Владимир Тучков

Мертвый штиль

Был такой фильм. Голливудский. Так прямо и назывался – «Мертвый штиль». В нем еще играла молоденькая Ким Бессинджер, с лихвой компенсируя недостаток актерского опыта отменным экстерьером. Но мы не о том, что делает с людьми подлое время, а совсем о другом. Мы о том, как героиня, которую играла Ким (уж не родственница ли северокорейского лидера?), в полном смысле этого слова сражалась не только за собственную жизнь, но и за жизнь любимого человека, каковым для нее был, естественно, муж. Почему естественно? Да потому, что таковы голливудские нравственные каноны для несчастных положительных героев. Короче, на яхту, где тихо и счастливо плыла семейная пара, попал некий маньяк. И, естественно, воспользовавшись отсутствием мужа, который отлучился на судно, на котором этот самый маньяк всех поголовно вырезал, он начал домогаться Ким. Вскоре маньяк понял, надо сказать, небезосновательно, что Ким хочет его убить. И начал набрасываться на нее, чтобы задушить и, возможно, зажарить и съесть. Маньяк он и есть маньяк, и голливудские каноны настаивают на том, чтобы он совершал как можно более мерзкие поступки.

Так вот там была такая кульминация. Ким держит в руках ружье для подводной охоты и упирается гарпуном прямо в кадык маньяка. Понятно, что маньяк, впавший в транс, призывает ее нажать на курок. Ким медлит. Во-первых, потому что тут надо как следует помариновать зрителя, чтобы тот, выйдя их кинотеатра, не жалел о потраченных деньгах. Во-вторых, если бы Ким и замочила мерзкого маньяка, то сделала бы это за счет чудовищного напряжения воли: ей пришлось бы преступать через голливудский канон, который не позволяет положительной героине, да еще к тому же и главной, которой заплатили за съемки целый мешок гонораров, без всяких переживаний мочить негодяев. И, действительно, Ким быстро переворачивает ружье обратной стороной и бьет маньяка по голове прикладом. И оглушенного, но живого, сволакивает на спасательный плот, который отпихивает от борта семейной яхты. Плыви, ублюдок, на все четыре стороны! Положительная героиня руки о тебя не замарала.

При этом, конечно, голливудские прохиндеи прекрасно понимали, что за долгие годы они настолько оглупили зрителя, что тот не сообразит, какой же в действительности садистский поступок совершила главная положительная героиня. Пристрелить несчастного маньяка было бы гораздо гуманнее. Потому что отправить его помирать от жажды и голода вдали от морских трасс – это именно садизм. Но если бы его вдруг обнаружили и спасли, то это был бы еще больший садизм, поскольку маньяк вырезал бы команду взявшего его на борт судна.

Надо сказать, что и на российской фабрике грез, каковой является сериалопроизводительная индустрия, к зрителю относятся примерно так же. Когда снимали телесериал по моему роману «Танцор» (к сценарию я не имею ни малейшего отношения), то законодатели этики и эстетики с самого главного телевизионного канала, канала имперского и великодержавно-шовинистского, заявили, что 245 (двести сорок пять) трупов – это слишком много для шести серий. Потому что эти двести сорок пять трупов в процессе праведной борьбы за торжество справедливости нагромоздили главные положительные герои – Танцор (актер Борис Хвошнянский) и Стрелка (актриса Юлия Шарикова). А им, в соответствии с голливудскими канонами, творить такие вещи никак нельзя. Поэтому ограничились шестью трупами – по одному в каждой серии.

Что же, логика тут абсолютно железная. Если угробили отечественную электронную промышленность и начали продавать народу иностранные телевизоры, то и показывать по этим телевизорам надо аудиовизуальный продукт, который соответствует иностранным стандартам. А самый главный иностранный стандарт, как известно, голливудский.

Но мы, собственно, не об этом, не об оглуплении российского зрителя при помощи проверенной временем эффективной американской методики. И не о том, что юная Юлия Шарикова выглядит на экране намного привлекательней, чем молоденькая Ким Бессинджер. И даже не о том, что из моего «Танцора», который в определенной степени является киберпанком, на телевидении сделали сопливую мелодраму. Сделали, как я подозреваю, из соображений гуманизма голливудского розлива.

Мы поговорим об этом самом гуманизме, который порой является препятствием для борьбы во имя любви. Той самой любви, которая, с точки зрения этого самого гуманизма, является высшим проявлением гуманизма. То есть сам же гуманизм и признает, что за любовь необходимо бороться при любых обстоятельствах, и сам же ограничивает средства этой борьбы.

Итак, жил на свете бизнесмен. Назовем его Иваном Помидоровым. И была у него любовница, которой мы дадим имя Элеонора. Была у бизнесмена и семья – жена, две дочери и сын. Но Элеонора нисколько не ревновала своего возлюбленного к его семье и не стремилась стать Помидоровой не только из эстетических, но и из гуманистических соображений. Элеоноре было достаточно того, что у нее растет сын от любимого человека, вылитый отец, и что любимый человек ее искренне любит и проводит со своей любимой и, естественно, с сыном больше времени, чем со своей семьей, изрядно ему уже поднадоевшей.

Конечно, Элеонора, обладавшая незаурядным интеллектом и недюжинной энергичностью, с легкостью могла бы женить на себе Помидорова и создать так называемую «полноценную» семью. Однако она прекрасно понимала, что, во-первых, праздник, превращенный в будни, начинает человека угнетать, и человек начинает искать новый праздник. А во-вторых, нельзя построить собственное счастье на чужом несчастье. В данном случае на несчастье жены Помидорова, какой бы непроходимой дурой она ни была, и его детей, которые не виноваты в том, что их отец – мужчина. А мужчина, как известно, – существо по большей части эгоистичное, склонное ставить во главу угла собственный гедонизм.

Короче, это была настоящая любовь. Вполне современная, а потому и не признаваемая поборниками нравов, описанных в великой русской литературе, которая – великая русская литература – признавала существование этого возвышенного чувства в аристократической среде и отчасти в крестьянской, но никак не в купеческой. А Иван Помидоров именно был купцом, хоть и назывался на новый манер бизнесменом.

Однако мы – люди, мыслящие широко, понимающие, что в России уже давно нет аристократии. Нет и крестьянства, поскольку отнести к нему потомков колхозников скорее нельзя, чем можно. В то же время Россия пока еще существует как суверенное государство со всеми присущими ему атрибутами. И, следовательно, существует народ, его населяющий, – россияне. Но народ существует до тех пор, пока в нем живо такое цементирующее чувство, как любовь. Если любовь исчезает по каким-либо причинам, то народ превращается в дикое стадо, которое в конце концов лишается и государства, и языка, и каких бы то ни было национальных признаков. Именно такая грустная история произошла с древними римлянами, которые, презрев любовь, сосредоточились исключительно на хлебе и зрелищах. А уж о шумерах или вавилонянах и вовсе тошно вспоминать.

Следовательно, Элеонора любила Ивана Помидорова.

И это, и лишь только это, объясняет ее поведение в разбираемой нами истории. Надо сказать, истории совершенно чудовищной.

Любил ли Иван Помидоров Элеонору? О том мы не знаем. Да и знать не хотим. Поскольку это не имеет абсолютно никакого значения. Как не имеет значения все, что мы здесь только что наговорили.

Итак, Элеонора и Иван Помидоров проводили рождественскую неделю на одном из австрийских горнолыжных курортов. И им было очень хорошо. То есть все было прекрасно: и погода, и отель, и полное отсутствие соотечественников, и кухня, и развлечения, и отсутствие у Ивана Помидорова каких бы то ни было проблем. Ежедневно его компаньон Златогривов звонил лишь для того, чтобы пожелать хорошего отдыха и сказать, что в Москве все идет самым наилучшим образом.

На четвертый день все резко изменилось. В условленный час Златогривов не позвонил. Слегка обеспокоенный Иван Помидоров набрал его номер. Однако «абонент был временно недоступен», и компьютерная девушка посоветовала «попробовать позвонить позднее». Доступен был начальник охраны Сивобыков. После разговора с ним Иван Помидоров впал в прострацию.

Сидя перед телевизором, который что-то бубнил по-немецки, Иван Помидоров пил виски из стакана для полоскания рта и абсолютно не реагировал на окружающую действительность, к которой Элеонора пыталась вернуть его при помощи ласковых слов, а потом и терапевтических пощечин.

– Что случилось, дорогой? – спросила Элеонора спустя сорок минут, когда бутылка была пуста, и Иван Помидоров достал из бара следующую.

– Все, пиздец, – абсолютно трезвым голосом ответил Иван Помидоров. – Меня уже не спасти. А ты уезжай. Сейчас же.

И начал записывать на бумажке номера счетов, с которых Элеонора может снять припрятанные на черный день средства – для нее и для вдовы с сиротами.

Элеонора обрушила на Ивана Помидорова очередной вихрь пощечин. И он еще более пришел в себя.

И горячечно заговорил, испуганно озираясь по углам:

– Это он. Финансовый маньяк Криворотов. Он совершенно ненормальный. Гробит людей по совершенно маниакальной схеме. Приходит в казино. Но не играет, а смотрит, какие цифры выпадают. На седьмой раз ставит на зеро. И потом все эти данные обрабатывает на компьютере. Алгоритма никто не знает, только он один. Компьютер выдает регистрационный номер фирмы. Он ее присоединяет к своей корпорации. А всех владельцев устраняет. Еще никому не удалось спастись. Он очень могущественен. Поговаривают, что его покрывает Кремль, что он то ли племянник, то ли дядя самого серого кремлевского кардинала…

– Хорошо, – перебила его Элеонора, – но почему же нельзя его самого устранить?

– В свое время он закончил элитную школу КГБ. И поэтому совершенно неуловим. У него множество квартир, в каждой из которых он появляется не чаще, чем раз в три месяца. Он все время меняет лицо – носит маски из латекса, меняет походку, рост, вес, радужную оболочку глаз, отпечатки пальцев, банковские реквизиты…

– А ДНК? – спросила Элеонора. И это прозвучало как издевательство.

Иван Помидоров застонал и переключился на бутылку.

Однако никакого издевательства в вопросе Элеоноры не было. Она была профессионалом самой высшей пробы. До встречи с Иваном Помидоровым она закончила элитную школу ФСБ. И все это время находилась в режиме ожидания, что на жаргоне спецслужб называется «мертвым штилем».

– Сколько у нас еще времени? – спросила Элеонора, предварительно расколотив бутылку о голову Ивана Помидорова.

– У нас? – ответил тот вопросом на вопрос.

– А мы что, отдельно!? – разозлилась Элеонора.

– Три дня, – сказал Иван Помидоров и ушел в свой последний запой.

Элеонора отдала необходимые распоряжения телохранителям, которые были хоть и абсолютно бесполезны против Криворотова, но хоть что-нибудь полезное от них можно было требовать. Пусть, например, присматривают за тем, чтобы Иван Помидоров не захлебнулся собственной блевотиной. Или не наделал финансовых глупостей.

Элеонора заперлась в своем номере и включила лэптоп. Пальцы запорхали по клавиатуре с необычайной резвостью. Для входа в сверхсекретную базу данных, доступ к которой имели лишь пятьдесят пять человек, она без запинки ввела шестидесятичетырехбайтовый пароль, совпадавший с ее генетическим кодом. Затем сосканировала радужную оболочку правого глаза и отправила на лубянский суперкомпьютер джепеговый файл. Записала в вэйвовский файл условленную фразу, которую тут приводить мы не имеем права. И послала файл по тому же адресу.

Суперкомпьютер натужно думал минут пятнадцать – Элеонора успела за это время выпить четыре кофе и нервно выкурить три сигареты. В конце концов дурная железяка, обожравшаяся в лубянских подвалах рафинированного электричества и эксклюзивного контента, распознала своего абонента, издала замысловатое приветствие и нагло заявила, что для перевода суперагента из режима «мертвый штиль» в активную фазу требуется специальное разрешение.

Однако Элеонору такими дешевыми понтами обескуражить было невозможно. Слазив в потайную папку, которая была замаскирована под педофильный порнофильм, она извлекла из нее файл с радужной оболочкой верховного координатора.

Объегоренная система предоставила Элеоноре сверхскоростной шлюз.

Найти старого гэбэшного ублюдка в длинном листинге агентов, суперагентов, контрагентов, антиагентов, протоагентов и квазиагентов оказалось не столь уж и просто. Правда, его хитрость, с которой он пытался замаскироваться, могла сбить с толку кого угодно, но только не выпускницу элитной школы ФСБ. При поиске надо было всего лишь в слове «Криворотов» первую «о» набрать как латинскую букву «оу», а вторую «р» – как «пи».

Файл с досье в конце концов открылся, и Элеонора, изумленно вскинув брови, прочла, что Феликс Криворотов имел четыре десятка различных оперативных псевдонимов, которые совпадали с именами и фамилиями известных российских политтехнологов, министров, магнатов, лидеров политических партий, влиятельных журналистов, парламентариев.

«Так вот кто занимается дестабилизацией страны!» – зло сказала Элеонора и по-мужски выругалась.

Пробежав по диагонали отчеты десятилетней давности об операциях, в которых принимал участие Криворотов, Элеонора сосредоточилась на современности. Да! Действительно, неделю назад этот подонок распорядился об устранении Ивана Помидорова и всех его компаньонов и о присоединении его лизинговой фирмы к корпорации «Везувий компани», которая была зарегистрирована на Мальдивских островах на имя некоего мистера Крукедмаусофф.

Элеонора листала пейджи в надежде отыскать хоть какую-нибудь ахиллесову пяту этого скота, в которую его можно было бы поразить. Однако он был, похоже, действительно неуловим. И тут ее внимание привлекла буква «д» в слове «одержимый», которая имела слегка отличное от шрифта досье начертание. Это, черт возьми, могла быть гиперссылка! Придерживая левой рукой клавишу Ctrl, она кликнула мышью на подозрительную букву. И действительно, на экране монитора выскочила новая страница. Это было подробное расписание, в соответствии с которым Криворотов принимал то или иное обличье, работая под одним из своих многочисленных псевдонимов.

Выходило так, что сегодня Криворотов вел заседание верхней палаты парламента. Элеонора кликнула на соответствующую пиктограмму, и на экране высветился зал заседаний Совета федерации. В спикерском кресле сидел по-бандитски коротко подстриженный человек с колючими глазами и зло говорил о том, что принятие закона о борьбе с политической деструкцией не противоречит конституции! И что он уже обо всем договорился с гарантом конституции! И что нечего тут тянуть кота за яйца, поскольку отечество в опасности!…

Завтра Криворотов в обличье политтехнолога Падловского должен будет участвовать в совещании, которое проводит начальник президентской администрации, а во второй половине дня полетит в Японию изучать методы работы с электоратом, благодаря которым правящая Либерально-демократическая партия находится у власти уже почти полвека. И заодно, естественно, чтобы вволю наесться суши. Можно было бы, конечно, попытаться перехватить его на пути к Шереметьеву. Однако вероятность успешного проведения операции без должной подготовки невелика. Поэтому Элеонора решила действовать послезавтра, когда Криворотов под псевдонимом режиссера и по совместительству спасителя отечества Николкина будет кататься на лыжах на французском курорте Шамони.

Это была огромная удача, поскольку работа в горных условиях всегда давалась Элеоноре легко.

Элеонора тщательно изучила особенности творческой манеры Криворотова, его сильные и слабые стороны, привычки и слабости, коих было немного. Одним словом, типичный гэбэшный робот. Однако человек, страстный человек, каковым являлась Элеонора – азартная, импульсивная и тонко чувствующая и переживающая, – сильнее любой машины, какой бы хитроумной она ни была задумана. Потому что робот, каким бы неуязвимым он ни казался, всегда действует по заложенному в него алгоритму. И перешагнуть через него, вырваться из программы, совершить непредсказуемый поступок он не в состоянии. Ему недоступны высшие проявления свободы творчества, без чего немыслима работа суперагента. Такой гэбэшный робот, как Криворотов, конечно, способен натворить огромное количество мерзостей, но когда он сталкивается с подлинным мастером профессии, можно сказать, с поэтом агентурного искусства, то он обречен.

Так думала Элеонора, подбадривая себя перед предстоявшей схваткой, хоть легкой победы и не ожидалось. Более того, ее исход был неизвестен. Могло даже случиться так, что Элеоноре было суждено погибнуть. Однако она знала наверняка, что и тогда она заберет с собой в могилу Криворотова, и Иван Помидоров будет спасен.

Она собрала все необходимое. А потом пошла глянуть на возлюбленного. Может быть, в последний раз. Тот находился в бесчувственном состоянии. «Милый, – подумала Элеонора, – храни тебя Господь!» Потом нежно поцеловала Ивана Помидорова в небритую щеку. Сбежала по лестнице с огромным рюкзаком спецснаряжения. Села в ягуар, который тут же мощно взревел всеми своими необузданными цилиндрами.

И унеслась навстречу тревожной неизвестности, которая предательски прятала за горные вершины послезавтрашнее кровавое солнце.

Машина, словно безжалостный снаряд, посланный свирепым роком, летела вперед, жадно глотая вылизанные европейские километры. Летела всю ночь. Летела весь следующий день, ненадолго останавливаясь на заправках. Летела еще одну ночь. С той же самой бешеной скоростью, словно была ведома многоопытной рукой Шумахера.

Элеонора, не ослабляя водительского внимания – был гололед, – сосредоточенно думала о финальной фазе операции по ликвидации Криворотова. Ее лицо, одухотворенное напряженной работой мысли, было прекрасно. Слегка наметившаяся морщинка у переносицы не только не портила ее, но даже добавляла ей очарования.

Было понятно, что все должно произойти в кабине подъемника. Оставалось решить, в каком облике Элеонора войдет в эту кабину. Дыша духами и туманами?… По-феминистски играя мускулатурой и распространяя запах чеснока?… Или закатиться этаким новым русским, чтобы из плеера отчетливо доносился Шуфутинский?… Нет, все не то!

Под колесами ягуара пролетали сотни километров. Из радиоприемника лился Гайдн. Элеонора думала. В эти напряженные мгновения она была чертовски хороша!

Ровно в десять часов прекрасно экипированный Криворотов в обличье постсоветского аристократа Николкина подошел к подъемнику. Погода была прекрасной. В тон ей было и настроение Криворотова, вырвавшегося на денек из бесконечной карусели забот и проблем, чтобы насладиться прелестями зимнего отдыха в Альпах. Криворотов дышал полной грудью, вдыхая чистый озон и выдыхая смог, которого он изрядно наглотался в Токио. Совсем скоро, минут через пятнадцать, он ринется вниз по склону, наслаждаясь песней тренированных мускулов и аккомпанементом мелодично свистящего в ушах ветра. Ради таких мгновений стоит жить, стоит бороться, стоит отягчать душу мерзкими поступками. Чистый альпийский воздух омоет его, словно младенца, и завтра он будет опять безгрешен.

Однако выражение лица Криворотова дисгармонирует с его восторженным расположением духа, если, конечно, таковой у него имеется, в чем есть вполне оправданные сомнения. Его лицо излучает волны зла, что достигается определенным положением камеры, направленной на Криворотова снизу вверх. Вскоре становится понятно, что злобное выражение лица во многом определяется его бульдожьей нижней челюстью.

Наконец кабина подъемника подползает к посадочной площадке. И вдруг на площадку с истошными воплями «Стойте, блин! Французы хреновы, стойте же! Помогите! Хелп вашу мать!» врывается некое, фигурально выражаясь, чудо в перьях. Это некая особа в шикарной шубе, в силу своей гипертрофированной русскости не понимающая, что ее вместе с шубой могут запросто разорвать в клочья европейские защитники животных. Шуба явно не по фигуре – какая-то скособоченная, даже кривая. На ногах огромные лыжные ботинки, которые вот-вот свалятся. На голове что-то типа оренбургского пухового платка, опять же сбившегося на сторону, из-под которого с одной стороны не просто выглядывает, но и в такт бега бьет по ключице серьга с изумрудами, которую в темноте можно принять за кистень. На лице, естественно, самая дорогая косметика, причем ее столько, что на потраченные на нее деньги вполне можно слетать в бизнес-классе в Лондон, а то и в Чикаго.

Особа подбегает к посадочной площадке и начинает тараторить на единственном языке, который она знает: «Мужчины, милые, кто из вас по-русски умеет? Ну, рашен, рашен, блин! Кто по-русски понимает?» Все застыли в изумлении, базирующемся на непонимании. Криворотов тоже молчит вместе со всеми, наслаждаясь русским колоритом, наконец-то добравшимся сюда, в эти хваленые Альпы.

И тут особа, вглядевшись в лицо Криворо-това, ойкает: «Да это никак вы! Я же вас часто по телевизору вижу! Сам Николкин! Вот повезло-то, блин!» И, не обращая внимания на реакцию Криворотова, начинает строчить как из пулемета. Даже зная русский язык, понять ее весьма непросто, поскольку «дама» чрезмерно эмоциональна и бестолкова. Но все же, будучи суперагентом, Криворотов вникает в суть проблемы. Недавно на гору поднялся муж этой особы, Коляна. Собрался уж было спускаться, что у него до сих пор получалось вполне приемлемо – не только без переломов, но и практически без ушибов. Однако Коляна на сей раз был с большого бодуна, и его наверху начало колотить. Он позвонил и велел прислать ему опохмелиться. И особа, которую звали Шурой, все собрала и просит, чтобы он, Криворотов, маскирующийся под личиной режиссера спасения отечества, довез Коляне посылочку.

– Да что же вы, голубушка, сами-то не отвезете? – спросил осторожный Криворотов.

– Да я ж страшно высоты боюсь. А сейчас и того хуже, на сносях я, – простодушно ответила Шура. И начала совать Криворотову пакет. – Да вы сами посмотрите, вот бутылка, виски. Он ее любит. И пирожки с картошкой на закуску. Я ему всюду их пеку, хоть здесь это и непросто. Хрен знает, что за страна, пирожков с картошкой не сыщешь! Да вы посмотрите, видите, видите? Бутылка, пирожки. Я же ведь не террористка какая-нибудь. Не шахид-ка. Мой ведь там совсем, небось, уже дуба дает. Уж уважьте женщину беременную.

И тут у нее запищал мобильник. «Да, Коляна, да, дорогой. Все собрала. Счас привезут. Ой, ты не поверишь. Сам Николкин. Такая честь для нас. Душевный он человек. Ты уж с ним покультурней там».

Криворотова эта дурацкая история здорово развеселила. И он решил помочь. Много лет спустя будет этот анекдот внукам рассказывать, сидя у камина и потягивая эль. Действительно, обычная бутылка да пирожки. Заодно и на Коляну этого посмотрит, тоже, видать, колоритен, как какое-нибудь лох-несское чудовище.

Однако то была не бутылка. А специальная бомба, закамуфлированная под бутылку виски. Что, читатель, ты не понимаешь, откуда Элеонора, а это была именно она, ее взяла? Да черт побери! Когда ты сидишь и смотришь «Мертвый штиль», то не спрашиваешь, как это так вдруг получилось, что муж Ким Бессинджер спасся из подводной ловушки именно в тот момент, когда у него в легких оставалось десять миллилитров кислорода! Не интересуешься, каким образом на яхте, где плыли двое здоровых тридцатилетних разнополых людей, появилась громадная банка сильнодействующего снотворного! Ты не изумляешься тому, что целая пригоршня таблеток с легкостью растворилась в бокале вина! Вина, а не серной кислоты! В конце концов ты принимаешь как должное то, что маньяк, вышибив головой дверь, остался всего лишь маньяком, не став при этом еще и паралитиком! Так что сиди, читай и не задавай дурацких вопросов!

Элеоноре было где найти бомбу. Например, она могла смотаться в Италию и купить ее у «Красных бригад», которые недавно опять активизировались. Или у террористов-басков, которые частично обитают на юге Франции и уже больше сорока лет плечом к плечу со своими испанскими соплеменниками сражаются против правительств сразу двух стран. В конце концов ей всегда могли прийти на помощь бойцы Ирландской республиканской армии, которые уже чуть ли не пять лет находятся в простое, в связи с чем взрывчатки у них навалом. Европа большая, и определенная часть ее жителей не намерена отказываться от самых радикальных методов политической борьбы. Вот Элеонора у них и купила бомбу. Причем по дешевке, заявив, что Троцкий – ее прадед, память о котором жива в ее пламенном сердце.

Ну, такое объяснение тебя устраивает? Нет? Тебе непонятно, как же старый гэбэшный бобер не допетрил, что виски даже на самом суровом европейском морозе не замерзает? Может быть, он перепутал: в горах жидкость кипит и, соответственно, замерзает при меньшей температуре, чем на равнине, а маразматичный Криворотов подумал, что при большей температуре. Ну не настолько же он туп, чтобы купиться на такой дешевый фокус. В бутылке, а это был «Блэк вельвет», была именно жидкость, способная взрываться с чудовищной силой. А в пробку был вмонтирован детонатор. Что, не веришь опять?! Ну как же, ведь был же такой фильм. Такой старый, что я и названия уже не помню. Кажется, «Большой вальс»… Нет, вспомнил – «Плата за страх». Просто там один чувак на своем МР3-плеере всю дорогу Штрауса гонял. Был раньше такой композитор, сочинял вальсы. От них раньше тащились, как сейчас от технопопа. Так вот, в этом фильме один мерзкий капиталист нанял четверых шоферов, чтобы они перевезли через горный перевал цистерны с нитроглицерином. Огромные бабки платил за риск. Нет, ты не думай, читатель, что Иван Помидоров способен на такие подлости. Нет, он вполне порядочный русский бизнесмен. Так вот, эти бедолаги ехали-ехали и от малейших сотрясений взрывались. А нитроглицерин, да будет тебе известно, – это жидкость. Более того, в горных условиях он взрывается самым наилучшим образом.

Ну все, больше на дурацкие вопросы не отвечаю. Сиди и читай. Потому что начинается самое интересное.

Итак, кабинка с бомбой и Криворотовым ползет по стальным тросам вверх. Внизу стоит и наблюдает за ней Элеонора. В ней борются два чувства: праведный гнев и гуманизм. Поскольку в кабинке помимо гэбэш-ного выродка находятся еще девять ни в чем не повинных людей. Хоть все они и не русские, но все же Элеоноре их искренне жаль. И она медлит, занеся наманикюренный палец над красной кнопкой.

Однако любовь, ее любовь, которая является самой наивысшей ценностью на земле, перевешивает девять случайных жертв, которым суждено погибнуть во имя великой цели. Элеонора, в последний раз глянув вверх, уже готова сказать «Умри, скотина» и нажать кнопку. Но тут она обращает внимание на то, сколь много снега скопилось на вершине. И значит, взрыв способен вызвать сход лавины. И значит, девятью случайными жертвами тут не обойтись. Могут погибнуть сотни полторы-две лыжников, которые, ни о чем не подозревая, весело катятся по склону. Это много, очень много!

Элеонора мгновенно перемножает в уме один литр тротилового эквивалента на коэффициенты заснеженности, отражения, поглощения, детонации, крутизны и кривизны и получает чудовищную цифру: вероятность схода лавины равна семидесяти трем процентам!

Борьба любви и гуманизма в душе Элеоноры достигает апогея. Камера долго держит крупный план ее напряженного лица, на котором отчетливо видны сомнение, смятение, тревога, тягостные раздумья, скорбь… И вместе с тем – гнев и любовь, великая любовь в самом наивысшем ее проявлении. Звучит душераздирающая музыка. В левом нижнем углу экрана мелькают лица лыжников, которые могут погибнуть во имя торжества любви. В правом нижнем углу экрана лицо ее любимого – Ивана Помидорова, который спит мертвецки пьяным сном, по-младенчески пуская слюни.

И при таком раскладе любовь оказывается сильнее. Элеонора нажимает кнопку с таким нечеловеческим мучением и страданием, словно вонзает нож себе в сердце.

Криворотова больше нет. Нет и ста семидесяти трех ни в чем не повинных лыжников. У французской прессы появляется повод эмоционально поговорить о корсиканских сепаратистах, которые ни перед чем не останавливаются ради удовлетворения своих безумных политических амбиций.

На следующее утро Элеонора возвращается к своему Ивану Помидорову. Тот на удивление трезвый и выбритый встречает ее с распростертыми объятьями. Произносятся нежные слова, звучат поцелуи. Затем Иван Помидоров, берет со стола газету и, размахивая ею над головой, возбужденно говорит, почти кричит:

– Мы спасены! Криворотова замочили! Видно, наехал на какую-то очень серьезную фирму. Четко сработали! Вот бы мне заполучить начальника службы безопасности с этой фирмы! Тогда ничего не страшно было бы!

– Да, милый, хорошо бы, – говорит Элеонора, улыбаясь своей чистой и нежной улыбкой, улыбкой этакой простушки, которая привыкла жить за любовником, как за каменной стеной.

Content

Владимир Тучков
Мертвый штиль