единства со всем существованием и всеми существами.

Отсутствие этого ощущения – привычка восприятия, укоренившаяся в результате нашей прошлой эволюции в движении, а отнюдь не непреложный закон человеческого сознания. Ее ослабление и в конце концов полное исчезновение – необходимое условие самореализации. Мудрость, совершенство и блаженство начинаются с видения Единого.

Стадии реализации «Я»

Видение Всеобщности

Первое движение самореализации – ощущение единства с другими существами во вселенной. Его начальная, незрелая форма состоит в попытке понимания и сочувствия другим, в настроениях все нарастающей любви, сострадания и братства с другими, в побуждении работать на благо других.

Единство, таким образом воплощенное, есть плюралистическое единение, сплачивание сходных единиц, результатом которого бывает скорее коллективизм или солидарность, нежели настоящее единство. Сознание продолжает видеть Множество как реальные отдельные существования; Единство есть всего лишь их сумма.

Подлинное знание начинается с восприятия сущностного единства – одна Материя, одна Жизнь, один Ум, одна Душа, играющая во многих формах.

Когда эта Душа мира осознается как Сат-Чит-Ананда, тогда знание достигает совершенства. Ибо мы видим Материю лишь как игру Жизни, Жизнь – как игру Ума, воплощающего свою энергию в субстанции, Ум – как игру Истины или каузальной Идеи, которая представляет истину в многообразии ее пребывания во всех возможных ментальных формах, Истину – как игру Сат-Чит-Ананды, Сат-Чит-Ананду – как самопроявление высшего Непознаваемого, Пара-Брахмана или Пара-Пуруши.

Душа во всяком теле воспринимается нами как это единое «Я» или Сат-Чит-Ананда, умножающее себя в индивидуальных сознаниях. Мы также видим, что все умы, жизни, тела – это активные формации одного и того же существования в развернутом бытии «Я».

Это то видение всех существ в «Я» и «Я» во всех существах, которое является основанием совершенной внутренней свободы, совершенной радости и безмятежности.

Ибо благодаря этому видению, по мере того как растет его интенсивность и полнота, из индивидуальной ментальности совершенно исчезает jugupsā, то есть все отвращение, неприятие, нелюбовь, страх, ненависть и другие извращения чувств, происходящие от разделения и противопоставления своей личности другим существам или реалиям, которые нас окружают. В душе устанавливается совершенное равновесие и беспристрастие[72] .

Видение «Я» в Его становлениях

Самого по себе видения недостаточно; человек должен стать тем, что он внутренне видит. Вся внутренняя жизнь должна измениться, чтобы то, что понимает интеллект и воспринимает внутреннее видение, нашло свое совершенное выражение во всех частях человеческого существа.

В индивидуальной душе, охватывающей все сущее благодаря видению единства (ekatvam anupaśyataḥ – «видящий во всем единство»), организующей свои мысли, эмоции и ощущения согласно совершенному знанию верного отношения между вещами, которое приходит с реализацией Истины (vijānataḥ, «обладающий совершенным знанием»), в этой душе должен быть повторен божественный акт сознания, которым единое извечно самосущее Бытие проявляет в себе множественность мира (sarvāṇi bhūtāṇi ātmaiva abhūt, «Самосущее стало всем сущим, пребывающим в становлении»).

Иными словами, человеческий или эгоистический взгляд видит в мире неисчислимое количество отдельных созданий, каждое из которых отлично от других и существует само по себе, каждое старается извлечь для себя из других и мира в целом максимальную выгоду, в то время как божественный взгляд, – взгляд, которым Бог видит мир, есть созерцание самого Себя как единого Существа, живущего неисчислимыми существованиями, которые есть Он сам, поддерживающего все, беспристрастно всему помогающего, продвигающегося в условиях, что были заданы изначально, со времен предвечных, к божественному осуществлению, к великой, все возрастающей гармонии Становления с его высшим достижением – Сат-Чит-Анандой, или Бессмертием. Таков взгляд «Я» как Господа, пронизывающего все движение. Индивидуальная душа должна превратить человеческий или эгоистический взгляд в божественный, высший и универсальный, и постоянно жить в состоянии этой высочайшей духовной реализации.

Следовательно, необходимо обрести знание трансцендентного «Я», единственно сущего единства, решив уравнение so’ham – «Я есть Он», и в этом знании расширить свое сознательное существование так, чтобы оно охватило всю Множественность.

В этом состоит двойной или синтезирующий идеал Иша Упанишады – объять одновременно Видью и Авидью, Единое и Множество; существовать в мире, но превратить условия смерти в условия Бессмертия; обладать свободой и покоем Нерождения одновременно с даруемой Рождением активностью (стихи 9—14).

Все части низшего существа должны принять эту реализацию, интеллектуального восприятия недостаточно. Сердце должно принять универсальную любовь и восторг, чувственный ум – ощущение «я» и Бога во всем, жизнь – все цели и энергии мира как часть собственного бытия.

Активное Блаженство

Эта реализация состоит в совершенной полноте Блаженства, включающего в себя действие, но исключающего страдание и самообман.

Самообман (moha) невозможен, ибо душа, обретя восприятие Непознаваемого за всем существующим, более не привязана к Становлению и не приписывает абсолютной ценности ни одной конкретной вещи в мире, что бывает, когда объект видится в качестве самоцели, как желанный сам по себе. Все доставляет радость, все обладает ценностью в качестве проявления «Я» и ради проявленного в нем «Я», но ничто – в своем собственном качестве и ради него самого[73] . Желание и иллюзия исчезли; иллюзия вытеснена знанием, желание – Блаженством универсального обладания.

Печаль невозможна, ибо во всем видится Сат-Чит-Ананда, а значит, беспредельное космическое существование, беспредельная воля, беспредельное блаженство. Даже боль и печаль видятся как искаженная Ананда, и эта Ананда, которая здесь ими сокрыта и к которой они подготавливают низшее существование (поскольку все страдание в эволюции – это подготовка к силе и блаженству) уже обретена, познана и с наслаждением вкушается душой, достигшей освобождения и совершенства. Ибо эта душа владеет вечной Реальностью, а боль и печаль – это порождаемые ею видимости.

Следовательно, возможно, реализовав единство Бога и мира (īś и jagat) в совершенном познании Брахмана, отбросить желание и иллюзию через восхождение к чистому «Я» и Нестановлению и тем не менее всячески и с помощью всего проявленного наслаждаться Богом во вселенной благодаря свободному, озаренному отождествлению себя с Сат-Чит-Анандой во всех существах.

Заключение

Во втором движении, таким образом, разъясняется первый стих Упанишады. Первая строфа, утверждающая, что все души есть единый Господь, пребывающий в каждом объекте вселенной, и что каждый объект во вселенной – это вселенная, которая движется во всеобщем движении, истолкована через представление о совершеннейшем единстве Брахмана, трансцендентного и универсального даже в индивидуальном, Единого во Множестве, Многого в Едином, Постоянного и Движущегося, превосходящего и примиряющего все противоположности. Вторая строфа, устанавливающая в качестве правила божественной жизни всестороннее отречение от желания как необходимое условие всестороннего наслаждения духа, была истолкована с помощью состояния самореализации, реализации свободного и трансцендентного «Я» как собственного истинного бытия этого «Я» – как Сат-Чит-Ананды, вселенной же – через видение в ней Становления Сат-Чит-Ананды и обладание ею в условиях подлинного Знания, приходящего на смену Неведению – источнику всякого влечения и отвращения, самообмана и печали.

Движение третье 1. Господь

Стих 8[74]«Он»

В третьем движении Упанишада возобновляет оправдание действия, уже высказанное в общем виде во второй строфе, и более определенно основывает его на концепции Брахмана или «Я» как Господа – Иш (īś), Ишвара (īśvara), Пара Пуруша (para puruṣa), Са (saḥ) (Он), благодаря которому появляется личность и который, согласно установленному Им закону действия, управляет ритмом Движения и ходом миров, задумывая и воплощая их в своем собственном самобытии вековечного Времени.

Неверно полагать, что Упанишады учат, будто истинное существование имеет лишь безличный и пассивный Брахман, безличный Бог, не обладающий ни силами, ни атрибутами. Они, скорее, провозглашают некое Непознаваемое, являющее себя нам в двух аспектах – Личном и Безличном. Когда они предпочитают говорить об этом Непознаваемом предельно общим и всеобъемлющим образом, они прибегают к среднему роду, именуя его tat, То; однако этот средний род не исключает аспект универсальной и трансцендентной Личности, которая действует и управляет миром (см. Кена Упанишада III). Все же, если есть намерение выделить это последнее представление, чаще в них используется мужской род, saḥ, «Он», или же употребляются термины Дэва, Бог или Божественный, или Пуруша, сознательная Душа, исполняющей Силой которого является Шакти – Пракрити или Майя.

Объявив Брахмана единственной реальностью, проявляющей себя во многих аспектах и формах, представив этого Брахмана в субъективном плане как «Я», как единое Бытие, Становлениями которого являются все существа, как то, что мы должны реализовать в самих себе, во всем мире и за его пределами, Иша Упанишада теперь переходит к утверждению, скорее объективного характера, говоря о том же Брахмане как о Господе, Пуруше, который одновременно несет в себе и пронизывает собой вселенную.

Это Он простерся за пределы. Этот Брахман, это «Я» тождественно Господу, Ише, чьим именем открывается Упанишада, Пребывающему во всех формах, а также, как мы увидим далее, тождественно универсальному Пуруше из стиха 16: «Пуруша – повсюду. Он – это я». Это Он становится всеми вещами и существами – сознательная Сущность, единственный Сущий и Самосущий, который является Владыкой всего, чем Он становится, и Наслаждающимся им. Далее Упанишада показывает природу, характер и общий закон того становления Бога, которое мы именуем миром. Ведь именно на этом представлении основана ведическая идея двух полюсов смерти и бессмертия, из него вытекает причина существования Авидьи, Неведения, и оправдание деятельности в мире.

Переходная мысль

Божественная Личность

Не следует смешивать ведантистское представление о Боге, о «Нем», Дэве или Ишваре, с обычными понятиями, связанными с пониманием того, что есть Личный Бог. Личность, как правило, отождествляется с индивидуальностью, а общераспространенное представление о Личном Боге рисует Его в виде огромного индивида, сходного с человеком по характеру, но все же иного – громаднее, масштабнее и наделенного абсолютным могуществом. Веданта признает, что Брахман может воплощаться в человеке и для человека, но отказывается считать это подлинной природой Ишвары.

Бог – это Сат-Чит-Ананда. Он проявляет себя как беспредельное существование, сущностная черта которого состоит в сознании, в свою очередь обладающем в качестве сущностной черты блаженством, восторгом собственного бытия. Восторг, познавая себя в многообразии, как бы стремясь к собственному многообразию, претворяется во вселенную. Это, однако, абстрактные термины, а абстрактные идеи сами по себе не могут производить конкретных реалий. Они являются безличными состояниями, а безличные состояния сами по себе не могут дать начало личной деятельности.

Это станет еще яснее, если мы рассмотрим проявление Сат-Чит-Ананды. В этом проявлении Восторг претворяет себя в Любовь; Сознание претворяет себя двояко – как идееобразующее Знание и исполняющая Сила; Существование претворяет себя в Бытие, то есть в Личность и Субстанцию. Однако Любовь не обладает завершенностью без Любящего и объекта Любви, Знание – без Познающего и объекта Знания, Сила – без Деятеля и Действия, Субстанция – без Личности, одушевляющей и организующей ее.

Дело в том, что исходные начала в реальности не вполне есть безличные абстракции. В восторге Брахмана есть Тот, кто испытывает восторг, в сознании Брахмана – Сознающий, в существовании Брахмана – Сущий; однако Брахман сам объект Своего восторга и сознания, условие и субстанция своего существования. В божественном Бытии Знание, Познающий и Познаваемое и, соответственно, также Восторг, Наслаждающийся и Объект наслаждения суть одно.

Самосознание и Самовосторг Брахмана обладает Силой сознания – его Пракрити или Майей, наделенной двумя модусами – концентрирующим при самопоглощении и рассеивающим при саморазвертывании. Концентрирующий модус присущ чистому и безмолвному Брахману, рассеивающий – активному Брахману. Именно это рассеивание Самосущего в условиях и субстанции Его собственного существования мы и называем миром, становлением или неиссякающим движением (bhuvanam, jagat). Тот кто становится – это Брахман, и то, чем Он становится, – это тоже Брахман. Объект любви – это «я» Любящего; действие – самоформирование Деятеля; Вселенная – тело Господа и осуществляемый Им процесс.

Поэтому когда мы рассматриваем абстрактный и безличный аспект беспредельного существования, мы говорим «То»; когда мы рассматриваем самосознающего и наслаждающегося собой Сущего, мы говорим «Он». Ни то, ни другое представление не является исчерпывающим. Сам по себе Брахман – это Непознаваемое, которое находится за пределами всех представлений о Личном и Безличном. Мы можем называть его «То», чтобы показать, что в нашем суждении мы воздерживаемся от любых терминов и определений. При условии, что мы будем иметь в виду столь же жестко-последовательное их исключение, его равным образом можно называть и «Он». Тат и Сат всегда одно и то же, это ускользающее от определений Единое.

Во вселенной существует постоянная связь между Единством и Многообразием. Она выражена в существовании универсальной Личности и множества Лиц, а также в существовании Единого и Многих, причем среди самих Многих возможно бесконечное разнообразие связей. Эти связи предопределяются игрой божественного существования, Господом, вступающим в свои проявленные обители. Сначала они существуют как сознательные связи между индивидуальными душами; затем они возвышаются, становясь средством вступления в сознательную связь с Единым. Это вступление в многообразные связи с Единым как раз и является целью и функцией Религии. Эта сущностная необходимость оправдывает существование всех религий; все они различными способами выражают одну Истину и движутся разными путями к одной цели.

Божественная Личность открывает Себя индивидуальной душе в разных формах и под разными именами. С одной стороны, эти формы и имена порождаются человеческим сознанием; с другой стороны, они являются вечными символами, открываемыми Божественной Личностью, которая таким образом конкретизирует Себя в умственной форме для множественного сознания, помогая ему вернуться к собственному Единству[75] .

Он, простершийся за пределы

Это Он простер Себя в сознании относительности, и существующая в этом сознании совокупность конечных и переменных обстоятельств, зависимых от бесстрастной, неподвижной и вечной Беспредельности, есть то, что мы называем Вселенной. Sa paryagāt. В этой проекции, следовательно, имеется два аспекта: один – это чистая, беспредельная и лишенная отношений неизменность, другой – совокупность объектов в Пространстве и Времени, строящих свои отношения на основе причинности. Оба они являются различными и взаимодополняющими выражениями одного и того же непознаваемого «Его».

Для обозначения беспредельной Неизменности Упанишада использует ряд прилагательных среднего рода – «сияющее, бестелесное, беспорочное, лишенное жил, чистое, неуязвимое для зла». Для обозначения того же Абсолюта как причины, опоры, управляющего начала всей совокупности предметов и каждого объекта в отдельности, как Пребывающего во всех них в целом и в каждом из них в отдельности (jagatyām jagat) употреблено четыре эпитета мужского рода – «Провидец, Мыслитель, Единый, что становится везде и всюду, Самосущий» или «Самостановящийся».

Неизменность – это неподвижное и скрытое основание игры и движения, которое ровно и бесстрастно простерто во всех объектах, это samam brahma[76] , дарящий свою поддержку всему, ничему не оказывая предпочтения и ни во что действенно не вовлекаясь. Безмятежный и свободный в Своей вечной неизменности, Господь проецирует Себя в игру и движение, становясь в Своем собственном существовании всем, что зрит пребывающий в Нем Провидец, и всем, что мыслит пребывающий в Нем Мыслитель. Kavir manīṣī paribhūḥ svayambhūḥ.

Чистое Неизменное

Чистая неизменность Господа является «сияющей». Это сияние света чистого сосредоточенного Самосознания, не нарушаемого преломлением, не разбивающегося на цвета и формы. Это чистое самосущее знание Пуруши, сознательного Духа, при том что его Мощь, его исполняющая Сила пассивна и свернута.

Этот Дух «бестелесен» – не имеет формы, неделим и не имеет видимости деления. Это единый Пуруша, равно пребывающий во всех предметах, свободный от пространственно-временного дробления, – чистый сознающий себя Абсолют.

Он беспорочен, иными словами, не имеет изъянов и недостатков. Его не коснулось, на него не повлияло то, что подвержено изменениям. Он выступает как опора столкновений между изменчивыми вещами, опора их игры в «больше и меньше», в увеличение и уменьшение, в удары и взаимопроникновения. Сам же он бездеятелен, acalaḥ sanātanaḥ[77] , «неподвижен, вечен».

В нем нет «жил». Причина отсутствия у него пороков или признаков несовершенства в том, что он направляет Силу вовне, не распределяет Энергию по множеству каналов, ничего не теряет и не приобретает в различных местах, не восполняет потери, не ищет с помощью любви или насилия пропитания или чего-то, что ей недостает. У него отсутствуют нервные силы; из него не изливаются энергии пранического динамизма, Жизни, Матаришвана.

Он чист, непроницаем для зла. То, что мы называем грехом или злом, – это всего лишь избыток или недостаток, неверное расположение, дисгармоничное действие и реакция. В силу беспристрастности, в силу пассивности, которая сохраняется даже при том, что он поддерживает всякое действие, сознательный Дух сохраняет свою вечную свободу и вечную чистоту. Он не видоизменяется; как Сакши, свидетель, он наблюдает за всеми изменениями, производимыми Пракрити, но не вкушает их, не обременен ими, на него не накладывается их отпечаток. Na lipyate[78] .

Вечно свободная Душа

Как соотносятся активный Брахман и человеческая душа с этой чистой Пассивностью? Они тоже суть То. Действие изменяет лишь характер различных форм, но не природу «Я». «Я» всегда чисто, блаженно, совершенно – независимо от того, пассивно оно или участвует в действии.

«Я» объемлет все вещи, но оно превышает их все. Оно всегда превосходит то, во что углубляется ум, то, что в данный момент времени и точке пространства он принимает за собственный образ. Безграничное целое всегда совершенно. Совокупность всех объектов являет полную гармонию без малейшего изъяна или ущерба. Мнение о части как о целом, иначе говоря, Неведение, есть искаженное отражение, порождающее сознание ограниченности, неполноты и разлада. Мы увидим, что у Неведения есть своя роль в игре Брахмана, но само по себе оно сначала кажется только прародителем зла.

Неведение – это занавес, который отделяет ум, тело и жизнь от их источника и реальности, Сат-Чит-Ананды. Затемненный таким образом ум ощущает себя подверженным злу, которое создается Неведением. Но Активный Брахман всегда остается Сат-Чит-Анандой, используя для своего самостановления формы ума, тела и жизни. Все, что ими испытывается, Он, следовательно, видит через Сат-Чит-Ананду. Зло не может в Него проникнуть, ибо Он всегда един и всюду видит Единство. Он вне власти Неведения, которое Он использует как далеко не главный элемент в своем замысле.

Человеческая душа – едина с Господом, она также является во всей полноте Сат-Чит-Анандой, использующей Неведение как второстепенный элемент своего бытия. Однако она спроецировала свои представления в этот второстепенный элемент и утвердила в нем, в ограниченном уме, свой центр видения, свой взгляд. Она отождествила себя с неполными и проистекающими из нее чувствами недостаточности, разлада, желаниями, страданиями. Все это смешение не коснулось находящегося в глубине Истинного Человека, но коснулось Человека внешнего, Человека, который предстает в мире. Чтобы вновь обрести свободу, душа должна восстановить свою полноту; она должна отождествить себя с тем божественным, который пребывает внутри всего, со своим истинным и полным «я». Тогда она сможет, подобно Господу, направлять действие Пракрити, не впадая в ложное отождествление с результатами своих поступков. Именно на этой идее Упанишада основывает свое утверждение: «Не привязывается деяние к человеку».

Ради этой цели она должна заново обрести безмолвного Брахмана внутри. Господь всегда сохраняет власть над двойным способом Своего существования и направляет процессы вселенной, пронизывая ее, но оставаясь не затронутым и не ограниченным своими творениями. Зрение человеческой души, попавшейся в ловушку ума, затемнено стремительным потоком творений Пракрити, она воображает себя частью этого потока, влекомой его течениями и кружащейся в его водоворотах. В своем существовании ей следует вернуться к безмолвному Пуруше, даже если она при этом участвует в собственном становлении в движении Пракрити. Тогда она станет не только свидетелем и опорой, подобно безмолвному Пуруше, но и Господином, свободно наслаждающимся Пракрити и ее творениями. Абсолютное спокойствие и пассивность, чистота и беспристрастие внутри в сочетании со свободной, неистощимой активностью вовне – такова природа Брахмана, проявленная в наблюдаемой нами вселенной.

Таким образом, дальнейшие возражения относительно деятельности снимаются. Напротив, деятельность оказывается обоснованной участием в ней Господа и тем, что душа отождествляет себя с Ним в Его двойном аспекте пассивности и активности. Безмятежность Души, активность энергии – вот гармония божественного ритма в человеке.

Закон вещей

Совокупность объектов (arthān) – это становление Господа в проекции Его собственного бытия. Его принцип двойственен. Есть сознание; есть Бытие. Сознание через энергию (tapas) производит из самобытия Идею самого себя (vijñāna), а также форму и действие, с непогрешимой точностью соответствующие Идее. Таково изначальное индийское представление о творении, самосозидании или проекции в формы (sṛṣṭi, prasava). Используя свое самосознание, бытие развивает собственные неисчислимые формы в процессе расширения присущей форме Идеи. Таково изначальное индийское представление об эволюции, выраженное в некоторых философских учениях вроде Санкхьи (pariṇāma, vikāra, vivarta). Речь идет об одном и том же явлении, по-разному сформулированном.

По мнению одних мыслителей, мир – это чисто субъективная эволюция (vivarta) и не обладает реальностью объективных фактов; по мнению других, это объективный факт, реальное видоизменение (pariṇāma), но такое, которое не меняет существа Бытия. Обе точки зрения ссылаются в качестве авторитета на Упанишады, а их противостояние, по сути дела, объясняется разделением того, что виделось, как мы можем заметить в данном отрывке, древней Веданте в качестве единого.

Брахман как в Своем чистом самобытии, так и в разнообразном самостановлении остается сам и субъектом, и объектом. Он – объект Своего самосознания, Он – Знающий Свое самобытие. Два этих аспекта неразделимы, даже если кажется, что они исчезают друг в друге и затем снова друг из друга возникают. Вся видимость чистой субъективности держится на объекте, подразумеваемом в самом факте субъективности; вся видимость чистой объективности держится на субъекте, подразумеваемом в самом факте объективности.

Все объективное существование – это Самосущий, Самостановящийся, сваямбху (svayambhū), проходящий через становление силой наличествующей в нем Идеи. Идея в себе есть Факт, которым она становится. Ибо svayambhū видит или воспринимает Себя в сути Факта как кави (kavi), осмысливает Себя через эволюцию его возможностей как маниши (manīṣī), становится Своей формой в разворачивающемся во Времени и Пространстве движении как парибху (paribhū). Три этих действия суть одно, представляясь следующими друг за другом Сознанию, которое живет в условиях времени, пространства и относительности.

Из этого следует, что всякий предмет несет в себе закон собственного бытия вечно, śāśvatībhyaḥ samābhyaḥ, с изначальных времен, в бесконечном Времени. Все отношения в совокупности предметов установлены таким образом Пребывающим в них, Самосущим, Самостановящимся и остаются в их природе благодаря вездесущности Единого, Господа, благодаря Его видению Себя, которое есть их неотъемлемая субъективная Истина, благодаря Его самостановлению, которое на фоне неисчислимых возможностей представляет собой Закон их неизбежной эволюции в объективном Факте. Следовательно, все предметы предопределены Им совершенно, yāthātathyataḥ, какими они должны быть согласно их природе. В едином целом царит неизменная гармония, господствующая над явленными разногласиями индивидуальных форм. Разногласие было бы реальным и происходило бы в вечном хаосе, если бы существовала лишь масса отдельных форм и сил, если бы каждая форма и сила не несла в себе самосущего Единого, Господа, и не являлась бы этим Единым в действительности.

Мировой процесс

Господь предстает перед нами в относительном представлении мирового процесса сначала как Кави, Мудрый, Провидец. Кави видит Истину в ней самой, истину в ее становлении, в ее сути, возможностях, действительности. Он вмещает все это в Идее, Виджняне, именуемой Истиной и Законом, сатьям ритам (satyam ṛtam). Он вмещает это тотально, не дробя на части; Закон и Истина вещей есть брихат (bṛhat), «Широта». Если рассматривать его изолированно, царство Виджняны может показаться царством предопределенности, концентрации, вынужденного семенного состояния. Но предопределение лежит в вечном Времени, а не в прошедшем; Судьба не принуждает Душу, а принуждается ею, определяя, скорее, действие и результат, заложенные как в расширении движения, так и в концентрации Идеи. Таким образом, истина Души состоит в свободе и господстве, а не в подчинении и зависимости. Пуруша повелевает Пракрити, Пракрити не может принудить Пурушу. Na karma lipyate nare[79] .

Маниши действует в сфере возможностей. Он обладает свободой Беспредельности, которая у него становится подоплекой определения того, что имеет пределы. Всякое действие в мире выглядит, таким образом, как порождение сталкивающихся или согласующихся между собой различных возможностей. Ни одно из них, однако, не предопределяется иначе, чем скрытым созвучием с Законом того, что подлежит становлению. Кави присутствует в Маниши, поддерживая его в трудах. Взятое само по себе, царство Маниши представится состоянием пластичности, свободной воли, взаимодействия сил, однако это свобода воли в мысли, которая соединяется с судьбой вещей.

Ибо деятельность Маниши должна иметь своим результатом становление Парибху. Парибху, именуемый также Вират, простирается до бесконечности, образуя царство возможностей. Он осуществляет то, что заложено в Истине, что творится через возможности, которые отражает ум, что представляется нам объективно свершившимся фактом. Взятое в отдельности, царство Вирата покажется миром Закона и Предопределения, под властью которого находится все, что развивается в этом царстве, – железной цепью Кармы, правилом механической необходимости, деспотизмом недоступного пониманию Закона.

Однако становление Вирата – это всегда становление самосущего Господа – paribhūḥ svayambhūḥ. Поэтому для реализации истины этого становления мы должны обратиться вспять и вновь обратить свой взгляд на то, что стоит за ним, – мы должны обратиться к полноте истины свободного и беспредельного Сат-Чит-Ананды.

Такова истина мира, если посмотреть на нее сверху и с позиции Единства. Это божественная точка зрения, но мы должны учитывать точку зрения человека, который начинает восхождение снизу, продвигается от Неведения и видит эти начала не совокупно, а последовательно, как отдельные состояния сознания. Человечество – это то, что в своем опыте возвращается к Сат-Чит-Ананде, и оно должно начать свой путь снизу, из Авидьи, когда его ум пребывает в материи, когда Мыслитель порабощен и постепенно освобождается из плена объективной реальности. Этот порабощенный Мыслитель – Человек, «Ману».

Он должен начать со смерти и разделения и прийти к единству и бессмертию. Он должен реализовать универсальное в индивидуальном, а Абсолютное – в относительном. Он – Брахман, все более осознающий себя в объективной множественности. Он – эго в космосе, отстаивающее свою Всеобщность и Трансцендентность.

2. Знание и Неведение

Стихи 9—11[80]

Видья и Авидья

Все проявление разворачивается в двух условиях – Видьи и Авидьи, в сознании Единства и сознании Множественности. Они являются двумя аспектами Майи, формосозидающего замысла о себе Вечного.

Единство – это вечный и фундаментальный факт, без которого любая множественность была бы нереальной, немыслимой иллюзией. Поэтому сознание Единства именуется Видьей, Знанием. Множественность – это игра или многообразное самопроявление Единого, меняющего способы своего существования, приобретающего дробность видения самого себя, благодаря чему Единое оказывается во многих центрах сознания, вселяется во многие энергетические образования во всеобщем Движении. Множественность скрыто или явно пребывает в единстве. Без нее Единство было бы либо пустотой несуществования, либо бессильной, бесплодной ограниченностью состояния безразличного самопогружения и лишенного содержания покоя.

Однако сознание множественности, отделенное у многих от подлинного знания об их сущностном единстве – какова позиция изолированного эго, отождествляющего себя с отдельной формой и ограниченным действием, – есть состояние заблуждения и ложных представлений. Именно эту форму принимает у человека сознание множественности. Поэтому оно получило название Авидья, Неведение.

Брахман, Господь, един и всеблажен, но не ограничен Своим единством; всемогущий, Он может представить Себя из множества центров во множестве форм, из которых и на которые изливаются многие потоки энергии, предстающие перед нами как действия или же игра сил. Когда Он выступает таким образом множественным, Он не связан Своей множественностью, вечно пребывая в Своем единстве среди всего бесчисленного разнообразия. Он есть Бог Видьи и Авидьи. Они есть две стороны Его замысла о Себе, сдвоенные силы Его Энергии (Чит-Шакти).

Брахман, который превосходит игру Своей Майи и одновременно пребывает в ней, иш (īś), ее свободный господин. Человек, пребывающий в этой игре, аниш (anīś), не господствует над нею, не свободен, подвластен Авидье. Однако сама эта подвластность – игра Неведения, нереальная в своей сущностной действительности (paramārtha), реальная лишь в практической связи (vyavahāra), в действиях, производимых божественной Энергией, Чит-Шакти. Чтобы вернуться к сущностной действительности своей свободы, человек должен восстановить ощущение Единства, сознание Брахмана, Господа, реализовать свое единство в Брахмане и с Господом. Восстановив свою свободу, реализовав единство со всеми существами как становлениями Одного Существа, которым всегда является он сам (so’ham asmi, Он есть Я), человек обретает способность действовать в мире божественно, не зависеть более от Неведения, ибо делается свободным в Знании. Совершенство человека состоит, таким образом, в полноте проявления Божественного в индивидуальном через высшее согласие между Видьей и Авидьей. Множественность должна осознать свое единство, Единство должно заключить в объятия множественность.

Крайние пути

Цель Бога в мире не может быть осуществлена следованием только одной Видье или одной Авидье.

Те, кто полностью отдаются принципам множественности и разделения, уходя в сторону от единства, вступают в сплошную тьму Неведения. Ибо это направление ведет к нарастающей узости и ограниченности, к разрозненности накопленных знаний, ко все большей и большей зависимости от механической необходимости Пракрити и, наконец, к ее изолирующим и саморазрушительным силам. Отвратиться от продвижения к Единству – значит отвернуться от существования и света.

Те, кто полностью отдаются принципу неразделимого Единства и стремятся отвергнуть интегральную полноту Брахмана, также отвергают от себя знание и цельность и вступают во тьму как бы еще большую. Они впадают в некое особое состояние, считая его полнотой и ошибочно принимая выключение из сознания за трансценденцию сознания. Они ведают, что совершают, в то время как другие впадают в неведение в силу заблуждения. Верный путь Видьи – это познать все для того, чтобы превзойти все.

Эта высшая Ночь, хоть и является из двух более возвышенным состоянием, определяется, однако, как тьма еще большая, потому что выход из хаоса низшего состояния всегда возможен, в то время как высшее состояние есть идея Пустоты или Асат, привязанность к несуществованию «Я», и вернуться из него к реализации «Я» гораздо сложнее.

Приобретения на каждом из путей

Если следовать им не со столь полной отдачей, и путь Видьи, и путь Авидьи могут принести человеческой душе вполне законные приобретения, но ни тот, ни другой не даст полноты и совершенства цели, стоящей перед индивидом в проявлении.

Благодаря Видье можно обрести состояние безмолвного Брахмана или Акшара Пуруши, созерцающего вселенную без деятельного в ней участия, либо же Его состояние самопогруженности и пребывания Чит в Сат, из которого разворачивается вселенная и куда она возвращается. Обоим этим состояниям свойственны безмятежность, полнота, свобода от заблуждений и страданий мира.

Однако высшая цель человека не в том, чтобы реализовать себя как отдельного индивида в действии, равно как и не в Безмолвии, изолированном от движения, но в осуществлении себя в Уттама Пуруше, Господе, Том, кто простерся за пределы и несет в Себе в качестве принципов Своего бытия обоих – Кшару и Акшару. «Я» человека, Дживатман, находится в этом мире для реализации в индивидуальном начале, и для вселенной именно Дживатман является высшим «Я». Эго человека, созданное Авидьей, является необходимым механизмом для утверждения индивидуальности в универсальном, что представляет собой отправную точку на пути к этому высочайшему достижению.

Благодаря Авидье можно обрести своего рода полноту могущества, радости, мирского знания, широты бытия, что свойственно титанам или богам, Индре, Праджапати. Они приобретаются на пути саморазвития безусловным принятием множественности со всеми ее возможностями, постоянным обогащением индивидуального начала изобилием материалов, которые предоставляет для этого вселенная. Но и это не является целью человека, ибо хотя таким образом можно превзойти пределы, положенные обычному человеку, им нельзя божественно превзойти вселенную, став Владыкой вселенной. Таким образом человек может превзойти заблуждения неведения, но не ограниченность Знания; может превзойти смерть тела, но не ограниченность бытия; может превзойти зависимость от горя, но не зависимость от радости; может превзойти низшую Пракрити, но не высшую. Чтобы обрести подлинную свободу и совершенное Бессмертие, ему придется вновь снизойти ко всему ранее отвергнутому и научиться правильно использовать смерть, горе и неведение.

Истинное знание воспринимает Брахмана в Его полноте, не оказывает горячего предпочтения тому или другому виду сознания и привязано к Видье не более, чем к Авидье. Это знание мудрецов древности, которые были дхира (dhīra) – взор их мысли был пристальным, не отклонялся от полноты знания, реагируя на ту или иную вспышку света, и в результате их восприятие Брахмана было совершенным и полным, как полным и совершенным было и их учение, основанное на таком восприятии (vicacakṣire). Именно это перешедшее от древних знание и излагается в Упанишаде.

Полный путь

В своем проявлении Брахман объемлет и Видью, и Авидью, и поскольку обе они присутствуют в проявлении, то обе и являются необходимыми для его существования и выполнения его предназначения. Авидья существует потому, что Видья служит ей опорой и держит в своих объятиях; Видья зависит от Авидьи в том, что касается подготовки и продвижения души к великому Единству. Ни та, ни другая не может существовать в одиночестве; если уничтожить любую, обе перейдут в нечто, не являющееся ни одной из двух, в нечто немыслимое и неописуемое, лежащее за гранью всякого проявления.

В самом худшем Неведении присутствует некая точка знания, образующая данную форму Неведения, и некая опора Единства, которая даже при самой крайней разделенности, ограниченности, темноте предохраняет его от прекращения существования, от растворения в пустоте. Судьба, предначертанная Неведению, не в том, чтобы быть изъятым из существования, но в том, что элементы его должны быть просвещены, объединены, а то, что они стремятся выразить, должно быть освобождено, осуществлено и в этом осуществлении преображено и видоизменено.

В самом великом единстве, на которое способно знание, неотъемлемо и скрыто содержится Множественность, которая в любой момент может начать активно действовать. Задача Видьи заключается не в том, чтобы уничтожить Авидью как вещь, которой никогда не следовало быть проявленной, но в том, чтобы постоянно привлекать ее к себе, все время ее поддерживая и помогая неуклонно освобождаться от того характера Неведения, от забвения изначального Единства, которому она обязана своим именем.

Авидья, исполнившая свое предназначение через все большее обращение к Видье, позволяет индивидуальному и универсальному стать тем, чем является в Себе Господь, сознательный в Своем проявлении, сознательный в Своем непроявлении, свободный в рождении, свободный в нерождении.

Человек – та точка, в которой вселенская множественность становится способной к такому сознательному повороту и осуществлению. Его собственное естественное осуществление происходит при следовании полным путем, когда Авидья предает себя Видье, Множественность – Единству, Эго – Единому во всем и за пределами всего, а Видья вбирает в себя Авидью, Единство осуществляет Множественность, Единый открыто проявляет Себя в индивиде и вселенной.

Смертность и Бессмертие

Смертность

Посредством Авидьи человек преодолевает власть смерти, а когда Видья принимает в себя Авидью, он вкушает бессмертие. Под смертью подразумевается состояние смертности, которое является подчиненностью процессу постоянного рождения и умирания по тому же принципу, как ограниченное эго приковано к двойственностям радости и горя, добра и зла, истины и заблуждения, любви и ненависти, наслаждения и страдания.

Это состояние приходит с ограничением и самоотделением от Единого, который есть все, во всем и превосходит все, и с привязанностью к представлению о «я» как об обособленном образовании во Времени и Пространстве, состоящем из тела, жизни и ума, в силу чего «Я» исключает из своего поля зрения все, чем оно воистину является, оставляя лишь массу ограниченных способностями данной умственной, витальной и телесной оболочки переживаний, которые истекают из данного центра или вливаются в него. Оно организует эту массу впечатлений и переживаний вокруг умственного центра эго и, связывая их воедино через двойное действие памяти – пассивное в покое, активное в поступке, неустанно повторяет «Это и есть я».

В результате душа соотносит себя лишь с некой частью игры Пракрити или Чит-Шакти и, следовательно, с некой ограниченной по способностям силой сознания, которая вынуждена принять на себя удар всего, что душа считает не собою, а нападением чуждых сил; она защищает от них свое отдельное индивидуальное существо, стремясь предотвратить его растворение в Природе или господство над ним со стороны Природы. Она пытается утвердить в индивидуальной форме с помощью присущих ей средств свою врожденную природу Иша, Господа, для того чтобы обладать и наслаждаться миром.

Но возможности эго ограничены по определению. Оно принимает за себя форму, сотканную из движений Природы, которая в общем потоке вещей обнаруживает свою неустойчивость. Оно вынуждено образовывать ее в процессе движения – это рождение, оно должно уничтожать ее в процессе движения – это смерть. Оно может осмыслить лишь те впечатления, что не противоречат его собственной точке зрения, причем осмысление непременно будет несовершенным, подверженным заблуждению, ибо это не точка зрения всеобщего – Целого и включено в нее также не все. Его знание – частичное заблуждение, а об остальном оно даже не ведает.

Оно может принять и согласовать с собой лишь некоторое количество переживаний и впечатлений именно по той причине, что только их в силах усвоить. Они и составляют его радость, остальное же – огорчение или равнодушие.

Оно в состоянии привести в гармонию с силой своего тела, нервов и ума лишь некоторое количество импульсов, поступающих от иных сил. Это приносит ему удовольствие, остальное же или не воспринимается, или причиняет боль.

Смерть, таким образом, является постоянным отрицанием Целым ложного самоограничения эго индивидуальными рамками ума, тела и жизни.

Заблуждение является постоянным отрицанием Целым ложной достаточности ограниченного знания, которым владеет эго.

Страдание ума и тела является постоянным отрицанием Всеобщностью попыток эго свести универсальную Ананду к ложной, сосредоточенной только на себе структуре ограниченных и выборочных удовольствий.

Лишь через принятие единства Целого индивид может избежать этого постоянного и необходимого отрицания и перейти в иные пределы. Тогда индивидуальной душой овладеют Всебытие, Всесила, Всесознание, Всеистина, Всеблаженство. Вместо смертности наступит бессмертие.

Смертность и Авидья

Однако путь к обретению бессмертия состоит не в саморастворении индивидуального образования в потоке Пракрити, равно как и не в его преждевременном растворении во Всеобщей Душе, которую выражает Пракрити. К тому, что осуществляет вселенную, человек движется через ее трансценденцию. Он должен подготовить свою индивидуальную душу и для трансценденции, и для осуществления.

Хотя Авидья – причина смертности, она одновременно является и путем, выводящим из состояния смертности. Ограниченность создана как раз для того, чтобы индивид мог утвердить себя в противовес потоку Пракрити, в конечном итоге преодолев ее, овладев ею и преобразив ее.

Следовательно, первейшая необходимость для человека состоит в том, чтобы беспрестанно расширять в границах эго свое бытие, знание, радость, могущество, чтобы прийти к осознанию чего-то, что таким образом все больше проявляет себя в нем, становится все более и более сильным, имея дело с противоположностями Пракрити, и все более и более превращает условия, при которых индивид находится в неведении, испытывает страдание и слабость, в условия знания, радости и силы, делая даже смерть средством жить более полно.

Это саморасширение должно тогда пробудить восприятие чего-то большего, чем оно само, чего-то превосходящего личность в проявлении. Человек должен расширить свое представление о «я» до такой степени, чтобы видеть все в себе и себя во всем (стих 6). Он должен узреть, что это «Я», которое несет в себе все и присутствует во всем, есть Единый, есть универсальное, а не его личное эго. Ему он должен подчинить свое эго. Его он должен проявить в своей природе и Им стать, Им он должен обладать и, сохраняя беспристрастие души, наслаждаться во всех его формах и движениях.

Он должен осознать, что это универсальное Единое есть нечто совершенно трансцендентное, единственное Бытие, а вселенная со всеми ее формами, движениями и эго – всего лишь становления этого Бытия (стих 7). Мир – это становление, которое непрестанно стремится выразить во Времени и Пространстве, в развитии ума, жизни и тела То, что находится за пределами всякого становления, за пределами Времени и Пространства, за пределами ума, жизни и тела.

Так Авидья становится едина с Видьей. Благодаря Авидье человек выходит за пределы смерти, страдания, неведения, слабости, которые были изначальными условиями его существования, первыми заявлениями о себе Единого в мире рождений, Его самоутверждением посреди ограниченной и разделенной Множественности. Даже будучи рожденным, благодаря Видье он вкушает Бессмертие.

Бессмертие

Бессмертие не означает выживание «я» или эго после уничтожения тела. «Я» всегда продолжает жить после уничтожения тела, потому что оно извечно существовало до рождения тела. «Я» не рождается и не умирает. Сохранение жизни эго есть лишь первое условие, благодаря которому индивидуальная душа оказывается в состоянии продолжать и связывать воедино опыт, накопленный ею в Авидье, с тем чтобы с нарастающим самообладанием и искусством следовать процессу саморасширения, который находит свою кульминацию в Видье.

Под бессмертием понимается сознание, которое находится за пределами жизни и смерти, за пределами причинно-следственных цепей, за пределами всяких привязанностей и ограничений, свободное, блаженное, самосущее в сознательном бытии сознание Господа, верховного Пуруши, Сат-Чит-Ананды.

Бессмертие и рождение

На основании этой реализации человек может действовать во вселенной свободно.

Однако какая надобность душе рождаться дальше и предаваться деятельности, достигнув столь высокого состояния? Для нее самой – никакой, она делает это только для Бога и вселенной.

Бессмертие за пределами вселенной не является целью проявления, ибо «Я» обладает им вечно. Человек существует для того, чтобы через него «Я» вкусило бессмертие в рождении так же, как и в нестановлении.

Не является целью и индивидуальное спасение, ибо оно было бы лишь облагораживанием эго, но не его самореализацией через Господа, присутствующего во всем.

Реализовав собственное бессмертие, человек должен еще выполнить во вселенной работу Бога. Он должен помочь жизни, уму и телу, которыми обладают все существа, стать выражением Бессмертия, а не смертности.

Он может делать это в ходе становления в материальном теле, что обычно называется нами рождением, либо из какого-то состояния в другом мире, либо – возможно даже это – из запредельности. Но рождение в теле – это самая непосредственная, действенная и божественная форма помощи, которую освобожденный может оказать тем, кто остается пока прикованным к цепи рождений в самом низшем мире Неведения.

3. Рождение и нерождение

Стихи 12—14[81]

Рождение и нерождение

Пребывающее вне Природы «Я» не участвует в становлении; оно неизменно и вечно. «Я», которое пребывает в Природе, становится, оно меняет свои состояния и формы. Это вхождение в различные состояния и формы в последовательном Времени есть Рождение в Природе.

Благодаря двум этим положениям «Я» – в Природе и вне Природы, движущегося в движении и пребывающего над движением, деятельного в развитии, вкушающего плоды с древа Жизни и бездеятельного, просто созерцающего – есть два возможных состояния сознательного существования, к которым способна человеческая душа, являющиеся прямой противоположностью друг другу, – состояние Рождения и состояние Нерождения.

Человек начинает с беспокойного состояния Рождения и приходит к безмятежному равновесию сознательного существования, освобожденного от движения, которое является Нерождением. Узловой момент Рождения – чувство эго; уничтожение, «растворение» чувства эго приводит нас к Нерождению. Поэтому Нерождение называется также Растворением (vināśa).

По своей сущности Рождение и Нерождение – не физические состояния, но состояния души. Человек может разорвать узел чувства эго, оставшись тем не менее в физическом теле; но если он полностью сконцентрирует себя в состоянии уничтожения эго, то в теле больше не родится. Он освобождается от рождения, как только иссякает данный импульс Природы, продолжающий деятельность ума и тела. С другой стороны, если он посвятит себя только Рождению, то принцип эго в нем будет беспрестанно стремиться находить себе новые ментальные и физические формы.

Пороки крайностей

Ни привязанность к Рождению, ни привязанность к Нерождению не являются путями совершенными. Ибо привязанность есть акт неведения, насилие против Истины. Заканчивается она тоже неведением, состоянием беспросветной тьмы.

Привязанность исключительно к Нерождению ведет к растворению в недифференцированной Природе либо к растворению в Ничто, в Пустоте, и оба эти состояния – беспросветная тьма. Ведь Ничто – это не попытка превзойти состояние рожденного существования, но попытка ликвидировать его, не переход от ограниченного существования к такому, которое невозможно ограничить, но от существования к его противоположности. Противоположностью существования может быть только Ночь отрицательного сознания, состояние неведения, но не освобождение.

С другой стороны, привязанность к Рождению в теле означает постоянное самоограничение и бесконечный, без исхода, без освобождения, круг эгоистичных рождений в самых низших формах, которые свойственны эгоизму. С определенной точки зрения, это тьма еще худшая, чем другая, ибо ей неведом даже импульс к освобождению. Это не ошибка, которая происходит в стремлении к истине, но вечное довольство состоянием слепоты. Оно даже волей обстоятельств не может принести никакого блага, ибо в нем нет и помышления о состояниях более высоких.

Благо крайностей

С другой стороны, каждая из этих тенденций, если следовать ей в определенной соотнесенности с другой, может принести свой плод и свое благо. Нерождение, если ему привержены как цели Рождения, как более высокому, полному и подлинному существованию, может привести к уходу в безмолвие Брахмана или в чистую свободу Небытия. Рождение, если видеть в нем средство развития и саморасширения, приводит к более полной и величественной жизни, которая, в свою очередь, может стать порогом последнего свершения.

Совершенный путь

Однако ни один из этих результатов сам по себе не является совершенным, как и не является истинной целью человечества. Заключенная в каждом из них ценность идет на благо совершенствования человеческой души лишь в том случае, когда они дополняют друг друга.

Брахман – это и Видья и Авидья, и Рождение и Нерождение. Условия свободной и божественной жизни в Становлении – это реализация «Я» как нерожденного и безмятежное нахождение души за пределами двойственности рождения и смерти в бесконечном и трансцендентном существовании. Одно необходимо для другого. Душа освобождается от своей погруженности в поток движения именно благодаря ее вовлечению в чистое единство Неподвижного (Акшара) Брахмана. Освободившись, она отождествляет себя с Господом, для которого становление и нестановление – лишь разные состояния его существования, и обретает способность вкушать бессмертие в проявлении, не попадая при этом в круговорот творимых Природой иллюзий. Необходимость в рождении прекращается, так как личная цель этого рождения достигнута, свобода становления при этом остается. Божественное ведь одновременно и в равной мере наслаждается свободой Своей вечности и победой Своего становления.

Можно даже сказать, что сознательный опыт растворения самой идеи Бытия в высшем Небытии необходим для свободного и полного обладания самим Бытием. С обобщенной точки зрения это оправдывает великое стремление буддизма превзойти представление о всяком положительном Бытии даже в его наиболее широком или чистом сущностном аспекте.

Таким образом, благодаря уничтожению эго и привязанности к рождению душа поднимается за пределы смерти; она становится свободной от ограниченности этими двойственностями. Достигнув такого освобождения, она принимает становление в качестве процесса Природы, который подчинен душе и не связывает ее, наслаждаясь Бессмертием в этом божественном и свободном становлении.

Оправдание жизни

Таким образом, третье движение Упанишады содержит оправдание жизни и деяний, которые предписываются искателю Истины во втором ее стихе. Деятельность есть суть Жизни. Жизнь – это проявление Брахмана; в Брахмане Принцип Жизни созидает гармонию семи принципов сознательного бытия, посредством чего проявление осуществляет свою инволюцию и эволюцию. В Брахмане Матаришван располагает воды, семеричное движение божественного Существования.

Это божественное Существование – Господь, который в движении простерся за пределы универсума и в трех своих качествах – Всепровидца Истины вещей, Промыслителя их возможностей, Осуществителя их действительности – развернул вселенную. Со времен предвечных он предопределил место всякой вещи сообразно ее природе, ее развитие и цель. Это предопределение реализуется через Его двойную силу Видьи и Авидьи, сознания сущностного единства и сознания множественности явлений.

Доведенная до крайнего своего предела Множественность возвращается к себе в сознательном индивиде, являющемся Господом, который пребывает в формах движения и сначала наслаждается игрой Неведения. Затем через развитие в Неведении душа вновь обретает способность Знания и благодаря Знанию наслаждается Бессмертием.

Это Бессмертие достигается растворением ограниченного эго и его цепи рождений в сознании Того, кто не рожден и не умирает, вечного, всегда свободного, Господа. Однако вкушается оно не за пределами вселенной, а в свободном и божественном становлении внутри вселенной; за пределами вселенной обладание им постоянно, в ней же оно должно быть выработано для того, чтобы божественный Обитатель мира наслаждался им в условиях, которые кажутся прямым его отрицанием, – в жизни индивида и в многообразии вселенской жизни.

Для того чтобы свободно принять жизнь, необходимо ее превзойти; творения, находящиеся во вселенной, должны быть преодолены, чтобы обрести свое божественное осуществление.

Душа, даже представляясь связанной, в действительности свободна и только играет в зависимость; но она должна вернуться к сознанию свободы, всемерно и всесторонне владеть и наслаждаться не одной либо другой вещью, но Божественным и всем сущим.

Движение четвертое 1. Миры – Сурья

Стихи 15—16[82]

Миры после смерти

В третьем стихе Упанишады говорится о лишенных солнца мирах, объятых беспросветным мраком. В третьем движении тоже дважды говорится о душе, вступающей в беспросветный мрак, но здесь, по всей видимости, речь идет о состоянии сознания, а не о мире. Тем не менее по смыслу два высказывания отличаются мало, ибо, согласно представлениям Веданты, мир – это только состояние сознательного бытия, организованного в соответствии с семью принципами, составляющими проявленное существование. Наше состояние сознания и организованная им окружающая среда, после того как ментальное существо покинет свое тело, будет соответствовать тому состоянию сознания, которого мы достигли в этом теле. Выйдя из тела, индивидуальная душа должна или исчезнуть в общих началах ее существования, слиться с Брахманом, либо сохраниться, организуя сознание, которое отличается от земного, и вступая с вселенной в отношения, которые отличаются от тех, что были ей свойственны при жизни в теле. Такое состояние сознания и такие отношения принадлежат иным мирам – мирам, куда душа уходит после смерти.

Три состояния

В Упанишаде признаются три состояния души в соотнесении с проявленной вселенной: земная жизнь после рождения в теле, пребывание индивидуальной души, пережившей смерть, в других состояниях и бессмертное существование, которое, будучи за пределами жизни и смерти, за пределами проявления, может тем не менее воплощаться в формах как их Обитатель и использовать Природу как ее владыка. Первые два состояния принадлежат Становлению; Бессмертие пребывает в «Я», в Нерождении, и наслаждается Становлением.

Хотя Упанишада не говорит явно о новом рождении в земном теле, вера в него звучит и в ее мысли, и в слове, в особенности в стихе 17. Исходя из этой веры в новое рождение, человек может стремиться к трем целям за порогом смерти: лучшая, более удачная жизнь на земле; вечно вкушаемое блаженство во внеземном мире света и радости; трансцендентность, исключающая всякое существование во вселенной, слившаяся с Всевышним как со своим истинным «я», но не имеющая никаких отношений с действительным или возможным содержанием его беспредельного сознания.

Перерождение

Обретение лучшей жизни или жизней на земле не является наивысшим достижением, которое предлагает душе мысль Упанишады. Однако это важная промежуточная цель до тех пор, пока душа находится в состоянии роста и саморасширения и не обрела освобождения. Связанность рождением и смертью – знак того, что ментальное существо пока не объединило себя со своим истинным супраментальным «я» и духом, но находится «в плену Авидьи»[83] . Жизнь человека на земле является средством, предназначенным для достижения этого соединения. После освобождения душа ничем не связана, но все же может участвовать во всяком движении и возвращаться к рождению уже не ради себя самой, но ради других и в соответствии с пребывающей в ней волей ее собственного божественного «Я», Владыки ее движения.

Рай и ад

Не является высшим достижением и вкушение райского наслаждения. Но ведантистская мысль не рассматривает вновь наступающее рождение как немедленное воплощение после смерти в новом теле, ментальное существо человека не так жестко приковано к витальному и физическому, – напротив, последние после смерти обычно разрушаются, поэтому до того, как душа вновь вовлечется в земное существование, должно пройти время, в течение которого она усваивает свой земной опыт, с тем чтобы можно было сформировать новое витальное и физическое существо для жизни на земле. В течение этого промежутка времени она должна находиться во внеземных мирах и состояниях, которые могут благоприятствовать или не благоприятствовать ее будущему развитию. Они тем благоприятней, чем больше в них поступает света Высшей Истины, символ которой Сурья, в то время как промежуточные состояния неведения и тьмы вредят прогрессу души. В них попадают те, кто, как сказано в третьем стихе, губят себя, отвращаясь от света или искажая естественное направление своего развития. Небеса Веданты – это состояния света и расширения души; темнота, самопомрачение и самоизвращение – такова природа адских состояний, которых она должна остерегаться.

Следовательно, в аспекте индивидуального развития души жизнь во внеземных мирах, как и жизнь на земле, оказывается не самоцелью, а средством. После освобождения душа может владеть этими мирами так же, как она владеет рождением в материальном мире, видя в них средство и способ божественного проявления – проявления, где они составляют условие его полноты, будучи частями в череде организованных состояний сознательного существования, которое соединено со всем остальным и является его опорой.

Трансцендентность

Трансцендентность – это цель развития, но она не исключает обладания тем, что превзойдено. Душе нет нужды и ей не следует продвигаться по пути к трансцендентности так далеко, чтобы целью становилось ее собственное уничтожение. Нирвана – это уничтожение ограниченности эго, но не всякой возможности к проявлению, поскольку ее возможно иметь, даже пребывая в теле.

Желание полного освобождения, предполагающего прекращение рождения в мире, – это последнее желание, от которого должна отказаться душа в своем расширяющемся познании; иллюзия, что она сковывается рождением, – это последняя иллюзия, которую она должна у себя развеять.

Сурья и Агни

Основываясь на этом учении о мирах и отношении этих различных состояний души друг к другу, Упанишада далее обозначает два направления познания и деятельности, которые приводят к высшему видению и божественному блаженству. Это сделано в виде обращения к Сурье и Агни, ведическим божествам, одно из которых представляет высшую Истину и даруемые ею озарения, второе – божественную волю, возвышающую, очищающую и совершенствующую человеческую деятельность.

Порядок миров

Для того чтобы полностью понять место и роль Сурьи, мы должны несколько более углубленно рассмотреть ведическое представление о семи мирах и семи принципах сознания, которые ими представлены.

Все сознательное бытие в себе едино и неделимо, но в проявлении оно становится сложным ритмическим ладом, строем гармоний, иерархией состояний или движений, поскольку то, что мы именуем состоянием есть лишь сложно организованное движение. Эта иерархия складывается из нисходящего или инволюционного движения и движения восходящего или эволюционного, в котором Дух и Материя являются высшим и низшим состоянием.

Дух есть Сат, иначе говоря, чистое существование, чистое в своем самосущем сознании (Чит), чистое в своем самосущем блаженстве (Ананда). Поэтому Дух может рассматриваться как триединая основа всего сознательного бытия. Мы говорим о трех элементах, но в реальности они – одно. Ибо все чистое существование есть по сути своей чистое самосознание, а все чистое самосознание есть по сути своей чистое самосущее блаженство. В то же время наше сознание обладает способностью в Идее и Слове разбивать эту троицу и даже творить своими ограниченными, разделенными движениями ощущение их видимой противоположности друг другу.

Всеобъемлющее интуитивное проникновение в природу сознательного бытия показывает нам, что в действительности это по сути одно и то же, потенциально обладающее вместе с тем способностью к беспредельной сложности и множественности в опыте «я». Осуществление этой потенциальной сложности и множественности в Едином – это то, что мы со своих позиций именуем проявлением, либо творением, либо миром, либо становлением (bhuvana, bhāva). Без него существование мира было бы невозможно.

Это становление приводится в действие всегда самосознанием Бытия. Сила, с помощью которой самосознание проявляет из себя самого собственную потенциальную сложность, называется Тапас, Сила или Энергия, и, будучи самосознающей, она, несомненно, обладает природой Воли. Однако это не Воля в нашем понимании как нечто внешнее по отношению к ее объекту, отличное от ее результатов, воздействующее на материал вне ее, но Воля, которая неотъемлема от Бытия, неотъемлема от становления, едина с движением существования, – самосознающая Воля, которая становится тем, что созерцает и познает в себе самой. Воля, которая выражается как Сила ее собственного действия и претворяет саму себя в результат своего действия. Эта Воля, Тапас или Чит-Шакти, и творит миры.

Высшие миры

Организация самосознающего бытия, которая основывается на единстве чистого существования, относится к миру высшего творения, парардха (parārdha), – мирам Духа.

Мы можем говорить здесь о трех главных образованиях.

Когда тапас, или энергия самосознания, опирается на такую основу, как сат, или чистое существование, результатом становится сатьялока, или мир истинного существования. Душа в сатьялоке едина со всеми проявлениями единством сущности и поэтому едина в самосознании, в энергии самосознания, а также в блаженстве.

Когда тапас опирается на такую основу, как действенная мощь чит, результатом становится таполока, или мир энергии самосознания. Душа в таполоке едина в этой Энергии со всеми проявлениями и поэтому вкушает единство во всей полноте их блаженства, в равной мере обладая их единством сущности.

Когда тапас опирается на такую основу, как на действенный Восторг бытия, результатом становится джаналока, мир творческого Восторга. Душа в джаналоке едина в восторге бытия со всем проявлением и через это блаженство также едина в сознательной энергии и сущности бытия.

Во всех этих состояниях сознания единство и множественность еще не отделены друг от друга. Все пребывает во всем, каждый – во всем и все – в каждом, и это знание присутствует неотъемлемо, без усилий к пониманию или восприятию. Здесь нет тьмы, нет мрака. Собственно говоря, отсутствует здесь и какое-либо преобладающее действие озаряющего Сурьи, ибо все сознание является самосияющим и не нуждается в ином источнике света, нежели оно само. Отдельное существование Сурьи утрачивается в единстве Господа или Пуруши; это сияющее единство есть самая благословенная форма Сурьи.

Низшее творение

В низшем творении также имеются три принципа – Материя, Жизнь и Ум. Сат, или чистое существование, предстает в нем как протяженная субстанция или Материя; Воля или Сила предстает как Жизнь, которая по своей природе есть творческая или проявляющая Сила, а Сила по своей природе является самосознающей волей, погруженной в формы, которые ею же сотворены, и затемненной ими. Она освобождается из состояния инволюции и тьмы восторгом бытия, стремящегося осознать себя в желании и ощущении; результатом является появление Ума. Так, по крайней мере, представляется нам восходящее или эволюционное движение.

Везде, где есть Материя, присутствуют погруженные в нее или развивающиеся Жизнь и Ум. Таким образом, в качестве условия своей деятельности Жизнь и Ум имеют некую материальную форму. Ввиду господства над ними разделяющего начала Авидьи эти три принципа предстают не как триединство, но как тройственность.

В организации сознания, к которой относимся мы, Тапас опирается на Материю как основу. Наше сознание определяется дробностью протяженной субстанции в ее видимых формах. Это Бхурлока, материальный мир, мир становления в заданных формах.

Но мы можем представить мир, где динамичная Жизненная сила наряду с возникшей в ней чувствительностью выполняет роль основы и, не встречая грубого сопротивления со стороны Материи, устанавливает формы, которые она примет. Эта организация сознания соответствует Бхуварлоке, миру свободного витального становления в формах.

Мы можем также представить организованное состояние сознания, в котором Ум освобождается от подчиненности материальным ощущениям и, став господствующим, определяет собственные формы, вместо того чтобы определяться формами, в которых он обнаруживает себя в результате жизненной эволюции. Это образование является Сварлокой или миром свободной, чистой и сияющей ментальности.

В этих низших мирах сознание обычно раздроблено и разделено. Свет Сурьи, Истина, является пленником ночи подсознательного, либо предстает только как отражение в ограниченных центрах сознания, либо его лучи принимаются этими центрами и используются в соответствии с их индивидуальным складом.

Промежуточный мир

Между этими двумя творениями, образуя между ними связь, существует мир или организация сознания, где основание вещей – беспредельная Истина. Там влияние индивидуального принципа больше не является по отношению к всепронизывающей душе узурпирующим, и сознание зиждется на своей собственной безграничной целостности, организуя в себе индивидуализированные движения, никогда не упускающие из виду свою неразрывную связь и глобальное единство со всеми прочими. Множественность более не преобладает и не разделяет, но при всей сложности своих движений всегда возвращается к сущностному единству и своей целостной полноте. Мир этот, соответственно, именуется Махарлокой или миром беспредельного сознания.

Принцип Махарлоки – это Виджняна, Идея. Но Виджняна есть интуитивная или, скорее, гностическая Идея[84] , а не интеллектуальное представление. Разница состоит в том, что интеллектуальное представление не только тяготеет к форме, но и самоопределяется в форме идеи, а определившись, начинает резко противопоставлять себя другим представлениям. Однако чистая интуитивная или гностическая Идея видит себя в равной степени и в Бытии, и в Становлении. Она едина с существованием, которое создает форму в качестве символа самого себя и поэтому всегда обладает знанием Истины, пребывающей за формой. По своей природе она есть самосознание бытия и сила Единого, всегда осознающая свою целостную полноту, всегда исходящая из целостности всего существования и непосредственно воспринимающая его содержание. Ее природа – это дришти (dṛṣṭi), созерцание, а не понятийное мышление. Это одновременное видение сущности и образа. Именно эта интуиция, или гнозис, является Ведической Истиной, видением самого себя и всевидением Сурьи.

Закон Истины

Лик этой Истины скрыт как бы за сверкающим щитом, за золотым заслоном; скрыт, скажем так, от человеческого сознания. Ибо мы – существа ментальные, и свойственный нам даже в его высотах ментальный взгляд складывается из представлений и восприятий ума, которые действительно являются средствами знания, лучами Истины, – будучи, однако, по своей природе не истиной существования, но лишь истиной формы. На их основании мы организуем наше знание явлений и пытаемся прийти к заключению о стоящей за ними истине. Истинное знание – это истина существования, satyam, а не просто истина формы или явления.

Мы можем прийти к подлинной Истине только в том случае, если Сурья, действуя в нас, устранит это сверкающее образование из представлений и установок и заменит его на непосредственное видение себя и непосредственное видение всего сущего.

Для этого необходимо, чтобы в нас проявились закон и действие Сурьи. Мы должны научиться видеть вещи такими, как они есть, себя такими, как мы есть. Сейчас в нашей деятельности самопознание и воля разделены. Мы исходим из фундаментального заблуждения об отдельности нашего существования от других, стараемся познать отношения отдельных существ в их отдельности и действуем ради индивидуальных целей на основании сформированного таким образом знания. Закон Истины действовал бы в нас, если бы мы видели целостность нашего существования, включающего всех остальных, его формы, порожденные действием целостности, его силы, проявляющиеся в целостности и исходящие из нее. Тогда наша внутренняя и внешняя активность естественным образом изливалась бы из нашего самосущего бытия, из самой истины вещей, прекратив подчиняться промежуточному принципу, который по своей природе является искажающим отражением истины.

Осуществление Сурьи в человеке

Тем не менее даже в нашей обычной деятельности содержится начало или, по крайней мере, зачаток Истины, который должен нас освободить. За каждым действием, за каждым восприятием присутствует интуиция, истина, которая, даже будучи постоянно искажаема при облачении в форму, сохраняет, однако, свою сущность и ведет нас через увеличение света и расширение сознания к истине в проявлении. За всеми муками разъединенности и разделения пребывает упорная тенденция к единению, которая в отдельно взятых результатах тоже подвергается постоянному искажению и тем не менее настойчиво ведет к предназначенной нам цельности в знании, бытии и воле.

Сурья – это Пушан, вскармливающий или взращивающий. Его действие должно выразиться в расширении разделенных самовосприятия и диктуемых волей поступков до уровня целостной воли и знания. Он и только он является провидцем и, замещая другие формы знания своим объединяющим видением, дает нам возможность достичь в итоге единства. Это интуитивное видение целостности, одного во Всем и Всего в одном, предопределяет в нас верный закон действия, закон Истины. Ибо Сурья – это Яма, Предопределяющий или Управляющий, который обеспечивает исполнение закона, Дхармы. Таким образом мы приходим к полноте действия в нас Озаряющего, осуществляем цельность Истины-Сознания. Тогда мы становимся способными видеть, что все имеющееся в бытии Сурьи, в созидающей миры Виджняне – это становление существования в одном существовании и единый Владыка всякого становления, Пуруша, Сат-Чит-Ананда. Все становление рождается в Бытии, которое само превыше всех становлений, являясь их Владыкой, Праджапати.

Через полученное благодаря видению Сурьи откровение формируется истинное знание. Упанишада отмечает два последовательных действия в процессе формирования этого знания. Во-первых, происходит упорядочивание или выстраивание лучей Сурьи, то есть истины, скрытые за нашими представлениями и понятиями, выносятся через отдельные интуитивные прозрения об образе и сущности образа на передний план и упорядочиваются в соответствии с их истинными взаимоотношениями. Таким образом мы приходим к совокупной полноте интуитивного знания и можем, превзойдя его пределы, обрести единство. Это и есть сведение воедино лучей света Сурьи. Необходимость данного двойного движения обусловлена устройством нашего ума, который не в состоянии, подобно Истине-Сознанию, сразу начать с целостности, изнутри воспринимая ее содержание. Уму затруднительно представить единство, кроме как в виде абстракции, суммы или пустоты. Поэтому он должен быть постепенно переведен от характерного для него способа действия к тому, который этот способ превосходит. Он должен осуществить свойственную ему процедуру упорядочивания, но теперь уже с помощью и благодаря действию высшей силы, причем не по своему произволу, а в соответствии с функционированием Истины самого существования. Затем, исправив таким образом порядок собственного действия, он может преуспеть в изменении самого характера этого действия, научившись продвигаться от целого к тому, что в нем содержится, вместо того чтобы продвигаться от «частей»[85] , ошибочно принимаемых за самостоятельные единицы, к некоему представляющемуся ему целому, которое по-прежнему является лишь частью и мнение о котором как о самостоятельной единице по-прежнему является ошибочным.

Единый Сущий

Таким образом, благодаря действию Сурьи мы приходим к свету верховного Сверхсознательного, в котором даже интуитивное знание истины вещей, основанное на цельном видении, переходит в самосияющее видение себя единым сущим, единым во всех неисчислимых сложных составляющих опыта «я», никогда не теряющего своего единства или самоозаренности. Это самая божественная из всех форм Сурьи. Ибо это верховный Свет, верховная Воля, верховный Восторг существования.

Это Господь, Пуруша, сознающее себя Бытие. Когда мы обретаем это видение, приходит целостное самопознание, совершенное прозрение, выраженное в великом восклицании Упанишады so’ham. Пуруша повсюду, Он – это Я. Господь проявляет Себя в движениях и облекается во множество форм, но во всем этом присутствует Единый. Самосознающее бытие, это подлинное «Я», которое осознается индивидуализированным в форме ментальным существом в качестве своего истинного «я», – это Он. Это есть Все и это есть то, что превосходит Все.

2. Действие и Божественная Воля

Стихи 17—18[86]

Аспект действия

Первый принцип развития от смертности к бессмертию мы, таким образом, обретаем через Сурью, через возрастание озаренности ума, что в итоге дает нам возможность его превзойти. Благодаря Солнцу, как двери или вратам[87] , индивидуальное ограниченное сознание становится наполненным сознанием и жизнью в единой, верховной и всеохватной Душе.

В формулу Бессмертия включены и сознание, и жизнь; Знание без действий не обладает завершенностью. Чит осуществляет себя через Тапас, Сознание – через энергию. И если Сурья представлял для древних риши божественный Свет, то Агни – божественную Силу, Мощь или существующую в Сознании Волю. Молитва Агни завершает молитву Сурье.

Индивидуальная воля

Подлинным основанием деятельности, как и знания, является единство. Принимая разделение за закон, изолируя себя в границах эго, индивид неизбежно бывает смертен, темен, а его поступки движимы неведением. В своих целях и методах их достижения он руководствуется знанием, которое является личным, подчиненным желанию, привычному мышлению, неясным подсознательным импульсам или, в лучшем случае, прерывистому, частичному и неустойчивому свету. Он живет не в полноте солнечного сияния, а в доходящих до него лучах. Его знание узко как в объективном, так и в субъективном плане, не будучи ни в том, ни в другом единым с полнотой знания, полнотой действия и полнотой воли во вселенной. Поэтому деятельность его предстает как нечто исполненное искаженности и внутренней разделенности, ее побуждения и направленность неустойчивы, в них отсутствует уверенность; эта деятельность протекает в метаниях среди заблуждений в поисках Истины, перетасовывает или соединяет осколки в надежде образовать целое, спотыкается в поисках того, что является правильным среди ошибок и грехов. Не обладая ни видением единого, ни видением целого, не имея ни целостности вселенской Воли, ни сосредоточенного в себе единства трансцендентного, индивид не может идти прямо по верному или благому пути к Истине и Бессмертию. Руководимый желанием, подвергающийся ударам окружающих его сил, гармонии с которыми препятствует его эгоизм и неведение, он подчинен детям-близнецам Неведения – страданию и иллюзии. Не обладая божественной Истиной и Правильностью, он не может достичь божественного Блаженства.

Агни, божественная Воля

Однако как в заблуждениях нашего материального ума и рассудка, а также за ними присутствует некий Свет, предуготавливающий в этих сумерках полную зарю Истины в человеке, так и во всех наших ошибках, грехах и преткновениях, а также за ними присутствует тайная Воля, стремящаяся к Любви и Гармонии, которая знает, куда идет, подготавливает и объединяет наши извилистые тропки для перехода к прямому пути, который станет итогом запечатленного в них труда и исканий. Появление этой Воли и Света – условие бессмертия.

Этой Волей является Агни. В Ригведе, откуда заимствован последний стих Упанишады, Агни означает пламя Божественной Воли или Силы Сознания, действующей в мирах. Он описывается как бессмертный в смертных, как предводитель путешествия, божественный Конь, несущий нас по пути, как «сын кривизны», который, будучи сам знающим, есть прямизна и Истина. Скрытый и трудноуловимый в явлениях этого мира из-за их искаженности желанием и эгоизмом, он использует их для того, чтобы затем превзойти, и предстает как универсальное начало в Человеке или универсальная Сила, Агни Вайшванара, который несет в себе всех богов и все миры, поддерживает все процессы во вселенной и в итоге осуществляет божественность, бессмертие. Он – исполнитель божественного Труда. Смысл двух заключительных стихов Упанишады определяется этой символикой.

Бессмертное жизненное начало

Жизнь – это состояние, из которого появляются Воля и Свет. В Веде говорится, что Ваю, или Матаришван, Принцип Жизни, – это тот, кто доставил Агни вниз от Сурьи, пребывающего в высоком и отдаленном высшем мире. Жизнь низводит божественную Волю от Истины-Сознания в царство ума и тела, чтобы подготовить ее собственное проявление в Жизни здесь. Агни, который наслаждается и пожирает то, что принадлежит Жизни, порождает Марутов, нервные силы жизни, становящиеся силами мышления; они, опираясь на Агни, подготавливают действие Индры, озаренного Разума, который является Риши, тем, кто открывает Истину и Порядок Истины для наших жизненных сил. Индра убивает Вритру, Скрывающего Истину, рассеивает тьму, побуждает Сурью подняться над нашим бытием и полностью озарить его лучами Истины. Сурья – это Творец или Проявляющий, Савитар, который проявляет в этом смертном мире мир или состояние бессмертия, рассеивает мрачный сон эгоизма, греха и страдания, преобразуя жизнь в бессмертие, добро, блаженство. Ведические боги – это метафора человеческой жизни, развивающейся, совершающей восхождение, поднимающей себя к Божественности.

Жизнь, тело, деятельность, воля – все это наш исходный материал. Тело дает нам Материя, но это лишь временный вихрь движения, обитель Пуруши, в которой он направляет действия, порожденные Жизненным Началом. Будучи отброшенным Жизненным Началом, оно уничтожается; конец его – пепел. Следовательно, мы не являемся телом, оно всего лишь внешнее орудие и инструмент. Ведь Материя – это начало темноты и разделения, рождения и смерти, образования форм и растворения. Она – утверждение смерти. Бессмертный человек не должен отождествлять себя с телом.

Жизненное Начало в нас продолжает жить. Это бессмертное Дыхание[88] или, в соответствии с подлинным значением этого выражения, тонкая сила существования, которая превыше принципов рождения и смерти. На первый взгляд может показаться, что рождение и смерть – атрибуты Жизни, но это не так: жизнь и смерть – процессы Материи, тела. Жизненное Начало не формируется и не уничтожается с формированием и уничтожением тела; будь это так, не могло бы быть непрерывности индивидуального существования и после смерти все возвращалось бы в бесформенность. Жизнь формирует тело, а не наоборот. Это нить, на которую нанизана преемственность наших идущих друг за другом телесных жизней, что возможно именно потому, что сама по себе она бессмертна. Она связывает себя с преходящим телом и несет ментальное существо, пребывающего в уме Пурушу, вперед в его путешествии.

Воля и память

Это путешествие складывается из ряда типов деятельности, продолжающихся от жизни к жизни в этом мире с промежутками жизни в других состояниях. Жизненное Начало их поддерживает, оно дает для них материал в виде созидающей энергии, которая в них обретает форму. Однако не Жизненное Начало является их божеством-покровителем. Эта роль принадлежит Воле. Воля – это Крату, сила-исполнительница, присутствующая за актом действия. Она обладает природой сознания, являясь энергией сознания, и хотя она присутствует во всех формах – сознательных, подсознательных или сверхсознательных, витальных, физических или ментальных, в царстве своем водворяется лишь при проявлении в Уме. Она использует способность ума к памяти для того, чтобы придавать единство деятельности индивида и сознательно направлять ее к достижению его цели.

У человека использование сознания ментальной волей несовершенно, потому что память ограничена. Деятельность наша одновременно рассеянна и стеснена, потому что мы живем в потоке Времени от часа к часу, держась только за то, что привлекает наш эгоистичный ум или кажется ему сейчас полезным. Мы живем в том, что в данную минуту делаем, не имея власти над тем, что было сделано, скорее, сами находясь во власти прошлых поступков, о которых забыли. Это происходит потому, что мы пребываем в деятельности и ее плодах, вместо того чтобы жить в душе и оттуда созерцать поток деятельности. Господь, истинная Воля, отрешается от действий и поэтому является их владыкой, а не находится от них в зависимости.

Упанишада торжественно призывает Волю помнить то, что было сделано, с тем чтобы нести в себе и осознавать становление, с тем чтобы стать силой знания и самообладания, а не только силой побуждения и самовыражения. Таким образом она все более и более будет приближаться к истинной Воле и сознательно руководить связью следующих друг за другом жизней. Вместо того, чтобы быть влекомой словно ветром от жизни к жизни извилистым путем, она станет способна продвигаться в упорядоченном ряду жизней все более прямо, соединяя их с возрастающий силой знания и правильностью направления до тех пор, пока не превратится в полностью сознательную Волю, озаренно шествующую прямым путем к бессмертному блаженству. Умственная воля, крату (kratu), делается тем, что она в данный момент только представляет, – божественной Волей, Агни.

Воля и Знание

Главной сущностной чертой божественной Воли является то, что в ней Сознание и Энергия, Знание и Сила суть одно. Ей ведомы все проявления, все рождающиеся в мирах вещи. Она – Джатаведас, тот, кто обладает верным знанием обо всех рождениях. Она знает закон их бытия, их связь с другими рождениями, их задачи и способы действия, свойственные им процессы и их цели, их единство со всем прочим и отличия от всего прочего. Вселенной руководит именно эта божественная Воля; она едина со всем, что охватывает, а ее бытие, знание и действие неотделимы друг от друга. Что она собой являет, то ей известно; что ей известно, то она совершает и тем становится.

Но как только появляется и в процесс вмешивается эгоистичное сознание, возникает смятение, разделение, неверная активность. Воля становится побуждением, неведающим своих тайных мотивов и целей; знание становится колеблющимся и лишенным полноты лучом, который не господствует над волей, поступком и результатом, а только стремится к тому, чтобы владеть ими и наполнять их. Причина – в том, что мы обладаем не нашим «я»[89] , нашим истинным существом, но всего лишь эго.

Что мы в действительности собой представляем, мы не знаем; то, что мы знаем, мы не в силах осуществить. Ибо знание является настоящим, а действие находится в гармонии с истинным знанием лишь тогда, когда они естественным образом исходят из сознательной, озаренной и обладающей собой душой, в которой бытие, знание и действие представляют собой единое движение.

Предание себя божественной Воле

Это изменение происходит по мере приближения умственной воли к божественной, по мере возгорания в нас Агни. Он – та возрастающая сила и знание, которая в итоге приводит нас на прямой или верный путь, выводящий из искаженности. Это божественная воля, единая с божественным знанием, которая ведет нас к блаженству, к состоянию Бессмертия. Она устраняет в нас все, что принадлежит отклонениям эго, все, что ввергает в темноту, все, что манит или влечет нас на тот или иной ложный путь с его фальшивой прелестью и преткновениями. Подобные вещи отпадают от Воли, ставшей по своей природе божественной, им больше нет места в нашем сознании.

Поэтому признаком правильного действия является нарастающее и в итоге полное предание индивидуальной воли Воле Божественной, которая открывается исходящим от Сурьи озарением. Проявляясь в сознании индивида, эта Воля, однако, не индивидуальна. Это воля Пуруши, которая пребывает во всех вещах и превосходит их. Это воля Господа.

Познание Господа как Единого в полностью сознающем себя бытии, предание себя Господу как универсальному и трансцендентному в полностью сознающем себя действии – два ключа к божественным вратам, вратам Бессмертия.

Когда же обе воли сливаются воедино, то природой их становится озаренная Преданность, которая принимает Бога, устремляется к Нему и осуществляет Его в человеческом бытии.

Заключение

Четвертое движение, таким образом, указывает на психологический аспект двойственного процесса обретения Бессмертия, которое является темой третьего движения, – на обретение состояния блаженства и истины внутри, а также миров Света после смерти, достигая вершины в тождестве с самоозаренным Единым. Одновременно под покровом ведических символов оно конкретизирует процесс самопознания и отождествления с высшим «Я» и всеми его становлениями, который был темой второго движения, а также утверждения свободного действия, к которому, как к вершине, приводит первый процесс. Таким образом, это является достойным завершением Упанишады и ее высшей целью.

Заключение и выводы

Иша Упанишада по стилю, содержанию и особенностям стихосложения – одно из самых древних творений Веданты; хотя она возникла, несомненно, позднее, чем Чхандогья и Брихадараньяка Упанишады, и, возможно, позднее, чем Тайттирия и Айтарейя, она безусловно является самой древней из сохранившихся ритмизованных Упанишад. В философии Упанишад естественным образом выделяются два больших периода: на первом, раннем, она все еще близка к своим ведическим корням, отражает древнюю психологическую систему ведических риши и сохраняет то, что можно назвать их духовным прагматизмом; на втором, позднем, форма и мысль становятся более современными, освобождаясь от древних символов и истоков, некоторые принципиальные элементы ведической мысли и психологии начинают опускаться или терять ранее присущий им смысл, и закладываются основы позднейшей аскетичной и антипрагматичной Веданты. Иша принадлежит к ранней, ведической группе. Она уже стоит лицом к лицу с проблемой примирения человеческой жизни и деятельности с монистическими позициями, а масштабное решение этого сложного вопроса, предложенное ею, – одно из интереснейших мест в ведантистской литературе. Это единственная Упанишада, при интерпретации которой крайний иллюзионизм и антипрагматизм Шанкарачарьи столкнулся с почти непреодолимыми трудностями, и по этой причине она была даже исключена одним из его великих последователей из списка канонической литературы.

Принцип Упанишады

Принцип, которому она следует на всем своем протяжении, – это непреклонное примирение непреклонно противостоящих друг другу крайностей. Позднейшая мысль, взяв один ряд понятий – Мир, Наслаждение, Действие, Множество, Рождение, Неведение, начала отводить им все более и более второстепенное место, возвышая противоположный ряд – Бог, Отречение, Квиетизм, Единое, Прекращение Рождений, Знание – до тех пор, пока эта философская тенденция не завершилась иллюзионизмом и представлением о существовании в мире как о тенетах и бессмысленном бремени, необъяснимым образом взваленном на себя самой душой, которое как можно скорее нужно сбросить. Концом стало насильственное разрубание узла великой тайны. Вместо этого Упанишада старается взять концы узлов, распутать и свободно положить их рядом друг с другом так, чтобы они находились на правильном месте и в правильном отношении друг к другу. Это не приведет к ограничению или необоснованному умалению значимости ни одной из крайностей, хотя зависимость одной от другой признается. Отречение должно идти до конца, но и наслаждение должно быть столь же полным; Действие должно быть масштабным и завершенным, но и свобода души от ее трудов должна быть абсолютной; Единство в его полноте и абсолютности – это цель, но абсолютность должна достигнуть своего наивысшего состояния благодаря включению в нее всего бесконечного многообразия вещей.

Упанишада следует этому принципу так скрупулезно, что, заявив в изречении «Посредством Неведения пересекает пределы смерти, а посредством Знания наслаждается Бессмертием» о возможности трактовки жизни в мире как всего лишь подготовительного этапа существования за его пределами, она тут же старается ее уравновесить, прибегая к обратному порядку утверждения в параллельном изречении «Посредством прекращения жизни пересекает пределы смерти, а посредством Рождения наслаждается Бессмертием» и делая, таким образом, саму жизнь сферой бессмертного существования, которое является желанной целью всякой жизни. В этом ее заключение согласуется с ранним ведическим мировоззрением, которое состояло в том, что все миры и существование, несуществование и смерть, жизнь и бессмертие находятся здесь, в телесном человеческом существе, здесь развиваются, здесь осуществимы, здесь ими следует владеть и наслаждаться, не ставя их обретение или вкушение в зависимость от отречения от жизни и телесного существования. Эта мысль никогда не исчезала полностью из индийской философии, однако она превратилась во второстепенное допущение, недостаточно сильное для того, чтобы серьезно сдерживать возрастающее влияние идеи о прекращении мирского существования как условии нашей свободы и единственно достойной нас мудрой цели.

Противоположности

Упанишада рассматривает одну за другой и примиряет следующие пары противоположностей, перечисленные в порядке их следования:

1. Сознающий Господь и феноменальная Природа;

2. Отречение и Наслаждение;

3. Деятельность в Природе и Свобода в Духе;

4. Единый неизменный Брахман и многообразное Движение;

5. Бытие и Становление;

6. Деятельный Господь и отрешенный Акшара Брахман;

7. Видья и Авидья;

8. Рождение и Нерождение;

9. Действия и Знание.

Их противоречия последовательно разрешаются таким образом:

Бог и Природа

1. Феноменальная Природа – это движение сознающего Господа. Цель движения – создать формы Его сознания, существующие в развитии и в которых Он может, как одна душа во многих телах, пребывать и наслаждаться множественностью и движением во всех их взаимосвязях[90] .

Наслаждение и отречение

2. Настоящая полнота наслаждения всем этим движением и множественностью в ее истине и беспредельности зависит от абсолютности отречения; однако отречение, которое подразумевается, – это абсолютное отречение от принципа желания, основанного на принципе эгоизма, а не отречение от мирского существования[91] . Этот вывод следует из представления, что желание является лишь эгоистической и витальной деформацией божественной Ананды или восторга бытия, из которого рожден мир; благодаря устранению эго и желания Ананда вновь становится сознательным принципом существования. Эта операция составляет сущность изменения от жизни в умирании к жизни в бессмертии. Вкушение беспредельного восторга существования, которое свободно от эго и основано на единстве всего в Боге, – это то, что подразумевается под наслаждением Бессмертием.

Деятельность и свобода

3. Деятельность может совмещаться со свободой души. Человек не связывается действиями, он только кажется связанным. Он должен восстановить сознание своей неотъемлемой свободы через восстановление сознания единства с Господом, единства с самим собой, единства со всем существующим[92] . Когда это совершено, жизнь и труды должны и могут быть приняты во всей полноте; ибо проявление Господа в жизни и деятельности есть закон нашего бытия и цель нашего существования в мире.

Покой и Движение

4. Что же тогда такое Покой Верховной Сущности и как непрекращающееся Движение совмещается с Покоем, который, по общему признанию, является главным условием наивысшего Блаженства?

Покой и Движение в равной степени являются единым Брахманом, а проводимое между ними различие – всего лишь феномен нашего сознания. Аналогичным образом обстоит дело с понятиями пространства и времени, далекого и близкого, субъективного и объективного, внутреннего и внешнего, себя и других, единого и многого. Всем этим для нашего сознания является Брахман, подлинное существование, однако в самом себе он бесконечно превосходит все эти практические различия. Движение есть явление Покоя, сам же Покой может рассматриваться как Движение слишком стремительное для богов, говоря иначе, различные функции нашего сознания не в силах за ним уследить. Однако это не есть материальное движение форм во времени и пространстве, это всего лишь движение в сознании. Знанием все это воспринимается как единство, Неведение разделяет и создает противоположности там, где их нет, а есть лишь отношения внутри одного сознания. Эго в теле говорит: «Я нахожусь внутри, все остальное – снаружи; а из находящегося снаружи вот это близко ко мне в Пространстве и Времени, а вон то – далеко». Все это верно в его собственном контексте; в сущности же все есть одно неделимое движение Брахмана, которое есть не материальное движение, а способ видения вещей в едином сознании.

Бытие и Становление

5. Все зависит от того, что мы видим, от того, исходя из какого взгляда на мир, заключенного в наших душах, мы рассматриваем существование. Бытие и Становление, Единое и Множество – все это истинно и все суть одно и то же; Бытие одно, Становлений множество, но это просто означает, что все Становления – это одно Бытие, многообразно помещающее себя в феноменальное движение своего сознания. Мы должны видеть Единое Бытие, но мы не должны прекращать видеть множество Становлений, ибо они существуют и присутствуют во взгляде Брахмана на Самого Себя. Но видеть все это мы должны в состоянии знания, а не неведения. Мы должны осознать свое истинное «я» как единого неизменного и неделимого Брахмана. Мы должны увидеть все становления как развитие движения в нашем истинном «я», а это «я» – как одно во всем, как пребывающее во всех телах, а не только в нашем. В наших взаимоотношениях с миром мы должны осознанно быть тем, чем в действительности и являемся, – этим единым «я», которое становится всем, что мы наблюдаем. Все движение, все энергии, все формы, все события мы должны видеть как порождения нашего единого подлинного «я» во многих существованиях, как игру Воли, Знания и Восторга Бога в Его существовании как мира.

Тогда мы освободимся от эгоизма и желания, от ощущения отдельности существования, а значит, от всех горестей, заблуждений и любого неприятия; ибо все горести возникают из неприятия эго его контактов с существующим, его чувства страха, слабости, утраты, неприязни и т. д., что, в свою очередь, порождено иллюзией отдельности существования, ощущением, что мое изолированное эго вынуждено вступать в отношения со столь многим, что мною самим не является. Избавьтесь от этого, увидьте во всем единство, будьте Единым, проявляющим себя во всех существах, – и эго исчезнет, желание, возникающее из ощущения, что вы не являетесь тем или не имеете этого, исчезнет; свободный неотъемлемый восторг Единого в его собственном существовании займет место желания и приносимой им удовлетворенности или неудовлетворенности[93] . Вы обретете Бессмертие, смерть, рожденная разделением, будет побеждена.

Действующий и бездействующий Брахман

6. Деятельный и Бездеятельный Брахман – всего лишь два аспекта единого «Я», единого Брахмана, который и есть Господь. Это Он в движении «простерся за пределы». Он остается свободным в Своем неактивном существовании от всех изменений. Невовлеченность в действие – это основа деятельности, она пребывает в деятельности; она – Его свобода от всего, что Он делает, от всего, чем Он становится, будучи также Его свободой во всем, что Он делает и чем становится. Они представляют собой положительный и отрицательный полюсы единого неделимого сознания. Мы объемлем как единое покой и движение, которые друг от друга неотделимы и друг от друга зависят. Покой существует относительно движения, движение – относительно покоя. Он же превыше и того, и другого. Эта точка зрения отлична от утверждающей тождество Движения и Покоя, которые в действительности едины; в ней отражена, скорее, их связь в нашем сознании, поскольку признается их практическая необходимость для нашего сознания. Вполне очевидно, что, обретя единство с Господом, мы также обретаем это двуединое сознательное существование[94] .

Видья и Авидья

7. Познание Единого и познание Множества – результат движения одного сознания, которое в их истине-Идее видит все вещи как Единое, но разделяет их в своей ментальности при становлении в формах. Если ум (manīṣī) погружает себя в Бога как в становление в формах (paribhū) и отделяет себя от Бога в истинной Идее (kavi), он утрачивает Видью, знание Единого, обладая лишь знанием множества, которое перестает быть истинным знанием и в конце концов становится полным неведением, Авидьей. Это причина существования чувства отдельности эго.

Авидья принимается Господом в Уме (manīṣī), с тем чтобы максимально развить индивидуальные отношения во всяком возможном разделении и его следствиях, а затем через эти индивидуальные отношения вернуться к индивидуальному познанию единого во всем. То знание неизменно сохранялось в сознании истинного провидца или Кави. Этот провидец в нас отрешен от ментального мыслителя; претерпев такое отделение, последний должен победить смерть и разделение путем развития своего опыта как индивида, являющегося Тем, Кто пребывает во всем, и в итоге благодаря восстановленному знанию Единства и множества обрести состояние Бессмертия. Именно в этом заключается для нас верный путь, но не в том, чтобы посвятить жизнь исключительно Авидье или полностью ее отвергнуть ради абсолютно пассивного растворения в Едином.

Рождение и Нерождение

8. Это двойное движение мыслителя обусловлено тем, что мы призваны реализовать бессмертие в Рождении. «Я» всегда одинаково, оно не умирает и в самом себе вечно обладает бессмертием. Ему нет нужды нисходить в Авидью и Рождение ради обретения бессмертия Нерождения, ибо оно есть у него всегда. «Я» нисходит для того, чтобы осуществить его и обладать им в игре мирового существования в качестве индивидуального Брахмана. Оно соглашается на Рождение и Смерть, принимает эго, а затем, уничтожив эго через вновь обретенное единство, реализует себя как Господа, как Единого, осознавая Рождение лишь как становление Господа в ментальном бытии и бытии форм; теперь это становление направляется истинно зрящим Провидцем, по достижении чего становление перестает быть несовместимым с Бытием, рождение превращается из препятствия в средство наслаждения бессмертием для владыки форм, в которых он пребывает[95] . Вот в чем состоит наш верный путь, а не в том, чтобы вечно оставаться в цепи рождения и смерти, не в том, чтобы бежать от рождения в чистое нестановление. Оковы заключаются не в физическом акте становления, но в упорном сохранении свойственного неведению ощущения отдельного эго. Цепи создаются Умом, а не телом.

Деятельность и знание

9. Противоположность деятельности и знания существует лишь до тех пор, пока деятельность и знание носят эгоистический ментальный характер. Ментальное знание – знание неистинное, истинным является знание, которое основано на подлинном видении, на видении Провидца, на видении Сурьи, Кави. Ментальное мышление – это не знание, это золотой заслон, скрывающий лик Истины, Видения, божественного Идееобразования, Истины-Сознания. Когда он снимается, на место ментального мышления приходит непосредственное видение, на место фрагментарной ментальной активности – всеобъемлющее истинное идееобразование, махас (mahas), веда (veda), дришти (dṛṣṭi). Из рассеянной деятельности Буддхи, которая только и возможна на базе чувственного ума, Манаса, возникает истинное Буддхи (виджняна), Виджняна ведет нас к чистому знанию (джняна), чистому сознанию (чит). Тогда мы всеми глубинами нашего существа осознаем наше совершенное тождество с пребывающим во всем Господом.

Но в Чит Воля и Видение суть одно. Поэтому и в Виджняне, истинном идееобразовании, сияние которого также возникает из Чит, Воля и Видение оказываются едиными и более не отделяются друг от друга, что свойственно уму. Мы, таким образом, обретаем видение и живем в Истине-Сознании; наша воля становится естественным проявлением пребывающей в нас истины и, познав все свои действия, их смысл и цель, прямо движется к цели человека, которая всегда состоит в обладании Анандой, восторгом Господа в самобытии, состоянием Бессмертия. В наших поступках мы тоже становимся едиными со всеми существами, а наша жизнь превращается в олицетворение единства, истины и божественной радости, перестав двигаться искаженным путем эгоизма, полного разделенности, заблуждений и преткновений. Словом, мы достигаем цели нашего существования, которая состоит в том, чтобы воплотить в себе – будь то на земле, в земном теле, вопреки сопротивлению Материи, или же в мирах запредельных, либо за пределами всех миров вообще – великолепие божественной Жизни и божественное Существо.

Кена Упанишада

Кена Упанишада

OM āpyāyantu mamāṅgāni vākprāṇaścakṣuḥ

śrotramatho balamindriyāṇi ca

sarvāṇi sarvaṁ brahmopaniṣadaṁ māhaṁ

brahma nirākuryāṁ mā mā brahma

nirākarodanirākaraṇamastvanirākaraṇaṁ

me'stu tadātmani nirate ya upaniṣatsu

dharmāste mayi santu te mayi santu ǁ

OM śāntiḥ śāntiḥ śāntiḥ ǁ

ОМ. Да возрастут во мне все части, речь и дыхание, видение и слышание, сила и все мои органы чувств. Все есть Вечный Бог Упанишад; да не отрекусь я никогда от этого Бога; да не отвергнет Он никогда меня; пусть отрицание будет далеко от меня, пусть отрицание будет вдали. И, когда обрету я восторг своего Истинного Бытия, пусть он будет моим обретением. Пусть закон, что возглашен в Упанишадах, пребудет во мне.

ОМ. Мир, мир, мир!

Часть первая

keneṣitaṁ patati preṣitaṁ manaḥ ǀ

kena prāṇaḥ prathamaḥ praiti yuktaḥ ǀ

keneṣitāṁ vācamimāṁ vadanti ǀ

cakṣuḥ śrotraṁ ka u devo yunakti ǁ

1. Кем посылаемый, ум устремляется к своей цели? Кем запряженное, первое дыхание жизни мчится вперед путями своими? Кем вдохновляема эта речь, которую изрекают люди? Какой бог побуждает к действию глаз и ухо?

śrotrasya śrotraṁ manaso mano yat ǀ

vāco ha vācaṁ sa u prāṇasya prāṇaḥ ǀ

cakṣuṣaścakṣuratimucya dhīrāḥ ǀ

pretyāsmāllokādamṛtā bhavanti ǁ

2. То, что есть слух нашего слуха, ум нашего ума, речь нашей речи, То есть также жизнь нашего дыхания жизни, зрение нашего зрения. Мудрые обретают свободу вне пределов, и исходят они из этого мира, и становятся бессмертными.

na tatra cakṣurgacchati na vāggacchati no mano

na vidmo na vījānīmo yathaitadanuśiṣyāt ǀ

anyadeva tadviditādatho aviditādadhi ǀ

iti śuśruma pūrveṣāṁ ye nastadvyācacakṣire ǁ

3. Туда не проникает ни зрение, ни речь, ни ум. Не ведаем мы Это и не можем распознать, как учить Этому. Ибо Это – отлично от познанного, и Это превыше непознанного. Так слышали мы от древних, кои провозгласили Это для нашего постижения.

yadvācānabhyuditaṁ yena vāgabhyudyate ǀ

tadeva brahma tvaṁ viddhi nedaṁ yadidamupāsate ǁ

4. То, что слово не в силах выразить, то, чем выражается слово, знай – То есть Брахман, а не то, чем влекутся здесь люди.

yanmanasā na manute yenāhurmano matam ǀ

tadeva brahma tvaṁ viddhi nedaṁ yadidamupāsate ǁ

5. То, что мыслит не умом[96] , то, чем ум мыслится, знай – То есть Брахман, а не то, чем влекутся здесь люди.

yaccakṣuṣā na paśyati yena cakṣūṁṣi paśyati ǀ

tadeva brahma tvaṁ viddhi nedaṁ yadidamupāsate ǁ

6. То, что видит не глазом[97] , то, чем видение глаза видится, знай – То есть Брахман, а не то, чем влекутся здесь люди.

yacchrotreṇa na śṛṇoti yena śrotramidaṁ śrutam ǀ

tadeva brahma tvaṁ viddhi nedaṁ yadidamupāsate ǁ

7. То, что слышит не ухом[98] , то, чем слышание уха слышится, знай – То есть Брахман, а не то, чем влекутся здесь люди.

yatprāṇena na prāṇiti yena prāṇaḥ praṇīyate ǀ

tadeva brahma tvaṁ viddhi nedaṁ yadidamupāsate ǁ

8. То, что дышит не дыханием[99] , то, чем дыхание жизни ведомо по своим путям, знай – То есть Брахман, а не то, чем влекутся здесь люди.

Часть вторая

yadi manyase suvedeti dabhramevāpi

nūnaṁ tvaṁ vettha brahmaṇo rūpam ǀ

yadasya tvaṁ yadasya deveṣvatha nu

mīmāṁsyameva te manye viditam ǁ

1. Если думаешь ты, что изведал Это, тогда воистину мало тебе ведома форма Брахмана. То из Этого, что в тебе, то из Этого, что в богах, то тебе должно постичь. Мыслю я Это ведомым.

nāhaṁ manye suvedeti no na vedeti veda ca ǀ

yo nastadveda tadveda no na vedeti veda ca ǁ

2. Не думаю я, что знаю Это хорошо, но и знаю, что Это мне не неведомо. тот из нас, кто знает Это, знает То; знает он, что Это для него не неведомо.

yasyāmataṁ tasya mataṁ mataṁ yasya na veda saḥ ǀ

avijñātaṁ vijānatāṁ vijñātamavijānatām ǁ

3. Тот, кем Это не мыслится, мыслит Это, тот, кем Это мыслится, Этого не ведает. Непознаваемо Это для распознавания тех, кто распознает Это, те, кто не старается Это распознавать, распознают Это.

pratibodhaviditaṁ matamamṛtatvaṁ hi vindate ǀ

ātmanā vindate vīryaṁ vidyayā vindate’mṛtam ǁ

4. Когда познается Это восприятием, которое отражает Это, тогда мыслится Это, ибо обретается бессмертие. Посредством этого «я» обретается сила достижения, посредством знания обретается бессмертие.

iha cedavedīdatha satyamasti ǀ

na cedihāvedīnmahatī vinaṣṭiḥ ǀ

bhūteṣu bhūteṣu vicitya dhīrāḥ ǀ

pretyāsmāllokādamṛtā bhavanti ǁ

5. Если здесь постигают это знание, то воистину существуют; если здесь не постигают его – велика погибель. Мудрые различают То во всех становлениях и исходят они из этого мира, и становятся бессмертными.

Часть третья

brahma ha devebhyo vijigye tasya ha

brahmaṇo vijaye devā amahīyanta ǀ

ta aikṣantāsmākamevāyaṁ

vijayo’smākamevāyaṁ mahimeti ǁ

1. Ради богов свершил победу Вечный, и той победой Вечного возвеличились боги. Вот что сказали они: «Это – наша победа, это – наше величие».

taddhaiṣāṁ vijajñau tebhyo ha prādurbabhūva

tanna vyajānata kimidaṁ yakṣamiti ǁ

2. Знал их помыслы Вечный и явился пред ними, и не ведали они, что это за Дух могучий.

te’gnimabruvan jātaveda etadvijānīhi kimetadyakṣamiti tatheti ǁ

3. Агни сказали они: «О ты, знающий все рожденное, выясни, кем может быть этот Дух могучий», и ответил он: «Да будет так».

tadabhyadravattamabhyavadatko’sītyagnirvā

ahamasmītyabravījjātavedā vā ahamasmīti ǁ

4. Устремился он к Вечному, и сказал ему Тот: «Кто ты?» «Я Агни, – сказал он, – я тот, кто знает все рожденное».

tasmiṁstvayi kiṁ vīryamityapīdaṁ sarvaṁ

daheyaṁ yadidaṁ pṛthivyāmiti ǁ

5. «Если таков ты, что за сила в тебе?» «Воистину, все это я могу сжечь, все, что есть на земле».

tasmai tṛṇaṁ nidadhāvetaddaheti

tadupapreyāya sarvajavena tanna śaśāka

dagdhuṁ sa tata eva nivavṛte naitadaśakaṁ

vijñātuṁ yadetadyakṣamiti ǁ

6. Сухую былинку положил пред ним Вечный: «Сожги ее», и тот ринулся к ней со всей быстротой, но не в силах был сжечь ее. Оставив это, он вернулся обратно: «Не смог я познать Это, постичь, что это за Дух могучий».

atha vāyumabruvan vāyavetadvijānīhi

kimetadyakṣamiti tatheti ǁ

7. Сказали тогда они Ваю: «О Ваю, выясни, кто этот Дух могучий». Сказал он: «Да будет так».

tadabhyadravattamabhyavadat ko’sīti vāyurvā

ahamasmītyabravīnmātariśvā vā ahamasmīti ǁ

8. К Тому он устремился, и сказал ему Тот: «Кто ты?» «Я Ваю, – сказал он, – Я тот, кто ширится в Матери всего».

tasmiṁstvayi kiṁ vīryamityapīdaṁ

sarvamādadīya yadidaṁ pṛthivyāmiti ǁ

9. «Если таков ты, что за сила в тебе?» «Воистину, все это я могу унести, все, что есть на земле».

tasmai tṛṇaṁ nidadhāvetadādatsveti

tadupapreyāya sarvajavena tanna

śaśākādatuṁ sa tata eva nivavṛte

naitadaśakaṁ vijñātuṁ yadetadyakṣamiti ǁ

10. Сухую былинку положил пред ним Тот: «Унеси ее». И тот ринулся к ней со всей быстротой, но не в силах был унести ее. Оставив это, он вернулся обратно: «Не смог я распознать То, постичь, что это за Дух могучий».

athendramabruvanmaghavannetadvijānīhi kimetadyakṣamiti

tatheti tadabhyadravat tasmāttirodadhe ǁ

11. Сказали тогда они Индре: «Владыка изобилия, узнай же, что это за Дух могучий». Сказал он: «Да будет так». И ринулся он к Тому, но скрылся Тот перед ним.

sa tasminnevākāśe striyamājagāma bahuśobhamānāmumāṁ

haimavatīṁ tāṁ hovāca kimetadyakṣamiti ǁ

12. В том же эфире встретил он Женщину, ту, что сияет во многих формах, Уму, дочь снежных вершин, и сказал ей: «Что это был за Дух могучий?»

Часть четвертая

sā brahmeti hovāca brahmaṇo vā etadvijaye

mahīyadhvamiti tato haiva vidāñcakāra brahmeti ǁ

1. Сказала она ему: «Это Вечный. Вечным свершена победа, которой вы возвеличиваетесь». Тогда лишь узнал он, что это – Брахман.

tasmādvā ete devā atitarāmivānyān-

devānyadagnirvāyurindraste

hyenannediṣṭhaṁ pasparśuste

hyenatprathamo vidāñcakāra brahmeti ǁ

2. Поэтому эти боги как бы выше других богов – они, Агни, Ваю и Индра, ибо ближе всех они соприкоснулись с Тем…[100]

tasmād vā indro’titarāmivānyāndevānsa

hyenannediṣṭhaṁ pasparśa sa

hyenatprathamo vidāñcakāra brahmeti ǁ

3. Поэтому Индра словно бы превыше всех других богов, ибо он ближе всех соприкоснулся с Тем, ибо он первым узнал, что это – Брахман.

tasyaiṣa ādeśo yadetadvidyuto vyadyutadā

itīnnyamīmiṣadā ityadhidaivatam ǁ

4. Вот признак Того: это как вспышка молнии над нами, как взмах ресниц – так в том, что относится к богам.

athādhyātmaṁ yadetad gacchatīva ca mano’nena

caitadupasmaratyabhīkṣṇaṁ saṅkalpaḥ ǁ

5. В том же, что относится к «Я» – это То, чего словно бы достигает ум в своем движении, и благодаря ему воля в мысли постоянно памятует об Этом.

taddha tadvanaṁ nāma tadvanamityupāsitavyaṁ sa ya

etadevaṁ vedābhi hainaṁ sarvāṇi bhūtāni saṁvāñchanti ǁ

6. Имя Того – «Тот Восторг», как Тот Восторг должно Это искать. Кто Это так знает, к тому воистину устремляются все существа.

upaniṣadaṁ bho brūhītyuktā ta upaniṣad

brāhmīṁ vāva ta upaniṣadamabrūmeti ǁ

7. Сказал ты: «Поведай мне Упанишаду[101] », поведана тебе Упанишада. Поистине, о Вечном Упанишада, что мы поведали.

tasyai tapo damaḥ karmeti pratiṣṭhā

vedāḥ sarvāṅgāni satyamāyatanam ǁ

8. Подвижничество, самообуздание и труд – основа этого знания, Веды – все его члены, Истина – его обитель.

yo vā etāmevaṁ vedāpahatya pāpmānamanante

svarge loke jyeye pratitiṣṭhati pratitiṣṭhati ǁ

9. Тот, кому ведомо это знание, отметает зло от себя и в мире просторнейшем, в небесах беспредельных обретает он свою опору, поистине, обретает свою опору.

Комментарий

1 – Предмет Упанишады

Двенадцать великих Упанишад связаны с единым сводом древнего знания, но обращаются к нему с разных сторон. В великое царство Брахмавидьи каждый вступает через свои врата, идет своим путем или окольно, стремится к собственному пункту назначения. Иша и Кена Упанишады посвящены одной величественной проблеме – обретению состояния Бессмертия, отношению божественного, всевладычествующего и всем обладающего Брахмана к миру и человеческому сознанию, средствам выхода из нашего теперешнего состояния разобщенного «я», неведения и страдания в единство, истину, божественное упоение. Как Иша заканчивается устремлением к наивысшему блаженству, так и Кена заканчивается определением Брахмана как Восторга и наставлением искать То и стремиться к Нему как к Восторгу. Тем не менее у них есть разница в отправных моментах, даже в позиции – определенное разумное расхождение в подходах.

Дело в том, что в строгом смысле слова предмет двух Упанишад не тождествен. Иша прибегает к общему рассмотрению проблемы мира и жизни, деятельности и судьбы человека в их соотношении с верховной истиной Брахмана. В своих восемнадцати кратких стихах она охватывает большинство главных вопросов Жизни и лаконично рассматривает их в связи с идеей о верховном «Я» и его становлениях, о верховном Владыке и Его свершениях, используя эту идею как ключ, открывающий все врата. Преобладающая нота Иша Упанишады – единство всего сущего.

Кена Упанишада обращается к проблеме более узкой, предпринимает более строго очерченное и уточненное исследование. Ее интересует лишь соотношение умственного сознания и сознания Брахмана, и она не отклоняется за пределы жестких рамок данной темы. Материальный мир и физическая жизнь принимаются как данность, они едва упомянуты. Но материальный мир и физическая жизнь существуют для нас лишь благодаря нашему внутреннему «я» и нашей внутренней жизни. Наша внешняя жизнь, внешнее существование зависят от того, каким образом наши ментальные инструменты воспроизводят для нас внешний мир, каким образом наша жизненная сила, подчиняясь уму, реагирует на его воздействия и объекты. Мир для нас таков (по крайней мере, если не с фундаментальной, то с практической точки зрения), каким он является по утверждениям нашего ума и чувств; жизнь становится такой, какой ей предпишет быть наш разум или по крайней мере наше полументализированное витальное существо. Упанишада задает вопрос: что же такое эти ментальные инструменты и что такое жизнь умственная, которая использует жизнь внешнюю? Являются ли они окончательными свидетелями, высшей и непререкаемой силой? Следует ли считать, что ум, жизнь и тело заключают в себе все, или же это человеческое существование – всего лишь завеса, вуаль, скрывающая нечто более великое, более могущественное, более отдаленное и глубокое, чем она сама?

Упанишада отвечает, что такое более величественное существование действительно присутствует по ту сторону вуали, и по отношению к уму и его инструментам, жизненной силе и ее действиям оно занимает такое положение, какое сами они занимают по отношению к миру материальному. Материя не познает Разум, Разум познает Материю; лишь тогда, когда воплощенное в Материи создание разовьет свой разум, станет существом ментальным, оно оказывается в состоянии познать свое ментальное «я» и с помощью этого «я» – Материю как наличествующую для Разума реальность. Точно так же Разум не знает То, что стоит за ним, но То знает Разум; и лишь когда погруженное в Разум существо сможет освободить свое истинное «Я» от феноменов умственного порядка, оно становится Тем, познает его как самого себя и благодаря этому познает Разум в его реальности по отношению к тому, что более реально, чем Разум. В таком случае наивысшей задачей для ментального существа, наиважнейшей проблемой его существования становится вопрос, как подняться над разумом и его инструментами, как вступить в самого себя, как обрести Брахмана.

Ведь если есть существование более реальное, чем ментальное, жизнь более величественная, чем физическая, то из этого следует, что низшая жизнь с ее формами и удовольствиями, к которым здесь стремятся и из которых создают культ, перестает быть объектом желаний пробужденного духа. Он должен стремиться к запредельному, он должен освободиться от этого мира смерти и видимостей и обрести себя в своем истинном состоянии – состоянии бессмертия, которое превосходит их пределы. Лишь тогда он действительно существует, когда здесь, в самой этой смертной жизни, оказывается способным освободиться от смертного сознания, познать Бессмертное и Вечное и быть Бессмертным и Вечным. Иначе он ощущает, что утратил себя, отпал от своего подлинного спасения.

Однако это сознание Брахмана не изображается Упанишадой как нечто совершенно чуждое умственному и физическому миру, как нечто от него отстраненное и никоим образом себя в нем не проявляющее или равнодушное к тому, что в нем происходит. Напротив, это Владыка и правитель всего этого мира; энергии богов в смертном сознании – его энергии; когда они побеждают и обретают величие, это происходит благодаря тому, что сражался и победил Брахман. Следовательно, этот мир есть процесс производный, внешний образ чего-то бесконечно более величественного, более совершенного, более реального, чем он сам.

Что же такое это нечто? Это Всеобъемлющее Блаженство, которое есть беспредельное бытие и бессмертная сила. Именно это чистое и абсолютное блаженство, а не желания и удовольствия этого мира, должно стать для человека предметом преклонения и поиска. Лишь один вопрос имеет значение – как его найти; быть ему приверженным всем существом – вот единственная истина и единственная мудрость.

2 – Вопрос: «Какое Божество?»

Ум – действующее начало низшего, или феноменального, сознания; витальная сила, или жизненное дыхание, речь и пять органов познания – инструменты ума. Прана, жизненная сила в нервной системе, в самом деле является важнейшим инструментом нашего ментального сознания, ибо именно благодаря ей ум входит в контакт с физическим миром через органы познания – зрение, слух, обоняние, осязание и вкус и воздействует на свой объект речью и четырьмя другими органами действия; все эти органы зависят в своем функционировании от нервной Жизненной Силы. Упанишада, соответственно, начинает с вопроса о том, что же является конечным источником или началом, управляющим деятельностью Ума, Жизненной Силы, Речи и Органов Чувств.

Вопрос сформулирован: kena – «кем?» или «чем?» Согласно древним представлениям о вселенной наше материальное существование формируется из пяти элементарных состояний Материи – эфирного, воздушного, огненного, жидкого и твердого; все имеющее отношение к нашему материальному существованию именуется относящимся к элементам, adhibhūta. В этом материальном начале движутся нематериальные силы, проявляющиеся через воздействующие на Материю Умственную Силу и Жизненную Силу, и они названы Богами или Дэвами; все имеющее отношение к действию в нас нематериального начала названо adhidaiva, «то, что принадлежит Богам». Но над этими нематериальными силами, вмещая их в себя, превосходя их в величии, находится «Я» или Дух, атман (ātman), и все относящееся к этому наивысшему существованию в нас именуется «духовным», adhyātma. По мысли Упанишад, adhidaiva является в нас тонким началом; оно представлено Умом и Жизнью в противоположность грубой Материи; ибо в Уме и Жизни мы находим характерные черты деятельности Богов.

Упанишаду не интересует то, что относится к элементам, adhibhūta; ее занимает соотношение между существованием тонким и духовным, между adhidaiva и adhyātma. Но Ум, Жизнь, речь, органы чувств управляются космическими силами, Богами, Индрой, Ваю, Агни. Являются ли эти тонкие космические силы началом существования, теми, кто воистину приводит в движение ум и жизнь, или же есть некая высочайшая объединяющая сила, единая в себе по ту их сторону?

Кем посылается и отправляется по своему поручению ум, настигающий объект так, как выпущенная искусным лучником стрела поражает предназначенную ей цель, ум, который подобен курьеру, посыльному, отправленному хозяином в определенное место с определенной целью? Что внутри нас или вне нас посылает ум с соответствующим заданием? Что ведет его к цели?

Далее следует жизненная сила, Прана, действующая в нашем витальном существе и нервной системе. Упанишада говорит о ней как о первом, или наивысшем, Дыхании; в других священных текстах она называется главным Дыханием или Дыханием в устах, mukhya, āsanya; именно она несет в себе Слово, творческое выражение. Утверждается, что в теле человека есть пять проявлений жизненной силы, которые называются пятью пранами. Первая, именуемая собственно Праной, движется в верхней части тела, по преимуществу и являясь дыханием жизни, ибо она приносит в физическую систему универсальную жизненную силу и оставляет ее там для распределения. Вторая, которая находится в нижней части тела и называется Апаной, – это дыхание смерти, ибо она выпускает из тела витальную силу. Третья, Самана, регулирует взаимообмен между двумя первыми силами в месте их встречи, уравновешивает их, будучи наиболее важным фактором в поддержании равновесия жизненных сил и их функций. Четвертая, Вьяна, действует повсюду, распределяя витальные энергии по всему телу. Пятая, Удана, движется по телу вверх, к макушке головы, обычно являясь каналом связи между физической жизнью и более величественной жизнью духа. Ни одна из этих сил не считается первым или наивысшим Дыханием, хотя Прана представляет его ближе всего; Дыхание, которому Упанишады придают столь большое значение, – это чистая жизненная сила как таковая, о ней говорится как о первой, потому что все остальные подчинены ей, производны от нее и существуют лишь как ее особые функции. В Ведах она изображается как Конь; различные ее энергии – это силы, которые везут колесницы Богов. Ведический образ вызывается в памяти подбором использованных в Упанишаде выражений: yukta – «запряженная», praiti – «мчится вперед», подобно коню, направляемому колесничим.

Тогда кто же «запряг» эту жизненную силу во множество процессов мира или благодаря какой силе, превышающей ее собственную, мчится она по своим путям? Ведь она не является изначальной, самосущей и не приводит сама себя в действие. Мы сознаем, что за ней есть сила, которая направляет ее, управляет и руководит ею, использует ее.

Сила жизненного дыхания дает нам возможность производить и мгновенно распространять за пределы тела речь, которая используется нами для того, чтобы выражать и испускать в мир деятельности и новых творений волеизъявления и мыслеобразы ума. Ее приводит в движение Ваю, жизненное дыхание; формирует ее Агни, тайная волевая сила и пламенная формообразующая энергия в уме и теле. Но они выступают лишь как силы-посредники. Кто или что является той скрытой Силой, которая стоит за ними, господином речи, которую изрекают люди, ее подлинным созидателем и источником того, что выражает себя?

Ухо слышит звук, глаз видит форму; но слышание и видение есть особые операции в нас жизненной силы, использующиеся умом для общения с миром, в котором находится ментальное существо, и для переложения его в формы ощущений. Облик им придает жизненная сила, использует их ум, но возможность придавать им форму и использовать их в качестве инструментов дает нечто иное, не жизненная сила и не ум. Какой Бог побудил к действию глаз и ухо? Не Сурья, Бог Света, не Эфир и не его сферы; ибо все это лишь условия видения и слышания.

Боги, внося каждый свою лепту, сводят воедино процессы физического мира, которые мы из-за особенностей наших средств наблюдения наблюдаем как процессы мира ментального; однако в целом вселенский процесс един, он не является случайной совокупностью атомарных взаимодействий; он един, его составляющие упорядочены, его многообразные движения сочетаются между собой благодаря единому сознательному существованию, которое не сводится к совокупности тех или иных процессов, не может быть создано (akṛta), ибо предшествует всем этим процессам. Боги действуют лишь с помощью этой бывшей до них Силы, живут лишь ее жизнью, мыслят лишь ее мыслью, преследуют лишь ее цели. Стоит нам заглянуть в собственную суть, как и в суть любой вещи, и мы осознаем там присутствие этой Силы, присутствие некоего «Я», некоего Сущего, некой Самости, которая отлична от любого обособленного или индивидуального бытия, устойчивее, шире его.

Но раз это не является чем-то, что ум может сделать своим объектом, а ощущения не могут претворить в форму для ума, то что же это такое – или кто это такой? Какой абсолютный Дух? Какое единое, верховное и вечное Божество, ko devaḥ?

3 – Супраментальное Божество

Задан вечный вопрос, переводящий взор человека от видимого и внешнего к тому, что лежит всецело внутри, от малого и познанного, чем он уже стал, к беспредельному непознанному, которым он всегда был по ту сторону этих видимостей, но возрасти до которого и стать которым ему еще предстоит – ибо то есть его Реальность, а Подлинное Бытие должно неизбежно высвободиться из маскарада феноменов и становлений. Человеческая душа, однажды объятая притяжением, влекущим ее туда, больше не в силах удовлетворяться созерцанием предметов смертных и мнимых через двери ума и чувств, которые Самосущий побудил открыться навстречу миру форм; ее влечет к тому, чтобы заглянуть внутрь, в новый мир реальностей.

Здесь, в известном человеку мире, он владеет некоторыми вещами, которые ценит, невзирая на их несовершенство и ненадежность. Ибо он стремится и в некоторой степени достигает более свободного бытия, более обширного знания, большей радости и удовлетворения, и все это имеет для него такую ценность, что за эти достижения он готов расплачиваться постоянными страданиями от ударов, наносимых их противоположностями. И если ему придется отказаться от того, к чему он здесь стремится, за что держится, то в Запредельности, чтобы она его притягивала, должно быть нечто куда более привлекательное, некое тайное обещание чего-то столь великолепного, что полностью вознаградило бы его за все требующееся здесь отречение. И такое обещание в ней есть – не рост в становлении, а беспредельное бытие; не постоянно обрывочное и относительное знание, всякий раз принимаемое за знание полное, а обладание нашим сущностным сознанием и потоком его сияющих реалий; не частичная удовлетворенность, а подлинное блаженство. Одним словом, Бессмертие.

Упанишада изъясняет предельно четко, что предлагаемое взыскующей душе – это не метафизическая абстракция, не пустое Безмолвие, не неопределенный Абсолют, а, скорее, возведенное в абсолют то, чем душа владеет здесь, в относительном мире, где она временно пребывает.

Здесь, в ментальном, все представляет собой растущие свет, сознание и жизнь; там, в супраментальном, все есть беспредельные жизнь, свет и сознание. То, что здесь предрекается, там обретается; то, что здесь не исполнено, там находит свое осуществление. Эта Запредельность – не уничтожение, а преображение всего того, чем являемся мы здесь, в мире форм; это полновластный Разум нашего ума, тайная Жизнь нашей жизни, абсолютное Чувство, которое поддерживает и оправдывает существование наших ограниченных органов чувств.

Мы отрекаемся от себя, чтобы обрести себя; ибо ментальная жизнь – это всегда лишь поиск, который не приведет к окончательному обретению до тех пор, пока ум не будет превзойден. Таким образом, по ту сторону всей нашей ментальности пребывает некое присущее нам же совершенство, кажущееся нам противоположностью и даже отрицанием того, чем мы являемся. Здесь мы постоянно находимся в становлении; там мы обладаем вечным бытием. Здесь мы представляемся себе изменчивым сознанием, развившимся и непрестанно развивающимся через мучительные усилия в неумолимом потоке Времени; там мы – сознание непреходящее, для которого Время – не хозяин, а инструмент, а также сфера пребывания всего, что оно творит и за чем наблюдает. Здесь мы живем в системе сознания смертного, обретающего форму преходящего мира; там мы, освобожденные, пребываем посреди гармоний беспредельного самосозерцания, которое в свете вечности и бессмертия ведает весь мир. Запредельность – это наша действительность, наше изобилие, это абсолютная удовлетворенность нашим самосущим бытием. Это Бессмертие, это «Тот Восторг».

Здесь, в нашей лишенной свободы ментальности, эго стремится стать владыкой и господином своих внутренних сфер и внешнего окружения, но не в силах удержать ничего доставляющего ему радость, поскольку невозможно реально владеть тем, что не является нашим «я». Там же, в свободе вечности, наше самосущее бытие без каких-либо конфликтов становится владыкой всего, в силу достаточности факта, что все есть оно само. Здесь человек – видимость, там человек – реальность, Пуруша; здесь – арена действия богов, там – царство Божественного; здесь – попытка к существованию, Жизнь, расцветающая из всепожирающей смерти, там – само Существование и вечное бессмертие.

Ответ, который дан таким образом, заложен в самой форме исходного вопроса. Истина, что стоит по ту сторону Ума, Жизни и Чувств, должна быть тем, что, превосходя их, ими управляет; это всевышний Господь, всемогущий Дэва. Иша Упанишада приходит к этому выводу через синтез всего сущего; Кена достигает его через антитезу единого всевластного самосущего бытия всему, что существует множественно и благодаря силе отличного от него самого начала. У каждой из них свой способ сведения всех предметов в единую Реальность, однако заключение одинаково. Всеобладающий и Всенаслаждающийся – вот к кому приходят в результате отречения от обособленного бытия, обособленного обладания и обособленного наслаждения.

Иша, однако, адресуется к пробужденному ищущему, поэтому она начинает с пребывающего во всем Господа, переходит к становящемуся всем «Я» и вновь возвращается к Господу как «Я» космического движения, ставя своей задачей обосновать для искателя Несотворенного целесообразность деятельности в мире и положить начало жизни божественной, основанной на радости бессмертия и на воссоединении сознания индивидуального с универсальным. Кена обращается к душе, которую все еще влечет жизнь внешняя, которая еще не вполне пробуждена, которая еще не вполне отдалась исканию; поэтому она начинает с Брахмана как «Я», находящегося за пределами Ума, и переходит к Брахману как скрытому Господину нашей умственной и витальной деятельности, ставя своей целью обратить душу ввысь, за пределы ее видимого внешнего существования. Однако две первые главы Кены лишь подают, хотя и в несколько суженном виде и под другим углом зрения, учение Иши о «Я» и его становлениях; две последние излагают в иных категориях мышления учение Иши о Господе и Его движении.

4 – Вечное за пределами Ума

Сначала Упанишада провозглашает существование по ту сторону нашего ментального существа этого глубиннейшего, просторнейшего, величественнейшего сознания. Это, утверждает она, есть Брахман. Ум, Жизнь, Чувства, Речь не есть Брахман в его полноте; они лишь подчиненные виды действия и внешние инструменты. Сознание Брахмана есть наше подлинное «я» и истинное бытие.

Ум и тело не являются нашим подлинным «я»; они лишь изменчивые формации или образы, которые мы продолжаем создавать по мере бега Времени как результат совокупности энергий нашего прошлого. Ведь хотя нам кажется, что эти энергии мертвы и остались в прошлом, где происходило их действие, на самом деле они в своей совокупности продолжают существовать и всегда активно действуют и в настоящем, и в будущем.

Не является нашим настоящим «я» и функция эго. Эго есть всего лишь способность различительного ума группировать вокруг себя впечатления ума чувственного и служить чем-то вроде оси в колесе, обеспечивающей его единое движение. Это не более чем инструмент, хотя верно то, что, покуда мы остаемся ограниченными нашей обычной ментальностью, сами ее характер и назначение заставляют нас ошибочно принимать функционирование нашего эго за наше подлинное «я».

Не образует наше истинное «я» и память. Память – это еще один инструмент, избирательный инструмент практического управления нашей сознательной деятельностью. В функционировании эго она используется как опора и основа для сохранения чувства непрерывности, без которого наша ментальная и витальная активность не может быть организована так, чтобы приносить индивиду достаточное удовольствие. Но даже наше ментальное «я» включает в себя и в своем бытии подвергается влиянию массы вещей, которые не присутствуют в нашей памяти, будучи подсознательными и едва ли доступными нашему внешнему существованию. Память насущно необходима для непрерывности чувства эго, но она не является тем, что его образует, и еще менее – тем, что образует данное существо.

Не является нашим истинным «я» и моральная личность. Это лишь изменчивое образование, податливая формация, вылепляемая и используемая нашей субъективной жизнью для того, чтобы придать некую видимость устойчивости постоянному в своем непостоянстве становлению, которое мы, успешно одураченные собственной ментальной ограниченностью, именуем собой.

Не является нашим подлинным «я» и вся совокупность этого изменчивого сознательного становления, даже с учетом всего, что лежит в его подсознательных глубинах. То, чем мы становимся, есть подвижное жизненное скопление, поток льющегося сквозь время опыта, волна Природы, на гребне которой движется наша ментальность. То, чем мы действительно являемся, есть вечная сущность этой жизни, непреложное сознание, которое выступает носителем этого опыта, бессмертная субстанция Природы и ментальности.

Ведь по ту сторону всего и превыше всего, чем мы становимся и что переживаем, есть нечто такое, что порождает, использует, определяет, наслаждается, однако не изменяется собственными порождениями, не поддается воздействию собственных инструментов, не определяется тем, что было им определено, не подвержено влиянию со стороны предметов своего наслаждения. Что это такое, мы не сможем познать до тех пор, пока не проникнем за завесу нашего ментального существа, которое знает лишь то, что подвержено влиянию, то, что определяется, то, что поддается воздействию, то, что изменчиво. Ум может лишь осознавать, что это есть нечто, чем мы неизъяснимым образом являемся, а не то, что он изъяснимым образом знает. Ибо в тот момент, когда наша ментальность пробует запечатлеть в себе это нечто, она тут же теряется в потоке и движении, хватается за отдельные части, функции, видимости, вымыслы, используя их как спасательные плоты посреди бушующей стихии, или же пытается вычленить из беспредельного ту или иную форму и провозгласить: «Это я». По словам Веды, «когда ум, желая изучить, приближается к Тому, То исчезает».

Однако по ту сторону Ума пребывает это иное сознание, сознание Брахмана – Ум нашего ума, Чувство наших чувств, Речь нашей речи, Жизнь нашей жизни. Достигая его, мы достигаем «Я», мы можем изойти из ума, который есть видимость, в Брахмана, который есть Реальность.

Что же отличает то подлинное «я» от этого мнимого? Или же – раз мы не можем сказать больше, чем уже сказали при попытке его определить, раз мы можем только указать, что «То» не является тем, чем является «это», но представляет собой неизъяснимую в ментальных категориях абсолютность всего имеющегося здесь – каково отношение этого, феноменального, начала к той реальности? Ведь именно вопрос их соотношения избран отправной точкой Упанишады; первый же ее вопрос исходит из того, что отношение между ними существует и что реальность порождает феномен и управляет им.

Разумеется, Брахман неподвластен нашему уму, органам чувств, речи или жизненной силе; он невидим, неслышим, невыразим, неощутим, не облекается в форму мыслью, не является ни одним из состояний ума или тела, которыми мы становимся в изменчивом потоке жизни. Но мысль Упанишады стремится извлечь из наших бездн отклик более глубинный, нежели тот, что может дать отрицание очевидного – отрицание ментальной и чувственной объективности Брахмана. Она утверждает, что он не только не является умственным объектом или жизненным образованием, но даже и не нуждается в нашем уме, жизни и чувствах для осуществления своего владычества и деятельности. Он есть то, что мыслит не умом, живет не жизнью, чувствует не ощущениями, выражает себя не через речь, но скорее сами эти начала выступают объектами для его главенствующего, всевоспринимающего и всеведающего сознания.

Брахман мыслит ум тем, что превыше ума; он видит видение и слышит слышание тем абсолютным зрением и слухом, которые являются не феноменальными и инструментальными, но прямыми, неопосредованными, присущими ему неотъемлемо; он формирует наше средство выражения – речь из своего творческого слова; эту жизнь, за которую мы так цепляемся, он испускает из вечного движения своей энергии, которая не раздроблена на формы, а неизбывно свободна в своей собственной неисчерпаемой беспредельности.

Так Упанишада начинает отвечать на свой собственный вопрос. Она сначала описывает Брахмана как Ум ума, Зрение зрения, Слух слуха, Речь речи, Жизнь жизни. Затем она берет одно за другим эти выражения и придает им расширенную форму, чтобы внушить более отчетливое и объемное представление о смысле каждого из них – насколько возможно сделать это при помощи слов. Выражению «Ум ума» соответствует расширенная формулировка «то, что мыслит не умом, то, чем ум мыслится» и так далее в отношении каждого из исходных описательных выражений, вплоть до заключительного определения Жизни, стоящей по ту сторону этой жизни, как «того, что дышит не дыханием жизни, того, что приводит жизненную силу в движение».

Каждую из этих экзегетических строк усиливает повторяющееся наставление «Того Брахмана познать старайся, а не то, чем влекутся здесь люди». Ни Ум, ни Жизнь, ни Чувства, ни Речь, равно как и их объекты и то, в чем они себя выражают, не являются Реальностью, которую нам должно познать и которую следует искать. Истинное знание – это знание Того, что формирует для нас эти инструменты, но само от их применения не зависит. Истинное обладание и наслаждение – это то, которое, созидая объекты наших устремлений, само ничего не превращает для себя в объект стремления и страсти, вечно удовлетворенное всем в радости своего бессмертного бытия.

5 – Верховное Слово

Упанишада, переворачивая обычный порядок нашего логического мышления, согласно которому в начале должны были бы идти Ум и Чувства или Жизнь, а уже потом – Речь, как функция подчиненная, приступает к своему отрицательному описанию Брахмана с весьма удивительной формулы – Речь нашей речи. И мы можем понять, что имеется в виду Речь, которая превосходит нашу, некое абсолютное выражающее начало, по отношению к которому человеческий язык оказывается только тенью или чем-то вроде примитивной подделки. Какая мысль заложена в этой формуле Упанишады и чем объясняется отведенное способности речи первенство?

Изучая Упанишады, мы постоянно должны отвлекаться от современных представлений и максимально внимательно вникать в ассоциации, сопровождающие использование слов в ранней Веданте. Мы должны вспомнить, что в ведической системе Слово созидает мир; с помощью Слова Брахма творит формы вселенной. Более того, в своем высочайшем проявлении человеческая речь лишь пытается через откровение и вдохновение восстановить абсолютное выражение Истины, которое уже существует в Беспредельности, превышая наше умственное понимание. В таком случае это Слово должно равным образом превосходить возможности нашего умственного истолкования.

Все творение выражается Словом; но выражаемая форма представляет собой лишь символ, отображением того, что действительно есть. Мы видим это в человеческой речи, которая лишь представляет уму ментальную форму предмета; но предмет, который она стремится выразить, сам является лишь формой, отображающей иную Реальность. Эта Реальность – Брахман. Брахман выражает Словом форму, отображение себя в объектах чувств и сознания, образующих вселенную, аналогично тому как человеческое слово выражает ментальный образ этих объектов. То Слово является созидательным в более глубоком и изначальном смысле, чем человеческая речь, и обладает мощью, по отношению к которой наивысшая творческая сила человеческой речи выступает лишь как бледное отдаленное подобие.

Слово, использованное здесь для обозначения дара речи, буквально означает преподнесение, представление перед умом. Брахман, говорит Упанишада, это то, что не может быть таким образом представлено речью перед умом.

Человеческая речь, как видим, «преподносит» лишь образ образа, ментальный знак объекта, который сам тоже является всего только знаком единой Реальности, Брахмана. Она действительно обладает способностью творить новое, но и эта способность распространяется лишь на создание новых ментальных образов, то есть реформированных образований, которые основаны на предшествующих ментальных образах. Такая ограниченная способность не дает представления об изначальной творческой мощи, которую древние мыслители считали атрибутом божественного Слова.

Если же мы, однако, пойдем несколько вглубь, мы обнаружим в человеческой речи силу, которая даст нам отдаленное представление об изначальном созидающем Слове. Мы знаем, что вибрация звука способна создавать – а также разрушать – формы; это общеизвестная истина современной науки. Давайте предположим, что в основе всех форм лежит созидательная вибрация звука.

Теперь давайте внимательно рассмотрим отношение между человеческой речью и звуком вообще. Мы немедленно увидим, что речь есть лишь особое применение звукового начала, вибрация, рожденная давлением воздуха при его прохождении через рот и горло. Сначала звук, вне всякого сомнения, должен был возникать естественно и спонтанно для выражения чувств и эмоций, вызванных предметом или событием, и лишь впоследствии был задействован умом сначала для выражения представления о самом предмете, а затем круга сопряженных с ним представлений. Таким образом, создается впечатление, что речь обладает лишь выразительной, но не созидательной ценностью.

И тем не менее речь созидательна. Она создает эмоциональные формы, ментальные образы и деятельные импульсы. Древняя ведическая теория и практика расширила творческую функцию речи благодаря использованию Мантры. Теория Мантры состоит в том, что Мантра это слово силы, которое изошло из тайных глубин нашего существа, выношенное сознанием основополагающим и более глубинным, чем ментальное, оформилось в сердце, а не было сконструировано интеллектом, пребывало в уме, где на нем концентрировалось теперь уже бодрствующее ментальное сознание, а затем было изречено, безмолвно или во всеуслышание, – безмолвное слово, пожалуй, считается более сильным, чем произнесенное, – именно для того, чтобы выполнить труд творения. Мантра может не только создавать новые субъективные состояния в нас самих, менять наше психическое бытие, открывать знание и способности, которыми мы ранее не обладали, может не только приводить к аналогичным результатам в умах других, а не только в том, кто использует ее, но и может порождать вибрации в ментальной и витальной атмосфере, которые производят эффект и действие на физическом плане и даже творят материальные формы.

Кстати сказать, даже в обыденной жизни, даже ежедневно и ежечасно мы производим внутри себя словом мыслевибрации, мыслеформы, которые выливаются в соответствующие витальные и физические вибрации, воздействуют на нас самих, воздействуют на других, а в итоге косвенным образом творят действия и формы в мире физическом. Безмолвным или произнесенным словом человек постоянно воздействует на другого человека и точно так же он действует и созидает, хотя менее прямо и мощно, в остальном мире Природы. Но поскольку мы глупейшим образом сосредоточены на внешних формах и явлениях мира и не даем себе труда исследовать его тонкие и нефизические процессы, то пребываем в неведении относительно всех этих неизученных сфер, скрытых за внешним.

Ведическое использование Мантры представляет собой лишь сознательное применение этой тайной мощи слова. И если мы примем лежащую в его основе теорию вместе с нашим предыдущим предположением о присутствующей за каждым образованием созидательной вибрации звука, то начнем постигать идею изначального творческого Слова. Мы можем предположить сознательное использование звуковых вибраций, производящих соответствующие формы или изменения форм. Согласно взглядам древних, Материя, однако, является низшим из планов существования. Тогда нам станет понятно, что вибрация звука на материальном уровне предполагает соответствующую вибрацию на витальном, без чего первой невозможно было бы начать свою игру; а та, в свою очередь, предполагает соответствующую созидательную вибрацию на ментальном уровне; ментальная же предполагает соответствующую созидательную вибрацию на супраментальном уровне, куда уходят корни мира. Но ментальная вибрация предполагает мысль и восприятие, супраментальная же вибрация предполагает высшее видение и понимание. В таком случае любая звуковая вибрация на том высшем уровне преисполнена этого непревосходимого понимания какой-либо истины мира и является ее выражением, будучи одновременно созидательной, наделенной верховной мощью, которая облекает понимаемую истину в формы и постепенно, нисходя от уровня к уровню, воспроизводит ее через эфирный звук в физической форме или в сотворенном в Материи предмете. Мы, таким образом, видим, что теория творения с помощью Слова, являющегося абсолютным выражением Истины, и теория творения материального мира с помощью звуковой вибрации в эфире соответствуют друг другу, являясь двумя логическими полюсами одной и той же идеи. Обе они относятся к одной и той же древней ведической системе.

Вот что такое верховное Слово, Речь нашей речи. Это вибрация чистого Существования, насыщенная восприимчивой и созидательной мощью беспредельного и всемогущего сознания, выраженная Умом, который кроется за умом, в форме непреложного слова Истины вещей; форма или физическое выражение на любом из уровней, в любой субстанции возникает благодаря его созидательному посредничеству. Сверхразум, использующий Слово, есть созидательный Логос.

Слово имеет свои семенные звуки – вспомним вечный слог Веды, АУМ, и семенные звуки тантриков, – которые несут в себе начала, или принципы, вещей; оно имеет свои формы, которые стоят за несущей откровение вдохновенной речью, относящейся к наивысшим дарованиям человека, и эти формы определяют формы вещей во вселенной; оно имеет свои ритмы – ибо это вибрация не беспорядочная, а изливающаяся великими космическими тактами, – и законы, устройство, гармония, процессы созидаемого им мира соответствуют определенному ритму. Жизнь сама есть ритм Бога.

Но что же выражает или «преподносит» ментальному сознанию в феноменальном мире Слово? Не Брахмана, но истины, формы и явления Брахмана. Брахман не выражается, не может быть выражен Словом; он не пользуется словом для того, чтобы выразить свою подлинную суть, будучи ведом лишь собственному самосознанию. И даже его стоящие за формами предметов в космосе истины на уровне своей подлинной реальности всегда самовыражены в его вечном видении посредством того, что превосходит ментальный уровень, – посредством вибрации, ритма, голоса, присущих этим истинам и являющих собой подлинную душу их самовыражения. Речь, как нечто меньшее, творит, выражает, но сама является только творением и выражением. Брахман не выражается через речь, но сама речь выражена Брахманом. А то, что выражает эту речь в нас, что извлекает ее из нашего сознания как средство явить нашему уму истину вещей, есть сам Брахман как Слово, как Нечто, принадлежащее высшему сверхсознанию. Это Слово, Речь нашей речи, в сути своего Могущества является самим Вечным, а в своих высших проявлениях представляет собой часть его подлинной формы, его непреходящего духовного тела, brahmaṇo rūpam.

Следовательно, мы должны считать конечной целью наших стремлений не события и явления этого мира, а То, что извлекает из себя Слово, благодаря которому они воплощаются в форму, позволяющую нашему сознанию наблюдать их, а нашей воле – к ним стремиться. Другими словами, – верховное Существование, которое породило все это.

Человеческая речь есть лишь вторичное выражение и – даже в самых своих высотах – лишь тень божественного Слова, семенных звуков, благодатных ритмов, звуковых форм-откровений, которые являют собой всеведущую и всемогущую речь вечного Мыслителя, Созидателя Гармоний, Творца. Даже самая вдохновенная речь, до которой может подняться человеческий ум, даже самое непостижимо выразительное слово о верховной истине, даже самый могущественный звук – Мантра, может представлять ее лишь отдаленным образом.

6 – Необходимость Сверхразума

Подобно тому, как Упанишада утверждает наличие за нашей речью Речи, являющейся выразительным аспектом сознания Брахмана, она утверждает и наличие за нашим умом Ума, являющегося его познающим аспектом. И мы, подобно тому, как задавались вопросом о рациональном основании теории божественного Слова, которое верховенствует над нашей речью, так теперь должны задаться вопросом о рациональной основе теории познающего начала или способности, которая главенствует над Умом. Можно утверждать, что если божественное Слово считается нами творцом всех вещей, то божественный Ум должен обладать знанием Слова и всего, что оно выражает. Однако в качестве опоры наших рассуждений этого недостаточно, ибо теория божественного Слова является всего лишь рационально возможной. С другой же стороны, наличие познавательной способности, которая превосходит Ум, является необходимостью и следует из самой природы Ума как такового, необходимостью, которую нельзя не принять во избежание нарушений логики.

В древней системе знания, считавшей, что душа переживает тело, Ум отождествлялся с человеком, причем в самом глубоком и полном смысле слова. Дело не только в том, что человек – единственное животное на земле, наделенное рассудком, единственный мыслящий род; он по самой своей сути является ментальным существом в земном теле, ману (manu). В отличие от существования души, или «я», единого во всех созданиях, тело не является даже феноменальным «я» человека; физическая жизнь – это тоже не он; и первое, и второе могут исчезнуть, а человек останется. Но если уничтожается ментальное существо, человек как человек существовать перестает, ибо это есть ядро и центр его органической природы.

Согласно же теории материальной эволюции, которой придерживается современная наука, человек, напротив, есть только Материя, развившая ум через рост восприимчивости к воздействиям внешней среды; а поскольку Материя является основой существования, после уничтожения тела не остается ничего, кроме физических элементов. Однако данное положение является в лучшем случае одной из второстепенных и малозначимых сторон куда более масштабной истины. Материя не смогла бы развить Ум, не существуй непосредственно в той силе, которая образует физические формы, или же за ней, уже стремящийся к самопроявлению принцип Ума. Воля к наполнению жизни и формы светом, к сознательному управлению ими должна была присутствовать уже в том, что представляется нам лишенным сознания, и еще до того, как развился ум. Ибо если бы в самой Материи не была заложена необходимость Ума, если бы субстрат ментальности и воля к ментальному проявлению в ней отсутствовали, Ум никоим образом не мог бы развиться из бессознательной субстанции.

Но ни в образующих материальные формы химических элементах как таковых, ни в электричестве или любом ином сугубо физическом явлении, какой бы бессознательной волей или чувствительностью они ни были побуждаемы или ни обладали, мы не найдем ничего, что объясняло бы появление осознанного ощущения, что порождало бы стремление к умственному развитию или задавало бы необходимость подобной эволюции бессознательной физической субстанции. Таким образом, мы должны искать происхождение Ума не в форме самой Материи, но в Силе, которая в Материи работает. Эта Сила должна или сама обладать сознанием, или же неотъемлемо нести в своем бытии зерно ментального сознания, а соответственно, и возможность и даже необходимость его возникновения. Будучи изначально погруженным в творение сперва форм, а затем физических отношений и реакций между физическими формами, это невысвобожденное сознание должно было с самого начала нести в себе волю, пусть бесконечно долго подавляемую и нереализуемую, к итоговому наполнению этих отношений светом через сотворение соответствующих осознанных или ментальных ценностей. Ум, таким образом, представляет собой скрытую необходимость, которую подсознательное несет в себе от начала вещей; это нечто обязанное появиться, как только в Материи начинают утверждаться связи притяжения и отторжения; это неявленный секрет и причина жизненных реакций в металле, растении и животном.

С другой стороны, если мы утверждаем, что Ум в некой скрытой, неявленной форме в Материи не присутствует, то должны в таком случае предположить, что он существует вне Материи и охватывает ее или проникает в нее. Мы должны предположить наличие ментального уровня существования, который оказывает давление на физический и стремится им овладеть. В таком случае ментальное существо предстает как начало, которое формируется за пределами материального мира, но которое вместе с тем подготавливает в нем тела таким образом, что они постепенно становятся все более пригодными для вмещения и выражения Ума. Мы можем представить, как оно формирует тело и словно бы вторгается в него и завладевает им, – так, по словам Айтарея Упанишады, Пуруша формирует тело и затем входит в него, как бы распахивая дверь в Материю. В таком случае человек оказывается ментальным существом, воплощенным в живом теле, которое, когда тело уничтожается, покидает его, полностью сохраняя свою ментальность.

Две эти теории не являются противоречащими друг другу; они могут рассматриваться как взаимодополняющие в формировании единой истины. Ведь инволюция Ума, его неявное присутствие в материальной Силе физической вселенной и во всех ее движениях не исключает существования ментального мира, который находится вне пределов физического начала и главенствует над ним. В сущности, становление, раскрытие такого непроявленного Ума вполне может зависеть и, безусловно, будет выигрывать от помощи и давления сил из супрафизического царства, из ментального уровня существования.

Вселенную всегда можно рассматривать с двух точек зрения. Первая, которая разделяется современной наукой, полагает в качестве первичного начала Материю и подходит ко всему как к результату эволюции в Материи; или же первичность приписывается если и не Материи, то, как в философии санкхьи, некой неопределенной бессознательной активной Силе или Пракрити, механическими процессами которой оказываются даже ум и логическое мышление, – причем сознательная душа, если таковая вообще существует, предстает как совершенно иное и, даже будучи сознательным, пассивное начало. Другая точка зрения полагает в качестве материала, равно как и причины вселенной, сознательную душу, Пурушу, при этом Пракрити рассматривается лишь как Шакти этой души, Сила ее сознательного бытия, которая воздействует на самое себя в качестве материала для форм[102] . Последняя точка зрения свойственна Упанишадам. Разумеется, если мы будем изучать только материальный мир, отбрасывая любое свидетельство о других уровнях как сон или галлюцинацию, если мы аналогичным образом исключим всякое свидетельство о превосходящих материальную ограниченность умственных процессах и будем изучать только обычное взаимодействие ума с Материей, то нам придется принять теорию о Материи как первопричине всего, как о необходимой основе и субстрате. В противном случае нам не избежать признания заключений ранней Веданты.

Однако в любом случае, даже с точки зрения, признающей единственно существующим материальный мир, Человек по сути своей есть ум, который охватывает и использует жизнь тела, – ум, превосходящий Материю, в которой он появился. Он есть высшее выражение Воли в материальной вселенной; созидающая миры Сила, насколько мы можем судить о ее намерении по тем реальным действиям, которые наблюдаем в их существующем земном выражении, достигает в нем того, что стремилась выразить. Она извлекла скрытое умственное начало, которое теперь сознательно и разумно воздействует на жизнь и тело. Человек удовлетворил потребность, которую Природа тайно несла в себе с самого начала своих трудов; на этой планете он есть высочайшее Имя из всех возможных или же Нумен; он – осуществившееся божество земли.

Все это, однако, будет верно лишь в том случае, если мы считаем Ум предельным выражением деятельности Природы на Земле. В действительности же, когда мы более глубоко изучим явления сознания, факты ментальности, тайную направленность, устремленность, потребность, заложенную в самой природе человека, то увидим, что он не может быть высшим достижением. Он – высшее из того, что осуществлено здесь и сейчас; он – не высшее из вообще осуществимого. Как есть нечто ниже его, так должно быть, хотя бы в виде возможности, и нечто выше. Как физическая Природа скрывает в себе превосходящую ее тайну, которую выявляет для становления в человеке, так и он скрывает в себе превосходящую его тайну, которую тоже должен явить свету. Таково его предназначение.

Это обязательно должно произойти, потому что Ум также не является первоначалом вещей, а соответственно, не может быть и последним из того, что возможно. Как Материя несет в себе Жизнь, несет как собственную тайную необходимость, которой должна дать рождение, и как Жизнь несет в себе Ум, тоже как собственную тайную необходимость, которой должна дать рождение, так и Ум несет в себе то, что его превосходит, несет как собственную тайную необходимость, и он также всеми силами ищет возможности разрешиться рождением этого высочайшего.

Какие требования рациональной логики мешают нам предположить, что Ум – последнее детище Природы, заставляя постулировать наличие за ним чего-то, на что сам он только указывает? Ответ нам дает рассмотрение природы и действия ментальности. Ментальность образована тремя основными элементами – мышлением, волей и ощущением. Ощущение может быть описано как попытка обособленного сознания овладеть объектом и наслаждаться им, мысль – как его попытка овладеть истиной объекта и иметь ее в своем распоряжении, воля – как его попытка овладеть присутствующей в объекте возможностью и использовать ее. Все три являются такой попыткой, по крайней мере, по своей сущности, по внутреннему побуждению, по подсознательной цели. Очевидно, однако, что данная попытка несовершенна: несовершенны и условия, в которых она предпринимается, и результаты, к которым она приводит; сами ее обстоятельства указывают на барьер, на разрыв, на неспособность. Как Жизнь ограничена и стеснена условиями своего синтеза с Материей, так и Ум ограничен и стеснен условиями своего синтеза с Жизнью в Материи. Ни Материя, ни Жизнь не нашли ничего свойственного их собственной природе, что было бы способно победить или достаточно широко раздвинуть пределы, положенные их действиям; каждой из них пришлось обратиться к новому началу: Материи – призвать в себя Жизнь, Жизни – призвать в себя Ум. Ум тоже не может найти ничего свойственного его природе, что было бы способно победить или достаточно широко раздвинуть пределы, положенные его действиям. Уму тоже придется обратиться к началу, которое стоит над ним, свободней, чем он, и могущественней.

Иными словами, Ум не исчерпывает возможностей сознания и, следовательно, не может быть его последним и высшим выражением. Ум пытается достичь Истины, но ему удается лишь несовершенным образом прикоснуться к ней через разделяющее их покрывало; в природе вещей должна существовать способность или начало, которое видит Истину без этого покрывала, вечная способность знания, которая соответствует вечной реальности Истины. Веда говорит, что такое начало существует; это Сознание-Истина, которое видит Истину непосредственно и владеет ею неотъемлемо. Ум старается осуществить свою волю, но ему удается лишь частично, с трудом и ненадежно воплотить возможность, осуществления которой он добивается; должна существовать способность или начало сознательной действенной силы, которое соответствует бессознательному автоматическому самоосуществлению в Природе, и начало это следует искать в форме сознания, которое превосходит Ум. Наконец, Ум стремится овладеть и наслаждаться сущностным дарующим восторг качеством – расой (rasa) той или иной вещи, но ему удается достичь ее лишь опосредованно, хранить и удерживать ее непрочно, наслаждаться ею поверхностно и фрагментарно; должно быть начало, которое способно достигать ее напрямую, сохранять достоверно, наслаждаться глубинно и непосредственно. Веда говорит, что такое начало существует: это вечное Сознание-Блаженство, которое соответствует вечной расе или сущностному дарующему восторг качеству всякого переживания и не ограничено ненадежными и приблизительными ощущениями, свойственными Уму.

Если же такое более глубокое начало сознания существует, то не ум, а именно оно должно быть изначальной и основной целью, сокрытой в Природе, и в итоге оно должно где-либо возникнуть. Но есть ли основания полагать, что оно должно возникнуть здесь и в Уме, как Ум возник в Жизни, а Жизнь – в Материи? Мы ответим утвердительно, поскольку в Уме, хоть и сокровенно, присутствует такая тенденция, такое устремление и, по существу, такая потребность. Во всем, от низшего до высшего, действует единый закон. Если мы внимательно рассмотрим Материю, то окажется, что она исполнена материалом Жизни – вибрациями, действиями и реакциями, притяжениями и отторжениями, сжатиями и расширениями, тенденциями к соединению, формированию и росту, что составляет самую субстанцию жизни; однако видимое начало жизни может появиться лишь тогда, когда будут подготовлены соответствующие материальные условия, необходимые для того, чтобы оно могло организоваться в Материи. Жизнь тоже исполнена материалом Ума, изобилует бессознательным[103] восприятием, волей, сообразительностью, но видимое начало Ума может появиться лишь тогда, когда будут подготовлены соответствующие витальные условия, необходимые для того, чтобы оно могло организоваться в живой Материи. Ум тоже исполнен материалом Сверхразума – сопереживаниями, единениями, интуициями, проблесками предвосхищенного знания, спонтанными императивными откровениями и действиями, непреложными самоизъявлениями воли, которые прячут себя в ментальной форме; однако видимое начало Сверхразума может проявиться лишь тогда, когда будут подготовлены соответствующие ментальные условия, необходимые для того, чтобы оно могло организоваться в человеке, ментальном живом существе.

Эта необходимая подготовка в настоящее время происходит в развитии человека так же, как соответствующая подготовка проходила на более низких этапах эволюции – с теми же переходными ступенями, замедлениями, неравномерностью; тем не менее в ней больше света, в ней отчетливее самосознание и сознательная очевидность. И самый факт, что это развитие характеризуется меньшим увязанием в мелочах, меньшим страхом перед ошибками, меньшей консервативной привязанностью к уже сделанным шагам, дает нам надежду и почти уверенность, что новое начало, появившись, не окажется творением совершенно иного типа, которое оставит прочее человечество в том же положении по отношению к этому началу, в каком животные находятся по отношению к людям, – напротив, оно обещает если и не поднять человечество в целом на более высокий уровень, то по меньшей мере открыть новую, более великую возможность для всех тех, кто проявит волю к восхождению. Ведь Человек первым из детей Природы продемонстрировал способность изменять себя собственными усилиями и сознательное устремление превзойти свой статус.

Эти соображения обосновывают для разума наличие превосходящего наш ум Ума, но только как результата конечной эволюции из Материи. Упанишада, однако, возводит его на престол в виде уже существующего творца и правителя Ума; это сокровенное начало, которое уже осознает себя, а не просто бессознательно содержится в самой сути вещей. Однако таково естественное заключение, следующее из самой природы супраментального начала, даже если отвлечься от духовного опыта. Ибо в своих высотах это – вечное знание, воля, блаженство и сознательное бытие, и более логичным является заключение, что, вопреки нашей неспособности это осознать, оно является вечно сознательным и выступает как источник вселенной, чем если бы мы заключили, что изначально оно бессознательно и становится сознательным лишь с течением Времени и в результате развития вселенной. Наше неосознание его не доказывает, что оно не ведает нас, и, однако, наша неспособность его осознать есть единственное оставшееся основание отрицать вечный Ум за пределами ума, который главенствует над своими творениями и порождает космос.

Все прочие основания для отказа от этой древней мудрости исчезли либо исчезают по мере того, как возрастает свет современного знания.

7 – Ум и Сверхразум

Мы пришли к положительному выводу о всеведающем начале, главенствующем над Умом и превосходящем его по своей природе, масштабам и способностям. Упанишада постулирует наличие превосходящего ум Ума исходя из интуиции и духовного опыта, но его существование столь же необходимым образом следует из фактов космической эволюции. Что же такое этот превышающий ум Ум? Как он функционирует? Или каким образом мы можем прийти к его познанию или овладению им?

Про это верховное начало знания Упанишада утверждает, что оно, во-первых, находится вне досягаемости ума и органов чувств; во-вторых, что само оно мыслит не с помощью ума; в-третьих, что это то, чем мыслится или ментализируется сам ум; в-четвертых, что это есть сама природа или описание сознания Брахмана.

Когда мы, однако, говорим, что «Ум ума» – это природа или описание сознания Брахмана, нам не следует забывать, что сам по себе абсолютный Брахман признается непознаваемым и, следовательно, не поддается описанию. Он непознаваем – не потому, что представляет собой пустоту и его нельзя описать иначе, как Ничто, и не потому, что, обладая позитивным существованием, лишен содержания или качеств, но потому, что превосходит все постижимое имеющимися у нас сейчас инструментами познания, и потому, что свойственные нашей ментальности способы осмысления и выражения к нему не применимы. Это абсолютность известных нам вещей, всех вместе и каждой в отдельности, и тем не менее ни одна вещь и никакая совокупность вещей не может исчерпать либо охарактеризовать его сущностное бытие. Ибо его способ бытия отличается от того, что мы именуем существованием; его единство недоступно никакому анализу; множество его беспредельностей превыше всякого синтеза. Таким образом возможность его описания как Ума ума относится не к его абсолютной сущности, а к его фундаментальной природе в отношении нашего ментального существования. Сознание Брахмана есть вечное воззрение Абсолютного на относительное.

Но и об этом воззрении мы тоже можем сказать, что оно недоступно уму, речи и чувствам. Однако ум, речь и чувства представляются единственно доступными нам средствами приобретения и выражения знания. Должны ли мы в таком случае заключить, что это сознание Брахмана тоже непознаваемо, и нам, пока мы находимся в этом теле, нечего надеяться на познание его или обладание им? Однако Упанишада повелевает нам познать этого Брахмана и благодаря этому знанию обладать им – ибо знание, подразумеваемое словами viddhi, avedīt, есть знание открывающее и овладевающее, – и дальше заявляет, что мы должны таким образом обладать Брахманом в знании здесь, в этом теле и на этой земле, а иначе грозит «великая погибель». В толкование этой Упанишады было внесено немало путаницы из-за слишком жесткого обращения с проводимыми ею тонкими различиями между познаваемостью и непознаваемостью Брахмана. Поэтому мы должны постараться точно проследить за мыслью Упанишады и в особенности, прибегнув к интуитивному синтезу, – охватить смысл в целом, а не дробить его для подчинения нашей ментальной логике.

Упанишада начинает со слов, что этот Правитель ума, чувств, речи и жизни есть Ум нашего ума, Жизнь нашей жизни, Чувство наших чувств, Речь нашей речи, а далее объясняет, что подразумевают эти интригующие выражения. Однако между определением и объяснением она предупреждает, что ни определение, ни объяснение не должны выходить за положенные им рамки или истолковываться как нечто большее, чем указатели на пути к искомой цели. Ибо ни Уму, ни Речи, ни Чувствам нет доступа к Брахману; Брахман, следовательно, по самой своей природе должен быть превыше их, иначе он был бы достижим для их деятельности. Собираясь давать учение о Брахмане, Упанишада тем не менее заявляет: «Неведомо нам Это, не можем мы и распознать, как учить Этому». Два использованных здесь санскритских слова – vidmaḥ и vijānīmaḥ должны, как представляется, обозначать: первое – общее обретение знания и обладание им, второе – полное усвоение в целом и в деталях через синтез и анализ. Причина упомянутой полной невозможности указана в следующей строфе: «ибо Брахман отличен от познанного и превыше непознанного», владеет им и, так сказать, господствует над ним. Познанное – это все, что мы усвоили и чем располагаем в нашей ментальности; все это – не верховный Брахман, а лишь его форма и явление, которые оказываются доступными нашим ощущениям и ментальному распознаванию. Непознанное – это то, что за пределами познанного, но что, хотя и не познано, непознаваемым не является при условии, что нам удастся развить наши способности или приобрести новые, которыми мы пока не обладаем.

Однако далее Упанишада подтверждает и разъясняет первое данное определение и предписывает нам познание охарактеризованного таким образом Брахмана. Противоречие разрешается не немедленно; выход из затруднения указан лишь во второй главе, и лишь в четвертой представлены средства обретения этого знания. Противоречие рождается из самой природы нашего познания, представляющего собой отношение между сознанием ищущим и сознанием искомым; когда это отношение исчезает, познание замещается совершенным тождеством. В том, что именуется нами существованием, высшее познание не может быть чем-то большим, чем высшее отношение между ищущим и искомым, и оно состоит в подобии тождества, через которое мы должны выйти за пределы познания к тождеству абсолютному. Это метафизическое различение столь важно, поскольку предохраняет нас от ошибочного принятия любых отношений в познании как абсолютных и от такой привязанности к опыту, в результате которой можно утратить или упустить основополагающее осознание абсолютного за пределами всех возможных описаний и всякого сформулированного опыта. Однако от этого высшее отношение в познании, подобие тождества в опыте, не становится бесполезным или излишним. Напротив, именно к нему мы должны стремиться как к цели, которая является вершиной нашего существования в этом мире. Ибо если мы обладаем им, не будучи им ограниченными, – а если мы им ограничены, то мы по-настоящему им не обладаем, – то в нем и через него мы даже в этом теле будем пребывать в соприкосновении с Абсолютом.

Средство обретения этого высшего знания – постоянно подготавливать свой ум, допуская в него начало высшее, нежели он сам, вплоть до момента, когда ум станет способным отдаться деятельности супраментального, которое превосходит его и в итоге заместит его собою. Ум на самом деле тоже должен подчиняться закону естественной последовательности, который определял в этом мире нашу эволюцию от Материи к Жизни, а от Жизни к Уму. Как сознание Жизни внеположно порабощенному материальному бытию и недостижимо для него посредством его собственных инструментов, как умственное сознание внеположно первым неосознанным проявлениям жизни, так и это супраментальное сознание внеположно разделенной и разделяющей природе ума и недостижимо для него посредством его собственных инструментов. Но как Материя постоянно готовится к проявлению Жизни до тех пор, пока Жизнь не обретает способность развиваться в ней, владеть ею, руководить ею в своих действиях и реакциях, и как Жизнь постоянно готовится к проявлению Ума до тех пор, пока Ум не обретает способность использовать ее, просвещать ее действия и реакции с помощью все более высоких ментальных ценностей, так и в отношении Ума и того, что превыше Ума, должно произойти нечто подобное.

Такое развитие возможно потому, что все эти начала – лишь различные образования одного и того же бытия и сознания. Жизнь только раскрывает в Материи то, что таилось в Материи, то, что составляло сокровенный смысл и сущность Материи. Она как бы открывает материальному существованию его собственную душу, его предназначение. Так же и Ум раскрывает в Жизни все, что является смыслом Жизни, все, чем она неведомо для себя является в своей сути, но чего не может осознать, поскольку поглощена собственным практическим движением и собственными характерными формами. Так же должен вступить в дело и Сверхразум для того, чтобы раскрыть Ум перед ним самим, освободить его от поглощенности собственным практическим движением и характерными формами и позволить ментальному существу осознать то, что составляет сокровенную тайну его привычной деятельности в мире форм. Таким путем придет человек к познанию того, что является его внутренним властелином, что посылает его ум к назначенной цели, что вдохновляет его речь, что отправляет в путь жизненную силу и побуждает к действию его чувства.

Это верховное Начало знания мыслит не умом. Ум для него – это низший и второстепенный процесс, состояние, которое для него самого характерным не является. Зиждущийся на ограниченности и разделенности Ум может действовать только из некоего центра в низшем и затемненном существовании; Сверхразум же основывается на единстве, он охватывает и проницает; действие его универсально и происходит в сознательной сообщности с трансцендентным источником, который вечен и запределен по отношению к образованиям во вселенной. Сверхразум видит индивидуальное в универсальном, а не опирается на осознание индивидуального, равно как и не превращает его в отдельное бытие. Он опирается на осознание Трансцендентного и видит универсальное и индивидуальное в их отношении к нему – как обстоятельства его бытия, как его выражение; он не опирается на индивидуальное и универсальное для того, чтобы достичь Трансцендентного. Ум приобретает знание и господство; он приходит к ним через постоянное осмысление и волеизъявление; Сверхразум обладает знанием и господством; обладая ими, он свободно изливает себя в разнообразном знании и волеизъявлении. Ум движется на ощупь, используя разобщенное восприятие; он приходит к подобию единства через сочувствие; Сверхразум располагает, обладая свободным и всеохватывающим чувствованием; он пребывает в единстве, по отношению к которому всякая любовь и сочувствие есть лишь вторичная игра проявленности. Сверхразум исходит из осознания целого и видит в нем его части и свойства, он не выстраивает знание целого путем накопления знания о его частях и свойствах; и даже целое для него – это лишь единство суммы, лишь неполное и низшее состояние высшего единства беспредельной сущности.

Мы, таким образом, видим, что два этих принципа знания исходят из противолежащих полюсов и действуют противоположными методами в противоположных направлениях, но при этом низший принцип знания формируется и управляется высшим. Ум мыслится тем, что находится за пределами Ума; ментализирующее сознание выстраивает свое движение в соответствии со знанием и побуждением, полученными от высшего Сверхразума, и даже самый материал, из которого оно сформировано, принадлежит этому высшему Принципу. Ментальность существует потому, что то, что за пределами Ума, «помыслило» обратное себе действие, происходящее в менее изобильной, менее просветленной и могущественной субстанции бытия и основанное на его самососредоточении в различных точках и формах собственного бытия. Сверхразум устанавливает эти точки, наблюдая, как сознание должно действовать из них на другие формы самого себя и откликаться на импульс этих других форм, когда задан определенный ритм или закон вселенского действия; он выстраивает всю ментальную деятельность в соответствии с тем, что он таким образом устанавливает и наблюдает. Даже наше неведение – лишь искаженное действие истины, спроецированной из Сверхразума, и не могло бы существовать, не будь оно таковым искажением; аналогичным образом, всякая двойственность нашего знания, наших ощущений, эмоций и сил проистекает из этого высшего видения, подчиняется ему и является вторичным или, можно сказать, извращенным действием самого скрытого Сверхразума, который всегда управляет этой низшей деятельностью в соответствии с его исходным замыслом локализованного сознания, действительно разобщенного и поэтому не владеющего своим миром и собой, но чутьем тянущегося к этому владению и единству, которое, как оно благодаря присутствию в нас Сверхразума инстинктивно знает, пусть и смутно, является его истинной природой и предназначением.

По той же причине, однако, это тяготение, эти усилия и поиски могут становиться успешными лишь по мере того, как ментальное существо оставит свойственную ему ментальность и ее ограниченность, с тем чтобы возвыситься к тому Уму ума, который есть его источник и тайный руководящий принцип. Его ментальность должна принять Сверхразум, как Жизнь приняла Ум. До тех пор, пока человек поклоняется, предается, следует всему тому, что ныне считает объектом своих устремлений: уму и его целям, его фрагментарным методам, его волевым, мыслительным и эмоциональным построениям, подчиненным эгоизму, разобщенности и неведению, – он не может выйти из этого смертного состояния к тому бессмертию, которое Упанишада обещает ищущему. Того Брахмана нам должно знать и искать, а не то, чем влекутся и чего добиваются здесь люди.

8

Упанишада не удовлетворяется определением сознания Брахмана как Ума ума. Подобно тому, как она назвала его Речью речи, она называет его Глазом глаза, Ухом уха. Он не только абсолютное знание, стоящее за игрой выражения, но и абсолютное Чувство за действием органов чувств. Каждая часть нашего существа обретает завершение в том, что превыше его нынешних форм функционирования и чего нет в самих этих формах.

Это представление о всенаправляющем верховном сознании не согласуется с нашими обычными теориями о чувствах, уме и Брахмане. Об чувствах нам известно, что это действие органов, посредством которых воплощенный ум общается с внешней Материей, и что эти органы чувств отдельно развились в ходе эволюции; чувства, таким образом, не являются началами основополагающими, представляя собой лишь вспомогательные приспособления и временные физические функции воплощенного ума. С другой стороны, Брахмана мы представляем путем исключения всего, что не является основополагающим, вплоть до исключения самого Ума. Это своего рода положительный ноль, «икс», непознаваемое, которое не уравнивается ни с какими физическими или психологическими величинами. Может быть, по сути это и верно, а может быть нет, но нам сейчас следует думать не о Непознаваемом, а о его высшем проявлении в сознании, которое было нами определено как воззрение Абсолютного на относительное, а также как причина и направляющая сила всего в нас самих и во вселенной. Там, в той направляющей причине, должно быть нечто сущностное и главенствующее, воспроизведением чего в условиях воплощенного сознания оказываются все наши фундаментальные свойства-функции в этом мире.

Чувство, однако, не является или не выглядит фундаментальным свойством; это лишь орудие действия Ума, который использует нервную систему. Оно не является даже сугубо ментальной функцией, настолько завися от течений Жизненной Силы, от ее электрической энергии, вибрирующей в нервах, что в Упанишадах чувства именуются пранами, силами или функциями Жизненной Силы. Верно, что Ум по получении этих нервных впечатлений превращает их в ментальные значения, но само действие чувств представляется скорее нервным, нежели ментальным. В любом случае, на первый взгляд кажется, что нет оснований охарактеризовывать как Чувство чувств то, что не воплощено, супраментальное сознание, которое не нуждается в каких-либо подобных орудиях.

Однако нами сказано о чувстве отнюдь не все; речь шла лишь о внешнем явлении, за которое мы должны проникнуть. Что такое – не по функциям, а по сути – то, что мы называем чувством? С точки зрения его функционирования мы в результате тщательного анализа обнаружим, что это – контакт ума с образом Материи, будь это образ звуковой вибрации, или световой формы, или выброса земляных частичек, дающих ощущение запаха, или воздействия расы, «сока», дающего ощущение вкуса, или же того непосредственного ощущения, раздражающего наше нервное естество, которое мы называем осязанием. Бесспорно, исходной причиной этих ощущений является соприкосновение Материи с Материей; однако ум непосредственно имеет дело лишь с образом Материи, как, например, с отпечатывающимся в глазу контуром формы. Ведь ум взаимодействует с Материей не напрямую, а через Жизненную Силу – она выступает его орудием связи; а Жизненная Сила, будучи нашей нервной энергией, а не чем-то материальным, может ухватить Материю только через нервные впечатления формы, как бы через контактные образы, которые создают соответствующие значения в энергетическом сознании, именуемом в Упанишадах Праной. Их подхватывает Ум, отвечая на них соответствующими ментальными значениями, ментальными впечатлениями формы, так что ощущаемое приходит к нам после тройного процесса воспроизведения: во-первых, в материальный образ, во-вторых, в нервный или энергетический образ, в-третьих, в образ, воспроизведенный в субстрате ума.

Этот сложный процесс скрыт от нас молниеносной быстротой, с которой он происходит, – быстротой с точки зрения нашего впечатления Времени; ведь в другой временной шкале существо, организация которого отличается от нашей, могло бы отчетливо воспринимать каждое слагаемое процесса по отдельности. Но тройное воспроизведение всегда присутствует, ибо в действительности мы обладаем тремя оболочками сознания: материальной – аннакоша (annakoṣa), в которой воспринимается физический контакт и формируется физический образ; витальной или нервной – пранакоша (prāṇakoṣa), где то же происходит на нервном уровне; и ментальной – манахкоша (manaḥkoṣa), где производится контакт и образ ментальный. Мы сосредоточены в центре ментальной оболочки, и поэтому впечатления о материальном мире должны, чтобы достичь нас, пройти сначала через две другие оболочки.

Основа чувств, таким образом, – это контакт, и сущностным контактом является ментальный, без которого вообще не было бы никакого чувства. Например, растение имеет нервную чувствительность, чувствует через состояния жизненной энергии, точь-в-точь как это происходит с нервной системой человека, демонстрируя точь-в-точь такие же реакции; однако осознание этих нервных или витальных впечатлений и реакций мы можем предполагать у него только в том случае, если оно обладает рудиментарным умом. Ибо в таком случае оно будет чувствовать не только нервно, но и через состояния ума. Чувство, таким образом, может быть определено в своей сущности как ментальный контакт с объектом и ментальное воспроизведение его образа.

Мы рассматриваем и обсуждаем все это применительно к данному воплощению ума в Материи; ведь эти оболочки или коши (koṣa) есть образования из все более и более тонкой субстанции, зиждущиеся в качестве своей основы на грубой Материи. Давайте теперь представим себе ментальный мир, где основа – не Материя, а Ум. Там чувство будет по своему действию совершенно иным. Оно будет ментально ощущать образ в Уме и отливать его в форму во все более грубых субстанциях; и какие бы физические образования ни существовали уже в том мире, они будут быстро отвечать Уму и подчиняться его видоизменяющим указаниям. Ум оказывается господствующим, творческим, созидающим, в отличие от нашего, который либо подчинен Материи и выполняет лишь воспроизводящие функции, либо борется с ней, будучи способным лишь с большим трудом изменить предложенный материал, тупо сопротивляющийся его прикосновениям. В зависимости от того, какая супраментальная сила могла бы находиться над ним, в том мире ум оказался бы владыкой пластичного и податливого материала. Но Чувство существовало бы и там, поскольку контакт в ментальном сознании и формирование образов по-прежнему входили бы в закон бытия.

На самом деле Ум или активное сознание вообще обладает четырьмя необходимыми функциями, без которых не может обойтись, где бы и как бы оно ни действовало, и обозначенными в Упанишадах с помощью четырех терминов – виджняна (vijñāna), праджняна (prajñāna), санджняна (saṁjñāna) и аджняна (ājñāna). Виджняна есть изначальное всеобъемлющее сознание, которое охватывает образ предмета одновременно в его сути, в его тотальности, а также в его составных частях и свойствах; это изначальное, спонтанное, истинное и полное видение предмета, которое принадлежит собственно сверхразуму и только тень которого открывается уму в высших проявлениях глобального интеллекта. Праджняна – это сознание, которое удерживает перед собой образ предмета в качестве объекта, с которым оно должно вступить в отношения и овладеть им через осмысление и аналитико-синтетическое познание. Санджняна – это контакт сознания с образом предмета, благодаря которому возникает ощутимое обладание им в его сути; если Праджняна может быть описана как истечение познающего сознания с целью овладения объектом в сознательной энергии, с целью его постижения, то Санджняна может быть описана как вбирающее движение познающего сознания, которое втягивает в себя находящийся перед ним объект, с тем чтобы овладеть им в сознательной субстанции, с целью чувствовать его. Аджняна – это операция, благодаря которой сознание сосредотачивается на образе предмета, с тем чтобы удерживать, управлять и обладать им в силе. Все четыре, тем самым, составляют основу любого сознательного действия.

В силу особенностей нашей человеческой психологии мы начинаем с Санджняны, ощущения образа объекта, а затем следует его постижение в познании. После этого мы стараемся прийти к осмыслению его в знании и овладению им в силе. Данное действие предваряют определенные скрытые операции, осуществляющиеся в нас, в наших подсознательном и сверхсознательном «я», но наше поверхностное существо не осознает их, и поэтому для него их не существует. Знай мы о них, вся наша сознательная деятельность изменилась бы. На деле же происходит быстрый процесс, в ходе которого мы ощущаем образ, познавательно воспринимаем его и образуем о нем представление, а также более медленный интеллектуальный процесс, в ходе которого мы стараемся его осмыслить и овладеть им. Первый процесс – естественное действие полностью развившегося у нас ума; второй процесс – действие приобретенное, действие интеллекта и разумной воли, которые представляют в Уме попытку ментального существа совершить то, что с совершенной естественностью и искусством может быть совершено лишь тем, что выше Ума. Интеллект и разумная воля образуют своего рода мост, с помощью которого ментальное существо стремится установить сознательную связь с супраментальным и подготовить воплощенную душу для нисхождения в нее действия супраментального. Поэтому первый процесс и является относительно легким, спонтанным, быстрым, совершенным, а второй – медленным, затрудненным, несовершенным. По мере того, как интеллектуальная деятельность обретает связь с зачаточным действием супраментального и постепенно уступает ему бразды правления, – а именно это составляет феномен гениальности, – второй процесс тоже становится все более легким, спонтанным, быстрым и совершенным.

Если мы предположим наличие некоторого верховного сознания, властелина мира, который, оставаясь за занавесом, в действительности осуществляет все операции, приписываемые себе ментальными богами, то вполне очевидно, что это сознание будет Всеведущим и Всеправящим. Основой его деятельности и управления миром будут совершенные, изначальные и всевластные Виджняна и Аджняна. Оно будет постигать все в своей энергии сознательного знания и управлять всем в своей энергии сознательной мощи. Эти энергии будут представлять собой спонтанную естественную деятельность его сознательного бытия, творящего формы вселенной и владеющего ими. Какое же место останется в нем для воспринимающего сознания и для чувства? Они будут не независимыми функциями, а подчиненными операциями, осуществляющимися внутри деятельности постигающего сознания. В сущности, вся четверка будет представлять собой одно быстрое движение. Если бы эти четыре функции действовали в нас с той единой быстротой, с какой действуют Праджняна и Санджняна, то мы получили бы в нашем временном измерении некое весьма приблизительное подобие того, чем является единое наивысшее действие верховной энергии.

Рассмотрение продемонстрирует нам, что так быть и должно. Верховное сознание должно не только постигать и владеть в своем сознательном бытии образами вещей, которые создает в качестве своего самовыражения, но и удерживать их перед собой – всегда не вне, а внутри собственного бытия, – пребывая с ними в определенных отношениях через два аспекта воспринимающего сознания. В противном случае вселенная не обладала бы той формой, в которой она предстает перед нами, поскольку мы лишь отражаем в условиях нашей организации движения верховной Энергии. Но в силу самого факта, что образы вещей удерживаются перед воспринимающим сознанием внутри постигающего сознательного бытия, а не находятся где-то вне его, как это представляется нашему индивидуальному уму, верховный Ум и верховное Чувство должны быть чем-то совершенно иным, чем наша ментальность и наши формы чувственного восприятия. Они будут аспектами полного знания и обладания-в-себе, а не аспектами неведения и ограниченности, которая жаждет познать и обладать.

В своем сущностном и общем аспекте наше чувство должно отражать это верховное Чувство и быть его творением. Но Упанишада говорит о Зрении за нашим зрением и Слухе за нашим слухом не в общем смысле Чувства за нашим чувством. Разумеется, глаз и ухо взяты лишь как типичные органы чувств и выбраны потому, что являются высшими из них и самыми утонченными. Тем не менее дифференциация чувственного восприятия, которая составляет часть нашей ментальности, должна, очевидно, соответствовать некой дифференциации в верховном Чувстве. Как такое возможно? Это нам предстоит выяснить теперь через рассмотрение природы и источника функционирования наших собственных различных органов чувств – их источника в нашей ментальности, а не просто их функционирования на уровне нашей жизненной энергии и тела. Что в Уме является основанием для зрения и слуха? Почему мы видим и слышим, а не просто чувствуем умом?

9

Индийские психологи считали ум одиннадцатым и высшим чувством. По древней классификации органов чувств, включавшей пять органов познания и пять органов действия, он был шестым органом познания и одновременно шестым органом действия. Общеизвестным в психологии является то, что без помощи ума эффективное функционирование органов познания оказывается тщетным; глаз может видеть, ухо может слышать, все органы могут действовать, но если ум не обращает на них внимания, то человек ничего не слышал, не видел, не обонял, не осязал и не ощущал вкуса. Аналогичным образом, органы действия, согласно психологии, могут действовать лишь благодаря умственной силе, проявленной в виде воли, или же, в физиологических терминах, благодаря реагирующей нервной силе, исходящей из мозга, который по материалистическим представлениям должен быть подлинным «я» и сущностным волевым началом. В любом случае эти органы или же все органы чувств, если помимо десяти есть еще – согласно одному из высказываний Упанишады их должно быть, по крайней мере, четырнадцать, семь и семь, – все они могут быть лишь устройствами, функциями, инструментами умственного сознания, орудиями, которое оно сформировало по ходу эволюции в живой Материи.

Современная психология расширила наше знание, открыв нам истину, которую знали древние, хотя и выражали ее другим языком. Теперь нам известно – или же мы вновь открыли, – что сознательные умственные операции представляют собой лишь лежащую на поверхности деятельность. Существует гораздо более объемный и более мощный подсознательный ум, который не теряет ничего из приносимого ему органами чувств; он хранит свое богатство в неистощимой кладовой памяти, akṣitam śravaḥ. Поверхностный ум может не обратить внимания на что-то, но подсознательный ум отметит это, воспримет и сбережет с непогрешимой точностью. Неграмотная девушка-служанка каждый день слышит, как ее хозяин читает в своем кабинете на иврите; поверхностный ум не обращает внимания на непонятную тарабарщину, но подсознательный ум слышит, запоминает и, когда при исключительных обстоятельствах это выходит на поверхность, воспроизводит эту мудреную декламацию с поразительной точностью, которой мог бы позавидовать самый усердный и памятливый ученый. Человек или ум не слышал, потому что не обращал внимания; более объемный человек или ум внутри услышал, потому что обладает беспредельной и неослабевающей способностью замечать или, пожалуй, подмечать все. Или же: человек во время операции находится под наркозом и ничего не чувствует, но освободите с помощью гипноза его подсознательный ум – и он с точностью перечислит все детали операции и страдания, которыми они сопровождались, поскольку ступор физических органов чувств не может помешать уму более обширному воспринимать и ощущать происходящее.

Мы также знаем, что наша физическая активность является в большой степени инстинктивной и направляется не поверхностным, а подсознательным умом, причем нам теперь известно, что это действительно ум, а не просто неосознанная нервная реакция животно-физического мозга. Подсознательный ум охотящегося насекомого знает анатомию жука, которого оно собирается парализовать и принести своему потомству, и в соответствии с ней направляет жало столь же безошибочно, как это сделал бы искусный хирург, при условии, что обычный ограниченный поверхностный ум с его порывистой и неуверенной нервной деятельностью не помешает этому и не подменит собой внутреннее знание или внутреннюю волевую силу.

Эти примеры демонстрируют нам истины, которые западная психология по-прежнему игнорирует или отказывается признавать в силу дурного наследия неведения, обозначаемого как научная ортодоксия. Упанишады утверждают, что Ум в нас беспределен; он знает не только то, что видел, но и то, чего не видел, не только то, что слышал, но и то, чего не слышал, не только то, на чем останавливалась мысль, но и то, на чем мысль не останавливалась. Выражаясь языком современного знания, скажем, что поверхностный человек в нас ограничен своим физическим опытом; он знает только то, что нервная жизнь в его теле донесла до его воплощенного ума; и даже из всего донесенного таким образом он знает, может удержать и использовать лишь то, на что обращает внимание и что сознательно запоминает его поверхностный ум; однако внутри человека существует обширное сублиминальное сознание, которое лишено подобных ограничений. Это сознание ощущает то, что не ощутил поверхностный ум и его органы чувств, и знает то, что не было постигнуто пытливой мыслью поверхностного ума. У насекомого оно знает анатомию жертвы; у внешне бесчувственного человека оно ощущает и запоминает не только действия ножа хирурга, но и знает о сопровождавших их мучительных реакциях, которые были в физическом теле перекрыты наркотиком и поэтому не существовали; у неграмотной девушки-служанки оно запомнило и в точности сохранило слова неизвестного языка и смогло бы, как показывает йогический опыт, понять эти внешне бессмысленные звуки с помощью присущей ему высшей функции.

Возвращаясь к используемым нами санскритским терминам, существует деятельность Санджняны, более обширная, чем та, что ограничена физическими органами чувств; именно это обширное ее проявление с точностью ощутило и усвоило через ухо слова незнакомого языка, через осязание – движения неощущавшегося ножа хирурга, через чувственный ум или шестое чувство – точное расположение двигательных центров жука. В связи с ней соответственным образом существует и более обширная деятельность Праджняны, Аджняны и Виджняны, которая не ограничена малыми способностями к восприятию и постижению, свойственными внешнему уму. Именно обширная Праджняна восприняла верное расположение слов относительно друг друга, движение ножа относительно неощутимо страдающих нервов, пространственную последовательность суставов в теле жука. Такое восприятие неотъемлемо присутствовало в правильном воспроизведении слов, в правильном изложении страданий, в правильной последовательности действий жала. Аджняна, или Воля-Знание, порождавшая все эти действия, тоже была обширной, не ограниченной колеблющейся силой, которая руководит операциями, исходящими от поверхностного ума. И хотя в данных примерах действие обширной Виджняны не столь очевидно, оно тоже присутствовало, проявляясь через остальные функции и обеспечивая их координацию.

Нас, однако, в настоящий момент интересует Санджняна. Здесь мы прежде всего должны отметить, что у чувственного ума существует действие, которое превосходит конкретную деятельность органов чувств и осознает вещи даже без формирования их зрительных, звуковых, осязательных образов, но при этом в качестве второстепенной операции – второстепенной, но необходимой для полноты представления – рисует для себя эти формы. Это отчетливо проявляется в парапсихологических феноменах. Те, кто их изучал и проводил некоторые эксперименты, выяснили, что мы можем воспринимать вещи, известные только умам других, вещи, которые существуют на большом отдалении, вещи, которые относятся к иному, не земному плану бытия, однако оказывают на него воздействие, мы можем воспринимать их через их образы, но можем и чувствовать, в определенном смысле, все, чем они являются, без посредства каких-либо конкретных образов, свойственных пяти органам чувств.

Это, во-первых, доказывает, что зрение и другие органы чувств не являются просто результатом развития физических органов в ходе земной эволюции. Ум, подсознательный во всей Материи и в Материи развивающийся, развил физические органы, чтобы на физическом уровне, физическими средствами и для физической жизни использовать исконно присущие ему способности зрения, слуха и т. д.; способности эти неотъемлемы и не определяются обстоятельствами земной эволюции, они могут быть задействованы без использования физического глаза, уха, кожи, нёба. Предположив, что они являются психическими ощущениями, действующими в психическом теле, мы таким образом можем объяснить упомянутые парапсихологические феномены, однако и их действие тоже будет лишь особо организованной исконной функцией сущностного чувства, Санджняны, которая сама по себе может действовать без телесных органов. Это сущностное чувство есть изначальная способность сознания ощущать в себе все сформированное сознанием, причем ощущать во всех важнейших свойствах и проявлениях того, что обладает формой, – представлено ли оно в материальном виде звуковой вибрацией, светообразом или иным физическим символом.

Знание все более и более склоняется к выводу, что не только свойства формы, например такие очевидные, как цвет, светимость и т. д., представляют собой лишь проявления Силы, но и сама форма является проявлением Силы. Эта Сила вновь оказывается собственной мощью сознательного бытия[104] в энергетическом или активном состоянии. Практически можно сказать, что всякая форма есть лишь действие сознания, которое запечатлевает в себе отпечаток представления о своем собственном процессе. Мы видим цвет, потому что таково представление, которое создает для себя сознание об одном из своих действий; но цвет – это лишь действие Силы, совершающееся в форме Света, а Свет – опять же только движение, то есть действие Силы. Вопрос состоит в том, что является сущностным для данного действия Силы, запечатлевающей в себе представление формы. Ведь именно это должно определять функционирование Санджняны или Чувства, на каком бы уровне оно ни происходило.

Все начинается с вибрации, движения, изначальной кшобхи (kṣobha) или возмущения. Если нет движения сознательного бытия, оно может знать лишь собственное чистое статичное существование. Без вибрации[105] или движения бытия в сознании не может быть акта познания и, соответственно, чувствования, ощущения; без вибрации или движения бытия в силе не может быть объекта чувствования. Движение сознательного бытия как знания, которое начинает ощущать себя в качестве движения силы, – иными словами, знания, отделяющего себя от собственного действия для того, чтобы наблюдать за ним и снова вобрать его в себя через чувствование, – вот основа универсальной Санджняны. Это справедливо по отношению и к нашим внешним, и к нашим внутренним процессам. Я становлюсь гневом из-за вибрации сознательной силы, действующей как нервная эмоция, и ощущаю гнев, которым стал, благодаря другому движению сознательной силы, действующей как свет познания. Я осознаю свое тело, потому что я сам стал телом; та же сила сознательного бытия, которая сотворила эту форму самой себя, это представление о своем действии, познает себя в этой форме, в этом представлении. Я не могу знать ничего, кроме того, чем являюсь сам; если я знаю других, то потому, что они тоже являются мною, потому что мое «я» приняло облик этих выглядящих чуждыми представлений, наряду с тем, что ближе всего моему собственному ментальному центру. Таким образом, всякое ощущение, всякое действие чувств в сущности представляет собой одно и то же, идет ли речь о внешнем или о внутреннем, о физическом или о психическом.

Однако эта вибрация сознательного бытия предстает перед собой в различных формах чувственного восприятия, которые соответствуют последовательности процессов движения по ходу того, как оно облекает себя в форму. Мы имеем, во-первых, интенсивность вибрации, создающей устойчивый ритм, который является основой и непосредственной образующей всего формосозидания; во-вторых, соприкосновение или взаимоналожение движений сознательного бытия, которые образуют ритм; в-третьих, определение группировки соприкасающихся движений, их конфигурации; в-четвертых, постоянное излияние сущностной силы для поддержания непрерывности определившегося таким образом движения; в-пятых, ежемоментное давление и сгущение силы в ее собственном движении, которое поддерживает принятую таким образом форму. Согласно санкхье, в Материи эти пять образующих процессов представлены пятью первичными состояниями субстанции – эфирным, воздушным, пламенным, жидким и твердым; далее, ритм вибрации рассматривается последователями санкхьи как шабда (śabda), звук, основа слуха; взаимоналожение – как соприкосновение, основа осязания; определение – как форма, основа зрения; поток силы – как раса, сок, основа вкуса; и распыление атомического сгустка – как гандха (gandha), запах, основа обоняния. Верно, что все это говорится лишь о чистой или тонкой Материи; поскольку физическая материя нашего мира является смешанным взаимодействием сил, пять первичных состояний в отдельном виде здесь обнаружить нельзя, разве что в весьма видоизмененной форме. Все это, однако, лишь физические процессы или символы. В сущности, всякое образование, вплоть до тончайших и самых недосягаемых для наших органов чувств, например, форма ума, форма характера, форма души, по тщательном рассмотрении сводимо к этому пятеричному действию сознательной силы в движении.

В таком случае, Санджняна, или сущностное чувство, должна быть способна улавливать все эти движения, должна быть способна усваивать их благодаря тому единству познающего и объекта познания, которое является ее характерной чертой. Ее чувство ритма или интенсивности вибраций, которые заключают в себе все значение формы, будет основой сущностного слуха, по отношению к которому наше восприятие физического звука или сказанного слова – лишь самый внешний результат; точно так же и ее чувство соприкосновения или взаимоналожения сознательных сил должно быть основой сущностного осязания; ее чувство определения или формы силы должно быть основой сущностного зрения; ее ощущение излияния сущностного бытия в форму – того, что составляет тайну его самосущего восторга, – должно быть основой сущностного вкуса; ее ощущение сгущения, сжатия силы и самовысвобождения, «разряда» ее сущности бытия должно быть основой сущностного вдыхания, которое в физической субстанции грубо представлено обонянием. На любом уровне, в случае любого образования эти сущностные начала чувства будут находить себе применение и так же повсеместно будут искать для себя надлежащую организацию, надлежащее функционирование.

Очевидно, что в высшем сознании это разнообразное чувствование будет представлять собой сложную совокупность функций; такую же совокупность будет представлять собой и разнообразное действие познания, что было нами только что рассмотрено. Даже если мы обратимся к физическим ощущениям, например к слуховому ощущению, то, проследив, как лежащий в основании ум воспринимает их деятельность, увидим, что по сути все ощущения присутствуют друг в друге. Ум осознает не только вибрацию, которую мы именуем звуком; он осознает также соприкосновение и взаимообмен между силой в звуке и нашей нервной силой, с которой она вступает во взаимопроникновение; он осознает определение или форму звука и сложные соприкосновения или связи, которые образуют эту форму; он осознает сущность или изливающуюся сознательную силу, которая образует и поддерживает звук, продолжая его вибрации в нашем нервном существе; он осознает наше собственное нервное вбирание в себя вибрационного разряда, который исходит от сгущения силы, образующего, условно говоря, плотность звука. Все эти ощущения входят в чувственное восприятие и радость музыки, которая есть наивысшая физическая форма данного действия силы, – они составляют нашу к ней физическую чувствительность и радость, доставляемую ею нашему нервному существу; стоит изъять одно из них – радость и чувствительность будут, соответственно, притуплены. В гораздо большей степени это сложное единство должно проявляться в более высоком, чем физическое, сознании, и наибольшей полноты это единство должно достигать в сознании наивысшем. Но сущностное чувство должно быть также способным к восприятию тайной сути всего сознательного бытия в действии, причем – как такового, а не только в виде произведенных результатов; восприятие им этих результатов само не может быть ничем иным, как выражением присущего ему глубинного ощущения сути Того, что скрыто за внешними явлениями.

Если мы с подобной тонкостью рассмотрим в свете нашей собственной глубинной психологии все эти вещи и вынесем их за пределы внешних физических явлений, которыми они скрыты, то подойдем к некому интеллектуальному представлению об ощущении за нашими ощущениями или, точнее, о Чувстве наших чувств, о Зрении нашего зрения и Слухе нашего слуха. Сознание Брахмана, о котором говорит Упанишада, – это не ушедший в себя Абсолют, но Абсолют, в своем воззрении на относительное; это Господь, Душа-Владыка, властвующая Трансцендентность и Всеобщность, Тот, кто порождает и направляет деятельность богов на различных уровнях нашего бытия. Поскольку порождает их он, то все наши действия не могут быть ничем иным, кроме психических и физических результатов и выражений чего-то сущностно свойственного его верховному созидательному воззрению: наше чувство будет являть тень божественного Чувства, наше зрение – тень божественного Зрения, наш слух – тень божественного Слуха. Эти божественные Зрение и Слух не ограничены вещами физическими, но простирают себя во все формы и действия сознательного бытия.

В своем сущностном видении и слышании верховное Сознание не зависит от того, что мы именуем зрением и слухом. Оно действует через верховное Чувство, созидательное и всеобъемлющее, по отношению к которому наши физические и психические зрение и слух – лишь внешние результаты и неполные процессы. Оно не пребывает о них в неведении, как и не исключает их, ибо раз оно образует и направляет их, то должно и осознавать их – но с уровня верховного, paraṁ dhāma, в поле зрения, которое охватывает все; ведь его изначальное действие есть то высочайшее движение Вишну, которое, по словам Веды, провидцы созерцали как простертое в небесах око. Это то, благодаря чему душа видит то, что она видит, и слышит то, что она слышит; однако всякое ощущение приобретает свою истинную ценность и обретает свою абсолютность, свою бессмертную реальность тогда, когда мы перестаем искать удовлетворения в чисто внешних, физических чувствах и идем за пределы даже психического бытия к тому духовному или сущностному, что есть источник и начало всего остального, что ведает все остальное, образует его и придает ему истинную ценность.

Только это духовное чувствование вещей, в нас скрытое и сверхсознательное, наделяет психическое и физическое чувства бытием, достоинством и реальностью; сами по себе они ничто. Когда мы достигаем его, эти низшие процессы как бы возвышаются до его уровня, а мир в целом и все в нем для нас изменяется, обретая иную, нематериальную ценность. Это пребывающее в нас Владычественное Сознание ощущает наши ощущения от предметов, видит то, что мы видим, слышит то, что мы слышим, уже не ради чувств и их желаний, но охваченное самосущим Блаженством, у которого нет причины, начала или конца, вечное в своем бессмертии.

10 – Сверхжизнь – Жизнь нашей жизни

Но сознание Брахмана не только Ум нашего ума, Речь нашей речи, Чувство нашего чувства; оно также Жизнь нашей жизни. Другими словами, это верховная и универсальная энергия существования, по отношению к которой наша материальная жизнь и поддерживающая ее энергия – лишь низший продукт, физический символ, внешнее и ограниченное функционирование. То, что управляет нашим существованием и его функциями, живет и действует не через них, но является их наивысшей причиной и суправитальным началом, из которого они сформированы и которым они управляются.

Английское слово «жизнь» служит для передачи различных смысловых оттенков, но знакомое нам по Упанишадам и языку йоги слово «прана» ограничено по своему значению – это жизненная сила как таковая либо ее функционирование. В просторечии Прана действительно обозначала легочные вдох и выдох, а соответственно, и жизнь или жизненное дыхание в самом материальном и обычном смысле; Упанишады, однако, употребляют это слово в ином, философском смысле. Прана Упанишад – это сама жизненная энергия, присутствующая во всем теле и действующая в нем через пятеричное движение, каждый из элементов которого имеет свое наименование и является необходимым для осуществляющейся через дыхание жизнедеятельности тела. В сущности, собственно легочное дыхание – лишь один из основных видов движения жизненной энергии, первый из пяти, процесс, как правило, насущно необходимый для поддержания и распределения энергии в физическом теле, но и он может быть приостановлен без того, чтобы наступила смерть.

Существование витальной силы или жизненной энергии было поставлено западной наукой под сомнение, потому что эта наука поглощена исключительно самыми внешними из процессов Природы и до сих пор не обрела подлинного знания ни о чем, кроме физического и находящегося на поверхности. Прана же, эта жизненная сила, сама по себе не является физической; это не материальная энергия, но, скорее, иное начало, поддерживающее Материю и вовлеченное в нее. Она поддерживает и занимает собой все формы, и без нее не может возникнуть или существовать ни одна из форм физического. Она действует во всех материальных силах, таких, как электричество, и в наибольшей степени приближена к самой себе в тех из них, которые ближе всего к силе в чистом виде; ни одна материальная сила не может без нее существовать или функционировать, ибо все они черпают в ней энергию и движение, выступая в качестве ее носителей. Но все материальное есть лишь арена действия Праны и ее формовыражение, сама же по себе она является энергией в чистом виде, причиной материального, а не его результатом. Следовательно, она не может быть обнаружена никаким физическим анализом; физический анализ может показать нам лишь комбинации тех материальных процессов, которые являются ее результатами, внешними ее знаками и символами ее присутствия и действия.

Каким же образом мы осознаем ее существование? Благодаря очищению нашего ума и тела и развитию, «утоньшению» наших средств восприятия и познания, что достигается йогой. Наши аналитические способности перестают сводиться к расщеплению форм на их грубые физические элементы, и мы начинаем отличать действие чисто ментального начала от начала материального, а действие их обоих – от витального или динамического, которое служит между ними связующим звеном и оба их поддерживает. Тогда мы становимся способными различить движение пранических токов не только в том, что обычно является единственным предметом нашего осознания, – в физическом теле, но и в той тонкой форме нашего существа, которая, как открыла йога, лежит в основе физической формы и поддерживает ее. Обычно это достигается в процессе пранаямы – практики управления дыханием и контроля над ним. Благодаря пранаяме занимающийся хатха-йогой может контролировать, приостанавливать и преодолевать обычно неизменную деятельность пранической энергии, которой для Природы довольно, чтобы обеспечить нормальное функционирование тела, физической жизни и ума; он начинает осознавать каналы, по которым эта энергия распределяется во всех осуществляемых ею процессах, и поэтому становится способен проделывать со своим телом вещи, которые несведущим кажутся чудесами – как казались бы магией вещи, которые благодаря знанию о действии материальных сил может проделывать с ними ученый-физик, не имей мы сведений о соответствующих законах и процессах. Вся жизнедеятельность физической формы управляется Праной, и это касается не только обычных постоянных процессов, не только тех, которые всегда потенциально присутствуют и легко могут быть извлечены на поверхность и приведены в действие, но и тех, возможность реализации которых значительно меньше и которые представляются нашему обыденному опыту чрезвычайно сложными или невозможными.

Однако праническая энергия поддерживает не только процессы нашей физической жизни, но и деятельность ума в живом теле. Поэтому благодаря контролю над пранической энергией возможно не только управлять нашими физическими и витальными функциями и выходить за рамки их обычных процессов, но и контролировать работу ума, превосходя и его обычную деятельность. Ведь в действительности человеческий ум всегда зависит от пранической силы, соединяющей его с телом, через которое он себя проявляет, и может демонстрировать свою собственную силу лишь соразмерно тому, насколько ему удается задействовать для своих надобностей и подчинить своим целям энергию Праны. Поэтому по мере того, как йогин устанавливает контроль над Праной и через ее направленную аккумуляцию открывает те нервные центры, чакры, в которых в обычном состоянии она заторможена или действует неполно, он обретает способность проявлять такие силы ума, чувствительности и сознания, которые выходят за рамки нашего обыденного опыта. Так называемые оккультные силы йоги как раз и есть способности, которые таким образом открываются по мере того, как йогин продвигается в управлении Праной и, очищая каналы ее движения, устанавливает все более прочную связь между сознанием своего тонкого, сублиминального существа и сознанием его грубого, физического и поверхностного существования.

Прана, таким образом, является витальной или нервной силой, которая несет деятельность ума и тела, соединена с ними наподобие запряженного в колесницу коня и направляется умом на путях, которыми он стремится к объектам своих желаний. Поэтому Упанишада говорит о ней как о запряженной, о стремящейся вперед, о ведомой, вызывая в памяти с помощью этих образов ведический символ Коня, которым постоянно обозначается в Ригведе праническая сила. Фактически, она является тем, что осуществляет все процессы мира, повинуясь сознательному или подсознательному уму и действуя применительно к условиям материальной силы и формы. Если ум есть то движение Природы в нас, которое в рамках нашего материального и феноменального бытия и в условиях тройственного плана Неведения представляет аспект Брахмана как знания, сознание Ведающего; а тело – то движение, которое аналогичным образом представляет бытие Сущего в маске субстанции, делимой на феноменальном уровне; то Прана или жизненная энергия представляет в потоке феноменального мира силу, активное динамическое начало Господа, который руководит и наслаждается проявлением Своего собственного бытия[106] . Это универсальная энергия, присутствующая в каждом атоме, в каждой частице вселенной и действующая в каждом завихрении и всплеске потока постоянного движения и взаимообмена, который образует мир.

Однако подобно тому, как ум представляет собой лишь низшее движение верховного Сознания-Бытия, а над умом существует начало божественного и беспредельного сознания, воли и знания, управляющее его деятельностью в неведении, и именно это высшее начало, а не ум служит Брахману для познания Своего собственного бытия и в нем самом, и в проявлении, так должно обстоять дело и с Жизненной Силой. Особенности Жизненной Силы, как она проявляет себя в нас, – это желание, это неутолимый «голод», жажда обладания, это пожирающее собственный объект наслаждение и опирающиеся на чувственность движения и реакции, которые стремятся проникнуть в объект своего желания, охватить его, завладеть им и вобрать в себя[107] . Как верховное знание не может мыслить в терминах невежественного, движущегося ощупью, ограниченного и обособленного ума, так и истинная жизнь не может заключаться, а высшая божественная энергия действовать в этом дыхании желания и смертного наслаждения. Как движения ума лишь представляют, отражают верховное сознание и знание в условиях двойственности и неведения, так и движения жизненной силы, соответственно, могут быть только отражением верховной энергии, выражающей более высокое и истинное существование, которое, вследствие обладания такими сознанием и знанием, свободно от желания, от жажды, от мимолетных наслаждений и ущербных действий. То, что здесь является желанием, там должно быть самосущей Волей или Любовью; то, что здесь является ненасытной жаждой, там должно быть не обусловленной желаниями удовлетворенностью; то, что здесь является наслаждением, там должно быть самосущим восторгом; то, что здесь является неуверенной деятельностью и реакцией, там должно быть всемогущей энергией, безраздельно обладающей собой и всем, – такова должна быть Жизнь нашей жизни, которой поддерживается и ведется к цели наша низшая деятельность. Брахман не дышит этим дыханием, не живет этой Жизненной Силой с ее двойственностью рождения и смерти.

Что же тогда такое Жизнь нашей жизни? Это верховная Энергия[108] , которая есть не что иное, как беспредельная сила действия верховного сознательного Бытия в Его собственном озаренном «Я». Самосущий озаренно осознает Себя и полон Своим восторгом; и это самосознание есть вневременное обладание собой, которое в действии проявляется как сила беспредельного сознания – всеведущего и вместе с тем всемогущего; ибо оно существует между двумя полюсами: один являет вечный покой и чистое тождество, другой – вечную энергию и тождество Всего с самим собой, причем покой вечно служит опорой энергии. Это есть подлинное существование, Жизнь, из которой проистекает наша жизнь; это есть бессмертие, а то, за что мы цепляемся как за жизнь, – это «голод, который есть смерть». Поэтому целью мудрых должно стать восхождение в своем озаренном сознании за пределы неистинной и феноменальной двойственности жизни и смерти к такому бессмертию.

Тем не менее эта Жизненная Сила, сколь бы низшими ни являлись ее процессы, несет в себе бытие, волю, свет того начала, которое она представляет и которое ее превосходит; Тем «ведома» она по путям своим к цели, которая подразумевается самим несовершенством движений и проявлений ее существования. Эта смерть, именуемая жизнью, есть не просто темный образ высшего света: это переход, которым мы поднимаемся через преобразование нашего бытия из смертного сна Материи в беспредельное бессмертие духа.

11 – Великий Переход

Мысль Упанишады, выраженная в кратких, насыщенных, типичных для ее стиля высказываниях первой части, сводится в итоге к тому, что жизнь ума, ощущений, витальной активности, которую мы ведем, – не вся и не основная часть нашего существования – не высшее, не самосущее, не владычествующее над собой. Это лишь внешнее окаймление, низший продукт, низшее действие чего-то запредельного; это неполное и несвязное, несовершенное и неудовлетворительное сознание и функционирование ума, жизни и чувств были развиты, поддерживаются и управляются сверхсознательным Существованием. Наше развитие, наша цель, предначертанные нам полнота и удовлетворенность состоят в том, чтобы подняться из этого внешнего и поверхностного сознания к тому и в то сверхсознательное.

Упанишада не утверждает нереальность, но лишь неполноту и подчиненность нашего нынешнего существования. Все, чем мы здесь влечемся, – это несовершенный образ, нарушенное и разобщенное проявление того, что как абсолютное совершенство вечно пребывает на высшем уровне существования. Наш ум, не владеющий своим объектом, действующий на ощупь, вслепую, терзаемый заблуждениями и несостоятельностью, основывающийся в своей деятельности на внешнем видении вещей, есть лишь тень, отбрасываемая сверхсознательным Знанием, которое владеет, создает и уверенно использует истину вещей, поскольку ничто для него не является внешним, ничто ему не чуждо, ничто не отделено и не находится в конфликте с его всеобъемлющим самосознанием. Таков Ум нашего ума. Наша речь, ограниченная, механическая, несовершенно передающая внешнюю сторону вещей, стесненная узким кругом ума, зиждущаяся на чувственных видимостях, есть лишь отдаленный и слабый отзвук, вибрация неведения в ответ на творческое, несущее откровение Слово, создавшее все формы, которые стремятся постичь и выразить наши ум и речь. Наше чувство, движение в материале сознания, вибрирующем от внешних воздействий, несовершенное в попытках удержать их с помощью затрудненных и несогласованных реакций, есть лишь искаженный образ верховного Чувства, которое мгновенно, полно, гармонично соединяется со всем и наслаждается всем, что верховный Ум и Речь создают в самоблаженной активности божественного беспредельного существования. Наша жизнь, дыхание силы, движения и обладания, привязанная к форме ума и тела и скованная этой формой, ограниченная по силе, несвободная в движении, уязвимая в обладании и поэтому пребывающая в разладе и конфликте с собой и окружающей средой, жаждущая и неудовлетворенная, порывисто мечущаяся от объекта к объекту, не в силах охватить и удержать их множественность, пожирающая предметы своего наслаждения и потому знающая лишь скоротечные удовольствия, есть лишь нарушенное движение единой, неразделенной, беспредельной Жизни, которая обладает всем и всегда удовлетворена, ибо во всем наслаждается собственным вечным «я», не порабощенным разделенностью Пространства, не заполненным дробностью Времени, не обманутым чередой Причины и Обстоятельства.

Это сверхсознательное Существование, единое, сознающее себя, сознающее как свой вечный покой, так и свою всеведущую и всемогущую силу, сознает также наше существование в космосе, неся его в себе, тайно вдохновляя и всевластно им управляя. Это Господь Иша Упанишады, пребывающий во всем, что создано Его Силой, во всех формах движения в вечно движущемся космическом начале. Это наше «я» и то, из чего и благодаря чему мы сложились в нашем существе и деятельности, – Брахман. Смертная жизнь есть двойственное отображение Того, обладающее двумя противоборствующими элементами – отрицательным и положительным. Отрицательные элементы смерти, страдания, несостоятельности, вражды, разобщенности, ограниченности – темный облик, который скрывает и обеспечивает развитие того, чего еще не смогли достичь положительные элементы – бессмертие скрывается от жизни в облике смерти, блаженство скрывается от удовольствия в облике страдания, беспредельная сила скрывается от ограниченного усилия в облике несостоятельности, взаимообретение любви скрывается от желания в облике вражды, единство скрывается от овладения в облике разобщенности, беспредельность скрывается от роста в облике ограниченности. Эти положительные элементы подсказывают, что есть Брахман, но никогда не являются тем, что есть Брахман, хотя их победа, победа богов – это всегда победа Брахмана над собственными самоотрицаниями, всегда самоутверждение Его грандиозности в противовес ее отрицанию в темном и ограничивающем обличье вещей. Но Брахман – это не просто упомянутая грандиозность, это абсолютная беспредельность. Поэтому мы не можем обрести свое «я», Высочайшее в нас, в рамках этой двойственной видимости вещей; для его обретения мы должны ее превзойти. Наш поиск положительных элементов этого существования, наше поклонение богам ума, жизни, чувства – только подготовка к действительному подвигу души, и если мы хотим осуществить себя, то должны оставить этого низшего Брахмана и познать того Высшего. Например, мы стремимся к ментальному росту, мы становимся ментальными существами, преисполненными накопленной силы мысли и богатства мысли, dhīrāḥ, для того, чтобы через мысль ума превзойти самый ум и прийти к Вечному. Ведь жизнь ума и чувств это всегда вотчина смерти и ограниченности; бессмертие лежит за ее пределами.

Поэтому мудрые, души которых укреплены и совершенны в сияющей силе мысли, отторгают от себя двойственности нашего ума, жизни и чувств и исходят из этого мира; они восходят за его пределы к единству и бессмертию. Слово, использованное для «исхождения», обозначает и смертный переход; его же Упанишада использует для направленного вперед движения Жизненной Силы, запряженной в колесницу воплощенного ума и чувства на путях жизни. Это совпадение несет в себе двойной и самый глубокий смысл.

Великое свершение становится возможным отнюдь не отвержением жизни на земле ради поиска бессмертия на других, более благоприятных уровнях существования. Бессмертие должно быть завоевано здесь, ihaiva, в этих смертных жизни и теле, в этом низшем Брахмане и этой воплощенной душой должно быть познано и обретено Высочайшее. «Если здесь не постигают его – велика погибель». Эта жизненная сила в нас ведома вперед влечением к верховной Жизни, следуя по путям постоянного обогащения с помощью различных типов Брахмана до тех пор, пока не достигнет точки, где движение вперед должно обрести всю полноту, где она должна осуществить выход из смертной жизни, смертного видения мира, перейдя в некую Запредельность. До тех пор, пока смерть не побеждена полностью, этот исход в запредельность предстает в виде смерти и перехода в иные миры, где смерти нет, где вкушается тип бессмертия, соответствующий тому, что мы обрели здесь в опыте нашей души; однако притяжение смерти и ограниченности не преодолено, ибо они по-прежнему скрывают нечто еще не достигнутое нами из бессмертия и беспредельности; поэтому есть необходимость в возвращении, есть насущная надобность продолжать жизнь в смертном теле, что неминуемо до того момента, когда мы перейдем за грань всяческих типов в само бытие Беспредельного, Единого и Бессмертного.

Миры, о которых говорит Упанишада, по сути своей являются состояниями души, а не географическими частями космоса. Сама эта материальная вселенная – лишь существование, увиденное нами в условиях, когда душа пребывает на уровне материального движения и опыта погружения духа в форму, а поэтому вся структура мира, в котором душа движется благодаря жизни и который охватывает благодаря сознанию, определяется принципом бесконечного разделения и сочетания, свойственного Материи, субстанции формы. Это и становится миром души или ее видением вещей. И к какому бы состоянию она ни восходила, ее видение вещей будет меняться в соответствии с этим состоянием; в его структуре она будет двигаться в своей жизни, его охватывать своим сознанием. Вот что такое в древней традиции миры.

Но душа, которая полностью реализовала бессмертие, выходит за пределы всех миров и освобождается от всех структур. Она вступает в бытие Бога; как это главенствующее сверхсознательное «Я» и Брахман, она не подвержена жизни и смерти. На нее больше не распространяется необходимость вступать в цикл новых рождений, беспрестанно путешествовать между порабощающими двойственностями смерти и рождения, положительного и отрицательного; она превзошла имя и форму. Эту победу, это верховное бессмертие она должна обрести здесь, как воплощенная душа в смертном мироустроении. Впоследствии, как Брахман, она превосходит и при этом объемлет все космическое существование, но не зависит от него. Таким образом, личная свобода, личное осуществление достигается освобождением души от рабства в форме этой меняющейся личности и восхождением к Единому, который есть Все. Если же затем происходит принятие смертного облика, то это именно принятие, а не подчинение, это оказание помощи миру, а не получение помощи от него, нисхождение одушевленного сверхсознательного существования не в силу какой-либо личной потребности, но ввиду всеобщей нужды в космических усилиях на благо тех, кто еще не свободен, не осуществил себя, нуждается в помощи и поддержке со стороны силы, которая уже познала путь наверх, к цели, на своем опыте и свершила в тех же условиях Труд и Жертвоприношение.

12

Прежде чем рассмотреть вопрос, как мы, учитывая, что есть Брахман и что есть мы, можем осуществить переход от состояния ума, жизни и чувств, свойственного человеку, к состоянию, свойственному верховному Сознанию, являющемуся владыкой ума, жизни и чувств, возникает еще один вопрос первостепенной важности. Упанишада не ставит его напрямую, но подразумевает и отвечает на него, делая сильнейший акцент на этом решении и тончайшим образом варьируя повторения того, что по видимости представляется парадоксом.

Мы должны оставить низший статус творения, подчиненного движению Природы в космосе, ради Владычественного Сознания Брахмана; но сколь бы величественным и высоким ни было это Владычественное Сознание, оно находится в неком отношении к вселенной и космическому движению; оно не может быть сугубым Абсолютом, Брахманом, превосходящим всякую относительность. Эта Сознательная Сущность, которая творит, поддерживает и направляет наши ум, жизнь и чувства, есть Господь; но там, где нет относительной вселенной, не может быть и Господа, ибо нет движения, которое бы он превосходил и которым управлял. Не является ли тогда сам этот Господь, используя более позднюю терминологию, не столько творцом Майи, сколько порождением Майи? Не исчезает ли Господь вместе с космосом, когда мы выходим за пределы космоса? Не существует ли единственная истинная реальность только за пределами всякого космоса? И не эту ли единственную истинную реальность нам должно познать и обрести, а отнюдь не Ум нашего ума, Чувство нашего чувства, Жизнь нашей жизни, Слово за нашей речью? И если мы должны шагнуть через все следствия к Причине, то не должны ли мы равным образом шагнуть и через Причину туда, где нет ни причины, ни следствия? Не является ли даже бессмертие, о котором говорят Веды и Упанишады, чем-то малозначимым, что должно превзойти и оставить? И не должны ли мы стремиться к совершенно Невыразимому, в котором смертность и бессмертие перестают что-либо значить?

Упанишада не ставит вопрос таким образом и в таких выражениях, что стало возможным лишь после того, как на передний план нашего мировоззрения выдвинулись нигилистический буддизм и ведантистский иллюзионизм, видоизменив язык и представления философии. Но ей известно о существовании невыразимого Абсолюта, который есть совершеннейшая реальность и абсолютность Господа, как Господь есть абсолютность всего сущего в космосе. О Том она говорит далее единственно доступным для человеческого ума способом.

Она дает следующий ответ на наш вопрос: То есть действительно Непознаваемое[109] , которое ни с чем нельзя соотнести[110] и о котором, соответственно, наш интеллект должен всегда хранить молчание. Указание познать совершенно Непознаваемое будет лишено всякого смысла или практического значения. Нельзя сказать, что То есть Ничто, чистое Отрицание, но и нельзя описать его с помощью каких-либо доступных нашему уму, нашей речи и восприятию положительных характеристик; даже указать на него с их помощью невозможно. Нам ведомо лишь малое, и лишь в формы этого малого мы можем облекать наше знание. Даже выйдя в запредельность к подлинной форме Брахмана, которая не является нашей вселенной, мы все равно сможем лишь указать, но не описать ее. И если мы считаем, что познали его совершенно, то тем самым обнаруживаем свое неведение; мы показываем, что действительно знаем ничтожно мало, не постигая даже того малого, что в принципе можем облечь в форму знания. Ибо вселенная, предстающая взору нашего ума, есть лишь ничтожный, ограниченный, фрагментарный образ существования и сознания, и в рамках этого фрагментарного видения мы фрагментарно же познаем и выражаем феномены, и нам никогда не удастся втиснуть в наши умственные и словесные построения всю эту беспредельную цельность. Тем не менее мы должны прийти к Тому именно через начала, проявленные во вселенной, через жизнь, через ум и через то высочайшее умственное знание, которое постигает фундаментальные Идеи, подобные дверям, скрывающим за собой Брахмана и одновременно словно бы ведущим к Нему.

Если только таким образом мы можем постичь Владычественное Сознание, которое есть форма Брахмана, то, следовательно, в еще меньшей степени мы можем претендовать на познание его совершенно неописуемой реальности, которая находится за пределами любого знания. Но если бы этим все исчерпывалось, то для души не оставалось бы надежды, а наивысшей мудростью стал бы смиренный агностицизм. Истина состоит в том, что, превосходя таким образом наше разумение и наше наивысшее умозрительное знание, Высочайший все же открывает Себя и нашему познанию, и нашему разумению свойственным тому и другому путем, и мы, используя этот путь, можем к Нему прийти, – но лишь в том случае, если не сочтем умозаключения, порождаемые нашим умом, и постижения, добываемые нашей наивысшей мыслью, всей полнотой знания и, довольные достигнутым, на том не успокоимся.

Путь состоит в правильном использовании для такого познания нашего ума – в той мере, в какой оно доступно его наивысшим, облагороженным способностям. Мы должны познать форму Брахмана, Владычественное Сознание Господа посредством вселенной и вместе с тем вне пределов вселенной, в которой живем. Но сначала мы должны отвергнуть то, что представляет собой просто форму и явление во вселенной; ибо оно не имеет ничего общего с формой Брахмана, телом «Я», ведь это не Его Форма, а лишь самая внешняя Его маска. Поэтому наш первый шаг должен состоять в проникновении по ту сторону форм Материи, форм Жизни, форм Ума и в возвращении к тому, что сущностно, наиболее реально, наиболее близко к подлинному началу. И когда путем анализа и исключения форм мы дойдем до фундаментальных космических начал, то окажется, что в действительности есть всего лишь два таких фундаментальных начала – мы сами и боги.

Предполагается, что в Упанишаде боги символизируют аспекты нашего чувственного восприятия, но хоть они и проявляют себя в чувственном восприятии, к нему, однако, далеко не сводимы. Они олицетворяют божественную мощь в ее великих и основополагающих космических процессах – как в человеке, так и в уме, жизни и материи в целом; они – не процессы как таковые, но некое выражение Божественного, которое лежит в основе этих процессов и которое является их непосредственным распорядителем и причиной. Они, как мы видим в других Упанишадах, являются позитивными самоотображениями Брахмана, ведущими к добру, радости, свету, любви, бессмертию в противовес всему, что являет собой темное отрицание этих принципов. И именно ум, жизнь, чувства и речь человека неизбежно становятся той ареной, где эта битва достигает своего апогея и обретает полноту своего смысла. Боги стремятся привести их к добру и свету, а титаны, сыны тьмы, стремятся пронзить их неведением и злом[111] . За богами стоит Владычественное Сознание, которое через них позитивно отображает себя в космосе.

Другое начало, представляющее в космосе Брахмана, – это «я» живого и мыслящего создания, человека. Это «я» тоже не является внешней маской; оно не есть форма ума, не есть форма жизни либо форма тела. Оно есть нечто несущее их и делающее их бытие возможным, нечто могущее с уверенностью, подобно богам, сказать: «Я есть», а не только: «Я кажусь». Мы должны поэтому тщательно рассмотреть два этих начала, чтобы выяснить их отношение друг к другу и к Брахману; или же, как выражается Упанишада, «то из этого, что в тебе, то из этого, что в богах, вот то, что должно распознать твоему уму». Итак, что же от Брахмана во мне? И что от Брахмана в богах? Ответ очевиден. В космосе мое «я» является отображением, но это реальное отображение того «Я» в рамках всего, чему космос предназначен; боги в космосе тоже являются отображением – отображением реальным, ибо без них космос прекратил бы свое существование, – но уже отображением Господа. Единое верховное «Я» есть сущность всех индивидуальных существований; единый верховный Господь есть Божественность в богах.

«Я» и Господь являются единым Брахманом, которого мы можем реализовать через свое «я» и можем реализовать через то, что является сущностным в космическом движении. Как наше «я» образует наш ум, тело, жизнь, чувства, так то «Я» образует весь ум вообще, всю жизнь, все тела и чувства; оно есть источник и сущность мира. Как боги, опираясь на наше «я», управляют космосом нашего индивидуального бытия, действием нашего ума, чувств и жизни, так Господь в качестве Ума ума, Чувства чувств, Жизни жизни управляет всем космосом вообще и всеми формами бытия, опираясь в Своей активной божественности на Свое безмолвное сущностное самобытие. И подобно тому, как мы, проникнув по ту сторону форм космоса к тому, что является сущностным для их бытия и движения, обнаружили наше «я» и богов, так мы должны проникнуть по ту сторону нашего «я» и по ту сторону богов, чтобы обнаружить единое верховное «Я»и единую верховную Божественность. Тогда мы сможем сказать: «Я думаю, что я знаю».

Однако мы тут же должны будем уточнить свое утверждение. Я не думаю, что мое знание совершенно, ибо совершенное знание недостижимо при помощи тех орудий познания, которыми я обладаю. Ни на одно мгновение мне не приходит мысль, что я знаю Непознаваемое, что То может быть облечено в формы, через которые я должен прийти к «Я» и Богу; но одновременно я больше не нахожусь в неведении, я ведаю Брахмана тем единственным образом, каким могу Его ведать – в Его самооткровении мне через доступные моей психологии аспекты, проявленного как «Я» и Господь. Тайна существования открыта совершенно удовлетворительным для моего бытия образом, ибо, во-первых, через эти образы я в состоянии постичь ее в той мере, в какой это вообще в моих возможностях; а во-вторых, я могу в нее войти, жить в ней, пребывать с ней в одном законе и бытии и даже раствориться в Брахмане.

Если мы вообразим, что постигли Брахмана умом, и в этом заблуждении сведем наше познание Его к категориям, предложенным нашей ментальностью, тогда наше знание знанием являться не будет; это будет малое знание, которое превращается в заблуждение. Не имеют подлинного понятия о Брахмане и те, кто пытается уместить его в наше представление о фундаментальных идеях, в которых мы выделяем Его мыслью, поднимающейся над обычным ментальным восприятием, ибо они принимают некие идеи-символы за Реальность. С другой стороны, если мы признаем, что наши ментальные представления – лишь множество путеводных нитей для восхождения за пределы ментального восприятия, и будем использовать эти идеи-символы и их композиции, создаваемые нашей величайшей мыслью, для того, чтобы выйти через символ к реальности, то мы верно используем ум и наши высшие познавательные способности по их верховному назначению. Ум и высшие познавательные способности находят удовлетворение в Брахмане в том числе и оттого, что Он их превосходит.

Ум в состоянии некоего наивысшего понимания и восприятия может лишь отражать форму, образ Всевышнего в том виде, в каком Он являет Себя нашей ментальности. Через это отражение мы обретаем и познаем; цель познания достигнута, ибо мы нашли бессмертие, мы вступили в закон, в бытие, в упоительность сознания Брахмана. Через самореализацию Брахмана как нашего «я» мы обретаем силу, божественную энергию, которая возвышает нас над ограниченностью, слабостью, тьмой, горестями, всепроникающей тленностью нашего существования; через познание единого Брахмана во всем сущем и во всем многообразии космического движения мы выходим за их пределы в беспредельность, во всемогущее бытие, во всеведущий свет, в чистую упоительность божественного существования.

Это великое свершение должно произойти здесь, в смертном мире и ограниченном теле, ибо тогда мы достигаем нашего истинного существования и больше не прикованы к своему феноменальному становлению. Но если нам это не удается, то велика наша потеря, «велика погибель», ибо мы по-прежнему будем неизменно пребывать во власти феноменальной жизни ума и тела, не поднимаясь от нее к истинному супраментальному существованию. Если мы не найдем его здесь, не принесет нам его и смерть, пусть мы и окажемся в ином, менее тягостном мире. Лишь те, кто использует свое пробужденное самосознание и просветленное восприятие для поиска и открытия этого Единого и Бессмертного во всем сущем, этого всепорождающего «Я», пребывающего во всем Господа, могут действительно осуществить переход за пределы жизни и смерти, могут покончить с этим смертным состоянием, преодолеть его границы и вознестись ввысь к бессмертию, что превыше мира.

В таком случае, именно в этом и ни в чем другом состоит средство, которым должно овладеть, и цель, которой должно достичь. «Нет иного пути для великого странствия». «Я» и Господь – есть тот неописуемый, непознаваемый, невыразимый Парабрахман, и даже когда мы стремимся исключительно к тому, что для нас непознаваемо и неописуемо, мы тем не менее все равно всегда находим именно «Я» и Господа, хотя старание наше в таком случае не окажется той прямой и посильной дорогой, которая предназначена воплощенной душе, стремящейся здесь обрести свое истинное существование[112] . Они – самопроявленная Реальность, которая таким образом предстает перед человеком в качестве высшей цели его устремлений и венца всех его трудов.

13 – Притча о богах

От утверждения об относительной познаваемости непознаваемого Брахмана и обоснования справедливости стремления души к тому, что превышает ее нынешнее состояние и способности, Упанишада переходит к вопросу о средствах, с помощью которых это обращенное ввысь стремление может установить связь с искомым объектом. Как проникнуть за занавес, как субъективному сознанию человека войти во владычественное сознание Господа? Есть ли мост через эту пропасть? Нам уже было указано на познание как на наиглавнейшее из доступных нам средств, на познание, которое начинается с некоего отражения истинного существования в пробужденном ментальном понимании. Но Ум – один из богов; Свет, который находится за ним, есть воистину величайший из богов, Индра. В таком случае пробуждение всех богов к осознанию сущности того, чем они являются, единого Божества, которое они представляют, должно происходить через величайшего из них. Посредством ментальности, которая открыла себя Уму нашего ума, чувство и речь тоже откроют себя Чувству наших чувств и Слову за нашей речью, а жизнь – Жизни нашей жизни. Далее Упанишада развивает этот вывод из ее главного предположения с помощью удивительной притчи или аллегории.

Боги, силы, которые утверждают Добро, Свет, Радость и Красоту, Мощь и Искусность, одержали победу в своей вечной битве с силами отрицания. На деле же, за ними стоял Брахман, и именно он принес им эту победу; правящий всем Владыка всего своей решающей волей склонил чашу весов, повергнул своих темных детей и возвысил детей Света. Вследствие этой победы Владыки всего, боги осознают, как могущественны они в своем развитии, как пышно расцветают в человеке их величие, их радость, их свет, их слава, их сила и наслаждение. Однако их видение по-прежнему не постигает их собственной глубиннейшей истины; они познали себя, они не познали Вечного; они знают божества, они не знают Бога. Победа поэтому видится им как их собственная, величие – как их собственное. Этот изобильный расцвет богов, возвышение их величия и света означают продвижение человека к его обычным идеалам совершенно просветленной ментальности, сильной и здоровой витальности, хорошо развитого тела и органов чувств, гармоничной, богатой, активной и счастливой жизни – эллинистическим идеалам, которые современный мир считает верхом развития заложенного в нас. Когда в личности или обществе происходит подобный расцвет, боги в человеке сияют, делаются сильными, счастливыми; им кажется, что мир ими завоеван, и они начинают делить его и наслаждаться им.

Однако это не вся полнота того, что предначертано Брахманом для вселенной и живого существа. Величие богов – это Его величие и победа, но даруются они лишь с тем, чтобы человек мог приблизиться к точке, где способности его обретают достаточную силу для превосхождения себя и реализации Трансцендентного. Поэтому Брахман являет Себя перед ликующими богами в их благополучном мире и самим Своим безмолвием задает им вопрос, который потрясает сердца и мир: «Если вы – это все, то что такое я? Ибо, смотрите, я есть и я перед вами». Явившись, Он не открывает Себя, но видится и ощущается ими как смутное грандиозное присутствие, как Якша, Гений, Дух, неведомая Мощь, ужасный Некто за пределами добра и зла, для которого добро и зло – лишь орудия Его продвижения к полному самовыражению. И вот в божественном собрании – сумятица и тревога; боги ощущают угрозу и потребность понять происшедшее: в худшем случае перед ними – чудовищные, ужасающие силы, еще неведомые и не побежденные, которые могут разрушить созданный ими прекрасный мир, перевернуть и разнести в прах сияющую гармонию интеллекта, эстетического разума, моральной натуры, витальных желаний, тела и чувств, которую они с такими трудами воздвигли; в лучшем случае, они столкнулись с непознанным, что превыше всего этого и потому тоже несет в себе угрозу, ибо малое осуществленное не в силах противостоять великому неосуществленному, не может отгородиться от грандиозного, от беспредельного, которое напирает на хрупкие стены, воздвигнутые нами для того, чтобы очертить и защитить наше ограниченное бытие и наслаждение. Брахман предстает пред ними как Неведомое; боги не постигают, кто этот Гений, этот «Дух могучий».

И вот Агни первым отправляется по их призыву узнать, с кем они столкнулись, какова его сущность и где его пределы. В одном принципиально важном отношении боги Упанишады отличаются от богов Ригведы; последние не только выступают как силы Единого, они сознают свой источник и истину своего с ним тождества; они ведают Брахмана, они пребывают в верховной Божественности, их исток, их обитель, их уровень бытия – это сверхсознательная Истина. Да, они проявляют себя в человеке в форме его способностей и принимают облик человеческой ограниченности, проявляют себя в низшем космосе и принимают форму космических процессов; однако то есть их низшее, меньшее движение, вне пределов которого они всегда являются Единым, Трансцендентным и Дивным, Владыкой Силы, Восторга, Знания и Бытия. В Упанишадах же идея Брахмана возобладала, свергнув богов с этого высокого пьедестала таким образом, что они предстают лишь в своих низших человеческих и космических проявлениях. Их другие ведические аспекты по большей части сохранены. Здесь три бога Индра, Ваю и Агни представляют космическое Божественное Начало на каждом из трех его уровней: Индра – на ментальном, Ваю – на витальном, Агни – на материальном. В таком порядке, начиная с материального, обращаются они к Брахману.

Агни – это жар и пламя сознательной силы в Материи, которая воздвигла вселенную; это он сделал возможным становление жизни и ума, он развил их в материальной вселенной, где является высшим божеством. И прежде всего, он есть тот, кто дает исходный стимул речи, для которой Ваю является выразителем, а Индра – господином. Этот жар сознательной силы в Материи есть Агни Джатаведас, ведающий все, что рождено; ему известны закон, процесс, пределы и отношения всего, что рождено, всякого феномена космоса. И если пред ними некое могучее Порождение космоса, нечто неопределенное новое, развившееся из космических борений и процессов, то кому же узнать его, определить его пределы, силу, возможности, как не Агни Джатаведасу?

Полный уверенности в себе, устремляется он к предмету исследования и встречает со стороны того вызов: «Кто ты? Что за сила в тебе?» Его имя Агни Джатаведас, Мощь, лежащая в основании всякого рождения, всякого процесса в материальном космосе, которая охватывает и ведает их действие, и его сила в том, что он, как пламя Времени и Смерти, может пожрать все таким образом рожденное. Все для него – пища, которую он усваивает и превращает в материал для нового рождения и образования. Однако он, всепожирающий, невзирая на всю свою силу, не может пожрать ничтожную сухую былинку, когда за ней стоит могущество Вечного. Ничего не раскрыв, Агни вынужден вернуться. Выяснилось лишь одно: Дух этот не является Порождением материального космоса, не является началом преходящим, подверженным пламени и дыханию Времени; для Агни он слишком велик.

Еще один бог откликается на зов. Это Ваю Матаришван, великое Жизненное Начало, тот, кто движется, дышит, бесконечно расширяется и возрастает в материнском элементе. Все вещи вселенной есть движение этой могучей Жизни; это он принес Агни и тайно поместил его во все сущее; для него были воздвигнуты миры – чтобы Жизнь двигалась в них, чтобы она действовала, чтобы бурлила и наслаждалась. Если Дух этот не порождение Материи, но некая колоссальная Жизненная Сила, действующая в глубинах либо высотах бытия, то кому ее познать, кому охватить ее в своем вселенском распространении, как не Ваю Матаришвану?

С такой же уверенностью бросается он к предмету и так же остановлен грозным: «Кто ты? Что за сила в тебе?» Он – Ваю Матаришван, и сила его в том, что он, Жизнь, может вовлечь в себя все вещи, охватить их своим возрастанием, завладеть ими для владычества и наслаждения. Но даже самым наимельчайшим из малого не может он завладеть и обладать, если это ничтожно малое защищено от него покровом Всемогущего. Теперь и Ваю возвращается, ничего не раскрыв. Ясно лишь, что перед ним не форма или сила космической Жизни, которая действует в границах всеохватного жизненного импульса; слишком велик явившийся для Ваю.

Приходит черед Индры, Могучего, Изобильного. Индра – это мощь Ума; чувства, используемые Жизнью для наслаждения, есть функции Индры, осуществляемые им в целях познания, а все создаваемое, несомое и разрушаемое Агни во вселенной является для Индры сферой и предметом деятельности. Таким образом, если это неизвестное Существование есть нечто, за что могут ухватиться чувства, или же нечто, что может помыслить ум, то Индра сможет познать его и сделать частью своих изобильных владений. Однако это не то, что могут уловить чувства, и не то, что может помыслить ум, поэтому когда Индра к нему приближается, оно исчезает. Ум может помыслить лишь то, что ограничено Временем и Пространством, а Брахман же этот, по выражению Ригведы, не есть сегодня и не есть завтра, и хотя он движется и доступен в сознательном бытии всего сознательно сущего, он исчезает из поля зрения ума, когда тот пытается к нему приблизиться и изучить его в собственном бытии. Вездесущий недостижим для чувственного восприятия. Всеведущий не может быть познан ментальностью.

Однако Индра, в отличие от Агни и Ваю, не прекращает свое исследование; он продолжает свой путь в высочайшем эфире чистой ментальности, и там ему встречается Женщина, сияющая множеством образов, Ума Хаймавати; от нее он узнает, что Дух этот – Брахман и что лишь благодаря ему побеждают и самоутверждаются боги ума, жизни и тела, лишь в нем они возвеличиваются. Ума – это верховная Природа, из которой рождается космическое действие в целом; она – апогей чистоты и наивысшая сила Единого, который здесь сияет во множестве форм. От этой верховной Природы, что является также верховным Сознанием, должны боги узнать собственную истину; они должны отражать в себе ее, а не ограничиваться собственным низшим движением. Ведь она обладает ведением и сознанием Единого, в то время как низшая природа ума, жизни и тела может помыслить лишь множественность. Поэтому хотя Индра, Ваю и Агни – величайшие из богов, и первый из них приходит к знанию о существовании Брахмана, два других же приближаются к нему и ощущают его прикосновение, однако лишь через связь с верховным сознанием, через отражение в себе его природы и устранение собственного витального, ментального, физического эгоизма, в результате чего вся их деятельность начнет отражать Единое и Верховное, могут пребывающие в нас боги познать Брахмана и обладать им. Сознательная сила, поддерживающая нашу воплощенную жизнь, должна стать всецело и исключительно началом, отражающим то верховное Сознание и Силу, по отношению к которым ее обычная деятельность даже в высотах своих предстает лишь сумеречным подобием; Жизнь должна стать пассивно могучим отражением и чистым образом той верховной Жизни, которая величественней, чем любой ныне достижимый и потенциально возможный максимум нашей собственной витальности; Ум должен согласиться быть не более, чем точным, незамутненным зеркалом, отражающим образ сверхсознательного Существования. Через сознательное предание ума, жизни и чувств Владыке наших чувств, жизни и ума, единственному истинному управителю их деятельности, через превращение существования в космосе в пассивное отражение вечного бытия и точное воспроизведение природы Вечного мы можем надеяться познать и через познание – достичь то, что для нас является сверхсознательным; мы вступим в Безмолвие, которое повелевает вечной, беспредельной, свободной и всеблаженной активностью.

14 – Преображение «я» и богов

Как мы увидели, способ познать Брахмана – это проникнуть по ту сторону форм вселенной к тому, что является в космосе сущностным, – а это сущностное состоит из двух начал, богов в Природе и «я» в индивиде, – а затем через них проникнуть к Запредельности, которую они представляют. Было также установлено практическое отношение между богами и Брахманом в этом процессе божественного познания. Космические функции, посредством которых действуют боги: ум, жизнь, речь, чувства, тело, – должны стать восприимчивыми к началу, которое, пребывая за ними, управляет ими, благодаря которому они существуют и действуют, благодаря чьей силе они развиваются, взрастают и обретают могущество, радость и свои способности; к нему должны они обратиться, оставив обычную свою деятельность; отказавшись от нее, отказавшись от ложной идеи самостоятельного функционирования и самоуправления, которая представляет собой эгоизм ума, жизни и чувств, они должны с сознательной пассивностью предоставить себя силе, свету и радости, излучаемой чем-то стоящим за ними. И тогда божественное Неизъяснимое начинает явно отражать Себя в богах. Свет Его овладевает мыслящим умом, Его сила и радость – жизнью, Его сияние и экстаз – эмоциональным умом и чувствами. Нечто от верховного образа Брахмана запечатлевается на природе мира и превращает ее в божественную природу.

Все это не совершается внезапным чудом. Это приходит в виде вспышек, откровений, внезапных прикосновений и проблесков: словно полыхнувшая с небес молния откровения блистает на миг и тут же вновь исчезает в своем тайном источнике; словно распахиваются и тут же снова смыкаются веки внутреннего видения, ибо око не может долго и неотрывно взирать на абсолютный свет. Эти повторяющиеся прикосновения и наития Запредельности заставляют богов жить в ожидании, обратив свой взгляд и свое внимание ввысь, а постоянство повторений заставляет их пребывать в постоянной пассивности; прекратив устремляться вовне в погоне за формами вселенной, ум, жизнь и чувства все больше утверждаются в памятовании, восприятии, радости прикосновения и видения трансцендентной славы и в итоге принимают решение сделать ее единственной своей целью; отныне лишь на нее будут они откликаться, а не на прикосновения мира внешнего. Безмолвие, низошедшее на них и ставшее теперь их опорой и их состоянием, обратится в познание ими вечного безмолвия, которое есть Брахман; отклик их деятельности на высший свет, могущество, радость обратится в познание ими вечной активности, которая есть Брахман. Никакого другого состояния, никаких других откликов и деятельности они ведать не будут. Ум будет знать лишь Брахмана, думать лишь о Брахмане, Жизнь будет двигаться лишь к Брахману, овладевать лишь Брахманом, наслаждаться лишь Брахманом, глаз будет видеть, ухо – слышать и все другие чувства – ощущать лишь Брахмана, и ничто иное.

Не будет ли в таком случае целью полное забвение всего внешнего? Должны ли ум и чувства обратиться внутрь и погрузиться в бесконечный транс, а жизнь – навеки остановиться? Это возможно, если таково намерение души, но это не является неизбежностью и необходимостью. Ум космичен, он един во всей вселенной; то же самое справедливо и в отношении Жизни и Чувства, как и в отношении Материи тела; и когда они будут существовать в Брахмане и лишь для Брахмана, они не только познают это, но и будут ощущать, чувствовать и жить в этом вселенском единстве. Поэтому к чему бы из того, что индивидуальным чувствам, уму и жизни сейчас представляется внешним, они ни обратились, они тоже будут познавать, мыслить, ощущать, воспринимать, использовать для наслаждения не просто форму вещей, но – всегда и сугубо – одного лишь Брахмана. Более того, внешнее перестанет для них существовать, ибо ничто уже не будет для нас внешним, все станет внутренним – и мир в целом, и все, что в нем. Ибо сокрушатся пределы эго, падут стены индивидуального; индивидуальный Ум перестанет полагать себя индивидуальным, он будет осознавать лишь присутствие повсюду одного универсального Ума, в котором индивиды – только узловые точки единой ментальности; вместе с тем индивидуальная жизнь утратит ощущение изолированности и будет существовать в единой жизни и как жизнь единая, в которой все индивиды – лишь микрозавихрения в неделимом потоке пранической активности; самое тело и чувства перестанут воспринимать свое обособленное существование, и человек доподлинно ощутит в качестве своего физического тела всю Землю, всю вселенную, всю неделимую форму сущего, куда бы она ни простиралась; по такому же принципу преобразится и восприятие органов чувств – всюду, даже и в том, что мы именуем внешним, глаз будет в каждом взоре запечатлевать только Брахмана, ухо будет в каждом звуке слышать только Брахмана, внутреннее и внешнее тело будут ощущать только Брахмана в каждом прикосновении, а само прикосновение предстанет как бы внутренним, происходящим в некоем большем теле. Душа, боги которой будут таким образом обращены в этот верховный закон и религию, осознает и в самом космосе, и во всем его многообразии истину Единого, помимо которого нет никого и ничего. Более того, став единой с бесформенным и беспредельным, она превзойдет сам космос и будет видеть все миры не как внешние по отношению к ней и даже не как сопоставимые с ней, но, можно сказать, как пребывающие внутри нее.

В сущности, в высшей реализации ум, жизнь и чувства будут первоначально осознавать не Ум, Жизнь, Чувство, но скорее то, что их составляет. Благодаря этому процессу постоянных наитий свыше, благодаря божественному прикосновению и воздействию ментальным восприятием завладеет Ум ума, то есть сверхсознательное Знание, которое начнет превращать все его видение и мышление в сияющую материю и светоносную вибрацию Сверхразума. Точно также благодаря прикосновениям Чувства чувств изменятся и наши чувства, и сама предстающая пред ними картина мироздания преобразится таким образом, что им откроются его витальный, ментальный и супраментальный аспекты, физическое же будет восприниматься лишь как их последнее, наиболее внешнее и незначительное следствие. В свою очередь и жизнь преобразится в своего рода сверхжизнь, станет сознательным движением беспредельной Сознательной Силы; она будет безличной, не ограниченной никакими частными действиями и наслаждениями, не порабощенной их результатами, не подверженной влиянию двойственностей или прикосновению греха и страдания, грандиозной, беспредельной, бессмертной. Самый материальный мир станет для этих богов образом беспредельного, светозарного и блаженного Сверхсознательного.

Таково будет преображение богов, ну а что же в отношении «я»? Ведь мы видели, что есть два фундаментальных начала – боги и «я», и «я» в нас больше, чем космические Силы, его устремленность к Богу для нашего совершенствования и самоосуществления куда насущней, чем какое бы то ни было преображение этих менее важных божеств. Поэтому не одни только боги должны найти свою единую Божественность и претворить себя в нее – то есть не только действующие в нас космические начала должны претворить себя в деятельность Единого, Начала всех начал с тем, чтобы вопреки игре в разобщенность стать единым существованием и единым проявлением Того, но с еще более непреложной необходимостью наше «я», на которое опирается деятельность богов, должно также найти и обрести единое «Я» всех индивидуальных существований, неделимый Дух, для которого все души – только затемненные или светозарные центры его сознания.

«Я» человека сделает это через ум, поскольку он есть основополагающее начало ментального существа. В богах это преображение производит само Сверхсознательное, прикасаясь к их субстанции и приоткрывая своими вспышками их видение до тех пор, пока не произойдет их трансформация; ум же способен к другой операции, которая лишь выглядит движением ума, но в действительности является движением «я» к его собственной реальности. Ум словно бы идет к Тому и достигает его; он возносится из самого себя в нечто его превышающее, и хотя он снова падает, тем не менее благодаря уму воля к познанию в ментальном мышлении то и дело вспоминает, а под конец памятует постоянно о том, во что удалось вступить. Тем самым через ум «Я» настигает его, вновь и вновь соприкасается с ним и в итоге таким путем в него втягивается, окончательно обретая способность безмятежно покоиться в той трансцендентности. Оно превосходит ум, оно превосходит собственную ментальную индивидуализацию бытия, в качестве каковой воспринимало себя до сих пор; благодаря своему восхождению оно обретает основу во всеобщем «Я» и в состоянии самоликующей беспредельности, которая есть верховное проявление «Я». Это трансцендентное бессмертие, это духовное существование, которое Упанишады объявляют целью человека и благодаря которому мы исходим из состояния смертного в небеса Духа.

Что же в результате этого происходит с богами, с космосом, со всем, что Господь развивает в своем бытии? Не исчезает ли все это? Не является ли даже преображение богов неким второстепенным состоянием, через которое мы проходим на пути к этой вершине и которое остается позади, как только мы ее достигаем? И не исчезает ли с исчезновением богов и космоса также и Господь, Владычественное Сознание, не остается ли одно только чистое неопределенное Существование, самоблаженное в вечном бездействии и несозидании? К такому заключению пришла в своей радикально монистической форме поздняя Веданта и именно в таком смысле она пыталась истолковать все Упанишады; следует, однако, признать, что в словах Иша или Кена Упанишады нет абсолютно ничего, что могло бы указывать на такое направление мысли – ни малейшего оттенка или нюанса. Если нам хочется его в них отыскать, нам придется им его навязать, ибо в действительности использованные слова, напротив, согласуются с выводами других систем Веданты, которые считали целью вечную радость души в Брахмалоке, или мире Брахмана, где она пребывает в единстве с беспредельным существованием и тем не менее в определенном смысле остается душой, способной наслаждаться многообразием в единстве.

В следующем стихе мы находим кульминацию учения Упанишады, провозглашение результата великого выхода в запредельность, о котором говорилось ранее, а затем – описание бессмертия, которого удостаиваются обретшие знание души, изойдя из смертного состояния. Упанишада заявляет, что по природе своей Брахман – это «Тот Восторг», tad vanam. «Vana» – ведическое слово, обозначающее восторг, упоение, нечто восхитительное, а tad vanam, соответственно, означает трансцендентный Восторг, всеблаженную Ананду, о которой Тайттирия Упанишада говорит как о высочайшем Брахмане, из которого рождаются все существа, которым все они живут и взрастают и которого все они достигают по исхождении из смерти и рождения. Именно как этот трансцендентный Восторг должно почитать и искать Брахмана. Именно это упоение, это блаженство, следовательно, и подразумеваются в Упанишадах под бессмертием. И каков же будет результат познания Брахмана и обладания Брахманом в качестве верховной Ананды? Он – в том, что к познавшему и обладающему Брахманом обращено желание всех существ. Иными словами, он становится центром божественного Восторга, изливая его на весь мир и притягивая к нему всех как к кладезю радости, любви и самоосуществления во вселенной.

Такова кульминация учения Упанишады; существовала потребность в «Упанишаде», в тайном учении, проникающем в самую сокровенную истину, и откликом на нее стала эта доктрина. Она была изречена, «поведана», эта Упанишада Брахмана, наивысшая сокровенная истина верховного Существования; ее началом стал поиск Господа, Владыки ума, жизни, речи и чувств, в котором заключена абсолютность ума, абсолютность жизни, абсолютность речи и чувств, а ее завершением – открытие Его как запредельного Упоения и вознесение души, что обрела его и обладает им, до состояния живого средоточия того Восторга, к которому как к кладезю своего экстаза обратятся все создания вселенной.

* * *

Упанишада завершается двумя стихами, которые словно подводят итог всей работе в манере, свойственной для древних писаний, когда они подходят к завершению. Эта Упанишада или евангелие сокровенной Истины всего сущего основывается, как сказано, на практике самоконтроля, правильной деятельности и подчинении чувственной жизни воле и могуществу Духа. Иными словами, жизнь и деятельность должны использоваться как средства восхождения из состояния обусловленности, свойственного душе-в-неведении, в состояние самовладычества, позволяющего ей приблизиться к абсолютному господству над собой и всем сущим, к всевластию верховной Души, которая зиждется в знании. Веды, то есть изречения озаренных провидцев, заключающие в себе постигнутые ими истины, описываются как целостное тело Упанишады; иными словами, все значимые аспекты, все необходимые элементы этой великой дисциплины, этого глубокого психологического самосовершенствования, этого духовного устремления изложены в этих великих Писаниях, являющих собой путеводные нити высшего саморазвития, проводники высшего знания. Истина есть его обитель; и эта Истина есть не просто интеллектуальная достоверность – смысл этого слова в Ведах совсем другой: это высшее доступное человеку состояние истинного бытия, истинного сознания, подлинного знания, подлинной деятельности, подлинной радости существования – воистину все, что противоположно фальши эгоизма и неведения. Именно через эти средства, то есть через использование деятельности и самоконтроля для овладения собой и для накопления духовной энергии, через постижение знания во всей его полноте и подражание высокому примеру великих ведических провидцев, через «вживание» в Истину человек может совершить великое восхождение, к которому призывает нас Упанишада.

Цель этого восхождения – мир истинного и свободного бытия, о котором Веда говорит как об Истине, являющей собой окончательную цель и обитель человека. Он описан здесь как высший бесконечный небесный мир (Сваргалока, Сварлока Веды), который отличен от более низкой Сварги Пуран или же более низкой Брахмалоки Мундака Упанишады, этого мира солнечных лучей, которого душа достигает праведными и благочестивыми деяниями и который должна покинуть по исчерпании своих заслуг; это более высокая Сварга или Мир Брахмана Катха Упанишады, лежащий за пределами двойственных символов рождения и смерти, более высокие Миры Брахмана Мундака Упанишады, в которые душа поднимается дорогой знания и самоотречения. И потому, это – состояние бытия, относящееся не к Неведению, но к Знанию. Это есть, по сути, бесконечное существование и наслаждение души в бытии всеблаженного существования; это также – высший статус бытия, свет Разума-за-пределами-разума, радость и вечное могущество Жизни-за-пределами-жизни, изобильность Чувства-за-пределами-чувств. И душа обретает в нем не только собственное величие, но и бесконечность Единого во всей полноте, и она находит для себя в этом бессмертном состоянии неколебимую основу, ибо здесь верховное Безмолвие и вечный Покой являются незыблемым основанием для вечного Знания и абсолютной Радости.

15 – Заключение

И вот мы закончили обзор этой Упанишады; мы досконально исследовали истины, поэтапно раскрываемые в ее стихах, и пытались по мере сил выявить подлинный смысл этих могучих изречений, которые дают нам ключ к тому, что человеческая речь никогда не могла выразить в полной мере. И мы получили некоторое представление о том, что она подразумевает под тем Брахманом, под Разумом разума, Жизнью жизни, Чувством чувства, Речью речи, под противопоставлением нас и богов, под Непознаваемым, который тем не менее не является вовсе непознаваемым для нас, под восхождением за пределы смертного статуса бытия и завоеванием бессмертия.

С позиций фундаментальных ее учение основывается на утверждении о трех состояниях, трех статусах бытия: статусе человеческом или смертном, статусе сознания-Брахмана – абсолюта всех наших относительностей, и статусе «окончательного» Абсолюта, который признается непознаваемым. Первое есть, в некотором смысле, ложное состояние заблуждения, поскольку оно представляет собой постоянную обусловленность противостояниями и паритетами антагонистических сил, в которой истина сущего есть сокровенное единство; здесь имеется светлый, или позитивный, образ явлений наряду с образом темным, или негативным, и оба они – лишь образы, но не сама Истина; тем не менее ныне мы живем именно в этом состоянии и именно через это состояние нам приходится продвигаться к Высшему. Второе есть состояние Господа всего этого двойственного действа, внеположного этому действу; Он есть истина Брахмана, и никоим образом не ложь или заблуждение, но истина его в том виде, в каком она раскрывается нам в нашем вечном супраментальном бытии; в Нем пребывают абсолюты всего того, что здесь предстает нам в виде обособленных относительных обличий. Непостижимое лежит за пределами нашего восхождения, оно недоступно нам, поскольку хотя оно и есть та же самая Реальность, оно, тем не менее, превосходит даже наш высочайший статус вечного бытия и внеположно как Сущему, так и Не-Сущему; вот почему именно к Брахману, Господу, соотносящемуся с тем, что мы есть ныне, нам следует направить наши поиски, если мы намереваемся выйти за пределы этой преходящей кажимости к непреходящей истине.

Достижение Брахмана означает для нас выход за пределы смертного статуса бытия в Бессмертие, под коим мы понимаем не какую-то потустороннюю посмертную жизнь, но обретение нашего истинного «я», принадлежащего вечному бытию и блаженству вне пределов двойственных символов рождения и смерти. Под бессмертием мы подразумеваем абсолютное житие души в противоположность преходящей и бренной жизни во плоти, в теле, которое душа обретает в результате процессов рождения, смерти и перерождения, житие высшее также и по отношению к жизни души как обычного ментального существа в этом мире, бессильного перед неотвратимым законом смерти и рождения или, по меньшей мере, кажущегося бессильным перед этим и другими законами низшей Природы в силу собственного невежества. И путь за пределы Неведения заключается в познании душою своей истинной природы и овладении ею; только таким путем, становясь свободной, абсолютной, всевластной в себе самой и своих воплощениях, душа может превзойти это состояние заблуждения; и это самопознание и самоовладение есть познание Брахмана и овладение Брахманом. Это – восхождение из смертного мира в мир бессмертный, из мира ограниченности в мир свободы, из конечного мира в мир бесконечный. Это – выход за пределы земной радости и скорби в трансцендентное Блаженство.

Для этого нам необходимо отречься от нашей привязанности к преходящей кажимости в этом смертном мире. Мы должны отвергнуть его образы смерти и двойственности, если мы ищем подлинного единства и бессмертия. И значит, мы должны отказаться от увлеченности благами этого мира, даже всем тем светлым, добрым, справедливым и прекрасным, что в нем есть; мы должны выйти за пределы всего этого к высочайшему Благу, к трансцендентным Истине, Свету и Красоте, в которых образы противоположного начала, которое мы называем злом, исчезают. Но мы, тем не менее, находимся в этом мире и мы можем превзойти его, только используя что-то в самом этом мире; мы должны найти абсолютную истину, используя его относительные формы. Поэтому мы пристально изучаем их и понимаем, что существуют в первую очередь эти формы разума, жизни, речи и чувств – все лишь кажущиеся образы и несовершенные символы более высоких и истинных вещей, и, далее, по ту их сторону – космические принципы, посредством которых Единый осуществляет свое действо. Именно этим космическим принципам мы должны следовать и именно их должны обратить, вместо их обычной деятельности в мире, на поиски их собственной высшей цели и деятельности в их собственном едином Божестве, Господе, Брахмане; необходимо вынудить их отказаться от деятельности обычного ума и найти сверхсознательный Разум, отказаться от деятельности обычной речи и чувств и отыскать супраментальное Чувство и первичное Слово, отказаться от иллюзорной деятельности заурядной человеческой жизни и открыть Жизнь трансцендентную.

Помимо этих богов есть еще и наше истинное «я», сокровенный внутренний дух, поддерживающий и направляющий все эти действия богов. Наш дух также должен избавиться от собственной поглощенности представлением о себе как о существе, вовлеченном в процесс индивидуальной жизни, разума, тела и обусловленном этим процессом, и должен направить свой взгляд ввысь, к своему высшему «Я», пребывающему за пределами этого процесса и всецело повелевающему им. Так что ум должен на деле стать пассивным, открыться божественному Разуму, чувство – божественному Чувству, жизнь – божественной Жизни и, чутко внимая постоянным прикосновениям и наитиям высочайшего, постепенно преобразиться в незамутненное отражение этих трансцендентных реальностей; но, кроме того, индивидуальное «я» должно с помощью возвышенных умственных исканий, с помощью стремления превзойти себя, с помощью постоянного памятования об этой верховной Реальности, в которой ему в отдельные божественные моменты удавалось жить, взойти, наконец, в то Блаженство, Силу и Свет.

Но не обязательно это будет означать растворение во всеопровергающем Бытии, вовеки поглощенном собственным бездеятельным самосуществованием. Ибо ум, жизнь, чувство, проникая по ту сторону собственных индивидуальных формаций, понимают, что они представляют собой лишь один из бесчисленных центров единственносущего Разума, Жизни, Формы вещей и потому они находят Брахмана также и в этом, а не только в индивидуальной трансцендентности; и не только в собственные индивидуальные действия они привносят свыше видение сверхсознательного, но также и в эти универсальные Разум, Жизнь и Форму. Ум индивида превосходит собственные пределы и становится единым универсальным разумом, его жизнь – единой универсальной жизнью, его ограниченное телом чувство – ощущением всей вселенной и более чем всей вселенной, как собственного неделимого тела-Брахмана. В себе он постигает весь универсум, и он постигает себя во всех бытиях и познает себя как единого, всенаселяющего, единственно– и несметносущего, всюдупребывающего Господа и Реальность. Без таковой реализации он не исполнит условий обретения бессмертия. Поэтому говорится, что мудрые стремятся изобличить и узреть Брахмана во всех бытиях; и откровение это, постижение, реализация Его и обладание Им во всем сущем, приводит их к собственному бессмертному бытию.

И все же, хотя торжество богов, иными словами, совершенствование разума, жизни, тела в позитивных терминах добра, справедливости, радости, знания, силы, расценивается и как торжество Брахмана, и, кроме того, допускается необходимость использования жизни и трудов человеческих в мире для самоприготовления и самоовладения, тем не менее истинной целью провозглашается финальный уход в этот бесконечный небесный мир или статус сознания-Брахмана. На первый взгляд, это означает отвержение жизни нашего космоса. Но в таком случае у нас может возникнуть вполне резонный вопрос – у нас, представителей современного человечества, становящегося все более и более сознательным по отношению к внутреннему предвозвещению сотворившего нас, будь то Природа или Бог, что есть у нашей расы задача, которую нужно выполнить, есть божественная цель в этом творении, цель, не сводящаяся к индивидуальному спасению души, поскольку универсальное более реально, чем индивидуальное, у нас, все сильнее и сильнее ощущающих, что, выражаясь языком Корана, не шутки ради сотворил Господь небеса и землю, что не в приступе сумасшествия, не в миг помрачения сознания Брахману пригрезилась эта вселенная-греза, – у нас может возникнуть вполне резонный вопрос, неужели же все откровение даже этой более чистой, более ранней, более разносторонней Веданты сводится к проповеди индивидуального спасения? Если так, тогда Веданта, в лучшем случае – учение для святого, аскета, монаха, отшельника, но не то долгожданное откровение, которое было бы с радостью принято расширяющимся сознанием мира в качестве столь нужного ему, столь желанного благовеста. Ибо очевидно, что есть что-то в жизни, что ускользнуло от ее внимания, некая глубокая истина, некое слово-откровение заветной загадки бытия, от которой она отвернулась, а может быть, не смогла постичь или сочла несущественной.

Сейчас очевидно, что есть в Упанишадах особый акцент, приобретший с течением времени совершенно чрезмерное значение, акцент на индивидуальном спасении, на отвержении низшей космической жизни. Эта нота в них из века в век звучит все громче и постепенно перерастает в отвержение космической жизни как таковой, во всех ее проявлениях, превращаясь в итоге в позднем индуизме в единственный, всеперекрывающий и всеотрицающий вопль. Ее нет в ранних ведических откровениях, в которых индивидуальное спасение рассматривается лишь как средство для одержания великой космической победы, финального торжества как на небесах, так и на земле сверхсознательной Истины и Благодати, и те, кто в прошлом одержали эту победу, продолжают и поныне сознательно помогать своим еще сражающимся потомкам. И если эта более ранняя нота упущена в Упанишадах, тогда – ибо сколь бы велики ни были эти священные книги, исполненные света, глубокие, возвышенные в своей непревзойденной истине, красоте и силе, тем не менее лишь невежественная душа может быть всецело зависимой от книги, пусть даже самой великой книги, – тогда, используя их как подспорье на пути к знанию, мы должны настойчиво стремиться вернуть эту утраченную раннюю ноту, должны искать везде и всюду ключ к этому упущенному слову-откровению высшей тайны. Упанишады, единственные из дошедших до нас писаний, открывают нам во всей благородной и щедрой полноте истину Брахмана, свободную от всяческих покровов и ограничений; их полезность и необходимость для человечества является поэтому неоспоримой. И только там, где они упускают что-либо существенное, мы должны идти дальше, за пределы Упанишад, чтобы отыскать упущенную истину – как, например, в случае, когда мы присовокупляем к их сосредоточенности на божественном знании совершенно необходимую пылкую сосредоточенность позднейших учений на божественной любви и возвышенную сосредоточенность Веды на божественных действиях.

Ведическое евангелие всевышней победы в небесах и на земле ради божественного в человеке, христианское евангелие царствия Божия и града божественного на земле, пураническая идея прогрессирующих Аватаров, миссия которых увенчивается возникновением на земле царства совершенного и восстановлением Золотого Века, – не только содержат по ту сторону своей формы глубокую истину, но и являются необходимыми для становления религиозного мироощущения в человечестве. Без этого учение о тщете человеческой жизни и о страстном устремлении к уходу из этого бренного мира и отвержении жизни имело бы силу лишь в отдельные благоприятные эпохи или же было бы пригодным лишь для немногих могучих духом, которые находятся в каждый век и которые действительно могут осуществить идеалы этого учения. Остальной же части человечества придется либо отвергнуть вероучение, зиждущееся на столь неприемлемом основании, либо игнорировать его в своей практической жизни, исповедуя лишь на словах – или она обречена рухнуть под бременем собственной несостоятельности и ощущения иллюзорности жизни или же ощущения, что мир этот проклят Богом, – как средневековое христианство погрузилось в невежество и мракобесие или же Индия позднейшего времени – в столбнячное оцепенение и ничтожность бесцельной эгоистической жизни. Благая весть для отдельного человека – очень хорошо, но и всему человечеству необходима благая весть. Наше отеческое Небо должно по-прежнему сиять над нами, олицетворяя надежду на избавление, но и наша мать-Земля не должна чувствовать себя проклятой во веки веков.

Одно время было необходимым настойчивое утверждение идеи индивидуального спасения, чтобы внедрить в человеческий ум ощущение некоего Потустороннего, как было необходимым одно время утверждение благодатных райских небес для добродетельных и благочестивых, чтобы увлечь людей этой сияющей приманкой и принудить их к религиозной практике и смирению своей необузданной животности. Но и небесные соблазны, точно так же, как соблазны земные, необходимо преодолеть. Человек уже отверг соблазн стяжания сладостного Рая в награду за собственную добродетель: много веков назад Упанишады в Индии сочли такое устремление маловажным, и сегодня оно уже больше не владеет умом человечества; подобный же соблазн, существующий в популярном христианстве и популярном исламе, не имеет особого смысла для сознания современного человечества. Но и соблазн освобождения от рождения и смерти и бегства от космического труда тоже необходимо отвергнуть, как отверг его буддизм Махаяны, который провозгласил сострадание и помощь ближним более великой задачей, чем обретение Нирваны. Как добродетель, которую мы стремимся воплотить в своей жизни, должна быть свободна от желания земной или небесной награды за нее, так и спасение, которого мы ищем, должно носить чисто внутренний и безличный характер; это должно быть освобождение от эгоизма, единение с Божественным, реализация нашей собственной универсальности, так же как и нашей трансцендентности, и не может подлинное спасение отвращать нас от любви к Богу в человечестве и от помощи, которую мы можем оказать миру. Если понадобится, мы должны будем принять следующий подход: лучше этот ад вместе с остальными нашими страждущими «я», чем спасение в одиночку.

К счастью, нет необходимости в столь крайних позициях и отрицании одной стороны истины ради утверждения другой. Сама Упанишада указывает путь, позволяющий ей избежать всякой чрезмерности в формулировании истины. Ибо человек, постигший и вместивший верховного Брахмана как трансцендентную Благодать, становится центром блаженства, к которому влекутся все его собратья, кладезем, из которого они могут черпать божественную влагу. Вот ключ, который нам нужен. Связь с вселенной сохраняется по одной причине, которая служит высшим оправданием такой связи: она должна происходить не из желания индивидуальной земной радости, как у тех, кто все еще порабощен, но из стремления помочь всем созданиям. В таком случае у души, достигшей божественной выси, остается две цели: достичь Божественного и быть вовеки на благо всему миру, – точно так же, как Сам Брахман, – здесь или где-то еще, не имеет значения. И все же настоящий герой духа должен быть на переднем крае битвы – таков высший выбор подлинного сына Бессмертия; к такой душе, обретшей единство со всей вселенной, ибо в такой душе она нуждается сильнее всего, земля взывает с высочайшей надеждой.

Указана и природа высшего возможного благодеяния – хотя и другие, более низкие формы помощи также не исключаются. Соучастие в победах богов, победах более низкого порядка, которые должны, однако, подготовить высшую победу Брахмана, вполне могут и должны, так или иначе, стать частью нашей задачи; но совершать величайшее служение на благо всем означает быть человеческим центром Света, Величия, Блаженства, Силы, Знания Божественного Бытия, центром, через который оно станет щедро изливать себя на других сынов человеческих и влечь, сладостным магнитом, их души к тому, что есть Наивысшее.

III

Бхагавадгита

Наша потребность в Гите

Мир изобилует Писаниями священными и профаническими, религиозными и философскими учениями, сектами, школами и системами. Многие умы, обладающие незрелым знанием или вовсе таковым не обладающие, тянутся к ним с исключительной страстью и утверждают, что только та или иная книга есть вечное Слово Божье, а все прочие суть либо обман, либо, в лучшем случае, несовершенны, что только то или иное философское учение – это последнее слово рассуждающего интеллекта, а другие системы либо ошибочны, либо их спасает та частично содержащаяся в них истина, которая связывает их с единственным истинным философским культом. Даже открытия естествознания возведены в ранг символа веры, и от ее имени религия и духовность предаются анафеме как невежество и суеверие, а философия – как мишура и вздор. И даже мудрецы часто позволяли втянуть себя в процесс этих нетерпимых исключений и напрасных пререканий, введенные в заблуждение неким духом тьмы, который смешался с их светом и затмил его неким облаком интеллектуального эгоизма или духовной гордыни. Сейчас, кажется, человечество действительно тяготеет к тому, чтобы стать немного скромнее и мудрее; мы больше не убиваем наших собратьев во имя Божьей истины или из-за того, что их ум обучен или устроен иначе, чем наш; мы проявляем меньшую готовность проклинать и поносить нашего соседа за то, что он достаточно безнравственен и самонадеян, чтобы высказывать мнение, отличное от нашего; мы готовы даже согласиться с тем, что истина есть везде и не может быть нашей монополией; мы начинаем обращаться к другим религиозным и философским учениям в поисках истины и помощи, которые они несут, а не только затем, чтобы попирать их как ложные или критиковать в них то, что считаем ошибочным. Но мы еще склонны заявлять, что наша истина дает нам высочайшее знание, которого другие религиозные или философские учения не постигли или которое недостаточно осознали, из-за чего они рассматривают второстепенные и низшие аспекты истины вещей и могут только подготавливать менее развитые умы к высотам, которых достигли мы. И мы все еще склонны навязывать себе или другим всю священную массу книги или доктрины, которой мы восхищаемся, настаивая на том, чтобы вся она была принята как вечная истина, каждой йотой несущая свою частицу вдохновения.

При обращении к древнему Писанию, такому как Веды, Упанишады или Гита, следовательно, было бы полезным точное указание на то, в каком духе мы подходим, и на то, что именно, по нашему мнению, мы можем почерпнуть из них ценного для человечества и его будущего. Во-первых, безусловно существует Истина, единственная и вечная, которую мы ищем, в которой берут начало все прочие истины, свет которой указывает любой другой истине ее верное место, объяснение и связь с системой знания. Но именно по этой причине ее нельзя уложить в единственную четкую формулу. Непохоже, что она во всей своей полноте или во всех отношениях заключается в каком-то одном философском учении или Писании или полностью раскрывается раз и навсегда каким-то одним учителем, мыслителем, пророком или Аватаром. Не будет найдена она полностью и нами, если наш взгляд на нее требует столь нетерпимого исключения истины, являющейся основой других систем; ибо, когда мы страстно что-то отвергаем, это значит, что мы просто не можем все оценить и объяснить. Во-вторых, Истина, пусть единая и вечная, выражает себя во Времени и через человеческий ум. Следовательно, любое Писание обязательно должно содержать два элемента: один – временный, бренный, относящийся к идеям того периода и той страны, где это Писание было создано, другой – вечный и нетленный, применимый всегда и везде. Более того, при утверждении Истины полученные ею фактическая форма, система и строй, метафизический и интеллектуальный характер, точно используемое выражение должны быть в большей мере подвержены изменениям Времени и теряют силу. Ибо человеческий интеллект постоянно изменяется; непрерывно разделяя и соединяя, он обязан все время перемещать свои границы и перестраивать синтез; он всегда уходит от старого выражения и символа к новому, а если и использует старое, то изменяет его подспудное значение, по меньшей мере, его точное содержание и связь так, что мы никогда не можем быть совершенно уверены, что понимаем такого рода древнюю книгу именно в том смысле и духе, в каком ее воспринимали современники. Что действительно имеет абсолютно постоянное значение, так это то, что помимо своей универсальности испытано, пережито и увидено при помощи видения, более высокого, чем интеллектуальное.

Я считаю, следовательно, не столь важным извлекать из Гиты ее точный подспудный метафизический смысл, как его понимали люди того времени, даже если это было бы в точности возможным. То, что это невозможно, показывает расхождение комментариев к оригиналу, которые написаны и продолжают создаваться. Ибо все они согласны в своем несогласии друг с другом, каждый находит в Гите собственную метафизическую систему и направление религиозной мысли. Даже самое усердное и бескорыстное изучение и самые блестящие теории исторического развития индийской философии не спасут нас от неизбежной ошибки. Но что мы можем действительно сделать с пользой, так это искать в Гите подлинные живые истины, которые она содержит, отдельно от их метафизической формы, извлекать из нее то, что может помочь нам или миру в целом, и облекать это в наиболее естественную и живую форму и выражение, которые мы можем найти и которые будут отвечать складу ума современного человечества и приносить пользу при удовлетворении его духовных нужд. Нет сомнения в том, что, делая такую попытку, мы можем значительно ошибаться, что бывало до нас и с более великими людьми. Причина тому – наша индивидуальность и идеи, с которыми мы живем. Но если мы погрузимся в дух этого великого Писания и, более того, если мы попытаемся жить в этом духе, мы можем быть уверены в том, что найдем в нем столько подлинной истины, сколько мы способны воспринять, так же, как найдем и духовное влияние, и действенную помощь, которые мы лично намеревались от него получить. И главным образом ради этого и были созданы Писания; остальное – академический спор или теологическая догма. Жизненно важными для человечества продолжают оставаться только те Писания, религиозные и философские учения, которые могут, таким образом, постоянно обновляться, возрождаться к жизни и чья материя вечной истины может постоянно подвергаться изменению формы и развитию во внутреннем мышлении и духовном опыте развивающегося человечества. Остальные остаются памятниками прошлого, но не обладают подлинной силой или жизненным импульсом для будущего.

В Гите содержится очень мало того, что ограничено местом или временем, а ее дух столь велик, глубок и универсален, что даже эту малость можно легко сделать универсальной без ощущения того, что учение подвергается сокращению или осквернению; скорее, выходя за пределы определенной страны или эпохи, оно выигрывает в глубине, истине и силе. Часто сама Гита действительно предполагает более широкие рамки по сравнению с теми, в которые на этом пути может быть заключена идея, сама по себе местная или ограниченная. Так, она рассматривает древнюю индийскую систему и идею жертвоприношения как взаимный обмен между богами и людьми – систему и идею, которые практически давно вышли из употребления в самой Индии и не являются больше реальными для обычного человеческого ума. Но в них мы находим настолько тонкий метафизический и символический смысл, которым наполнено слово «жертвоприношение», а концепция богов столь мало привязана к конкретной местности или мифологии и является столь совершенно космической и философской, что мы можем легко принять и то и другое за выражение практического факта психологии и всеобщего закона Природы и, следовательно, применять к современным концепциям обмена между жизнями и этического самопожертвования и самоотдачи, чтобы расширить и углубить их и внести в них более духовный аспект и свет более глубокой и далеко идущей Истины. Точно так же идея действия в соответствии с Шастрой, разделение общества на четыре касты, ссылка на относительное положение четырех слоев общества или сравнительное духовное бессилие шудр и женщин кажутся, на первый взгляд, локальными и временными, и если на них слишком настаивать в их буквальном смысле, то они сужают это учение, лишают его универсальности и духовной глубины и ограничивают его ценность для человечества в целом. Но если мы взглянем на то, что стоит за духом и смыслом, а не будем разглядывать местные наименования и преходящие институты, то увидим, что и здесь смысл является глубоким и истинным, а дух – философским и универсальным. Следуя Шастре, мы осознаем, что Гита означает закон, возложенный на себя человечеством как заменитель чисто эгоистического действия природного, духовно не обновленного человека и средство управления его стремлением искать стандарт и цель жизни в удовлетворении своего желания. Мы видим также, что деление общества на четыре касты есть лишь конкретная форма духовной истины, которая сама по себе от формы не зависит; оно опирается на концепцию соответствующих трудов как надлежащим образом упорядоченного выражения природы индивида, с помощью которого работа выполняется, причем эта природа определяет направление и рамки его жизни в соответствии с врожденным качеством и функцией, выражающей его суть. Поскольку именно в этом духе Гита выдвигает свои наиболее местные, особые примеры, это оправдывает наше постоянное следование тому же принципу и постоянный поиск более глубокой общей истины, которая действительно лежит в основе всего, что, на первый взгляд, кажется связанным только с определенным местом и временем. Ибо мы всегда найдем, что в сердцевине мысли подразумевается более глубокая истина и принцип даже тогда, когда эта истина не выражается на ее собственном языке.

В другом духе мы и не будем рассматривать элемент философской догмы или религиозного кредо, который либо входит в Гиту, либо витает вокруг нее, благодаря использованию в ней философских терминов и религиозных символов, общепризнанных в то время. Когда Гита говорит о Санкхье и Йоге, мы не будем выходить за пределы того, что является существенным для нашего изложения, мы не будем обсуждать ни отношения между Санкхьей Гиты с ее единым Пурушей и сильной ведантической окраской и нетеистической или «атеистической» Санкхьей, которая дошла до нас, принеся с собой систему множества Пуруш и одной Пракрити, ни отношения между Йогой Гиты, многосторонней, тонкой, богатой, гибкой и теистической доктриной, и устойчивой, научной, строго определенной и иерархичной системой Йоги Патанджали. В Гите Санкхья и Йога, очевидно, представляют собой лишь две сходящиеся части одной и той же ведантической истины или, скорее, два конкурирующих пути подхода к ее осознанию. Один путь – философский, интеллектуальный, аналитический, а другой – интуитивный, связанный с преданностью, практический, этический, синтетический, приводящий к знанию через опыт. Гита не признает реально существующей разницы в их учениях. Еще меньше мы нуждаемся в обсуждении тех теорий, которые рассматривают Гиту как плод некоей особой религиозной системы или традиции. Ее учение универсально, каким бы ни было его происхождение.

Философская система Гиты, ее изложение истины – это не та часть ее учения, которая является наиболее живой, глубокой, вечной; но большая часть материала, из которого построена эта система, основные глубокие и побуждающие к размышлению идеи, которые сплетаются в ее сложную гармонию, суть вечно ценные и всегда имеют силу, ибо это не просто блестящие идеи или поразительные размышления философского интеллекта, но, скорее, бессмертные истины духовного опыта, доступные проверке факты наших наивысших психологических возможностей, которыми не может позволить себе пренебречь ни одна попытка глубокого прочтения тайны существования. Какой бы ни была эта система, она не создана и не предназначена для того, чтобы, как силятся это представить комментаторы, поддерживать какую-то одну школу философского мышления или отдавать предпочтение претензиям какой-либо одной разновидности Йоги. Язык Гиты, структура мышления, сочетание и уравновешивание идей не соответствуют ни нраву проповедника-сектанта, ни духу строгой аналитической диалектики, выделяющей одну часть истины, дабы исключить все остальные; существует, скорее, широкое, волнообразное, опоясывающее движение идей, которое представляет собой проявление огромного синтетического ума и богатого синтетического опыта. Это один из тех великих синтезов, в процессе которых индийская духовность стала столь же богатой, что и в процессе творения более интенсивных, исключительных движений знания и религиозного понимания, которые в условиях абсолютной концентрации доходят до конца единственной путеводной нити, единственной дороги, которая ведет ее к высшим результатам. Этот синтез не разделяет, но примиряет и объединяет.

Мышление Гиты – это не чистый монизм, несмотря на то, что она видит основу всего космического существования в едином, неизменном, чистом, вечном «Я», Self, и не майя-вада, хотя она говорит о Майе трех форм проявления Пракрити, вездесущей в созданном мире. Не является оно и ограниченным монизмом, хотя и помещает в Единого его вечную, верховную Пракрити, проявленную в форме Дживы, и делает наиболее сильное ударение на жизни в Боге, а не на растворении как высшем состоянии духовного сознания. Это и не Санкхъя, хотя Гита и объясняет сотворенный мир при помощи двойственного принципа Пуруши и Пракрити, и не теизм вайшнавов, хотя она и представляет нам Кришну, являющегося согласно Пуранам Аватаром Вишну, как верховное божество и не допускает ни существенной разницы, ни какого-либо фактического превосходства статуса неопределенного, находящегося вне связей Брахмана над статусом этого Господина существ, который является Владыкой Вселенной и Другом всех созданий. Подобно более раннему духовному синтезу Упанишад, этот более поздний синтез, одновременно духовный и интеллектуальный, естественным образом избегает любых жестких определений, которые могли бы помешать его универсальной постижимости. Цель этого синтеза совершенно противоположна цели комментаторов-полемистов, которые посчитали, что это Писание – один из трех высших ведантических авторитетных источников, и попытались превратить его в оружие нападения и защиты, направленное на другие школы и системы. Гита – не оружие диалектической войны; это врата, ведущие в целый мир духовной истины и опыта, и вид, предстающий перед нами, охватывает все области этой высшей сферы. Она планирует, но не разрушает и не строит стены или изгороди, дабы ограничить наше видение.

В долгой истории индийского мышления были и другие синтезы. Начнем с ведического синтеза психологического существа, being, человека в его наивысших порывах и широчайших просторах божественного знания, силы, радости, жизни и славы, с космическим существованием богов, которого ищут за символами материальной вселенной на высших уровнях, скрытых от физического чувства и материальной ментальности. В опыте ведических риши венцом этого синтеза было нечто божественное, трансцендентное и блаженное, и в их единстве встречаются и воплощаются душа человека и вечная божественная полнота космических божеств. Упанишады принимают этот венчающий опыт более ранних провидцев и делают его своей отправной точкой для высокого и глубокого синтеза духовного знания; они объединяют в великую гармонию все, что увидели и познали на опыте вдохновленные и освобожденные знатоки Вечного за весь великий период духовного поиска. Гита начинает с этого ведантического синтеза и на базе его основных идей создает другую гармонию трех великих средств и сил: Любви, Знания и Трудов, при помощи которой душа человека может непосредственно приблизиться к Вечному и погрузиться в него. Существует еще другой, тантрический синтез[113] , который, хотя и является менее тонким и духовно глубоким, даже более смел и силен, нежели синтез Гиты, ибо он использует сами препятствия на пути к духовной жизни, превращает их в средство большего духовного завоевания и позволяет нам воспринимать всю Жизнь в божественном ракурсе как Лилу[114] Божественного; и в некоторых направлениях он является более богатым и плодотворным, ибо выдвигает на передний план вместе с божественным знанием, божественными трудами и углубленной преданностью божественной Любви также тайны хатха и раджа-йоги, использование тела и ментальной аскезы для того, чтобы раскрыть божественную жизнь на всех уровнях, которым Гита уделяет только мимолетное и поверхностное внимание. Более того, тантрический синтез основывается на способности человека к божественному совершенствованию, которой владели ведические риши и которая была отодвинута в тень средними веками; ей суждено занять большое место в любом будущем синтезе человеческой мысли, опыта и стремления.

Мы, люди следующего дня, стоим на пороге нового этапа развития, который должен привести к такому новому и более широкому синтезу. Нам нет нужды быть ортодоксальными ведантистами одной из трех школ, последователями тантрической системы, приверженцами одной из теистических религий прошлого или ограничивать себя рамками учения Гиты. Это значило бы ограничивать самих себя и пытаться создать нашу духовную жизнь из бытия, being, знания и природы других людей, людей прошлого, вместо того чтобы строить ее из нашего собственного бытия и потенциальных возможностей. Мы принадлежим не к прошлым рассветам, а к зениту будущего. Масса нового материала вливается в нас; мы должны не только впитать живительную влагу великих теистических религий Индии и мира и вновь обретенный смысл значения буддизма, но и полностью принять в расчет мощные, хотя и ограниченные открытия современного знания и поиска; и тогда отдаленное, незапамятное прошлое, которое казалось мертвым, возвратится к нам в сопровождении сияния многих сверкающих тайн, долго пребывавших в забвении для сознания человечества, но теперь вновь прорывающихся из-за завесы. Все это указывает на новый, глубокий синтез; новая и обширная гармонизация наших приобретений является как интеллектуальной, так и духовной необходимостью будущего. Но как синтезы прошлого взяли в качестве исходной точки синтезы им предшествующие, точно так же и синтез будущего должен иметь под собой твердую почву, исходить из великих достижений реализованной духовной мысли и опыта в прошлом. Среди них наиболее важное место занимает Гита.

Нашей целью при изучении Гиты, таким образом, будет не схоластическое или академическое рассмотрение ее мысли, не поиск места ее философии в истории метафизики. Мы не будем рассматривать ее в манере аналитика-диалектика. Мы приходим к ней за помощью и светом, и нашей целью должно быть выделение ее основного живого откровения, того, чем человечество должно воспользоваться ради своего совершенствования и своего высочайшего блага.

Дхарма Гиты

У тех, кто внимательно читал Бхагавадгиту, может возникнуть вопрос, почему, говоря о «Йоге» и о внутреннем состоянии йоги, единения, Шри Кришна тем не менее наделяет это слово совершенно отличным от общепринятого смыслом. Неоднократно в тексте Шри Кришна превозносит аскетизм и отмечает, что можно достичь высшего освобождения путем поклонения Безличному Божественному. Но в то же время, подводя итог, Он всего в нескольких словах – что является самой блестящей частью Гиты – объясняет Арджуне волшебную силу внутренней отрешенности и пути достижения высшего состояния с помощью веры и предания себя в руки Васудэвы. В шестой главе дается краткое описание Раджа-йоги, но Гиту вряд ли можно рассматривать как трактат по Раджа-йоге. Уравновешенность, непривязанность, отрешенность от плодов своих трудов и дел, полная самоотдача Кришне, не мотивированные желанием работа и служение, свобода от трех основных качеств, гун, Природы и следование своему собственному закону действий – вот основополагающие истины, изложенные в Гите. Господь прославляет эти заповеди как высочайшее знание и сокровеннейшее таинство.

Мы верим, что Гита станет общепринятым Писанием религии будущего. Но подлинное значение Гиты не всеми понимается правильно. Даже большие ученые и просвещенные писатели, обладающие острым умом, не в состоянии зачастую уловить глубокий смысл, заключенный в Гите. С одной стороны, комментаторы, склонные видеть в Гите ключ к освобождению, восхваляют величие монизма и аскетизма, нашедших свое отражение в Гите. С другой стороны, Банкимчандра, хорошо знакомый с западной философией, видит в Гите наставление и руководство по героическому исполнению человеком своего долга и стремится привить молодежи именно такое понимание Гиты. Аскетизм, без сомнения, является высшей дхармой, но очень немногие люди способны на аскетические подвиги. Для того чтобы религия получила широкое распространение и признание, она должна выдвигать в качестве своего идеала и заповедей такие, которые каждый человек смог бы реализовать в своей конкретной жизни и сфере деятельности и которые в то же время при серьезном к ним отношении могли бы привести его к высшей цели, доступной лишь редким избранным. Героическое исполнение своего долга является, конечно, высшей дхармой, но что такое долг? Религия и этика совершенно по-разному понимают и толкуют эту проблему. Господь сказал: gahana karmaṇo gatiḥ, «тяжел и извилист путь трудов». «Даже мудрецы затрудняются сказать, что есть долг, что есть работа и действие и что есть ложное действие, но я дам тебе такое знание, с помощью которого ты с легкостью отыщешь для себя верный путь», другими словами, знание, объясняющее цель человеческой жизни и закон, которому надлежит следовать. Что же это за Знание? Где можно обрести это сокровенное слово? Мы убеждены, что это редкое и бесценное сокровище можно найти в последней главе Гиты, где Господь обещает Арджуне раскрыть Свою сокровеннейшую тайну и высочайшее Слово.

Что же это за сокровеннейшая тайна и высочайшее Слово?

Manmanā bhava madbhakto madyājī māṁ namaskuru

Māmevaiṣyasi satyam te pratijāne priyo’si me

Sarvadharmān parityajya māmekaṁ śaraṇaṁ vraja

Ahaṁ tvāṁ sarvapāpebhyo mokṣayiṣyāmi mā śucaḥ

(Ты обо Мне лишь размышляй, люби Меня и поклоняйся Мне, и жертвуй Мне, и предо Мной склоняйся – ко Мне ты так придешь, тебе Я обещаю, ибо ты Мне дорог. Оставь все дхармы и во Мне одном ищи прибежище свое. Тебя избавлю Я от всех грехов и зла, не унывай и не печалься).

Говоря вкратце, смысл этих двух шлок сводится к самоотдаче. В той мере, в какой вы сможете достичь самоотдачи Кришне, Божественная Сила низойдет в ваше тело по милости Всеблагого, освободив вас от греха и приобщив к божественной природе. Об этой самоотдаче говорится в первой половине шлоки. Необходимо стать манмана, мадбхакта, мадйаджи. Манмана означает видеть Его во всяком существе, помнить о Нем во всякое время, всегда пребывать в совершенном счастье, сознавая проявление Его энергии, знания и любви во всем сущем, во всех событиях, обстоятельствах и действиях. Мадбхакта означает единение с Ним, основанное на абсолютной вере и любви. Мадйаджи означает принесение всех своих действий, больших и малых, в жертву Кришне и осуществление с этой целью должным образом организованной деятельности, свободной от всякого эгоистического интереса и желания плодов своего труда.

Человеку трудно достичь полной самоотдачи, но даже если вы делаете хотя бы небольшое усилие в этом направлении, сам Бог дает вам свои заверения, становится вашим учителем, защитником и другом и ведет вас по пути Йоги. Svalpamapyasya dharmasya trāyate mahato bhayāt. Даже малая доля этой дхармы избавляет человека от великого страха. Господь говорит, что легко и радостно следовать этой дхарме. И это действительно так. Результатом полного самопожертвования Божественному является обретение невыразимой радости, чистоты и силы. Māmevaiṣyasi (ко Мне ты так придешь) означает, что человек найдет Меня, будет жить со Мной, обретет Мою природу. В этих словах говорится о реализации садришья, Божественной природы, салокья, жизни с Богом, и саюджья, отождествления себя с Богом.

Тот, кто свободен от уз трех гун Природы, поистине обретает природу Бога, садришья. У такого человека нет никакой привязанности к действию и все же он продолжает действовать; освобожденный от всех грехов, он становится орудием в руках Махашакти и наслаждается каждым действием этой Силы. Жизнь с Богом, салокья, достигается не только после ухода из тела, в Брахмалоке, обители Брахмана, но в самом этом теле. Когда воплощенное существо играет с Господом в своем сердце, когда его разум трепещет от ниспосланного Им знания, в ушах, не умолкая, звучит слово Господа, а мысли преисполнены Его волей, это означает жить с Господом, пребывая в человеческом теле. Отождествления с Господом, саюджья, также можно достичь, находясь в этом теле. Гита говорит о «жизни в Господе». Когда реализация Божественного во всех существах приобретает постоянный характер, когда все чувства – зрение, слух, обоняние, вкус и осязание – воспринимают только Его одного, когда человек привыкает жить в Боге, ощущая себя Его частью, тогда становится возможным отождествление с Божественным даже в этом теле. Но такой реализации можно достичь только в результате особой аскезы (дисциплины).

Однако даже малая толика этой дхармы дает огромную силу, подлинную радость, совершенное счастье и чистоту. Эта дхарма вовсе не предназначена лишь для избранных людей, наделенных особыми природными качествами. Господь сказал, что брамин и кшатрий, вайшья и шудра, мужчина и женщина и все существа низшего рождения могут прийти к Нему, выполняя эту дхарму. Даже самый падший грешник, обретя прибежище в Нем, быстро достигает очищения. Поэтому все должны следовать этой дхарме. В храме Джаганнатха нет разделения людей на касты. И тем не менее, высшая слава, обретаемая с помощью этой дхармы, ни в коей мере не уступает высшему состоянию, о котором говорится в других религиях.

Аскетизм и отрешенность

В предыдущей главе говорилось о том, что каждый может выполнять дисциплину (Дхарму) Гиты, которая доступна абсолютно всем. Однако высшие ступени этой дисциплины столь же трудно достижимы, как и любой другой. Дисциплина Гиты – это путь действий, не мотивированных желаниями. Возрождение арийской Дхармы в Индии привело к широкому, повсеместному распространению аскетизма. Человек, стремящийся к достижению высот Раджа-йоги, не может довольствоваться жизнью или работой и занятиями обычного домовладельца и семьянина. Практика Раджа-йоги требует от него неимоверных усилий, направленных на концентрацию сознания и овладение техникой медитации. Малейший внешний раздражитель на ментальном уровне может нарушить медитацию и вывести из состояния сосредоточения. В повседневной жизни с подобными трудностями приходится сталкиваться постоянно. Поэтому те, кто от рождения чувствует склонность к йоге, унаследованную от прежних жизней, совершенно естественным образом склонны вести аскетический образ жизни. Когда число таких душ с врожденной тягой к йогической дисциплине возрастает в любом обществе, распространяя среди молодого поколения склонность к аскетизму, то перед страной и ее народом открываются благие перспективы, но только в определенном смысле, ибо аскетизм имеет свои отрицательные стороны. Говорят, что аскетизм очень хорош, но лишь очень немногие способны на аскетические подвиги. Плохо подготовленный к аскетической жизни человек, устремляющийся по пути аскезы, через какое-то время останавливается на полпути, достигая своего рода удовлетворенности, обусловленной инерцией и летаргией. В таком состоянии можно прожить земную жизнь без особых хлопот, но при этом человек-аскет не приносит никакого блага окружающему миру, да и сам себе крайне затрудняет путь к высшим сферам мироздания. Современная жизнь и условия, в которых мы живем, требуют от нас проявления качеств, связанных с динамической энергией (раджас) и просветленным состоянием покоя (саттва) или, другими словами, активности и знания. При этом следует отбросить все, что связано с инерцией, и посвятить себя служению на благо отчизны и всего мира, чтобы укрепить и омолодить моральные и духовные силы своей земли. Это наш первый долг в современных условиях жизни. Мы должны возродить исполненный знания, силы и всеобъемлющей универсальности народ ариев[115] из чрева слабой и утомленной нации, подавленной грузом инерции и эгоистическими привязанностями. Именно поэтому так много душ, полных энергии и йогической силы, рождаются в Бенгалии. Если бы эти люди, соблазненные чарами аскезы, забыли истинный закон своего бытия и ту миссию, которая возложена на них Господом, то это привело бы к гибели всю нацию вследствие упадка ее истинной Дхармы. Похоже, что молодое поколение считает этап ученичества (брахмачарья) временем, отведенным для получения образования и воспитания характера. Период ученичества сменяется этапом домохозяина. И когда человек создаст и взрастит семью ради будущего блага народа ариев и оплатит таким образом свои долги перед предками, когда он воздаст дань обществу, обретя богатство и употребив его на благо людям или принеся иную пользу своему народу, когда он покроет свой долг перед всем миром, распространяя в нем знание, добро, любовь и силу, и, наконец, когда он сослужит вселенской Матери службу своим бескорыстным, самозабвенным трудом на благо Матери Индии, то тогда он может с полным правом удалиться от этого мира в лес (ванапрастха), чтобы предаться там аскетическим подвигам. В противном случае возникает смешение социальных ценностей, что ведет к возобладанию ложного закона. Я не имею здесь в виду молодых аскетов, которые в предыдущих своих жизнях уже были освобождены от каких бы то ни было обязательств. Я хочу лишь сказать, что тому, кто не готов к аскезе, не следует ступать на этот путь. Великое и благородное учение буддизма без сомнения принесло неизмеримое благо всей Индии, но в то же время нанесло ей и огромный ущерб в силу распространившейся повсеместно практики аскетизма и отказа многих членов варны воинов (кшатриев) от выполнения своих прямых функций и обязанностей. И в конечном счете буддизм был вытеснен из страны. В грядущей эпохе новый закон не должен допустить этой ошибки.

В Бхагавадгите Шри Кришна снова и снова предостерегает Арджуну от увлечения аскетической практикой. Почему? Хотя Шри Кришна и признает саньясу[116] в качестве добродетели, но на все неоднократные вопросы Арджуны, который в тот момент преисполнился духа аскетизма, отречения от мира и альтруизма, он дает однозначные ответы в пользу активного действия. Арджуна спрашивает: «Коль выше кармы мудрость беспристрастная, рожденная из Йоги, то почему меня к ужасному ты делу побуждаешь убийства всех сородичей моих?» Многие повторяли этот вопрос Арджуны, и находились даже такие, которые называли Шри Кришну худшим из Учителей, указывающим неверный путь. В ответ на это Шри Кришна объяснял, что отрешенность превосходит аскетизм и что помнить о Боге, беспристрастно выполняя назначенную тебе миссию, гораздо сложнее и выше, чем делать то, что тебе заблагорассудится. Отрешенность означает отречение от желания, от эгоизма. А чтобы достичь этой отрешенности, вовсе нет необходимости уходить в уединение. Овладеть искусством отрешенности можно лишь на поприще активной деятельности; действие есть средство достижения высот в йоге. Наш проявленный мир с его бесконечной игрой многообразия был создан, чтобы доставлять наслаждение населяющим его существам. И Господь вовсе не собирается прерывать эту игру блаженства. Он хочет наполнить мир блаженством, хочет, чтобы все живые существа стали Его товарищами по играм и забавам. Мы пребываем во мраке неведения; происходит это потому, что, следуя замыслу своей игры, Господь спрятался от нас, окружив себя тьмою. Но в то же время Он предусмотрел для нас множество путей, следуя которыми мы можем выбраться из мрака и присоединиться к Нему. Если вы не желаете играть и хотите покоя, Господь исполнит ваше желание. Но если вы следуете Его путем ради Него самого, то Господь избирает вас как Своего товарища по играм в этом мире или в каком-либо другом. Арджуна был самым преданным и дорогим другом Кришны, поэтому Кришна преподал Арджуне высшее сокровенное учение Гиты. В чем заключается это сокровенное знание, я пытался объяснить в предыдущей главе. Господь сказал Арджуне: «Коль перестанешь ты действовать, зло принесешь в этот мир, от действия дух аскетизма людей отвращает. Но без отрешенности смысла лишен аскетизм. Плоды отрешенности те же, что и плоды аскетизма: сила, блаженство, свобода от мрака неведенья и беспристрастность, а также единство с Шри Кришной. Что бы ни делал тот, пред кем преклоняются все, люди деянья его за идеал принимают. Поэтому, если предашься ты аскетизму, деянья отвергнув, вслед за тобой устремятся все люди; ложный закон утвердится в народе тогда, люди о долге своем позабудут. Если ж ты действовать станешь, оставив желанье плодов, но соблюдая обычный закон человеческой жизни, то вдохновишь ты людей на деянья, что им надлежит исполнять и что будут с самой их природой согласны. Ты единенья достигнешь тогда с жизни Законом моим, другом мне близким ты станешь». Далее Шри Кришна объясняет необходимость следования правильным путем деяний и действий, чтобы в конце пути достичь покоя и уравновешенности или, другими словами, отрешиться от чувства эго при совершении действия. Но это будет не отрешением от действия через аскетизм, а лишь отказом от витальной мотивации действия, связанной с большим напряжением и усилием. Такое состояние достигается путем отречения от эго и единения с Божественным и означает выход за пределы влияния трех гун и совершение действия в качестве орудия, направляемого Его силой. В этом состоянии душа сохраняет сознание того, что она является лишь свидетелем действия, частью Божественного, но сама не совершает действия. Божественная сила действует через физическое тело человека, предназначенное для действия его внутренним законом бытия. Душа есть наслаждающийся свидетель, Природа – вершитель действия, Божественное – податель санкции. Человеческое существо, озаренное этим знанием, не стремится ни помочь, ни воспрепятствовать любому действию Божественной Силы. Находясь во власти Шакти, физическое тело, ум и интеллект участвуют в работе, определенной для них Господом. Даже такая ужасная резня, как битва на поле Курукшетры, если она санкционирована Богом и вписывается в рамки внутреннего закона, дхармы, конкретного человека, не в состоянии запятнать душу грехом. Но лишь немногие способны подняться до этого знания и этой цели. Такое знание не может быть законом жизни обычного человека. Что же тогда будет входить в понятие долга заурядного путника? Даже для него доступно руководствоваться формулой «Он есть Господь, а я – его орудье». Это знание позволяет всегда помнить о Божественном и следовать своему собственному внутреннему закону жизни в направлении, определенном свыше.

«Свой собственный закон, определяющий твои деянья, хотя бы и несовершенный, все же лучше, чем исполненный прекрасно, но чужой; и лучше умереть, не преступая закона собственного бытия; опасно следовать законам чуждым»[117] .

Свой собственный закон жизни (свадхарма) означает совершение действия в соответствии со своей собственной природой (свабхава). Индивидуальная человеческая природа формируется и развивается с течением времени. Постепенно у человека вырабатывается определенный общий тип природы, и каждому периоду жизни должен соответствовать вид деятельности, который отвечает текущему развитию его природы. В процессе жизни и деятельности нации формируются ее внутренний характер и природа, а действия, обусловленные природой нации, являются законом ее жизни. Точно так же специфическая природа личности, формирующаяся в процессе жизни человека, определяет образ поведения этой личности, который становится ее жизненным законом. Эти различные законы жизни соединяются вместе, образуя общий идеал Вечного Закона. Именно этот Закон должен стать индивидуальным законом для каждого, кто стремится следовать истинному закону. В период духовного ученичества (брахмачарья) необходимо следовать этому закону, чтобы обрести знание и силу. На этапе домохозяина также следует соблюдать этот закон. А когда человек полностью выполняет этот закон, он становится готов к заключительным этапам – ванапрастха и саньяса. Таково вечное воплощение вечного закона.

Видение Мирового Духа

Наш уважаемый друг Бепин Чандра Пал, касаясь в своей статье, озаглавленной «Банде Матарам», вопроса видения Мирового Духа Арджуной, пишет, что видение Мирового Духа, о котором идет речь в одиннадцатой главе Гиты, является исключительно плодом поэтического воображения. Мы вынуждены не согласиться с этим заявлением. Видение Мирового Духа является неотъемлемым элементом Гиты. Шри Кришна с помощью логики и слова, исполненного знания, рассеял все сомнения, возникшие на этот счет у Арджуны. Но логика и дружеский совет не могут служить прочным основанием знания. Знание обретает прочность только тогда, когда является плодом пережитого. Поэтому, незримо побуждаемый изнутри Божественным, Арджуна выразил свое желание лицезреть Мировой Дух. После того как Арджуна получил это видение, его сомнения рассеялись навсегда. Его разум очистился, и он стал способен воспринять высшую сокровенную тайну Гиты. Знание, которое раскрывает Гита до момента видения Мирового Духа, относится к внешней форме знания, необходимого всякому, кто занят духовными поисками. Все, что раскрывает Гита в последующих главах, относится к наиболее сокровенной Истине, высшей тайне, извечной заповеди. Если мы будем воспринимать описание видения Мирового Духа как поэтическую метафору, то вся глубина и значимость Гиты теряются, а наиболее ценные наставления в Йоге сводятся к набору философских воззрений и поэтических фантазий. Но видение Мирового Духа есть истина, а вовсе не плод фантазии и не поэтическая метафора. Это видение не относится даже к разряду сверхъестественных истин. Поскольку вселенная есть часть Природы, то Вселенская Форма не может быть сверхъестественным явлением. Мировой Дух есть истина каузального, причинного мира, а формы причинного мира доступны видению Йоги. Арджуна, наделенный йогическим видением, созерцал форму Универсального Духа в каузальном мире.

Форма и бесформенность

Почитатели бесформенного Брахмана, не обладающего качествами, воспринимают всякое упоминание о Его качествах и формах как метафору или стилистический прием. Почитатели бесформенного Брахмана, обладающего качествами, отрицают отсутствие у Него атрибутов, основываясь на своей собственной трактовке шастр, и рассматривают всякое упоминание о Его формах не иначе как метафорическое сравнение. Почитатели Брахмана, обладающего формами и атрибутами, не согласны ни с теми, ни с другими. Мы же считаем, что все три позиции отличаются ограниченностью и узостью и порождаются неведением. Ибо те, кто достиг реализации бесформенного Брахмана и Брахмана, обладающего формой, не могут утверждать одно как истину, и отрицать другое как ложь и плод фантазии, пренебрегая, таким образом, высшей достоверностью полученного ими знания и ограничивая бесконечного Брахмана конечными пределами. Действительно, отрицать бесформенность Брахмана и отсутствие у Него атрибутов значит преуменьшать Бога. Но точно так же верно и то, что, отрицая наличие у Брахмана качеств и форм, мы опять-таки преуменьшаем Его. Бог есть Владыка, Творец и Господь. Он не может быть ограничен никакой формой. Но не будучи ограничен ни одной из своих форм, Он также не ограничен и своей бесформенностью. Бог всемогущ. Что может быть более странным, нелепым и невежественным, чем пытаться ограничить Его рамками законов физической Природы, Пространства и Времени? Тем самым мы словно говорим Ему: «Хоть ты и бесконечен, мы не позволим тебе быть конечным, как ты ни старайся, у тебя это не получится, ибо ты связан нашей неопровержимой логикой и аргументами, как Фердинанд колдовскими чарами Просперо»[118] . Бог не связан ни формой, ни отсутствием формы. Тому, кто ищет Его, Он являет себя в определенной форме. И тогда эта форма вмещает Бога во всей Его полноте, хотя в то же время Он пронизывает всю вселенную. Ибо Бог пребывает вне времени и пространства и непостижим для человеческой мысли, выходя за рамки любой логики и аргументации; пространство и время – не более чем Его забавы. Он играет со всеми существами, попавшимися в расставленные Им сети пространства и времени. Но нам никогда не удастся поймать Его в эти сети. Всякий раз, когда мы тщетно пытаемся сделать это с помощью логики и философских аргументов, Великий Шутник ускользает из наших сетей и, улыбаясь, предстает прямо перед нами и позади нас, близкий нам и далекий от нас, и, обескураживая человеческий разум, простирает пред ним свою Вселенскую Форму и вместе с ней – Форму, превосходящую вселенную. Тот, кто утверждает, что познал Его, на самом деле не знает ровным счетом ничего. Тот, кто говорит, что, познав Его, все же не знает Его, обладает истинным знанием.

Вселенская Форма

Видение Вселенской Формы крайне необходимо как для почитателей Шакти и практикующих Карма-йогу, так и для каждого, кто наделен особой миссией и является орудием в руках Всевышнего. Человек может получить божественные полномочия еще до того, как удостоится видения Мирового Духа, но пока он не обладает этим видением, его нельзя считать полностью «уполномоченным» свыше; на нем будет лежать особая печать, но он будет лишен санкции. До момента видения Мирового Духа для человека продолжается период обучения и подготовки к работе. И только после видения Мирового Духа для человека начинается настоящая работа. Это видение приходит к садхакам по-разному в зависимости от особенностей их природы и садханы. Видя в качестве Мирового Духа образ Кали, садхак воспринимает несравненной красоты женственную форму, пронизывающую всю вселенную, единую и в то же время воплощенную во множестве обличий; ее развивающиеся черные волосы застилают все небо непроглядной тьмой; блеск ее сверкающего ятагана, с которого капает кровь, танцует повсюду, слепя глаза; от раскатов ее ужасающего хохота рушатся один за другим миры во вселенной. Эти слова не просто плод поэтического воображения или тщетная попытка передать сверхъестественный опыт языковыми средствами. Это не что иное, как откровение Кали, которая является одной из ипостасей нашей Матери, подлинное и простое, лишенное всякого преувеличения описание того, что предстало перед взором йогина. У Арджуны не было видения Вселенской Формы в виде Кали, у него было видение Мирового Духа в виде Времени-Разрушителя, что, по существу, одно и то же. Он воспринимал это видение не в состоянии транса, при котором отсутствует внешнее сознание, но глазами Йоги. Риши Вьяса без всякого преувеличения описал в точности то, что видел Арджуна. И все это не сон или результат воображения, но истина, живая истина.

Форма каузального мира

В Писаниях говорится о трех различных статусах Духа: Праджня, дух скрытого сверхсознательного всемогущества, присущий состоянию глубокого сна; Тайджаса, Обитатель Светозарного Разума, дух тонкого, внутреннего плана, присущий состоянию сна со сновидениями; Вират, дух «грубого», внешнего плана, присущий состоянию бодрствования. Каждое из этих состояний духа представляет собой отдельный мир: каузальный мир соответствует состоянию глубокого сна; тонкий внутренний мир – состоянию сна со сновидениями; физический мир – состоянию бодрствования. Какое бы решение ни было принято на уровне каузального мира, оно находит свое отражение на уровне тонкого внутреннего мира за пределами пространства и времени и частично осуществляется в физическом мире сообразно с его законами. Шри Кришна говорит Арджуне: «Уже убиты мною Дхритараштры сыновья». Тем не менее, все они в этот момент живые и невредимые находятся на поле боя перед Арджуной. Слова Божества не являются метафорой или ложью, ибо Он говорит о том, что сыновья Дхритараштры убиты Им в каузальном мире; в противном случае их невозможно было бы убить в мире физическом. Наша реальная жизнь протекает в мире каузальном; и лишь слабая тень каузального мира отражается в мире физическом. На каузальном уровне действуют другие законы, отличные от нашего мира, там другое пространство и время, другие имена и формы. Мировой Дух – это форма каузального мира, которая становится зримой в физическом мире для глаз йогина.

Йогическое видение

Что такое йогическое видение? Оно не имеет ничего общего с воображением или поэтическим символизмом. В результате йогической практики человеку становятся доступны три различные силы восприятия: тонкое видение, непосредственное духовное восприятие и йогическое видение. Тонкое видение позволяет воспринимать ментальные образы во время сна или в бодрствующем состоянии. С помощью непосредственного духовного восприятия мы видим в состоянии транса различные образы и символические значения имен и форм, принадлежащих тонкому и каузальному мирам, отраженным на уровне нашего внутреннего ментального «неба». Йогическое видение дает возможность воспринимать имена и формы каузального мира как в состоянии транса, так и в обычном бодрствующем состоянии с помощью физического органа зрения. Если физический глаз начинает видеть то, что обычно ему недоступно, это следует расценивать как результат проявления йогического видения. Арджуна созерцал Мировой Дух на уровне каузального мира в бодрствующем состоянии и был избавлен от всех сомнений. Хотя зрелище Мирового Духа не относится к разряду истин, доступных восприятию физическими органами чувств, оно превосходит любую физическую истину и не является вымыслом, иллюзией или поэтическим символом.

Бхагавадгита: введение

Предисловие

Бхагавадгита занимает первое место среди известных миру священных писаний. Знание, в краткой форме изложенное на страницах Гиты, есть наивысшее и сокровеннейшее знание. Закон правильной жизни, дхарма, провозглашаемый в Гите, охватывает все прочие законы праведного бытия и является их основой. Указанный в Гите путь трудов, посвященных Богу, есть извечный путь, которым наш мир восходит к высотам Духа.

Гита – словно бездонный океан, хранящий в своих глубинах несметные сокровища. Можно потратить всю жизнь, пытаясь измерить эти пучины, и так и не добраться до самого дна. Даже и сотни лет прилежных исследований не хватит, чтобы собрать тысячную часть сокрытых в Гите бесчисленных сокровищ. Но тот, кому удастся добыть хотя бы малую толику этих богатств, из бедняка превратится в богача, из мыслителя – в мудреца, из ненавидящего Бога – в Его страстного поклонника; а могучий герой, вооруженный знанием, почерпнутым в Гите, сможет беспрепятственно осуществить цель своей жизни.

Бхагавадгита – это нескончаемый источник бесценных богатств, и даже если беспрерывно вычерпывать их столетие за столетием, все равно грядущим поколениям всегда удастся найти в ней новые несметные сокровища, приводящие в изумление и восторг.

Вот что такое Бхагавадгита, Книга, наполненная глубоким оккультным знанием. И в то же время она написана ясным языком и простым стилем, а смысл изложения легко угадывается, хотя есть в ней и более глубинные и труднопостижимые тайны. Но даже от одного скольжения по поверхности ее бездонных вод, не углубляясь в их толщу, вы испытаете прилив сил и почувствуете радость. Просто прогуливаясь в окрестностях этой золотоносной шахты и не спускаясь под землю, вы найдете в траве золотые самородки, которые обеспечат вам безбедное существование до конца ваших дней.

К Бхагавадгите написаны тысячи комментариев, но люди всегда будут нуждаться во все новых и новых толкованиях этой Книги. Никогда не отыщется такой выдающийся ученый или мудрец, который мог бы написать исчерпывающий, всеобъемлющий, удовлетворяющий всех и на все времена комментарий к Гите. Даже поднявшись к предельным высотам наших интеллектуальных способностей, мы сможем объять своим разумом и осмыслить лишь немногие грани этого великого знания. Углубившись в практику йоги и восходя от вершины к вершине на пути не мотивированных желанием действий, мы сможем лишь констатировать, что нам удалось на практике и в жизни постичь немногие из тех учений и истин, что содержатся в Гите.

Цель, с которой автор этих строк предлагает читателю нижеследующие очерки, – прокомментировать и истолковать текст Бхагавадгиты и то значение Гиты, которое он открыл для себя в результате осмысления, подкрепленного собственным опытом и практикой, чтобы помочь разобраться в ней другим, независимо от того, сколь немногое смог осуществить на практике сам автор и как мало ему удалось продвинуться по пути действий.

Рассказчик

Для того чтобы понять смысл и цель, которую ставит перед собой Гита, прежде всего необходимо уточнить, кто является рассказчиком и кто слушателем, а также в какое время и при каких обстоятельствах происходит изложение. Рассказчик, Повествующий – это сам Господь Шри Кришна, слушатель – Его друг и величайший герой Арджуна. Повествование происходит в преддверии страшной, кровопролитной битвы на поле Курукшетры.

Многие утверждают, что Махабхарата – это лишь символ: Шри Кришна олицетворяет Бога, Арджуна – человеческую душу, сыновья Дхритараштры – внутренних врагов прогресса человеческой души, а армия Пандавов – силы, способствующие освобождению души. Истолковывать таким образом Махабхарату – значит принижать ее значение и место в ряду мировых литературных памятников и сводить на нет глубокий и важный смысл, заложенный в Гите, ее роль путеводной звезды в жизни всякого человека действия и ее высокое учение, способствующее прогрессу человечества. Сражение на поле Курукшетры – это не только фон, на котором разворачивается действие Гиты; это главный сюжетный мотив произведения и наилучшее из условий для исполнения закона, предписываемого Гитой. Понимание битвы на поле Курукшетры как символа сводит основной закон Гиты не к активной позиции человека-героя, которой нужно придерживаться в жизни, а к пассивной аскетической созерцательности, неприемлемой в обычном мирском бытии.

Шри Кришна является Рассказчиком. В священных писаниях говорится, что Шри Кришна есть сам Господь Бог. В Гите Шри Кришна сам объявляет себя Богом. Там сказано, что, согласно учению об Аватарах (глава IV) и доктрине Вибхути (глава X), Бог скрыто обитает в телах всех существ, до определенной степени обнаруживает себя через проявления силы в некоторых выдающихся существах и воплощается во всей своей полноте в личности Шри Кришны. Многие полагают, что Шри Кришна, Арджуна и Курукшетра – не более чем метафоры и что для понимания истинного смысла Гиты необходимо пренебречь ими. Но мы не можем отбросить эту часть учения. Если принять доктрину Аватаров, то как можно пренебречь Шри Кришной? Таким образом, сам Бог возвещает свое учение и передает свое знание.

Шри Кришна – Аватар. Воплотившись в человеке, он принял закон человеческого тела, разума и духа и в соответствии с этим ведет свою игру, лилу. Если мы сможем уловить и очевидное, и сокровенное значение этой игры, то нам будет нетрудно понять смысл, цели и методы игры вселенской. Главная характерная черта этой великой игры заключается в действии, вытекающем из всеобъемлющего знания. Что это за знание, которое стоит за действием и за всей игрой, – раскрывается в повествовании Гиты.

Шри Кришна Махабхараты – это герой действия, великий йогин и выдающийся светский правитель, основатель империи, государственный деятель и воин, познавший Брахмана в физическом теле кшатрия. Его жизнь является несравненным примером манифестации и таинственной игры Верховной Силы, Махашакти. Гита несет в себе объяснение этой тайны.

Шри Кришна – Господь проявленных миров, вселенский Васудэва. Но при этом, скрывая свое величие, Он вступает в игру и входит с людьми в отношения отца и сына, брата и мужа, соратника, друга и врага. Его жизнь таит в себе высший секрет арийского знания и сокровенный смысл подвижнического пути божественной любви и преданности, основные принципы которых также освещаются в учении Гиты.

Воплощение Шри Кришны имеет место на стыке двух эпох: Двапара-юги и Кали-юги. В каждом эволюционном цикле, кальпе, Бог всегда воплощается во всей своей полноте на подобной границе эпох. Кали-юга является одновременно наихудшей и наилучшей из четырех эпох мирового цикла. Эта эпоха несет на себе печать всесильной власти демона Кали, главного врага человеческого прогресса, склоняющего людской род к пороку и греху. Наибольшая деградация и падение нравов происходят в человеческом обществе именно в период правления демона Кали. Но этот период отмечен также возрастающей силой, обретаемой в борьбе с препятствиями; кроме того, разрушение старого мира влечет за собой возникновение нового. И это тоже характерная черта Кали-юги. Бурный рост элементов зла, которые должны быть уничтожены в ходе земной эволюции, приводит в итоге к их гибели. С другой стороны, в эту эпоху засеваются и дают всходы семена нового мира, которые впоследствии превращаются в деревья Сатья-юги, эпохи Истины, следующей за веком Кали. Более того, подобно тому как в астрологии движение всех планет по небосводу находит отражение в соответствующих субпериодах в пределах общего периода вращения каждой отдельной планеты, так же и в Кали-юге можно выделить четыре последовательных субпериода, соответствующие четырем эпохам Сатья, Трета, Двапара и Кали. Этот циклический ритм земной истории приводит к тому, что в ходе Кали-юги наблюдаются период великого падения, сменяющийся периодом восходящего движения, а затем еще одно великое падение и снова могучее устремление ввысь. Все это служит целям Господа. На стыке Двапара-юги и Кали-юги Бог посредством своей инкарнации создает условия для необузданного разгула зла, затем искореняет это зло, засевает семена добра и создает благоприятные условия для их произрастания; затем начинается эпоха Кали. Шри Кришна запечатлел в Гите сокровенное знание и практический метод, с помощью которого можно установить эпоху Истины, Сатья-югу. Когда наступит время субпериода Сатьи в эпохе Кали, то всемирное распространение закона, изложенного в Гите, станет неизбежным. Теперь это время пришло, поэтому сейчас можно наблюдать признание Гиты широкими слоями общества в самых разных странах, тогда как раньше о ней знали лишь немногие ученые мужи.

Поэтому невозможно отделить Шри Кришну как Повествующего от Его Слова, от Гиты. Шри Кришна и Гита – одно целое, Гита – это сам Шри Кришна в Его форме Слова.

Слушатель и ученик

Ученик, воспринимающий знание, изложенное в Гите, – это могучий герой Арджуна, сын великого Бога Индры и лучший из рода Пандавов. Как трудно раскрыть подлинное значение и скрытый смысл Гиты, игнорируя Рассказчика, так же сложно и постичь глубину Гиты, упустив из вида фигуру слушателя.

Арджуна – близкий друг Шри Кришны. В соответствии со своими способностями и действиями, совершенными в прошлом, современники Шри Кришны, которые низошли на землю, чтобы принять участие в Его земной миссии, устанавливают с Ним, Всевышним Пурушоттамой[119] в человеческом обличье, различные отношения. Уддхава – преданный последователь Шри Кришны, Сатьяки – Его верный спутник, царь Юдхиштхира – родственник и друг, внемлющий советам Шри Кришны; но никто не смог установить с Шри Кришной таких близких отношений, как Арджуна. У Шри Кришны и Арджуны сложились самые близкие и доверительные отношения, какие только могут существовать между двумя мужчинами одного возраста. Арджуна – брат Шри Кришны, Его ближайший друг, муж Его сестры Субхадры, любимой Им и дорогой Его сердцу. В четвертой главе Господь отмечает, что именно эта близость в отношениях с Арджуной явилась причиной, по которой Он избрал Арджуну для того, чтобы раскрыть ему наивысшую тайну Гиты:

sa evāyaṁ mayā te’dya yogaḥ proktaḥ purātanaḥ

bhakto’si me sakhā ceti rahasyaṁ hyetaduttamam

«Эту забытую древнюю йогу Я ныне тебе возвещаю, ибо ты преданный друг Мой ближайший; в ней – наивысшая, наиценнейшая тайна вселенной». Это утверждение вновь повторяется в главе восемнадцатой, где объясняется основной принцип Карма-йоги, которая является краеугольным камнем Гиты:

sarva-guhyatamaṁ bhūyaḥ śṛṇu me paramaṁ vacaḥ

iṣṭo’si me dṛḍhamiti tato vakṣyāmi te hitam

«Снова внемли Моему наивысшему, самому тайному Слову. Дорог ты мне бесконечно, вот почему пред тобою открою Я путь совершенный». Два приведенных стиха соответствуют по духу ведическим писаниям, например таким строкам из Катха Упанишады:

nāyamātmā pravacanena labhyo

na medhayā na bahunā śrutena

yameva eṣa vṛṇutte tena labhyas —

tasyaiṣa ātmā vṛṇute tanūṁ svām

«Дух сей Всевышний постичь невозможно, ни изучая философов книги, ни напрягая свой разум, ни углубляясь в премудрость писанья. Тот лишь Его постигает, кто избран окажется Богом самим; только ему одному Дух сей Всевышний плоть открывает свою». Поэтому именно такой избранник, способный установить с Богом близкие и задушевные отношения, оказывается подготовленным к восприятию знания, изложенного в Гите.

Отсюда вытекает еще одно очень важное заключение. Бог избрал Арджуну, ибо тот был одновременно и его другом, и преданным последователем, бхактой. Существуют разные формы проявления преданности. Обычно преданность ассоциируется у нас с отношениями между учителем и учеником. Эти взаимоотношения, конечно, отмечены любовью, но, как правило, их отличительной чертой является еще и послушание, уважение и слепая преданность ученика. Но между друзьями не принято выказывать почитание друг друга. Они шутят, играют и забавляются вместе. Хотя их отношения и носят ласковый, любовный характер, шутки ради друзья могут позволять себе подтрунивать друг над другом, потешаться и даже демонстрировать неуважение по отношению друг к другу, бранить друг друга и предъявлять необоснованные требования. Они не всегда слушаются друг друга; и даже если один из них следует совету другого, признавая его глубокую мудрость и добрую волю, то такое признание авторитета не происходит вслепую и может сопровождаться спорами, сомнениями, а иногда даже несогласием и протестом. Первое, чему следует научиться в дружбе, это оставить всякий страх; второе – забыть о внешних знаках уважения и внимания. Первое и последнее слово в дружбе остается за любовью. Лишь тот способен воспринять знание, заложенное в Гите, кто может видеть в этом проявленном мире выражение сладостной таинственной игры, исполненной любви и блаженства, кто избрал Бога своим товарищем по беспечным забавам и связал себя с Ним узами дружбы. Только тот в состоянии постичь знание, сокрытое в Гите, кто осознал беспредельное могущество Бога, необъятную глубину Его мудрости и Его устрашающее величие, но не подавлен и не устрашен и может играть с Ним и забавляться без страха и с улыбкой на лице.

Дружеские отношения, как часть игры, могут включать в себя множество всевозможных оттенков. Взаимоотношения учителя и ученика, когда они основаны на дружбе, приобретают очень нежный и ласковый характер. Именно такими были отношения Арджуны и Шри Кришны к моменту событий, о которых повествует Гита. «Ты лучший из друзей моих, желающий мне блага, так у кого ж еще искать мне утешенья? Мой разум помутился и лишился силы, меня гнетет ответственности бремя. В сомненьях потерялся я, не знаю, что мне делать, сраженный неизбывным горьким горем. Избавь же ты меня от тягостных сомнений, от горя исцели, совет мне дай. Тебе судьбу свою вверяю я и в этом мире, и в иных вселенных». В таком настроении обращается Арджуна к Другу и Помощнику человечества, желая получить от Него необходимое знание. Отношения матери и ребенка также могут стать частью отношений между друзьями. Старший по возрасту и умудренный опытом проявляет любовь по отношению к молодому и неискушенному другу, подобно матери, заботливо оберегает младшего и неопытного друга от подстерегающих его опасностей и зла. Шри Кришна также проявляет этот аспект материнской любви по отношению к своему другу. Для дружеских взаимоотношений может быть характерной не только глубина материнской любви, но также и восторженная радость любви супружеской. Друзья всегда стремятся находиться в обществе друг друга, страдают от разлуки, радуются каждому ласковому, ободряющему прикосновению друга и счастливы даже пожертвовать своей жизнью ради друга. Служение, становясь частью дружеских отношений, также наполняется особой сладостью и любовью. Как уже было сказано выше, чем более доверительные и задушевные отношения человек сможет установить с Всевышним Божеством, тем крепче будет их дружба и тем большую способность обретет человек к восприятию знания, заложенного в Гите.

Арджуна, друг Кришны, – главное действующее лицо Махабхараты. Главное же учение Гиты – это учение о йоге божественных действий и трудов. Три пути: знания, преданности и действий – не противоречат друг другу. Учение Гиты заключается в том, что человек, следуя по пути трудов, должен положить в основу своих действий знание и опираться на силу, даруемую преданностью, действовать во имя целей, предначертанных Богом, согласно Его воле и в неразрывном единстве с Ним. Те же, кто боится мирских печалей, терзается отвращением к жизни, вайрагья, кто потерял интерес к божественной игре и стремится уйти от нее, укрывшись в объятиях Бесконечности, идут другой дорогой. Подобные чувства или желания были чужды Арджуне, могучему воину и бесстрашному герою. Шри Кришна открыл свою высшую тайну не умиротворенному аскету и не умудренному философу, он выбрал для этого не брамина, связанного обетом ненасилия, а кшатрия, могучего и отважного воина, именно его он счел способным воспринять это несравненное знание. Только тот в состоянии постичь глубочайшие секреты этого учения, кто может спокойно воспринимать победы и поражения на поле битвы жизни. Тому, кто силой обделен, Всевышний этот Дух познать не суждено: nāyamātmā balahīnena labhyaḥ. Только тот, кто взращивает в себе стремление обрести Бога, предпочитая его желанию освобождения, мумукшутва, может испытать присутствие Бога, осознать бесконечную свободу своей истинной природы и будет в силах отказаться даже и от желания достичь освобождения как от последнего прибежища Неведения. Только тот, кто, преодолев тамасические и раджасические формы проявления эгоизма, не желает покоряться даже саттвическим узам эго, способен выйти за пределы качеств-гун Природы, гунатита. Арджуна исчерпал свои раджасические наклонности, следуя закону кшатриев, и в то же время, приняв для себя саттвический идеал, придал своей раджасической энергии саттвический характер. Человек такого склада является идеальным для восприятия учения Гиты.

Арджуна не относился к числу лучших среди своих великих современников. В сфере духовного знания первенство принадлежало Вьясе, а в области мирских познаний того времени – Бхишме. По своей устремленности к знанию не было равных царю Дхритараштре и Видуре. С Юдхиштхирой никто не мог сравниться в святости и саттвической чистоте, и не было никого равных Уддхаве и Акруре в преданности Богу. Карна, старший брат Арджуны, превосходил всех воинов по природной силе и доблести. И тем не менее, Господь и Владыка всех миров избрал именно Арджуну. Именно в его руки Он вложил божественное оружие, такое, как лук Гандива, и именно ему даровал вечную победу. Именно руками Арджуны Господь поверг многие тысячи славнейших и доблестнейших воинов Индии, а затем Он основал непобедимую империю Юдхиштхиры как награду за доблестные подвиги Арджуны. Наконец, именно Арджуну Господь избрал как единственного достойного восприемника высшего знания Гиты. Арджуна, и только он – герой и главное действующее лицо Махабхараты; в каждой главе этого бессмертного эпоса воздаются почести Арджуне и прославляется его имя. Такое восхваление Арджуны – вовсе не результат незаслуженного, предвзятого к нему отношения со стороны Всевышнего Божественного или великого Вьясы, автора Махабхараты. Арджуна занял подобающее ему высокое место благодаря своей совершенной вере и способности полностью предать себя в руки Божественного. Кто способен безоговорочно и с безусловной верой отдать себя на волю Всевышнего, не требуя ничего взамен, переложив на Его плечи ответственность за свое благополучие или бедствование, радости или горести, добродетели или грехи; кто хочет следовать Его велениям, а не своим привязанностям к дорогим сердцу трудам и деяниям; кто повинуется Его воле, а не стремится к удовлетворению своих эгоистических наклонностей; кто для исполнения Его миссии принимает ниспосланные Им качества и устремления, вместо того чтобы жадно цепляться за те черты и склонности, которые нравятся ему самому, – тот самоотверженный и исполненный веры карма-йогин, который становится ближайшим другом Всевышнего и совершенным орудием Его Силы, непогрешимо выполняющим Его великую миссию в этом мире. Магомет, основатель ислама, относился к числу наивысших йогинов такого рода. Арджуна также был всегда готов приложить усилия для такой самоотдачи, именно поэтому он и снискал любовь и расположение Шри Кришны. Лишь тот, кто прилагает серьезные усилия для самоотдачи Божественному, способен постичь учение Гиты. Шри Кришна становится Учителем и Другом такого человека и берет на себя всю ответственность за его судьбу как в этом мире, так и в иных вселенных.

Обстоятельства повествования

Для того чтобы полностью понять мотивы и причины тех или иных действий и слов человека, необходимо знать условия и обстоятельства, в которых совершались эти действия или произносились эти слова. Откровение Гиты было дано Господом в момент начала великого сражения на поле Курукшетры, когда в воздухе стали проноситься первые стрелы и копья. У многих этот факт вызывает недоумение и даже раздражение, ибо они считают, что подобные обстоятельства вовсе не годятся для откровения высшего знания и выбраны автором по недосмотру или недомыслию. Но на самом деле Шри Кришна открыл перед Арджуной знание Гиты в совершенно определенный момент, в определенной ситуации и именно тогда, когда тот находился в определенном внутреннем состоянии. И сделал это Шри Кришна с полным осознанием времени, места и сложившихся обстоятельств.

Итак, время изложения соответствует началу битвы. Те, кто не воспитали в себе или не проверили в могучем потоке действия своих героических качеств и силы духа, никогда не смогут воспринять знание, содержащееся в Гите. Более того, это высшее знание могут обрести только те, кто вступил на великий и трудный путь, неизбежно сопряженный с множеством препятствий, с ожесточенным вражеским сопротивлением, страхом падений и преткновений и опасением неудачи. Когда идущий по этому пути и преодолевающий на нем преграды приближается к обретению божественной силы, то именно в этот момент, для того чтобы позволить такому герою совершить последний шаг к цели, во имя успешного осуществления им божественной миссии дается знание Гиты. В своей Йоге действий Гита утверждает основы пути к Богу. Знание рождается из трудов, исполненных веры и преданности. Поэтому тот, кто идет дорогой, указанной Гитой, не оставляет своего пути, чтобы обрести видение Бога в уединенной отшельнической обители или в тихом, удаленном от мирской суеты месте; небесный Свет своим сиянием озаряет для него весь мир, а всемогущее сладостное Слово внезапно ласкает его слух среди шума и суматохи повседневных дел.

Место события – поле сражения, на котором сошлись для битвы две противоборствующие армии. К тем, кто следует этим путем, кто посвящает себя деятельности такого рода, высшее озарение и обретение совершенной реализации, йога-сиддхи, зачастую приходит абсолютно неожиданно, в самый напряженный и критический момент, определяющий дальнейший ход их судьбы в том или ином направлении в зависимости от природы их действий. Высшее знание не препятствует действию, но неразрывно связано с ним. Без сомнения, знание нисходит на нас также и во время медитации, в уединении, когда мы отрешаемся от своего человеческого «я», – именно поэтому мудрецы любят уединение. Но последователь йоги Гиты в состоянии настолько отделить себя от своих инструментальных средств: разума, жизни и тела, – что может наслаждаться уединением, находясь в толпе народа, предаваться покою среди шума, испытывать высшее умиротворение, будучи вовлеченным в водоворот активных действий. Его внутренняя жизнь не подвержена влиянию внешних событий, наоборот, он управляет окружающей ситуацией силой своего внутреннего состояния. Обычный йогин боится жизни и бежит от нее, предаваясь практике йоги под защитой стен ашрама. Но для карма-йогина сама жизнь и есть ашрам. Обычный йогин стремится к внешнему покою и тишине, а все, что нарушает этот покой, мешает его внутренней аскезе. Карма-йогин наслаждается безграничным внутренним покоем и тишиной; и это состояние только еще больше углубляется в окружении суеты и шума внешней жизни; никакие внешние раздражители не могут нарушить внутреннюю аскезу карма-йогина, она остается непоколебленной. Многие выражают удивление по поводу того, как вообще диалог Шри Кришны и Арджуны мог происходить на поле брани между двух войск, сходящихся для битвы. Но этот диалог действительно был возможен благодаря йогической силе. Именно благодаря силе Йоги внутри у Шри Кришны и Арджуны, а также и вокруг них, царил такой могучий покой, что даже грохот битвы не мог нарушить этого покоя и помешать им вести беседу. В этом заключено еще одно духовное учение, применимое к сфере действий. Те, кто практикует йогу Гиты, наиболее искусны в действиях и в то же время не испытывают привязанности к тому, что они делают. В самый разгар своей работы они могут услышать внутренний призыв своего «Я», отказаться от внешних действий и предаться йоге и внутренней аскезе. Они знают, что всю работу выполняет Бог, Ему же принадлежат и плоды трудов, а человек – только орудие. Поэтому они не беспокоятся о плодах своих дел. Им также известно, что внутренний призыв приходит, чтобы способствовать продвижению в йоге действий, прогрессу в работе и преумножению знания и силы. И потому они не боятся оставить свою деятельность, ибо знают, что на поприще духовных поисков не может быть напрасно потерянного времени.

Первоначальное настроение Арджуны обусловлено последними сомнениями карма-йогина. Под давлением жизненных проблем, проблемы страдания и удовольствия, проблемы греха и добродетели, многие приходят к заключению, что единственный путь к благу лежит через уход и бегство от мирской жизни, и прославляют добродетели аскетического отречения от жизни, вайрагья, и отказа от всякой деятельности. Господь Будда учил, что этот мир непостоянен и полон страданий, и показал людям путь к достижению Нирваны. Другие, подобно Иисусу и Толстому, были ярыми противниками войны, которая издревле была одним из основных законов этого мира, и брака, без которого прекратился бы род человеческий. Аскеты считают, что труд сам по себе есть результат неведения, и призывают отречься от невежества, отказаться от всякой работы и пребывать в покое и бездействии. Сторонники Адвайты учат, что этот мир есть абсолютная иллюзия и что необходимо полностью раствориться в Брахмане. К чему тогда весь этот мир и эта жизнь? Если Бог существует, то для чего Он совершает этот бессмысленный и бесполезный труд, как несмышленый младенец? Зачем он затеял эту пустую шутку? Если существует только Дух, если наш мир – просто иллюзия, то чего ради Дух навязывает этот дурной сон своему чистому бытию? Атеист утверждает, что нет ни Бога, ни Духа, а есть лишь слепое действие слепой силы. Но, кто на самом деле так считает, кому принадлежит эта сила, откуда она взялась и почему она слепа и невежественна? Ни христиане, ни буддисты, ни последователи Адвайты, ни атеисты и ни ученые не смогли дать удовлетворительного ответа на эти вопросы. Все они хранят молчание и уходят от ответа на главный вопрос, делая вид, что его нет. И лишь Упанишады и Гита дают прямой ответ на этот вопрос, не желая уклоняться от него. Именно поэтому песнь Гиты и звучит на поле битвы, на поле Курукшетры. Страшное мирское деяние – убийство наставников, братьев и соплеменников – такова была цель этой войны. Перед началом сражения, унесшего тысячи жизней, Арджуна отбрасывает в отчаянии божественный лук, не зная, как поступить, и восклицает сокрушенно:

tat kiṁ karmaṇi ghore māṁ niyojayasi Keśava

«Зачем ты к ужасному делу меня побуждаешь, Кешава?» В ответ на этот вопрос среди грохота битвы громовыми раскатами звучит могучая песнь-ответ из уст Бога:

kuru karmaiva tasmāt tvaṁ pūrvaiḥ pūrvataraṁ kṛtam

yogasthaḥ kuru karmāṇi saṅgaṁ tyaktvā dhanañjaya

buddhiyukto jahātīha ubhe sukṛtaduṣkṛte

tasmād yogāya yujyasva yogaḥ karmasu kauśalam

asakto hyācaran karma param āpnoti pūruṣaḥ

mayi sarvāṇi karmāṇi saṁnyasyādhyātmacetasā

nirāśīrnirmamo bhūtvā yuddhyasva vigatajvaraḥ

gatasaṅgasya muktasya jñānāvasthitacetasaḥ

yajñāyācarataḥ karma samagraṁ pravilīyate

ajñānenā vṛtam jñānaṁ tena muhyanti jantavaḥ

bhoktāraṁ yajñatapasāṁ sarvalokamaheśvaram

suhṛdam sarvabhūtānāṁ jñātvā māṁ śāntim ṛcchati

mayā hatāṁstvaṁ jahi mā vyathiṣṭhā

yuddhyasva jetāsi raṇe sapatnān

yasya nāhaṁkṛto bhāvo buddhiryasya na lipyate

hatvāpi sa imānlokān na hanti na nibadhyate

«Так продолжай деянья совершать; все то, что предки делали твои, теперь и ты исполнить должен… Все, что вершишь ты, делай в единеньи с Богом, отринув все привязанности прочь… Кто ум и волю в йоге утвердил, тот даже и в деяниях своих и грех, и добродетель превосходит. Так постарайся укрепиться в йоге, ведь йога – лучшее из средств для исполнения деяний… Кто действия свершает отрешенно, тот непременно достигает Бога… Так вверь же Мне все действия свои, исполнясь в сердце знанья; желанье победи, отвергни эгоизм – и от печали ты освободишься; иди же в бой… Кто стал свободен, кто преодолел в себе привязанностей узы, чей разум неотступно пребывает в знаньи, кто совершает действия как жертвоприношенье – все действия того, не став причиной уз, всецело поглощаются во Мне… То знанье, что внутри у всех существ таится, неведенья покровами сокрыто. И потому они впадают в заблужденье, испытывая двойственностей смену: печаль и радость, грех и добродетель… Познание Меня, как Господа миров, как властелина всех трудов, для чьей услады существуют и действия, и жертва, и аскеза, как друга и любимца всех существ, – дает покой всевышний… И Я уже сразил врагов твоих, а ты лишь инструмент в Моих руках, чтоб уничтожить их; так не печалься, смело в бой вступай и победишь противников ты в битве… Чье внутреннее существо от эгоизма обрело свободу, чей ум и воля не подвержены привязанностей узам, хотя б ему пришлось весь мир разрушить, – тот, проливая кровь, не убивает, и узами греха не связан он…»

Здесь нет ни малейшего признака уклонения от главного вопроса или его замалчивания. Проблема ясно определена. Что есть Бог, что есть мир и жизнь, каков правильный путь в жизни? На все эти вопросы в Гите вкратце даны ответы. И тем не менее ее цель – это не проповедь аскетизма; Гита призывает следовать путем действий. И в этом универсальная ценность Гиты.

Бхагавадгита: Глава I

Dhṛitarāṣṭra uvāca

dharmakṣetre kurukṣetre samavetā yuyutsavaḥ

māmakāḥ pāṇḍavāścaiva kimakurvata sañjaya (1)

Дхритараштра сказал:

Что, о Санджая, свершили Пандавы и воины наши, для битвы сойдясь на поле святом Курукшетры?

Sañjaya uvāca

dṛṣṭvā tu pāṇḍavānīkaṁ vyūḍhāṃ duryodhanastadā

ācāryamupasaṇgamya rājā vacanamabravīt (2)

Санджая сказал:

Царь Дурьодхана тогда молвил наставнику слово, взором окинув строй боевой готовых к сраженью Пандавов:

paśyaitaṁ pāṇḍuputrāṇāmācārya mahatīṁ camūm

vyḍhāṁ drupadaputreṇa tava śiṣyeṇa dhīmatā (3)

«Смотри, о Учитель, на эту могучую силу Пандавов, что Дхриштадьюмной, сыном Друпады, учеником твоим мудрым построена к бою и ринуться в битву готова.

atra śūrā maheṣvāsā bhīmārjunasamā yudhi

yuyudhāno virātaśca drupadaśca mahārathāḥ (4)

dhṛṣṭaketuścekitānaḥ kāśirājaśca vīryavān

purujit kuntibhojaśca śaibyaśca narapuṇgavaḥ (5)

yudhāmanyuśca vikrānta uttamaujaśca viryavān

saubhadro draupadeyāśca sarva eva mahārathāḥ (6)

В полчище этом огромном есть боевые герои, лучники славные есть, такие как Бхима с Арджуной, – вот Ююдхана, Вирата, Друпада, воин великий. Вот Дхриштакету и Чекитана, и витязь могучий – царь Каши, вот Пуруджит, Кунтибходжа и Шайбья, лучший из лучших, и удалой Юдхаманью, и Уттамауджа могучий, и Абхиманью, сын несравненный Субхадры, также сыны Драупади, воины славные все.

asmākantu viśiṣṭā ye tānnibodha dvijottama

nāyakā mama sainyasya sañjñārthaṁ tān bravīmi te (7)

Лучших из воинов наших, владеющих силой великой, также узнай, о дваждырожденный, войска вождей моего – их назову я тебе для сравненья:

bhavān bhīṣmaśca karṇaśca kṛpaśca samitiñjayaḥ

aśvatthāmā vikarṇaśca saumadattirjayadrathaḥ (8)

anye ca bahavaḥ śūrā madarthe tyaktajīvitāḥ

nānāśastrapraharaṇāḥ sarve yuddhaviśāradāḥ (9)

Сам ты и Бхишма, Карна и Крипа непобедимый, и Ашваттхаман, Викарна и Бхуришрава, сын Сомадатты, и Джаядратха – также и много других воителей храбрых, ради меня презревших привязанность к жизни. Все они боя искусством владеют блестяще и обращаться умеют с оружием разным.

aparyāptaṁ tadasmākaṁ balaṁ bhīṣhmābhirakṣitam

paryāptaṁ tvidameteṣāṁ balaṁ bhīmābhirakṣitam (10)

Сила и мощь наших войск, возглавляемых Бхишмой, не знает предела; сила же наших противников меньше, и вся их надежда – один только Бхима.

ayaneṣu ca sarveṣu yathābhāgamavasthitāḥ

bhīṣmamevābhirakṣantu bhavantaḥ sarva eva hi (11)

Все вы поэтому Бхишму должны защищать неотступно – каждый на месте своем, где вам следует быть в битве на поле сраженья».

tasya sanjanayan harṣaṁ kuruvṛddhaḥ pitāmahaḥ

siṁhanādaṁ vinadyoccaiḥ śaṅkhaṁ dadhmau pratāpavān (12)

И, чтоб взбодрить Дурьодхану, Бхишма, старейшина меж Кауравов, клич боевой испустил, прогремевший над полем сраженья, и протрубил что есть мочи в раковину боевую.

tataḥ śaṅkhāśca bheryaśca panavānakagomukhāḥ

sahasaivābhyahanyanta sa śabdastumulo’bhavat (13)

Тотчас в ответ ему раковины затрубили, грянули горны, забили бубны и барабаны – шумом ужасным наполнилось бранное поле.

tataḥ śvetairhayaire yuktemahati syandane sthitau

mādhavaḥ pāṇḍavaścaiva divyau śaṇkhau pradadhmatuḥ (14)

Тотчас в огромной своей колеснице, влекомой упряжкой коней белоснежных, Кришна и сын мощнодланный Панду Арджуна в раковины божественные затрубили.

pāñcajanyaṁ hṛśīkeṣo devadattaṁ dhananjayaḥ

pauṇḍraṁ dadhnau mahāśaṅkhaṁ bhīmakarmā vṛkodaraḥ (15)

В раковину Панчаджанью вострубил Хришикеша[120] , Арджуна – в раковину Дэвадатту, Бхима же, ужас вселяющий, грянул в могучую раковину Паундру.

anantavijayaṁ rājā kuntīputro yudhiṣṭhiraḥ

nakulaḥ sahadevaśca sughoṣamaṇipuṣpakau (16)

Царь Юдхиштхира, сын Кунти, трубил в Анантавиджаю, Накула и Сахадэва – в Сугхошу и Манипушпаку.

kāśyaśca parameṣvāsaḥ śikhaṇḍi ca mahārathaḥ

dhṛṣṭadyumno virāṭaśca sātyakiścāparajitaḥ (17)

drupado draupadeyāśca sarvaśaḥ pṛthivīpate

saubhadraśca mahābāhuḥ śaṅkhān dadhmuḥ pṛthak pṛthak (18)

Лучник великий, царь Каши, и доблестный воин Шикханди, и Дхриштадьюмна, и непобедимый Сатьяки, Друпада и сыновья Драупади, и сын долгорукий Субхадры – все они в раковины свои грянули разом.

sa ghoṣo dhārtarāṣṭrāṇāṁ hṛdayāni vyadārayat

nabhaśca pṛthivīñcaiva tumulo’vyanunādayan (19)

Этот грохочущий отклик пронесся, тревожа и землю, и небо; и словно бы разорвались сердца сыновей Дхритараштры.

atha vyavasthitān dṛṣṭvā dhārtarāṣṭrān kapidhvajaḥ

pravṛtte śastrasampāte dhanurudyamya pāṇḍavaḥ

hṛsīkeśaṁ tadā’vākyamidamāha mahīpate (20)

И вот, когда уже посланы были первые стрелы, Арджуна, сын Панду, поднял свой лук и промолвил такие слова Хришикеше:

Arjuna uvāca

senayorubhayormadhye rathaṁ sthāpaya me’acyuta (21)

yāvadetānnirīkṣe’haṁ yoddhukāmānavasthitān

kairmayā saha yoddhavyamasmin raṇasamudyame (22)

yotsyamānānavekṣe’haṁ ya ete’tra samāgatāḥ

dhārtarāṣṭrasya durbuddheryuddhe priyacikīrṣavaḥ (23)

Арджуна сказал:

«О безупречный, между двух войск останови ты мою колесницу, чтоб разглядеть я противников мог, жаждущих боя. Всех я увидеть хочу, кто собрался на битву, всех, кто на поле сраженья готов отстоять умысел злой Дурьодханы, Дхритараштры порочного сына».

Sañjaya uvāca

evamukto hṛṣīkeśo guḍākeśena bhārata

senayorubhayormadhye sthāpayitvā rathottamam (24)

bhīṣmadroṇapramukhataḥ sarveṣāñca mahīkṣitām

uvāca pārtha paśyaitān samavetān kurūniti (25)

Санджая сказал:

И Хришикеша, вняв этой речи Арджуны, чудную остановил колесницу между двух ратей враждебных и, перед Бхишмою встав, перед Дроной и всеми другими доблестными мужами, молвил: «О Партха, узри же всех Куру, собравшихся здесь ради битвы».

tatrāpaśyat sthitānpārthaḥ pitṝnatha pitāmahān

ācāryānmātulānbhrātṛnputrānpautrānsakhīṁstathā

śvaśurān suhṛdaścaiva senayorubhayorapi (26)

И увидал тогда Партха идущих на смертную битву друг с другом сыновей и отцов, и дедов и внуков, братьев и учителей, и родных, и товарищей милых – всех соплеменников славных своих, родичей всех и всех близких.

tānsamīkṣya sa kaunteyaḥ sarvān bandhūnavasthitān

kṛpayā parayāviṣṭo viṣīdannidamabravīt (27)

Друзей и родных увидав, готовых на смертную битву, сын Кунти исполнился вдруг жалости необоримой и молвил такие слова с сердцем, охваченным скорбью:

Arjuna uvāca

dṛṣṭvemān svajanān kṛṣṇa yuyutsuṁ samavasthitān

sīdanti mama gātrāṇi mukhañca pariśuṣyati (28)

vepathuśca śarīre me romaharṣaśca jāyate

gāṇḍīvaṁ sraṁsate hastāt tvak caiva paridahyate (29)

Арджуна сказал:

«О Кришна, увидев всех близких своих, готовых к сраженью, я словно бы вдруг обессилел, во рту у меня пересохло, все тело трепещет и волосы дыбом встают, и Гандивы-лука не держат ослабшие руки, и кожа пылает огнем.

na ca śaknomyavasthātuṁ bhramatīva ca me manaḥ

nimittāni ca paśyāmi viparītāni keśava (30)

Не в силах стоять я, и словно мутится мой разум; о Демоноборец, зловещие зрю я знаменья.

na ca śreyo’nupaśyāmi hatvā svajanamāhave

na kāṅkṣe vijayaṁ kṛṣṇa na ca rājyaṁ sukhāni ca (31)

Не вижу я блага в убийстве своих же сородичей в битве. Не надо победы мне, царства не надо и счастья не надо, о Кришна.

kiṁ no rājyena govinda kiṁ bhogairjīvitena vā

yeṣāṁarthe kāṅkṣitaṁ no rājyaṁ bhogāḥ sukhāni ca (32)

ta ime’vasthitā yuddhe prāṇāṁstyaktvādhanāni ca

ācāryāḥ pitaraḥ putrāstathaiva ca pitāmahāḥ (33)

Что пользы нам в царстве и в наслажденьях, скажи, о Говинда, что пользы нам в жизни? Все, ради кого жизнь нам желанна и царство, и радости жизни, ныне собрались на битву, презрев свою жизнь и богатство, – учителя и отцы, сыновья и старейшины рода,

mātulāḥ śvaśurāḥ pautrāḥ śyālāḥ sambandhinastathā

etānna hantumicchāmi ghnato’pi madhusūdana (34)

api trailokyarāyasya hetoḥ kiṁ nu mahīkṛte

nihatya dhārtaraṣṭrānnaḥ kā prītiḥ syājjanārdana (35)

тести, внуки, дядья и другая родня. Пусть я убитым паду, о Губитель демонов злобных, все ж их убивать не хочу я – будь мне наградой три мира, не то что владенье землею. Что нам за радость, о Жизнедатель, убить сыновей Дхритараштры?

pāpamevāśrayedasmān hatvaitānātatāyinaḥ

tasmānnārhā vayaṁ hantuṁ dhārtarāṣṭrān svabāndhavān

svajanaṁ hi kathaṁ hatvā sukhinaḥ syāma mādhava (36)

Пусть они смертью грозят нам, но их убивая, мы запятнаем грехом свою душу. Поэтому нам не пристало губить сыновей Дхритараштры, своих же сородичей кровных. Как можем мы, о Благодетель, счастье стяжать, своих же родных убивая?

yadyapyete na paśyanti lobhopahatacetasaḥ

kulakṣayakṛtaṁ doṣaṁ mitradrohe ca pātakam (37)

Пусть помутилось от алчности их разуменье, и уж не видят они зла в истребленьи семейств, не разумеют греха в убийстве жестоком друзей.

kathaṁ na jñeyamasmābhiḥ pāpādasmānnivartitum

kulakṣayakṛtaṁ doṣaṁ prapaśyadbhirjanārdana (38)

О Жизнедатель, но мы ведь вред разумеем великий от разоренья семейств. Так почему нам не следовать нашему знанью, почему не отречься от такого греха?

kulakṣaye pranaśyanti kuladharmāḥ sanātanāḥ

dharme naṣṭe kulaṁ kṛtsnamadharmo’bhibhavatyuta (39)

От разоренья семейств праведной жизни законы приходят в упадок, и беззаконье тогда поражает весь род.

adharmābhibhavāt kṛṣṇa praduṣyanti kulastriyaḥ

strīṣu duṣṭāsu vārṣṇeya jāyate varṇasaṅkaraḥ (40)

От беззаконья, о Кришна, женщины рода теряют свою добродетель, и развращенье такое приводит к смешению каст.

saṅkaro narakāyaiva kulaghnānāṁ kulasya ca

patanti pitaro hyeṣāṁ luptapiṇḍodakakriyāḥ (41)

Каст же смешенье приводит к тому, что весь род и губители рода ввергаются в ад, ведь прародители рода лишаются всех подношений и из мира предков они низвергаются прочь.

doṣairetaiḥ kulaghnānāṁ varṇasaṅkarakārakaiḥ

utsādyante jātidharmāḥ kuladharmāśca śaśvatāḥ (42)

Те злодеянья губителей рода, что каст порождают смешенье, сокрушая законов вековые устои, обрекают на гибель весь народ, все семейства.

utsannakuladharmāṇāṁ manuṣyāṇāṁ janārdana

narake niyataṁ vāso bhavatītyanuśuśruma (43)

Чьи родовые законы приходят в упадок, тем лишь в аду уготовано место – так мы слыхали с времен незапамятных, древних.

ahobata mahatpāpaṁ kartuṁ vyavasitā vayam

yadrājyasukhalobhena hantuṁ svajanamudyatāḥ (44)

Горе нам! Ибо решились на грех мы тягчайший, родичей кровных своих погубить мы стремимся, почестей царских алкая, обуяны жаждою власти.

yadi māmapratīkāramaśastraṁ śastrapāṇayaḥ

dhārtarāṣṭrā raṇe hanyustanme kṣemataraṁ bhavet (45)

Лучше сложу я оружье и, не противясь, погибну от рук вооруженных сынов Дхритараштры».

Sañjaya uvāca

evamuktvārjunaḥ saṇkhye rathopastha upāviśat

visṛjya saśraṁ cāpaṁ śokasaṁvignamānasaḥ (46)

Санджая сказал:

Молвив такие слова, горькой забывшийся скорбью, Арджуна отбросил свой лук с приноровленной острой стрелою и в колеснице безвольно поник, не в силах сражаться.

Дар божественного видения Санджаи

Слово Гиты было поведано накануне Великой Войны Махабхараты. Поэтому в самом первом стихе Гиты царь Дхритараштра хочет получить какие-то сведения о войне от Санджаи, который обладал даром божественного видения. Две армии собрались для битвы на поле брани, и старый царь с нетерпением пытается узнать, каковы первые действия противников. С точки зрения современного образованного индийца, образованного на английский манер, божественный дар Санджаи есть не более чем поэтическая фантазия. Если бы нам сказали, что определенный человек, наделенный даром ясновидения и яснослышания, способен живо и осязаемо воспринимать ужасающие сцены военных действий, происходящие за многие сотни километров, и даже различать боевые крики воинов, то свидетельство такого человека, пожалуй, было бы удостоено нашего внимания. И в то же время обычно принято считать нелепым вымыслом тот факт, что великий Вьяса наделил этим даром Санджаю. Если бы мы сказали, что известный европейский ученый получил от определенного человека, введенного в состояние гипнотического транса, описание, как от очевидца, какого-то отдаленного события, то это не вызвало бы особого удивления у тех людей с Запада, кто знаком с исследованиями в области гипноза. Но гипноз есть не что иное, как просто одно из нежелательных проявлений йогической силы, которых необходимо избегать. В человеке скрыто множество подобных сил, хорошо известных древним цивилизациям и находивших там широкое применение. Однако эти знания древних утонули в потоке неведения, порожденном Эпохой Мрака, Кали-югой, и сохранились сегодня лишь частично в узких кругах посвященных как тайное знание, не подлежащее широкому распространению.

За «грубым» физическим органом зрения скрывается сила тонкого видения, принадлежащая соответствующему тонкому органу и позволяющая воспринимать объекты и знания, недоступные физическим органам чувств, открывающая нам видение тонких вещей, слышание тонких и недоступных обычному уху звуков, обоняние неуловимых запахов, осязание тонких физических объектов и вкушение тонких яств. В высшей точке своего развития тонкое видение превращается в божественное видение, с помощью которого мы получаем возможность обладать знанием об удаленных от нас или сокровенных предметах, а также о вещах, принадлежащих к другим мирам. Мы не видим оснований для сомнений в том, что великий мудрец Вьяса, обладавший наивысшими йогическими силами, был в состоянии наделить даром божественного видения Санджаю. Если мы не удивляемся чудесной силе западного гипноза, почему мы должны удивляться силе великого Вьясы с его несравненным знанием? История человечества и даже повседневная деятельность изобилуют примерами того, как сильные люди наделяют своей силой окружающих. Герои, подобные Наполеону и Ито, готовили своих соратников, передавая силу восприимчивым людям из собственного окружения. Даже самый обыкновенный йогин, достигнув определенной силы, может передавать ее на какое-то время или в определенных целях другим, не говоря уже о великом Вьясе, гении мирового масштаба, достигшем необычайно высокой йогической реализации.

В действительности, существование божественного видения отнюдь не является абсурдом, а должно иметь статус научной истины. Мы знаем, что глаз не видит, ухо не слышит, а нос не чувствует запахов, кожа не ощущает прикосновения к ней, а язык не улавливает вкуса. На самом деле это разум и видит, и слышит, и обоняет, и осязает, и различает вкус. Эта истина уже давно признана философией и психологией. При изучении гипнотизма в результате проведенных научных опытов было доказано, что функцию органа зрения у человека даже при закрытых глазах могут выполнять нервные окончания любых других органов чувств. Это лишь подтверждает, что любой орган чувств, подобно глазу, является лишь удобным средством для получения знания. Человек же становится рабом своих органов чувств, привязанным к устоявшимся привычкам физического тела. Одноко на самом деле мы в состоянии передавать знание разуму при помощи любых каналов, предоставляемых нашим физическим телом, так же как слепой путем прикосновения к предмету может получить точное представление о его природе и форме.

Но можно заметить разницу между таким «зрением» слепого и сновидением спящего человека, которая заключается в том, что последний видит образ предмета в своем разуме. Это и есть то, что называется видением. Фактически, я не вижу находящуюся передо мной книгу; лишь восприняв образ книги, отраженный в глазах, мой разум говорит: «Я вижу книгу». Но точно так же видение и слышание удаленных в пространстве событий в спящем состоянии доказывает, что для получения знания о тех или иных объектах и событиях нет необходимости в использовании физических каналов восприятия, имеющихся в теле. Можно видеть благодаря тонкой силе видения. Число свидетельств, подтверждающих это, увеличивается с каждым днем: находясь в Лондоне, люди ментально видят то, что происходит в Эдинбурге. Это и есть тонкое видение.

Между тонким видением и божественным видением существует следующее различие: тот, кто обладает тонким зрением, видит образы незримых глазом вещей в своем разуме, тогда как обладающий божественным видением видит вещи не на ментальном уровне, а физическими глазами, так же как и слышит удаленные звуки непосредственно физическим ухом, а не воспринимает их как поток мысли. Простой иллюстрацией этого может служить созерцание происходящих событий с помощью кристалла или пузырька с чернилами. Но для йогина, наделенного даром божественного видения, нет необходимости прибегать к помощи подобных материальных средств. Развив в себе эту способность, он может сознавать события, происходящие в ином времени и пространстве, устраняя преграды пространства и времени без каких-либо материальных приспособлений. Есть немало примеров того, как люди преодолевают пространственный барьер. Существует также множество убедительных доказательств того, что и временной барьер можно устранить, что человек в состоянии прозревать скрытые от мира события прошлого, настоящего и будущего. И если возможно преодолеть пространственный барьер, то временной барьер также не является непреодолимым.

В любом случае, наделенный Вьясой даром божественного видения, Санджая, находясь в Хастинапуре, видел собственными глазами, как будто он сам присутствовал на поле Курукшетра, собравшихся там для битвы воинов Дхритараштры и Пандавов и слышал собственными ушами слова Дурьодханы, неистовый боевой клич старейшины рода Бхишмы, могучий звук Панчаджаньи, возвещающий уничтожение Куру, и диалог Кришны и Арджуны, заключающий в себе суть Гиты.

По нашему мнению, Махабхарату нельзя рассматривать как метафорическое произведение, а Кришну и Арджуну считать плодом поэтического вымысла. Сама же Бхагавадгита не является результатом измышления какого-нибудь современного мыслителя или философа. Поэтому нам предстоит доказать, что все, что сказано в Гите, не противоречит здравому смыслу и не является невозможным. Именно по этой причине мы так подробно рассмотрели вопрос о даре божественного видения.

Лукавая речь Дурьодханы

Санджая приступил к описанию начинавшихся боевых действий. Дурьодхана, увидев построенные в боевом порядке войска Пандавов, обратился к Дроначарье[121]. Необходимо объяснить, почему он это сделал. Бхишма выполнял роль главнокомандующего, и именно его нужно было информировать обо всем, что связано с боевыми действиями. Но Дурьодхана, по своей порочной, коварной природе, не верил Бхишме. Бхишма питал любовь к Пандавам и возглавлял миссию примирения в Хастинапуре. И если бы речь шла только о войне между Пандавами и сыновьями Дхритараштры, он никогда бы не взял в руки оружия. Но когда он увидел, что царствованию Куру угрожают Панчалы, старые враги Куру, не уступавшие им в жажде царской власти, то, как наиболее выдающийся представитель народа Куру, военачальник и государственный деятель, Бхишма должен был с оружием в руках до конца защищать славу и величие своего племени в роли главнокомандующего, как он и делал это на протяжении многих лет. Для Дурьодханы же, обладавшего асурической натурой, единственным мерилом и побудительным мотивом всех действий служили чувства влечения и отторжения, приятности и неприятности, выгодности и невыгодности для эго, поэтому он был не способен понять внутренней позиции великого человека и его приверженности своему долгу. Дурьодхана не мог поверить, что Бхишма, известный своим строгим характером и праведной жизнью, заключал в своем сердце такую силу, что был готов из чувства долга убить на поле брани даже Пандавов, которые были ему чрезвычайно дороги и близки. Тот, в чьем сердце живет стремление к благу своей родины, старается сделать все возможное, чтобы уберечь своих соплеменников от совершения несправедливости и зла, открыто высказывая и отстаивая свои взгляды, но если его соплеменники все же встают на путь несправедливости и зла, то он выступает на стороне своего народа и сражается с его противниками даже в неправой войне, пренебрегая своим собственным мнением. Бхишма занимал именно такую позицию, что было совершенно за пределами понимания Дурьодханы. Именно поэтому Дурьодхана обратился не к Бхишме, а к Дроне.

Дрона был заклятым врагом царя Панчалов, и принц Дхриштадьюмна из рода Панчалов намеревался убить своего наставника Дрону. Другими словами, Дурьодхана считал, что если напомнить учителю о его личной неприязни, то он забудет о своих мирных намерениях и будет с ожесточением драться. Он не был многословен по этому поводу и лишь упомянул имя Дхриштадьюмны. Затем, чтобы угодить также Бхишме, Дурьодхана стал отзываться о нем как о защитнике царства Куру, с которым связывались надежды на победу. Сначала Дурьодхана назвал имена ведущих воинов в стане противника, затем упомянул некоторых, но не всех, военачальников, выступавших на его стороне. Для исполнения его замысла достаточно было назвать имена Бхишмы и Дроны, но Дурьодхана упомянул и других военачальников, чтобы скрыть свой истинный замысел. Затем он сказал: «Мое войско огромно, Бхишма мой главнокомандующий; войско же Пандавов относительно невелико, и они надеются главным образом на силу Бхимы. Поэтому ничто не препятствует нашей победе. Но поскольку Бхишма – наша главная опора, то каждый должен защищать его от нападок врагов. Если он будет в наших рядах, то победа у нас в руках». Многие совершенно необоснованно придавали слову «апарьяпта» противоположное значение. У Дурьодханы было относительно большое войско, а его военачальники никому не уступали в отваге и доблести. Зачем же хвастливому Дурьодхане нужно было умалять собственные силы, вселяя в своих воинов неуверенность?

Бхишма понял, что стояло за словами Дурьодханы и какие цели он преследовал на самом деле. Чтобы рассеять его сомнения, он издал боевой клич и затрубил в свою раковину, что заставило возрадоваться Дурьодхану, который решил, что добился своего и заставил Дрону и Бхишму сражаться без колебаний.

Развитие событий

Как только поле брани огласилось громоподобными трубными звуками раковины Бхишмы, со всех концов гигантского боевого стана Кауравов грянули боевые музыкальные инструменты, и воины на боевых колесницах пришли в состояние возбуждения от предчувствия скорой битвы. На противоположной стороне поля Курукшетры величайший герой Пандавов Арджуна и его возничий Шри Кришна затрубили в свои раковины в ответ на боевой призыв Бхишмы, а Юдхиштхира и другие прославленные герои в стане Пандавов, затрубив в боевые раковины, наполнили сердца своих воинов жаждой сражения. Эти мощные звуки пронеслись громоподобным эхом по земле и небу, словно разрывая на части сердца сынов Дхритараштры. Но это не значит, что боевые трубы и раковины могли испугать таких воителей, как Бхишма, которые были истинными героями и не могли испугаться боевого призыва. В таких словах описывает поэт первое сильное воздействие на физическое тело человека чрезвычайно громких и высоких звуков. Подобно тому как от близкого раската грома человек ощущает, что его голова словно бы раскололась напополам, точно такое же воздействие на воинов произвели эти могучие трубные звуки, пронесшиеся над полем брани. Они прогремели роковым предзнаменованием для людей Дхритараштры, сердца которых предчувствовали, что в скором времени они будут поражены оружием Пандавов, и потому трепетали в преддверии битвы от трубных звуков боевых раковин Пандавов.

Сражение началось. В воздухе со свистом замелькали стрелы и копья. В этот момент Арджуна попросил Шри Кришну остановить его колесницу меж двух противостоящих ратей так, чтобы разглядеть своих противников, тех, кто вышел сражаться на поле брани, своими действиями способствуя осуществлению злонамеренной воли порочного Дурьодханы, и с кем Арджуне предстояло сражаться. Арджуна считал, что Пандавы возлагали свои надежды на успешный исход битвы именно на него и потому именно он должен был поразить в бою главных противников; для этого ему надо было видеть, где они находятся. До этого момента позиция Арджуны целиком и полностью соответствовала поведению кшатрия, и он не проявлял ни малейших признаков слабости или сожаления по поводу происходящего. В рядах противника были многие из прославленных героев Индии. Арджуна был готов убить их всех, чтобы передать своему старшему брату Юдхиштхире безраздельную власть над империей. Но Шри Кришна знал, что в ментальном сознании Арджуны крылась некоторая слабость, и если бы его сознание не обрело чистоту теперь, то впоследствии эта слабость могла выйти на поверхность в самый неподходящий момент и завладеть его высшим разумом, что нанесло бы огромный ущерб Пандавам и могло бы даже привести к их поражению.

Поэтому Шри Кришна остановил колесницу так, чтобы Арджуна мог видеть прямо перед собой дорогих ему людей, таких как Бхишма и Дрона, а также чтобы в его поле зрения попадали и все высокопоставленные воины, выступавшие на стороне Кауравов. При этом он сказал Арджуне: «Узри же всех собравшихся здесь Куру». Следует помнить, что сам Арджуна принадлежал к роду Куру и был гордостью этого семейства. Все его родственники и близкие ему люди, друзья детства, также принадлежали к роду Куру. Нужно учитывать эти обстоятельства, чтобы в полной мере оценить всю глубину и значение нескольких простых слов, слетевших с уст Шри Кришны. Теперь Арджуна видел, что те, кого ему предстояло убить, чтобы передать всю полноту власти Юдхиштхире, были любимыми и дорогими ему родственниками, уважаемыми наставниками и друзьями. Арджуна видел, что кшатрии всей Индии, связанные узами взаимной дружбы и любви, были вынуждены прийти на это страшное поле брани, чтобы убить друг друга.

Причина уныния Арджуны

В чем причина уныния Арджуны? Многие превозносят это уныние и отчаяние Арджуны и осуждают Шри Кришну за поддержку неправедности и беззакония и за проповедь ложного пути, считая, что только в миролюбивой позиции христианства, ненасилии буддизма и любви вайшнавов заключен высший и лучший закон праведной жизни человека, а война и убийство своих собратьев есть грех, убийство же своих родственников и наставников – грех тягчайший. Подобные суждения рождаются под влиянием именно таких идей. Но все эти современные взгляды были совершенно чужды Арджуне, герою, великому сыну Пандавов, жившему в далекую от нас эпоху Двапара-юги. В словах Арджуны нет даже и намека на то, что ему в голову когда-нибудь приходила мысль о том, что ненасилие лучше, чем война, или что следует избегать военных конфликтов, поскольку убийство своих братьев и наставников есть тяжкое преступление и грех. Арджуна действительно говорил, что достойнее просить милостыню, чем убивать своих старших братьев, и что грех братоубийственной войны непременно принесет свои страшные плоды. Но сказанные им слова не затрагивали саму природу этих поступков, а относились к результатам страшных и греховных действий. Поэтому, чтобы развеять мрак и уныние, овладевшие Арджуной, Шри Кришна преподал ему урок, смысл которого заключался в том, что человеку не следует беспокоиться по поводу результатов и последствий своих действий; о праведности или неправедности того или иного поступка следует судить по присущей ему природе.

Первая мысль Арджуны была связана с тем, что на поле боя перед ним стояли его родственники, уважаемые наставники и братья, друзья и товарищи детства, к которым он испытывал любовь и привязанность. Обладание империей никогда не могло бы принести радости, если для этого нужно было убить своих соплеменников; напротив, это заставило бы победителей мучиться до конца своих дней от сознания содеянного греха, да и кому нужна власть над страной, где не осталось больше никого в живых из родственников, друзей и близких. Вторая мысль Арджуны сводилась к тому, что убийство близких было нарушением закона праведной жизни; кшатрий обязан был убивать лишь своих врагов в сражении. Третий довод заключался в том, что совершение подобных действий в собственных корыстных целях было недостойно кшатрия и противоречило закону праведной жизни. И четвертый аргумент состоял в том, что братоубийственная вражда и война ведут к уничтожению родовых устоев и тем самым – к вырождению и гибели всей нации. Быть причиной столь неблаговидных последствий было равносильно для кшатрия, героя и защитника своих близких и всего народа, совершению тяжкого греха. За отчаянием Арджуны не скрывалось ничего, кроме этих четырех соображений. Непонимание этого момента ведет к непониманию всего учения Шри Кришны и его основных целей. Позже мы обсудим вопрос противоречия или гармонии между главным законом Гиты и главным законом христианства, буддизма и вайшнавизма. Теперь же мы рассмотрим настроение Арджуны, внимательно изучая его высказывания и проникая в их смысл.

Вторжение Божественной Майи[122]

Сначала Арджуна описывает состояние своего отчаяния. Поддавшись чувству жалости к самому себе и осознавая сильную привязанность к своим родным и близким, Арджуна подавлен и страдает. Могучий герой полностью сокрушен внезапно восставшими в нем чувствами. Силы мгновенно покинули его тело, он не в силах сдвинуться с места, ноги подкашиваются, а могучие руки не способны удерживать лук Гандиву. От этой глубокой скорби его бросило в жар, и весь он словно охвачен лихорадкой. Тело вдруг ослабло, его бьет крупная дрожь, кожа пылает огнем, во рту пересохло, разум помутился и все мысли пришли в беспорядок от этого приступа уныния и горя. Читая это описание состояния Арджуны, мы поначалу лишь наслаждаемся его поэтической красотой и видим в нем плод безудержного воображения поэта. Однако при более внимательном рассмотрении этого описания перед нами раскрывается его глубокий смысл.

Арджуна воевал против Куру и прежде, но такие идеи никогда не приходили ему в голову. Теперь же по воле Кришны он пришел в состояние внутреннего смятения. В сердце Арджуны таятся многие из властных человеческих инстинктов, так или иначе подавляемых или сдерживаемых в результате воспитания, которое он получил как кшатрий, и его честолюбивых устремлений. Но очищение сердца не достигается путем подавления тех или иных проявлений природы, очищение происходит в результате самоконтроля, а также с помощью правильного различения и беспристрастного понимания сути вещей и явлений. Все подавленные инстинкты и чувства когда-нибудь всплывают на поверхность, будь то в этой жизни или в последующей, заполоняют разум, парализуя способность к пониманию, и, подчинив его себе, направляют всю деятельность человека в русло, благоприятствующее их осуществлению. Именно по этой причине тот, кто в этой жизни исполнен доброты, может стать жестоким в своем следующем воплощении, а тот, кто в этой жизни предается злу и пороку, в последующей жизни может явить чистоту и святость. Вместо подавления все отрицательные импульсы должны быть отвергнуты с помощью правильного различения и очищенного понимания. Только таким образом можно очистить свое сердце. Это и называется самоконтролем. Но самоконтроль невозможен до тех пор, пока с помощью знания не будет побеждена тамасическая природа, коренящаяся в человеке. Поэтому Шри Кришна хочет очистить сердце Арджуны, устранив из него неведение и пробудив скрытую в нем способность к различению истины. Если же нежелательные импульсы не проявятся в сердце и не предстанут взору правильного различения, то у человека не будет возможности их отвергнуть. Кроме того, только в борьбе можно одолеть внутренних врагов, дайтьев и ракшасов, после чего правильное различение освобождает человека от неведения и лжи и приносит ему ясное и беспристрастное понимание вещей.

На первых этапах йоги все дурные наклонности, коренящиеся в человеческом сердце, выходят на поверхность и с необычайной силой и настойчивостью осаждают его разум, повергая неискушенного подвижника в ужас и отчаяние. На Западе такое явление называется искушением дьявола, эти же вещи имеют в виду, когда говорят о нападках Мары, духа Зла. Но страх, растерянность и печаль – результат неведения, и искушает человека не дьявол, а сам Бог. Пребывающий в нас вселенский Учитель выявляет эти порочные наклонности и заставляет их атаковать духовного искателя совсем не для того, чтобы причинить ему вред, но для его же блага, ради очищения его сердца.

В своем физическом теле в зримом мире Шри Кришна является другом и возничим Арджуны, в то же время на внутреннем плане он есть не имеющее формы Божество и пребывающий в сердце Господь. Именно Шри Кришна в единый миг обрушил с огромной силой эти скрытые до сих пор побуждения и чувства на понимающий разум Арджуны. От этого сокрушительного удара его разум утратил состояние равновесия, и жестокое ментальное потрясение немедленно отразилось на его физическом состоянии в симптомах, описанных поэтом. Мы знаем, что именно так проявляется на физическом уровне неожиданная душевная боль и горе; это состояние известно всем.

Арджуна мгновенно оказался во власти всесильной божественной Майи Господа, именно этим и объясняется его потрясение. Когда зло скрывается под маской таких нежных чувств, как любовь и доброта, а невежество выступает под обличьем знания, когда непроглядный мрак тамаса претендует на ясную и сияющую чистоту и заявляет: «Я есть саттва, я есть знание, я есть добродетель и желанный посланник Бога, я само воплощение праведности, призванное утвердить в этом мире Закон», – то это значит, что божественная Майя Господа объяла понимающий разум человека.

Признаки божественной Майи

Главные орудия этой божественной Майи – привязанность и жалость. В человеке любовь и привязанность не являются чистыми движениями. Чистота любви и сострадания утрачивается в результате искажений и извращений, налагаемых на эти чувства телесной и витальной оболочками. Внутренние движения происходят в основополагающей ментальной субстанции (читта), витальное существо (прана) является сферой наслаждения, тело есть орудие действия, а понимающий разум (буддхи) – это сфера мысли. В состоянии чистоты все эти составляющие имеют свои собственные не противоречащие друг другу проявления. Идеи и чувства возникают на уровне ума, действие получает соответствующее выражение через тело, на уровне понимающего разума в связи с этим формируются определенные мысли, витальное существо получает наслаждение от этих чувств, действий и мыслей, а душа (джива) остается свидетелем и испытывает радость, взирая на эту блаженную игру внешней природы (пракрити). В нечистом состоянии витальное существо стремится к получению физического и ментального удовольствия и превращает тело в орудие наслаждения. Тело начинает испытывать привязанность к наслаждению и требовать снова и снова физических удовольствий. Ум становится поглощен желанием физического наслаждения и перестает улавливать чистые идеи и чувства. Нечистые идеи и чувства, несущие на себе отпечаток желания, вызывают возмущения в океане разума. В результате этого в понимание вторгается шумный шквал желаний, и человек утрачивает возможность воспринимать чистые и покойные совершенные мысли, подпадая под власть взбудораженной ментальной субстанции и ослепляясь заблуждениями, сбивчивыми мыслями и силой лжи. Из-за нарушения способности к пониманию душа также утрачивает присущее ей Знание и перестает быть свидетелем, испытывающим чистое наслаждение. Душа отождествляется с поверхностным человеком и, ложным образом принимая себя за витальное существо, за читту, за понимающий разум, начинает испытывать удовольствие и ощущать боль от ментальных и физических страданий и наслаждений. Причиной всего этого смешения и искажения является неочищенная читта, поэтому очищение читты есть первый шаг на пути к прогрессу. Состояние нечистоты затрагивает не только тамасические и раджасические движения, но и проявления саттвического характера. «Такой-то человек приносит мне физическое и ментальное наслаждение, общение с ним доставляет мне удовольствие, я должен быть с ним и ни с кем другим, я чувствую себя несчастным в его отсутствие» – такие чувства характерны для нечистой любви, они представляют собой искажение чистой любви путем загрязнения разума, физического тела и жизненного существа. В результате этой нечистоты нарушается способность понимания и ход рассуждений приобретает следующий характер: «Такой-то человек является моей женой, моим братом, сестрой или другим родственником, близким другом или соратником, только они должны пользоваться любовью, и эта любовь священна, а если я стану действовать вопреки этой любви, то это будет грех, жестокость и беззаконие». Такая нечистая любовь порождает столь сильное чувство жалости по отношению к своим родным и близким, что, кажется, скорее можно пренебречь законом праведной жизни, чем причинить вред или чем-либо огорчить любимых тобой людей. В конечном счете, мы пытаемся оправдать свою слабость, называя закон праведной жизни несправедливым, поскольку он вступает в противоречие с нашим чувством жалости. И каждое слово, сказанной Арджуной, служит свидетельством подобного рода Божественной Майи.

Ничтожность Божественной Майи

Первые слова Арджуны были следующие: «Все это наша родня и близкие, которых мы любим, какое благо мы принесем себе, убив их в сражении? Гордость победителя, слава царствования, радость обладания богатством? Меня не интересует ни одна из этих пустых эгоистических целей. Почему люди так ценят власть и наслаждения, почему они так привязаны к жизни? Все это мнимое удовольствие и величие – лишь соблазн и искушение, ибо все это нужно нам ради наших жен, сыновей, дочерей, ради того, чтобы обеспечить благополучную жизнь нашим родным и близким, ради того, чтобы проводить время в общении с друзьями, наслаждаясь радостями и благами богатой, изобильной жизни. Но как раз те, ради кого мы и стремимся к царской власти, богатству и удовольствию, оказались нашими противниками в предстоящей битве. И они скорее предпочтут уничтожить нас в бою, чем разделить с нами власть и удовольствие. Так пусть они лучше убьют меня; я же никогда не смогу поднять на них руку. Даже если бы, убив их, я завоевал власть над тремя мирами, я все равно не стал бы их убивать; а неоспоримая царская власть на земле – просто ничто».

Читатель, увлеченный следующими словами:

na kāṁkṣe vijayaṁ kṛṣṇa na ca rājyaṁ sukhāni ca

или

etānna hantumicchāmi ghnato’pi madhusūdana

api trailokyarājyasya hetoḥ kinnu mahīkṛte

скажет: «Каким благородством, бескорыстием и любовью исполнены слова Арджуны! Он предпочитает поражение, смерть и вечные страдания удовольствиям и радостям, купленным ценой крови». Но если внимательнее присмотреться к внутреннему состоянию Арджуны, мы увидим, что оно далеко от благородства и гораздо больше походит на слабость испугавшегося человека. Пожертвовать своими личными интересами ради благополучия своего рода, ради любви к родным и близким, поддавшись чувству жалости или испугавшись кровопролития, – если и является показателем благородства, то только не для ария. Для ария высшим побудительным мотивом может служить лишь стремление к праведности и любовь к Богу. Отказ же от закона праведной жизни в интересах собственного рода, из любви к близким, под влиянием чувства жалости или из страха кровопролития для ария – наихудшая из возможных позиций. Истинно арийский образ поведения и действия заключается в подчинении чувства привязанности, жалости и страха закону праведности и любви к Богу.

Оправдывая свою духовную слабость, Арджуна снова указывает на грех, совершаемый при убийстве своей родни: «Какую радость, какое удовлетворение может принести нам убийство сынов Дхритараштры? Они наши друзья, наши родственники и соплеменники. Даже если они поступают несправедливо и действуют по отношению к нам как враги, отбирают у нас принадлежащее нам по праву царство, нарушают свои обещания, все равно, убив их, мы лишь впадем в тяжкий грех и не обретем никакого счастья». Арджуна при этом забыл, что для него та война была справедливой, что сам Шри Кришна направил его на убийство сыновей Дхритараштры и сделал это не ради счастья и благополучия Арджуны или счастья и благополучия Юдхиштхиры. Война была призвана восстановить попранный закон, утвердить роль и обязанности кшатриев в обществе, создать великую империю в Индии, основанную на законе праведности. Долг Арджуны заключался в том, чтобы выполнить все эти задачи даже ценой собственного счастья, даже если бы страдания и боль терзали его всю оставшуюся жизнь.

Проблема истребления рода

Но Арджуна находит еще один, более благородный аргумент в оправдание своей слабости. «Поскольку эта война приведет к истреблению родовых кланов и народностей, то это будет неправедная война. Братоубийство и истребление друзей предполагает причинение вреда тем, кто расположен к нам и помогает нам. Более того, война приведет к уничтожению нашего собственного народа, кшатрийского семейства и родового клана Куру, к которому принадлежат обе враждующие стороны». В древние времена общность народа зачастую определялась кровными узами. Родовые кланы, расширяясь, превращались в народы. Например, такие кланы, как Куру и Бходжа, в рамках народа бхаратов образовывали отдельные могущественные народности. Междоусобная вражда внутри отдельных родовых кланов – это и есть то, что Арджуна называет братоубийством. С одной стороны, такая вражда есть страшный грех с нравственной точки зрения; с другой стороны, с точки зрения практической, подобное тяжкое зло есть неизбежный результат вырождения рода, обусловленного этой междоусобной враждой.

Правильное соблюдение установленных исстари законов рода есть залог его долголетия и процветания. Народ приходит в упадок в результате забвения высших идеалов и нарушения жизненных, социальных и политических устоев, унаследованных от своих предков. Эти идеалы и жизненные устои сохраняются в народе до тех пор, пока он пребывает в силе и ему сопутствует удача. Если же он слабеет и начинает приходить в упадок, то происходит обесценение великих идеалов вследствие распространения идей тамасического характера. В результате в родовом клане воцаряются безнравственность и анархия, женщины рода развращаются, и род в целом утрачивает свою чистоту. В благородных семействах рождаются дети людей, низких по рождению и наклонностям. Как следствие, разрушители рода, повинные в нарушении истинной преемственности поколений, в разрыве связи между предками и их потомками, обеспечивающей поддержание установленного предками праведного закона, оказываются в аду. В конечном счете, под гнетом воцарившейся в обществе неправедности и беззакония, нравственного разложения, порождаемого смешением каст и, как следствие, разгулом низменных качеств, охваченный анархией и другими пороками, весь народ гибнет и оказывается в аду. С падением народа рушится основополагающий закон не только одного конкретного родового клана, но и всей нации. Под законом нации подразумеваются установленные исстари и унаследованные от предков идеалы и традиции, которые поддерживались на протяжении многих поколений национальным сообществом в целом, образованным совокупностью всех родовых кланов и народностей.

Итак, Арджуна непосредственно в момент начала сражения отбрасывает в сторону свой лук Гандиву и беспомощно опускается на дно колесницы, еще раз подтверждая свое первоначальное решение не вступать в бой со своими родственниками и друзьями. В последнем стихе первой главы поэт-автор, упоминая о том, что Арджуна «забылся горькой скорбью», как бы подводит нас к выводу, что Арджуна вознамерился поступить не так, как подобает арию и кшатрию, ибо ум его помутился от обрушившегося на него горя и лишился ясности понимания.

Знание и неведение

В словах Арджуны об истреблении родовых кланов мы находим отголоски очень высокой и глубокой идеи. Комментируя Гиту, чрезвычайно важно со всем вниманием подойти к серьезнейшему вопросу, вытекающему из этой идеи. Кроме того, сосредоточив все свое внимание лишь на духовном аспекте Гиты и не проводя связи между законом жизни, проповедуемым Гитой, и нашими национальными, общественными и личными действиями и устремлениями, нашим повседневным мирским существованием, мы преуменьшим величие и значение той идеи и того вопроса, о которых мы говорим, ограничив тем самым универсальность применения закона Гиты.

Шанкара и другие комментаторы Гиты были приверженцами пути знания или преданности, чуждыми всего мирского философами, ориентированными на духовное знание. Они довольствовались тем, что искали и находили в Гите те идеи и то знание, которые были для них важны. Но сокровеннейшее учение Гиты доступно только тем, кто следует одновременно пути знания, любви и действий. Поведавший Гиту Шри Кришна был человеком знания и действия; Арджуна, тот, кому предназначалось это учение, был преданным Господа и человеком действия. Шри Кришна раскрывает это учение на поле Курукшетры перед Арджуной, чтобы отверзлись его очи знания. Поводом для этого служит острый политический конфликт, и цель изложения Гиты – подвигнуть Арджуну сражаться, исполнить свой долг в качестве главной силы и орудия для достижения великой политической цели, лежащей в основе конфликта. Само поле брани становится фоном, на котором происходит изложение учения Гиты. Шри Кришна был величайшим воином и политиком, и основная задача его жизни заключалась в том, чтобы утвердить в обществе праведный закон жизни. Арджуна также принадлежал к царскому роду варны кшатриев, и вся его жизнь была связана с боевыми подвигами и политическими баталиями – деятельностью, которая соответствовала его природе кшатрия. Как же можно толковать Гиту, игнорируя саму ее цель, личность поведавшего Гиту, личность восприемника ее знания и причину ее изложения?

В жизни человека всегда присутствуют пять составляющих, на которых она зиждется: личная, семейная, родовая, национальная и общечеловеческая. Закон праведной жизни имеет в своей основе те же составляющие. Цель этого закона – достижение Бога. Для этого есть два пути: обладание Знанием и обладание Неведением. Оба они ведут к постижению истинного «Я» и к реализации Бога. Путь Знания заключается в отрицании этого Творения, исполненного Неведения, хотя и представляющего собой проявление Всевышнего, и в реализации Сатчитананды или в слиянии с Высшим «Я», с Духом. Путь Неведения заключается в том, чтобы научиться видеть Высшее «Я» и Бога повсюду и во всем и достичь реализации Всевышнего Господа, который есть одновременно Знание, Сила и Благо во плоти, друг и господин, учитель и наставник, отец и мать, сын и дочь, слуга и возлюбленный, муж и жена. Цель обладания Знанием есть обретение умиротворения и покоя; цель обладания Неведением – обретение любви. Но Божественная Природа включает в себя и Знание, и Неведение. Следуя путем одного лишь Знания, мы достигаем реализации Всевышнего в форме Знания; избрав исключительно путь Неведения, мы приходим к реализации Всевышнего в форме Неведения. Лишь тот, кто одновременно обладает и Знанием, и Неведением, достигает реализации Васудэвы во всей Его полноте и выходит за пределы и Знания, и Неведения. Тот, кто достигает конечной цели Знания, обретает Знание с помощью Неведения.

Об этой великой истине очень ясно свидетельствует Иша Упанишада:

andhaṁ tamaḥ praviśanti ye’vidyāmupāsate

tato bhūya iva te tamo ye u vidyāyāṁ ratāḥ (9)

anyadevāhurvidyayā’nyadevāhuravidyayā

iti śuśruma dhīrāṇām ye nastadvicacakṣire (10)

vidyāñcāvidyāñca yastadvedobhayaṁ saha

avidyayā mṛtyuṁ tīrtvā vidyayāmṛtamaśnute (11)

«Кто по пути Неведенья идет, тот попадает в непроглядный мрак; но кто себя лишь Знанью посвятил, тот словно бы в темнейший мрак уходит».

«Поистине, как сказано, пути Неведенья и Знания различны; вот заповедь, что получили мы от мудрецов, открывших нам для пониманья Это».

«Кто знает Это как единое Неведенье и Знанье, тот с помощью Неведенья преодолеет смерть и через Знанье обретет Бессмертье».

Все человечество движется к Знанию через опыт Неведения; такова истинная суть эволюции. В авангарде этого движения находятся духовные подвижники и йоги, последователи пути знания, пути преданности и пути действий. Они достигают далекой цели быстрым шагом, а затем возвращаются к людям, чтобы принести им благую весть, указать им правильный путь, влить в них новую силу. Воплощения и эманации Бога приходят в этот мир, чтобы облегчить человеку его путь, создать для него благоприятные условия и устранить препятствия. Овладеть Знанием среди Неведения, добиться аскетической отрешенности от мира, пребывая среди его радостей, узреть все существа в едином Духе, а Дух – во всех существах – вот реализация, дарующая истинное знание. Именно такой путь дан человечеству для достижения стоящей перед ним цели. Наши собственные ограничения в области самопознания, в основе которых лежит отождествление себя с телом и чувство эгоизма, есть главное препятствие для прогресса. Поэтому первый шаг к прогрессу заключается в том, чтобы воспринимать других как свое собственное «я». Человек слишком озабочен индивидуальным аспектом своего бытия; он поглощен собственным индивидуальным прогрессом в физической и умственной сфере. Целиком и полностью он посвящает себя развитию способностей тела и разума и получению через них удовольствия. Первая эгоистическая формула познания человека такова: «Я есть физическое тело, разум и витальное существо, а целью моей жизни и высшим условием прогресса является обеспечение силы, красоты и счастья тела, ясности, остроты и радости ума, удали, жизнерадостности и бодрости витального существа». Всему этому также надлежит занять свое место. Прежде всего человек должен достичь полноты развития тела, разума и жизни, а затем использовать их полноценную силу для служения другим и для достижения высших целей. Именно поэтому эгоистическое развитие силы есть первый этап становления человеческой цивилизации. При этом в человеческом разуме, действии и характере находят свое место и проявляются и животное, и дикий зверь, и демон, и титан, и все самые ничтожные и низменные сущности. Вслед за этим, расширяя свое самопознание, человек начинает воспринимать окружающих как составную часть своего «я» и учится подчинять свои собственные интересы интересам других. Сначала этот подход распространяется лишь на его собственную семью, за жизнь которой он готов отдать свою жизнь и пожертвовать своим счастьем ради счастья жены и детей. Затем он начинает отождествлять себя со своей родовой группой или народностью, жертвуя ради нее как собственным счастьем и жизнью, так и счастьем и жизнью своей жены и детей. Впоследствии человек становится способным вместить в себя всю нацию, к которой он принадлежит, и отождествить с ней свое «я», пожертвовать своей жизнью ради безопасности нации, равно как и жизнью своей семьи и своего рода, так же как различные раджпутские роды в Читоре неоднократно жертвовали собой во имя обеспечения безопасности всего народа раджпутов. Ради счастья и славы своего народа человек способен забыть о своем личном счастье и славе, а также о счастье и славе своего клана, своих жены и детей. И наконец человек начинает воспринимать все человечество как свое собственное «я» и жертвует своей жизнью ради всечеловеческих интересов, всеобщего счастья и прогресса, а также жизнью своей жены и детей, своего рода, племени, нации, их счастьем, славой и процветанием. Основная идея буддизма, равно как и возникшего на его базе христианства, состоит именно в том, чтобы достичь способности самоотождествления с другими людьми до такой степени, что принесение в жертву своей жизни и своего счастья ради счастья других становится нормой. Нравственный прогресс Европы развивался именно в этом направлении. В древности европейцы учились подчинять свои личные интересы интересам семьи, а интересы семьи – интересам клана. И хотя в современной Европе люди научились подчинять интересы клана интересам нации, осознание приоритета всечеловеческих ценностей перед национальными все еще остается для них труднодостижимым идеалом. Мыслители, подобные Толстому, и сторонники нового идеала, подобные социалистическим и анархическим партиям, горячо ратуют за то, чтобы претворить этот идеал в жизнь. Пока что Европе удалось достичь лишь этого. Она целиком ориентирована на Неведение и не осознает истинного Знания. «Кто по пути Неведенья идет, тот попадает в непроглядный мрак».

Индийские мудрецы смогли овладеть и Знанием, и Неведением. Им было известно, что помимо пяти основ Неведения существует Бог, который является основанием Знания. Пока человек не познает Бога, он не может познать Неведение и не может овладеть им. Поэтому, вместо того чтобы воспринимать только других как свое «я», они постигали единого Бога и в других, и в самих себе, атмават парадехешу[123] . «Я буду совершенствовать себя; мое собственное совершенствование приведет к совершенствованию моей семьи; я помогу своей семье стать совершеннее, что, в свою очередь, сделает совершеннее весь мой род; я помогу всему своему народу приблизиться к совершенству, и прогресс моего народа приведет к прогрессу всего человечества» – вот знание, лежащее в основе арийской социальной системы и арийского образования и воспитания. Для ария отрешенность от своего «я» есть врожденная привычка, которой проникнуто все его существо: он всегда ставит выше своих собственных интересов интересы семьи, клана, общества, человечества, интересы Бога. Недостатки и пробелы, которые мы наблюдаем в нашем образовании, являются результатом определенных исторических причин. К примеру, мы воспринимаем народ как часть общества, мы привыкли подчинять свою жизнь и жизнь своей семьи интересам общества; но развитие политической жизни нации не признавалось главным элементом нашего закона праведной жизни. Эту доктрину пришлось заимствовать у Запада. Тем не менее, эта доктрина испокон веков проповедовалась в нашей стране, она была отражена в нашей древней системе образования, в Махабхарате, в Бхагавадгите, в истории Раджпутаны, в «Дасабодхе» Рамдаса. Мы не смогли должным образом развить это учение из-за своей исключительной приверженности Знанию и боязни Неведения. Именно в результате этой ошибки мы были охвачены тамасом, уклонились в нашей национальной жизни от праведного закона и стали жертвами унизительного рабства, страдания и невежества. Мы не смогли овладеть Неведением и вместе с тем едва не утратили Знания. Tato bhūya iva te tamo ye u vidyāyāṁ ratāḥ[124] .

Политические цели Шри Кришны

По мере постепенного развития человеческого общества происходит дифференциация между родовой группой, или кланом, и нацией. В древние времена эта дифференциация не была ярко выражена ни в Индии, ни в других странах. Нация формировалась на основе объединения крупных кланов, каждый из которых вел свою родословную от какого-то общего предка или же являлся родовым объединением разных семей, которые были связаны столь тесными дружескими отношениями, что считали себя единым родом. Индия не была страной единой целостной нации, но ее землю населяло множество крупных народностей, объединенных общей цивилизаций, общей религией, единым языком, санскритом, и межличностными отношениями, такими, как брачные узы. С древних времен, однако, предпринимались попытки к национальному объединению. Власть в империи переходила от одного рода к другому: от Куру к Панчалам, от Кошалов к Магадхам. Но единая империя никогда не сохранялась в течение длительного периода времени, ибо этому препятствовали имевшие огромную силу древние племенные традиции кланов и их стремление к независимости и обособленности. В Индии все действия, направленные на объединение и на создание нерушимой империи, считались чрезвычайно праведными и добродетельными деяниями и входили в обязанность царственных особ. Наконец, движение за объединение разрозненных народностей приобрело такую силу, что даже такой могущественный и своенравный правитель-кшатрий, как Шишупала, согласился принять участие в создании империи Юдхиштхиры.

Политическая задача Шри Кришны состояла в создании такой единой империи, державы праведного закона. Джарасандха, царь магадхов, уже предпринимал ранее подобную попытку, но его власть была основана на тирании и несправедливости и не могла просуществовать долго. Поэтому Шри Кришна положил конец его правлению, сделав так, что он погиб от руки Бхимы. Основным препятствием на пути осуществления политической цели Шри Кришны была могущественная и властолюбивая семья Куру, которая на протяжении многих лет занимала главенствующую позицию среди племен и родов в Индии. Клан Куру имел унаследованное от предков право на роль «гегемона», то есть лидера в сообществе независимых равных народов. Шри Кришна понимал, что, до тех пор пока власть находится в руках Кауравов, единство Индии неосуществимо. Поэтому клан Куру должен был быть уничтожен. Но Кауравы обладали наследственным правом на единое индийское царство, и Шри Кришна никогда не забывал об этом. Лишать кого бы то ни было его наследственных прав было бы делом несправедливым, поэтому Шри Кришна избрал в качестве будущего императора Юдхиштхиру, который формально являлся главой рода Куру. Шри Кришна был в высшей степени праведным человеком; он не передал власть, руководствуясь родственными чувствами, вместо Кауравов своему возлюбленному племени Ядавов, хотя и мог сделать это, и не вверил всю полноту власти своему лучшему другу Арджуне, обойдя старшего из Пандавов, Юдхиштхиру. Но в то же время опасно было руководствоваться одними соображениями старшинства. Если бы Юдхиштхира оказался несправедливым и жестоким или просто некомпетентным правителем, то Кришне пришлось бы подумать о другом претенденте на место императора. Юдхиштхира не только хорошо подходил на роль главы империи по своим родовым и сословным данным, отвечая всем требованиям древних традиций, но и обладал необходимыми для этого добродетелями. В стране в это время было много великих и доблестных правителей, возможно, даже более могущественных и одаренных, чем Юдхиштхира, но только силы и дарования недостаточно, чтобы стать императором, способным обеспечить соблюдение праведного закона, благополучие подданных и защиту своих земель. И в этом отношении Юдхиштхира не имел себе равных. Он был сыном Бога Праведности[125] , имел доброе и справедливое сердце, отличался правдивостью и в словах, и в делах и пользовался огромной любовью своих подданных. Недостаток силы Юдхиштхиры успешно могли компенсировать его доблестные братья Бхима и Арджуна. В Индии тех времен не было более могущественных правителей и более отважных героев, чем пятеро братьев Пандавов. Поэтому, как только было устранено препятствие в лице Джарасандхи, Юдхиштхира, по совету Шри Кришны, исполнил положенный в таких случаях древней традицией специальный обряд жертвоприношения Раджасуйя и стал императором.

Шри Кришна был поборником закона праведности и искушенным политиком. И если для Шри Кришны существовала возможность выполнить стоящие перед ним великие цели, оставаясь в рамках установленного закона и традиции и соблюдая общественные нормы, то зачем нужно было уклоняться от выполнения закона, идти наперекор традиции и нарушать социальные нормы? Любые революции в общественной и политической жизни несут в себе угрозу для страны. По этой причине он, в первую очередь, стремился к осуществлению своих целей, не выходя за рамки древних традиций. Но древняя традиция имела один недостаток, который состоял в том, что даже в случае успешного исхода предпринятого в соответствии с традицией начинания было очень мало шансов на то, что достигнутый успех будет долговременным. Действительно, тот, кто обладал преимуществом в военной силе, мог стать императором, выполнив обряд жертвоприношения Раджасуйя, но в случае проявления слабости со стороны его потомков они автоматически утрачивали имперскую корону. Почему могущественные и героические народы, давшие присягу верности императору-завоевателю, должны сохранять верность по отношению к его сыну или внуку? В основе императорской власти было заложено не наследственное право, а специальный обряд жертвоприношения Раджасуйя, то есть неординарная военная сила; кто обладал наибольшей силой, тот и становился императором, исполнив этот обряд. Поэтому не было никакой надежды на долговременный характер императорской власти, которая подменялась временным главенствованием сильнейшего. Другой недостаток этой системы заключался в том, что внезапное возрастание силы и власти нового императора разжигало зависть в сердцах вассалов-кшатриев, гордившихся своей собственной силой. «Почему ему, а не нам принадлежит власть?» – такая мысль легко возникала у подданных кшатриев. Именно подобные настроения военачальников клана Юдхиштхиры заставили их противопоставить себя ему. Воспользовавшись этими настроениями, сыновья его дяди лишили Юдхиштхиру власти и отправили его в ссылку. Недостаток сложившейся традиции не замедлил сказаться в ближайшее же время.

Политические способности Шри Кришны не уступали его праведности. Он никогда бы не остановился перед тем, чтобы изменить сложившуюся традицию, если она была порочной, вредной или не соответствовала требованиям времени. Он был главным революционером своего времени. Царь Бхуришравас выразил чувства многих современных ему разгневанных индийцев, приверженцев старых традиций, когда сказал о Шри Кришне следующие слова: «Кришна, как и весь род Ядавов, который действует под его руководством, никогда не останавливается перед нарушением или искажением закона праведности. Всякий, кто следует совету Кришны, вскоре непременно впадает во грех». Ибо, по мнению любого консерватора с его приверженностью старым порядкам, любое новшество само по себе есть грех. На примере падения Юдхиштхиры Шри Кришна понял – вернее, с самого начала знал, поскольку он был Богом, – что традиция, которая годилась для эпохи Двапара, не была больше эффективной для эпохи Кали. Поэтому он оставил дальнейшие попытки сохранить старую и отжившую традицию. Он стал действовать методом, отвечавшим требованиям Кали-юги с ее акцентом на войне и борьбе, и направил усилия на то, чтобы обеспечить устойчивость и безопасность будущей империи путем разрушения власти заносчивой и самолюбивой кшатрийской варны. Он подговорил людей из рода Панчалов, который был давнишним и могущественным противником рода Куру, уничтожить последний. Все остальные племена, ненавидевшие род Куру и питавшие любовь к Юдхиштхире или стремившиеся к объединению, также примкнули к этой стороне. Таким образом, все было готово для начала военных действий. Шри Кришна не верил ни в какие усилия, направленные на мирное разрешение конфликта. Он знал, что мир невозможен, и даже если бы его удалось достичь, он был бы недолговечным. Однако из уважения к закону праведности и из политических соображений он всеми силами пытался склонить конфликтующие стороны к примирению. Без сомнения, битва на поле Курукшетры была результатом политики Шри Кришны, перед которым стояла задача уничтожить род Куру, устранить власть кшатриев и учредить нерушимую имперскую власть, способную объединить всю Индию. Эта война за установление праведного закона была справедливой войной. Богоизбранным победителем в этой праведной войне был могучий воин Арджуна, руководимый и направляемый божественной Силой. Если бы Арджуна сложил оружие, то все усилия Шри Кришны оказались бы напрасными, Индия не стала бы единой, и в недалеком будущем над всей страной нависла бы смертельная угроза.

Братоубийство и истребление племен

Все аргументы, выдвинутые Арджуной, касались соблюдения интересов клана, а все помыслы о благополучии нации заслонялись чувствами личной привязанности. Ради блага племени Куру он забыл о благе Индии; испугавшись неправедности, он готов был преступить закон праведной жизни. Нам всем известно, что братоубийство, побуждаемое своекорыстными интересами, есть смертный грех. Но еще больший грех заключается в содействии гибели нации, в уклонении от принесения блага своему народу ради любви к своим братьям. Если бы Арджуна сложил оружие, то это привело бы к торжеству несправедливости. Дурьодхана стал бы полновластным правителем всей Индии, лидером всей нации, и своим дурным влиянием запятнал бы индийский национальный характер и кодекс поведения кшатриев. Могущественные индийские кланы, побуждаемые ревностными и своекорыстными чувствами, принялись бы истреблять друг друга. В стране не было бы единой неоспоримой власти, руководствующейся праведным законом и способной объединять, развивать и защищать страну за счет концентрации общей силы. При таких условиях иностранное вторжение, которое уже тогда, словно море, сдерживаемое дамбой, копило силы, готовясь нахлынуть на Индию и скрыть ее под своими волнами, осуществилось бы прежде времени, уничтожив арийскую цивилизацию и убив все надежды на благополучие будущей судьбы мира. Политическая неразбериха, начавшаяся в Индии две тысячи лет спустя, после крушения империи, основанной Шри Кришной и Арджуной, возникла бы уже в то время.

Говорят, что то зло, боясь которого Арджуна хотел сложить оружие, действительно постигло Индию в результате сражения на поле Курукшетры. Братоубийство, истребление родов, племен и целых народов – таковы были страшные последствия той войны. От битвы на поле Курукшетры ведет свой отсчет эпоха Кали. Это и вправду была ужасная братоубийственная война. При этом встает вопрос: какими другими способами можно было достичь осуществления целей, стоявших перед Шри Кришной? Именно по этой причине Шри Кришна, прекрасно предвидя бесперспективность мирного решения проблемы, все же усиленно пытался разрешить конфликт мирным путем. Юдхиштхира воздержался бы от войны, если бы ему удалось получить обратно хотя бы пять деревень. Имея даже такой исходный плацдарм, Шри Кришна смог бы восстановить закон праведности. Но Дурьодхана был решительно настроен не уступать ни пяди земли без боя. Когда будущее всей страны зависит от результатов военных действий, то уклонение от боя по той причине, что это приведет к братоубийству, есть неправедное деяние. Благополучие отдельной семьи не должно ставиться выше благополучия целого народа и всего человечества. Родственные узы и привязанности не могут оправдать страданий и истребления миллионов человеческих жизней. Счастливое будущее целых народов нельзя приносить в жертву любви к своим братьям по крови. Это все равно приведет как к гибели самого человека, так и к уничтожению его рода.

Истребление кланов в сражении на поле Курукшетры – неоспоримый факт. В результате этого сражения было практически уничтожено могущественное семейство Куру. Но если ценой гибели рода Куру удалось спасти всю Индию, то уничтожение Кауравов было не потерей, а успешным завоеванием. Подобно тому как существует слепая привязанность к кровным родственникам, точно так же есть и слепая привязанность к сородичам по племени. Стремление не противоречить своим соплеменникам, не вступать с ними в конфликт – даже тогда, когда они поступают дурно и замышляют кровавые дела или когда их действия способствуют крушению страны, – по той причине, что они наши собратья и мы испытываем к ним привязанность, и несмотря ни на что должны молча сносить их действия – это неправедный подход. Такое отношение, которое под видом закона праведности парализует нашу способность к истинному пониманию, есть результат влияния Божественной Майи, заблуждение, порождаемое привязанностью к своему роду. Ссориться со своими соплеменниками без всяких оснований, крайней необходимости или высших интересов, руководствуясь лишь своекорыстными побуждениями, есть проявление неправедности. Но еще большим грехом будет молчаливое попустительство беззаконию, творимому своими соотечественниками, вознамерившимися погубить общую родину-мать или причинить ей вред. Если бы кто-нибудь сказал Шиваджи, который был готов истребить своих соплеменников, выступавших пособниками моголов: «Что же ты делаешь?! Ведь они же твои соплеменники, и ты должен молча переносить все, что бы они ни делали. И пусть моголы займут всю Махараштру; для нас будет достаточно, если маратхи станут по-прежнему любить друг друга», – разве такие слова не показались бы нам совершенно нелепыми и смешными? А когда американцы, чтобы ликвидировать рабство, пошли на раскол всей страны на два враждующих лагеря и, развязав гражданскую войну, погубили тысячи сограждан, разве это было неправедное действие? Иногда случается так, что междоусобица и гражданская война являются единственным возможным средством, обеспечивающим благополучие страны и всего человечества. Даже если такая война сопряжена с опасностью истребления родовых кланов, это не может остановить тех, кто стремится к благополучию нации и человечества. Конечно, проблема приобретает более сложный характер, если благополучие всего народа требует сохранения определенного клана. В эпоху Махабхараты в Индии еще не сложилась единая нация, и как раз клан считался центром и опорой общества в целом. Именно поэтому люди, приверженные старым традициям, такие, как Бхишма и Дрона, сражались против Пандавов. Они понимали, что правда была на стороне Пандавов, и осознавали всю необходимость создания в Индии единой империи, которая положила бы конец раздробленности земель. Но им также было известно, что клановая система была краеугольным камнем нации, на котором основывалась власть праведного закона в обществе. Поэтому, на их взгляд, нельзя было сохранить праведность в обществе, если бы начало нации было положено путем истребления кланов. В такое же заблуждение впал и Арджуна. В наше время нация есть основа закона и опора человеческого общества. Сохранение нации есть первейший долг современной эпохи, а разрушение нации – страшный, непростительный грех. Но, может быть, наступит такая эпоха, когда станет возможным создание великого сообщества наций. И тогда, наверное, выдающиеся представители человечества, люди знания и действия, с оружием в руках будут отстаивать право на существование своей нации; а Шри Кришна, как великий революционер, будет сражаться против них на новом поле Курукшетры во имя процветания всех людей на земле.

Плоды политической деятельности Шри Кришны

Поддавшись чувству жалости, Арджуна прежде всего был озабочен истреблением родовых кланов, ибо это была первая мысль, которая могла прийти в голову при виде огромного скопления людей, сошедшихся для битвы. Мы уже говорили, что для Индии того времени было характерно стремление к благополучию кланов, так же как для современных людей совершенно естественно радеть о благополучии своей нации. Но было ли беспочвенным опасение Арджуны, что сами устои нации будут разрушены вместе с истреблением кланов? Многие утверждают, что произошло как раз то, чего так боялся Арджуна, – сражение на поле Курукшетры послужило причиной падения и длительного порабощения Индии; исчезновение могущественной варны кшатриев и сопутствующее ему ослабление воинского духа нации причинило Индии большой вред. Известная особа иностранного происхождения, перед чьими священными стопами многие индусы склоняют сегодня головы, как покорные ученики, без тени сомнения заявляет, что истинной целью самого Бога, воплощенного на земле, было содействие англичанам в том, чтобы они смогли основать свою империю в Индии[126] . Мы находим, что все, кто допускает подобные неуместные высказывания и выступает с критикой деятельности Шри Кришны, не вникают в суть проблемы и находятся под влиянием непоследовательных политических теорий, созданных иностранцами и являющих собой результат неарийского[127] образа мышления. Не-арий черпает силу из титанической, демонической, энергии, и он признает только эту энергию в качестве основания для свободы и национального величия.

Национальное величие не может опираться исключительно на силу кшатриев; в основе его лежит сила всех четырех сословий общества (варн). Саттвическая энергия браминов своим медовым эликсиром знания, смирением и заботой о благе других поддерживает жизнеспособность раджасической силы кшатриев. Сила кшатриев, в свою очередь, служит защитой для браминов. Энергия браминов, лишенная силы кшатриев, омрачается тамасическим подходом шудр и служит прикрытием их низменным наклонностям. Поэтому браминам запрещено жить в той стране, где нет кшатриев. И если варна кшатриев перестанет существовать, то возродить ее будет первым долгом браминов. Энергия кшатриев без силы браминов превращается в неконтролируемый разгул титанической мощи, которая, в первую очередь, оборачивается против благополучия других, а в конечном счете приходит к самоуничтожению. Римский поэт был прав, когда говорил, что титанов погубил избыток их собственной силы. Саттва должна создавать раджас, который, в свою очередь, обязан защищать саттву и осуществлять саттвические деяния. Это обеспечит благополучие как отдельной личности, так и всего народа. Если саттва поглощает раджас или раджас поглощает саттву, то и в том и в другом случае их вытесняет нарастающий тамас и в итоге устанавливается власть тамасической природы. Брамин никогда не может быть царем. Если кшатрии уничтожены, то царем становится шудра. Брамин, поддавшись тамасическим наклонностям, извращает знание в силу жадности к деньгам и попадает под власть шудры. Таким образом, духовность поощряет бездействие и сама угасает, создавая предпосылки для нарушения закона праведности. Без варны кшатриев народ неизбежно попадает под власть шудр и теряет свою независимость. Именно это и произошло в Индии. Хотя титаническая энергия также может дать нации определенный приток силы и величия, но это – лишь результат кратковременного возбуждения, и в скором времени страна начинает слабеть, впадает в инерцию и переживает упадок. Вследствие чрезмерного раджаса, гордыни и своекорыстия нация слабеет и не может сохранить прежнего величия, или же из-за внутренних распрей, нравственной деградации и деспотического правления вся страна распадается на отдельные территории и становится легкой добычей для врага. История Индии и Европы знает немало тому примеров.

В эпоху Махабхараты земля стонала под игом титанической власти. Ни до, ни после этого не было в Индии такого расцвета могучей, но яростной и бесконтрольной силы кшатриев; при этом почти не было надежд на то, что эта страшная титаническая сила будет обращена на благие свершения. Те, кто был носителем этой силы, обладали исключительно асурической природой и были до мозга костей проникнуты тщеславием и эгоизмом, подчиняясь единственному закону – произволу собственной воли. Если бы Шри Кришна не восстановил власть закона праведности, уничтожив эту титаническую силу, то страну непременно постигла бы национальная катастрофа по одному из сценариев, описанных выше. Индия преждевременно оказалась бы в руках варваров. При этом следует помнить, что битва на поле Курукшетры имела место пять тысяч лет назад[128] , и лишь по истечении двух с половиной тысяч лет после нее первое имевшее успех вторжение варваров смогло продвинуться настолько, чтобы пересечь Инд. Таким образом, законный порядок, установленный Арджуной, был в состоянии защитить страну с помощью силы кшатриев, вдохновляемых браминами. Уже в то время сила кшатриев в стране достигла такого масштаба, что даже ее небольшая доля, сохранившаяся после битвы на Курукшетре, смогла обеспечить жизнеспособность Индии в течение двух тысяч лет. Опираясь на эту силу кшатриев, такие великие люди, как Чандрагупта, Пушьямитра, Самудрагупта, Викрама, Санграмасингха, Пратап, Раджасингха, Пратападитья и Шиваджи, боролись с бедами и несчастьями своей страны. И лишь сравнительно недавно, после гуджаратского сражения и с отгоревшим погребальным костром Лакшмибаи угасла последняя искра этой великой силы. Тем самым были исчерпаны благие плоды политической деятельности Шри Кришны, и настала необходимость в другой полномасштабной Инкарнации во имя спасения Индии и всего мира. Эта новая Инкарнация снова возродит угасшую силу браминов, которая, в свою очередь, воссоздаст могучую варну кшатриев. В кровопролитном сражении на поле Курукшетры Шри Кришна не извел под корень могущество кшатриев Индии; напротив, уничтожив господство титанов, он тем самым спас власть браминов и кшатриев. Действительно, истребив в той страшной битве многие кланы кшатриев, опьяненных титанической энергией, он практически ликвидировал неистовую раджасическую силу. Такие радикальные революции, пресекающие кровавые междоусобицы с помощью боли и страданий и ведущие к устранению носителей титанической энергии, как было в случае с кланами кшатриев, далеко не всегда несут с собой зло. Гражданская война спасла римскую аристократию от смерти, а учреждение монархии спасло огромную римскую империю от преждевременной гибели. В Англии уничтожением аристократических родов в ходе войны Алой и Белой роз Эдвард IV, Генрих VIII и королева Елизавета смогли заложить основу английской империи, завоевавшей и подчинившей себе весь мир. Таким же образом благодаря битве на Курукшетре была спасена Индия.

Никто не станет отрицать, что в эпоху Кали Индия пережила упадок. Но Бог никогда не воплощался на земле с целью привнесения сюда упадка. Божественная Инкарнация призвана спасти Закон, мир и человечество. В эпоху Кали, как ни в какой другой период, Бог воплощается поистине во всей своей полноте. Причина этого состоит в том, что в эту эпоху человек подвергается наибольшему риску падения в результате естественного возрастания неправедности. Поэтому, чтобы спасти человечество, уничтожить неправедность и утвердить Истину, преградив путь демону Кали, Божественные Инкарнации появляются в эту эпоху на земле одна за другой. Когда воплотился Шри Кришна, уже наступало время воцарения Кали. И именно Его появление помешало демону Кали проявить себя с полной силой. Благодаря Его милости Парикшит смог воспрепятствовать безраздельному господству Кали в его собственную эпоху, передав ему лишь пять деревень. С самого начала и до конца эпохи Кали идет и будет продолжаться битва между человеком и зловещим демоном Кали. В эту эпоху чаще, чем когда-либо прежде, нисходят на землю Божественные Эманации и Инкарнации – помощники и вожди человечества в этой битве. В самом начале этой эпохи Бог принял человеческую форму, чтобы поддержать силу и власть браминов, научить людей знанию, преданности Богу и не мотивированной желанием деятельности, а также показать им, как применять эти знания в битве. Безопасность Индии есть основа благополучия всего человечества. Бог спас Индию благодаря сражению на поле Курукшетры. Среди моря крови Всевышнее Существо в форме Всеистребляющего Времени начало любоваться и наслаждаться распускающимся Лотосом нового мира.

Бхагавадгита: Глава II

Sañjaya uvāca

taṁ tathā kṝpayāviṣṭamaśrupūrṇākulekṣaṇam

viṣīdantamidaṁ vākyamuvāca madhusūdanaḥ (1)

Санджая сказал:

Ему, сраженному печалью безысходной, со взором, затуманенным потоком слез горючих, ему, лишившемуся сил от тяжкой скорби, такое слово рек Демоноборец[129] .

Śrībhagavān uvāca

kutastvā kaśmalamidaṁ viṣame samupasthitam

anāryayuṣṭamasvargyamakīrtikaramarjuna (2)

Господь сказал:

Возможно ль, о Арджуна, чтобы ты поддался мраку в решающий момент на поле брани, чтоб слабости трусливой ты предался, бесславной, недостойной ария-героя?

klaivyaṁ māsma gamaḥ pārtha naitat tvayupapadyate

kṣudraṁ hṛdayadaurvalyaṁ tyaktvottiṣṭha parantapa (3)

Бессилью жалкому не поддавайся, Партха, тебе, герою, не пристало это. Ничтожную гони из сердца слабость, о воин, о гроза своих врагов!

Ответ Шри Кришны

Шри Кришна видел, что Арджуна был сокрушен горем и жалостью, что его охватило уныние. Для того чтобы развеять это тамасическое состояние своего друга, Шри Кришна, который сознавал все самые потаенные чувства Арджуны, решил пробудить в нем чувства раджасического характера и упрекнул его в том, что его поведение не достойно кшатрия. Он сказал: «Взгляни, это решающий момент для тех, кто воюет на твоей стороне. Если ты сложишь сейчас оружие, то можно не сомневаться, что все они погибнут. Мысли, которые приходят тебе в голову, о том, чтобы изменить своему долгу воина на поле брани, не достойны лучшего из кшатриев, каковым ты являешься. Откуда в тебе это заблуждение и слабость? Подобные настроения и ход мыслей греховны. Не-арии могут поддаться подобному настрою, но это не пристало арию. Тем самым ты обрекаешь себя на бесславное существование в этом мире и преграждаешь себе путь к небесам в мире ином». Затем упрек Шри Кришны прозвучал еще более резко и горько: «Твое поведение достойно труса. Как можешь ты, сын Кунти, произносить такие слова, ты, отважный и храбрейший из воинов, не привыкший отступать? Отбрось эту слабость витального существа, встань и сражайся, исполни свой долг!»

Жалость и сострадание

Жалость и сострадание – это не одно и то же. Жалость может быть по своему характеру чувством, противоположным состраданию. Движимые состраданием, мы несем в мир добро, облегчаем страдания других людей и народов. И если я уклоняюсь от совершения добрых дел только потому, что не в состоянии переносить своих собственных страданий или страданий каких-то определенных людей, то тогда я испытываю лишь чувство жалости, а не сострадания. Если я беру на себя бремя избавления от страданий своего народа или всего человечества, это сострадание. Если же в страхе перед совершением кровопролития, насилия над другими я уклоняюсь от своей священной обязанности и содействую продолжению страданий своего народа, то это и есть жалость. Сильное побуждение устранить страдания других из сочувствия к их мучениям и горестям называется состраданием. Ощущение беспомощной слабости при виде или даже при мысли о страдании ближних называется жалостью. Беспомощная слабость – это не сострадание, а жалость. Сострадание – удел сильных, жалость – участь слабых. Движимый состраданием, Господь Будда оставил в печали своих жену и сына, родителей, друзей и родственников и отправился искать путей избавления людей от страдания. Обезумевшая от чувства сострадания, Кали, шагая из мира в мир, принялась повсеместно истреблять титанов и залила их кровью всю землю, чтобы избавить всех от печали. Арджуна бросил оружие в результате овладевшего им чувства жалости.

Это подход, характерный для не-ариев, в соответствии с которым они и действуют. Арийское учение исполнено благородства и предназначено для героев, это божественное учение. Человек же, не являющийся арием, впадает в заблуждение, он принимает презренные и низменные чувства за праведный закон и следует ложным путем. Побуждаемый раджасическими чувствами, он видит лишь то, что является благом для него самого, его близких и соплеменников, и не способен разглядеть всеобщего блага. Из чувства жалости он готов отвернуться от праведного закона, при этом гордясь своей добродетельностью и называя ария, приверженного строгим обетам, жестоким и нечестивым. Утрачивая ясность осознания под влиянием тамасического заблуждения, не-арий принимает бездействие за отсутствие своекорыстного интереса в действиях и на первое место среди праведных законов бытия ставит заинтересованность в соблюдении собственной добродетели. Сострадание – это подход ария, жалость – чувство, свойственное не-ариям.

Под влиянием сострадания мужчины героически вступают в битву со злом, чтобы избавить других от зла и страдания. Сострадание заставляет женщин вкладывать все свои силы и душу в заботливое служение людям ради облегчения их печалей и горестей. Кто, поддавшись чувству жалости, складывает оружие и уклоняется от правильного пути, начинает рыдать и думает, что исполняет свой долг, сохраняя верность добродетели, тот беспомощный трус. Такое отношение присуще низменной слабости. Уныние никогда не имело ничего общего с праведностью. Тот, кто впадает в отчаяние, предается греху. Таким образом, более достойный и совершенный путь заключается в отрешенности от сумеречных побуждений мятущегося ума, в победе над слабостью и нечистотой, в исполнении своего долга, пусть даже в борьбе на поле брани, в спасении тем самым всего мира, в защите Закона, в облегчении бремени земли. Таков смысл слов, произнесенных Шри Кришной.

Arjuna uvāca

kathaṁ bhīṣmamahaṁ saṇkhye droṇañca madhusūdana

iṣubhiḥ pratiyotsyāmi pūjārhāvarisūdana (4)

Арджуна сказал:

Как в битве, о Демоноборец, сражаться мне с Бхишмой и Дроной, как стрелами их поражать, почитанья достойных?

gurūnahatvā hi mahānubhāvān

śreyo bhoktuṁ bhaikṣyamapīha loke

hatvārthakāmāṁstu gurūnihaiva

bhuñjīya bhogān rudhirapradigdhān (5)

Чем жизни лишать этих высокочтимых старейшин, уж лучше на нашей земле нам просить подаянье. Ведь, их убивая, повергнем во прах мы и наше земное богатство и счастье, и радости наши их кровь обагрит.

na caitadvidmaḥ kataranno garīyaḥ

yadvā jayena yadi vā no jayeyuḥ

yāneva hatvā na jijīviṣāma-

ste’vasthitāḥ pramukhe dhārtarāṣṭrāḥ (6)

Поэтому нам не известно, что лучше – стяжать ли победу иль быть побежденными в битве, ведь всех, кто нам жизни дороже, должны мы сразить в этой сече: узри, Дхритараштры сыны возглавляют враждебную рать.

kārpaṇyadoṣopahatasvabhāvaḥ

pṛcchāmi tvāṁ dharmasaṁmūḍhacetaḥ

yacchreyaḥ syānniścitam brūhi tanme

śiṣyaste’haṁ śādhi māṁ tvāṁ prapannam (7)

Я словно лишился себя самого, объятый отчаяньем горьким, и сердце мое уж не знает, где праведный путь, где неправый. Тебя вопрошаю, скажи достоверно, что будет мне благом, – ведь твой ученик я, наставь же меня, я к тебе прибегаю всецело.

na hi prapaśyāmi mamāpanudyāt

yacchokamucchoṣaṇamindriyāṇām

avāpya bhūmāvasapatnaṁ ṛddhaṁ

rājyaṁ surāṇāmapi cādhipatyam (8)

Не вижу я, чем утолить эту скорбь, опалившую чувства, пусть даже бесспорную царскую власть на земле я добуду иль в небе владыкою стану над сонмом богов.

Мольба Арджуны о наставлении

Арджуна понял смысл, скрывавшийся за словами Шри Кришны. Он не стал выдвигать возражений на политической почве, но, не получив ответа на другие свои сомнения, обратился за поддержкой и наставлением к Шри Кришне. Он сказал, что признает себя кшатрием и, стало быть, уклоняться от своего долга под влиянием чувства жалости есть проявление трусости и незрелости духа, что противоречит Закону. Но разум и сердце Арджуны все равно протестовали против убийства старейшин рода. Разум говорил: «Убить их значит совершить смертный грех. Убийство соплеменников ради собственного счастья есть совершение нечестивого поступка, ведущего к утрате добродетелей и к невозможности достижения освобождения как в этом, так и в других мирах. Как долго может радовать удовлетворение желаний и обретение богатства? Радости, достигнутые неправедными средствами, длятся лишь на протяжении земной жизни, а после смерти неправедного человека ждут неописуемые страдания. И когда все твои радости обагрены кровью твоих соплеменников, то ни о каком счастье и мире не может быть и речи». Сердце вторило: «Убивая близких и дорогих людей, нельзя обрести радости и покоя в этой жизни; да и вообще, захочется ли жить после этого? Даже перспективы радости от владычества над всей землей или от покорения небес и обладания богатствами Индры не могут заставить совершить этот низменный поступок, результатом которого будет неизбывное горе, ослабляющее все орудия действия и знания и препятствующее их должной работе. Так в чем же будет радость от совершения такого деяния?» «Мой ум в отчаянии и не желает мириться с мыслью о необходимости совершения этого греха, все благородство моей природы кшатрия поглощено этим отчаянием. Я прибегаю к тебе, – говорит Арджуна Шри Кришне, – дай мне знание, силу и веру, укажи мне путь к благу и к спасению».

Йога Гиты сводится к обретению единственного и всецелого прибежища в лоне Божественного. Это называется самоотдачей или преданием себя в руки Бога. Лишь тот готов к йоге Гиты, кто принимает Бога как учителя, господина, друга и наставника и способен отбросить все другие законы и нормы поведения в жизни, кто вверяет Шри Кришне всю ответственность за себя самого, за свое знание, поступки и духовные поиски, не заботясь о грехе и добродетели, о том, что следует и чего не следует делать, что есть истина и ложь, добро и зло. Арджуна говорит Шри Кришне: «Даже если ты попросишь меня убить своих наставников, если ты объяснишь мне, что это будет правильный поступок, действие, которое необходимо исполнить, я сделаю это». Сила этой могучей веры Арджуны сделала его лучшим учеником, способным воспринять учение Гиты, самым достойным среди всех его современников.

Своим ответом Шри Кришна сначала опроверг возражения Арджуны и затем, как учитель и наставник, поведал ему истинное знание. Ответ на возражения Арджуны продолжается вплоть до стиха 38, после этого начинается изложение учения Гиты. Но уже в этих начальных аргументах Шри Кришны содержатся очень ценные наставления, без которых нельзя постичь всего учения Гиты. Поэтому необходимо остановиться на них подробнее.

Sañjaya uvāca

evamuktvā hṛṣīkeśaṁ guḍākeśaḥ parantapaḥ

na yotsya iti govindamuktvā tūṣṇīṁ babhūva ha (9)

Санджая сказал:

И, так Хришикеше сказав, Гудакеша промолвил: «Не стану сражаться», – и смолк врагоборец могучий.

tamuvāca hṛṣīkeśaḥ prahasaṇniva bhārata

senayorubhayormadhye viṣīdantamidaṁ vacaḥ (10)

Ему, побежденному скорбью и слабостью в центре сраженья, ответил с улыбкою легкой Шри Кришна:

Śrībhagavān uvāca

aśocyānanvaśocastvaṁ prajñāvādāṁśca bhāṣase

gatāsūnagatāsūṁśca nānuśocanti paṇḍitāḥ (11)

Господь сказал:

Скорбишь ты о тех, кто в твоей не нуждается скорби, и словно бы мудрую речь говоришь ты при этом: кто мудрость и знанье обрел, тот уже не скорбит ни о мертвых, ни о ныне живущих.

na tvevāhaṁ jātu nāsaṁ na tvaṁ neme janādhipāḥ

na caiva na bhaviṣyāmaḥ sarve vayamataḥparam (12)

Иль не было прежде Меня и тебя, и правителей этих, иль снова потом нас не будет?

dehinosmin yathā dehe kaumāraṁ yauvanam jarā

tathā dehāntaraprāptirdhīrastatra na muhyati (13)

Как дух, воплотившийся в теле, проходит чрез детство, и юность, и старость, так он переходит из этого тела в другое; могучих душа не смущается этим.

mātrāsparśāstu kaunteya śītoṣṇasukhaduḥkhadāḥ

āgamāpāyino’nityāstāṁstitikṣasva bhārata (14)

Касанья же бренных вещей, о сын Кунти, что холод и жар, наслажденье и боль нам приносят, – они преходящи, в них нет постоянства, Бхарата, от них отрешенья ищи.

yaṁ hi na vyathayantyete puruṣaṁ puruṣarṣabha

samaduḥkhasukhaṁ dhīraṁ so’mṛtatvāya kalpate (15)

Лишь тот, кто их сменою не поколеблен, о лев средь людей, кто стоек, могуч, кто печали и радости равно приемлет, – такой лишь готов к обретенью бессмертья.

nāsato vidyate bhāvo nābhāvo vidyate sataḥ

ubhayorapi dṛṣṭo’ntastvanayostatvadarśibhiḥ (16)

Что не существует, то никогда не возникнет, а что существует, то никогда не исчезнет; провидящий истину видит предел и того, и другого.

avināśi tu tad-viddhi yena sarvamidaṁ tatam

vināśamavyayasyāsya na kaścit kartumarhati (17)

Но То, в чем весь мир распростерт, знай, Оно неизбывно, всевечно; не в силах никто уничтожить Того, что нетленно и непреходяще.

antavanta ime dehā nityasyoktāḥ śarīriṇaḥ

anāśino’prameyasya tasmād yudhyasva bhārata (18)

Подвержены тленью тела воплощенного Духа; но Дух бесконечен, нетленен; так встань и сражайся, о сын мощнодланный Бхараты.

ya enaṁ vetti hantāram yaścainaṁ manyate hatam

ubhau tau na vijānita nāyaṁ hanti na hanyate (19)

Кто мыслит, что Дух убивает, кто мнит, что убить Его можно, – в неведенье оба они пребывают. Он не убивает и быть Он убитым не может.

na jāyate mriyate vā kadācit nāyaṁ bhūtvā bhavitā vā na bhūyaḥ

ajo nityaḥ śāśvato’yaṁ purāṇo na hanyate hanyamāne śarīre (20)

Никогда не рождается Он и не умирает; Он – не тот, кто однажды возник, чтоб однажды исчезнуть. Он нерожденный, нетленный и непреходящий. Он – Предвечный, не гибнущий с гибелью бренного тела.

vedāvināśinaṁ nityam ya enamajamavyayam

kathaṁ sa puruṣaḥ pārtha kaṁ ghātayati hanti kam (21)

Кто знает, что Он – нерожденный, предвечный, негибнущий, непреходящий, – о Партха, как может такой человек убивать или вызвать убийство?

vāsāṁsi jīrṇāni yathā vihāya navāni gṛhṇāti naro’parāṇi

tathā śarīrāṇi vihāya jīrṇānyanyāni saṁyāti navāni dehī (22)

Как муж, обветшавшие сбросив одежды, в наряд облачается новый, так Дух воплощенный от тел избавляется дряхлых и в новые входит тела, в оболочки иные.

nainaṁ chindanti śastrāṇi nainaṁ dahati pāvakaḥ

na cainaṁ kledayantyāpo na śoṣyati mārutaḥ (23)

Не ранит Его острый меч и огонь Его не опаляет, вода не способна Его увлажнить, иссушить Его ветер не в силах.

acchedyo’yamadāhyo’yam’kledyo’śoṣya eva ca

niṭyaḥ sarvagataḥ sthāṇuracalo’yaṁ sanātanaḥ (24)

Он неделимый, и непоглотимый, и неизводимый, и неистребимый. Он вечносущий и вездесущий, Он непреложный и недвижимый, Он есть Единый Всевечный.

avayakto’yamacintyo’yamavikāryo’yamucyate

tasmādevaṁ viditvainaṁ nānuśocitumarhasi (25)

Неявленный Он, неизменный, немыслимый, невообразимый. Его постигая таким, ты утратишь причины для скорби.

atha cainaṁ nityajātaṁ nityaṁ vā manyase mṛtam

tathāpi tvaṁ mahābāho nainaṁ śocitumarhasi (26)

Но если бы даже считал ты, что Дух постоянно рождается и умирает, то все же тебе нет причин сокрушаться о нем, о Могучий.

jātasya hi dhruvo mṛtyurdhruvaṁ janma mṛtasya ca

tasmādaparihārye’rthe na tvaṁ śocitumarhasi (27)

Ведь что рождено, то должно умереть неизбежно, а то, что мертво, то должно неизбежно родиться; к чему же тогда сокрушаться о неотвратимом?

avyaktādīni bhūtāni vyaktamadhyāni bhārata

avyaktanidhanānyeva tatra kā parivedanā (28)

В начале своем не проявлены эти созданья, затем в проявленье приходят они, о Бхарата, в конце же они не проявлены снова; о чем же тогда сокрушаться?

āścaryavat paśyati kascidenamāścaryavad

vadati tathaiva cānyaḥ

āścaryavaccainamanyaḥ śṛṇoti śrutvāpyenaṁ

veda ne caiva kaścit (29)

Как Дивную Тайну одни Его прозревают, как Дивную Тайну другие Его возглашают, как Дивную Тайну Его еще одни слышат, но даже снискав откровенье, никто Его не постигает.

dehī nityamavadhyo’yaṁ dehe sarvasya bhārata

tasmāt sarvāṇi bhūtāni na tvaṁ śocitumarhasi (30)

Тот Дух воплощенный бессмертен в любом человеческом теле, Бхарата; и в Нем – всех созданий источник; поэтому нет у тебя причин для печали.

Нереальность смерти

Услышав слова Арджуны, Шри Кришна не смог сдержать легкой улыбки, но это была счастливая улыбка. Знаток человеческих сердец угадал в заблуждении Арджуны заблуждение, издревле свойственное всему человечеству, и это вызвало у Него улыбку. Это заблуждение возникло из собственной Майи Шри Кришны. Он подчинил человека своей Майе, чтобы положить конец злу, страданию и слабости в этом мире путем их переживания и преодоления. В словах Арджуны нашли свое отражение такие невежественные проявления человеческой природы, как сердечные привязанности, страх смерти, зависимость от радостей и печалей, чувства приязни и неприязни. Именно эти человеческие чувства должны покинуть наше сердце и разум, чтобы мир смог избавиться от зла. Шри Кришна пришел для того, чтобы создать благоприятные условия, позволяющие выполнить эту великую миссию, и с этой целью Он собирался теперь возвестить Гиту. Но сначала нужно было развеять заблуждение, охватившее разум Арджуны, – путем переживания этого заблуждения и победы над ним. Арджуна – друг Шри Кришны, представитель всего человечества; ему будет открыта Гита как лучшему из тех, кто способен воспринять ее. Но человечество еще не было готово к восприятию смысла Гиты, даже Арджуна не смог понять его полностью. Люди эпохи Кали сполна вкусили печаль, скорбь и слабость, изведанные Арджуной. Христианство принесло с собой любовь, буддизм – сострадание, ислам – силу; все они появились для того, чтобы облегчить человеческие страдания. Сейчас должен начаться первый этап суб-периода Сатьи в рамках Кали-юги. Господь снова открывает Гиту народу Индии, потомкам героического рода Куру. И если мы докажем, что способны воспринять и усвоить ее, то благо Индии и благо всего мира будут неизбежным результатом ее постижения.

Шри Кришна сказал: «Арджуна, ты педантично ведешь счет добродетелям и грехам, рассуждаешь о причинах жизни и смерти, пытаясь предвидеть, что принесет твоему народу благо, а что – зло; но в твоих словах нет и следа истинного знания, напротив, они целиком и полностью пронизаны глубочайшим неведением. Почему бы тебе откровенно не признаться, что твое сердце поддалось слабости и преисполнено скорби, а твой разум противится тому, что предстоит сделать? Нет нужды прибегать к высокопарным словам, чтобы оправдать свою слабость. Горе посещает сердце каждого человека, каждый безмерно страшится смерти и разлуки и считает жизнь великим благом, скорбь – невыносимой, долг – трудным для выполнения, стремление к удовлетворению своих интересов – приятным и радостным. Все это заставляет людей ощущать себя счастливыми или несчастными, смеяться или плакать, но никто не может утверждать, что эти чувства рождаются от знания. Ты сокрушаешься о тех, о ком сокрушаться не стоит. Мудрый не скорбит ни о ком, ни о мертвых, ни о живущих ныне, ибо он доподлинно знает, что нет смерти и разлуки, нет горя, что все мы бессмертны, вечны и вовеки остаемся собой, детьми блаженства и бессмертия. Мы приходим в этот мир, чтобы поиграть в прятки с жизнью и смертью, с радостью и горем. В грандиозном театре Природы мы разыгрываем спектакль со смехом и слезами, наслаждаемся войной и миром, любовью и враждой под масками друзей и врагов. Тот краткий срок, что мы пребываем на земле, не ведая о том, что с нами станется завтра и что ждет нас после ухода из тела, есть лишь одно мимолетное мгновение нашей вечной игры. Мы всегда были, есть и будем во веки веков. Мы – неуничтожимы. Мы хозяева Природы, владыки жизни и смерти, частицы Бога, наследники прошлого, настоящего и будущего. Человек в своем теле проходит через детство, юность и старость, а затем сбрасывает обветшавшее тело и обретает новое. Смерть есть лишь пустой звук, пугающий и повергающий нас в печаль. Когда бы мы знали, что за ним скрывается, мы бы не боялись и не испытывали печали. Ведь мы же не проливаем слез по поводу того, что мальчик становится юношей, и не оплакиваем утрату детства как смерть человека. Плач по ребенку, ставшему юношей, был бы воспринят всеми окружающими как полнейший абсурд и проявление глубокого невежества, ибо переход из одного возраста в другой есть закон Природы. Сознательное существо, пребывающее в теле, не затрагивается внешними изменениями и остается тем же самым. Человек знания, сталкиваясь с проявлениями страха смерти и сожаления по поводу смерти, присущими обычным людям, считает их поведение столь же абсурдным и объясняет его глубоким неведением, поскольку смена физического тела есть непреложный закон Природы. И в грубом материальном, и в тонком теле одно и то же сознательное существо не затрагивается какими-либо внешними изменениями. Мы – дети бессмертия. Кто может умереть, кто может убить? Смерть не имеет над нами власти. Смерть – иллюзия, пустой звук, смерти нет».

Объекты чувственного восприятия

Сознательное существо неподвижно, тогда как Природа находится в движении. Неподвижное сознательное существо пребывает внутри движений Природы. Во всех своих чувственных восприятиях с помощью органов зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания сознательное существо, пребывающее в Природе, зависит от Природы в возможности извлечения наслаждения от этих чувственных контактов. Мы видим формы и очертания предметов, слышим звуки, обоняем запахи, ощущаем вкусовые свойства и осязаем. Звук, прикосновение, форма, запах и вкус – вот пять объектов чувственного восприятия и чувственного наслаждения. Особой сферой шестого органа чувственного восприятия, ума, является фиксация впечатлений от внешних объектов. Сферой интеллекта является мысль. Исполненная взаимного восторга вечная игра сознательного существа и природы имеет целью приобретение опыта и получение наслаждения с помощью пяти органов чувств, а также впечатлений ума и мыслей. Это наслаждение может быть двоякого характера: чистым и нечистым. В случае чистого наслаждения наблюдается отсутствие удовольствия или боли; есть лишь ощущение блаженства, которое является извечным и естественным принципом сознательного существа. В случае нечистого наслаждения отмечается присутствие удовольствия и боли наряду с другими проявлениями двойственности: жара и холода, голода и жажды, горя и радости, которые побуждают к действию и мучают нечистого человека. Желание есть причина нечистоты. Тот, кто имеет желание, – нечист; чист лишь тот, кто свободен от желаний. Желание рождает приязни и неприязни, под воздействием которых сознательное существо начинает испытывать привязанности к объектам чувственных восприятий. Привязанности ведут к утрате свободы. В силу дурной привычки привязанности сознательное существо, даже находясь в состоянии горя и страдания, не может отрешиться от источника своей скорби и боли.

Состояние уравновешенности

Шри Кришна сначала упомянул о том, что Дух вечен, а затем указал путь к освобождению от оков неведения. Причиной таких двойственных явлений, как боль и удовольствие, является соприкосновение чувств с различными объектами чувственного восприятия. Эти соприкосновения носят преходящий характер, они имеют начало и конец и именно поэтому не следует питать к ним привязанности. Привязываясь к непостоянным, преходящим вещам, мы испытываем радость от их присутствия и печалимся, когда лишаемся их. Это называется состоянием неведения. При этом происходит затмение вечного умиротворения и непреходящего блаженства бессмертного Духа; нами овладевают преходящие состояния и бренные предметы, утрата которых ввергает нас в пучину горя. Кто не идет на поводу у чувственных восприятий, кто, соприкасаясь с двойственной природой вещей, сохраняет уравновешенность и не испытывает ни радости, ни печали, кто свободен от привязанностей и предпочтений, тот, преодолевая узы неведения, становится способен к достижению вечного состояния бытия и его блаженства, amṝtatvāya kalpate.

Важность состояния уравновешенности

Уравновешенность есть первая заповедь Гиты и основа ее духовной дисциплины. Стоики в Греции восприняли это учение от Индии и принесли его в Европу. Греческий философ Эпикур усвоил еще одну сторону учения Шри Кришны и создал на этой основе доктрину эпикурейства, или безмятежного наслаждения духа. Эти две доктрины, уравновешенности и наслаждения духа, считались высшими моральными ориентирами в древней Европе, а в современной Европе породили бесконечные разногласия и споры между пуританами и язычниками. Но для Гиты уравновешенность и безмятежное или чистое наслаждение духа сливаются в одно. Уравновешенность есть причина, чистое наслаждение – результат. Уравновешенность убивает привязанности, сводит на нет приязни и неприязни; в результате появляется чистота. Наслаждение чистого сознательного существа свободно от желаний и привязанностей и поэтому чисто. В этом заключается добродетель уравновешенности духа: человек, обретший уравновешенность, не подвержен привязанностям и предпочтениям. Уравновешенность есть основа чистоты.

Победа над печалью

Греческая школа стоиков не смогла постичь истинного способа одержания победы над печалью. Они пытались победить печаль, подавляя ее, в то время как Гита утверждает, что поскольку все существа следуют своей природе, то бессмысленно подавлять ее, prakṛtiṁ yānti bhūtāni nigrahaḥ kiṁ kariṣyati. Подавляя печаль, человеческое сердце становится сухим и черствым, теряет способность любить. «Я не стану проливать слез печали и не признаю щемящего чувства боли, молча перенося и стараясь не замечать его, равно как и бесстрастно взирая на горе своей жены, детей, друзей и целых народов» – это асурическое отношение сурового самообуздания или, точнее, самоподавления, исполненное надменной гордости за собственную силу. Такое отношение не лишено своеобразного величия и может оказать определенную пользу на пути человеческого прогресса, но оно не является ни высшим учением, ни истинным путем к победе над печалью. Подлинный путь к этой победе лежит через обретение знания, покоя и уравновешенности. Он заключается в том, чтобы в покое и равновесии принимать и радости, и печали и не пытаться ограждать свое сердце от радостных и горестных эмоций, а сохранять уравновешенность понимания. Когда понимающий разум пребывает в равновесии, ум и сердце сами собой приходят в равновесие, при этом не утрачивается живость естественных движений души, таких как любовь, и человек не становится скучным и бесчувственным камнем. Pṛakṝtiṁ yānti bhūtāni – движения, подобные любви, относятся к числу извечных проявлений Природы, и единственный способ избавления от них – соединение с Высшей Реальностью. Невозможно избавиться от Природы, живя в ней. Отвергая мягкосердечие, мы утверждаем жесткость, ограждая себя от вибраций печали, приходящих извне, мы не в состоянии уберечь себя от тайной внутренней печали, незаметно иссушающей наше сердце. При такого рода самообуздании невозможно достичь подлинного прогресса. Самообуздание, несомненно, даст силу, но то, что удастся подавить и обуздать в этой жизни, обязательно прорвется наружу в следующей и, сметая все барьеры, проявит себя с удвоенной силой.

Кришна и конец Двапара-юги

Ход философской мысли, донесенной до нас Упанишадами, демонстрирует попытку перехода от прежней ритуалистической кармамарги (karmamārga) к свободе джнянамарги (jñānamārga). Согласно сказанному в Гите, то было не новое устремление, но возврат к былой утраченной дисциплине; ибо Шри Кришна говорит Арджуне об истинной или саджняна кармамарге (sajñāna karmamārga), которую он раскрывает перед ним: «Сие есть нетленная Йога, которую я возгласил Вивасвану, Вивасван раскрыл ее Ману, а Ману – поведал Икшваку. Так была она известна царственным мудрецам, передаваемая по цепи преемственности, пока по прошествии длительного времени Йога эта не была утрачена, о гроза своих недругов. Эту-то древнюю Йогу я и поведал тебе сегодня, поскольку ты возлюбил меня и ты друг мне, – ибо это величайшая из всех сокровенных истин».

Двапара-юга была эпохой господства Куру: Куру были великим родом римского типа, родом практицистов, воинов, знатоков ритуала и юриспруденции, которым был несвойственен созерцательный характер или этическая устремленность восточных родов Кошалов, Видехов, Кашьев, Чедьев. Запад Индии всегда отличался практическим, воинским и коммерческим складом ума по сравнению с умозрительным и идеалистическим Востоком и схоластическим, логическим и метафизическим Югом. Согласно индуистской теории эпох-юг, Двапара – это время, когда все классифицировано, ритуализовано, формализовано. В эпоху Сатья Вишну нисходит и пребывает среди людей как Яджня. Яджня это дух преклонения и жертвенности, и в эпоху Сатья Яджня владеет людскими сердцами, а потому нет необходимости во внешнем ритуале, внешних жертвоприношениях, сложной системе законов, правительстве, кастовом делении, классах и догматах. Люди соблюдают закон просто в силу чистоты своей природы и полноты своего знания. Царство Божие и Веда, Знание, пребывают в сердцах Его народа. В период Трета прежний совершенный порядок начинает нарушаться, и Вишну нисходит как cakravartī rājā, воин и правитель, Картавирья, Парашурама, Рама: отныне людьми правят меч, закон и предписания Веды. Но все еще сохраняются значительная гибкость и свобода, и люди, хоть и в определенных пределах, могут жить в соответствии со здравым побуждением собственной природы, пока лишь едва омраченной первым отступлением от изначальной чистоты. И уже в период Двапара на смену идее и духу в качестве истинных регулирующих средств религии, этики и общественной жизни должны прийти форма и закон. На этот раз Вишну нисходит как Вьяса, великий классификатор и систематизатор знания.

В конце эпохи Двапара, когда пришел Шри Кришна, эта тенденция достигла своего предельного развития, и форма стала подменять идею, а закон – подменять дух не только во внешнем поведении, но и в сердцах людей. Тем не менее, уже начала проявляться и противоположная тенденция. Сам Дхритараштра был искренним искателем сокровенного смысла вещей. Были и живые учителя, великие ведантисты, такие как риши Гхора, к которому сам Шри Кришна пришел, чтобы услышать просветляющее слово. Шри Кришна явил собой интеллектуальную силу, которая собрала воедино все эти разрозненные тенденции и, разрушив косный формализм периода Двапара, позволила выполнить задачу эпохи Кали. В Гите он порицает тех, кто не выходит за пределы четырех углов Веды, и дает философское обоснование системе жертвоприношения; он с презрением отвергает подчиненность установленным этическим стандартам и утверждает вместо этого внутренний и духовный закон поведения. Многим своим современникам он, должно быть, казался вестником гибели и разрушения; подобно всем великим новаторам-революционерам, он был осужден Бхуришравасом как известный отступник и растлитель нравов, сбивающий людей с пути истинного. Но такова задача Кали-юги: разрушить все, усомнившись во всем, с тем чтобы в результате борьбы между силами чистоты и нечистоты установить новую гармонию жизни и знания в новой Сатья-юге.

С уничтожением консервативных Куру и Панчалов на Курукшетре началось развитие Веданты, которое продолжалось до тех пор, пока ее мысль, в свою очередь, не достигла предельного и чрезмерного выражения в учениях Будды и Шанкарачарьи.

Самоотдача в действиях: путь Гиты

Величайшее учение о духовном пути действий, дарованное человечеству, наиболее совершенная система Карма-йоги, известная человеку в прошлом, представлена в Бхагавадгите. В этом знаменитом эпизоде Махабхараты с несравненным мастерством и непогрешимой точностью подлинного знания, пережитого на опыте, изложены главные направления внутреннего развития и основополагающие принципы Карма-йоги, которые сохраняют непреходящую ценность во все времена. Действительно, в Бхагавадгите дается подробное и полное описание только самого пути – каким древние видели его. Что же касается состояния совершенства, являющегося высшим достижением этого пути, его высшей тайной, то об этом ничего не говорится конкретно, а скорее дается лишь намек. Это остается без объяснений, как невыразимая часть высшей тайны бытия. Для такого умалчивания существуют очевидные причины, так как это высшее достижение в любом случае принадлежит сфере духовного опыта, и никакое учение не в силах его выразить. Его нельзя описать таким образом, чтобы ум, не просветленный преображающим духовным опытом, смог по-настоящему понять его. Для души же, миновавшей сияющие врата и озаренной лучами внутреннего света, всякое умственное или словесное описание будет выглядеть столь же бедным, сколь и бесполезным, неточным и не соответствующим действительности. Для описания божественных реализаций мы вынуждены поневоле использовать неадекватные и вводящие в заблуждение слова, принадлежащие языку, который был создан для передачи опыта обычной жизни ментального человека. Выраженные в словах, они могут быть правильно поняты только теми, кто уже знает и благодаря знанию способен наполнить эти убогие внешние описания совершенно иным, внутренним смыслом. Еще ведические риши настойчиво повторяли, что слова высшей мудрости понятны лишь тем, кто уже принадлежит к числу мудрых.

Из-за этого умалчивания о высшей реализации может показаться, что Гита в своем мистическом финале не дает нам того решения, которое мы ищем; она останавливается на границе высочайшего духовного разума и не пересекает ее, чтобы вступить в сияние супраментального Света. И все же ее сокровенное знание о возможности динамического (а не только статического) отождествления с внутренним Присутствием, ее высшая тайна абсолютной самоотдачи божественному Учителю, Владыке и Обитателю нашей природы, является главной тайной [человеческого существования]. Такое состояние самоотдачи или полного предания себя в руки Божественного представляет собой необходимое средство супраментального преобразования, и, вместе с тем, только в результате супраментального преобразования становится возможным динамическое отождествление с Божественным.

Каковы же, в таком случае, основы Карма-йоги, изложенные в Гите? Главный принцип, духовный метод Карма-йоги можно коротко сформулировать как сочетание двух наиболее великих и возвышенных состояний или сил сознания: равновесие и единство. Суть ее метода состоит в безусловном приятии Божественного в нашей жизни так же, как и в нашем внутреннем «я» и духе. Внутреннее отвержение личных желаний и пристрастий ведет к равновесию, делает совершенной и всеобъемлющей нашу самоотдачу Божественному, способствует освобождению от разделяющего эго, в результате чего мы обретаем единство. Но это должно быть единство, обладающее качеством динамической силы, а не только неподвижного покоя или бездеятельной благодати. Гита обещает нам свободу духа даже во время самой напряженной деятельности или бушевания самых мощных природных стихий, если мы согласимся подчинить все свое существо Тому, кто превосходит разделяющее и ограничивающее эго. Она предлагает интегральную динамическую деятельность, в основе которой лежит неизменный покой; насколько возможно широкое действие, основанное на неподвижном и нерушимом покое, – такова ее тайна, – действие, которое является свободным выражением духа и исходит из высшего источника, внутреннего безмолвия.

Все сущее в этом мире – есть единый и неделимый, вечный, трансцендентный и космический Брахман, который кажется разделенным в объектах и существах видимого мира. Но так только кажется, ибо в действительности он всегда един и неизменен во всех материальных объектах и живых существах, разделенность же является лишь внешним феноменом. До тех пор пока мы пребываем в состоянии невежества и воспринимаем только внешнюю сторону проявленного мира, мы представляем собой эго и подчинены силам Природы. Находясь в плену обманчивой видимости [объектов и явлений материального мира], привязанные к противоположностям, обреченные метаться между добром и злом, пороком и добродетелью, горем и радостью, болью и наслаждением, удачей и неудачей, успехом и поражением, мы беспомощно вращаемся по кругу, прикованные к железному или железному с позолотой колесу Майи. В лучшем случае, мы имеем лишь очень ограниченную, относительную свободу, которую по неведению называем свободной волей. Но свобода эта по сути своей иллюзорна, ибо то, что мы считаем своей собственной волей, на самом деле является лишь проявлением качеств [универсальной] Природы; то, чего мы хотим и насколько сильно мы этого хотим, полностью определяется силой Природы, овладевающей нами, но не подвластной нам. Именно Природа, а не какое-то независимое эго, избирает для нас, в каждое мгновение нашего существования, цель, к которой мы начинаем стремиться, с осознанным намерением или под влиянием бессознательного импульса. Если же, напротив, мы живем в единой реальности Брахмана, то мы выходим за пределы эго и превосходим Природу. Ибо при этом мы возвращаемся к своему истинному «я» и осознаем себя как дух, в сознании которого мы становимся выше побуждений Природы, выше ее качеств и сил. Обретая совершенное равновесие в душе, разуме и сердце, мы осознаем наше истинное «я» единства – единое со всеми существами, а также единое с тем, что выражает себя в них и во всем, что мы видим и испытываем. Это равновесие и это единство образуют в нас необходимый двуединый фундамент, который должен стать основой божественного бытия, божественного сознания, божественного действия. Не чувствуя своего единства со всем сущим, мы не можем быть божественными духовно. Не умея одинаково относиться ко всем вещам, событиям и существам, мы не можем обладать духовным видением, божественным знанием, божественным восприятием других. Высшая Сила, единое высшее Сознание, вечное и бесконечное, одинаково относится ко всем вещам и ко всем существам, и именно поэтому оно может действовать с абсолютной мудростью в согласии с истиной своих деяний и своей силы и в согласии с истиной каждой вещи и каждого создания.

В этом также заключается единственная истинная свобода, доступная человеку, – свобода, которой он не может обладать, если не перерастет свою ментальную обособленность и не станет сознательной душой в Природе. Единственная свободная воля в мире – это единая божественная Воля, которую Природа лишь исполняет; ибо эта Воля является повелительницей и созидательницей всякой другой воли. Человеческая свободная воля может, в определенном смысле, быть реальной, но, подобно любому другому качеству, принадлежащему гунам Природы, она лишь относительно реальна. Разум, вовлеченный в водоворот природных сил, колеблется между несколькими возможностями, склоняется к той или иной из них, останавливается на ней и думает, что это он сделал выбор, – но он не видит, не имеет даже смутного осознания Силы, скрыто присутствующей за ним, которая и предопределила его выбор. Он не способен видеть ее, поскольку эта Сила есть нечто безграничное и неуловимое для нашего взора. Разум в лучшем случае может распознать с определенной степенью ясности и отчетливости лишь некоторые из сложного многообразия определенных взаимосвязей, которые Сила использует для достижения своих бесчисленных целей. Сам по себе, будучи ограниченным, разум контролирует лишь часть механизма, не осознавая девяти десятых сил, движущих им во Времени и в тех или иных обстоятельствах, ничего не зная о своей прошлой подготовке и будущем направлении развития; но поскольку он контролирует какую-то часть, он думает, что управляет всем механизмом. В этом есть определенный смысл, поскольку эта осознаваемая нами склонность ума, которую мы называем нашей волей, эта твердая фиксация нашей склонности, которая представляется нам свободным выбором, – одна из самых мощных детерминирующих сил Природы; но она никогда не является независимой и единственной силой, движущей человеком. За этим ограниченным действием человеческой воли, которая используется в качестве инструмента, присутствует нечто безграничное, могущественное, вечное, определяющее то, к чему будет проявляться склонность, и направляющее волю к определенной цели. Существует некая тотальная Истина в Природе, превосходящая наш индивидуальный выбор. И в этой тотальной Истине, или даже за ее пределами, существует нечто, всецело определяющее любой результат любого действия, нечто, что своим присутствием и тайным знанием неизменно поддерживает и обуславливает движения Природы, динамическое, почти автоматическое восприятие правильных взаимосвязей, изменчивые или устойчивые потребности, необходимые стадии процесса развития. Существует тайная божественная Воля, вечная и бесконечная, всеведущая и всемогущая, выражающая себя как в масштабах универсума, так и в каждой частице этих кажущихся преходящими и конечными, несознательными или полусознательными объектов проявленного мира. Именно эту Силу, это Присутствие имеет в виду Гита, когда говорит о Господе, пребывающем в сердце всех существ, который заставляет все создания вращаться в круговороте рождений и смертей, как если бы они были прикованы к колесу гигантского механизма иллюзией Природы.

Эта божественная Воля – отнюдь не чуждая нам Сила или Присутствие; мы связаны с ней самым тесным образом, мы – ее часть, ибо не что иное, как наше собственное высшее «Я» обладает ею и поддерживает ее. Однако не следует отождествлять ее с нашей сознательной ментальной волей; очень часто она отвергает то, что приемлет наша сознательная воля, и наоборот – приемлет то, что наша сознательная воля отвергает. Ибо если этот тайный Некто ведает все и вся, в целом и во всех составляющих, то нашему поверхностному уму известна лишь ничтожная часть сущего. Наша воля сознательна лишь в рамках ума, и то, что ей известно, познается ею лишь с помощью мысли; божественная Воля по отношению к нам сверхсознательна, поскольку она по сути своей супраментальна, и она знает все, ибо она есть все. Наше высшее «Я», которое обладает этой универсальной Силой и является ее опорой в нашем существе, не имеет ничего общего с нашим эгоистическим «я», с нашей личной природой; это нечто трансцендентное и универсальное, по отношению к которому меньшие составляющие нашего существа предстают лишь пеной, мелкой рябью на поверхности океана. Если мы откажемся от нашей сознательной воли и позволим ей слиться воедино с волей Вечного, тогда и только тогда мы обретем подлинную свободу. А пребывая в божественной свободе, мы уже больше не будем цепляться за нашу так называемую свободную волю – рабскую марионеточную свободу, невежественную, призрачную, очень и очень относительную, связанную путами собственных ошибочных ментальных представлений и ложных витальных побуждений.

* * *

Необходимо четко осознавать различие – фундаментальное различие – между механической Природой и свободным Владыкой Природы, или же между Ишварой, единой светозарной божественной Волей, и множеством исполнительных сил и форм существования во вселенной.

Природа – если иметь в виду не то, чем она является в своей божественной Истине, не сознательную Силу Вечного, а то, чем она предстает нам в условиях Неведения – есть исполнительная Сила, действующая механически и не обладающая сознательным разумом, по крайней мере, исходя из нашего опыта познания природы, хотя все ее действия исполнены абсолютной разумности. Сама по себе она не является господствующим началом, но она проникнута самоосознающей Силой[130] , обладающей безграничной властью, и поскольку эта Сила руководит ею, то она управляет всем и в точности исполняет работу, предназначенную ей Ишварой. Будучи не субъектом, но объектом наслаждения, она несет в себе бремя всевозможных наслаждений. Природа как Пракрити является, можно сказать, инертно-активной Силой, – ибо она лишь осуществляет то действие, которое ей задано; однако внутри нее есть Некто, обладающий знанием, – в ней скрыто присутствует некая Сущность, осознающая все ее движения и все процессы. Пракрити действует, содержа в себе знание, власть, наслаждение Пуруши, – Существа, связанного с ней или пребывающего в ней; но разделить с ним эти качества она может, лишь подчиняясь ему и отражая то, что ее наполняет. Пуруша обладает знанием и пребывает в покое и бездействии; он несет деятельность Пракрити в своем безграничном сознании и всеобъемлющем знании и наслаждается ею. Он дает санкцию на действия Пракрити, и она осуществляет то, что им санкционировано, ради его удовольствия. Сам Пуруша ничего не исполняет; он поддерживает Пракрити в ее деятельности и позволяет ей выразить в энергиях, процессах и оформленных результатах то, что он знает в своем сознании. Таково различие между Пурушей и Пракрити, проводимое школами Санкхьи; и хотя это не вся подлинная истина и, конечно, не высочайшая истина Пуруши и Пракрити, тем не менее, это необходимое и ценное практическое знание в пределах низшей полусферы существования.

Индивидуальная душа или сознательное существо, воплощенное в форме, может отождествлять себя либо с Пурушей, испытывающим переживания, либо с активно действующей Пракрити. Если это существо отождествляет себя с Пракрити, то оно не является тем, кто управляет, получает наслаждение от переживаний и обладает знанием, но отражает различные качества и действия Пракрити. Вследствие этого отождествления оно входит в такое же состояние подчиненности и приобретает такой же механический характер действия, которые ей свойственны. Более того, в результате полной погруженности в Пракрити эта душа становится бессознательной или подсознательной, впадает в забытье в ее формах, например, в таких как земля и металл, или в полузабытье, например в формах растительной жизни. Там, в этом бессознательном состоянии, она полностью подчинена власти тамаса – принципа, силы или качества темноты и инерции; саттва и раджас также присутствуют на этом уровне существования, но они скрыты плотным покровом тамаса. Пробуждаясь из состояния бессознательности и все больше обретая сознание, присущее ей от природы, но еще не став полностью сознательной, поскольку власть тамаса в природе еще слишком сильна, душа воплощенного существа становится все более подчиненной раджасу – принципу, силе или качеству действия и страсти, порождаемым желанием и инстинктом. Таким образом формируется и развивается животная природа, для которой характерны узость сознания, зачатки разума, преобладание раджасо-тамасических импульсов и привычек на витальном уровне. Восходя далее из обширного Бессознательного к духовному состоянию сознания, воплощенное существо освобождает в себе саттву, состояние света, и достигает относительной свободы, власти и знания, а с ними – и ограниченного и обусловленного ощущения внутреннего удовлетворения и счастья. Человек, ментальное существо в физическом теле, должен обладать такой саттвической природой, но пока еще не обладает, за исключением лишь немногих среди множества наделенных душою тел. Обычно в человеке остается слишком много темной земной инерции и беспокойной и невежественной животной силы жизни, не позволяющих ему быть душою света и блаженства или хотя бы ясным разумом, наделенным гармоничными волей и знанием. Но в нем есть стремление к восхождению, – хотя это восхождение бывает неполным и сопровождается многочисленными трудностями и препятствиями, – к обретению истинного состояния Пуруши с присущими ему свободой, могуществом, знанием и блаженством. Ибо в рамках человеческого земного опыта все эти качества присутствуют лишь как относительные состояния, и ни одно из них не приносит своих собственных, независимых и совершенных результатов; все они смешаны друг с другом, и невозможно обнаружить где бы то ни было чистое проявление какого-либо из них. Именно таким беспорядочным и изменчивым взаимодействием всех этих качеств определяются переживания эгоистического сознания человека, колеблющегося в неустойчивом равновесии Природы.

Отличительным признаком погруженности воплощенной души в Пракрити является сужение сознания до пределов эго. И самым очевидным следствием этой ограниченности сознания является постоянная неуравновешенность ума и сердца, беспорядочная противоречивость и несогласованность их изменчивых реакций, возникающих при соприкосновении с внешним миром. Человеческие реакции непрерывно колеблются между противоположностями из-за подчиненности души Природе и ее часто напряженной, но ограниченной узким кругом личных интересов борьбы за возможность господствовать и наслаждаться, и борьбы чаще всего безуспешной. Душа вращается в нескончаемом круге противоположностей Природы, которые представляют собой сочетание двух крайностей: соблазна и страдания, успеха и поражения, удачи и неудачи, добра и зла, порока и добродетели, радости и горя, боли и наслаждения. И только когда она пробуждается от погруженности в Пракрити и осознает свое единство с Единым и со всеми существами, она может освободиться от своей зависимости от противоположностей и научиться правильно взаимодействовать с исполнительной универсальной Природой. Тогда душа становится безразличной к низшим состояниям Природы, с одинаковой невозмутимостью относится к ее двойственностям, обретает свободу и власть. Она царит над Природой, взирая на мир как безмолвный и обладающий истинным знанием свидетель, исполненная спокойного, интенсивного, ничем не омраченного блаженства собственного вечного бытия. Воплощенный дух продолжает выражать в действии собственные силы и способности, но он больше не погружен в неведение, не связан своими действиями, – они уже не имеют для него никаких последствий: последствия будут лишь вовне, в Пракрити. Активность всей Природы в целом предстает в его восприятии как движение волн на поверхности океана, не нарушающих его бездонного покоя, его безбрежного блаженства, его необъятного вселенского равновесия, его беспредельного божественного существования[131] .

* * *

Таковы условия для осуществления наших духовных усилий; они направлены на достижение идеала, который можно выразить в следующих формулировках:

– Жить в Боге, а не в эго; действовать, опираясь на безграничное сознание всеобщей Души и Трансцендентного, а не на мелкое эгоистическое сознание.

– Сохранять совершенное равновесие и беспристрастие во всех ситуациях и по отношению ко всем существам; видеть и ощущать их едиными с нами и с Божественным; ощущать, что все содержится в нас и все в Боге; ощущать Бога во всем и себя во всем.

– Действовать, пребывая в Боге, а не в узких границах эго. И при этом, прежде всего, избирать действия не в соответствии со своими собственными нуждами и представлениями, но повинуясь велениям живой высочайшей Истины, пребывающей над нами. Затем, когда мы в достаточной мере укрепились в духовном сознании, действовать, руководствуясь не своей собственной обособленной волей и собственными импульсами, а все больше и больше подчиняясь побуждениям и руководству божественной Воли, которая превосходит нас. И, наконец, высшее достижение – возвыситься до состояния абсолютного тождества с Божественной Шакти, осознав свое единство с ней в знании, силе, сознании, действии, радости бытия; чувствовать, что вся наша деятельность порождается не смертным желанием, витальными инстинктами и импульсами или иллюзорной ментальной «свободной» волей, а берет свое начало и осуществляется в ясном прозрении, в бессмертном самосущем блаженстве и бесконечном внутреннем знании. Ибо таково всякое действие, совершаемое в результате сознательного подчинения человека, каким его создала природа, божественному «Я» и его растворения в вечном Духе; Дух неизменно и вечно превосходит эту мировую Природу и управляет ею.

* * *

Но каковы практические шаги той самодисциплины, с помощью которой мы можем осуществить подобное свершение?

Устранение всякой эгоистической активности и самой ее основы – эгоистического сознания, безусловно, является ключом к достижению той цели, к которой мы стремимся. И поскольку на пути трудов именно действие является тем узлом, который мы должны развязать в первую очередь, нам нужно постараться распутать его там, где находится его центр, в желании и эго; иначе нам удастся разорвать лишь отдельные путы, но не разрубить средоточие наших уз. Есть два узла нашей подчиненности этой невежественной и разделенной Природе: желание и чувство эго. И из этих двух желание имеет свое естественное прибежище в эмоциях, чувствах и инстинктах и оттуда оказывает влияние на наши мысли и намерения. Чувство эго на самом деле присутствует во всех этих движениях, но оно коренится глубоко в мыслящем разуме и его воле, и именно там оно обретает полное самосознание. Таковы две родственные темные силы всеохватывающего мирового Неведения, которые нам предстоит увидеть в свете знания и устранить.

В сфере действия желание приобретает множество форм, но самая труднопреодолимая из всех – это тяга или стремление витального «я» к обладанию плодами наших трудов. Плод, который мы жаждем получить, может быть вознаграждением в виде внутреннего чувства удовольствия; это может быть осуществление некой важной для нас идеи, долго вынашиваемого намерения или удовлетворение наших эгоистических эмоций, гордость за успешное осуществление наших честолюбивых замыслов и наивысших надежд. Или же это может быть внешнее и чисто материальное вознаграждение: богатство, высокое положение, почет, победа, удача или любое другое осуществление витального или физического желания. Но все это – лишь соблазны, при помощи которых эгоизм удерживает нас в своей власти. Чувство удовлетворенности, возникающее при исполнении желаний, всегда вызывает в нас обманчивое ощущение господства и свободы, в то время как на самом деле мы идем, а иногда и мчимся, словно подгоняемые ударами кнута, на поводу у той или иной, грубой или тонкой, благородной или низменной формы слепого Желания, которое движет миром. Поэтому первым правилом действия, согласно Гите, должно быть выполнение работы без какого-либо желания обладать плодами нашего труда – niṣkāma karma.

Простое, казалось бы, правило, но как же трудно ему следовать с абсолютной искренностью и полной самоотдачей, которая приносит освобождение! В основном в своей деятельности мы используем этот принцип лишь изредка, если вообще это делаем, и даже в этом случае мы чаще всего его используем лишь как своего рода противовес обычному принципу желания, чтобы умерить необузданное проявление этого тиранического импульса. В лучшем случае, мы удовлетворяемся тем, что достигаем более дисциплинированного эгоизма, не слишком шокирующего наше моральное чувство и не слишком грубого и оскорбительного по отношению к другим. Потом нашей частичной самодисциплине мы даем различные имена и придаем ей различные формы; мы воспитываем в себе чувство долга, твердую приверженность определенным принципам, самоотверженную стойкость или религиозное смирение, тихую или экстатическую покорность Божьей воле. Но все это – не то, что имеет в виду Гита, хотя и эти элементы самосовершенствования полезны на своем месте; Гита стремится к чему-то абсолютному, незамутненному, бескомпромиссному, она ищет обращения к более высокому принципу, обретения новой внутренней позиции, которая бы полностью изменила состояние души. Принцип Карма-йоги, изложенной в Гите, – не умственный контроль над витальными импульсами, а неподвижный покой и сила бессмертного духа.

В качестве критерия оценки наших достижений Гита предлагает сохранение абсолютной уравновешенности и беспристрастия в уме и сердце по отношению к любым результатам, любым реакциям, любым событиям. Если удачи и неудачи, почести и оскорбления, слава и позор, победа и поражение, радостные и горестные события не только не лишают нас внутреннего равновесия, но даже не могут затронуть, оставляют нас свободными в эмоциях, нервных реакциях, умственном видении и не вызывают ни малейшего отклика, беспокойства или вибрации ни в одной частице нашей природы, то тогда и только тогда мы можем считать, что достигли абсолютного освобождения, к которому призывает нас Гита. Малейшая реакция означает, что наша дисциплина несовершенна и какая-то часть нашего существа по-прежнему подчиняется закону неведения и привязанностей и продолжает цепляться за старую природу. Наше самообладание еще не стало всесторонним; оно остается несовершенным или нереальным в какой-то области, части или малейшей крупице нашей природы. И эта мельчайшая крупица несовершенства может стать причиной крушения всех достижений, полученных в ходе практики Йоги!

Существуют различные состояния невозмутимости духа, которые не следует путать с подлинным глубоким и обширным духовным равновесием, которому учит Гита. Существует невозмутимость разочарованной покорности, невозмутимость гордыни, невозмутимость жесткости и равнодушия – все они имеют эгоистическую природу. Эти состояния неизбежно возникают в ходе садханы, но их нужно отвергнуть или преобразовать в подлинное спокойствие. На более высоком уровне есть еще невозмутимость стоика, спокойствие религиозного смирения или мудрого бесстрастия, безмятежность души, отрекшейся от мира и безучастной ко всему, происходящему в нем. Но хотя эти качества и могут стать этапами приближения к истинному равновесию, их тоже недостаточно, так как это лишь самые ранние стадии становления души или несовершенной подготовки ума к вступлению в подлинное и абсолютное, самосущее, безграничное, невозмутимое единство духа.

Очевидно, что столь великого свершения невозможно достичь разом и без прохождения промежуточных стадий. Сначала нам нужно научиться переносить удары внешнего мира так, чтобы центральная часть нашего существа оставалась незатронутой и безмолвной, даже если поверхностные части – ум, витал, физическое – испытывают серьезное потрясение. Опираясь на это незыблемое основание нашей жизни, мы должны отделить от движений внешней природы нашу душу, которая пребывает глубоко внутри и невозмутимо взирает на все, происходящее на поверхности. Затем, распространяя эту спокойную умиротворенность нашей беспристрастной души на ее внешние инструменты, мы будем все больше расширять покой, исходящий из этого лучезарного источника, на более темную периферию. В процессе этого внутреннего изменения мы можем пройти через множество фаз, прибегая к помощи менее совершенных состояний. Определенный стоицизм, спокойный философский взгляд на жизнь, религиозные возвышенные чувства могут помочь приблизиться к нашей цели. Мы можем использовать для этого и менее мощные и возвышенные, но полезные силы нашей ментальной природы. Однако, в конечном счете, мы должны будем либо отвергнуть, либо преобразовать их и достичь полного равновесия, совершенного и самосущего внутреннего покоя, а, если сможем, то и абсолютного, ничем ненарушимого и ни от чего не зависящего спонтанного блаженства во всех частях нашего существа.

Но как, в таком случае, мы сможем продолжать действовать? Ведь обычно человек действует, потому что имеет какое-либо желание или испытывает ментальную, витальную или физическую потребность или необходимость; его побуждают к действию нужды тела, желание богатства, почестей, славы, либо стремление к удовлетворению потребностей собственного ума или сердца, либо жажда власти или наслаждения. Или же человеком владеет и движет моральная необходимость или, наконец, необходимость или желание добиться того, чтобы его идеи или идеалы, его воля, его партия или страна или его боги восторжествовали в мире. Поэтому создается впечатление, что если ни одно из этих или какое-либо другое желание не будет побуждать нас к действию, то мы лишимся всякой движущей силы или побудительного мотива и само действие должно будет неизбежно прекратиться. Отвечая на этот вопрос, Гита раскрывает нам свою третью великую тайну божественной жизни. Все действия должны совершаться в сознании, все более и более обращенном к Богу, и, наконец, – полностью принадлежащем Богу. Наши труды должны стать жертвоприношением Божественному, и посвящение всего нашего существа, разума, воли, сердца, чувств, жизни и тела Единому должно сделать единственным мотивом нашей деятельности любовь к Богу и служение Ему. Это преобразование движущей силы и самого характера наших действий является поистине главной идеей Гиты. Эта идея служит основанием ее уникального синтеза действия, любви и знания. В итоге не желание, но сознательно воспринимаемая воля Вечного остается единственной движущей силой наших действий и их единственным побудительным мотивом.

Абсолютная уравновешенность, полный отказ от желания плодов нашей деятельности, осуществление действий как жертвоприношения Всевышнему, Владыке нашей природы и всякой природы – таковы три первые средства приближения к Богу, предлагаемые Карма-йогой Гиты.

Жертвоприношение, тройственный путь и Владыка жертвоприношения

Закон жертвоприношения – это всеохватывающий божественный принцип действия, ниспосланный в мир при его сотворении как символ единства вселенной. Именно по велению этого закона нисходит обожествляющая спасительная сила, чтобы ограничить, исправить и постепенно устранить ошибки эгоистического и разделенного творения. Это нисхождение, эта жертва Пуруши, Божественной Души, отдающей себя во власть Силы и Материи, чтобы одухотворить и озарить их светом, становится семенем искупления и избавления этого мира Несознания и Неведения. Ибо «сделав спутником их жертвоприношение, – говорит Гита, – Отец всех созданий сотворил эти народы». Признавая закон жертвоприношения, эго на самом деле осознает, что оно не является ни единственным, ни самым главным в этом мире. Тем самым оно признает, что даже в условиях этого столь разобщенного существования есть нечто, что не является его собственной эгоистической личностью, но превосходит ее и скрыто пребывает за ней, нечто более великое и совершенное, божественное Целое, требующее от нее подчинения и служения. Действительно, универсальная Мировая Сила обязывает, а когда необходимо, то и принуждает к жертвоприношению; она требует его даже от тех, кто не знает о существовании этого закона, – и это происходит неизбежно, ибо такова истинная природа вещей. Наше неведение или ложное эгоистическое понимание жизни не могут ни в чем изменить эту вечную основополагающую истину Природы. Ибо истина, заложенная в Природе, состоит в том, что эго, которое считает себя обособленным, независимым существом и старается жить для себя самого, не является и не может являться независимым и обособленным, как не может и жить для себя одного, как бы ему того ни хотелось, поскольку все в этом мире взаимосвязано неким сокровенным Единством. Каждое живое существо постоянно и обязательно что-то отдает из того, чем владеет; между ним и тем, что его окружает, постоянно циркулирует поток, по которому то, что оно черпает из океана Природы на ментальном уровне, чем обладает или овладевает на витальном и физическом уровнях, передается его окружению. И в то же время оно непрерывно получает что-то от своего окружения взамен своей добровольной или вынужденной дани. Ибо, только отдавая и получая, оно может осуществлять собственный рост, внося при этом свой вклад в существование общего целого. С течением времени, пусть поначалу и медленно, мы учимся совершать сознательное жертвоприношение; в итоге мы даже начинаем испытывать радость, отдавая себя и то, что, как мы думаем, нам принадлежит, в духе любви и преданности Тому, кто нам пока еще кажется чем-то отличным от нас и кто, конечно же, не имеет ничего общего с нашим ограниченным «я». Тогда жертвоприношение и божественный отклик на него становятся радостной возможностью и способом достижения высшего совершенства, ибо теперь мы, наконец, осознаем, что это путь, который ведет нас к осуществлению нашего вечного предназначения.

Однако чаще всего жертвоприношение совершается неосознанно, эгоистично, в полном неведении или непонимании истинного смысла великого мирового обряда. Именно так совершает его подавляющее большинство земных созданий, в результате чего индивид извлекает из него лишь минимум неизбежной естественной пользы и поэтому достигает только медленного и мучительного прогресса, ограниченный тесными пределами и терзаемый страданиями эго. Только когда сердце, воля и разум, получивший знание, соглашаются с этим законом и с готовностью подчиняются ему, человек может испытать глубочайшую радость и благодатную плодотворность божественного жертвоприношения. Приобретенное разумом знание закона и радостная готовность сердца жить в согласии с ним приводят в конце концов к осознанию того, что мы приносим жертву своему собственному высшему «Я», или Духу, а также единому «Я» или Духу всего сущего. И это справедливо даже в том случае, когда наше жертвование осуществляется ради наших собратьев или ради меньших Сил и Принципов, а не ради Всевышнего. «Не из-за любви к жене, – говорит Яджнявалкья в Упанишаде, – но из-за любви к Духу мила нам жена». Такова суровая, с низшей точки зрения индивидуального «я», действительность, скрытая за многокрасочными и пылкими проявлениями эгоистической любви; но с точки зрения высшего сознания, таков также глубокий смысл любви не эгоистической, а божественной. Всякая истинная любовь и всякая жертва есть, по сути, преодоление Природой первоначального эгоизма и присущего эго ошибочного восприятия, вносящего разделение. Это ее попытка перейти от необходимой начальной раздробленности к утраченному единству. Всякое объединение созданий есть, в сущности, обретение себя, слияние с тем, от чего мы отделились, и постижение себя в других.

Однако только божественная любовь и божественное единство могут обладать в свете [знания] тем, что люди ищут в несовершенных формах во тьме [неведения]. Ибо истинное единство это не просто совокупность связанных между собой отдельных элементов, наподобие физических клеток, объединенных жизнью общих интересов; это даже не эмоциональное участие, сочувствие, общность или взаимное притяжение и близость. Реального единства с теми, кто отделен от нас границами Природы, мы достигаем лишь тогда, когда устраняем разделение и обнаруживаем себя в том, что, как нам казалось, не является нами. Объединение образует витальное и физическое единство; жертвоприношение в этом типе отношений сводится к взаимной поддержке и уступкам. Чувство внутренней близости, сострадания, общности создает ментальное, моральное и эмоциональное единство; жертвоприношение при этом выражается в способности к взаимопониманию и взаимопомощи. Но истинное единство – духовно по своей природе; его жертвоприношение – взаимная самоотдача, объединение на уровне внутренней субстанции нашего существа. Закон жертвоприношения в Природе достигает своей кульминации, когда человек обретает способность к полной и безусловной самоотдаче и благодаря этому в нем пробуждается осознание единого общего «я», присутствующего в жертвующем и в объекте жертвоприношения. Эта кульминация жертвоприношения является вершиной даже человеческой любви и преданности, когда она пытается стать божественной; ибо и здесь высочайшее чувство любви возносится в небеса полной взаимной самоотдачи, и венцом ее становится восторженное слияние двух душ в одно целое.

Такое более глубокое понимание этого всемирного закона заложено в самом сердце учения Гиты, касающегося действий. Духовное единение с Высочайшим через жертвоприношение, безусловная самоотдача Вечному составляют суть ее доктрины. Согласно общепринятым представлениям, самопожертвование должно быть актом мучительного самораспятия, сурового самоумерщвления, тягостного самоуничтожения. Этот вид жертвоприношения может дойти даже до самоистязания и членовредительства. Суровые методы самодисциплины могут в какой-то момент быть необходимыми в трудной борьбе человека, стремящегося превзойти свое природное существо. Если эгоизм в его природе неистовствует и упорствует, иногда необходимо применить меры жесткого принуждения, противопоставив ему непреклонную внутреннюю силу. Но Гита против любого чрезмерного насилия по отношению к самому себе; ибо внутреннее «я» – это действительно развивающееся Божество, Кришна, Божественное; его не следует угнетать и мучить, как угнетают и мучают его Титаны мироздания, напротив – его нужно бережно и заботливо взрастить, осознанно раскрыть божественному Свету, силе, радости и широте. Отнюдь не собственное «я», но орду внутренних врагов духа должны мы сломить, изгнать, уничтожить и возложить на алтарь духовного прогресса. Желание, гнев, неуравновешенность, алчность, привязанность к внешним удовольствиям и мучениям – вот имена тех врагов, которых действительно нужно безжалостно истребить, всю эту когорту демонов-тиранов, являющихся причиной заблуждений и страданий души. Нужно понять, что они – не часть нас самих, но захватчики и губители подлинной божественной природы нашей личности; их необходимо принести в жертву, в самом суровом смысле этого слова, какой бы болью в сознании духовного искателя ни отразилось их изгнание.

Истинная же сущность жертвоприношения – не самораспятие, а самоотдача; ее цель – не самоуничтожение, а реализация своих высочайших возможностей; ее метод – не самоумерщвление, а более высокая и свободная жизнь, не нанесение повреждений собственному телу, а трансформация всех элементов нашего природного существа в божественные элементы, не самоистязание, а движение от низшего удовольствия к высшей Ананде. И только одно может поначалу оказаться болезненным для той или иной неочищенной или омраченной части поверхностной природы – это неизбежная самодисциплина, самоотречение, необходимое для устранения несовершенного эго. Но это усилие очень скоро и щедро вознаграждается обретением подлинной, более великой или даже совершенной полноты в других, во всем сущем, в космическом единстве, в свободе трансцендентного «Я» и Духа, в восторге соприкосновения с Божественным. Наша жертва не станет безответным и бесплодным подношением, ибо представляет собой взаимообмен между воплощенной в нас душой и сознательной Природой, с одной стороны, и вечным Духом – с другой. Ведь несмотря на то, что жертвоприношение совершается без расчета на вознаграждение, все же глубоко внутри себя мы знаем, что за ним неизбежно последует чудесное воздаяние. Душа знает, что она отдается Богу не напрасно; ничего не требуя, она, тем не менее, получает в ответ бесценные сокровища божественной Силы и Присутствия.

Наконец, необходимо рассмотреть, кому делается жертвоприношение и как оно совершается. Мы можем приносить жертву другим людям или божественным Силам, космическому Целому или трансцендентному Всевышнему. Наше поклонение может принимать различные формы – от подношения цветка или листка, чашки воды, горсти риса или ломтя хлеба до посвящения всего, чем мы обладаем, и подчинения всего нашего существа высшему. Кому бы мы ни посвящали свою жертву и в чем бы она ни состояла, в действительности сам Всевышний, Вечный, присутствующий во всем сущем, получает и принимает ее, даже если она отвергается или игнорируется тем, к кому была обращена непосредственно. Ибо Всевышний, превосходящий вселенную, тем не менее, присутствует, пусть и скрыто, в нас и в мире, в его событиях и явлениях – как всеведущий Свидетель и Пользователь всех наших трудов, а также их тайный Владыка и Вершитель. Все наши действия, усилия, даже ошибки и преткновения, страдания и борения, осознанно или неосознанно, тайным или явным для нас образом, в конечном итоге осуществляются и направляются Единым. Все обращено к нему в его несчислимых формах и посвящено, через эти формы, единому Всеприсутствию. В какой форме и в каком духе мы приближаемся к нему, в такой форме и в таком духе он и принимает нашу жертву.

Плод жертвоприношения действий также меняется в зависимости от характера действия, намерения, с которым оно совершается, и духа, стоящего за намерением. Но все виды жертвоприношения являются частичными, эгоистическими, внутренне противоречивыми, преходящими, несовершенными – даже те, что воздаются высочайшим Силам и Принципам. И результат также является частичным, ограниченным, преходящим, противоречивым по своим последствиям, имеющим ценность лишь для достижения второстепенной или промежуточной цели. Единственное полностью приемлемое жертвоприношение – это наивысшая, безусловная и полная самоотдача. Это такое самопосвящение, которое совершается с безграничной преданностью и знанием, свободно и без остатка, лицом к лицу с Единым, который есть одновременно наше имманентное «Я» и окружающее и наполняющее все Целое, Высшая Реальность за пределами этого или любого другого проявленного мира и, тайным образом, все это вместе взятое, – скрытая повсюду имманентная Трансцендентность. Ибо душе, полностью отдавшей себя Богу, Бог тоже отдает себя без остатка. Только тот, кто возлагает на алтарь Духа всю свою природу, тот обретает Дух. Только тот, кто способен отдать все, наслаждается Божественным, пребывающим во всем сущем. Только наивысшее самоотречение открывает путь к Высочайшему. Только возвышение всего, что представляет собой наше существо, через жертвоприношение его Всевышнему позволяет нам воплотить в себе Высочайшее и даже в этом мире жить в имманентном сознании трансцендентного Духа.

Приложение

Фрагменты Бхагавадгиты в поэтическом переводе

Глава I. Йога отчаяния Арджуны

Дхритараштра промолвил:

Выступив на поле Куру, в бой идя на поле дхармы,

Что, о Санджая, свершили сыновья мои и Панду?

Санджая промолвил:

Царь Дурьодхана, увидев войско Пандавов могучих,

Пред наставником склонился и такое молвил слово:

«Видишь ли, о мой учитель, ратный стан потомков Панду,

Что искусно вывел мудрый ученик твой, сын Друпады?

Здесь и лучники-герои, равные Арджуне с Бхимой:

Ююдхана и Вирата, и Друпада – чудо-воины.

Дхриштакету, Чекитана и могучий раджа Каши,

Пуруджит и Кундибходжа, также Шайбья, бык средь смертных.

Вон могучий Юдхаманью и Уттамауджа грозный,

Сын Субхадры, сыны Драупади – все великие герои.

Знай же, о дваждырожденный, также лучших среди наших —

Всех вождей моих отрядов для тебя я перечислю.

Это ты и Бхишма с Карной, и непобедимый Крипа,

Ашваттхаман и Викарна, и потомок Сомадатты.

Много и других героев, за меня на смерть идущих,

Знатоков вооруженья, сведущих в искусстве битвы.

Несчислимо наше войско, охраняемое Бхишмой,

Их же исчислимо войско, охраняемое Бхимой.

Каждый на своем участке – на одном из поприщ ратных —

Вы да охраните Бхишму всюду на поле сраженья».

И взбодрить его стараясь, доблестный старейший Куру

Поднял горн, и львиным рыком огласилось поле битвы.

Тотчас горны, барабаны, бубны, раковины, трубы

Грянули в ответ все разом, и поднялся рев ужасный.

Тотчас со своей великой колесницы белоконной

Панду сын[132] и Царь Удачи[133] вострубили в чудо-горны:

В Паньчаджанью – Чувств Владыка[134] , в Девадатту – Победитель[135] ,

В Паудру, свой горн могучий, грянул страшный Врикодара[136] .

Царь Юдхиштхира, сын Кунти, грянул в Анантавиджаю,

Накула и Сахадева – в Сугхошу с Манипушпакой.

Кашьи царь, искусный лучник, Шикханди, великий воин,

Дхриштадьюмна и Вирата, Сатьяки непобедимый,

Друпада, сыны Драупади и могучий сын Субхадры —

Все они, о Всемогущий, дружно в горны вострубили.

Этот звук, подобный грому, небо содрогнул и землю,

И сердца облились кровью у потомков Дхритараштры.

И тогда, обозревая строй потомков Дхритараштры,

Что подняли луки, Панду сын под стягом Ханумана

Поднял лук, о Всемогущий, и промолвил Чувств Владыке:

Арджуна промолвил:

«О Безгрешный, между ратей выведи ты колесницу,

Дабы мог я всех увидеть, здесь сошедшихся для битвы,

Всех, с кем предстоит сразиться мне в раздолье этом ратном.

Дай мне разглядеть поближе всех, кто здесь собрался биться

За победу Дхритараштры злонамеренного сына».

Санджая промолвил:

И Владыка Чувств по слову Сна Владыки[137] , о Бхарата,

Лучшую из колесниц направил между двух враждебных ратей —

Против Бхишмы, против Дроны, против всех царей великих —

И сказал: «Узри ж, сын Притхи, всех сюда пришедших Куру».

И увидел пред собою Притхи сын отцов и дедов,

И наставников, и братьев, и друзей, сынов и внуков,

Благодетелей и свекров – в этих двух враждебных ратях.

И увидев, что родные убивать родных собрались,

Кунти сын, сраженный горем, горькое промолвил слово:

Арджуна промолвил:

Всех родных своих, о Кришна, видя жаждущими битвы,

Я лишился сил, дыханье у меня перехватило,

Тело у меня трепещет, волосы поднялись дыбом,

Гандивы[138] не держат руки, и огнем пылает кожа,

Словно подкосились ноги, словно помутился разум,

Лишь несчастия предвижу я, о Победитель Кеши[139] , —

Доброго я не предвижу от убийства своих близких.

Что победа мне, о Кришна, что мне царство, что мне счастье —

Что нам в царстве, о Говинда[140] , что в усладах, что нам в жизни?

Все, ради кого мы ищем царства, и услад, и счастья,

Все они сошлись на битву, жизнь презрев, презрев богатства:

Здесь наставники и деды, здесь отцы с сынами вместе,

Свекры и дядья, и внуки, и зятья, и все родные.

Не убью их – пусть убитым быть мне, о Убийца Мадху[141] ,—

Будь наградой мне три мира, а не то что власть земная.

Что нам радости в убийстве злых потомков Дхритараштры,

Нам грешно, о Жизнедатель[142] , их убить, грозящих смертью.

Не пристало нам убийство злых потомков Дхритараштры:

Родичей убив, найдем ли счастье мы, о Царь Удачи?

Пусть их души, в ослепленьи алчности, греха не видят

В разорении семейства, во вражде друзей преступной,

Нам ли, сведущим, пристало вовлекаться в грех преступный

Разорения семейства, мудрым, нам, о Жизнедатель?

Гибнут следом за семьею рода вечные устои;

Гибель родовых устоев род ввергает в беззаконье.

Беззаконие, о Кришна, развращает женщин рода,

А разврат такой, о Вришнин[143] , порождает варн смешенье.

И тогда весь род приходит в ад и с ним – убийцы рода,

Низвергаются их предки, жертвенных лишась даяний.

Грех же разоренья рода, порождая варн смешенье,

Рушит племени законы, рода вечные устои.

Те же, кто устои рода разорят, о Жизнедатель,

В ад низвергнутся навеки – так нам говорят Писанья.

Горе нам! ведь грех великий совершить мы здесь собрались —

Царских почестей алкая, убивать родных решились!

Лучше мне, сложив оружье, не противясь, быть убитым

Сыновьями Дхритараштры, вооруженными, в сраженье.

Санджая промолвил:

Молвив так, на поле брани сник Арджуна в колеснице,

Выронил свой лук и стрелы и забылся тяжким горем.

Глава V. Йога и отвержение действий

Арджуна промолвил:

Санниясу[144] Ты, о Кришна, превознес, а после – йогу;

Так какой же путь успешней, мне скажи определенно.

Господь Блаженный промолвил:

Саннияса– путь к свободе, точно так же – карма-йога,

Но ценнее карма-йога по сравненью с санниясой.

Знай же, подлинный саньясин чужд желанья-нежеланья:

Нераздвоен, о Могучий[145] , он легко сорвет оковы.

Мудрый разделять не станет санкхью с йогой – лишь ребенок;

Хоть одной из них предавшись, ты вкусишь плоды обеих.

Достигаемое санкхьей обретается и в йоге;

Кто единство санкхьи с йогой видит, подлинно тот видит.

Но саньясы[146] , о могучий, тяжело достичь без йоги;

Мудрый же, предавшись йоге, скоро к Брахману приходит.

Твердый в йоге, чистый духом, обуздавший ум и чувства,

Ставший сутью всех созданий, трудится, трудом не связан.

«Ничего я не свершаю» – мыслит йогин, суть постигший:

Зрит ли, обоняет, слышит, спит иль ходит, ест иль дышит,

Отдает иль принимает, говорит или моргает —

Понимает он: все это – отклик чувств на их предметы.

Кто, привязанность отвергнув, зиждет в Брахмане деянья,

Тот грехом не тронут, словно лотосовый лист – водою.

Телом и умом, и буддхи[147] , или чувствами одними

Йог, привязанность отвергнув, действует для очищенья.

Тот, кто предан всей душою[148] , кто плоды труда отвергнул,

Достигает он покоя неизбывного, благого.

Кто ж не предан всей душою, тот к плодам труда привязан,

И не знает он покоя, скован узами желанья.

Действия умом отвергнув, естеством своим владея,

Дух, что пребывает в теле, может править беспечально —

В граде с девятью вратами пребывая беспечально,

Действий он не совершает, к действиям не побуждает.

Не Господь рождает в мире дело и участье в деле,

И к плодам причастность дела – все это игра Природы.

Вне греха, вне благочестья всюдусущая Безличность,

Но незнаньем скрыто знанье – тем обмануты созданья.

В том же, кто самопознаньем то незнанье истребляет,

Словно солнце, то познанье Дух всевышний озаряет.

Целиком Тому предавшись, в Том лишь цель свою провидя,

В То он входит безвозвратно, смыв пороки в водах знанья.

Просвещенного брамина и слона или корову,

Пса иль парию-псоеда равно принимает мудрый.

Торжествует над Природой тот, чей в равновесьи разум:

Вечно в равновесьи Брахман, значит, в Брахмане он сущий.

Сладостным не усладится, горестным не огорчится,

В мысли стойкий, незаблудший, Брахмана ведун, в нем сущий.

Кто к мирскому не привязан, в Духе тот находит радость,

С Брахманом себя связавший радость вечную вкушает.

Мира бренного услады лишь страданье причиняют,

Скоротечны, о Каунтея[149] , мудрому они не в радость.

Тот, кто выносить способен здесь, до расставанья с телом,

Гнева и желанья натиск, тот лишь – йогин, тот – счастливый.

Кто внутри находит радость и покой, и свет блаженный,

Брахманом стал этот йогин, в Брахмане обрел Нирвану.

Брахмана стяжать Нирвану может лишь мудрец безгрешный,

Что обуздан, нераздвоен и несет добро всем тварям.

Для подвижников безгрешных, что желанья обуздали,

Брахмана близка Нирвана, ведь они себя познали.

Мудрый, внешнее отринув и глаза вперив в межбровье,

И в ноздрях уравновесив праны ток и ток апаны,

Чувства укротив и мысли и взыскуя лишь свободы,

Страсть презрев, и страх, и злобу, вечную найдет свободу.

Кто Меня, всех тварей Друга, знает, всех миров Владыку,

Всех аскез и жертв Награду, в том навеки мир пребудет.

Глава VII. Джняна– и Виджняна-Йога

Господь Блаженный молвил:

Ум на Мне сосредоточив, Мне отдав сознанье в йоге,

Непременно ты постигнешь целостно Меня, внемли же!

Джняну[150] и виджняну[151] тоже, не таясь, тебе открою —

Для постигшего то знанье больше нечего постигнуть.

Средь несметных тысяч редкий устремился к совершенству,

Средь его достигших редкий осознал Меня всецело.

Персть, вода, огонь и воздух, и эфир, и ум, и буддхи,

Также самость – восьмичастно делится Моя природа

Низшая. Но знай иную, высшую Мою природу,

Что и дживы, о могучий, и вселенной сей основа.

Знай, что в ней берет начало все, что суще в мире этом:

Я рождение вселенной, Я ее исчезновенье.

Я один всего превыше, о богатств завоеватель;

На Меня весь мир нанизан, словно жемчуга на нитку.

Вкус воды Я, о сын Кунти, свет Я солнечный и лунный,

ОМ священный – всюду в Ведах, звук – в эфире, разум – в людях,

Чистое земли дыханье и огня горячий пламень,

Жизнь – во всех живущих тварях, и в аскетах – мощь аскезы.

Знай, о Притхи сын, Я семя вечное всего живого,

Разумение разумных и величие великих.

Я могущество могучих, чуждых прихоти и страсти,

Я, о лучший среди Бхарат, страсть, что непротивна дхарме.

Знай, природы становленья – саттва, раджас или тамас —

Из Меня проистекают: все они во Мне – не Я в них.

Гун трояким становленьем мир бескрайний одурманен

И узреть Меня не может, вечно сущего над ними.

Мою божественную майю этих гун осилить трудно —

Те ж, кто Мне себя вверяют, майю эту пресекают.

Не достичь Меня злодеям, темным, из людей нижайшим:

Знанье их уносит майя, асурична их природа.

Праведных четыре духа любят, чтут Меня, Арджуна:

Страждущий, искатель блага, знанья жаждущий и джнянин[152] .

Джнянин – лучший, ибо служит верно Мне, со Мной единый;

Джнянину всего дороже Я, и он Мне тоже дорог.

Все они благочестивы, но лишь джнянин – словно сам Я,

Ибо он, со Мной единый, чтит Меня главнейшей целью.

После множества рождений знающий ко Мне приходит —

Зрит он: все есть Васудэва[153] ; дух такой великий редок.

В прихотях утратив знанье, к божествам иным приходят,

По иным живут законам, следуя своей природе.

Пусть любой Мой образ бхакта с верой почитать желает —

Укреплю я веру эту, сделаю неколебимой.

Наделен такою верой, он сей образ почитает

И к желанному приходит – Я дарю ему все это.

Но плоды их преходящи, тех, кто разумом не светел:

Чтя богов, к богам приходят, бхакта ж Мой ко Мне приходит.

Явленным, хоть Я неявлен, представляюсь Я невеждам,

Что моей природы высшей не познали, вечной, дивной.

Я не каждому являюсь, йога-майей укрываясь;

Одурманенному миру Я незрим, нетленный, вечный.

Знаю Я уже почивших и живых сейчас, Арджуна,

И грядущих всех созданий, а Меня никто не знает.

От желанья-нежеланья – ложь-раздвоенность, Бхарата,

И впадают в заблужденье твари все, о врагоборец.

Тот же, кто с грехом покончил, праведный в своих деяньях,

Ложь-раздвоенность превысив, предан Мне, обету верный.

Кто от старости и смерти у Меня прибега ищет, —

Брахмана Того[154] постигнет, суть духовную и карму.

В бытии земли и неба, в жертве перст Мой постигая,

В смертный час Мне верен знаньем, он сливается со Мною.

Глава X. Вибхути-Йога или Откровение Эманаций Божественного

Так внемли же, о Могучий, слову Мудрости всевышней,

Дабы ты, мой верный бхакта, мог во Мне обресть блаженство.

Ни Богам, ни Просветленным Мой первоисток неведом,

Ибо я – первопричина и Богов, и Просветленных.

Кто постиг, что Я Предвечный, Нерожденный, Царь вселенных,

Тот, прозрев среди заблудших, ото всех грехов избавлен.

Мудрость, знанье, просветленность, искренность и милосердье,

Радость, горесть, страх, бесстрашье, жизнь и расставанье с жизнью,

Кротость, праведность, смиренье, щедрость, рвенье, честь, бесчестье —

Всех несметных тварей свойства из Меня проистекают.

Семь предвечных Махариши[155] и четыре Ману[156] тоже

Рождены Моею мыслью, а от них – народ вселенной.

Кто постиг до самой сути эту Власть Мою и Йогу,

Тот в неколебимой Йоге обретет со Мной единство.

Я всему первопричина. Я начало всякой твари.

Мудрые, постигнув это, предаются Мне с любовью.

Мною помыслы их полны, Мне посвящены их жизни,

И Меня друг другу славя, радостны они, блаженны.

Им, со Мною неразлучным, любящим Меня безмерно,

Я дарую Буддхи-Йогу[157] , и они ко Мне приходят.

Состраданья к ним исполнен, Я, в душе их пребывая,

Тьму, рожденную незнаньем, изгоняю светом знанья.

Арджуна промолвил:

Парабрахман[158] Ты, Обитель мира, Чистоты причина,

Горний Пуруша предвечный, Первобог, Господь всесущий —

Так поведали нам Риши и Нарада богомудрый[159] ,

Асита, Девала, Вьяса[160] – и теперь Ты Сам поведал.

Истину – я вижу это – Ты поведал мне, Кешава,

Не постичь Тебя, о Боже, ни богам и ни Данавам.

Лишь Ты Сам Себя Собою знаешь, о Пурушоттама,

Суть созданий, Царь созданий, Бог богов, Господь вселенной.

Так открой мне без утайки дивных Сил Своих обличья,

Тех Вибхути[161] , на которых зиждешься Ты во вселенных.

Как постичь Тебя, о Йогин, помыслы к Тебе направив?

В образах каких всечасно помнить о Тебе, о Боже?

Мне о Йоге, о Вибхути о Своих, о Жизнедатель,

Все открой – я мог бы вечно слов Твоих вкушать амриту[162] .

Господь блаженный промолвил:

Будь по твоему! Открою дивные Свои Вибхути —

Главные, о лучший Куру, – несть числа Моим Вибхути.

Я душа, о Гудакеша, в сердце всякой сущей твари,

Я исток и продолженье, и конец всего творенья.

Среди Адитьев Я Вишну, средь светил небесных – солнце,

Маричи[163] – среди Марутов, и средь сонма звезд луна Я.

Среди Вед Я Сама-Веда, средь полубогов – Васава[164] ,

Среди чувств Я разуменье, в существах же Я сознанье.

Среди Рудров Я Шанкара[165] , среди Ракш и Якш – Кубера[166] ,

Среди Васу Я Павака[167] , среди гор могучих – Меру[168] .

Знай же, средь жрецов Я старший, Брихаспати, о сын Притхи,

Между полководцев – Сканда[169] , средь вместилищ – Океан Я.

Бхригу[170] Я средь Просветленных, ОМ средь слов – единый, вечный,

Среди жертв Я жертва мантрой, средь столпов Я Гималаи.

Я баньян среди деревьев, Я Нарад меж богомудрых,

Средь гандхарвов – Читраратха[171] , средь блаженных Я Капила[172] .

Меж коней Я Уччайшравас[173] , что родился из Амриты,

Меж слонов Я Айравата[174] , меж людей Я царь, постигни.

Ваджра[175] Я среди оружья, меж коров же Я Камадхук[176] ,

Из родящих Я Кандарпа[177] , среди змиев Я Васуки[178] .

Среди Нагов Я Ананта[179] , Варуна – меж водных тварей,

Среди предков Я Арьяман, средь вершащих жребий – Яма.

Я меж Демонов Прахлада[180] , а среди мерил Я Время,

Меж зверей Я царь звериный, среди птиц Я Вайнатея[181] .

Я меж чистильщиков ветер, меж воителей Я Рама,

Среди рыб же Я Макара[182] , из потоков Я Джахнави[183] .

Я исток и продолженье, и исход всего, Арджуна,

Духовиденье – меж знаний, логика – меж рассуждений.

Среди букв Я Аз первейший, среди сложных слов – двусложье[184] ,

Я незыблемое Время, Я всесущий Вседержитель.

Я погибель всех созданий, Я причина всех созданий,

Честь, краса и речь Я в женах, память, ум, терпенье, верность[185] .

Среди метров Я Гаятри, в гимнах Самы – Брихат-Сама[186] ,

В месяцах Я Маргаширша[187] , а в году – пора цветенья.

Я азарт в игре азартной, Я блистательность блестящих,

Я победа, Я решимость, в праведном Я добродетель[188] .

Среди Вришнинов[189] Я Кришна, среди Пандавов – Арджуна,

Вьяса – меж постигших мудрость, Ушанас[190] – меж гимнотворцев.

Я властителей державность, Я удачливых сметливость,

Я молчанье тайн заветных, знание – вкусивших знанья.

Что бы ни служило сутью существа – то Я, Арджуна,

Движущихся иль недвижных – без Меня творений нету.

Нет конца, о Врагоборец, Моим божественным Вибхути —

Вкратце Я тебе представил множество Своих Вибхути.

Что бы ни было великим иль могучим, иль прекрасным,

Знай, все это есть частица Моего великолепья.

Но к чему тебе так много знать об этом, о Арджуна, —

Я весь мир осуществляю крохотной Своей частицей.

Глава XVIII. Йога отречения (фрагмент)

Высшая Тайна

* * *

В сердце всяком, о Арджуна, Всемогущий пребывает,

Всех созданий вовлекая в колесо вселенской майи.

В Нем лишь утверди, Бхарата, существо свое всецело,

Милостью Его стяжая вечный мир, покой всевышний.

Так тебе Я заповедал Тайну таинств, Знанье знаний.

Взвесь же все и все обдумай… После – поступай как знаешь.

Сокровеннейшее Знанье вновь услышь, Завет всевышний.

Ты – любимец Мой желанный, так услышь себе во благо.

Вверься Мне душой и телом, мыслью чти Меня и делом —

И ко Мне, о Мой любимый, ты придешь неудержимо.

Отрекись от всякой дхармы и предайся Мне всецело —

Не горюй! От всех напастей и грехов тебя спасу Я.

* * *

Глоссарий

А

Аватар – «нисхождение»; воплощение Божества на земле. Концепция аватаров связана с мифологией Вишну. Десять главных аватар Вишну отражают процесс эволюции жизни на земле: рыба-матсья, черепаха-курма, вепрь-вараха, человек-лев – нарасимха, карлик-вамана, Рама с топором – Парашурама, Рама – герой Рамаяны, Кришна, Будда и Калки Вишнуяшас.

Авидья – «незнание» – неведение как первопричина тягостного и омраченного человеческого существования в этом мире. В противоположность Знанию – Видья – неполное, отрывочное и относительное сознание, присущее человеку в его внешнем проявлении.

Агни – «огонь» – ведическое божество огня; согласно Шри Ауробиндо – воплощение Тапаса, космической Энергии, Сознания Истины или божественной Воли в творении. Также – один из первоэлементов материальной вселенной.

Адвайта – «недуализм» – влиятельная школа Веданты. Главным ее представителем и классиком был Шанкара, создавший наиболее признанные комментарии на Упанишады. Адвайта (или «чистый монизм») утверждает, что кроме Абсолюта, Брахмана, единого безличного основания всего сущего, ничего более не существует. Основной доктриной этой школы является Майявада, провозглашающая иллюзорность, нереальность проявленного мира.

Аджаташатру – букв. «не имеющий врагов», имя мудреца, царя Каши (совр. Бенарес – один из священных городов Индии); действующее лицо в Брихадараньяки и Каушитаки Упанишадах.

Аджняна – согласно Шри Ауробиндо – одна из функций действующего сознания, определяется как Знание-Воля; процесс, посредством которого сознание сосредотачивается на образе объекта с тем, чтобы овладеть и управлять им.

Адити – «бесконечность, несвязанность»; ведическая богиня, мать богов; согласно Шри Ауробиндо – высшая Природа или безграничное Сознание.

Адитья – группа богов, сыновей Адити; в Ведах их число семь или восемь: Митра, Варуна, Арьяман, Бхага, Дакша, Амша, Мартанда.

Акрура – герой Махабхараты; дядя Кришны по отцовской линии.

Ангирасы – легендарные риши, наряду с Индрой участвуют в одном из главных мифов Ригведы – освобождение коров из пещеры Валы; род мудрецов-риши, известных созданием ряда гимнов Ригведы.

Апана – один из пяти видов праны (дыхания): нижне-извергающая прана, сосредоточена в нижней части туловища и обеспечивает выполнение выделительных функций; связана с процессами угасания и смертью, поскольку испускает из тела жизненную силу.

Арджуна – сын царя Панду, один из пяти братьев Пандавов – героев Махабхараты. Ему перед великой битвой на Курукшетре Кришна, его колесничий и родственник, излагает учение Бхагавадгиты.

Арьяман – ведическое божество, входившее в группу богов Адитьев (детей Адити), считался покровителем судьбы.

Асура – букв. «наделенный жизненной силой», «владыка». В Ригведе эпитет ряда богов – Варуны и других, а также в ряде гимнов обозначает могучих существ демонического характера, с которыми сражается Индра. В поздневедийский период приобретает значение демона, противника и соперника богов.

Атман – «я», суть, сущность; субъективное психическое начало индивидуального бытия. Его тождество с Брахманом – объективной первичной реальностью, абсолютным началом мира – одна из основных идей философии Упанишад.

Атри – легендарный риши, основатель рода Атри; мудрецам этого рода приписывается создание ряда гимнов Ригведы.

АУМ – священный слог ОМ, главная мантра индуизма, произносится в начале и конце ритуальных текстов; символ высшего начала, а также вселенской целостности и тотальности. Три звука этого слога в разных Упанишадах отождествляются с разными понятиями, их символика очень обширна.

Ашваттха – индийское священное дерево смоковница, символизирующее космическое проявление или структуру мироздания.

Ашвины – букв. «конники»; два божественных брата-близнеца, сопровождающие приход Зари; согласно Шри Ауробиндо – силы Истины, управляющие и совершенствующие витальные движения человека.

Ашрам – место уединения риши, отшельника или аскета, лесная обитель. Позже обозначает место, где живут и куда приходят ради духовного обучения и практики.

Б

Баларама – в эпосе и пуранах – старший брат Кришны. Он совершает с Кришной многие деяния: расправу над демонами. Иногда считается неполным земным воплощением Вишну. Здесь упоминается миф, в котором он подчиняет себе Ямуну (реку, сливающуюся с Гангой), изменяя ее русло.

Банкимчандра (1838—1894) – знаменитый бенгальский писатель, поэт, журналист, критик, основатель и редактор известного в Бенгалии журнала «Бангладаршан». Его статьи оказали огромное влияние на формирование современного бенгальского языка.

Бепин Чандра Пал – под его издательством в Калькутте в 1906 вышла националистическая газета «Банде Матарам». Шри Ауробиндо стал ее соиздателем, и через некоторое время все руководство газетой перешло к нему. Газета перестала выходить с октября 1908.

Брамин/брахмин – или брахман, представитель высшего сословия (варны) древнеиндийского общества, в обязанности которого входило: обучение и совершение жертвоприношений.

Брахма – один из трех верховных Богов индуизма, Бог-творец и отец других богов; также рассматривается как персонификация Брахмана, Абсолютного Начала, Мировой Души.

Брахмавидья – знание Брахмана – высшего начала, основы всего сущего.

Брахмалока – мир Брахмана; согласно Шри Ауробиндо – высочайший уровень чистого существования, сознания и блаженства, достижимый душой без полного растворения в Абсолюте.

Брахман – в Упанишадах – безличная абсолютная реальность, первопричина всего сущего, неопределимая и неописуемая, постижение которой возможно лишь через духовный опыт, ведущий человека к освобождению.

Брахманы – часть шрути – ведического канона. Священные тексты, содержащие ритуальные и мифологические комментарии к Ведам.

Брахманаспати – букв. «Господин божественной молитвы (брахмы)»; Бог, созидающий силой Слова мироздание; божественный жрец Ригведы.

Брахмачарья – первая из четырех стадий жизни, традиционно предписываемых представителям трех высших сословий древней Индии; на этой стадии юноша, после обряда инициации, поселяется в доме учителя, полностью посвящая себя изучению Вед и отказываясь от всего мирского; также синоним совершенного полового воздержания.

Брихаспати – ведическое божество, жрец и наставник богов; покровитель священного слова и жертвоприношения. См. также Брахманаспати.

Будда – (VI—V вв. до н. э.) букв. «пробудившийся» – титул основателя буддизма, урожденного Гаутамы Сиддхартхи. Считается предпоследним аватаром (инкарнацией) Вишну. Открыл путь к высшей свободе – Нирване, отринув традиционные для того времени нормы жизни и безоговорочный авторитет брахманства.

Буддизм – духовная традиция, основанная Буддой. Буддизм сыграл огромную роль в духовной культуре Индии, но, в силу ряда причин, был вытеснен из нее в XI в. Основное отличие от индуизма – отрицаение авторитета Вед и понятия Атмана.

Буддхи – интеллект; согласно Шри Ауробиндо – различающий принцип, интеллект-воля.

Бхага – ведическое божество, входящее в группу богов Адитьев (детей Адити). Бог, владеющий и наделяющий людей благостью, счастливой долей – бхагой.

Бхагавадгита или Гита – букв. «Песнь Господа», входит в 6-ю книгу священной древнеиндийской эпической поэмы Махабхараты. Она звучит перед самым началом великой битвы на Курукшетре из уст Кришны и адресована Арджуне, одному из братьев Пандавов, которые ведут борьбу с двоюродными братьями Кауравами, хитростью отнявшими у них царство. Кришна в Махабхарате – это герой-воин, родственник Пандавов, колесничий и советник Арджуны. Лишь в Бхагавадгите он открывает себя как Божество, земное воплощение высшего Бога Вишну.

Бхакта – преданный, служащий Богу; адепт бхакти-йоги – пути реализации через любовь и преданность личному Богу – Бхагавану или Кришне. В Бхагавадгите бхакти-йога считается наивысшим путем для достижения освобождения.

Бхарати – ведическая богиня речи и молитвы.

Бхараты – воинственный народ, часто упоминаемый в Ригведе, родоначальником которого был царь Бхарата; представители знаменитого рода воинов, потомков легендарного Бхараты, царя Лунной династии, сына Душьянты и Шакунталы. Он был общим предком двух ветвей правящего рода Махабхараты – Пандавов и Кауравов, которые, как его потомки, назывались Бхаратами. Чаще всего это имя применялось по отношению к Пандавам.

Бхишма – дед Кауравов и Пандавов; предводитель войска Кауравов в битве.

Бходжа – название рода, входившего в состав племени Ядавов и проживающего на терриротии центральной или западной Индии.

Бхувах – одно из трех священных возглашений (наряду с бхур, свар), обозначающее «это» небесное пространство между «этой» землей и «тем» небом, небом Индры. Согласно Шри Ауробиндо – мир витальных побуждений.

Бхур – одно из трех священных возглашений (наряду с бхувах, свар), обозначающее землю или «этот» первый мир, в Упанишадах отождествляется с разными понятиями. Согласно Шри Ауробиндо – физический мир.

Бхуришравас – внук Бахлики, сын Сомадатты, выступавший на стороне Кауравов во время Великой Битве на Курукшетре.

Бхурлока – физический или земной мир, мир становления форм.

В

Вайшешика – «философия различений» – одна из ортодоксальных даршан, философских школ, древней Индии. Занималась в основном вопросами мышления и логики.

Вайшнавы – адепты Бога Вишну.

Вайшья – представитель третьей варны, сословия древнеиндийского общества, основными занятиями которого были торговля, земледелие, скотоводство.

Вамадэва – ведический риши, автор нескольких гимнов Ригведы, потомок легендарного риши Готамы.

Ванапрастха – лесной отшельник; третья стадия жизни человека, когда он, согласно закону о возрастных ступенях, отказывался от мирской жизни и становился лесным отшельником.

Варна – сословие или социальная общности в древней Индии. Представителями четырех варн были: брахман – жрец и ученый; кшатрий – правитель и воин; вайшья – торговец, земледелец и ремесленник; шудра – слуга. Три первые варны считались высшими; их представители могли изучать Веды, проходить специальное ученичество и обряд, после которого они становились «дваждырожденными».

Варуна – один из самых древних богов ведического пантеона. Возглавляет группу богов Адитьев. Его функция – хранить космический закон – рита; подчеркивается его связь с первозданными космическими водами. Согласно Шри Ауробиндо, он – Владыка необъятной Широты, который представляет чистоту и широту беспредельной Истины.

Васудэва – вездесущее Божество; имя Кришны, также одно из имен Вишну.

Ваю – ведический бог ветра, тесно связан с Индрой.

Веда – священное знание; одна из четырех Вед – древнейших священных книг индуизма. В работах Шри Ауробиндо под Ведой, чаще всего, понимается Ригведа.

Веданга – букв. «части Вед»; литература ритуального и научного содержания, примыкающая к Ведам. Различают шесть Веданг: ритуал (кальпа), фонетика (шикша), грамматика (вьякарана), этимология (нирукта), просодия (чхандас), астрономия (джьотис). Создавались в V—II вв. до н.э. с главной целью – сохранить священные тексты и знание ритуалов.

Веданта – букв. «завершение Вед»; учение, изложенное в заключительной части Вед – Упанишадах; а также философская школа, построенная на осмыслении и систематизации знания Упанишад.

Веды – название канонического свода древнейших священных текстов индуизма, в центре которого четыре книги: Ригведа, Яджурведа, Самаведа, Атхарваведа.

Вибхути – манифестация божественной силы; также человек, являющий собой одно из проявлений Божественного.

Вивасват (или Вивасван) – букв. «сияющий», эпитет или имя бога Солнца; его сыном считается Яма – первый смертный, ставший царем загробного мира.

Виджняна – согласно Шри Ауробиндо – один из аспектов действующего сознания, определяется как всеохватывающее сознание, которое заключает в себе всю истину, идею и объект познания и видит их все одновременно в их сущности, тотальности, и по отдельности или в различных аспектах; также – совершенный ум, духовно свободный или божественный разум; Истина, Гносис, Супраментал.

Видеха – страна с одноименной столицей, находившаяся в долине Ганга; область, где правил легендарный царь Джанака; современный Тиркут или Митхила в Северном Бихаре.

Видехи – жители страны Видеха.

Видура – сын Вьясы, брат и мудрый советник Дхритараштры.

Видья – «ведение, знание»; сверхрациональное знание, Интуиция. В противоположность Неведению – Авидьи, ведет человека духовному освобождению.

Вират (Пуруша) – «сияющий»; универсальный или космический Дух; Владыка, который управляет и поддерживает видимое творение, проявленную жизнь.

Вишну – солярное божество в Ригведе. Главное его деяние – «три шага», которыми он охватил три сферы мироздания: землю, небо и промежуточное пространство. Позже почитается одним из трех верховных Богов индуизма как охранитель мироздания, спаситель людей во времена бедствий. С мифологией Вишну тесно связана концепция аватаров — нисхождений божества на землю. Так наиболее популярными из его антропоморфных воплощений являются Кришна и Рама.

Вритра – противник богов в Ригведе; змееподобное существо, олицетворяющее силу тьмы, беспорядка, сопротивления, препятствующее свободному течению вод – светоносных потоков Истины.

Все-Боги – божественные силы в коллективном проявлении; обращение к различным богам пантеона Ригведы, перечисляемым по отдельности, и ко всем вместе, как единому сплаву божественных сил.

Вьяна – один из пяти видов праны (дыхания): та, что пропитывает все тело и распределяет по всему телу жизненные силы.

Вьяса – легендарный мудрец. Считается, что он разделил единую Веду на части, создав тем самым ведический канон. Согласно древней традиции, является автором Махабхараты – древнеиндийского эпоса.

Вьяхрити – три мистических изречения мантры – АУМ, бхур, бхуваx, свар. В Шатапатха Брахмане говорится, что Праджапати силой тапаса изрек три этих слова, которые стали, соответственно, этой землей, этим небесным пространством и тем небом. Иногда добавляется четвертое изречение – махас или махар, которому соответствует более великий и широкий мир.

Г

Гавиштхира – имя риши, автора ряда гимнов Ригведы.

Гаятри – или Савитри – одна из главных мантр индуизма, отрывок гимна Ригведы (III.62.10), обращенный к Богу Солнца, Савитару, с призывом дать побуждение помыслам. Эту мантру брахман должен мысленно произносить во время утренней и вечерней молитвы.

Гита – букв. «песнь»; сокращенное название «Бхагавадгиты».

Грихастха – домохозяин, вторая ступень жизни представителя трех высших варн, согласно предписаниям закона (ашрама); когда человек, закончив этап ученичества, должен был вступить в брак ради поддержания социальных устоев общества.

Гуна – качество; три главный качества или свойства природы: саттва – ясность, покой, раджас – энергия, движение, тамас – тьма, инертность.

Гхора – мудрец, происходящий от Ангираса, учитель Кришны в Чхандогья Упанишаде.

Гхрита (гхи) – очищенное топленое коровье масло, с ведийских времен – главный продукт подношения в различных ритуалах.

Д

Дадхикраван – обожествляемый скаковой конь в Ригведе, символ движущегося солнца.

Дайтьи – разряд демонов-асуров, сыновей Дити; объединяются с данавами, сыновьями Дану, как противники богов.

Дакшина – ведическая богиня, персонифицирующая вознаграждение за жертвоприношение.

Данавы – разряд демонов, сыновей Дану, враждебная богам сила; к ним относится и змей Вритра, также рожденный от Дану.

«Дасабодха» – букв. «Наставление в разуме слуги» – основное произведение Рамдаса (1608—1681), которое он писал на протяжении 20 лет. Представляет собой поэтический диалог Учителя с Учеником. Содержит главные представления Рамдаса о религии, философии, политики.

Дасью, или даса – демоны, враги Индры в Ригведе.

Двапара Юга – третья из четырех юг; век продолжения упадка истинного мирового порядка, когда закона и беззакония на земле становится поровну.

Джаганнатх – букв. «Владыка мира». Воплощение Кришны; божество, особо почитаемое в штате Орисса. Его храм в г. Пури – знаменитый центр паломничества.

Джанака – царь Видехи, известный своей праведностью и любовью к знанию. В Брихадараньяка Упанишаде он сам выступает участником дискуссий о Брахмане. В его царстве, согласно традиции, жили многие великие мудрецы.

Джатаведас – «знающий все рожденное», эпитет Агни.

Джива – индивидуальный дух проявленного существа, в отличие от понимаемого безлично Бога или Абсолюта.

Диргхатамас – знаменитый риши, автор ряда гимнов Ригведы.

Дрона – брахман-воин, наставник Кауравов и Пандавов в военной науке.

Дурьодхана – главный из ста братьев Кауравов, наследник престола. Основной зачинщик битвы, стремящийся отнять царство у Юдхиштхиры.

Дхарма – истинный порядок или закон бытия; закон, на уровне космоса и на уровне социума поддерживающий порядок во вселенной; в более узком значении – религия.

Дхритараштра – один из героев Махабхараты, старший сын мудреца Вьясы, брат царя Панду, рожденный слепым. Отец Дурьодханы и ста братьев Кауравов, родной дядя братьев Пандавов. С его попустительства Дурьодхана развязал войну и хотел незаконно лишить Пандавов царства.

Дэва – класс благих небожителей, богов; миф об извечной борьбе дэвов с асурами лежит в основе индуистской мифологии.

Дэваки – в Махабхарате супруга царя вришниев Васудевы, мать Кришны; иногда выступает как воплощение Адити, прародительницы богов.

З

Змей Глубин, или Ахи Будхнья – ведическое божество, живущее на дне потоков.

И

Икшваку – сын легендарного прародителя Ману Вайвасваты, основатель Солнечной династии, правившей в Айодхье – столице Кошалы.

Ила – ведическая богиня, персонифицирующая жертвенное возлияние.

Индра – один из главных богов ведического пантеона, почитавшийся царем богов, богом-воителем. Согласно Шри Ауробиндо – сила божественного Разума или просветленной ментальной природы.

Ишвара – букв. «владетель»; имя Бога – Творца и Владыки; термин, обозначающий в индуизме личного бога, создателя вселенной. В философии Веданты Ишвара – активная манифестация пассивного Абсолюта – Брахмана. В Йоге отождествляется с Пурушей – высшим «Я», не вовлеченным в игры природы (Пракрити).

Йога – интеграция всех сил человека ради самосовершенствования и единения с универсальным и трансцендентным существованием; также одна из ортодоксальных даршан, опирающаяся на «Йога-сутры» Патанджали и комментарии на них.

Йога-сиддхи – паранормальные способности и силы, достигаемые человеком посредством йоги.

К

Кави – ведический поэт, мудрец, провидец.

Кали – букв. «черная». Одно из имен супруги Шивы, воплощение ее грозной и разрушительной ипостаси.

Кали-юга – последняя из четырех юг (эпох) индийской мифологии; «век демона Кали» или «железный век», темный период времени, когда нарушается правильный миропорядок, в человечестве процветают беззаконие и пороки. На смену ему вновь приходит Сатья-юга – век Истины.

Кальпа – в индийской мифологии одна из космических единиц времени. Считается, что она равна 1000 махаюг (циклам по четыре юги) или 4320 млн. земных лет, приравнивается к одному дню Брахмы.

Карма – деяние, ритуал – вселенский принцип действия и закон причинно-следственной зависимости. Сумма прошлых деяний, результаты которой проявляются в этой жизни и определяют последующие жизни человека.

Карма-йога – йога или путь действия, деяний; Кришной в Бхагавадгите представлен как путь бескорыстных, незаинтересованных в своих плодах деяний, ведущий к освобождению души, наряду с путем знания и любви.

Карна – сын бога Солнца, Сурьи, и Кунти, матери трех братьев Пандовов – Юдхиштхиры, Арджуны и Бхимасены, рожденный ею до брака и подброшенный на воспитание в другую семью. Во время битвы на Курукшетре он выступает полководцем Кауравов.

Картавирья – сын Критавирьи, царь Хайхайев, благополучное правление которого описывается в Вишну Пуране. Говорится также о том, что в его правление жестоко притеснялись брахманы, и поэтому Вишну, в образе Парашурамы, пришел на землю, чтобы убить жестокого правителя и покарать кшатриев.

Кауравы – потомки царя Куру, общего предка двух ветвей правящего рода в Махабхарате. Название определяет преимущественно сыновей Дхритараштры во главе с Дурьодханой, которые противостоят сыновьям Панду, символизируя противостояние демонического и божественного начал.

Каши – жители одного из восточных государств древней Индии; также – название страны, столицей которого был город Каши или Варанаси (современный Бенарес).

Кошалы – жители государства Кошала.

Кошала – великое древнее государство на востоке Индии в долине Ганги (современный Уттар Прадеш, район города Лакхнау), которому на некоторое время удалось политически объединить Индию.

Кришна – букв. «черный»; популярное божество индуизма, одно из воплощений Вишну на земле. Как инкарнация Вишну открывает для человечества путь, объединяющий мудрость (джнянамарга) и свободу в действиях (кармамарга), и ведет земную эволюцию к единению с Божественным через Любовь и Преданность (бхактимарга). Также один из главных героев Махабхараты, предводитель союза племен, выступавших на стороне Пандавов, друг и советник Арджуны.

Куру – общее название двух ветвей правящего рода в Махабхарате, происходящего от царя Лунной династии, Куру, потомка Бхараты.

Курукшетра – «поле Куру»; священная земля индусов; поле битвы, где велась война, описанная в Махабхарате; в более широком смысле – поле действий, поле осуществления Закона – Дхармы.

Кшатрий – представитель второй, после брахманской, высшей варны в древнеиндийском обществе; кшатрии, в основном, были правителями и воинами, главной их обязанностью считалась защита подданных.

Л

Лакшмибаи (1835—1858) – супруга правителя княжества Джханси. Сыграла значительную роль в восстании раджпутов против британского правления, встав во главе войска своего княжества. Была убита в сражении.

Лила – «игра»; космическая игра, представление Бога. В более узком смысле – деяния Кришны и Рамы как воплощение на земле божественных замыслов.

М

Магадхи – жители могущественного государства Магадха, находившегося в древние времена на востоке Индии, которому удавалось временное политическое объединение Индии.

Мадхва (1199—1278) – главный представитель двайта-веданты, т.е. «дуалистической веданты». Мадхва не приемлет понимание Брахмана как единственной реальности. Согласно его учению, мир извечно «порожден» Богом и зависим от него; индивидуальные души тоже подвластны Богу и называются его «отражениями».

Майя – в Ведах – творящая сила, мудрость, знание; позже приобретает значение иллюзии – особых чар Бога, скрывающих реальность его бытия.

Майявада – основная доктрина адвайта-веданты Шанкары, утверждающая иллюзорность проявленного мира.

Манас – ум, рассудок, чувственный ум; в Веданте манас – «внутренний орган» сознания, связанный с вниманием.

Мандала – книга Ригведы или цикл ее гимнов, всего их в Ригведе десять.

Мантра – сакральный текст, обладающий определенной магической силой; мантрами назывались стихи Вед.

Ману – сын Солнца (Вайвасвата), первый царь, родоначальник Солнечной и Лунной династий, установивший на земле законность; также Ману предстает общим предком людей, как единственный человек, спасенный богом Вишну от потопа.

Мара – в буддийской мифологии – демон зла, искушающий в разных образах Будду в то время, когда он стремился достичь пробуждения.

Маруты – ведические боги бури, грозы, сыновья Рудры, помощники Индры в его героических деяниях.

Матаришван – ведическое божество, похитившее Агни для богов; связывается со сферой воздушного пространства.

Махабхарата – «Великое сказание о битве потомков Бхараты»; священная древнеиндийская эпическая поэма на санскрите. В ее 18 главах излагаются многие мифы и легенды, а также религиозно-философские тексты, составляющие основу индуизма.

Махарлока – согласно Пуранам, один из семи миров, обитель риши, где они сосуществуют наравне с Брахманом. См. также Махас.

Махас – «великий, обширный»; примыкающее четвертое ритуальное возглашение (наряду с бхур, бхувах, свар), обозначающее четвертый мир, источник всех остальных. Согласно Шри Ауробиндо: великий мир; мир Истины; супраментальный план.

Махи – ведическая богиня, см. Бхарати.

Митра – Бог ведического пантеона, тесно связанный с Варуной, являющий благой аспект вселенского могущества; Владыка любви и гармонии.

Н

Начикетас – традиционно толкуется как «незнающий» и поэтому ищущий знания; имя древнего мудреца, сына Ваджашраваса Гаутамы.

Нирвана – растворение индивидуального сознания в Абсолюте.

Нирукта – этимология, одна из научных дисциплин, примыкающих к Ведам; также трактат, посвященный этимологическому толкованию ведических слов, древнеиндийского грамматиста Яски.

Ньяя – одна из ортодоксальных философских школ древней Индии, интересующаяся главным образом методологией мышления и познания. Своей целью считала устранение ложного знания и, посредством этого, достижение избавления от уз перерождений в мире.

П

Пандавы – сыновья царя Панду, брата Дхритараштры – Юдхиштхира, Бхимасена, Арджуна, Накула, Сахадэва – пятеро братьев, главных героев Махабхараты.

Пандит – человек, получивший традиционное образование, ученый. В настоящее время употребляется как уважительный титул образованного человека.

Пани – «скупец» – демоны, скрывающие богатства и коров от арийских богов, участвуют в мифе Вала.

Панчалы – жители Панчалы, области в северо-западной части долины Ганга; племя, наряду с Куру, упоминающееся первым среди племен, наиболее способствовавших сложению культурных традиций древней Индии.

Парашара – имя риши, автора ряда гимнов Ригведы, в том числе упоминаемого здесь гимна I.67.(5).

Парашурама – Рама с топором, один из аватаров (инкарнаций) Вишну; брахман-воитель, живший в Трета-югу, и истреблявший кшатриев за их неправедное владычество.

Парджанья – ведический бог грозовой тучи или дождя.

Парикшит – внук Арджуны, сменивший на престоле Юдхиштхиру, отец Джанамеджая.

Праджапати – «Владыка творений»; прародитель и хранитель существ; в Ведах отождествляется с Индрой и другими богами, а позже с Брахмой. Иногда называются имена десяти Праджапати – сыновей Брахмы.

Праджняна – согласно Шри Ауробиндо – один из аспектов действующего сознания, определяется как постигающее сознание, предстающее пред объектами как их источник и свидетель.

Пракриты – производные от санскрита языки древней и ранне-средневековой Индии, применявшиеся в поэзии и драме в II—VII вв. н.э.; промежуточная стадия развития индоарийских языков от санскрита до новоиндийских языков.

Пракрити – Природа; движущая Сила эволюции или вечное начало, разворачивающееся в ходе эволюции в мир форм.

Прана – тонкая энергия в теле, тесно связанная с дыханием; проводник универсальной жизненной силы, который привносит и распределяет ее в физической системе. Существует пять видов праны: Прана, Апана, Вьяна, Самана, Удана.

Пранаяма – контроль над дыханием; индийская дыхательная практика, целью которой является посредством регуляции дыхания установить контроль над потоками энергии или сознания; входит в обязательную часть Раджа-йоги, уделяющей основное внимание работе с энергиями человеческого тела.

Пурана – «старина»; сказание о древности, предание; класс священных текстов индуизма мифологического, космологического, историко-генеалогического содержания. По времени создания более поздние, чем эпические поэмы, Пураны считаются Ведами низших каст, их могут слушать также и женщины. Из большого количества Пуран 18 признаны главными.

Пурва-миманса – «ранняя-миманса», одна их ортодоксальных философских школ древней Индии, исследовавшая и обосновывающая ритуал ведической традиции. Жизненной целью человека считала достижение рождения на небесах посредством правильного исполнения ритуала.

Пурохита – «поставленный вперед» – ведический жрец рода.

Пуруша – «человек, мужчина»; в Ригведе – существо, принесенное в жертву богами, из расчлененного тела которого они сотворили вселенную. Позже отождествляется с Праджапати, богом-творцом. В Упанишадах имеет значение индивидуальной души, иногда принимая функции Атмана; в Санкхье – Сознающий Дух, Свидетель, присутствующий позади всех движений Природы (Пракрити) и санкционирующий их.

Пушан – букв. «питающий», «взращивающий»; ведическое божество, отождествляемое с солнцем, иногда с Сомой. Почитался как защитник стад, посылающий богатство и процветание.

Р

Раджас – одна из трех гун, энергия, динамическое свойство природы.

Раджасуйя – ритуал царского посвящения, знаменовавший утверждение суверенной власти над другими царями. Длился более двух лет. Включал ряд очистительных обрядов, состязание на колесницах, захват стада коров, игру в кости, ставкой в которой было царство. Его целью было продемонстрировать избранность царя богами.

Раджпутана – могущественный союз княжеств, существовавший на территории нынешнего штата Раджастан. На протяжении столетий вел войны с мусульманскими захватчиками.

Райква – имя мудреца-брахмана, упоминаемое в Чхандогья Упанишаде. Говорится о том, что Джанашрути, стремясь обрести духовное знание, пришел к нищему мудрецу Райкве и застал его сидящим под повозкой, отсюда его именование – «Райква с повозкой».

Ракшасы – класс демонов, упоминаемый уже в Ригведе; демонические существа, нападающие на человека и пожирающие его силу; обитатели лесов, оборотни, осквернители обрядов.

Рама – считается седьмым земным воплощением бога Вишну. Легендарный царь, подвиги которого описываются в древнеиндийском эпосе Рамаяна.

Рамануджа (1017—1137) – последователь Веданты; с его именем связывается разработка вишишта-адвайты. Обычно название учения переводят как «ограниченная адвайта» или «ограниченный монизм». Главный оппонент теории абсолютного монизма Шанкарачарьи.

Рамаяна – священная древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, повествующая о жизни и подвигах героя Рамы. Автором называют легендарного поэта Вальмики.

Рамдас – (1608—1681) поэт-проповедник, вдохновитель борьбы маратхов против мусульманского господства, духовный наставник Шиваджи. Главным его трудом является «Дасабодха» – поэтическое наставление.

Рибху – божественные мастеровые, творящие в помощь богам различные инструменты.

Ригведа – «Книга гимнов» – самая древняя и авторитетная из четырех Вед – священных книг Индии; состоит из метрических гимнов и разделяется на 10 книг (мандал), принадлежащих определенным жреческим родам. Ее гимны (сукты или рики/ричи) обращенные к богам, восхваляющие их подвиги и величие, закладывают основу для всей последующей индийской мифологии и философии.

Рик – священный стих, гимн Ригведы, произносимый во время обряда.

Риши – «провидец»; легендарные мудрецы, жрецы, поэты, создатели священных текстов Вед, полученных ими через откровение. Также святые мудрецы эпоса и Пуран.

Рудра – ведическое божество грозы; Бог, неистовый и яростный, своей силой движущий все творение к высшей цели. Позднее отождествляется с Шивой.

Рудры – группа богов, в Ведах иногда отождествляются с Марутами. В послеведийском пантеоне в нее включаются одиннадцать богов.

С

Садхак – человек, практикующий духовную дисциплину – садхану.

Садхана – духовная практика; процесс или средство осуществления духовных целей.

Самана – одна из пяти пран: расположена в центре тела, регулирует взаимообмен праны и апаны и уравновешивает их, таким образом поддерживает равновесие жизненых сил и их функций.

Санджая – колесничий и советник царя Дхритараштры. Описывает слепому царю события, происходящие на поле боя, которые может видеть благодаря божественному дару Вьясы. От его лица ведется все повествование о битве.

Санджняна – согласно Шри Ауробиндо – один из аспектов действующего сознания, определяется как воспринимающее сознание или захватывающее движение сознания, которое притягивает к себе объект, чтобы воспринять его.

Санкхья – букв. «исчисление»; ортодоксальная школа древней Индии, дающая теоретический фундамент Йоги. Признает существование двух вечных начал – единой материи-природы и множества индивидуальных душ. Духовной целью человека считала осознание духа-свидетеля отличным от материальных и психических процессов.

Санньяса – аскетизм; последняя, четвертая стадия жизни, предписанная людям трех высших варн; человеку следовало покинуть лесную обитель и стать бездомным странником, таким образом отрешаясь от всего земного и устремляясь к последней цели – мокше, освобождению из круговорота рождений и смертей.

Санньясин – аскет; человек, на последней стадии (ашрама) своей жизни ставший нищим странником и стремящийся к мокше – духовному освобождению.

Сарама – гончая, вестница Индры, обнаруживающая спрятанные в скале стада коров.

Сарасвати – ведическая богиня, олицетворяющая вдохновенное Слово Истины. Является одной из пяти божественных рек – потоков или сил вдохновения.

Саттва – одна из трех гун, свойств природы, являющая собой покой, ясность, прозрачность.

Сат-Чит-Ананда – Бытие-Сознание-Блаженство – тройственный принцип божественного существования Абсолюта.

Сатьякама – в Прашна Упанишаде – мудрец, представитель известного брахманского рода.

Сатья-юга – первая из четырех юг (эпох) индийской мифологии, Век Истины, время, когда правит истинный Закон и на земле царит божественный миропорядок.

Саяна – автор наиболее авторитетного комментария к Ригведе, жил в XIV в. в Южной Индии.

Свар – «сияющий»; одно из трех священных возглашений (наряду с бхур, бхувах), обозначающее небо или «тот» третий мир; отождествляемое в Упанишадах с разными понятиями. Согласно Шри Ауробиндо – сияющие небеса, мир Солнца, план просветленного Ума, располагающийся между человеческим разумом и супраменталом.

Сваргалока – небесный мир Индры, см. Сварлока.

Сварлока – небеса Индры, мир просветленного Разума, см. Свар.

Сишупала – царь племени Чеди, жившего на территории к западу от долины Ганги.

Сома – ритуальный напиток, изготавливающийся из сока одноименного растения и приносившийся в жертву богам, а также один из основных богов Ригведы, персонификация этого священного напитка, который являет собой нектар бессмертия.

Сукта – «верно изреченное», обозначение стиха или гимна Веды.

Сурья – Солнце; ведический Бог солнца; позже объединяет в себе функции других солярных божеств – Савитара, Вивасвата, и включается в число восьми богов-хранителей стран света.

Т

Тайджаса – «состоящий из жара, светящийся»; Дух, который поддерживает состояние сновидения или тонкое сознание.

Тамас – одна из трех гун – свойство инерции и невежества природы.

Тантра – один из типов текстов; тантры лежат в основе шиваитской или шактистской традиции индуизма. Содержание текстов многообразно – ритуалы, техники йоги, теологические спекуляции и пр.; как духовная практика, тантризм, представляет собой вариант религиии, в основе которой признание женского начала, Шакти, верховным божеством; освобождение в ней достигается посредством сложных, технически проработанных обрядов и культов.

Тапас – «пыл», «жар»; сила, сущностный принцип энергии. Также подвижничество, аскетизм, самоограничение, при котором происходит накапливание особого внутреннего жара, дающего способность магически воздействовать на окружающее; необходимый элемент Йоги Патанджали. В разных практиках предполагались и разные цели подвижничества.

Тапасья – аскетическая сила, усилие; концентрация воли и энергии ради достижения йогических целей.

Трета-юга – вторая из четырех юг (эпох) индийской мифологии; время, когда владычество истинного Закона уменьшается на четверть, тогда люди начинают терять добродетель и приносить жертвы богам ради удовлетворения своих желаний.

Трита Аптья – букв. «третий водяной» – ведическое божество, воплощающее небесный свет; связан с приготовлением Сомы.

У

Удана – одна из пяти пран: восходящий поток жизненного дыхания, поднимающийся к макушке головы; является каналом связи между физической жизнью и жизнью Духа.

Уддхава – друг и советник Кришны, был преданным его сторонником. Также считается двоюродным братом Кришны.

Ума-Хаймавати – Ума-дочь Химавата (бога Гималаев); воплощение божественной мудрости.

Упанишада – сокровенное учение или духовное знание, передаваемое учителем ученику; произведения, завершающие цикл канонического свода Вед. Число главных, наиболее авторитетных Упанишад, сложившихся в основном в VII—VI вв. до н.э., варьируется от десяти до четырнадцати, часть из которых стихотворные, а часть прозаические.

Уттара-миманса – «последующая-миманса», одно из названий Веданты, поскольку она занималась исследованием завершающей части Вед – Упанишад.

Ушас – ведическая богиня Утренней Зари. Ей посвящается около двадцати гимнов в Ригведе. Олицетворяет приход божественного озарения.

Х

Ханса – (гусь или лебедь) – в Упанишадах выступает как символ Атмана, или устремления души к Брахману.

Хануман – в Рамаяне – царь воинства обезьян, преданно служащий Раме, помогающий ему добраться до Ланки – царства демонов, и освободить супругу Рамы – Ситу.

Хастинапура – столица страны Куру, по археологическим данным ее местоположение локализуется на северо-востоке от современного Дели.

Хатха-йога – система йоги, связанная с преобразованием праны в теле, что достигается посредством работы с тонким и физическим телом. Считается подготовительным этапом Раджа-йоги, которая ведет к достижению освобождения через пробуждение особой созидательной энергии.

Хираньягарбха – «золотой зародыш»; в ведическом мифе творения он рождается силой тапаса в первозданных водах, и из него происходит вселенная; отождествляется с богом-творцом Праджапати, позднее – с Брахмой.

Ч

Чакра – букв. «колесо», «диск»; в психотехниках тантры и йоги чакра – специальный термин, обозначающий невидимый энергетический центр. Семь основных чакр – муладхара, свадхистхана, манипура, анахата, вишуддха, аджна, сахасрара. В проекции на тело они располагаются на разных уровнях вдоль позвоночника.

Чеди – племя, жившее на территории к западу от долины Ганги.

Читор – укрепленная сталица раджпутских княжеств, известная своим героическим сопротивлением войскам мусульманских завоевателей.

Ш

Шакти – божественная энергия, женская манифестация божества. В шиваизме предстает активной ипостасью бога Шивы, воплощенной в образах богинь Дурги, Кали, Умы, Парвати.

Шанкарачарья – или Шанкара (788 ? – 812 ) – крупнейший индийский философ, с именем которого связывается разработка адвайта-веданты, одного из трех главных направлений Веданты. Адвайта («недуализм» или «чистый монизм») утверждает, что кроме Абсолюта, Брахмана, единого безличного основания всего сущего, ничего более не существует. Основной доктриной его школы является Майявада, провозглашающая иллюзорность, нереальность проявленного мира.

Шастры – древнеиндийские сочинения по различным отраслям знаний; они регулировали все стороны жизни человека и пользовались непререкаемым авторитетом.

Шива – один из трех верховных Богов индуизма, исполнитель разрушительной функции.

Шиваджи (1630 ? —1680) – военачальник и основатель независимой империи маратхов, государства на западном побережье Индии в Махараштре, значительно ослабившего могущество Могольской империи.

Шлока – наиболее распространенный стихотворный размер индийской литературы; также стих этого размера или стих в более общем смысле.

Шрути – общее название текстов ведической традиции как полученных через «слышание» или божественное откровение. К текстам шрути относятся Самхиты, Брахманы, Араньяки, Упанишады. Традиционно противополагается смрити (букв. «память») – текстам священного предания.

Шудра – представитель низшей из четырех варн в древней Индии; главной обязанностью шудр считалось услужение представителям трех высших варн.

Ю

Юдхиштхира – старший из братьев Пандавов, праведный царь; считался сыном бога Дхармы. Другие братья Пандавы (по старшинству): могучий и грозный Бхимасена (или Бхима), считался сыном Ваю – бога ветра; храбрый Арджуна, считался сыном бога Индры; младшие братья по отцу – близнецы Накула и Сахадэва, считались сыновьями небесных близнецов Ашвинов.

Я

Ядавы – потомки царя Яду из Лунной династии; от этого рода произошло скотоводческое племя, к которому принадлежал Кришна, росший среди пастухов.

Яджнявалкья – легендарный риши, глава школы Ваджасанейинов (учения Белой Яджурведы), один из мудрецов в Брихадараньяка Упанишаде. Ему приписывается авторство трактата «Яджнявалкья-смрити», содержащего краткое изложение вопросов дхармы.

Яджня – жертвоприношение; жертва, посвященная богам; основной вид ведического жертвенного обряда; также является одним из имен Вишну.

Яджусы (Яджуры) – жертвенные формулы Яджурведы.

Яска – древнеиндийский грамматист, автор трактата Нирукта, посвященного этимологическому толкованию ведических слов.

Яма – сын Вивасвата, первый человек, умерший на земле и ставший царем загробного мира; в послеведийской мифологии становится богом смерти, повелителем многочисленных адов, судьей и карателем грешников.

Библиографическая справка

В настоящем сборнике представлены фрагменты различных работ Шри Ауробиндо, посвященных Ведам, Упанишадам и Бхагавадгите. Материалы заимствованы из томов собрания сочинений Шри Ауробиндо, опубликованных издательством «Адити».

Эпиграф, предваряющий сборник, взят из тома 4 собрания сочинений.

В приложении представлены фрагменты Бхагавадгиты в поэтическом переводе Д. Мельгунова, отражающем интерпретацию оригинального текста, предложенную Шри Ауробиндо.

Сборник снабжен глоссарием, в котором поясняются встречающиеся в книге термины, названия и имена.

Введение. – Том 20. «Письма о Йоге». Часть I. Раздел 1. Письма 1, 2, 5.

I. Веды

Предисловие – Том 3. «Гимны Мистическому Огню». Предисловие.

Проблема и ее решение – Том 2. «Тайна Веды». Часть I. Глава I.

Основы психологической теории – Том 2. «Тайна Веды». Часть I. Глава IV.

Филологический метод Веды – Том 2. «Тайна Веды». Часть I. Глава V.

Мифология Веды – Том 2. «Тайна Веды». Часть I. Глава XXIII.

Учение мистиков – Том 3. «Гимны Мистическому Огню». Предисловие. Учение мистиков.

Гимн Агни – вселенской божественной Силе и Воле – Том 3. «Гимны Мистическому Огню». Первая мандала.

Агни, божественная Сила и Воля – Том 2. «Тайна Веды». Часть 3. Гимны Агни.

Индра, дарующий Свет – Том 2. «Тайна Веды». Часть 2. Глава 2.

Гимн Божественной Заре – Том 2. «Тайна Веды». Часть 4. Гимны Заре.

Божественная Заря – Том 2. «Тайна Веды». Часть 3. Стражи Света.

Гимн Всем-Богам – Том 2. «Тайна Веды». Часть 3. Хранители Света. Четыре самодержца.

II. Упанишады.

Введение.

1. Том 8. «Основы индийской культуры». Индийская литература—2;

2. Том 7. «Духовное возрождение». Раздел IV. «Упанишады»;

3. Том 7. «Духовное возрождение». Раздел IV. «Интегральная Йога в Упанишадах».

Иша Упанишада.

Об Иша Упанишаде. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел IV. «Иша Упанишада».

Иша Упанишада. – Том 4. «Иша Упанишада». Иша Упанишада.

Комментарий. – Том 4. «Иша Упанишада». Комментарий.

Кена Упанишада. – Том 5. «Упанишады. Кена и другие». Кена Упанишада.

Комментарий. – Том 5. «Упанишады. Кена и другие». Комментарий.

III. Бхагавадгита

Наша потребность в Гите. – Том 11. «Эссе о Гите». Первая серия. Глава 1.

Дхарма Гиты. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Аскетизм и отрешенность. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Видение Мирового Духа. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Бхагавадгита: введение. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Бхагавадгита: Глава I. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Дар божественного видения Санджаи. – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Бхагавадгита: Глава II – Том 7. «Духовное возрождение». Раздел VI.

Кришна и конец Двапара-юги. – Том 5. «Упанишады. Кена и другие». Заметки о Чхандогья Упанишаде. Сатьякама Джабала – I.

Самоотдача в действиях: путь Гиты. – Том 17. «Синтез Йоги». Часть I. Глава III – подразделы 3, 4, 5, 6.

Жертвоприношение. – Том 17. «Синтез Йоги». Часть I. Глава IV – подраздел 1.

Notes

1

Шри Ауробиндо. Юбилейное собрание сочинений (к 100-летию со дня рождения), т. 27, с. 424.

2

Там же. с. 433—434.

3

Имеется в виду Интегральная йога Шри Ауробиндо. Прим. пер.

4

Саяна, который в нескольких местах переводит ghṛta как свет, в данном случае предлагает значение «вода»; вероятно, он думает, что божественные кони сильно устали и вспотели! Истолкователь натуралистического толка мог бы начать доказывать, что поскольку Индра есть Бог неба, то примитивный поэт вполне мог верить, будто дождь – это капли пота с коней Индры.

5

Это перевод Саяны, буквально передающий значение слов.

6

Сравните это выражение с описанием ариев – благородного народа, ведомого светом, jyotir-agrāḥ.

7

Или – То (наивысшая Истина) было единственным.

8

Или – я видел величайшее (наилучшее) из тел богов.

9

Или – ради закона Истины, ради видения.

10

I.68.2.

11

VII.60.5.

12

I.164.47, а также IV.21.3.

13

Атхарваведа XII.I.1.

14

IV.3.4.

15

III.12.7, а также VII.66.3.

16

V.12.2, а также VII.43.4.

17

I.68.3.

18

I.164.46.

19

X.129.2.

20

III.39.5; а также IV.54.4 и VIII.45.27.

21

Подчас риши как будто сочетали два разных значения в одном слове. В этих местах я пытался передать этот двойной смысл.

22

Я предпочитаю не пользоваться термином «раса», ибо понятие это куда более расплывчато и трудно определимо, чем обыкновенно считают. Четкие различия, укорененные сейчас в массовом сознании, совершенно неуместны при его использовании.

23

Это в том случае, если этнологические спекуляции вообще имеют какую-либо ценность. Единственная прочная основа этнологии – теория наследственной неизменности человеческого черепа – сейчас уже ставится под сомнение. Если она рухнет, то с ней рухнет и вся эта наука.

24

Действия-жертвоприношения (прим. ред.).

25

Я собираюсь изложить их отдельно в работе на тему «Истоки арийской речи».

26

Ригведа, I.164.46.

27

«его» (its) – света. (Прим. пер.)

28

Или – Хулители, nidaḥ. Я думаю, что в Веде корень nid передает значение «зависимости, подчиненности, ограниченности, замкнутости», которое с полной уверенностью можно присвоить ему методом филологической дедукции. Этот корень лежит в основе слов nidita – «связанный» и nidāna – «узы». Но он употребляется и в значении «хулить, обвинять». Своеобразный метод эзотерического словоупотребления позволяет делать первичным то или другое значение в разных контекстах, не стирая при этом полностью значения вторичного.

29

Ariḥ kṛṣṭayaḥ можно перевести и как «народ ариев», и как «воинственная нация». Слова kṛṣṭi и carṣaṇi, толкуемые Саяной как «человек», имеют в своей основе корни kṛṣ и carṣ, изначально подразумевающие «труд», «усилие» или «действие, требующее усилия». Они означают иногда вершителя ведийской Кармы, иногда саму Карму – в качестве деятеля или деяний.

30

Букв. «Бессмертный» или «бессмертие» (прим. ред.).

31

Причина существования (прим. ред.).

32

Tad ekam, tat satyam – эти выражения постоянно толкуются комментаторами неверно.

33

Devavīti, devatāti.

34

Amṛtasya cetanam (I.170.4).

35

Это и есть настоящая тайна наиболее очевидного смысла Веды, единственного, который узрели и столь несовершенно уразумели современные исследователи. Даже экзотерическая религия была чем-то значительно большим, чем простое поклонение силам Природы.

36

Tridhātu.

37

Vaiśvadevyam.

38

Тайттирия Упанишада. I.4.1—2 (прим. ред.).

39

Иша Упанишада. 15, 16 (прим. ред.).

40

Ригведа. V.62.1 (прим. ред.).

41

Прашна Упанишада. V.2—7 (прим. ред.).

42

Катха Упанишада. I.2.11—13, 15—18; II. 1. 1—11 (прим. ред.).

43

Шлока – наиболее употребимый санскритский стихотворный размер; также строфы этого размера (прим. ред.).

44

Слово васьям (vāsyam) может иметь три значения – «быть окутанным», «быть облаченным (в одежды)» и «быть населенным». Обычно принимается первое значение. Смысл предложенного Шанкарой толкования состоит в том, что мы должны утратить ощущение этой нереальной объективной вселенной в исключающем все восприятии чистого Брахмана. При таком объяснении первая строка вступает в противоречие со всем ходом мысли в Упанишаде, которая учит через восприятие сущностного Единства примирять кажущиеся несовместимыми противоположности – Бога и Мир, Отречение и Наслаждение, Действие и внутреннюю Свободу, Единое и Множественное, Бытие и его Становления, пассивную божественную Безличность и активную божественную Личность, Знание и Неведение, Становление и Нестановление, Жизнь земную и неземную, равно как и высшее Бессмертие. Мир изображается либо как одеяние, либо как место пребывания одушевляющего и властвующего Духа. Последнее значение с мыслью Упанишады сочетается лучше.

45

Kurvanneva – слово eva подчеркивает усиление – «поистине, совершая деяния, а не устраняясь от них».

46

Интерпретация этой строки Шанкарой: «Так в тебе – не иначе, а только так – действие не пристает к человеку». Он трактует кармани (karmāṇi) в первой строке как «ведические жертвоприношения», которые дозволены невежественным как средство избавления от дурных поступков и их плодов, а также обретения небес, но следующее далее слово карма – прямо в противоположном смысле – как «дурной поступок». Он говорит нам, что в стихе содержится уступка невежественным: просветленная душа оставляет мир и деяния и удаляется в лес. При такой трактовке все изречение и его конструкция становятся искусственными и натянутыми. Тот вариант, который даю я, кажется мне простым и непосредственным смыслом стиха Упанишады.

47

Есть два прочтения – asūryāḥ, «лишенные солнца» и asuryāḥ, «асурические», «небожественные», «принадлежащие титанам». В идейной структуре Упанишады третий стих является отправной точкой завершающего движения в четырех последних стихах. В них его мысли подхватываются и разрабатываются. Молитва к Солнцу возвращает мысль к лишенным солнца мирам и их сплошному мраку, которые вновь упоминаются в девятом и двенадцатом стихах. В других Упанишадах солнце и его лучи также теснейшим образом связаны с мирами Света, а их естественной противоположностью являются темные и лишенные солнца миры, но не миры титанов.

48

Матаришван (mātariśvan), по всей видимости, означает «тот, кто простирается в Матери или вмещающей», будь то вмещающий материнский элемент, Эфир, или материальная энергия, которая называется в Ведах Землей и именуется Матерью. В Ведах это эпитет бога Ваю, который, представляя божественное начало в Жизненной энергии, Пране, простирается в Материи и наполняет жизнью ее формы. Здесь он обозначает божественную Жизненную силу, которая является ведущей во всех формах космической активности.

49

Apas, как подчеркивается в варианте Белой Яджурведы, может означать только «воды». Если отказаться от этого варианта, мы можем понимать слово как единственное число от apas – «действие», «деятельность». Шанкара, однако, переводит множественным числом – «действия». Сложность возникает лишь из-за того, что был забыт истинный ведический смысл слова, и оно стало пониматься как обозначение четвертого из пяти основных состояний Материи – жидкого. В данном контексте такой перевод был бы лишен всякого смысла. Но Воды, иначе именуемые семью потоками или семью молочными коровами, в Ведах являются символом семи космических принципов и их деятельности: трех низших – физического, витального и ментального, четырех высших – божественной Истины, божественного Блаженства, божественной Воли и Сознания и божественного Бытия. На этом же понимании зиждется древняя идея семи миров, в каждом из которых в соответствии с их особым ладом обособленно действуют семь этих принципов. Вполне очевидно, что в Упанишаде в данное слово вложен именно этот смысл.

50

Слова sarvāṇi bhūtāni, в буквальном переводе – «все вещи, которые стали» – противопоставление Атману, самосущему и неизменному. Выражение обычно значит «все создания», но оборот bhūtāni abhūt – «стала Становлениями» определенно акцентирует буквальный смысл. Смысл состоит в обретении человеком высшего сознания, благодаря чему единое «Я» в нем, расширяясь, заключает в объятия все существа и реализует вечное действие, в котором то Единое проявляет себя во множестве форм универсального движения.

51

В ведической мысли кави (kavi) – «провидец» и маниши (manīṣī) – «мыслитель» четко различаются. Первое указывает на божественное супраинтеллектуальное Знание, которое благодаря непосредственному видению и озарению зрит реальность, принципы и формы вещей в их истинных отношениях; последнее указывает на кропотливый ум, который, начав с разделенного сознания, с упорством движется через присутствующие в вещах возможности вниз, к их непосредственной проявленности в форме, и вверх, к их реальности в самосущем Брахмане.

52

Anyadeva – eva здесь усиливает anyad: «Совершенно иным, чем результат, описанный в предшествующем стихе, является то, к чему ведут Знание и Неведение». Объяснение anyad дается в последующем стихе. Обычное прочтение – «У Знания – один результат, у Неведения – другой» было бы, вполне очевидно, банальностью, провозглашенной с излишней напыщенностью, не добавляло бы ничего к высказанной мысли и выпадало бы из последовательности идей.

53

Согласно внутреннему смыслу Вед, Сурья, Бог Солнца, представляет божественное Озарение Кави, которое превосходит ум и является чистой, самоозаренной Истиной вещей. Главнейшая его сила – самооткрывающееся знание, которое Веды называют «видением». Его Царство описывается как Истина, Закон, Простор. Он именуется Питающим или Увеличивающим, ибо он расширяет темное и ограниченное бытие человека, открывая его сияющему и беспредельному сознанию. Он есть единственный Провидец, Провидец Единства и Знающий «Я», и ведет человека к высшему Видению. Он – Яма, Управляющий или Предопределяющий, ибо он руководит деятельностью человека и проявленным бытием непосредственно через Закон Истины, сатьядхарма, а поэтому через верный закон нашей природы – yāthātathyataḥ, сияющую силу, исходящую от Отца всего существования, он открывает себя как божественного Пурушу, проявления которого суть все существа. Его лучи – мысли, которые сверкая исходят от Истины, Простора, но в отражающем и разделяющем принципе, Уме, становятся искривленными и искаженными, преломленными и беспорядочными. Они образуют золотой заслон, скрывающий лик Истины. Провидец молится Сурье, чтобы тот расположил их в верном порядке и соотношении, а затем собрал их вместе в единстве явленной истины. Результат этого внутреннего процесса – восприятие единства всех существ в божественной Душе Вселенной.

54

Ваю, в другом месте именуемый Матаришван, Энергия Жизни во вселенной. В свете Сурьи он открывает себя как бессмертный принцип существования, частными и внешними – и не более того – процессами которого являются рождение и смерть и жизнь в теле.

55

Ведический термин крату (kratu) иногда обозначает само действие, иногда силу, приводящую к свершению действия, которую в ментальном сознании представляет воля. Этой силой является Агни. Он – божественная сила, которая сначала проявляется в материи как жар, свет и материальная энергия, а затем, принимая различные формы в других принципах сознания человека, ведет его через все большее проявление ввысь к Истине и Блаженству.

56

В понимании Вед, откуда целиком заимствован этот стих, грех есть то, что возбуждает и влечет все способности к отклонению от благого пути. Существует прямая дорога, дорога естественного возрастания света и истины, ṛjuḥ panthāḥ, ṛtasya panthāḥ, ведущая через бесконечные уровни к бескрайним просторам, vītāni pṛṣṭhāni, по которой, как предполагает закон нашей природы, мы должны идти к своему предназначению. Вместо этого в силу греха странствие происходит с преткновениями, пролегает по неровным, узким пространствам, по путям с изгибами и поворотами (duritāni, vṛjināni).

57

Слово vidhema употребляется в значении устроения жертвоприношения, передачи Богу подношений и, в целом, как жертвоприношение и поклонение вообще. Ведическое namas, внутреннее и внешнее преклонение, представляет собой символ подчинения божественному Существу в нас самих и во всем мире. В данном случае подношением является полное смирение и предание всех свойств низшей эгоистической природы человека божественной Воле-силе, Агни, чтобы она, не встречая внутреннего сопротивления, могла вести душу человека через истину к блаженству, полному духовных богатств, rāye. Это возвышенно-прекрасное состояние есть искомая счастливая удовлетворенность собой в принципе чистой Любви и Радости, который посвященные в тайны Вед рассматривали как источник божественного существования во вселенной и как основу божественной жизни в человеческом существе. Деформация этого принципа эгоизмом предстает в нижних мирах как желание и страсть к обладанию

58

1. Господом населено все это – каждый мир, что движется во вселенском движении. Отрешившись от него, наслаждайся; не влекись ни к какому человеческому обладанию.

2. 2. Воистину, совершая в этом мире деяния, должно желать прожить сотню лет. Так это в тебе – не иначе, а только так: деяние не привязывается к человеку.

3. 3. Лишены солнца те миры, окутанные непроглядной тьмой, куда после своей кончины уходят люди, убившие душу в себе.

59

4. Единое, Недвижимое, что стремительней Ума, То, чего Боги не достигают, ибо Оно всегда оказывается впереди. То, что, покоясь, оставляет позади тех, что бегут. В Том Владыка Жизни полагает Воды.

5. Оно движется, и Оно не движется; Оно далеко, и Оно же близко; Оно внутри всего этого, и Оно же вне всего этого.

60

Цикл идей под этим заголовком, на мой взгляд, необходимая метафизическая основа Упанишады. Иша Упанишада не проповедует чистый и исключительный монизм; она провозглашает Единое, не отвергая Множество, ее метод – видеть Единство в многообразии. Она утверждает одновременную значимость Видьи и Авидьи и выдвигает в качестве цели действия и знания бессмертие, не противоречащее Жизни и Смерти в этом мире. В ней каждый объект рассматривается как являющийся тем, что он есть, вселенная и каждая душа как то, что она есть, – божественный Пуруша. Гармония ее идей согласуется только с синтезирующим или всеохватывающим монизмом в отличие от монизма исключающего, выдвигающего принцип иллюзии.

61

Данные позиции в обратном порядке свойственны трем главным философским школам Веданты: монизму, ограниченному монизму и дуализму.

62

Пракрити – Природа-исполнительница, противоположенная Пуруше, который есть Душа властвующая, всеведающая и наслаждающаяся творениями Пракрити. Шакти – это самосущая, самопознающая, самосозидающая Мощь Господа (Ишвары, Дэвы или Пуруши), которая находит выражение в творениях Пракрити. Майя, которая первоначально означала в Ведах всеобъемлющее и творческое знание, извечную мудрость, впоследствии приобрела вторичное, производное значение – обман, магия, иллюзия. Это второе значение может адекватно употребляться лишь применительно к действию низшей Природы, aparā prakṛti, которая заслоняет собой Божественную Мудрость и пронизывает переживания изолирующего Эго. В Упанишадах слово «Майя» употребляется в древнейшем смысле, встречаясь, впрочем, весьма редко.

63

Это вишнуитский образ Лилы, обычно использующийся для обозначения игры в мире Личного Божества, но равно применимый и к активному безличному Брахману.

64

По этой причине физическая субстанция именуется в Упанишадах «аннам», Пища. По своему происхождению слово, однако, означало просто «бытие» или «субстанция».

65

Не абстрактная умственная идея, но супраментальная Идея-Реальность, Сознание, Сила и Восторг Бытия, претворенного во всеобъемлющее и различающее знание всех истин и сил своего существования, несущая в своем самопознании волю к самопроявлению, силу всех своих возможностей и силу всех своих форм. Это сила, которая действует и исполняет, и одновременно знание всемогущее в своем действии.

66

Hṛdya samudra, Океан Сердца, РВ. IV.58.5.

67

6. Но кто видит повсюду во всех существах «Я» и всех существ в «Я», тот уже не отвращается ни от чего.

7. Тот, в ком сущность «Я» стала всеми существами, которые есть Становления, ибо он обладает совершенным знанием, как тогда может он заблуждаться, как может он горевать, видя во всем единство?

68

Гита XV.16, 17.

69

Тайттирия Упанишада II.1—6.

70

Махат Атман или Необъятное «Я» часто упоминается в Упанишадах. Оно также называется bhūmā, Великое.

71

Под этим и предшествующим заголовками мною собраны важнейшие идеи Упанишад о Душе, которые хотя прямо не выражены в нашем тексте и не упоминаются в нем, являются, однако, совершенно необходимыми для понимания во всей полноте философии этих священных книг и связи между развивающимися в Ише мыслями.

72

Это состояние (equality) описывается в «Гите» как samatva. Jugupsā – это чувство отвращения, вызванное дисгармонией между собственным ограниченным эго и тем, что исходит из внешней среды и отторгается в виде огорчения, страха, ненависти, беспокойства, страдания. Оно выступает как противоположность влечения – источника желания и привязанности. Samatva возникает при исчезновении отвращения и влечения.

73

Брихадараньяка Упанишада.

74

8. Это Он простерся за пределы – То сияющее, бестелесное, беспорочное, лишенное жил, чистое, неуязвимое для зла. Провидец, Мыслитель, Единый, вездесущий, самосущий, распределил совершенно вещи, согласно их природе, с времен предвечных.

75

Неверно полагать, что суть этой концепции разработана позднее в философском индуизме. Представление о многих именах и формах Единого является столь же древним, как Ригведа.

76

«Беспристрастный Брахман» Гиты.

77

Гита II.24.

78

«Не привязывается».

79

«Деяние не связывает человека».

80

9. В непроглядную тьму вступают те, кто идет вслед за Неведением, словно бы в еще большую тьму – те, кто посвящают себя одному лишь Знанию.

10. Иное, воистину говорят, то, к чему идут Знанием, иное – то, к чему идут Неведением; такое научение мы получили от Мудрых, которые явили То нашему разумению.

11. Кто знает То как единство обоих – Знания и Неведения, посредством Неведения превосходит пределы смерти, посредством Знания обретает Бессмертие.

81

12. В непроглядную тьму вступают те, кто идет вслед за Нерождением, словно бы в еще большую тьму – те, кто посвящает себя одному лишь Рождению.

13. Иное, воистину говорят, – то, к чему приходят через Рождение, иное – то, к чему приходят через Нерождение; такое научение мы получили от Мудрых, которые явили То нашему разумению.

14. Кто знает То, как единство обоих – Рождения и прекращения Рождения, посредством прекращения превосходит пределы смерти, посредством Рождения обретает Бессмертие.

82

15. Лик Истины сокрыт золотым сверкающим заслоном; его ты открой, о Питающий, ради закона Истины, ради видения.

16. О Питающий, о единственный Провидец, о Предопределяющий, о Озаряющее Солнце, о мощь Отца созданий, выстрой лучи свои, сведи воедино свой свет; это сияние – благословеннейшую из всех твоих форм зрю я в Тебе. Пуруша, который и там, и там, Он есть я.

83

Avidyāyām antare vartamānāḥ – Катха Упанишада I.2.5; Мундака I.2.8.

84

Интуиция (откровение, вдохновение, интуитивное восприятие, интуитивное различение) – это Виджняна, действующая в уме в его формах и условиях. Гнозис или истинный сверхразум – это сила, стоящая выше ума, действующая по собственному закону ввиду непосредственного тождества с высшим «Я», его абсолютная самосознающая Истина, знающая себя благодаря ее собственной силе абсолютного Света, не имеющая нужды в поиске знания, даже поиске самом озаренном.

85

В действительности они частями не являются, ибо существование неделимо.

86

17. Дыхание вещей есть бессмертная Жизнь, конец же этого тела – пепел. ОМ! О Воля, помни, то, что свершилось, помни! О Воля, помни, то, что свершилось, помни!

18. О Агни, бог, ведающий все, что проявлено, веди нас добрым путем к блаженству; устрани от нас дурную прелесть греха. Тебе мы воздадим совершеннейшую речь поклонения.

87

Sūryadvāreṇa – Мундака Упанишада I.2.11.

88

Anilam amṛtam.

89

ātmavān.

90

Это общепринятый взгляд, которого также придерживается Гита.

91

И это также является главным принципом Гиты, который, однако, признает и отречение от мирского существования. Основное направление ведантистской мысли признает отречение от желания и эго крайне необходимыми, но будет утверждать, что отречение от эго означает отречение от всего мирского существования, считая причиной существования мира не Ананду, а желание.

92

Эта истина также является общепринятой, чего нельзя сказать о следующем из нее выводе.

93

Обычно все это признается, но ставится под сомнение практическая возможность сохранения данного состояния сознания при рождении в мире.

94

Обычная точка зрения – в том, что Джива не может существовать в двух этих состояниях одновременно, что его растворение происходит в Покое, а не в единстве с Господом в действии и бездействии.

95

Это камень преткновения для распространенных философских учений, пронизанных идеей иллюзорности мира, даже если они не во всем согласны с Майявадой. Они утверждают, что рождение – игра неведения и не может существовать одновременно с полнотой знания.

96

Или же – То, что не мыслимо умом.

97

Или же – То, что не видимо глазом.

98

Или же – То, что не слышимо слухом.

99

Или же – То, что не вдыхаемо (т. е. не обоняемо) дыханием.

100

Либо из-за ошибки тех, кто изначально заучивал стих наизусть, либо по вине позднейших переписчиков его заключительная часть безнадежно искажена. В нем следует: «Они он первым узнал, что это – Брахман», в чем нет ни истины, ни смысла, ни грамматической связности. Окончание третьего стиха попало сюда и заменило то, что было окончанием второго стиха в оригинале.

101

«Упанишада» означает внутреннее знание, то, которое проникает в наивысшую Истину и утверждается в ней.

102

Например, Айтарея Упанишада показывает нам, как Атман или «Я» использует Пурушу в качестве начала, в котором формируются все действия и процессы Природы.

103

Я использую язык материалиста Геккеля, невзирая на его парадоксальную форму.

104

devātmaśaktiṁ svaguṇair nigūḍhām, сила самобытия божественного Сущего, сокрытая собственными проявлениями. Шветашватара Упанишада.

105

Использование термина вызвано не тем, что он адекватно или точно передает смысл, что невозможно для физического термина вообще, но потому, что он в наибольшей степени ассоциируется с процессом изначального истечения сознания на поиски самого себя.

106

Эта триада представляет собой обратные аспекты Чит, Сат и Чит-Тапас.

107

Все эти значения подразумеваются ведическими риши при использовании ими для Праны слова aśva, Конь, ибо все они присутствуют в его корне, как видно по словам āśā – надежда, aśanā – голод, aś – есть, aś – наслаждаться, aśu – быстрый, aś – двигаться, обретать, проникать и т. д.

108

Тапас или Чит-Шакти.

109

ajñeyam atarkyam.

110

avyavahāryam.

111

Чхандогья и Брихадараньяка Упанишады.

112

Гита.

113

Следует помнить, что вся традиция Пуран вбирает богатство своего содержания из Тантры.

114

Космическая Игра.

115

См. сноску на с. 470.

116

Саньяса – духовное подвижничество (прим. ред.).

117

Бхагавадгита: III. 35.

118

Герои комедии Шекспира «Буря» (прим. ред.).

119

Букв. – «высочайший Пуруша» (прим. ред.).

120

«Владыка чувств» – эпитет Кришны (прим. ред.).

121

Дроначарья – «учитель Дрона» (прим. ред.).

122

Майя – творческая энергия Бога; также сила Божественной Иллюзии, скрывающая в проявленном мире подлинную природу Бога (прим. ред.).

123

Букв. – «обладающий Атманом в других телах» (Нрисимхатапини Упанишада) —прим. ред.

124

См. шлоку (9) на с. 177.

125

Бога Дхармы (прим. ред.).

126

По всей видимости, имеется в виду Анни Безант, основавшая в свое время теософское общество в Адьяре, Мадрас (прим. пер. с бенгальского).

127

Оригинальное значение санскритского слова «арья» (арий или ариец) не имеет ничего общего с тем расистским толкованием, которым подменили его изначальный смысл фашисты. Шри Ауробиндо, обладавший обширными лингвистическими познаниями, определял это понятие следующим образом: «Арий, кем бы он ни был, есть тот, кто возделывает ниву, вверенную ему Высочайшим Духом, свою землю изобилия, как внутреннего, так и внешнего. … Арий – это тот, кто неуклонно преодолевает все препятствия, внутренние и внешние, которые противостоят продвижению человека вперед. … Цель этого самопреодоления – всестороннее совершенство. Поэтому, побеждая, он не разрушает; его победы несут созидание, а не уничтожение. Все, над чем он восторжествовал, обретает в результате этой победы большее благородство и завершенность. Он знает, что тело, ум и жизнь даны ему для чего-то более высокого, чем то, что они являют собой ныне; поэтому необходимо их превзойти, преодолеть их ограничения и отвергнуть ничтожные удовольствия, поиском которых они почти всецело поглощены… Арий – это труженик и воин. Он не щадит самого себя, действуя умом и телом, когда он ищет Наивысшее или служит Ему. Он не избегает трудностей, он не знает усталости. Он всегда сражается ради воцарения духа в нем самом и в мире» (Арья, т. I, №2, с. 63).

В другом месте он пишет: «Я предпочитаю не пользоваться термином “раса”, ибо понятие это куда более расплывчато и трудно определимо, чем обыкновенно думают. Четкие различия, укорененные в массовом сознании, совершенно неуместны при его использовании» (Тайна Веды, с. 37). Поэтому, встречая замечания Шри Ауробиндо об «ариях» и «не-ариях», следует учитывать, какое именно значение он вкладывал в эти понятия (прим. ред.).

128

Такого взгляда традиционно придерживались ученые в Индии, однако современная наука ставит под сомнение его справедливость (прим. пер. с бенгальского).

129

Эпитет Кришны (прим. ред.).

130

Эта Сила – сознательная божественная Шакти Ишвары, трансцендентная и универсальная Мать.

131

Чтобы следовать Карма-йоге, нет необходимости целиком и безоговорочно принимать философию Гиты. Мы можем, если захотим, рассматривать ее как выражение психологического опыта, полезного в качестве практической основы йоги. В этом смысле она имеет несомненную ценность и полностью согласуется с возвышенным и обширным духовным опытом. По этой причине я решил, что будет уместно сформулировать ее здесь, насколько возможно, на языке современной мысли, опуская все, что относится скорее к метафизике, чем к психологии.

132

Т. е. Арджуна (здесь и далее прим. пер.).

133

Мадхава – эпитет Кришны.

134

Хришикеша – эпитет Кришны.

135

Дхананьджая – эпитет Арджуны.

136

Врикодара – эпитет Бхимы.

137

Гудакеша – эпитет Арджуны.

138

Волшебный лук Арджуны.

139

Кешава, «Победитель демона Кеши» или же «Прекрасноволосый», «Лучезарный» – эпитет Кришны.

140

Эпитет Кришны – «Обладатель коров» – т. е. «Обладатель богатств», «Носитель света» (см. замечания Шри Ауробиндо о ведической символике).

141

Мадхусудана, «Убийца демона Мадху» – эпитет Кришны.

142

Джанардана – эпитет Кришны.

143

Варшнея – потомок рода Вришни – родовое имя Кришны.

144

Путь отречения от мира для слияния с Божественным.

145

Махабаху – «Могучерукий» – эпитет Арджуны.

146

Или отречения.

147

Интеллект, высшая ментальная функция.

148

Имеется в виду «предан Божественному».

149

Сын Кунти.

150

Джняна – высшее знание духа; это тот свет, благодаря которому мы обретаем свою истинную сущность.

151

Виджняна – это исходное, непроизвольное, истинное и совершенное видение и мировосприятие, присущее уровню супраментального бытия.

152

Джнянин – обладающий знанием.

153

Божественное.

154

Высшего Брахмана.

155

Махариши – «Великие риши», семь легендарных мудрецов древности.

156

Ману – прародители людей.

157

Единение разума с Божественным.

158

Парабрахман – Бог в Своем изначальном бытии за пределами любого проявления и знания.

159

Нарада – божественный мудрец, посланец богов.

160

Асита, Девала, Вьяса – знаменитые мудрецы.

161

Силы, Проявления, Эманации Божественного.

162

Божественный нектар бессмертия.

163

Предводитель Марутов – богов ветра и бури.

164

«Потомок Васу» – эпитет Индры.

165

«Благодетельный» – эпитет Шивы.

166

Бог богатств, повелитель божеств – хранителей царства сокровищ.

167

«Очищающий, чистый» – эпитет Агни; здесь – предводитель группы благих божеств.

168

Мифическая золотая гора, ось мира.

169

Сын Шивы, полководец богов

170

Легендарный риши, нашедший огонь в водах.

171

«Обладающий лучезарной колесницей» – глава небесных музыкантов – гандхарвов.

172

Мудрец, отождествляемый с Вишну и считающийся основателем философии Санкхья.

173

Небесный конь, возникший из Амриты при пахтанье богами Океана.

174

Белый слон Индры, тоже возникший при пахтанье океана; считается, что он поддерживает землю.

175

Громовая стрела бога Индры.

176

Волшебная корова, исполняющая желания.

177

Бог любви.

178

Царь змиев, особого рода мифических существ, мудрецов, живущих в подземном царстве Патала.

179

«Бесконечный» – эпитет тысячеголового змея Шеши, который плавает в океане, а на нем покоится Вишну.

180

Сын царя демонов, преданный почитатель Вишну.

181

Имя Гаруды, царя птиц, который возит Вишну.

182

Фантастическое морское животное, возможно – дельфин.

183

«Дочь Джахну» – имя реки Ганги.

184

«Двандва» – форма сакскритских сложных слов, выражающая соразмерность частей.

185

Или: «Из богинь – Краса, Речь, Слава, Память, Мудрость, Стойкость, Верность».

186

Гимн Атхарва-Веды (V.5.19.2), ведущий к конечному освобождению.

187

Вторая половина ноября – первая половина декабря; в древности с этого месяца начинался год.

188

«Я саттвичного саттвичность».

189

Род Вришни – род Кришны.

190

В Бхагаватапуране именуется «главой мудрецов», сын Бригу, слагатель гимнов.

Content

Шри Ауробиндо
Откровения Древней Мудрости: Веды, Упанишады, Бхагаватгита

Предисловие

Биографическая справка

Введение

I Веды

Предисловие

Проблема и ее решение

Основы психологической теории

Филологический метод Веды

Мифология Веды

Учение мистиков

Гимн Агни – вселенской божественной Силе и Воле

Индра, дарующий Свет

Гимн Божественной Заре

Гимн Всем-Богам

II Упанишады

Введение

1

2

3

Иша Упанишада

Об Иша Упанишаде

Иша Упанишада

Комментарий

Вступление План Упанишады

Движение первое Облекшееся в мир Божество: жизнь и действие

Движение второе 1. Брахман: единство Бога и мира

2. Самореализация – реализация истинного «Я»

Движение третье 1. Господь

2. Знание и Неведение

3. Рождение и нерождение

Движение четвертое 1. Миры – Сурья

2. Действие и Божественная Воля

Заключение и выводы

Кена Упанишада

Кена Упанишада

Комментарий

1 – Предмет Упанишады

2 – Вопрос: «Какое Божество?»

3 – Супраментальное Божество

4 – Вечное за пределами Ума

5 – Верховное Слово

6 – Необходимость Сверхразума

7 – Ум и Сверхразум

8

9

10 – Сверхжизнь – Жизнь нашей жизни

11 – Великий Переход

12

13 – Притча о богах

14 – Преображение «я» и богов

15 – Заключение

III Бхагавадгита

Наша потребность в Гите

Дхарма Гиты

Аскетизм и отрешенность

Видение Мирового Духа

Бхагавадгита: введение

Бхагавадгита: Глава I

Дар божественного видения Санджаи

Бхагавадгита: Глава II

Кришна и конец Двапара-юги

Самоотдача в действиях: путь Гиты

Жертвоприношение, тройственный путь и Владыка жертвоприношения

Приложение Фрагменты Бхагавадгиты в поэтическом переводе

Глава I. Йога отчаяния Арджуны

Глава V. Йога и отвержение действий

Глава VII. Джняна– и Виджняна-Йога

Глава X. Вибхути-Йога или Откровение Эманаций Божественного

Глава XVIII. Йога отречения (фрагмент)

Глоссарий

Библиографическая справка

Notes