Фредрик Т. Олссон

Конец цепи

Роман

Fredrik Т. Olsson

Slutet på kedjan

Published by arrangement with Partners in Stories Stockholm AB, Sweden

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Copyright © Fredrik Т. Olsson 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Часть первая

Четырехзначная основа

Ничто никогда не заставило бы меня вести дневник.

События нанизываются одно на другое. Время идет. Жизнь начинается, продолжается, заканчивается, и ничто из всей этой бессмысленной чехарды событий не станет лучше, если фиксировать их на бумаге, а когда-то потом смотреть, что же ты там накропал. В один прекрасный день все закончится, и мне уж доподлинно известно, что, когда земля с шумом обрушится на деревянную крышку, под которой будет покоиться мое бренное тело, ни один дьявол не захочет прочитать, чем, собственно, я занимался в какой-то богом забытый понедельник в марте.

Ничто не заставило бы меня вести дневник.

Кроме одного.

Понимания того, что скоро не останется никого, кто сможет прочитать его.

Вторник, двадцать пятое ноября.

В воздухе кружится снег.

И ужас у всех в глазах.

1

Человек, которого они застрелили в переулке, умер слишком поздно.

Ему было чуть больше тридцати, одет в джинсы, рубашку и ветровку, чересчур тонкую для такого времени года. Но был он относительно хорошо помытый и относительно сытый – они обещали ему это и выполнили обещание.

Однако никто не уведомил его, что случится потом. И сейчас он стоял здесь.

Запыхавшийся, он резко остановился между каменными фасадами за старым офисом почты, серое облачко пара появлялось и таяло в темноте в такт его дыханию. И похоже, запаниковал, поскольку решетчатая калитка в конце короткой поперечной улицы оказалась запертой на замок. Он надеялся на нее, и сейчас стоял, не зная, куда податься дальше, в то время как три обладателя жилетов безопасности приближались к нему сзади.

Собственно, он был еще жив, когда новость о его смерти за четверть часа до трагического события достигла европейских дневных газет, утонув в потоке прочих телеграмм. Три короткие строчки о мужчине, встретившем свою смерть в центре Берлина сразу после четырех ночи в четверг. Из сообщения не явствовало, что он был безработным и имел проблемы с наркотиками, но именно такое впечатление создавалось, если прочитать сообщение. Все так и задумывалось. Когда приходится лгать, надо придерживаться истины.

В зависимости от наличия места такая заметка могла оказаться в завтрашнем номере, но далеко не на первой полосе в колонке среди прочей подобной ерунды. И это также была мера предосторожности, одна из многих и, возможно, не столь необходимая. Объяснение на случай, если кто-то посторонний увидит, как они поднимают безжизненное тело в темноте, несут его к ожидающей «скорой», с шумом захлопывают ее задние двери и устремляются куда-то сквозь мелкий ледяной дождь под шум сирены и с включенной мигалкой.

Но направляются они не в больницу.

Впрочем, больница уже ничем не могла помочь.

В машине молча сидели трое мужчин. Они надеялись, что успели вовремя.

Но не тут-то было.

2

Полиции понадобились лишь секунды, чтобы форсировать украшенную витражами двойную дверь на лестничную площадку, разбить стекло и открыть замок изнутри.

Иное дело решетка, прятавшаяся за дверью. Наверняка сертифицированная, тяжелая и, возможно, ужасно дорогая. Она тоже оказалась запертой и мешала им войти и оказать помощь мужчине средних лет, который, по их данным, находился в квартире.

Если он был еще жив.

С полицией Нормальма связались рано утром, и дежурный на коммутаторе потратил немало времени, стараясь убедиться, что звонившая женщина в здравом уме, не пьяна и не пытается подшутить над ним. Этот мужчина из числа ее знакомых? Да, так и есть. А может, он находится где-то в другом месте? Нет, исключено. Как давно она потеряла его из виду? Не так давно, они общались по телефону вчера вечером, он был спокоен и говорил о другом. Поэтому она и испугалась. Если он жаловался, это было в порядке вещей, но сейчас он явно воспрянул духом, и она не могла понять почему. Казалось, он что-то скрывал. Когда она позвонила ему утром и он не ответил, ее как ножом резануло. Он попытается снова!

Женщина выражалась четко и внятно, и, когда дежурный наконец убедился, что ей стоит верить, он поднял по тревоге полицию и скорую и переключился на следующий звонок.

И уже первый прибывший на место патруль смог констатировать, что дамочка, возможно, права.

Дверь была заперта.

Сквозь украшавшие ее витражи проглядывал узор стальной решетки. Откуда-то издалека доносились звуки классической музыки, очевидно исполняемой по радио, которые смешивались с шумом воды, переливавшейся через край переполненной ванны.

Это представлялось плохим знаком.

Кристина Сандберг стояла на две ступеньки ниже лестничной площадки и сквозь окружавшую шахту лифта черную металлическую сетку жадным взглядом ловила каждое движение из происходившего перед входной дверью ее бывшей квартиры.

Желтые искры горящей металлической стружки дождем лились из-под болгарки слесаря, когда он пытался форсировать чертову стальную преграду, ту самую, которой она сопротивлялась так долго, пока не поняла, что придется смириться с ней после того вечера, когда все перевернулось с ног на голову.

Они поставили решетку, чтобы она защищала их. А сегодня именно из-за нее он мог расстаться с жизнью. И если бы не страшное беспокойство, охватившее ее, она бы ужасно разозлилась.

За спиной слесаря переминались с ноги на ногу четверо полицейских в ожидании, когда придет их черед, а за их спинами – двое столь же рвущихся в бой медиков из скорой. И сначала они позвали его.

– Вильям! – крикнули они. – Вильям Сандберг!

Но в конце концов сдались, замолчали и позволили слесарю заняться своим делом.

А позади них на лестнице стояла женщина, поднявшая тревогу.

Она последняя появилась здесь. На ходу натянула джинсы, надела замшевую куртку, кое-как привела в порядок волосы и бросилась к автомобилю, припаркованному на улице, которую не собирались убирать раньше следующей недели, и сама она обещала себе не подходить к нему вплоть до выходных.

К тому моменту она уже несколько раз пыталась дозвониться ему, сначала как только встала, потом по пути в душ и затем даже еще не успев просушить волосы. После чего набрала номер службы спасения, и, казалось, прошла вечность, прежде чем заставила их поверить в то, что уже знала сама. Почувствовала, когда проснулась. Но попыталась выбросить это из головы в той же манере, как избавлялась от угрызений совести, всегда начинавших мучить ее, как только они давали друг другу знать о себе.

Собственно, она ненавидела себя за то, что по-прежнему поддерживала контакт с ним. Он воспринял все тяжелее, чем она, и, несмотря на два года переливания из пустого в порожнее, дискуссий и рассуждений о том, зачем и почему, сегодня все чувствовалось точно так же, как и тогда. Ей выпала большая честь горевать за них обоих плюс дополнительная порция чувства вины, поскольку она не считала такое разделение по-настоящему справедливым.

Но жизнь несправедлива.

Иначе она не стояла бы сейчас здесь.

В конце концов решетка сдалась, и полицейские вместе с медиками устремились в квартиру перед ней, а потом, казалось, время остановилось. Их спины исчезли в длинном коридоре, и прошло ужасно много секунд, или минут, или даже лет, прежде чем музыку там внутри выключили, а потом и воду тоже. Наступила тишина, продолжавшаяся до тех пор, пока они наконец не вернулись.

И, стараясь не встречаться с ней взглядами, обходя острые углы, выбрались из коридора, прошли по узкому проходу мимо лифта и резко повернули, чтобы оказаться на изогнутой лестнице и при этом не повредить украшенных дорогим декоративным покрытием стен, а потом направились вниз. Быстро, но осторожно, медленно поспешая.

Кристина Сандберг прижалась к стальной сетке, пропуская носилки вниз, к ожидавшей на тротуаре машине скорой помощи.

На носилках с пластиковой кислородной маской на лице лежал тот, кого она когда-то называла своим мужем.

Вильям Сандберг не хотел умирать.

Или, точнее говоря, не ставил данную цель на первое место.

Он лучше бы жил и чувствовал себя хорошо, влачил бы понемногу земное существование, научился бы забывать, нашел бы для себя причину стирать одежду и, просыпаясь каждое утро, надевать ее и отправляться на улицу и делать что-то, значимое для кого-то другого.

Не требовалось даже, собственно, все из этого. Пары вещей вполне хватило бы. И прежде всего, он нуждался в причине не думать о том, что причиняло ему боль. Сейчас с этим ничего не получилось, и альтернатива из его списка состояла в том, чтобы положить всему конец.

И в этом ему тоже не слишком повезло.

– Как ты чувствуешь себя? – спросила стоявшая перед ним молодая медсестра.

Он полусидел в больничной кровати, застеленной на старинный манер с простыней, загнутой поверх краев желтого одеяла, словно система здравоохранения по-прежнему ничего не знала о существовании пододеяльников, и смотрел на нее, стараясь не показать, насколько его измучили всевозможные проблемы неясного свойства из-за ядов, оставшихся в его теле.

– Хуже, чем ты хотела бы. Лучше, чем входило в мои намерения.

Ее улыбка в ответ удивила его. Она была блондинкой, не старше двадцати пяти и, кроме того, красавицей. Или о последнем позаботился мягкий свет из окна за ее спиной.

– Похоже, твое время еще не пришло, – заметила она. Просто и непринужденно. И это тоже удивило его.

– Мне еще представится случай, – буркнул он.

– Я рада за тебя, – сказала она. – Мужчина должен оставаться оптимистом в любой ситуации.

Ее улыбка была идеально отмеренной. Достаточно широкой, чтобы подчеркнуть иронию в ее словах, но не более того, и внезапно у него не нашлось ответа и появилось неприятное ощущение, что их разговор закончился и победа осталась за ней.

Несколько минут он лежал молча и смотрел, как она работала в его комнате. Без лишних движений, следуя хорошо отработанной схеме. Поменяла капельницу и сделала множество других процедур, заносила свои действия в журнал и сверялась с ним. И все в полной тишине, так что в конце концов ему стало казаться, что он неправильно понял ее и она на самом деле никогда не подшучивала над ним.

Потом она закончила со всеми своими заданиями. В силу профессиональной привычки поправила ему простыню, пусть это ничего не изменило. Выпрямилась.

– Постарайся не наделать глупостей, пока я отсутствую, – предупредила она. – Пока ты здесь, результатом станут только лишние хлопоты для тебя и для нас.

Она дружески подмигнула ему на прощание, вышла в коридор, и благодаря хитрому приспособлению дверь сама закрылась за ней.

Вильям лежал в кровати и ощущал странный дискомфорт, хотя для него вроде отсутствовали какие-либо причины. Ему было просто неуютно. Почему? Может, он разозлился из-за того, что она не стала сюсюкаться с ним? Или же ее сухие комментарии оказались слишком неожиданными для него, и ему в какое-то мгновение показалось, что его провоцируют, чуть ли смеются над ним?

Нет.

Уже через несколько мгновений он знал ответ.

Черт.

Все дело было в юморе. Именно в ее юморе.

Все было точно так, как она сказала.

Внезапно непонятные недомогания, мучившие его тело, перестали докучать ему. И пусть их вызывали самые разные причины, будь то недостаток соли, или обезвоживание, или куча всякого постороннего дерьма, накопившегося в его организме от всех принятых им таблеток, все они исчезли, словно их и не было. Даже порезы на запястьях, уже начавшие подживать под повязками, перестали болеть. А взамен его начало беспокоить нечто иное. Ощущение, которое всегда возвращалось, наваливалось на него с удвоенной силой каждый раз, когда он позволял себе забыть о нем, заставившее его пойти в ванную вчера вечером и принять решение. Притом что он даже сам не знал, в какой по счету раз подобное с ним происходило.

Поскольку не мог истолковать для себя эти знаки свыше.

Только так он смог сформулировать это для себя, как бы забавно подобное ни звучало.

Он не мог объяснить происходившее с ним.

Вот так, черт побери.

Ему следовало попросить у нее какое-нибудь успокоительное, пока она не ушла. Или болеутоляющее, или лучше пулю в лоб, если бы она смогла помочь ему с этим, хотя откуда у нее такие возможности.

Сейчас он оказался в той же точке, что и вчера вечером. Тогда он тоже, казалось, провалился в темноту и летел вниз с единственным желанием, по крайней мере, удариться о дно и, если повезет, разбиться насмерть и избавиться от всех мыслей, которым удавалось постоянно командовать им. Дававших ему крохотную искорку надежды с единственной целью вернуться снова, ударить его со всей силой и показать, что именно в их руках власть, а не у него.

Он протянул руку к проводу, висевшему на стене. Подтащил к себе напоминавший тюбик пульт, собираясь позвать помощь. Втайне надеясь, что придет другая медсестра, поскольку для него казалось унизительным, после того как он вроде бы четко сформулировал свои намерения, просить у нее снотворное. Хотя если он сможет в результате немного поспать, это, пожалуй, того стоило.

Он решился и нажал на кнопку.

И к своему удивлению, ничего не услышал.

Нажал снова и подержал дольше.

С тем же результатом.

Здесь нет ничего странного, попробовал он успокоить себя. Он же звонил не себе. А в какую-то комнату, где сидели врачи и занимались своими делами. И сейчас кто-то должен среагировать и послать сестру узнать, в чем дело.

Потом он посмотрел на лампу. Красную, закрытую конусообразным пластиковым колпаком на стене как раз над пультом, от которой к нему тянулся провод. Лампа ведь должна загореться, по крайней мере? Если он сейчас не слышал сигнала, она же должна была вспыхнуть в качестве доказательства, что он действовал правильно?

Он нажал снова. И еще раз. Но ничего не произошло.

И настолько увлекся своими попытками вызвать персонал при помощи неисправного пульта, что вздрогнул, когда дверь открылась. Он прищурился и попытался торопливо решить для себя, какую манеру ему выбрать: защищаться или нападать. Ругаться по поводу перегоревшей лампы или извиниться из-за того, что он звонил так истерически?

Но дальше он не успел зайти в своих мыслях, прежде чем его глаза привыкли к изменению освещения, а тогда вопрос отпал автоматически. Ведь стоявший у него в ногах мужчина, судя по его виду, не имел никакого отношения к медицине. Он был одет в костюм, рубашку без галстука и непропорционально топорные для подобного наряда ботинки. И ему, пожалуй, было за тридцать. Хотя всегда трудно оценивать людей с бритой головой, особенно когда они явно поддерживают нормальное состояние своего тела путем долгих и упорных тренировок. Возможно, ему только двадцать пять. Или, наоборот, сорок. И в руке он держал цветы.

– Они для меня? – спросил Вильям, кивнув в их сторону, поскольку ничего больше не пришло ему в голову, а мужчина посмотрел на свой букет, словно сам забыл о его существовании.

Но он ничего не ответил. И избавился от него, положив в раковину. Цветы уже сыграли свою роль, помогли ему проникнуть внутрь и пройти по всем коридорам, не привлекая к своей персоне внимания.

– Вильям Сандберг? – спросил он.

– Не в самом лучшем состоянии, – ответил Вильям. – Но да, это я.

Ситуация выглядела невообразимо странной, и он судорожно попытался взять себя в руки. Мужчина не был врачом. Определенно не принадлежал к его знакомым. Он просто стоял, молчал, в то время как они смотрели друга на друга. Мерили друг друга взглядами, именно такое создавалось впечатление, даже если Вильям вряд ли был способен на что-то иное в своем нынешнем положении.

– Мы искали тебя, – наконец сказал мужчина.

Неужели? Вильям попытался понять, что визитер имел в виду. Насколько ему помнилось, никто не связывался с ним в последнее время, но вряд ли он заметил бы, если они и сделали это.

– У меня хватало забот.

– Мы поняли это.

Мы? О чем, черт возьми, речь?

Вильям еще приподнялся в кровати, попытался иронично улыбнуться.

– Я с удовольствием угостил бы чем-нибудь, но они не так щедры на морфий здесь, как я надеялся.

– Нам понадобится твоя помощь.

Это прозвучало как гром среди ясного неба, слишком быстро, и что-то в голосе незнакомца на мгновение выбило Вильяма из колеи. Парень по-прежнему смотрел на него, не отводя взгляда, но сейчас в его глазах проявились эмоции. Волнение. Пожалуй, даже страх.

– Тогда, мне кажется, ты обратился не к тому человеку, – сказал Вильям и развел руки в стороны. Насколько это получилось. Трубки от капельниц и провода аппарата ЭКГ ограничивали его движения и помогли усилить то, что он попытался сказать: Вильям Сандберг в его нынешнем положении вряд ли способен чем-либо помочь кому-то.

Но парень покачал головой:

– Мы знаем, кто ты.

– Кто это – вы?

– Это не важно. Важен ты. И важно то, что ты можешь.

Ощущение, пронзившее тело Вильяма, было знакомо ему, но сейчас оно свалилось как снег на голову. Подобного разговора он ждал десять или, лучше сказать, двадцать лет назад. Тогда он был готов. Но не сегодня.

Стоявший у его ног мужчина говорил на отличном шведском, но все равно с каким-то еле заметным акцентом. Слишком хитрым, чтобы привязать его к какому-то конкретному месту. Но определенно он существовал.

– Откуда ты?

Парень посмотрел на него. Притворно разочарованным взглядом. Как бы давая Вильяму понять, что он не получит ответа и даже не вправе спрашивать.

– СЭПО? Оборонительные силы? Иностранная держава?

– Мне жаль. Но я не могу сказать.

– Ладно, – сдался Вильям. – Ты можешь передать привет тем, кто прислал тебя, и поблагодарить за цветы.

Последние слова он произнес категоричным тоном. Показывая, что разговор закончен, и подчеркнул это, снова взяв в руку пульт с сигнальной кнопкой. Нажал на нее большим пальцем и долго держал, не сводя взгляда с молодого мужчины. Ничего не произошло.

– Если бы она работала, загорелась бы лампа, – пояснил незнакомец.

Неожиданно Вильям посмотрел на него.

Снова они какое-то мгновение взглядами оценивали силу друг друга, а потом Вильям отпустил пульт, и тот упал ему живот, на желтое одеяло.

– Мне пятьдесят пять лет. И я не работаю последние десять из них. Мое время истекло, когда-то я кое-чего стоил, но сегодня от меня прежнего осталось одно воспоминание.

– Мои шефы придерживаются другого мнения.

– И кто они?

Вильям сказал это резким тоном, поскольку уже устал от их разговора, и его единственным желанием стало получить свое снотворное и забыться на время, а не играть в холодную войну с каким-то сопляком с опозданием на несколько десятилетий.

Но молодой мужчина сам закончил разговор.

– Мне жаль, – сказал он. Вздохнул разочарованно, перенес вес на одну ногу и развернулся.

«Чтобы уйти, – подумал Вильям. – Странный конец странной встречи».

Но когда незнакомец открыл дверь в коридор, там стояли двое других мужчин в ожидании команды войти.

Часы показывали десять минут второго пополудни, когда команда врачей отправилась в обход по отделению скорой помощи Каролинской больницы посмотреть, как обстоят дела с их пациентами.

Они преодолели половину своего обычного маршрута без каких-то больших сюрпризов, и следующим у них на очереди был мужчина пятидесяти пяти лет, неудачно пытавшийся покончить с собой. Хотя речь могла идти просто о еще одной рискованной попытке привлечь внимание близких людей, которые не хотели его слушать. В любом случае он наглотался таблеток и перерезал себе вены, но явно по ошибке съел слишком мало всякой гадости, и в результате его жизни ничего не угрожало еще тогда, когда привезли в больницу. Поэтому сейчас, после того как он получил кровь для восполнения потерь в результате ран и для уменьшения концентрации лекарств, оказавшихся в его организме, они уж точно не собирались долго держать его у себя.

Так или иначе, никто не сомневался в том, что уже скоро им не придется отвечать за него, и, остановившись перед дверью его палаты, доктор Эрик Тёрнель перелистал свой журнал и, закрыв его, коротко кивнул коллегам, давая понять, что здесь они долго не задержатся.

Первое, что они увидели, войдя в комнату, была пустая кровать.

Опрокинутая ваза на тумбочке наводила на неприятные мысли, простыня валялась на полу, а шланги капельниц свисали вниз, туда, где еще недавно находился пациент.

Ванная также оказалась пустой, так же как и шкафчик, где ранее лежали вещи самоубийцы, вытащенный из маленького бюро ящик валялся на полу.

Вильям Сандберг исчез.

После часа поисков стало ясно, что его вообще нет на территории больницы и никто не знал почему.

3

Машина скорой помощи, в сущности не являвшаяся таковой, стояла брошенной посередине большого поля представителей дикой флоры из тех, какие растут сами по себе помимо человеческой воли и упрямо противостоят любым попыткам убрать их с поверхности земли, раз за разом возвращаясь на отвоеванные у них пространства и используя для этой цели любые овраги, ямки и воронки. Своей способностью выживать они как бы подсмеиваются над окружающим миром, но подобный ироничный аспект не замечали те, кто знал о существовании данного места.

Мужчины, ранее изображавшие медперсонал и ходившие в светящихся в темноте жилетах, были уже далеко. После душа, дезинфекции, приведя себя в порядок, они завершали последний этап предписанной им процедуры безопасности.

В «скорой» остался только бездомный.

Они убили его, и это не вызывало никакого сомнения. Но наверное, сначала дали ему нечто новое? Лучшее? Кто знает, смог бы он продолжать в том же духе, приняла бы его улица снова, даже если бы он остался в живых? После того как он получил еду, одежду, жилье. Работу. Спорт. Даже что-то вроде образования.

Просто никто и в страшном сне представить не мог, что он выживет.

Не ему было выбирать.

– Такова судьба, – сказал молодой мужчина в вертолете, словно каждая из мыслей Коннорса высвечивалась бегущей строкой где-то у всех на виду.

Они сидели друг напротив друга с обязательной гарнитурой на голове, которая не только позволяла им общаться между собой, но и заглушала дьявольский шум винтов, проникавший в кабину снаружи.

Коннорс кивнул в ответ. Как бы подтверждая, что с этим не поспоришь.

– Будем? – спросил молодой.

Сейчас Коннорс помедлил с кивком, хотя оба они прекрасно знали, что деваться некуда. В первых лучах восходящего солнца без бинокля «скорая» выглядела маленькой блестящей точкой, но он все равно не осмеливался отвести от нее взгляд.

Словно это могло предотвратить неизбежное.

Как будто он сидел со школьным учебником в одной руке и с ответами в другой и пытался получить нечто совсем иное, прекрасно зная, какой должен быть результат.

Ответственность. Нечего не поделаешь.

Но сейчас альтернативы не существовало.

Когда он наконец дал свое согласие, его движение головой было столь неприметным, он с таким же успехом мог качнуться от того, что вертолет попал в воздушную яму. Однако его молодой напарник отреагировал должным образом. Тем более пульт он уже держал в руке, и ему оставалось только нажать на кнопку.

Когда машина взорвалась, утонув в облаке желтого дыма, их задание закончилось.

И новое поколение сорной травы и полевых цветов получило образовавшуюся воронку в свое распоряжение.

4

Вильям Сандберг проснулся второй раз за день, в который он, собственно, не планировал просыпаться вообще, когда находился на высоте нескольких тысяч метров над землей.

И как только он понял это, от его сна не осталось и следа.

Он сидел в кожаном кресле, мягком, теплом и достаточно глубоком, чтобы оно с таким же успехом могло находиться в домашнем кинотеатре какой-нибудь богатой виллы, а за иллюминатором прямо напротив него светило яркое солнце, и чуть ниже раскинулся безбрежный океан белых облаков.

Он находился в самолете. Спал.

Как обычно, сон не спешил уходить и, даже растаяв, как дым, оставил после себя неприятный осадок. Он подумывал, как приучить свой мозг совершать экспедицию назад к истокам тягостного ощущения и попытаться понять причину, вызвавшую его. Зачастую в этом случае повторялась одна и та же история. Не удавалось вернуться в мир Морфея и восстановить уже потерявшиеся в тайниках памяти картинки. Одновременно он знал, что это самый эффективный способ полностью избавиться от них.

Однако решил не напрягаться. Не тратить умственные силы на такую ерунду, и продолжал сидеть неподвижно, как будто малейшее его движение позволило бы им обнаружить, что он проснулся. Словно в результате они могли прийти и разобраться с ним.

Они? И о ком же шла речь?

Этого он не знал.

Его последним воспоминанием были трое одетых в костюмы мужчин в больничной палате. Он ощущал неприятную сухость во рту. А его единственное знание сводилось к тому, что у того, в чьей компании он сейчас находится, явно имелись деньги.

Он не впервые сидел в частном реактивном самолете. Однако этот оказался самым шикарным из всех, которые он когда-либо видел изнутри. Его комнату (а это действительно была пусть очень маленькая, но все-таки комната с креслом и прикрепленным к стене столом, составлявшими вместе единое рабочее место) отделяла от остальной части воздушного судна панельная перегородка. Аккуратная, выполненная под дерево дверь в ней, скорее всего, вела в небольшой коридор, протянувшийся вдоль левого борта самолета. И он подумал, что она, вероятно, заперта. Ее, конечно, не составило бы труда взломать при необходимости. Но она наверняка была на замке.

Впрочем, откуда такая уверенность? – спросил он самого себя.

И почему он, собственно, решил, что находится здесь в качестве пленника. Свободно затянутый на его животе ремень ничем не отличался от обычного ремня безопасности, а когда Вильям расстегнул его, ему уж точно ничто не мешало встать, будь у него на то желание.

Поток свежего воздуха из вентилятора на потолке над ним. Приятного, теплого от солнца за бортом. Вчера он до одури наглотался таблеток, а сегодня сидел здесь одетый в белую больничную рубашку и бесформенные брюки в кресле, цена которого, возможно, превышает его годовую зарплату. Если так выглядела смерть, то она обладала довольно странным чувством юмора.

Его присутствие здесь удивляло Вильяма. И каким-то образом раздражало его. В определенный и довольно долгий период своей жизни он был постоянно готов к такому повороту событий или гораздо худшим вещам.

В конце восьмидесятых, когда Вильяму было под тридцать, а миром правили две супердержавы, враждовавшие между собой, за ним в нескольких случаях неотступно следили по всему Стокгольму. Тогда он останавливал свой автомобиль и совершал прогулку пешком по сложному маршруту через универмаги и торговые центры, точно как его инструктировали, и избавлялся от хвоста. Ему приходилось добираться домой на такси и просить коллег забрать его машину несколько дней спустя, все согласно правилам. А на вилле, где он жил, были установлены камеры наружного наблюдения и система охранной сигнализации, почти совершенно невидимые для постороннего глаза и исключительно высокотехнологичные для той поры. Но, несмотря на это, он периодически мог слышать необъяснимые щелчки в телефоне, или его соседей время от времени навещали странные торговцы картинами, которые, даже не сумев сбыть свой товар, еще долго сидели в автомобилях, припаркованных таким образом, что из них открывался прекрасный вид на дом Вильяма. Он просто-напросто представлял собой крайне интересную цель, и это являлось одним из побочных эффектов его работы.

Но это в ту пору когда он был активный, молодой, подавал большие надежды (в далеком прошлом, как он обычно говорил) и обладал исключительными и пользовавшимися большим спросом знаниями. Сегодня же он давно отошел от дел, и от него прежнего осталось жалкое подобие. И ныне с большей частью его тогдашней работы мог бы справиться компьютер за четыре тысячи крон из супермаркета.

Он избавился от этих мыслей. Вряд ли ведь из-за такого развития событий его забрали из больницы. И ведь он исключительно по собственной глупости сделал невозможным свое дальнейшее пребывание в организации, где тогда трудился. Лично выкопал себе яму, прыгнул в нее и продолжал копать дальше. И он знал это сам, постоянно, с необъяснимым наслаждением наблюдая, как построенное им сооружение рушилось вокруг него.

И сейчас он сидел здесь. С затекшими мышцами, пересохшим горлом и двумя глубокими порезами на кистях. В маленьком суперсовременном реактивном самолете. На пути неизвестно куда, поскольку он, судя по всему, понадобился каким-то военным.

Это выглядело абсолютно нелогичным.

Вильяма Сандберга похитили.

Но с опозданием по крайней мере на десять лет.

Молодой практикант сделал ту же самую ошибку, как и все в редакции в то утро.

Он сидел перед большим экраном и боролся со сном, мешавшим ему сосредоточиться на статье, которую требовалось написать, и, как обычно, переключился на бесконечный поток телеграмм, якобы из-за желания быть в гуще событий, хотя тем самым просто пытался на время увильнуть от работы, вроде бы переключившись на другую.

Он фокусировал свой взгляд на всем подряд. Просматривал отчеты новостных агентств со всего мира, короткие заметки на английском обо всем на свете.

Ужасно скучное занятие. Но хоть чуточку веселей, чем тысяча пятый день подряд пытаться подытожить дебаты вокруг планов перестройки известного района Стокгольма. И даже если десять из десяти телеграмм можно было просто стереть, поскольку они выглядели слишком крохотными или не важными либо чисто географически не касались газеты, все равно ведь он мог утверждать, что выполняет настоящую работу. И если бы кто-то спросил, чем он занимается, ответить, что читает телеграммы. Подобное звучало гораздо лучше, чем признаться в неспособности сочинить статью из-за мучившего его похмелья.

Сейчас он сидел с очередной неинтересной заметкой на экране, готовый нажать на клавишу стирания безымянным пальцем правой руки. Ночью в одном из переулков Берлина нашли мертвым бездомного мужчину, и, даже если это напрямую не следовало из текста, он явно находился под дозой или выпил слишком много, заснул на улице и замерз насмерть. Это была новость местного значения, к тому же слишком мелкая. И всего лишь одна из сотен заметок, которые он просто пробегал глазами и сразу забывал о них.

Он пытался победить зевоту, но не преуспел в этом.

– Не выспался вчера?

Женский голос прозвучал совсем близко, а он по-прежнему сидел с открытым ртом.

И черт с ним.

Он сознательно не стал снимать кепку, когда пришел, и попался на собственную удочку. Она ведь не только закрывала его лицо от посторонних глаз, но также не позволяла ему видеть происходившее выше монитора, если только не задирать голову вверх.

А этого он не сделал. И сейчас она стояла там, и, интересно, как долго? По крайней мере, достаточно, чтобы увидеть, как он проветривает глотку за всю редакцию.

– Нет, – ответил он, одновременно сняв кепку и попытавшись выглядеть как можно бодрее.

Женщина ничего не сказала, как он и предполагал, и это вполне предсказуемо еще больше выбило его из колеи. Кристина Сандберг была наверняка лет на двадцать старше его, но привлекательной каким-то почти необъяснимым образом, милой, естественной, возбуждающе приятной. Волнующей воображение не потому, что она обладала каким-то особым шармом, а поскольку он не видел у нее никаких непозволительных изъянов, которые мешали бы ему постоянно бросать взгляды в ее сторону и столь же постоянно терять способность конструировать полноценные предложения, как только он пытался заговорить с ней.

– Я отправил все тебе, – сказал он и еле заметно кивнул в надежде тем самым объяснить то, что не сумел выразить словами.

В его обязанности входило принимать сообщения, предназначенные для нее, когда она находилась вне зоны доступа. Кристина кивнула в знак благодарности за его труды и направилась в сторону своего кабинета, коротко приветствуя сотрудников, встречавшихся ей по пути.

Кристина показалась ему более угрюмой, чем обычно. Но он решил не заморачиватья на этом, он же не знал ее толком, но слишком хорошо знал себя и прекрасно понимал, что его жизнь нисколько не улучшит безответная любовь к успешному главному редактору, вдобавок годившемуся ему в матери.

Он снова обратил взор на экран. К тексту о мертвом бездомном мужчине в Берлине. С помощью быстрого нажатия на клавишу все три строчки переместились в электронную корзину для мусора, а молодой человек перевел взгляд на следующую неинтересную новость.

Кристина закрыла дверь в свой кабинет, повесила замшевую куртку на крючок рядом со стеклянной стенкой и позволила себе на несколько секунд закрыть глаза. Пожалуй, кто-то мог видеть ее, но и черт с ним. Она знала, что через несколько минут будет в порядке снова, быстра на язык и полна энергии, и к концу дня в любом случае никто не вспомнит о ее секундной слабости.

Утро получилось суровым. И оно сменило тяжелую ночь. Она видела, как ее бывшего мужа выносили на носилках и как он исчез в карете скорой помощи. Пожалуй, по-хорошему стоило сесть в машину и следовать за ними. Наверное, было бы более человечно провести первую половину дня на стуле в коридоре в ожидании, когда он очнется, а потом пересесть на другой стул около его кровати и разговаривать с ним, переливая из пустого в порожнее, и спрашивать, почему он так поступил.

Но от гуманизма Кристины в отношении его давно не осталось и следа. Она сохраняла человеческое отношение к нему насколько могла, а потом оно стало угасать и сошло на нет. Вильям напоминал автомобиль, от которого требовалось избавиться черт знает когда (по его собственным словам), из тех, на кого тратят деньги и время, но они, уже миновав определенный предел, продолжают ломаться. Он не мог стать здоровым снова, поскольку сам этого не хотел, потеряв веру или желание или что там сейчас требовалось, когда речь заходит о способности управлять собственной жизнью. И в какой-то момент чуть не потянул Кристину за собой, но, к счастью для нее, она не выдержала и просто оставила их квартиру в один прекрасный день два года назад.

Она никогда больше не появлялась там вплоть до сегодняшнего дня. Конечно, он продолжал звонить и, конечно, доставал ее каждый раз, когда она отвечала, но ей удавалось держать его на расстоянии, и постепенно, постепенно она стала самой собой снова. Не потому, что ее печаль ушла, просто вполне уживалась вместе со всем другим.

Она хотела сохранить все именно в таком виде. Не могла позволить ему утащить ее в беспросветную тьму снова. Поэтому не провела день в больнице, а позвонила в газету и предупредила, что появится только после обеда.

И проболталась почти четыре часа в городе. Попыталась расслабиться таким же образом, как всегда делала. Отключила телефон, пошла в большой книжный магазин на Местер-Самуэльсгатан, отобрала огромную кучу газет и журналов в отделе зарубежной периодики, пусть большинство из этого она могла прочитать совершенно бесплатно у себя в редакции. А потом расположилась в баре Гранд-отеля и заказала себе невероятно дорогой завтрак, хотя уже ела, и просидела там до тех пор, пока все большие мировые события не вытеснили ее личные проблемы на второй план и не низвели их до уровня не важной безделицы. А закончив с этим, прогулялась по ноябрьскому холодку через весь город до расположенной на Кунгсхольмене редакции.

Наказание не заставило себя долго ждать. Оно сразу обрушилось на нее в форме тысячи ожидавших решения редакционных вопросов, телефонных разговоров, которые ей требовалось провести, и прочих дел. Но теперь она была готова разобраться с ними.

Кристина включила свой мобильный телефон. И начала просматривать электронную почту, в то время как он самостоятельно связался с ближайшей мачтой и известил о своем возвращении в Сеть, что в итоге разрушило ближайшие планы Кристины. Поскольку, когда мобильник запищал, информируя ее о тридцати неотвеченных вызовах, она увидела четыре сообщения от практиканта, согласно которым ей звонили из больницы и просили связаться с ними.

Даже если ее сослуживцы почти наверняка забыли бы, что она начала рабочий день с закрытыми глазами, у всех уж точно надолго осталось в памяти, как она закончила его четыре минуты спустя, торопливо прошествовав к выходу с телефоном в руке.

Вильям просидел неподвижно в своем самолетном кресле по крайней мере десять минут, прежде чем в первый раз пошевелился. И навострил уши в надежде по каким-то звукам, обрывкам разговоров понять, где находится и вместе с кем.

Но так и не получил никаких путеводных нитей.

Он услышал только слабый шум реактивных двигателей, жалостное стенание корпуса самолета, когда машина проваливалась в воздушные ямы, но никаких голосов, никаких шагов, ничего, свидетельствовавшего о присутствии на борту кого-то еще помимо него. Что представлялось обязательным условием.

Внезапно он понял, что голоден. Попытался понять, как давно ел в последний раз, но снова без успеха. Во-первых, он не знал, как долго находился без сознания. Во-вторых, получил внутривенное питание через капельницу в больнице, из-за чего желудок, вероятно, позднее, чем следовало, дал знать о себе.

К сожалению, он понятия не имел, который сейчас час, поскольку в противном случае ему, пожалуй, удалось бы оценить, где он находится и куда они собираются доставить его.

Они. Кто же они такие?

Он скосился на маленький пульт перед своим сиденьем. Какое-то мгновение раздумывал, стоит ли нажать на кнопку со стилизованным изображением стюардессы, но посчитал это глупой идеей и отказался от нее. Вместо этого поднялся, слегка ссутулившись (высота кабины вполне позволяла ему стоять прямо с запасом где-то в дециметр), и за два шага доковылял до маленькой двери.

Он колебался. Взвешивал свои возможности.

Даже если благодаря хорошей звукоизоляции фоновый шум был здесь значительно тише, чем в обычном пассажирском самолете, его по-прежнему хватало, чтобы заглушить любые движения. Если кто-то ждал за дверью, он вряд ли услышал, как Вильям встал и подошел к ней. В теории он смог бы получить значительное преимущество только за счет эффекта неожиданности, внезапно перешагнув порог.

Но на практике, с другой стороны, эффект неожиданности уже перестал бы работать еще до того, как он успел воспользоваться им. Он же по-прежнему находился не в лучшем состоянии из-за всей химии, которую запихал в себя за последние сутки, и был далек от своей прежней формы. То, что ему наверняка удалось бы тогда, не стоило даже пробовать сегодня.

Но он не мог также просто стоять.

И решил рискнуть. Что бы ни ожидало его впереди.

Взялся за круглую ручку. Почувствовал холодный металл на своей ладони.

Повернул. Осторожно. Ручка подалась, через четверть оборота щелкнул замок, и дверь открылась.

К его удивлению, за ней никто не стоял. Никакого оружия и мрачных мин, никого, кто велел бы ему оставаться внутри, пока его не позовут. Поэтому он шагнул вперед, остановился и огляделся. Перед его каютой действительно находился тянувшийся вдоль левого борта самолета узкий коридор с такими же полукруглыми иллюминаторами, как и в помещении, где он проснулся. На полу лежало толстое ковровое покрытие, которое, возможно, стоило половину его сбережений, стены были обиты искусственной огнестойкой кожей. А дальше, всего в нескольких метрах, находился более традиционный самолетный салон с двумя десятками сидений, столь же шикарных, как и доставшееся ему, но расположенных по два с каждой стороны среднего прохода.

Если Вильям ожидал бурной реакции на свое появление, ему осталось только признать, что он ошибся.

Вдалеке у закрытой двери кабины пилота сидели двое мужчин. И тот из них, кто находился спиной к нему, даже не повернулся, тогда как его визави только поднял глаза, констатировал присутствие Вильяма, но тем и ограничился.

Вильям сразу узнал его. В костюме, коротко стриженного, серьезного на военный манер, с мальчишескими чертами лица. Он был одним из двоих, ожидавших перед дверью в больничную палату, и именно в его руке находилась блестящая дорогая авторучка, которую потом воткнули сзади в шею Вильяма. Послышался щелчок, словно сработала пружина, и только тогда он понял назначение данного предмета. И это стало последним воспоминанием о произошедшем до того, как он проснулся там, где находился сейчас.

Сделавший ему укол мужчина подмигнул Вильяму, давая понять, что его заметили, а потом повернул подстриженную ежиком голову чуть в сторону и посмотрел вправо от Вильяма. И оказалось, что вся троица в сборе. За углом стенки, отделявшей каюту Вильяма от салона, сидел молодой человек, разговаривавший с ним в больнице. Он оторвался от газеты (на немецком языке, как Вильям успел заметить, прежде чем она исчезла в кармане впереди стоящего сиденья) и поднялся. В его мимике и жестах не было ничего угрожающего, но и дружелюбного тоже. А улыбка парня выглядела скорее механической, чем знаком выражения человеческих чувств.

– Проснулся? – спросил он.

Вильям лишь иронично посмотрел на него, как бы подчеркнув, что ответ подразумевается сам собой. Если он сейчас был не в состоянии справиться с ними физически, то вполне мог побороться с помощью сарказма.

Мужчина вышел в проход и встал перед Вильямом, слегка согнув хорошо тренированную шею, поскольку в нем было по крайней мере два метра роста, а Вильям стоял неподвижно и ждал, что сейчас произойдет. Он внутренне приготовился к двум вариантам развития событий. Либо его пригласят присоединиться к остальным, либо прикажут вернуться в каюту и сидеть там, не доставая никого.

Но ничего подобного не случилось.

– В настенном шкафчике в твоей каюте находятся туалетные принадлежности, – сообщил мужчина. – Если захочешь привести себя в порядок.

– Для чего? – спросил Вильям.

Обладатель бычьей шеи проигнорировал его вопрос, словно не услышал его.

– Ванная комната находится в самом конце.

Вот как. Вильям кивнул в знак благодарности. В ситуации по-прежнему отсутствовали какие-то признаки враждебности, но и дружелюбной ее трудно было назвать.

– У меня создается впечатление, что если я спрошу, куда мы держим путь, то тоже не получу ответа, не так ли? – сказал он.

– Я сожалею.

– Вот как. Тебе, пожалуй, надо с кем-то поговорить.

Он произнес это с ироничной улыбкой, но мужчина перед ним не продемонстрировал никаких признаков беспокойства. Или недовольства. Или сожаления, несмотря на свое утверждение. Его взгляд был тяжелым, строгим и печальным.

– В самом конце? – спросил Вильям без толики удивления.

И обладатель бычьей шеи кивнул в ответ.

Кристине понадобилось менее получаса, чтобы добраться с Кунгсхольмена назад на Каптенсгатан, пусть уже перевалило за полдень и движение на дорогах было соответствующим. Она заставила беднягу таксиста дважды проехать на красный, и в одном случае он даже сократил путь через тротуар исключительно по собственной инициативе. А сейчас она стояла перед дверью своей старой квартиры второй раз за день.

И держала мобильник в руке. Он по-прежнему был теплым, поскольку она прижимала его к уху всю дорогу, иногда рычала в него, порой рассуждая так, словно разговаривала с детьми, а сама выступала в роли уже выходящей из себя родительницы.

– Как, черт возьми, можно потерять взрослого человека, – сказала она, увидев взгляд водителя в зеркале заднего вида. – Теряют предметы! Данные! Возможно, детей! Но уж точно не пациента, пытавшегося лишить себя жизни!

Однако именно это они и сделали.

А сейчас уже обыскали все помещения, переговорили с персоналом, опросили свидетелей. Но никто не имел ни малейшего представления о том, как, почему и даже когда Вильям Сандберг исчез из Каролинской больницы. Они просматривали записи со всех камер наружного наблюдения, установленных в ней, но пока не обнаружили ничего, что помогло бы им решить загадку.

Красная как рак, Кристина отключила телефон, и в виде исключения цвет ее лица не имел никакого отношения к излучаемому аккумулятором теплу. Она просто разозлилась. Мир был полон идиотов. Таксист представлялся ей одним из них, но она все равно дала ему приличные чаевые (какой-то бонус он ведь заслужил, рискуя своими водительскими правами), а потом устремилась вверх по лестницам, уверенная, что он попытался сделать это снова. И столь же уверенная в том, что сейчас ему повезло.

Первое, на что она обратила внимание, когда перешагнула порог своей бывшей квартиры, была внешность немолодого полицейского, впустившего ее внутрь. Он имел на лице растительность, которая, казалось, сама не могла решить, является ли она бородой или просто необычно неряшливой щетиной, и среди всех этих волос неожиданно открылся рот в жадной попытке схватить воздух, или произнести какие-то слова, или для обеих целей одновременно. Но пока еще он молчал, глаза сказали все за него.

«Нам очень жаль, но у нас плохие новости», – сообщили они.

– Он мертв? – спросила она и удивилась себе, поскольку это стало сюрпризом для нее самой. Наверное, по-хорошему стоило поинтересоваться: «Как он себя чувствует?» Или, по крайней мере: «Он жив?» Но в глубине души она была уже убеждена в трагическом финале и не видела никакой другой возможности.

Поэтому ее вдвойне удивил ответ полицейского.

– Мы не знаем, – сказал он.

– Не знаете? – удивилась она.

Никакого ответа. Тогда Кристина задала новый вопрос:

– Он здесь?

Сейчас полицейский также не ответил. Стоял, уставившись на носки своих ботинок. У него за спиной она увидела его коллег, ходивших по квартире, и вспышки фотоаппарата из комнаты, которую не могла видеть.

Он колебался. Вертевшийся у него на языке вопрос казался ему неприятным, но он все равно хотел его задать.

– У вас были трения между собой?

– Мы развелись два года назад. По-моему, подобное можно засчитать как трения.

Выглядывавший из бороды рот не знал, надо ему улыбнуться иронически или посочувствовать ситуации, поэтому выбрал лучший для себя вариант и снова схватил глоток воздуха.

– Где он? – спросила Кристина.

Полицейский отошел в сторону. Кивнул в глубину квартиры:

– Мы думаем, он решил уехать.

У нее ушло несколько секунд, прежде чем она осознала смысл его слов. Уехать?

Кристина торопливо проследовала в указанном ей направлении, мимо гостиной и библиотеки, как раз по тому маршруту, где в своей прошлой жизни множество раз по утрам ходила только в халате и в полотенце или даже без них. В счастливом неведении, что ей сегодня придется второпях преодолевать то же расстояние с целью объяснить полицейским в кабинете Вильяма, что человек, который не хочет жить, вряд ли довольствуется простым «отъездом».

Но, войдя в комнату, она резко остановилась.

Встретилась взглядом с двумя стражами порядка (пожалуй, экспертами, хотя она не знала этого наверняка), стоявшими около его рабочего стола. И огляделась. Она не была здесь после развода, но, точно как и полицейские, сразу же поняла, что кое-что отсутствует. А точнее, все.

Вдоль длинной стены справа от двери, перед окнами, откуда открывался вид на крыши, печные трубы, маленькие эркеры и меблированные крышные террасы Остермальма, стоял письменный стол. Справа от него находился глубокий шкаф с полкой для системного блока компьютера и его принадлежностей, куда подходили кабели для их присоединения к локальной Сети.

Именно его содержимое и исчезло.

Сейчас он стоял открытый и пустой, точно как и письменный стол, пожелтевшие участки на поверхности которого показывали, где совсем недавно располагались опоры двух плоских мониторов. По обеим сторонам окон на стенах висели полки, где ее бывший муж хранил свои папки и толстые книги по статистике и шифрам, о которых она перестала спрашивать, как только осознала, что ей не понять даже надписи на их корешках. Сейчас все это тоже отсутствовало. Полки сияли пустотой.

Она покачала головой. Очень решительно.

Полицейские смотрели на нее и ждали, когда она объяснит, что имела в виду.

– Ограбление, – сказала она.

Оба эксперта промолчали, но посмотрели друг на друга так, словно знали больше, чем она.

– Он никуда не уехал, – добавила она с нотками отчаяния в голосе, ставшие сюрпризом для нее самой. Неужели они не могли этого понять?

– Ему некуда уезжать, да и незачем, я разговаривал с ним весь вечер вчера! Почему, черт возьми, он должен куда-то отправляться?

Они по-прежнему молчали, с жалостью смотрели на нее, пока не обменялись взглядами с кем-то за ее спиной. Это был полицейский с растительностью на лице. Она даже не услышала, как он подошел, и сейчас он стоял позади нее и беспомощно раскрывал рот, как вытащенная на берег рыба, пока все ждали от него каких-то слов.

– Причину мы не знаем, – наконец выдавил он из себя, словно сам факт уже считался бесспорным. И закончил кивком, означавшим «пошли».

Кристина покорно последовала за ним в экскурсию по квартире, знакомой и лучше его, и, когда они дошли их спальни, где все, даже запахи, осталось тем же самым, поток самых разных воспоминаний нахлынул на нее. Включая даже те, которые она давно считала утраченными навсегда. О том, как они продали виллу и переехали в город, поскольку именно там им нравилось находиться. Вспомнила времена, когда они наконец смогли жить в свое удовольствие снова.

Если бы они только знали…

Здесь царили чистота и порядок, и мужчина со странной бородой вошел в комнату и, оглянувшись, проверил, следует ли она за ним. А потом остановился перед их бывшим гардеробом, открыл раздвижные двери и посмотрел на нее, словно это объясняло все.

Да, пожалуй.

Гардероб был пуст.

Все пиджаки и костюмы, обычно имевшиеся у Вильяма, его хорошо отглаженные рубашки – все исчезло. То же самое касалось полок с нижним бельем и обувью. Конечно, все это вроде бы подтверждало их правоту. Он она знала, что они ошибаются.

– Менее суток назад мой бывший муж пытался покончить с собой, – сказала она. – И сейчас вы серьезно думаете, что он собрал свои пожитки и убрался отсюда.

– Если верить жильцам из квартиры напротив, около полудня здесь побывали двое мужчин из транспортной фирмы «Стадсбудет» и выносили какие-то коробки.

– Из транспортной фирмы или в спецодежде с ее логотипом?

– Что ты имеешь в виду?

Кристина оставила его вопрос без ответа. Это была одна из ее особенностей. Поскольку она промолчала, ему пришлось искать ответ самому. А всегда лучше заставлять людей думать, чем подкидывать им готовые решения. Особенно когда у тебя самого они отсутствовали.

Взамен она оставила полицейского стоять в тишине. Развернулась и вышла из спальни.

А потом совершила завершающую прогулку по своему бывшему жилищу. Посетила кухню, столовую, маленькую прихожую, гостиную. Квартира была опрятной, даже чересчур, и по-прежнему носила отпечаток хорошего вкуса, результат из совместных усилий. Он особенно ничего не изменил после ее ухода, и, не зная его настолько хорошо, как она, другая удивилась бы, как ему удалось сохранить их бывшее семейное гнездышко в таком состоянии и не позволить ему деградировать вместе с ним.

Но она отлично знала его. Порядок из хаоса. Шаблон и логика. Только по этому принципу он мог жить, и, даже если все иное рушилось вокруг Вильяма, он по-прежнему неукоснительно следовал ему. Человек продолжает оставаться педантом при любых обстоятельствах.

В конце она снова вернулась в его кабинет. Два эксперта составляли компанию своему коллеге со странной внешностью где-то в другой части квартиры, и сейчас она стояла там в полном одиночестве и видела перед собой все вещи, которых уже не было на своих местах.

Уехал?

Нет.

Она знала его. Знала, что ему некуда уезжать, плюс у него уж точно отсутствовали какие-либо причины покидать единственное место, где он все еще чувствовал себя спокойно.

И компьютеры? Зачем ему понадобилось бы брать их с собой? И вообще, включал ли он их после всего случившегося?

Что-то здесь не сходилось…

Чего-то не хватало.

Кристина долго стояла и пыталась понять, не разыгралось ли у нее воображение, поскольку она не была в квартире в последний год, или же ей на самом деле подсознательно удалось что-то обнаружить, хотя она еще не поняла, о чем, собственно, идет речь. Кристина знала это, еще войдя в кабинет в первый раз: что-то не так. Но не могла определить точно.

Она закрыла глаза и попыталась представить себе всю комнату, как она выглядела тогда. Набитые до отказа, но отличающиеся идеальным порядком полки. Папки, бумаги, ручки, которые он так любил. Он был единственным известным ей мужчиной, готовым часами слоняться с ними среди стеллажей, переходя из одного магазина в другой. Раньше они стояли шеренгами, тщательно рассортированные. И сейчас все это исчезло. Все. Что еще? Что-то должно было находиться здесь, но она не могла вспомнить?

Она подошла к письменному столу. Огляделась. Развернулась. Прошла по комнате с другой стороны.

А потом резко остановилась.

Точно.

Речь не шла о том, что отсутствовало.

А о том, что должно было отсутствовать, но осталось.

Туалетные принадлежности в маленьком гардеробе удивили Вильяма: он подобных вещей вообще не ожидал.

В принципе в них не было ничего сенсационного. Просто они оказались его собственными.

И лежали в черной нейлоновой сумочке, которую он всегда брал с собой в поездки, по крайней мере, раньше, когда еще куда-то ездил, и все находившееся в ней, начиная с бритвенного станка и зубной щетки и кончая кремом после бритья, попало туда из его ванной комнаты.

На тонкой вешалке вдобавок висел один из его собственных пиджаков поверх одной из его собственных рубашек, а ниже его собственные джинсы. На полу стояли ботинки (конечно, не те, какие он выбрал бы сам, но в любом случае его собственные), а рядом лежала пара его свернутых вместе носков и аккуратно сложенное нижнее белье.

Они побывали у него в квартире.

Хотя могли просто швырнуть ему стандартный набор предметов гигиены, принести одежду из универмага, попавшегося по пути. Так нет же, пробрались к нему в жилище и забрали его вещи.

Подобное говорило о многом.

Отчасти о том, что, куда бы его ни везли, ему предстояло пробыть там долго.

И все же они стремились сделать его существование максимально комфортным. Он был важен для них. Независимо от того, зачем им понадобился, они хотели, чтобы он чувствовал себя как дома, даже как бы их гостем.

Вполне приемлемый вариант, подумал он.

Хотя, как ни говори, ему не оставили выбора.

Он посмотрел на тонкую оболочку своего собственного тела, висевшую на вешалке. Потом стянул с себя больничную рубашку, надел свой обычный наряд и босиком отправился в хвостовую часть по коридору.

Ванная, блистающая чистотой, была слишком просторной, чтобы находиться на борту самолета, но одновременно ужасно маленькой для обычной ванной. Потребовались определенные усилия, чтобы выполнить в ней все нормальные процедуры утренней гигиены.

Вильям Сандберг потратил много времени на себя. Побрился, вымылся до пояса, даже наклонил голову в белую раковину, якобы сделанную из мрамора, при всей лживости данного утверждения, и помыл ее два раза с шампунем с единственной целью: почувствовать, как струи холодной воды текут по его голове.

Это было прекрасно. И полученное удовольствие фактически стало сюрпризом для него.

Он позволил себе наслаждаться этим ощущением несколько мгновений. В любом случае, что бы ни ждало его впереди, ему хотелось встретить это с ясными мозгами.

Он стоял так, когда у него заложило оба уха одновременно.

Они пошли на посадку.

Он зажал ноздри большим и указательным пальцами и выровнял давление. Двигатели заработали в другой тональности, а это могло означать только одно. Опять же секунду спустя он понял, что почти не слышит, и ему пришлось выровнять давление снова.

Он немного подождал с выводами. Речь могла идти об изменении курс, высоты, и в таком случае они должны были выровняться скоро, а уши привыкнуть к новому давлению, и все вернуться на круги своя, то есть к монотонной тишине.

Но самолет продолжал спускаться. Повернул, откорректировал направление. Выровнялся на короткое время и опять пошел вниз. Легкие приступы тошноты сопровождали резкое изменение силы тяготения, и тело становилось как бы чуточку легче. У него пропали всякие сомнения. Они готовились к посадке.

Пока никто не сказал ему выйти из ванной, и его заинтересовало почему. Либо до приземления еще далеко, либо его одетые в костюмы друзья не считали нужным выполнять массу требований безопасности при полетах, которые, собственно, не приносили никакой особой пользы.

Скоро им предстояло ступить на твердую землю. Но где?

Солнце подсказывало ему, что они летели на восток, пока он спал. Возможно, на юго-восток, в зависимости от того, сколько времени сейчас было. Хотя подобное обстоятельство ничего не гарантировало. Откуда он мог знать, что они постоянно придерживались одного курса.

Столь же трудно было понять, как долго они летели. Солнце стояло относительно высоко, когда он проснулся в больнице, часы, пожалуй, показывали одиннадцать утра или полдень. Потом они усыпили его и доставили в аэропорт. Бромма? Арланда? Практически никакие другие больше ведь не использовались, но где можно погрузить на борт находящегося без сознания человека, не привлекая внимания наземного персонала? Если самолет стоял наготове и ждал, а все бумаги оформили заранее, они могли оказаться в воздухе, самое раннее, только через полчаса.

Его расчет не отличался точностью, но он давал хоть что-то, пусть в самом грубом приближении. Сейчас солнце по-прежнему находилось высоко. Выходило, они не могли лететь больше двух-трех часов. Конечно, меньше, если двигались на восток, навстречу вечеру, и больше, если речь шла о западе, но его прикидки все равно имели слишком широкий разброс, и он решил пренебречь этой разницей.

Взамен сконцентрировался на возможных вариантах. Как ему казалось, их имелось два. Вероятно, они находились над Южной Европой. Или над Россией. Или, возможно, где-то между ними.

Он задумался над вторым вариантом.

Россия.

Такой ответ выглядел очевидным тогда. Но сегодня?

Существовала ли в нем какая-то логика?

Но разве была какая-то логика в том, что это случилось с ним именно сейчас, напомнил он себе. Почему с ним? Почему сейчас? Какую он мог бы иметь ценность и для кого?

Он отбросил все эти мысли. Застегнул молнию на своем несессере. Ему дадут ответы в свое время.

Последний взгляд в зеркало.

Он выглядел на удивление бодрым для того, кто недавно собирался умереть.

А потом открыл дверь ванной.

Снаружи, к своему удивлению, он обнаружил мужчин в костюмах. За окном мелькали облака, услужливо уступая дорогу самолету, а по стеклу с внешней стороны медленно ползли капли конденсата.

– Подозреваю, мне надо пойти и пристегнуться? – спросил Вильям.

Он улыбнулся, хотя у него и мысли не возникло, что именно поэтому вся компания ожидала его. И, как бы подтверждая опасения Вильяма, обладатель бычьей шеи повернулся боком и пропустил вперед своих коллег.

– Я прошу прощения за это, – сказал он. – Но так будет лучше для всех.

Вильям понял.

И во второй раз он увидел, как подстриженный ежиком парень подошел к нему со специфической авторучкой в руке. Секунду спустя тело обмякло, свет погас перед ним, и Вильям Сандберг погрузился в темноту и безмолвие.

* * *

Кристина Сандберг постаралась быть краткой. Она дала полицейским свою визитку и объяснила то, что знала, даже без намека на сомнение в голосе. И прежде чем кто-то из стражей порядка успел возразить или задать вопросы, быстро направилась к выходу, оставив их переваривать полученную информацию.

Вильяма Сандберга увезли силой, и, принимая в расчет прошлое ее бывшего мужа, жизнь его была в опасности.

Это она попыталась вбить им в головы, а потом покинула свою бывшую квартиру на Каптенсгатан, чтобы никогда больше не возвращаться туда.

5

Жанин Шарлотта Хейнс прижалась к каменной стене и задержала дыхание, удары сердца, казалось, эхом отдавались в тишине, и она испугалась, что они могут выдать ее.

Потом закрыла глаза. Сконцентрировалась на необходимости не шевелиться и не позволить толстому конверту, который засунула себе за пояс, тереться о ее одежду и создавать совсем ненужный сейчас шум.

Голоса двух мужчин не долетали до нее больше. Но они точно находились где-то на расстоянии метра.

Пожалуй, их было трое, но этого Жанин не знала наверняка. Услышав их разговор на винтовой лестнице, она резко остановилась, огляделась в поисках укрытия и бросилась в узкий проход, не имея ни малейшего понятия, куда он ведет. Освещение там отсутствовало, и она прижалась к стене и одновременно услышала, что они поднялись именно на ее этаж, остановились точно рядом с ней, но с другой стороны небольшой арки.

Сейчас они стояли там неподвижно, стараясь не нарушать тишину, точно как она сама. И ей оставалось только надеяться, что они не услышали ее. В противном случае она не смогла бы объяснить свое присутствие здесь. Особенно среди ночи.

Она бежала.

И поплатилась за это сейчас.

Бежала быстро, как только могла, босая, чтобы ее шаги не отдавались эхом в каменных коридорах, рискуя жизнью, но понимая, что это, возможно, ее единственный шанс. Сейчас телу резко потребовался кислород, в то время как она отчаянно старалась затаить дыхание.

Они не могли слышать ее.

Она стояла абсолютно неподвижно.

Прислушивалась к ударам собственного сердца.

Потом, внезапно, один из них заговорил.

Голос раздавался совсем близко, и казалось, он обращается прямо к ней. Она уже собиралась сделать вдох, но в последний момент спохватилась и прижалась к стене. Взяла себя в руки и заставила слушать, о чем они говорят, а также попыталась понять смысл.

Отдельные слова казались знакомыми. Безопасность?

Черт. Ее французский никуда не годился. Она два семестра проучилась в университете, но откровенно била баклуши. И преподавательница сказала, что в один прекрасный день она пожалеет, и сейчас, стоя в каменном коридоре, Жанин пришлось признать ее правоту.

Ага. Опять. Securité. Интересно, они говорят о ней?

Она закрыла глаза, попыталась оценить ситуацию. Худшее, что могло случиться, так это если кто-то обнаружил пропажу маленькой пластиковой шайбы, находившейся у нее в кармане. Это была единственная для нее лазейка, единственный путь наружу. Она сильнее зажала ее в руке, словно это могло что-то изменить.

Они не нашли ее.

Никто не знал, где она находится. Реши они убить ее, ничто не помешало бы им, никто ничего не узнал бы. Возможно, они уже давно перестали ее искать.

Она отмахнулась от этой мысли.

Он никогда не прекратит.

А вдруг…

Она попыталась убедить себя в собственной правоте. Это было просто потрясающее полугодие, и она больше не знала, на чьей стороне работает и почему. Правильно ли это с моральной точки зрения, абсолютно неправильно или истина где-то посередине.

Жанин знала только, что ей требовалось все рассказать.

И что это ее единственный шанс.

И что бы ни случилось, они не должны были услышать ее сейчас.

Мужчины стояли и разговаривали целую вечность, продолжавшуюся ровно четыре минуты, а потом один из них, шикнув, перебил другого.

Возникшая тишина резанула ей по ушам, и страх закрался в каждую клеточку тела. Неужели они услышали ее? Неужели она расслабилась и задышала слишком громко? Знали ли они, что она стоит там?

Жанин опять задержала дыхание. Начала считать.

Один. Два. Три.

Ей уже не хватало кислорода, но она не сдавалась.

Четыре, пять.

А потом она услышала этот звук.

Приближался вертолет.

Шум его винтов пока не отличался особой силой, но дал ей возможность наполнить легкие воздухом, и одновременно с тем, как она сделала это, один из мужчин заговорил снова. Тихо, прямо в пустоту. Коротко, как бы что-то подтверждая. Кто-то вызвал его по рации, и первую скрипку в их диалоге играл именно он.

Okay. D'accord. Bien.

А потом ад закончился для нее. Мужчины снялись с места и удалились по коридору, и скоро даже эхо их шагов растворилось в тишине.

Они ушли. И даже не приблизились к арке, где стояла она.

– О'кей, – сказала она себе. – Сейчас.

Потом оттолкнулась от стены за спиной, пулей выскочила в коридор и заставила свои босые ноги нести ее как можно быстрее. Каждый шаг отдавался болью в ступнях, как только она ставила их на неровный каменный пол, но сейчас она находилась в пути снова, и для успеха дела ей требовалось поторопиться. Поэтому она старалась не обращать внимания на физические неудобства и бежала дальше в том же направлении, что и раньше, до того как услышала мужчин на лестнице. Миновала лестничную площадку. Потом воспользовалась коридором, идущим направо. Новая лестничная площадка. Новый коридор и другая лестница. Тяжелые деревянные двери отделяли их друг от друга, но каждый раз, когда они преграждали ей путь, она доставала из кармана маленькую пластиковую шайбу, прижимала ее к коробочке рядом с дверной ручкой, и замок послушно открывался с тихим щелчком, пропуская ее дальше. И каждый раз она прислушивалась к тишине и убеждалась, что одна, прежде чем устремлялась вперед.

Вниз, вниз, два этажа. Здесь уже было сыро. Вероятно, она находилась под землей. Никаких окон, даже слуховых, ничего указывавшего на то, что снаружи вообще есть какой-то другой мир. Ощущение пребывания в тюрьме только усилилось.

Она всего лишь в третий раз оказалась в подвале, но знала дорогу почти наизусть. И гордилась своей зрительной памятью. Стоило ей увидеть что-то, и это навечно оставалось у нее в голове. И она предугадывала каждый угол, каждую дверь и каждую лестницу задолго до того, как они появлялись перед ней. Она двигалась вперед по коридорам под аккомпанемент тихих звуков контакта мягкого и твердого с каждым шагом, который делала. Не сбавляя темпа, пока не оказалась на месте.

6

Раздвинув тяжелые занавески, Вильям сразу понял, что ошибся в своих предположениях.

Комната, где он очнулся, была выдержана в классическом стиле и явно построена на века много лет назад. Пол состоял из больших каменных плит, истертых ногами множества поколений, гулявших по нему за все столетия, прошедшие с тех пор, как их уложили. Некоторые из них уже успели потрескаться от длительной эксплуатации и перепадка температуры. Точно так же, как и каменные стены с красивыми обоями, слегка пожелтевшими от времени и сырости, но вызывающими восхищение богатством деталей. От пола их отделяли декоративные панели метровой высоты, а от потолка широкие бордюры, окрашенные той же темно-серой краской, как и все другие деревянные детали вокруг.

Если бы не события последних суток, он мог бы подумать, что на выходные снял апартаменты в каком-то памятнике старины.

Он просунулся в массивной деревянной кровати с ковриком на стене у ее изголовья и искусно выполненным балдахином из тончайшей ткани. Рядом с ним на специальной откидной и наверняка старинной подставке стоял поднос с его завтраком, состоявшим из безупречного набора сыров, мармеладов и хлеба в окружении фруктов, названий которых он даже не знал, но все равно явно существовавших, несмотря на его невежество. И все это резко отличалось от содержания лекций и тренировок, в свое время готовивших Вильяма к тому, что в один прекрасный день его выкрадет какая-то иностранная держава и ему придется выживать в заключении. Ни одна из них уж точно не касалась опасности вкушать изысканные яства в старинном замке.

Они выглядели очень аппетитно, однако, поднявшись с кровати, Вильям миновал их, даже не прикоснувшись, пусть желудок и сигнализировал, что самое время утолить голод. Взамен он направился прямой дорогой к плотным шторам, сквозь щели по краю которых в комнату пробивалось утреннее солнце.

Он раздвинул их и замер. А потом какое-то время молча стоял и смотрел наружу. Отчасти от удивления. Он был уверен, что находится в России, и поэтому ему потребовалось время для осмысления увиденного. Но также по той причине, что пейзаж по другую сторону высокого, разделенного перемычками на множество квадратов окна оказался слишком невероятным, чтобы вызвать более спокойную реакцию.

Прямо под его комнатой (несколькими этажами ниже, если быть точным) крутой поросший травой склон спускался к обрыву, отвесные стены которого уходили в голубое горное озеро. А вокруг него луга и нагромождения гор создавали особый мир тишины и спокойствия и занимали все пространство насколько хватало глаз.

Они больше летели на юг, чем на восток. Так все обстояло. Горы были Альпами, и он находился где-то между Францией на западе и Австрией или Словенией на востоке, и в любом случае не мог понять почему.

– Господин Сандберг.

Ровный и спокойный голос, эхом отразившийся от толстых стен, заставил его повернуться на месте. На расстоянии нескольких шагов от двери в комнате стоял мужчина, только что назвавший его имя, и это прозвучало скорее как констатация факта, чем как вопрос. Вильям даже не слышал, как он вошел.

– Я прошу прощения, что тебе пришлось спать в рубашке. Но вызвало бы слишком много вопросов, если бы через таможню вели человека в пижаме.

Мужчина выглядел дружелюбным, говорил на идеальном британском английском, и, даже если Вильям не был особенно уверен на сей счет, ему показалось, что гласные незнакомца носили отпечаток диалекта рабочего класса.

Вильям кивнул дружелюбно:

– И о какой таможне мы говорим?

Мужчина улыбнулся в ответ. Дружелюбно, искренне, но проигнорировал вопрос. Вместо этого он сказал:

– Остатки твоего гардероба находятся там.

– В этом есть какой-то великий смысл? Мне лучше не докучать своим любопытством, пока вы не решите, что я выспался?

Сейчас мужчина улыбнулся снова. Без намека на угрозу и не с целью демонстрации силы, а скорее как бы извиняясь.

– Мы на месте сейчас, – сообщил он.

– Я не хотел бы показаться назойливым, – произнес Вильям и приподнял брови, давая понять, что его вопрос уже прозвучал раньше, но остался без ответа.

Мужчина кивнул в знак подтверждения. Он услышал, но не собирался уступать.

– Я предлагаю тебе перекусить немного. Ты проспал восемнадцать часом и, если я правильно понял, какое-то время не ел до этого тоже.

– Я, пожалуй, возьму бутерброд, – заявил Вильям, оставаясь на месте, но всем своим видом показывая, что не задерживает посетителя.

– Замечательно, – сказал мужчина в ответ как на его слова, так и на невысказанное пожелание. – Я зайду за тобой через полчаса. Тогда ты узнаешь больше.

Потом он развернулся, направился к двери и открыл ее с помощью ручки.

Не заперта, подумал Вильям. Никаких особых мер безопасности здесь тоже, точно как в самолете. Кто-то изо всех сил старался показать ему, что он желанный гость, и его постоянно мучил вопрос почему. Кто они. И чем, по их мнению, он мог им пригодиться.

– Извини, – проговорил Вильям.

Мужчина обернулся:

– В чем дело?

– Как уже было сказано, Вильям Сандберг.

Он протянул вперед открытую ладонь и явно ждал, что с ним поздороваются по-настоящему и представятся. Мужчина посмотрел на него. А потом пожал Вильяму руку, и хотя, судя по его глазам, не имел ни малейшего желания называть себя, в конце концов сдался.

– Да, – сказал он. – Извини меня. – А потом добавил: – Коннорс. Генерал Коннорс.

У генерала Коннорса имелось также имя, но в его жизни существовало довольно много проблем, неприятных для него, и оно было одной из них.

Он вырос в маленьком городке на британском западном побережье, в рабочей среде, где безработица и преступность не считались чем-то из ряда вон выходящими, а скорее были естественной частью повседневной жизни. В результате моральность или аморальность тех или иных поступков оценивалась довольно своеобразным образом, и, пока еда стояла на столе, а квартплата вносилась регулярно, имевшее деньги незначительное меньшинство само решало, как с этим обстояло дело.

Детство Коннорса было хуже не придумаешь. И достаточно рано он понял две истины: во-первых, что важнейшей человеческой чертой является способность везде чувствовать себя как рыба в воде, а во-вторых, что она у него полностью отсутствует.

Коннорс постоянно отставал на шаг. Он ненавидел, когда на вид незыблемые структуры изменялись вокруг него. Когда кто-то по соседству, еще неделю назад считавшийся королем, вдруг становился изгоем и когда друзья и союзники могли повернуться против кого-то и перейти на сторону противника быстрее, чем ты успевал сообразить, что таковая существует. Еще задолго до того, как пойти в школу, он стал отдаляться от остальных, старался избегать друзей, не вступал в банды и группировки. В течение долгого времени его травили и обвиняли в гомосексуальных наклонностях, что, естественно, считалось гораздо худшим преступлением, чем мелкие и даже крупные кражи, совершаемые его ровесниками.

А в довершение всего Коннорс любил школу. Он понимал математику, даже когда она становилась абстрактной и странной, и в отдельных случаях (немногочисленных, как ему самому казалось) даже превосходил знаниями собственных учителей. Он любил правила и логические схемы, и, когда товарищи избивали его в школьном дворе без явной причины, эта любовь только усиливалась.

В шестнадцать лет впервые соприкоснувшись с армией, он решил, что она могла бы подарить ему именно тот порядок, которого он так страстно желал. Здесь у каждого не только имелось свое четко определенное звание, но оно также было обозначено у всех на одежде, причем во всех возможных местах, не вызывая ничьей иронии. Все изменения выглядели предсказуемыми и шли почти исключительно по возрастающей. А ситуация, когда, проснувшись в одно прекрасное утро, ты мог узнать из слухов, что некий майор стал новым командиром полка, а его друзья всю ночь избивали его предшественника за какие-то старые грехи, просто не укладывалась в голове.

Коннорс нашел свой дом.

И впервые в жизни, просыпаясь по утрам, чувствовал себя хорошо.

Армия оказалась идеальным местом для него и позволила полностью раскрыться всем его талантам. Он стал мастером по части применения и извлечения пользы из всех существующих правил и схем и скоро сделал их своими собственными, развил, усовершенствовал, создал новые. К пятидесяти годам Коннорс был не каким-то безымянным выходцем из рабочей семьи, а одним из самых значимых стратегов британской армии. Мало кто лучше его мог придумать различные сценарии хаоса и беспорядка, а потом создать правила, как с ними бороться. Он надзирал за учениями, сочинял инструкции, и все, начиная от властных структур, военных и промышленных организаций и заканчивая еще черт знает кем, хотели иметь его под рукой, если грянет гром.

Коннорс просто-напросто научился восстанавливать порядок в случае возникновения хаоса. Ему звонили, когда все могло полететь к черту.

И сейчас он сидел со сценарием, который никто никогда не смог бы придумать заранее.

Впервые за долгое время как бы стал ребенком снова.

И в глубине души боялся за свою жизнь.

Коннорс прижал синюю пластиковую шайбу к маленькой коробочке на стене и дождался, пока дверь с шипящим звуком отошла в сторону.

По широкому коридору из железа и бетона он добрался до вестибюля с низким потолком и довольно примитивными синими креслами и подошел к двойной двери с торцевой стены. Снова использовал свой электронный ключ. И она тоже открылись с шипящим звуком.

Комната за ней имела круглую форму. Посередине нее стоял большой стол для совещаний столь же идеальной круглой формы, а также пустые стулья и бутылки с водой в ожидании встреч, уже давно ставших редким явлением и столь же давно не требовавших такого большого пространства.

На единственной прямой стене комнаты бок о бок висели гигантские мониторы со светодиодной подсветкой. Как обычно, они представлялись слишком яркими для глаз человека, только вошедшего внутрь, и Коннорс прищурился при виде пробегавших по ним непрерывным потоком цифр.

Перед экранами стоял мужчина в темной военной униформе. Он не повернулся, когда Коннорс вошел, и, даже когда тот направился к нему по синтетическому ковровому покрытию, просто стоял и смотрел на меняющиеся картинки. Пока Коннорс не остановился прямо перед ним.

– Мы знаем, как он попал в Берлин, – сказал этот человек наконец.

Ах, черт. Когда Франкен посмотрел вверх и встретился взглядом с Коннорсом, по его глазам можно было понять, что он не спал несколько дней.

– Он угнал грузовик на бензозаправке. Мы нашли его с пустым баком около Инсбрука, машину забрали и уничтожили. Затем, по словам свидетеля, его подвезли на красной «Тойоте Рав-4».

– И где она теперь?

Его молчание говорило само за себя. Они не знали.

– Все начинается сейчас? – спросил Коннорс. – Не так ли?

Франкен не ответил. Однако, когда он заговорил снова, от его неуверенности не осталось и следа, свое беспокойство он пытался спрятать за целеустремленностью. Был только один путь, и это путь вперед.

– Он здесь?

– Да, в своей комнате.

– Как его самочувствие?

– Он выживет.

Хорошо. Если сейчас вообще существовало какое-то спасение, он единственный мог добыть его для них. И они находились слишком близко, чтобы опоздать. Снова.

– Что мы скажем ему? – спросил Коннорс наконец.

Пауза. А потом:

– Точно то же самое, что сказали ей.

Коннорс кивнул.

И на этом встреча закончилась.

7

Генерал Коннорс вернулся в комнату Вильяма через сорок минут. Он дал ему достаточно времени поесть, привести себя в порядок и надеть твидовый пиджак и брюки. Никакого галстука. Он сделал это с умыслом. Не имея никакого понятия о том, что ждет его впереди, хотел выглядеть достаточно серьезным и знающим себе цену. Но уж точно не человеком, пытающимся произвести впечатление. Он уже находился в крайне невыгодной позиции, и ее нисколько не усилило бы, вырядись он, как школьник. Опять же, откуда ему было знать, вдруг для начала они собирались усыпить его снова.

Диалог начался, как только они вышли из комнаты Вильяма.

– Я знаю, у тебя есть вопросы, – сказал Коннорс. – Задавай их, а я попытаюсь ответить, насколько смогу.

Его предложение не стало большим сюрпризом для Вильяма. Никому ведь не надо было, чтобы он смог сконцентрироваться на том, как они шли, ему явно пытались помешать запомнить, какой коридор вел к какой лестнице и почему. И разговор представлял собой идеальный отвлекающий маневр. Коннорс по-прежнему сказал бы только то, что его устраивало, но одновременно использовал бы массу слов, и Вильям знал это, а Коннорс прекрасно понимал, что Вильям в курсе его уловки.

– Ты можешь для начала рассказать, где я нахожусь? – спросил Вильям.

– Скажем так, в Лихтенштейне, – ответил Коннорс.

– Скажем так?

– Я не могу дать тебе точный адрес. Но ты же все равно не будешь сразу заказывать сюда пиццу.

Он едва заметно улыбнулся. Но скорее в качестве извинения, как бы предлагая Вильяму спрашивать больше. И Вильям принял игру. Улыбнулся в ответ. Но одновременно постарался призвать на помощь все свое внимание и запомнить запутанный путь, которым Коннорс вел его.

– Ты можешь рассказать, кто забрал меня сюда?

– Ты узнаешь это.

– А почему?

– Ты узнаешь это тоже.

– Ты можешь сказать, есть ли вообще какой-нибудь вопрос, на который ты в состоянии ответить?

Коннорс улыбнулся снова. Вся абсурдность разговора была столь же очевидна для него, как и для Вильяма, и он чувствовал себя немного не в своей тарелке из-за необходимости заниматься подобной ерундой.

Вильям кивнул в знак того, что все понимает. И тогда игра в вопросы и ответы закончилась, и они продолжили путь молча.

Не вызывало никакого сомнения, что строение, где они находились, было очень большое. Они проходили коридор за коридором, спускались по узким лестницам, а потом продолжали путь по новым коридорам. И создавалось ощущение, что они идут по каким-то служебным и второстепенным проходам и помещениям, словно настоящий замок находится где-то внутри, и что Коннорс сознательно предпочел вести его именно так.

Где бы они ни проходили, везде пол состоял из огромных каменных плит, отшлифованных множеством ног, топтавших его на протяжении многовековой истории здания. Стены были темными, местами с обоями и гобеленами, потускневшими от света и потемневшими от сырости настолько, что из всех цветов в них остался почти исключительно серый. И это выглядело интересно и красиво и неприятно и пугающе одновременно.

– Да, – подал голос Вильям. – У меня есть еще один вопрос.

Коннорс обернулся к нему. Они находились на полпути вниз, на очередной лестничной площадке, и сначала Коннорсу, а потом и Вильяму пришлось нагнуться, чтобы не задеть головой потолок.

– Как по-твоему, мне есть чего бояться?

Вопрос удивил Коннорса. Он встретился глазами с Вильямом, как бы проверяя, спросил тот искренне или это просто игра, и какое-то мгновение стоял в темноте, точно раздумывая, что сказать. Но передумал. И пошел вперед снова. А вопрос так и повис в воздухе, в то время как они преодолели последние ступеньки до следующего этажа.

Комната, куда они в конце концов пришли, представляла собой небольшой холл, где недостаток площади как бы компенсировался очень высоким потолком. Из маленьких окон на самой верхотуре внутрь проникал солнечный свет, и Вильяму пришлось зажмуриться, прежде чем его глаза привыкли к изменению освещенности. С другой стороны к холлу примыкала широкая лестница, значительно более представительная, чем те, по которым ранее пролегал их путь, а на внутренней стене находилась высокая, массивная, двойная дверь из темного дерева.

Коннорс подошел к ней и остановился.

Потом он посмотрел на Вильяма и долго не сводил с него взгляд, словно решая, как ответить на ранее прозвучавший вопрос.

– Тебе нет, – сообщил он наконец. – Нам тоже.

– А кому?

В какое-то мгновение Вильяму пришло в голову, что Коннорс, если судить по его виду, даже испытывает жалость к нему. Или, по крайней мере, сожалеет о возникшей ситуации. Как будто он вовсе не хотел делать этого и что-то вынуждало его похищать людей из больницы и в бессознательном состоянии доставлять самолетом в другой конец Европы.

Однако Коннорс отвел глаза в сторону и проигнорировал вопрос.

– То, что ты узнаешь сегодня, неслыханно секретно, – сказал он важным и официальным тоном. – Какую-то информацию мы совсем не сможем открыть тебе. О чем-то сможем рассказать только частично.

– Я нахожусь, скажем так, в Лихтенштейне. Вы забрали у меня телефон. Ты боишься, что я позвоню кому-нибудь?

– Кое-что из известного нам не должно выплыть наружу. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.

– Означает ли это, что вы не позволите мне вернуться домой?

Коннорс колебался. И когда он ответил, его голос снова звучал искренне:

– Я от всего сердца надеюсь, что наступит тот день, когда кому-то из нас разрешат отправиться домой.

Стоявший напротив Кристины молодой практикант был какой-то несуразный и толком не мог связать двух слов, но сейчас она могла использовать только его. Ей оставалось надеяться, что он справится со своим заданием.

В какой-то момент он старался не смотреть на нее, словно испытывал любовь к ней, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте между ними, в следующий пытался поддержать разговор, вставляя тут и там различные члены предложения в случайном порядке. И то и другое раздражало ее, и она не знала, что больше.

Но, собрав свое терпение в кулак, Кристина заставила себя на всякий случай повторить все снова. От него требовалось связаться с больницей, с соседями по лестничной площадке Вильяма и с транспортной фирмой «Стадсбудет» и убедиться в том, что она уже знала. А именно, что они никого не посылали по адресу ее бывшего мужа и что его так называемый добровольный отъезд кем-то подстроен.

Лео Бьёрк слушал и записывал по второму кругу. И ни разу не упомянул то, что они оба прекрасно понимали: его задание не имело никакого отношения к их редакционной деятельности. Фактически ведь речь шла о личном беспокойстве, поскольку близкий ей человек исчез. Но пожалуй, они также, даже не высказав этого вслух, нашли для себя уважительную причину, почему надо заниматься данным делом. Вероятно, исчезновение Вильяма Сандберга являлось вершиной какого-то загадочного айсберга, политического скандала или события в тени новой, невидимой, холодной войны. И пожалуй, все впоследствии могло найти отражение в газетных публикациях, а значит, их действия были вполне обоснованны. Бывший военный эксперт по шифрам и кодам пропал вместе со всей своей аппаратурой и материалами. Это выглядело достойной темой для серии статей о чем-то иностранном и угрожающем, чего еще никто не знал.

Хотя для Лео и не требовалось придумывать какое-то логическое объяснение.

У него и мысли не возникло сомневаться по поводу такого поручения, практически оно воспринималось им как некий шаг вперед, и он хотел сейчас как можно быстрее приступить к его выполнению и доказать, насколько он эффективен и талантлив. Его ждала активная и серьезная работа с возможностью искать людей и брать у них интервью по своему усмотрению, находить собственные пути и способы узнать больше. Кроме того, ему представлялся шанс трудиться бок о бок с Кристиной Сандберг, и у него уже появились мечты о чем-то более романтическом, чем чисто профессиональные отношения.

В конце концов она замолчала, посчитав, что больше не стоит повторяться, а Лео Бьёрк закрыл свой блокнот и поднялся.

Кристина долго смотрела ему вслед сквозь стеклянную перегородку своего офиса. У нее не было времени сомневаться в нем.

Она взяла свой мобильник и нашла в нем имя, о котором по крайней мере год назад уже и думать забыла.

Тяжелая дверь открылась внутрь, за ней оказался огромный зал, и Вильям от неожиданности остановился на пороге.

По его периметру с равными промежутками стояли каменные колонны, которые в самом верху, на высоте шести метров, сходились, образуя куполообразный потолок. В одной из стен в ряд выстроились высокие окна. Украшенные витражами, они неравномерно пропускали внутрь лучи низко сидящего на небосводе осеннего солнца, в результате чего помещение казалось темным и освещенным одновременно. А гигантский камин, укравший другую стену, по размерам не уступал небольшой комнате в собственной квартире Вильяма. В центре зала висела огромная люстра, а под ней стоял массивный длинный стол из темного дерева, глубокие борозды и углубления на котором явно свидетельствовали о том, что владельцы замка пировали за ним со своими друзьями еще сотни лет назад.

Общую картину удачно дополнил бы жареный кабан на гигантском оловянном блюде посередине него в окружении сосудов с вином. Но сейчас там лежал удлинитель. От него тянулся серый кабель к ноутбуку, стоявшему в конце стола наверняка на расстоянии десяти метров от двери, в которую только что вошли Вильям и Коннорс. А за ним сидел мужчина в темной военной униформе.

– Франкен, – окликнул его Коннорс.

Тот кивнул в ответ, поднялся и направился им навстречу. Он оказался немного старше Коннорса, с испещренным морщинами лицом, и двигался медленно, словно каждый шаг причинял ему страдания. Он остановился на расстоянии нескольких шагов от них, а потом последовала процедура представления, обошедшаяся без рукопожатий, и генерал Морис Франкен (так его звали) поздравил Вильяма с прибытием, немного озадачив того, поскольку Вильям не знал, стоит ли ему поблагодарить или сказать какую-то гадость, но в конце концов предпочел промолчать.

– Я мог бы потратить массу времени, извиняясь перед тобой за то, что мы доставили тебя сюда таким образом. Но я не буду этого делать.

Вильям только кивнул в ответ и подождал, пока Франкен подошел поближе к ним и жестом предложил Вильяму сесть.

– Я не знаю, что Коннорс уже рассказал тебе.

– Я, пожалуй, могу утверждать, что он приложил немало усилий, стараясь совсем ничего не сказать.

Франкен кивнул. Гримаса, появившаяся у него на лице, напоминала улыбку. Хотя, возможно, всему виной были морщины.

– Ты получишь короткую версию, – сказал он.

– Меня сейчас отлично устроит любая.

– Мы притащили тебя сюда, поскольку нам нужны твои знания.

– Это я уже понял.

– Нам известно о твоих достижениях в определенной области. И сейчас мы стоим перед проблемой, с которой нам не справиться.

– И кто вы такие тогда?

– Ты можешь называть нас «организацией по сотрудничеству».

– Между кем и кем?

– Все зависит от ситуации. Главным образом между двумя десятками (а порой и большим количеством) разных стран от Европы до США, Южной Америки до Японии. Мы действуем в интересах всех наций, но без содействия с их стороны. Нас финансируют из особых фондов, однако только немногие знают, куда идут эти деньги.

Вильям одарил его коротким взглядом. Это могло быть правдой. И пожалуй, объясняло его присутствие сейчас в таком месте, возможность доставить самолетом из Швеции так, что никто не среагировал.

При этом Франкен же ни черта не рассказал.

– И как называется ваша организация?

Франкен покачал головой:

– Мы не существуем. Поэтому нам не нужно никакое название.

– Под эгидой ООН?

– Кое-кто в ООН знает о нас. Отдельные личности, двое или трое. Но поскольку мы не существуем, то и не подчиняемся никому. Мы анонимный орган, работающий ради безопасности всех наций.

Вильям смотрел между генералами какое-то время, пытаясь оценить вероятность того, что их слова соответствуют истине. Ему требовалось разобраться. С одной стороны, сказанное ими выглядело вероятным, но одновременно вся ситуация выглядела слишком абсурдной и странной, чтобы просто поверить им. Место. Как он прибыл сюда. Буквально все.

Он закрыл глаза. Постарался сосредоточиться.

Ради чего такого угрожающего и важного и одновременно секретного создают целую организацию и прячут ее ото всех на свете?

– Безопасности в отношении чего? – спросил он наконец.

Это был явно хороший вопрос, поскольку Франкен кивнул Коннорсу. Твоя очередь.

Коннорс сделал пару шагов по комнате.

– Мы… – начал он, но резко остановился почти сразу же. Ему понадобилось сделать паузу, чтобы подобрать правильное слово, которое означало бы достаточно много и достаточно мало одновременно. И он нашел его. – Мы перехватили последовательность цифр.

Его утверждение сразу же породило тысячу вопросов. Вильям выбрал один из них:

– Перехватили каким образом?

– Это не столь важно. Важно, что в ней заключена информация. Хорошо спрятанная, закодированная с помощью неслыханно сложного ключа или, точнее, ключей. В большом количестве. И они, кроме того, пересекаются вкривь и вкось, делая задачу практически нерешаемой.

Вильям кивнул. Почувствовал, как у него в душе вопреки его воле проснулся интерес. Это была его вотчина, подобными вещами он когда-то занимался и задачки как раз такого рода обожал. Выявить сложную закономерность, всегда скрытую при помощи самых разных ухищрений, сколь бы трудным код ни выглядел. Пробовать разные варианты, пытаться заходить со всех возможных сторон и смотреть, будет ли результат. Здесь, прежде всего, побеждала математика в комбинации с интуицией, и для него было чуть ли не высшим наслаждением, найдя систему, наблюдать, как то, что еще секунду назад выглядело простым набором символов и знаков, внезапно приобретало свое лицо и содержание, как некий кроссворд, где магическая буква вставала на свое место и решала все.

Маленькая толика Вильяма Сандберга сейчас радовалась, как ребенок в канун Рождества. Тогда как в остальном он чувствовал себя пятидесятилетним мужчиной, которого увезли из больницы против его воли.

– Каков источник? – спросил он, прекрасно понимая, что это вариант уже заданного им вопроса. Но он был крайне важен. Разные шифры имеют разные формы. Если бы он решил помочь им, именно это ему рано или поздно потребовалось узнать в любом случае.

– Мы не можем этого сказать, – ответил Коннорс.

– Речь идет о письменном тексте, радиосигналах или данных из какого-то файла?

– Мы не можем сказать этого тоже.

– А вы вообще что-нибудь можете сказать? – Он повысил голос, понял это, спохватился – не он ведь здесь решает – и попытался компенсировать свою оплошность ироничной улыбкой. – Извини. Мне просто пришло в голову, что гораздо легче помочь, если знаешь, в чем нужна помощь.

По-прежнему не слишком удачно. Но сарказм он ведь мог себе позволить, пока держал ситуацию под контролем и не давал им сломать себя. Он расслабился на секунду, но сейчас снова взял себя в руки и снисходительно посмотрел на обоих мужчин. Как бы говоря: мы слишком старые, чтобы играть в игры.

Коннорс бросил взгляд на Франкена, и тот кивнул.

Он вернулся на свое место с другого конца стола, подтащил к себе компьютер, нажал указательным пальцем на клавишу.

– Это, – сказал Франкен.

А потом неожиданно стало ужасно светло, словно кто-то зажег персональное солнце прямо над ними, и, подняв голову, Вильям обнаружил четыре видеопроектора, закрепленные на потолке над огромной люстрой над их головами. Сейчас они включились, повинуясь движению Франкена, и направили яркий свет на выцветшие обои всего в нескольких метрах под потолком, как раз туда, куда не проникало солнце и где до сих пор царила кромешная тьма. И теперь там появилась полоса из спроецированной информации, где данные непрерывным потоком перемещались от одной стены к другой.

Цифры.

Бесконечное множество цифр.

Они выстраивались в ряды и поднимались вверх, а их место занимали другие, появлявшиеся снизу, и, когда какой-то из рядов достигал верха стены, он смещался на одну колонку в сторону, в изображение следующего проектора, продолжал движение вверх и в сторону, пока не исчезал вообще. Параллельно с этим происходило нечто другое. Цифры меняли цвет, оказывались заключенными в рамку вместе с другими цифрами, приобретали ту или иную маркировку и перемещались на свое собственное поле в стороне от двигающихся вперед цифр вместе с другими, которые выбирались таким же образом. Красные цифры выстраивались в шеренги сами собой, медленно пополняясь, в то время как черные проносились мимо с сумасшедшей скоростью.

Вильям прекрасно представлял, что видит перед собой. Где-то в здании находились другие компьютеры, значительно более мощные, дорогие и эффективные, чем серебристый ноутбук Франкена, а его экран лишь демонстрировал, как они занимаются цифровой последовательностью, о которой рассказывал Франкен, ищут закономерности, и логику, и ключи и пытаются расшифровать послание, спрятанное кем-то среди леса из ничего не говорящих цифр.

Судя по количеству данных, ужасно большого леса.

– Насколько велик код, о котором мы говорим? – спросил Вильям.

– Это часть его.

– И откуда он пришел?

– Ты уже спрашивал об этом.

– Мне по-прежнему ужасно любопытно.

– Я сожалею.

Вильям вздохнул. Они пошли по абсурдному кругу снова. И это ему совершенно не нравилось.

– Если я помогу вам перевести то, что зашифровано там? Смогу ли я прочитать написанное мной, или мне придется застрелиться, если я что-то увижу?

Судя по брошенным на него взглядам, его юмор не оценили.

«Не гони лошадей, – казалось, говорили он. – Не гони лошадей, сначала сделай дело, а потом вернемся к твоему вопросу».

– И кто находится под угрозой? – спросил он.

– Мы не можем этого сказать.

– А вы можете сказать, от кого исходит угроза?

– Этого тебе знать не надо.

– А что, черт побери, я должен знать?

Сейчас в его голосе снова появились резкие нотки.

– Вы притащили меня сюда против воли. И требуете, чтобы я принял участие в работе, не рассказывая, в чем ее суть. Назовите мне хоть одну причину, почему я должен вам помогать. Одну. Пожалуйста.

– Просто у тебя нет выбора.

Вильям не хотел повышать голос. И ему это почти удалось. Сейчас он дышал носом, сжал зубы, стараясь держать себя в руках. А потом начал снова, спокойно, но со скрытой злобой за каждым словом.

– Большая разница, – сказал он. – Работа и работа.

Они не ответили.

– Вы можете заставить людей пахать на вас. Естественно, это в ваших силах. Кнутом принудить кого-то тащить воз, или крошить камень, или переместить все ваше чертово здание на пару метров влево. Если бить достаточно сильно, можно заставить кого угодно делать все что угодно. За исключением одного. Думать. Очень трудно добиться от меня каких-то успехов, если я не захочу. – Он понизил голос и подвел итог: – Поэтому у меня, конечно, есть выбор. Он есть всегда.

– Расскажи о своей попытке самоубийства, – предложила Франкен.

Просьба застала Вильяма врасплох. И была крайне неожиданной. И ужасно дерзкой.

– Тебе в общих чертах? – спросил он наконец.

– Расскажи почему, – попросил Франкен. Больше он ничего не сказал.

– Если я захочу пойти к психотерапевту, то заплачу за это, так что спасибо за предложение.

– Ты можешь выставить мне счет, если хочешь.

Разговор зашел в тупик. Вильям отвел взгляд и поднял руки, давая понять, что больше ничего не хочет добавить, повернулся к Коннорсу и призывно посмотрел ему в глаза.

– Ты не смог бы жить с тем, что тебе не удалось кого-то спасти, – сказал Франкен за его спиной.

Эти слова Вильям ощутил как удар по телу.

– Ты ничего не знаешь обо мне…

– Наоборот, – перебил его Франкен. – Я готов утверждать, что мы знаем о тебе больше, чем ты сам.

Он поднялся. Его нисколько не прельщала перспектива обсуждать мотивы и нежелание Сандберга, ему требовалось засадить его за работу, и каждая минута, проведенная в этой комнате, была минутой, потраченной впустую.

– Ты рос практически с паяльником в руке. В школе тебя считали вундеркиндом, ты был гением в математике и чудаком, который собирал маленькие электронные штучки еще до того, как твои товарищи научились читать. Ты ремонтировал друзьям радио в школе и имел три собственных патента, еще учась в гимназии. Некая фирма предлагала тебе стипендию на все время учебы в университете, ты мог бы благодаря своим талантам стать сколь угодно богатым. И тебе это известно.

Вильям пожал плечами. Вот как?

– Но ты предпочел остаться у военных.

– Мне хорошо платили.

Франкен покачал головой:

– Ты получал бы больше денег на гражданке, и тебе это отлично известно. Но продолжалась холодная война. Ты использовал свои знания на то, во что верил. Спасал людей. Именно этим ты занимался и поэтому оставался там, и, сколько бы ни думал, что тебя интересовали шифры, и техника, и закономерности, для тебя нет ничего более значимого, чем спасение других жизней.

Вильям отвел глаза, как бы рефлекторно пытаясь возражать, пусть и знал, что его собеседник прав.

Вильям любил решать проблемы, обожал всевозможные логические конструкции и математику, работа у военных давала ему возможность заниматься этим каждый день, и поэтому он остался у них. Но все обстояло, так как сказал Франкен. Большая зарплата просто служила подтверждением значимости его труда. Вильям расшифровывал сообщения об угрозах шведским интересам и отдельным личностям, и более чем однажды ему пришлось бегать по серым коридорам со срочными текстами о планах всевозможных акций и покушений. Это представлялось нонсенсом тридцать лет спустя, но тогда считалось обыденной ситуацией. И каждый раз, когда у кого-то менялся маршрут или чья-то речь отменялась, каждый раз, когда кто-то оказывался в другом месте вопреки прежним планам просто из-за того, что Вильям выполнил свою работу, он знал, почему продолжает заниматься ею.

Но даже если Франкен был прав по сути, это не играло никакой роли здесь. Вильям не собирался помогать какой-то организации, пока не узнает, с чем ее едят.

– Мне ужасно жаль, – произнес он тоном, говорившим об обратном. – Но я не понимаю, какое отношение моя дочь, моя семья или моя карьера имеют ко всему этому.

Франкен кивнул:

– Мы не в состоянии заставить тебя работать на нас, Сандберг. Если ты откажешься, мы почти ничего не сможем сделать на сей счет. Но… – он сделал паузу, пожал плечами, – ты не скажешь нет. Поскольку в противном случае поставишь под удар жизнь…

Он остановился, искал нужное слово какое-то мгновение. Но не находил.

Секунда тишины. Две.

А Вильям не мог отвести взгляд от лица Франкена. Впервые с начала встречи на нем проявилось беспокойство, едва уловимое, где-то на заднем плане почти непроницаемой маски. Оно с таким же успехом могло быть наигранным, хитрым ходом с целью сломить его упрямство, но, смотря на генерала, он не мог отделаться от ощущения, что тот на самом деле чего-то боится.

– И чью же тогда? – спросил Вильям.

Никакого ответа.

– Чью жизнь я поставлю под удар?

Франкен обменялся взглядами с Коннорсом, прежде чем повернулся к Вильяму снова. Потом откашлялся.

– Громадного количества людей, Сандберг.

Ничего больше он не сказал.

Снова сел.

Вильям колебался. Они надавили на нужные рычаги, в меру приоткрыли занавеси, заинтересовали его и подогрели любопытство, привлекли внимание, и он не остался равнодушным.

Утратил способность защищаться.

– И что случится с тысячами людей? – спросил он наконец.

Тишина.

– Что я должен сделать для вас?

Франкен сидел неподвижно достаточно долго, и Вильям уже стал беспокоиться, не умер ли он, но потом генерал потянулся к своему компьютеру. Кивнул в сторону стен, предлагая: посмотри.

И Вильям сделал это. Одновременно на проекторах перед ним стало меняться изображение.

За несколько секунд окрашенные цифры ушли в стороны и утонули на заднем план, исчезли, в то время как отдельные пары из них остались, соединились вместе и выстроились вдоль края картинки. Постепенно изображение как бы уменьшилось и дало место для новых цифр, а потом их становилось все больше, и они соответственно уменьшались в размерах. Окрашенные цифры постоянно уходили, в то время как другие выбирались, соединялись, размещались увеличивающимися группами в одном углу, распространялись на всю сторону и в конце концов превращались в единицы и нули.

Вильям поймал себя на том, что он стоит затаив дыхание.

Он уже мог угадать некую закономерность среди всех этих единиц и нулей, но только когда каждую цифру заменила комбинации странных знаков, у него отпали всякие сомнения.

Тому, что увидел Вильям, было место в музее. Пожалуй, в каком-нибудь университете или исследовательском центре, где угодно, только не здесь. Не в изображении проекторов на тысячелетней стене в замке где-то в Лихтенштейне и определенно не в присутствии серьезных мужчин в военной униформе, имевших в виду, что это важное сообщение, которое только сейчас удалось расшифровать.

Представшая перед Вильямом Сандбергом картинка состояла из сотен символов и штрихов, выстроившихся в ряды и одновременно разбитых на вертикальные колонки.

– Ты знаешь, что это? – спросил Франкен.

Вильям кивнул.

Клинопись.

Он встречался с подобным только в книгах. Одна из самых старых в мире систем письма, ее примеры можно было увидеть на глиняных табличках в телепередачах по археологии. Сейчас стены вокруг него покрывали черно-белые пиксельные версии точно таких же надписей, и они якобы несли в себе неслыханно важное сообщение, которое не удавалось понять.

Вильям долго стоял и смотрел на непонятный для него текст. Двое мужчин не ограничивали его во времени.

Наконец, он опустил взгляд.

– Я не понимаю, – сказал он.

Никто не ответил.

– И вы перехватили это сейчас?

– Перед тобой сборный материал. Он у нас уже какое-то время.

– Вам известно, о чем там речь?

– Да, но тебе не надо этого знать.

Он устало посмотрел на Франкена, не вкладывая в свой взгляд какого-то особого смысла. То, чего Вильям не мог понять, касалось гораздо более приземленных вещей.

– По-моему, вы ошиблись. У вас неправильное представление о моих знаниях.

Снисходительная улыбка в ответ.

– Я работаю с шифрами. Я не египтолог.

– Шумеролог, – поправил его Коннорс. – Знаки шумерские. – А потом: – Мы знаем твою специализацию. Другие переводят надписи для нас.

– Но почему я здесь? Если вы уже получили это из цифр, – пояснил он. – Если вы уже раскололи шифр. Для чего я вам нужен тогда?

Наконец Франкен опустил глаза со стены и посмотрел на Вильяма. Спокойно, пристально. Когда он потом ответил, его голос звучал до крайней степени серьезно.

– Сандберг, у нас не так много времени. – А потом: – Нам нужна твоя помощь, чтобы зашифровать ответ.

8

Кристина переступила порог маленького кафе на Рёрстрандсгатан и поискала взглядом Пальмгрена. Он уже стоял, раскрыв объятия ей навстречу.

Пальмгрен увидел Кристину через окно и знал, что она войдет с такой же серьезной сосредоточенной миной, какая всегда была у нее при их последних встречах. Тогда, так же как и сейчас, насколько он знал, у нее на душе кошки скребли.

Она позволила обнять себя, прежде чем они сказали хоть слово друг другу. Пожалуй, освободилась из его объятий слишком рано, но в качестве альтернативы могла ведь разрыдаться, чего сама не хотела. Даже не встретилась с ним глазами, здороваясь.

– Будешь что-нибудь? – спросил он. Главным образом давая ей шанс на секунду отвлечься. Позволяя успокоиться, прежде чем они начнут разговаривать всерьез.

Она покачала головой. Повесила замшевую куртку на спинку стула, села напротив него. Ждала, как бы предлагая ему заговорить первым.

– Ты права. Но это ты ведь уже знаешь.

Она кивнула. Ларс-Эрик Пальмгрен был другом их семьи так долго, насколько у нее хватало памяти, и после их развода остался в том же амплуа, нейтрально поддерживая обе стороны. Единственный из их общих друзей, не посчитавший для себя нужным выбирать, кто ему дороже. Пожалуй, отчасти в силу профессии. Навыкам дипломатии он научился за годы работы в штабе обороны. Или просто был дипломатичным по характеру. Но независимо от причины он продолжал реально поддерживать и ее, и Вильяма после того, как их дороги разошлись. Ее мучили угрызения совести из-за того, что они давно не давали друг другу знать о себе. Но ей требовалось как можно больше отдалиться от своей прежней жизни, и, как она догадалась, Пальмгрен понял это. Ведь с какой стороны ни посмотри, он был самым умным из ее знакомых.

– Ты знал, что он собирается сделать это? – спросила Кристина после долгой паузы.

Он покачал головой.

– И ты тоже не знала, – сказал он жестко, как бы запрещая ей винить себя, словно она своим тоном как бы намекнула, что ей следовало знать. – Такие опасения возникали у тебя раньше, и каждый раз ты ошибалась. Не так ли? Даже если ты беспокоишься о чем-то, подобное вовсе не означает, что можно заранее предусмотреть трагический итог, если в один прекрасный день все произойдет в действительности.

Кристина пожала плечами. Подобные разговоры не имели смысла, и Пальмгрен знал это тоже. Чувство вины, связанное с тем, что она не помешала Вильяму, существовало само по себе, независимо от степени его обоснованности, и от него было не избавиться при помощи пустой болтовни.

– В любом случае… – сказал он в попытке увести ее от тягостных мыслей, – в любом случае ни ты, ни я не могли предусмотреть подобного.

Он развел руки в стороны с целью показать, что он имел в виду под словом подобного. Она объяснила все по телефону: исчезновение Вильяма, отсутствие компьютеров, всех его папок и публикаций, книг. И он сразу признал ее правоту. Вильям Сандберг исчез не по доброй воле. Для этого не существовало никакой причины, и, насколько Пальмгрен его знал, у Вильяма никогда и мысли не возникло бы внезапно куда-то отправиться. Он был не из таких.

– И каково твое мнение? – спросила она.

– Я долго думал, – ответил Пальмгрен. – Но не могу понять.

– Объясни, – попросила она.

– С оговоркой, что есть вещи неизвестные мне. Я же пенсионер. Если за последние годы случилось нечто революционное, то мне ничего не известно об этом.

– И пресса не знала бы тоже?

Он улыбнулся:

– При всем моем уважении, вам известно далеко не все.

Она улыбнулась в ответ. Жестом предложила ему продолжать.

– Вряд ли ситуация с безопасностью в мире изменилась столь радикально за короткое время. Мне абсолютно непонятно, у кого мог иметься интерес, а также необходимые ресурсы, чтобы увезти эксперта по шифрам, как бы он им ни требовался. Какая-то нация?

Пальмгрен покачал головой, словно отвечая сам себе.

– Сейчас не та политическая ситуация. Разные нации работают вместе. Если бы у какой-то иностранной державы возникла необходимости в шведском криптологе, они связались бы с нами и попросили.

– Организация? – спросила она.

– Террористы? – ответил он вопросом на вопрос.

– Например?

Он посмотрел на нее. Но пожал плечами:

– Что я могу сказать. Пожалуй.

– Но почему бы они выбрали Вильяма? А не кого-то другого, кто сегодня у дел, все еще работает? А не чертова эгоцентричного идиота, считающего, что для решения всех проблем достаточно лечь в ванну и умереть?

Пальмгрен посмотрел на нее. Кристина имела в виду не это, о чем он также прекрасно знал.

– Просто Вильям лучший.

Она кивнула, спокойная снова.

– Ты это знаешь, и я тоже, – сказала она. – Но кто еще? Если только они не в курсе дел в шведских вооруженных силах? А такими знаниями, пожалуй, может обладать только военная организация.

Они сидели молча довольно долго. Старались не встречаться взглядами с официанткой, когда та накрывала стол рядом с ними, а она периодически поглядывала на них, как бы напоминая Кристине, что та находится в кафе, а не в общественном зале ожидания, и здесь не принято просто сидеть, ничего не заказывая.

Потом, когда они снова остались одни, Кристина наклонилась вперед:

– Какие контакты имеются у тебя сегодня?

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О том, чем занимался Вильям. Прежде чем закончил. Кто делает это до сих пор?

– Я не знаю.

– Но кто-то ведь делает?

– По крайней мере, так должно быть.

Кристина кивнула. Положила руки перед собой на стол. Посмотрела Пальмгрену в глаза.

– Если есть кто-то на стороне. Группа, или организация, или, черт побери, нация, или политическая фракция, или отдельный параноик, помешанный на теории заговоров, где-то в нашей стране. О чем бы ни шла речь, если есть какая-то заинтересованность в знаниях Вильяма, ему же, наверное, известно?

– Если такой имеется, – сказал он и кивнул, – то преемник Вильяма, вероятно, в курсе.

Кристина не сказала больше ничего. Ждала. А Пальмгрен знал, какие слова она хотела от него услышать.

– Я посмотрю, может, мне удастся связаться с ними.

Чувство благодарности заставило Кристину опустить взгляд, шумно вздохнуть. Сейчас она пожалела, что не заказала кофе, тогда смогла хотя бы изучать его, только бы не встретиться с глазами Пальмгрена как раз сейчас.

Пальмгрен взял ее за руки наклонил голову, словно пытаясь поймать взгляд Кристины вопреки ее желанию.

– Все будет хорошо, – заверил он. – Я обещаю, все будет хорошо.

Тепло его рук вкупе со словами благотворно на нее повлияло, на душе стало немного легче, и впервые после исчезновения Вильяма она позволила себе чуточку расслабиться и дала волю слезам.

В конце концов подняла глаза на Пальмгрена. Благодарно улыбнулась в ответ.

И даже если они оба знали, что никто из них ничего не может обещать, все равно ни один из них не сказал этого.

Во второй раз на протяжении одного и того же дня Вильяма вели по бесконечным каменным коридорам замка. Но сейчас Коннорс не говорил ничего. Позволил Вильяму идти, погруженному в собственные мысли, дал время переварить услышанное, прекрасно понимая, что тому сейчас не до географии.

Они шли в тишине, пока не миновали комнату, где Вильям проснулся тем же утром. Далее в том же коридоре находилась другая дверь, и Коннорс открыл ее (тоже никаких замков, констатировал Вильям) и показал ему маленькую комнату, находившуюся за ней.

– Здесь ты будешь работать. Посмотри, может, тебе чего-то не хватает.

Вильям огляделся. В качестве помещения для работы комната была не особенно большой. Она располагалась вдоль той же стены, что и его спальня, и из нее открывался столь же шикарный вид. Четыре больших окна смотрели на горное озеро, а вдоль боковой стены стоял длинный стол с мониторами и компьютерами, и рабочими материалами, и даже ручками и бумагами, а также офисный стул, выглядевший очень привлекательно.

В первый рабочий день он вошел в свой кабинет.

Довольно приличный, надо признать.

– Узнаешь? – спросил Коннорс.

– Извини?

Вопрос казался абсурдным, и Вильям поднял глаза на генерала, одарил его недоуменным взглядом. Но Коннорс лишь еле заметно улыбался, явно не собираясь ничего объяснять, и Вильям снова повернулся в сторону комнаты.

Прошло какое-то время, прежде чем он понял, что здесь ему многое знакомо.

А еще через мгновение до него дошло почему.

Это были его собственные компьютеры.

И поставлены точно таким же образом, как и в его квартире. Мониторы, и системные блоки, и специальное встроенное оборудование, которое он нарисовал сам и заказал строго секретно. А на полках над мониторами красовалась его собственная литература, папки, все находившееся в его кабинете дома, все необходимое ему для работы здесь.

Только окинув взглядом стол в третий раз, он понял, что лишь одно не сходится. Он сделал шаг вперед, к серо-зеленому ящику из стальных листов, формой напоминавшему куб, установленному на краю, в стороне от всего другого.

Это не мог быть он. Ни в коем случае.

Он положил на него руку, провел пальцами по холодной поверхности. Повернул его так, что перед ним предстали ряды разъемов и выключателей, установленных на плоской панели, составлявшей его заднюю стенку. Он выглядел кустарным изделием из восьмидесятых годов.

– Как, черт возьми, вы заполучили его? – спросил он.

– Заказали.

– Заказали?

Вильям посмотрел на Коннорса. Этот блок уж точно нельзя было купить в магазине. Или украсть, вломившись куда-нибудь и прихватив с собой. Пришлось бы преодолеть массу преград в виде систем сигнализации и, возможно, толстых стальных стен, чтобы добраться до него. Удалось бы справиться, только заполнив кучу бумаг и получив бесконечное количество подписей под ними.

В этом он был уверен почти на сто процентов.

Поскольку собственными руками создал данное устройство.

Начал конструировать весной 1992 года и доводил до ума поэтапно в течение двух лет. Оно являлась основой ультрасекретного научного проекта и использовалось в течение едва ли семи лет, после чего его поместили в мешок с силикагелем и положили в пещеру, как хорошо охраняемую тайну. И даже если каждый отдельный компонент сам по себе прилично отставал от времени, самодельный компьютер на столе перед ним был создан для одной-единственной задачи. И возможно, по-прежнему оставался одним из самых действенных инструментов по раскодированию зашифрованной информации в мире.

И назывался Сарой. В честь его знакомой с таким же именем.

– У нас есть кое-какие контакты, – пояснил Коннорс в ответ на его вопрос.

– Я понимаю, – сказал Вильям. – Я догадался об этом.

Его удивили чувства, нахлынувшие на него. Это же были просто бездушные машины. Но одновременно они напомнили ему о тех временах, которые он пытался забыть, или умалить их значение, или, по крайней мере, относиться к ним с пренебрежением, а сейчас ему напомнили обо всем, внезапно, с совершенно неожиданной стороны и с огромной силой.

Он посмотрел на Коннорса и кивнул.

Это означало «спасибо».

Даже если он не хотел признаться себе в этом.

Коннорс оставался в комнате и наблюдал за Вильямом Сандбергом еще минуту, видел, как тот наклонился над своим оборудованием, проверил разъемы и провода, убедился, что все соединено надлежащим образом. В конце концов почувствовал себя лишним, решил не мешать и повернулся, собираясь уйти.

Он как раз открыл дверь, когда услышал голос Вильяма у себя за спиной.

– Коннорс, – позвал он.

Сандберг стоял сбоку от своих компьютеров. И то, как серьезно он смотрел, удивило Коннорса, и впервые он по-настоящему понял, что человек напротив него всего сутки назад пытался покончить с собой.

От усталого ироничного взгляда не осталось и следа. В нем появилось нечто иное, некий налет доброты, которого он не ожидал, хотя и следовало бы, и в какой-то момент Коннорс боролся с желанием подойти к нему, похлопать по спине, сказать, что все будет хорошо.

Но к сожалению, Коннорс сомневался в таком финале. Он просто кивнул в ответ. Спрашивай.

Вильям перевел дух. Обдумал каждое слово. Очень тщательно.

– Я вижу только одну причину, почему ООН понадобилось бы создавать секретную полувоенную организацию под своей эгидой.

Коннорс стоял неподвижно. Ничего не сказал, просто ждал продолжения.

– Если есть конкретная, всеобъемлющая угроза, направленная не против какой-то отдельной страны. Если что-то затронуло бы нас всех и возникли опасения относительно неизбежности такого развития событий. Если бы все обстояло так. И в случае беспокойства о последствиях в том случае, если общественность узнает. Тогда пожалуй.

Если у Коннорса еще и оставалась улыбка на лице, когда он повернулся, сейчас она исчезла. Он стоял неподвижно и смотрел прямо в глаза Вильяма, не отводя их ни на миллиметр.

Сандберг назвал причину, проще он сам не смог бы сказать.

Ни один из них не произнес больше ни слова.

А потом Коннорс повернулся и покинул комнату.

Уже далеко за полночь Кристина вернулась в редакцию. В руке она держала видавший виды пакет из супермаркета с бесцветными макаронными изделиями в столь же бесцветной бумажной упаковке. Не от голода, а по причине того, что по всем меркам вроде бы должна испытывать его, она собиралась разогреть их в офисной микроволновке уже неизвестно в какой раз, а потом съесть часть и оставить остальное у себя на письменном столе, чтобы уборщица забрала вместе с содержимым корзины для бумаг, когда придет спозаранку. Сама она надеялась к тому времени уже уйти домой.

Пребывание в офисе ночью вызывало какое-то особое чувство. Темп был ниже, те, кто работал, делали это в тишине, телефоны главным образом молчали, и сейчас их обычную для дневных часов непрерывную трескотню заменял шум вентиляторов, компьютеров и люминесцентных ламп. Если кто-то не хотел идти домой и, сидя в полном одиночестве, таращиться на себя в зеркале, редакция представлялась отличной альтернативой. Ты был не один, но единственное общение с коллегами сводилось к усталым кивкам, когда кто-то проходил мимо. И по ощущениям Кристины, именно это требовалось ей в такой вечер.

По крайней мере, обычно так все и получалось.

Но на письменном столе прямо напротив стеклянной стены ее кабинета горела настольная лампа, освещая включенный компьютер и одинокую кепку, лежавшую на блокноте рядом с ним.

Лео еще не ушел домой. И прежде чем она успела оглядеться и определить его местоположение, шум опрокинувшейся кофейной чашки со стороны кухни громом прозвучал среди монотонного гула электроприборов и заставил Кристину повернуться в ту сторону.

Он стоял у длинной мойки посередине кухонного отделения и с помощью огромного количества бумажных полотенец пытался помешать светло-коричневой луже из смеси молока и кофе стечь на пол и разбежаться по нему. Кристина молча наблюдала за ним, двигаясь в его сторону. Решала, можно ли ей улыбнуться из-за всего этого или надо испытывать беспокойство по поводу того, что ей достался такой помощник.

– Ты еще здесь? – спросила она наконец.

Лео поднял глаза. Он не слышал, как подошла Кристина. Просто развел руки в стороны, как бы показывая, да, вот он.

А на обратном пути те же руки захватили с собой кофейную чашку. Она лежала на боку, и он выругался про себя, прежде чем взялся за рулон с полотенцами снова, отмотал еще кусок и начал новые спасательные работы с целью остановить вражеский ручеек, уже прорвавшийся к самому краю стола.

– Ладно, – сказала она. – Раз уж мы все равно здесь…

Она поставила свою упаковку с макаронами в микроволновку и включила ее. Прислонилась к рядам кухонных шкафов и коротко рассказала о своей встрече с Пальмгреном, об их совместных размышлениях относительно того, кто и почему, и о его обещании попытаться выяснить, имеют ли оборонительные силы хоть какое-то представление о происходящем.

Особо не о чем было разговаривать, и она замолчала еще до того, как ее еда успела разогреться. Призывно посмотрела на Лео, словно передавая эстафету ему. Но он просто кивнул. Перевел дух, словно хотел сказать что-то, но не нашел нужных слов и повернулся к кофейному аппарату с целью снова наполнить свою чашку.

Ей приходилось все вытягивать из него клещами.

– А ты сам? Что ты узнал?

Он печально посмотрел на нее. Сформулировал мысленно ответ, прежде чем начал говорить.

– Немного, – сказал он. – Я пообщался с транспортной фирмой. Если верить им, они никого не посылали туда. То есть по адресу Вильяма. Но соседи уверены, что у грузчиков на спецодежде красовалась надпись «Стадсбудет».

– В какое время они там были?

– Никто не хочет признаваться, как внимательно они следят за соседями. Сначала они не знают, потом начинают наводить тень на плетень. Но где-то около полудня.

Кристина кивнула:

– А когда он исчез из больницы?

– Последний раз его видели в одиннадцать. Больше ничего не знают.

Пауза, прежде чем он продолжил:

– Записи с камер видеонаблюдения отправлены в полицию. Но никто не надеется там ничего найти. Ты же понимаешь. Больница. Неприкосновенность и независимость личности и все такое. Там камер всего пара штук. Если знаешь, как идти, пройдешь почти везде и ни разу не засветишься.

Следующее, сказанное им, удивило Кристину.

– Я попытался немного прогуляться везде сам. И после нескольких заходов прекрасно представлял, каких путей надо придерживаться. Это не составило особого труда.

– Ты побывал там?

– Мне же требовалось поговорить с ними.

Кристина кивнула. Не понимала, почему, собственно, это удивило ее. Возможно, она поступила бы так и сама. В принципе можно ограничиться и телефоном. Но лучше смотреть людям в глаза, когда разговариваешь с ними. Просто в глубине души она ожидала, что Лео выберет самый легкий путь. И когда он не сделал этого, она обрадовалась своей ошибке.

– Я просто не знала о твоей поездке туда, – объяснила она.

– Я же все равно был в городе, – пожал плечами он. – На Страндвеген, и потом «Стадсбудет» находится в Вазастане, а больница расположена почти по пути домой.

Ничего себе. Она не смогла не улыбнуться.

– И что тогда, черт побери, ты делаешь здесь?

Лео поднял на нее глаза. Он услышал нотки теплоты в ее голосе и вынужден был сконцентрироваться на чем-то другом, лишь бы не покраснеть.

– Я… подумал, – ответил он, расставив акценты так, что получилось вроде бы законченное предложение. Конечно, прекрасно сознавая, что это звучит по-идиотски, но предпочел лучше так, чем, кроме того, выглядеть смешным.

На какое-то время снова воцарилась тишина.

– Когда ты в последний раз смотрел на часы? – спросила Кристина.

Лео пожал плечами. Конечно, был в курсе, что уже поздно. Но у него имелась причина вернуться в редакцию. Он бросил взгляд на компьютер и задумался на минуту.

Он мог бы рассказать. Но не хотел делать этого. Не сейчас. А вдруг он ошибается.

Пожал плечами снова, хотя точно знал, сколько времени.

– Иди домой, – предложила Кристина.

Лео колебался.

– Я, пожалуй, побуду еще немного, – сказал он.

Кристина посмотрела на него.

Сколь бы странным это ни казалось, но сейчас она услышала от Лео первое предложение, когда он не запинался и не начинал сначала, а произнес его четко и спокойно. И Кристина просто не поверила своим ушам и снова не смогла сдержать улыбку.

– В чем дело? – спросил он.

– Ничего. Просто устала. И ты тоже.

Это была правда, но он не позволял признаться в этом себе.

– Возьми такси, – предложила Кристина. – И отдай мне завтра квитанцию.

Она потянулась и забрала у него чашку с кофе. Лео был немного несуразный, но, вне всякого сомнения, оказался более толковым, чем она считала. И хотела, чтобы он таким оставался.

– Завтра начинаешь в восемь тридцать, – сказала она. – И я не хочу, чтобы ты клевал носом.

Она улыбнулась ему, тем самым давая понять, что не потерпит возражений с его стороны. А потом взяла макароны из микроволновки и направилась в сторону своего стеклянного кабинета.

Лео уже в куртке и кепке подошел к кабинету Кристины. Остановился перед ее дверью, прислонился верхней частью туловища к стеклу, в результате чего пуховик оказался прижатым к нему и напоминал сработавшую подушку безопасности.

Кристина подняла на него глаза, ждала, пока он несколько раз сформулирует мысль, прежде чем скажет.

– Почему ты так уверена? – спросил он, наконец. – Что он не добровольно?…

Это был вполне обоснованный вопрос. И пусть даже Кристина сомневалась, стоит ли ей знакомить его с подробностями прошлого, о котором она с удовольствием забыла бы, но ей так и не удалось найти ни одной достойной причины держать его в неведении.

– Они упаковали все, – сказала она наконец. – Забрали с собой компьютеры. Одежду. Даже зубную щетку. Все.

Его глаза вопросительно смотрели на нее. Ну и что?

Она взяла свой мобильный телефон и нашла одну из фотографий, сделанных ею в то утро. Снимок кабинета Вильяма, и она провела пальцами по экрану с целью показать увеличенное изображение одной из стен. Множество заключенных в рамку фотографий покрывало ее целиком, от края низкого бюро до самого плинтуса. То же самое лицо повсюду, молодая женщина в различных ситуациях. С улыбкой в сторону камеры, иногда портрет в полный рост, иногда снятая в движении. На некоторых изображениях более молодая, пожалуй, пятнадцати лет, на других постарше.

Но нигде больше двадцати.

– Кто это? – спросил он.

– Сара, – ответила Кристина. – Она была нашей дочерью.

Он уловил ее тон. Была. Ничего не сказал.

– Если бы он упаковывал вещи сам, они не остались бы висеть там.

Кристина выключила телефон. Положила его на стол. Печальная улыбка в то время, как она отвела глаза в сторону от него. А потом:

– В самом деле, Лео. Иди домой спать.

Он стоял неподвижно какое-то мгновение. Но потом кивнул, тем самым пожелав доброй ночи, освободил ее стекло от веса своего пуховика и направился к лифту в другой конец этажа.

Кристина осталась на своем месте. Посмотрела на горячую картонную упаковку с бесцветными макаронными изделиями, отправила ее прямо в корзину для бумаг, даже не открыв, включила компьютер и попыталась сфокусироваться на своей работе.

9

Вильям засиделся у себя в рабочей комнате далеко за полночь, пока стоявший на посту за дверью охранник не утомился настолько, что постучал и дружелюбно, но решительно предложить идти спать.

Вильям кивнул в знак согласия. Попросил разрешения забрать с собой несколько публикаций и маркеров в свою комнату, и охранник, посмотрев на него усталыми глазами, не нашел ни одной причины отказать. Вернувшись к себе, он использовал зеркало ванной в качестве маркерной доски и продолжил работать до двух часов, пока оставшиеся от завтрака фрукты наконец не кончились.

Проснувшись пять часов спустя в свое второе утро в заключении, Вильям был полон энергии. Он в последний раз чувствовал себя так хорошо столь давно, что уже успел забыть, когда это было.

Никто не постучал в его дверь. Никакого будильника, никто не сказал ему, что пора вставать, но он все равно сел на край кровати почти ровно в семь, бодрый, в мыслях уже готовый начать с того, на чем закончил вчера.

Он отпустил мысли в свободный полет, а потом пошел в ванную и излишне долго принимал теплый душ, в то время как мыслительный процесс продолжался сам собой.

Затем он, к собственному удивлению, лег там же на пол и сделал свои первые черт знает за какое время отжимания.

Это далось ему значительно тяжелее, чем раньше, насколько он помнил.

Но, упав на пол после восемнадцати повторений, он чувствовал себя победителем. Пусть его руки ныли, он вспотел, но мышцы явно не совсем атрофировались и еще все помнили, что обрадовало его. Требовалось просто делать все снова.

Точно как многое другое. Просто делать.

В комнате кто-то побывал, пока он приводил себя в порядок, и поставил поднос с завтраком у его кровати. Он был столь же большим и также радовал глаз разнообразием красок, как и в предыдущий день, но Вильям довольствовался лишь чашкой кофе и одним фруктом и предпочел сконцентрироваться на газетах, которые также лежали на подносе. На них стояла вчерашняя дата. Но все равно он остался доволен.

Шведские ежедневные издания, оба.

Он пробежал глазами по первой полосе, особенно ни во что не углубляясь. Потом сосредоточился на одном издании, перелистал его и раскрыл на разделе, касавшемся событий в Стокгольме.

Просмотрел заголовки. Внимательно. Один за другим.

Потом отложил в сторону, поменял на конкурента, повторил все то же самое.

Там тоже ничего.

Ладно.

Он сложил газеты снова. Вернул их на поднос, первой полосой наружу. Зачем им знать, что он искал.

О его исчезновении не упоминалось нигде, и, даже если это вызвало сожаление с его стороны, ничего другого и не следовало ожидать. Единственным человеком, кто мог хватиться его, была Кристина. Но, насколько он понимал, те, кто увез его, позаботились обстряпать все так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Какие бы мысли ни возникли у нее по поводу его пропажи, они не нашли свое отражение в газете.

Еще большая причина, подумал Вильям, поступить так, как он задумал.

Когда Коннорс десять минут девятого постучал в его дверь с целью узнать, готов ли он начать новый рабочий день, Вильям был уже давно одет.

И рвался в бой.

И имел собственные планы.

О которых уж точно не собирался рассказывать Коннорсу.

Когда Вильяма восемнадцать часов назад оставили одного в его новой рабочей комнате, он чувствовал себя значительно менее уверенно.

Разговор с Коннорсом и Франкеном получился тяжелым и оставил ощущение, что они несли ответственность за нечто неслыханно важное. Но никто из них, похоже, не собирался рассказывать, о чем идет речь, от чего ситуация не стала лучше.

Вильям стоял посреди комнаты и глазел на бесконечное количество непонятной информации на стенах вокруг него. На одной из них висели листы бумаги с напечатанными на них таинственными цифровыми последовательностями, в достаточно большом количестве, чтобы они смогли занять почти все пространство от пола до потолка. А соседнюю украшали распечатки текста, который якобы был шумерской клинописью, но одновременно мог оказаться чем угодно и выглядел как обои с черно-белыми графическими деталями.

Листы располагались группами, закрепленные вплотную друг к другу, но здесь и там имелись небольшие зазоры, отделявшие их от следующих, им подобных, как бы с целью показать, что здесь последовательность обрывалась и что цифры и информацию, ранее находившиеся там, убрали, посчитав неинтересными.

Всего было ужасно много.

И он не мог понять, с какой стороны ему начинать.

Кроме того, имелись вещи, о которых он предпочел промолчать, но беспокоившие его столь же сильно.

Вне всякого сомнения, ему не первому всучили данную работу. Кто-то занимался тем же материалом до него, сделал первый этап, то есть понял правильное толкование бесконечных цифровых последовательностей, висевших вокруг него, нашел ключ и превратил их в длинные картинки с шумерским текстом.

Но что это означало?

Кто-то начал его работу, но не прошел весь путь вперед? И почему же? Кто тогда? И в таком случае, где он находится сейчас?

Вильям покачал головой.

И теперь понадобилось написать ответ. На сообщение, которое он не мог прочитать. Огромное спасибо.

Естественно, от этого не становилось легче. Они разобрались с текстом, но вовсе не обязательно нашли всеобъемлющий ключ, и сейчас отсутствовал метод, позволяющий пройти в обратном направлении. Закономерность и единая формула или, боже праведный, формулы, позволявшие в любое нужное мгновение зашифровать новое послание и знать, как и почему, и какие переменные в него входят, и какую ценность они должны иметь.

Этот процесс мог оказаться ужасно сложным. А формулы, пожалуй, могли зависеть от того, где в длинной последовательности размещается зашифрованный текст, и, возможно, от того, какие другие тексты уже находились в ней же или даже в других неизвестных ему последовательностях. И у него только хуже становилось на душе от того, что ни один дьявол не хотел рассказать, откуда пришел данный материал. Как он тогда мог узнать, где ему начинать?

Черт.

Вильям постарался избавиться от этих мыслей.

Начать сначала. Посмотреть все вместе, получить представление об объеме, прикинуть, какую информацию он в состоянии вытащить из висевших перед ним бумаг.

Встал перед всеми распечатками. Пошел от конца к началу, начиная со стены с клинописью.

Она ему ничего не сказала, но он, естественно, и не ожидал иного. Это с таким же успехом могла быть стена детских рисунков, ничего не значащих бессмысленных штрихов, но сейчас все явно обстояло совсем иначе. Наоборот, они оказались настолько важными, что все нации мира посчитали необходимым создать целую организацию только ради них. И кем он был, чтобы возразить?

С расстояния нескольких шагов тексты выглядели как длинные непрерывные последовательности, сторона к стороне, но с близкого расстояния он увидел, что каждая распечатанная страница ограничена тонкой рамкой, словно представляла собой единый модуль, отдельный кусочек большой мозаики из страниц формата А4, висевшей вдоль стены и составлявшей общий текст.

А каждая страница представляла собой собственную матрицу, с пикселированной частью послания.

Двадцать три пикселя в ширину. Семьдесят три в высоту.

Всего 1679 пикселей, составлявших одну сточку шумерских черточек и символов, которые уж точно не сказали ему ничего.

Так, ладно.

На соседней стене висели все бумаги с цифрами, и сейчас он встал перед ними.

На каждом листе находилось два поля цифр. На верхней половине они были напечатаны черным цветом, а на нижней красным, край к краю и без промежутков. Латинские буквы С и Р объясняли ему, о чем идет речь.

Cipher[1] и Plaintext[2].

Черный текст был С. Зашифрованным кодом, который они перехватили.

А красный – Р. Текстом, полученным в результате расшифровки. Цифрами, которые они, в свою очередь, далее истолковали как клинописные картинки, распечатки которых занимали соседнюю стену.

Пока все выглядело в порядке вещей.

Но его удивило, что все последовательности состояли из четырех цифр.

Вильям не заметил этого, когда они проносились мимо него на стенах в большом зале, где состоялась встреча с Франкеном, но, подумав, понял, что, пожалуй, так все и обстоит.

Из четырех.

А не из двух, как обычные цифровые последовательности с нулями и единицами. Не из десяти, как в обычной старой всеми уважаемой системе исчисления, которой каждый учился с первого дня, когда переставал пускать слюни и мог сидеть прямо. Последовательности перед ним состояли из цифр от нуля до трех.

Четырехзначная основа.

Здесь не было ничего революционного. Он, естественно, сталкивался с подобным раньше, но только в теории, в качестве анекдотической идеи, примера того, как система исчисления выглядела бы на основе самого разного количества знаков. Программисты использовали шестнадцать. Вавилоняне – шестьдесят. Но кому во всем мире могло прийти в голову использовать четыре? И почему? Это удивило Вильяма просто-напросто как факт, когда он столкнулся с ним.

Если чему-то в конечной стадии предстояло превратиться в черно-белые пиксели, какой смысл было прятать их в цифрах от нуля до трех?

Он покачал головой.

Это не имело никакого смысла.

От него же не требовалось трансформировать красные, уже расшифрованные цифры в клинопись, красовавшуюся на соседней стене. Это уже сделал кто-то другой, и он же превратил клинопись во что-то читаемое, современное. И даже это не играло никакой роли, поскольку никто не хотел рассказывать ему, что там зашифровано.

В его задачу входило понять связь, путь от черных цифр к красным, а потом найти способ, как новые красные цифры преобразовать в новые черные, и он с сожалением констатировал, что вся задача заставляет его нервничать и кажется глобальной. А его единственное желание сводится к тому, чтобы просто наплевать на все и убраться отсюда.

На мгновение он скосился в сторону письменного стола.

Папки. Компьютеры.

Он мог бы, но не должен был.

Среди лежавших там бумаг он мог найти расчеты и мысли своих предшественников и сумел бы, взяв их на вооружение, отыскать кратчайший путь к решению, и это выглядело невероятно привлекательно, но было абсолютно неверным.

Вильям знал, если кто-то просчитал ключ, действовавший только в одном направлении, значит, он оказался неполным или даже ошибочным. Вильям не имел ни малейшего желания наступить на те же грабли. Не хотел пользоваться чьими-то рассуждениями, в принципе неподвластными ему, принимать что-то на веру только из-за того, что это выглядело так хорошо на бумаге, которую написал кто-то другой.

Ему требовалось начать все сначала. Без предубеждения. Без вспомогательных средств.

И без компьютеров.

Именно так все следовало сделать в его понимании. И это было частью того, что ему обычно нравилось, но в последний раз он занимался чем-то подобным тысячу лет назад и, положа руку на сердце, боялся потерпеть неудачу. Не справиться. Обратиться за помощью к компьютерам, только чуточку, на начальном этапе.

А ими он не должен был пользоваться.

Если он не знал, то они и подавно.

Когда он все еще шел бы на ощупь, от них потребовалось бы только поддерживать его уверенность в собственных силах, пока он что-то не обнаружит. А сейчас существовал только один способ близкого знакомства с материалом. Бумага и ручка. Рисовать и считать вручную. С целью почувствовать шифр всем телом.

Он стоял и блуждал взглядом вперед и назад по цифрам, пытался найти подход к ним, но не понимал как. Чувство клаустрофобии захлестнуло его тело, он тяжело задышал, почувствовал необъяснимое беспокойство и внезапно осознал все с полной ясностью.

Он растерял свои навыки.

Не умел больше ничего.

В конце концов он отшвырнул бумагу и ручки в сторону, в отчаянии сбросил папки на пол, открыл дверь и вышел в коридор. Ему требовался глоток свежего воздуха. Сменить обстановку. Подумать о чем-то другом.

И сразу ему на глаза попался охранник в серой униформе, новое лицо, ранее не виденное им на этой планете. С широко расставленными ногами он стоял всего в нескольких метрах от его двери, праздный взгляд, как у музейного стража в отсутствие посетителей.

– Я могу чем-то помочь? – спросил он без особого интереса. Судя по его тону, думал он об обратном. Он находился там с единственной целью помешать Вильяму пойти туда, куда тот ходить не должен был.

Вильям объяснил, что ему надо подвигаться.

– Ты можешь ходить вперед и назад здесь, – предложил охранник.

– Я могу и прекратить работать, – огрызнулся Вильям. – Мне необходимо гулять, иначе я не могу думать, а именно для этого я здесь. Тебе выбирать.

Их взгляды встретились и боролись несколько секунд. И даже если цербер полностью не представлял, чем Вильям занимается для них, все равно знал, что пленник должен пребывать в как можно лучшем настроении, и всячески способствовать этому также входило в его обязанности. Кроме того, Вильяму все равно некуда было уйти.

Охранник дернул головой. Сохранил серьезный взгляд, даже если они оба знали, что Вильям вышел победителем в их невидимом поединке.

– Но ты не наделаешь ничего предосудительного, – предостерег он.

Вильям сухо улыбнулся в ответ. Он с удовольствием принял бы намек относительно того, какие глупости можно наделать, когда ты окружен толстыми каменными стенами. Но решил не говорить этого, дернул головой в ответ, предоставив охраннику самому решать, было ли это знаком благодарности, пожеланием отправляться в задницу или чем-то промежуточным, а потом отправился дальше по коридору.

Идти ведь ему особо было некуда.

Тот же затхлый воздух, как и в его рабочей комнате, стены из тех же бесконечных рядов сложенных друг на друга камней.

Но по крайней мере, он получил передышку от цифр и предложил глазам новую задачу, если у них имелось желание. Например, считать камни или искать шаблон в их кладке. Это, конечно, не имело никакого значения, но позволяло им отдохнуть с помощью чего-то не важного и не требовавшего особого напряжения.

Однако мысленно он все равно постоянно возвращался к своей проблеме.

1679.

Двадцать три умножить на семьдесят три.

Прежде всего, его раздражало, что он узнал это формирование и подсознательно понимал, что знает почему, но, сколько ни пытался отправить мысли в экспедицию по удаленным уголкам своей памяти, они возвращались пустыми, и это еще больше злило и разочаровывало его, и он предлагал себе оставить данное занятие и в итоге так и поступил.

В конце коридора вправо уходило довольно широкое ответвление, и именно этой дорогой Коннорс водил его на встречу вчера, а за ним в разные стороны разбегались еще несколько узких проходов. Он выбрал один из не разведанных ранее и по мере того, как продвигался вперед, продолжал считать камни, методично и спокойно, но все более внимательно смотрел вокруг, что удивило его самого.

И прежде всего, Вильям заметил, что не видит никаких камер. И это озадачило его. Либо камер вообще не существовало, либо они были очень хорошо спрятаны в толстых стенах, и увидеть их не представлялось возможным. И он подумал, что последнее еще глупее. Камеры лучше всего осуществляли свою работу, когда они мозолили всем глаза и выглядели устрашающе.

Хотя сейчас это не играло никакой роли.

И Вильям стал исходить из того, что они установлены повсюду.

Потом ему пришло в голову, что он получил свой шанс. Охранник сам позволил ему провести рекогносцировку и, возможно, даже не понимал, чем он занимается. Пожалуй, поскольку подобное в принципе не входило в первичные намерения Вильяма. Он действительно хотел лишь прогуляться. Но коль скоро все равно находился здесь, решил совместить приятное с полезным.

Вильгельм двигался дальше.

Спокойно.

Однако теперь это уже была не только прогулка.

Он старался запомнить весь маршрут, какие дороги куда ведут и как они выглядят, и решил, что за этой экскурсией должны последовать многие другие, пока он не разберется с максимально возможным количеством коридоров.

В конце концов большая дверь перегородила проход перед ним, и рядом с ней находилась коробочка, явно с датчиком для электронного ключа. Красный светодиод слабо светил у ее верхнего края, объясняя всем и каждому, что дверь заперта и собирается оставаться таковой далее, пока ее не убедят в обратном при помощи правильной синей шайбы.

Вильям смотрел на нее какое-то время, потом решил, что зашел уже довольно далеко и что пришло время возвращаться, пока кто-то не обеспокоился его отсутствием.

По дороге назад в свой коридор он сформулировал для себя две цели.

Прежде всего, постоянно видеть, что находится впереди.

Ни на один шаг, ни на два, а как можно дальше.

Попытаться понять построение и логику ключа к шифру. И постоянно извещать о своих успехах Коннорса и Франкена, но в умеренном темпе. Пусть они знают, что он выполняет свою работу. Но он постарается знать больше, чем будет рассказывать. Не потому, что представлял, как ему использовать это знание, просто в его понимании было лучше опережать их, чем наоборот.

Однако самой важной являлась вторая цель.

При любом раскладе ему требовалось найти способ выбраться отсюда.

Вильям с обновленной энергией принялся за работу, когда Коннорс на следующее утро оставил его в большой рабочей комнате.

Ночные записи на зеркале в ванной, пожалуй, не помогли ему увидеть ничего нового, но заставили думать. Он прошелся по тропинкам, не испробованным ранее, вынудил себя искать связи и закономерности, и даже если это сразу не принесло дивидендов, знал, что преуспеет в конце концов.

Во второй раз он начал свои странствования среди тех же стен, вперед и назад между цифрами и картинками, рядами и столбцами, в поисках любой зависимости, которая показалась бы ему знакомой, переходил из одной стороны в другую и искал снова. Он делал свои пометки на разноцветных листочках бумаги и приклеивал их к стене, тем самым стараясь подчеркнуть некое сходство, или мысль, или идею, и медленно, медленно знакомое чувство стало возвращаться снова. Ощущение, что он дома. Для человека, еще два дня назад пытавшегося покончить жизнь самоубийством, эйфория была сильным словом. Но если бы ему самому понадобилось как-то описать свое нынешнее состояние, оно подошло бы лучше всего.

Он проработал ровно два часа, прежде чем отложил в сторону ручку.

Пришло время для решения второй половины задачи.

Его собственной половины.

На сей раз охранник был готов к такому повороту событий и значительно более сговорчив. Вильям объяснил ему свою потребность в прогулке, получил необходимые инструкции и отправился в путь.

Та же тактика, как и вчера. Спокойно, прогулочным шагом. Без какой-то видимой цели. И одновременно он регистрировал все, встречавшееся ему, пытался запомнить и зафиксировать на карте у себя в голове. Выбирал дороги, где еще не ходил, методично и тщательно, чтобы в памяти отложилось, какие ему еще осталось обнаружить, и в конце концов он устал и решил вернуться в свою комнату.

Только еще один коридор, подумал он.

А потом повернул в длинный и узкий боковой проход.

Всего один коридор еще, а потом он повернет назад.

Но внезапно он оказался перед выбором.

Вильям увидел это, как только повернул за угол.

Дверь в конце коридора, на расстоянии примерно десяти метров от него, как две капли воды похожая на ту, перед которой его прогулка закончилась вчера. Большая, тяжелая, деревянная. Литые петли. И плоская коробочка сбоку от нее.

Но здесь имелось одно отличие.

На ней горел зеленый светодиод.

Кто-то совсем недавно прошел, дверь закрылась, но замок не сработал, и тихое жужжание свидетельствовало о том, что он еще не заперт и можно идти.

Вильям остановился. Затаил дыхание.

Стоит? Или нет?

Это был шанс. Но не вовремя. Пока еще слишком рано.

Он хотел знать больше. Успеть понять, куда вляпался, исследовать больше путей, пожалуй, даже, чтобы его водили на встречи в те части замка, которые он пока не видел. В результате у него появилось бы больше возможностей выбраться отсюда и больше рассказать, если он сделает это.

Но у него не было времени на раздумья.

Он получил шанс, и вряд ли ему могло повезти также еще раз снова, а замок перед ним подмигивал зеленым светом и уж точно не собирался делать это вечно.

Он колебался. А потом перестал.

Скорее действовал рефлекторно, чем принял осознанное решение. Он бросился вперед, пулей преодолел десять метров, отделявшие его от двери, и при каждом шаге ему казалось, что вот-вот зеленый светодиод погаснет и загорится красный, но ничего подобного не случилось. Через секунду он уже был на месте, рывком открыл дверь и проскользнул за нее, отпустил ее как можно быстрее, чтобы никакая сигнализация не успела сработать и сообщить о том, что дверь оставалась открытой больше, чем требовалось.

За его спиной она с шумом вошла в свою раму. И почти сразу же раздалось жужжание, когда замок закрылся, и зеленый светодиод отключился, передав эстафету красному.

Только сейчас у Вильяма появилось время подумать.

И он понял, что, возможно, совершил ужасную глупость.

Стоял абсолютно неподвижно и дышал как можно тише. Кто-то только сейчас прошел той же дорогой и, скорее всего, не успел уйти достаточно далеко.

Перед ним простирался новый коридор. Идентичный тому, который он мгновение назад оставил, такой же выложенный плитами пол, такие же каменные стены. Он заканчивался узкой нишей с маленьким окном. Пожалуй, далее лестницы расходились в разных направлениях. Но этого он не мог видеть с места, где стоял.

А вокруг царила тишина. Это беспокоило его.

Вильям предпочел бы слышать шаги, какие-то признаки жизни, эхом отдававшиеся все дальше, пока они не затихли бы совсем, подсказав Вильяму, куда тот, кто шел впереди, держал путь.

Как вариант, этот человек сейчас мог находиться где-то поблизости.

Что выглядело бы довольно странно.

Он стоял неподвижно очень долго и потерял ощущение времени, и уже не знал, провел ли секунды, минуты или часы в таком состоянии, и в конце концов решил, что ему, собственно, нечего терять. Он ведь уже вошел в запретный коридор. Ему единственно оставалось идти вперед, попытаться выяснить как можно больше, прежде чем они найдут его, в надежде впоследствии использовать хоть крупицу из полученных сейчас знаний. Пожалуй, они уже начали его искать.

Вильям продолжил путь. Не видел никаких камер здесь тоже, хотя и не сомневался в их присутствии, снова и снова заставлял себя двигаться прогулочным шагом, в то время как его глаза странствовали вокруг и регистрировали все, попадавшее в поле их зрения.

Он миновал одно ответвление. И еще одно. Они представляли собой темные проходы с низким потолком и без освещения. И заканчивались тяжелыми дверьми, которые он точно не смог бы форсировать, сколь бы ни старался. Он отметил их, как отдельные детали на карте в своей голове, и продолжил двигаться к нише. В надежде, что там спуск. Лестница. По которой он сможет добраться до выхода, где сумеет выбраться наружу.

Шел прогулочным шагом.

Как праздногуляющий.

Но у него не оставалось выбора.

А потом он резко остановился.

Черт.

Шаги.

И огляделся. Судя по эху, он оказался прав. От ниши там впереди начиналась лестница. Плохая новость состояла в том, что звук шагов усиливался.

Вильям огляделся. Пульс уже зашкаливало.

Его единственный путь к отступлению перекрывала деревянная дверь с красным светодиодом, других возможностей оставалось не так много. Пожалуй, он смог бы броситься в одно из боковых ответвлений? Вдруг они не увидят его? Но одновременно подобное выглядело бы как попытка к бегству, хотел бы он того или нет, если они найдут его. В качестве альтернативы он мог остаться, где стоял, и объяснить, что заблудился.

И ни один из этих двух вариантов его особо не прельщал.

А голоса приближались.

Он не успел принять решение.

Почувствовал тряпку на лице уже слишком поздно, когда она оказалась прижатой к его рту, и хотел закричать, но понял, что у него уже нет ни воздуха, ни сил сделать это.

Человек, миновавший дверь после нее, не двигался так долго, что она уже засомневалась, там ли он еще.

Жанин стояла в узком проходе, прижавшись к стене. Дышала беззвучно, проклиная себя на чем свет стоит. Она позволила себе неосторожность. Все шло слишком хорошо пока, даже чересчур легко, и она уже посчитала себя умнее всех других, и в результате поплатилась за самонадеянность. Кто-то шел вслед за ней, и сейчас он стоял там снаружи и ждал.

Почему ничего не происходит?

Она уже начала убеждать себя, что ей послышалось. И она напрасно пряталась, что это уже паранойя и нервы, и ей надо выбраться из укрытия и вернуться в свою комнату, и уже через секунду поступила бы так, но услышала шаги снова.

Медленные. Пожалуй, крадущиеся?

Странный ритм.

Словно кто-то не спеша прогуливался.

Это было абсолютно нелогично. Здесь существовало две категории людей: одна состояла из охранников и персонала, а другая из нее самой. А шаги, которые она сейчас слышала, звучали так, словно принадлежали праздношатающемуся посетителю, или мыслителю, или кому-то, кто просто гулял сам по себе, а такой категории не существовало вовсе.

Только когда неизвестный оказался напротив прохода, где она стояла, Жанин поняла, что это не охранник. Он миновал ее прогулочным шагом, и она какое-то время не могла понять смысл увиденного, а потом до нее дошло, что подобное может означать только одно, и как раз тогда уже было слишком поздно что-то предпринимать.

Она услышала их первая.

А через мгновение и он тоже.

И резко остановился всего в паре метров впереди нее, прислушивался к тому же, что и она. К шуму вдалеке. Охранники поднимались.

Жанин колебалась. Вполне могла позволить им найти его. Пожалуй, это даже ее устраивало. Уводя его отсюда, они оставили бы пространство открытым для нее.

Пожалуй.

Но она не хотела.

Именно этого ждала.

Она рывком стащила с себя футболку.

Только бы он не закричал. Все требовалось сделать быстро и в полной тишине и не поранить его, иначе он стал бы бесполезным.

Даже если бы не футболка во рту, Вильям Сандберг все равно ничего не сказал бы просто от удивления.

Молодой женщине, которая стояла, наклонившись над ним, было не более тридцати. С темными волосами, собранными на затылке в хвост, она из одежды имела на себе только черные в обтяжку брюки и никакой обуви. Ее хорошо тренированное тело хоть как-то прикрывал черный бюстгальтер спортивного фасона, сидевший так плотно, словно неведомый художник нарисовал его на ней.

Она приложила палец к губам и сверлила его взглядом, предостерегая от необдуманных действий, и крепко прижимала к себе, пока охранники прошли мимо, остановились у двери, которую они оба миновали совсем недавно, открыли ее своими ключами-шайбами и позволили ей с шумом за ними закрыться.

Они ждали затаив дыхание, пока жужжание замка прекратилось.

А потом она посмотрела ему прямо в глаза:

– Нам с тобой надо поговорить.

10

В Амстердаме еще вовсю цвели японские вишни, обильно посыпая тротуары и дороги розовыми лепестками, когда Жанин Шарлотта Хейнс впервые встретилась с одетым в костюм мужчиной с бычьей шеей.

Была весна. Вполне тепло для прогулок и почти безветренно, хотя воздух оставался еще достаточно прохладным. И все обещало идеальный вечер.

По крайней мере, в качестве рабочей гипотезы. На самом же деле Жанин уже успела немного разозлиться, пусть часы показывали только четверть девятого вечера. Одетая так хорошо, насколько ей позволял бюджет, она находилась на месте, в маленьком ресторане недалеко от своего дома, хотя столик был заказан на девять. Надеялась, что они успеют взять по бокалу вина в баре, посмотреть на людей и поупражняться в умении поддевать друг друга, что в конечном счете давно стало для них веселой дружеской игрой. Они так преуспели в ней, что прошли месяцы, прежде чем коллеги догадались о существовании между ними связи. Все думали, что они готовы поубивать друг друга, если только представится такая возможность.

Заказ был сделан на то же имя, как и всегда. И как обычно, она с трудом сдержала улыбку, называя его метрдотелю.

– Для кого заказан столик? – спросил он.

– Для Эмануэля Сфинкса, – ответила она.

Метрдотель внимательно посмотрел на нее. Он уловил вибрации в ее голосе, когда она пыталась подавить смех, но не мог понять причину. Пожалуй, она издевалась над ним. Но он отбросил эту мысль, и, прикрываясь, улыбнулся формальной универсальной улыбкой, решил не обращать внимания.

– У меня есть сообщение для вас, – сказал он взамен. А потом поискал в своей папке и прочитал вслух, прежде чем поднял на нее глаза: – Господин Сфинкс задержится на пятнадцать минут.

Он передал ей записку полным достоинства движением, словно речь шла о документе, который она хотела бы сохранить и приклеить в специальную книгу или повесить на стену вместе со старыми рождественскими открытками. Но разочарование уже засветилось у нее в глазах. Улыбка, которую он, пожалуй, все-таки подметил, исчезла, и Жанин выдавила из себя, что подождет в баре, а потом направилась в темноту ресторана.

И сейчас она сидела здесь. С мобильником в руке, изучая информацию в нем без особого энтузиазма, чтобы не выглядеть одинокой, и с наполовину опустошенным бокалом вина перед собой. С таким же успехом в нем мог быть беарнский соус. Она все равно не чувствовала вкус.

Эмануэль Сфинкс появился на свет год назад, и они смеялись как дети, хотя она не видела ничего забавного в этом сейчас. Тогда Жанин и Альберт сидели на бесконечно скучном семинаре и тайком взяли по паре бокалов вина к обеду, и не напрасно. Вторая половина семинара получилась для них значительно веселее.

И даже если оставшееся от того тоскливого мероприятия воспоминание сводилось к тому, что они толкали друг к другу блокнот, хихикая, как дети, по поводу каждого придуманного ими вычурного имени или абсурдного буквенного сокращения, базировавшегося на словах докладчика, все равно со всех других точек зрения у них выдался полезный день. Жанин направилась вместе с Альбертом к нему домой, и, насколько помнила, они спали отдельно всего четыре ночи с тех пор.

Это произошло ровно год назад. И сегодня столько же исполнилось Эмануэлю Сфинксу. Юбилей Жанин и Альберта.

А он опаздывал. Чертовы европейцы.

Пятнадцать минут означали час, возможно, больше. Мобильный уже наскучил ей, она сложила салфетку перед собой хитрым способом и больше не знала, чем заняться. Она ненавидела сидеть одна в обстановке, предназначенной для компаний, пусть и не имела проблем в общении с самой собой. Единственно, она лучше делала бы это без посторонних.

Когда одетый в костюм мужчина опустился на высокий барный стул рядом с ней, ситуация не стала лучше.

Он был ее возраста. Явно хорошо тренированный – белая рубашка под твидовым пиджаком, небрежно расстегнутая вокруг впечатляюще накачанной шеи. И явно жаждал общения вопреки ее желанию.

– Здесь занято, – предупредила она.

– Я вижу, – ответил он, явно не собираясь обращать на ее реплику внимания. – Что это? Лебедь?

Он кивнул в сторону сложенного куска бумаги перед ней. Возможно, он что-то напоминал, но только не благородную птицу.

– Я вынуждена уточнить, – сказала она. – Я сидела здесь одна и хотела бы продолжать в том же духе.

– Нечего таращиться на меня. Я же не мешал тебе.

Она среагировала, внимательно посмотрела на него. Он шутил или ей попался обычный нахал?

Его лицо было серьезным, непроницаемым, словно он действительно имел в виду то, что сказал. Но слабые искорки в глазах говорили сами за себя, по крайней мере, такому тренированному взгляду, как у нее. Подобное могло означать только одно. Он оценил ее иронию. Для него это была игра, и он перебросил мяч назад в такой же непринужденной манере, как и она, и сейчас пришла ее очередь.

– И поэтому ты явился и расселся здесь, – парировала она. – С единственной целью поведать мне, что я совсем не интересую тебя?

– Нет, черт побери. Обычно я приберегаю подобное для второго свидания.

Ему удалось довольно быстро привести ее в замешательство. Она подняла глаза на него с целью проверить, что он играет в ту же самую игру, а он явно ждал ее взгляда. Черт, тоже. И в то самое мгновение, когда их глаза встретились, Жанин поняла, что он победил.

И не ответила. И это разозлило ее. Плюс еще то, что она вышла из себя по такой причине.

– Роджер, – представился он и протянул ей открытую ладонь.

– Жанин, – сказала она и пожала его руку. У него были большие, сильные руки и британский акцент, который ей не удалось точнее идентифицировать. Ее раздражало, что она обратила внимание и на это тоже.

– И не поэтому, кстати. Просто ты оказалась единственной, кто разговаривал на понятном мне языке.

– Хорошо, если бы я могла сказать то же самое.

Сейчас пришла его очередь открыть рот от удивления. Он улыбнулся, неохотно, но широко, а она вернулась к своему бокалу и заработала себе очко, прекрасно понимая, что матч только начался.

Сорок четыре минуты спустя Жанин вышла в дамскую комнату и увидела себя в зеркале. Она испытывала огромное чувство вины. Она улыбалась. Улыбалась довольной, слегка пьяной улыбкой, и, хуже того, ее щеки горели румянцем. Ей было хорошо. Нет, весело. Она смеялась и удивлялась сама себе и где-то в глубине души ощущала определенный дискомфорт. Альберт должен был появиться в течение получаса или немного позднее, а она стояла и глупо улыбалась веселому мужчине с горой мышц и британским акцентом и перебрасывалась с ним взглядами.

Жанин нетвердой рукой вытащила свой мобильник. Нашла номер Альберта. Открыла новое CMC.

«Я люблю тебя, – написала она. – Мы скоро увидимся».

Однако послание показалось ей слишком фальшивым. Только усилило чувство вины, и она стерла все и начала сначала.

«Я уже выпила два с половиной бокала белого вина. Если ты не придешь в течение четверти часа, сбегу с хорошо тренированным англичанином».

Так было лучше. Она отправила сообщение, бросила последний взгляд в зеркало, и решила не поправлять волосы (не сейчас, не для англичанина, позднее, пожалуй), и повернулась, собираясь вернуться в ресторан.

К ее удивлению, он стоял там. Маленький неохраняемый гардероб перед туалетами был пуст, и множество мыслей успели пронестись у нее в голове. Пожалуй, он устал и хочет уйти домой, наверное, задумал забрать ее с собой. Скорее всего, попытается зажать среди курток в надежде, что она уступит его грубым ласкам в окружении ароматов весеннего вечера, еще хранимых тонкой верхней одеждой, только что появившейся с улицы.

Подобные перспективы, пусть даже чем-то привлекательные на уровне фантазий, в реальности нисколько ее не интересовали, и, абсолютно уверенная в его намерениях, она повернула в сторону, пытаясь проскользнуть мимо него, и заспешила вдоль рядов мягких курток, но он сделал шаг навстречу ей, положил одну руку на плечи. У нее зачастил пульс, она мгновенно протрезвела, спросила себя, что происходит, и резко остановилась.

Удивленная.

Он чем-то уколол ее сзади в шею.

Жанин посмотрела ему в глаза. Он больше не улыбался. И как раз когда она нашла, что сказать, язык перестал ее слушаться.

Тридцать пять минут спустя стеклянные двери открылись, и молодой человек по имени Альберт ван Дийк подошел к метрдотелю и поинтересовался относительно женщины, которая спрашивала Эмануэля Сфинкса.

В тот момент ни Жанин, ни мужчины с бычьей шеей уже не было в Амстердаме.

Хорошо тренированный британец, называвший себя Роджером, сам не знал, почему забеспокоился. Но что-то ему не понравилось, и он подошел к тяжелой двери ее комнаты, постучал.

Уже мысленно сформулировав оправдание. Конечно, для них не было секретом, что за ними наблюдают, и он не должен был объяснять ей, почему хочет знать, чем она занимается, но они получили приказ обращаться с гостями так, чтобы те не чувствовали себя пленниками, а это накладывало определенные ограничения.

Мартин Родригес (так его звали по-настоящему) прекрасно понимал, в чем дело. Организация целиком и полностью зависела от желания этих людей делать то, что от них требовалось. А если не обращаться с ними хорошо, они могли просто пойти в отказ. Или, хуже того, подкинуть неверный результат, предположив, что находятся в руках сил зла, а значит, любая попытка противодействия им только во благо.

Поэтому он и позаботился об оправдании. Вроде как услышал ее крик и постучал просто проверить, все ли в порядке.

Подождал.

Прошло полгода с тех пор, как они привезли ее. И порой он пытался убедить себя, что мужчина, которого она ждала тогда, был настоящей свиньей и он просто оказал ей услугу. Но тем самым откровенно лгал себе, будучи прекрасно осведомленным об этом. Они же исследовали все очень тщательно и прекрасно знали, кто она такая. Ее связывали с тем мужчиной до ужаса гармоничные отношения, а по-свински поступил именно он. Увез ее без объяснения причин, и вообще, какие бы проблемы ни угрожали миру, почему Жанин Шарлотта Хейнс должна была платить за них?

Но жизнь несправедлива, напомнил он себе.

И даже будучи всего лишь винтиком в большом механизме, он знал, что все его действия преследуют исключительно благую цель.

* * *

Когда Мартин Родригес открыл дверь сам, все эти мысли сразу же улетучились из его головы.

Комната оказалась пустой, пусть он и не видел, как она покидала ее.

Десять секунд спустя он по рации передал сигнал тревоги, и сразу началось черт знает что, точно как он и предполагал.

Через несколько сотен метров Вильяму в лицо ударил вечерний воздух, прохладный и освежающий, словно он перевернул пуховую подушку душной и жаркой ночью. Был более поздний час, чем он думал. Уже стемнело. И он понятия не имел, что ждет его впереди.

Он следовал за молодой женщиной вниз по лестницам, по коридорам и по узким проходам, порой узнавая их по совместной прогулке с Коннорсом, но чаще всего и представить не мог, где они находятся, и слепо полагался на дамочку, шествовавшую перед ним, и на ее синюю шайбу, пропускавшую их через запертые массивные двери.

В конце концов женщина провела его вверх по крутой винтовой лестнице, и Вильям решил, что они поднимаются в какую-то башню. Но потом она открыла низкую дверь, и они оказались на широкой каменной террасе, тянувшейся вдоль всей стены здания.

Вильям уже давно понял, что замок, где он находился, довольно большой, но только сейчас ему стало ясно, насколько гигантский он на самом деле. Фасад украшали эркеры, придавая строению более величественный вид, и он, наверное, достойно смотрелся на фоне альпийского пейзажа, среди которого находился и до которого, а значит, до свободы от того места, где они теперь стояли, казалось, было рукой подать.

Но на самом деле от нее и от земли их отделяло огромное расстояние, и Вильям подумал, что, если женщина задумала убить его, терраса просто замечательно подходит для такой цели. Физически он ничего не смог бы противопоставить ей. Она была хорошо тренированной и быстрой, тогда как у него отсутствовало и то и другое.

Но он отбросил эту мысль в сторону. Судя по всему, женщина спасла его от охранников и, скорее всего, являлась таким же пленником, как и он. Во всяком случае, все указывало именно на это.

– Меня зовут Жанин, – сказала она, когда остановилась. – Жанин Хейнс.

Женщина все еще тяжело дышала после пробежки по лестницам и коридорам, но ее голос звучал четко, и, судя по сосредоточенному взгляду, она хорошо контролировала себя.

– Я не знаю, сколько у нас времени. Не знаю, могут ли они видеть и слышать нас, единственно мне известно, что мы с тобой не должны встречаться. И если они узнают, что мы были здесь… Я не знаю, как они поступят тогда, – сказала Жанин. Но ее голос ясно давал понять, что среди всех возможных вариантов не существовало ни одного хорошего.

– Кто они такие? – спросил Вильям.

– Я полагаю, они сказали одно и то же тебе и мне. Организация под эгидой ООН. Возможно, это правда, а может, и нет. Это не важно. Важно, что они лгали мне и будут лгать тебе тоже и что нам надо выбираться отсюда.

Вильям посмотрел на нее:

– Лгать о чем?

– Ты видел тексты, не так ли?

Он колебался.

– Старый ключ? Это же ты нашла его?

Прошло мгновение, прежде чем Жанин поняла, что он имеет в виду. Но покачала головой:

– Я ничего не знаю о шифрах. Это не я.

– Кто ты тогда? Почему ты здесь?

– Вплоть до семнадцатого апреля я занималась научно-исследовательской работой в области археологии и училась в докторантуре университета Амстердама.

Вот черт. Вильям перехватил ее взгляд.

– Клинопись, – сказал он.

– Значит, ты видел тексты.

Это звучало как вопрос, но было констатацией факта. Точно как и его предыдущая реплика.

– Они сделали все, чтобы я не смогла понять, – сказала она. – Я получила их в неправильном порядке. Вдобавок в комплексе с посторонними текстами. И никто не сказал, о чем идет речь, и я была не в состоянии думать, не знала даже, где нахожусь, или почему, или…

Жанин повысила голос, замолчала, когда поняла это, и огляделась. Никаких звуков, кроме шума природы. Они не могли слышать их.

– Как долго ты находишься здесь? – спросил он.

Она колебалась. Не знала, есть ли у них время. Но кивнула, изложила ему короткую версию. Она начала публиковать свои статьи еще будучи студенткой в Сиэтле. Получала стипендии за работы по древним письменностям. Переехала в Амстердам, чтобы заниматься научной работой, ради жизни, которую любила, с кошкой и балконом с литой решеткой и с видом на маленькую площадь, а потом все стало черным, когда она, однажды проснувшись, оказалась здесь. С тех пор прошло уже семь месяцев.

– А ты? – спросила она.

Вильям кивнул.

– Та же история, – сказал он. За исключением того, что он не любил свою жизнь, естественно, плюс у него была аллергия на кошек. Но он предпочел не распространяться об этом сейчас.

– Я слышала, как тебя привезли, – сообщила она. – Слышала вертолет. Знала, что прибудет кто-то новый.

– В каком смысле новый?

Жанин попыталась найти нужную формулировку. Но это было слишком сложно, и она не знала, как ей начать и сколько времени в их распоряжении. Покачала головой, постаралась привести в порядок мысли. Разговор мог пойти в ненужном направлении, а чтобы успеть рассказать все, известное ей, требовалось зайти с правильной стороны.

Но Вильям сам нарушил молчание. Уточнил свой вопрос:

– Почему я здесь?

И она посмотрела ему в глаза. Посчитала, что легче ответить.

– Просто той, которая была здесь до тебя, больше нет.

Охранник, до этого дремавший стоя перед дверью рабочей комнаты Вильяма, сейчас выглядел бодрым как никогда. Он бегал по коридорам и заглядывал в каждый проход, попадавшийся ему на пути, но Вильям как сквозь землю провалился.

И он ничего не понимал. Прошло всего несколько минут с тех пор, как он получил сигнал об исчезновении девчонки, смазливой американской ученой, и только успел позлорадствовать по поводу прокола Родригеса и подумать о том, как все могло произойти.

А сейчас сам носился как заведенный и понимал еще меньше. Судя по всему, старый пень тоже исчез. Выбрался наружу через запертые двери, прошел без кодового ключа, и даже сигнализация не сработала, а он знал, что это невозможно, но все равно случилось. Охранник громко выругался и продолжил забег по всем закоулкам, которые уже посещал, по-прежнему лелея надежду, что ему не придется рапортовать о пропаже и его объекта тоже.

Когда Франкен вызвал его по рации и спросил, где находится Сандберг, он подумал, что у него больше нет выбора.

На несколько этажей ниже, под землей, Эвелин Кейс уже начала отсматривать материал согласно правилам, в создании которых ее самой пришлось принимать участие.

На стене перед ней установленные в ряд телевизионные экраны показывали картинки с камер наблюдения, и, прогоняя записанный с них материал в ускоренном режиме, она пыталась отыскать малейшие признаки постороннего движения.

Хотя уже знала, что не найдет ничего. Они располагали слишком малым числом камер, да и те стояли совсем в других частях замка. Она была очень зла и имела на то полное право. Все же прекрасно представляли, что система безопасности практически не работает, когда навязали ей командование ею.

Она твердила об этом снова и снова, но ничего не менялось. Она предупреждала о катастрофе задолго до того, как произошла первая, и все равно они ничего не сделали. А сейчас снова наступили на те же грабли, и все только бегали и удивлялись, как такое вообще могло случиться.

Да элементарно, они ведь не заткнули дыры.

Это могло случиться, поскольку здание не было предназначено для того, что происходило в нем в последние годы, опять же данная система устанавливалась не для наблюдения за пленниками, а с целью предотвратить проникновение в замок незваных гостей снаружи.

Также это могло случиться, поскольку ни один дьявол не хотел вкладывать деньги в безопасность. Как будто их по-прежнему берегли для чего-то другого.

– Скажи, что ты видишь, – буркнул Франкен за ее спиной.

Он произнес это настолько быстро, что слова, казалось, состояли из одних согласных, машинально вцепился руками в спинку ее стула и переводил взгляд с экрана на экран в надежде, что Кейс знала то, чего он сам видеть не мог.

Но она не сказала ничего. Только смерила его холодным взглядом и кивнула в направлении экранов. Он понимал проблему столь же хорошо, как и она.

На верхних этажах охранники бегали по всем коридорам с целью убедиться, что Хейнс и Сандберг каким-то волшебным образом не оказались в их секторах. И все равно только в отдельных случаях Эвелин и Франкен могли видеть кого-то на экранах перед ними. Им требовалось перекрыть пространство в тысячи квадратных метров, и всего-то несколько камер делало это. Вероятность увидеть что-либо с их помощью приближалась к нулю.

– Они в любом случае не выйдут наружу, – сказал он.

И увидел ее взгляд.

– Мы сделали определенные усовершенствования с тех пор.

Эвелин не ответила, и он знал почему. Она была права. Им требовалось усилить меры безопасности. Но когда? Время уже работало против них. Как они могли отдать приоритет чему-то, не двигающему проект вперед?

Им оставалось только надеяться, что катастрофа не разразится до того, как охранники найдут беглецов. Где-то ведь они находились, и в любом случае уж точно не могли выбраться наружу. Но все равно он слышал в своих наушниках только потрескивание, и охранники рапортовали один за другим, что их сектор пуст. И ни одна из запертых дверей не стояла открытой. Их гостей нигде не было. И, судя по всему, они превратились в дым.

Франкен размышлял.

Он не хотел быть фаталистом.

Знал, что по всем признакам крах неизбежен, но отказывался это принять. Где-то они явно дали промашку, ведь существовал какой-то способ все поправить, не следовало опускать руки даже в такой ситуации.

Ведь если он изначально ошибся, не стоило все и затевать.

Но он не успел додумать свою мысль до конца.

– Франкен?

Он открыл глаза. Перед ним сидела Кейс и смотрела на него с удивившей его энергией.

– Дженифер Уоткинс, – сказала она.

Он не понял. Она кивнула на экран компьютера перед собой. На нем красовалась бесконечная вертикальная таблица, цифры и время и еще несколько цифр, и понадобилось несколько секунд, прежде чем он понял, что видит.

Данные по проходам. Какие электронные ключи открывали какие двери и когда.

– При чем здесь с Дженифер Уоткинс? – спросил он, опасаясь, что уже знает ответ.

– Она двигается.

Во всех закутках по всему замку охранники услышали слова Эвелин Кейс в своих наушниках. Они остановились и обратились в слух. Ждали реакцию Франкена.

На мгновение воцарилась тишина. Потом она растянулась еще на мгновение.

– Что значит двигается? – спросил он наконец. Спокойно. Владея собой.

– Она прошла через семь дверей только сегодня.

Это был ответ Кейс, и на своем этаже Родригес сразу же понял, о чем идет речь. Но ничего не сказал, стоял молча, ждал слов Франкена. Он знал, что будет.

– Черт побери, – выругался тот по рации.

Продолжения не последовало. Но Родригес уже достал свое оружие из кобуры. Он командовал охранниками, и именно от него требовалось сейчас взять инициативу на себя. Он плотнее прижал наушник к уху.

– Какую дверь она прошла последней?

* * *

Жанин Шарлотта Хейнс работала за каменными стенами замка уже несколько недель, когда встретилась с Дженифер Уоткинс в первый раз.

Недели получились крутые. И Жанин сломалась. Она перестала есть, не справлялась с работой, и в результате руководство решило приставить к ней Уоткинс в качестве моральной поддержки и помощи.

И это сработало, пусть и не сразу. Но Дженифер оказалась хорошим слушателем и имела в своем багаже более двадцати лет жизненного опыта. Уоткинс смогла разговорить Жанин, и, даже если не имела права сказать ей, почему они находятся здесь и чем точно занимаются, Жанин постепенно удалось снова отыскать смысл своего существования.

Сейчас она посмотрела на Вильяма.

– Только спустя много времени я поняла, что Уоткинс была одной из них, – сказала она. – А не пленницей, как я. Она знала много такого, о чем не хотела рассказывать или, возможно, не могла, откуда мне знать. Но я нуждалась в ней. Она стала частью моего бытия, и в конце концов я просто уступала и переставала задавать вопросы, когда она просила меня об этом. Мы стали друзьями. Не равноправными, конечно. Но друзьями.

Потом Жанин надолго замолчала. Вопрос висел в воздухе, но она ждала, когда Вильям сам задаст его.

– Что случилось?

– Она боялась, – сказала Жанин, посмотрела на Вильяма. – Она пришла ко мне в комнату среди ночи. Или, точнее, стояла снаружи. Мне нельзя впустить ее, сказала она, и мы остались каждая со своей стороны двери, и она предупредила меня, и…

Жанин прервалась, покачала головой. Не было смысла рассказывать все, особенно принимая в расчет, как мало она понимала сама.

– А потом Уоткинс исчезла. Через неделю.

– И сейчас я здесь, чтобы заменить ее?

– Она была математиком. Работала с шифрами.

Жанин сказала это прямо и просто и ждала его реакцию.

И Вильям кивнул. Ты права, означало это. Он здесь на замену ей.

Вильям почувствовал, как силы частично покинули его. Пожалуй, целая очередь стояла за его спиной, и, наверное, они были готовы заменить его тоже, если он не справится с тем, что им требовалось от него.

– Что им надо? – спросил он наконец.

– Я не в курсе. Сначала я знала только про клинописный текст. И думала, это, наверное, историческая находка, археологическая сенсация, нечто, способное перевернуть всю историю человечества, то, что стоило прятать и держать в секрете, я не знаю. – Она пожала плечами. – И дело, пожалуй, не в том, что Дженифер оказалась слишком близко ко мне, просто мне в конечном счете удалось к двум прибавить два. Откуда мне знать. Но наверное, именно этого она и хотела.

– Что ты поняла?

Пауза. Она засунула руку в тонкий карман у себя на бедре, достала оттуда свернутый листок бумаги, развернула, протянула ему.

Вильям взглянул на него. Он был заполнен клинописью.

– Мне жаль, – успел он сказать. – Это мне ничего не говорит.

Когда она перевела дух, было слишком поздно, чтобы успеть ответить.

Пожалуй, темнота заставила их почувствовать себя в безопасности. Вероятно, злую шутку сыграла возможность разговаривать с кем-то, стоять напротив другого человека, мучимого теми же вопросами и тем же беспокойством, и давать свободу мыслям, которые постоянно крутились в голове и давили на мозг, если не находили выхода.

Или просто-напросто охранники двигались вверх по узкой каменной лестнице в полной тишине, абсолютно неслышимые за толстой дверью, находившейся позади них.

Вильям и Жанин все еще стояли на террасе, невидимые со стороны двери, когда шум открывающегося замка нарушил тишину вдалеке.

– Ты боишься высоты? – спросила она и не стала дожидаться ответа.

Прежде чем Вильям успел среагировать, взяла его за руку, потянув за собой подальше от двери, мимо изгибов стены и всевозможных выступов с внешней стороны фасада, и Вильям последовал за ней, беспокоясь о том, что терраса в конце концов закончится и сделает ее вопрос актуальным. Босые ноги Жанин касались каменного пола почти беззвучно, и Вильям пытался двигаться в одном ритме с ней и шагать так, чтобы каблуки производили как можно меньше шума, а совсем рядом с ними тянулась пропасть, остававшаяся столь же ужасающе глубокой, сколь бы долго они ни бежали.

Потом она резко остановилась. Строго посмотрела ему прямо в глаза.

– Двумя этажами ниже находится окно. Смотри на меня и делай точно как я.

Секунду спустя Жанин перемахнула через край.

Вильям успел подумать, что сейчас она умрет.

Но ничего подобного не случилось.

Она не впервые спускалась этим путем, понял он. Не единожды искала, на что может встать или где держаться, дотягивалась до выступов и выбоин в стене, училась с их помощью спускаться до узкого карниза, который этажом ниже шел вдоль фасада. Там она остановилась на полпути к указанному окну.

Кивнула ему: твоя очередь.

Сначала Вильям понял, что все еще не ответил на ее вопрос и что ее особенно и не интересовал его ответ.

В противном случае он сказал бы «да». Как бы ни велико было его желание покончить с собой, он не испытывал особой радости от перспективы свалиться в бездну.

Одновременно он слышал приближавшийся топот ног по полу террасы.

А увидев лучи фонарей охранников, шарящие по камням у выступа, который они только-только миновали, решил, что высота в любом случае не так опасна.

11

Вильям шагнул в окно двумя этажами ниже, и уровень адреналина в его крови был настолько велик, что, даже свалившись вниз, он наверняка не заметил бы этого.

Ведь его тело полностью приготовилось к смерти.

Он попытался запомнить те немногочисленные перемещения, при помощи которых Жанин добралась до карниза. В ее исполнении все это выглядело совсем просто, но Вильяму не приходилось видеть полосу препятствий уже несколько десятилетий, и карабканье по стене не становилось проще ни от осознания опасности, подстерегавшей далеко внизу, ни от шума охранников, приближавшихся наверху по террасе. Несколько раз он терял захват, потные руки выскальзывали из неглубоких щелей между камнями, но в последнюю секунду ему все-таки удалось за что-то зацепиться, и он оказался на узком выступе рядом с Жанин.

Теперь им осталось спуститься под карниз, и это оказалось более трудным делом. И даже если сейчас они имели то преимущество, что их не могли видеть сверху, им уже негде было опереться снизу, и там их ждала только вертикальная стена и увеличившаяся опасность сорваться в бездну.

Однако времени на сомнения у них не было.

Жанин продолжила путь вниз, дала ему сигнал идти следом за ней, и он, дрожа от возбуждения (а может, и страха), сделал, как она сказала. Заставил пальцы искать малейшие впадины и трещины, на которые она показывала ему. Было холодно, но его рубашка насквозь промокла от пота, и каждый раз, отпуская захват и вынуждая тело парить в подвешенном состоянии, пока рука или нога не находили новое временное спасение, он в душе давал самые разные обещания всем земным и небесным силам принять любые кары и измениться к лучшему, лишь бы ему удалось спуститься целым и невредимым.

Когда Вильям наконец увидел протянутую ему руку Жанин, он сразу схватился за нее и позволил ей втянуть его в каменную нишу, где она сидела скрючившись. А потом он довольно долго сам сидел неподвижно рядом с ней, словно любое движение все еще могло привести его к падению в черную пустоту.

Она посмотрела на него и не смогла сдержать улыбку.

– Живя в Неваде, я занималась скалолазанием и даже принимала участие в соревнованиях. Я говорила об этом?

– Пошли внутрь, – сказал он просто.

Жанин дружелюбно взяла его за плечо. Мы справимся – означал этот жест.

– Бумага, которую я дала, у тебя?

Он с трудом заставил себя пошевелиться, направил руку к карману брюк, чтобы вернуть скомканный листок с клинописью. Жанин взяла его, просунула в щель в окне и открыла тонкий крючок с его внутренней стороны.

А секунду спустя они шагнули в длинный холл и опустили ноги на холодный, покрытый листовым железом пол. И в то время как Жанин закрывала окно за ними, догоняла его и показывала в сторону освещенного прохода, он успел мысленно пробежаться по опрометчивым обещаниям, данным несколько минут назад, и с надеждой подумал, что, возможно, ему удастся выполнить их когда-то в будущем.

Коридор, по которому они сейчас торопливо двигались вперед, отличался от тех, где он побывал ранее.

Вильям явно уже запутался, даже не мог решить, выше или ниже своего этажа находится, но у него не вызывало сомнения, что эта часть здания используется для каких-то других целей. Люминесцентные светильники на потолке и металлическое покрытие на полу, с обеих сторон в холл выходили большие обшарпанные двери из покрашенных зеленой краской стальных листов, и в определенном смысле он мог сейчас находиться где угодно во всем мире, слишком уж многие помещения определенного типа выглядели так двадцать-пятьдесят лет назад.

Однако не вызывало никакого сомнения, что Жанин уже бывала здесь раньше.

Она шла быстрым шагом к ей одной известной цели, и он не мог не восхититься ее знанием местной географии. Каким-то образом ей удалось раздобыть электронный ключ (надо не забыть спросить ее об этом, подумал он), и она явно поставила перед собой такую же задачу, как и он: постепенно хорошо изучить замок, найти слабости и недостатки в его системе безопасности, а потом попытаться выбраться отсюда.

Но сейчас реализация ее замысла висела на волоске. Сработал сигнал тревоги. Охранники шли за ними по пятам, и вряд ли стоило сомневаться, что при любом варианте развития событий, если они доберутся до них (когда доберутся до них, поправил он себя), у них уже не останется шансов пойти на второй круг.

В конце коридора путь им преградила современная железная дверь, перерезавшая поперек старый каменный коридор, и снова с электронным замком, чей датчик находился по соседству.

Но на этот раз красный светодиод отказался уступать место зеленому, когда Жанин прижала шайбу к приемному устройству, как много раз ранее на пути к террасе. Реакцией стал только протестующий щелчок. Как бы с сожалением сообщивший о наличии проблемы.

Она попробовала снова. То же самое. И снова. А когда она повернулась к Вильяму, он увидел ужас в ее глазах.

Внизу, в подвале Кейс чуть не пропустила помеченные красным цветом строчки, перемещавшиеся на экране компьютера перед ней.

Она приказала программе предупредить, как только ключ Уоткинс прикоснется к какому-нибудь замку, и, когда Жанин попыталась открыть дверь в коридоре, время, как обычно, высветилось на мониторе красным цветом и замигало, привлекая к себе внимание.

Но Кейс была увлечена бурной дискуссией с Франкеном.

Она не смогла больше сдерживаться.

Повторила давно известное всем, просто посетовала на нехватку камер, и все равно Франкен прорычал в ответ, что вряд ли стоило обсуждать подобные проблемы именно сейчас. А потом их обоих как прорвало, и они выплеснули друг на друга свое недовольство по поводу камер и всего другого, что не работало.

И как раз тогда строчки о действиях Жанин побежали по экрану.

Шаг за шагом, все ниже по списку в такт с тем, как информация о других замках и ключах отпирала их сверху.

Только когда до их исчезновения осталась какая-то секунда, Кейс повернулась и увидела красные строчки в самом низу. И внезапно ссора закончилась.

В качестве первой меры она предупредила охранников.

И только секунду спустя поняла, через какую дверь беглянка попыталась пройти.

И когда во второй раз связалась с охраной, слишком явные нотки ужаса пробивались в ее голосе.

* * *

Когда первые звуки бегущих ног эхом отдались с другой стороны железной двери, невозможно было решить, как далеко они находятся. Единственное не вызывало сомнения: они принадлежали не одному человеку, и у Вильяма и Жанин осталось всего несколько секунд, прежде чем они окажутся лицом к лицу с теми же самыми охранниками, встречи с которыми им совсем недавно удалось избежать с огромным риском для жизни.

Они находились в запертом коридоре. За углом с другой его стороны пара дверей вела в маленькие лишенные окон комнаты, похожие как две капли воды. Пожалуй, старые склады, или тюремные камеры, или какие-то служебные помещения. В любом случае они представляли собой тупик, и не впервые побывавшая здесь Жанин прекрасно знала, что от них им не будет пользы.

Позади них находилось окно, путь назад в пустоту. А перед ними стальная дверь, отказывавшаяся пропускать их вперед. Ситуация выглядела безвыходной.

Вильям огляделся. Из трех плохих вариантов требовалось выбрать наилучший.

– Что в комнатах? – спросил он.

– Ничего, – сказала она.

– Можно их запереть изнутри?

На это она не смогла ответить.

Вильям не знал, на что надеялся, но они не могли просто оставаться на месте. Он схватил Жанин за руку, потянул дальше от запертой двери, быстрым шагом направился к железным дверям в холле.

Страх почти парализовал ее сейчас, топот ботинок приближался снаружи, и Жанин позволила ему взять командование на себя, вести ее, а сама тем временем не сводила со светодиодов взгляд. Скоро должен был загореться зеленый, охранники найдут их, и все ее завоевания последних месяцев оказались бы тогда потерянными.

Она выглядела уже примирившейся с судьбой, когда Вильям открыл первую дверь.

Втолкнул ее в комнату.

И в то самое мгновение, когда дверь закрылась за ними, светодиод поменял цвет.

* * *

Когда Вильям позднее спрашивал себя, что, собственно, он надеялся найти с внутренней стороны, у него не было ответа. Пожалуй, он ни о чем особенно не задумывался. Но скорее всего, даже если какие-то мысли и крутились в его голове, они сразу поблекли в тени того, что случилось на самом деле.

Только толстое плексигласовое стекло помешало женщине схватиться за них.

Невидимым препятствием оно остановило ее руку на половине движения с таким шумом, что Вильям и Жанин отпрянули в сторону, развернулись и встретились с ее глазами, смотревшими на них с другой стороны прозрачных в сантиметр толщиной стен.

Ей могло быть за пятьдесят, но и гораздо меньше, это трудно было понять при мысли о том, в каком состоянии она находилась. Ее светло-серую кожу покрывали капельки пота, глаза были полузакрыты, но она явно прилагала максимум усилий, чтобы остаться в сознании, волосы слиплись у нее на лбу во влажную тонкую веревку.

Она лежала как бы в гробу из оргстекла, кувезе для взрослых посередине маленькой комнаты, освещенной тонкими и короткими люминесцентными лампами, словно кто-то положил ее спать в забытом террариуме.

Ее рука еще оставалась около стекла. Она едва дышала.

Но потом сила тяжести победила, и ее тонкие пальцы вернулись на матрас. Красный след на стекле остался единственным свидетельством ее попытки контакта, показывая, как рука скользила назад в положение, где она до этого безжизненно покоилась на пропитанной потом и испачканной кровавыми пятнами простыне.

– Дженифер.

Это сказала Жанин. Практически прошептала, но все равно в кромешной тишине ее реплика прозвучала столь же громко, как и удар по стеклу нескольку секунд назад, и Вильям повернулся и посмотрел на Жанин. Она стояла, приклеившись взглядом к аквариуму перед ними. Но не произнесла больше ни слова. Только покачала головой, будто отказывалась верить тому, что видела.

И тишина жутко затянулась, пока женщина, которую по-прежнему звали Дженифер, но которой явно не долго оставалось носить это имя, не заставила себя повернуть голову и не встретилась глазами с Жанин.

– Беги, – сказала она, что стоило ей огромного напряжения. Она практически не говорила. Просто шевелила губами и выдохнула единственное слово с огромным трудом.

– Что они сделали с тобой?

Женщина закрыла глаза. Ей осталось немного.

– Беги, – сказала она снова, а потом: – Сейчас.

Она произнесла это с опущенными веками. Не шевелясь.

– Дженифер? – позвала Жанин. Но не последовало никакого ответа. – Дженифер!

Ничего не случилось.

Дженифер не открыла глаза.

Даже когда Жанин принялась стучать по стеклу, все громче и громче. И даже когда она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться, и отвернулась, только бы не видеть больше ненавистного стекла.

И даже секунду спустя, когда дверь в коридор открылась от удара. Щепки от ее коробки закружились вокруг них, и они оказались в окружении восьми мужчин, старавшихся держаться от пленников на приличном расстоянии. Все в белых респираторах и в одноразовых перчатках, они сжимали автоматы и кричали, приказывая им стоять абсолютно неподвижно.

Бегство закончилось.

Вильям и Жанин точно выполнили приказ. Сделали, как им сказали. Не двигались, в то время как бравые парни осыпали их вопросами. Где они были? Какими путями шли? Что видели и трогали? И все это встревоженными, немного испуганными голосами. И каждый раз, когда они начинали шевелиться или смотрели друг на друга, стволы автоматов поднимались в их сторону и напоминали им, что малейшая попытка сопротивления закончится очень плохо.

Потом наконец охранники попятились из комнаты, по-прежнему направляя оружие на двух пленников. Держа все ту же дистанцию. Кивками приказали им выйти наружу и идти по коридору назад, в том же направлении, откуда они пришли.

И они беспрекословно сделали то, что им сказали.

Оставили комнату.

И медленно начали удаляться от нее.

Тяжелая дверь с разбитой коробкой с шумом закрылась за ними.

А женщина в стеклянном саркофаге, которую звали Дженифер Уоткинс, давно перестала дышать.

12

Если бы Франкен сфокусировал взгляд, он увидел бы свое лицо, отражавшееся в стекле перед ним. Увидел бы беспокойство в собственном взгляде, морщины вокруг рта, всегда становившиеся глубже, как только новые волнения обрушивались на него: борозды, расходящиеся в стороны по уже покрытому трещинами пейзажу, под прямым углом от его плотно сжатых губ.

Но у Франкена хватало о чем думать помимо собственной внешности. И он сконцентрировался на гораздо большем расстоянии, по другую сторону защитного стекла, в большой даже чересчур хорошо освещенной комнате.

Прозрачная перегородка была больше сантиметра толщиной, далее шло пространство с абсолютным вакуумом, а после него еще одна перегородка из такого же толстого особо прочного стекла, как и первая. Сделанные таким образом окна могли противостоять чему угодно. При их изготовлении использовали то же самое кварцевое стекло, что и в космических челноках, а все перемещения происходили через атмосферный шлюз, также специально заказанный у одного из поставщиков НАСА. И все равно, подумал он, им не удалось сохранить все внутри.

Его взгляд скользнул по длинным рядам коек. Но он не стал считать количество тел в различных стадиях на пути к мучительной смерти. Не пытался определить, сколько еще живы, а сколько находятся на грани.

Он же спасал их, уговаривал Франкен самого себя.

Большинство ведь получили более сносную жизнь, тепло, и еду, и защищенность, и интеллектуальный стимул, тогда как многие из них уже давно умерли бы, если бы не лежали здесь. То, через что они проходили, стало ценой, которую они сами выбрали заплатить. Пожалуй, не зная о последствиях. Во всяком случае, не зная полностью, но выбор ведь оставался за ними. И в то время как его глаза продолжали странствовать меж запятнанных кровью простыней, Франкен избавился от появившегося неприятного чувства с помощью обычной для него убежденности. Или, по крайней мере, в привычной манере попытался достичь ее, чтобы заглушить угрызения совести.

Использовал обычное оправдание.

Когда надо спасать мир, приходится жертвовать отдельными индивидуумами.

Это была его мантра, и он поступил как всегда: повторял ее про себя, пока сам не поверил в это.

В конце концов взгляд Франкена закончил свое странствование. Молодая женщина, медленно двигавшаяся между кроватей там, по другую сторону стекла, почувствовала его на себе и посмотрела в сторону генерала из-за запотевшей пластиковой защиты лица. Она была одета в толстый полностью герметичный наряд из специальной белой, синтетической ткани, под которую был закачан воздух под избыточным давлением, чтобы в случае отверстия или другого повреждения в нем он устремился наружу (а не наоборот) и дал ей хоть какой-то шанс выбраться, пока еще не будет слишком поздно. Ее глаза были пустыми, почти бесчувственными, но Франкен знал, что у него они такие же. Это был единственный способ выдержать.

Она остановилась около одной из кроватей по другую сторону защитной перегородки. Простыни были чистыми. У человека, лежавшего под ними и спавшего под действием препаратов на спине, щетина только-только начала проявляться на лице. С большого расстояния он все еще выглядел здоровым. И Франкен в душе надеялся, что все так и обстоит.

Не ради мужчина. Не ради себя самого.

А ради всех других.

Женщина немного задержалась у его кровати. Сделала то обычное, что и у всех иных, мимо кого она проходила. Сняла показания с аппарата, стоявшего по соседству. Сердечный ритм, температуру, насыщенность крови кислородом. Подняла покрывало, осмотрела тело. Ощупала кожу в поисках характерных изменений. А Франкен ждал. Дал ей необходимое время.

В конце концов она посмотрела на него снова.

И как только их глаза встретились, надежда сразу оставила генерала.

Охранники, стоявшие в другом конце коридора, имели защиту глаз и дыхательных путей, а также куртки и брюки из шуршащего пластика, тщательно зашнурованные на каждом стыке. На руках у них были резиновые перчатки, но все равно они избегали прикасаться к ним, гнали Жанин и Вильяма вперед при помощи слов и жестов.

Они миновали атмосферный шлюз и оказались в холодной до ужаса комнате.

Люминесцентные лампы на потолке. Стены и пол покрыты железными листами.

Это могла быть бойня. Или морг. Проложенные в полу желоба сходились вместе в одном углу и заканчивались в сливном отверстии. И из всего прочего там находилась только система, напоминавшая спринклерную, где пара труб спускалась к кранам на одной из стен.

Вильям слышал, как Жанин дышит рядом, и посмотрел на нее. Она приклеилась взглядом к стене напротив них. Таращилась на нее пустыми глазами, дрожала от нервного возбуждения, но старалась удержать эмоции при себе.

Только сейчас Вильям понял, насколько она напугана.

В отличие от него ее никогда не готовили к подобным ситуациям. Ей не приходилось проходить тренировки, где отрабатывалось поведение при допросах, в заключении или в критических ситуациях, и сейчас она не знала ничего о том, чего им ждать.

Он хотел что-нибудь сказать ей. Но никакие слова сейчас не помогли бы, и им оставалось только следовать за охранниками, стараться не перечить им, ждать и смотреть, что случится. И Вильям последовал примеру Жанин и сжал зубы.

Они получили приказ остановиться посередине комнаты и сделали это.

Ждали. Слышали, как мужчины, стоявшие за их спинами, отошли назад и встали на большом расстоянии вдоль стен. А потом им сказали раздеться.

Рядом с ним стояла Жанин, которой и без этого было ужасно холодно. Она колебалась. И Вильям начал первым.

Он расстегнул свою одежду, стащил ее, бросил прямо на пол, и в конце концов Жанин последовала его примеру, пока они не остались нагими рядом друг с другом, с взглядами, направленными прямо вперед, чтобы не делать ситуацию еще более неприятной, чем она уже была.

Потом им приказали подойти к стене. Положить руки на нее, стоя спиной к мужчинам. Послышался звук волочения шланга по полу.

– Закройте рот и глаза и постарайтесь не дышать, – сказал кто-то, а потом их спины взорвались от боли.

Струя, ударившая по ним, была по-настоящему горячей, а напор столь сильным, что Вильям с трудом удерживал равновесие, и колющая боль расползалась по телу по мере того, как жидкость попадала на них и стекала на пол.

Жидкость, поскольку это была не вода. Она пахла алкоголем и хлоркой, и, пожалуй, йодом, и чем-то еще, но, о чем бы ни шла речь, концентрация была неслыханно высокой. И только когда струя опустилась вниз на его ноги, Вильям осмелился дышать, чуть приоткрыть глаза и увидел, как дезинфицирующее средство течет по его икрам. Его ручейки закручивались в водовороты у подошв, пробегали мимо меньших по размеру, но более мускулистых ступней Жанин, а потом устремлялись дальше, пока не исчезали под слоем вонючей пены, плотной и непроницаемо белой, с коричневыми полосками йода по краям, которая в неистовом хороводе кружилась вокруг сливного отверстия.

Затем им приказали повернуться. Когда струя снова поднялась вверх и жгучая боль распространилась по грудной клетке, он с такой силой сомкнул веки, что даже задумался, сможет ли открыть глаза снова.

Все это продолжалось приблизительно минуту, а когда наконец прекратилось, им приказали перейти в следующую комнату.

Они шли один за другим. Сначала Жанин, Вильям позади нее, и он не смог удержаться и обратил внимание на ее спину, темно-красную от дезинфицирующего средства, но хорошо тренированную, с прилично развитой мускулатурой, но спохватился и заставил себя сфокусировать взгляд перед ней, далеко впереди, уже в глубине комнаты, куда они направлялись. Ему пришло в голову, что если Жанин находилась здесь уже семь месяцев, то, наверное, продолжала тренироваться и после приезда сюда, и его заинтересовало, занималась ли он этим тайком в своей комнате, или организацию, в плену которой они находились, подобное по какой-то причине устраивало.

Комната, куда они вошли, выглядела не более приветливо, чем предыдущая. Ее стены были покрыты кафелем, а на потолке вдоль одной длинной стены висели трубы, заканчивавшиеся большими душевыми насадками. Каждый душ окружал шатер из толстой прозрачной пластиковой пленки, с крышей и полом из того же материала. Он закрывался на молнию с передней стороны, и в нем вполне хватало места для одного человека.

Они оказались каждый в своем шатре. Им приказали вымыться с помощью средства, находившегося в емкостях с внутренней стороны шатра. Волосы, все складки на коже и даже те части тела, которые географически были расположены таким образом, что до них невозможно дотянуться. Мягкая пена слегка сглаживала ощущения. Но обожженная кожа уже стала настолько чувствительной, что требовались дни для возвращения ее в нормальное состояние, и любая капля воды, падавшая из душа, колола, как грифель остро заточенного карандаша. Чем бы их сейчас не опрыскивали, он не сомневался, что у Союза по борьбе с астмой и аллергией нашлась бы пара возражений.

Вильям смыл с себя остатки пены и продолжал стоять под потоками воды, заставляя их омывать его снова и снова, словно не осмеливался поверить, что опасность уже позади.

Он никак не мог забыть женщину в стеклянном ящике.

С чем они соприкоснулись?

Сибирская язва? Лихорадка Эбола?

И что Жанин хотела рассказать, но не успела?

Он бросил взгляд в ее сторону.

И сразу обнаружил, что она смотрит на него. И сначала хотел отвернуться, с невинной миной отвести глаза к стене, словно кафель оказался ужасно интересным, к его удивлению.

Но ее взгляд привлек его внимание. То, как она смотрела на него. Все ее нагое тело было повернуто к стене перед ней, как бы в знак того, что оно занято мытьем и ничем другим, но глаза искали его глаза, целенаправленно, исподтишка, с такой силой, что ему стало интересно, как долго она стояла так, если сознательно пыталась заставить его почувствовать призыв, посмотреть на нее.

Так, наверное, все и было. Она стояла долго. Не спуская с него взгляда, старалась что-то ему сказать.

Он посмотрел на нее.

Незаметно, в то время как его тело продолжало принимать душ. Жанин делала то же самое. Наклонив голову, чтобы охранники не видели ее лица. Но красноречивее слов говорили ее глаза.

Стена.

Похоже, именно это она пыталась сказать.

Стена перед ней.

Вильям посмотрел на кафель, не зная, что она имела в виду. Но увидел только его. И еще вертикальную трубу и больше ничего.

Он снова посмотрел на Жанин, еле заметно наморщил брови. Что ты имеешь в виду? Она снова переместила взгляд к стене. Там. Смотри куда и я. Там.

Он не понял. Что она видела?

Попытался понять.

Сзади зашевелился кто-то из охранников, и они оба среагировали на звук.

Просто дали отдохнуть глазами, без всякой цели смотря перед собой, продолжали обливаться теплой водой, ждали, проверяя, не разоблачили ли их.

Уголком глаза Вильям видел, как один из охранников приближался к ним. Он постучал рукой по пластиковой оболочке душа Жанин и знаками показал ей заканчивать. Расстегнул молнию на ее шатре, дал ей полотенце, приказал вытереться насухо и только потом выйти наружу.

Она сделала, как ей сказали.

Бросила последний взгляд на Вильяма. Но увидела только его затылок.

Жанин пыталась послать ему сообщение, но он не понял, а сейчас она не знала свою дальнейшую судьбу.

Пожалуй, все было слишком поздно.

Наверное, она упустила шанс.

Катастрофа приближалась, и ей не удалось ничего сделать.

Она покинула душ и оставила послание за своей спиной.

Только когда охранники увели ее, Вильям увидел, что Жанин имела в виду.

На запотевшей стенке ее палец написал четыре буквы. Короткое сообщение. Которое вот-вот должно было исчезнуть по мере того, как капельки пара сливались вместе и стекали вниз.

AGCT.

Вот и все, что было там.

Вильям посмотрел ей вслед, но она находилась к нему сейчас спиной. Они завернули ее в толстое полотенце, вывели из комнаты, по-прежнему не прикасаясь к ней, через дверь и направо по коридору.

Их взгляды встретились на мгновение. Слишком короткое для общения, и он заметил страх в ее глазах, когда она исчезала из его поля зрения, перед тем как тяжелая дверь закрылась за ней. Страх не по поводу ее ближайшего будущего. А из-за того, что он не увидел ее послание.

Но он ведь прочитал его. Хотя и не понял смысл.

AGCT.

Аденин, гуанин, цитозин, тимин.

И что?

Вильям закрыл глаза. Теплая вода продолжала омывать его тело, в то время как он заставлял себя думать.

Азотистые основания нуклеиновых кислот. Четыре краеугольных камня ДНК. Вряд ли ведь Жанин имела в виду что-то иное, но почему написала их, почему захотела, чтобы он увидел это?

Он заставлял себя сосредоточиться. Попытался избавиться от страха, связанного с тем, что они, возможно, заразились, вытеснить из головы неприятный осадок от увиденного.

Больная женщина. В карантине.

ДНК.

Вирус.

Именно это она пыталась рассказать?

Генетическая мутация? В таком случае снова: и что?

Вильям не продвинулся дальше, прежде чем мужчины вернулись.

Они остановились перед шатром Вильяма. Приказали ему выключить воду, насухо вытереться внутри, как Жанин сделала до него.

Серьезность в их глазах испугала его. Они боялись. И когда вели его оттуда, с защитными масками на лицах, в резиновых перчатках, чтобы не касаться его тела, не только холод в коридоре заставлял его постоянно дрожать.

В комнате по-прежнему царила полная тишина, когда дверь за спиной Франкена открылась и вошел Коннорс. Франкен остался стоять неподвижно, даже не поднял на него глаз. Во-первых, он уже по шагам знал, кто пришел, а во-вторых, сомневался, что его взгляд был таким сосредоточенным и уверенным, как он бы хотел. Словно для кого-то являлось секретом то, что все они чувствовали. Как будто неприятное, даже бесчеловечное решение принимается просто небрежным кивком, а потом о нем уже никто не задумывается, словно речь шла о сущей безделице.

Коннорс встал рядом с ним. И тоже посмотрел по другую сторону прозрачной перегородки. А потом они стояли молча, двое мужчин в генеральской форме, слушали шум кондиционера и не шевелились, словно оба считали, что, пока они не разговаривают об этом, все это неправда.

Внутри на поставленных рядами койках умирали люди, ужасающе спокойные под своими простынями, одинокие в ожидании, когда их земное существование прекратится. Медсестра давно закончила свою работу и оставила комнату, и Франкен вдруг понял, что даже не представляет, как долго он стоял там.

– Да? – сказал он наконец.

– Я просто хотел, чтобы ты знал. Все закончилось.

– Уоткинс?

Это прозвучало скорее как констатация факта, чем как вопрос. Он продолжал смотреть внутрь, считать людей там, уже неизвестно какой раз подряд, словно это представлялось менее бессмысленным, если Уоткинс была частью чего-то большого, если ее смерть являлась чем-то неизбежным, из серии тех смертельных случаев, которые никто не мог контролировать. Все ведь и получилось именно так.

– Мы известили ее семью, – сказал Коннорс. – Она умерла в результате несчастного случая в лаборатории.

Франкен кивнул. Это также не было ложью. Не совсем правдой, но и не полным враньем.

– А наши друзья?

– Мы знаем, где они побывали. Нет никаких признаков того, что они заражены.

– Но анализы взяты?

– Да, завтра мы будем знать наверняка.

Потом они еще какое-то время стояли, смотрели на ряды безымянных коек. Пока Коннорс не почувствовал, что находится в этом положении достаточно долго, и повернулся к двери, собираясь уйти.

Но перед тем как шагнуть за порог, он обернулся. Одной темы они еще не касались с тех пор, как он вошел, и Коннорс знал, что это само по себе уже было ответом. Он посмотрел мимо Франкена, в направлении гладко выбритого мужчины на кровати далеко за перегородкой, спокойно спавшего и вроде бы абсолютно здорового. Во всяком случае, со стороны он выглядел таковым. Но внутри его безостановочно шла война, и мужчина уже находился на пути к поражению.

– Стало бы большим сюрпризом, если бы она выкарабкалась, – сказал Франкен.

– Наша работа заключается в том, чтобы надеяться, – ответил Коннорс.

Вот и все, больше ничего им не требовалось говорить.

Коннорс постоял еще мгновение, прежде чем он обернулся.

Это была их последняя карта, и она не сработала.

Им осталось надеяться на Вильяма Сандберга.

А Коннорс с удовольствием получил бы еще шансы.

Николай Рихтер в своей красной «Тойоте Рав-4» держал курс на Схипхол. Сейчас ему требовалось подняться на виадук с автострады А9, и его настроение оставляло желать лучшего по двум совершенно разным причинам. Движение было очень интенсивным, из-за чего ему приходилось маневрировать между полосами, постоянно лавировать, газовать, тормозить и мешать другим водителям, получая в ответ оскорбительные жесты. Но иначе он не мог ехать вперед так быстро, как ему хотелось. Он уже опаздывал, и только пустые дороги и небольшое чудо позволили бы ему прибыть вовремя.

Это во-первых.

Во-вторых, у него чесалась спина.

Ладно было бы достаточно лениво и мирно потереться о спинку сиденья и почувствовать определенное облегчение, по крайней мере достаточное, чтобы потерпеть, пока не представится возможность разобраться с этим как следует.

Так нет, ужасно и неумолимо. Во всяком случае, достаточно сильно, чтобы сводить его с ума. Вдобавок настолько глубоко и интенсивно, что мозг не мог прийти к решению, действительно ли спина чешется, или речь идет о какой-то своеобразной форме боли. И в то время как Николай зигзагами двигался вперед на очень большой скорости в утреннем потоке машин, держа руль одной рукой, другую он засунул за воротник и за ослабленный галстук, заставляя пальцы забраться вниз как можно дальше и наконец сделать что-нибудь с дьявольским зудом, прежде чем тот по-настоящему сведет его с ума.

Но это не приносило облегчения.

Казалось, даже наоборот, все его манипуляции только усиливали неприятное ощущение. И он впивался ногтями в спину снова и снова, сильнее и сильнее, и кожа вроде бы уступала и становилась теплой, но все равно не переставала чесаться, и он продолжал ее царапать.

Автомобили проносились мимо с обеих сторон – ему приходилось метаться с полосы на полосу, объезжая медленных придурков, ехавших вокруг него.

Он пребывал не в самом лучшем настроении.

Уже в течение нескольких дней, и все из-за Ивонны. Еще до их первой встречи он знал, что она ему не пара. Стоило им расположиться в ресторане в Инсбруке и начать разговор, он сразу пожалел, что показался с ней на людях. Из-за нее ведь они начали ругаться. И она назвала его равнодушным и бесчувственным. А не скажи она это, он ни за что не подобрал бы бездомного у бензоколонки, не позволил бы тому проделать с ним весь путь до Берлина. А не сделай он этого, бездомный не кашлял бы на него всю дорогу.

Они не разговаривали с той поры. Он звонил, но Ивонна не отвечала. И он чувствовал недомогание несколько дней, и винил во всем своего попутчика, и, если бы она подняла чертову трубку, он бы выдал ей сполна.

Он начал подъем на виадук по длинной спирали над оставшейся сейчас под ним восьмиполосной дорогой, когда обратил внимание на свою белую рубашку. В том месте, где она выглядывала из-под пиджака, у пояса брюк, где ремень безопасности подходил к замку, на ней расползалось красное пятно. Кровь. И немало.

Он выдернул руку из-под воротника, отогнул в сторону полу пиджака, и у него перехватило дыхание. Кровь текла так сильно, что прилично испачкала подкладку изнутри, а рубашка была красной и прилипла к телу на всем пространстве от подмышки до самых брюк. И что, черт возьми, происходит?

Тех нескольких секунд, пока он отвлекся, хватило сполна.

И сначала он услышал звук.

Потом все его тело дернулось, когда скорость упала с девяноста километров до пятидесяти. Как раз так медленно ехал автомобиль перед ним, прежде чем он врезался в него.

Потом он увидел картинку, навсегда запечатлевшуюся в его памяти. Во всяком случае, на те двадцать секунд, отпущенные ему жизнью.

Неясные очертания раскореженного черного БМВ, вертевшегося перед ним со стороны той руки, которой он только что чесался и которую сейчас держал перед собой. Пальцы, испачканные в красной субстанции. Но это была не кровь, а кожа, плоть, нечто пористое и губчатое. Его собственная плоть со спины – именно ее он держал в руке, словно соскоблил слой сливок с торта. И все равно это не причинило боли, он чувствовал только зуд, ужасный и постоянный. И когда наблюдал, как БМВ переворачивается от удара и черной стеной блокирует путь перед ним, его мозг по-прежнему был сосредоточен только на том, что он должен почесаться, еще немного, и избавиться от дьявольщины, мучившей его.

Левая рука Николая Рихтера, однако, действовала рефлекторно. Она повернула руль вправо, насколько ей это удалось без помощи правой коллеги, и в результате автомобиль накренился. Он продолжал скользить боком в направлении вставшего поперек БМВ, в то время как мотор все еще работал и шины скребли по асфальту, на полной скорости, подчиняясь приказу педали газа, но без каких-либо последствий. Вокруг царил хаос. Машины резко тормозили, лавировали, делали все, чтобы уйти от столкновения с крутящейся посередине дороги грудой металла, которая подобно снежному кому увеличивалась с каждым поворотом, вовлекая в столкновение все новых и новых участников.

Николай стал свидетелем всего этого.

Обломки стекла вьюгой пролетели вокруг него, когда сзади грузовик врезался ему в багажник. Он чувствовал рывки, когда его шины пытались зацепиться за асфальт. Видел, как автомобили даже на приличном расстоянии от него резко тормозили, оставляя облачко черного дыма, и как некоторые из них так круто меняли курс, что у них выворачивало передние колеса.

И одновременно его продолжал мучить зуд.

Заглушавший все.

Зуд, от которого ему было необходимо, просто требовалось избавиться.

Автомобиль Николая оказался под углом почти девяносто градусов относительно направления движения, и, когда шины неожиданно вошли в контакт с асфальтом, он, казалось, обрел второе дыхание. Без малейшего предупреждения вырвался из общей свалки и устремился подальше от нее, словно больше не хотел иметь к ней никакого отношения, прямо под прямым углом к дороге и навстречу пустоте, простиравшейся сбоку от нее.

Ограждения были бетонные, но они все равно не выдержали.

«Тойота» Николая Рихтера потеряла только часть скорости, когда пробила их и начала полет с края моста, воспарила, как гигантский осенний лист, в направлении расположенной внизу магистрали А9 и приземлилась на крыши машин, несущихся по ней.

Сейчас, однако, зуд прекратился.

Поскольку, когда Николай Рихтер оказался замешанным во вторую за день серийную аварию, он был уже мертв.

* * *

Все новостные программы в тот день наперебой рапортовали о жуткой автокатастрофе около Бадхуведорпа в Амстердаме, но ни один журналист так и не узнал, что же было самое страшное в ней.

А именно, что изуродованное тело Николая Рихтера под звук сирены доставили в Слотерваартскую больницу, расположенную всего в восьми километрах от столицы. И что там врачи, признав его мертвым, сразу же переключилась на других пострадавших.

13

Вильям лежал в своей кровати, смотрел в потолок и задавался вопросом, означало ли это, что он вопреки всему находится на пути к смерти.

Лишь сутки назад ответ не вызывал у него сомнения. Но по мере того как они брали всякие анализы и раз за разом обследовали его, когда он, беспомощный, сидел на кровати, завернутый в полотенце в окружении мужчин в защитной одежде, Вильям все больше укреплялся во мнении, что все обстоит не так плохо, как он считал сначала.

Было раннее утро. Слабый свет пробивался внутрь сквозь тонкие занавески. А Вильям Сандберг все еще не мог заснуть.

В его голове роилась туча вопросов.

Что произойдет сейчас?

Какую заразу он мог подцепить?

Какое отношение умершая женщина имела к его шифрам? Как его работа могла бы повлиять на заразное заболевание? Как все, что он видел или выяснил, можно было объединить вместе?

Одновременно он напомнил себе слова Жанин.

О том, как они перемешали информацию, которую дали ей, сознательно пытаясь запутать ее, чтобы она не смогла понять, с чем работала.

Из полученных им кусочков нельзя было сложить мозаику. Пока еще. Сначала ему требовалось точно знать, что входило в нее, а что не имело к ней никакого отношения.

Вильям закрыл глаза, попытался избавиться от всех посторонних мыслей. Должна существовать какая-то отправная точка. Он сконцентрировался, вынуждал себя делать то, в чем был особенно хорош. Понять. Найти закономерность и решить проблему.

AGCT. Почему она написала это?

Он заставил себя мысленно вернуться в свою рабочую комнату, где находился еще несколько часов назад, оглядеться там и попытаться вспомнить все возможное. Клинопись на стенах. Цифровые последовательности, ряды нулей, и единиц, и двоек, и троек, которые требовалось перевести и переставить, чтобы их можно было превратить в новые ряды клинописи.

Почему? Откуда?

Двадцать три умножить на семьдесят три?

Каждый раз, когда он пытался приблизиться к этим цифрам, казалось, его мысли отскакивали в сторону, словно пытались рассказать ему, что ничего не прояснится, пока у него не будет полной картинки. Пока он не узнает, откуда они пришли, где эта последовательность появилась.

Конечно, черт возьми!

Посредством чего.

Он испытал давно забытое пьянящее ощущение удовлетворения собой. Раньше оно всегда приходило, когда ему удавалось нащупать ключ к разгадке очередной головоломки. И сейчас неожиданно явилось вновь.

Вильям сел на кровати, еще не успев додумать все до конца, уставился перед собой, не фокусируясь ни на чем конкретном, просто блуждал взглядом по комнате. Старался привести в порядок мысли. Почувствовал, как адреналин и эндорфины заплясали в его теле в то время, как он снова и снова прокручивал в голове все известное ему и пытался не засветить проявлявшуюся идею, и закрепить ее, и посмотреть, сохранится ли она.

И это ему удалось.

Все могло обстоять только так.

Четырехзначная основа.

Пальмгрен уже сидел за столом.

Он едва притронулся к своему кофе, хотя наверняка ждал ее по крайней мере четверть часа, и молча наблюдал, как Кристина сняла пальто и повесила сумочку на спинку стула, прежде чем опустилась на сиденье.

В его взгляде читалось беспокойство.

– Я связался с ними, – сказал он наконец.

Кристина кивнула, поблагодарив и показав, что она слушает, пусть ее внимание по-прежнему частично было сосредоточено на том, чтобы расположиться как раз напротив него и не пролить содержимое своей только купленной чашки кофе.

– Той работы, которую выполнял Вильям, больше не существует, – сообщил Пальмгрен. – Никто не воспринял его роль, по крайней мере один в один. Но…

Он развернул бумагу с целью освежить свою память, даже если и знал, что этого вовсе не требуется.

– Я нашел женщину, Ливию Эк, думаю, ей где-то тридцать сейчас или, пожалуй, тридцать пять. Она работала там в мое время в качестве ассистента, но сейчас взяла на себя многие из его обязанностей. Многие, но не все. Надо ведь понимать, что большинство из того, чем мы тогда занимались, многие из угроз, с которыми нам приходилось сталкиваться, уже не существуют.

Кристина не знала, как ей ответить, сделала глоток кофе, заполняя паузу.

– Получился ужасно странный разговор, – продолжил Пальмгрен. – То, о чем я хотел спросить ее, в любом случае принадлежит к разряду военных тайн, и она не могла сообщить мне никаких подробностей или ответить напрямую. Но сожалела о случившемся. Тоже ведь знала Вильяма. И просила передать, что сочувствует тебе.

Кристина пожала плечами. Подумаешь, она узнала, что какая-то тридцатипятилетняя женщина частично выполняет сейчас работу ее бывшего мужа и тоже расстроилась из-за его исчезновения. От этого ей было ни тепло ни холодно.

– Но, по большому счету, она подтвердила то, что и я говорил. У нее просто не укладывалось в голове, что сейчас существует какая-то организация с потребностью и тем более возможностью заниматься подобными вещами. И насколько ей известно, ни через Интернет, ни через другие средства связи не проходили никакие сообщения, намекающие на обратное.

– А если бы она что-то знала? Сказала бы тогда?

Пальмгрен понял смысл вопроса. Но он не мог знать этого наверняка. Однако все равно предпочел кивнуть в ответ.

– Мы разговаривали довольно долго. Она поняла твою ситуацию и под конец пообещала попробовать прозондировать почву и сообщить более подробно, если у кого-то другого возникнут предположения, до которых она не смогла додуматься.

– И что? – проявила нетерпение Кристина.

Пальмгрен довольно долго сидел молча.

Настолько долго, что продолжать в том же духе было уже неловко.

При этом он неотрывно смотрел Кристине в глаза.

– Вильям что-нибудь говорил тебе о компьютере, который он сделал?

– Мы никогда не разговаривали о работе. Во всяком случае, о его работе.

Пальмгрен не смог сдержать улыбку.

– Ты по-прежнему невероятно лояльна по отношению к Вильяму, – сказал он с ироничными нотками в голосе, хотя его тон оставался теплым и дружелюбным, без намека на враждебность.

– Я вот что тебе скажу, – пояснила Кристина. – К нам в сад тайком пробирались какие-то люди. Наш телефон слушали (пусть этого нам ни разу не удалось доказать), и периодически на улице перед нашим домом стоял микроавтобус, исчезавший, только когда приезжала полиция и парковалась по соседству. Я не хотела разговаривать о его работе.

Пальмгрен кивнул:

– Вильям руководил маленькой, вероятно, секретной группой. По пальцам можно перечесть тех, кто в курсе. Он создал устройство для взламывания неслыханно сложных шифров, оно стало лучшим из существовавших тогда, по крайней мере, насколько мы знали, и вопрос в том, по-прежнему ли оно среди лучших, действующих сегодня. Scientific Assistant for Reconstructional Arithmetrics[3].

Кристине понадобилось мгновение, чтобы переварить услышанное. Потом она, к собственному удивлению, улыбнулась.

– Вот дьявол, – сказала, но со всей свойственной ей нежностью. – Он назвал его Сарой.

Пальмгрен кивнул и наклонился вперед:

– В общем, никто не знал, где эта машина находится, никто, помимо специальной группы и людей на самом верху в цепочке тех, кто выделял деньги на такую деятельность или принимал стратегические решения. Ты же представляешь, как все работает.

Кристина кивнула:

– И что?

– Она не позвонила больше. Но через три часа после того, как я положил трубку… Не спрашивай меня кто. Не спрашивай почему… Но три часа спустя мне позвонили с номера, который не определился.

Кристина заметила, что задержала дыхание.

– Продолжай.

– Мужчина. Он не захотел представиться, но, по его словам, принадлежал к тому же подразделению. И сразу предупредил, что не будет отвечать ни на какие вопросы. И положит трубку, как только закончит разговор. Я сразу полез в письменный стол за моим магнитофоном, но не использовал его сто лет, и у меня оказались под рукой только бумага и ручка, а потом я слушал две минуты, пока он говорил, и, когда мы положили трубки, понял, что не записал совсем ничего.

– Что он сказал? – услышала Кристина собственный вопрос. Словно именно об этом он не собирался рассказать.

– Сара исчезла.

– Что ты имеешь в виду?

– Компьютер.

– Украден?

– Нет, если верить звонившему.

Пальмгрен собрался с мыслями и продолжил:

– Две недели назад из штаб-квартиры оборонительных сил дали знать о себе. Их интересовали материалы и оборудование, и они попытались придать этому такой вид, словно проводят инвентаризацию складских запасов по упрощенной форме и неформально, как бы между делом. И, помимо прочего, они спрашивали о Саре.

Кристина слушала. Забыла о кофе на столе перед ней. Сконцентрировалась на том, чтобы голос Пальмгрена не утонул в звучавшей в кафе музыке.

Неназвавшийся мужчина отреагировал на запрос.

Сара не числилась ни в каких официальных регистрах. Никто не смог бы просто позвонить и проверить, стоит ли она там-то и там-то. Только очень узкий круг лиц знал о ее существовании, а тот, кто знал, прекрасно понимал, для чего она предназначена. И если о ней спрашивали, значит, что-то происходило.

Три дня спустя они решили сами провести инвентаризацию.

И Сары не оказалось на складе.

Кто-то вынес ее через все ворота, железные двери и подземные лифты, но это не нашло отражения ни в каких регистрационных книгах. Если верить им, на объект никто не приходил, однако Сара перестала существовать, хотя ее официально никогда и не было.

На мгновение воцарилась тишина.

– Кто? – спросила она. – Кто забрал ее?

– Я не знаю. Тот человек не знал.

– Штаб-квартира оборонительных сил?

– Когда все идет вразрез с любыми существующими правилами? Десять из десяти.

Кристина сделала два глубоких вдоха, обдумывая его ответ.

– Это означает, что они ошибаются, не так ли? – спросила она. – Ты ошибаешься, и они тоже. Что-то ведь происходит, и даже если ты не знаешь и преемница Вильяма не знает, то, скорее всего, в штаб-квартире оборонительных сил кто-то в курсе, не так ли? Что-то на подходе, и военные знают, но держат в секрете. Верно?

Пальмгрен покачал головой:

– Я не знаю.

– Но кто-то знает.

Он ничего не сказал. Кристина пошла по второму кругу.

– Если, судя по твоим словам, силы обороны тем или иным способом захотели, чтобы кто-то одолжил компьютер Вильяма (или купил, или забрал, или о чем там сейчас может идти речь), тогда этому человеку также известно, у кого Вильям.

Молчание Пальмгрена явно говорило о том, что он согласен с ней.

– И кому же дозволено заниматься такими вещами?

Пальмгрен одарил ее долгим взглядом.

– Кто смог бы отдать на время ужасно секретный компьютер?

Молчание снова.

А потом он ответил:

– Никто.

Кристина еще долго сидела за столом в кафе после того, как Пальмгрен отправился своей дорогой, переваривала его рассказ и пыталась понять смысл услышанного.

И больше всего ее беспокоило, что Пальмгрен боялся.

Два дня назад он выглядел таким же заинтересованным, как и она.

Но теперь изменился.

Когда она попросила его связаться с той же женщиной, преемницей Вильяма, снова, он отказался, сказал, что не может помогать ей больше, просил не обращаться к нему.

Для нее это был просто отданный кому-то компьютер, но для Пальмгрена нечто неслыханное. Достаточно пугающее и необъяснимое, чтобы он прекратил помогать другу. И напрашивалось единственное объяснение: Вильям оказался вовлеченным во что-то грандиозное и секретное, и, пожалуй, международного масштаба, и ужасно, ужасно интересное.

Внезапно это перестало быть только ее личным делом.

Речь шла о военных секретах и людях, похищенных с одобрения военных, и с журналистской точки зрения все попахивало скандалом и большими тиражами, и, вне всякого сомнения, ей требовалось заставить своих шефов дать ей ресурсы, чтобы разобраться со всей историей.

Кристина достала свой телефон.

Она отключила его час назад, придя в кафе, и, когда сейчас экран загорелся, обнаружила сначала, что у нее четыре неотвеченных вызова.

Все от Лео.

Она позвонила ему сразу же, прослушала несколько сигналов, пока он копался в своих карманах. Будь у него такой же хороший порядок в них, как в его голове, она, возможно, напоролась бы на автоответчик, и ей пришлось бы звонить снова.

Лео ответил после третьего сигнала.

И, судя по шумам на заднем плане, находился где-то на улице.

Он запыхался и говорил быстро.

– Нам надо встретиться, – сказал он. – Нам надо встретиться сейчас.

Вильям стоял перед раковиной у себя в ванной с маркером в руке и глубоко дышал, пытаясь укротить свои эмоции, чувствуя, как его мысли, подобно гончим, беспрестанно блуждают в поисках добычи и не знают, как им вести себя сейчас.

Казалось, они отказывались верить в то, к чему пришли.

Словно он сам не мог согласиться с тем, до чего додумался.

Он смотрел на зеркало перед собой. На длинные ряды цифр, которые сам написал ночью два дня назад. С левой стороны находилась кодированная последовательность, а рядом сумбурный набор формул и стрелочек, ставший результатом его попыток превратить его в последовательность с открытым текстом, расположенную с правой стороны.

За красными надписями он видел самого себя, смотрел в собственные глаза.

Его кожа была ярко-красной после дезинфекции.

К высохшим после душа волосам еще не прикасалась расческа.

Но Вильяма удивил, прежде всего, собственный сосредоточенный взгляд, энергия, желание в глазах. Последний раз он видел себя таким столь давно, что уже забыл, когда это было.

Подобное представлялось странным сейчас, когда он, вероятно, находился во власти смертельного вируса. И пока он стоял и смотрел на себя, его постоянно преследовало чувство, что он не здоров.

Вильям покачал головой. Боялся потерять мысли, внезапно посетившие его. Заставлял себя отвести взгляд от собственного лица, сконцентрироваться на стекле.

Ему требовалось видеть написанное там. Со всей ясностью. Он снял колпачок с маркера, переводил взгляд с одних цифр на другие.

Стер все нули. Поменял на А.

Продолжил с единицами. Поменял на С.

Двойки и тройки соответственно на G и Т, и в конце концов не осталось уже никаких цифр, чтобы их менять.

На том он закончил.

И сейчас смотрел на результат.

Это было столь же естественно, как и очевидно, но ему требовалось видеть все именно так, во всей красе перед собой и тем самым действительно убедиться, что его мысли не рассеялись как дым и нашли свое логичное продолжение.

Но ничего особенного не случилось.

Передним на зеркале красовалась только длинная, беспорядочная вереница А, С, G и Т.

Цепочка ДНК.

Вероятно, так все и было. Именно это Жанин пыталась рассказать.

Шифр, который ему требовалось расколоть, был спрятан в ДНК.

В вирусе? Все говорило за то. В смертельно заразном вирусе.

Это выглядело чистым безумием.

Он встретился с самим собой взглядом, прямо сквозь буквы. Не слишком ли это абсурдно? Неужели кто-то написал шумерский текст, превратил его в пиксели и сохранил в зашифрованной форме в геноме вируса?

Почему? Почему, черт побери?

И кто?

Да. Это выглядело слишком абсурдным.

Вильям дернул к себе полотенце, принялся стирать все написанное, тщательно, пока не осталось ни малейшего намека, чтобы никто не смог бы увидеть, к чему он пришел. Бросил полотенце в ванну, прислонил лоб к покрытой кафелем стене, надеясь с помощью ее прохлады заставить мозг придумать нечто поумнее.

Он хотел поговорить с Жанин снова.

У него накопилась тысяча вопросов, о которых он и понятия не имел, когда они стояли вместе на террасе. И внезапно ему пришло в голову, что он не знает, куда они ее забрали. Пожалуй, она сидела в своей комнате, точно как он (наверняка ведь у нее имелась такая), и, пожалуй, как и он, ждала сообщения о том, заражена она или нет.

Но скорее всего, она находилась совсем в другом месте. Пожалуй, на допросе. Или того хуже. Наверное, они сейчас любыми средствами старались выяснить, о чем она рассказала ему, что ей удалось узнать помимо разрешенного ей минимума, пожалуй, они использовали против нее недозволенные методы, о которых никто не смог бы узнать по ту сторону этих толстых стен. По-видимому, то же самое ожидало и его. Он знал слишком много сейчас, а она еще больше, и, наверное, поэтому его предшественница исчезла, и, вероятно, его и Жанин ждала та же участь.

Снова. Поскольку кто-то ведь узнает, что он исчез? Это ведь уже случилось с ним однажды.

Вильям взял себя в руки.

Поводил головой по кафелю, слева направо и обратно. Попытался остудить свои мысли.

Тексты. Сказала она.

Жанин получила шумерские тексты для перевода, и еще они дали ей другие, не имевшие к первым никакого отношения, причем в неправильном порядке, с целью запутать ее. Но что-то она поняла.

Что же?

Вильям начал все сначала.

Что ему известно?

Текст на языке, умершем много тысяч лет назад.

Отлично.

Который кто-то превратил в черно-белые матрицы.

Отлично.

Матрицы, которые спрятали с помощью шифра с четырехзначной основой.

И который потом…

Стоп! Стоп!

Он остановился.

Перевел дух, запыхавшись без всякой на то причины.

Его посетило то же самое чувство, во второй раз за одно утро. Пьянящее ощущение удовлетворения собой, когда ты обнаруживаешь нечто, все время лежавшее на поверхности, точно как имя актера, женатого на актрисе, снимавшейся в таком-то фильме, которое вспоминаешь, когда перестаешь думать о нем.

Матрицы.

Вот оно!

Вильям стоял абсолютно неподвижно, прижимая лицо к кафелю. Глаза закрыл, чтобы удержать мысль, прежде чем она исчезнет снова.

Внезапно он понял. Структура пикселированных картинок. Он знал, где видел ее раньше. Это было столь же абсурдно, как и естественно.

И столь же внезапно он осознал, что предложенная ему для решения задача более невероятная, чем он предполагал сначала.

– Мои поздравления.

Голос, неожиданно прозвучавший за спиной Вильяма, заставил его резко вздрогнуть от испуга, повернуться и спросить самого себя, как долго он стоял, прижав голову к кафелю, и как долго кто-то мог наблюдать за ним, оставаясь незамеченным для него.

Это был Коннорс. Он стоял, непринужденно прислонившись к открытой двери, припав к ней щекой и держась руками за ручку. И даже если его расслабленная поза вкупе с почти дружеской миной на лице удивили Вильяма, не они, прежде всего, привлекли его внимание. Ему сразу бросилось в глаза, что на Коннорсе униформа.

Только она. Никакого защитного наряда, маски или перчаток. Только униформа.

– Ты не заражен, – сообщил он.

– Это радует меня, – сказал Вильям. А потом: – И чем, если быть более точным?

Коннорс улыбнулся. Не ответил.

– Как чувствует себя девушка?

– Так же как и ты. Она отдыхает, но в полном здравии. Мы не хотели, чтобы вы разговаривали друг с другом.

– Мы заметили это.

Пауза.

– И о чем мы не можем разговаривать?

Коннорс стоял молча еще пару секунд. Слегка прищурившись, словно давал себе последний шанс изменить решение, которое уже принял. А потом спросил:

– Какой у тебя опыт обращения с конфиденциальными материалами?

– Я думаю, ты в курсе.

Коннорс кивнул. Естественно. Они знали всю его подноготную, и не было никакой причины не доверять ему.

Если бы не тяжесть ноши, лежавшей на их плечах. С какой бы щекотливой информацией Вильяму Сандбергу ни приходилось иметь дело в своей жизни, все это выглядело сущей безделицей по сравнению с тем, что ему предстояло узнать в ближайшем будущем.

– Расскажи мне.

Коннорс покачал головой:

– Пришло время тебе познакомиться со всем воочию.

С этими словами он отпустил дверь и жестом предложил Вильяму следовать за ним.

14

Вильяму Сандбергу было семнадцать лет, когда он впервые услышал о послании Аресибо, что не помешало ему составить собственное мнение о нем. И в его понятии это был самый глупый проект, когда-либо реализованный людьми во имя науки.

16 ноября 1974 года с крупнейшего в мире радиотелескопа, который в целях той же науки построили в Аресибо в Пуэрто-Рико для наблюдения за звездным небом и для того, чтобы больше узнать о происхождении Вселенной, физических законах и еще бог знает о чем, в космос отправили радиосообщение, предназначенное поведать иным цивилизациям о нашем существовании.

Именно об этом шла речь.

Уже подростком Вильям Сандберг не испытывал особого восторга от своих соседей. Он давно на собственном опыте убедился, что те, с кем ты живешь через стенку или вместе подстригаешь одну и ту же изгородь каждый со своей стороны, не обязательно являются твоими друзьями. Они скорее больше мешают, постоянно лезут со своими нравоучениями или идиотскими точками зрения по вопросам, в которых ничего не смыслят. Основываясь на этих умозаключениях, он абсолютно не понимал, почему у ученых возникло желание связаться с какими-то возможными соседями по Вселенной, о которых мы даже не знали, кто они такие и как могут отнестись к нам. Не лучше ли продолжать спокойно жить каждый сам по себе?

Именно так считал Вильям.

И все равно не это в первую очередь не понравилось ему в семнадцать лет.

А сообщение само по себе.

Впервые Вильяму представилась возможность изучить его в деталях, когда оно попалось ему на глаза в одной из научно-популярных газет, которые, рассортированные по годам и датам, лежали стопками в его комнате. И первой его мыслью после знакомства с ним стало, что создатель данной белиберды явно накурился чего-то неслыханно неприличного, прежде чем взялся за дело.

Послание, которое человечество решило отправить в космос, представляло собой картинку.

Или, точнее говоря, подборку неслыханно больших черных и белых пикселей, призванную показать получателям, как выглядят люди, какое у них строение и где их можно найти.

Это они должны были узнать из послания. Если бы сумели правильно перевести.

Что выглядело не самой простой задачей.

Прежде всего беднягам с других планет потребовалось бы додуматься записать принятые импульсы в виде последовательности точек и пустот между ними, чтобы они на самом деле приобрели форму пикселей. После чего им следовало понять, что представляет собой сама картинка. А сделать это также было не просто. Еще в 1973 году Вильям видел телевизионную игру с более детальным решением.

Но наиболее нелепым представлялось то, как, по мнению ученых, наши возможные космические товарищи должны были переделать послание в картинку.

Для этого существовал только один способ.

Разделить принятые пиксели на 73 ряда.

Не на 72. Или 74. Не на 11, или миллион, или на какое-то другое число, а именно на 73. А если сделать это, в каждом ряду оказалось бы 23 пикселя слева направо, и тогда стали бы видны фигуры, составлявшие само сообщение. Если разделить их каким-то другим способом, не удалось бы увидеть совсем ничего.

Но боже праведный!

Неужели любые формы жизни во Вселенной смогли бы понять подобное?

Сообразить, что с нежданным посланием с чужой планеты надо обойтись именно таким образом?

Да. Явно так рассуждали определенные ученые.

И потом они, счастливые, послали свой привет в безвоздушное пространство. И долго сидели и ждали, насколько Вильям знал, ответ, который так никогда и не пришел.

Об этом Вильям Сандберг думал, когда шествовал через гигантскую серверную комнату, сложный лабиринт из современной техники, расположенный под большим средневековым замком.

Они спустились по старинным ходам, и сейчас его вели дальше по системе значительно более новых комнат и коридоров с одетыми в железо стенами и залитыми бетоном полами, и, пока они двигались к неизвестной цели, Вильяму стало интересно, насколько велик подземный объект, куда он сейчас попал. Он вдыхал сухой, прохладный воздух, предназначенный, чтобы предохранить компьютеры от перегрева, и шел нога в ногу с Коннорсом и двумя охранниками, которые давно присоседились к ним и шествовали каждый со своей стороны от него. И пытался понять, что собственные мысли старались рассказать ему.

Итак, он узнал структуру.

Двадцать три пикселя в ширину, семьдесят три в высоту.

Так все обстояло.

Похороненные в его шифрах шумерские тексты были составлены точно как послание, отправленное человечеством в космос сорок лет назад.

В дальнем конце серверной комнаты находилась автоматическая стеклянная дверь в центр управления, а с противоположной стороны от него железная дверь открывала доступ в новый коридор, куда просто в бессчетном количестве выходили железные двери. И если исходить из того, что Вильям уже видел, под землей находилось по-настоящему грандиозное сооружение.

И если судить по потускневшей и потрескавшейся от времени краске и прочим внешним признакам, все вокруг него простояло в таком виде не один десяток лет. Архитектура была ретрофутуристской, граничащей с восточноевропейской, и вполне подошла бы в качестве декораций для какой-нибудь компьютерной игры или фильма по мотивам комиксов, где действие происходит в будущем, с летающими автомобилями, блестящими нарядами и прочей похожей атрибутикой. И он не мог решить для себя, выглядело ли все это в каком-то смысле пугающим или просто примитивным с точки зрения современного человека.

В любом случае это обеспечивало желаемый эффект. Уведомляло любого, попавшего сюда, что он имеет дело с очень серьезной организацией.

И одновременно вызывало массу вопросов.

Несмотря на все двери и выходящие в коридор окна совещательных комнат и офисов с непрозрачными стеклами, одно бросалось в глаза. Люди, точнее, их отсутствие. За время всей прогулки, после того как они миновали последнюю массивную деревянную дверь и оставили за спиной старую часть здания, он видел самое большее тридцать-сорок человек. Хотя помещения, которые они проходили, могли вместить в двадцать раз больше. Где же находились все остальные сейчас?

Но Вильям Сандберг оставил свои вопросы при себе. Поскольку они, похоже, добрались до конечного пункта своей прогулки и оказались в подземном холле, большой лишенной окон комнате с прямыми самолетными креслами и диванами и барными столиками, где можно было подождать начала какой-нибудь важной встречи или совещания, отдохнуть в перерыве и обсудить что-либо в непринужденной обстановке. Именно для этого она явно предназначалась, поскольку далее, вне всякого сомнения, находилась какая-то аудитория, куда и лежал путь Вильяма. Металлическая дверь в нее уже стояла открытой, и они, не останавливаясь, проследовали прямо туда.

Даже если совещательная комната, где Вильям впервые встретился с Франкеном, произвела на него впечатление своими размерами, она выглядела крошечной каморкой по сравнению с помещением, куда он вошел сейчас. Посередине его находился большой круглый стол по меньшей мере на тридцать сидячих мест с пустым пространством посередине.

С внутренней стороны висели вплотную друг к другу двадцать выключенных экранов, а всю остальную площадь снаружи занимали ряды прикрепленных к полу стульев, и, судя по всему, это было место, где руководство проводило большие совещания, где прочим более мелким сошкам отводилась роль немых слушателей или мальчиков для битья.

Помещение более напоминало зал совещаний парламента небольшой страны, чем совещательную комнату, и Вильям посчитал, что те, кто привел его сюда, добились желаемого эффекта. Он был просто потрясен увиденным, почувствовал себя песчинкой и понял, что здесь инициативой владели они, а никак не он.

Его подвели к столу.

И он занял место в синем обитом плюшем гибриде стула и вращающегося кресла.

Вокруг сидели полтора десятка мужчин в военной униформе, в то время как остальные стулья были пусты. И из окружавших его лиц он, помимо Коннорса, узнал только Франкена.

– А ты не слишком старый, чтобы бегать по ночам, – сказал тот.

– Я не настолько старый, чтобы мне можно было рассказать правду.

Франкен приподнял брови. Все правильно, означало это. Но он покачал головой.

– Тебе приходилось оказываться в моем положении, не так ли?

– Я никогда никого не увозил против воли и не заставлял пахать на меня. Если ты это имеешь в виду.

– Тебе же приходилось работать с секретными материалами, – парировал Франкен спокойно, – а также с персоналом, не получавшим полной картинки. Ты знакомил своих помощников только с теми данными, которые требовались им для выполнения задания. Здесь нет ничего странного.

– Два больших отличия, – возразил Вильям. – Я никогда не убеждал никого из тех, с кем я работал, что они знают всю правду от начала до конца.

– Мы четко дали тебе понять, что не сказали всего. Тебе не нравится это, но разве мы утверждали что-то другое?

Он, естественно, был прав, и Вильям сделал движение головой, являвшее нечто среднее между одобрительным кивком и отрицательным покачиванием, оставив открытым обширное поле для его толкования.

– А второе отличие? – спросил Франкен.

– Я всегда предоставлял моим сотрудникам всю информацию, необходимую им для выполнения работы.

Франкен покачал головой. Без намека на недовольство на лице, но снисходительно, как бы давая понять, что, по его мнению, Вильям уже знал все необходимое, но отказывался в этом признаться.

– Один из самых важных инструментов у тебя с собой, Сандберг? Ты же понимаешь.

Никакого ответа.

– Свежий взгляд.

Вильям ухмыльнулся:

– Я предпочитаю, чтобы мне доверяли.

– А мы предпочитаем быть уверенными в нашем деле. Ты вел бы себя точно так же на нашем месте. Ты должен знать только то, что тебе необходимо, ни больше ни меньше.

– Итак, почему мы сидим здесь?

Прошло какое-то время, прежде чем Франкен ответил:

– Что госпожа Хейнс рассказала тебе?

Вильям посмотрел на Франкена. И о чем, собственно, речь? Ликвидация последствий? Надо узнать, какую информацию он уже получил, и позаботиться, чтобы не узнал ничего больше.

– Она не успела зайти особенно далеко. Появились вы, мы побежали. Вы нашли нас у дамы в кувезе, которая чувствовала себя не лучшим образом.

Вильям не понял до конца, почему так подумал, но в какой-то момент у него возникло ощущение, что преимущество на его стороне. Они не знали, о чем ему известно. И он быстро прикинул, как извлечь максимальное преимущество из такой ситуации. Пауза. А потом он решил взять командование на себя.

– Вы не могли бы на минуту отложить в сторону ваши ролевые игры? Вы так старались заполучить меня сюда. Вам ужасно хотелось, чтобы я выполнил для вас некую работу. Вот и все, что мне известно.

Пауза. Главным образом, для большего эффекта. А потом:

– Плюс к этому я знаю, что есть некое несоответствие в том, что вы мне пока сообщили.

– Хорошо, – кивнул Франкен. – Рассказывай.

Вильям посмотрел на него.

– Поведай нам, что, по твоему мнению, не сходится.

Вильям колебался. У него были слишком мелкие карты на руках, и он не хотел потерять свое шаткое преимущество. Но ему требовалось пожертвовать чем-то, иначе он не получил бы ничего.

– Аресибо, – сказал он наконец.

В комнате воцарилась тишина. Вильям окинул присутствующих взглядом, но было невозможно определить, стала ли она реакцией на его слова, действительно ли он сказал нечто важное.

– Город в Пуэрто-Рико, – констатировал Франкен. Это означало продолжай.

– Да, город в Пуэрто-Рико. С радиотелескопом, пославшим сообщение в космос уже почти сорок лет назад. И оно состояло из тысячи шестисот семидесяти девяти пикселей. Двадцать три раза по семьдесят три. Точно как клинописные тексты, которые вы дали нам для работы сейчас.

Ни единого подтверждения ни от кого из сидевших в комнате. Но они с интересом слушали, и это выглядело хорошим знаком.

– И какой вывод ты делаешь из этого?

– Я не знаю. Якобы мы никогда не сдаемся?

– Извини?

Вильям со снисходительной улыбкой покачал головой:

– Можешь назвать меня недалеким человеком. Но, по-моему, было неслыханно самонадеянным с нашей стороны стоять там сорок лет назад, и орать в космос, и верить, что, кто бы ни услышал нас, кто бы ни перехватил наш сигнал, точно будет знать, как его истолковать.

Франкен бросил взгляд на Коннорса, и Вильяму, к его собственному удивлению, показалось, что он увидел слабую улыбку на его губах. Когда же он сам повернулся к Коннорсу, обнаружил улыбку и на его лице тоже. Словно они сидели на маленьком кусочке мозаики, который Вильям не обнаружил.

– И почему, по-твоему, орали именно мы? – спросил он.

Вильям не понял, что тот имел в виду.

Потом до него дошла суть сказанного генералом, но в результате он понял еще меньше.

– О чем ты? – спросил он.

– Мы отвечали, – отрезал Коннорс.

На Вильяма, казалось, вылили ушат холодной воды, когда до него дошел смысл слов Коннорса.

– Чушь, – бросил он.

Но с нотками сомнения в голосе. Чем черт не шутит? Сколь бы невероятным подобное ни выглядело, такой вариант представлялся более логичным, чем все иное.

Вроде бы не существовало разумной причины, почему ученые выбрали оформить свое послание таким образом, как они сделали. Даже просто ни единой. За исключением того случая, если кто-то не попытался бы разговаривать с нами первым точно таким же образом.

Он покачал головой. Неужели пятнадцать серьезных мужчин, сейчас сидевших с ним в одной комнате, действительно утверждали, что шифр, который ему требовалось расколоть, пришел из космоса? И что сообщение, задание написать которое сейчас получил Вильям, было ответом, который они собирались послать туда?

Он закрыл глаза, потер ладонями лицо, попытался взять себя в руки.

Что-то здесь не сходилось. По-прежнему какое-то звено отсутствовало.

– В таком случае, – сказал он, – как вирус вписывается в данную картинку?

Сидевшие вокруг стола мужчины посмотрели на него. Без намека на удивление, с мрачными минами, пятнадцать пар глаз, просившие его объяснить, почему он заговорил о вирусе.

– Карантин. Женщина, которую мы видели, та, в стеклянном ящике. Это же вирус, не так ли? И оттуда же приходят тексты?

– Почему ты так считаешь?

Сейчас вопрос задал Франкен.

– Четырехзначная основа. Кто, черт побери, шифрует что-либо с помощью четырехзначной основы?

Он услышал нотки недовольства в собственном голосе и удивился, что ему не удалось обуздать себя. Но разговор уже стал раздражать его. Вокруг сидели пятнадцать господ в военной форме и знали все, но, похоже, решили не рассказывать ему ничего из того, до чего он не дойдет сам.

Никто не произнес ни слова. Они ждали, что Вильям ответит на свои собственные вопросы.

– Есть лишь одно разумное объяснение, – сказал он. – Никто не шифрует ничего на базе четырехзначной основы, если только сам способ передачи информации не требует этого.

– ДНК, – сказал Франкен. – Таков твой вывод.

– Я спросил, откуда появился шифр, и вы отказались рассказать. Тексты пришли из генома. Это единственное разумное объяснение. Кто-то связался с нами, отправил нам вирус со встроенным сообщением, и сейчас наша очередь послать ответ. Не может быть никакого другого способа. Мой единственный вопрос: кто?

У Вильяма создалось впечатление, что крошечное преимущество, которым он обладал, исчезло. Он снова находился на шаг позади. Казалось, не он управлял разговором, а наоборот, словно он не успевал сам выбрать, какие вопросы ему надо обдумать, и делал новые выводы на ходу, уже когда формулировал их вслух. И ему не нравились выводы, к которым он приходил.

Где-то в дальних закоулках мозга пряталась мысль, требовавшая внимания к себе. Но он постоянно отбрасывал ее подальше, считая второстепенной.

Коннорс посмотрел на него. Словно точно знал, о чем думает Вильям.

– Тебе уже известен ответ, – сказал он. – Не так ли?

Вильям покачал головой.

– Откуда, по-твоему, берут начало тексты?

Он колебался.

– Я сожалею, – наконец сказал Вильям.

– Попытайся.

– Нет. Я сбит с толку. Как раз сейчас…

Прятавшаяся в глубине мозга мысль попыталась достучаться до него снова.

– Как раз сейчас у меня есть только единственное объяснение. И оно совершенно невероятное.

– Все выглядит невероятным, когда думаешь об этом впервые.

Тишина. Вильям закрыл глаза. Попытался в последний раз расставить все переменные по своим местам в надежде, что логика возьмет верх. Но, как он ни крутил свои мысли, получался тот же самый, полностью невероятный результат.

– Рассказывай.

Он сделал вдох. Тщательно подбирал слова.

– Исходя из того, что я слышал, и из тех выводов, которые сделал, исходя из виденного мной и из сказанного вами сейчас, я не могу объяснить все чем-либо иным, нежели…

Новая пауза. Это выглядело чистым безумием. Но у него не было выбора.

– … Что вы столкнулись с вирусом.

Он ждал возражений. Но они не прозвучали.

– Как и где, я не знаю. Где-то вы случайно напоролись на него. Каким-то образом и по какой-то причине пришли в выводу, что он…

Боже праведный. Ему пришлось сказать это:

– … Что он родом не с нашей планеты.

Он посмотрел на них. Попытался прочитать реакцию по их лицам, но никто ничего не сказал. Никто не остановил его, не посмеялся над ним по поводу той чуши, которую он произнес. Вильям поколебался, но потом продолжил. Если уж зашел так далеко, то вполне мог позволить себе порассуждать на финише.

– Когда вирус изучили, в его ДНК обнаружили спрятанное послание. И сейчас вы… мы… пытаемся найти ключ к шифру с целью ответить им. Им… кем бы они ни были.

Вильям закончил, но в комнате по-прежнему царила тишина. Он закрутился на своем месте, почувствовал необходимость защищаться.

– Это же абсурд, я прекрасно понимаю. Но таково единственное объяснение с учетом всех фактов. Послание Аресибо, возможно, стало неудачной попыткой связаться с ними, по-настоящему дурацкой, потому что никто не понимал, как надо зашифровать его. А сейчас мы сидим здесь с заразным вирусом и посланием, на которое надо ответить, и не знаем как.

Снова тишина. Только вентиляторы вращались в трубах где-то далеко в лабиринтах, заставляя воздух двигаться, и, единственные, нарушали ее.

– Я знаю, это идиотизм, – сказал Вильям. – Мне жаль, если я разочаровал вас. Я с удовольствием приму правильное решение, если вы ничего не имеете против.

Наконец Коннорс кашлянул сбоку от него.

– К сожалению, это не такой и идиотизм.

Вильям посмотрел на него:

– Извини?

– Твой вывод вовсе не глуп. Он просто ошибочен.

То, что он собирался рассказать, требовалось рассказывать крайне осторожно.

– Есть вирус. Все правильно. Но мы создали его сами.

– Мы?

– Да.

– Нельзя ли поточнее?

– Не мы, присутствующие здесь, но наши коллеги. Ученые, которых больше нет в живых.

Вильям кивнул. Было не трудно догадаться почему. Тем более после того, как он видел женщину в аквариуме.

– Что-то пошло не так? – спросил Вильям.

– Да, кое-что пошло не так. Вирус действует не так, как мы предполагали. Десять лет назад здесь работали почти восемьсот человек. Сегодня нас пятьдесят. Никого из тех, кто находится здесь сейчас, не было в то время. Нам пришлось стартовать с нуля.

Больше он ничего не сказал. Повернулся в Вильяму. Пришла его очередь подумать снова.

– И в вирус поместили шифр, – констатировал Вильям.

Коннорс кивнул, но еле заметно.

– Да. Это сделали мы.

Судя по тому, как он расставил акценты, явно напрашивалось продолжение, начинавшееся со слова но, однако он не сказал больше ничего.

– И этот шифр вы придумали сами?

– Да.

То же ударение. Но.

– Тогда я не понимаю, – сдался Вильям. – Если вы написали шифр сами, зачем, черт побери, я нужен вам, чтобы расколоть его?

Коннорс посмотрел на него. Он склонил голову набок, как бы по-дружески давая понять, что Вильям по-прежнему неправильно задает вопросы.

– По той простой причине, Сандберг, что мы говорим о разных вещах. Не этот шифр беспокоит нас.

– Я опять ничего не понимаю, – признался Вильям.

Опять воцарилась тишина. Сомнение проявилось в глазах Коннорса, когда он окинул взглядом сидевших за столом, словно хотел получить подтверждение, что имеет право на следующий шаг. Рассказать оставшееся. Никто, похоже, не возражал, и он снова посмотрел на Вильяма.

– Последовательность, которую ты исследовал для нас, – сказал он. – Шифр, который мы хотим, чтобы ты помог нам расколоть.

Вильям кивнул:

– Да?

Долгая пауза. А потом:

– Он пришел не из вируса.

15

Лео стоял, склонившись над своим компьютером, его пальцы стучали по клавиатуре, а глаза бегали по экрану.

– Я не знал, – сказал он.

Парень все еще пыхтел, как паровоз, но более от возбуждения, чем от физического напряжения. Он бросил короткий взгляд на нее, словно из опасения надолго оторвать глаза от монитора, как будто все зависело от того, поторопится ли он с тем, чем сейчас занимался.

– Если бы только я мог представить себе что-то подобное. Ты знаешь, как мозг работает порой, когда складываешь вещи, вроде не относящиеся друг к другу. Я же понятия не имел.

Кристина стояла, наклонившись над ним, по-прежнему в пальто, сконцентрировав взгляд на большом мониторе Лео.

Он был ужасно взволнован, им требовалось увидеться как можно скорее, и, к ее удивлению, он чуть ли не приказал ей взять такси и немедленно вернуться в редакцию.

Он приказал ей. Вроде следовало разозлиться, но она скорее развеселилась, и, выйдя из кафе, остановила машину и села в нее точно, как он сказал.

Лео что-то нашел, но хотел, чтобы Кристина увидела сама. И она поверила ему. Однако, расплатившись с водителем и войдя в здание редакции через стеклянные двери, подумала, что, вполне возможно, все обстоит совсем иначе. Пожалуй, это было не столь важно, как он считал, и предстоящая встреча могла получиться пустой, глупой и немного мучительной для обоих.

Но Лео встретил ее уже перед дверью лифта. Тоже в верхней одежде, и, насколько она поняла, он сам только что вошел, и лишь тогда до нее дошло, что у него выходной. Но он явился сюда по собственной инициативе, пусть этого от него вовсе не требовалось, и она решила, что, даже если он ошибался, нет ничего плохого в его рвении.

Он шествовал через весь офис широким шагом, и Кристина едва успевала за ним. Если верить его рассказу, он просидел за домашним компьютером всю ночь, зашел в их базу данных под своим логином, просмотрел все старые телеграммы начиная с сегодняшнего числа и за прошедшие полгода. Он знал, что видел что-то важное. В потоке информации пряталась новость, на которую он не отреагировал тогда, но явно важная для них сейчас.

И теперь он повторил то же самое на рабочем компьютере, привычные пальцы быстро пробирались через бурелом сообщений к нужной дате. Искали телеграмму, которая, как он знал, должна там находиться.

– Но я был прав. Я знал, что прав.

Он посмотрел на Кристину. Повернул экран на несколько градусов вправо, словно это могло облегчить для нее чтение, хотя она стояла совсем близко к нему.

– Я был прав.

Кристина кивнула.

На экране перед ними он открыл сообщение агентства Рейтер, с текстом на английском языке. Короткое, ничего лишнего, только факты о не самом важном событии.

Амстердам, 24 апреля.

И заголовок: Никаких следов исчезнувшей студентки.

Кристина пробежала глазами по строчкам. Привычно отфильтровала ключевые слова, чтобы мгновенно понять, насколько это интересно.

Никаких следов – обеспокоенный парень – добровольное исчезновение – полиция считает данный случай раскрытым.

Вот и все.

– Согласна? – спросил Лео.

Кристина действительно не знала, как ей ответить. На самом деле не понимала, подтверждения чего он, собственно, ждет от нее. Ей вспомнилось, что, по его словам, он оказался прав, но теперь ее, честно говоря, одолевали сомнения на сей счет.

Она просмотрела сообщение еще раз.

Конечно, она касалась исчезновения. Но разве мало людей пропадает бесследно каждый год? Речь шла о молодежи, само событие произошло полгода назад, и, если Лео увидел какое-то сходство со случаем Вильяма, она не могла понять, в чем оно заключается. Ну да, ее партнер не хотел верить в добровольное исчезновение, но в остальном ничего общего с ситуацией, в которой она оказалась сейчас.

Она посмотрела на Лео. Улыбнулась, стараясь спрятать свой скепсис. Конечно, мило, что он раскопал все это, но абсолютно напрасно.

Лео понял, о чем она думает.

И, судя по его виду, совершенно не удивился. Наоборот.

– Прежде чем ты выскажешься, – сказал он, – знай, я немного пошарил в Интернете.

Кристина посмотрела на него.

– Исчезнувшая студентка. Имя: Жанин Шарлотта Хейнс. Приехала в Амстердам четыре года назад, получив стипендию, ужасно престижную, если я все правильно понял, сначала грызла гранит науки в Сиэтле, и там, похоже, ее на руках все носили, настолько талантливой она была.

Он повернул экран обратно, чтобы лучше видеть самому.

– И вот еще, – продолжил он. – Ее диссертации. Здесь.

Лео поменял окно на компьютере, убрал длинный список телеграмм, прошелся по открытым программам, пока не добрался до электронной почты. В самом верху находилось послание, которое он отправил себе сам. Имевшее приложение.

– Интернет – великая сила, – сказал Лео, главным образом в попытке заполнить паузу. А потом кликнул мышкой и открыл прицепленный к письму файл.

Кристина невольно выпрямилась.

Она подтащила стул и села рядом с монитором. Ощутила на себе взгляд Лео и поняла, что он доволен произошедшей с ней переменой, и подумала, что Лео достоин этого. Любые сомнения, имевшиеся относительно его, сейчас исчезли, его недостатки в социальном плане не имели никакого отношения к потенциалу по части работы, и она корила себя, что не разобралась в этом раньше.

Перед ней на экране находился отсканированный документ. Объемом почти в сто страниц, согласно миниатюрным картинкам сбоку. Лео поколдовал с ним, и находившееся на первой странице заглавие оказалось посередине экрана и покрывало всю его поверхность от края до края.

Вечные поиски смысла.

Шифры и скрытые послания в текстах древних времен.

– Разве не этим занимался твой муж? – спросил Лео. – Я имею в виду, бывший муж.

Кристина подняла на него глаза. Он смотрел на нее не моргая, словно ушел в свою работу с головой, увлекся ею и внезапно отбросил всякие сомнения. От неуверенного мальчишки не осталось и следа, просто-напросто он на время забыл, каким был.

Лео задал вопрос не потому, что хотел знать ответ, а с целью подчеркнуть свою правоту. И она кивнула. Слишком много сходства для случайного совпадения. А потом спросила:

– Мы можем связаться с ее парнем?

Лео посмотрел на нее.

Он не улыбался. Наоборот. Смотрел серьезно, не сводя взгляда.

Был горд собой.

Кивнул.

А потом протянул ей листок с именем и телефонным номером.

– Я уже оставил ему сообщение.

Бледно-желтый квадратный листок бумаги с телефонным номером шведской ежедневной газеты стал одним из минимум двадцати похожих посланий, оказавшихся под толстой папкой, которую Альберт ван Дийк положил на письменный стол перед собой.

Он был уставший.

Нет. Не уставший, а полностью измотанный.

Опустился в свое жесткое офисное кресло и поудобнее устроился в нем. Оперся локтями о подлокотники и потер лицо рукам, испачканными штрихами от маркеров.

Чтение лекций давалось ему нелегко. Но он знал, что должен продолжать, ведь энергия и адреналин, получаемые, когда он стоял перед аудиторией, стараясь зажечь ее и держать в напряжении, не позволяли ему сдаться. В результате он уставал, но, как ни парадоксально, получал новые силы. И на короткие мгновения становился счастливым, по крайней мере, насколько подобное было возможно в его положении.

Его боль каким-то образом была двойной. Прошло уже более полугода, и ощущение, что воспоминания о Жанин стали притупляться и потихоньку расплываться, вновь возродили печаль по поводу ее отсутствия.

Где-то ведь она находилась. В этом он не сомневался.

Где-то она его ждала, а он не хотел забывать ее, во всяком случае, пока еще мог посодействовать тому, чтобы она вернулась.

Словно он уже не испробовал все.

Он попытался избавиться от этих мыслей, сконцентрироваться на чем-то новом.

За окном продолжалась жизнь, сегодня, как и во все другие дни, студенты болтали друг с другом, что-то громко обсуждали, бежали куда-то через двор, наверняка опаздывая на десять минут. Обычно он любил сидеть здесь. Слушать их разговоры, странствуя глазами по полкам в своем маленьком офисе, время от времени останавливать взгляд на корешке какой-нибудь из книг, оставшихся от кого-то, занимавшего комнату до него.

Однако это больше не приносило ему удовольствия. Он как бы очутился в другом измерении, казалось, все вокруг покрасили серой краской, и хотя все вроде бы осталось тем же самым, но не для него. Он не существовал больше, где бы ни находился.

Возможно, именно поэтому долго не замечал молодого мужчину, стоявшего в дверях и смотревшего на него.

Альберт выпрямился, прежде чем даже успел подумать, почему сделал это. Приподнялся в кресле, словно ему требовалось продемонстрировать свое уважение к помощнику, а не наоборот.

Оба чувствовали себя неловко от затянувшегося молчания.

– Я просто хотел сообщить, что тебе звонили несколько раз, – сказал в конце концов молодой человек.

Он показал на письменный стол и толстую папку, лежавшую на цветных квадратиках бумаги. Ему было чуть больше двадцати, но он казался подростком. И возможно, никогда не увидел бы университет изнутри, если бы не получил данную работу.

– Я заметил, – ответил Альберт. – Займусь этим потом.

– Я просто хотел убедиться, что ты видел.

– Было что-то еще?

Судя по всему, да. Но ассистент колебался, чувствовал себя не в своей тарелке, решил, что это может подождать, и покачал головой. Улыбнулся коротко и повернулся, собираясь покинуть комнату.

Альберт закрыл глаза.

– Ну. Еще одно дело.

Голос помощника звучал спокойно и уверенно, как раньше, но с новыми нотками, и Альберт посмотрел на него, заметил, что парень развернулся снова и стоял точно на том же месте, где и десять секунд назад.

– У нас перестали стучаться?

– Дверь была открыта, – пояснил ассистент.

– Ты сам не закрыл ее.

– Ну, вы же обычно закрываетесь, если не хотите, чтобы вас беспокоили.

Альберт задумался в поисках ответа, но спорить было особенно не о чем. Он жестом предложил сказать парню, что тот хотел.

– Ты знаешь тех, кто работал здесь до тебя?

Странный вопрос.

– О чем речь?

Ассистент покачал головой. Он держал перед собой конверт, запечатанный в воздушно-пузырьковую пленку. И явно стыдился начинать разговор, слишком поздно сообразив, что институтских руководителей не беспокоят подобной ерундой. Но он плохо знал правила и должен был кого-то спросить. И никто ведь не предупредил, что ему придется работать с выбитым из колеи шефом, который пребывал в состоянии глубокой депрессии и отказывался принять, что подруга бросила его.

– Ладно, ничего, – сказал он. – Наверное, письмо пришло сюда по ошибке, такой ведь не работает здесь. Я не знал, как мне поступить с ним.

– Ладно, – сказал Альберт. – Передай в охрану. А они либо переправят адресату, либо вернут отправителю. В наши задачи не входит заниматься поисками людей, не работающих у нас в отделе.

Ассистент кивнул. Поблагодарив за совет, развернулся во второй раз.

Альберт со своего стула наблюдал, как молодой человек положил конверт на свой письменный стол совсем близко от его двери и покинул его комнату. Затопал куда-то по своим делам.

Альберт посмотрел на часы. Было слишком рано для обеда, но это не имело значения.

Ему требовалось побыть одному. Письмо выглядело вполне хорошим предлогом, не хуже других.

Он поднялся, вышел из своего офиса.

– Знаешь, я возьму его с собой.

Он поймал удивленный взгляд ассистента, но даже не попытался объясниться. Просто забрал конверт, полный решимости найти спокойный уголок где-нибудь в библиотеке, или в кафетерии, или, пожалуй, за пределами здания, если не очень холодно. А потом направился в сторону лестницы.

И только тогда посмотрел, кто адресат.

Он бегом миновал охрану. Не собираясь оставлять послание. Явно с единственной целью выйти через высокие деревянные двери навстречу осеннему свежему воздуху и яркому дневному свету, чтобы разглядеть все как следует.

Стоя на лестнице, вспорол упаковку указательным пальцем. Весь дрожал от возбуждения, даже не почувствовал, когда плотная светло-желтая бумага до крови разрезала ему кожу.

Письмо было запечатано при помощи автоматической франкировальной машины. Без имени отправителя или каких-либо других отметок. На краю стояло «Берн» и вчерашняя дата.

А в качестве адреса: Университет Амстердама.

И далее: Эмануэлю Сфинксу.

Он с трудом сдерживал слезы, старался взять себя в руки, когда набирал номер полиции и ждал, пока ответят.

– Я хотел бы поговорить с отделом, который занимается исчезнувшими людьми.

16

Почти десять лет назад Вильям чуть не попал в авиакатастрофу. В течение трех минут, казалось длившихся вечность, военный самолет, в котором он находился, потеряв управление, несся вниз с огромной скоростью, двигатели молчали, бумаги, газеты и кофейные чашки висели в воздухе вокруг него, падали к земле вместе с ним.

Он не мог ничего поделать. Страх смешался с пьянящим ощущением невесомости, и он чувствовал, как органы его тела как бы отправились в свободный полет, и в течение всего времени падения мозг в панике думал, что сейчас, совсем скоро, все закончится, контроль будет восстановлен и ощущение твердой земли вернется к телу.

И каждый раз, когда он доходил до этого пункта, ему становилось ясно, что ничего подобного не происходит. И мысли снова начинали прогулку по бесконечному кругу ужаса и паники, смешанных с надеждой на спасение, которое никак не приходило, а потом еще больший страх охватывал его, когда мозг снова осознавал, что все происходит на самом деле, здесь и сейчас, они разобьются, их больше не будет.

Три минуты. Потом его вдавило в сиденье, когда опять с ревом заработали реактивные двигатели, и самолет резко взмыл вверх навстречу облакам, оставив за бортом горный массив, как знак того, насколько низко они оказались и сколь близко все было.

После этого он знал, что они находились всего в секундах от смерти.

И прошли недели, прежде чем он научился спать снова.

Чувство страха настойчиво отказывалось уходить, и раз за разом он убеждался, что улучшения не происходит.

* * *

Ощущение, которое Вильям Сандберг пережил, стоя на террасе, было с многих точек зрения сродни тем минутам в самолете. Ему почти удалось забыть, как все ощущалось тогда, но сейчас на него обрушился поток мыслей и реакций, следовавших точно тому же шаблону, когда хочется верить, что это только сон, но при этом ты прекрасно осознаешь реальность происходящего, и сознание балансирует на грани недоверия и паники.

Он поднялся со стула и выскочил из комнаты.

Пробежал по футуристичным коридорам с обшитыми железными листами стенами, промчался вверх по многовековым каменным лестницам и наружу навстречу изумительно красивому виду, безымянным горам вокруг, подернутому рябью озеру внизу. Ему требовался свежий воздух, как он считал, возможность видеть небо, но это также не помогло. Он стоял там наверху какое-то время совершенно неподвижно, восстанавливал дыхание, пытался собрать мысли в кучу, а потом прогулялся по террасе вдоль стены, словно что-то могло измениться из-за его чисто географических перемещений.

Как будто он мог убежать от того, что понял.

Кто.

Его мысли ходили по кругу и постоянно возвращались к этому исходному пункту. Кто. Казалось, кошмарный сон, в котором он очутился, вот-вот закончится, он проснется, не сейчас, но почти сразу. Однако время шло, но ничего не менялось, и в конце концов он уже не мог оставаться на месте, и поэтому переместился в следующую точку, затем в следующую и следующую, обшаривая взглядом пейзаж в надежде где-то там вдалеке найти ответ.

Кто.

Вильям не сразу заметил, что Коннорс поднялся вслед за ним, неслышно вышел наружу через тяжелую дверь и сейчас стоял и смотрел на него, ничего не говоря. Снова. Что за привычка у людей подглядывать за другими?

Было невозможно сказать, как долго Коннорс находился там, и он не знал, сколько сам пробыл на террасе тоже. Он был мокрым от росы или, пожалуй, от пота и удивлялся тому, что мог увлечься чем-то столь сильно, и вообще смог на что-то реагировать сегодня.

Все рухнуло, словно кто-то одним ударом разбил его картинку мира, и сейчас ее обломки, перемешанные, валялись там вдалеке.

– Я знаю, – произнес Коннорс. Как подобное чувствуется, подразумевалось далее, хотя он этого и не сказал.

Вильям кивнул в ответ. А потом последовала одна из вечных истин.

– Но ко всему привыкаешь.

И Вильям кивнул снова. Вот и все, тем и ограничился.

Он все равно считал, что с достоинством вышел из разговора. Конечно, они обыграли его, заставили выложить свои козыри слишком рано, но он все равно остался на коне. Держался спокойно, говорил убедительно и даже почувствовал что-то вроде зачатков уважения к своей особе, от чего у него даже возникла надежда, что они позволят ему узнать, о чем идет речь.

Вильям Сандберг держал ситуацию под контролем.

Чувствовал твердую почву под ногами.

Пока они не объяснили ему и он не понял, что это правда.

Разговор в конференц-зале продолжался еще полчаса, хотя ничего важного больше не прозвучало. Он зашел в тупик, и надежда узнать правду до конца становилась все меньше. Его вопросы старательно игнорировали или вместо ответов спрашивали о том, что ему рассказала Жанин Хейнс, а вокруг пятнадцать одетых в форму господ продолжали играть в молчанку и ограничивали свой вклад во встречу только отдельными фразами.

В конце концов Вильям потерял терпение.

Общение больше не приносило ему удовольствие, и от его прекращения он особенно ничего не терял.

Вдобавок был голоден.

– Ладно, – сказал он громко и четко, с резкими нотками в голосе. В неожиданно установившейся тишине его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Вильяма начали одолевать сомнения относительно задуманного им хода.

Но он в любом случае уже сделал первый шаг. Внимание всех в комнате переключилось на него.

– Ну хорошо, – сказал он. – Вы знаете, о чем мне известно. А это не слишком много. Можете не верить мне, если хотите, и продолжать задавать вопросы, пока я не засну, или не умру, или откуда мне знать, чего вы там добиваетесь. Но дальше мы никуда не продвинемся. Так обстоит дело. И сейчас вам решать, будем мы тратить время впустую или нет.

– А что ты предлагаешь взамен? – спросил Франкен.

– Я хотел бы заключить соглашение. Мы можем сделать это?

Никакого ответа. Хотя он и не ожидал его.

– Я предлагаю вам мои услуги. Постараюсь сделать все, что в моих силах. Я не могу гарантировать результат, поскольку в моем деле это невозможно, но даю слово постараться по максимуму для нахождения ключа, который вам необходим. Однако у меня есть одно категоричное условие.

Тишина в комнате.

– Я хочу знать, что делаю.

Шум вентиляторов. Кто-то закрутил головой. И опять никто ничего не сказал.

– Чем я занимаюсь.

По-прежнему тишина.

Но сейчас уже, казалось, она не продлится долго, обмен взглядами над столом явно свидетельствовал о том, что вот-вот будет принято коллективное решение.

– Сандберг?

Голос прозвучал откуда-то сзади, и ему пришлось повернуться.

Коннорс стоял там. Он развернулся к нему, подчеркнутая серьезность во взгляде. Потом сделал вдох, задержал воздух в легких на лишнее мгновение как бы с целью придать больше значимости приближающемуся событию.

Ему ведь предстояло рассказать о сокровенном, пусть он и не в первый раз делал это. Уже докладывал двум десяткам человек ранее, большинство из которых сейчас находились в той же комнате. И все смотрели на Вильяма, прекрасно понимая, что скоро тот окажется в плену мыслей, прежде никогда не посещавших его, и что совсем скоро наступит мгновение, когда его жизнь распадется на две половины: до и после.

До и после того, как он узнает.

Наконец Коннорс решился.

– Ты же программист, – сказал он.

Вильям пожал плечами:

– Для собственного удовольствия.

Коннорс посмотрел на него почти снисходительно. Это ведь в принципе был не вопрос, просто прелюдия к разговору, и все в комнате знали, чем Вильям занимался для шведских оборонительных сил. Вряд ли ведь кто-то сомневался, что он был программистом. Впрочем, для криптолога подобные знания, пожалуй, считались побочными.

Но Коннорс не стал заострять внимания на этом. Разговор предстоял слишком серьезный, чтобы зацикливаться на такой ерунде.

– Значит, тебе известно, что такое комментарии.

Вильям пожал плечами снова. Конечно, он знал. Точно как любой другой, кто когда-либо занимался программированием.

Комментарии представляли собой часть программного кода, которая не обрабатывалась ЭВМ, они не означали ничего для самой функции программирования и писались в качестве чего-то вроде пометок открытым текстом, предназначенных для людей, а не для компьютера. Порой их создавали с целью напомнить, для чего та или иная часть программы существует, иногда с целью объяснить другим программистам, как в ней функционируют определенные последовательности или строки. Или, что также случалось довольно часто, с помощью их коллеги-программисты шутили между собой.

Они просто-напросто не были частью готового кода.

А являлись вставленными в программу сообщениями, созданными тем, кто написал ее.

И все это Вильям знал.

– И при чем здесь они? – спросил он.

Коннорс посмотрел на него:

– Что тебе известно о геноме человека?

– Немногое.

Коннорс кивнул. Вполне ожидаемо, и он сделал вдох, чтобы начать следующий этап объяснения.

– В любом научном труде, который ты можешь найти сегодня (в любой медицинской статье, публикуемой в наши дни), утверждается одно и то же: мы разобрались лишь с двумя процентами наследственного кода человека.

Он поднял вверх большой и указательный пальцы, почти коснувшись ими друг друга, чтобы наглядно продемонстрировать, как ничтожно мало количество, о котором он говорил.

– Только относительно двух крошечных процентов мы можем сказать, что знаем, какую функцию они выполняют. Но остающиеся девяносто восемь? Сегодня мы понятия не имеем, для чего они служат.

Пауза снова, главным образом позволяющая Вильяму кивком подтвердить, что он согласен с этими рассуждениями. Вильям пошел еще дальше.

– Мусорная ДНК, – сказал он.

Ничего себе? Коннорс поднял брови. Подобное выходило за рамки знаний обычного большинства. Но при этом вряд ли ведь выглядело столь удивительным в случае Сандберга. Он же читал научные журналы, был в курсе соответствующих дебатов. По крайней мере, когда еще жил активной жизнью.

– Кое-кто называет это так, – подтвердил Коннорс. – Даже если я привык использовать понятие «нерасшифрованная ДНК».

Вильям посмотрел на него. И что?

– Истина, – продолжил Коннорс, – состоит в том, что мы ошибались. Мусорная ДНК вовсе не является таковой.

Понадобилось время, прежде чем Вильям по-настоящему понял сказанное Коннорсом, а потом обнаружил, что невольно выпрямился. Разговор пошел в абсолютно неожиданном для него направлении. И он уже не мог больше притворяться незаинтересованным.

Коннорс заметил произошедшую в нем перемену:

– Мы не собираемся кричать об этом на каждом углу. Ты не прочтешь об этом ни в каких отчетах, или журналах, или научных публикациях. Но почти сорок лет назад группе ученых удалось расшифровать оставшиеся девяносто восемь процентов тоже.

Больше он не сказал ничего.

Смотрел на Вильяма, ждал, пока тот осмыслит полученную информацию, поймет из нее насколько много, что будет готов принять ее оставшуюся часть.

Но Вильям уже добрался до сути. Коннорс выложил все кусочки мозаики на стол, осталось только собрать их воедино, и сейчас разум воспротивился. Ведь все выглядело слишком невероятным и абсолютно невозможным, и какое-то мгновение Вильям, прищурившись, смотрел на Коннорса, как бы проверяя, не упустил ли он что-то. Словно не сомневался, что неправильно понял слова генерала, и надеялся найти подтверждение тому, если как следует присмотреться.

Но не преуспел в этом. И машинально покачал головой, как бы сигнализируя, что сделал неверные выводы из разговора и ему нужна помощь Коннорса.

– И что дальше? – спросил он.

Коннорс ждал.

А потом выдал, делая ударение почти на каждом слоге:

– Удалось обнаружить, что человеческий геном полон комментариев.

Когда Вильям оторвал взгляд от глубокого альпийского озера, раскинувшегося перед ним, Коннорс по-прежнему находился у двери вдалеке. Он сместился немного в сторону, но все так же полусидел, прислонившись к каменной стене, и ждал. Знал, что, когда Вильям созреет для разговора, он понадобится ему.

Дело шло к ночи. Солнце вот-вот должно было спрятаться за горными вершинами. Тихий ветер играл с волосами и искал любую щелочку в тонкой одежде, прокладывая дорогу для вечерней прохлады.

Вильям ничего не замечал.

Он подошел к Коннорсу, встал рядом с ним.

– Шифры, с которыми мы работаем? – спросил он наконец.

Он не нашел нужные слова, чтобы закончить вопрос, но они и не требовались Коннорсу. Он кивнул в ответ. Говорил медленно, почти на учительский манер:

– Вся информация, которую вы с Жанин получили в свое распоряжение, пришла из человеческой ДНК.

Коннорс ждал. Он знал, какой вопрос сейчас последует.

Пауза. А потом:

– И кто поместил ее туда?

Именно так, один в один.

Сейчас Коннорс покачал головой.

Спокойно посмотрел на Вильяма.

И ответил:

– Об этом мы спрашиваем себя сорок лет.

Часть вторая

Чума

Люди говорили мне: живи сегодняшним днем.

В лучшем случае я презрительно фыркал им в ответ.

Сегодня – первая стадия прошлого.

Именно так и никак иначе.

Проходная фаза, которая быстро заканчивается и на которой нет смысла зацикливаться, поскольку рано или поздно это мгновение пройдет в любом случае, и люди могут болтать, что им заблагорассудится, но жить настоящим означает, по большому счету, жить в прошлом, а так поступают только идиоты.

Я всегда жил будущим.

Завтракал с мыслями об обеде, любил одну и думал о следующей, сидел на закате с пивом и размышлял о том, что, когда солнце спустится за горизонт, нам придется идти назад в дом. Или пиво закончится, и также придется возвращаться. Или похолодает с тем же результатом.

Рано или поздно надо все равно возвращаться в дом.

В общем, какой смысл жить сегодняшним днем?

Рано или поздно происходит какая-то чертовщина. И лучше приготовиться заранее.

Потом в один прекрасный день я решил, что не хочу жить больше.

И единственное, чего желал, так это чтобы будущее пришло как можно быстрее.

* * *

Утро среды двадцать шестого ноября.

Сегодня у меня больше нет уверенности.

Сегодня у меня больше нет уверенности, что есть какое-то будущее.

Сегодня впервые за всю мою жизнь мне хочется, чтобы я умел жить сегодняшним днем.

17

В жизни Коннорса граница между до и после ассоциировалась со свинцовым проливным дождем.

У него выдался ужасно долгий день, точнее, вторая его половина, хотя сначала все развивалось как обычно. Он разбирался с бесконечно длинной «простыней» сложенных гармошкой распечаток подслушанных телефонных разговоров, где не было и намека на что-то секретное, а за окном его комнаты дневной свет пришел и ушел, и никто не заметил никакого различия.

На дворе стоял октябрь, было холодно, и шаткое равновесие в мире когда угодно грозило смениться войной.

В Вашингтоне правил актер, а в Москве шеф КГБ, и на столе посередине кабинета Коннорса лежали гигантские карты Лондона, Англии и всех Британских островов на случай, если придется срочно планировать контрмеры по отражению нападения, которое могло произойти в любой момент.

Однако не из-за политики и не из-за погоды его время черепашьим шагом двигалось вперед.

Просто Коннорс никак не мог дождаться шести часов, и все из-за необычного послания, обнаруженного им утром в собственной почтовой ячейке.

Внешне оно выглядело вроде бы вполне традиционно, было написано на электрической пишущей машинке, имело характерные помятости от ее вальцов по краям и лежало в коричнево-желтом стандартном конверте с его именем на лицевой стороне. Но на нем отсутствовал почтовый штемпель. И это могло означать только одно. Письмо пришло к нему по внутренней почте, пожалуй, даже от кого-то в том же здании, хотя такой вариант выглядел менее вероятным.

Ведь при мысли о его незначительных размерах, независимо от секретности дела, гораздо проще было прийти к нему и, понизив голос, рассказать где и когда. Однако оно в любом случае появилось из его родной МИ-6.

И надо признать, это обрадовало Коннорса. И пусть послание состояло всего из одного короткого предложения, его вполне хватило, чтобы он ощутил себя частью чего-то ужасно важного и интересного, то есть пережил то чувство, которое, честно говоря, рассчитывал испытывать гораздо чаще, когда его брали на работу полгода назад. Что-то происходило, и его не оставили в стороне.

Без четверти шесть он надел пальто.

Спустился вниз по шатким скрипучим лестницам, вышел наружу через потайную дверь и направился по улице к телефонной будке перед закрытым пабом по другую сторону площади Беркли. Все согласно инструкциям из письма.

И сейчас он стоял в ней и ждал, в то время как капли конденсата скатывались вниз по стеклам с внутренней стороны, соревнуясь с ручейками дождя, сбегавшими по ним снаружи.

Перед ним висел массивный холодный телефонный аппарат.

Сырость медленно забиралась ему под пальто.

А секундная стрелка на его часах еле двигалась к цифре «двенадцать».

Но все-таки миновала ее.

Десять секунд седьмого. Двадцать. Но ему никто не звонил.

Тридцать секунд.

Черт. Неужели он неправильно понял содержание письма?

Или это ловушка, и он просто засветился?

Может, кто-то засек его, когда он выходил из подъезда? Например, стоял в темноте, и он не заметил слежки? Пожалуй. Это обескуражило Коннорса, но он попытался взять себя в руки и прикинуть, как ему действовать дальше. Честно говоря, он же не мог знать, а вдруг кто-нибудь стоит с противоположной стороны улицы с телеобъективом и фиксирует на пленку все его действия? Возможно, готовится следовать за ним, когда он в конце концов уберется отсюда. Или задумал что-то еще похуже?

Коннорс не успел закончить эту мысль, когда почувствовал какое-то движение снаружи, и, резко обернувшись, увидел испещренное морщинами лицо за стеклом напротив себя.

Мужчина, стоявший там, буравил Коннорса взглядом.

Он не слышал, что сказал незнакомец, шум дождя, осеннего ветра и большого города заглушал все иные звуки, пробивавшиеся внутрь сквозь узкие щели, но, судя по движению губ, тот, вне всякого сомнения, произнес его имя.

И Коннорс кивнул в знак подтверждения.

А потом незнакомец открыл дверь и кивком предложить ему шагнуть в темноту.

Коннорс был не готов к такому повороту событий, ставшему для него неприятным сюрпризом, но подчинился приказу и, выйдя навстречу осенней прохладе, сквозь ливень поспешил к краю тротуара и ожидавшему их там автомобилю с дипломатическими номерами. Мужчина все время держался позади него и, когда Коннорс сел на заднее сиденье, расположился рядом и закрыл за ними дверцу.

Он представился как Франкен.

А потом кивком приказал водителю трогаться, они влились в общий поток машин, и с того момента для Коннорса началась новая жизнь.

Коннорс несколько дней пребывал в состоянии душевного коллапса.

То, что он узнал, не могло быть правдой.

Но в любом случае было.

«Почему я?» – спрашивал он себя. Почему именно на его долю выпало узнать это?

Его будни состояли из теоретических разговоров о теоретических сценариях, о не имевшей к нему никакого отношения действительности, отфильтрованной через стрекотание пишущих машинок и телексных аппаратов. И даже если это никоим образом не означало, что он ничего не знал о ней как таковой (особенно когда его теоретические модели были постоянными буднями для дипломатов, военных и агентов, работавших в различных частях мира, о чем он прекрасно знал), там вполне обходились без него. Он просто-напросто существовал отдельно от действительности и именно поэтому сохранял свежий взгляд и эффективность и мог находить решения, которые не несли отпечаток кратковременной перспективы или паники или не становились результатом избытка адреналина в крови.

И он хотел, чтобы именно так все и продолжалось для него далее. Он был теоретиком.

И все равно оказался на дорогостоящем ужине в отдельном кабинете отеля «Ритц», с хрустальной люстрой и тяжелыми гардинами и с такими толстыми коврами, что, сними он с себя ботинки, сомневался, найдет ли их снова. И он сидел там с накрахмаленной салфеткой на коленях и дичью на тарелке и с незнакомым мужчиной прямо напротив него. А тот говорил тихо и рассказывал о вещах, которые не могли оставить Коннорса равнодушным.

Сообщения. В человеческой ДНК.

Сначала просто обнаружили закономерность, поведал мужчина, повторяющуюся логику в потоке случайным образом отобранных структур, подобно тому как среди всякой белиберды находят шифрованное сообщение, и результатом стал неслыханный аврал, а это на языке разведки означало, что никто не должен ничего знать, кроме тех, кого это прежде всего касается.

Полным ходом шла холодная война. А свою первую находку ученые по воле случая сделали в теле, принадлежавшем погибшему британскому послу. И сразу же появилась гипотеза, что удалось разоблачить способ передачи сообщений между иностранными агентами, и, как бы невероятно и фантастически подобное ни выглядело, определенная логика здесь присутствовала, если задуматься. Разве не самый надежный метод отправлять послания на территорию врага, пряча шифровки внутри их собственных людей? Позволять врагу самому действовать в качестве ничего не подозревающего курьера.

Но данная теория оказалась ошибочной.

Те же последовательности находились и в других телах.

Не принадлежавших послам, или агентам, или кому-то другому, имевшему хоть какое-то отношение к мировой политике или конфликтам.

В любой пробе крови, в каждом человеке, которого втайне обследовали, в любом новом геноме находили один и тот же код.

И одновременно с тем, как эксперты в обстановке строгой секретности делали все возможное, пытаясь расколоть обнаруженные последовательности и понять их значение, становилось все более ясно, что они есть у каждого человека, куда ни посмотри. У бриттов, у людей по всей Европе, у каждого живого человека на планете – нет, даже у людей, вообще живших когда-либо, у всех, начиная с недавних покойников, хранившихся в больничных моргах, и вплоть до образцов в банках с формалином, которых доставали из темных шкафов в университетских подвалах по всему миру.

Кто бы ни заложил данный текст в человеческую ДНК, наверняка он сделал это очень давно.

Настолько, что тот копировался и передавался далее из поколения в поколение, распространившись по всей планете.

И работа началась в обратном направлении, в полной уверенности, что находка будет встречаться все реже по мере продвижения назад во времени. Что таким образом удастся разобраться, как она размножалась, и добраться до географического и временного пункта, когда ее впервые разместили там.

Но код повторялся с одним и тем же постоянством.

Как бы далеко во времени ни продвигались работы, какие бы старые кладбища ни посещались, какие бы древние гробницы и пирамиды ни раскапывали под видом археологических исследований, результат оставался тем же самым.

Обнаруженный код являлся вечной частью человеческого генома.

Пока существовал человек, существовал и он.

И не находилось никакого объяснения, как он мог оказаться там.

Когда Коннорс открыл дверь подземного отдела безопасности и его, как обычно в течение уже тридцати лет, встретил затхлый запах старинных лестниц, ему стало грустно. И причина такого настроения была прекрасно известна генералу. Слишком много лет прошло, а достигнутый ими результат выглядел мизерным.

Все большие открытия сделали до него.

Удалось расколоть код.

За ним прятались клинописные тексты.

И в конце концов их тоже удалось перевести и понять, что они означали, и истина оказалась хуже любых предположений.

Потом последовали попытки дать ответ.

Отправили его в космос, но никто не услышал.

Возможно, потому, что отсутствовал ключ, позволявший зашифровать его? Потому и послали открытый текст, с единицами в виде единиц и с нулями в виде нулей, а какой оставался выход при тогдашнем уровне знаний?

Или вовсе не к космосу требовалось взывать?

Но куда еще обращаться?

Он перевел дух, попытался выбросить из головы набившие оскомину вопросы, даже если прекрасно знал, что они вернутся снова и снова и постоянно будут оставаться без ответа, и это еще больше опечалило его.

Поскольку ничего не менялось.

И он печалился по поводу собственной жизни.

Если ситуация останется прежней, она ведь вот-вот закончится.

Он покачал головой, не хотел думать так, ему ведь даже не исполнилось шестидесяти. И наверное, осталось жить по меньшей мере двадцать лет, пожалуй, тридцать, а если повезет, возможно, даже сорок.

Но откуда они возьмутся?

О чем он мог мечтать?

Он, кто знал?

Он слышал свои собственные шаги, поднимаясь по лестнице.

Они получались шаркающими. Раньше такого не было.

И он спросил себя: правильно ли поступил, когда поддался на уговоры в дождливый октябрьский день?

По-прежнему отсутствовала какая-либо возможность преуспеть?

И собственно, не следовало ли дать Сандбергу все, ведь они сейчас в любом случае рассказали?

18

Проснувшись в свое первое утро после того, как картинка мира резко изменилась для него, Вильям Сандберг долго стоял и смотрел в окно, прежде чем заставил себя сделать что-нибудь другое.

Все было точно как обычно, но только на вид.

Все, пережитое им ранее, все, ставшее обыденным, рутинным и естественным, все, что он делал, видел и ценил, все, считавшееся его собственной реальностью еще вчера, сегодня превратилось в нечто иное.

Он плохо спал. Проигрывал в голове вчерашнюю встречу снова и снова. Старался истолковать для себя отдельные слова и интонации, и мимику, и жесты в охоте за тем, что он, пожалуй, увидел и услышал, но не понял. И, блуждая на границе между сном и явью, он пытался ставить новые вопросы и как бы устремлять разговор в иных направлениях, но каждый раз приходил к пониманию, что его подсознание вряд ли способно подсказать ему то, о чем он сам не знал.

Полученная от них информация выглядела чистым бредом. И все попытки переосмыслить услышанное приводили его к одному и тому же выводу: это чушь.

Поскольку ничего подобного не может быть, думал он.

Он стоял перед окном и смотрел, как пейзаж за ним расплывался в утреннем тумане, словно весь мир подтверждал слова его недавних собеседников и старался продемонстрировать ему, что вся его действительность оказалась простой иллюзией и растаяла, как дым. И в конце концов он закрыл глаза и отправил мысли в свободный полет.

Он размышлял о встрече, состоявшейся у него с группой серьезных мужчин в совещательной комнате.

И о женщине с американским акцентом, Жанин, которая хотела показать ему что-то, но не успела.

Но прежде всего он думал о Саре.

Они удочерили ее, но с первого мгновения воспринимали как своего собственного ребенка. И она сразу же стала настолько естественной частью их маленькой семьи, что для Вильяма и Кристины процесс адаптации к их новой жизни прошел абсолютно безболезненно, и только в тот день, когда они рассказали ей все, до них дошло, каким ударом стало это сообщение для ее еще неокрепшей юношеской психики.

Для Сары мир просто перевернулся с ног на голову от одной-единственной новости. Прозвучавшей из уст тех, кого она всегда считала своими родителями, но оказавшихся абсолютно чужими людьми, двух беззастенчивых лжецов, которые стояли, и улыбались ободряюще, и утверждали, что они любят ее, а за их спинами открылась огромная дыра из неизвестной действительности, существовавшая всегда, но которую они постоянно прятали, просто не рассказывая о ней.

Пожалуй, именно тогда она начала меняться.

Пожалуй, как раз это дало старт всему случившемуся потом, в результате чего он в конечном счете, заперев дверь в квартиру и включив на полную громкость музыку, под ее аккомпанемент залез в ванну с горячей водой.

Пожалуй.

Хотя он так никогда и не понял ее реакцию.

Он и Кристина были ее родителями, и для них ничего не изменилось. Для них она оставалась такой же самой, как и вчера, или неделю назад, или вообще в какой угодно день. Но для Сары все рухнуло.

И, стоя сейчас здесь, Вильям понял причину.

Сам ведь оказался примерно в той же ситуации, словно кто-то рассказал ему, что жизнь, которой он жил, не была его по-настоящему. Словно он только сейчас узнал, что его на самом деле усыновили, а он происходил совсем из другого места, и теперь уже не знал, кем был, или откуда появился, или что из всего вокруг соответствовало его представлению о нем.

Человеческий геном наполнен текстом.

Его собственный генетический код, и Кристины, и Сары, хотя она и не являлась его биологической дочерью, и парня с бычьей шеей, и Коннорса, и Франкена, и детей в парке, и дамы в магазинчике за углом, и геном всех людей на Земле. Наполнен одними и теми же зашифрованными текстами и почему?

Он закрыл глаза, отвернулся от окна, попытался избавиться от этих мыслей.

Настроиться на скептический лад, подвергнуть слова военных сомнению.

«Откуда, – спросил он себя, – мне знать, что это правда?»

Не шутка? Не ложь?

А вдруг речь шла о новой дымовой завесе с целью помешать ему понять нечто совсем иное?

Не исключено, даже вполне возможно. Он сел на кровать снова. Попытался вспомнить свои впечатления от предыдущего дня.

В первую очередь, если верить его ощущениям, ему по-прежнему не рассказали всего. Как и раньше, оставались вопросы без ответов.

Вроде вируса.

Имелся вирус, конечно, это они подтвердили, созданный ими самими, и сейчас от него умерла женщина в стеклянном саркофаге, и вопрос состоял в том почему.

Какой это был вирус?

И для чего он понадобился?

И какое отношение имел к клинописи и шифрам, с которыми ему требовалось разобраться, и человеческой ДНК? Ко всей чертовой причине его появления здесь?

Вильям поднялся. Взял несколько фруктов с подноса у кровати, налил себе еще одну чашку кофе. В его рассуждениях хватало белых пятен, которые он не мог заполнить сам. Ему требовалось знать содержание сообщений, их значение, из-за чего столько волнений и какой цели собирались достигнуть с помощью Вильяма, когда он зашифрует ответ.

Белых пятен хватало.

И сейчас только один человек, мог помочь ему заполнить их.

Он почти не сомневался, что они любыми путями постараются помешать его встрече с ней.

Вильям как раз успел принять душ и одеться в белую рубашку, новые джинсы и тонкий темный пиджак, когда его персональный охранник открыл дверь столь точно, что это вряд ли могло быть случайностью. Вероятно, он имел возможность наблюдать за происходящим внутри комнаты.

– Я в пути, – сказал Вильям коротко, своим тоном давая понять, что собирается нести ответственность за собственное рабочее время исключительно сам и его не надо провожать от комнаты до офиса и обратно до конца жизни или все время, пока они собирались держать его здесь. – Сам найду.

Но охранник покачал головой:

– Коннорс хочет поговорить с тобой.

Вот черт! Он сделал последний глоток кофе. Отставил в сторону чашку, показывая, что готов.

Вильям и сам просто жаждал пообщаться с Коннорсом.

И они отправились в странствие по каменным коридорам и затерялись в холодном лабиринте ходов.

Прошло примерно полсекунды с того момента, как Жанин проснулась, прежде чем почувствовала ужасную усталость.

Давно знакомое чувство, не раз посещавшее ее здесь, и она постаралась побороть желание повернуться на другой бок и заснуть снова, забыть про чертов замок и просто спать. Она же не могла пасть духом. Снова. Во всяком случае, сейчас.

Она заставила себя сесть на край кровати. Выпрямить спину. Не ложиться опять. Встать и пойти в ванную. Спокойно. Интенсивно думать.

Она встала под душ и открыла воду, сначала холодную как лед, чтобы проснуться, потом настолько горячую, насколько можно терпеть, а затем нормальной приятной температуры, чтобы тело отошло от шока.

Она не могла.

Дженифер Уоткинс помогла ей справиться с депрессией в прошлый раз.

Без нее она не выдержала бы.

Именно она позволила ей увидеть шифры, пусть и не должна была, и она же рассказала о почтовом офисе в подвале и передала шайбу-ключ той ночью, и тогда Жанин не могла понять, что случилось, а сейчас представляла более чем хорошо.

Дженифер знала слишком много. Так, вероятно, все обстояло. Она стояла там снаружи и предупредила о вещах, которые не удавалось понять, говорила о плане Б, и боялась того, что Организация собиралась сделать. И теперь ее больше не существовало, и она не смогла бы помочь Жанин, сломайся она снова.

А она не могла себе этого позволить.

Ее требовалось быть начеку, взять себя в руки и продолжить борьбу.

Их обнаружили, конечно, но это следовало рассматривать лишь как временное поражение.

Все это временно, уговаривала она себя. Просто некая фаза ее жизни, скоро ей предстояло вернуться в Амстердам – к Альберту и ко всему тому, что она называла повседневностью и что ее утомляло, пожалуй, тогда, но сейчас этого ей просто безгранично не хватало.

Насколько она знала, ее письмо отправилось в путь. Оно вроде бы давало надежду, и она заставляла себя притворяться, что все обстоит именно так. Он должен был понять ее послание, узнать, где она находится, и случившееся сейчас не имело к этому никакого отношения.

Да, пришлось отступить, но только временно.

Даже если подобное можно считать поражением.

Они допрашивали ее вплоть до двух часов и, как она догадывалась, еще не закончили, пусть и прервались, дав ей отдохнуть, но она знала также, что им не удалось расколоть ее. Она отвечала логично и четко и честным голосом, и они же не могли знать, что ей удалось просчитать, если она не рассказала им об этом.

А она не рассказала. И тем самым получила определенное преимущество.

И его требовалось использовать, а потом появится Альберт, и все будет хорошо снова.

Альтернативы не существовало. Все должно наладиться снова.

Когда она десять минут спустя мелкими шажками вышла из душа, от ее усталости не осталось и следа.

И прежде всего, ей требовалось позаботиться о том, чтобы еще поговорить с Вильямом Сандбергом.

Прогулка получилась ужасно долгой.

Охранник вел его каменными ходами, теми же дорогами, которые он сам пытался исследовать в предыдущие дни, и далее вдоль большой официальной лестницы, виденной им на расстоянии менее суток назад. Но тогда он так и не успел подойти к ней, прежде чем ему в рот сунули футболку и заставили молчать.

Затем настала очередь новых ходов, широких, с арочными потолками и литыми люстрами, висевшими под ними на равном расстоянии друг от друга, и еще задолго до того, как они остановились перед тяжелой деревянной дверью, ему пришло в голову, что замок наверняка еще больше, чем он представлял себе.

Когда охранник открыл дверь и знаками показал ему войти, Вильяма все еще мучил вопрос: насколько замок большой?

Комната, куда он попал, представляла собой достаточно просторный церковный зал. Там хватало места для сотни посетителей, если не больше. Над ним высоко вверху возвышался сводчатый потолок, а боковые стены, вдоль которых выстроились ряды потертых деревянных скамеек, вплоть до расположенного далеко впереди алтаря украшали рукописные, уже прилично пострадавшие от времени фрески, зияющие в приглушенном свете от прячущегося в глубине помещения украшенного витражами арочного окна.

Охранник кивком предложил ему проходить вперед. Стоял в дверном проеме в ожидании, пока он преодолеет половину пути, а потом вышел и закрыл за собой дверь с таким шумом, что эхо от него, казалось, никогда не затихнет.

На первой скамейке сидел Коннорс. Он смотрел прямо перед собой и удостоил коротким взглядом Вильяма, лишь когда тот расположился рядом с ним.

Это было странное место для встречи.

И все равно он понял, почему Коннорс выбрал его.

– Я не верующий, – сказал Вильям.

– Я тоже, – ответил Коннорс.

Они сидели так какое-то мгновение. Молчали, слушали, как эхо от их голосов забиралось все выше и выше, постепенно затухая, пока не исчезло совсем.

– Как прошла ночь?

Вильям пожал плечами:

– У меня слишком удобная кровать, чтобы возникали проблемы со сном.

Коннорс улыбнулся. Хороший ответ. Его взгляд снова начал странствовать по пробивавшимся внутрь солнечным лучам.

– Нет, я не верующий, – сказал он. – Я думающий.

Вильям ничего не ответил.

– Пребывание здесь немного успокаивает. Впервые придя сюда, я находился в таком же состоянии, как ты сейчас, словно кто-то забрал у меня все, во что я верил, и взболтал, подобно стеклянному шару, как он там называется? Сувениру, который трясут, а потом идет снег перед Биг-Беном или Тадж-Махалом, в зависимости от того, в каком аэропорту ты его купил. Когда все мысли парят вокруг точно таким же образом, и нельзя поймать ни одну из них, и остается только ждать, когда они осядут, и все успокоится, и ты не начнешь понимать, что, собственно, видишь.

Он посмотрел на Вильяма. И Вильям кивнул. Именно в таком состоянии он пребывал сейчас.

– Мне обычно помогает это. Спокойствие. Тишина. Цвет.

Пауза. А потом еще:

– Ощущение, что люди искали ответы во все времена. Мы не первые, кто не понимает.

Мы.

Вильям обратил внимание на его выбор слова, но ничего не сказал. Мы, словно речь шла о какой-то команде, как будто они стояли перед общей проблемой при тех же условиях и исходных данных, что было просто чушью, но этого он не сказал.

– Я вполне в состоянии понять относительно полезного идиота, – сказал он в ответ.

Коннорс удивленно посмотрел на него:

– Само собой, вы правы. Я действовал точно как вы. Заставлял людей пахать на меня, не позволяя им знать все. Они получали свою часть задачи, делали свой кусок работы, а потом мне оставалось собрать все воедино.

Судя по расставленным акцентам, далее должно было последовать «но», и Коннорс ждал.

– Мне просто интересно, не стану ли я более полезным идиотом, если вы позволите мне узнать цель того, чем я занимаюсь.

Коннорс улыбнулся. Направив взгляд вперед, сидел молча несколько секунд, либо размышляя над тем, как ему ответить, любо просто пытаясь перехватить инициативу, дать понять Вильяму, что именно он, Коннорс, рулит беседой и никто другой.

Наконец он почувствовал, что тишина затянулась. Из внутреннего кармана пиджака достал конверт и протянул его Вильяму.

Обычный конверт из белой бумаги, стандартного образца, такой мог содержать что угодно – от рождественского поздравления до приглашения на свадьбу, и Вильям взял его довольно уверенно.

Он оказался на удивление тяжелым. Там явно находилась не бумага, а какой-то предмет, плоский и занимавший лишь небольшую часть внутреннего пространства. И он скользнул в другую сторону, когда Вильям повернул конверт, сунул внутрь палец, чтобы открыть неприклеенный клапан.

Он вытряхнул содержимое на руку.

Синий кусочек пластмассы.

Ничего себе.

Это был электронный ключ.

Он поднял глаза на Коннорса. Ведь ничего подобного он не ожидал. И искал нужные слова, не мог понять, почему они дали ему ключ, как в результате менялся его статус и что они хотели получить взамен. В его понятии они перетряхнули сувенир со снегом снова, и, пожалуй, именно в этом и состоял смысл.

– Мы хотим, чтобы все так было, – сказал Коннорс. – Да будет тебе известно, ты получишь все необходимое для помощи нам. Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя свободным задавать вопросы. И мы хотим помогать тебе с ответами, насколько это возможно.

– И до какой степени далеко?

– Есть определенные границы. Ты поймешь, где они проходят.

Вильям кивнул. Ничего не сказал.

И Коннорс перевел дух. Понизил голос. Шутки в сторону, означало это.

– Я не хочу давить на тебя. Но когда мы говорим, что боимся возможного развития событий, то именно это имеем в виду. Нам необходим ключ от шифра. И у нас не так много времени.

– Времени до чего?

– Как уже было сказано, есть границы.

Вильям кивнул снова. У него имелась тысяча вопросов. И все равно ни один он не мог задать.

Пожалуй, усталость взяла свое. Возможно, подсознание не осталась в стороне. Но, независимо от причины, он сам толком не знал, что его интересует. И эта неопределенность была хуже всего.

Его мысли оказались слишком абстрактными, чтобы найти слова для всех вопросов, у него в голове царил такой сумбур, как описал Коннорс, и если он даже не мог определить, какие ответы ему необходимы, то, пожалуй, не стоило и пытаться. Пока, во всяком случае.

Коннорс смотрел на него. Ждал вопросов, которые так и не прозвучали.

– У тебя есть какие-то вопросы сейчас? – спросил он.

– Когда я смогу встретиться с Жанин Хейнс?

Высокие нотки в реплике Вильяма еще какое-то время висели в воздухе, пока не растаяли среди христианских святынь под потолком, и снова воцарились те самые тишина и спокойствие, о которых говорил Коннорс, и время как бы застыло.

И точно, как сказал Коннорс, это успокаивало.

– Скоро, – ответил он.

А потом они сидели еще несколько мгновений, оказалось, что им не о чем больше говорить, и, когда это стало понятно обоим, Коннорс распрямил спину, встал и пошел мимо Вильяма к проходу, идущему от алтаря к выходу.

– Еще одно дело, – подал голос Вильям за его спиной.

И Коннорс повернулся:

– Да?

– Как я догадываюсь, это не позволит мне ходить повсюду, куда я захочу, по всему замку?

Коннорс улыбнулся. Весело, искренне и дружелюбно.

– Ты же не идиот? – ответил он. А потом добавил: – И мы тоже.

Затем он повернулся, продолжил прогулку в направлении высокой деревянной двери и оставил Вильяма наедине с картинкой мира, которую тот еще был не в состоянии понять, среди комнаты, пытавшейся убедить его в чем-то другом.

* * *

Вильям все еще неподвижным черным силуэтом сидел на скамейке перед окном, которое вроде бы должно было переливаться всеми цветами радуги, но светилось как белое поле на всех мониторах, когда Коннорс двадцать минут спустя вошел в центр наблюдения, закрыл за собой тяжелую дверь и занял место посередине комнаты рядом с Франкеном.

Оба воздержались от разговора, словно присутствие Вильяма на экранах перед ними позволяло ему слышать их, как будто любое необдуманное слово или громкий голос помогли бы ему понять конфликт, который лежал почти на поверхности и просто ждал нужного момента, чтобы заявить о себе в полный голос.

Когда Франкен наконец заговорил, его голос звучал тихо и спокойно.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал он.

– Ты знаешь это столь же хорошо, как и я, – ответил Коннорс.

Франкен ничего не сказал. Ждал продолжения.

– Я хватаюсь за соломинку. Вот что я делаю.

– Надеюсь, ты выбрал правильную соломинку.

Франкен услышал свой собственный голос. В нем пробивались язвительные нотки, пусть он и хотел сохранить свои эмоции при себе, и он взял себя в руки, заставил замолчать и просто смотрел перед собой.

Он был горько разочарован. Не только тем, что ситуация вот-вот могла выйти из-под их контроля, а тем, как Коннорс предпочел идти собственными путями, действовать своими методами, заполучил на свою сторону других, пусть подобное противоречило всем правилам и предписаниям, которые они сами создали и за которые голосовали. Это было неправильно, и время выбрано хуже некуда.

– Как много она знает?

– Они по-прежнему не уверены, что правильно это оценивают.

– А если мы позволим им сравнить их данные? Что случится тогда?

Коннорс пожал плечами:

– Мы же свели ее с Уоткинс.

– Да. И насколько хорошо все получилось?

Коннорс одарил его усталым взглядом. Он был не в состоянии вступать в дискуссию снова.

– Почему ты так боишься, что они поймут?

Франкен посмотрел на него. Неужели он еще не понял?

Ответил спокойно и деловито, стараясь не показать раздражения:

– Предположим, Сандберг справится. Предположим, его старая категория безопасности еще чего-то стоит. Несмотря на то что нам известно о его состоянии и о том, что он пытался сделать с собой. Предположим, он сумеет сохранить тайну в данном случае.

Он посмотрел в глаза Коннорса.

– Даже если он справится, у нас есть еще Хейнс.

– Да, но разве я об этом спрашиваю?

Коннорс покачал головой в ответ, повторил тем же деловитым тоном:

– Чего ты боишься?

Франкен ничего не сказал. Это ведь был риторический вопрос, скорее всего, Коннорс очень хорошо знал, в чем опасность.

– Того, что она расскажет? Так? Что мы должны будем отпустить ее, а она поведает миру то, что нам известно?

Франкен не ответил. Естественно, именно это беспокоило его. Плюс еще куча другого, что могло последовать.

– Тогда, по-моему, ты не того боишься, – сказал Коннорс. А потом добавил: – Если мы когда-нибудь отпустим ее, это будет означать, что все закончилось. Так что нечего бояться.

И Франкен вздохнул. Покачал головой. И ответил наконец.

– Почему? – сказал он. – По одной простой причине. Наш самый большой враг – паника. И именно ее я хочу избежать любой ценой.

– Я тебе не кажется, что немного поздно для этого?

– Я не фаталист, Коннорс. А ты?

Коннорс не ответил.

– Ведь если кто-то из нас фаталист, ему здесь не место.

Они стояли молча.

Разговором они загнали себя в тупик, где уже бывали не раз, и единственным выходом из него было молчание, и они старались избегать встречаться друг с другом взглядом, пока чертово ощущение полной безысходности не улеглось.

– Сандберг получил ключ, – сказал Коннорс наконец.

И Франкен знал, что он имел в виду. Пусть будет как будет.

– Тогда остается только надеяться, что они не поймут, о чем речь.

– Пожалуй, – согласился Коннорс. Посмотрел на Франкена.

Не должны.

Но не сдержался и добавил это все равно:

– Или дело обстоит так, что это единственная надежда, которая у нас есть.

19

Мужчина, сидевший в одиночестве в маленькой совещательной комнате и глазевший в одну точку перед собой, прилично похудел за последнее время.

Еще недавно он выглядел хорошо сложенным и отлично тренированным, и никто не поверил бы, что профессор археологии может выглядеть таким образом. А его взгляд оставался бодрым, несмотря на прятавшиеся в нем беспокойство и грусть.

Сегодня же Альберт ван Дийк постарел на десять лет. А прошло ведь только несколько месяцев со времени их последней встречи. Хотя он сохранил своеобразное чувство юмора, в какой-то мере компенсировавшее ему усталость, печаль и неугомонную энергию, пусть его глаза сейчас излучали скорее отчаяние, чем надежду.

Инспектор Нейзен из Центрального полицейского округа Амстердама наблюдал за ним через выходившие в общий зал окна, «выжимая» из кофейного аппарата две чашки хитрого напитка, представлявшего собой нечто среднее между обычным кофе и эспрессо, который никогда никому не приносил особого удовольствия.

Он тяжело дышал, что давно стало более правилом, чем исключением. Ведь инспектор перестал взвешиваться на ста сорока восьми килограммах, и, судя по протестам коленей и пяток, его вес изменился с тех пор столь же мало, как и привычки в еде.

Но сегодня для этого имелись и другие причины. И прежде всего спешка. Ему пришлось быстро собираться и сломя голову мчаться в город из летнего домика, когда позвонила секретарша и сообщила, что в его офисе сидит молодой человек, отказывающийся разговаривать с кем угодно, кроме него самого.

Ван Дийк, таким образом, находился там внутри уже почти пятнадцать часов. Он появился вчера во второй половине дня и не покидал офис до настоящего времени. Спал на стуле, хотя вряд ли если молодой человек вздремнул вообще. Судя по его виду, это казалось маловероятным.

Ему было жаль парня, но он не мог ничем помочь, что бы тот ни думал. В его обязанности не входило заниматься чем-то лично, никто не становился радостнее и не удостаивался лучшей помощи, если он проявлял сочувствие к ним. Но поведение молодого профессора и то, как тот старался решить свою проблему, импонировало ему настолько, что он не смог остаться в стороне. Кричащие и мечущиеся в панике люди, которые давали волю своему беспокойству и проклинали полицию и власти, Бога и черта за их бездействие, не причиняли ему больших проблем. То же касалось ситуаций, когда они ругали и упрекали самих себя или даже замолкали и впадали в ступор и бормотали что-то, и раскачивались на месте, и лишались чувств, и выглядели так, словно жизнь закончилась. На все это он мог смотреть спокойно, научился за годы работы. Эти люди находились в стрессовом состоянии и, какая бы беда ни обрушилась на них, естественно, вызывали жалость, но и только.

Однако ван Дийк был иным. Деловым и сдержанным, и если кого-то можно было назвать идеальной жертвой преступления, то, пожалуй, именно его.

Что, естественно, ничего не меняло.

Его подруга исчезла.

С той поры минуло уже семь месяцев.

И вряд ли стоило ожидать, что она когда-нибудь появится вновь.

– Ты поспал хоть немного? – спросил Нейзен, когда втиснулся в пространство между своим стулом и письменным столом, отдышался и поставил одну из двух дымящихся чашек с кофе перед молодым человеком. Впрочем, профессор не отказался бы и от двух чашек сразу.

– Со вчерашнего дня? Или со времени нашей последней встречи?

У него был усталый взгляд. В голосе слышались нотки иронии, но он не улыбался.

– Я приехал, как только смог, – сказал Нейзен, не углубляясь в вопрос.

– Я благодарен тебе за это, – ответил Альберт. А потом он добавил снова: – Я хотел поговорить с тобой.

Нейзен кивнул. Его секретарша все доходчиво объяснила профессору. По крайней мере пять других коллег вполне могли бы позаботиться о нем, но, что бы ни случилось, это явно было невозможно обсуждать с кем-то другим.

– Рассказывай, – сказал инспектор.

Альберт откашлялся. Объяснил, что он, естественно, знал мнение полиции о своем случае, сейчас наверняка отложенном в сторону. И Нейзен сделал вдох, собираясь возразить, но Альберт остановил его. По его словам, он прекрасно понимал такое отношение. Как долго могли продолжаться поиски только из-за того, что ее парень протестовал и отказывался признавать себя брошенным, когда, судя по всему, она уехала по доброй воле?

Он знал, что полиция не могла ничего сделать, и решил держаться подальше. Не хотел надоедать им, собирался дать знать о себе снова, только если сможет прийти с чем-то важным.

– И сейчас как раз тот случай? – спросил Нейзен.

Альберт кивнул:

– Я всегда говорил, что она исчезла не по своей воле.

– Мы проверили твои слова. Но они не подтвердились. В любом случае ничто не указывало на твою правоту.

– Я знаю, – сказал Альберт. – Но сейчас могу доказать ее.

Его слова вызвали у Нейзена противоречивые чувства.

Доказать? По-настоящему? Доказать?

– И почему ты веришь в это? – спросил он.

– Я просто знаю, где она.

Нейзен посмотрел на него.

Наклонился вперед.

Чашка с чем-то средним между обычный кофе и эспрессо осталась стоять нетронутой, пока полностью не остыла.

* * *

Жанин Шарлотта Хейнс посмотрела на синий кусочек пластмассы, который держала в руке.

Потом на мужчину, сидевшего напротив нее.

Она никак не ожидала увидеть ключ снова, и, когда он сейчас оказался перед ней, ей в голову пришла только одна мысль. Это тест. Хотя какого рода, она не понимала. Но относительно сути происходящего нисколько не сомневалась.

– Нам надо прекратить встречаться таким образом, – сказала она без намека на улыбку.

Мужчина с бычьей шеей, некогда утверждавший, что его зовут Роджер, но сегодня называвший себя Мартином, хотя явно мог носить любое другое имя, посмотрел на нее в ответ. Его холодный, равнодушный взгляд как бы ощупал ее с ног до головы, но в глубине его глаз она смогла заметить нечто большее. Сострадание?

Едва ли, сказала она себе.

– Насколько понимаю, у тебя выдалась долгая ночь, – заметил он.

– Нормальная, – ответила она, словно ей было тринадцать лет, и ее единственным оружием против него было старательно нарушать плавное течение разговора, что она и собиралась делать при любой возможности.

– Ты справишься еще с несколькими вопросами?

– Смотря какими, – ответила она. – Я буду задавать их или ты?

Он улыбнулся. Не особенно широко, но тем не менее.

– Ты можешь попробовать, – сказал он.

– Что вы сделали с Дженифер? – спросила она.

– Уоткинс?

– Если есть другие, то я не встречалась с ними.

Его улыбку как ветром сдуло. А лицо стало столь же бесстрастным, как и тон, и Жанин пришло в голову, что они по-прежнему каким-то образом разговаривали, как при их первой встрече: та же игра, то же стремление скорее отвечать вопросом на вопрос, чем дать какую-то информацию. С единственным отличием: сейчас общение не приносило им никакого удовольствия.

– Она была неосторожна.

– Это угроза?

– Нет. Констатация факта.

– И в чем разница?

– Она слишком явная.

Больше он ничего не сказал. Пришла ее очередь.

Но у нее не было желания принимать участие в их игре. Она устала от нее, покачала головой. Скажи, зачем ты здесь, означал этот жест.

И он понял. Сделал вдох.

– Я получил двойное задание. Во-первых, попросить тебя рассказать все, что тебе известно.

Она не хотела выходить из себя. Но вопрос разозлил ее.

– Знаешь, – сказала она, – я здесь уже скоро семь месяцев. И только тем и занималась, что докладывала, как далеко продвинулась. И если ты имеешь хоть какое-то отношение ко всему происходящему… Впрочем, мне кажется, вряд ли. Пожалуй, у тебя другая работа – похищать людей, держать их взаперти, я не знаю. Но если все обстоит именно так, тебе же прекрасно известно, что единственное, чем я занималась после приезда сюда, так это читала, искала толкование, переводила и рассказывала. Это я знаю, и вы тоже. Вот в принципе и все.

Она говорила со злобой и раздражением, отчасти искренне, отчасти – в качестве отвлекающего маневра. Она же не рассказала всего. Кое о чем ведь догадалась сама, но хотела сохранить это при себе.

Однако Мартин Родригес покачал головой. Не об этом он говорил.

– Ты разговаривала с Вильямом Сандбергом.

– Недолго.

– Сколько?

– Я полагаю, ты знаешь это лучше меня. Догадываюсь, вам известно, какие двери я проходила и в какое время?

Он кивнул. Все так.

– И как долго мы разговаривали?

– Вы находились на террасе не более двенадцати минут.

– Вот видишь. И сколько, по-твоему, можно рассказать за такой срок?

– Именно это мне и поручено выяснить.

Она посмотрела на него и демонстративно вздохнула.

Разговор не приносил ей ни капельки удовольствия, пожалуй, они выбрали послать именно его, поскольку им однажды удалось наладить контакт, возможно, они даже надеялись, что он сумеет очаровать ее снова, заставить открыться и рассказать то, что они хотели. Но все их общение превратилось в матч с ужасно длинными ударами от одной лицевой линии до другой, когда мячи просто улетали в никуда.

– А номер два? – спросила она с единственной целью двигаться дальше.

– Два?

– Ты же перечисляешь. Уже было «во-первых».

Более она ничего не сказала. Предоставила ему самому понять, как просто, по ее мнению, он умудрился запутаться в списке из двух пунктов.

– Во-вторых, – сказал он громко, чтобы вернуться к разговору, – моим заданием является обеспечить тебя всем необходимым для работы.

И что подобное означает? Жанин одолевали сомнения. Сначала ключ. Сейчас это.

– И о чем речь?

– Это мой вопрос к тебе. Что тебе надо?

– Какого рода? Ручки? Бумага? Книги? Интернет? – Он улыбнулся. Устало. – Нет, Интернет я не могу предложить. В остальном все по твоему желанию.

– В таком случае, – предложила она, – расскажи, что за тексты я получила.

– Ты же знаешь, я не могу.

– Ты ведь сказал – все? И что сюда входит?

Он посмотрел на нее. Черт побери. Разговор развивался совсем не так, как он хотел. Ему требовалось иметь преимущество, но сейчас она загоняла его в угол, делала беспомощным, прося о вещах, которые, как она прекрасно знала, он не в состоянии ей дать. Это чертовски раздражало.

– Хочешь услышать правду? Меня нисколько не радует, что нам пришлось доставить тебя сюда таким образом. Никто не в восторге от этого, могу тебе гарантировать. Но сейчас мы находимся здесь… – Он сделал паузу, чтобы найти нужные слова. – При такой ситуации с политикой безопасности определенные данные ты не можешь получить.

– Поэтому я должна отгадать загадку, не зная всего вопроса?

– Ты получила так много, как тебе необходимо.

– За исключением самого контекста.

– Который не представляет интереса.

Жанин посмотрела на него.

И долго не отводила глаз.

А потом выдохнула:

– Два поезда отправляются из Лондона в Брайтон в 14.00 и в 14.20. Один двигается со скоростью сто двадцать километров в час, а другой – сто пятьдесят. На каком расстоянии друг от друга они будут находиться в три часа?

Вот и все.

Он ждал продолжения, но она закончила. И ждала сама, что в конце концов и он задаст неизбежный вопрос:

– И какая связь?

– Контекст.

Он искал ответ, но пока еще слова ему никто не давал.

– Если получаешь абстрактные величины и не знаешь, как тебе связать их между собой, тогда задача не имеет решения, поскольку тебе неизвестно, что они собой представляют, и поэтому любой школьный учебник в мире дает маленький сценарий. Все связано между собой. Решение получается из совокупности данных.

– Все так и есть, конечно. И эту совокупность мы по-прежнему не можем…

– И в таком случае… – перебила она его резким тоном, – и в таком случае, если я не знаю всех условий, как я справлюсь с моим заданием?

Он подождал мгновение. А потом сказал как бы между прочим:

– Сто двадцать умножить на один минус сто пятьдесят умноженное на сорок и деленное на шестьдесят.

Она посмотрела на него. Это получилось быстрее, чем она думала.

Так выглядела формула для решения задачи, которую она сейчас подкинула ему.

– Я не знаю, что ты хотела доказать этим, но здесь нет ничего сложного. Контекст не имеет никакого отношения к делу. Речь может идти о поездке из Лондона в Брайтон, или о полете с Земли на Луну, или, черт побери, о путешествии двух улиток по газону. Не твоя задача видеть всю совокупность данных. Мы даем тебе правильные детали, и ты должна помочь нам с ними. При всем уважении. – Он посмотрел на нее почти с жалостью. – Двадцать, – сказал он. – Ответ двадцать.

Жанин покачала головой. И это глубоко разочаровало его, он не хотел ставить ее на место, но ничего не поделаешь. Она сама вынудила его.

– Не твое дело знать о поезде или о расстоянии. Не нужно размышлять о том, над чем ты работаешь. Твоя работа – смотреть на тексты, которые мы тебе даем, переводить их каждый в отдельности и сообщать нам результат.

Он развел руки в стороны. Не так ли? Тебе понятно? Мы договорились?

Конечно, ответила она, пожав плечами. Тогда им почти больше не о чем было разговаривать.

– Я полагаю, это означает, что тебе больше ничего не надо именно сейчас.

– Ну почему же, – сказала она. – Я хочу поговорить с Вильямом Сандбергом.

Он посмотрел на нее.

Видел, что Жанин ожидает услышать отрицательный ответ.

– Как ты будешь использовать свой ключ, твое дело.

Ее реакция не заставила себя долго ждать. Она попыталась встретиться с ним взглядом, не знала, как ей истолковать его слова. Было ли это шуткой? Но он просто поднялся, направился в сторону тяжелой деревянной двери.

Жанин посмотрела на него.

– Дело в том… – сказала она за его спиной.

Он успел взяться за ручку, уже собирался выйти в коридор.

Повернулся.

– Дело в том, что ответ ноль.

О чем она говорила?

– От Лондона до Брайтона девяносто километров. В три часа оба поезда уже прибыли на место, уборщики ходят по вагонам и опустошают корзины для бумаг, а пассажиры находятся на пути в свои отели. Расстояние – ноль.

Жанин сделала паузу. Не сводила с него глаз. Явно довольная собой.

– Так вот получается. Если не учитывать полных данных. Если просто смотреть на детали и не принимать в расчет то, как все выглядит вокруг. Тогда попадаешь впросак. Каким бы умным ты себя ни считал.

Родригес стоял неподвижно прямо напротив нее.

– При всем уважении.

Она не отвела взгляд в сторону. Даже будучи их пленницей, не собиралась уступать. Пусть не думают, что они умнее. Она находилась здесь, поскольку они не имели ее знаний, и, если отсутствовали возможности делать что-то другое, она могла напоминать им о своем преимуществе с равными промежутками. Это было ее единственное оружие против них. И она собиралась использовать его как можно чаще.

Родригес ничего не сказал.

Секунда. Две секунды.

Когда он наконец отвел глаза, на его губах играла улыбка.

– Сандберг в капелле, – сказал он. – Мне почему-то кажется, что нет необходимости показывать тебе, где она находится.

Дыхание Нейзена было достаточно шумным, чтобы заглушить гул стоявшего перед ним ксерокса – жужжание, когда каретка со сканером двигалась вдоль стеклянной поверхности и сантиметр за сантиметром освещала послание, прижатое к ней пластмассовой крышкой.

Его руки дрожали, и вовсе не от кофе. Он по-прежнему стоял нетронутый на его письменном столе, и, надо надеяться, ван Дийк все еще сидел там. Сейчас Нейзену требовалось сделать массу дел, и ему меньше всего нужен был обеспокоенный родственник, ходивший за ним по пятам и действовавший на нервы.

Она прислала письмо.

Молодой человек рассказал это с искорками возбуждения в усталых глазах, и душа Нейзена наполнилась состраданием. Он знал, что ему надо сказать. Уже примерил на лицо свою самую участливую мину и приготовился, склонив голову набок, произнести монолог, ранее множество раз использованный им в подобной ситуации.

– Мир полон больных людей, – начал он. – О чем мы все прекрасно осведомлены, это ни для кого не является сюрпризом, но о масштабе…

Здесь ему следовало сделать ударение.

– … О масштабе проблемы большинство не догадывается. Я сам находился в неведении, пока не пришел на эту работу.

Он намеревался поведать, как много раз за свою карьеру ему приходилось разрушать ожидания близких и причинять им дополнительную боль из-за какого-то сумасшедшего, просто прочитавшего об их случае в газете и воспылавшего желанием поделиться плодами своего воображения, например, в виде придуманных свидетельских показаний, или, еще хуже, лично выступить в роли разыскиваемого лица.

Именно это он собирался сказать, а потом со вздохом констатировать, что данный случай из той же серии, но, посмотрев на желтый конверт, который Альберт ван Дийк протянул ему, сразу понял, что здесь ни о чем подобном нет и речи.

И сначала он обратил внимание, что письмо прошло через франкировальную машину. И что сбоку от жирных цифр, сообщавших цену и дату отправления, красовалось название местности. Берн, значилось там. Простыми тонкими буквами.

Нейзен принял послание, открыл конверт, достал два листа бумаги: один полностью исписанный с двух сторон, а второй – только с одной.

Убористый женский почерк. И Альберт кивнул ему – читай.

Он сделал это. Один раз. Потом еще один.

Альберт ничего не говорил. Просто ждал.

И Нейзен прочитал снова. В третий раз. Сейчас более тщательно.

– Я не понимаю, – сказал он потом.

Альберт был готов к этому. Сам сначала побывал в той же ситуации. Стоял перед входом в свое здание на территории университета, читал письмо раз за разом и не мог ничего понять.

Вне всякого сомнения, его написала именно она. Никто другой не мог в качестве адресата указать Эмануэля Сфинкса. И это были ее аккуратные буквы, похожие на те, которые он обычно находил на разноцветных листочках бумаги, засунутых в самые неожиданные места. Нередко с язвительным и крайне неожиданным содержанием и чаще всего в его конспектах лекций, в результате чего он стоял и глупо улыбался перед полной аудиторией и чувствовал себя именно так по-идиотски, как, по его мнению, она и хотела. И все письмо состояло из напоминаний о событиях, произошедших с ними обоими, тайных местах, где они бывали, и вещах, которые они видели, вроде пищевого отравления, полученного ими из-за вяленой свинины, купленной в магазинчике за углом. Она еще пахла чертовски странно, но, по словам старика, продавшего ее им, точно в соответствии с рецептом.

Вот в принципе и все. Однако ничего о том, где она находится, как ему найти ее, чем она занимается. Только как она безгранично скучает по нему. И потом перечисление того, что они делали вместе. Три страницы аккуратным почерком Жанин, единственное письмо после семи месяцев молчания. И оно не содержало ничего, помимо старых воспоминаний.

В конце концов его осенило.

– Это же, черт возьми, по-детски просто, – сказал он Нейзену.

Нейзен прищурился. Прочитал все снова. Его уже стало раздражать, что он ничего не понял, особенно если сейчас все было так элементарно, как утверждал парень.

Альберт стоял в университетском парке, читал снова и снова, прежде чем задал себе правильный вопрос. Зачем все перечисления? Места, и предметы, и еда, и вещи, и внезапно до него дошло, и ему захотелось просто обнять ее, но ведь он не мог этого сделать.

Лекционный зал. Тот день. Их день.

Они сидели там, придумывали имена и сокращения, хихикали и вели себя как дети, и тогда на свет появился Эмануэль Сфинкс, ставший частью их самих.

Но сокращения… Абсурдные сокращения то одного, то другого понятия, которые выдавал мужчина, стоявший перед ними на подиуме. Она хотела, чтобы он вспомнил их, и именно поэтому расставила слова таким образом, и он сел на каменную лестницу университетского здания, прочитал письмо снова, и оно предстало перед ним в новом свете, и он полюбил Жанин еще больше.

Все оказалось достаточно просто, чтобы он смог просчитать. Но одновременно настолько хорошо спрятано, что никто ни о чем не догадался бы, попади послание в чужие руки.

– Я сдаюсь, – признался Нейзен.

– Возьми все существительные. Все имена, места, вещи. Первые буквы.

– Ты шутишь.

Альберт пожал плечами. И Нейзен прочитал снова. И на какое-то мгновение у него создалось ощущение, что все его стопятидесятикилограммовое тело как бы опустело изнутри, словно кто-то открыл его, как шкаф, и поменял содержимое на холодный воздух.

В качестве шифра все это было примитивно.

Но он не заметил его.

В отличие от Альберта, а значит, все получилось именно так, как она задумала.

Он прошелся по первой странице пару раз с целью понять, где ему разграничить слова и предложения. Они оказались не длинными. Но очень содержательными.

– Что… я… вижу, – сказал он наконец.

Альберт кивнул. Продолжай.

– Замок. Альпийское озеро. Высокие горы. Никакого снега.

Именно это получилось, если правильно прочитать первую страницу. И Нейзен посмотрел на Альберта. В информативном плане подобное сообщение давало не особенно много.

– Это может быть где угодно, – сказал он.

Альберт покачал головой:

– Таких мест хватает. Но уж точно не через край.

Нейзен кивнул, но ничего не ответил. Молодой человек одновременно был прав и ошибался. Возможно, существовали сотни и сотни замков, которые находились у альпийских озер, и даже если проверить погодные условия, какие из всех гор в их окрестностях еще не лежали под снегом, то их получилось бы слишком много, чтобы дать какое-то четкое направление для начала поисков.

Альберт знал это тоже, но кивком предложил продолжать.

– Есть еще две страницы.

Нейзен перевернул лист, пробежал глазами по тексту, задерживался на всех существительных на этой стороне листа тоже. Его палец скользил по бумаге в качестве вспомогательного средства и периодически останавливался, он не хотел делать пометок, во всяком случае в оригинале, и это немного тормозило дело, но он слишком увлекся поиском тайного смысла, чтобы сходить в другую комнату и сделать копию.

– Имена… я… слышала, – сказал он наконец.

Альберт кивнул снова.

– Коннорс. Франкен. Дженифер Уоткинс.

– Мы должны попытаться отыскать их, – предложил Альберт. – Коннорс, Франкен, Дженифер Уоткинс. Пожалуй, они есть в регистре преступников или фирм, я не знаю. Это твоя работа. Но нужно попытаться, не так ли?

– Вне всякого сомнения, – согласился Нейзен.

И Альберт кивнул – спасибо. Ждал, в то время как инспектор перевернул лист снова.

На время воцарила тишина.

На третьей странице содержание получилось странным.

– Это… я… знаю, – произнес Нейзен наконец.

Альберт кивнул.

И Нейзен прочитал. Снова. Еще раз.

Альберт ничего не сказал. Ждал. Догадался, о чем думал Нейзен. Он мог только согласиться: это выглядело чистым безумием. Такие слова невозможно было представить в письме от того, кого знаешь, нет, любишь и кому следовало находиться дома в такое время, возможно, еще в кровати, пожалуй, не собираясь вставать, хотя ей уже звонили бы и напоминали, который час. Во всяком случае, при прежнем порядке вещей, но сейчас все обстояло несколько иначе, и, даже если кому-то это казалось невероятным, все так и было на самом деле.

Нейзен откашлялся. Прочитал медленно.

– Шифр в клинописи.

А потом:

– ДНК.

И:

– Смертельный вирус.

Затем замолчал.

Сложил последние буквы вместе еще раз.

Альберт уже знал, что там было, в его глазах блестели слезы, когда Нейзен поднял взгляд на него.

И прочитал последние слова:

– Найди меня.

* * *

У Нейзена имелись четкие инструкции, как действовать в подобных ситуациях, и он выполнил их до последней запятой.

А сейчас стоял перед ксероксом и ждал, когда машина извергнет пахнущий озоном экземпляр письма.

Он был профи. За все годы работы ему приходилось расследовать множество исчезновений, и сейчас он пытался убедить себя, что данный случай ничем не отличался от других, что у него нет ни единой причины особенно беспокоиться, или суетиться, или заражаться энтузиазмом ван Дийка.

Ведь кому, как не ему, настоящему специалисту, лучше знать, как обстоит дело.

Он наклонился вперед, подставил руки под подбородок, и на какое-то мгновение его короткие пальцы повисли там, где следовало находиться шее, если бы его голова не являлась продолжением тела. И пусть он знал, что это не самая подходящая поза, на подобное ему сейчас было глубоко наплевать.

Его больше волновало другое. Все, сказанное им пока, было чистой правдой.

Но теперь ему предстояло солгать, и это его нисколько не радовало.

– Я постараюсь сделать все возможное, чтобы найти ее, – уверил он и посмотрел на своего собеседника наполненными сочувствием глазами, пожалуй единственно способными добавить доверия к его словам, тогда как все бесформенное тело инспектора скорее несло печать обреченности и вряд ли свидетельствовало о его желании с удвоенной энергией взяться за выполнение обещания.

Возможно, поэтому он энергично кивнул, чтобы подчеркнуть сказанное.

А потом отклонился назад, готовый подняться с письмом и конвертом в руке.

– Я сразу вернусь, – сказал он. – Мне надо сделать копию.

И сейчас он стоял здесь.

Тяжело дышал.

Черт бы побрал его тело! Черт бы побрал кондиционер, черт бы побрал штатного полицейского врача, который оказался прав, но, прежде всего, черт бы побрал Жанин Шарлотту Хейнс и идиотов, не помешавших ей отправить послание!

Теперь ему предстояло сделать кучу всякого.

И он в душе надеялся, что Альберт ван Дийк понятия не имеет, о каких, собственно, мерах пойдет речь. Иначе его могла ожидать масса проблем уже со следующим шагом.

20

Лео пятнадцать минут решал, что ему надеть, и, выйдя на улицу, сразу пожалел о своем выборе.

Пиджак. Он напялил его. А сейчас у него возникло желание треснуть себя по башке чем-нибудь твердым.

Ему было двадцать четыре года, и он никогда не носил ничего, кроме кепки, футболки и потертых джинсов, и не собирался изменять своему стилю, поэтому у него не нашлось ничего из необходимого, когда приспичило.

И сейчас он надел пиджак и ненавидел себя. Она могла предположить, что это ради нее. Даже если она ничего не скажет по этому поводу, данная мысль могла засесть в его голове, никак не прибавляя ему уверенности. Такси уже появилось из-за угла вдалеке на Бондегатан, и, вероятно, она успела заметить его. В любом случае сейчас он уже не мог подняться к себе и переодеться.

Только перевалило за пять утра, когда Кристина Сандберг позвонила ему на мобильный, – судя по бодрому голосу, она давно встала или не ложилась вообще – и сообщила, что заберет его без десяти шесть, перечислила, какие вещи он должен взять с собой, и положила трубку.

Лео выскочил из кровати и устремился в душ и, только намылив голову, по-настоящему понял, что проснулся и, кроме того, спешит.

И естественно, он оделся на тот же манер, что и вчера. Правда, выбрал новые джинсы и футболку с длинными рукавами без рисунка, а затем вдруг откуда-то вынырнул этот вопрос и все испортил. Как одеваются журналисты, когда они едут в заграничную командировку?

И тогда он вспомнил о пиджаке.

Сомневался, конечно, а настоящий ли он журналист? Но потом сказал себе: если сам не станет считать себя таковым, то точно никогда им не будет, в результате изменил своему стилю и теперь чувствовал себя идиотом.

Такси остановилось перед ним. И дверца открылась как по мановению волшебной палочки, поскольку Кристина дотянулась до ручки с его стороны и открыла ее ему. И он сразу встретился с ней взглядом. Поторопись, говорили ее глаза. Он сел рядом, машина повернула на Фолкунгагатан и взяла курс на север.

А потом они неслись по пустынным улицам, где двигались только другие автомобили-такси да тысячи зерен первого снега вихрем проносились мимо фонарей уличного освещения, чтобы опять исчезнуть в темноте.

Звук шин по холодному асфальту. Работающих «дворников». Мотора.

– Ты нашла его? – спросил он.

Кристина покачала головой;

– Я оставила сообщение его помощнику. И сделаю это снова перед отлетом.

– То есть ты не знаешь. Там он. Или нет.

Она закрыла глаза. У нее разболелась голова, когда она пришла домой с работы. И ситуация нисколько не улучшилась после часа сна на диване. Да еще сидевший рядом с ней практикант критиковал ее решение. Плюс ей вдобавок приходилось вслушиваться в его предложения, чтобы понять это.

– Я знаю лишь то, что время работает против нас, – сказала она. – Твоя голландская студентка исчезла уже более полугода назад.

Лео посмотрел на Кристину. «Твоя голландская студентка». О чем речь? Она отдавала ему долг уважения, поскольку он нашел ее, или пыталась снять с себя часть ответственности?

– Я не хочу, чтобы Вильяму пришлось ждать слишком долго.

Больше она ничего не сказала. Таращилась на улицу сквозь стекло. Слушала шум мотора, когда такси повернуло на мост. Смотрела, как огни Стокгольма отражаются в Риддарфьердене, еще не покрытом льдом.

– Могу я сказать кое-что? – спросил Лео.

Кристина посмотрела на него. «Как будто я могу остановить тебя», – читалось в ее взгляде.

– Ты же делаешь это не ради новости. А из-за него.

Это получилось у него на удивление прямо и без бормотания себе под нос в попытке подобрать слова, и Кристина уставилась на него. На смену головной боли пришло раздражение. По поводу его мнения относительно ее решения, старалась она убедить себе, а не из-за того, что ее волнение не укрылось от него.

– Мы – журналисты, – сказала она. – Журналисты копают. Для нас, как для профессионалов, просто непростительно проходить мимо таких вещей.

Ага, сказали глаза Лео. Улыбка, которой он одарил Кристину, оказалась слишком взрослой, слишком осознанной и чересчур широкой, чтобы она почувствовала себя неуютно.

– Зато, я думаю, от профессионала никто не требует надевать его. Особенно когда нас ждет встреча с человеком, у которого никого не было последние шесть месяцев.

Она знала, куда он метит. Но все равно отследила его взгляд.

Направленный на ее колени, на левую руку, покоившуюся там.

И обручальное кольцо.

Да, она надела его.

И да, чертов парнишка, пожалуй, был прав.

Но наверное, она сама могла решать, не спрашивая его?

– Факультет журналистики, первый курс, – сказала она. – Мой самый первый преподаватель произнес тогда одну фразу. И я запомнила ее навсегда.

Лео не ответил ничего. Но знал, что она не преминет воспользоваться случаем и поддеть его и что ему это нравится. И что он всегда оставит последнее слово за ней.

– Если можешь сказать что-то важное, напиши о нем.

И после паузы:

– И не болтай слишком много.

Она отвела взгляд в сторону, спрятала левую руку под сумочку подальше от его глаз и не произнесла больше ни слова за весь остаток пути до аэропорта Арланда.

Лео отвернулся к боковому стеклу и изучал дорожные знаки, мимо которых они проезжали. Улыбался, но старался, чтобы Кристина не увидела этого. Она была язвительной дамочкой. И он находил это ужасно забавным.

На другой стороне заднего сиденья Кристина Сандберг занималась тем же самым.

Она улыбалась.

Лео обещал стать отличным журналистом.

И она была очень довольна тем, что взяла его с собой в Амстердам.

Далеко впереди в капелле сидел Вильям Сандберг и выглядел так, словно ждал ее.

Солнце переместилось, освещало сейчас большую часть скамеек, и Вильям оказался в центре разноцветного светового поля.

Пожалуй, сама комната заставила ее остановиться.

Возможно, причиной стало ощущение, что она находится в той части замка, где еще несколько дней назад ей приходилось ходить тайком, осторожно и по ночам.

В любом случае Жанин замерла как вкопанная, только переступив порог, не в силах произнести ни слова, хотя ей, собственно, не хотелось ничего иного, кроме как говорить без умолку и рассказать то, о чем она знала, и сравнить с тем, что выяснил он.

И прежде всего, она жаждала обсудить, почему они оказались здесь. Или еще лучше, как им выбраться отсюда.

Она подошла к Вильяму, села с другой стороны от прохода на самый край скамейки и повернулась к нему.

– По их словам, ты чувствуешь себя хорошо, – констатировал он.

– В таком случае, – сказала Жанин, – кто я такая, чтобы возражать?

Вильям одарил ее неким подобием улыбки в ответ. Выглядел усталым, хотя она в данном плане, наверное, не сильно отличалась от него. Потом снова воцарилась тишина.

– Нам надо объединиться, – решила она.

Она хотела поторопить его, но старалась сделать это мягко. Где-то, на каком-то из всех этажей над ними, у Вильяма имелась своя комната. И там, если все обстояло, как она надеялась, пожалуй, могли находиться ответы на вопросы, роившиеся в ее голове.

– Что они рассказали тебе? – спросил он.

– А нам не помешают?

Он пожал плечами. Его мучили те же мысли.

На мгновение он задержал дыхание и приготовился говорить, но вместо этого прижался спиной к скамейке, посмотрел через плечо в сторону выхода.

Словно все еще не чувствовал себя в безопасности. Как будто ему не верилось, что он может сидеть с Жанин и разговаривать открыто. И он ждал, что в любой момент большая дверь откроется снова, внутрь ворвутся охранники с оружием наготове, заберут их отсюда, запрут по отдельности и начнут допрашивать на предмет того, о чем они разговаривали друг с другом.

Но этого не случилось. Ничего не произошло вообще.

Их окружала все та же тишина, так же ярко светило солнце, раскрашивая все вокруг в разные цвета, и никто из них не знал, с чего им начинать.

– AGCT, – сказал Вильям наконец.

И к своему удивлению, обнаружил улыбку на ее лице.

– Я боялась, что ты не увидел.

– Как давно ты знала?

Она покачала головой. О чем знала? Что, собственно, она знала?

Какие бы разговоры ни велись с ней начиная с самого первого дня, все сводилось к тому, чтобы позволить ей узнать как можно меньше.

– Ты же шумеролог? – спросил Вильям. Это был не вопрос, он прекрасно знал, кто она, но с чего-то требовалось начинать, и почему бы не отсюда.

И Жанин кивнула. В качестве исходного пункта это ее вполне устроило. Она быстро прикинула все в уме, хотела успеть дать ему самое необходимое, не углубляясь в детали.

И начала сначала. С подробностей, которые упустила во время их двенадцатиминутной встречи на террасе.

Она проснулась в фантастической кровати, точно как Вильям. Ее привели в огромный зал, коротко посвятили в курс дела, продемонстрировали шифры, клинопись, и все в спешке, и спасибо на сегодня. А потом они показали ей ее рабочую комнату, и там она обнаружила свои собственные вещи, ждавшие ее. Книги, и публикации, и компьютер со всем атрибутами, и необходимую литературу, почти в том же порядке, как все располагалось у нее дома на письменном столе, но сейчас она находилась здесь, и никто не хотел говорить почему.

Для начала они давали ей короткие тексты.

Отдельные строчки с клинописью и заданием разобраться с ними, перевести и сообщить результат.

Нельзя отрицать, что в научном плане работа приносила ей огромное удовольствие.

Тексты оказались старше тех, какие она когда-либо видела. Со знаками и символами, абсолютно неведомыми ей, и сначала она предположила, что столкнулась с неизвестным диалектом или языковым ответвлением, обнаруженным только сейчас. И для всех других ученых подобное стало бы прорывом в науке, о котором раструбили бы по всему миру.

Но никто не хотел кричать об этом здесь.

И это выглядело непонятно. Нет, даже задевало за живое. И чем больше она работала, тем больше понимала, насколько фантастические и новые материалы перед ней, и тем более ее возмущало, что за пределами толстых стен замка никто не знает о них.

Речь вовсе не шла о какой-то неизвестной ветви.

Или некоем модернизированном варианте шумерского языка.

Наоборот.

Это была первая стадия. Полученные ею тексты оказались старше любого из тех, какие до сих пор находили, а неизвестные знаки являлись прототипами, ранними версиями компонентов, которые, изменившись с годами, составили самые старые известные науке письмена.

Судя по всему, кто-то нашел совершенно неведомую цивилизацию.

Более древнюю, чем любая другая. Предшествовавшую всем остальным, известным историкам.

И Жанин пребывала на вершине блаженства от такой работы, но, когда спрашивала где, как и почему, все серьезные мужчины вокруг нее отказывались отвечать.

Вильям слушал. И когда пришла его очередь сказать что-то, он сделал это.

– В твое задание входило рассказывать, что там стояло?

Жанин кивнула. Но довольно своеобразно. Вроде бы «да», но скорее «нет».

– Я тоже так думала сначала.

Вильям ждал продолжения.

– Они изо всех сил старались, чтобы я не поняла, в чем состоит мое задание. Тексты, которые они мне давали, были всего лишь небольшими частями чего-то значительно большего. Я получала их в хаотичном порядке, не все сразу, а время от времени, новые тексты с равными промежутками, без взаимосвязи. Среди них встречались и ненастоящие.

Он мгновенно среагировал:

– Ненастоящие?

– Да, – подтвердила она. – Фальшивые.

Жанин пожала плечами, а на ее лице проявилось некое подобие улыбки.

– Я так долго работала с этим, что вижу, когда кто-то пытается выражаться на языке, который не является для него родным. Подобное не более странно, чем слышать акцент. Ты из Швеции, Франкен – бельгиец, Коннорс – бритт. И кое-какие из текстов были написаны кем-то, живущим сейчас.

– Современный профессор Хиггинс, – улыбнулся Вильям.

Жанин посмотрела на него. Не поняла, что он имел в виду.

И Вильям покачал головой – черт с ним, продолжай.

– Я поругалась с ними из-за этого.

– И что произошло?

– С того момента изменились мои рабочие задания. Теперь они давали мне короткие фразы на английском, выражения, поговорки и откровенную белиберду и просили перевести их в другом направлении, в шумерскую письменность. Большинство из них были просто всяким вздором. Но часть… – она сделала паузу, – часть имела точно такое же значение, как и тексты, которые я расколола.

Вильям посмотрел на нее. Сразу же понял, что это означало.

– Словно кто-то пытался переводить их раньше, – сказал он. – Но кого-то не удовлетворил результат.

Теперь пришла ее очередь посмотреть на него. Он попал в точку. Именно так все обстояло. Ее просто удивило, что он пришел к этому выводу так быстро.

Он прочитал ее мысли, объяснил:

– Та же ситуация, как и у меня. Моя задача состоит в том, чтобы найти ключ к шифру. Поскольку делавшие это до меня не преуспели.

– Не преуспели с чем? – спросила Жанин.

Он опередил события. Ответил спокойно:

– Написать ответ.

Больше ничего сказал. И она посмотрела на него. Медленно покачала головой.

Словно он не понял, упустил что-то.

– Ответ на что? – спросила она.

Вильям сидел молча какое-то время.

Правда состояла в том, что он не знал. И это беспокоило его. Ведь даже если все сходилось, все равно получалась какая-то ерунда. Как, черт возьми, отвечают на текст в ДНК? На сообщение, если не знают, кто его написал?

О чем-то они по-прежнему не рассказали, и в этом он не сомневался сейчас. И с каждым новым вопросом, который задавал себе, его уверенность крепла.

Он начал по второму кругу.

– AGCT, – спросил он. – Как много ты знаешь?

– Только то, что мне удалось узнать от Дженифер Уоткинс. Нет, неправильно. Это я поняла. Что тексты хранились в генетическом коде. Что где-то есть вирус…

Жанин прервалась. Не знала точно, где проходит грань, за которой кончались знания и на смену им приходили догадки и размышления, и продолжила медленнее сейчас, как бы прислушиваясь к собственным словам, когда произносила их:

– … неслыханно заразный, и он, возможно, хотя этого я не знаю наверняка, возможно, содержит шифры, которые надо использовать… для чего? Я могу только догадываться. Это все, что мне известно.

Беспокойство в ее глазах удивило Вильяма.

– Я даже не знаю, что это за люди, на кого мы работаем. Помогаем ли мы им в чем-то хорошем? Или наоборот?

Это стало сюрпризом для него, он считал, что Жанин знает больше.

На самом деле она знала не более, чем он сам до вчерашнего вечера.

И внезапно он решил, что ему надо рассказать о том, чем Коннорс поделился с ним. Разрушить картинку мира, существовавшую для Жанин, и дать ей новую. Пусть она задастся теми же вопросами, на которые он не мог найти ответа, эхом отдававшимися в его голове и заставившими его бодрствовать большую часть ночи.

Это была его цель, и ему требовалось выполнить ее сейчас.

Он сделал глубокий вдох.

Посмотрел ей в глаза.

А потом извинился за то, что ей предстояло узнать.

Жанин восприняла его сообщение с гораздо большим спокойствием, чем он сам днем ранее. Она сидела на скамейке, глядя ему прямо в глаза, словно он мог видеть ее мысли, наблюдать, как они кружились в бесконечном водовороте и аккуратно укладывались по порядку, подобно ящикам на складе, и как она ждала, пока они приобретут для нее четкие очертания, старалась побороть эмоции и панику и все такое, через что Вильям сам уже прошел.

Время от времени она задавала вопросы. Порой он мог ответить, порой даже понятия не имел, о чем речь.

– Вот и все, что мне известно, – наконец сказал он. – И это лучшее из того, что я знаю. Но я не уверен, правда ли все это. Я знаю лишь то, что они рассказали мне. И с одной стороны, вроде все сходится. Но с другой… – Он пожал плечами.

С другой стороны, чего-то не хватало.

И теперь они снова сидели молча, и это продолжалось уже не одну минуту.

Когда Жанин наконец нарушила тишину, то заговорила она спокойным деловым тоном.

– Стена Дженифер Уоткинс, – сказала она. – Ты знаешь, где она находится?

– Я полагаю, это моя стена сейчас.

Она кивнула. Снова встретилась с ним взглядом:

– Мне надо взглянуть на нее.

21

Что-то в автомобиле, стоявшем перед входом в многоквартирный дом, заставило Альберта ван Дийка резко остановиться на другой стороне улицы.

Его качало от усталости. Он просидел на офисном стуле почти сутки, но был слишком возбужден и занят своими мыслями, чтобы почувствовать, как тело буквально молило о сне, а потом наконец прибыл инспектор Нейзен, и сейчас, когда он смог все рассказать, последние силы, казалось, оставили его.

Он старался не заснуть на ходу и мечтал только о том, чтобы поесть и упасть в кровать, неясно, в каком порядке проделав все это, возможно, одновременно.

И все равно обратил внимание на эту машину.

Наверное, из-за того, что она стояла прямо напротив его подъезда. А там ведь нельзя парковаться, о чем он знал наверняка, сам получил штрафную квитанцию за арендованный грузовик, когда въезжал сюда, и уже тогда решил не обзаводиться автомобилем, пока живет и работает в городе, и до сих пор не пожалел об этом.

Пожалуй, именно поэтому.

Или, возможно, сыграло роль то, как эта машина выглядела.

Черная «ауди». Кто в его доме мог ездить на черной «ауди» или к кому прикатили на таком лимузине, причем столь важные гости, что они остановились прямо перед входом, пусть на краю тротуара красовалась желтая полоса, запрещавшая парковку, а места для стоянки находились только через несколько кварталов?

Альберт ван Дийк колебался.

Светофор уже переключился на зеленый, и вокруг него другие люди устремились через улицу в обоих направлениях, то заслоняя от него черную «ауди», то снова позволяя ему видеть ее у своего дома.

А он все стоял. Дождался, пока загорелся красный.

Потом вытащил из кармана мобильный телефон, сделал вид, что перелистывает старые сообщения, и стал искать табличку с названием улицы, словно не имел понятия о том, где находится, и ему требовалось оставаться на месте, пусть машины, недавно ожидавшие зеленый, уже проехали, а пешеходы вокруг него заспешили через дорогу, нарушая правила.

Ага, якобы сказал он, посмотрев на табличку за своей спиной. Марникстраат. Ага. Номер сто двадцать пять.

Он разыгрывал свой маленький спектакль и незаметно поглядывал на черный автомобиль, одновременно пытаясь понять, что не понравилось ему в нем. На вид вроде ничего странного. Ну, большой, возможно, дипломатической модели, но у него отсутствовали дипномера, и стекла не были тонированными.

Зато одно переднее колесо стояло наполовину на тротуаре, на бордюре, наискось, словно машину припарковали и бросили второпях. Кто мог так спешить, что не проехал еще каких-то пятьдесят метров, чтобы встать там, где закон находился бы на его стороне? Когда на часах еще одиннадцать утра?

Сейчас пешеходный переход перед ним был полон народа снова, и он в душе надеялся, что никто из его соседей не увидит его там, где он стоял. Возможно, они сразу же пришли бы к выводу, что он потерял представление о реальности. Тогда кто-то мог бы додумать подойти к нему и осторожно заговорить, как общаются с человеком, который совсем не в себе: «Вы живете там, через дорогу, уважаемый. Узнаете тот красивый каменный дом? С белыми окнами? Может, вам помочь перейти через дорогу?»

Но никто не остановился, никто не заметил его и не попытался помочь ему с переходом, и он уже стал убеждать себя, что напридумывал лишнего, и собрался пересечь улицу, когда обратил внимание на четверых мужчин.

Один из них стоял с внутренней стороны застекленной двери в подъезд его дома.

Другой у водосточной трубы, обозначавшей границу следующего корпуса, прислонившись к стене и с мобильным телефоном в руке, и еще двое каждый на своем углу улицы, там, где квартал заканчивался и узкий переулок продолжался нагромождением домов, улиц и каналов.

Словно с целью помешать кому-то сбежать, подумал он. Кому? Ему?

Все четверо были в галстуках, костюмах и пальто, пожалуй, слишком тонких для такой погоды, тем более если человек знал, что ему придется провести весь день на улице. И возможно, среднего возраста, по крайней мере, старше его самого, но этого он не мог сказать точно. Не видел ведь их лиц с такого расстояния и не хотел стоять и щуриться на них, боясь, что они почувствуют его взгляд и заметят, где он находится.

Когда он увидел их, его волнение сразу усилилось. Все четверо столь же старательно притворялись, что они ничего не делают, как и он сам, и их небрежные взгляды были столь же настороженными, как и его собственный. И это беспокоило его.

Что-то было не так.

Он прожил в этой квартире немногим более пяти лет, и никогда не случалось, чтобы четверо таким образом одетых господ стояли и ждали на улице. Во всяком случае, в его собственном подъезде. Это произошло как раз теперь, когда он получил письмо от человека, исчезнувшего семь месяцев назад.

Он чувствовал себя параноиком.

Он устыдился этой мысли, но не мог избавиться от нее.

Развернулся, сравнил адрес с несуществующим CMC, сделал вид, что забрел не туда, и повернулся, собираясь направиться назад по улице, словно забрался слишком далеко. Он просто искал нужный дом. Вот и все. И если бы четверо мужчин с другой стороны улицы засекли его, они бы уже давно приблизились к нему, а они сейчас оставались на своих местах и ждали, когда появится нужный им человек.

Так он думал. Но успел пройти всего пару метров, когда услышал шаги рядом с собой.

– Альберт ван Дийк? – спросил голос.

Костюм. Галстук.

Номер пять.

Понятно, они ждали и на этой стороне улицы тоже.

– Мы знакомы? – спросил Альберт и выругался про себя в то самое мгновение. Ведь не будь он ван Дийком, ему следовало сказать «нет».

– У нас есть пара вопросов, – ответил мужчина.

– Пожалуйста, – сказал Альберт.

Покачивание головой в ответ.

– Нас ждет машина.

Когда Жанин мимо Вильяма шагнула в его рабочую комнату, ей показалось, что у нее на глазах сдернули покрывало с произведения искусства.

Не потому, что она когда-либо присутствовала при таком событии, просто в ее понимании, наверное, ощущение было такое же. Ощущение, когда ты сначала таращишься на кусок ткани, скрывающий под собой нечто неизвестное, повторяющий неровности скульптуры, или монумента, или чего-то еще, и знаешь, что там что-то есть, но не имеешь возможность видеть, о чем, собственно, идет речь.

А потом покрывало срывают.

И она впервые увидела все целиком.

На одной стене находились цифровые последовательности. Они были столь же непонятными сейчас, как и семь месяцев назад, когда пробегали по стенам в большом зале, где ей в первый раз объясняли ее задание. Столь же непонятными, как тогда, когда Дженифер Уоткинс показывала их ей по секрету либо для того, чтобы ободрить ее, либо с целью помочь им найти решение, хотя, возможно, по обеим причинам одновременно.

Но на соседней стене находились тексты.

Ее тексты.

Она знала их так хорошо после того, как проработала с ними семь месяцев, что они стали ее.

Стихи.

Она называла их так за неимением лучшего. Короткие, содержательные послания, которые на первый взгляд, казалось, могли означать все что угодно. Связанные между собой, как она начала догадываться, каким-то пугающим ее образом, в чем она в конце концов смогла убедиться.

Но если в качестве связующего звена в самом деле выступала человеческая ДНК?

В таком случае это пугало ее еще больше.

Вильям смотрел на Жанин, в то время как ее взгляд блуждал по стенам.

– Что ты видишь? – спросил он тихо, словно так мог меньше помешать ей.

И пожалел в то самое мгновение, когда сказал это. Идиот, отругал он себя, точно ведь знал, чем она занималась, и от него требовалось просто сохранять тишину.

Жанин находилась совсем в другой ситуации по сравнению с ним. И должна была успеть обдумать все, пока картинка в полном объеме находилась у нее перед глазами. И перебивать ее или, хуже того, исподволь отвлекать, пока она не потеряет концентрацию, даже толком не поняв, когда это случилось, никуда не годилось.

Он не сказал больше ничего.

Она тоже.

Время от времени она останавливалась, смотрела на какой-то из листов, продолжала странствовать по бумагам, от стиха к стиху, далее к следующему. Минуты шли. И Вильям не торопил ее.

– Этого я и ожидала, – сказала Жанин наконец.

– Что конкретно?

– Такого порядка.

Она попятилась. Остановилась снова, посмотрела на стихи с большего расстояния, охватила взглядом всю стену. Словно та наконец заговорила с ней, как будто начала общаться таким образом, как он сам пытался заставить ее делать в последние сутки, но без успеха.

И в какой-то момент Вильям почувствовал себя одиноким. Стена представлялась ему большим листом с нотами музыкального произведения, она – преподавателем игры на фортепиано, а он сам – учеником, который сейчас пришел на первый урок, и просто увидел непонятные точки на линиях, и испытал чувство полной безнадежности. Он никогда не поймет, не прочитает это, как она.

Но Вильям отмахнулся от этой мысли.

– О чем речь? – спросил он.

Жанин опять прошлась взглядом по всей стене.

В последний раз, для уверенности.

А потом посмотрела на него.

– Чего-то подобного я и боялась, – сказала она.

Вильям промолчал.

А она прикусила губу.

Хотела найти нужное слово.

Перевела дыхание.

– Это – прямая времени.

22

Альберт ван Дийк ощутил вкус крови во рту, но не мог останавливаться сейчас.

Он не знал, видел ли все произошедшее кто-то еще и мог ли кто-то сказать, что именно он сделал это. У него не было времени останавливаться, и опасность состояла в том, что он мог узнать это достаточно быстро, совершенно независимо от того, какой вариант его больше устраивал.

Все получилось мгновенно.

У него были сотые доли секунды для принятия решения, и он все еще не знал, правильно ли поступил.

Просто услышал шум автомобиля гораздо раньше, чем увидел его, рев набиравшего обороты двигателя, и машинально отметил про себя, что тот фактически ускорился, возможно, решил проскочить, пока светофор перед переходом не переключился на красный.

Подчиняясь инстинкту, он хотел прибавить шагу, поторопиться перейти на другую сторону, не рискуя попасть под колеса, давая машине свободно проехать, в любом случае для личной безопасности, как водитель, возможно, и ожидал.

Но потом понял, что это его шанс.

Мужчина в костюме по-прежнему держал Альберта под локоть, незаметно для других, но достаточно крепко, чтобы помешать тому сбежать. Другая его рука покоилась в кармане пальто и, вероятно, все еще сжимала рукоятку пистолета, которую он недавно на мгновение продемонстрировал Альберту в воспитательных целях. Мол, не делай глупостей.

И Альберт прибавил шаг, точно как и собирался.

Но только сначала. В качестве отвлекающего маневра. И державший его господин сделал то же самое, в такт с Альбертом, стараясь не отстать от него на дороге, а на другой стороне остальные члены костюмированной компании уже покинули свои позиции и приготовились принять их около «ауди».

Альберт понимал, что у него будет только одна попытка.

И что единственное правильно выбранное мгновение будет окружено множеством других, никуда не годных, и что в случае неудачи он сможет пострадать сам, или, как вариант, с ним ничего особенного не случится, только одетые как под копирку мужчины поймут, в какой глубокой стадии отчаяния он находится, и Альберт, честно говоря, не знал, что хуже.

Но у него не было времени для сомнений.

Автомобиль приближался.

Увеличивал скорость.

Вот уже совсем близко.

И тогда он сделал это.

Синему «гольфу» удалось остановиться, только когда он миновал пешеходный переход с приличным запасом, и тогда уже ничего невозможно было изменить.

Ветровое стекло разлетелось вдребезги от удара тела неизвестно откуда появившегося перед капотом мужчины, словно какая-то сила потащила его назад по проезжей части против его воли, а потом от удара он перелетел через крышу и в конце концов, бездыханный, приземлился на черные следы шин, оставленные ими при отчаянной попытке торможения.

У мужчины не было шансов.

Его еще утром хорошо отутюженный и элегантный костюм сейчас напоминал грязные и рваные лохмотья. А руки и ноги были раскинуты под такими углами, какие они никогда не смогли бы принять добровольно. И когда пешеходы с тротуаров устремились на помощь, их встретило только безжизненное лицо и глаза, смотревшие на все увеличивавшуюся лужу крови, но не видевшие ее.

– Он толкнул его, – сказала молодая женщина примерно двадцати лет.

Она держала под рукой университетские учебники, а ее наполненные ужасом от увиденного глаза искали поддержку во взглядах незнакомых людей вокруг нее.

– Он толкнул его под автомобиль.

– Кто? – спросил кто-то. – Ты видела кто?

И девушка кивнула:

– По-моему, это был мой профессор археологии.

Во второй раз менее чем за сутки Вильям чувствовал себя полностью опустошенным, когда сейчас стоял и тупо смотрел на бумагу, которую держал в руке перед собой.

Он получил ее от Жанин, точную копию той, что она показывала ему на террасе, с шумерскими текстами. Он тогда еще не мог понять ее, а она ничего не успела объяснить.

Сейчас он таращился на нее снова, а Жанин стояла перед ним и ждала, когда он скажет что-нибудь.

Но ему нечего было сказать.

Он закрыл глаза. Попытался сконцентрироваться, но без результата.

Это же полная ерунда, крутилось у него в голове. Ничего подобного не может быть.

Уведомление. Это не может быть правдой, поскольку просто-напросто невозможно.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Это было минутами ранее, но время не имело никакого значения.

Тогда Жанин еще не дала ему свою бумагу, и у него оставалось ощущение стабильности, и вроде не намечалось никаких глобальных сюрпризов, и единственное, что требовалось им сейчас для нормального продолжения работы, так это догнать друг друга, то есть знать одинаково много.

И ему уже не терпелось подняться до ее уровня, и он спросил снова:

– Что ты имеешь в виду под прямой времени?

Календарь. Расписание. График.

И Вильям с сомнением покачал головой, а потом пожалел об этом, попросил извинения, но она поняла. Хотела скорее поделиться своими знаниями.

Показала на группы бумаг на стене.

Распечатанные шумерские стихи.

– Я никогда не получала их так, – сказала она. – Но ты же знаешь, как обычно все бывает. Как ищешь логику. Начинаешь связывать все воедино сам. Догадываешься, что перед тобой части единого целого, а тебе дают отдельные кусочки, которые надо сложить вместе, хотя во что, ты не знаешь, поскольку никогда не видел всю картинку. Понимаешь, о чем я говорю?

Он кивнул.

– И сначала был просто мыслительный эксперимент. Что будет, если прочитать это с тем? Или то с этим? Ты знаешь. Какое будет значение тогда?

Жанин понизила голос:

– Немного позже я заметила, что слишком много выглядело… – она колебалась, – знакомым. Словно я уже видела это. И чем больше фрагментов мне удавалось скомбинировать, тем раньше у меня создавалось такое впечатление, и я подумала, что это случайность, наверняка случайность…

Она замолчала. Посмотрела на него. Хотела объяснить.

– В принципе, – сказала она, – ранний шумерский язык – это язык картинок. Никаких предложений, никакой грамматики, просто символы, которые накладываются друг на друга так, что они представляют различные понятия, и любое слово может иметь несколько значений. Существует некая неопределенность. Но даже если ее принимать во внимание…

Взгляд сказал остальное: как бы она ни пыталась найти другое толкование для текстов, у нее постоянно получался один и тот же результат.

– И к чему ты пришла? – спросил он.

Она обвела взглядом длинные ряды символов перед ними.

Не знала, как ей сформулировать это.

– Каждый текст представляет собой некий стих.

Сделала паузу, подыскивая подходящее слово.

– Резюме. Нет. Описание.

Ее глаза стали серьезными, словно она хотела, чтобы данные слова как следует отложились у Вильяма в голове, а он мог только смотреть на нее и констатировать, что для него это пока пустой звук.

– Чего? – спросил он только. – Описание чего?

А потом Жанин сказала это:

– Решающих моментов в истории человечества.

Воцарившаяся тишина продолжалась довольно долго.

А потом Вильям разозлился и успокоился, а затем не мог собраться с мыслями. И не понял, что она имела в виду, или как раз понял, но ему не понравилось то, к чему он пришел. И он попросил ее объяснить, и она сделала это, как только могла.

Подошла к стене. Показала туда и туда. Встала около выбранных ею стихов, отдельных строчек, вынесенных из своих последовательностей, рассказала, что означали знаки в них и что она поняла.

И было трудно отрицать, видя это.

Люди, город около реки. Строят. Остроконечные дома, могилы для королей.

Речь могла идти только об одном. О пирамидах.

Крысы. Болезнь. Распространение, смерть, чума, не знающая конца.

Великий мор.

Луна. Трое мужчин, большой корабль, долгое путешествие.

– Я думаю, мне не надо объяснять подробней, не так ли?

На том Жанин закончила. И ждала его реакции.

Но он не хотел верить ей.

Это выглядело абсурдно.

Вильям попытался убедить ее, что она ошибается, и даже если, судя по ее словам, старалась критически подходить к полученному результату, все равно придумала для себя однажды толкование и просто зациклилась на нем, подсознательно увидела исторические события в прочитанных текстах, спроецировав свои знания и свой опыт на стихи, и поверила, что с ее стороны имел место чистый анализ, хотя ничего подобного не было.

И Жанин прорычала в ответ:

– По-твоему, значит, я просидела с этим семь месяцев и не ставила под сомнения то, к чему пришла?

Он посмотрел на нее.

В какое-то мгновение земля закачалась у него под ногами, он увидел в Жанин что-то, к чему был не готов.

Темперамент. Темперамент, напоминавший ему только об одном человеке.

И он постарался избавиться от этого впечатления, сделал ту же самую ошибку, в которой только недавно обвинил ее. Наложил свое переживание на старый опыт, хотя в Жанин не было ничего общего с ней, ничего, за исключением его мыслей, пожелавших этого.

Вильям взвесил свои слова.

Естественно, он не имел в виду, что Жанин некритично относилась к себе. Но в свое время порой сам приходил к определенным теориям слишком рано, а потом всячески пытался подвести под них какое-то фактическое основание, а не наоборот.

– Ты в таком же замешательстве, как и я, – сказал он. – Мы получили задание решить некую проблему и не знаем как и почему. И ищем закономерности. Это не твоя вина, просто мы так действуем.

– Я не ищу закономерности, – ответила она спокойно. – Я нашла их.

Вильям качнул головой, протестуя.

А Жанин повысила голос снова, расстроенная, сделала большой круг по комнате с целью набраться сил, суметь объяснить то, что знала, а он отказывался принять:

– Неужели, по-твоему, я не говорила себе то же самое? Думаешь, мне не показалось это таким же странным, как и тебе? Неужели ты считаешь, что я не пыталась отвергнуть такое толкование, как мои собственные идеи? Но когда я прихожу и вижу их висящими точно в правильном порядке…

Она подождала, не скажет ли он что-нибудь.

Но Вильям не сделал этого.

И Жанин постаралась объяснить все еще раз:

– Если я сейчас просто истолковала данные стихи как исторические события только из-за того, что они совпадают с моими знаниями, почему, черт возьми, они расположены на твоей стене точно в том порядке, как должны? Я же получала их вразнобой? Я, которая сделала эти безумные выводы с точки зрения моих предвзятых мыслей? Как могло тогда оказаться, что мои беспорядочные фрагменты здесь скомбинированы и рассортированы точно, как я считала?

По-прежнему никакого ответа.

И она вернулась в другую часть комнаты, шла вдоль стены, по ходу ударяя ладонью по листам бумаги, мимо которых проходила.

– Колесо. Письмо. Месопотамия. Пирамиды. Рождение Христа. Магомеда. Народность майя. Великий мор. Французская революция. Русская.

Между каждой такой бумагой находились другие, но она миновала их, не задерживаясь, словно останавливалась лишь на самых значительных эпизодах в романе, между которыми имелась масса второстепенных глав, и это приносило ей определенные дивиденды, заставляло лучше вникать в ее слова.

С равными промежутками она смотрела на Вильяма, проверяла по его взгляду, понимает ли он то, о чем она говорит.

– Первая мировая война. Вторая. Хиросима. Люди летят на Луну.

Это доказывало ее правоту, и Жанин видела по его лицу, как он пытался сохранить свой скептический настрой, отказывался соглашаться с ней, даже зная, что зря так поступает.

Для нее не существовало более явного доказательства.

Если она истолковала содержание текстов правильно, именно в таком порядке они и должны были находиться.

И так все получилось.

Она приблизилась к концу стены.

И замедлила шаг.

– Тянь-шаньское землетрясение. Извержение Невадодель-Руиса. Цунами в Индийском океане.

Она посмотрела на Вильяма, ничего больше не сказала, ждала его реакцию. «Выкладывай свои контраргументы сейчас, если в состоянии, – говорила она всем своим видом. – Возрази, скажи, что я ошибаюсь, заставь меня пройтись по комнате еще разок, и я это сделаю, не сомневайся».

И пару растянувшихся на вечность секунд, когда они стояли так наискось через комнату, Жанин держала руку на одной из бумаг, и они неотрывно смотрели в глаза друг другу.

Никаких слов. Даже дыхания.

И тишина затянулась настолько, что Жанин не выдержала и сама нарушила ее:

– Неужели я попала в плен собственных иллюзий?

И Вильям кивнул. Уже знал, куда она клонит.

– Почему они тогда находятся в правильном порядке?

– Ты понимаешь последствия того, о чем говоришь? – спросил он наконец.

Она кивнула.

Ей не нравилось это. Но и смолчать она сейчас не могла.

– Последствия, – сказала она, – состоят в том, что они говорят правду. И появились из нашего собственного генетического кода.

Он знал.

Но это требовалось сказать.

И она кивнула. Превратила его мысли в слова. И выдала их напрямую.

– В таком случае данные события записаны в нашей ДНК задолго до того, как они произошли.

В комнате опять воцарилась тишина.

И они долго смотрели друг на друга и разговаривали без слов.

– Но не это в первую очередь беспокоит меня, – сказала Жанин наконец.

Почувствовала взгляд Вильяма на себе.

И дала ему свою бумагу снова.

Ту самую, которую хотела показать на террасе не более суток назад, а он не понял, и она не успела объяснить.

Она обеспокоила Жанин уже тогда, когда она поняла ее значение.

И когда сейчас увидела его комнату, прямую времени, все стихи, ее волнение значительно усилилось.

Во второй раз Вильям стоял и смотрел на те же шумерские знаки на бумаге.

– Объясни, – попросил он.

Она кивнула.

И собралась с духом.

Мужчина был мертв.

В первую очередь из-за Альберта.

Он, собственно, не толкал своего конвоира, единственно воспользовался его энергией движения, плюс сработал фактор внезапности, и в результате он переступил границу, за которую не было возврата.

Он просто остановился. Достаточно резко.

И мужчина в костюме по инерции налетел на него, а Альберт дождался удобного момента и потянул его к себе, и тот продолжил двигаться по кругу, развернулся почти на девяносто градусов с Альбертом в качестве оси вращения и фактически полностью потерял контроль над ситуацией. Хотя, будь у него всего секунда, он восстановил бы равновесие, снова схватился бы за Альберта, но еще крепче, и отругал бы его, чтобы он не пытался делать новых глупостей.

Но мужчина не получил этой секунды.

Синий «гольф» оказался как раз там, где, по оценке Альберта, и должен был находиться, и он почувствовал рывок, когда человек, еще секунду назад державший его за руку, отделился от него после удара полутонной металлической смерти, и сейчас Альберт бежал через Западный парк в расстегнутом пальто, несмотря на осеннюю прохладу, а мысли беспрестанно крутились у него в голове, пусть он вроде бы не имел на них времени.

Инспектор Нейзен. Дьявол, который находился рядом с ним с того самого первого вечера, когда исчезла Жанин. Он сидел с ним ночи напролет, искал ответы, шарил по регистрам и держал его в курсе всех новостей, планов и идей.

Наверняка он, кто же еще? Инспектор Нейзен нажал на тревожную кнопку.

Не существовало никакой другой возможности.

Альберт остановился около большого пруда, на гравийной площадке за его спиной гуляли мамаши с колясками, старики совершали свой ежедневный моцион, и молодые люди спешили по делам, и эта обыденная умиротворенная обстановка позволила ему немного успокоиться и почувствовать себя одним из них.

Ему некуда было идти.

Он достал свой мобильник, открыл номер офиса и остановился. Паранойя снова дала знать о себе, вцепилась в него крепко. Он попытался сконцентрировать взгляд на чем-то, заставлял себя думать ясно.

Может, он перегнул палку?

Или все обстояло так, как он думал, и полиция тем или иным образом имела отношение к исчезновению Жанин? Знала, кто за этим стоит? Подняла тревогу, когда появилось письмо? Те самые полицейские, кому он позволил обыскать их жилище, кого он впустил в ее маленькую квартирку, где она жила на момент исчезновения. Те самые, которые обнимали его за плечи и объясняли, что они сделали все возможное, и постоянно подчеркивали добровольность ее исчезновения?

Нет, во всем этом в любом случае имелась хоть крупица правды.

Если полиция знала, где тогда проходила граница?

Кто стоял за исчезновением Жанин?

Сколько людей были готовы помешать ему узнать, что случилось, и какими ресурсами они располагали для выполнения этой цели?

Номер его помощника все еще светился на экране мобильника, и он постарался запомнить все цифры, раз за разом, пока не убедился, что это получилось. Была у него паранойя или нет, он уже не мог воспользоваться своим телефоном, то же самое касалось всех его кредитных карточек. Стоило ему сделать любую покупку, и они узнали бы, где он находится. Поэтому Альберт решил найти какой-нибудь банкомат и снять как можно больше наличных, пока они не заблокировали его счета.

Что случится потом, он не знал.

Единственное знал, что нет ни души на его стороне.

И что, если он хочет встретиться с Жанин снова, ему придется искать ее самому.

Альберт ван Дийк простоял так три, пожалуй, четыре минуты, прежде чем медленно поплелся восвояси.

Никто из остальных посетителей парка не обратил внимания на молодого человека, который стоял у пруда и «пускал блинчики».

Никто из них даже не догадался, что одним из камней, брошенных им таким образом, стал его телефон.

Бумага, которую Вильям Сандберг держал в руке, по-прежнему не говорила ему ничего. Но слова Жанин поставили все на свои места.

Сказанное ею стало логичным продолжением того, что она ранее объяснила.

Уже не вызывало сомнения, по крайней мере, настолько, чтобы потребовалось возвращаться назад к исходной гипотезе и ставить под сомнения все рассуждение с самого начала, и даже если бы он с удовольствием сделал это, то в любом случае не знал как.

Он мог только слушать.

– Но сколько бы я ни занималась ими, среди них есть последовательности, которые оказались мне не по зубам, – сказала Жанин.

И Вильям ничего не ответил.

– Они не принадлежали к новоделу. С этим я разобралась. Судя по всему, относились к исходным текстам. Но все равно их не удавалось истолковать как некие исторические события. И сначала я попыталась найти объяснение в себе самой, подумала, я же не историк, и понятно, что между всеми известными мне крупными катаклизмами есть и другие, в любом случае имевшие место, но оставшиеся за рамками моих знаний. Наверное, логичный вывод?

Однако она покачала головой.

Понимание рождалось в муках.

Ведь если человеческий геном был полон исторических событий, записанных в нем задолго до того, как они имели место? Почему в таком случае все такие записи должны прерваться сейчас, просто из-за того, что это сейчас случайно совпало с тем временем, где она, Вильям и все другие находились?

Именно так она сказала.

И Вильям слушал ее.

Пусть и против своей воли.

Смысл ее слов был кристально ясен, и он не понравился ему.

– Ты имеешь в виду, – сказал он наконец, – что стихи охватывают не только прошлые события.

Жанин кивнула молча. Не произнесла ни звука.

– Что человеческий геном содержит информацию о будущем. О событиях, которые пока не произошли и еще впереди.

Она кивнула снова.

Пауза. А потом:

– И чего же нам ждать?

Жанин колебалась.

Опустила взгляд.

Ответ напрашивался сам собой.

– Ничего хорошего, – сказала она. – Абсолютно ничего хорошего.

23

Офис Альберта ван Дийка пустовал со второй половины вчерашнего дня, а сейчас ситуация внезапно изменилась.

Перед самым обедом там началось черт знает что, и, если молодой ассистент на тот момент уже устал от постоянного ощущения скорби и тишины, обычно витавших над рабочим местом его шефа, сейчас, будь его воля выбирать, он предпочел бы их.

Кабинет ван Дийка оккупировали неизвестные люди.

Отчасти из полиции, другие же, по их словам, тоже принадлежали к ней, но выглядели хорошо одетыми финансистами. И они шарили по полкам профессора, залезли в его компьютер и спрашивали, где он может находиться и не говорил ли чего-то особенного или чего-либо вообще о том, куда он обычно ездил, о чем они не знали.

Ассистент лишь пожимал плечами и качал головой в ответ.

Он ничего не знал.

И единственно ему удалось понять, что Альберт ван Дийк исчез и, судя по всему, оказался в розыске, и от него требовали сразу же известить полицию, если тот появится или попытается выйти на контакт, и, естественно, он обещал сделать это.

Сейчас же сидел за своим письменным столом.

Боролся с собственной совестью.

В его кармане лежал листок со шведским телефонным номером, и одна часть его, сгорая от стыда, хотела подняться и предложить полиции посмотреть на него. «Я не знаю того, что вы знаете, вот, пожалуйста, и удачи вам». А другая запрещала ему делать это. Что-то здесь не так. И разве от него не требовалось сохранять лояльность своему работодателю? Наверное, в этом суть, когда кого-то берут на работу? Чтобы можно было положиться на него.

Если только полиция не имела на то законное право, конечно.

Если ван Дийк не совершил нечто неслыханное, ужасно преступное, невообразимое, о чем полицейские даже не могли рассказать ему.

Черт побери.

Сейчас он сидел и смотрел на них.

А потом вздрогнул.

Почувствовал вибрацию в своем кармане.

Заколебался снова, знал, что сейчас ему надо принять решение, выбрать сторону, взять ответственность за свое недоверие к мужчинам, находившимся в комнате напротив него.

Честно говоря, он уже сделал выбор. Почему иначе переключил мобильник на тихий режим? Почему тот лежал и вибрировал у него на бедре, если не для того, чтобы суметь ответить, когда профессор позвонит, и предупредить его незаметно для остальных.

Так все и обстояло. А как же иначе.

Лояльность.

Он поднялся. Вышел из комнаты, обстоятельно поведал одетому в костюм мужчине, не желавшему его слушать, о своей нестерпимой жажде, не попил нормально в обед, и сейчас ему требовалось сходить в кафетерий, но они могут найти его по мобильному, если возникнет необходимость. Чувствовал, как телефон щекочет ему ногу, но старался не подавать виду, убеждал себя, что это только он в состоянии чувствовать, а услышать уж точно ничего невозможно сквозь толстые джинсы.

Вибрация в кармане прекратилась. Автоответчик взял заботу о звонившем на себя.

Он закрыл за собой деревянную дверь лифта и почувствовал, как он со скрипом начал свой медленный путь вниз, осторожно, подобно старому человеку на скользком тротуаре – столь же неуверенно и покачиваясь. И ему пришло в голову, что, пожалуй, столь допотопное устройство когда-нибудь убьет кого-то, но, надо надеяться, не сегодня.

Вытащил свой мобильник.

Пропущенный вызов. Неизвестный номер.

Вот дерьмо.

Но он знал своего шефа достаточно хорошо и прекрасно понимал, что если тот звонил, то обязательно сделает это снова, и не успел закончить свою мысль, как телефон ожил в его руке.

– Алло, – сказал он просто.

– Привет, этот профессор ван Дийк.

– Хорошо. Я стою в лифте. Буду внизу через две секунды, не хочу, чтобы они видели меня. Я иду в кафетерий, позвони через пять минут.

А потом он отключился, не дождавшись ответа. За маленьким окошком уже увидел первый этаж и сунул мобильник в карман в ту самую секунду, когда лифт резко остановился, и вся его деревянная конструкция содрогнулась, словно от неожиданности, как будто, по ее мнению, до конца шахты оставалась еще по крайней мере пара метров.

Он открыл дверь и вышел в фойе.

Спустился по лестнице на улицу и повернул в сторону здания, где находилось кафе.

Двое полицейских, стоявших на страже перед входом, позволили ему пройти, понятия не имея о том, что молодой человек, сейчас исчезнувший из поля их зрения, стоял на стороне противника.

Альберт ван Дийк заставлял себя думать о колбасных изделиях.

Он находился в нескольких километрах от университета, стоял, наклонившись над прилавком в каком-то крытом рынке, название которого не знал и который не собирался посещать никогда снова. Но вокруг него хватало людей, и как раз сейчас до него дошло, что лучше всего спрятать разыскиваемую книгу среди других книг.

Телефон, который он держал в руке, сжимал так крепко, словно боялся, что тот выскочит из нее и убежит своей дорогой, Альберт купил вместе с сим-картой в маленьком магазине электроники на небольшой улочке в нескольких кварталах от рынка. Мобильник был подержанный, поцарапанный, с потертыми кнопками и дисплеем, в который ему приходилось всматриваться, чтобы разглядеть хоть что-то, но он работал, и именно это ему требовалось как раз сейчас.

Время улиткой ползло вперед. Четыре минуты. Он заговорил с продавцом, стоявшим с другой стороны прилавка, чтобы оно прибавило шаг, опять же с целью в любом случае не выделяться среди остальных, пусть его спина под пальто и пиджаком была мокрой от жары и волнения.

Нет, он предпочитал что-нибудь не слишком острое.

Заинтересованный взгляд на предложенные продавцом продукты. Кивал по ходу его рассказа о содержании и различных методах изготовления. Он искал идеальный вариант салями для одного просто исключительного случая, по крайней мере, надеялся, что все окружающие думали именно так, и пусть он сомневался, что именно салями обычно удостаивается подобного обсуждения, но ничего другого не пришло ему в голову в тот момент.

Наконец, пять минут прошло, и Альберт улыбнулся продавцу, перебил его на середине фразы.

– Знаешь, я думаю, мне надо посоветоваться, – сказал он и поднял трубку в качестве объяснения. – Позвоню-ка, пожалуй, домой.

А потом он повернулся спиной к прилавку, чувствовал, как два глаза смотрят ему вслед, когда он удалялся. Возможно, ведь оказался самым надоедливым клиентом на сегодня. Но Альберт ван Дийк был готов поспорить, что в любом случае именно для него это получился самый дьявольский день.

Он отошел в сторону, набрал номер своего помощника.

Один сигнал, а потом хорошо знакомый шум кафетерия на другом конце линии.

– Что, черт возьми, ты натворил?

– А что, по их словам, я сделал? – спросил он.

– Здесь были люди и искали тебя все утро.

– В костюмах и галстуках?

– Помимо прочего. И полицейские. Это имеет отношение к газете?

Альберт закрыл глаза. Газета. Естественно.

На улице хватало людей, и, возможно, многие позвонили в средства массовой информации, как и в полицию, и в службу спасения. Это уже стало новостью, и, пожалуй, кто-то узнал его, и в таком случае было только вопросом времени, когда его лицо появится на первых страницах интернет-изданий тоже. Черт.

– Дело касается Жанин, – сказал он просто. – Я пойму, если ты не поверишь мне. Но ее похитили, и я не знаю почему, и сейчас они охотятся за мной.

Ответ удивил его:

– Я в курсе.

Молодой ассистент огляделся, понизил голос, хотя шум вокруг был достаточно громкий и ему приходилось держать ладонь у другого уха, чтобы хорошо слышать Альберта.

– Ты так и не посмотрел бумажку, которую я положил на твой письменный стол, не так ли?

О чем речь? Альберт задумался, попытался вспомнить о какой-то пропущенной им бумажке, но существовало так много всяких записок, сообщений и прочего, чем ему требовалось заниматься, что он просто понятия не имел, о чем говорит его помощник.

– Какая еще бумажка? – спросил он.

Парень не ответил. Черт с ним. Это уже было неинтересно больше.

– Тебе звонила журналистка все утро.

Альберт промолчал. Ничего не сказал. Журналистка? Почему?

– Из Швеции. Хотела встретиться. По ее словам, то, что случилось с твоей невестой…

Да? Альберт затаил дыхание.

– … произошло и с ее мужем.

Кристина проснулась ровно через одиннадцать минут после того, как она подумала, что больше нет смысла пытаться заснуть.

Она приняла это решение, когда самолет пошел на снижение в аэропорту Схипхол, проведя последние часы в наблюдениях за Лео, возлежавшим на соседнем сиденье с закрытыми глазами, несуразно изогнутой шеей и широко открытым ртом, словно ему делали сложную стоматологическую операцию. Слушая его храп, составлявший конкуренцию реактивным двигателям самолета.

Лео спал. Глубоко.

В отличие от нее, не способной составить ему компанию.

И это раздражало Кристину. Она ведь надеялась, что полет станет идеальной заменой бессонной ночи, но ее тело, казалось, упрямо не соглашалось с ней. И в результате ей пришлось промучиться два часа в зале отлетающих пассажиров в аэропорту в ожидании, когда снегопад уменьшится и позволит самолету подняться, а потом еще час в узком кресле на борту авиалайнера, пока крылья неизвестно в какой раз освобождали ото льда, и, казалось, все другие самолеты во всем мире получали разрешение на взлет раньше их.

И все это время рядом с ней мирно похрапывал один и тот же человек.

Она видела гигантский пуховик, поглотивший одетого в пиджак юношу, который сейчас поднимался и опускался в такт с тем, как огромный рот в пространстве между курткой и кепкой шумно втягивал в себя или выпускал наружу воздух.

Она устала от этого зрелища, никак не могла расслабиться, но больше всего ее злило вынужденное безделье.

Правда, одно дело она могла делать: искать Альберта ван Дийка.

И занялась этим, как только коммутатор в университете заработал, и продолжала, пока молодой ассистент профессора (она узнала его голос после вчерашнего разговора) не появился на своем месте. Судя по тому, как медленно он подбирал слова, и по его немного сбивчивым ответам, парень явно еще не проснулся толком, и ее нисколько не удивило бы, будь он также одет в кепку и пуховик.

Однако Альберта не было на месте.

Она оставила ему сообщение, а спустя некоторое время попробовала созвониться снова и в конце концов почувствовала беспокойство в голосе ассистента.

А потом рискнула.

– Он обычно приходит поздно? – спросила она.

– Да нет, не особенно, – ответил голос с другого конца линии. – Возможно, у него встреча.

– А он не предупреждает тебя в таком случае?

Молчание в попытке уйти от ответа скорее прозвучало как «нет».

– Я знаю, что у него исчезла подруга, – сказала Кристина.

Тишина не нарушалась ни звуком. Но похоже, ее слушали со всем вниманием.

– Насколько мне известно, расследование практически закрыли, и, по общему мнению, она исчезла добровольно. Но я звоню, поскольку считаю, что ее похитили.

По-прежнему никакого ответа.

– Извини, – продолжила она с единственной целью заставить его сказать хоть что-то, – я не поняла, как тебя зовут.

– Давид, – ответил молодой человек, – Давид Штейн.

– Хорошо, Давид. Ситуация, значит, следующая. Три дня назад из больницы исчез мой муж. Полиция говорит, что он уехал, но я не верю в это. А потом я узнаю о случившемся с твоим шефом.

Она сделала паузу, чтобы подчеркнуть свои следующие слова.

– Мой муж забрал с собой все. Все свои книги, компьютеры, записи, сделанные им за всю его профессиональную жизнь. Тебе это ничего не напоминает?

Тишина снова, а потом:

– Я попрошу его позвонить, как только смогу.

И он положил трубку.

Прошло три часа, прежде чем они наконец смогли подняться в воздух, и тогда уже было больше одиннадцати, а Кристина стала испытывать голод, и сколько бы она ни пыталась заснуть, у нее не получалось. Вплоть до того момента, когда табличка с ремнями безопасности загорелась снова. Пилот сообщил, что пришло время посадки, и тогда она решила вообще наплевать на сон.

Это стало последней запомнившейся ей мыслью, далее ее сознание помутилось, и она оказалась среди хаоса, где Вильям и Лео были одним и тем же человеком, искавшим самого себя в квартире, напоминавшей их собственное старое жилье на Шеппаргатан. Она проснулась, когда Лео потряс ее за плечо и сказал, что они приземлились.

Он поднялся, нашел брешь между двумя пассажирами и исчез в направлении выхода. Сама она замерзла, ощущала привкус железа во рту и чувствовала себя, пожалуй, еще более усталой, чем раньше.

В общем, дошла до ручки.

Но она находилась в Амстердаме. И у нее не было времени на жалость к себе.

Они показали свои паспорта, миновали таможню и шли через зал прилетающих пассажиров, Кристина с легкой сумкой на колесиках, а Лео с рюкзаком, выглядевшим так, словно он исколесил с ним на поездах полмира, когда поняли, что незнакомый мужчина обращается к ним.

Он шествовал прямо за ними, всего на шаг позади, с бумагой в руке, которую якобы читал, когда заговорил, не глядя на них.

– Продолжайте смотреть прямо вперед, – сказал он, не поднимая глаз от своего чтива.

Смысл его слов был предельно ясен. Но рефлексы взяли свое, и, когда мозг переварил полученную информацию, было уже поздно: Лео среагировал, повернул голову и встретился с мужчиной глазами.

– Прямо вперед, – повторил тот сквозь зубы.

Чертов идиот! И так дела хуже некуда, а тут еще парень посмотрел на него, повернув свою пустую башку, и само собой ее украшала кепка, и весь ее козырек указывал: «Сюда!» И если бы кто-то наблюдал за ними как раз сейчас, то их контакт уж точно не остался бы незамеченным.

– Я буду идти на шаг позади вас, – продолжил незнакомец, едва шевеля губами и делая вид, что рассматривает вывески под потолком аэропорта. – Притворитесь, что разговариваете между собой. А не со мной.

Кристина кивнула Лео в качестве подтверждения для странного собеседника.

Прекрасно. По крайней мере один из них понял.

– Что происходит? – спросила она.

– Об этом я хотел спросить вас, – ответил мужчина. А потом добавил: – Как вы будете добираться отсюда?

– Мы заранее арендовали автомобиль, – сообщила она Лео, и тот уже собрался ответить, что ему это известно, но посчитал такой ход неверным и довольствовался кивком.

Оставалось надеяться, что он поступил бы так же, если бы она сказала ему все по-настоящему. Хотя сейчас он был ни в чем не уверен. И меньше всего в своем собственном поведении.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Я последую за вами туда, а когда вы сядете и сдадите назад, остановитесь, и я сяду на заднее сиденье.

Дальше они шли молча, изучали вывески с логотипами фирм, сдающих в прокат автомобили, и, выйдя из зала, направились к выходу из аэропорта.

Потом наконец Кристина обратилась к Лео снова:

– А до того, как ты сделаешь это? Сядешь в нашу машину. Может, расскажешь, кто ты?

Еще несколько шагов.

Словно он не хотел представляться громко.

Кругом шли люди, топот их каблуков эхом отражался от каменного пола, и незнакомец ждал, продолжая идти позади них, пока никого не будет в зоне слышимости.

– Меня зовут Альберт ван Дийк. Я понял, что вы ищете меня.

24

Если бы Кристина и Лео обернулись, когда выходили наружу через ворота Д61 и посмотрели далее в сторону таможенного поста и большого зала прилетающих пассажиров Схипхола, они могли бы увидеть капитана Адама Рибека, спешившего через контроль безопасности в другом направлении. Он тащил за собой сумку пилота на разболтанных резиновых колесиках, а компанию ему составляла группа одетых в такую же униформу мужчин и женщин, следовавших за ним по пятам.

У терминала Е его ждал «Аэробус А380».

Ему предстояло пилотировать в Лос-Анджелес переполненный самолет, а он пребывал не в лучшем настроении, и это было плохое начало дня.

Он ненавидел пользоваться арендованными автомобилями.

Среди всей чертовщины, связанной с ночевкой в собственном доме, вроде бесконечных разговоров о конфликтах, самостоятельно угасавших за время его отсутствия, и добровольно-принудительного времяпрепровождения с потомством, честно говоря, взявшимся неизвестно откуда, поскольку Адам и его жена, находясь вместе, главным образом занимались обсуждением минусов их семейной жизни, все-таки существовало одно светлое пятно. Он обожал водить свой автомобиль. Любил опуститься на кожаное сиденье темно-синего «мерседеса», наслаждаться шумом двигателя, когда явно излишнее количество лошадиных сил выносило его из гаража, а потом выключить радио и кондиционер, слушать тишину в салоне, несмотря на все попытки ревущего впереди двигателя во весь голос заявить о себе.

Это, положа руку на сердце, было единственным, из-за чего ему нравилось находиться дома.

А сейчас «мерседес» Адама Рибека оказался в ремонте.

Не по его вине. Он ехал не быстро и со всем вниманием относился к ситуации на дороге, но случившегося уже было не изменить, и теперь ему пришлось все выходные кататься в чертовом «сеате», который каким-то магическим образом провонял сигарами, хотя, по словам клерка из прокатной фирмы, в нем никто не курил. А теперь выходные закончились, и, пожалуй, к лучшему.

Они шли к самолету молча, его раздражение как бы передалось остальным членам экипажа, и все знали, что, как только они улетят из Амстердама и приземлятся где-нибудь в другой точке мира, Адам Рибек станет веселым и приятным, совсем другим человеком.

Первым осмелился задать ему вопрос штурман.

– Почему у тебя автомобиль из проката? – поинтересовался он, занимая свое место в кабине пилотов и застегивая ремень безопасности.

Рибек обжег его взглядом. Он не имел ни малейшего желания разговаривать об этом.

– Тебе стоит читать газеты хоть иногда.

Штурману понадобилось время, чтобы он понял.

– Ты шутишь, – сказал он. – Серийная авария?

Рибек только кивнул в ответ. Ничего не поделаешь. Будь ты даже гениальным водителем, все равно трудно избежать столкновения, когда на дорогу перед тобой откуда-то сваливается «тойота».

– Он сказал, что мне надо радоваться такому исходу.

– Кто?

– Врач. Обследовавший меня. Так ты читал или нет?

Штурман кивнул. На том разговор и закончился.

Когда несколько минут спустя одна из стюардесс, согнувшись, вошла к ним через низкую дверь, они уже наполовину прошли все обязательные предполетные процедуры, и она поставила им каждому по чашечке кофе на маленькие опущенные держатели перед сиденьями.

– Что-нибудь еще? – спросила она.

– Да, – сказал Рибек, и она посмотрела на него в ожидании продолжения.

– Хорошо, если бы кто-то почесал мне спину.

Стюардесса одарила его такой усталой улыбкой, что с тем же успехом могла бы показать ему средний палец. Но их ждал долгий полет, и она предпочла перевести все в шутку.

– Я думаю, это задача штурмана, – сказала она просто. – Согласно профсоюзным правилам, я здесь ни при чем.

А потом повернулась и оставила кабину, предоставив мужчинам разбираться со всей оставшейся рутиной.

Капитан Адам Рибек посмотрел ей вслед весело и разочарованно одновременно.

Это действительно была правда. У него зудела спина. Просто дьявольски, честно говоря, и так продолжалось все утро.

Но этого он не сказал. Взамен кивнул штурману продолжить то, на чем они остановились, и в такт с тем, как тот шел по списку и называл один регулятор за другим, проверял их и подтверждал, что они находятся в правильном положении. При этом не вынимая ручку из пространства между воротником рубашки и шеей в попытке добраться до особенно досаждавшей ему области.

Он был слишком занят перечнем, поэтому ему и в голову не пришло, что странное тепло, распространявшееся по его спине по мере того, как он чесался, было кровью.

25

Сидевший за рулем молодой человек так плохо следил за дорогой, что у Альберта ван Дийка уже появились опасения относительно правильности сделанного им выбора. Пожалуй, у него было бы больше шансов выжить, если бы он сдался ожидавшим около его дома мужчинам.

– Здесь направо, – сказал он с нотками отчаяния в голосе, ставшими сюрпризом для него самого.

– Повернуть? – спросил Лео. – Сейчас?

– Нет. Надо держаться правой стороны дороги.

Вот черт! Лео сместился в правый ряд и продолжил вести машину молча, ему стало жарко под пиджаком, хотя в салоне было не более пятнадцати градусов, и от этого его настроение нисколько не улучшилось.

Он хорошо вел машину. Чего там скромничать. Правда, не успел вовремя сориентироваться, когда дорога с односторонним движением внезапно превратилась в двустороннюю. И по глубокому убеждению Лео, дорожные знаки наверняка заранее предупредили его об этом, но сейчас он сидел за рулем на пути из города, где, казалось, висело слишком много таких знаков, было полно трамвайных путей, и, кроме того, он понятия не имел, куда ехать.

Альберт медленно отвел от него взгляд.

Рядом с парнем на пассажирском сиденье расположилась женщина, звонившая его ассистенту, и он успокоился, попытался сфокусироваться на ней. Ее визитка рассказала ему, что ее зовут Кристина Сандберг, она – журналист, и им, конечно, требовалось поговорить, но они никак не осмеливались, поскольку, казалось, боялись, что водитель угробит их, стоит им начать.

На какое-то время воцарилась тишина, а потом Кристина ее нарушила.

– Почему тебя ищут? – спросила она.

Альберт покачал головой. Ничего хорошего ведь не мог сказать.

– Они нашли меня. Я, возможно, убил одного из них.

– Они? – спросила она. – И кто это такие?

Такой вопрос напрашивался сам собой. Но у него не было ответа.

– Я надеялся, что у вас есть какие-то мысли на сей счет.

Сейчас пришла очередь Кристины покачать головой.

А потом они снова сидели молча. Слушали визг колес при резких поворотах и ругань водителей.

Они выехали за пределы города; уже начало темнеть, свет дорожных фонарей и фар встречных автомобилей освещал их с равными промежутками.

– Из-за чего вы оказались здесь?

Кристина посмотрела на Альберта:

– Что тебе известно?

– Только то, что ты сказала моему помощнику.

Кристина сделала вдох. Стала рассказывать с самого начала. С того, как исчез Вильям. Как Лео обнаружил статью о подруге Альберта. О сходстве. Оба ведь занимались шифрами, разгадывали их, пусть и совершенно по-разному.

Альберт слушал. Кивал в надлежащих местах, но не перебивал.

Его одолевали противоречивые чувства.

С одной стороны, ему вроде хотелось поверить в связь между обоими событиями. Это облегчило бы дело, они могли сравнить данные и как все происходило и, пожалуй, пришли бы к чему-то, что повело бы их дальше. Но с другой стороны, особенно не за что было зацепиться. Просто речь шла о двух исчезновениях, и, конечно, у обоих пропавших случайно оказалась похожая специализация, но их пропажу разделяло полгода, и все происходило в разных странах.

Кристина почувствовала его скепсис.

Перевела дух.

– Я просидела без сна эту ночь, – сказала она. – Прошлась по всем доступным мне архивам, разыскала все возможное. О расследовании. О Жанин.

Лео бросил короткий взгляд на нее. Он не знал об этом.

– В одной из статей все случившееся с ней описывается как добровольное исчезновение, поскольку…

Она искала нужное слово, хотела использовать как можно более точную формулировку.

– … поскольку она, судя по всему, забрала с собой все свои личные вещи. Что-то вроде этого.

Альберт посмотрел на нее. Ждал. Это была интересная деталь, и если она метила туда, то, по его мнению, не напрасно. Она удивила его. В его глазах появились искорки интереса.

– Да, – сказал он.

– Когда мой муж исчез… – она повернулась на своем сиденье, положив ногу на ногу, постаралась оказаться лицом к нему, насколько получилось, не отстегивая ремень безопасности, – он забрал с собой все. И когда я говорю все, то имею в виду не только одежду, предметы личной гигиены, ты понимаешь, и прочее, что берет с собой мужчина, когда забирает все. Я имею в виду абсолютно все. Компьютеры, научную литературу, папки со старыми бумагами, все то барахло, которое вовсе не стоило тащить с собой куда-то.

Лео наблюдал за ней боковым зрением. Ждал продолжения относительно оставленных фотографий дочери. Но она не упомянула их. Только прищурила глаза и смотрела на Альберта несколько мгновений, не говоря ничего.

И в конце концов он нарушил молчание.

– Они сказали, что она бросила меня, – прозвучало с заднего сиденья. Альберт произнес это спокойно, но немного вяло. Пожалуй, усталость давала о себе знать, и у него плохо получалось точно подбирать слова. – По их мнению, она, вероятно, спланировала все заранее. Они сказали, что зачастую люди не догадываются ни о чем, когда их собираются бросить. Они якобы понимали, что я не могу принять этого, но порой любовь заканчивается. А я посылал их в задницу про себя, но ничего такого, естественно, не говорил.

Пауза.

– Я просто знал.

Он посмотрел на Кристину. Она уже сформулировала это для него:

– Она взяла с собой все.

Он покачал головой, и это означало «да». Означало, что он задавал те же вопросы, что и себе раньше, но сейчас вслух кому-то, кто, похоже, думал точно так же, как он.

– Зачем ей понадобилось делать это? Тащить куда-то одежду, которую она не носила. Конспекты старых лекций, курсов, совершенно не волновавшие ее. Вещи, оставшиеся от моей матери, но лежавшие в ее гардеробе. Все.

– И каков твой вывод?

– Кто-то упаковал все это для нее.

Кристина просто кивнула. А потом снова воцарилась тишина.

– Если одни и те же люди стоят за этим, – сказал Альберт, сделав ударение на первом слове и слабым голосом, словно не осмеливался поверить в это сам, – о чем же тогда идет речь?

Никакого ответа.

А он посмотрел на нее, судя по всему, договаривался с самим собой. Думал что-то сказать, но не знал, стоит ли.

Наконец, наклонился вперед:

– Твой муж имеет какое-то отношение к Швейцарии?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что она вздрогнула.

– Нет, – ответила она. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я получил это.

Он посмотрел на нее. Достал из кармана пальто желтый конверт, тот, на котором стояло «Эмануэлю Сфинксу», запечатанный при помощи франкировальной машины с надписью «Берн». Именно его он показал полиции и в результате больше не осмеливался поехать ни домой, ни на работу, ни куда-то еще, где теоретически мог появиться.

Кристина взяла его. Осмотрела.

Три исписанные от руки страницы.

Тысяча вопросов. И она раскрыла рот, чтобы задать их.

И в то самое мгновение, когда сделала это, раздался хлопок.

Реакция Лео, собственно, оказалась полностью неверной, но, возможно, именно это спасло их.

Лео подумал, что в них врезались, причем исключительно по его вине, и взял вправо, ему почему-то пришло в голову, будто он попал на встречную полосу, сам того не заметив.

Но они ехали справа так далеко, как только возможно.

И когда вылетели на обочину, там уже не было никакой дороги, лишь трава, и откос, и чертова куча бугорков, которые они миновали, в то время как Лео отчаянно вдавливал тормоз в резиновый коврик со всей возможной для него силой.

Только когда автомобиль остановился, они поняли, что случилось.

А когда выбрались из него, их встретил запах бензина и свежевспаханной земли, и было темно от дыма, и шум только нарастал.

26

Больше всего Вильяма удивило то, каких усилий ему стоило собраться с мыслями.

Он с силой потер ладонью лицо, помассировал большими и указательными пальцами виски, надавил на щеки как можно жестче, до боли, но в результате ни черта не стало лучше.

Жанин подвела его к стене, к правому концу всех групп клинописи, положила руку на одну из них. А потом попросила посмотреть на бумагу, которую дала ему ранее.

– Я не знала, где она должна находиться. Но она пугала меня.

Вильям не понял, что она имела в виду.

Последние знаки на его копии оказались такими же, как на листке, висевшем на стене, и явно представляли событие, сейчас обретшее свое место, и то, куда оно попало, явно испугало Жанин, и Вильям пока еще не знал почему.

Но это беспокоило его.

– Вот из-за чего мы здесь, – сказала Жанин.

Он не ответил ничего.

– Все происходящее. Дженифер Уоткинс. Боязнь того, что мы с тобой оказались зараженными. Вирус. Скорее всего, в этом причина.

Да? Он по-прежнему ждал.

– Они знали, что так случится. Знали, и сейчас это происходит.

– Что?

Жанин пыталась найти разумную формулировку. Чтобы та не звучала наивно, или слишком напыщенно, или глупо, или так, словно было репликой из журнала комиксов, но результат выглядел комбинацией всего, вместе взятого.

– Я думаю, мы умрем, – сказала она просто. А потом: – Нет. Я знаю это.

Вильям закрыл глаза.

Покачал головой, как бы в надежде, что все мысли встанут на свои места, как кусочки мозаики, и получится законченная картинка, и он сумеет понять смысл ее слов. Но ничего подобного не случилось.

– Откуда тебе это известно? – спросил он наконец. Тихо, даже не открывая глаз снова. – Откуда ты узнала? Как можешь стоять здесь, смотреть на эти стихи и сначала говорить, что перед нами язык символов и его можно истолковать различными способами, а потом вдруг делать такое заявление? Откуда?

– Это язык. Я не в состоянии нарисовать никакой схемы. Я просто знаю.

– А разве ты не можешь ошибиться? Например, сделать просто идиотский вывод? Попасть в точку в какой-то части всего этого, относительно порядка, исторических событий, всего другого, но заблуждаться в том, что говоришь сейчас?

Жанин посмотрела на него.

Ей самой ужасно хотелось, чтобы он был прав.

Но к сожалению, все обстояло совсем иначе.

Она знала, что тексты о прошлом доказывали ее правоту относительно будущего, а стена лишь подтверждала ее мысли, и как бы она ни пыталась опровергнуть их, всегда сумела бы защититься и четко обосновать свои выводы.

И как ученый могла гордиться собой.

Но вместо этого металась между страхом и чем-то другим.

Скорбью?

Жанин тяжело вздохнула, вернулась к стене, прошла вдоль всех распечаток, искала правильное место. Нашла. Остановилась. Положила одну руку на бумагу.

– Здесь. Четырнадцатый век. Мы договорились об этом?

Вильям дернул головой. Возможно. Если Жанин в целом была права относительно прямой времени, и порядка, и событий, но, боже правый, она снова увидела сомнения у него на лице и устало покачала головой.

– Крестовые походы, – сказала она и показала вдоль листов бумаги влево. – Седьмой. Восьмой. Девятый. Это просто для информации.

Рука все еще на четырнадцатом столетии перед ней.

Показала вправо.

– В другом направлении. Константинополь. Падение Византийского государства. Появление книгопечатания. Возражения есть?

Пожалуй. Однако Вильям ничего не сказал.

А потом Жанин вернулась к бумаге, находившейся перед ней.

– Что происходит в четырнадцатом столетии? Великий мор. – Она снова показала на несколько символов. – Крысы. Болезнь. Распространение, смерть, чума, не знающая конца.

Произнесла последние слова, глядя ему прямо в глаза, словно речь шла о чем-то неслыханном и как будто он должен был понять масштаб события.

– И почему? – спросил Вильям. – Почему это означает, что мы умрем.

– Потому, – сказала она просто.

Взялась за край бумаги, на которой покоилась ее рука, дернула ее так, что оторвала от стены. Два обрывка остались на булавках, державших ее.

Она сложила лист гармошкой, прятала его содержимое строчка за строчкой в каждой складке, пока не остался только самый нижний ряд.

Знаки в самом низу.

Потом подошла к Вильяму.

Миновала девятнадцатое столетие, и Вторую мировую войну, и цунами, все, вплоть до угла, где он стоял, по-прежнему около бумаги, напоминавшей его собственную. Почти в самом конце справа.

А затем взяла свой свернутый листок. Подняла его, поднесла снизу.

Оба ряда со знаками оказались один под другим.

Они точно соответствовали друг другу.

Это были те же самые слова.

Чума, не знающая конца.

И она посмотрела на него.

Увидела, что он понял.

– Поэтому.

Анни Вагнер торопливо шла по коридорам, порой срываясь на бег и обходя койки на колесиках и передвижные штативы с капельницами, преграждавшие ей путь в самых неожиданных местах.

Кругом царил хаос, и в ближайшее время ситуация должна была еще ухудшиться.

Она проработала бок о бок с доктором Йозефом Гроссе целый день, видела напряжение в его взгляде, когда он оперировал, как на конвейере, и спасал одну жизнь за другой, словно бог, паривший среди тел и вдыхавший жизнь в те из них, которые она уже покинула или, по крайней мере, собиралась это сделать.

Он первым очутился на месте глобальной автомобильной аварии, оказывал экстренную помощь, выбирал наиболее тяжело пострадавших и смотрел за тем, чтобы их отправляли в Слотерваартскую больницу в надлежащем порядке. А потом сам переходил от одного операционного стола к другому, пока все не стало расплываться у него перед глазами и усталость не сделала его медлительным и невнимательным настолько, что это стало заметно окружающим. Тогда ему предложили пойти отдохнуть.

Когда прозвучал сигнал тревоги, никто по-настоящему не поверил.

Подобное просто-напросто не могло быть правдой, в любом случае после такого трудного дня, и больше напоминало злую шутку. А на все телефонные разговоры и меры, которые требовалось предпринять, ушло слишком много времени, и сейчас началась настоящая паника, а «скорые» уже мчались к ним, и доктор Гроссе успел поспать, пожалуй, самое большее несколько часов.

Она восхищалась им.

Нет, все обстояло еще хуже. Она была влюблена в него. Сколь старомодно бы это ни звучало. Смотрела на него с преданностью собаки, и жадно ловила каждый его взгляд, и краснела, когда он смотрел на нее. И даже если такое поведение кому-то могло показаться смешным и ребяческим, ее это нисколько не волновало. А сейчас она спешила к нему, и, какой бы усталой ни была, держалась прямо, и шла твердой упругой походкой по покрытому линолеумом полу к находившейся в конце коридора двери.

Она гордилась тем, что он делал.

Хотя сама вроде не имела права на это, но какая разница?

И собиралась положить руку ему на плечо и сказать, что произошло нечто ужасное и сотни пострадавших уже везут к ним. А в душе надеялась услышать вопрос, как ее зовут, и даже такой малости с его стороны хватило бы, чтобы она смогла продержаться еще несколько часов.

Ее истошный крик заставил персонал на всем этаже оторваться от своих дел и бегом устремиться по коридорам туда, где стояла Анни Вагнер. С пустыми глазами, тяжело дышавшая. Ее рвало на пол прямо перед ней, и сначала все решили, что ее надо усадить, опустить ей голову между ног, заставить дышать медленно. У нее выдался долгий день. Усталость и все ужасы, которых она насмотрелась, наверное, сыграли свою роль, ей требовалось поспать, и вода, и, пожалуй, инъекция глюкозы, а потом она будет на ногах снова.

Так они все думали.

Пока не поняли, почему она кричала.

И первым это обнаружил один из санитаров. И сначала он подумал, что Йозефа Гроссе всего изрезали ножом, откуда иначе в таком количестве взялась кровь, пропитавшая насквозь его простыню и ручейками добежавшая по полу до сливного отверстия под раковиной?

И он бросился вперед, перевернул доктора с целью проверить пульс у него на сонной артерии.

Но у Йозефа Гроссе уже не было шеи как таковой.

Кожа прилипла к простыне, осталась на ней, когда санитар повернул его, как плохо подрумянившееся печенье в не промазанной маслом форме. Тот, кто еще несколько часов назад был шефом, коллегой, героем в белом халате и, бегая из отделения в отделение, делился своими знаниями, спасавшими одну жизнь за другой, сейчас лежал напротив него лишенной кожи массой. Словно его тело провалялось на улице на ветру несколько недель, а не всего лишь вечер в темноте в прохладной палате одной из самых современных европейских больниц.

Когда молодой санитар повернулся к ожидавшим в дверях коллегам, он даже не знал, что ему сказать.

А уже через несколько минут в больнице объявили карантин и о случившемся проинформировали правительство.

27

Все пространство вокруг них переливалось разными цветами. Целое разноцветное море.

И автомобиль, в котором они ехали, мог стать частью его.

Мерцающие голубые огни спецтранспорта. Пожарных и полицейских машин и карет скорой помощи. Их мигалки повсюду разрывали темноту, они подъезжали непрерывной вереницей, а потом, выполнив свою задачу, снова исчезали в осенних сумерках. Белый свет прожекторов кое-каких из автомобилей и сильных ламп, поднятых на краны, чтобы они освещали пространство вокруг и облегчали спасательные работы.

Но прежде всего, повсюду доминировали желтый и оранжевый цвета. В форме больших и малых пожаров, упорно отказывавшихся умирать. Там, где еще недавно стояли дома, и деревья, и автомобили, и еще черт знает что, оказавшееся на пути самолета, когда он, сокрушая все на своем пути, прокладывал глубокую черную борозду прямо через парк и жилой район в направлении центра.

Амстердам горел.

Это началось как вулканическое извержение сажи и грунта в самой северной части парка Амстел. Именно там лайнер коснулся земли, а потом пополз вперед, зарываясь в нее носом, как гигантский плуг из металла. Его распростертые в стороны крылья срезали деревья и крыши автомобилей и дома вокруг, и в конце концов весь самолет развалился на множество частей, но все они продолжили движение в том же направлении, наискось через автостраду 19 и среди домов Шелдебуурта. В результате то, что недавно было рейсом 261 до Лос-Анджелеса, сейчас лежало в темноте на расстоянии нескольких сотен метров далеко впереди бесформенной грудой обломков, тлеющих и дымящихся под белым толстым слоем пены.

Лео смотрел на это, но не видел ничего.

Вроде бы должен был ощущать запахи авиационного топлива, земли и гари и все равно не чувствовал их, точно как прислушивался к шуму моторов, сиренам и крикам, но ничего не слышал.

Он не шевелясь наблюдал за происходящим, и то же самое делали сотни людей, собравшихся вокруг. А полицейские удерживали их на расстоянии, хотя у них хватало более важных дел, чем преграждать путь любопытным, но сейчас им поставили такую задачу.

И зрители особенно не рвались вперед. Все были одинаково шокированы и подавлены и не могли произнести ни слова. И когда полицейский, протягивавший оградительную ленту, подошел к Лео, он остановился.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Мне повезло, – ответил Лео.

– Ты должен попросить кого-нибудь осмотреть тебя.

Лео кивнул уклончиво. Он ударился бровью о боковую стойку, и она чертовски болела, и у него осталась кровь на лбу, но хватало других, которым досталось значительно больше, чем ему.

Полицейский кивнул одобрительно и махнул Лео, предлагая немного отойти назад, главным образом для проформы, но все равно, и Лео подчинился и подвинулся.

На шаг позади него стоял Альберт, и, когда Лео попятился, он поступил так же и на мгновение встретился глазами с полицейским, в то время как мысленно молил Бога о том, чтобы все стражи порядка сейчас, будучи занятыми страшной трагедией, забыли описание человека, толкнувшего другого под автомобиль всего несколько часов назад.

– Ты не замерз? – услышал он вопрос Лео.

И ему пришлось задуматься, прежде чем он смог ответить.

На улице было холодно, но Альберт не чувствовал этого, пусть его пальто осталось в автомобиле, и он стоял только в пиджаке и тонкой рубашке.

Каким-то образом случившееся выглядело логичным.

Каким-то образом весь тот абсурд, пережитый им сегодня, нет, за все последние полгода, должен был получить какую-то кульминацию, закончиться чем-то невероятным, и почему бы не так?

Исчезновение Жанин. Внезапно появившееся письмо от нее. Люди, пожелавшие переговорить с ним, мужчина, которого он, наверное, убил, шведские журналисты и разговор, похоже способный куда-то привести. Но случилось все это.

– Пойди и оденься, – сказал Лео.

Альберт посмотрел на него.

– Пальто. Пойди и принеси его. Холодно ведь, можешь мне поверить.

Он кивнул в сторону их автомобиля. Тот по-прежнему стоял внизу в кювете. Точно в том месте, куда они съехали час назад или два, это было невозможно сказать.

Альберт не замерз, но не смог возразить.

А Лео остался на своем месте и наблюдал, как профессор спустился по склону и открыл заднюю дверцу. Его низкие ботинки утонули в коричневой глине, глубоком тормозном следе, оставленном Лео из-за столкновения.

Нет, поправил он самого себя. Из-за удара.

Они сами ни с кем не столкнулись.

По крайней мере, таким образом, как это обычно бывает.

Они врезались, но не в автомобиль и ни в какое-то другое транспортное средство, а в дерево, в буквальном смысле выросшее у них на пути. И в конце концов, затормозив, Лео в первую очередь подумал о том, что оно просто появилось перед ним, и ни одна страховая фирма в мире никогда не поверит ему, если он попытается рассказать.

Потом он услышал звук.

Он пришел с задержкой и нарастал, когда автомобиль уже остановился, и шум, собственно, должен был исчезнуть, но вибрация все усиливалась и усиливалась и не собиралась прекращаться. Над краем кювета лежал вечерний туман, а сверху нависало темнеющее небо, и на нем сейчас вместо неприметных серых оттенков появились желтые отблески. И они все трое выбрались из машины, прежде чем успели убедиться, что не ранены.

И никто из них даже не подумал об автомобильной страховке.

Дерево, с которым они столкнулись, лежало на асфальте у самой обочины, там, где они съехали с дороги. А рядом другие, сломанные и разбросанные по шоссе вместе с антеннами и телефонными столбами, также оказавшимися на пути самолета или, пожалуй, его двигателей, а возможно, какой-то другой части, свисавшей вниз и сбивавшей все низкие предметы, в то время как корпус лайнера опускался, как падающий летающий диск, скользил, постепенно снижаясь по воздуху таким же образом, как ему потом предстояло скользить по домам и строениям и всему, что виднелось вдалеке.

Им повезло.

Иначе не скажешь.

Самолет прошел прямо над ними, но еще достаточно высоко, чтобы задеть кого-то, и только примерно через сто метров ударился о землю и сметал все перед собой, казалось совершенно не собираясь останавливаться.

Никто из них ничего не сказал.

Тишина царила вокруг, или это просто был шок, но когда они достали свои телефоны, чтобы вызвать помощь, вдалеке уже мерцали мигалки спецтранспорта.

И пейзаж изменился всего за минуту.

На смену темноте и тишине пришли яркий свет и множество машин и людей.

От спокойного холодного вечера не осталось и следа, и ждать следующего предстояло еще очень долго.

Когда Кристина появилась неизвестно откуда, торопливо двигаясь вдоль оградительной ленты, Лео пришло в голову, что он понятия не имеет, как долго она отсутствовала.

Около уха она держала мобильный телефон, и, найдя его взглядом, подняла палец, предлагая ему подождать минуточку.

Стой, где стоишь, означал ее жест. Ты мне нужен.

Но в нем абсолютно не было необходимости.

Ведь если бы Лео решился сорваться с места, он все равно не знал бы, куда идти. Они оказались в темноте в незнакомом городе. Впрочем, в этом городе все без исключения стояли одинаково сбитые с толку и шокированные, и точно так же полностью потеряли ориентацию, как и он сам.

Она подошла. Передала ему свой телефон.

– Я разговаривала с редакцией, – сказала она. – Как я выгляжу?

У Лео имелось множество ответов на этот вопрос, но все они казались не слишком уместными как раз сейчас. С одной стороны, она была до неприличия привлекательной. А с другой – выглядела точно как человек, который только что попал в автомобильную аварию, видел, как самолет разрушил часть города, а потом, отбросив в сторону эмоции, попытался, как истинный журналист, разыскать командира спасателей в надежде превратить плохое личное переживание в фантастическую новость.

И Лео предпочел ответить нейтрально.

– Нормально, – ответил он. – И что собираешься делать?

– У нас прямая интернет-трансляция через пять минут, – сообщила она, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, и, приподняв волосы в безуспешной попытке придать им объем, забрала у него мобильник и, включив камеру, направила ее на себя.

Ей хватило быстрого взгляда на дисплей, чтобы оценить собственный внешний вид, признав его вполне приемлемым для данного случая, то есть не слишком свежим, иначе могло создаться впечатление, что она не находится на месте событий, и не слишком изможденным, что также не пошло бы на пользу достоверности. Она поводила пальцами по экрану и, установив нужный режим, снова вернула свой аппарат Лео.

– Дай мне твой, – потребовала она.

И он подчинился, но сначала попытался взять себя в руки и выйти из шокового состояния. А когда передал ей собственный мобильник, на него нахлынули новые переживания. Ведь сейчас ему предстояло работать с Кристиной Сандберг не просто для нее, а вместе с ней, и вдобавок в прямом эфире, в Интернете, а он внезапно осознал, что не умеет обращаться с камерой. И сколь бы нелепой такая причина для волнений ни выглядела, когда мир рушился у них на глазах, а Амстердам горел перед ними, ему это не приносило облегчения.

Однако они являлись крупнейшей интернет-газетой в Швеции. И после такого события число их посетителей должно было вырасти многократно, и, скорее всего, они стали первыми репортерами на месте, а от осознания этого захватывало дух.

Она понимала, что он думает. Набрала номер на его мобильнике, вставила его наушник себе в ухо и смотрела на него, пока ждала ответа.

– Никаких нервов сейчас. Ты стоишь здесь, я стою здесь, планета на заднем плане. Понятно?

Кристина не ждала его ответа, подняла палец снова, но сейчас приказывая Лео молчать.

– Это я снова. Так годится?

Ее вопрос касался звука, и она начала громко считать в висящий перед ней микрофон, давая пробу голоса тому, кто находился на другом конце линии. Большой профессиональный опыт давал знать о себе, пусть она была столь же напугана и шокирована, как и все другие.

А Лео уже направил на нее камеру.

Голос в ухе Кристины подтвердил: у него есть картинка и звук, и все выглядит хорошо, и они могут выйти в эфир, как только она захочет.

Кристина сделала паузу. Перевела дыхание. Собралась внутренне.

Именно в таких вещах она была сильна, умела сохранять спокойствие и действовать на высшем уровне, когда вокруг нее творился хаос. И как раз в такие моменты обожала свою профессию, когда в самой критической ситуации могла провести четкую границу между собой и действительностью и беспристрастно объяснить остальным, как обстоит дело.

К сожалению, данное ее свойство не распространялось на кризисы личного характера, где она зачастую давала волю эмоциям. Но сейчас Кристина была профессионалом, человеком на своем месте, и где-то в глубине души понимала, что, помимо шанса сделать один из первых репортажей с места события о самой крупной европейской авиакатастрофе за все времена, судьба вдобавок нежданно подкинула ей достойное объяснение на случай, если бы у кого-то в будущем возникли вопросы относительно необходимости ее пребывания в Амстердаме в это время.

Кристина Сандберг закрыла глаза. Еще раз повторила про себя заготовленный текст и, решив, что больше нет смысла тянуть, быстро закончила последние приготовления к эфиру.

Она потянулась, выпрямила спину и глубоко вздохнула. Взялась рукой за провод с целью удерживать микрофон перед собой, в меру близко, но не так, чтобы он закрывал ее рот. А потом кивнула Лео и в крошечный объектив перед ней:

– Я готова.

Только минуту спустя, выслушав сделанный Кристиной перед камерой репортаж, Лео по-настоящему осознал масштаб случившегося.

В углу зеленый символ режима ожидания сменился на красный с текстом live, и чем дальше она продвигалась в своем рассказе, тем больше усилий ему стоило держать камеру неподвижно.

Борозда, которую пропахал самолет, имела ширину порядка ста метров, и на своем пути он разрушил массу жилых домов и офисов и одну школу, и, по данным персонала службы спасения, сейчас на месте трагедии лихорадочно велись поиски выживших, тех, кому удалось спастись среди руин и пожаров. Крылья отломились от корпуса и скользили по земле сами по себе, как бритвенные лезвия полуметровой толщины, отскакивали от нее и опускались снова на открытой местности, пока наконец вся машина разрушения не остановилась приблизительно на расстоянии километра от места падения.

– Погибшие, по данным спасателей, – сказала она, – исчисляются многими тысячами.

Школы еще были открыты, а в офисах кипела жизнь. Люди сидели на занятиях или на встречах, трудились или по-разному заполняли свой досуг, и у них хватало серьезных вопросов и больших планов, а потом внезапно все рухнуло, и ничто из этого уже не играло никакой роли.

Лео позади камеры сжал зубы и прикусил губу, стараясь не расплакаться, во всяком случае, он не должен плакать сейчас, на глазах у Кристины.

Он ведь даже не должен был находиться здесь.

Ему следовало лежать в своей кровати в Сёдере и не трогать телефон, пусть бы себе звонил, ведь кто там может звонить в пять утра. Но сейчас он стоял у поля в Амстердаме, и, куда бы ни кинул взгляд, страшная действительность напоминала ему о себе, и он не мог просто взять пульт дистанционного управления и переключиться на что-то лучшее.

Лео Бьёрку было двадцать четыре года.

И этот день стал худшим за всю его жизнь.

Однако он и представить не мог, что скоро все это померкнет по сравнению с тем, что уже происходило в другом конце города.

28

Вильям бывал в подобных ситуациях много раз и прекрасно знал, какое ощущение возникает, когда все кусочки мозаики встают на свои места.

Он стоял и смотрел на тонкие руки Жанин, на ее пальцы, державшие лист с рядом клинописи под его точной копией. По ее словам, это означало повторение эпидемии.

Чума.

Он старался сохранить самообладание, способность мыслить объективно, логично.

Искал по-настоящему достойные вопросы, которые смогли бы пробить брешь в ее рассуждениях и показать, что она вовсе не обязательно что-то доказала.

Но он еще не успел привести в порядок свои мысли, никак не мог свести концы с концами: исторические события в человеческом геноме, убивавший людей и созданный самой Организацией вирус, ключ, необходимый для зашифровки ответа, но на что? На предсказания?

Нельзя ведь, черт побери, отвечать на то, о чем тебя не спрашивают?

Именно в этот момент, как искра, мелькнула догадка.

Он сделал вдох, повернулся на месте, потом еще раз, словно искал что-то внутри себя, в своих мыслях, брешь или ошибку там, где логика давала сбой, где раньше он их не находил.

Вероятно, так все и было.

Вирус, и шифры, и ДНК, и спешка…

Все сходилось.

И для каждого вопроса, который он сейчас задавал самому себе, находился новый ответ, прекрасно соответствовавший предыдущим, и внезапно возникшее у него предположение выросло в полноценный вывод, однозначно поставивший все на свои места.

И Вильям собрался им поделиться.

– Я знаю, для чего понадобился вирус, – сказал он. – И знаю, почему мы здесь.

Жанин посмотрела на него.

У нее была тысяча вопросов, но прежде чем она успела задать их, они услышали шаги в коридоре, и они замолчали, ждали, что произойдет сейчас.

Дверь открылась, на пороге стоял Коннорс.

И сначала он просто смотрел на них, отчего к ним в души закрался страх.

Коннорс предупредительно кашлянул и попросил их следовать за ним.

Коннорс молча шагал по каменным коридорам, глубокие морщины беспокойства прорезали его лоб между бровями.

За ним эхом отдавались шаги Вильяма и Жанин, и где-то в глубине души он был доволен тем, что они наконец зашли столь далеко в своих знаниях.

Он оказался прав, а Франкен ошибался.

Не годилось держать их в неведении, не стоило ждать от них результата, когда они шли на ощупь в темноте.

Сейчас они, слава богу, могли говорить открыто.

Вопрос состоял только в том, сыграет ли это какую-то роль.

И его все чаще и чаще стало посещать ощущение обреченности, страх, что больше уже ничего нельзя сделать.

* * *

Телефон Кристины Сандберг лежал на столе перед ними, как часть плохо составленного натюрморта, среди бутылок с лимонадом и тарелок с едой, к которым никто не притронулся, в то время как их содержимое уже прилично остыло.

На улице спустилась ночь, но никто не спал.

Везде в окнах виднелся свет от телевизоров и экранов компьютеров, повсюду перед ними сидели люди и пытались понять, что же произошло. Они звонили своим родственникам и знакомым с целью проверить, добрались ли те благополучно до дома, и, не получив ответа, пытались снова и снова, и каждый раз, когда вдох облегчения раздавался в одном конце города, в другом у кого-то подкашивались ноги.

Кристина не знала, как долго она уже бодрствовала, но чувствовала страшную усталость. И каждый раз, когда начинала перемещать взгляд, комната, казалось, тоже приходила в движение, словно она была законсервирована в вязкой жидкости, где шевеление одного компонента сразу же сказывалось на других. А перед ней сидели Лео и Альберт с таким же отсутствующим видом, как у нее, или, точнее, у всех других посетителей наполовину пустого полуподвального паба.

Здесь царили тишина и покой, и вряд ли что-то могло нарушить их.

Помещение было темным, с улицы в него вела короткая лестница, а пейзаж снаружи навевал мысли о сказках, ведь именно во дворцах, расположенных в этой части города, вполне могли жить сказочные принцессы и принимать бесстрашных рыцарей, претендующих на их руку и сердце. Они оказались здесь по инициативе Альберта, поскольку именно этот район, по его словам, он обычно не посещал, и, хотя полиции сейчас, скорее всего, было не до него, Лео отвез их туда, куда он захотел.

За стойкой бара висел плоский телевизор и непрерывно показывал картинки с места катастрофы. Те же кадры снова и снова, и в то время как текстовая строка с последними данными о погибших беззвучно пробегала в нижней части экрана, она в искаженном виде отражалась на бутылках, расставленных на полках вокруг.

Они сидели здесь уже довольно давно.

Голодные, но не в состоянии есть.

Им требовалось собраться с мыслями, но шок еще давал знать о себе, и их идеи и мнения никак не могли приобрести законченную форму.

А на краю стола лежал желтый конверт.

Альберт достал его, как только они сделали заказ, и рассказал о его содержимом, именах и текстах и о страхе, которым было пронизано все послание. А потом показал почтовый штемпель и название региона, и Лео сделал фотографию при помощи телефона Жанин и отправил ее в редакцию в Стокгольм в надежде, что цифровой код франкировальной машины сможет привести к отправителю.

Кристина позвонила Пальмгрену, но он не ответил.

И на том все и закончилось.

У нее имелся свой план, но она также прекрасно понимала, что это длинный путь. И надеялась, что следующий шаг возникнет сам собой, однако пока из всех мыслей, посетивших ее за день, ни одна не годилась.

Первым нарушил молчание Альберт.

– Что произойдет теперь? – спросил он.

Кристина покачала головой. Она не знала.

– Мы будем ждать, – сказала она. – Это единственное, что нам остается.

В принципе этим они уже занимались.

А вечер шел своим чередом.

И на телевизионном экране за их спинами заголовки об авиакатастрофе сменили новые, набранные еще более жирным шрифтом, но на тот момент на него уже больше никто не мог смотреть.

Коннорс вел их по каменным проходам и далее через железные двери в более современную часть здания, вниз по стерильным коридорам с лампами дневного света и холодными стенами, пока не решил, что они наконец пришли туда, куда им и требовалось.

Когда он повернулся к ним, они обнаружили, что находятся в конце какой-то кульверты.

Пара ступенек из рифленого железа поднималась к очередной двери, а в остальном существовал лишь один путь оттуда, и по нему они сейчас пришли.

И в принципе дверь ничем не отличалась от всех других в подземных переходах, которые они уже видели. Кроме одного.

Предупреждающие таблички.

Данная дверь, вне всякого сомнения, не горела желанием что-то рассказать им, и делала это при помощи больших черных букв на желтом фоне и символов, означавших смерть, и предостережение, и биологическую опасность.

Посторонним вход запрещен.

Опасность заражения.

Вирус.

Ни Вильям, ни Жанин ничего не сказали, ждали объяснений Коннорса относительно того, чем они занимаются там, его признания о том, что он слушал их разговор и теперь знает, сколь много они поняли, и что это не устраивает его. И пожалуй, он собирался поместить их по другую сторону двери, запереть там и держать до тех пор, пока уже никакой душ в мире им не поможет.

Но ничего подобного он не сказал.

Взамен понизил голос:

– Я сожалею об этом. Но думаю, вы уже все поняли.

Жанин искоса посмотрела на Вильяма.

Он кивнул в качестве ответа.

– По-моему, да, – сказал он. А потом: – Вся ваша проблема в решении. Не так ли?

– Тогда вы все поняли, – сказал Коннорс.

Жанин переводила взгляд с одного на другого. Что бы ни понял Вильям, ее это пока не касалось.

– Какое решение? – спросила она. – Какой проблемы?

А Вильям собрался с духом. И как заклинание произнес два слова:

– Вирусные векторы? Не так ли?

Больше он ничего не сказал. Ждал реакцию Коннорса, но не дождался ее.

– Объясни, – попросила Жанин.

Он уже начал. И с таким же успехом мог продолжать.

– Я думаю, дело обстоит следующим образом, – начал Вильям и посмотрел на Коннорса, как бы проверяя, что находится на правильном пути. – Вирус – это наше противоядие?

Коннорс кивнул, практически не пошевелив головой.

– Против чего? – спросила она.

– Против нас самих.

Жанин снова посмотрела на одного, потом на другого. Нас самих?

– Против текстов. Чумы. Против нашей собственной ДНК.

Он больше ничего не сказал. А она покачала головой: либо он говорил загадками, либо что-то здесь также не сходились, и в любом случае это разозлило ее.

– Что ты пытаешься сказать? Выходит, мы сами убиваем себя?

Ее голос был наполнен сарказмом, и в душе она чувствовала, что это, пожалуй, не на пользу делу, но одновременно была слишком уставшей и не могла совладать с собой.

– То есть из-за нашей собственной ДНК Дженифер оказалась в стеклянном ящике, и от нашей собственной ДНК они пытались отмыть нас под душем, об этом ты говоришь?

Напрасно. Она чувствовала это сама. Но все слишком резко навалилось на нее, она хотела понять, но пока безуспешно.

Вильям покачал головой:

– Нет. Это был вирус.

– Плохое свойство для противоядия, не так ли?

Сарказма в ее голосе не убавилось. Но Вильям кивнул:

– Очень. И именно поэтому мы здесь. Я прав?

Последние слова предназначались Коннорсу.

И тот наконец перевел дух.

– Сандберг прав, – сказал он.

С виноватой миной. Словно из-за него Вильям понял все раньше, чем она.

– Представь, – сказал Коннорс, – представь себе, что ты нашла документ, где написано такое, с чем ты никогда не согласилась бы до конца своей жизни. Как ты поступила бы тогда?

– В обычном случае я, конечно, отправила бы его в макулатуру.

Он кивнул. Не улыбнулся. Дело было слишком серьезное.

– Но если бы оказалось, что такой документ соответствует истине? И он написан задолго до твоего рождения и правильный во всем вплоть до сегодняшнего дня? И если бы в нем значилось, что ты попадешь в беду, как поступила бы ты тогда?

Она пожала плечами.

– Ты попробовала бы изменить ситуацию, – сказал Коннорс. – Не так ли? Вторглась бы в документ, и убрала текст о предсказанной тебе напасти, и поменяла бы его на нечто лучшее.

Какая-то часть ее догадывалась, куда он клонит.

Но та же часть принимала услышанное в штыки и отказывалась понимать.

– В конце шестидесятых, – сказал Коннорс, – мы обнаружили, что человеческая ДНК полна предсказаний. И как только сделали это, как только обнаружили, что случится с нами в далеком будущем…

Он посмотрел на нее так, словно объяснил все.

– Нам пришлось предпринимать меры. Мы отправили послание в космос. Надеялись, кто-нибудь ответит нам, но ничего не случилось. Мы искали в древних культурах, обратились к мировым религиям, с единственной целью выйти на контакт, узнать, как эти тексты попали в наши тела, и почему они там, и каким образом нам избавиться от них. Но мы нигде не получили ответа. И в конце концов у нас остался один выход. Внести изменения в наш документ.

Он сделал паузу. А потом объяснил:

– Внести новые предсказания в нашу существующую ДНК.

Жанин сомневалась.

– И как тогда? – спросила она просто.

– Вирус, – сообщил Вильям. Тихо, с неподвижным взглядом, словно он разговаривал сам с собой.

И Коннорс кивнул.

– Как можно было бы изменить гены внутри человеческого генома? – сказал он. – Причем у каждого живущего на Земле. Как убрать плохие предсказания и заменить их на хорошие? – Он ответил сам: – Вирус обладает способностью проникать в клетки тела, прививать копию своей собственной ДНК и заставлять тело производить клетки с новым кодом взамен старого. Подумай тогда, если бы удалось добиться того, чтобы он мог нести в себе генетический материал по нашему выбору? Вводить его в клетки, заставлять их производить новые, выглядящие согласно нашему желанию, с новыми генами взамен старых? – Он кивнул Вильяму в качестве ответа: – Все правильно. Вирусные векторы.

Вильям кивнул ему. И Коннорс продолжил:

– Современная генная инженерия. Именно поэтому она родилась. Хотя об этом никогда не напишут ни в одной исторической книге. – Потом он снова перевел взгляд на Жанин: – И когда мы заставили эту инженерию функционировать, осталось только одно дело. Сделать вирус как можно более заразным, и спокойно сидеть и ждать, пока он распространится по всему земному шарику и заменит нежелательные части генома на нечто иное. Как же это назвать? Более приятную альтернативу.

Жанин стояла молча. Пыталась понять суть услышанного.

– Значит, если верить тебе, именно этим мы сейчас и занимаемся? Пытаемся поменять будущее человечества на то, что сами придумали?

– Я бы не сказал, придумали.

– А как бы ты сказал?

– Развили.

В комнате воцарилась тишина.

– И сейчас проблема в том, что вирус не действует, – констатировала она.

Коннорс кивнул.

– Где-то закралась ошибка, – сказал он. – Возможно, дело в языке. Пожалуй, в том, как мы все зашифровали. Или и там и там. Единственное, мы знаем, что пока не нашли правильной последовательности. И что все наши предыдущие попытки…

В первый раз за все время разговора он перевел взгляд на большую железную дверь за ними. С желтыми предостережениями. И блестящей коробочкой.

И достал свой ключ-шайбу.

Поднес его к датчику.

– Будет немного холодно, но в остальном никакой опасности для нас, – сказал он через плечо, подождал, пока дверь откроется.

Старался не смотреть на них. Слышал, как они задержали дыхание, не хотел видеть их лица, знал уже, как они среагируют, и это зрелище не доставило бы ему удовольствия.

Они вошли в наблюдательную комнату, ту самую, где Франкен стоял много раз, с надеждой созерцая происходящее за стеклом, но всегда получая только разочарование.

Толстый прозрачный защитный экран.

Море больничных кроватей по ту сторону.

Они стояли молча. Долго.

Смотрели на длинные ряды людей под простынями. Кто-то лежал неподвижно, у кого-то грудная клетка медленно ходила вверх и вниз в такт с дыханием, повсюду пятна крови разных оттенков, от высохшей черной до свежей алой.

Когда Коннорс наконец посмотрел на них, это был совсем новый взгляд.

Скорбь. Пожалуй, нечто большее. Возможно, сожаление.

– Все вирусы, до сих пор созданные нами, приводят к тому, что инфицированные клетки разрушаются.

– Рак?

– Тому, что происходит с этими людьми, нет названия.

– И кто они тогда? – спросила Жанин.

Коннорс покачал головой. Не столь важно. По крайней мере, не та тема, которую он хотел бы обсуждать.

– Как они попали сюда? – спросила она снова. – Они знают, в чем их задача? Или мы тоже повторим их судьбу, Вильям и я, если не сделаем ничего больше?

Вокруг них было очень тихо.

И все звуки, долетавшие к ним, шум аппаратов искусственного дыхания и измерения давления, хрипы и кашель больных людей существовали лишь в их воображении. Нет, они, конечно, были, но только по другую сторону стекла, сами же они находились в стерильной и настолько гнетущей тишине, что Жанин не выдержала и заставила себя открыть рот с единственной целью убедиться, что она слышала именно тишину, а не монотонный грохот.

– Я не могу участвовать во всем этом, – сказала она тихим голосом, не сводя взгляда с больничной палаты. – Я не могу принимать участие в убийстве людей. Боже, как много их? Как много их было? Как много лежит там внутри, только для того… Для чего? Просто из-за нашего желания улучшить будущее?

– По-моему, ты неправильно все понимаешь, – наконец сказал Коннорс.

– Вот как?

– Речь идет не об улучшении нашего будущего. Речь идет о…

Он осекся. Во второй раз они коснулись того, о чем он не мог говорить. Или, по крайней мере, не хотел.

– О чем? – спросила она.

– Необходимо сделать кое-что, пока еще не слишком поздно.

– Не слишком поздно для чего?

Коннорс не ответил.

Только бросил взгляд на часы.

Обеспокоенно посмотрел им в глаза.

– Сейчас в парламенте собирается весь Совет. Вам надо увидеть это сначала.

29

Ларс-Эрик Пальмгрен миновал маленький мост, оставив за одним окном от себя уже покрытый тонким льдом залив Неглинге, а за другим по-прежнему не сдающийся морозу залив Полнес.

Это иллюстрировало его щекотливую ситуацию лучше, чем он хотел это признать.

С одной стороны. И с другой стороны.

Он сжал зубы, переключил передачу с целью увеличить скорость, прекрасно сознавая, что дорога скользкая и что тем самым он подвергает себя смертельной опасности, словно пытаясь доказать себе, что смерти ему в любом случае не избежать, а если он верил в обратное, то просто трус, и никак иначе его не назовешь.

Он отказался помочь Кристине.

Это мучило его с тех пор, как все случилось, с того момента, когда он поднялся и покинул кафе, оставив ее там. И знал, что поступает неправильно, уже делая это, но какой у него оставался выбор? Его напугал нежданный разговор, когда ему позвонили, рассказали о Саре и просто положили трубку. Он ведь знал: что бы ни происходило, речь шла о чем-то неприятном, непостижимом и очень серьезном. А сам он был пылинкой, обычной мелкой сошкой.

Пальмгрен скосился на свой мобильный телефон.

Он лежал на пассажирском сиденье и перекатывался из стороны в сторону по мере того, как автомобиль поворачивал в различных направлениях, или же просто ему было стыдно за владельца, позволившего страху одержать победу над всем, что он считал для себя важным.

Верностью. Мужеством. Дружбой.

Сейчас Кристина находилась в Амстердаме.

Он видел ее по компьютеру. Не в прямом эфире, когда все случилось, а через кликабельный видеоотрывок под жирными черными заголовками. Она рассказывала об авиакатастрофе, но что ей вообще делать в Амстердаме? Если только она не оказалась там в поисках Вильяма?

Вроде бы он ничего не должен был им.

Обычный пенсионер, вдовец, оставивший службу в оборонительных силах, сейчас привлекаемый только время от времени в качестве консультанта.

Как он смог бы помочь им, даже если бы захотел?

Что смог бы сделать?

Но как он мог отказаться?

Кто он тогда? Он знал ответ.

На сиденье рядом с ним валялся мобильный телефон, содержавший по меньшей мере четыре неотвеченных звонка от Кристины Сандберг.

Ему осталась только сотня метров до дома.

И тогда ему следовало перезвонить ей и помочь, о чем бы она ни попросила.

Прошло уже более часа с тех пор, как Лео сфотографировал конверт и отправил снимок в редакцию в Стокгольм, когда телефон Кристины наконец завибрировал на столе перед ними.

– Вам явно пришлось попотеть, – сказала она, когда ответила. – Вы что-нибудь выяснили?

Двое мужчин напротив не спускали с Кристины глаз.

Смотрели, как меняется выражение ее лица.

Сначала оно было вопросительным. Потом стало серьезным.

А она слушала молча. Довольно надолго.

– Я… – начала она наконец в качестве ответа на вопрос, прозвучавший с другого конца линии, прежде чем поняла, что не знает его, и осеклась. Бросила быстрый взгляд на Альберта: – Где я?

– Харлем, – сообщил он. – К западу от Амстердама.

– Им что-нибудь известно? – спросил Лео, но Кристина подняла руку, покачала головой, растопырила пальцы, прося его помолчать. Речь шла не о конверте. А о чем-то значительно более важном.

– Харлем, – передала она дальше. Выпрямилась на своем стуле и отвернулась от них, чтобы больше никакие вопросы не мешали ей.

Слушала. Кивала. Слушала.

– Когда это случилось? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, обратилась в зал: – Можно сделать погромче?

Огляделась, а потом поднялась и повысила голос:

– Сейчас… телевизор можно погромче?

Что-то в ее взгляде заставило усталого мужчину за стойкой бара повернуться к плоском экрану за его спиной. И как только он сделал это, от его полусонного состояния не осталось и следа.

Он отыскал пульт дистанционного управления среди бумаг и ключей около кассового аппарата, направил его на телевизор, не без труда нашел пальцем правильную кнопку.

Увеличил громкость. Не отрывая взгляда от экрана.

Секундой спустя все разговоры в заведении стихли.

Вильяма и Жанин провели в парламент в полной тишине, они заняли места позади круга из синих стульев и подняли глаза на экраны, висевшие перед ними.

Все взгляды обратились к Коннорсу, и он коротко кивнул в ответ.

Они здесь, и они с нами.

Никто ничего не сказал, но в воздухе витало недовольство, скептическое настроение, поэтому мужчины в военной форме не сразу снова повернулись к мониторам.

Это противоречило правилам. Гражданским было не место здесь. Во всяком случае, сейчас.

Но если все зашло так далеко, как все считали, другого выхода просто не оставалось.

Уже больше нечего было защищать, держать в секрете, и уже не играло никакой роли, увидят Вильям Сандберг и Жанин Шарлотта Хейнс все сами или узнают о случившемся потом.

– Они понимают, что нам надо? – спросил Франкен.

Они с Коннорсом стояли в стороне, разговаривали тихо и старались держаться как можно спокойнее. От них требовалось демонстрировать единство во мнениях, другие не должны были догадаться о наличии каких-то противоречий между ними, особенно сейчас.

– Никто не в состоянии понять, – сказал Коннорс.

Франкен кивнул. Это была чистая правда.

На больших экранах бок о бок теснились репортажи новостных каналов и изображения всевозможных интернет-страниц. И все заголовки касались одной и той же темы.

Огромная больница на карантине. Здание Слотерваартской больницы в оцеплении.

Больница закрыта из-за вспышки странного заболевания.

Они предвидели такой поворот событий, и час настал, сценарий уже давно существовал на бумаге, даже если в нем отсутствовало название лечебного заведения, а в качестве места действия стояло «Средний по величине европейский город». И они неоднократно дискутировали, меняли его и принимали решения, малопонятные даже тогда, когда все происходило лишь теоретически.

– Ты же знаешь, мы должны, – сказал Франкен. – Какой смысл возражать.

Но Коннорс не хотел знать.

По-хорошему, что им, собственно, было известно? Откуда такая уверенность, а вдруг они истолковали все неверно? И разве Хейнс и Сандберг находились здесь не для того, чтобы помочь им перевести все еще раз и проверить, нет ли какой-то альтернативы?

Франкен посмотрел на него. Мог повторить его мысли слово в слово.

– Мы знали это постоянно.

Коннорс ничего не сказал.

– Мы не знали только почему, и как, и где. Сейчас нам это известно.

– Да. И из-за нас, – буркнул Коннорс.

Франкен никак не отреагировал на его реплику. Решение уже было принято.

И они стояли потом, обратив взоры на экраны.

– Сколько людей умрет? – спросил Коннорс наконец.

– Меньше, – сказал Франкен. – Что еще нам надо знать?

Коннорс не ответил.

И Франкен повторил это снова. Но тише:

– Меньше.

В самом конце зала стояли Вильям и Жанин, смотрели, как Коннорс и Франкен тихо разговаривали между собой впереди и сбоку от рядов стульев, на которых в полной тишине ждали одетые в военную форму мужчины.

Все в комнате ждали от них сообщения, и все уже знали, каким оно будет.

Уже стало очевидным, что случилось, все прекрасно представляли, как требуется действовать, а Жанин и Вильям даже успели увидеть последствия. Они лежали рядами в холодной комнате, и Коннорс действительно сказал правду.

Никто не мог понять.

И все равно они догадались, что обязательно будет сделано.

Повернувшись к Жанин, Вильям увидел, что она больше не в состоянии сдерживать слезы.

Повернув ключ в замке входной двери большой кирпичной виллы, Ларс-Эрик Пальмгрен уже знал, что он не один и что уже слишком поздно предпринимать какие-то действия на сей счет.

Пожалуй, снег заглушил звук шагов.

Наверное, он сам потерял бдительность.

Десять лет назад это было в крови, он смог бы доложить о каждом транспортном средстве, попадавшемся ему на пути домой. Порой делал ненужные остановки, к собственному удивлению, начинал колесить по городу, постоянно проверяя в зеркало заднего вида, не висит ли какой-то автомобиль у него на хвосте слишком долго или не возвращается ли он с равными промежутками, хотя в принципе не должен.

Но это раньше. Сейчас он отвык от подобного и ехал прямой дорогой к себе, видел все происходящее вокруг, но ни на чем не заострял внимание, крутил руль, как на автопилоте, в то время как мыслями был рядом с Кристиной в Амстердаме, и в конце концов добрался домой и припарковался у входа, словно ничего необычного не произошло.

А всего-то требовалось подумать немного, и он бы знал, что это не так.

Сейчас он стоял, вставив ключ в патентованный замок перед собой.

А черная кожаная перчатка незнакомого мужчины лежала на его руке.

– Ларс-Эрик Пальмгрен, – сказал голос рядом с ним.

Это был не вопрос, а констатация факта. И Пальмгрен не ответил.

– А ты кто? – спросил он взамен.

– Мы можем поговорить внутри?

Опять на вопрос это было мало похоже.

Пальмгрен кивнул.

А потом молча открыл входную дверь, отключил сигнализацию на белом пластиковом пульте в коридоре и приготовился к худшему.

30

Пальмгрен включил точечные светильники на потолке, сначала в прихожей, потом на лестнице, ведущей в гостиную, и постоянно ждал протестов со стороны незнакомца.

Рано или поздно он должен был приказать Пальмгрену остановиться. Выключить свет, выбрать наименее открытую для взглядов с улицы комнату, остаться там, и заткнуться, и внимательно слушать. Но ничего подобного не происходило. Они спустились в гостиную, прошли по толстому ковру в мокрых он снега ботинках и встали каждый со своей стороны низкого мягкого дивана, а из покрывавших всю наружную стену окон открывался вид на залив и слабый свет от вилл Сальтшёбадена, расположенного за ним.

Ситуация выглядела странной, но сейчас Пальмгрен уже немного успокоился.

Для случая, когда ему пришлось оказаться с глазу на глаз с кем-то незнакомым, это было хорошее место.

Они стояли молча, двое мужчин, каждый в своем конце большой комнаты, и рождественские украшения отражались в стеклах вместе с ними самими, в то время как черная вода раскинулась невдалеке впереди.

Их было прекрасно видно снаружи, и они оба хорошо это понимали.

Конечно, вряд ли кто-то находился в заливе как раз сейчас. Вечером, почти зимой и в дьявольский холод, но Пальмгрен хотел создать впечатление, что их, возможно, видят, и, если незнакомец пришел нанести вред хозяину дома, ему следовало знать, что может найтись свидетель.

Мужчина понял намек. Покачал головой, прежде чем заговорил.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – сказал он.

– Ладно, – ответил Пальмгрен. – Меня это устраивает.

– И прошу прощения, если ты не сможешь позвонить со своего стационарного телефона сегодня вечером. Но это неофициальный визит.

Он кивнул в сторону потолка. Без всякой на то необходимости. Пальмгрен уже понял, что тот имеет в виду.

Значит, мужчина знал о камерах в его доме. И о том, что они подключены к серверу через телефонный кабель, и он уже отсоединил провода Пальмгрена в распределительном шкафу на улице, а при мысли о том, кто когда-то устанавливал его систему наблюдения, существовал только один способ, как он мог узнать.

– Военное ведомство? – спросил Пальмгрен, хотя это было очевидно.

– Как уже сказано, я здесь не по официальному заданию.

– Но ты же оттуда?

Он покачал головой снова. Явно не знал, с чего ему начать. Сам факт его пребывания здесь противоречил массе самых разных правил, и чем меньше он скажет, тем лучше для него. Ему не следовало влезать в это дело. И какая-то его часть по-прежнему сомневалась, правильно ли он поступает, но когда Кристина появилась в сюжете новостей, он уже не смог остаться в стороне.

Честно говоря, больше не знал, что правильно, а что нет.

– Я выполняю разные задания, – сообщил он. – И военное ведомство знает не обо всех из них.

Пальмгрен внимательно посмотрел на него. Странный ответ.

– И почему ты здесь?

– Я хочу, чтобы ты связался с ней. Ты должен вытащить ее оттуда.

– Кого?

– Не стоило отпускать ее в Амстердам.

Пальмгрен посмотрел на него. Кристина.

На какое-то мгновение все в комнате как бы окаменело, даже воздух, только мысли Пальмгрена находились в непрерывном движении, сейчас он пытался связать вместе известные ему детали, и незнакомец дал ему необходимое для этого время.

Когда Пальмгрен перевел дыхание, к его голосу вернулась уверенность.

– Ты звонил мне, – сказал он.

Мужчина ничего не ответил.

– Ты ведь позвонил и рассказал, что они украли Сару.

Это было утверждение, но оно тянуло за собой массу вопросов. А мужчина с другой стороны дивана не собирался отвечать ни на один из них.

И Пальмгрен, посмотрев на него, понял это.

– Ты не обнаружил ее отсутствие. Не так ли? Ни о какой инвентаризации не шло речи, ты сам отвез ее.

Снова тот же тон. Утверждение в форме вопроса, но все-таки утверждение. И мужчина ничего не подтвердил, но и не стал отрицать.

– Бывает такое, – сказал он. – Случается такое, когда ты не уверен больше.

– Не уверен в чем?

– В том, что делаешь.

Пальмгрен прищурился, глядя на него.

– Где Вильям Сандберг?

– Этого я не знаю.

– А что ты знаешь?

Мужчина колебался.

Он знал не все. Только фрагмент, лишь часть всего того неслыханного, о котором, казалось, всем было известно, но никто не осмеливался рассказать, и, даже если он не имел полной картинки, этого хватило, чтобы ужасно обеспокоить его.

Он слышал, как они говорили об Амстердаме.

О катастрофе и о письме, которое пришло.

И об Уоткинс.

И все обстояло плохо.

– Позвони ей, – сказал мужчина. – Позвони ей сейчас.

Лео Бьёрк вздрогнул, когда телефон Кристины зазвонил в его руке, посчитал сначала, что у него просто затряслось тело.

Он боялся. И не просто, а до смерти.

Все происходило среди ночи, в темноте, и начался ветер, и он понятия не имел, что у него страх высоты, пока не открыл дверь лестничной площадки. Но явно все так и обстояло, и сейчас он знал это почти наверняка. Крыша, на которой он стоял, находилась на высоте по крайней мере десятого этажа, и каждый раз, когда порывы ветра дергали его за одежду, казалось, колени сигнализируют всему телу, что они собираются согнуться в неправильном направлении исключительно в знак протеста. И когда телефон зазвонил, ему пришло в голову, что теперь это случится и все закончится для него. Он полетит к земле прямо на глазах полицейских, журналистов и зевак, толпившихся у ограждения на другой стороне улицы.

Он закрыл глаза. Чушь, ничего подобного. Он в состоянии стоять прямо, как если бы находился там внизу у Альберта или у Кристины, где там ее сейчас черт носит.

Сделал глубокий вдох.

Попытался погасить выброс адреналина в кровь и посмотрел на мобильник в своей руке. Тот звонил снова. И снова.

– Телефон Кристины Сандберг, – ответил он.

Человек на другом конце линии, похоже, был сильно взволнован. Даже не назвал себя.

– Я ищу Кристину, – сказал он. – Это важно.

– Я не могу, стою здесь, а она в другом месте, – пробубнил Лео и закрыл глаза от раздражения, во-первых, из-за собственной неспособности ответить связно, а во-вторых, по поводу всей ситуации и стресса из-за того, что, черт возьми, он ввязался в подобную историю.

«Поскольку ты журналист», – ответил Лео самому себе.

Он ведь был журналистом и по-настоящему, и сейчас находился на месте событий, и никого на всем свете не волновало, есть в данном случае на нем пиджак или нет.

– Меня зовут Ларс-Эрик Пальмгрен, – сообщил собеседник, словно это само по себе означало нечто неслыханное. – Где вы находитесь именно сейчас?

Лео огляделся. Существовал только один очевидный ответ, но он казался абсурдным для него самого, и он понимал, что мужчина в телефоне воспримет его точно так же.

– Я на крыше, – сообщил он.

– Где? На крыше где?

– В Амстердаме. Я не знаю где. Передо мной больница.

На другом конце линии воцарилась тишина. Очень неприятная сама по себе.

– Я хочу, чтобы вы убрались оттуда, – отчеканил Пальмгрен.

– Все огорожено, – сказал Лео. – Больница огорожена.

Сказал, просто констатируя факт.

Что-то происходило, и он очень хотел знать, о чем идет речь.

Внизу на улице стояли полицейские автомобили с включенными мигалками, какие-то микроавтобусы пытались подобраться ближе, но им преграждали путь, некоторые из них, насколько он мог видеть со своего места, имели параболические антенны на крыше и логотипы по бокам. Команда новостей.

А Кристина сама решала, где ей находиться. У нее хватало опыта, и она знала свое дело, заставила персонал расположенного поблизости мотеля впустить их сюда. А потом отдала ему свой телефон и приказала найти хорошее место.

– Я знаю, что все огорожено, – не сдавался Пальмгрен. – Вы должны убраться оттуда.

– Что происходит? – спросил Лео. – Я ничего не знаю.

По дыханию Пальмгрена в трубке он понял, что того одолевают сомнения.

Когда он заговорил, тишина показалось Лео благом по сравнению с его словами.

– Паническое решение. Вот что происходит. Чертово безумное паническое решение.

31

Сюзан Акерман сидела за рулем первой машины скорой помощи, которая достигла Слотерваартской больницы, на сто процентов убежденная, что произошло какое-то недоразумение.

Мужчина, лежавший в отсеке за ее спиной, выжил вопреки всему. Здание, где он работал, превратилось в гору обломков, когда в него врезалось крыло самолета, и сам он получил сильные ожоги и механические повреждения, но остался в живых, и она доставила его в ближайшую больницу. Он стал первым пострадавшим, привезенным сюда с места трагедии, а за ним должны были последовать другие, бог знает, как много, целый поток с травмами различной степени тяжести, которого могло хватить на всю ночь.

Но сейчас дорогу перед ней перекрывали ограждение и человек в военной форме.

И казалось просто невероятным, что ей надо объясняться.

– Все нормально. Я с авиакатастрофы.

У нее даже не возникло и толики сомнения. Военные находились здесь с целью облегчить спасательные работы, как раз ради них больницу и оцепили, чтобы любопытные и люди со всякой ерундой вроде простуды или заноз не проникали туда и не отвлекали персонал от важного дела.

Но военный лишь покачал головой.

Показал в другом направлении. Это означало «поворачивай». Выбери другую лечебницу. За ним вытянулся ряд военных машин, поставленных поперек дороги, блокировавших проезд, словно больница являлась маленькой банановой республикой, а ее «скорая» – отрядом повстанцев. И Сюзан Акерман объяснила все снова, но ответ оказался тем же самым.

Больница закрыта. Находится на карантине. Разворачивайся.

Только когда она развернула свой автомобиль, собираясь под звук сирены мчаться в сторону какого-нибудь подходящего медицинского учреждения в другой части города, до нее дошло, в чем, собственно, дело.

Террористы.

Сначала падает самолет, потом закрывается больница.

Амстердам подвергся террористической атаке.

Она сжала зубы. Постаралась не поддаваться страху. Это же была ее работа. Ей предстояла кошмарная ночь, а потом столь же кошмарный день, но она сама выбрала такую судьбу – спасать и сохранять чужие жизни, насколько удавалось, и ей следовало продолжать трудиться, пока будет хватать сил.

И в то время как медики делали свою работу за ее спиной, она прибавила газу и, проскакивая один красный светофор за другим, погнала машину по улицам, не зная, что человек на носилках позади нее умрет задолго до того, как они доберутся до места.

Если бы Сюзан Акерман имела доступ к какому-нибудь новостному каналу, она поняла бы, что не уникальна в своих выводах.

Мониторы, висевшие в ряд в синем зале парламента, по-прежнему были заняты новостями об оцепленной военными больнице в Амстердаме. Их сопровождали нечеткие картинки, сделанные с большого расстояния под различными углами, и почти абсолютно одинаковый устный или письменный текст.

Никто ничего не знал. Но это не играло роли.

С экрана на экран перекатывались подаваемые как новость измышления, зачастую в виде только бегущей строки снизу, сверху или поперек него, где не требовалось видеть никакого журналиста, ни светящееся на фоне ночного неба больничное здание: Больница по-прежнему на карантине, сообщалось в СМИ, а также, возможно, оцепление больничного здания связано с атакой террористов. Каждое предположение нагнетало напряжение, и никто не знал, что происходит, но все хотели стать первыми.

Полиция молчит о том, что угрожает больнице.

Пока еще ни одна из террористических группировок не выдвинула свои требования.

Франкен стоял посередине зала, изучал беззвучные комментарии, видел, как двигаются губы, и уже знал, о чем они говорят.

Амстердам подвергся атаке.

– Это хорошо, – сказал он.

Больше не произнес ни слова.

Но все вокруг него поняли.

Это было хорошо не в буквальном смысле, а с точки зрения самой ситуации, когда средства массовой информации сделали вывод, что целая страна, нет, пожалуй, хуже, весь мир, подвергся атаке со стороны некоей абсолютно бессовестной организации, готовой совершить нечто чудовищное.

При мысли о том, что скоро должно было случиться, лучшее объяснение вряд ли удалось бы придумать.

Когда Кристина Сандберг открыла дверь на лестничной площадке и вышла на крышу, казалось, она попала в другой, сотворенный по ее желанию мир.

И во второй раз за один и тот же день оказалась в родной стихии. В небе, создавая страшный шум, висели вертолеты новостных каналов, а все пространство внизу было освещено прожекторами телевизионщиков и мерцающими огнями машин спецтранспорта. А ветер, сразу заключивший ее в свои объятия, приглушал прочие звуки, в результате чего они вроде бы звучали дальше, чем на самом деле. И даже это дополнительно заводило Кристину и подстегивало ее желание действовать.

Она, собственно, не знала больше, чем кто-либо из всех других внизу, тех, кто стоял перед камерами и микрофонами и импровизировал на тему о чем-то неизвестном, но явно сенсационном, происходившем за спинами солдат. Однако у нее хватало материала поддерживать разговор, сколько потребуется. Отчасти благодаря персоналу отеля. Они видели, когда ставили ограждения, и даже представили ее двум своим гостям, которые находились здесь с целью навестить пациента. И по их словам, родственник позвонил им и рассказал, что он боится, что ему не разрешили покидать палату и что персонал не приходит по его звонку. И это произошло два часа назад, а сейчас он больше не отвечал по своему мобильному.

В общем, у нее было о чем говорить, а подойдя к Лео, стоявшему лицом к высокому, освещенному со всех сторон фасаду, она поняла, что вдобавок имеет фантастическую картинку.

Практикант не обманул ее ожидания. У них получилась хорошая команда. И она не забыла рассказать ему об этом.

Кристина подошла к краю крыши, повернулась к своему напарнику и подмигнула ему коротко.

– Ты готов?

А потом сунула наушник в ухо, точно как и ранее в тот же день, проигнорировала его попытки сказать ей что-то и внутренне приготовилась выйти в эфир.

Она была счастлива.

На самом деле.

И не знала о том, что такой же счастливой ей предстояло умереть.

Молодой пилот, которого никогда не звали иначе как Стоун не потому, что он носил такое имя, а из-за репутации крутого парня, выполнял обычный плановый полет на своем вооруженном ракетами F-16. Он находился довольно далеко над морем, когда получил задание по рации.

И оно оказалось настолько неожиданным и шокирующим, что он сначала не смог произнести ни звука. В результате командованию пришлось вызывать его снова с целью убедиться, что с аппаратурой связи все нормально и пилот принял и понял приказ.

Стоун ответил, что он не уверен, и ему повторили уже сказанное. И он долго молчал снова, а представитель командования знал почему.

И когда его голос опять зазвучал в эфире, в нем появились личные нотки, вряд ли допустимые по инструкциям, но они со всей ясностью показали, что его самого мучили те же мысли, прежде чем он «бросил в бой» своего подчиненного.

– Иногда, – сказал голос в наушниках, – с моралью все не так просто. Порой надо выполнять решения, которые ты не понимаешь. А если ты знаешь, что преступление в отношении незначительной группы людей станет спасением для очень многих, наверное, просто необходимо выполнить приказ.

Амстердам быстро приближался, пилот уже видел его, как скопление белых и желтых точек в темноте, но его по-прежнему одолевали сомнения.

Его душа кричала, что он не сделает этого.

И одновременно он знал, что должен сделать.

И в тот момент, когда точки превращались в жилые дома, и прочие здания, и в город, где он вырос и который любил, яростная битва развернулась у него в голове.

Больницу с гражданскими не взрывают.

Просто-напросто не делают этого.

Взгляд Вильяма скользил по стене из экранов с новостными каналами и интернет-страницами со всего мира, висевшими бок о бок и содержавшими одну и ту же новость, когда он внезапно вцепился глазами в один из них.

На какое-то мгновение у него стало легко на душе, он испытал странное приятное возбуждение, и вся страшная реальность вдруг перестала существовать, как бы ушла на второй план, подарив ему короткое мгновение покоя и счастья.

С одного из мониторов там впереди на него смотрела его бывшая жена.

Смотрела не только на него, но и в глаза сотням тысяч людей в Швеции и, пожалуй, в других местах, а точнее, только в объектив камеры. И что, черт побери, она делала там? Стояла одна на крыше, свет вертолетов, жужжавших на заднем плане, разрывал темноту у нее за спиной, а прямо напротив, между ней и черным небом, находился металлический куб из нежно-голубых светящихся окон, и не вызывало сомнения, на что она смотрит.

– У них прямой эфир? – спросил он, хотя прекрасно знал это.

Никто не ответил.

– Эти экраны… Все в прямом включении?

Коннорс первым сделал правильный вывод.

Увидел фамилию женщины в телевизионном сюжете шведской интернет-газеты. Естественно, речь могла идти о совпадении, но, судя по взгляду Сандберга, это было не так.

Он кивнул, спокойно, с тенью сожаления в глазах.

– Да, все вживую, – сказал он.

И Вильям кивнул.

Ничего не сказал.

Кристина Сандберг находилась в Амстердаме. И она стояла перед больницей, которую скоро должны были уничтожить, и он знал об этом, а она и понятия не имела.

Когда боевой самолет появился в первый раз, Альберт ван Дийк каким-то непостижимым образом понял, что должно произойти.

Он все еще сидел на водительском месте в арендованном Кристиной Сандберг автомобиле. В кепке ее ассистента, с поднятым к лицу воротником пальто. Надеясь, что это выглядит словно он замерз и никто не подумает, что данный господин опасается оказаться узнанным кем-то из сотен проходивших мимо полицейских, даже если и то и другое соответствовало истине.

Он не хотел сидеть здесь.

Они находились с внутренней стороны всех ограждений. Кристине Сандберг удалось заставить полицейских пропустить их, чтобы, как она утверждала, отнести сумку в отель, и рано или поздно стражей закона могло заинтересовать, почему ей понадобилось для этого так много времени, и тогда они могли постучать по стеклу и узнать его, и на этом бы все и закончилось.

Но у него не оставалось выбора. Ему некуда было деваться. И сейчас он сидел здесь и страстно желал, чтобы она и ее помощник быстрее закончили свои дела и вернулись, и тогда они смогли бы убраться восвояси.

Альберт просидел так четверть часа, пожалуй, двадцать минут, когда появился боевой самолет.

Он пролетел на огромной скорости вплотную над самыми крышами домов, неслышно, как тень, и только потом на смену ему пришел рев реактивных двигателей, исчезнувший вслед за бомбардировщиком в темноте.

Альберт сидел, обратив взгляд к окну, и пытался понять, что же, собственно, видел. Боевому самолету нечего было делать здесь. Один вертолет вполне мог контролировать всю прилежащую территорию, пешеходов и автомобили и даже, пожалуй, сумел бы разобраться с каким-то из других вертолетов из всех газет и телевидения, пытавшихся отслеживать происходящее.

Но F-16? Он был лишним здесь.

В то самое мгновение, когда эта мысль сформировалась у него в голове, он понял, что ошибается.

Одна работа имелась как раз для такого самолета.

Единственная.

Он резко выпрямился на сиденье, достал свой новый «левый» мобильник, порылся в карманах в поисках визитки Кристины Сандберг с номером ее телефона. Затем вышел из автомобиля, нашел взглядом крышу мотеля перед собой. Как раз сейчас не играло никакой роли, узнает его кто-нибудь или нет, если он не ошибся в своем предположении, ему требовалось предупредить их, что находиться там наверху опасно для жизни. А если бы полиция захотела забрать его, они могли сделать это потом.

Бомбардировщик.

Его мысль выглядела безумной.

С другой стороны, весь день получился безумным для него.

Он не нашел визитку, полез в другой карман, начал рыться дальше.

Спешил.

Ему казалось, что он уже слышит шум двигателей возвращавшегося самолета.

В Синем зале ратуши царил тихий хаос.

Мужчины в форме перебрасывались взглядами, прижимали к уху телефоны, чтобы слышать немного лучше, кто-то покинул комнату, в то время как кто-то другой появился, все охотились за одной и той же информацией.

Бомбардировщик пролетел над целью, но не выполнил работу.

Больница стояла на своем месте вопреки ожиданиям, и в комнате все задавались одними и теми же вопросами, не получая ответов. Что произошло? Технический сбой? Пилот отказался выполнить приказ? Что-то иное? Какой станет следующая мера и как быстро они сделают новую попытку?

Вильям наблюдал за суетой вокруг себя.

Он только сейчас понял, какой властью обладает Организация, в руках которой он находится, насколько тесно она связана со всеми странами мира, с их правительствами или, по крайней мере, военными структурами. Ведь понадобилось всего несколько часов, чтобы идентифицировать цель, принять решение и изыскать ресурсы для его выполнения.

При всей сложности возникшей проблемы.

Он обнаружил, что потеет. И так сильно сжал руки в кулаки, что почти не чувствовал пальцев, и тяжело дышал. У него создалось ощущение, словно кто-то посадил его на электрический стул и включил рубильник, но ничего не случилось, и сейчас они собирались повторить попытку.

На стене из экранов стояла его жена среди других репортеров.

Но ее картинка выглядела чуть лучше, чуть ближе, чуть четче.

Кристина Сандберг хотела быть лучшей. Сейчас ей это снова удалось.

И он боялся, что она вот-вот умрет.

– Коннорс, – позвал он.

Коннорс поднял на него глаза, не слышал, как Сандберг подошел. Он стоял с телефоном у уха и смотрел на экран ноутбука. И что бы Вильям ни хотел сказать, это вполне могло подождать.

Но Сандберг, судя по его взгляду, не собирался отступать.

– Я никогда больше не попрошу тебя ни о чем, – сказал он. – Но окажи мне услугу.

– Сандберг? Не тот случай…

– Но моя жена там, – сказал он и показал на мониторы, как бы в попытке доказать то, что в принципе не требовалось доказывать. – Это единственная возможность для меня.

– Слишком поздно останавливать все, – ответил Коннорс.

– Она не имеет к этому никакого отношения. И стоит на чертовой крыше. Сколько метров отделяет ее оттуда? Пятьдесят? Еще меньше? Взрывная волна, черт побери, Коннорс, прикажи ей спуститься, пусть она будет в безопасности, она же невиновна…

Коннорс перебил его настолько громким голосом, что сам удивился:

– Есть только невиновные люди.

Все в зале замерли, следили за их дискуссией, заполняя для себя неприятную паузу в ожидании того, когда продолжится настоящее представление.

Коннорс понизил голос снова. Но в его глазах остались отчаяние и неуверенность, ничто из этого не являлось частью плана А, они так дьявольски долго спускались вниз по алфавиту, что он уже забыл, о каком по счету варианте теперь шла речь. Он только знал, что сначала у него имелась куча фишек и взяток, вполне реальных на вид, а сейчас деньги закончились, и они пошли ва-банк без шанса на победу. Он же сам сочинил данный сценарий. Абсолютно не веря, что они окажутся в такой ситуации.

– Никто не имеет никакого отношения к этому делу, – сказал он. – Никто из всех там, в здании, никто из тех, кто находился в рейсе 261 или на земле, где он упал. И никто из всех миллионов, кто подхватит страшную заразу и понесет ее дальше, как распространяются круги по воде, пока уже не останется никого ей на поживу. Если мы не остановим ее, сколь бы бесчеловечно и дьявольски это ни выглядело.

Спокойствие вернулось к нему сейчас. Но оно было с привкусом скорби, и он искал глаза Вильяма и взглядом молил о понимании, не мог приказывать и брать командование на себя, и быть один во всем этом аду. Пойми меня. Больше ничего он не хотел сказать. Пойми и прости.

– Я не могу ничего сделать, Сандберг, – сказал он.

– Ты можешь дать мне мой мобильный телефон.

Вильяму казалось, он произнес это спокойно и деловито, но, судя по тишине вокруг него, прорычал.

И поскольку его не одернули резко, посчитал, что у него есть шанс и немного времени, секунды, пожалуй, даже меньше, но возникла брешь, и требовалось спешить, если он хотел использовать ее.

– У тебя мой телефон, – сказал он, ставя ударение на каждом слове и усиливая их своим страхом, злостью и готовностью устроить черт знает что, если Коннорс не пойдет ему навстречу.

И Вильям посмотрел ему в глаза.

– Он где-то у тебя. И ты можешь дать его мне. Ты можешь сделать это сейчас.

Лео Бьёрк был настолько увлечен работой, что вздрогнул от испуга.

Секунду назад он смотрел на Кристину, видел, как она шевелит губами, не слыша ее голос на фоне шума ветра, вертолетов и машин на улицах внизу, и старался держать ее в кадре, причем так, чтобы больница виднелась на заднем плане.

И вдруг перед ним появился Вильям Сандберг.

Он стоял улыбающийся и загорелый в косых лучах солнца точно там, откуда сейчас исчезла Кристина. На фоне светло-голубого неба, и это настолько контрастировало с окружающей действительностью, что Лео сначала не понял, что же он видит.

Входящий звонок.

Вильям Сандберг.

И впервые он услышал голос Кристины сквозь шум.

– Лео, черт возьми. В чем дело?

Он поднял взгляд от экрана мобильного телефона, увидел, как она сильнее прижимает к уху наушник, чтобы лучше слышать. Кто-то из редакции общался с ней.

– Они говорят, мы исчезли!

– Это он! Вильям!

Сначала она не поняла, что он сказал.

Была погружена в собственные мысли, слышала, как каждое ее предложение плавно перетекало в следующее, поймала кураж, и у нее все шло как по маслу, и вдруг крики из Стокгольма прямо ей в ухо. Ее нет в кадре.

И это, естественно, никуда не годилось, она как раз собиралась выдать замечательную формулировку о страхе и неизвестности, а сейчас Лео стоял напротив и орал ей имя ее бывшего мужа.

Он повернул телефон.

И Кристина поняла.

Сейчас звонит он, этот дьявол. Сейчас.

И одна ее половина хотела ответить. Это же из-за него она оказалась здесь. Но другая знала, что она не может, во всяком случае в данный момент, когда в одно ее ухо орали из редакции, а другое заполнял шум ветра и всего происходящего вокруг, увлекая все мысли в другую сторону.

Ей пришлось принимать решение.

И она уже знала, каким оно будет.

– Он может позвонить снова, – попыталась она докричаться до Лео.

– Это Вильям! – крикнул он в ответ.

– Если он жив, он сможет позвонить снова.

Кристина сделала шаг к своему помощнику, вырвала у него мобильник, прервала разговор и привычными пальцами пробежалась по меню.

Ей понадобились секунды, чтобы переключиться в режим встречи и направить все входящие звонки в голосовой почтовый ящик, и, когда Лео получил телефон назад, камера уже работала, а Кристина попятилась на прежнее место, придерживая гарнитуру с микрофоном у рта.

– Был сбой. Но мы возвращаемся!

Голос Кристины Сандберг говорил прямо сквозь время, из того прошлого, когда все было как обычно, и весь шумовой фон состоял исключительно из жужжания офисного оборудования, телефонных звонков и прочих звуков, характерных для работы редакции.

Она рассказала деловито, кто она, и сообщила, что сейчас не может говорить, и Вильям подождал сигнала, прежде чем оставил сообщение.

– Спускайся с крыши, ты в опасности, – сказал он. – Позвони мне. Я чувствую себя хорошо.

Потом отключился и позвонил еще раз. Не собирался сдаваться так легко. Прошло несколько гудков, а потом автоответчик заработал снова, и он понял, что телефон отключен и что она, возможно, сделала это намеренно.

Зеленая трубка. Секунда тишины.

А потом опять зазвучало приветствие автоответчика, зачитанное ее голосом.

Затем тот же сигнал. Вильям разочарованно закрыл глаза и отключился.

Она была недоступна.

Работала и не хотела, чтобы ее беспокоили чертовы людишки, отключающие свои мобильники, и в то самое мгновение он увидел ее снова.

Жанин как раз накрыла ладонью руку Вильяма с целью привлечь его внимание, но он увидел это одновременно с ней. На одном из экранов перед ними квадрат позади текста совсем недавно был черным, а теперь телевизионная картинка появилась на нем опять. И Кристина стояла там с таким же серьезным и профессиональным взглядом, как и раньше, смотря в глаза ему и всем другим, словно она и не исчезала, даже не заметила, что он звонил. В самом центре событий, где, как он знал, она и хотела бы находиться.

Он видел ее.

А она его нет.

И он больше ничего не мог сделать.

Он даже не повернулся, когда одетый в военную форму мужчина шагнул в зал из вестибюля, встал по другую сторону от всех синих стульев и кашлянул, смотря на Франкена.

– Он в зоне, – сообщил военный.

– Инструкции те же, – сказал Франкен.

Мужчина кивнул и удалился, а все другие оставались на своих местах.

Приклеив глаза к экрану.

К Амстердаму перед ними.

Их было двадцать человек в комнате, и все затаили дыхание.

Альберт наконец нашел визитную карточку, набрал номер дрожащими пальцами, надеялся, что он ошибся и звук приближавшегося самолета вовсе не является предвестником беды.

Как только Кристина ответила, попытался перебить ее, но она говорила дальше не слушая, в заранее записанном варианте на языке, который он не понимал.

Черт побери.

И тогда он опустил телефон, закричал ее имя прямо в ночь, прекрасно осознавая, что она не услышит. Но какой у него оставался выбор?

Ничего больше он ведь не мог сделать.

А потом поднял глаза к небу, искал самолет и ждал.

* * *

В ратуше время, казалось, жило по своим законам, а секунды не могли решить, приравниваются они к мгновениям или к вечности.

И с одной стороны, неудержимо двигались вперед.

А с другой – были настолько насыщены яркими деталями, отражавшимися в мозгу со всей резкостью, что вроде бы медленно парили вокруг них, как в невесомости.

Коннорс не спускал глаз с Вильяма.

Вильям с Кристины.

А все с экранов.

Секунды приходили и уходили, и каждая представлялась последней перед тем неизбежным, что должно было случиться, не сейчас, но… Пожалуй, сейчас, или сейчас, или сейчас…

Как раз когда Вильям позволил себе перевести дух, поскольку чисто физиологическая потребность в кислороде настойчиво заставляла его сделать это, и с надеждой подумать, что пилот, пожалуй, просто пройдет мимо цели снова, возможно решив не подчиниться приказу, роковое мгновение наступило.

Он увидел, как большое здание за спиной Кристины завибрировало и на долю секунды вспыхнуло белым огнем. И прежде чем он успел понять, что это всего лишь миллиарды крошечных осколков от разлетевшихся повсюду стекол, они уже упали вдоль фасада, а поскольку свет внутри погас, на месте окон остались только черные дыры.

Первой пришла ударная волна и унесла их с собой.

Кристина инстинктивно пригнулась перед камерой, повернулась с целью посмотреть, что, черт возьми, происходит, и Лео видел, как у нее за спиной больница поменяла облик снова, когда пламя от взорвавшейся где-то внутри ракеты вырвалось наружу со всех сторон через образовавшиеся пустоты и, охватив все этажи, спрятало здание за золотистой стеной огня.

Когда Кристина опять повернулась к камере, она прежде всего посмотрела на Лео.

А с другой стороны Европейского континента стоял Вильям и смотрел в глаза своей собственной жене, и внезапно нашлась масса всего, что он хотел бы ей сказать.

И ничего из этого она не имела ни единого шанса услышать.

Не будь взгляд Лео настолько сосредоточен на дисплее, находившемся перед ним, он, пожалуй, увидел бы все вовремя.

Сейчас это стало для него такой же неожиданностью, как и для нее. Хотя, даже если бы он успел сказать что-то, крикнул бы и бросился к ней, подобное уже не сыграло бы никакой роли.

Было слишком поздно.

Легкий вертолет барражировал вокруг больницы в охоте за лучшими кадрами, точно как и они сами, забравшись на крышу отеля. И находившийся в нем фотограф распластался на плексигласовых стеклах, нацелив камеру на здание в надежде зафиксировать хоть что-то из происходившего внутри, о чем бы ни шла речь. Но там все как вымерло. Никто не шевелился, не ходил по коридорам, ни одна тень не изменялась, ни в одном из окон, ни на каком этаже, с какой стороны ни посмотри.

Вероятно, всех заперли в одной части больницы.

Или распространявшиеся на улице слухи, согласно которым все в здании были мертвы, соответствуют истине. Это объясняло, почему никто не отвечал по своим телефонам. Ни пациенты, ни персонал, ни люди, пришедшие навестить своих друзей и близких.

Фотограф приказал пилоту подлететь как можно ближе. Он хотел попытаться с помощью своего объектива заглянуть дальше в комнаты, и, если бы только нашлось что-то подтверждавшее или опровергавшее любые измышления, его снимок разошелся бы по всему миру. И он обшаривал фасад своей камерой, в то время как вертолет долго-долго висел перед ним, как насекомое в охоте за последним живым цветком.

А потом все резко изменилось. И в то самое мгновение, как окна превратились в молоко, досталось и фотографу.

Ударная волна сбросила его на пол, и он, хватаясь за сиденье, за ручку, все, попадавшееся под руку, пытался выпрямиться, и, когда ему наконец это удалось, заметил, что над ним стекло и под ним тоже, и понял, что они летели, завалившись на бок винтом вперед, и уже почти не осталось надежды на спасение.

Они находились низко. Сбоку от него лопасти вертикально разрезали воздух, и вертолет начал вращаться вокруг своей оси, и он видел, как пилот борется с ручкой управления с другой стороны от спинки его кресла, и мир вращался вокруг них с огромной скоростью, а потом здание отеля выросло перед ним, и он закрыл глаза.

Его последней мыслью стало, что если они будут лететь также дальше, то заденут стоявшую на крыше женщину.

Подняв глаза от дисплея, Лео увидел страшную картинку, и тогда, пожалуй, еще несколько секунд у него теплилась надежда, что это страшный сон, не имеющий ничего общего с реальностью.

Словно какая-то его часть думала, что, пожалуй, есть некая разница, искажение перспективы, пожалуй, обман зрения, из-за чего все выглядит так, хотя на самом деле все было иначе.

Перед ним висела дымка из каменной и бетонной пыли, вероятно отчасти появившаяся от сгоревшего топлива, а выступ, где еще недавно стояла Кристина, уже не был таковым больше, а стал дырой.

Прочный бетонный пол исчез. Взамен труб, антенн и кондиционеров он видел впереди и внизу огромную зияющую рану в углу здания, словно кто-то откусил его кусок именно там, где Кристина стояла и разговаривала со всем миром.

Вертолет так и продолжал лететь на боку.

Он врезался в дом, и все исчезло – утонуло в дыму и граде мелких камней, он должен был умереть, но этого не случилось.

И теперь Лео стоял на крыше один.

Ветер раздувал его одежду и волосы, он слышал шум, сирены и рев моторов, видел огонь, но все на расстоянии. Он стоял здесь, и никто не смотрел на него и не догадывался, что он выжил. Это никого и не интересовало.

Он стоял так.

Неподвижно.

Не представлял, как долго.

Потом наконец выключил телефон.

Когда картинка с камеры Лео исчезла с экрана в большой аудитории, точно так же, как с мониторов на сотнях тысяч письменных столов в Швеции и Скандинавии и, возможно, в несчетном количестве других мест, остальные экраны вокруг продолжали заполнять новые кадры от иных поставщиков новостей.

Здание отеля потеряло большую часть угла. Стены и окна там исчезли, и на всем расстоянии от крыши и вниз в воздухе парили бумаги, обрывки ткани и остатки строительных материалов и падали на землю туда, где остатки вертолета сейчас пожирали большие языки пламени.

Возбужденные голоса перебивали друг друга, напечатанные заглавными буквами текстовые сообщения кричали о том, что Слотерваартскую больницу взорвал свой же самолет, или, пожалуй, его раньше захватили террористы с целью осуществить задуманное. Догадкам не было предела, а на месте событий царил хаос, и, прижимая к ушам наушники, люди в панике рассказывали то, чего они не знали.

Никто не смотрел на одинокого молодого человека на крыше.

Никто не говорил о женщине, стоявшей на выступе, который снес вертолет.

Только здесь в комнате с синими стульями все прекрасно представляли, о чем идет речь.

А Жанин наконец повернулась, посмотрела в сторону Вильяма, чтобы проверить, как он себя чувствует.

Но Вильяма Сандберга больше не было в комнате.

32

Они нашли Сандберга в его собственной рабочей комнате.

Искали по всему замку, в капелле, на террасе. Призвали на помощь Эвелин Кейс, заставили ее проверить по спискам, посмотреть, где отметился его ключ и куда Вильям держал путь.

Он ведь пытался покончить с собой и раньше.

Терраса находилась на высоте по меньшей мере тридцати метров, а внизу был горный склон. И помимо всех уступов и маленьких балконов имелись еще окна в башне, а также в капелле, и для того, кто не хотел жить больше, не составило бы труда реализовать свой замысел.

Когда Кейс вернулась с сообщением, где он, все сначала подумали, что он выбрал какой-то иной способ, и Жанин поспешила по коридорам и по лестницам, как множество раз ранее, но сейчас боясь за чужую жизнь, а не за свою собственную.

И добралась чуть раньше Коннорса.

И они бросились к его двери, думали, заперта, но она открылась и впустила их внутрь, и они явно напрасно беспокоились.

Вильям находился там, с пустым взглядом, держа на ладони открытый блокнот, в то время как его глаза странствовали по стенам, а ручка в другой руке была готова записать его мысли, если только он придет к чему-то дельному, несмотря на свое душевное состояние.

Он даже не услышал, как они вошли.

Смотрел на цифры, пытаясь понять что-то, но все его усилия не приносили успеха. Казалось, из-за каждой новой мысли, пришедшей ему в голову, он забывал две другие, и все его старания добиться большего приводили лишь к худшему результату.

Она погибла.

Он видел ее смерть.

Вильям знал, что она являлась лишь одной из тысячи уже умерших и еще многих, которым предстояло последовать за ними, но, как ни пытался охватить взглядом нечто большее, все равно видел только ее.

Речь шла о тысячах. И только сначала.

И он заставлял себя справиться с паникой, существовало ведь какое-то решение, ключ. Само собой, как же иначе. И он наверняка прятался среди всех цифр, находившихся перед ним, и ему требовалось найти его, пока не станет слишком поздно, и сейчас он знал, что это означает. Но в ушах отдавались удары его сердца, заглушая все мысли, и он заставил себя закрыть глаза.

Целостность.

Об этом говорила Жанин. Целостность.

Именно ее ему по-прежнему не хватало.

Другие отбирали последовательности, украшавшие стену перед ним, сами решали, какие из них важные, или центральные, или неопасные, на предмет показать ему.

Сейчас его волновало то, что стояло в промежутках. Материалы, отсутствовавшие у него. Какие-то цифры находились ведь между группами, висевшими здесь, до и после них, в тех частях ДНК, которые, по их мнению, не принадлежали шифру. Откуда им было знать, а вдруг ключ именно там?

Каких последовательностей у него не хватало?

Какие предсказания они сохранили для себя?

Почему из всех длинных цепочек человеческого генома он получил только эти?

Он зашел так далеко в своих мыслях, когда кто-то взял его за руку.

Это была Жанин.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Ужасно глупый вопрос, это знали они оба, но за ним скрывалось нечто иное. Ее беспокойство. Она же понимала, каково ему сейчас, и ему это было приятно. И он кивнул в ответ.

На шаг позади нее стоял Коннорс.

– Нам ужасно, ужасно жаль, – сказал он.

– Жаль чего? Того, что вы убили мою жену? Или того, что взорвали больницу, полную людей?

Вильям произнес это с ледяным взглядом.

Коннорс сумел бы ответить, но в результате не стало бы лучше.

«Мы убили твою жену, – мог бы он сказать. – Но в больнице тогда уже больше не оставалось живых».

Однако предпочел промолчать.

– Что происходит? – спросил Вильям.

– Ты же сам знаешь, – ответил Коннорс и покачал головой.

– Ты прав, и я переформулирую вопрос. Когда мы узнаем все?

– Мне жаль, – сказал Коннорс. – Но вы знаете все то, что известно нам.

Вильям сжал зубы, отвернул в сторону голову не потому, что устыдился своего недоверия к генералу, а скорее с целью собраться с силами, перевести дыхание и продолжить еще в более резком тоне и с более суровым взглядом.

Коннорс увидел это и опередил его:

– Именно такого мгновения мы боялись. И пожалуй, могли бы рассказать раньше, наверное, должны были сделать это. Но мы выбрали…

Он сомневался, прежде чем продолжил, все ведь по воле Франкена, а не его собственной, но он был столь же виновен сам, и не стоило притворяться.

– … ради вас, ради вашей собственной…

Нет. Он поменял формулировку.

– Есть знания, не предназначенные для нас. И очень трудно жить с такой ношей…

Шум сметенных с большого письменного стола предметов заставил его замолчать столь эффектно, как и задумал Вильям.

– Черт побери, – заорал он.

Бумаги, папки и ручки разлетались по старинному каменному полу. Он словно проснулся где-то в глубине души, как будто вся его злоба вырвалась наружу, и адреналин смог выполнить нечто целенаправленное вместо того, чтобы просто блуждать по сосудам и напрасно растрачивать свои силы. Воцарилась тишина. Тишина, наполненная ожиданием. И Вильям сделал глубокий вдох, он смотрел на Коннорса, не сводя с него глаз, подобно родителю, призывающему к послушанию ребенка.

А потом он заговорил спокойно и деловито, но довольно резко и с ударением на каждой гласной.

– Вы же знали, что нас ждет, – произнес он обвиняющим тоном. – Знали, что трагедия стоит за углом, видели по всем признакам ее приближение и забрали меня сюда. Надеялись, что я найду решение для вас. Я ошибаюсь?

Коннорс не понимал точно, куда он клонит.

Ответил осторожно. Как можно спокойнее.

– Мы изо всех сил старались избежать такого развития событий.

Вот как, говорили глаза Вильяма.

– Объясни тогда мне, – сказал он, вплотную приблизившись к Коннорсу, чтобы тот мог почувствовать его теплое дыхание на своем лице. – Объясни мне, как я, черт возьми, смог бы разобраться с твоим шифром, вычислить ключ, в основе которого лежит все содержание, переплетающееся неизвестно каким образом, как я сумел бы сделать это, имея только отдельные части? Как?

Ответом ему стала тишина.

– Если это все, что у меня есть, как мне тогда найти структуру?

По-прежнему ничего в ответ.

Вильям подошел к стене, положил руку на одну из бумаг со стихами, теми самыми, которую Жанин перевела как чуму, почти самую крайнюю справа. И показал на угол. Угол, где стена заканчивалась.

Спросил, делая ударение на каждом слове:

– Что. Произойдет. Потом?

Прошло две секунды.

И Вильям, собственно, был готов ко всем возможным ответам.

Кроме одного.

Когда Коннорс наконец заговорил, казалось, мозг отказывается воспринимать его слова. Вильям слушал, но не понимал суть, и в комнате стало очень тихо. Он знал, что должен как-то отреагировать, но если он действительно услышал все правильно, это в принципе не играло роли.

Хотя, возможно, его подвел слух.

Может, все дело в этом.

– Извини, – сказал Вильям наконец. – Извини, повтори, пожалуйста.

И Коннорс сказал это снова.

– Ничего, – произнес он медленно. – Ничего не случится потом.

Пауза.

Он покачал головой.

– Ты получил все имеющиеся шифрованные сообщения.

Так он сказал.

Не сводил глаз с Вильяма, ждал, когда смысл его слов дойдет до него.

А потом это произошло.

Во всяком случае, если судить по осанке, взгляду, по тому, как обмякли плечи. И Вильям потянулся, словно ему не хватало воздуха, но он не смог получить его, посмотрел на Коннорса, в то время как его тело дрожало от недоверия и страха и от понимания того, что ему сказали все совершенно серьезно, пусть это и выглядело полностью невозможным.

– Ты лжешь, – сказал Вильям.

– Хотел бы я, чтобы это было так, – ответил Коннорс.

Жанин подошла на шаг ближе, словно легче все понять, если расстояние уменьшится.

Теперь они знали это все вместе. То, что другие старательно скрывали от них. Сейчас они знали, что ни о какой ошибке нет и речи.

И все равно им требовалось сказать это для полной уверенности.

И первой заговорила Жанин.

– Что касается чумы, она уже пришла, – просто сказала она. Не показав ни на стену, ни на лист бумаги почти в самом конце справа всех предсказаний. В этом не было необходимости, все знали, о чем идет речь.

Вильям переводил взгляд с одного на другого, он понимал, что они знали ответ на логично вытекающий следующий вопрос, который он не хотел задавать, поскольку угадал ответ, но все равно он висел в воздухе, и его требовалось произнести вслух.

– И что будет потом? – спросил он.

Жанин посмотрела на Коннорса.

Словно в надежде, что у него есть более хороший ответ, чем у нее, и она ошибается. Но он только кивнул, как бы подтверждая ее правоту.

И Жанин отвела глаза.

– Потом остается лишь одно предсказание.

Так сказала она и отпустила взгляд странствовать по комнате, по каменным стенам, конторским принадлежностям, валявшимся на полу. Словно вещи вокруг нее приобрели какую-то ценность, словно она хотела сохранить их для себя и не потерять. Знала, что ей надо говорить, но предпочитала сделать это только в том случае, когда кто-нибудь вынудит ее правильным вопросом.

Он пришел от Вильяма:

– Что оно гласит?

Она не осмелилась встретиться с ним взглядом.

Смотрела в сторону от него, рядом с ним, пыталась отыскать глазами какой-то предмет с целью сосредоточиться на нем, словно это освободило бы ее от необходимости поделиться тем, что ей известно.

Но ничего такого не находилось.

И она посмотрела на Вильяма снова и произнесла еле слышно:

– Огонь. Адский огонь, который положит всему конец.

Никто из них не произнес больше ни звука. Прошли минуты в тишине, прежде чем Коннорс развернулся и вышел из комнаты. Он не мог помочь им позаботиться о том, что они теперь знали. Какой от него здесь был толк, когда он не мог разобраться с этим сам?

Жанин сделала шаг к Вильяму.

Ничего не сказала, но он все равно кивнул.

Держал ее. Долго.

Обнимал, как хотел бы обнимать свою дочь.

Менее двух недель назад он сам пытался лишить себя жизни.

Теперь все выглядело так, что скоро никому не понадобится делать этого.

Часть третья

Нулевой сценарий

Нельзя быть готовым ко всему заранее.

А как же иначе?

Когда ты не знаешь, что тебя ждет?

Никто не знает будущего. Даже время.

Даже оно понятия не имеет, внезапно просто приходит, и что-то случается, а ты оказываешься перед фактом и пытаешься всю жизнь понять почему, но не можешь. Почему со мной? Почему сейчас?

Потому что как ведь ты можешь понять?

Нет же никаких правил.

Нельзя сказать, что случится в следующий момент. Ну, приедет грузовик слева, вот и все, а дальнейшее и представить трудно, и никто не может знать заранее.

И приготовиться тоже.

Сейчас они говорят, что я не прав.

Что время знает, куда оно движется.

И есть отмеченная вехами дорога.

И даже если это правда, подобное ведь ничего не меняет.

Вечер, среда, двадцать шестое ноября. Если верить им, миру приходит конец. А я по-прежнему не готов.

33

Церемония состоялась в капелле и закончилась менее чем через четыре минуты.

Гроб заменял мешок с молнией, венки – полки из нержавеющей стали, а в качестве самых близких выступали Коннорс, Вильям и еще несколько мужчин в военной форме, которые, естественно, имели свои имена и все прочее, как у нормальных людей, но казались неодушевленными машинами, если смотреть на них со стороны.

И Жанин. Она стояла очень близко к стеклу и даже, несмотря на его толщину, могла чувствовать тепло от огня. Смотрела на мешок, который мог содержать что угодно, но не сейчас. И единственная из всех плакала.

С другой стороны окна было ужасно жарко, там за стеной находился небольшой приватный крематорий, и языки пламени освещали все пространство за стеклом и серьезные лица снаружи, с нетерпением ожидавшие, когда же все закончится. А голос Франкена звучал не умолкая, произнося все обязательное в таких случаях, не в силу желания, просто это входило в его обязанности.

Когда же у него закончились слова, за дело взялся механический подъемник и, наклонив длинный желоб, опрокинул саван с Дженифер Уоткинс на ролики, и они, вращаясь, медленно повлекли ее навстречу голубому огню. А когда мешок достиг своей цели, прошли лишь секунды, прежде чем все запылало.

И тогда пространство внутри засверкало разными цветами в такт с тем, как самые разные химические элементы оказывались во власти высокой температуры, испарялись и исчезали.

Потом дверца за ней закрылась.

И когда несколько часов спустя собрали пепел, уже больше ничего не осталось от Дженифер Уоткинс и вируса, который она носила в себе. И теперь встал вопрос о том, чего им ждать в ближайшем будущем.

– Если нам повезло, – сказал Коннорс и сделал паузу.

Он всегда в такой манере начинал встречу.

Стоял молча далеко впереди в Синем зале ратуши и смотрел на сидевших за большим круглым столом мужчин в военной форме. Перед каждым из них лежали ручка и блокнот и стояли бутылки с минеральной водой, словно речь шла о самой обычной выездной конференции.

Но это было не так.

Не прошло еще и часа с тех пор, как они попрощались с Уоткинс. Менее суток назад самолет превратил часть большого города в руины и выжженное поле, и воспоминание о больнице, которую они сами взорвали, еще нестерпимо давило на них и мешало думать трезво.

И никто не верил ему.

Никто не верил, что им повезло.

И он знал это, уже когда говорил, закрыл глаза, прежде чем продолжил, но взял старт снова и повторился. В его работу входило быть оптимистом.

– Если нам повезло, – сказал Коннорс снова, – то мы увидели конец эпидемии.

Никаких комментариев. Только молчаливый скепсис, пронизывавший всю атмосферу в зале, подобно присутствию учителя на письменной контрольной работе, который ничем не выражает себя, но все знают, что он здесь.

– Мужчину, сбежавшего от нас, взяли в Берлине чуть более пяти суток назад, и, насколько мы поняли, нет никаких данных, указывающих на его контакты с кем-то, помимо Николая Рихтера. По крайней мере, после того, как он приобрел способность заражать других. То, чем он занимался ранее, не столь важно.

На экранах за его спиной висел мир в виде одной гигантской карты, охватившей все ряды мониторов, некоей электронной мозаики, сейчас соединенной в единую картинку. И, манипулируя с компьютером, стоявшим на столе перед ним, он сделал из нее карту Европы и иллюстрировал с ее помощью то, что говорил.

– С Рихтером ситуация ухудшилась, – продолжил Коннорс и показал рукой. – Он погиб в крупной аварии в Бадхуведорпе, но это не помешало ему распространить заразу далее. Нам известно, что она появилась в Слотерваартской больнице вместе с врачом, констатировавшим его смерть. И насколько мы знаем, пилот рейса 261 оказался участником той же аварии, и тот же эскулап обследовал его на месте, оттуда и приехал к себе в лазарет. – Он вздохнул. – И именно здесь нам повезло. А удача нам нужна.

Никаких возражений.

Тишина в комнате.

– Если нам повезло, – сказал он снова, – то мы знаем обо всех заболевших. Но если нет?

Он окинул взглядом присутствующих.

И на мгновение почувствовал себя глупо.

В зале сидели люди, знавшие больше его, биологи, врачи, ученые, и сейчас он рассказывал их собственные данные им самим. Естественно, в итоговом и комбинированном варианте, с целью познакомить каждого с чужой для него областью, но все равно не мог избавиться от ощущения, что все вместе здесь знали больше его, и на секунду он снова стал ребенком. В первый раз за десятилетия как бы опять оказался в Англии в городе, где пахло углем, где он был маленьким, а все другие вроде бы превосходили его умом. Но за кого, черт побери, он, собственно, себя принимал.

Это ощущение появилось и исчезло менее чем за долю секунды. Однако вывело его из равновесия, заставило помедлить с продолжением чуть более, чем он думал. И ему понадобилось возвращать себя к действительности, напоминать себе, кем он был и что как раз сейчас никто здесь, кроме него самого, не сомневался в его способностях и умении делать свое дело.

Он повернулся вполоборота к экранам, к цифрам, которые появлялись по мере того, как он говорил.

– Как известно, данный вирус пока плохо исследован. Прежде всего, поскольку он существует не особенно долго. И точно как предыдущие поколения, он должен был оставаться здесь под наблюдением и исчезнуть, как только мы убедимся, что он не работает. Сейчас мы не успели с этим.

Он посмотрел на всю группу.

Мы не успели.

Три простых слова. И все знали, о чем идет речь. Они потерпели неудачу, все правила и предписания оказались недостаточными, и теперь было слишком поздно, ситуация вышла из-под контроля.

Никто ничего не сказал.

Просто нечего было говорить.

А компьютер вывел на экран новые таблицы, и Коннорс показывал и объяснял нейтральным и деловым тоном, от чего не становилось лучше.

В самом конце зала сидели Вильям и Жанин.

Молча, как все другие в выгнутых дугой рядах перед ними. Слушали Коннорса и все слова, звучавшие у карты, термины, которые они узнавали, непонятые для них цифры, пугающие их все равно. Репродуктивная способность и заболеваемость и патогенез, и везде они считались высокими и заставляли понимающих людей качать головами.

– Мы называем данный вирус поколением семь, – сказал он. – Он распространяется воздушно-капельным путем, а значит, только на небольшое расстояние от своего носителя. Что говорит в нашу пользу. Но между тем мы не видели ни одного случая выздоровления, болезнь всегда развивалась и приводила к летальному исходу. Это говорит против нас.

Новые строчки на экранах. Новые цифры.

– С момента заражения до появления первых признаков заболевания проходит четверо суток. Пожалуй, в зависимости от человека. Опять же мы не знаем. Однако нам известно, что, когда механизм запускается, все идет быстро. Я думаю, нет необходимости рассказывать здесь, как это выглядит.

Ни у кого не нашлось возражений. Все знали. Слишком хорошо знали.

И Коннорс снова вернулся к общей картине.

К вариантам развития событий.

К квинтэссенции того, что он собирался рассказать, к беспокоившему его больше всего.

Мановением руки он убрал таблицы с экранов, и перед ними снова появилась Европа, Амстердам и Берлин посередине, Средиземное море на юге и полярный круг на севере.

– Если нам повезло, эпидемия закончилась. Но…

Его пальцы коснулись компьютера. Одно движение по сенсорному экрану.

Над Амстердамом появилась точка.

Маленькая, одинокая, резко контрастировавшая с остальным на карте.

– А если есть еще кто-то, кого мы не знаем? Человек, находившийся на автостраде, или встречавшийся с кем-то в больнице и успевший уйти оттуда, или столкнувшийся с капитаном Адамом Рибеком в Схипхоле?

Пауза. А потом то, что он не хотел говорить.

– И он успеет заразить десять других, прежде чем умрет? А те в свою очередь еще по десятку?

Карта. Маленькие точки. Рука Коннорса снова и снова возвращалась к компьютеру и заставляла эти точки расти, и их становилось все больше, они расходились все дальше от Амстердама и появлялись в новых местах по мере того, как компьютер моделировал ситуацию с людьми, которые путешествовали и покидали опасные города, и искали защиты, и способствовали возникновению паники, и заражали новых людей вместо того, чтобы сделать нечто лучшее.

И все это не было ни для кого новостью, но в любом случае причиняло боль.

И больше всего их пугало то, как мало движений пальцев понадобилось Коннорсу, даже если они это знали, пусть и не хотели видеть. Как мало шагов на все ушло, как скоро карту пришлось увеличивать, чтобы всем кругам хватило места, как весь мир стал лиловым всего за несколько недель и как то, что началось с единственной точки в Европе, в конце концов распространилось повсюду.

А потом возникло удивление, когда круги стали уменьшаться.

И карта снова вернулась к своим обычным цветам, и круги опять стали точками, и все страны мира постепенно приобрели нормальный вид.

И на какое-то мгновение возникло ощущение надежды.

Слишком уж велика была потребность в ней. И она на долю секунды заставила знания отступить. Позволить желанию того, что все будет хорошо, выйти на передний план и сказать: «Все образуется». Разве не так?

Но скепсис никуда не делся из зала.

Это не могло быть правдой.

И медленно, медленно он пошел по кругу от одного присутствующего к другому, как невидимый учитель с руками за спиной, возвращая всех к действительности. Нет. На самом деле. Этого не могло быть. И если тишина может усилиться в помещении, где уже царило полное безмолвие, в таком случае именно это она и сделала.

Надежда отступила на задний план и удалилась.

А взамен пришло понимание, что означают уменьшающиеся круги.

Не то, что болезнь закончила распространяться, поскольку она, как по мановению волшебной палочки, начала терять силу.

Просто уже больше никого не осталось ей на поживу.

И в конце концов компьютер подал сигнал, что моделирование закончено.

Процесс прекратился, какие бы еще манипуляции Коннорс ни делал с клавиатурой.

Мир перед ними на стене светился с мельчайшими деталями, названиями районов и границами и местами, где кто-то, пожалуй, побывал в отпуске когда-то, или там находилось прекрасное маленькое кафе, или оттуда, по слухам, открывался фантастический вид.

Но в том мире, который промоделировал компьютер, не существовало больше людей. В тех красивых местах и приятных кафешках и на рынках в городах, где кто-то когда-то бывал. Повсюду было пусто.

И на все ушло не более десяти манипуляций с компьютером.

Встреча закончилась, но никто не хотел подниматься с мест.

Бумаги лежали нетронутые, к бутылкам никто не прикоснулся, им требовалось спасать мир, но они не знали, с чего начинать, и ощущение беспомощности висело над ними, как тяжелое темное покрывало.

– Если нам повезло, – сказал кто-то. Повторил слова Коннорса в качестве последнего аккорда.

Все присутствующие повернулись в его сторону.

Именно эта мысль крутилась в мозгах у всех. Но только один произнес ее вслух.

– Насколько велики наши шансы на сей счет?

Коннорс посмотрел на него.

Покачал головой.

– В течение трех суток мы будем знать, как обстоит дело. А пока я хочу, чтобы вы дали Сандбергу и Хейнс все возможные материалы.

34

Мужчина, которому скоро предстояло умереть в переулке, конечно, имел имя, но он давно не слышал его. Оно поблекло, забылось и потеряло свое значение в течение многих лет безликого одиночества, и, когда парни в военной форме назвали его, у него не возникало ощущения, что речь идет о нем.

Стефан Крауз жил на улице столь долго, сколько себя помнил. Спал в лифтах, туннелях и под открытым небом, а порой и не спал совсем. Постоянно находился в движении с целью пережить по крайней мере еще одну ночь в холодном зимнем Берлине. С точки зрения обычной математики ему было чуть больше тридцати. Но он выглядел на все пятьдесят и, потеряв счет годам, балансировал между жизнью и смертью, а в определенные дни даже сомневался, в каком из этих состояний находится.

Они пришли к нему, когда он сидел под арестом.

Утро получилось отменное, он впервые за долгое время спал в тепле, ел обычную, а не выброшенную кем-то еду, появившуюся перед ним в закрытой упаковке, и ему не стоило беспокоиться об отравлении. И даже если он прекрасно представлял, что это только временная передышка, короткий отпуск от суровых будней, ожидавших его в ближайшем будущем, все равно старался не думать об этом и просто получать удовольствие.

Он чувствовал себя благодарным.

Благодарным за подаренную ему возможность пережить еще одну ночь.

И пожалуй, это стало одной из причин, почему он в конце концов согласился.

Они предложили ему участие в научно-исследовательском проекте. Взамен обещали питание и жилье. Он получил бы новый шанс на настоящую жизнь, смог бы учиться и, пожалуй, тренироваться, а по вечерам имел бы собственную комнату и мог бы читать или смотреть телевизор, а летом выходить на террасу, откуда открывался вид, на который ему никогда не надоело бы смотреть.

Так они рассказывали.

Но никто не сказал, что же он увидит на самом деле.

А ему предстояло увидеть людей, страдавших от непонятной болезни. Содержавшихся в закрытом отделении под присмотром персонала в защитной одежде. И они в конце концов теряли силу и больше уже не приходили в норму. А он был не глуп, бездомный, но не дурак, и догадался, что его время тоже придет, и оно уже не за горами.

Он был обречен на смерть и раньше еще имел выбор. Либо замерзнуть на свободе, заснув под звук метро, либо стать еще одним окровавленным телом вроде тех, какие он увидел случайно, когда они заставляли его кататься на велотренажере и дышать и тренировали, готовя на роль следующего объекта.

Но не теперь.

Он же сказал «да» и в результате оказался в числе обреченных.

Когда женщина по имени Дженифер Уоткинс пришла к нему со своей просьбой, казалось, она дала ему второй шанс.

Сама являлась пленницей, точно так же, как он, но с определенными привилегиями. Имела ключи, и была в курсе событий, и, что бы она ни знала, ужасно боялась, и сейчас он понадобился ей.

Она предложила помочь ему выбраться наружу. Взамен попросила доставить письмо, толстый конверт вроде бы бесконечной важности, чье содержимое его нисколько не волновало. Им правило желание убраться восвояси, и она дала ему имя и инструкции, и на все у него имелось три дня, прежде чем, по ее словам, наступит время.

Она забрала его среди ночи. Вела по проходам, которым, казалось, не будет конца, открывала двери и атмосферные шлюзы и увлекла в проулок, где ему требовалось прятаться в ожидании машины с грузом, которая придет на рассвете.

И Стефан Крауз сидел в темноте. Дрожал от страха, что его найдут. Но товары привезли точно по графику, и, когда грузовик въезжал внутрь, он выскочил наружу, где свежий воздух и прохлада приняли его, и какое-то мгновение он был счастлив.

Снова ведь обрел свободу.

Стал самим собой.

И он шел час за часом.

Темное утро сделало его невидимым. Впрочем, он не встретил никого, от кого стоило прятаться. Дорога, по которой он шел, вела назад в горы и заканчивалась у гигантских железных ворот, откуда он сам выбрался, и единственный автомобиль, проехавший мимо за все время его странствования, был тот, который привез груз, еду, или почту, или, пожалуй, лекарства. О чем бы там ни шла речь, в любом случае подобное его больше не волновало, поскольку он был свободен. И уже начало светать, когда он проехал. Всего в нескольких метрах от беглеца, но даже не заметив, что он там находился.

В конце концов горы остались у него за спиной.

Он шел вдоль извилистых дорог, мимо альпийской деревушки, как бы появившейся с рекламного плаката в туристическом агентстве, но здесь существовавшей в реальности, и через несколько часов автострады стали шире и двухполосными в каждом направлении, и движение увеличилось за счет людей, спешивших мимо.

И там на одной заправочной станции он угнал грузовик.

А в Инсбруке его подобрала красная «Тойота Рав-4».

И довезла до Берлина.

А потом уже все пошло не по плану.

Мужчина, которого он искал, носил фамилию Уоткинс, точно как она.

Его квартира находилась напротив парка треугольной формы во Фридрихсхайне, одного из тех, которые в течение короткого времени служили ему домом, прежде чем он перебирался дальше, и, пожалуй, поэтому любые странности там бросались ему в глаза. У тротуара стояли припаркованными два темных автомобиля. Мужчины за рулем читали газеты с наигранной беспечностью. Слишком явно в любом случае.

За Уоткинсом наблюдали. Пожалуй, они знали, что Крауз будет искать его, естественно, заметили его исчезновение, и, пожалуй, заставили ее рассказать все, и сейчас караулили здесь.

И все равно не автомобили зародили в его душе сомнение.

Его терзало какое-то неприятное ощущение.

Оно появилось во время поездки из Инсбрука, и он пытался избавиться от него, надеялся, что просто начинается простуда, но опять же откуда ей было взяться?

В общем, он остановился на расстоянии. Наблюдал за теми, кто следил за подъездом.

И держал в руке конверт, который якобы мог спасти мир.

Именно так она сказала.

Да, он был бездомный, но не дурак. И знал, что не сможет спасти мир, если заразит его, делая это.

Было утро, но время сейчас потеряло свое значение для них.

А телевидение старательно лило воду на ту же мельницу, не давало им прийти в себя, постоянно показывало одни и те же картинки больницы и авиакатастрофы и представителей власти, не желавших говорить, снова и снова возвращаясь к ним, подобно корове, периодически отрыгивающей траву, пусть с каждым разом в ней остается все меньше питательных веществ.

Они спали, но только по очереди. Сидели каждый в своем кресле, словно было неуважительным ложиться. Как будто что-то могло измениться, если бодрствовать. Словно случившееся удалось бы исправить в нужный момент, и сейчас требовалось не проспать его.

Альберт ждал за рулем, когда Лео спустился вниз с крыши.

Кристина конечно же погибла. Здание отеля огородили, и им не удалось подойти близко, но, насколько они могли судить, там велись спасательные работы, и собаки искали живых людей. А она упала с крыши, оказалась под тоннами камней и не имела ни единого шанса.

Полиция поинтересовалась, что они здесь делали. Альберт занервничал, и, в конце концов, они не видели больше причин оставаться.

Сели в машину и поехали по автостраде А10. Повернули на восток, и их единственной целью стало выбраться из Амстердама, а когда стали слипаться глаза от усталости, парализующей все тело, стоило адреналину ослабить хватку, и никто больше не осмелился сесть за руль, их устроил первый попавшийся на пути мотель. А сейчас наступило утро, но они по-прежнему пребывали там, где расположились, как только вошли.

И не произнесли ни слова за все время.

А потом ночь прошла.

И тишина сменилась шумом воды в душевых кабинках в номерах по соседству, шарканьем ног в коридоре, когда кто-то спешил на завтрак, скрипом колесиков сумок, которые катили к выходу, чтобы выписаться и отправиться по новым дорогам к новым мотелям.

Лео первым из них сделал вдох и задержал воздух в легких в качестве сигнала, что он собирается заговорить.

– Я вижу Альпы, – сказал он.

Альберт посмотрел на него. Знал, куда парень клонит, но ничего не ответил.

Письмо Жанин. Он тоже постоянно прокручивал его в голове, Альпы, и все имена, и «найди меня». И, черт возьми, каким образом, хотел бы он знать?

– Значит, в любом случае, – сказал Лео, – наш путь лежит в горы.

Альберт по-прежнему полулежал в кресле. Продолжал смотреть на Лео.

– Ты же знаешь, что не обязан этого делать, не так ли?

Он наблюдал за шведом. Вроде тот же самой молодой человек, что и вчера, та же кепка, тот же пиджак, помятый, немного староватый, наверное, его можно было бы назвать оригинальным, чтобы сделать приятное хозяину, при всей лживости такого комплимента. Однако его взгляд изменился. Лео изменился со времени их первой встречи, пусть с той поры минули только сутки, словно повзрослел за последние двадцать четыре часа и перешагнул некую границу, превратившись из юнца в мужчину.

Или также свое слово сказали усталость и голод. Тоже вполне возможный вариант.

– А что обязан?

Это ответил Лео. В этом он остался верным себе, вчерашнему, отделался полуфразой, но она содержала все необходимое, и Альберт снова окинул его взглядом. Грусть в глазах, немытые волосы, пожалуй, вчера утром они считались какой-то прической, но сегодня большая часть из всего этого выглядела так, словно кто-то небрежно положил парик ему на голову и быстро удалился.

Было что-то трогательное во всем этом.

Они сидели молча несколько секунд.

– Ты хорошо ее знал? – спросил Альберт.

И озадачил Лео. Как ему ответить? Вся трагедия с ней произошла у него на глазах, но, стоило ему прийти в себя от шока, он перенял ее задание не задумываясь. Нет, он, пожалуй, не знал ее, но если не продолжит начатое ею, кто сделает это?

Он услышал собственные мысли. И понял, что промахнулся с формулировкой.

Если он не сделает этого, кем будет сам тогда?

Ведь поездка случилась из-за него. Именно он нашел статью о Жанин и отыскал Альберта, стал причиной их командировки в Амстердам и каким-то образом ее смерти тоже.

И просто обязан был остаться. Ради себя самого и ради нее. И, честно говоря, это не имело никакого отношения к тому, знал он ее хорошо или нет, прежде чем она исчезла.

– Нет, – ответил он просто. – Не знал, не настолько, нет.

Альберт внимательно посмотрел на него:

– В общем, так. Я повел себя не лучшим образом. Из-за меня погиб человек. Полиция искала меня в моем офисе, полиция и люди, о которых я не знаю, кем они являются, но, – и сейчас им овладело сомнение, – в моем понятии они приложили руку к исчезновению Жанин. И, честно говоря, я не знаю, что мне делать.

Лео кивнул, но скорее машинально, чем с каким-то смыслом. Он понял, куда клонит его собеседник. И ему не нравился ход его мыслей.

– Тебе двадцать пять, – сказал Альберт. – У тебя есть место практиканта, и оно ждет тебя. И ты достаточно повидал за последние сутки, чтобы заполнить своими впечатлениями целые страницы в течение нескольких дней, если захочешь. Если ты хорош в этом, а по-моему, так все и есть, они возьмут тебя в штат, стоит тебе намекнуть о своем желании. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Лео не поправил его. Ничего не сказал. Он, пожалуй, был прав или ошибался, но подобное не играло никакой роли.

– Само собой я благодарен тебе за то, что ты сделал. Без тебя, без твоей машины, без этого я никогда не выбрался бы из Амстердама. Рано или поздно попался бы. И рад, что избежал такой участи. – Он покачал головой. – Но ты уже сделал все, что от тебя требовалось. Я должен найти Жанин. А ты ничего не должен. И можешь возвращаться домой, у тебя нет причин оставаться здесь.

Они смотрели друг на друга.

Две секунды. Четыре.

И Лео молчал, думал, и вопреки усталости его голова работала как часы, и решение созрело довольно быстро.

А потом он поднялся. Принес телефон Кристины. Тот самый, который стал сейчас его, после того как его собственный исчез вместе с ней.

Посмотрел на Альберта. Искал правильные слова.

– Мне надо сделать два звонка, – сказал он. – А потом мы спланируем наши дальнейшие действия.

Альберт наблюдал, как Лео распахнул дверь в коридор, оставил ее приоткрытой, слышал мягкие шаги молодого человека, когда он бродил снаружи. Короткий поток слов на языке, который Альберт не понимал.

Спорить было не о чем.

При любом раскладе парень не собирался отставлять его.

И Альберт ван Дийк был ужасно благодарен ему за это.

Надежда, вспыхнувшая у Ларса-Эрика Пальмгрена, когда имя Кристины Сандберг замигало на экране его телефона, не имела под собой никаких оснований, о чем он прекрасно знал.

Она не могла выжить.

Но в любом случае он позволил себе поверить в чудо. И даже испытал разочарование, подобное тому как внезапно начинает сосать под ложечкой от голода, когда услышал не ее голос.

– Меня зовут Лео Бьёрк, – сказал он. – Мы разговаривали вчера.

– Она жива? – спросил Пальмгрен.

Только и всего. Это единственное его интересовало, остальное не имело значения, и даже если он знал ответ, в душе надеялся, что ошибается.

– Нет, – ответил Лео ни больше ни меньше. – Нет.

Пожалуй, существовали другие способы сказать то же самое. Но он смог вспомнить лишь один. А потом воцарилась тишина с обоих концов линии, тишина, превращавшаяся в радиосигналы, курсировавшие в обоих направлениях между Амстердамом и Стокгольмом и не содержавшие никакой информации.

– Я могу перезвонить в случае, если… – сказал Лео наконец и надеялся, что логика закончит предложение за него. Если он позвонил в неподходящее время.

– Я в состоянии говорить сейчас, – ответил Пальмгрен.

– Я пытался предупредить ее, – сказал Лео. – Если ты хочешь знать.

Пальмгрен кивнул. Она была упрямой, и он мог все видеть перед собой. Как парень ни пытался бы, ему все равно не удалось бы уговорить ее уйти оттуда. Если бы она даже поняла, чего он добивается.

– Спасибо, – сказал он просто. – За то, что ты рассказал, имелось в виду, и за твои попытки.

И пожалуй, за то, что он хоть мгновение не оставался наедине со своими чувствами, а разделил их с кем-то, находившимся у другого телефона, с кем-то, кого он никогда не встречал, и все равно это лучше, чем ничего.

– У меня есть вопрос, – сказал парень. – Откуда ты знал, что все случится?

– Я получил информацию, – ответил Пальмгрен.

– От кого?

– Не знаю. Мне лишь известно, что он трудится в военном ведомстве. На самом верху. Больше я ничего знаю.

– А откуда он знал?

– Он работает на них.

– На кого?

– Он не в курсе, – сказал Пальмгрен, а потом поправил себя: – По его словам. Но что касается меня, я верю ему.

Он колебался. Сомневался, стоит ли сообщать все детали. Конечно, никто не требовал от него держать в тайне ту толику, которую он узнал или понял от незнакомца, а если речь шла о конфиденциальной информации и мужчина сказал слишком много, это была уже не его проблема. Но он не хотел оказаться втянутым во что-то опасное. Не успел предупредить Кристину, и все получилось ужасно, а сейчас боялся повторения случившегося.

Но если бы звонивший парень смог найти Вильяма… Если фактически существовал хоть какой-то шанс, что он сумеет выяснить, какая чертовщина происходит. Тогда ведь, пожалуй, стоило попытаться помочь, насколько в его силах?

– Мне известно, что есть некая организация, – сказал он. – Однако он не смог сообщить где, поскольку не знал и кто стоит за ней, и кому она подчиняется. Единственно, я понял, что он не одинок.

– Не одинок в чем?

– Если говорить о работе на них. Хватает других. Это его слова. У них есть свои люди повсюду. На самом верху. В полиции. В вооруженных силах. Возможно, в правительствах.

– И чем они занимаются?

Пальмгрен колебался. Голос его собеседника был слишком молодой. И это беспокоило его, создавало у него ощущение ответственности, и он покачал головой, ему пришлось сказать это.

– Лео, – сказал он. – Так ведь тебя зовут? Я хочу, чтобы ты послушал меня. Это человек нашел меня с целью предупредить вас.

– Но почему? – спросил Лео. – Зачем ему понадобилось предупреждать нас? Если он, как это называется?… На их стороне?

Ответ был простой. До ужаса простой.

– Он боялся, – сказал Пальмгрен. Ждал реакцию Лео, но тот молчал, и в конце концов он понизил голос, взмолился: – Что-то происходит. Вы должны убираться из Амстердама. Как можно дальше. Вот и все, что мне известно. О чем бы там ни шла речь, пока мы видели только начало.

– Мы не в Амстердаме, – ответил Лео.

– Я не уверен, что этого достаточно.

– Увидим.

Больше он ничего не сказал.

Создалось ощущение, что разговор закончен.

Однако он не отключил телефон, а продолжил разговор.

– Могу я попросить тебя об одном деле? – сказал Пальмгрен.

Лео не ответил.

– Если вы найдете его. Найдете Вильяма. Скажите, что она никогда не бросала его.

Пауза, прежде чем он добавил:

– Не потому, что он хотел услышать это. Просто это правда.

Прошла секунда, может, чуть больше. И Лео перевел дыхание.

– Я знаю.

Они стояли каждый на своем конце невидимой линии, слушали дыхание человека, которого никогда не встречали.

И Пальмгрена одолевали сомнения. Оставалось еще одно дело. А он уже сказал больше, чем следовало.

– Человек, который разыскал меня, – решился он наконец. – Он слышал, как они говорили о катастрофе.

– Амстердам? – спросил Лео.

– Мне больше ничего не известно. Только что все боялись. Боялись, что они промахнулись с ответом.

Нет. Он колебался. Хотел процитировать его как можно точнее.

– Боялись, что Уоткинс сидит на решении.

Понадобилось мгновение, прежде чем Лео вытащил это имя из памяти.

Конечно, черт! Оно же было одним из тех в письме. Письме Жанин.

– Дженифер Уоткинс? – спросил Лео.

– Нет, – сказал Пальмгрен. – Сол.

Кто-то увидел лицо Стефана Крауза, когда он выходил на улицу из большого вестибюля. И все всполошились, но было слишком поздно.

Его фотография расходилась по всем спецканалам с пометкой «дело особой важности», никто не знал, что он натворил, но его требовалось задержать и сообщить кому следует, а парни, брошенные по его следу, привыкли беспрекословно выполнять приказы.

Стефан Крауз старался избегать любых контактов с другими представителями человечества. Он знал все проулки и кратчайшие пути в городе, использовал их всю свою жизнь в целях защиты от людей. Но сейчас дело обстояло с точностью до наоборот, он защищал их от себя, и гордился этим, и боялся одновременно, но у него не оставалось выбора, и он хотел преуспеть.

Он раньше оказывался на грани смерти, но впервые это пугало его. Она дала ему поручение, и он очень хотел выполнить ее просьбу. Но сейчас не мог и нашел альтернативу.

От толстого желтого конверта он избавился.

Оставил его в надежном месте, если не навсегда, то, по крайней мере, на время, а по пути из здания парковки отправил по почте тонкий белый конверт, который украл со стенда с открытками. А потом ему оставалось только надеяться, что написанное его дрожащей рукой послание дойдет по назначению, что он правильно запомнил адрес и в любом случае не обманул ее и что он завершит свой путь на этом свете добрым делом и, значит, прожил жизнь не зря.

Кашель и лихорадку он сначала пытался объяснить для себя невинными причинами.

А зуд на спине, пожалуй, был самым заурядным.

Но когда пошла кровь и кожа размякла, он уже знал, в чем дело.

Сам же видел их в поставленных длинными рядами кроватях.

И сейчас стал одним из них и не хотел умирать, но не ему было решать.

В тот же вечер его загонят в некий переулок в Берлине и застрелят мужчины, одетые как медицинский персонал, и он исчезнет в машине скорой помощи, не являвшейся таковой.

Его взорвут на военном полигоне у подножия Альп.

А желтый конверт, который мог спасти мир, останется лежать в ячейке камеры хранения на Центральном вокзале Берлина.

35

Шум набирающих обороты вентиляторов был хорошо знаком и напомнил о его прошлом.

Точно так же все происходило каждое утро, когда он включал свои компьютеры в массивном каменном здании на полковой базе в Кунгсенгене, и сейчас этот звук принес с собой знакомые ощущения.

Как будто он снова оказался на потертом офисном стуле. Катался под скрип его колесиков по серому линолеуму и осторожно потягивал ужасно горячий кофе с запахом утра и больших возможностей, но горький на вкус. Ощущение того, что он занимается чем-то важным, в чем знает толк, и что, даже если многое зависит от него, он в любом случае справится со своей частью.

Какое-то мгновение именно там он находился.

Зная, что стоит ему открыть глаза, и он окажется далеко-далеко оттуда.

Вильям стоял в своей рабочей комнате в замке.

Всего несколько часов назад он был здесь в последний раз, и все равно, казалось, только сейчас вернулся из далекой поездки. Он оставлял ее в вере, что у него самого и у всех других есть будущее, а потом увидел вещи, изменившие все основательно, и теперь снова оказался здесь и знал, что ему сейчас крайне необходимо время и именно его катастрофически не хватало.

Он мог не успеть.

Ему требовалось спешить, идти по кратчайшему пути, не останавливаясь, прыгать через ступеньки, двигаясь вперед, и, прежде всего, надеяться на удачу.

А он не любил этого.

Конечно, расчеты не входили в его обязанности, это была прерогатива умных машин, но их очередь еще не пришла. Сначала он хотел побыть наедине с шифрами, прикинуть все вручную и сделать их своими, познакомиться с последовательностями без компьютеров, так чтобы они стали просто инструментом в его руках, а не черной дырой, впитывавшей все в себя и выдававшей результат, который он сам не смог бы оценить.

Но время поджимало. Перед ним скрежетали, запускаясь, жесткие диски, лязгали, пока операционная система загружалась и готовилась превратить цифры в логику.

И в довершение всего он оживил тяжелый серо-зеленый ящик, стоявший в дальнем конце стола.

Сару.

Хорошо знакомый треск от экрана, когда заработала электронно-лучевая трубка. Отправила свои электроны к изогнутой поверхности кинескопа, а потом на нем начали появляться одна за одной мерцающие зеленым цветом строчки с текстом в качестве доказательство того, что процесс включения проходит нормально.

Это была древняя машина, и все равно именно на нее он возлагал основные надежды. Возраст говорил против нее, но машину изготовили для одной-единственной цели, и, кроме того, он сделал это сам. И если бы он сейчас не сумел понять все шифры, оставалось бы только довериться ей.

Компьютеру с женским именем. Но прежде всего компьютеру.

Сейчас было не до воспоминаний о прошлом, и он попытался выбросить эти мысли из головы. Встал у стены и пробежался глазами по бумагам в последний раз.

Шифры.

И стихи.

Чума. Огонь. Конец.

И он покачал головой.

Сам же видел круги. Круги и точки на карте Коннорса, и ведь знал, что стояло за надписями, и всегда сходилось. Все уже началось. И если все предрешено заранее, разве он мог что-то изменить?

Никаких ответов не существовало, у него имелись только вопросы, и сколько бы раз он ни задавал их себе, все равно приходил к одному и тому же выводу.

Просто так все устроено.

И чем дальше он спрашивал себя, тем более детскими выглядели вопросы. И тем яснее становилось, что нет никаких ответов и что ответ не играет никакой роли.

Почему? Почему присутствуют тексты в человеческой ДНК?

Кто поместил их туда?

Никто.

Просто так было всегда.

Это был единственный возможный ответ. Не стоило искать ничего иного, поскольку каждый вопрос порождал новые, и перед ним открывалось целое море вопросов, на которые никогда не удалось бы ответить, и либо они свели бы его с ума, либо сделали философом. А Вильям, честно говоря, всегда подозревал, что это в принципе одно и то же.

Все так устроено, и было всегда, и не существовало никаких «почему». И эволюция могла создавать деревья, животных и насекомых, жужжавших просто в дьявольской тональности, пытаясь открыть какой-то чертов цветок, и все имело право на существование, а почему также не тексты в его ДНК?

Он чувствовал себя ребенком. Он, даже не любивший детей. Слыша свои собственные вопросы, начинал стыдиться их. Казалось, он с таким же успехом мог быть трехлетним и точно так же стоял бы здесь и бесконечно спрашивал примерно то же самое, заставляя кого-то отвечать на них. Пусть немного другое по содержанию, но суть ведь от этого не менялась.

Почему?

Почему небо голубое?

Словно существовал какой-то окончательный ответ.

Потому что солнечный свет рассеивается в атмосфере.

А почему он делает это?

Просто воздух имеет такое свойство.

А почему он имеет его?

Я не знаю!

Потому что есть силы притяжения между атомами, и кварки, и квантовые струны, потому что ты не перестаешь спрашивать, никто не знает! Просто так все устроено. И так же дело обстояло с шифрами и текстами, и с будущим, и ничего здесь нельзя было поделать.

И именно это пугало его.

Тот же самый вывод каждый раз.

Нельзя ничего сделать.

А перед ним длинными рядами висели шифры. Целая организация ждала результата, надеялась, что он решит их проблему, весь мир там снаружи делал это, сам того не ведая, а единственное, до чего он смог додуматься, укладывалось в одно слово «нет». Ничего не получится.

Это так устроено.

Вильям уже видел, как все закончится.

И не существовало никакого «почему».

Все чаще их неофициальные встречи происходили в холодной наблюдательной комнате.

Сейчас они стояли там снова, Коннорс и Франкен, с взглядами, устремленными на койки, находившиеся по другую сторону стекла. На них уже лежало не так много окровавленных тел, как вчера, а утром должно было остаться еще меньше. Время бежало перед их глазами, красными ручейками стекая на пол, и они ничего не могли с этим поделать.

Никто из них не знал, почему так произошло.

Почему они стали видеться именно здесь, предпочтя это место бесчисленным совещательным комнатам, офисам и узким коридорам здесь внизу или наверху в старой части замка, которую сейчас отделяло от них несколько этажей. Когда-то они пришли сюда, пожалуй, с целью напомнить себе, что боролись не просто с шифрами и таблицами и кругами на карте. А за ними стояли жизни людей, и их уже немало умерло, и должно было умереть еще больше, и что смерть, особенно такая, не самое красивое зрелище.

– Нам не следовало брать сюда гражданских, – сказал Коннорс. – Это была ошибка номер один.

Франкен ничего не ответил.

Он четко поставил вопрос, а вместо ответа получил лишь повторение старого разговора, уже набившей оскомину дискуссии, в которой, они оба знали, никогда не придут к согласию.

В любом случае это уже не играло никакой роли. Жизнь шла дальше. Они находились на следующей стадии, знали, каким станет ближайший шаг, и сейчас требовалось принять окончательное решение, и Франкен посмотрел на Коннорса, увидел его взгляд, прикованный к телам за перегородкой, как он изо всех сил старался отсрочить неизбежное. А тот, как бы подтверждая его наблюдение, продолжил:

– Нам следовало взять сюда экспертов. Позволить им работать с нами, рассказать все нюансы, пусть бы знали, чем они занимаются…

Франкен поднял руку, предлагая ему закончить. Он не хотел толочь воду в ступе снова. Какого бы мнения ни придерживался Коннорс, не видел смысла анализировать то, что уже произошло.

– До тебя только сейчас дошло? – спросил только.

Коннорс не ответил. Знал уже, как Франкен продолжит.

– Зачем тебе понадобилось призывать Дженифер Уоткинс?

– Она была нашим шансом, – сказал Коннорс.

Франкен покачал головой.

– И насколько хорошо все, по-твоему, получилось?

– Она не справилась. И очень дорого обошлась нам, не будь ее…

Он прервался. На мгновение засомневался, как ему продолжить. И Коннорс увидел это и использовал представившуюся возможность.

– Ты уверен? – спросил он. – По-твоему, действительно все из-за нее?

Франкен стиснул зубы. Не хотел думать об этом. Но Коннорс не собирался уступать, настойчиво напоминал ему то, от чего он не мог просто отмахнуться независимо от своего желания.

– А разве не из-за нас? Не будь тебя и меня, она не появилась бы здесь. Не существовало бы никакого бездомного, чтобы его потом выпускать, и он не был бы заражен, поскольку никто не создал бы вирус и не тестировал его на нем в надежде, что именно тому, чему она положила начало, удастся помешать.

Он повышал голос по мере того, как говорил. Ему одинаково не нравилась существующая ситуация и то, что он постоянно использовал ее в качестве аргумента.

И Франкен отвернулся в сторону.

Считал это несущественным.

В любом случае она нарушила правила. И независимо от того, было ли все предрешено заранее или нет, злоупотребила своей свободой, знаниями о действующих на территории замка порядках и инструкциях по безопасности и в конечном итоге открыла ящик Пандоры. И даже будучи полностью уверенной, что он не болен, она все равно не имела права вести себя столь безответственно.

А потом еще ей удалось передать ее электронный ключ молодой девице.

И та в свою очередь сумела отправить письмо своему парню, и кто знает, что там она еще она могла натворить, если бы они не остановили ее вовремя.

Именно это он сказал Коннорсу.

– И разве это не доказывает, что Уоткинс была одной большой ошибкой? – спросил Франкен. – И то, насколько опасно давать людям знания, свободу и ответственность? Ты же ученый, черт возьми, и должен понимать.

– Даже если она пришла к чему-то, чего мы не знаем? Даже если у нее фактически имелось решение?

Коннорс сделал паузу.

– Даже если она сделала это, то все равно забрала все с собой в могилу.

– Надо надеяться, – сказал Франкен. – Увидим, – добавил он.

И больше ничего им не требовалось говорить.

Оба знали, что она сделала, и начни они ругаться из-за этого снова, ситуация нисколько не улучшилась бы.

И Франкен понизил голос, вздохнул:

– Мы находимся там, где и были, и ты это тоже знаешь. Нам надо спешить. Будь все десять или двадцать лет назад, мы продолжили бы, как делали тогда. Но у нас нет времени. Нам необходим результат. А не хорошая рабочая атмосфера.

А потом он задал вопрос, который фактически висел в воздухе:

– Ты согласен со мной?

– А у меня есть выбор? – спросил Коннорс.

– Нет, – ответил Франкен.

И в его глазах тоже пряталась грусть.

– Нет, уже нет.

Коннорс промолчал, не сказал ни да ни нет.

И этого было достаточно.

– Наши с тобой желания совпадают, – продолжил Франкен. – Мне тоже хочется, чтобы мы действовали иначе. Не сейчас, не весной, а черт знает когда. Но ни ты, ни я не можем вернуться на тридцать лет назад и изменить решения, принятые нами тогда…

– Я знаю.

Франкен замолчал. Его удивила сила, с какой Коннорс произнес это. Она стала сюрпризом для него. А Коннорс искал нужные слова, аргументы, способные изменить что-то, прекрасно зная, что их нет, и все равно не мог просто стоять молча.

– Через тридцать лет мы тоже не сможем вернуться в сегодняшний день и переделать что-то.

«Не так ли?» – продолжил он всем своим видом, хоть не высказал это вслух. Смотря прямо в глаза Франкена. И, наконец, не отводя взгляда, добавил:

– Наверное, гораздо лучше принимать правильные решения сейчас, когда мы здесь.

* * *

Они расстались далеко не друзьями. Но, с другой стороны, никогда и не были ими. А просто временными коллегами, действовавшим в одном направлении, но их взгляды на мир сильно отличались, и во время кризисов это особенно бросалось в глаза.

Послание требовалось разослать в течение ночи.

И Коннорс дал свое молчаливое согласие.

Они остались в комнате, смотрели на ряды кроватей по другую сторону стекла и знали.

Знали, что никто из находившихся там не протянет долго.

И Вильям пока не мог предложить им ничего нового, пока не удавалось создать новый вирус и заняться его тестированием в надежде на лучшее, а значит, пока другого выхода не существовало.

Все попытки провалились. И Коннорсу оставалось лишь констатировать правоту Франкена, когда тот, прежде чем уйти, сказал с ледяным взглядом:

– У Вильяма Сандберга три дня. А если у нас не будет нового ключа тогда?

Тем самым он подчеркнул то, что они оба знали.

Что вероятность ужасно мала.

– Если его не будет у нас, речь пойдет о шаге два.

А потом Франкен удалился. Закрыл дверь за собой. А Коннорс остался.

И он не хотел соглашаться.

Но знал, что Франкен прав.

Они не могли ждать больше.

Естественно, она была ни в чем не виновата.

Просто пришла к нему в комнату очень не вовремя и слишком поздно увидела его разочарование, и тогда уже ничего нельзя было поделать.

Она спросила его, как дела. И не дождалась ответа.

Он загрузил в свои компьютеры все имевшиеся в его распоряжении данные, те самые, на которые таращился изо дня в день, и ничего не изменилось, он не понял ни черта тогда и столь же мало сейчас. И при всем уважении к умным машинам они не умели чувствовать, и в любом случае им не удалось увидеть больше, чем ему.

И он открыл папку Дженифер Уоткинс.

В первый раз ознакомился с ее расчетами, внимательно, с начала до конца, и, казалось, читал собственные мысли. Каждая таблица, каждое уравнение и каждая попытка вывести одно из другого, а точнее, все, написанное ею, совпадало с его мыслями, с тем, к чему он уже пришел или в его понятии должен был прийти в ближайшем будущем. И ему не удалось найти там ничего нового для себя, и она шла на ощупь точно в тех местах, где и он, а это могло означать только одно.

Он напрасно тратил их время.

И приходил к тем же самым мыслям, как и те, кто прошел тем же путем до него, и тогда он уж точно не мог придумать ничего нового, а пока он топтался на месте, ему было невыносимо слышать, когда его кто-то спрашивал: «Как дела?»

И он сорвался.

Ему только этого недоставало, именно там проходила граница, и ее слова переполнили чашу.

– Ты же знаешь, как дела, – сказал он.

Нет, не сказал, а прорычал, и у него в глазах потемнело, но это была не злость, а грусть и разочарование и все другое одновременно.

– Ты же сидела рядом со мной. Разве не так? И видела все столь же хорошо, как и я. Все летит к черту, так обстоят дела, все летит к черту, и я ничего не могу поделать с этим!

Так он сказал и развел руки в настолько широком и наигранном жесте, что ему вполне могло найтись место в какой-то оперетте, и он сразу почувствовал это, но уже ничего не мог поделать. Если его злость выглядела столь комично, то, наверное, так все и обстояло с ней тогда.

Он излил на нее раздражение по поводу собственной некомпетентности, а потеряв контроль над собой, уже не мог остановиться. И обвинил ее во всех смертных грехах. Словно из-за нее шифры выглядели именно таким образом, и все было слишком поздно, и он не успевал остановить ничего, точно так же, как он не успел остановить то, что уже произошло. И он пересчитал по пальцем: самолет, больница, Кристина, и замолчал, только когда у него перехватило дыхание.

А она стояла и смотрела на него.

И поняла.

Сама ведь была столь же удручена, как и он. И они оба пережили тот же шок, поскольку стали свидетелями одних и тех же событий, и на их глазах погибли тысячи людей. И всего-то требовалось немного подумать.

А сделав это, она уже знала, что ему приходится бесконечно труднее, чем ей. Он чувствовал себя как бы под прессом, и не из-за нее, а из-за жизни, но не годилось нападать на жизнь, и сейчас она просто оказалась под рукой, и ей пришлось принять удар на себя.

Пауза затянулась.

Пожалуй, он уже начал остывать, и весь взрыв эмоций мог так и закончиться разведенными в стороны руками и опереточной позой или вспыхнуть снова, все зависело от того, кто скажет что-то далее и как это подействует.

И она смотрела на него.

Молча. А потом первая нарушила тишину.

– Ты не знал, – сказала она. – И не мог ничего сделать.

И уже затухавший костер разгорелся с новой силой.

– Почему ты говоришь за меня? – взорвался он.

Само собой это был риторический вопрос. Не тебе решать, что я мог, а что не мог сделать, означал он. Ты не знал. Словно не здесь вся проблема?

– Это же была моя работа! – сказал он. – Не так ли? Именно знать и предпринять что-то, и поэтому я здесь! А если я не в состоянии, зачем вам тогда нужен?

Она промолчала.

Не этого добивалась.

Глубоко и медленно дышала, знала, что ей нечего сказать.

А он молчал.

Довольно долго.

– Каждый раз, когда что-то происходит в моей жизни, это не моя вина. И я не должен винить себя, не мог ничего сделать, не мог знать. И знаешь, я чертовски устал от этого.

Снова тишина.

– Да, будет тебе известно.

Жанин посмотрела на него.

Буквально так он сказал.

И она как бы прозрела и увидела его в новом свете. Знала ведь, какие испытания выпали на его долю, но сейчас также поняла, что далеко не все.

– Каждый раз?

Она произнесла это тихо, мягко и медленно. Как бы в попытке объяснить ему, что она его друг. И спрашивала, поскольку хотела ему только хорошего.

– Я не знала, – сказала она просто, а потом добавила: – Не хочешь рассказать?

Его ответ напоминал ворчанье пятилетнего ребенка, которого заставляют что-то делать против его воли, приправленное печалью взрослого мужчины.

– И с чего вдруг? Чтобы ты смогла стать тем добрым, сердечным человеком, который выслушает меня, и даст несколько хороших советов, и наставит на путь истинный. Чтобы ты могла уйти отсюда довольная собой?

Она покачала головой.

– Я встречал таких людей раньше, и это не помогает.

– Нет, – ответила она. – Не поэтому. А из-за того, что я вижу.

Он не сказал ничего.

– А вижу человека с тяжелым грузом на плечах. Если ты меня извинишь.

Она говорила по-прежнему тихо, спокойно и вкрадчиво, но четко и не сводя с него глаз.

– И извини меня, но порой, когда видишь кого-то, несущего ношу, которая ему явно не по силам, хочется попросить его отдать свой мешок.

Он покачал головой.

И все началось тихо, столь же грустно и медленно, как она говорила сейчас, но его голос постепенно набирал силу и становился громче и резче, пока он не зарычал и его глаза не заблестели, и он не знал, что с ним происходит, но закончил тем, что меньше всего собирался делать.

Ведь кем она, собственно, была?

Кем она, собственно, была, чтобы рассказывать ей о том, как он себя чувствовал?

Какое право имела задавать вопросы о его жене, его дочери? Что она, собственно, знала? Да ни черта, конечно!

И чем могла помочь, если ее хватало только на то, чтобы стоять и притворно вздыхать сочувственно?

Казалось, назревавший годами нарыв лопнул, и гной вырвался вместе с отравленной им кровью наружу, и он испытал огромное облегчение, когда сейчас мог винить кого-то другого, рычать, словно Жанин являлась причиной всех его бед, и, даже зная, что это не так и что он пожалеет об этом, как раз сейчас он получал огромное удовольствие и не собирался кончать.

– Она умерла, – прохрипел он со злостью, словно Жанин приложила к этому руку. – Довольна? Моя дочь умерла, а я не увидел этого, должен был, но не смог. Не заметил, что происходит, не оказался рядом, когда все случилось, и не мог ничего поделать, было уже слишком поздно. А потом не сумел справиться с горем, и моя жизнь покатилась под откос. Моя и Кристины, а сейчас нет и ее тоже, и, по-твоему, ты можешь снять с меня эту ношу? Неужели ты способна на подобное? Снять с меня такой груз и пронести немного, а потом я буду чувствовать себя хорошо снова?

Всему есть предел, человек не может рычать бесконечно.

В конце концов ему надо перевести дыхание, и тогда он начинает слышать себя, в конце концов необходимо поменять тональность.

И Вильям дошел до этой границы сейчас, сжал зубы, ему нечего было сказать больше, и на смену вспышки злости пришло раскаяние, как похмелье после опьянения, а потом он как бы начал медленно трезветь.

Против своей воли. Он не хотел становиться трезвым. Приятно было чувствовать, что во всем виноват кто-то другой. И он развел руки в сторону, предлагая ей уйти, исчезнуть, прежде чем это перестанет быть ее ошибкой. Как бы говоря ей: исчезни, пока я не стал виноват во всем снова.

Жанин стояло неподвижно. Смотрела на него.

Без злости. С грустью, но не за себя. А за него. Человека, даже толком не сумевшего избавиться от давящего на него невыносимого напряжения, который кричал на нее, обвиняя в тысяче грехов, хотя ему следовало обвинять в них себя. Того, с кем она была знакома меньше недели, но, казалось, ставшего ей ближе многих из тех, кого она знала всю свою жизнь.

Человека, только что отругавшего ее, хотя он, судя по всему, этого не хотел.

36

Послание было не одно, их было несколько.

Они давно приобрели законченную форму и лежали в сейфе каждое в своем запечатанном конверте, с собственным обозначением, и относились к разным сценариям, сформулированным Коннорсом много лет назад.

Казалось, в другое время.

Нет, пожалуй, в другом мире, пока еще существовавшем где-то, где все было как бы понарошку и со стороны напоминало настольную игру, отдохнув за которой можно было, поужинав, отправляться спать, пожалуй пропустив в промежутке стаканчик виски.

И где-то они все перешагнули в этот мир. Выглядевший невероятным и немыслимым в ту пору. А сейчас он стал реальностью. И Франкен рылся среди конвертов в поисках правильного.

Он был большой и толстый и весил по крайней мере пару килограммов.

«Сценарий ноль».

Такая надпись красовалась на нем снаружи, и, запечатав, они убрали его вместе с остальными и надеялись, что им никогда не придется открыть ни один из них вновь.

В особенности этот.

Он положил его на стол перед собой, а другие убрал обратно в сейф и запер.

И долго смотрел на него. Словно он держал «послание потомкам», некогда отправленное самому себе. Стоял, не спускал с него глаз и даже смог вспомнить мгновение, когда они закрывали его, он и Коннорс, в этом же офисе. Всю серьезность и надежду, сопутствовавшие им тогда. Уверенность в том, что речь идет о далеком будущем, настолько далеком, что его, казалось, не существовало. Однако сейчас оно стало явью и находилось прямо перед глазами. И настоящее, в котором они тогда пребывали, сейчас оказалось далеко позади, поблекнув, словно оно было просто сном и фантазией и никогда не имело места.

Именно так действовало время.

Оно проходило, даже порой пролетало стрелой.

И ничего нельзя было с этим поделать.

Он не шевелился несколько минут, стоял и рассматривал пакет и знал, что произойдет сейчас.

Ему требовалось вскрыть толстую упаковку.

Поднять крышку.

А внутри должна была находиться аккуратная пачка конвертов, на каждом из которых находилось имя, адрес и должность, и все содержали шифрованное сообщение.

И их требовалось разослать по адресатам.

А потом уже ничего не удалось бы вернуть назад.

Коннорс все слышал.

Естественно, а как же иначе.

Он вышел через тяжелую деревянную дверь, шагнул на террасу лишь в тонком форменном кителе, пусть воздух был ужасно холодным и наполнен маленькими кристалликами льда, не являвшимися ни дождем, ни снегом, ни градом, а скорее представлявшими собой некую промежуточную субстанцию. Он подошел и встал рядом, прислонился к стене, точно как Вильям, словно ему тоже понадобился глоток свежего воздуха, как будто он не мог отказать себе в удовольствии постоять на пронизывающем ветру и полюбоваться пейзажем.

Само собой они знали, что он накричал на нее. И сейчас их интересовало, как он себя чувствует, и едва ли речь шла о его душевном состоянии. Просто они хотели убедиться, что он в состоянии делать свою работу.

Они обменялись короткими взглядами. Поприветствовали друг другу без слов. Формально и корректно, и ничего более. И Коннорс задал несколько вопросов. Нет ли у Вильяма нужды в чем-то? Не требуется ли ему помощь? И нашел ли он что-то новое?

А Вильям отвечал точно так, как Коннорс и ожидал, и в принципе все сводилось к «нет», «нет, спасибо» и «к сожалению, нет».

Вот в целом и все. А потом наступила тишина, и пришел черед Вильяма нарушить ее.

Но не сразу, они постояли какое-то время молча, подпирая стену и обозревая окрестности, в то время как ветер бросал им в лица некое подобие заледеневшего снега. И только тогда он взял слово.

– Вы беспокоитесь за меня? – спросил наконец.

Коннорс пожал плечами:

– Судя по твоему голосу, ты видишь в этом нечто плохое.

– Как сказать. Зависит от того, что вас больше волнует, я сам или моя способность выполнить ваше задание.

Коннорс дернул головой.

Изобразил на лице некое подобие улыбки.

– А по-твоему, и то и то вместе невозможно?

Вильям ничего не ответил.

А они снова стояли молча.

Выдержав паузу, Вильям опять взял слово.

– Тридцать лет, – сказал он, по-прежнему смотря на озеро и горы по другую сторону от него.

Коннорс не понял. И Вильям почувствовал это, повернулся к нему:

– Столько ведь ты провел здесь. Тридцать лет?

Коннорс кивнул.

– Как ты, черт возьми, выдержал?

Вопрос, по идее, не должен был его удивить, но именно так и сработал.

Ему снова пришлось напоминать себе, что Вильям здесь всего неделю, самое большее. И даже если время, казалось, текло ужасно быстро, а годы чувствовались для Коннорса как месяцы, такой срок представлялся слишком малым, чтобы Вильям привык. Ведь как он успел бы сделать это?

Коннорс колебался. Искал хороший ответ.

Временами, когда знания обо всем становились настолько тяжелой ношей, что он не мог думать, и паника чередовалась с апатией, когда дни бежали непрерывной чередой, как бы сливаясь в один, и прогресс останавливался, тогда он действительно находился на грани. Но знал, что ему некуда деваться, и постепенно привык. Так и пролетела почти треть века.

И сейчас они стояли здесь, и даже если он знал, что конец приближается, все равно надеялся на счастливый исход. Во всяком случае, пытался. Какого бы труда это ему ни стоило.

– Человек ко всему привыкает, – сказал он просто.

Пауза.

– Как думаешь, я успею? – поинтересовался Вильям с улыбкой на губах.

И Коннорсу пришло в голову, что он впервые видит Вильяма улыбающимся так по-настоящему, без злости и с искренней теплой иронией, и это зрелище чуточку задело его за живое. Внезапно он почувствовал, что стоявший рядом с ним человек, собственно, мог стать другом, с кем они пили бы пиво, или бросали дартс, или чем там занимаются люди в действительности сегодня, если бы только эта действительность была другой и они не находились здесь.

Он хотел ответить, но не знал что.

Колебался снова.

– Мне пора, я не должен мешать твоей работе, – сказал он просто. Поскольку ничего иного не пришло ему в голову.

А потом оторвался от стены, выпрямился и двинулся назад к двери.

– Вы ошибались, – услышал он слова Вильяма позади себя.

И развернулся. Вильям тоже уже успел повернуться и сейчас стоял спиной к небу, горам и ветру, и их взгляды встретились.

– Ошибались? – спросил Коннорс.

– Наша первая встреча. В большом зале со столом, люстрой с проекторами. Вы еще говорили о том, что имеет наибольшее значение для меня, толкает на борьбу. По вашим словам, это были другие люди.

Коннорс посмотрел на него.

– Да? – сказал он наконец.

– Вы ошибались.

Он покачал головой.

Но не снисходительно, а как человек, не понимающий чего-то, но желающий понять, и здесь ему требовалась помощь.

Честно говоря, ему было трудно с людьми. Он мог идти под дождем, лишь бы не садиться в переполненный автобус, или перейти на другую сторону улицы, опасаясь оказаться в окружении идущих на экскурсию школьников.

И лучше всего чувствовал себя в своей компании. А остальных представителей рода человеческого он считал лишь необходимым злом, надоедливыми статистами в его собственной жизни, постоянно мешавшими ему и жаждавшими остановить его на Дроттнинггатан и продать абсолютно ненужную для него вещь.

И все равно сейчас, находясь здесь, он хотел обнять их всех вместе.

Всех тех, кого не знал, и вроде бы только и старавшихся позлить его, всех тех, кто находился там, за стенами замка, поскольку ужасно трудно строить мир полностью самостоятельно, пусть даже все чаще казалось, что, пожалуй, стоит попробовать.

Всех их.

Внезапно у него возникло желание сделать все возможное, чтобы они остались. Он хотел трясти их и кричать им, что они в опасности, сказать, что остановит ее. Да, он не знает как, но обещает найти способ ради них, ради себя самого, ради всех одновременно.

Все это он сказал.

Посмотрел на Коннорса такими лишенными эмоции глазами, что не существовало ни малейшего сомнения о том, сколь много горя они пытались забыть.

– И как, черт побери, можно связать одно с другим? – спросил он наконец.

Коннорс улыбнулся ему.

Теплой дружеской улыбкой или, по крайней мере, улыбкой человека, смотревшего на другого и видевшего, что тот не так глуп, как могло показаться.

– Все достаточно просто, – ответил Коннорс, глядя на Вильяма. – Не мы ошибались. А ты.

Снова тень улыбки на губах.

Коннорс у двери. Вильям у стены.

Двое мужчин, которые могли бы быть друзьями.

И на какое-то мгновение Вильям оказался там снова. В своей старой жизни, с покрытыми линолеумом полами и, конечно, теми же самыми компьютерами, как и здесь, но с гораздо худшим кофе и с ощущением, что он поболтал с коллегой, и что работа важна и ему по зубам, и что жизнь большей частью достаточно хороша.

И если он не спросит сейчас, когда тогда спросит?

Даже если это было ребяческим почему, оно ведь, пожалуй, выглядело вполне возможным?

Коннорс смотрел на него. Видел его желание сказать что-то. Подбодрил его кивком. И Вильям собрался с духом.

– Если я найду ключ, – сказал он. – Если.

Коннорс кивнул. Да?

– Что это означает?

Коннорс догадался, куда он метил своим вопросом.

И ответил единственным возможным для него способом.

Пожал плечами.

– Даже если мы создадим новый вирус? И даже если он заработает? – сказал Вильям, сделал паузу. – Нет ведь вакцины против того, который уже вырвался на свободу.

Прошло мгновение. Мгновение тишины.

– А разве не об этом речь? – ответил Коннорс. – Ведь если все человечество держится на одной схеме. И если мы успеем изменить ее. Разве это не лекарство само по себе?

– Откуда мы узнаем, что он будет распространяться достаточно быстро? И справится с другим, уже гуляющим по миру? И что произойдет, если я ошибусь, и у нас будут два вируса, которые распространятся и охватят своими кругами весь земной шар, и в результате люди будут умирать повсюду? Что произойдет тогда?

Коннорс посмотрел на него.

Глубоко вздохнул.

– Ты желаешь услышать честный ответ? – спросил он. – На все твои вопросы. Да? Я не знаю.

Последнее он произнес очень тихо, и его слова смешались с шумом ветра, и в какое-то мгновение невозможно было отличить одно от другого, и каким-то образом это казалось совершенно естественным.

Потом он вздохнул, тем самым нарушив тишину, и снова заговорил четко и громко.

– Однако, – сказал он, – я знаю, что произойдет, если мы не попробуем.

И Вильям кивнул.

Столь просто все обстояло.

Отсутствовали какие-либо гарантии, но им также нечего было терять, кроме времени, конечно, и ему предстояло продолжать пробовать дальше, пока попытки не потеряют смысл.

Коннорс уже покидал террасу, когда повернулся и ответил на вопрос Вильяма, про который тот сам забыл.

– Я веду дневник, – сообщил Коннорс.

Вильям постарался понять, о чем речь.

– О том, как я держусь. Как смог выжить все эти годы. Вот единственный ответ, который у меня есть.

Он пожал плечами. Не знал, почему сказал это. Стал ведь заниматься этим случайно, все получилось само собой, в один прекрасный день начал писать, фиксировать свои мысли, и вроде ничего не изменилось, но с другой стороны…

Вильям посмотрел на него.

– Почему? – спросил он просто.

– Не знаю, – ответил Коннорс.

Открыл дверь, повернулся во второй раз, тело уже наполовину находилось в темном проходе.

– Так было лучше, чем совсем ничего не делать.

Вильям вернулся в свою рабочую комнату и долго сидел там без движения, в то время как усталое солнце опустилось за горы и все вокруг стало серым, чтобы потом постепенно погрузиться в темноту так, чтобы самого перехода никто не заметил. Для Вильяма вечер тоже подкрался неслышно, и он зафиксировал его приход, только когда он стал свершившимся фактом.

То есть прошел еще один день.

И он потратил его впустую.

Шифрованные послания висели на стенах, блокнот лежал раскрытый, а компьютеры тихо жужжали позади своих украшенных рядами цифр мониторов, но в результате он ни на шаг не приблизился к решению, или ключу, или чему-то там еще, что помогло бы ему продвинуться вперед.

Он потерял очередной день.

Один из немногих, которых ему и так катастрофически не хватало.

На его письменном столе лежали все книги и бумаги, привезенные ими сюда. И он подошел к ним, поднимал кучу за кучей, искал. Если они действительно прихватили с собой все, она должна была лежать там, и он перебирал записи и публикации, старые воспоминания из своей собственной жизни, которые сейчас наваливались на него одно за другим, пока наконец не нашел искомое.

Книга была черной с целиком белыми страницами без полей и клеток. Она имела размеры не более кулака, кожаный переплет и висевшую в качестве закладки ленту. Он получил ее в подарок на день рождения или на Рождество, в любом случае она купила ее на собственные деньги, еще будучи маленькой, и он так никогда и не нашел никакого для нее применения.

А потом Сара исчезла.

И ни о какой возможности использовать книгу уже не шла речь.

Сейчас он стоял с ней в руке. Чувствовал структуру материала, черную кожу, высохшую с годами. Она состарилась. Изменилась. Подобно тому, как происходит с людьми.

И наконец он открыл ее.

Взвесил ручку на руке, приложил ее к бумаге.

Ничто никогда не заставило бы меня вести дневник.

Это стало первыми словами, которые он написал в ней.

37

Согласно расписанию ночной поезд из Мюнхена в Берлин отправлялся ровно в десять вечера.

Члены молодого семейства, только что занявшего небольшое купе, еле держались на ногах от усталости, но все равно были счастливы. У них получилась странная поездка, и ничего не вышло, как задумывалось, но в конце концов им удалось добраться туда, куда они хотели, и встретиться с теми, с кем они и планировали, и сейчас их путь лежал в Берлин, чтобы провести там несколько дней перед возвращением домой.

Родной дом. Они с содроганием думали о нем.

Всего три дня назад опоздали на свой поезд из-за крупной аварии на автостраде А10.

И подобного с лихвой хватило бы для двух взрослых, но когда тебе четыре и семь и ты полон ожиданий, двоюродные братья и сестры важнее всех разбитых машин на свете. В общем, в Мюнхен им пришлось добираться самолетом, и это обошлось очень дорого, но ничего не поделаешь.

А потом они сидели в теплых креслах у родни и смотрели на свой город, дважды подвергшийся разрушениям за один день. В Амстердаме творилось нечто непостижимое, и они уехали очень вовремя, но их мысли постоянно возвращались туда, они думали о том, что ждет их там, с кем они больше не смогут встретиться. Такие вещи запросто не выбросишь из головы, если ты взрослый.

Но дети есть дети. И жизнь для них – это происходящее сейчас, и их абсолютно не заботило то, с чем они столкнутся на родине.

Все ведь было одним большим приключением, а перспектива спать в поезде вызывала огромный восторг. Опять же парочке удалось вырваться на свободу, и они с горящими от возбуждения глазами носились между рядами кресел и успели очаровать проверявшего билеты кондуктора и продававшую конфеты тетеньку из вагона-ресторана, а также всех прочих пассажиров, прежде чем молодым родителям удалось увести их назад в купе. Где детвору ждали мягкие постели.

Одиннадцать часов спустя, без восьми девять утра поезд прибыл на Центральный вокзал Берлина, точно по расписанию. Все было как обычно, и люди устремились из вагонов на перрон и щурились от утреннего солнца, и никто не обратил внимания, что одно купе осталось запертым и с задвинутыми занавесками.

Пока почти через час уборщица не вставила ключ в замок его двери, чтобы войти внутрь и выполнить свою работу.

Операция, проходившая под названием «Сценарий ноль», давно стала предметом шуток.

Они называли ее «дополнительной льготой». С целью отогнать пугающие мысли, связанные с ней и с обстоятельствами, способными привести к ее началу, мысли о том, насколько ужасно принадлежать к крошечной группе, которая спасется, когда все человечество вымрет.

Естественно, сами предсказания не содержали ничего веселого. И поэтому заниматься ими было бы очень сложно без помощи чувства юмора.

Когда же сейчас шутка стала реальностью, всем уже стало не до смеха.

Приказ обнародовали на экстренной встрече личного состава. Весь персонал от командования до последнего охранника, всего пятьдесят четыре человека, включая медиков, собрались в ратуше. Воздух в зале дрожал он напряжения.

Все знали, что будет сказано.

И все равно новость ошеломила присутствующих и вызвала тысячи вопросов, вылившихся в массу поднятых рук. И не играло роли, как долго человек работал в Организации, три года, тридцать лет или еще больше, все отреагировали одинаково. А иначе и быть не могло, учитывая масштаб событий и их страшную сущность. Ведь «Сценарий ноль» входил в фазу один, а это означало, что они потеряли контроль над ситуацией.

Кроме того, требовалось спешить.

Для каждого имелись индивидуальные инструкции.

Одним следовало собрать и упаковать самое необходимое, лекарства, рабочие материалы.

Личные принадлежности приказали держать наготове, пространство, конечно, было ограничено, но никто не знал, что ждет впереди, и, если бы им удалось выжить и при этом не сойти с ума, было важно остаться самими собой. Никто не знал, как долго им придется отсутствовать, и если вопреки всему повезет не заболеть, было бы верхом идиотизма страдать от недостатка самого необходимого.

Общую часть написал Коннорс. И с точки зрения теории гордился своим трудом. Однако, стоя в Синем зале ратуши и излагая требования пункт за пунктом, он в глубине души признавался себе, что, будь его воля, он с удовольствием избежал бы такой чести.

А вокруг все сидели и слушали.

Все, за исключением больных, лежавших в своих кроватях, которым еще долго предстояло оставаться здесь, когда другие уедут.

И двух гражданских.

Их было жалко, конечно, но так он написал.

И ненавидел себя за это, но ничего другого не оставалось.

Ведь будь действительность логичной и естественной, никогда не понадобилось бы готовить подобные сценарии заранее.

Когда собрание закончилось, пришло время действовать, и все принялись за работу, точно следуя своим инструкциям.

Охранники. Медицинский персонал. Ученые и бюрократы.

Каждый выполнял свою часть.

Паковались, бегали, спешили, все согласно протоколу совещания.

И на всех их действиях лежал отпечаток страха, от которого невозможно было избавиться.

И шутка о дополнительной льготе уже абсолютно не казалась смешной.

Сол Уоткинс был худым, невысокого роста.

Пиджак мешком висел на его плечах. Под ним, как на вешалке, свободно болталась рубашка, заправленная в брюки, в которые вполне мог поместиться еще один доходяга вроде него самого. И они держались на талии с помощью ремня, из-за чего сильно напоминали сморщенную тряпку на зеркале в квартире умершего родственника. Казалось, он постирал себя при неправильной температуре, в результате дал усадку, и одежда стала большой ему, и он единственный во всем мире не замечал этого феномена.

Он похудел. Сильно и за короткое время. И в принципе даже тот, кто никогда не видел его раньше, мог догадаться, что у него что-то случилось.

И именно в этом было дело.

Сол Уоткинс свернул с аллеи и пересек открытое пространство перед зданием Рейхстага, а потом проследовал мимо большого пожелтевшего газона к пешеходному мосту и футуристическому зданию с другой стороны реки.

Беззащитный от посторонних глаз. У всех на виду. И совершенно намеренно.

Если кто-то следил за ним, его бы уж точно не потеряли бы.

Но с другой стороны, он тоже увидел бы их.

Они почти наверняка выдали бы себя, не смогли бы пройти через большое поле, между домами, оставшись незамеченными для него.

Он остановился на мосту. Смотрел на тонкий лед, пытавшийся отвоевать себе новые пространства, но трескавшийся в других местах взамен. Стоял там с задумчивым, наполненным печалью взглядом, просто погруженный в свои мысли вдовец на прогулке, в поисках нового смысла жизни.

Но одновременно постоянно был настороже. Его глаза искали знакомые лица. Мужчин, стоявших отдельно, или двигавшихся без цели, или ждавших неизвестно чего. Похожих на тех, которые внезапно появились перед его домом, наблюдали за его подъездом и, скорее всего, имели отношение ко всему происходящему. Он не знал, о чем конкретно шла речь, и, честно говоря, был слишком напуган, чтобы выяснять.

Прошло уже много времени с тех пор, как он получал от нее открытки.

Короткие и туманные послания, которые, вне всякого сомнения, до него читал кто-то другой, проверяя, не написала ли она чего лишнего. Но они в любом случае были от нее и хоть как-то успокаивали. Она ужасно скучала по нему, но чувствовала себя хорошо, а ему ничего больше и не требовалось.

Затем открытки перестали приходить.

А потом в один прекрасный день появились они.

Мужчины. Ждали в автомобилях у его дома. Не последовали за ним, когда он оставил свой дом утром, по-прежнему находились там, когда он вернулся вечером, словно ожидали кого-то другого, но с чего вдруг? А затем они исчезли.

И пришло сообщение.

Его жена умерла в результате несчастного случая.

Он больше не видел знакомых машин на улице перед своим домом, но вряд ли ведь они перестали наблюдать за ним. И тонкий белый конверт, пришедший прямо к нему в офис, еще раз убедил его в том, что он является пешкой в непонятной игре или одним из бегунов в крайне неприятной ему эстафете. И главным его желанием стало освободиться от всего этого как можно быстрее.

Сейчас он стоял на мосту и смотрел, как, пытаясь захватить новые участки водной поверхности, лед ломался там, где уже вроде бы успел закрепиться, и наконец решил, что за ним нет хвоста. И тогда выпрямился и пошел дальше через мост, прямо к гигантскому стеклянному зданию с другой его стороны.

В кармане у него лежал конверт, от которого он очень хотел избавиться.

Что-то происходило. И пусть он не знал, что именно, оно пугало его.

Он жаждал перестать быть частью этого и надеялся, что двое молодых мужчин, позвонивших ему из автомобиля на пути из Амстердама, смогут помочь ему здесь.

38

Ночь сменила день, утопив мир в темноте, точно как делала всегда. Но для тех, кто со страхом ждал дальнейшего развития событий и догадывался об угрозе, нависшей над планетой, она получилась самой долгой в их жизни.

В офисах в разных странах мужчины и женщины ходили из угла в угол в одиночестве за закрытыми дверями своих кабинетов, периодически возвращаясь к телевизорам, настроенным на одни и те же международные новостные каналы, и к включенным компьютерам на своих письменных столах. И даже если никто из них не знал всего, в любом случае они понимали больше, чем хотели.

Много лет назад они получили туманные инструкции от некой Организации.

С той поры их содержание забылось.

А сегодня Организация опять напомнила о себе.

В офисах парламентов, правительственных зданий и военных штаб-квартир ходили из угла в угол одинокие мужчины и женщины, и никто из них не знал, что происходит, но все догадывались.

Они получили свои шифрованные сообщения и открыли старые инструкции.

И поняли, что случится сейчас.

Они ведь уже видели начало.

Пришло время приготовиться.

И теперь все ждали разговора, который никто не хотел иметь.

39

– Я думаю, они убили ее, – сказал он.

Он смотрел между Лео и Альбертом и всеми головами, двигавшимися вокруг них, стараясь ни с кем не встречаться глазами, словно был незваным гостем на пиру, явившимся туда в надежде утолить голод, а Центральный вокзал шведским столом, и кто угодно мог подойти и прогнать его.

Над ними раскинулся свод из стекла и стали с тысячами маленьких окон, образующий гигантский парник, где люди перемещались из бутика в бутик, как насекомые между цветами, в ожидании, когда придет нужный поезд, а потом умчится, унося их куда-то.

Часы еще показывали чуть больше девяти.

День только начался, и улицы кишели людьми.

И Сол Уоткинс был одним из них, невидимый в общей массе, просто человек, занятый своим заурядным делом и решивший передохнуть в кафе, обычный невидимка, точно как сотни других вокруг него.

И все равно он нервничал. Нет, боялся. И его переполняла печаль, а на тарелке перед ним лежала почти нетронутая французская булка, которую он не собирался доедать, ведь еда не лезла ему в горло все последние недели. Она являлась реквизитом в пьесе, только им, и ничем иным, деталью, просто дополнявшей общую картинку, показывавшей, что это обычная кофе-пауза, и не позволявшей ему выделиться среди других и стать видимым.

Он не хотел оказаться ни во что замешанным. Но с ним это уже произошло, о чем он прекрасно знал.

– Кто они? – спросил Альберт.

Уоткинс покачал головой. Он понятия не имел.

Единственно ему было известно, что они взяли на работу его жену, наблюдали за его домом, позвонили и коротко и формально рассказали, что она стала жертвой несчастного случая, а потом положили трубку и оставили его наедине с тысячей вопросов.

Его жена. Она была на пятнадцать лет моложе его, но никто из них не задумывался об этом, в любом случае никто никогда не комментировал данный факт за все годы их супружеской жизни. Они оба были профессорами, он доктором, а она дважды доктором, оба трудились в университете в Потсдаме, но абсолютно в разных отраслях. Он был гуманитарием и литературоведом. Ничего не знал о цифрах, но все о том, какие чувства способна пробудить печенинка и как описать это на максимально возможном количестве страниц. А она теоретиком. Прагматичная и логичная до кончиков пальцев. Выглядело просто невероятным, как они могли встретиться, и еще менее вероятным, что они будут прекрасно ладить друг с другом и проживут вместе двадцать лет.

А потом все случилось.

Они появились.

– Теоретиком? – спросил Альберт. – И в какой области?

– Прикладная математика. Коды и шифры. Она преподавала в том же университете, что и я, и одновременно занималась созданием новой коммерческой системы шифрования для передачи информации через Интернет.

Он посмотрел на них. Пытался улыбнуться иронично, но так и не сумел.

– Она заставила меня выучить это. И по-хорошему здесь мне понятны только предлоги, остальное – темный лес.

Альберт посмотрел на него:

– Ты знаешь некоего Вильяма Сандберга?

Сол поднял глаза на него. Покачал головой.

– А может, твоя жена знала его? Ты не в курсе, она когда-нибудь работала для какой-то военной организации?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уоткинс.

Альберт не ответил.

– Вам известно, кто они?

Альберт покачал головой. И Уоткинс попытался понять заданный ему вопрос.

– И кто такой Вильям Сандберг?

Альберт объяснил в двух словах. Вильям. Жанин. Письмо от Жанин, где она называла жену Сола. Исчезновения и мужчины в черных костюмах.

А Сол слушал и кивал. Они.

А потом наступила тишина.

– Здесь есть отличие, которое я не понимаю, – сказал наконец Альберт.

Уоткинс и Лео посмотрели на него.

– Твою жену наняли на работу.

Это одновременно был вопрос и констатация факта.

– Вильяма и Жанин забрали против их воли. Если в обоих случаях действовали одни и те же люди, они вели себя по-разному.

Уоткинс дернул головой.

– Она уехала добровольно. Но ее удерживали против ее желания.

– Откуда тебе это известно?

– В моем понятии знание своей литературы дает определенное преимущество. В результате дьявольски хорошо учишься читать между строк.

Он опять попытался улыбнуться, но снова безуспешно. И объяснил:

– Мы контактировали. Не ежедневно, но она присылала открытки. Обезличенные короткие послания о погоде и ветре. Буквально. А мы никогда не разговаривали об этом. Но это означало, что она жива. И кто-то мешает ей написать то, что она действительно хочет.

– На них стоял штемпель Берна? – спросил Альберт.

Уоткинс поднял на него глаза.

– Иногда, – ответил он просто. – Иногда Берна, иногда Инсбрука, иногда Милана. Никогда из одного места два раза подряд, и, если имелась какая-то закономерность, я ее не увидел.

– И повсюду видны Альпы.

Это сказал Лео. Он уже достал телефон Кристины, вывел на его экран карту и попытался найти на ней промежуточный пункт между тремя названными точками.

– Так мы в любом случае получаем некую область. Где-то здесь.

Сол вяло кивнул.

– И это в принципе не говорит ничего. Там где-то. Но где конкретно?

Он посмотрел на них. Извиняющийся взгляд.

– Просто я размышляю над этим уже скоро год.

Они какое-то время сидели молча. Словно исчерпали тему разговора, но у них у всех, казалось, остался еще один пункт в повестке дня, и никто не мог придумать, как к нему перейти.

Постоянный шум голосов, звуки поездов, которые приходили, тормозили и уходили, номера перронов и время, выкрикиваемые по репродукторам.

И в конце концов их молчание продолжалось так долго, что не понадобилось больше никакого перехода. И Альберт наклонился вперед:

– Может, тебе известно еще что-нибудь? Но ты сам не знаешь об этом?

– О чем ты?

– Не знаю. Просто, по моим данным, они боятся этого.

– Они? Боятся?

– Да.

Альберт задумался и посмотрел на Лео, как бы проверяя, что подобрал правильные слова.

– Они боятся катастрофы. И что ты сидишь на решении, – сказал он, внимательно посмотрел на Сола, словно сейчас задал вопрос и ждал ответа.

Сол окинул взглядом двух молодых мужчин по другую сторону стола. Он искал способ перевести разговор на то, что хотел сказать, и взамен они сделали это за него.

Он огляделся. Нервный взгляд снова. Но он был еще более активным сейчас, как будто сама тема беспокоила его, как будто они вступили на огороженную территорию, задав прямой вопрос.

– Как уже сказано, – ответил он. – И я повторяю это снова. Мне ничего не известно.

Ударение на ничего. И серьезные глаза. И что-то здесь не сходилось.

– И в таком случае, – спросил Альберт, – почему ты боишься?

– Просто я не хочу, чтобы они думали, будто я что-то знаю.

Он произнес это твердым голосом, впившись в них взглядом.

Но с напором, явно подразумевавшим нечто большее, некое послание, которое он не собирался представлять словами, нет, он уже представил его и как бы ждал ответных действий с их стороны.

Прошло мгновение, прежде чем они поняли.

Он наклонился вперед через стол.

Рука скользила по его поверхности.

А под его тонкими согнутыми пальцами, как жемчужина в раковине, лежал блестящий квадратик бумаги.

Вот оно, говорили его глаза. Возьмите.

Он убрал назад руку, по-прежнему глядя на молодых людей. Очень серьезно, словно то, что он передал, было документом неслыханной важности, способным поменять все.

И Альберт положил руку на листок со своей стороны стола, быстро посмотрел на него, прежде чем сунул во внутренний карман пиджака.

Штрихкод. Вот и все, что успел увидеть. Маленькие печатные буквы, время и, пожалуй, сумма, и, пожалуй, что-то еще.

– Я получил письмо, – сказал Уоткинс тихим голосом, словно собирался поведать им какую-то тайну. – За два дня до этого, пожалуй, меньше, я не знаю, все дни смешались, они позвонили и сообщили, что она умерла. Тонкий конверт, неровный почерк, словно…

Он колебался. Пытался найти подходящее слово.

– Словно? – спросил Альберт.

– Словно тот, кто писал, очень давно не держал в руках ручку.

Он посмотрел на них. Пожалуй, подобное было незначительной деталью, но для него являлось частью всего того, чего он не понимал. Единственно он знал, что кто-то попытался связаться с ним. И что бы он ни хотел сказать, Сол не желал этого знать.

– Никакой записки. Только это.

Он кивнул в сторону кармана Альберта. Клочка бумаги. За который сейчас отвечал кто-то другой.

– Это квитанция, – сказал Альберт. – Не так ли? Из камеры хранения?

И Уоткинс посмотрел на него. Уклонился от ответа, что явно означало «да».

– Мне скоро семьдесят, – сказал он. – Моя жена мертва. И я боюсь.

А потом сделал паузу.

Подобрал слова. Кивнул в направлении квитанции.

– Что бы там ни было, – сказал он, – это больше не мое.

Мужчина в черном костюме не ожидал увидеть Сола Уоткинса. Но это был именно он.

Двадцать минут назад он стоял внизу у эскалатора на этаж ниже уровня улицы, где находился его пост, погруженный в изучение расписания и различных карт, но в действительности держал под наблюдением все территорию по соседству.

И все равно его мозг отказывался принимать увиденное. Уоткинс. Это на самом деле был он.

Его голова мелькнула среди всех других наверху, проплыла мимо на пути от входа в глубь здания.

А потом он исчез среди людской толпы, и мужчина в костюме поспешил вслед за ним, пробираясь между сумок и магазинных касс, пытаясь снова поймать его в поле зрения.

И все время его мучила мысль, что их дело тут ни при чем. Что Уоткинс, скорее всего, оказался здесь случайно.

Но потом он попытался избавиться от этих мыслей и понять, как все могло обстоять.

Менее недели назад они видели, как их бездомный покинул Центральный вокзал. Они охотились за ним много километров, а потом он забежал в переулок и не смог больше оттуда выбраться.

Но документов, которые он должен был иметь при себе, у него не оказалось.

Вот и все, что они знали.

Тех, которые он должен был доставить Уоткинсу, но по какой-то причине не доставил.

И здесь напрашивался только один логичный вывод.

Именно по этой причине Стефан Крауз находился в здании вокзала.

Оставил их в ячейке камеры хранения.

И существовали две возможности, насколько можно судить. Либо он положил их там в качестве некой страховки своей жизни, чтобы его не убили, пожалуй, даже собирался забрать их позднее, например, с целью выторговать себе свободу. И в таком случае, наверное, следовало сказать, что он немного ошибся в оценке ситуации.

И если так обстояло дело, все должно было решиться само собой. По истечении недели из ячейки в отдел забытых вещей всегда приходил сигнал об истечении максимального срока хранения, и на сей счет персонал получил четкие инструкции. Если бы там оказалась подборка документов, возможно, но не обязательно адресованных Солу Уоткинсу, имелся номер, куда требовалось позвонить, а потом бумаги сразу же забрал бы он сам или кто-то из его коллег.

Вторая возможность выглядела более трудной с точки зрения противодействия ей. И именно поэтому он стоял здесь и наблюдал и побежал вверх по эскалатору, поэтому ему пришлось выяснять, какого черта Уоткинс делает на вокзале.

У Стефана Крауза отсутствовала квитанция. И это беспокоило их, поскольку на пути между ячейками камеры хранения и улицей он мог миновать по крайней мере три почтовых ящика. А значит, отправить ее кому-то по почте. И поэтому они сейчас держали вокзал под контролем.

На случай, если бы кто-то появился.

На случай, если бы кто-то спустился вниз к ячейкам и забрал что-то, выглядевшее как документы.

Но они и представить себе не могли в этой роли Сола Уоткинса.

Они же тщательно проверяли его почту, и дома, и в университете, и ничто просто не могло пройти мимо них. Он не получал никакой квитанции. Это было немыслимо.

Это можно было объяснить разве что совпадением. И он оказался здесь по делу, или пришел за покупками, или с целью приобрести билет. Но совпадения редко происходили случайно, как он сам любил говорить. В любом случае Сол Уоткинс находился на Центральном вокзале Берлина, и этого хватило.

Он имел четкие инструкции для подобной ситуации.

Достал телефон. Позвонил по первому номеру в списке.

Они должны прибыть через несколько минут, и, что бы ни случилось потом, ему отводилась роль стороннего наблюдателя.

40

Вильям должен был находиться в своей рабочей комнате, но только когда Жанин сдалась и постучала в дверь его спальни, он наконец открыл и впустил ее.

Она тяжело дышала, бегом поднялась по лестнице на его этаж, спешила по каменным коридорам широким шагом. И сейчас вошла к нему, закрыла за собой дверь и окинула взглядом его апартаменты, проверяя, что там нет никого другого.

Только теперь она заметила, что Вильям одет лишь наполовину – в джинсы, рубашку, душ он тоже явно успел принять, но почему-то не побрился. И, судя по его виду, что-то произошло внутри его. Он явно собирался обреченно поднять руки, так она все поняла. Энергия, которую раньше излучали его глаза, сейчас, казалось, иссякла, и это не должно было случиться, во всяком случае теперь.

– Надень пиджак, – сказала Жанин. – Нам надо поговорить.

Между ее двумя предложениями отсутствовала какая-либо логическая связь, и Вильям посмотрел на девушку. Не понимал суть, но это не играло никакой роли. Им действительно требовалось поговорить, и, прежде всего, ему.

– Я сожалею, – сказала он, как она и ожидала от него. – Сожалею по поводу вчерашнего…

– Я знаю, – перебила она его. – Знаю, что тебе жаль, и, как ты понимаешь, прекрасно представляю, почему ты среагировал таким образом.

Кончай дискуссию, означало это. Тем временем она подошла к окну.

– Я серьезно говорю. Надень пиджак. Будет холодно.

И, приоткрыв окно, позволила гулявшему снаружи ветру распахнуть его. Вильям понял, что она права. На улице похолодало.

Воздух был наполнен кристалликами льда, которые, пожалуй, легли бы повсюду как снег, если бы не дуло так дьявольски, и сейчас они вихрем кружились по комнате с шумом, напоминавшим то монотонный гул, то свист, то снова гул.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Я не знаю, слушают ли они нас здесь, – сказала она и кивком предложила ему подойти ближе. Понизила голос, специально, чтобы ветер смог заглушить ее слова и чтобы, если кто-то действительно слушал их, фактически смог понять только то, что у кого-то хватило ума открыть окно.

– Что случилось? – поинтересовался он.

Стоял на сквозняке в одной рубашке.

Выражение ее глаз напугало его, и чувствовалось, что одежда против холода не самое главное теперь.

И Жанин покачала головой:

– Не случилось. Происходит. Происходит как раз сейчас.

Дверь стояла открытой как раз настолько широко, что Жанин могла видеть происходящее снаружи.

Все получилось не умышленно, и охранники, торопившиеся от одного прохода к другому, и подумать не могли, что она стояла там, и все продолжалось лишь пару секунд. И этого хватило.

Вдалеке, с другой стороны двери и в другом конце длинного коридора, она заметила активность. Ящики, которые грузили на автомобили, мужчин, смотревших в бумаги и проверявших все по спискам, а потом дверь открылась снова, и увиденное сейчас четко запечатлелось в ее мозгу.

Она находилась в замке так долго, что прекрасно знала, какие правила действуют на его территории.

А увиденное сейчас оказалось абсолютно новым.

И она побежала вверх по лестницам, поспешила в комнату к Вильяму, догадываясь, что подобное могло означать только одно дело.

Именно это Дженифер имела в виду.

Она рассказала все ему. Это и то, что Дженифер поведала ей в тот раз, когда она стояла перед дверью. А следующая их встреча состоялась, только когда они нашли ее больной в стеклянном гробу.

– Она говорила, что есть план Б.

Вильям посмотрел на нее.

– Объясни, – попросил он.

– Я не знаю, – продолжила Жанин. – Мне следовало спросить, но она была напугана, путалась в словах. План Б, у него имелось название, хотя какая разница, но она сказала, что он стоит за углом, и я не поняла. И лишь сейчас до меня дошло.

– Дошло что?

– Они не будут бороться до конца.

Она сделала паузу. Посмотрела на Вильяма.

– Само собой, так и есть. У них были годы, чтобы спланировать все, понятно, имелся план Б. В конце концов, слишком поздно останавливать это. Я думаю, все происходит сейчас. По-моему, они сидят в безопасности.

Он посмотрел на нее.

– О чем ты? – спросил он. – Почему они должны делать это?

– Какая разница, – сказала она, – почему.

Жанин покачала головой, как бы отвечая на свой собственный вопрос.

– Они решили дать вирусу расползтись, – заключила она. – Не верят в нас больше.

– И что мы с тобой должны сделать?

– Нам надо рассказать им.

Она машинально махнула рукой в сторону открытого окна, как бы показывая, кого имела в виду под ними. Всех. Мир. Тех, кто жил там снаружи и продолжал умирать в полном неведении почему.

– Как? – спросил он, резким тоном, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Не получится. Мы не сможем передать сообщение отсюда, как бы ни хотели. Это был риторический вопрос, поскольку ответ лежал на поверхности. Подобное невозможно.

И Вильям догадался, что у нее все равно есть решение.

Так и оказалось.

– Нам надо выбраться наружу.

– Мы не сможем, – возразил Вильям, покачав головой.

– Мы должны попытаться, – сказала она. – Нам нельзя сдаваться.

И он пожал плечами. Чувствовал себя упрямым, как ребенок. Но знал, что прав и что ее предложение ничего не меняет.

– Почему нет? – спросил он. – Почему не сдаться, когда нет другого выбора?

– Просто мы с тобой последние, кто пока не сделал этого.

Жанин посмотрела на него, а потом объяснила:

– Они собираются дать миру умереть. Мы не можем позволить, чтобы это случилось.

Она оставила Вильяма одного в комнате, и он долго стоял и смотрел на улицу сквозь окно. Видел внизу озеро, покрытое белыми барашками волн, точно кристаллики льда таяли на поверхности стекла и образовывали маленькие ручейки. Наблюдал, как они сбегали вниз, и завивались, и меняли направление при сильных порывах ветра. И он стоял там и рассматривал их, и единственное, чего хотел, – чтобы это зрелище подарило спокойствие его душе.

Но спокойствие не приходило.

Только страх и печаль.

Вот и все.

А Жанин была в отчаянии. Он понял, как она собиралась все провернуть, познакомился с ее удивительно хорошо продуманной стратегией, позволявшей им выиграть время. Но как он ни пытался настроиться на позитивный лад, не мог понять, каким образом они сумеют добиться успеха.

Они могли только проиграть и никак иначе.

Он простоял перед окном десять минут, ни о чем не думая и ничего не видя перед собой.

Потом пошел в ванную и достал свой несессер.

41

Сначала они решили, что женщина преувеличивает.

Три охранника, спешившие по перрону, не особенно усердствовали, бежали, но скорее трусцой, с ключами и цепочками, позвякивавшими у бедер. Нельзя сказать, что они не поверили ей, но, боже правый, она же была просто уборщицей и, пожалуй, в первый раз видела кровь. Столь просто все обстояло. Сотрудникам же службы безопасности Центрального вокзала пришлось разного повидать на своем веку, и женщина, естественно, была в истерике, для них же речь шла об обычном месте преступления, которое требовалось охранять до прибытия полиции.

Потом они вошли внутрь.

И убедились в ее правоте.

От четырех пассажиров осталось не особенно много, повсюду разлились ручейки крови, и если это было убийство, то дьявольски жестокое, и представшая перед ними картинка оказалась слишком ужасной даже для опытных парней. В результате один из них пулей выскочил из вагона и освободился от своего завтрака, второй стоял апатично, не зная, что ему делать, а третий позвонил в полицию и сказал, что надо отправить сюда больше людей, чем они сначала думали.

И полиция появилась, и эксперты подняли покрывала, и кто-то решил позвонить в эпидемическую службу, а потом снежный ком стал слишком большой и покатился сам по себе.

Снежный ком ужаса.

И когда он стал расти, его уже невозможно было остановить.

Альберт и Лео оставались за столом еще пять минут после ухода Уоткинса, поскольку именно так он попросил их сделать, и не было никакой причины идти ему наперекор.

Перед ними на столе стоял заказанный им кофе, к которому он не притронулся, а рядом лежала французская булка, оказавшаяся совершенно ненужной.

Они не разговаривали между собой, но этого и не требовалось.

Думали об одном.

Квитанция. Ячейка. Что могло там находиться.

Неужели решение, о котором говорил Пальмгрен?

И если сейчас все обстояло так, о чем, черт возьми, шла речь?

Пожалуй, это имело отношение к самолету и больнице, возможно, могло привести их к Вильяму и Жанин, но могло означать все что угодно и не дать совсем ничего.

В любом случае им скоро предстояло это узнать.

Автомобиль стоял припаркованный в одном из гаражей, а парковка примыкала к помещению, где находились ячейки, и это подходило просто замечательно. Они могли покончить со своим кофе, а потом отправляться в путь и по дороге к машине найти ячейку, которая им требовалась.

И никаких признаков того, что кто-нибудь увидел их или наблюдал за ними.

Пусть Уоткинс явно придерживался другого мнения.

Их разговор закончился задолго до того, как Уоткинс осмелился подняться. Несколько раз он брал перчатки и шарф, порываясь уйти, но постоянно его глаза натыкались на какую-нибудь голову в людском море, человека, казалось ожидавшего кого-то или заблудившегося, и он передумывал, возвращал свои вещи на стол, разговаривал с ними ни о чем, пока не убеждался, что предмет его интереса исчез.

Альберт и Лео тоже поддерживали разговор. Терпеливо и с пониманием. Но Уоткинс видел скепсис в их взглядах, когда они смотрели на него.

– Я не параноик, – сказал он. – Понятно, вы так думаете. Но поверьте мне.

Никто из них не возражал. Но он все равно захотел объяснить, и говорил деловито и спокойно, тщательно подбирая слова.

– Заметно ведь, когда кто-то просматривает твою почту. Когда конверт вскрывают и заклеивают вновь. Это продолжается уже скоро неделю, и дома, и в офисе. И я видел, что они следят за мной. Я уверен в моих наблюдениях.

Альберт посмотрел на него.

– В таком случае, – спросил он, – как же они пропустили квитанцию?

Уоткинс колебался какое-то мгновение.

А потом улыбнулся.

В первый раз за все время их разговора.

– По той причине, что женщина, на которой я был женат, продумала все на шаг дальше их.

И внезапно появилось что-то трогательное в нем, нежданная улыбка, вроде не к месту, и Лео и Альберт не знали, что сказать. Пожалуй, какие-то черты на его исхудавшем лице так и остались неизменными, рот, и зубы, и глаза сохранили свой прежний размер, и, когда он сейчас улыбался, стал как бы мрачной карикатурой на самого себя, два больших глаза улыбались печально из-под тонкой, покрытой морщинами кожи век.

Или просто дело было в том, что он смотрел на них с гордостью, любовью к той, которая не существовала больше, но кем он все равно хотел похвастаться в последний раз.

– Никто ведь не ждет, что покойники могут получать почту, – сказал он, а потом наконец поднялся и исчез в людском водовороте тогда, когда и хотел.

Во внутреннем кармане Альберта ван Дийка осталась лежать квитанция от ячейки камеры хранения. Прибывшая в университет Потсдама в белом конверте. Адрес института математики был написан корявыми буквами. А в качестве имени получателя стояло: «Дженифер Уоткинс».

Прошло пять минут, потом они просидели еще две, допили кофе и поднялись.

Шли среди людской толчеи, нигде не видя Уоткинса.

Но с одного из железных мостиков, расположенных на несколько этажей над ними, за Лео и Альбертом наблюдал мужчина в черном костюме.

Для входивших внутрь через центральный вход продолжение не отличалось обилием вариантов. В вестибюле хватало людей, двигавшихся в разных направлениях. И их пути постоянно пересекались, когда они шли к поездам, информационным табло и бутикам, все с пакетами и рюкзаками, с чемоданами на колесиках, и вполне возможно, кто-то из них был тем, кого они искали.

Они увидели его в то самое мгновение, как услышали голос своего коллеги в наушниках. Он стоял на мостике и как бы с высоты птичьего полета обозревал весь первый этаж. Он приказал им разделиться, ведь Уоткинс пошел в одном направлении, а двое мужчин, с которыми у него состоялась встреча, в другом, и, если у кого-то из них сейчас находилась квитанция, они ведь не знали, у кого именно.

И располагавшиеся внизу обладатели костюмов кивнули в ответ и продолжили движение вперед среди всеобщей толчеи, время от времени поглядывая над всеми остальными, словно в попытке разбросать свои взгляды над ними, как будто в надежде, что их собственное поле зрения изогнется по параболе и приземлится там, где должны были появиться двое молодых людей.

Но ничего подобного не происходило, и они продолжали пробираться по лестницам и эскалаторам, обмениваясь незаметными кивками, как только образовывался пробел между людьми, с целью убедиться, что все возможные пути к отступлению перекрыты.

Эти двое не могли сбежать.

Но время сейчас перевалило за десять, и повсюду были люди, и в таком хаосе стоило огромного труда двигаться вперед.

И это все равно выглядело сущей ерундой по сравнению с тем, что скоро должно было начаться.

Командира группы звали Петер Трессинг, он носил звание подполковника и, выбравшись наружу из всеприводной армейской бронемашины, окинул главный вход Центрального вокзала, перед которым они остановились, недовольным взглядом.

Задача, поставленная им, выглядела невыполнимой, и была такой практически изначально.

Прошло уже больше часа с тех пор, как поезд прибыл на станцию, и, как ни перегораживай здание, все равно даже не стоило надеяться, что все пассажиры из зараженного состава (или, по крайней мере, кто-то из них) по-прежнему находится внутри.

Они уже наверняка отправились домой к своим семьям, или продолжили путешествие по новым железнодорожным маршрутам, или сидели в автобусах на пути отсюда. И если кто-то из них пообщался с умершей семьей вчера, а те, в свою очередь, поздоровались с кем-то, или кашлянули на кого-то, или что там сейчас требовалось, и если только один, или двое, или трое из них тоже заразились и понесли за собой болезнь по миру, существовало лишь одно слово для описания всего этого.

Катастрофа.

И он прекрасно знал это, и в его понятии вероятность иного варианта развития событий фактически равнялась нулю.

И все равно он командовал, рьяно помогая себе руками, а у него за спиной парни в зеленой униформе высыпали наружу из второй бронемашины, и он приказывал им перекрыть все входы и выходы, расставить автомобили по кругу, а потом начался настоящий ад, напугавший всех невольных зрителей до смерти, и это выглядело как гражданская война.

При всей бесполезности происходящего.

Здание Центрального вокзала Берлина было спроектировано на базе той же идеи, что и все другие комплексы подобного назначения в мире. И точно как в иных уголках планеты посетители этого обычно не замечали.

А ведь по сути все они представляли собой большую трубу, наполненную людьми.

Лео и Альберт перемещались от зала к залу, осматривая все закоулки и проходы, где могли стоять секции автоматических камер хранения. Они искали ячейку с номером, который красовался на их квитанции.

Шли быстрым шагом, но без излишней суеты, как бы показывая всем своим видом, что знают куда и зачем идут, хотя это полностью не соответствовало действительности. Отчасти нервозность Уоткинса передалась и им, и они периодически оглядывались, все-таки надеясь, что никто не следит за ними.

Ведь если их искали, то обнаружить не составило особого труда.

На эскалаторе они спустились на нулевой уровень, и, как ни притворялись, отсутствие у них четких намерений бросалось в глаза. Кому-то они могли показаться находящимися во власти тяжелых дум, но кто-то наверняка понимал, что они заняты поисками.

И, не желая привлекать к себе излишнее внимание, они уже стали подумывать, не закончить ли им на сегодня и не вернуться ли завтра, когда поняли, что стоят перед секцией с номерами в том же интервале, как и у цифр на их бумажке.

То, что они искали, находилось совсем рядом. За запертой дверью в самом дальнем углу за пожилым мужчиной. Он сидел на корточках перед своей ячейкой и размышлял, правильно ли разместил в ней вещи. Может, стоило положить пакет на сумку, или, пожалуй, было лучше оставить все как есть.

А они стояли неподалеку. Остановились в проходе и нетерпеливо ждали, когда он уйдет.

И в конце концов он закрыл дверь. Немного замешкался с замком, а потом удалился по своим делам, освободив им путь.

На квитанции стоял код.

И они набрали его на расположенном посередине секции модуле управления.

И ждали.

На мгновение им показалось, что они стоят на пороге великого события и весь мир вместе с ними затаил дыхание, что код, который они сейчас ввели, изменит все и сразу жизнь на земле станет иной.

Но ничего подобного не произошло.

Они услышали щелчок.

Вот и все.

И одна из маленьких дверок отворилась, не целиком, всего на несколько сантиметров, и, наклонившись над ней, они открыли ее до конца и потянулись за ее содержимым.

Там лежал желтый конверт.

У Альберта на секунду закружилась голова, хотя вроде бы без особой на то причины. Он ведь, пожалуй, еще раньше понял, что посылка пришла из того же места, но, когда он увидел желтый конверт, как две капли воды похожий на тот, который Жанин прислала ему, эмоции захлестнули его, и он искал взглядом Лео, пытался подобрать нужные слова. Судя по всему, они находились на правильном пути. И сейчас должны были еще приблизиться к ответу. И казалось, ничто больше не сможет помешать им…

* * *

Лео первым заметил их.

Они находились в другом конце зала на том же этаже.

Мужчины в темных костюмах. Один из них бежал в их сторону, прижимая наушник к уху и показывая на них рукой.

Лео схватил Альберта за рукав, и им оставалось только одно.

Спасаться бегством.

Каждый человек, естественно, неповторим сам по себе, но, когда ужас преобладает и стадные инстинкты выходят на первый план, мы неожиданно становимся просто единой массой бегущих тел.

Главный вход оказался перекрыт.

Людей, пытавшихся выйти в направлении площади Европы, встретили запертые двери, а снаружи стояли одетые в военную форму люди со стрелковым оружием, и никто не знал, что происходит, но паника распространилась молниеносно.

Как большая стайка мелких рыбешек, оказавшихся в тени акулы, все сломя голову и не разбирая дороги бросились в разные стороны, стремясь вырваться наружу.

И время работало против подполковника Петера Трессинга, время и география, и он не успевал перекрыть все пути и блокировать всех внутри.

Но такое у него было задание.

Он стоял под холодным зимним солнцем, смотрел, как люди мечутся с внутренней стороны стеклянного фасада, и на своих парней, расходящихся все дальше в стороны и берущих под контроль все новые выходы, и задавался вопросом, как много времени пройдет, прежде чем паника охватит всех и каждого и что случится тогда.

Мужчина в костюме по-прежнему стоял наверху на мостике и широко раскрытыми глазами смотрел на происходящее под ним. А там все напоминало кадры из фильма-катастрофы. Или испанский забег от быков, но без самих животных, и шум голосов перекрывал все другие звуки, крики людей, напуганных чем-то невидимым для них, но все равно пробивавшихся вперед с единственной целью убраться как можно дальше от неведомой опасности.

Он видел военных снаружи.

Видел, как людской поток достиг других выходов, и на первых добравшихся туда навалились сзади следовавшие за ними, когда двери не открылись и там тоже. Как он медленно стал расползаться в стороны в поисках новых путей наружу, подобно лаве, стекавшей с горы.

Вокзал был закрыт с улицы. И почему, черт возьми, тогда?

В ухе он слышал крики своих коллег, застрявших среди общего хаоса и неспособных добраться, куда им требовалось, из-за опасности, что их собьют с ног и просто затопчут. Уже больше не видевших Уоткинса и двоих молодых мужчин и тоже не понимавших причину паники.

И еще троих на нижнем этаже, которые совсем недавно лицезрели их.

Двоих мужчин с желтым пакетом.

Те тогда находились наискось через зал от них, вроде бы рукой подать, а потом люди устремились вниз по эскалаторам, и здесь тоже сейчас царила настоящая чертовщина, а тех парней и след простыл.

А он стоял наверху на мостике в своем костюме и не мог больше ничего сделать. И приказал продолжать охоту, несмотря ни на что, пробиваться сквозь людской поток и искать их, они ведь не могли сбежать, все зависело от них.

Потом он закрыл глаза и надеялся, что в любом случае, независимо от того, почему заблокировали весь вокзал, это помешает парням и конверту выбраться наружу.

Альберт ван Дийк сидел на переднем сиденье, наклонившись вперед и закрыв голову руками.

Но вовсе не для того, чтобы его не увидели.

А чтобы ничего не видеть самому.

Он уже ранее успел убедиться, что Лео Бьёрк не умеет водить машину, но у того вдобавок явно отсутствовали здравый смысл и инстинкт самосохранения, и это стало настоящим шоком для него. На крутых поворотах центробежная сила прижимала Альберта к боковой двери, и он истошно орал, соревнуясь в громкости с ревом мотора, в то время как их машина на максимально возможной скорости мчалась вверх по узкому пандусу туда, где, как они надеялись, их ждал дневной свет.

Хорошо хоть щепки перестали обрушиваться им на крышу.

До этого они с шумом бомбардировали ее при столкновении с каждым шлагбаумом, поставленным здесь, чтобы никто не смог уехать, не заплатив за парковку. Лео посчитал их вполне преодолимым препятствием и решил рискнуть. И пусть он оказался прав, это не помешало Альберту до смерти испугаться, когда оранжево-белый полосатый столб чуть не упал им на ветровое стекло. И его дыхание еще долго не могло успокоиться, хотя он и быстро понял, что остался в живых.

За их спинами началось настоящее светопреставление по совершенно непонятной для них причине.

И если раньше их преследовали самое большее трое-четверо мужчин, от которых им удалось улизнуть, сейчас в зеркале заднего вида они наблюдали множество бегущих людей, словно за ними стали охотиться все жители Берлина, внезапно воспылавшие желанием вымазать их в смоле, извалять в перьях и выставить из города. Это просто не укладывалось в голове, отчего не становилось менее пугающим.

Опять же старые знакомые в костюмах снова появились на горизонте. Альберт заметил их среди возможных «линчевателей», когда Лео форсировал шлагбаумы. Они настойчиво пробивались сквозь толпу, и, даже если в конце концов исчезли за бетонными столбами и остались внизу, один из них прижимал к уху наушник, что выглядело плохим знаком.

Значит, были и другие.

И сейчас, когда Лео газовал в направлении улицы, вполне возможно, они находились наверху в своих автомобилях и ждали, когда придет их черед.

– Держись! – крикнул он.

Но в этом в принципе не было необходимости.

Альберт уже хватался за все, попадавшееся под руку, и в конечном итоге с такой силой вцепился в дверную ручку, что ногти впились в мягкий пластик, и, даже если бы ему понадобилось ослабить захват, это вряд ли удалось бы сделать сразу. Вдобавок он также вжался в спинку сиденья, словно каким-то образом мог удержаться на месте с помощью трения, и как раз собирался крикнуть Лео в ответ, что уже и так принял все возможные меры, когда понял, почему возник такой приказ.

Снаружи царил хаос.

Большая зеленая военная машина стояла поперек дороги. А перед ней военные в зеленой униформе раскатывали по асфальту ленту с шипами, которая могла иметь только одно назначение.

И это выглядело чистым абсурдом. Еще двадцать минут назад они сидели и мирно пили кофе. А потом внезапно их начали преследовать мужчины в костюмах, и сейчас целая армия преграждала им путь.

Однако, судя по скорости, Лео не собирался сдаваться.

Вдоль тротуара еще оставалось небольшое незащищенное пространство, и именно там он решил проскочить. И, поняв это, Альберт дополнительно уперся ногами в пол, а потом машина дернулась и наклонилась, когда правые колеса оказались на поребрике, и теперь им оставалось только надеяться, что шины по-прежнему целы.

Со всех сторон к ним устремились мужчины в зеленой униформе, но скорость была слишком высока, и они оставили их позади, а Альберт наклонился вперед и молил Бога, чтобы солдаты не начали стрелять.

Но ни один выстрел, к счастью, не прозвучал, и он облегченно перевел дух и именно тогда сообразил, как будут развиваться события далее, и страх снова закрался в его душу.

Ведь Лео явно задумал воспользоваться для продолжения бегства проходившей вдоль вокзала четырехполосной магистралью с очень интенсивным движением и не думал спрашивать ни у кого разрешения. Он уже, наперекор всем знакам, повернул на ведущую от нее подъездную дорогу, а потом, резко вдавив в пол педаль газа, попытался вклиниться в существовавшую, вероятно, только в его воображении брешь в мчавшемся перпендикулярно им потоке.

Результат не заставил себя долго ждать, и Альберт услышал визг тормозов, звуки ударов металла о металл и истошные сигналы клаксонов и увидел машины, проносившиеся перед ветровым стеклом всего в метре от него. Он снова заголосил по-голландски, прекрасно зная, что Лео не понимает его, или совершенно не заботясь об этом, и подумал, что, если они когда-нибудь будут возвращать автомобиль, Лео должен сделать это сам.

А потом внезапно все закончилось.

Он услышал, как Лео переключил скорость и мотор прекратил визжать, и почувствовал, что ускорение имеет место в одном направлении, исключительно вперед, и только тогда понял, что сидит с закрытыми глазами.

Он посчитал возможным открыть их, а сделав это, увидел рядом с собой сконцентрировавшего на дороге Лео, который как раз подал голос.

– Что, черт возьми, происходит, Альберт? Что, черт возьми, происходит? – спросил он сквозь сжатые зубы, не сбавляя скорости.

И Альберт попытался разобраться с ситуацией, понять, что означали люди у входа в здание вокзала, военные, припарковавшиеся повсюду, оцепление, сквозь которое они сейчас прорвались, но, обернувшись, сразу позабыл обо всем этом.

– Они у нас за спиной, – сказал он.

И, бросив взгляд в зеркало заднего вида, Лео убедился в его правоте, сколь бы невероятным это ни казалось.

Черная «ауди» как раз материализовалась позади них, вырвавшись из подземного гаража точно там, где они сами сделали это. Автомобиль прорвался сквозь ограждения по проторенной ими дорожке, вынудив солдат броситься по сторонам, чтобы не попасть под колеса. Лео не стал повторять их маневр и помчался по тротуарам и через велосипедную дорожку, пока столбы и автобусные остановки не вынудили его выехать на автостраду всего в нескольких автомобилях за ними.

А Лео смотрел вперед.

Требовалось найти выход.

И как раз тогда он услышал голос Альберта.

– Красный! – крикнул тот.

И это действительно было так.

Прямо перед ними на натянутом над автострадой тросе висел светофор, прежде всего для того, чтобы перекресток, к которому они сейчас приближались, невозможно было проигнорировать. Но именно это Лео сделал, действуя чисто инстинктивно, и не прогадал.

Он на полной скорости вклинился между тронувшимися с места с обеих сторон в поперечном направлении машинами, и ему оставалось скользить прямо вперед и по центру перекрестка, что он и сделал. И пусть его маневр снова сопровождался визгом тормозов, а Альберт, как обычно, прятал голову в песок и надеялся, что их спасут только подушки безопасности, если таковые имеются, тогда как Лео лишь невозмутимо давил на газ. И уже неизвестно, в какой раз за этот день случилось чудо. Они проскочили, перед ними была пустая дорога. И когда снова услышали визг тормозов, он уже не касался их.

Но сейчас к нему добавился характерный звук ударов, когда машины сталкиваются друг с другом, и, обернувшись, они увидели картину, которая не могла не порадовать их взор.

Посередине перекрестка стояла черная «ауди», преследовавшая их от самого подземного гаража. Спереди она выглядела как помятая консервная банка. Одно переднее колесо подогнулось под капот, и весь автомобиль как бы устало припал к земле, а вплотную рядом с ним стояло темно-серое такси, упершись носом в «ауди». Они въехали так глубоко друг в друга, что трудно было понять, где начинается одна, а заканчивается другая машина.

– Хорошая работа, – проворчал Альберт, а потом добавил: – Но никогда, никогда не делай этого снова.

И Лео кивнул.

А потом они поехали дальше.

И заговорили только гораздо поздней.

А у стекла перед Альбертом вибрировал желтый конверт.

Вибрировал и подпрыгивал, когда они проезжали неровности и ямы на асфальте.

И Альберт ни разу не отвел от него глаз.

42

Коннорс торопливо миновал узкий, изобилующий поворотами проход, наклонившись, чтобы не разбить голову о низкий каменный потолок, а потом резво поднялся по спиральной лестнице.

Во внутреннем дворе, где лестница заканчивалась, стоял наготове вертолет. Его лопасти уже вращались, и шум двигателя, помноженный на отраженное от массивных каменных стен эхо, неприятно ударил по ушам генерала, когда он шагнул навстречу вечерней прохладе.

Молодой пилот сидел за своими рычагами. Как обычно, он барабанил пальцами по приборной панели, словно не у Коннорса, а у него где-то имелось важное дело, и терпеливо ждал, пока пассажир займет свое место. А потом они поднялись навстречу темному небу и смотрели, как замок уменьшался внизу под ними и исчез за горами, в то время как они сделали поворот над долиной и взяли курс на запад.

Замок.

Они долго обсуждали, как им поступить.

Многое говорило в пользу того, что они должны остаться. Мало кто даже знал о его существовании. Места труднодоступные. Замок казался надежным. Но только казался, а подобного было недостаточно в их ситуации. Если имелся хоть один шанс обратного свойства, они не могли рисковать.

Им требовалось место, куда зараза уж точно не проникнет.

Куда никто не сможет добраться. Откуда можно быстро перебазироваться, если кто-то попробует сделать это.

Все было уже готово. Часть всех материалов они собирались забрать с собой.

Ему не нравилось это. Но поступить иначе они не могли.

С высоты все выглядело как обычно, тот же самый идиллический пейзаж, однако он знал, что где-то там, в каком-то из домов скоро кто-то может начать кашлять, и сначала все будет напоминать простуду, но потом выяснится, что речь идет о чем-то гораздо худшем.

И он не должен был сдаваться. Ему требовалось продолжать поиски решения.

Но он не мог.

Это было не его дело, ему следовало заниматься только тем, что значилось в протоколе, так он заставлял себя думать, и каждый раз, прислушиваясь к собственным мыслям, знал, что лжет. В принципе он обвинял в происходящем себя самого.

Но было слишком поздно менять решение, и он пытался избавиться от чувства вины. Говорил себе, что люди, конечно, и далее будут умирать, но с этим ничего не поделаешь, что он только часть процесса и просто выполнял принятые некогда решения.

Он смотрел на дома, над которыми они пролетали.

Знал каждой частичкой своего тела, что не прав.

И задавался вопросом, какое наказание ждет его за это.

43

Сигнал тревоги пришел десять минут девятого в тот же вечер, и снова началась беготня по каменным коридорам, и проклятия сотрясали воздух, и никто не понимал, как они позволили этому случиться.

Знали ведь, что он пытался раньше.

И дали ему доступ ко всем его личным вещам: одежде, обуви, несессеру, всему.

И никто не проверил их тщательно.

Ни у кого и мысли не возникло, что тот, кто когда-то пытался совершить самоубийство, пожалуй, сделает это вновь. И естественно, нашлись таблетки где-то среди всего его барахла, и, само собой, сыграло роль ощущение безнадежности и непроглядной тьмы впереди и того, что мир рушится. Все это неподъемной ношей повисло на нем.

В общем, случившееся можно было предугадать. А сейчас они бежали вниз по лестницам с Вильямом между ними в сторону своеобразного приемного покоя, расположенного на несколько этажей ниже, с одной стороны Франкен, с другой Родригес, а сзади еще два охранника.

А в нескольких метрах за ними спешила, стараясь не отставать, Жанин.

С обеспокоенным взглядом.

Благодарная двум безымянным парням за то, что они в конце концов услышали ее.

Они нашли ее у дверей.

Одной из тех, которые она имела право проходить, могла открыть своим электронным ключом, но сейчас стояла там, орала так громко, как только могла, пыталась докричаться до кого-нибудь с другой стороны. Кто-то должен был прийти рано или поздно, услышать, и единственное, что она могла сделать, – это стоять так и кричать непрерывно, звать на помощь любого, кто появится.

Когда они наконец открыли дверь с другой стороны, Жанин все объяснила.

Она нашла Вильяма на полу в его комнате. Он не отвечал на ее обращения, и в конце концов она обнаружила упаковку от таблеток и все поняла. А когда побежала поднять тревогу, ее ключ не работал.

Замок отказывался слушаться. Горел красный светодиод. И слишком много времени было потрачено напрасно, вместо того чтобы помочь ему, она просто стояла и колотила в двери, а он лежал там наверху!

И когда охранники наконец поняли всю серьезность происходящего, дело пошло быстрее.

Они уведомили Родригеса, а тот в свою очередь Франкена. И внизу в подземелье медперсонал уже ждал наготове, им требовалось узнать, какую субстанцию он принял, а потом оставалось только надеяться на лучшее. Что они успеют доставить его вниз вовремя.

Они нашли Вильяма в ванной. Он лежал с открытыми глазами, направленными в потолок, но не подавал никаких признаков жизни, а рядом находилась упаковка из-под пилюль с пустыми полостями для них.

Двадцать таблеток.

Антидепрессантов. И, конечно, было неизвестно, принял ли он все их сейчас. Но в любом случае ничего хорошего подобное не предвещало. И выглядел он не лучшим образом.

Все это охранники доложили коротко, в то время как медики поместили Вильяма на койку, попытались оценить его состояние и взяли у него кровь на анализ, а потом к нему присоединили кучу шлангов и капельниц, и Жанин просто отвела глаза в сторону, поскольку знала, что случится теперь.

Она почувствовала знакомый неприятный запах, когда Вильяму промывали желудок. И подумала о том, как сильно ему, наверное, доставалось, и что это, надо надеяться, стоило того. А когда все оказалось под контролем, у него взяли кровь на анализ снова, и женщина из медперсонала подошла к Жанин и осторожно взяла ее за руку.

– Концентрация не растет, – сказала она.

– Что это означает? – спросила Жанин, пусть и знала ответ.

– Похоже, нам удалось вывести основную часть, прежде чем все всосалось в кровь.

Она посмотрела на Жанин и добавила в качестве объяснения:

– Он выкарабкается.

И Жанин кивнула.

И посмотрела на врача благодарным взглядом.

И он был столь же хорошо отрепетирован, как и все иное, чем она занималась в последние часы.

Им удалось спастись в последний момент.

И все равно они не могли толком понять, насколько сильная опасность нависла над ними и как они близки к тому, чтобы попасться.

Они выбрались из Берлина самым замысловатым из всех возможных способов, не из-за желания отделаться от преследователей, а по той простой причине, что Лео взял роль штурмана на себя, и в конце концов они выехали на какое-то шоссе, а оказавшись там, уже не осмеливались останавливаться.

По скоростному режиму старались соответствовать машинам, двигавшимся вокруг них, лишь бы не выделяться и не привлекать к себе внимания полиции, и ехали так на юг много часов, постоянно проверяя в зеркало заднего вида, нет ли преследования, и испытывая неприятное чувство каждый раз, когда мимо них проезжал какой-нибудь черный современный автомобиль. А такое случалось сплошь и рядом.

Их ведь наверняка искали. Либо из-за того, что они прорвались сквозь ограждение и устроили аварию, либо также из-за желтого конверта, лежавшего у стекла перед ними, либо, возможно (нет, скорее всего), по обеим причинам сразу.

Происходило нечто ужасно серьезное.

Только это им и удалось понять.

Причем не имевшее никакого отношения к ним, но совпавшее с их пребыванием там, и, пожалуй, это даже спасло их.

По радио непрерывно шли новости. Нигде не удавалось найти музыку, везде только болтовня, громкие голоса и прямые эфиры под аккомпанемент шума транспорта в качестве фона. Их знаний немецкого на школьном уровне явно не хватало, и они могли понять только отдельные слова. Берлин, Центральный вокзал само собой. Это не составляло труда. И geschlossen[4]. И они переглядывались, и смотрели в зеркало заднего вида, и ждали, когда все появится в Интернете и они узнают то, о чем могли лишь догадываться.

Они позвонили в газету, но ни у кого не было времени им отвечать, потом на телефон Вильяма, но он оказался отключенным, как и всегда, за исключением случая, когда он сам попытался позвонить им на крышу.

И у них осталось только одно дело.

Конверт.

Тот самый, который якобы содержал решение. Но какое?

Конверт лежал у переднего стекла перед Альбертом, и в конце концов, находясь уже далеко от города, они осмелились. Лео кивнул Альберту, и он взял его на колени, открыл осторожно и медленно. А Лео боролся с искушением отвести взгляд от дороги, скоситься на то, что Альберт извлек наружу.

А это были бумаги.

Толстая стопка.

И Альберт перелистал их. Потом еще раз. На пробу вытаскивал тот или иной листок с целью понять содержание.

– Что это? – спросил Лео.

– Я не знаю, – ответил он. Поскольку так все и было.

Там находились цифры. Бесконечное множество, на всех страницах сверху донизу, сгруппированные в матрицы, 23 цифры в ширину и 73 в высоту. А потом он стал листать дальше, и цифры закончились, их сменили формулы.

Написанные от руки. Длинные расчеты.

А он ничего не смыслил в математике и смотрел на все это как баран на новые ворота, но здесь и там находились пометки на полях и подчеркнутые цифры и стрелки от одних к другим в качестве объяснения, как она думала. Что, естественно, не помогало ни капельки.

И в самом низу посередине страниц находился результат. Длинные формулы. Уравнения со скобками, операциями и символами, о существовании которых он знал, но понятия не имел, что за ними скрывалось.

– Это шифры, – сообщил он. – Шифры, знаки и страницы с формулами и расчетами.

– И чем это нам поможет?

– Ничем абсолютно, – сказал он, глядя наружу сквозь боковое стекло.

– Наши действия? – спросил Лео.

– Не знаю, – ответил Альберт. – И после паузы: – Ну, надеюсь, где-то есть два человека, которые понимают в этом лучше, чем мы.

Родригес увидел ее издалека, но, лишь подойдя ближе, понял, насколько грустной она была.

Он только что оставил Сандберга в его собственной комнате. Тот спал в своей кровати, и опасность уже миновала, и сейчас, идя по коридорам, Родригес столкнулся с Жанин у одной из дверей.

Она стояла, погруженная в свои мысли, явно ждала, пока кто-нибудь появится, и, услышав шаги, подняла на него глаза.

– Я забыла, – сказала она. – Среди всей этой суеты.

И он не сразу понял, о чем идет речь.

Электронный ключ. С него все началось. По какой-то причине ее кусочек пластмассы забастовал, и пусть они обычно не имели проблем с системой безопасности, это не удивило его. Ведь компьютеры есть компьютеры, и с ними рано или поздно случалось подобное.

– Это мой коридор. Ты же знаешь.

Он кивнул. Конечно, знал. Здесь ей разрешалось ходить куда угодно, и наверняка произошел какой-то сбой с ее ключом, и он достал свой и подошел к двери с целью пропустить ее.

Но не сделал этого.

Резко остановился взамен.

Увидел ее усталые глаза и невольно почувствовал себя виноватым. Не в последнем событии, он ведь не имел никакого отношения к решению Сандберга уйти из жизни. Но она оказалась в замке из-за него, и здесь ему не было оправданий. Он ведь сам постарался на сей счет и стыдился своего деяния.

– Он выкарабкается, – сказал он за недостатком лучшего.

– Я поняла, – ответила Жанин. Без особой радости в голосе.

И каким-то образом все стало еще хуже. Он хотел ободрить ее, а она не приняла утешения от него. Не из-за этого я печальна, казалось, сказала. А подобное могло означать только одно. А из-за того, что оказалась здесь.

– Я помогу тебе пройти, – сказал он. Но не сдвинулся с места. Колебался. Не открыл дверь, прикусил нижнюю губу, словно искал слова.

– И как тебе нравится все это? – спросила она.

И Родригес уловил какие-то новые нотки в ее голосе и среагировал на них. Что же это было?

Он слышал в нем грусть, ставшую ее постоянной спутницей в последние месяцы, пожалуй сейчас связанную с попыткой Сандберга покончить с собой, и, возможно, усталость тоже наложила свой отпечаток.

Но не только. И он посмотрел на Жанин. И конечно, не ошибся.

Жанин улыбалась. Или, точнее, смотрела на него с непроницаемым лицом, и на нем пряталась та самая сдержанная улыбка, которая очаровала его в амстердамском ресторане в день их первой встречи. И поколебала его уверенность. Из-за чего ему тогда очень не хотелось делать то, ради чего его прислали туда.

И от нахлынувших воспоминаний что-то перевернулось в его душе.

– Послушай, – сказал Родригес с искренностью, которую она никогда не слышала от него. – Ты можешь относиться к этому как хочешь. И пусть я знаю, что это не поможет.

Начав, он уже не мог остановиться. И хотя подобное признание, пожалуй, звучало странно здесь и сейчас, у него все равно возникло огромное желание выговориться. И какая разница, если, возможно, им всем скоро предстоит умереть, разве время и место играли какую-то роль тогда?

– Я очень не хотел делать этого, – сказал он, сделал паузу и старательно избегал ее взгляда, прежде чем продолжил. – Когда мы сидели там, в Амстердаме, весной. И ты фактически превратилась из моего задания в человека…

Ему пришлось прерваться, подбирал слова.

– … просто сидевшего там человека, с кем мне было ужасно весело, – признался он. И пожал плечами. – Как мне хотелось тогда, чтобы все было иначе. Чтобы я сам мог выбирать. И мне не понадобилось бы втягивать тебя во все это. – И после паузы: – И чтобы я мог просто остаться там, и выпить стакан вина, и слушать твои колкости.

На том он закончил.

И воцарилась тишина, и он не знал, надо ли ему сказать еще что-то, или он просто должен открыть дверь сейчас и пропустить ее, или ему следовало молчать с самого начала, не говорить ничего.

– Тебе повезло, – сказала Жанин. – Еще десять минут, и я исчезла бы с твоим бумажником.

Этого он не ожидал.

Все повторилось. Та же самая улыбка. Невидимая для посторонних. Но сейчас, вне всякого сомнения, она пряталась в уголках ее глаз и ждала ответного хода с его стороны, и как можно быстрее, иначе он проиграл бы в затеянной ею игре.

У него не было причин вступать в нее. Но какая разница.

Ее улыбка подарила надежду, он видел в ней прощение за свой поступок. Однако он постарался скрыть радость и заявил с каменным лицом:

– Его содержимое тебя ужасно разочаровало бы. Я же государственный служащий.

– Ага, понятно, – сказала Жанин с наигранным сочувствием. А потом покачала головой. – Тебя взяли с испытательным сроком? Через специальную программу обеспечения занятости? Или просто пожалели и дали работу?

– Они, в конце концов, похоже, пожалели меня, когда заметили, что я умнее тебя.

Они ни о чем не догадываются, подумала она.

Но не сказала этого.

Взамен позволила себе улыбнуться ему по-настоящему, грустно и дружелюбно, как человеку, с которым ей предстояло разделить судьбу. И какую роль это, собственно, играло сейчас?

Жанин вздохнула. Печально.

– Черт с ним, со всем этим, – буркнула она. – Не так ли?

Он не смог бы лучше сказать сам. Кивнул в ответ. С такой же теплой улыбкой.

– В любом случае, – сказал он. – Мне жаль.

– Твое дело.

А потом они стояли неподвижно и смотрели друг на друга, и в каком-нибудь ином мире за таким молчанием последовал бы осторожный поцелуй. Но только в другом месте, далеко отсюда, и, пожалуй, никому из них уже было не суждено увидеть его снова, и они были, конечно, два одиноких человека, но все равно недостаточно одиноких, чтобы это могло случиться.

Тишина затянулась и стала невыносимой.

И потом Жанин нарушила ее.

– Если ты надеешься, что я открою дверь, то нам придется еще долго ждать, – сказала она и пожала плечами.

А Родригес улыбнулся, как бы извиняясь, словно забыл, в чем проблема, и достал свой кусочек пластмассы, а она сместилась немного, когда он сделал это, и произошедшее далее вроде было случайностью и ничем иным.

Она убрала руку от двери, давая ему место.

А он как раз протянул вперед свою.

И столкновение стало неизбежным, электронный ключ выскользнул из его пальцев и оказался на полу, и они оба попятились инстинктивно.

И Жанин посмотрела на него. Наклонилась, подняла упавший кусочек пластмассы и протянула Родригесу. Просто, естественно и вроде бы с несуществующей улыбкой, явно собираясь что-то добавить сейчас.

– Если это приглашение, то я выгляжу ужасно глупо, возвращая его, – заметила она довольно туманно.

И Родригес посмотрел на нее, пытаясь понять, серьезно ли она говорит или насмехается над ним. Хотя прекрасно знал, как все обстояло на самом деле.

Он взял ключ из ее руки. Искал подходящий ответ. Означавший и да и нет одновременно, точно в ее манере.

– Я обещаю яснее выражаться в следующий раз, – сказал он. – Знаю ведь, что ты медленно соображаешь.

Ее лицо расплылось в невольной улыбке. Он ведь одержал победу на промежуточном этапе, но все равно, и это чувствовалось вполне естественным, и почему, собственно, не могло быть так?

Но разговор закончился. Жанин хотела идти дальше. И он приложил ключ к стене снова, точно как собирался сделать ранее, и светодиод переключился на зеленый, дверь открылась, как от нее и требовалось, а он и представить не мог, что действовал не своим ключом, и в ближайшем будущем ему предстояло ненавидеть себя за то, что он попался на столь простую уловку и не подумал на шаг дальше. Когда-то, но не сейчас.

Сейчас же Родригес улыбнулся ей, решил, что у них получился хороший разговор и что он с удовольствием поможет ей по возможности.

– Я попрошу Кейс поговорить с тобой, – сказал он. – Они, вероятно, забыли активировать что-то в нем.

Он указал на электронный ключ в ее руке.

Ключ был активирован по максимуму, но он этого не знал.

И Жанин кивнула и смущенно улыбнулась.

– Я и не думала, что ты сможешь помочь мне.

– Поверь, я могу гораздо больше, чем ты способна представить себе, – сказал он.

– Если бы ты знал, что я могу представить себе.

На том они расстались.

И Родригес остался со своей стороны двери, а Жанин попятилась в следующий коридор, и, когда дверь закрывалась между ними, они все еще смотрели друг другу в глаза.

Всего несколько секунд спустя, идя быстрым шагом по коридору в сторону своей комнаты и имея в запасе лишь несколько часов на подготовку, Жанин слышала, что ее сердце грохочет, как барабан.

Когда-то он обманул ее.

Семь месяцев назад этот дьявол очаровал ее, она потеряла бдительность, а потом все закончилось. И она ненавидела его за это и себя за то, что попалась ему на удочку.

А теперь сама отплатила ему той же монетой.

Сейчас в другом коридоре остался мужчина, который когда-то сидел в баре в Амстердаме и заставил ее почувствовать себя веселой и привлекательной и который потом сделал ей укол сзади в шею, черт бы побрал его за это.

А в кармане у него лежал электронный ключ Франкена.

С точно такой же степенью допуска, как и у того, который она только что забрала у него.

И лучше, если бы он не заметил подмены, пока уже не будет слишком поздно.

У Вильяма Сандберга еще неприятно першило в горле от шланга, когда они всего полчаса назад положили его на покрывало в собственную кровать.

Его взгляд по-прежнему оставался туманным, но исключительно потому, что он сам этого хотел.

А мозг работал как часы, регистрируя все происходившее вокруг, и, оценив ситуацию, Вильям решил, что все, похоже, находится под контролем. Он справился со своей частью задания. Сейчас его вернули к нему в комнату, и поблизости находились еще три человека (Родригес и парочка, чьих имен он не знал), а в стороне у стены стояла Жанин и смотрела, как они проверяют его пульс и общее состояние.

Жанин молча наблюдала за ними. Обеспокоенная, но не потерявшая контроль над собой, идеально взвешенным взглядом при мысли о том, что они знали друг друга всего неделю, и о том, как легко было переиграть в их пьесе.

Двое мужчин положили его на покрывало, а Родригес тщательно проверил ванную на предмет лекарств, которые они не заметили, забирая его вещи из дома. И было понятно, что они ничего не найдут, а потом, посчитав свою задачу выполненной, оставят его одного.

Он принял лишь две таблетки.

А остальные восемнадцать находились в канализации на пути к очистным сооружениям, и снотворного, находившегося в нем, хватило, только чтобы вызвать легкую сонливость, и в этом, честно говоря, не было ничего особо неприятного, а ни о каком вреде здоровью, естественно, и речи не шло.

Зато создалась полная иллюзия отравления.

Проглоченные пилюли успели всосаться в кровь, и это сказалось на его анализах. И когда персонал «приемного покоя» вставил шланг ему в горло и опустошил желудок и концентрация перестала расти, все подумали, что они успели вовремя.

И перевели дух, проверили его пульс, взяли повторные анализы и ждали, что концентрация уменьшится. И они разговаривали тихо и в конце концов повернулись к нему спинами, поскольку так всегда бывает рано или поздно.

И тогда ему представился шанс, который он не упустил.

Франкен снял с себя куртку (надо же, как повезло!), и Вильям потянулся к ней со своей кровати и знал, что все зависит от этого мгновения. Если бы кто-то повернулся и увидел, как он вполне осознанно лезет рукой в пиджак Франкена, все бы закончилось, и ни о какой другой возможности они не могли бы мечтать.

Но никто не повернулся.

Никто не видел, как он опустил свой синий кусочек пластмассы в открытый карман и взамен достал оттуда другой.

Ведь никто и подумать не мог, что находившийся без сознания человек украдет электронный ключ.

Даже Франкен.

Когда Вильяма положили под мягкое покрывало в его комнате, Жанин стояла и смотрела на него вплоть до того момента, когда ей пришло время уходить.

Когда она убедилась, что Родригес покинет комнату сразу после нее и что она может подождать его в коридоре и выполнить свою часть работы.

У них был шаткий план, но все лучше, чем ничего.

Электронный ключ, с которым расхаживал Франкен, перекочевал к Вильяму.

А потом его забрала Жанин, элегантно и глазом не моргнув, когда взяла неудачливого самоубийцу за руку и спросила о самочувствии.

И, надо признать, все придумала она.

При благоприятном исходе они получили бы небольшой запас времени, если бы все пошло наперекосяк.

Сейчас оставался только Родригес, и Жанин сказала ему, что точно знает, как ей действовать.

И Вильям закрыл глаза и укутался в одеяло, согреваясь, и подумал, что ему особо и не хочется знать, как она сделает это.

Прошло еще десять минут, прежде чем Родригес решил, что Вильям крепко спит и с ним ничего больше не случится. Он поднялся со стула, на всякий случай в последний раз пощупал пульс Вильяма и покинул комнату.

А в коридоре его ждала Жанин, и, если все пройдет хорошо, она должна была поменять его ключ на Франкена.

А Вильям лежал в своей комнате и знал, что сейчас происходит.

И что у них будет только одна попытка выбраться наружу.

И они собирались воспользоваться ею этой ночью.

44

Она действительно не имела его подготовки, если подходить к этому с формальной точки зрения, но у нее хватало своих плюсов по сравнению с ним.

Или, точнее говоря, она была хорошо тренирована, а он нет.

Чтобы производить меньше шума, они бежали по коридорам босиком, Жанин впереди, показывая дорогу. И сначала расстояние между ними составляло десять шагов, но оно постоянно росло, и Вильяму периодически приходилось выкладываться по максимуму, чтобы не потерять Жанин, когда она поворачивала за следующий угол.

Воздух обдирал ему легкие при каждом вдохе. Словно кто-то водил теркой вниз и вверх по горлу, но тем самым он получал очередную порцию кислорода, и поэтому у него не было выбора. А он не бегал уже десять лет, возможно, больше, и сейчас участвовал в забеге, где ставкой вне всяких преувеличений являлась его жизнь.

Именно так все обстояло. Он бежал ради собственной жизни. И пожалуй, ради жизни других людей тоже.

И ему требовалось продолжать, какую бы боль это ни причиняло, несмотря на камни, впивавшиеся острыми гранями в его нежные пятки, на дрожь в коленях и лишние килограммы и дыхание, стоившее огромных усилий. И пусть легкие кричали ему: «Прекрати!», словно это могло помочь. Ему требовалось продолжать, каких бы мучений это ни стоило, ведь рано или поздно кто-то должен был обнаружить, чем они занимаются, и, не успей они выбраться наружу на тот момент, все пошло бы прахом.

Была ночь.

Когда они покидали свои комнаты, за окнами уже воцарилась темнота, она пришла на много часов, и, если бы им только удалось спуститься по проходам вниз, в отделения, где никто из них никогда не был, но которые в их понятии находились там, если бы им только удалось добраться туда, они, пожалуй, смогли бы раствориться во тьме и, считай, сделали бы главную часть дела.

А оставшееся, пожалуй, уже не составило бы большого труда.

И они продолжали бежать, Жанин впереди, легко и непринужденно, длинные волосы развевались у нее за спиной, и Вильям за ней, стараясь не отставать.

Прижимая ключ Родригеса к одному приемному устройству за другим, миновали дверь за дверью.

И пока все работало, как им и требовалось.

И оба молили про себя все земные и небесные силы не бросать их на произвол судьбы еще немного, еще хотя бы чуть-чуть.

Порой всякие мелочи способны привести к серьезным последствиям, и в данном случае такую роль сыграла папка с документами.

Она принадлежала Морису Франкену, лежала в Синем зале ратуши, и дело было среди ночи, и ни один человек не читает подобной ерунды в такое время.

Но Франкену не спалось.

Он зарезервировал себе пару часов на сон, но жизнь вошла в новую фазу, и мысли крутились в его голове, отказываясь уходить, как бы он ни пытался избавиться от них. И в конце концов он сдался и решил еще раз прочитать толстую подборку бумаг со всевозможными решениями и рутинными процедурами, которые уже начал проводить в жизнь и которым ему требовалось следовать шаг за шагом в ближайшие дни.

И тогда он обнаружил, что бумаг нет в его комнате.

Ему даже не пришлось особенно напрягать мозг, он сразу понял, где смотрел все это в последний раз, и, лежа под теплым одеялом, потратил еще пару минут на переговоры с самим собой.

Сможет ли он заснуть, если все-таки передумает? Или мог с таким же успехом заняться этим?

Он уже знал ответ.

И в итоге встал с кровати, натянул брюки и рубашку, морщась, когда холодная одежда коснулась голого тела, и, взяв свой электронный ключ, отправился в долгое странствование к подземному офису.

Только когда он добрался до тяжелой стальной двери, преодолев бессчетное число ступенек на пути в подвал, забытая папка сыграла свою роль.

Внезапно он понял, что не может идти дальше.

Он прижал свой кусочек пластмассы к приемному устройству, как делал много раз ранее, изо дня в день, из года в год, но зеленый светодиод отказывался гореть. Взамен он слышал действовавшее на нервы жужжание, а красный светодиод мигал, тоже не прибавляя удовольствия.

Он пребывал не в лучшем настроении. Был ужасно уставшим от событий последних дней, пусть и не смог заснуть, и сейчас, оказавшись среди ночи полуодетым на полпути вниз в сыром замке перед дверью, которую не мог открыть, был готов взорваться от негодования.

Уже ища в телефоне имя, он знал, что разбудит ее.

Но ничего не поделаешь.

Это была ее работа.

Эвелин Кейс проснулась от звонка и, увидев мигающее имя Франкена на экране телефона у себя на тумбочке, ответила сразу же.

– Здесь что-то не так с замком, – сказал он не представившись.

– Не так? – переспросила она, хотя и прекрасно все слышала. Просто еще не проснулась до конца и пыталась выиграть время, чтобы прийти в себя.

И Франкен повторил свои слова, рассказал, что почему-то не может попасть в центральную часть здания, и прочитал код, выгравированный на табличке рядом с дверью, цифра за цифрой, чтобы Кейс знала, где он находится.

А Кейс устало слушала его, но делала то, что от нее требовалось. Запустила небольшое вспомогательное устройство, находившееся рядом с ней и подключенное к электронной системе безопасности. С его помощью она хоть как-то могла контролировать ситуацию на расстоянии, хотя в случае серьезного сбоя ей, естественно, пришлось бы спускаться к себе в отдел. Но она надеялась, что сейчас ничего подобного не произошло и скоро она сможет спокойно спать дальше.

И, сев на край кровати, прямо в темноте, обратила взор к небольшому экрану.

И замерла как громом пораженная. Словно поняла, что стоит на пороге бури, и сознательно хотела отсрочить ее начало хоть на пару секунд.

– Точно где, ты сказал, находишься? – спросила она, пусть уже и знала.

И Франкен прочитал содержание таблички, расположенной у кодового замка еще раз. Естественно, это были те же самые цифры, которые и раньше, и само собой она знала, что они будут такими.

И закрыла глаза.

Догадалась, что про сон в эту ночь уже может забыть.

– С твоим ключом все нормально, – сказала она, встала и натянула на себя форменный китель поверх тонкой комбинации, в которой обычно спала. – Просто он не твой.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Франкен.

– Судя по нему, не ты стоишь у двери. А Вильям Сандберг.

Родригес получил сигнал тревоги от Кейс лишь через пару секунд после того, как закончил разговор с Франкеном. И его первой мыслью стало, что шефы идиоты.

Естественно, ни в коем случае не следовало давать им абсолютную свободу и особенно собственные кодовые ключи, и, конечно, наивно было верить, что они продолжат работать на них без принуждения.

«Пожалуй, – размышлял он, пока бежал по коридорам, – пожалуй, подобное могло бы работать, если бы их забрали сюда на таких условиях уже с самого начала, добровольно, подробно объяснив, чем им придется заниматься. Но их привезли силой. А пленник остается пленником навсегда. Неужели трудно понять. И когда их неволю внезапно превратили в свободу, было ведь понятно, что они попытаются сбежать».

Он спешил в коридор, который вел в комнаты Вильяма Сандберга, но уже знал, что не найдет его там.

Если Сандбергу и Хейнс удалось поменяться ключами с Франкеном (а это они сделали, и ему было ужасно стыдно за шефов, как бы глупо подобное ни звучало), вряд ли ведь они оставались бы у себя и рисковали тем, что их раскроют до того, как они успеют воспользоваться возможностью сбежать. Они уже находились в пути, и оставалось только надеяться, что не успели выбраться из замка.

Комнаты Вильяма Сандберга оказались пустыми, точно как Родригес и ожидал.

Он на всякий случай открыл двери в ванную и в гардеробную, но ничего не нашел и там тоже, и направился дальше по коридору к его рабочей комнате.

Открыл дверь.

И резко остановился на пороге.

Посмотрел на большую стену напротив.

А потом прижал наушник к уху дрожащей от волнения рукой.

– Сандберга нигде нет, – сказал он.

И это было вполне ожидаемо.

Но то, что он собирался сказать далее, уж точно никто не смог бы предсказать заранее.

На несчетное количество этажей ниже по подземным коридорам тем временем спешили к им одним известной цели Франкен и Кейс. Родригес говорил, и Франкен слышал его просто замечательно, но все-таки попросил повторить все снова.

И не играло никакой роли, сколько раз он сказал это.

Слова оставались теми же самыми.

Худший момент для случившегося трудно было придумать. Охранников в замке стало намного меньше, половина из них уже уехала, и в зависимости от того, как давно Сандберг и Хейнс покинули свои комнаты, они уже могли находиться как угодно далеко. И единственное сейчас оставалось – задействовать все имевшиеся в распоряжении ресурсы.

Кейс исподтишка наблюдала за Франкеном, слышала ведь Родригеса через свой наушник тоже, и сейчас ожидала приказов, хотя отлично знала, какими они будут.

А Франкен прижал микрофон к губам, перевел дух на ходу, но сказанное им все равно было понятно всем и каждому.

Вильям Сандберг и Жанин Хейнс не должны выбраться из замка.

Ни при каких обстоятельствах.

Ни в коем случае.

И Родригес подтвердил, что ему ясен приказ, и разговор прекратился.

Франкен и Кейс продолжали свой путь к центру управления системой безопасности по обшитым железом коридорам, а у них в головах еще эхом отдавались слова Родригеса, напоминая о себе снова и снова.

– Они взяли все с собой.

Так он сказал.

– Все.

Родригес принял приказ Франкена в наушник, а потом отключился, и разговор закончился.

Ему требовалось разбудить своих парней. Даже в урезанном варианте они представляли собой серьезную силу.

Стоило ему сделать это, и беглецы попадутся, и он не должен был потерпеть неудачу сейчас.

И все равно помедлил секунду или две, позволил тишине заключить его в свои объятия в последний раз, прежде чем снова начнется черт знает что.

Он стоял посередине рабочей комнаты Вильяма Сандберга.

Одну стену в ней занимал письменный стол с компьютерами.

А на других не было ничего.

Все еще недавно висевшие на них бумаги с рядами цифр и шумерскими знаками, распечатанные в черном и красном цветах, перед которыми Вильям странствовал в поисках решения, исчезли.

Вильям и Жанин находились на пути из замка.

И с собой они прихватили все данные, считавшиеся секретными уже в течение пятидесяти лет.

Казалось, с каждым метром, который Вильям и Жанин оставляли за собой, сооружение, откуда они пытались выбраться, вырастало еще на шаг.

Они бежали по коридорам, которых никогда не видели, вдоль парламента и залов с компьютерами и изолированных помещений, где на койках в ожидании смерти лежали зараженные люди. Они открывали все новые двери и спешили вниз по новым лестницам, как они надеялись, все ближе к выходу.

И с каждым шагом, который они делали, казалось, сама история Организации представала перед ними и рассказывала все о себе. Обо всех, кто когда-то находился здесь, работал, проводил исследования и старался выполнить свою задачу, всех тех, кто, скорее всего, переместился в мир иной с той поры, как первый вирус появился в семидесятых.

Они видели офисы, залы и комнаты для встреч, обстановку, предназначенную для сотен и сотен сотрудников, потертые конторские стулья, ждавшие у пустых столов, холодный свет люминесцентных ламп, сегодня не приносивший никому пользы. И все они рассказывали о времени, которое прошло.

Но им встречались и другие залы, и Вильям на ходу успевал рассмотреть, что находится там, и они удивляли его, хотя он уже вроде бы должен был все понять.

А там на стеллажах стояли продолговатые ящики.

Одни из дерева, другие железные. Какие-то серые, иные оливковые, некоторые покрашенные с разных сторон серой и оливковой краской, и на всех из них имелись надписи. Порой желтые, порой белые цифры, обозначавшие количество, вес и размеры, и иногда по-русски, а иногда на английском, и кое-где встречались даже тексты на арабском и японском, и это вроде не должно было удивлять его, но все равно удивляло.

Оружие, патроны, гранаты. Что еще? Неслыханное количество взрывчатых веществ. И естественно, что-то такое и следовало ожидать.

Это ведь была международная Организация, насколько он знал.

Предназначенная защищать мир.

Правда, никто не знал от чего.

Разумеется, существовала тысяча сценариев, тысяча воображаемых врагов, они обращались в космос, и что случилось бы, если бы те ответили, прибыв сюда? Естественно, пришлось бы защищаться, и не будь оружия на базе, откуда оно взялось бы тогда?

Ведь это действительно была военная база – и центр управления, и научно-исследовательская станция – все вместе – и огромная по размерам.

И пустая сегодня.

И здесь уже ничего нельзя было поделать.

И одновременно с тем, что все это в красках рассказывало о происходившем в прошлом, о том, как старый персонал заражался и умирал, оно также предупреждало о будущем. И каждый раз, вспоминая о вирусе, Вильям делал одно и то же: крепче прижимал к себе свою футболку.

А другую, которую он превратил в подобие рюкзака, набил стопкой бумаг, и она сейчас била его по спине при каждом шаге.

В ней лежали материалы. Ранее висевшие у него на стене и, вероятно, способные что-то рассказать. Коды, шифры и все остальное.

У них осталась одна надежда, что все это станет достоянием мира и попадет в правильные руки и что усилиями множества умных голов удастся сделать больше, чем когда этим занимались только он, Дженифер Уоткинс и Жанин. И что кто-то, возможно, найдет решение, пока еще не слишком поздно.

Пока круги с карты не станут реальностью.

И они бежали по подземелью, останавливаясь только для того, чтобы открыть новые двери, бежали и бежали, не зная куда, но надеясь.

Бежали ради жизни.

И уповали на то, что это правильная дорога.

На последних метрах, оставшихся до ее офиса, Эвелин Кейс успела спланировать следующий шаг.

Усталость давно исчезла, и она мысленно пробежалась по системе, ожидавшей ее в комнате, какой экран ей требовалось запустить первым, какое меню и какие команды.

Ей следовало отыскать уникальный код электронного ключа Франкена, непростая задачка, но какая разница, она должна была найти его и ввести в компьютер, и тогда смогла бы заблокировать ключ.

Следующим шагом стало бы определить, где его в последний раз использовали. Тогда она знала бы их местонахождение. И потом осталось бы только послать туда охрану и покончить со всем.

Или ей вовсе не стоило заниматься этим.

Данная мера просто лежала на поверхности и казалась слишком явной, и, возможно, именно на нее они рассчитывали.

Имелась и другая возможность. Не столь глобальная, но довольно действенная, и Франкен не подумал о ней, хотя и должен был, но он ведь не заметил и то, что Сандберг добрался до его ключа. А должен был заметить, наверное.

Существовала возможность, что они использовали ключ не Франкена, а какой-то другой.

Если подмена удалась им один раз, они могли сделать это и дважды.

И тогда им, пожалуй, пришлось бы еще раз рисковать без всякой на то необходимости, но, если бы тревогу объявили до того, как они успели выбраться наружу, у них было бы два стратегических преимущества.

Сначала Франкен мог обнаружить, что у него их ключ, а не свой.

Если бы тогда они заблокировали ему проход, все почувствовали бы, что опасность миновала и сейчас они, слава богу, не пройдут дальше. И это было преимущество номер один.

И потом туда отправили бы охрану, а это преимущество номер два. Поскольку вовсе не беглецы могли там находиться.

Если ключ Франкена поменяли еще раз, если он оказался у какого-то третьего лица, перед неоткрывшейся дверью мог стоять кто-то другой, а охранники примчались бы туда с оружием в руках.

А тем временем проход оставался бы открытым для Хейнс и Сандберга, и, прежде чем им удалось бы понять, что они охотились не за тем человеком, беглецы успели бы продвинуться еще дальше и, возможно, выбраться наружу и, в худшем случае, у них имелся бы шанс сбежать.

Выглядит просто невероятно, подумала она.

Хотя все могло быть и так.

Тогда им, пожалуй, стоило бы поаплодировать за хитрый план, и, честно говоря, именно поэтому их и выбрали. За светлые головы.

И единственное, что она могла сделать сейчас, пока не убедится, кто где находится и какой из всех кодовых ключей используют беглецы, – так это закрыть проход через все двери для всех одновременно.

Это было идеальное решение. Оно не требовало никаких кодов и прошло бы проще и быстрее всех иных. И остановило бы Хейнс и Сандберга независимо от того, с каким ключом они бежали.

Так Кейс думала, когда миновала последний поворот.

Дверь в ее собственный офис виднелась прямо впереди.

И она полностью проснулась сейчас.

И точно знала, как будет действовать и в каком порядке.

Надеялась, что успеет.

Запах подсказал им, что они на правильном пути, и, уловив его, беглецы прибавили шагу. Они находились так близко, так близко сейчас, что обязательно должны были преуспеть, так близко, что все иное казалось непростительным и просто не могло случиться.

Воздух пах грязью, застоявшейся водой и еще чем-то, не поддававшимся идентификации, но, судя по всему, где-то рядом находился выход.

И они поднажали. Продолжили спускаться по все более круто уходившему вниз проходу. Становилось прохладнее, и, с одной стороны, это прибавляло им надежды, но с другой, заставляло больше нервничать.

И они чуть не пропустили его.

Коридор, открывшийся перед ними в одной из стен, темный и ничем не выделявшийся среди других. Ну почему им следовало выбрать именно его, когда проход, по которому они бежали, тоже шел вниз? Но они удалились от него лишь на несколько метров, когда почувствовали прохладу и поняли, что он-то им и нужен.

И вернулись назад. Ощупали стену в поисках выключателя.

И нашли его.

Коридор был длинный, прямой и холодный. На потолке горели, местами мигая, люминесцентные лампы, а вдоль всего пола параллельно тянулись две черных полосы, и они оба поняли, о чем идет речь.

Тележки. Резиновые колеса. Что-то возили там вперед и назад несчетное количество на протяжении всех этих лет.

Посмотрели друг на друга почти одновременно, и кто-то из них сказал: «Поставки!», а другой кивнул, думая о том же. Этот ход использовали для перевозки товаров, материалов и компьютеров, и, пожалуй, продуктов питания и почты, и желтого конверта Жанин, и, вероятно, других вещей тоже, подобное не играло никакой роли, важно было то, что они находились на правильном пути.

И если именно по нему все попадало в замок, он мог вывести их наружу.

Они поспешили вперед по прилично потертому полу.

А в другом конце коридора их встретила железная дверь.

И когда включился зеленый светодиод и она открылась, свежий воздух ударил им в лица, словно кто-то распахнул окно.

* * *

Комната, оказавшаяся с другой стороны, напоминала самый обычный ангар. Это была пещера, естественная или искусственная, выполненная за счет взрывных работ, трудно сказать, но в любом случае размерами она не уступала приличной подземной парковке, и под ногами у них оказались деревянные мостки.

Здесь пахло машинным маслом, резиной и, пожалуй, отработанными газами.

Они не увидели ни одной машины, но, судя по запахам и всему остальному, это было временное явление, обычно какие-то из них явно стояли здесь.

Хотя кто знает, возможно, они уже начали освобождать замок, и, пожалуй, автомобили сейчас мчались куда-то с барахлом, погрузку которого Жанин наблюдала, и частью персонала, но в любом случае от свободы их сейчас отделяла одна дверь.

Под мостками находился асфальт. Нарисованные на нем полосы объясняли, где следовало грузиться, разгружаться и парковаться. А стрелки показывали, как надо ездить, останавливаться и где оставлять имущество. А в другом конце зала красовались высокие ржавые рулонные ворота.

Из толстых полос металла, которые держала вместе гигантская цепь, а к потолку под углом поднимались ржавые рельсы, и именно по ним последняя преграда должна была подняться и выпустить их.

Путь наружу.

И Жанин побежала вперед по мосткам, вниз по железной лестнице, вперед по асфальту.

И снова достала синий кусочек пластмассы.

Франкену пришло в голову, что он не дышит уже несколько минут, и это показалось ему довольно глупым.

Он стоял за спиной Кейс, смотрел, как ее руки танцуют по серо-зеленым клавишам, как она целенаправленно, шаг за шагом, не произнося ни звука, делает свою работу.

А работа требовала времени. И при всей кажущейся простоте подразумевала выполнение множества манипуляций и в правильном порядке. Но никто из них ничего не говорил об этом, никто не жаловался на оборудование, его состояние или возраст. Оба знали, как все обстоит и что это особенно сказывалось в экстремальных ситуациях, но тогда было не до разговоров.

Точно как сейчас.

На висевших на стене экранах они могли видеть картинки с камер наблюдения, установленных по всему замку. Но ни на одной из них не было Сандберга или Хейнс, и в то время как изображение на них менялось, показывая то одно, то другое место, Франкен сделал новый вдох и опять задержал дыхание.

Они по-прежнему могли оставаться где-то там.

Между камерами.

И он ведь это знал.

Но боялся, что это не так.

Потом наконец увидел, как Кейс наклонилась к большому искривленному микрофону на своем столе. И по мере того как она говорила, он по-настоящему задышал снова.

– Это Кейс, – сказала она. А потом: – Я блокирую все электронные ключи начиная с настоящего момента.

Действий никаких не последовало.

А значит, она уже сделала это.

И Франкен попытался встретиться с ней взглядом, и она кивнула в знак подтверждения. Так и есть, все они заблокированы, и ни одну дверь невозможно открыть, если только она не разрешит, разблокировав какой-то ключ со своего рабочего места.

– Каждый рапортует мне от ближайшей двери, – сказала она. – А потом я открою ее. Вот и все.

И отклонилась назад.

И тоже смотрела на экраны на стене.

Ее пальцы больше не прикасались к клавиатуре. Воцарилась тишина, и никто из них не говорил ничего, они наблюдали, как изображение переключалось с одной камеры на другую, с одного уголка замка на другой.

Коридоры. Совещательные комнаты. Пустые офисы.

Нижние отделения: автопроезд, грузовой терминал, ангар.

И снаружи, едва видимые в ночной темноте: ворота, склон горы.

Картинки отовсюду, голубые, с низкой степенью разрешения и мигающие.

И везде пустота. Ни одного человека, никакого движения.

Они не сводили взглядов с экранов, искали малейшие признаки жизни, но ничего не видели. Ничего и нигде. И в конце концов Кейс сказала это:

– Есть две возможности.

Франкен кивнул. Уже знал. Но все равно позволил ей продолжить.

– Либо они по-прежнему в замке. Где-то здесь внутри. Где-то, откуда у нас нет изображения. В таком случае мы возьмем их рано или поздно.

Никакого ответа. Это был первый вариант. Проблему составлял второй.

– Или, – сказала Кейс, – они выбрались наружу. И тогда у нас не так много времени.

Франкен уже принял решение:

– Сколько людей в нашем распоряжении?

Охранников, он имел в виду.

– Шесть. Плюс Родригес.

– Хорошо, – сказал Франкен. – Скажи им отрапортовать мне сразу.

Она кивнула и передала его приказ по рации.

И один за другим послышались голоса охранников, подтверждавшие их местоположение, и каждый вставил свой электронный ключ в приемное устройство, и они появились на экране в виде красных строчек и позволили Кейс убедиться, что все ключи находятся у своих хозяев.

Она открыла им путь, одному за другим, и они устремились вниз, в сторону единственного пути наружу, а Франкен все время стоял неподвижно, прилипнув взглядом к экранам.

Ни одного движения.

Периодически какой-нибудь охранник проходил какую-то камеру в верхних отделениях, торопливо и на пути вниз согласно приказу.

Но не Сандберг. И не Хейнс.

И не прошло еще двух недель после Крауза.

Это не могло случиться снова.

Они не могли сбежать.

Подобное даже не обсуждалось.

45

Вильям бежал босиком по ледяному асфальту и все равно не переставал смеяться.

Он был свободен.

Они были свободны.

А впереди него по дороге неслась Жанин, с прямой спиной и пластичная, как бегунья на средние дистанции, никаких признаков усталости, хотя они уже проделали долгий путь по всему замку.

Впрочем, не так много осталось и от его усталости тоже.

Он отставал от нее, но не особенно сильно, она находилась в двадцати, пожалуй, тридцати метрах впереди, и он бежал в полную силу, а вся та боль и напряжение, с которыми он боролся совсем недавно, заставлявшие его крепче сжимать зубы и делать вид, что ничего подобного нет, все это сейчас исчезло. Если бы Жанин продолжила двигаться в таком темпе весь остаток дня, он не проиграл бы ей больше ни метра и смог бы бежать до конца своей жизни. Они выбрались наружу, свобода пьянила его, и это было замечательное ощущение.

Им все удалось.

План Жанин. Электронные ключи и бумаги, и он обожал ее и обожал жизнь. Ее замысел выглядел чистым безумием, но если вся жизнь безумие, то почему нет? Если бы план не сработал, то на что еще оставалось бы надеяться в таком случае?

После освещенных коридоров их глаза медленно привыкали к темноте, и по мере того как это происходило, окружающий пейзаж стал постепенно приобретать реальные очертания. Дорога, по которой они бежали, представлявшаяся узким мостиком в море тумана, искрящегося в свете звезд. Холмы, среди которых она петляла, спускаясь от возвышавшихся за их спинами гор в долину, где находился остальной мир.

А значит, свобода.

Далеко впереди виднелись огни. Вероятно, там проходила автострада.

Там мог находиться кто-то, с кем они могли бы поговорить.

И машины.

Или кто-то, кого они, пожалуй, сумели бы уговорить, какого бы труда это ни стоило, одолжить им транспорт или отвезти их, и рано или поздно они оказались бы на пути отсюда.

Их побег удался.

Сейчас им требовалось добраться до города и постараться «обнародовать» шифры, скопировать их и отправить в университеты и больницы, и, пожалуй, в Брюссель, в парламенты по всему миру. И все, кто мог помочь, обязаны были сделать это, и тогда они добились бы успеха, поскольку все иное представлялось невозможным.

Если человечество имело шанс спастись, оно должно было использовать его.

И от Жанин и Вильяма требовалось позаботиться, чтобы так все и произошло.

Они оставили позади себя отвесные горные утесы, сошли с асфальтированной дороги, где кто-то мог увидеть их, и продолжили путь по вересковой пустоши, по неровной холодной земле, и пусть каждый шаг причинял им страдания, это не играло никакой роли.

Скоро в замке могли понять, что они исчезли, и поднять тревогу.

Но тогда им следовало находиться уже далеко отсюда.

Только так и никак иначе, поскольку это был их долг.

Они бежали уже четверть часа, не меньше, когда Жанин угадала длинные заросли – черные силуэты на фоне черного неба.

Они по-прежнему были босыми, боялись останавливаться и обуваться. Конечно, не верили, что их уже ищут, но, если погоня все-таки шла по следу, не собирались давать преследователям даже малейшего шанса настигнуть их.

Пожалуй, они беспокоились напрасно.

Скорее всего, в замке еще ничего не обнаружили, и все должно было открыться только утром, когда им принесут завтрак и увидят, что никто не стоит в душе, не лежит в кровати и не сидит за письменным столом. Тогда следовало ждать сигнала тревоги, но в тот момент они уже рассчитывали находиться далеко, и, если им чуточку повезет, их уже не смогут найти.

Их не особенно беспокоил завтрашний день, проблемы могли возникнуть сейчас.

А они бежали через вересковую пустошь, два взрослых человека по ровной земле, и даже в темноте их не составило бы труда заметить.

Жанин бросила взгляд в сторону замеченной ею растительности и пыталась определить, что она собой представляет. Пожалуй, там росли кусты или даже располагались какие-то искусственные посадки. В любом случае на вид речь шла о чем-то сухом по пояс высотой, и с расстояния все это выглядело довольно плотной субстанцией. Она повернула туда и услышала, что Вильям последовал за ней.

Пожалуй, там они могли найти защиту.

Исчезнуть среди веток, если бы погоня появилась сейчас, а они не успели бы продвинуться дальше. Присели бы и оставались невидимыми, пока преследователи не минуют их.

Но по мере того как они приближались к зарослям, ее оптимизм стал таять. То, что представлялось плотным издалека, оказалось увядшими на зиму молодыми растениями, стоявшими на большом расстоянии друг от друга, и спрятаться среди них вряд ли получилось бы.

Хотя какая разница.

Позади нее бежал Вильям. По-прежнему почти наступая на пятки. Но вопрос был в том, как долго еще он сможет выдерживать тот же ритм.

Она прислушалась к его шагам, не замедляя темп и не оборачиваясь.

Он все еще находился достаточно близко.

И ей требовалось принять решение сейчас. Либо они продолжат двигаться по зарослям с риском поранить босые ноги о корни и ветки, либо побегут вокруг поля и потеряют время.

Жанин находилась почти у самого его края. Сбавила скорость.

Как раз собиралась окрикнуть Вильяма, спросить, что он думает.

И тогда услышала.

Шаги. Приближавшиеся сразу с нескольких направлений.

Вильям был не один.

И она затаила дыхание, развернулась как можно тише и попыталась разглядеть в темноте, что происходит.

И сразу увидела его.

Лицо Вильяма Сандберга.

Белое на фоне черного неба.

И это не означало ничего хорошего.

Как только его осветили в первый раз, Вильям понял, что происходит, и среагировал, не думая. Бросился в сторону на всей скорости, и это чуть не стоило ему равновесия, но он устоял и продолжил бежать вперед как можно быстрее, резко лавируя, с единственной целью не оказаться в потоке света снова.

Они нашли их.

Не прошло еще и четверти часа.

Луч, попавший в него, принадлежал карманному фонарику и пришел справа, а значит, державший его человек находился на одной с ним линии. Вильям слышал крики и видел свет еще нескольких фонарей, благодаря чему, по крайней мере, знал, где преследователи находятся. Но также знал, что они совсем близко, и это было плохо.

Ему приходилось сейчас уворачиваться от четырех, нет, пяти лучей. Они усердно обшаривали ночь, и он видел только их, и от этого не становилось легче.

Свет попал ему прямо в глаза. И снова пришлось привыкать к темноте.

И он бежал, бежал так быстро, как только мог, босыми ногами по твердой, неровной, промерзшей земле. И это причиняло страдания, и при каждом шаге он попадал в какую-нибудь яму или трещину, и каждый раз, когда нога касалась земли раньше или позже, чем он ожидал, удар отдавался резкой болью по всему телу, и единственной его мыслью было, где Жанин.

Он бежал наугад.

Где-то впереди находилось поле.

Явно недалеко, он видел его контуры в темноте до того, как свет фонарей разрезал ночь. Жанин уже повела их туда, возможно, думала как он, что, если им повезет, оно хоть как-то сможет укрыть их от враждебных глаз, возможно, они смогли бы спрятаться там, по крайней мере на время.

Но едва ли стоило ожидать помощи от него теперь.

Даже если они доберутся туда, преследователи продолжат поиски. И даже если бы лучи фонарей не нашли их и они каким-то чудом остались бы незамеченными, рассвет все равно приближался, и тогда они уж точно попались бы.

И все-таки поле было их единственной надеждой.

Оно могло стать первым шагом, а с остальным они разобрались бы постепенно, и Вильям продолжал бежать, стремясь добраться до него.

А вокруг темноту прорезали лучи фонарей. Узкие, белые, они порой находились совсем близко, и казалось, вот-вот поймают его.

Преследователи были довольно близко. Он слышал их шаги. Почти за спиной. И видел пучки света, иногда они обшаривали заросли перед ним, и благодаря этому он знал, что ему остался только десяток метров, и наконец решился. Увеличил скорость, последний рывок прямо вперед, сейчас или никогда, и как раз в этот момент он услышал голос позади себя.

– Там!

И уже через десятые доли секунды понял, что имелось в виду.

Жанин.

Один из лучей настиг ее.

Она по-прежнему бежала, но у всех на виду сейчас, и пусть уже находилась среди кустов, редкие поникшие ветки не могли укрыть ее, и это напоминало попытку спрятаться на открытой площади.

Было понятно, что они уже не упустят ее. Теперь, когда она оказалась в пятне света. И все новые и новые фонари вцеплялись в нее и следовали за ней. В конце концов она поняла это тоже.

И остановилась.

Ждала.

А в темноте стоял Вильям и смотрел на происходящее.

Видел, как охранники устремились к ней, два, три, четыре здоровых парня, и прижали к земле, и заговорили на французском. И пусть он не понимал их, ему не составило труда догадаться, о чем идет речь.

Только сейчас до него дошло, что он сам остановился.

Вильям тяжело дышал, а высокие кусты, среди которых он надеялся найти защиту, уже не могли помочь ему.

Рано или поздно лучи фонарей нашли бы его тоже, и тогда он попался бы.

Сначала он увидел выдыхаемый им воздух.

Внезапно тот стал видимым прямо у него на глазах, выделялся серым облаком на фоне черного неба.

И сначала это удивило его, словно глаза впервые наблюдали подобную картинку и забыли спросить у мозга, о чем идет речь, а в следующее мгновение он осознал, какая угроза таится здесь, но тогда было уже слишком поздно.

Луч одного из фонарей нашел его дыхание.

Пар, поднимавшийся от его собственного рта, выдал Вильяма.

И сейчас закричал кто-то снова, и крик уже касался его, и пучки света скрестились на нем, и на это ушло всего несколько секунд.

Он стоял посередине поля, освещенный со всех сторон, и все стало ясно. А в следующее мгновение его коленом прижали к земле под аккомпанемент французской речи.

Вильям Сандберг снова потерпел неудачу.

Это стало клеймом для него, и сейчас все закончилось.

И он так искренне ненавидел себя, что ощущение того, как шприц уколол его в шею и он начал терять сознание, принесло ему определенное облегчение.

46

Они собрались на рассвете, точно как это стояло в протоколе.

У них, наверное, кошки скребли на душе. Однако вроде бы тем самым они получали надежду.

Но в любом случае у всех осталось двойственное ощущение.

Машины вернулись назад из ночной поездки и выстроились в ряд на площадке перед горой, ящики погрузили в грузовики, а потом все заняли заранее определенные места вместе со своим багажом и ждали отъезда.

Никто не задавал вопросов, просто не о чем было спрашивать.

Все знали свои задания и проверили все согласно им, ничто не оставили на волю случая. За ними закрылись большие рулонные ворота, и Кейс знаком показала, что объект можно опечатать.

Они находились на пути к новой главе.

И чувствовали сейчас только страх.

В большом компьютерном зале стоял Коннорс, он слышал шум вентиляторов и чувствовал, как гора, в чреве которой он находился, дышит пустотой.

Остался только он.

Они следовали протоколу пункт за пунктом, и последнее задание выпало на его долю. Компьютеры жужжали перед ним, словно все было как обычно, не зная, что они сейчас делали это в последний раз.

Ему требовалось опустошить их, перекачать все данные на переносные носители, а потом забрать с собой шифры, ключи, чтобы в конце концов разобраться с ними и с шумерскими текстами, которые они содержали.

Чтобы они могли хранить их у себя, пока все не закончится. А если выживут, справятся с тем, что надвигалось, забрать эти знания с собой в новое время.

Так он написал в своем сценарии.

И это являлось его задачей.

Плюс еще одна миссия, от которой он с удовольствием отказался бы, но не мог.

Ответственность. Куда от нее денешься.

А на вертолетной площадке высоко в горах сидел пилот в своем вертолете и ждал.

И прежде чем отправляться к новому месту дислокации, у них с Коннорсом имелось одно общее дело на покинутом поле брани.

Когда караван из черных машин прибыл на аэродром, день уже полностью вступил в свои права. На взлетном поле ждал собственный самолет Организации, и автомобили выстроились в очередь и припарковались в ряд перед ним.

Родригес все еще сидел в одном из них, наблюдал, как его коллеги поднимались на борт по шаткой железной лестнице. Крутил между пальцами свой синий кусочек пластмассы, электронный ключ, который ему никогда не суждено было использовать снова, но все равно он взял его с собой на память о случившемся.

На случай, если подобное произойдет в будущем. Чтобы никогда не забывать об этом.

– Кстати…

Голос рядом с ним. Это была Кейс. Она вернулась к автомобилю за остатками своих личных вещей и сейчас наклонилась и посмотрела на него хмуро.

– Ты же в курсе, что это не твой ключ, не так ли?

Родригес поднял глаза на нее.

– Это ключ Франкена. Твой они взяли с собой. Я предоставляю тебе самому просчитать, как все происходило.

А потом она одарила его язвительной улыбкой и удалилась, оставив наедине с самим собой.

Естественно, все так и обстояло.

Она обманула его. Поступила с ним точно так же, как когда-то Родригес с ней. А он тогда еще распинался, что умнее ее, и можно представить, как она, наверное, смеялась в душе, слыша от него это. Он увидел ее улыбку перед собой и не смог не улыбнуться сам.

Хейнс. Жанин Шарлотта Хейнс.

Она была достойным противником.

Но это его особо не радовало, ведь он не знал, что от нее ожидать сейчас.

47

Маленький мотель на одной из второстепенных дорог выглядел довольно заурядно, но люди там постоянно менялись, и он, похоже, всегда был открыт, а большего им и не требовалось.

Они бесконечно устали.

Держали путь неизвестно куда, проехали так всю ночь, и рассвет застал их в машине, а сейчас пришел новый день, и они давно не ели и не спали, а человеку рано или поздно это необходимо.

Они миновали свое будущее пристанище на высокой скорости. Дорожные знаки, указатели и рекламные щиты мелькали так быстро, что надписи на них было невозможно прочесть. Альберт неуклонно давил на газ, стремился все дальше на юг, пока они наконец не свернули с главной дороги в какую-то деревушку, наверняка имевшую название, оставшееся неизвестным для них.

Они уже давно договорились об этом.

У них не было выбора.

И как бы им ни хотелось просто остановить автомобиль, войти в номер и завалиться на койки, они прекрасно знали, что не смогут сохранять машину сколь угодно долго.

По счастливой случайности их еще не обнаружили. И требовалось предпринять что-то, пока удача не повернулась к ним спиной.

Они припарковались около супермаркета. Купили парковочный билет в автомате и просто оставили свой автомобиль среди других машин, ожидавших владельцев. Но в отличие от них они не пошли за покупками, а направились на север по той же дороге, которая привела их сюда. И путь, что занял у них десять минут на колесах, потребовал почти час, когда они сейчас шли пешком.

Они сняли комнату на первом этаже с унылым видом на тающую кучу снега, который сгребли сюда со всей близлежащей территории. Роль мини-бара у них играл упорно отказывавшийся закрываться пустой холодильник, а на кроватях лежали покрывала с узором, чье происхождение вызывало очень большие сомнения. Альберту и Лео оставалось только надеяться, что он имелся на них изначально, а не появился в результате невольного участия во всевозможных деяниях постояльцев.

Они лежали на своих кроватях, скрестив ноги и устремив взгляд в сторону телевизора, слишком уставшие, чтобы разговаривать, есть или соображать нормально.

Вне всякого сомнения, за ними велась охота. Пожалуй, полицией и кем-то еще, откуда им было знать, но это, в общем, и не играло никакой роли.

Им требовалось отдохнуть.

Проснувшись, они собирались арендовать автомобиль, воспользовавшись кредитной карточкой Лео, и на нем продолжить путь на юг в надежде найти Вильяма и Жанин и, пожалуй, помочь им, помешать большой катастрофе, о которой никто из них не знал, в чем она заключается.

Лео как раз успел подумать об этом, когда увидел, как Альберт вскинул ладонь, предлагая ему сохранять тишину.

Молчи, показывала она. Словно Лео говорил что-то.

И он посмотрел на Альберта и отследил его взгляд, направленный на экран телевизора. И понял, что Альберт вовсе шикал не на него.

Подождите, требовала рука. Остановитесь.

И обращалась она не к Лео, а ко всему миру, времени и действительности.

Подождите, это не может быть правдой, что-то здесь не сходится.

Но мир не ждал.

И это была правда.

Лео сел на кровати, уставился на голубой экран и на новости, потоком лившиеся с него.

Именно там разворачивалась катастрофа.

И сейчас они оба поняли, что она уже набирает обороты.

48

За каждой маленькой точкой на карте Коннорса скрывался один человек.

Он мог заниматься чем угодно, сидеть за своим письменным столом, покупать продукты на рынке, учить уму-разуму детей, пить кофе, выступать на совещании, заниматься сексом в отеле, лететь в самолете, пусть это вовсе ему не нравилось, то есть делать нечто совершенно обычное и нормальное, когда у него начался зуд.

Они находились в разных местах по всему миру, кто-то ехал и приземлялся и как раз приезжал домой, другие держали куда-то путь с упакованными сумками, а зуд усиливался и почти доводил до истерики, и распространялся между странами и людьми, которые становились маленькой точкой, появлявшейся то в одной, то в другой стране.

А правительства наблюдали за происходящим.

И приказ был одинаково четким повсюду.

И результат не заставил себя долго ждать.

Естественно, возник хаос.

Не в одном месте. А по всему миру.

Солдаты появились на перронах. Обеспокоенные люди со своим багажом метались по залам ожиданий, обеспокоенные, размахивали билетами и хотели знать, что происходит. Повсюду стоял гул от вопросов, вокруг железнодорожных и авиачиновников, полицейских и военных собирались группы отъезжающих и встречающих, и все хотели получить ответы на свои вопросы, и никто ничего не мог сказать.

На информационных табло в аэропортах и на железнодорожных вокзалах, на автобусных станциях и в портах остались лишь места назначений и города, и везде из них исчезло время отправления и прибытия. Рейсы по всему миру были отменены, ни одно транспортное средство никуда не отправлялось, и никто ничего не понимал.

И всем требовалось встретиться с кем-то, семьи ждали. Все ужасно спешили, и у всех имелась тысяча причин, и никто не хотел сдаваться, все жаждали знать.

По мере того как новость распространялась, по пятам за ней следовала паника.

То в одной, то в другой стране констатировали подозрительные случаи, новое и пугающее заболевание, которое никогда никто не видел ранее, и с каждым рапортом, приходившим на данную тему, увеличивались ужас и отчаяние, и никто не хотел оставаться на своем месте, совершенно независимо от того, где бы он ни находился.

Люди бежали. Неизвестно куда. Лишь бы подальше от всех остальных.

На автострадах выстроились длинные очереди из автомобилей, двигавшихся во всех направлениях. И сейчас тот, кто искал одиночества, взамен оказался в безвыходном положении вместе с тысячами людей, рядом с которыми он ужасно боялся находиться близко и винил в этом кого-то другого, и все искали уважительные причины, вроде детей, только бы проехать вперед первыми.

И люди дрались между собой. И вертолеты кружились над скоплениями автотранспорта. А в городах постоянно слышался вой сирен, и повсеместно больницы освобождали от пациентов, чтобы находиться в состоянии полной боевой готовности.

И все это произошло в мгновение ока. По всему миру, быстро и одновременно. И как только констатировался каждый новый случай заболевания, еще более увеличивалась паника, и здравый смысл уходил на второй план.

Слухи распространялись быстрее, чем зараза.

Дома соседей поджигали только из-за одной мысли, что те больны.

Магазины опустошали по принципу: скоро все равно ничего не будет.

А с экранов телевизоров дикторы новостных программ призывали всех к спокойствию, те же самые мужчины и женщины, которые сначала до хрипоты кричали, что все ужасно и страшно, сейчас сидели за теми же столами в своих студиях и убеждали всех опомниться и оставаться дома. И само собой, было уже слишком поздно.

Слишком поздно что-либо изменить.

Франкен отвернулся от телевизора.

Он не хотел больше этого видеть.

Знал ведь, что все только начинается. И далее станет только хуже, и что в следующие дни, недели, месяцы все будет то же самое, только масштабнее, с большей степенью отчаяния и скорби.

Он закрыл глаза.

Скоро должны были прибыть другие.

И еще много оставалось сделать.

Он повернулся, открыл тяжелую железную дверь и вышел наружу через высокий порог. Пол отреагировал металлическим звуком.

Гул моторов, запах машинного масла и железа.

Он ненавидел суда.

И пусть сейчас речь шла не о какой-то утлой посудине, а о боевом корабле, причем таких размеров, что на нем не чувствовалось никакое волнение, это в принципе ничего не меняло. Он ненавидел суда, и ненавидел всей душой, но по иронии судьбы именно одному из них предстояло спасти его жизнь.

Он достал свой телефон, пока торопливо пробирался по узкому проходу между покрашенным серой краской железом со скругленными дверями кают по обеим сторонам, а потом поднялся по лестнице на следующую палубу.

Номер Коннорса стоял у него последним в списке исходящих звонков.

И если покопаться, он повторялся там снова и снова.

Франкен звонил и звонил и не получал ответа, и это ему не нравилось.

Коннорс давно должен был все закончить и уже находиться здесь.

Франкен опять набрал его номер.

И его беспокойство резко усилилось.

49

Вильям Сандберг проснулся от шума вертолета.

Он находился поблизости, насколько Вильям слышал, но звук был приглушенным, и таким образом, что он сразу не понял, в чем дело. Он звучал тише, чем если бы Вильям был на улице. Но громче, чем если бы в окружении толстых стен, и сначала он инстинктивно хотел сесть, но это у него не получилось.

Было темно. Ужасно темно. И невозможно ничего видеть.

Всего в нескольких дециметрах над ним находилась крыша, и, пытаясь принять вертикальное положение, он довольно болезненно ударился о нее головой, но не настолько сильно, чтобы это давало знать о себе, когда он вернулся в лежачее положение снова.

Его руки были связаны за спиной под острым углом, что само по себе порождало достаточное неудобство, и вдобавок столь крепко, что это причиняло дополнительные страдания.

– Вильям?

Это была Жанин.

И она находилась совсем близко.

– Вильям, что происходит?

Он слышал ее дыхание. Напряженное и прерывистое, словно ее мучила боль, или душили слезы, или то и другое вместе. И при каждом вдохе он ощущал ее напротив себя и понял, что они лежат вплотную друг к другу в узком пространстве, где места едва хватало для них двоих. Ее ноги находились под углом к его собственным, а спина – напротив его груди. И каждый раз, когда их тела соприкасались, он чувствовал, что она дрожит.

И не от боли. Скорее речь шла о панике.

– Я не могу двигаться, – сказала она. – Не могу дышать.

Говорила деловито и быстро. И голосом, наполненным смертельным страхом.

– Дыши спокойнее, – сказал он спокойно и тихо. – Тебе видно что-нибудь?

Она не ответила. Не знала, что сказать. Не хотела ничего знать.

– Жанин? Жанин, где твои руки? Ты чувствуешь что-нибудь вокруг себя?

Она слушала его, хотела успокоиться и одновременно не хотела, словно какая-то ее часть считала панику другом, способным помочь, и боялась остаться связанной навечно, если избавится от нее.

Жанин многое могла вытерпеть. Не боялась высоты, физической боли. Со многим умела справляться, но только не с малым пространством, ощущением, что она не может дышать, пусть это и не соответствовало действительности, как будто кто-то держал ее под водой и давил, давил вниз. Так бывает, когда человек начинает паниковать заранее, хотя ему прекрасно известно, что у него осталось еще много воздуха.

– Мои руки связаны за спиной, – сообщила она. – Мне кажется, у меня кровь течет.

– О'кей, – сказал он, а потом добавил: – Мы разберемся с этим.

– Как? – спросила она тем же испуганным голосом.

И он не сказал ничего.

И она тоже.

Он ударился головой о железную крышу. Кругом пахло машинным маслом и искусственным покрытием. И не было никаких сомнений, где они находятся.

А над ними кружил вертолет.

Голос Жанин снова.

– Почему мы здесь? – спросила она. – Вильям? Что они собираются сделать с нами?

И Вильям промолчал.

Не ответил, поскольку боялся, что знает ответ.

Молодой пилот вертолета сжал зубы, пытаясь избавиться от одолевавших его тяжелых мыслей, и сделал еще круг над странным пейзажем. Остатками стальных строительных конструкций, разбросанных по полю. Засохшими кустарниками и пожелтевшей травой, которые пытались спрятать ямы и прочие следы варварской человеческой деятельности, но без особого успеха.

Это было неправильно. Абсолютно неправильно, черт побери.

И казалось, он знал, уже проснувшись утром, что день будет ужасным, почувствовал, вроде бы без всякой на то причины. И это отложило отпечаток уже на его пробуждение, и странное раздражение сопровождало каждое его действие, и сейчас он сидел здесь и чувствовал, как его нежелание усиливается, и как бы он ни пытался избавиться от него, ничего не получалось.

Там внизу стояла машина.

Черная «ауди».

И ему осталось лишь нажать на кнопку, чтобы все изменилось, а потом на месте автомобиля остался бы только большой костер, и это совершенно не должно было заботить его, самому ему на тот момент уже предстояло стать точкой на горизонте. И никто даже не заставлял его смотреть на то, что останется от машины.

Нет. От них.

Но с этим ему предстояло жить потом.

И какую тогда играло бы роль, видел он или не видел?

Она провела с ними более полугода и была не намного старше, чем он сам, и ему ни разу не представился шанс поговорить с ней, несмотря на его желание. А пожилой мужчина появился совсем недавно и при его-то возрасте повел себя не так сдержанно, как они думали.

И там внизу находились они. И пусть он не видел их, так все и было. Они лежали запертые в багажнике и, возможно, связанные и не имели ни единого шанса, и он испытывал столь сильную неприязнь к своему заданию, что она почти превратилась в физическую боль. Ему требовалось принять решение, и он чувствовал, как пот течет по его телу, но что он мог поделать?

Приказ не оставлял ему выбора.

И он был один сейчас, наедине с ним, без Коннорса, которому следовало сидеть рядом, но тот не появился, и в конце концов Франкен прорычал ему по рации приказ подняться и выполнить дьявольское задание. И естественно, это ничего не меняло – Коннорс просто кивнул бы, и он нажал бы на кнопку точно. В любом случае это не было его решением. Он выполнял приказ.

Они находились там.

Лежали в автомобиле и не могли выбраться.

А здесь сидел он с пальцем на спуске, и страх был настолько силен, что он ощущал его всем телом.

И хотел одного – скорее убраться отсюда.

И продолжал кружить над черным автомобилем, зная, что обязан выполнить приказ, но не мог.

Центр связи располагался на одной из верхних палуб, Эвелин Кейс уже сидела там перед своими экранами и одарила Франкена коротким взглядом, когда он вошел в комнату.

– Вертолет в пути? – спросил он.

А Кейс посмотрела на молодого мужчину в дальнем конце помещения в униформе, которую Франкен никогда не видел раньше, но скорее всего, грека или итальянца. Он ведь не знал, где они зафрахтовали корабль, хотя в принципе это и не играло никакой роли.

И он увидел, как тот только покачал головой. И Кейс точно так же покачала головой вслед за ним, словно Франкен сам не видел этого.

– Вызови их, – приказал он, а потом поинтересовался, где ему можно расположиться.

Кейс кивнула в направлении наушников, висевших среди ламп и выключателей, и, надев их, Франкен как бы отключился от внешнего мира.

Он слышал только треск радиопомех, мужской голос, вызывающий вертолет. Снова и снова. А потом только треск.

– Давно они давали о себе знать в последний раз? – спросил Франкен, и, когда парень в неизвестной униформе ответил со своего стула, его резкий голос как бы пришел из собственного мозга Франкена. Понадобилось время, прежде чем генерал понял, что он прозвучал из наушников тоже. И что в принципе нечему удивляться.

– Ни разу после того, как ты отдал ему приказ, – сказал голос.

Франкен закрыл глаза. Черт. На это не могло уйти так много времени.

– Вызывай снова, – скомандовал он.

А потом сидел с закрытыми глазами, слышал треск в наушниках, но никакого ответа.

Ничего снова, размышлял он. Примерно так все произошло в Амстердаме, пилот сначала отказался выполнять приказ, хотя прекрасно знал, в чем состояло задание, а сейчас его собственный вертолетчик висел над полигоном, там, где они когда-то взорвали «скорую» со Стефаном Краузом, и, похоже, с ним приключилась та же история.

И Коннорс. Куда он, черт возьми, подевался. Должен ведь был сидеть в вертолете, наблюдать за происходящим, но не появился.

На это ушло слишком много времени.

Требовалось сделать то, что задумано, причем сделать сейчас.

Сам он не имел ничего против них, ничего личного, но все слишком затянулось, чтобы сохранились какие-то эмоции. И это стало просто одним из множества рациональных решений, которые им требовалось принять.

Вильям Сандберг и Жанин Шарлотта Хейнс ничем не помогли и поставили под угрозу все.

Стали балластом.

И как бы мало он ни знал о судах, от балласта требовалось избавляться.

Он приказал безымянному мужчине около рации подключить его микрофон на передачу. Перевел дыхание. И стал вызывать сам.

Она была хорошо тренированной и ловкой, и это помогло, но не сыграло главной роли.

Вильям решил сделать что-то задолго до того, как он окончательно определился с конкретным действием. Ему требовалось, во-первых, повернуть мысли Жанин в другом направлении, заставить ее сфокусироваться на какой-то задаче вместо страха, а во-вторых, попытаться выбраться наружу, пока еще не стало слишком поздно.

– Постарайся повернуться, – сказал он. – Спиной вверх.

Это далось нелегко, но они упирались друг в друга, и в конце концов Жанин подтвердила, что легла, как он сказал.

– Можешь потянуться вверх? – спросил он.

– Ты издеваешься надо мной?

Вильям не ответил. Исходил из того, что ее вопрос не стоило воспринимать буквально.

– Попытайся. Попытайся дотянуться до потолка, нащупай край.

И она сделала это.

Постаралась изо всех сил. Пусть путы впились в запястья и плечи мешали, но она преодолела боль и почувствовала, как та поборола панику, и теперь ей все это уже не казалось столь глупым.

Ее пальцы дотянулись до крыши. Лист железа. Острые края, что-то вроде креста над нем, но она смогла только прикоснуться к нему кончиками пальцев, однако этого хватило, чтобы подтвердить ее догадку.

– Крышка багажника, – сказала она.

– Я знаю, – ответил Вильям. – Попробуй нащупать край.

Жанин уже поняла свою задачу. Ей требовалось найти замок, а потом им оставалось бы только молиться, чтобы ей удалось открыть его изнутри, и это могло причинить ужасную боль, но она не собиралась сдаваться.

Жанин принялась ощупывать потолок, неестественно выгнув руки, в результате она все больше оказывалась прижатой к полу и наискось к Вильяму. Каждый ее сустав кричал от боли, но она отказывалась слушать.

И в конце концов дотянулась до замка.

Вне всякого сомнения.

Нащупала тонкую пружину с пластмассой с одной и с другой стороны и железную деталь там внутри, пожалуй, штырь или удерживавший его фиксатор, или просто так все рисовало ей ее воображение, когда она пыталась вспомнить, как выглядит такое устройство, и мозг старался воспроизвести то, что чувствовали пальцы.

В любом случае это не играло никакой роли.

Все ограничилось ощущениями.

Ничего реального Жанин не могла сделать.

– Не получается, – сказала она.

– Попытайся, – попросил он.

И Жанин покачала головой. Адреналин бурлил в ее крови от боли и из-за паники, сейчас оставившей ее, и компенсировал недостаток силы, и она крикнула ему, не от злости, а с целью избежать дискуссии там, где нечего было дискутировать:

– Очень узкая щель. Мне не пролезть в нее. Нам необходим план Б.

А он ничего не ответил.

Ведь плана Б не существовало.

– Не говори ничего, – продолжила она. – Я же не цирковая артистка.

И он понял, что она имела в виду.

Слышал, как она рычала от боли, когда изгибалась, не знал, как она лежала, но мог представить себе, какие муки пришлось вынести.

– О'кей, – сказал он, – можешь лечь вниз.

– А потом? – спросила она.

Тишина. Она по-прежнему оставалась в своем неестественном положении. Не хотела избавляться от него, знала, что не сможет загнать в него тело еще раз, и не хотела выпрямляться, по крайней мере, в знак того, что они сдались навсегда.

– Я не знаю, – сказал Вильям.

Тишина.

Вертолет висел где-то снаружи.

Чего он ждет? Почему не положит конец их мучениям, чтобы им не пришлось больше лежать здесь?

Он не сказал этого.

Просто повторил еще раз:

– Я не знаю, Жанин.

В конце концов она убрала кончики пальцев от крышки.

Позволила телу свободно упасть на покрытый войлоком пол. Она вскрикнула от боли, когда суставы выпрямились, принимая естественное положение.

Наверняка существовал какой-то иной способ.

И она попыталась вспомнить все багажные отделения, которые когда-либо видела, все детали, конструкции и углы, и сколько она ни думала, так и не дошла ни до какого способа, как им оказаться снаружи.

Пока не поняла, что вовсе не наружу им надо выбираться.

Франкен, естественно, не мог знать наверняка, что в вертолете слышат его.

И все равно у него создалось такое ощущение, и он убеждал себя, что его слова дойдут до нужных ушей и сыграют свою роль. Он стоял в центре связи в наушниках на голове и с миниатюрным микрофоном перед собой, смотрел на морскую гладь и говорил, ничего не обдумав заранее, просто положившись на вдохновение.

Прежде всего следовало забыть высокопарный стиль.

Это он знал.

Быть честным.

Не болтать о долге, верности присяге и о спасении мира.

Ему требовалось говорить о другом.

О том, что он понимает молодого человека в вертолете.

Страх, противоречивые чувства, одолевавшие его.

О том, насколько непостижимо все это.

И прямо в пустоту он рассказал то, что все чувствовали.

По его словам, никто и поверить не мог, что все зайдет так далеко.

И даже он сам.

Он признался, что не спит по ночам, и даже если не говорил об этом никому, все так и было. И сказал, что знал, как такое задание будет выглядеть. Уже более тридцати лет знал и все равно сомневался, что когда-нибудь понадобится отдать приказ.

И сказал, что ему не на кого опереться.

Никого нет рядом, когда он сомневается. Да, он орет и не миндальничает, но от него требуется командовать, а не пытаться увильнуть от ответственности только из-за того, что речь идет о чем-то трудном.

Пусть он сам часто лежит без сна.

Он убивал людей в охоте за вирусом. Абсолютно невиновных, которые становились подопытными животными, и видел, как они умирали, и эти картинки навсегда оставались в его памяти и не исчезали, как бы крепко он ни закрывал глаза.

И убивал гражданских, отдал приказ взорвать целую больницу в Амстердаме, и пусть это уже дело прошлое и ему место в архиве, но все равно нелегко жить с такой ношей на душе.

И сейчас.

Сейчас на поле стояла «ауди», и он понимал, как это трудно.

Но просил о помощи.

Нет, не просил, молил.

Молил пилота вертолета, который, пожалуй, слышал его, сделать то, что от него требовалось. Пусть это тяжело и, возможно, даже не совсем правильно. Ведь кто знает, что правильно, а что нет? Но поскольку это был их лучший план, и им требовалось следовать ему, как бы ни хотелось увильнуть, и он строился на том, что никто не подведет.

Все это он сказал, не отводя глаз от поверхности воды.

И чувствовал взгляды всех коллег на себе, но не смотрел на них в ответ. Просто обнажил душу. А они не знали, так ли это, или все произнесено с единственной целью заставить пилота подчиниться приказу, и он не собирался объяснять им, как все обстояло на самом деле.

Когда он в конце концов снял с себя гарнитуру, ему оставалось только надеяться, что его слова произвели такое же впечатление на вертолетчика, как и на персонал, находившийся в комнате вокруг него.

* * *

Она была ниже его ростом. Худее и проворнее. А значит, задача была ее, и пусть это могло причинить ужасную боль, у нее не оставалось выбора.

Жанин взяла командование на себя. Приказала Вильяму лечь на пол плашмя, насколько получится, а потом прижалась к нему и сказала, что им надо поменяться местами и он должен помочь ей перебраться через него.

Он не понял, чего она добивается, но медленно, медленно повернулся вокруг своей оси с Жанин наверху. Ему было тяжело дышать, в его тело впивались все неровности на полу багажника, причиняя боль, но они также обеспечивали какую-то опору, когда его руки сейчас были связаны за спиной.

И в конце концов Жанин перевалилась вниз с другой стороны от него.

Он услышал, как она повернулась, почувствовал ее дыхание сбоку от своей головы, в то время как она располагалась спиной к салону автомобиля.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Заднее сиденье, – ответила она.

И он все понял в то самое мгновение, когда она сказала это.

Им никогда не удалось бы открыть крышку багажника. Но, если повезет, они могли выбраться в другую сторону. В салон, опрокинув внутрь заднее сиденье, и, возможно, такая задача была им не по силам, но не оставалось ничего другого, как попытаться.

Она снова выгнула руки назад за спиной. Пыталась просунуть их вдоль спинки, сжала зубы от боли, отправляя пальцы в исследовательскую экспедицию, вверх в направлении рычага, который должен был находиться с верхней стороны сиденья. И мог освободить спинку, чтобы она упала вперед. Того, до которого, пожалуй, удалось бы добраться, если найти его пружину и пройти по ней пальцами.

Жанин искала глазами, пусть и не видела ничего, блуждала ими вперед и назад, помогая рукам в их поисках, пыталась нарисовать в своем воображении автомобиль и вспомнить, куда ей направлять пальцы.

Там она и находилась. Пружина, в том месте, где сиденье соединяется с кузовом. И Жанин напряглась, изогнулась, заставила себя просунуть внутрь руки и, цепляясь ногтями за ткань, просовывала пальцы вперед, миллиметр за миллиметром, все ближе, все ближе к замковому механизму, который она надеялась найти.

И кричала.

Кричала от боли изо всех сил, чтобы увеличить выброс адреналина в кровь и вынудить себя изогнуться еще немного, а потом от радости.

– Там! – крикнула она, почувствовав пальцами твердый пластик, когда они добрались туда, куда требовалось, отыскали то, что пыталась найти.

Рычаг.

– Ты можешь пошевелить его? – спросил Вильям.

И она не сказала ничего.

Собралась, закрыла глаза, сжала зубы и запустила пальцы дальше туда, где находилась сводчатая поверхность из пластмассы. Ей требовалось затянуть рычаг внутрь, и это было просто невозможно, как она могла добавить силы рукам, когда все ее тело оказалось согнутым под такими углами, под которыми никто не смог бы изогнуться. Однако она знала, что это их единственный шанс, и старалась обхватить пальцами рычаг, старалась, поскольку просто обязана была добиться успеха.

Почти. Почти. Еще немного.

Подождала мгновение, когда пальцы проскользнут на свое место.

Когда наконец в ее понятии это удалось, и она смогла потянуть защелку, и замок, державший сиденье на месте, должен был открыться и позволить спинке упасть.

Но это мгновение не пришло.

Она не справилась.

У нее получился слишком слабый захват, он строился только на трении, и ей удалось оттянуть защелку назад, немного, потом еще немного, но недостаточно.

Ничего не вышло.

Все сорвалось.

И руки горели. И ей понадобилось время, чтобы прийти в себя.

А в голове закружились самые разные мысли.

Об Альберте, о мире там снаружи, обо всех, кому предстояло умереть, и как хорошо было бы, если бы им удалось что-то сделать. Если бы они действительно смогли.

Черт. Она не имела права отпускать захват, во всяком случае сейчас, когда находилась так близко.

– Толкни меня! – крикнула она.

Вильям колебался.

– Вдави меня вперед, вдави сильно, как только сможешь!

Он понял ее замысел и то, какую это причинит боль. Догадался, что ей столь же хорошо известно об этом, как и ему, и на это абсолютно наплевать. И не стал ничего говорить, сделал, как она сказала.

Перекатился на бок. Направил ноги к крышке багажника. А Жанин задержала дыхание, попыталась напрячь все мышцы максимально, и Вильям уперся ногами в корпус автомобиля изо всех сил, вдавил ее в находившееся за ней заднее сиденье. Но оно по-прежнему отказывалось складываться, и Жанин не получала воздуха и испытывала ужасную боль, но все равно кричала ему, требуя продолжать.

А он увеличил давление, просто впрессовал ее в преграду на их пути к свободе, ее рука все более скрючивалась за спиной, и она старалась не думать о том, что не выдержит раньше, автомобиль или ее скелет, пыталась сдвинуть рычаг с места, втянуть его внутрь, только чуть-чуть, еще всего на миллиметр. Пожалуй, надеялась, что сила Вильяма поможет ей и она заставит защелку пойти вверх или сиденье сложиться. Ведь они должны были наконец преуспеть.

Жанин услышала собственный голос.

– Еще немного!

Боль была нестерпимой, но он не должен был прекращать, Жанин чувствовала, что сиденье наклоняется все больше и больше с каждой секундой.

И пожалуй, это могло получиться.

В противном случае она бы умерла в багажнике. И какую роль играло бы тогда, будут сломаны у нее руки или нет.

Потом наконец это случилось.

Защелка сошла со своего места.

Спинка опрокинулась, открыла проход в салон автомобиля, и они оба сделали глубокий вдох, словно вынырнули на поверхность после долгого пребывания под водой. И как раз когда они сделали это…

В то самое мгновение, когда автомобиль открылся перед ними.

Когда дневной свет резанул по их широко открытым глазам.

В то самое мгновение они увидели вертолет перед окнами. Только темную тень на фоне голубого неба. Но этого хватило.

В то самое мгновение они поняли, что сейчас произойдет.

А в следующую секунду раздался грохот.

Из-за бензина все пошло так быстро.

Из-за него пламя распространилось буквально за мгновение. И сначала он испарялся от высокой температуры, а потом, когда получилась идеальная смесь с кислородом воздуха, вспыхнул желто-красным пламенем с облаком черного дыма, и огонь заплясал вокруг, казалось, в бесконечном танце.

Сталь изгибалась от жары и меняла форму, стекло трескалось и превращалось в пыль, таяло, образуя причудливые фигуры, которые могли пролежать в земле вечно, сверкая на солнце, но никому не принося радости.

И все живое вокруг внезапно исчезло.

На земле остался дымящийся кратер, местами еще красневший огнем, а новоиспеченному железному скелету предстояло еще долго украшать равнину своим присутствием, помимо всего другого: отслуживших свой век танков, когда-то превращенных в мишени, но сегодня представлявших собой забытые всеми горы металла, осколков снарядов и бомб, остатков «скорой помощи», которая вовсе не являлась таковой и которую взорвали совсем рядом всего несколько недель назад, чтобы помешать всему, происходившему сейчас.

Но кратеру скоро предстояло остыть, и новые представители флоры должны были занять свое место, а все пойти по новому кругу в бесконечном круговороте жизни.

Для растений на заброшенном полигоне у подножия Альп это в принципе не меняло ничего.

Но для Вильяма Сандберга и Жанин Шарлотты Хейнс означало разницу между жизнью и смертью.

Часть четвертая

Огонь

Я не знаю, кто ты.

И, честно говоря, мне даже неизвестно, есть ли ты на самом деле.

Я лишь знаю, что надеюсь на это. И только поэтому еще держусь.

И пожалуй, поэтому пишу.

Поскольку, пока есть кто-то, кто кричит, должен существовать и тот, кто слышит. Поскольку, пожалуй, можно создать будущее, если пришвартоваться и каким-то образом закрепиться там, примерно, как если водрузить флаг где-то на горе и сказать, что это мое, это место существует, и никто не сможет забрать его у меня.

Примерно как запланировать встречу в календаре и быть уверенным, что этот день наступит. Словно он защищен чем-то, и если мир перестанет существовать, то в любом случае не раньше его.

Полночь, четверг, двадцать седьмое ноября. Сегодня ночью мы сбежим.

Последняя попытка остановить происходящее. И кем бы ты ни был, я хочу верить, что ты существуешь.

И читаешь это.

Я хочу верить, что, значит, все прошло хорошо.

50

Они проснулись с ощущением пустоты.

Их мысли ходили по кругу, как они обычно делали.

Сначала беспокойство по поводу произошедшего. Потом понимание того, что это был просто сон, задержавшийся в сознании, поскольку так ведь бывает всегда. И далее попытки разобраться, каким он был, где развивалось его действие, кто принимал в нем участие и почему неприятное ощущение осталось и не хочет уходить.

Поиски продолжались и завершились логичным выводом.

Не было никакого сна.

Что-то случилось.

И случилось по-настоящему.

Они засыпали под аккомпанемент теорий и умных рассуждений экспертов и советов, как можно защитить себя. А на экране демонстрировали царивший повсеместно хаос и карту, показывающую, куда зараза уже пробралась и как она распространяется.

И сейчас, когда они проснулись, по телевизору крутили те же самые картинки, но теперь выглядевшие еще более пугающими.

Лео и Альберт молча сидели в своих кроватях и смотрели на мелькавшие перед ними кадры, не увеличивая звук.

Ощущение пустоты ушло.

Его заменило ощущение, что они опоздали.

Мир замер.

Школы, библиотеки и продовольственные магазины были закрыты и заперты. Как и метро, залы ожиданий и все другие места, где люди могли встречаться и через дыхание передавать заразу дальше.

Военные машины приказывали всем оставаться дома, больницы были закрыты и принимали только зараженных. И там мужчины и женщины в специальных комбинезонах отчаянно пытались оказывать помощь, но никто и понятия не имел, как это делать. События развивались быстро и неслыханно пугающим образом, а по лабораториям, между мензурками с анализами и компьютерами, бегали ученые и эксперты, но они просто терялись в догадках, что же, собственно, видели.

И то в одном, то в другом городе власти забирали себе крытые катки. Те самые, где еще несколько дней назад десятилетние дети гоняли шайбу и выписывали пируэты под музыку, тогда как родители мерзли, подбадривая их, и пили горячий шоколад в ожидании, когда смогут отвезти своих чад домой. Сейчас их превращали в большие морозильники и на льду рядами раскладывали черные мешки, где зачастую лежали те же, кто еще недавно проводил здесь досуг.

А там, где льда не хватало, разводили костры.

И одно тело за другим отправляли в огонь, сжигали, чтобы прервать эпидемию. Когда черный дым поднимался вверх, один источник заразы исчезал, но по всему миру продолжали появляться новые.

Все шло только в одном направлении.

И единственное, что оставалось делать, – пытаться насколько возможно замедлить процесс.

И надеяться, что кто-то создаст вакцину.

Но у него было не так много времени для этого.

Не существовало никаких причин считать, что кто-то мог бы идентифицировать Лео или заблокировать его кредитную карточку, и все равно он ужасно переживал, когда расплачивался за мотель.

Брошенный ими автомобиль арендовала Кристина, и, даже если бы кто-то нашел его, след прервался бы там. Естественно, вся охота велась за Альбертом, но от всего, что могло бы привести к нему, они избавились.

Лео просто-напросто был молодым мужчиной, выписывавшимся из отеля. Парнем, который, судя по его виду, сильно нервничал, конечно. Но с каких пор подобное стало противозаконным?

– Пытаешься спастись бегством? – спросил дежурный администратор.

Лео посмотрел на него.

Беспокойство в глазах. Все-таки он знал? Его кредитка заблокирована?

– Мы разговаривали об этом, – продолжил он. – Я и моя жена. Но куда бежать-то?

Вопрос был риторическим. И Лео понял. Повсюду у всех в головах гуляла одна и та же мысль, забивавшая все другие. Эпидемия.

И естественно, это было хуже всего иного и не шло ни в какое сравнение со страхом, что тебя поймает полиция, поскольку ты проехал на красный свет. Но Лео в любом случае испытал облегчение. Мужчина ведь просто имел в виду болезнь.

Всего лишь.

И он улыбнулся администратору и пробормотал что-то непонятное даже для него самого, а его собеседник оказался слишком вежливым, чтобы попросить повторить, и они расстались по-настоящему дружелюбно.

С тем искренним дружелюбием, какое только существует в тени огромной катастрофы.

У глав государственных администраций по всему миру непрерывно звонили телефоны, и везде сообщение было одним и тем же.

«Сценарий ноль» вступил в силу.

И повсюду то же послание расходилось далее, в более высокие круги, и автомобили стояли наготове, и будились семьи, и машины втайне ехали через столицы к подготовленным к отлету самолетам.

А времени оставалось в обрез.

Не прошло и двух суток с тех пор, как пришла первая шифровка. Потом приказ перевели, он попал к адресатам, и механизм закрутился.

Президенты и премьер-министры могли взять с собой небольшую группу из членов семьи и сотрудников, и те, кто вошли в нее, считались победителями, а остальные проигравшими, не зная об этом. И по-тихому собирались наиболее важные документы, требовавшиеся для «дистанционного» управления страной, и их упаковали вместе с игрушками, фотографиями и всем прочим, что могло пригодиться, и сейчас это лежало в багажниках автомобилей и в сопровождавших их грузовиках и на высокой скорости ехало к месту назначения.

А вдалеке виднелся дым костров.

Везде они оставляли дома, и друзей, и сограждан, и заразу, которая отказывалась останавливаться.

И сейчас их ждала жизнь на корабле.

В одиночестве и в изоляции от всего остального мира.

И все были ужасно напуганы и опечалены.

Такую цену им приходилось платить за возможность выжить в царившем на Земле кошмаре.

Альберт уже сидел в автомобиле, когда у Лео состоялся разговор с газетой.

Он пытался дозвониться до редакции с тех пор, как они проснулись, но никто не брал трубку. И он оставил сообщение, но ему не перезвонили, хотя прошло по крайней мере два часа. И он прекрасно понимал, в чем дело.

Знал ведь, как все выглядит в редакции.

Там сейчас явно творился настоящий кавардак, и он даже мог представить себе, какой гул стоял от телефонных разговоров, наверняка проходило одно импровизированное совещание за другим, и непрерывным потоком поступала информация, которую требовалось немедленно сортировать и превращать в статьи, прежде чем конкуренты успеют выложить в Сеть то же самое. Они делали наиважнейшую работу на планете. Прежде всего, с их собственной точки зрения, и это ощущение позволяло им не поддаваться страху и чувствовать себя неуязвимыми, словно они не были частью мира, а только рапортовали о нем, как будто просто стояли в стороне и никогда не смогли бы умереть. Точно как Кристина не могла, пока внезапно с ней это не случилось.

И он знал, что сам далеко не в приоритете. Мир настойчиво катился в пропасть. И это было чуточку важнее, чем позаботиться о каком-то практиканте, сидевшем на мели где-то в Европе.

Поэтому, когда ему наконец позвонили, он постарался быть кратким.

Зажал телефон между ухом и плечом, в то время как пальцы одной руки находились на считывающем устройстве для кредитки, поскольку он расплачивался за автомобиль, а в другой он держал тонкий пакет с завтраком, который скорее мог увеличить у них содержание сахара в крови, чем насытить желудки, но сейчас было не до выбора.

Он начал говорить, как только находившийся на другом конце линии редактор представился.

– Франкировальная машина, – сказал он. – Вы отследили ее?

И в ответ услышал «нет».

И потом последовало продолжение, но Лео перебил собеседника, не слушая его, не имел времени знакомиться с причинами и принимать извинения, и почти не сомневался, что тот, с кем он разговаривал, настроен примерно как он.

Все не могло закончиться здесь. Это был его долг перед ней.

– Я отправлял фотографию, – сказал он. – Она где-то у вас, проверь в редакции Кристины, мы нашли конверт, еще один, хотя какая разница. Я думаю, происходящее имеет отношение к Вильяму. За нами охотятся. По-моему, все из-за конверта, кто-то преследует нас…

С другого конца линии его перебил раздраженный голос:

– Лео? Милый?

Он замолчал.

Как бы с задержкой услышал собственные слова.

Сообразил, что понять его было совершенно невозможно.

Не лучшее качество для журналиста.

– Ты можешь послушать меня всего десять секунд? – спросил голос.

– Извини. Ради бога. Пожалуйста, – сказал Лео.

А потом он слушал, а его собеседник говорил.

Внезапно франкировальная машина стала абсолютно не интересной.

Прошло не более секунды, прежде чем дверь их взятого в аренду автомобиля открылась и Лео сел на пассажирское сиденье, бросил свой пакет назад и одним движением накинул на себя ремень безопасности.

– Поехали, – сказал он.

Альберт сидел за рулем и мгновенно среагировал.

Он позволил себе расслабиться, все еще уставший после всего нескольких часов сна, и сейчас посчитал, что очень глупо поступил, сделав это. Пожалуй, кто-то выследил их, возможно, кредитка Лео включила где-то сигнал тревоги, и он завел мотор, задним ходом выехал с парковки и ждал наихудшего.

– Что произошло?

– Ничего, – ответил Лео. – Или совсем наоборот. Нам на юг.

Альберт посмотрел на него. Что теперь?

А Лео сидел прямо на своем сиденье. Пыхтел от возбуждения, полный энергии, появившейся неизвестно откуда, и, похоже, не знал, куда ее применить. Взял себя в руки и попытался привести в порядок мысли, чтобы они, по крайней мере, не толкались, когда дойдут до рта.

– Разговор, – сказал он. – Разговор Вильяма. Когда я и Кристина были на крыше, он позвонил и чуть не сорвал эфир.

– Да?

Альберт направил машину к перекрестку, назад на автостраду.

И услышал, как Лео перевел дыхание рядом с ним.

– Они отследили его, – сообщил он. – Я знаю, где он находится.

Молодой пилот сидел в своем вертолете и бросал взгляды вниз на черную «ауди».

Он делал круг за кругом. Боролся со своими чувствами, с одной стороны, был обязан выполнить приказ и сделать свою работу, а с другой, болезненное беспокойство отказывалось покидать его, как бы постоянно напоминая, что правильно, а что нет.

И он размышлял о пилоте в Амстердаме.

Том, который не выполнил приказ, пролетел мимо цели, а потом что-то произошло, и он вернулся назад.

И как раз в этот момент услышал голос Франкена.

Казалось, генерал умел читать мысли и хорошо знал, что происходит в его голове. Все точно как в Амстердаме, подумал он, в меньшем масштабе, вот и вся разница, и, если пилот бомбардировщика смог прислушаться к своему внутреннему голосу, не следовало ли ему поступить так же?

В его ушах звучал голос Франкена.

Тот объяснил, как себя чувствует и все другие тоже, как это тяжело для них.

Молодой пилот колебался, хотел запротестовать и сказать Франкену, что наверняка есть способ получше, но знал, что не сможет. Стоило ему произнести хоть слово, получился бы разговор, и он сразу проиграл бы.

Франкен сказал бы, что это его работа и слишком поздно выходить из игры, что он делал подобное раньше и его долг сделать еще раз.

А он знал, что это не так.

Одно дело взорвать «скорую помощь». Человек, лежавший там, был уже мертв, а в «ауди» находились двое живых, даже незараженных, просто причинивших массу хлопот, а это рвало ему душу, буквально грызло мозг, и ничего подобного он никогда раньше не чувствовал, но причина не вызывала сомнения, и как он мог противостоять этому?

И он старался не слушать, сделал последний круг, прежде чем поменять курс, начать удаляться от полигона, от долины, ставшей родной для вертолета. Куда, он не знал, но как можно дальше.

Молодой пилот уже успел улететь на несколько километров, когда слова Франкена пробили защиту.

Конечно, его задание выглядело не лучшим образом, но то, как он поступал сейчас, было еще хуже. Он слышал голос генерала по рации и по-прежнему не отвечал, но в глубине души знал, что именно так все обстояло.

У него не было выбора.

Он не мог отказаться.

И в конце концов сделал единственно возможное.

Повернул вертолет.

Видел, как усеянное железным хламом поле и черная «ауди» приближаются снова, и щипал себя за кожу, чтобы заглушить душевные муки, ощущение от пота, пропитавшего его рубашку на спине, все еще растущее беспокойство, которое вынуждало тереть лоб в попытке отогнать крамольные мысли, тереться о спинку сиденья, тереть кожу под рубашкой и повсюду, буквально повсюду, словно его волнение вылилось в зуд, который отказывался прекращаться и сводил с ума…

Только обнаружив кровь, он все понял.

Нехорошо чувствовал себя еще утром.

Списал все на страх.

Сейчас выяснилось, что ошибался.

И, начав чесаться, он уже не мог остановиться, все его тело ныло и зудело и, казалось, разваливалось по кускам, а ему требовались обе руки, и на панели управления уже замигал сигнал тревоги под аккомпанемент воя воздуха за стеклом, и мир снаружи стал вращаться все быстрее и быстрее в безумном танце, и было уже слишком поздно что-то предпринимать.

Его рука отпустила пусковую кнопку задолго до того, как вертолет ударился о землю и превратился в море горящего горючего и плавящегося стекла.

А в ста метрах от него стояла черная «ауди».

Ждала своей неизбежной судьбы, которая так и не пришла.

Для Вильяма и Жанин это была разница между жизнью и смертью.

51

Она могла стать страницей в рекламном буклете бюро путешествий, если бы кому-то пришло в голову предлагать туры по населенным пунктам, покинутым людьми.

Все оставили ее, жители подобно многим другим по всему миру решили, что здесь они далеко не в безопасности, упаковали самое необходимое и, сев в свои автомобили, отправились в другие места.

Название деревни в переводе с немецкого означало «холм», и в принципе он был ее основной достопримечательностью. Она состояла из нескольких потемневших от времени дощатых домов, разбросанных по обе стороны единственной извивающейся змеей улицы, асфальтовое покрытие которой в течение многих лет вело неравную борьбу с тающим снегом и в конце концов пошло на компромисс, отдав часть своей поверхности ямам и трещинам.

А на заднем плане альпийские склоны поднимались к небесам.

И где-то по другую сторону от них находился замок и альпийское озеро и все то, от чего они безрезультатно пытались убежать.

У них ушел час, чтобы добраться сюда от полигона.

Вертолет упал на землю всего в сотне метров от них, но они не знали почему, и, естественно, им оставалось лишь догадываться о причине.

А они выбрались из черной «ауди» и, совместным усилиями освободившись от связывавших им руки пут, отправились подальше от усеянного железным хламом поля с еще догоравшими на нем обломками.

Им требовалась еда, тепло и сон.

И они надеялись найти это в видневшейся вдалеке деревне. Думали, кто-то еще остался там и поможет им, но по отсутствию автомобилей и заколоченным окнам уже издалека догадались, что на подмогу им не стоит рассчитывать.

Люди, скорее всего, уехали, забрав с собой все самое необходимое.

Они шли между домов по единственной улице, и таблички на фасадах рассказывали, какая деятельность кипела здесь совсем недавно, где находилась парикмахерская, а где магазин или что-то еще. И стучали во все двери, надавливали на их ручки, но все было заперто, и нигде они не получили ответа.

Начало темнеть, температура опустилась ниже нуля, и успевшие за день оттаять лужи снова покрылись льдом, сейчас хрустевшим у них под ногами.

Им требовалось найти место, где провести ночь.

И в конце концов они выбрали дом, где старая и ветхая дверь позволяла попасть внутрь без особого ущерба для нее.

Они помылись под краном в чьей-то ванной.

Очистили раны от грязи при помощи полотенец, которые кто-то заботливо выстирал, высушил и аккуратно сложил. От них пахло стиральным порошком, и они лежали в шкафу и ждали вовсе не их, а кого-то другого, кому, пожалуй, уже не суждено было вернуться назад.

В кухне они нашли кофе и консервы. А потом ели молча, Вильям – сидя на большом диване в гостиной, а Жанин в кресле по соседству. И воспользовались тарелками, чтобы не уронить ничего, хотели показать себя пусть и незваными, но вежливыми гостями, не желавшими ничего запачкать, словно хотели, чтобы у них была возможность посмотреть хозяевам в глаза, попросить прощения за вторжение в их жилище и в качестве извинения сказать, что они ведь ничего не испортили.

Еда наверняка имела какой-то свой вкус, но они не чувствовали его.

На экране телевизора, стоявшего на полке перед ними, мелькали кадры последних событий.

Города, деревни, поселки.

Люди в специальных защитных комбинезонах, тела, которые свозили на поля и сжигали на огромных кострах. Отчаянные попытки остановить эпидемию.

Повсюду.

– Огонь, – сказала Жанин.

А Вильям сидел молча.

– Который положил конец всему.

Последнее он не слышал, так тихо она это произнесла, скорее выдохнула.

Но ему и не требовалось. Он знал, что она имела в виду.

Они дошли до конца сейчас.

Это был последний стих.

Первый вертолет приземлился поздно вечером, и еще несколько должны были прибыть в течение ночи. Франкену предстояло пожимать руки президентам и премьер-министрам, их ближайшим помощникам и членам семей. И даже если он знал, что время от времени его будет одолевать любопытство, все равно не собирался спрашивать почему.

Почему именно эти люди оказались здесь.

У него уж точно и мысли не возникло бы задать такой вопрос.

Просто так было сказано. Никто не мог спасти всех, только небольшое количество. И приходилось выбирать, кого именно, и таким образом это бремя переходило к кому-то другому.

И абсолютно не имело смысла обсуждать правильность такого подхода, никто не заслужил того, что случилось, и оценить, кто имеет право спастись, а кто нет, было просто невозможно. Речь шла об отчаянной попытке сохранить человека как вид. И тогда личности не играли никакой роли.

Гигантскому авианосцу предстояло оставаться в море так долго, как это потребуется. И в конце концов зараза должна была исчезнуть, и тогда, но не раньше, им следовало вернуться на землю.

Пожалуй, это могло получиться. Лучшей возможности не существовало. Наверное.

Но что-то ведь требовалось делать, и они приняли такой план. Франкен уже слышал, как команда называла их корабль Ковчегом. А его за глаза, возможно, Ноем. И ему не нравилось это.

Не потому что сравнение было плохим.

А поскольку оно соответствовало истине, какой бы пугающей она ни выглядела.

За такими заботами проходил час за часом. Настроение на борту оставляло желать лучшего, и у всех новоприбывших были красные от слез глаза и одновременно бледные и испуганные лица, и никто не ставил под сомнение необходимость такого шага, но и благодарности от кого-то тоже вряд ли стоило ожидать.

Когда пришла ночь, закончились первые сутки новой эры, и к тому моменту они четко выполнили все пункты своего плана.

С двумя исключениями.

Их собственный вертолет пропал с радаров.

И Коннорс не отвечал на вызовы.

В каждом месте тишина имеет свои оттенки.

И когда пришла ночь, а новости уже было невыносимо смотреть и слушать, снова наступило безмолвие, но оно звучало чуть иначе, чем прежде.

Вильям затопил камин, не из-за холода, а чтобы услышать потрескивание огня. Оно каким-то образом успокаивало, как бы показывало, что природа продолжает функционировать и что, по крайней мере, пламя, воздух и сила притяжения взаимодействуют, как они и должны, и что даже если человечество исчезнет, что-то все равно выживет.

И они сидели там. Слушали, как пламя пожирает дрова.

Жизнь катилась к концу, и единственное, что им оставалось, – только ждать.

– Мы собирались отпраздновать годовщину нашего знакомства, – сказала она, хотя ее никто и не спрашивал.

Не для того, чтобы рассказать, просто ее мысли находились именно там. Она смотрела на огонь, и одиночество не так сильно угнетало, когда они делили его на двоих.

Вильям не ответил.

И она рассказала в деталях, как строились их совместные отношения, о вечере в ресторане, как она рассердилась, когда он не появился, и насколько бессмысленной представлялась эта злость сейчас. Об их планах на будущее. О местах, где они хотели жить, о работе, которую хотели иметь, об отпусках, которые собирались проводить вместе.

Будущее. Они разговаривали исключительно о нем. Просто не сомневались, что оно ждет их впереди.

– А потом мы думали стать родителями.

Жанин сказала это между делом. И не думая вызвать сочувствие. Просто в качестве одной из мыслей, которые требовалось высказать, словно они, пожалуй, смогли бы выжить, если бы она произнесла их вслух и не позволила умереть вместе с ней самой.

И Вильям посмотрел на нее через отполированную до блеска поверхность стола.

На нем наискось лежала скатерть, вязанная крючком, или на спицах, или как там назывался метод, позволявший удерживать светло-коричневые нити вместе. Некогда кто-то вложил в нее массу времени и труда, а сейчас ее просто оставили, и она уже не имела никакого значения, когда мир рушился вокруг.

– Мы собирались назвать его в честь какого-нибудь ученого, – поведала Жанин. – Речь всегда шла о мальчике, когда мы разговаривали об этом.

Она виновато пожала плечами, словно в подобных мыслях было нечто крамольное.

– Александр, как Белла. Исаак, как Ньютона. Христофор, как Колумба, ты знаешь такие имена. Мы хотели назвать его в честь того, кто изменил мир.

Вильям сидел неподвижно, ничего не говорил.

В воздухе носилась масса слов, которые ему требовалось сказать.

Созданных именно для такой ситуации, в любом случае казавшихся клише, но какая разница, если бы они смогли сделать свою работу? Слова, ставшие клише, поскольку они утешали, и опять же, кто же захочет, чтобы его хоть как-то ободрили, когда вокруг царят страх, неуверенность и хаос?

Но он промолчал. Отвел взгляд в сторону. Просто кивнул.

Когда-нибудь все твои желания сбудутся.

Следовало ему сказать.

Для тебя еще ничего не потеряно.

Но он знал, что тем самым соврет.

И не сомневался, что как раз ложь она и не хотела слышать.

Взамен он остановил взгляд на огне, по другую сторону от него, буйстве красок, колеблющихся языках пламени на задней стенке камина.

И они сидели молча вдвоем.

Как долго, он не знал.

Тишина заключила их в свои объятия.

И он испытал приятное ощущение.

Покой.

И это удивило его. Именно оно пришло к нему тогда, в тот вечер, он просто не понял этого. Тишина, покой, умиротворенность.

Но тогда покой принесла горячая вода, наполнившая ванну вокруг него, продолжавшая стекать на пол, сделавшая его тело как бы невесомым. Освободившая от всех, ранее постоянно мучивших мыслей.

Теперь не вода сделала это, а тепло, наполнившее комнату. И сейчас он не собирался умирать.

Вильям почувствовал, что если когда-нибудь и будет правильный момент поговорить об этом, то именно сейчас.

– Мы удочерили ее, – сказал он наконец.

Они сидели молча так долго, что его голос удивил ее, и она посмотрела на него, увидела профиль на фоне огненных бликов в темноте.

Ей не понадобилось даже задумываться. Она сразу поняла, что Вильям имеет в виду, это была его вторая печаль, от которой он никак не мог избавиться. И пусть все говорили, что он ни при чем и винит себя совершенно напрасно, от этого у него становилось только тяжелее на душе, и он старательно избегал данной темы.

Но сейчас заговорил сам.

Тихо, медленно, смотря в сторону.

– Для нас она была родной дочерью, – сказал он. – Но для нее…

Он колебался какое-то мгновение, превратившееся в секунды, и тишина продолжалась бог знает как долго, но Жанин не торопила его.

– Она считала, что мы обманули ее, – сказал он наконец. – Словно были ее родителями, а в один прекрасный день как бы от нее отказались. А мы не могли понять. Для нас ничего не изменилось, для нас не существовало никакого до и никакого после, но для нее… – Он пожал плечами. – Я думаю, это стало началом конца.

Жанин ничего не сказала.

– А потом она умерла, – добавил он.

Только это. Ничего больше.

А огонь потрескивал в камине, и тишина стала еще более пронзительной, как бывает, когда какие-то звуки просто подчеркивают ее.

– Как? – спросила она.

– Я не понял, к чему все идет, хотя многое указывало на это, – сказал он.

Сделал вдох. Задержал дыхание.

Все то, чего он никогда не рассказывал, не мог, что причиняло ему боль, даже если бы он осмелился попробовать, все это лежало и ждало своего часа.

И сейчас он настал.

– Она исчезла. Переехала из дома и перестала встречаться с нами. Не только с нами, и со своими друзьями тоже, они звонили нам и беспокоились… и мы сами тоже, конечно. Но может, недостаточно сильно?

Это был риторический вопрос, и Вильям покачал головой.

– Мы решили, что подобное в порядке вещей. Она развивалась. Вырвалась на свободу, создавала свое собственное будущее, как и должен всякий нормальный человек, не так ли?

Он уже выбрал для себя, как ему продолжать.

– И все признаки были налицо. А мы не поняли их.

– Признаки чего?

– Того, что должно было произойти…

Он покачал головой. Рассказывал короткими предложениями, отдельными словам, как будто писал телеграмму, и каждое из них дорого ему обходилось.

Кражи. Пропадало все. Деньги, вещи, сначала мелкие, а потом крупные, чье исчезновение не поддавалось объяснению. Она продавала их ради тех же денег. Взгляд. Рассеянный, усталый. Она избегала смотреть в глаза. И немотивированная злость.

И ее периодические исчезновения, и голоса, искавшие ее, и пакетики, которые они обнаружили в ее комнате, и всякие приспособления.

Элегантный черный футляр, напоминавший обычный несессер. В нем лежали шприцы и иглы для инъекций, и, когда все стало ясно для них, они просто стояли там и не знали, что делать.

Она.

Их дочь.

Почему.

Самые важные для него детали не имели столь большого значения для нее, и он их упустил.

Вроде взгляда, которым она одарила его в первый раз, когда он поговорил с ней об этом. Наполненного презрением, грустью и мольбой о прощении одновременно.

И событий их последней встречи, как она угрожала ему, и слов, сказанных им в ответ, и как хлопали двери, и как он не понял тогда, что, когда она сбежала по лестнице в тот раз, а ее шаги еще долго эхом отдавались по всему дому, и входная дверь с грохотом закрылась, то мгновение изменило все, и ничего уже нельзя было переиграть.

Она исчезла.

А они поставили решетку в квартире, чтобы обезопасить себя от собственной дочери, и это было ужасно и мучительно, но они посчитали такое решение правильным.

Но решетка так и не понадобилась.

Сара не вернулась.

Ее нашли в туалете в поезде, его собственную дочь, у нее в крови обнаружили наркотик, и тогда его жизнь фактически закончилась.

Он рассказал не все, далеко не все, но хотя бы толику, и сделал это без особых эмоций, деловито, словно речь шла не о нем, а когда закончил, снова установилась тишина, растянувшаяся на несколько минут.

– Я не понял, к чему все идет, хотя многое указывало на это, – сказал он снова.

– А по-твоему, ты должен был?

Он пожал плечами.

– Поскольку это твоя работа?

– Нет, речь шла о моей дочери.

Так просто все было.

– А я не увидел, не воспитал ее правильно, не разглядел явных признаков, а обязан был. Поскольку, если я не сделаю этого, кто тогда? Если будущее есть где-то там, и все находится передо мной, все, чтобы я смог остановить кошмар, а я не вижу? Кто тогда сделает это?

Она посмотрела на него.

Знала, что он имеет в виду, но все равно не понимала до конца.

Как будто обе задачи соединились вместе, словно он корил себя за Сару и шифры одновременно, словно одно могло помешать другому и словно смерть Сары и смерть Кристины исчезли бы, если бы он просто нашел ключ. Который никому не удалось отыскать за пятьдесят лет. И который имел отношение только к тому, что происходило сейчас.

И она сказала это ему, а он не ответил.

– Она не была одной из задач, которые ты должен решать. Тебе не надо смотреть на это таким образом.

Он еле заметно пожал плечами.

– Человек ведь не знает, что может случиться. Ни тогда. Ни сейчас. Одно тянет за собой другое, и все связано между собой.

Так она сказала. И потом:

– Ничто ведь не начинается и не заканчивается тобой.

Пожалуй. Но он ничего не ответил.

Уже сказал все, что хотел, и его взгляд снова вернулся к огню, а несказанное и должно было остаться таким.

И снова воцарилась тишина.

– Какие у тебя были планы? – спросила она наконец.

Он посмотрел на нее.

– Если бы ты не оказался здесь? Если бы вирус не вырвался наружу? Что сделал бы ты со своей жизнью тогда?

Он пожал плечами. Облизнул нижнюю губу, словно проверяя стоявшие на очереди слова на вкус.

– Я не смотрел на будущее так, словно сам являюсь частью его, – сказал он.

Жанин кивнула.

Особенно не о чем было больше говорить.

И он закрыл глаза.

Понизил голос:

– И могу только сожалеть об этом сейчас.

Она устроилась рядом с ним. И наклонилась к нему, и они сидели без слов. Огонь постепенно угасал. Он положил руку ей на спину, а она свои на него.

Они заснули так же, прижавшись друг другу на диване, хранившем запах кого-то другого. И в ситуации, когда они не чувствовали себя в безопасности, еще толком не успели согреться и представить не могли, что ждет их впереди, это была лучшая из доступных им перспектив.

52

Они проснулись от шума автомобиля.

Оба услышали его одновременно, уже успели привыкнуть к тишине, нарушаемой только тихим завыванием ветра и отдельными птицами где-то вдалеке, их щебетанием, когда они находили что-нибудь съедобное, понятия не имеющие обо всем том ужасе, который происходил вокруг них.

Но потом они услышали глухой звук мотора, работавшего на пониженной передаче. Газовавшего, чтобы подняться на холм. Именно он разбудил их, и они сидели, прижавшись друг к другу, точно как спали, и смотрели один на другого и ждали, когда услышат его снова.

Кто-то находился там. Деревня была пустой вчера, все жильцы уехали из нее, а сейчас кто-то находился там и, пожалуй, искал их.

А они были безоружны.

Не имели вообще ничего, чем смогли бы защищаться.

И подкрались к окну, приготовились к худшему.

Не так много домов требовалось обыскать. А в камине тлели угли, и, пожалуй, над трубой все еще поднимался дым.

Им в конце концов удалось сбежать. Но сейчас они не имели ни единого шанса.

Видели фары автомобиля, как они приближались по деревенской улице.

Жанин увидела это первой.

И сама удивилась собственному крику.

Они узнали название и сказали, почему нет.

Ничего другого у них не было, чтобы продолжать.

А что-то требовалось делать.

«Мы просто поедем, – думали они. – Просто поедем туда и посмотрим, где нам искать». И заехали так далеко, как только могли, но, когда сам ничего не знаешь, от подобного мало толка.

Лихтенштейн.

Вот и все, что им было известно.

Но потом?

Вильям Сандберг дважды пытался позвонить Кристине со своего собственного телефона, один раз она прервала разговор, а во второй он общался с ее автоответчиком. И потом его мобильник оставался включенным еще где-то час, прежде чем его отключили, и с тех пор он пребывал в том же состоянии.

А за это время находился в зоне действия трех мачт.

Все они стояли в Лихтенштейне на расстоянии нескольких километров друг от друга.

И сейчас, когда они оказались на месте, это дало им площадь, которую было невозможно обыскать. Они искали обломок иголки в стране, изобилующей стогами сена, и никто из них не осмелился сказать это вслух, но оба перестали надеяться.

Указатель увидел Лео.

И естественно, они действовали на авось, но это в любом случае было хоть что-то.

Они свернули с автострады рано на рассвете, а потом ехали по давно требующей ремонта извилистой дороге, и в конце ее находилось несколько деревянных домов с остроконечными крышами.

Название им подсказала табличка.

И Лео сразу узнал его.

Одна из мачт, обслуживавших телефон Вильяма, имела такое же наименование.

И в переводе с немецкого оно означало «холм».

Сначала они услышали крик.

И он напугал их, но не настолько сильно, как женщина, внезапно появившаяся в свете фар и размахивавшая в воздухе руками.

И их первой мыслью стало, что она молит о спасении. Заражена, и ей требовалась помощь. Альберт затормозил, огляделся, переключившись на заднюю скорость. Если она была больна, они не могли ничего для нее сделать, им требовалось избежать контакта. И он искал пространство для разворота и смотрел, нет ли еще людей, смертельно боялся, что их окружат раньше, чем они успеют закончить маневр, и тогда им уже не удалось бы уехать отсюда.

Именно тогда он услышал, что она выкрикивает его имя.

И посмотрел вперед снова.

И увидел.

Альберт ван Дийк даже не выключил мотор.

Он открыл дверь.

Поднялся и шагнул наружу.

И сколь бы невозможным это ни казалось, но они нашли то, что искали.

53

Им требовалось разобраться всего лишь с двумя проблемами, и все равно было трудно решить, в каком порядке.

Во-первых, передать бумаги.

А во-вторых, компенсировать семь месяцев, украденных у любви.

И они держали друг друга в объятиях, Жанин и Альберт. Она выжила, чувствовала себя хорошо, и он нашел ее, получил письмо от нее и правильно его понял, и только об этом они хотели думать, и никто не требовал от них ничего иного.

И они стояли в утреннем свете перед автомобилем.

А улица была пустынной, никого кроме них. Они плакали, не зная почему.

И это было красиво и искренне, и им следовало дать время.

И не смотреть на них.

И потом, это причиняло боль.

Тому, с кем сейчас не происходило то же самое.

А именно Вильяму, ведь в автомобиле мог находиться еще один человек, даже должен был, но ее не оказалось там, и это рвало душу.

И Лео тоже. Он смотрел на человека на крыльце, того самого, который появился в телефоне перед ним всего пару дней назад. Но сейчас он выглядел старше, чем на фотографии. Был изможденным и грустным. И он видел его, стоявшего там и смотревшего на встречу, которая могла быть его.

И Лео знал, что должен прервать их.

– Альберт? – сказал он.

И Альберт знал. Прижал Жанин к себе, вдохнул аромат ее волос, словно их запах мог дать ему силы говорить о чем-то другом. А потом кивнул Лео. Я знаю.

– Извини, – сказал Лео.

Хотя пока ведь не за что было извиняться.

Все правильно.

И Альберт откашлялся.

– У нас есть конверт, – сказал он.

Произнес это тихо, мягко, словно объясняясь в любви женщине, которую обнимал, но обращался одновременно и к Вильяму, и к Жанин, а они слышали, что он сказал, но не поняли.

– И что там такое? – спросила она.

– Мы не знаем, – ответил он. – Однако они были готовы убить нас, лишь бы заполучить его.

После этих слов покою пришел конец.

Волшебство разрушилось. Любовь могла подождать, существовало нечто иное, с чем следовало разобраться сначала, и Вильям спустился с крыльца, подошел к остальным, и сейчас объяснения полились непрерывным потоком, и все перебивали друг друга.

Лео прибыл в Амстердам с Кристиной. Находился там, когда она исчезла. Жанин и Вильям видели то же самое, но на экранах в замке. Их туда привезла некая Организация, и от них требовалось перевести тексты, остановить заразу и спасти мир, но сейчас было слишком поздно.

Альберт и Лео сказали одно и то же одновременно:

– Возможно, нет.

Так они сказали.

И поведали о грустном мужчине в Берлине и о других, следивших за ним, поскольку он, пожалуй, сидел на решении. И когда это слово прозвучало, пульс еще подскочил, и Вильям перебил их и стал задавать вопросы, на которые он все равно получил бы ответы, стоило ему немного подождать, но он хотел иметь их сразу же.

Какое решение? Почему они так считали? И почему кто-то верил, что оно может находиться у них?

Лео покачал головой.

И сказанное им сейчас значило больше, чем все другое, что он смог бы сделать.

– Единственное, что нам известно, – оно пришло от Дженифер Уоткинс.

Сердце Вильяма так бешено стучало, что он всерьез испугался получить инфаркт еще до того, как таинственное послание окажется в его руках.

Жадно хватая ртом воздух, он очистил обеденный стол в лишенной окон прихожей перед гостиной, сдвинув скатерть, лампу и всякие безделушки на один его конец, и положил желтый конверт прямо перед собой.

Жанин расположилась рядом с ним. Лео и Альберт на шаг позади.

Решение. Это могло означать только одно.

Дженифер Уоткинс прошла весь путь до конца и преуспела там, где Вильям потерпел неудачу, и почему-то отправила результат своего труда всему миру. Пожалуй, поскольку она не доверяла Организации или по какой-то иной причине, но это уже невозможно было узнать, да, собственно, и не играло никакой роли.

Она послала его, чтобы мир узнал.

Но посыльный умер, а ее муж слишком боялся, и сейчас весь материал описал круг и попал в руки Вильяма, которые дрожали, когда он вскрывал пакет. И естественно, было бы лучше, окажись решение в средствах массовой информации или в Интернете, но теперь оно в любом случае находилось здесь, и, пожалуй, это был не такой уж и плохой вариант.

Он высыпал бумаги на стол перед собой.

Разложил их на потертой поверхности, где в течение многих лет ели и пили вино, и, наклонившись над ними, принялся за изучение.

Решение. И как же выглядело оно?

Он перелистывал страницы, горя от возбуждения, ему не терпелось увидеть, где он ошибся, и он перекладывал их и искал ответ.

Листы с шифрами, до боли знакомыми ему.

И с текстами, текстами Жанин, точно теми же самыми, которые он уже видел множество раз.

Листы с расчетами и формулами. Его глаза быстро пробегали по ним, и в конце концов он дошел до последнего.

Тяжело дышал.

И решил, что пропустил что-то.

Не заметил какую-то важную деталь, прятавшуюся среди всего этого, несмотря на все свои старания. И он перелистал материалы снова в поисках ее.

Один раз.

И еще один.

И опять, страница за страницей. Пытался сосредоточиться, обшаривал глазами каждый новый лист.

И, судя по его рукам, отчаяние начало овладевать им.

Они работали все более интенсивно, и он дышал прерывисто, листая бумаги. Его глаза обыскивали страницы в охоте за особыми данными или, пожалуй, отдельной цифрой, которую он не узнал, или какого-то знака, чего-то такого, что могло находиться там, но отсутствовало.

И он задерживал дыхание, читал и просматривал текст, а потом замечал, что воздух кончается, и делал новый вдох, и опять задерживал дыхание, и все продолжалось по новому кругу.

Читал.

Черт.

Читал снова.

А потом начал медленно понимать.

– Что ты ищешь? – спросила Жанин.

– Что-нибудь, – ответил он, глубоко разочарованным голосом и с ударением, которое могло означать только одно.

Что угодно. Он искал любую зацепку, но ничего не находил.

– А конкретно?

Он посмотрел на нее.

И только сейчас она увидела его взгляд.

Совсем недавно эти глаза были полны энергии, и он не мог дождаться момента, когда откроет конверт.

А сейчас от нее не осталось и следа, и искры надежды погасли тоже, а все другие смотрели на него. И он вздохнул и безвольно опустил руки по сторонам, и, когда сейчас часть бумаг упала на пол, это уже не играло никакой роли.

Он покачал головой:

– Это все то же самое.

Вильям стоял перед заваленным листками формата А4 столом. И надежда явно уже покинула его, во всяком случае, об этом говорил пустой и отрешенный взгляд, скользивший по ним. А сам он выглядел таким подавленным, словно пережил потерю жены второй раз.

Бумаги в конверте оказались теми же самыми.

Точными копиями листов, висевших в его рабочей комнате в замке, перед которыми он ходил изо дня в день, пытаясь понять и расшифровать их содержимое, но без успеха.

В конверте он не нашел ничего нового для себя. А то решение, которое, по их мнению, Альберт и Лео принесли с собой, якобы найденный ими ответ, оказалось просто дубликатом вопроса.

Вот и все.

– Почему? – спросила Жанин. Таким тонким голосом, что едва ли сама слышала свои слова. – Почему она отправила это?

Вильям пожал плечами.

Откуда он мог знать.

Пожалуй, верила в свою правоту, считала это ответом, и что ее расчеты смогут решить все проблемы, если они просто дойдут до людей достаточно быстро. Возможно, так все обстояло, и, пожалуй, глубокая ирония таилась в том, что ей предстояло умереть тоже, в ее смерти от вируса, который она сама помогала создавать, надеясь, что он будет работать.

Или просто она действовала, как и они. Видела приближение беды.

Пожалуй, так все и обстояло, наверное, поняла, что не справится сама, и решила, что добиться успеха можно, только расширив число посвященных.

Точно как они сами пытались сделать.

Почему нет?

И все документы прошли по кругу, из замка попали в Берлин, а там их забрали, и сейчас они снова оказались здесь. И на этом пути люди жертвовали жизнью, борясь за то, чтобы Организация не смогла остановить их, когда они пытались переправить ее секрет дальше, а сейчас все находилось у подножия той же самой горы, откуда и началось.

Ирония судьбы.

Как будто жизнь решила рассмеяться в лицо Вильяму Сандбергу, словно хотела сказать, что будет продолжать в той же манере, пока все не закончится.

И ирония, если говорить о спасении, заключалась в том, что никакого спасения не было.

А когда речь шла об усилиях Дженифер Уоткинс остановить вирус, в том, что именно она отправила зараженного человека гулять по миру, по сути запустив весь процесс.

Что же касается всего, что заранее прописано в ДНК всех людей, впоследствии происходившего в действительности, здесь ирония заключалась в самом решении, принятом людьми, которые прекрасно знали об этом.

Так сказал Вильям.

Ничего более, но этого и не требовалось.

Всех одолевали одинаковые мысли, все они смотрели на последнюю, крошечную искорку надежды, которая еще недавно, по их мнению, существовала, и видели, как она погасла, так и не превратившись ни во что большее. Вопреки их желанию. Его явно оказалось недостаточно.

Надежда ушла.

И никто не сказал того, что все знали.

И в конце концов Вильям повернулся и вышел на улицу.

Дженифер Уоткинс знала, что она умрет.

Лежала в стеклянном гробу и каким-то образом была благодарна за это.

Она же получила отдельное помещение. Находилась далеко от унылых рядов кроватей, где не происходило ничего иного помимо того, что мужчины и женщины медленно истекали кровью до смерти.

Они обращались с ней так хорошо, как только могли, облегчали ее страдания неизмеримо больше по сравнению со всеми другими, но она знала, что это не играет никакой роли и лишь оттягивает неизбежное.

И знала, что виновата сама целиком и полностью.

Она же выпустила его наружу.

Но верила, что он здоров, все ведь указывало на это, и, если он чувствовал себя хорошо, значит, она добилась чего-то, нашла решение, и его требовалось рассказать миру, пока ничего не произошло.

Так все и случилось.

И именно она стала всему виной.

* * *

Она проснулась оттого, что кто-то вошел в комнату, а перед стеклом, ограничивавшим ее вселенную, стояла женщина, которую они привезли, чтобы она перевела для них знаки. А у нее имелся жених и своя, наверное, счастливая жизнь, и они, вероятно, понимали, насколько плохо она себя чувствовала.

Жанин. Сейчас она стояла там, на расстоянии всего нескольких дециметров и все равно недосягаемая, а с ней находился неизвестный мужчина, который не мог быть только ее собственным преемником.

И ей требовалось очень многое сказать, но она абсолютно не имела сил сделать это.

Уже пыталась когда-то, но несла всякую чушь, была слишком напугана тогда, а еще более сейчас, и хотела лишь предупредить их.

О вирусе. И о шифрах. И что все слишком поздно.

И проект под названием «Ноев ковчег» уже стартовал.

И что речь не шла о спасении мира.

А о том, чтобы отобрать некую группу для построения нового.

Всем этим она хотела поделиться.

Но ее губы уже сдались, язык распух, и она чувствовала вкус крови во рту, и вопреки собственному желанию не могла ничего сказать.

Прошептала одно слово бегите.

А потом видела, как за спиной Жанин дверь разлетелась в щепки и как охранники в защитных комбинезонах направили на них оружие. В любом случае она стала свидетелем того, как они потерпели неудачу.

И в глубине души она понимала, что это означало.

А именно, надежды больше нет.

И с этой мыслью перестала дышать.

54

В первый раз Франкен вызвал к себе Родригеса через двенадцать часов после того, как Коннорс последний раз дал знать о себе.

Он проинформировал Родригеса о ситуации, поскольку так значилось в их рутинных правилах и не существовало никакой причины нарушать их. Через двадцать четыре часа у них состоялась вторая встреча, и, когда сейчас кто-то постучал в железную дверь каюты Франкена, он не сомневался, о чем пойдет речь.

– Тридцать шесть часов, – сказал Родригес.

И Франкен кивнул. Знал очень хорошо.

– Хочешь, чтобы я сделал это? – спросил Родригес.

И Франкен коротко покачал головой. Это же была его задача.

Единственно его беспокоило, что он не понимал происходящего. Коннорс, судя по всему, так и не прибыл на борт вертолета. Пилот отказался выполнить приказ (как вариант, произошел сбой со связью, от подобного никто не застрахован), а потом они потеряли все контакты с ним, и речь могла идти об аварии, хотя этого нельзя было знать наверняка тоже.

Если бы Коннорс находился на борту, имелись бы две возможности.

Либо они стали жертвой несчастного случая, либо также вместе решили покинуть Организацию и прихватили вертолет с собой.

Но сейчас все обстояло совсем иначе. Коннорс не явился на вертолетную площадку. А значит, совершенно независимо от того, погиб пилот или решил, что ему будет приятнее умереть от эпидемии, чем спастись на судне, это нисколько не объясняло, куда направился Коннорс.

А именно Коннорс отвечал за то, чтобы доставить все данные в безопасное место.

И если ему это сейчас не удалось, на такой случай тоже существовали свои инструкции.

– Дай мне трех человек, – сказал Франкен. – Мы отправляемся, как только сможем.

И Родригес кивнул.

Оставил Франкена за маленьким столом в центре его каюты.

Еще вчера он не верил, что ему когда-либо придется вернуться в замок снова.

А теперь ему предстояло сделать это всего лишь через двое суток.

* * *

Вильям стоял в конце улицы.

Стоял и смотрел вдоль склона на холмы, покрытые замерзшей травой, тянувшиеся насколько хватало глаз вниз в направлении долины, те самые холмы, которые он и Жанин преодолевали сутки назад на пути вверх.

А Лео наблюдал за ним издалека. Он тоже вышел из дома, нашел его взглядом, посчитал, что это ему необходимо. Нет, испытал желание. Желание посмотреть, как Вильям чувствует себя, может, он смог бы что-то сказать ему, как-то помочь.

Он же в любом случае помогал ей отыскать его. Из-за него ведь и находился здесь. А сейчас Вильям стоял посередине дороги с поникшими плечами, его тело уже пережило лучшие дни и начало постепенно клониться к земле.

И Лео решил приблизиться. Шел медленно по мерзлой земле. Видел, что Вильям услышал его и старается не обращать на него внимания.

Он остановился, поравнявшись с ним. Но специально оказался на расстоянии от него, сбоку, но у края канавы, находившейся на полпути между ними, с целью показать, что он не собирается навязываться.

– Конечно, я не знаю тебя, – сказал он наконец.

Вильям повернул голову в его сторону. Ожег резким взглядом в попытке прервать любое возможное продолжение.

– Я не знаю, что ты собираешься сказать мне, – буркнул он. – Но не делай этого.

Вот и все, что он выдавил из себя ужасно тихо и сквозь сжатые зубы, словно только мышцы челюстей удерживали от того, чтобы не наброситься на Лео и не сделать какую-то глупость.

А Лео колебался. Взвешивал свои слова.

– Я только хочу сказать, – решился он наконец. И потом замолчал и понял, что сам не знает, куда ему идти дальше.

Пауза, прежде чем он сделал новую попытку:

– Конечно, мне не досталось и толики того, что выпало на твою долю. И само собой, я не могу, как это называется?… Представить себе, что ты пережил.

Он говорил непроницаемому профилю Вильяма сбоку от себя. Но все равно надеялся, что его слушают.

– Конечно, не мне давать тебе оценки. Но если я все-таки сделаю это?

Пауза, а потом он сделал это:

– Ты ведь не из тех сказал, кто сдается.

Вильям среагировал, посмотрел на него, и звук, который он издал носом, не имел никакого отношения к дыханию, как бы кто-то ни пытался доброжелательно истолковать его именно так. Вильям ухмыльнулся его словам. И не попытался даже как-то замаскировать это.

– И что ты знаешь об этом?

– Именно такую информацию я, как мне кажется, получил.

– Вот как?

Ага. Прошла секунда, прежде чем Вильям понял, откуда ветер дует, и тогда это как бичом ударило его, жестко и неожиданно, и гораздо более жестоко, чем он того заслужил. Кристина говорила о нем, естественно, и сейчас в двух метрах от него стоял мальчишка и считал, что он знает его хорошо.

– Тогда, мне кажется, тебе стоило бы дважды проверить свой источник, – сказал Вильям, почувствовал, как он машинально поджал губы, пытаясь удержать эмоции при себе. – Поднять руки для меня – раз плюнуть.

Он сделал паузу, прежде чем закончил предложение.

– И если она сказала что-то иное, это было просто ее желание. Она хотела бы видеть меня таким.

Он снова обратил взор в сторону долины.

Выругался про себя, парень не виноват в том, что он стоял здесь, он всего лишь искал подход к нему и хотел только хорошего, и понятно, черт побери, не годилось обвинять молодого журналиста в том, что собственные эмоции завели его в пропасть снова.

У него вспыхнула надежда. В этом вся причина.

Из-за конверта, который они привезли с собой, призрачного шанса, что Дженифер Уоткинс пришла куда-то, он расслабился, хотя понятно, все могло пойти к черту.

И Лео, естественно, был здесь абсолютно ни при чем. Но все пошло к черту, и это он тоже сказал.

– Мы не пройдем дальше, – констатировал он. – Мы в конце пути. И ничего не изменится, если мы будем мучиться с ничего не значащей массой бумаг.

А потом вздохнул. Так все виделось ему. Он снова вернулся к тому, с чего начинал, или, точнее, начало само пришло к нему в виде чертова желтого конверта, прокатившегося отсюда до Берлина и вернувшегося назад.

– Нечего и пытаться, Лео. Все закончилось. Это бессмысленно.

На какое-то время воцарилась тишина.

– Я не верю в это, – сказал Лео.

Вильям презрительно посмотрел на него уголком глаза:

– Не веришь во что?

– Что все бессмысленно.

Вильям не сказал ничего.

– У меня прямо противоположное мнение. По-моему, в этом есть смысл. Ведь был какой-то смысл в том, чтобы мы пришли к тебе с нашими бумагами. А именно что ты не должен сдаваться, тебе надо попытаться еще раз. Здесь нет никакой иронии, Вильям, все совсем наоборот. Это шанс. Шанс, который ты получил, поскольку должен был получить его.

Тот же взгляд уголком глаза.

То же презрение.

– Должен был?

– Да.

Он покачал головой:

– Нет смысла, Лео.

Он буквально выплюнул это слово. Как будто смысл было ругательством, словно само оно вызывало у него желание выполоскать Лео рот средством вроде парфюма и обладало каким-то особым содержанием, оскорблявшим его лично, из-за чего он никогда не произнес бы его снова.

– Моя жена мертва, и ты видел, как все случилось. В этом был какой-то смысл? Я сидел на расстоянии тысячи километров и наблюдал ее смерть на большом экране. В этом был какой-то смысл? Люди умирают по всему миру, никто не знает, как остановить заразу, и ты пытаешься мне сказать, что здесь он тоже есть? Смысл?

Он сорвался на крик.

Совершенно несправедливо, Лео не имел к этому никакого отношения, но ему было не до справедливости. Он не мог слышать доброжелательных фраз, по сути не значивших ничего, не выносил людей, которые утешали и верили, что все будет выглядеть лучше, если за этим, возможно, стоит какая-то высокая цель.

Жизнь слишком коротка, чтобы заниматься пустословием.

Она слишком коротка, чтобы утверждать, что все предопределено заранее и управляется кем-то другим, кто все знает лучше, и что, когда жизнь кажется тяжелой, это просто из-за того, что человек не видит положительных сторон в своих проблемах.

Он не мог слышать это снова.

Что от судьбы не уйдешь. И все назначенное тебе в конце концов сбудется, и здесь ничего не поделаешь.

Все это чушь.

Так он сказал Лео.

– Каждый сам решает, что ему делать, – сказал он. – Я решаю за себя. И если нам чертовски везет, получается что-то хорошее, а если нет, результатом становится всякое дерьмо при тех же исходных данных. Но если ты приходишь сюда и отказываешься нести ответственность, утверждая, что будущее такое, какое оно есть… Ты лишаешь меня права распоряжаться собственной жизнью…

Он замолчал. Покачал головой.

И начал снова. Более спокойным голосом. Усталым, но спокойным.

– Кристина умерла не потому, что это должно было случиться. Ее смерть стала результатом массы решений, принятых множеством людей.

Пауза. А потом:

– И ты приехал сюда со своими бумагами не из-за того, что кто-то посчитал это необходимым. Нет здесь никакого смысла. И если считаешь, что будущее предопределено заранее, ради бога. Но это не так. Будущее такое, какое оно есть.

Снова наступила тишина. Затянувшаяся надолго. А потом Лео посмотрел на него.

Произнес все про себя, прежде чем сделал вдох и сказал то же самое вслух.

Хотел, чтобы все слова легли в правильном порядке и ему не пришлось перескакивать с одного на другое, запинаться и начинать сначала. Чтобы смысл его слов был сразу понятен. И чтобы придать им соответствующий вес.

– В таком случае… – сказал он. Сделал паузу. Именно такую долгую, как и задумал. Серьезно смотрел в глаза Вильяму. – В таком случае я не понимаю, почему ты стоишь здесь.

Вильям уставился на него.

А Лео сказал спокойно и четко:

– Ведь если мы сами творцы нашего будущего, по-моему, ты должен взять все бумаги и сделать что-то ради него.

55

Вильям вернулся в дом отчасти злой как черт, а отчасти одолеваемый любопытством. Лучшую комбинацию для мотивирования его трудно было придумать.

Логика являлась его слабостью.

Так все обстояло.

Ничто не вдохновляло его более, чем хорошо сформулированный аргумент, а сопливый юнец бросил ему в лицо просто идеально взвешенный кульбит из его собственных рассуждений.

Он не верил в судьбу. В то, что все предрешено заранее.

А следовательно, не существовало предсказаний, которые нельзя разрушить, и единственным, кто определял его будущее, был он сам, не пытаясь ничего делать.

Quod erat demonstrandum[5].

Он попросил Жанин последовать за ним в гостиную и помочь ему воспроизвести в ней все так, как это выглядело в замке, и сейчас им требовалось пойти с самого начала и в правильном порядке и по его желанию.

Он не имел никаких компьютеров под рукой. И программ тоже. И в глубине души уже чувствовал, как ему это нравилось.

В одной из спален они нашли письменный стол с массой канцелярских принадлежностей. В его ящиках оказались ручки разного размера, линейки, микрокалькулятор и запечатанная стопка неиспользованных блокнотов формата А4.

И их ждала гигантская работа. Перед ними лежало бесконечное количество шифрованных посланий, и вообще не было времени и никакого другого выхода, кроме как начать все сначала.

Вильям поискал среди ручек, пока не выбрал одну в меру тяжелую и хорошо писавшую, и, взяв два блокнота из стопки, положил их на стол перед собой, а потом попросил ее читать.

И она сделала это.

Цифра за цифрой проговорила содержание первой бумаги. Один, один, ноль, два, три. Прочитала все 73 ряда с 23 колонками и видела, как Вильям записывал их в блокнот, пока с первой матрицей не было покончено и он не прикрепил ее булавкой на стену.

Следующая.

А потом они начали все сначала. И с каждым записываемым им знаком, с каждой бумагой, которую он вешал, по мере того как все больше материала проходило таким образом через его руки, шифры все более становились частью его. Он мог прекрасно ориентироваться среди всего, сейчас оказавшегося на стене, чувствовать расстояние между всеми бумагами, чувствовать ритм.

Ему сразу требовалось пойти с самого начала.

Вернуться к источнику всего этого еще тогда в замке, сорвать все висевшее на стенах в его рабочей комнате и начать с нуля. То есть то, чем он занимался сейчас с Жанин, ему следовало сделать еще несколько недель назад.

И он знал это тогда тоже. Но вроде как не имел времени. Хотя сейчас понял, что на самом деле потратил массу его зря, когда взамен просто стоял и таращился на готовые распечатки, и убедил себя в обоснованности именно такого подхода, пусть в глубине души знал свою неправоту.

Ручка танцевала по страницам, и каждый раз, когда ему казалось, что последовательности напоминают друг друга или нечто подобное уже было, он вставал и возвращался к какой-то из предыдущих матриц и сравнивал, и думал, и что-то прикидывал в голове.

А позади него расположилась Жанин.

Слушала, читала, стояла молча и ждала, в то время как Вильям начинал бродить по комнате или уходил с головой в себя, ждала, пока он занимался тем, что ему требовалось в данный момент, пока он не кивал снова и не просил ее перейти к следующей последовательности.

А Лео и Альберт наблюдали за ними из другой комнаты.

Сидели каждый на своем диване, не осмеливались разговаривать, очарованные процессом, и не понимали, что он делает, какую закономерность, похоже, увидел и как вообще можно держать столько всего в голове.

А он вырывал из блокнота страницу за страницей, матрицу за матрицей с 23 цифрами по горизонтали и 73 по вертикали, и вешал их одну за другой на стену, и переходил к следующей странице, в то время как Жанин читала вслух.

И блокнот становился все тоньше и тоньше.

И листы в нем подошли к концу, и он взял другой со стола, и процесс продолжился, и Жанин называла цифры, а Вильям писал, и останавливался, и начинал хождения снова.

А потом пришло время опять поменять блокнот.

И он пошарил рукой по столу.

Но там ничего не лежало.

– Блокнот, – сказал он. Деловито, буднично, просто по ходу дела с тысячей мыслей в голове, из которых он не хотел потерять ни одну, из опасения, что именно она может привести к успеху.

И Жанин огляделась. Не увидела их.

– Блокнот, – сказал он снова. – Пожалуйста, дай мне новый!

Он протянул руку и призывно пошевелил пальцами, словно благодаря этому стопка бумаг могла каким-то чудесным образом материализоваться из воздуха, но, даже зная, что это вряд ли поможет, он все равно не сводил со стены взгляд.

Где-то там находился ответ, насколько он знал. Среди всех рядов и последовательностей, которые пока еще не значили ничего для него. Но они с таким же успехом могли внезапно поменять форму и проявиться в каком-то новом виде из всего хаоса и обрести смысл. Подобное случалось раньше. И если он когда-либо надеялся, что это произойдет снова, то как раз сейчас.

В конце концов Жанин нашла оставшиеся блокноты и, достав один из них из пластиковой упаковки, где они лежали, передала ему прямо в руку. Процесс возобновился, и она читали цифры, а он заполнял ими листы и развешивал их на стене.

И уже успел прилично опустошить новый блокнот, когда понял, что наслаждается происходящим.

Именно это он особенно любил. Пребывать среди непонятного ему беспорядка, прекрасно зная, что справится. Находиться там, где он мог использовать свое логическое мышление, заставлять себя забыть все прежние знания, искать то, чей вид был неизвестен ему самому, но что он никогда не пропустил бы, стоило ему увидеть это.

Крошечную деталь, которая могла принимать любые обличья.

И она должна была находиться где-то там среди всех цифр, и пряталась в целостности, которую ему требовалось найти, и он заставлял себя отступить назад в своих мыслях и пробовать все сначала…

А потом внезапно остановился.

Деталь в целостности.

Просто крошечная, не имеющая никакого значения, незаметная на фоне всего остального.

Ничего себе.

Это была просто мысль, смутная и абстрактная.

И он покачал головой.

Этого не могло быть.

Хотя почему нет?

Он замер на мгновение.

Попятился.

Окинул стену взглядом.

Потом перевел его на блокнот, который Жанин дала ему, новый, со всеми пустыми листами, и понял, что все обстояло именно так. Разве не об этом постоянно шла речь? Чтобы сделать шаг назад, увидеть все в совокупности? Разве он сам не говорил так себе множество раз? Не слышал то же самое, произнесенное другими? Целостность?

И, посмотрев на Жанин снова, он понял, что не может сдержать смех. И расхохотался. Громко и неудержимо, впервые за неизвестно сколько лет.

Казалось, он несколько недель пытался открыть консервную банку и сейчас, перевернув ее в первый раз, увидел другую сторону и обнаружил там надпись «открывать здесь», и тогда стало само собой разумеющимся, естественным, что она должна открываться именно там.

Это было как раз то ощущение, которого он с нетерпением ждал. Его он искал, когда стоял у стены у себя в рабочей комнате в замке, и сейчас, когда оно появилось, оказалось, что он забыл его, и оно стало для него сюрпризом и принесло ему облегчение, и радость, и даже счастье тоже, и все одновременно.

Жанин посмотрела на него:

– Что с тобой?

Он по-прежнему стоял, повернувшись к стене, но не смотрел на нее больше, закрыл глаза и дышал медленно и глубоко, словно постиг некую великую истину наконец, обрел душевное спокойствие.

Она никогда не видела его таким. И это испугало ее.

Казалось, он понял и принял то, что должно случиться, как будто борьба закончилась, и он увидел логику в происходящем и избавился от всяких сомнений.

Словно он был готов неизбежному.

Нет, словно он получал от него наслаждение.

– Вильям? – спросила она со страхом в голосе, который старательно пыталась замаскировать. Напряглась. Взяла себя в руки. – Вильям?

Сейчас он повернулся к ней. Открыл глаза.

– Это конец? – спросила она. – Так?

Скорее констатировала факт, но в ее тоне прятался вопрос, не потому что ее одолевало любопытство, просто она страстно желала услышать «нет» в ответ.

– Конец, не так ли?

Он посмотрел на нее.

Хотел объяснить, но не знал как.

Единственные слова, которые он услышал в собственном исполнении, были:

– Мне наплевать, если вы будете считать меня тщеславным. Но я ужасно обижусь, если вы не назовете его Вильямом.

Он уже находился на пути из комнаты, когда Жанин поняла, что это означало.

56

Франкен все еще чувствовал запах Атлантики, когда вскарабкался вверх по шаткой лестнице мимо ревущих реактивных двигателей, вступил в проход между светло-коричневыми кожаными креслами и расположился в одном из них.

В каком-то смысле это был далеко не идеальный вариант.

Один из судовых вертолетов доставил их с авианосца на португальскую базу НАТО, где временно базировался их собственный самолет, и с каждой поездкой, которую они совершали, с каждой новой посадкой и с каждым новым человеком, с кем им приходилось встречаться, увеличивалась опасность заражения, и тем самым ставился под угрозу весь проект.

«Однако, по крайней мере, я предпочитаю летать», – подумал он.

Таким образом, он мог несколько часов отдохнуть от чертова судна.

И, почувствовав, что самолет выкатывается на взлетную полосу, генерал закрыл глаза и попытался понять, что ждет его впереди.

Куда подевался Коннорс.

Вертолет.

Выполнил ли он его приказ.

Он откинулся на спинку кресла и начал считал про себя.

Всего через несколько часов ему предстояло оказаться на месте в замке.

Тогда он должен был все узнать.

57

От первого удара по стеклу оно растрескалось и сейчас напоминало гигантскую белую паутину.

Тем все и ограничилось.

И она как бы висела перед ними, неподвижно и не падая, миллионы крошечных осколков, которые продолжали держаться вместе, чехарда трещин, словно окно было картой города, где все дороги сходились в центре, и он находился именно там, куда попала лопата.

Вильям держал ее в руках.

И он замахнулся снова.

Никому из них не нравилось это, никто не хотел портить чью-то собственность, но они не придумали лучшего способа, и вообще, в случае успеха, разве это не стоило бы того?

Стекло было снабжено защитной пленкой, и понадобился не один удар, прежде чем им удалось пробить в нем дыру, но в конце концов они сделали это и расширили ее настолько, что смогли проникнуть внутрь.

По другую сторону находилось лыжное снаряжение и кроссовки, а поскольку деревня была маленькой, ассортимент оказался скудный, но Жанин знала, что это должно находиться там, и в итоге нашла то, что искала.

А потом, экипировавшись надлежащим образом, они покинули спортивный магазин.

И сели в машину, чтобы Альберт вывез их из деревни.

За два часа до этого она догнала его на улице.

Было ужасно холодно, и уже начал падать снег, его мелкие, белые и влажные зерна тонким слоем покрывали все вокруг, словно это была сахарная пудра, деревня казалась гигантским пирожным, а они сами двумя плохо одетыми фигурками жениха и невесты между сказочными домиками.

Вильям все еще держал в руке блокнот. Он вышел наружу прямо из комнаты, где они стояли со всеми бумагами, только в рубашке и свитере, но был слишком погружен в свои мысли, чтобы мерзнуть.

Выдыхаемый им воздух превращался в белое облако, которое, несколько секунд помаячив перед ним, поднималось верх и исчезало. Он какое-то мгновение стоял неподвижно и смотрел на высокие горы по ту сторону домов. А потом поспешил дальше по деревенской улице, как бы в поисках лучшего вида или угла зрения, словно он искал что-то.

Прикидывал.

– Где, по-твоему, он находится?

Сделал остановку. Посмотрел. И пошел дальше той же дорогой, все еще не сводя глаз с остроконечных вершин. А Жанин торопилась за ним, пыталась догнать большими шагами, чтобы не перейти на бег.

Он до чего-то додумался. И она, честно говоря, значительно больше хотела узнать, до чего именно, чем обсуждать географию.

– О чем ты? – спросила она. – О замке?

И он кивнул.

– Я не знаю. Разве это играет какую-то роль?

– Дорога в той стороне, не так ли?

Он показал по другую сторону домов и холмов, и Жанин кивнула, где-то там она должна была находиться. Однополосная асфальтированная дорога, которая вела от гигантских ворот, именно по ней они бежали среди ночи, когда все еще верили, что их побег удался.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Нам надо пробраться туда, – ответил он.

– Ты знаешь, как остановить это?

Она прибавила шаг, почти поравнялось с ним сейчас, видела его профиль перед собой и не могла оторвать от него взгляд.

Ждала утвердительного кивка в качестве подтверждения, что он положит конец ужасу, в котором они жили, и рассказа о том, где была их ошибка. Пожалуй, он нашел ключ, возможно, нечто иное, в любом случае она хотела знать и сейчас ждала его откровений.

Но он покачал головой.

– Нет, – просто сказал. – Происходящее вне нашей власти. Здесь мы ничего не сможем поделать.

Разочарование.

Она замедлила шаг. Смотрела на его спину перед собой.

И Вильям почувствовал это, тоже сбавил темп, повернулся к ней.

Продвигаясь спиной вперед вдоль деревенской улицы.

Поглядывая в сторону гор.

Расстояние между ними увеличилось, стало таким большим, что ему пришлось кричать ей:

– У нас другая задача.

Так он сказал. И когда наконец остановился, добавил:

– И, я думаю, она важней.

* * *

Им пришлось ехать дольше, чем они предполагали, прежде чем они нашли свою однополоску.

Она примыкала к другой дороге местного значения в нескольких километрах от деревни и вопреки их ожиданиям не имела на въезде никакого шлагбаума, а выглядела самой заурядной, пожалуй, временной или даже частной грунтовкой и просто, извиваясь, уходила в горы, не привлекая лишнего внимания.

Она приобрела асфальтовое покрытие и разметку только там, где ее уже не было видно с автострады, а через полчаса поездки по ней они решили, что большие ворота у подножия горы находятся где-то рядом.

И в общем, все получилось не так быстро. Они ведь дождались, пока полностью опустилась ночь, и только тогда покинули деревню, и ехали на малых оборотах с выключенными фарами. И лишь пробивавшийся сквозь тонкие облака лунный свет освещал им путь, да еще припорошенная снегом вересковая пустошь за обеими обочинами помогала ориентироваться в темноте, а они сидели, наклонившись вперед, в холодном автомобиле и напрягали зрение, стараясь хоть что-то видеть. Во всяком случае, как пойдет дорога после очередного поворота. И нет ли какого-то движения поблизости. Абсолютно любого.

Но никто, похоже, не обнаружил их приближения, и в конце концов они остановили машину, когда ворота еще не показались впереди. И Жанин с Вильямом вышли наружу и достали из багажника то, что они забрали в деревенском магазине.

Веревки. Крючья. Перчатки.

Вильям экипировался надлежащим образом, разместил все снаряжение на себе согласно инструкциям Жанин. Без особого желания, ему не нравился сам план, но он знал, что это его задача. Нет, даже его собственная идея. И если и боялся высоты, такую цену должен был сейчас заплатить. И в то время как Лео и Альберт поехали назад в сторону деревни, Жанин и Вильям двинулись дальше пешком.

Шли рядом с дорогой прямо по пустоши.

Но сейчас в обратном направлении.

На этот раз с целью незамеченными проникнуть внутрь.

* * *

Они сидели за большим сосновым столом в кухне в доме, приютившем их.

Развели огонь в камине и ели консервы с сухарями, и по какой-то непонятной причине у них возникло ощущение спокойствия, как будто жизнь катилась своим чередом, при всем том, что творилось вокруг, и это стало сюрпризом для них самих.

Альберт и Лео сидели друг напротив друга.

Молча, как зрители, слушали разговор, содержание которого они не понимали вопреки их желанию.

Диалог Жанин и Вильяма. Вопросы и ответы. Наполненные страхом в ее исполнении, и оптимизмом в его.

Она не могла понять.

Не могла понять его спокойствие, гордость и радость.

С одной стороны. А с другой, его утверждений, что он не нашел никакого ключа. Что ключ не самое важное, и они искали не то, тупо таращились на детали, не видя всей картинки. И Жанин качала головой, протестовала, не понимала, что он имеет в виду.

– Как мы тогда сможем выжить? – спросила она. – Если у нас нет никакого ключа, как мы сможем остановить это?

И Вильям ответил. Спокойно и тихо:

– А нам не надо ничего останавливать.

Она покачала головой, возмущенно. Он не мог говорить это серьезно.

И он перевел дыхание.

– Великий мор.

Вот и все, что сказал. Она не поняла. Ждала продолжения.

– Ты же сама показывала мне предсказание. Из четырнадцатого столетия. Сама сравнивала его с происходящим сейчас.

Она кивнула. Ему не требовалось напоминать ей. Она помнила более чем хорошо.

– Наше последнее предсказание. То же самое слово, как и тогда. «Великий мор».

– Да? – сказала она. Вся в нетерпении.

Чума. Так там стояло. Ну и что?

И Вильям наклонился к ней:

– Мы не умерли в тот раз.

Так он сказал. Пожал плечами. Даже с намеком на улыбку.

– Многие перешли в мир иной, – продолжил. – Но мы не умерли. Не вымерли.

И она собралась протестовать. О чем ты? – хотела сказать, но сначала задумалась на мгновение и поняла.

Это выглядело столь же естественным, как и удивительным.

Как она сама не додумалась до такого?

И он кивнул.

– Мы переживали эпидемии раньше. И сделаем это снова. И многие умрут, но не все, в конце концов вирус исчерпает себя, и у достаточно многих выработается иммунитет, или кто-то придумает вакцину, или способ ослабить действие вируса. И это будет ужасно, и страшно, и трагично, и мерзко. Но не станет концом. Концом для всех.

Она посмотрела на него.

Долго не отводила глаз.

Надеялась, что он прав, но не могла решить, пожалуй, он просто сказал то, что она хотела слышать, нет, они оба. Возможно, он ухватился за утешительную соломинку и придал ей довольно правдоподобный вид, чтобы успокоить.

– Как? – спросила она. – Как это может быть что-то другое, чем конец? Как это может быть что-то другое, чем конец, если у нас нет никакого будущего?

– Я думаю, оно у нас есть, – ответил Вильям.

И она покачала головой.

– Шифры. Тексты, – сказала. – Мы ведь видели это сами.

– Что мы видели?

– Что они кончаются.

Нет. Говорили его глаза. И он сделал паузу.

Судя по нему, был уверен в своих мыслях, спокоен, когда искал правильные слова для объяснения. И его спокойствие могло означать только одно. Он не сомневался в своей правоте.

– Все совсем не так, – сказал наконец. И потом: – Ничего такого мы не видели.

Пейзаж стал горным столь же незаметно, как одно время года перетекает в другое, и в конце концов они уже карабкались вместо того, чтобы идти, и никто из них не знал, когда они закончили одно и начали другое.

Они издалека увидели ворота, через которые выбрались наружу, у подножия горы в нескольких десятках метров внизу, и Вильям старался отогнать свой страх высоты, заставлял себя регистрировать то, что он видел, но не думать о том, откуда смотрит.

Площадка перед воротами была пустой.

Никаких машин. Никакого движения. Ничего.

Пожалуй, это означало, что все уехали или просто автомобильное движение здесь никогда не отличалось особой интенсивностью, и они видели обычную для данного места картинку, совершенно не зависевшую от времени суток.

Жанин сделала ему знак продолжать. И он сделал, как она учила его, смотрел на ее движения и следовал ее примеру, ставил руки и ноги точно там, где побывали ее, и они медленно двигались вверх.

Жанин несла на себе крючья и карабины.

Опробовала дорогу и карабкалась первой.

Делала знак Вильяму и ждала его.

И постоянно пропасть под ними увеличивалась, и постоянно он заставлял себя не думать о том, что случится, если он упадет.

– Целостность, – сказал Вильям.

Он произнес это в качестве ответа на вопрос, прямо висевший в воздухе. Мучивший всех. Вопрос, который Жанин задала вслух, и, похоже, все еще не имевший логического ответа.

Как может существовать продолжение, когда все заканчивается?

Крошечный вопрос.

– Целостность, – сказал он снова. – Мы постоянно знали, что она самое важное из всего.

Они по-прежнему сидели за сосновым столом, и он повернулся к Жанин, продолжая говорить.

– Ты кричала о целостности, я кричал о ней. И, черт побери, она же присутствовала там всегда. Мы просто не видели ее. Поскольку забывали поднять глаза от самих себя.

Ее нетерпение уже граничило со злостью.

– Какая целостность? – спросила она.

И он посмотрел на нее.

А потом перешел к этому.

Он стоял там наверху в комнате на втором этаже, когда до него дошло. Жанин держала бумаги Уоткинс, быстро читала все цифры и шифры, а Вильям записывал и вешал на стену. Он искал, и думал, и считал, точно как, по его мнению, ему и требовалось.

И только когда бумага закончилась, он понял.

Прикрепив очередной лист на стену и обнаружив, что писать больше не на чем, повернулся к Жанин и попросил еще.

Он сейчас напомнил это ей, смотря наискось над тарелками и кастрюлями, а Лео и Альберт наблюдали за ним со стороны.

– Мне понадобился новый блокнот, – сказал он.

Жанин прищурилась на него через стол.

– И что?

– Ты диктовала страницу за страницей, а я писал, и потом у меня не на чем стало писать. Как поступают в таком случае?

Он ответил на свой собственный вопрос:

– Берут новый блокнот. Берут что-то новое и пишут дальше там.

Она колебалась.

И он видел это.

Кивнул ей, как бы призывая ее не отбрасывать в сторону сейчас зародившуюся мысль, и в то самое мгновение, когда она бросила короткий взгляд в окно, он уже знал, что она начинает понимать.

Там снаружи.

– Неужели ты это всерьез? – спросила она.

Вильям кивнул. Так и есть.

А рядом сидели Альберт и Лео. И не понимали совсем ничего.

– Извините?

Вот и все, что им понадобилось сказать. Альберт произнес это, и Вильям кивнул в качестве извинения, повернулся к ним, искал правильные слова, чтобы объяснить.

На это потребовалось время. Слишком нелегкая задача стояла перед ним. Какие бы формулировки ни приходили ему в голову, все выглядело банально и просто, а он хотел найти более достойный способ представить это, все-таки сам нашел ответ, который искали половину столетия, и ему хотелось облечь его в более красивую оболочку.

Но истина оказалась простой.

И он сказал все как было.

Человеческий геном представляет собой некий блокнот.

А вокруг нас существуют другие блокноты, бесконечное множество видов, и у каждого свой собственный генетический код, миллионы и миллионы мусорных частей ДНК, которые вовсе не являются таковыми. Они продолжаются от вида к виду и составляют отдельную главу некой бесконечной книги.

Целостность.

Столь просто все было.

Человечество представляет собой лишь часть целого. Все это началось до нас и кончится после нас, и, если будущее написано таким образом, оно в любом случае не исчезнет только из-за того, что в одном из блокнотов закончилось свободное пространство.

А именно этим мы были.

– Блокнотом на полке, – сказал он. – Или листом в блокноте. Крошечной частью единого целого, всегда существовавшего вокруг нас, о котором мы забыли, подобно Франкену и Коннорсу и всей Организации до них, по той простой причине, что слишком зациклились на самих себе. Мы были ужасно близоруки и забыли, что ничто не начинается и не заканчивается нами. Ничто.

Все посмотрели на него.

Поняли, что он имел в виду, но хотели осознать его слова целиком и полностью.

– Значит, не будущее закончилось, – сказала Жанин. – А бумага.

Она произнесла это с улыбкой, и это звучало столь же глупо, но именно так все и обстояло.

Он кивнул. И улыбнулся.

А потом воцарилась тишина, продолжавшаяся, казалось, бесконечно долго, но никто не стремился нарушить ее.

Им требовалось рассортировать свои мысли и разложить их по полочкам.

Время шло, и оно не играло никакой роли, случившееся уже было не изменить, они не могли повлиять на него, как бы быстро ни среагировали. Оно находилось просто-напросто вне их ответственности теперь. И это чувствовалось бесконечно хорошо.

Первой заговорила Жанин.

Сейчас у нее полностью сложилась мозаика в голове, все, пережитое ею в замке за полгода, обрело свое место, все стихи и все шифры, и потом еще мысли Вильяма помимо этого.

И теперь мотив был понятен, и она прекрасно представляла его по ту сторону своих закрытых ресниц, и единственно осталось задать один вопрос.

Абсолютно неизбежный. Иначе не назовешь.

– Выходит, то, что мы видим сейчас… – начала она, открыла глаза и посмотрела на Вильяма, – вся эта большая эпидемия…

Вильям кивнул. Ничего не сказал.

– … возникла, поскольку они прочитали, что она должна быть?

Он не ответил. Смотрел на нее, но не пытался заговорить.

– Если бы никто не нашел шифра, если начать с этого, – сказала она. – Если бы никому не удалось расшифровать его, если бы никто не попытался создать вирус с целью поменять зашифрованное послание. Если бы этого не произошло, как тогда случившееся могло бы иметь место?

Она посмотрела на Вильяма. И ответила сама себе:

– Это произошло, поскольку они знали, что оно должно произойти.

Снова воцарилась тишина.

И в конце концов он кивнул ей в ответ.

Возможно, она была права.

И именно поэтому он ранее выскочил на улицу.

Обшаривал взглядом горы.

И именно поэтому его неотступно преследовала одна и та же мысль.

– Как думаешь, мы сможем пробраться в замок снова?

– Зачем? – спросила Жанин.

– Я полагаю, наша задача позаботиться о том, чтобы никто не сделал ту же ошибку снова.

* * *

Они проникли в маленький спортивный магазин и снабдили себя всем необходимым. Уложили свою добычу в маленький автомобиль, на котором Альберт и Лео прибыли сюда, и сейчас ждали только сумерек, горя нетерпением, пока время медленно двигалось вперед.

Вильям сидел на большой лоджии, пристроенной сбоку к дому, поместив ноги на ступеньку лестницы, спускавшейся к земле. Перед ним раскинулась деревня, прилепившаяся на склоне холма, ее единственная улица то исчезала между строениями, то появлялась снова, а на покрывавшем все вокруг свежем снеге не было видно следов ни ног, ни колес.

В гостиной перед дверью на лоджию на диване спали Альберт и Жанин. Крепко прижавшись друг к другу. Он сзади, обнимая ее руками, и она в меру возможностей старалась не отставать от него. Как будто они хотели быть уверенными, что не потеряют друг друга, нигде и никогда снова, ни при каких обстоятельствах.

Медленно, медленно темнело.

И на смену дню приходил вечер.

А в окнах вокруг никто не зажигал ламп, никто не возвращался домой, чтобы приготовить ужин, ничего не происходило за исключением того, что смеркалось и становилось холодней, и Вильям еще плотнее запахнул толстую куртку из магазина.

Лео вышел на улицу и сел рядом с ним, как только начали опускаться сумерки. Было по-настоящему холодно сейчас, холодно и тихо, и единственно слышался звук кристалликов льда, скользивших по земле под действием слабого ветра. Да еще шум деревьев и шелест их пуховиков каждый раз, когда они шевелились. Вереница птиц пролетела высоко над домами, также нарушив тишину зимнего вечера, и Лео проводил их взглядом, видел, как они исчезли за крышами на пути в долину.

И когда он подумал о них, эта мысль уже не отпускала его.

Птицы. Все прочее. Все живое, все вокруг них.

Для каждого из нас есть своя глава.

Так ведь сказал Вильям. И как ни пытайся выразить подобное, все равно ведь это звучало банально. Но в результате не переставало быть правдой. И будоражило воображение Лео.

Из-за таких вещей и становятся вегетарианцами, сказал он.

Вроде бы абсолютно некстати.

И Вильям повернулся к нему, широко улыбаясь.

– У растений тоже есть ДНК, ты же знаешь.

«Идиот», – добавил он. Но только в мыслях. И с теплотой.

А Лео пожал плечами.

– Тогда будет трудно есть что-то завтра.

И тишина вернулась, и они смотрели перед собой снова, видели, как солнце опустилось и исчезло, забрав остатки света.

– Кто? – спросил Лео в конце концов.

Вот и все, что он сказал. Но более ничего и не требовалось.

Именно этот вопрос Вильям сам задал себе, когда узнал обо всем, и его также задавали себе Коннорс, Жанин и все другие посвященные постоянно, и он звучал снова и снова, независимо от чьего-то желания.

Кто поместил там шифрованные сообщения?

Вильям посмотрел на него.

– Разве это имеет какое-то значение? – спросил он и одарил Лео беглым взглядом. И покачал головой в качестве ответа на собственный вопрос.

– Кто или что, или они попали туда по воле случая, или находились там изначально, – сказал он. – Как бы все ни происходило, они уже там есть.

Ему стало спокойно на душе.

Он не знал кто. И почему. Не знал ничего, кроме того, что он не видел никаких возможностей это узнать.

Они знали не слишком мало. А, наоборот, слишком много.

И он сказал это. А потом снова наступила тишина.

И Вильям обнаружил, что Лео улыбается ему.

– По-моему, в этом все равно был какой-то смысл.

Вильям посмотрел на него. О чем речь?

– В нашем приезде сюда с бумагами Уоткинс. Мне кажется, в этом был смысл.

– Знаешь, – сказал Вильям, – мне плевать на то, что ты думаешь.

Он обнял молодого человека за плечи.

И какое-то время они сидели так. Не отец и сын, но в каком-то смысле ужасно близкие друг другу люди. И внезапно Лео понял, что рядом с ним находился он.

Тот самый человек, которого искала Кристина, именно такой Вильям, каким он когда-то был, из-за которого она позвонила ему среди ночи и заставила его поехать с собой в Амстердам, и искать на свой страх и риск. И сейчас, увидев его, он понял почему.

Так сидели они.

И одна мысль крутилась у Лео в голове.

Должен он сказать или нет.

Пожалуй, это было очень кстати, но также могло разрушить возникшее настроение совершенно напрасно. Хотя он чувствовал себя просто обязанным сделать это. В любом случае ради Кристины.

И в конце концов решился.

– У нее было кольцо на руке, – сказал он.

Вильям посмотрел на него. Не понял.

– Когда мы начали искать тебя. Она надела его.

Вильям отвернул лицо в сторону. Ничего не говоря.

– Я просто хотел, чтобы ты знал это.

Все еще никакого ответа.

Тишина, обступившая их сейчас, казалось, пришла навечно и ни при каких условиях не собиралась уходить, и Лео подумал, что он, вероятно, поступил неправильно в любом случае. Наверное, ему не следовало говорить ничего, а стоило оставить все как есть, пожалуй, он просто разбередил чужую рану и сейчас сидел с рукой толком незнакомого мужчины на плече и совершенно не представлял, что случится далее.

Он почувствовал, как Вильям отпустил его.

Поднялся.

И отправился восвояси.

Нет, остановился и сделал вдох.

– Спасибо, – услышал он, как Вильям сказал у него за спиной.

Только это. «Спасибо».

А потом он ушел обратно в дом.

И его голос был тихий и спокойный, и Лео улыбнулся про себя и порадовался тому, что все-таки сделал это.

Обогнув острый край горы, Вильям и Жанин впервые поняли, насколько огромным был замок.

Здание вырастало из горы, как гриб из ствола дерева, повторяя ее форму. Затем выдавалось наружу с помощью стен и башен и разрасталось вдоль края горы во всех направлениях, и на их базе надстраивались новые секции с рядами окон и эркеров. И все это продолжало расти вверх, и в результате получался целый маленький город с беседками и лестницами, воротами и башенками, под причудливыми заостренными крышами.

Подобное чудо смогли бы создать дети, получи они неограниченный доступ к конструктору «Лего». Но сейчас оно стояло там по-настоящему, и одновременно с тем, как выглядело непостижимым, что кому-то когда-то вообще могло прийти в голову построить его, просто не укладывалось в голове, что сейчас оно являлось базой военной организации и вдобавок скрывало под землей в современной части здания по меньшей мере столь же объемное сооружение, как и снаружи.

Жанин первой увидела гигантское арочное окно капеллы, которое они искали.

Смогла различить его в темноте и поняла, как им надо двигаться, чтобы к нему добраться.

Оттуда они смогли бы пройти дальше по лестницам и коридорам и достичь железных дверей современного подземелья.

Так далеко простирался их план.

А потом им оставалось бы только надеяться, что удача не отвернется от них и поможет бессчетное количество раз.

58

Автомобиль, который он встретил на пути, ехал с выключенными фарами и вообще не должен был находиться там.

Насколько Франкен успел заметить, в нем на первом сиденье сидели двое мужчин, один молодой и другой чуть постарше, и никого из них, если ему не изменяла память, он никогда раньше не видел, и, естественно, это могло означать все что угодно.

Они могли быть обычными испуганными гражданскими, ищущими место для ночлега.

Или кем-то из близлежащей деревни, по ошибке заехавшими сюда.

Но он догадался, что все не так просто. И приказал остальным в автомобиле смотреть в оба и постараться не упустить малейшего движения, будь то на самой дороге или по сторонам от нее.

Они находились уже недалеко от ворот в горе, когда его водитель кивнул на асфальт перед ними.

– Там, – сказал он. – Там они развернулись.

Так все и было. На снегу имелся след, и, судя по нему, машина пыталась повернуть по кругу, но им это не удалось на узкой дороге и пришлось останавливаться, и подавать назад, чтобы завершить маневр и поехать в обратном направлении.

А рядом с отпечатками шин имелись и другие.

– Мотор отказал? – сказал кто-то.

Но никто не ответил. Все смотрели на них. Следы ног на обочине и на краю канавы, оставленные кем-то, кто вылез из машины и топтался вокруг. И либо им вообще не о чем было беспокоиться, и это лишь доказывало, что автомобиль сломался, и незнакомцы пытались починить его, пожалуй, именно поэтому у них не горели фары, поскольку речь шла о неисправности электрооборудования, или генератора, или чего-то другого из всех тысяч вещей, которые могли показать характер в современных машинах.

«А может… – подумал он. – Может, это самое подходящее место, чтобы выйти наружу и продолжить путь пешком, если хочешь остаться незамеченным со стороны ворот».

Франкен приказал своему водителю выключить фары.

И они проделали остаток пути без света и в молчании, ориентируясь только по вересковым пустошам по краям дороги.

59

Он обещал себе никогда не ввязываться ни во что похожее больше.

Клялся всеми святыми не ставить жизнь на карту снова, если бы он выкарабкался в прошлый раз. А сейчас опять находился в подобной ситуации и, естественно, задавался вопросом, не собирается ли судьба нарушить свою часть договора, когда он сейчас первым перечеркнул свою.

Так думал он, а потом бросился в пустоту.

По собственной воле.

И не было ни одной клеточки во всем его организме, которая не кричала бы в панике, и у него потемнело в глазах. Он почувствовал, как ледяной ветер подхватил его, и тело стало невесомым, он полностью потерял контроль над собой, а там далеко внизу приближалась земля.

А потом он почувствовал рывок, когда веревка натянулась. И вертикальное падение прекратилось, а он теперь совершал колебательное движение вперед и знал, что вся его жизнь висит на крюке, вбитом в трещину где-то вверху, и что, если это нехитрое приспособление не выдержит, он сам и веревка рухнут на каменный склон, и тогда его ждет верная смерть.

И про себя он считал каждую микросекунду, столь длинными они казались. И если верить его ощущениям, парил в воздухе столь долго, что каждое крошечное мгновение растянулось на время, вмещавшее массу возможностей, когда все могло пойти к черту. И пусть он летел с широко открытыми глазами, чтобы не пропустить ее руку, все равно не видел ничего вокруг, словно мозг отказывался включить периферийное зрение, пока все не закончится.

А Жанин протягивала ему свою ладонь.

Она стояла в нише огромного арочного окна, где еще недавно красовалась картина, изображавшая бородатых мужчин в мантиях и с нимбами, собранная сотни лет назад из множества кусочков разноцветного стекла, и знала, что ее вряд ли кто-то восстановит снова.

Она с лету врезалась в нее ногами. Закрыла глаза и рот и надеялась, что стекло тонкое и хрупкое и не порежет ее, когда она будет проходить сквозь него. И ее новые грубые ботинки ударили по нему посередине, и с одного раза вся гигантская мозаика растрескалась на миллиарды частей и упала на землю вокруг нее разноцветным блестящим дождем.

А внутри находилась капелла. Та самая, где она и Вильям сидели и разговаривали четыре дня назад, когда они только хотели выбраться отсюда. И сейчас Вильям стоял на полу рядом с ней, и он отчаянно сжимал ее руку от страха и адреналина и кричал, что они никогда не должны делать подобного снова.

А теперь она стала их воротами внутрь.

На фоне расплывчатой картинки монитора двигавшиеся по капелле Вильям и Жанин выглядели двумя темно-синими силуэтами. За их спинами осталось разбитое окно, как черная дыра в никуда, именно там, где камера все годы показывала мозаику в серо-голубых тонах, чьи оттенки периодически менялись в зависимости от времени суток и ситуации с солнцем снаружи.

Сейчас же она была разбита, а незваные гости, пройдя между рядами деревянных скамеек, растворились в темноте. И когда они исчезли с экрана, невозможно было предугадать, где попадут в объектив вновь.

Слишком редко стояли камеры.

Данная проблема так и осталось нерешенной, и теперь уж точно навсегда.

А как раз сейчас это стало поводом для волнения.

Прежде всего, за них самих.

Они быстро двигались в тишине, шли решительным шагом именно теми путями, где, как они знали, им надо идти. Которые Жанин буквально выучила наизусть, она так хорошо помнила их, что они, как карта, отложились у нее в голове. И сейчас они надеялись прийти по ним прямо туда, куда им и требовалось.

Веревки и крючья раскачивались на спинах и поясах в такт их движениям, и Вильям заставлял себя не смотреть на них, не думать о том, что они означали. Что им придется использовать их, перебираясь с этажа на этаж, поскольку у них больше не осталось никаких электронных ключей, и они вынуждены будут местами перемещаться с наружной стороны здания.

Это пугало его, но он пытался отогнать страх.

И продолжал идти вперед в тишине, так же сжав зубы и внимательно смотря по сторонам, как и шагавшая впереди Жанин.

Была ночь и темно, и они не представляли, сколько людей еще находится в замке.

И ужасно не хотели внезапно узнать об этом.

Вильям и Жанин так больше и не появились на экране. И в результате невозможно было просчитать, где они находились.

У них не осталось электронных ключей. Их забрали вместе с шифрами, прочими бумагами и всем другим, что они имели при себе, и все это сейчас хранилось в надежном месте здесь в здании.

А значит, их выбор в части путей передвижения был очень ограничен.

Он смотрел на экраны.

Как бы ни выглядели их планы, ему обязательно требовалось что-то сделать.

Жанин шла в авангарде точно так, как они и решили, а он вплотную следовал за ней. Не отставал ни на шаг по лестницам и проходам, по которым она бегала раньше и прекрасно знала, как далеко по ним они смогут пройти, где появится следующая дверь и как долго им удастся справляться без ключа.

Они двигались вниз, поскольку так им и требовалось. Там они могли найти окно и оттуда спуститься дальше, чтобы в конце концов найти необходимые материалы и все данные и позаботиться о том, чтобы их никогда не смогли прочитать снова.

И сейчас они добрались до промежуточного этажа.

Прямого зала, связывавшего лестницу, по которой они пришли, с другой, идущей вниз. А в одном его конце находился длинный коридор, и с другой его стороны снаружи пробивался холодный синий свет.

Окно.

Она кивнула Вильяму – нам туда, – и увидела, что он на шаг позади нее и готов продолжать. Но стоило им двинуться вперед, как они заметили его.

Сначала не могли решить, кем был человек в другом конце длинного коридора. Видели только черный силуэт, лицо скрывала темнота по ту сторону света от окна.

Он стоял широко раздвинув ноги. Но его поза не внушала уважения, ему явно с трудом удавалось сохранять равновесие и держать спину прямо, а его руки были вытянуты вперед, в их сторону.

Одна из них сжимала рукоятку вороненого пистолета, а вторая подпирала ее снизу. Он был готов к стрельбе.

– Коннорс?

Это произнесла Жанин.

Спросила, но одновременно констатировала факт. Так и есть, путь им преградил Коннорс, но он изменился. Пот бежал по его лицу, и он явно напрягал глаза, чтобы смотреть на них, а его сжатые зубы свидетельствовали о сильных болях, явно терзавших все его тело.

– Не подходите ближе, – сказал он.

А Вильям поднял руки. Ладонями перед собой, в качестве сигнала подождать. Подожди, у меня есть что сказать. Подожди, успокойся.

Он сделал шаг вперед, один-единственный, но этого хватило, чтобы Коннорс попятился, еще сильнее вытянул руки в их сторону и так плотно прижал правый указательный палец к спусковому крючку, что уже чувствовалось сопротивление пружины, прятавшейся внутри пистолета.

– Стойте, где стоите. И послушайте меня.

– Я хочу, чтобы ты выслушал меня, – перебил Вильям. – Мы выкарабкаемся. Если ты поверишь мне, мы выкарабкаемся.

Коннорс покачал головой:

– Мне уже не выкарабкаться.

Вот и все, что он сказал, держа оружие перед собой.

И Вильям понял.

– Ты заражен.

– Не ходите туда, – сказал генерал снова.

И это означало «да».

И на мгновение все слова потеряли смысл. Вильям мог спросить как, когда и почему, но, естественно, подобное не играло никакой роли. И Коннорс мог ведь ответить, не потому что он знал, но, наверное, ведь понял уже. Возможно, встретился с кем-то, прогуливаясь по всем помещениям, пожалуй, пожал кому-то руку, либо сам, либо пилот вертолета, и они, скорее всего, заразили друг друга, и это было не важно, поскольку ничего уже нельзя было изменить. И как бы он ни хотел обвинить в этом кого-то, он это сделать не мог. Сам ведь создал все инструкции. И они стали смертельными для него.

– Вам не следовало возвращаться, – сказал он.

– Мы хотим сделать последнюю попытку.

Это сказала Жанин. И он перевел взгляд на нее, посмотрел ей в глаза. И тем самым просил у нее прощения, знал ведь, что ей пришлось вынести за последние полгода, как она страдала, и все напрасно, как выяснилось.

– Нет никакого спасения, – сказал Коннорс.

– А мы думаем, есть.

– Это не удастся остановить.

– Мы знаем.

На какое-то время воцарилась тишина. И когда Вильям наконец заговорил снова, его голос звучал спокойно, и постепенно обстановка в коридоре разрядилась, и медленно, медленно начался разговор.

– Мы здесь не для того, чтобы остановить вирус.

Коннорс посмотрел на него.

Не понял.

– А для чего? – спросил он.

– Чтобы остановить нас самих.

Холодный, голубой ночной свет разбежался по всему асфальтированному полу. Начал с полоски у входа, а потом отвоевал у темноты белую дорожную разметку и все пространство вплоть до деревянных мостков в другом конце, как только рулонные ворота остановились у потолка.

Снаружи стоял Франкен и три охранника. Лучи их карманных фонариков обшаривали ангар. Они пытались обнаружить малейшее движение, любую постороннюю тень, что угодно, способное представлять угрозу.

Но там не было ничего. И Франкен разделил парней, отправил двоих наблюдать за дорогой, вернул ворота на место и взял третьего с собой.

А потом прижал свой электронный ключ к приемному устройству у двери и отправился вперед по длинному освещенному коридору со следами резиновых колес далее к обшитым железом проходам, ждавшим с другой стороны.

Коннорс смотрел на них наискось через длинный коридор скептически прищуренными глазами.

То, что сказал Сандберг, было ясно и просто.

И все равно он не хотел верить в это. Все равно или, пожалуй, как раз поэтому.

Он находился здесь в течение тридцати лет. И еще тридцать лет до него сотни мужчин и женщин искали ответ, пытались расшифровать спрятанные в ДНК сообщения и считали, и делали все возможное, лишь бы сохранить будущее, и никто не подумал как Вильям, а подобное просто не укладывалось в голове.

Конечно, он мог быть прав. Но неужели все другие ошибались, и так долго. И никто не посмотрел вверх, и не сделал шаг назад, и не подумал немного, чуть больше. Это задевало его за живое. Надо признать.

Но ничего такого он не сказал и иного тоже, стоял совершенно неподвижно с глазами наполненными недоверием, а секунды проходили в тишине.

И Вильяму внезапно пришло в голову, что они поменялись ролями. Сейчас он попытался перевернуть мировоззрение Коннорса, поставить его с ног на голову, точно как тот когда-то поступил с ним, и требовалось время, чтобы осознать все, понять.

Страница в книге, блокнот на полке.

И Вильям говорил медленно, тихим и вкрадчивым голосом.

Почти повторил слова, произнесенные Жанин за кухонным столом.

– Если бы мы не обнаружили, что носим в себе, – сказал он. – Если бы последовательности, найденные в нашей собственной ДНК, не стали для нас паранойей, если бы мы не прочитали о нашей собственной гибели? Разве создали бы мы вирус тогда?

Но он не спросил, а выдал все в виде нравоучения, словно сам уже имел ответ и хотел, чтобы Коннорс подумал то же самое.

– Я задавал себе этот вопрос, – сказал Коннорс. – Гораздо чаще, чем ты можешь представить.

– И к чему ты пришел?

Коннорс наклонил голову. Посмотрел на Вильяма исподлобья, словно его последние слова были издевкой. А весь разговор ниже его достоинства, и поэтому он совсем не хотел отвечать.

Но истина состояла в том, что он так никогда никуда и не пришел. И каждый ответ тянул за собой свой собственный вопрос, и он давно закончил задавать себе их и просто решил, что они правильно обозначили проблему. Единственное, что им оставалось, – искать решение.

Вильям видел ход мыслей Коннорса.

И мог только попытаться придать им ускорение.

– Когда я потребовал, что хочу знать все, – напомнил он. – Ты же сказал тогда: чем меньше знаешь, тем лучше.

Коннорс посмотрел на него. Ничего не ответил.

– По твоим словам, существовали знания, не предназначенные для нас.

Он ничего больше не сказал. И коридор снова погрузился в тишину.

– Я сам не понимал, насколько прав, – подал голос Коннорс.

– И никто другой тоже, – согласился Вильям.

А Коннорс опустил свое оружие. Посмотрел Вильяму в глаза. А потом Жанин. Его взгляд был ясным сейчас, он осознал, что они пытались сказать и что требовалось сделать, сколь бы болезненным это ни чувствовалось.

– Вы собираетесь уничтожить материал. Не так ли?

– Происходящее не в нашей власти, – ответил Вильям. И это означало «да».

– Единственное мы можем содействовать, чтобы этого не произошло снова.

Так сказал Коннорс.

Он понял их замысел.

И ему оставалось выбрать, либо он поверит Вильяму, либо будет придерживаться сценария, который сам написал и считал единственным решением. А выбери он путь Вильяма, ему пришлось бы признать, что все, сделанное им за тридцать лет, все его идеи, планы и выводы, – все это было ошибочным и бессмысленным и ничего не стоило. И было нелегко сконцентрироваться на подобных мыслях, когда зуд распространялся по его телу и рассказывал, что он скоро должен умереть.

Он покачал головой.

Покачал головой в качестве ответа себе самому.

Он ведь заранее распланировал все. Решил, как они выживут, как окажутся в безопасности, избегут смерти, которой никто не мог избежать. И к чему все пришло?

Сейчас появился некто с совсем другим планом.

Пожалуй, просто-напросто пришло время позволить кому-то другому взять ответственность на себя, подумал он.

И в конце концов принял решение.

Посмотрел на них и сказал:

– Я могу отправиться в центр наблюдения. Я открою замок для вас.

Когда все замки во всем замке переключились с красного на зеленый, глаза Франкена были заняты совсем другим.

Он находился на знакомой земле.

Его, конечно, по-прежнему беспокоил след, оставленный кем-то на краю дороги, но, судя по всему, никто не пытался открыть ворота ангара, и, если незваные гости не появились по воздуху, не существовало никаких других путей, чтобы попасть внутрь.

Сейчас он стоял в конце длинного прохладного коридора, по которому только что прошел, взвешивая, надо ли ему поспешить и пойти дальше самому или понадобится помощь.

И когда на приемных устройствах загорелся зеленый светодиод, он смотрел назад, в сторону ангара, где оставил последнего охранника (все согласно инструкции), и прикидывал, не стоило ли ему поступить наоборот, довольствоваться парнями снаружи, а взять его с собой в качестве телохранителя.

Однако он понимал, что все пойдет быстрее без него.

Он ведь знал все коды, ему не требовалось помогать нести что-то, и это была работа для одного, а внутри на него уж точно никто не мог напасть.

Опять же так значилось в инструкциях, и он знал, что их следует выполнять.

Вытащил пистолет и пошел по коридору, сжимая электронный ключ в другой руке. Он даже не предполагал, что двери уже могут быть открыты.

План Коннорса был лучше, но на него требовалось время. Они бежали по коридорам, где двери уже стояли открытыми, двигались наискось через обширную сеть проходов из стали и бетона, но все по одному этажу. И когда они стояли перед комнатой, через которую проходили двумя ночами ранее, до них дошло, что это также являлось одним из условий их успеха.

Все оказалось труднее, чем они могли представить себе. Но им не оставалось ничего другого, как только поднимать и грузить, и они старались изо всех сил, работая и мозгами, и руками, чтобы забрать с собой как можно больше грузовых тележек. Постоянно беспокоясь о том, сколько же времени в их распоряжении.

Оба прекрасно понимали, что часы Коннорса сочтены.

А он им нужен был живой, когда они закончат, на этом ведь строился весь план.

Их запас времени быстро уменьшался, и никто не знал об этом. Ни Жанин, которая работала молча, вытаскивала ящик за ящиком, волокла их по полу в направлении Вильяма.

Ни Вильям, грузивший их крест-накрест друг на друга и про себя молившийся о том, чтобы стальная тележка выдержала.

Ни Франкен, спешивший все дальше от ангара, которого с каждым мгновением сильнее беспокоило неприятное ощущение в животе, все крепче сжимавший в руке пистолет.

* * *

Не знал этого и Коннорс. Он стоял и смотрел на мониторы, и видел, что они движутся в одном направлении, а значит, все еще находятся в комнате.

Он закрыл глаза и попытался отогнать все эмоции. Забыть о зуде, о том, что, насколько он знал, вот-вот должно было случиться с его телом, и, прежде всего, не думать, что именно так они себя чувствовали. Все мужчины и женщины, которых он не знал, чьи имена старался не запоминать, лежавшие на кроватях за стеклянной перегородкой и чувствовавшие, как их тела разваливаются, и не понимавшие почему. Это была его вина. Его и всех других, и, пожалуй, все это оказалось совершенно напрасным, и как раз такие мысли он пытался вытеснить из головы, именно об этом не мог думать как раз сейчас.

У него чесалась кожа, спина и руки, и чем больше он думал об этом, тем больше чесался, прекрасная зная, что, даже если не пустит в ход ногти, кожа все равно не выдержит долго.

И он стоял и смотрел на мониторы.

С нетерпением ждал в надежде увидеть, как они возвращаются назад, и когда он сможет положить конец всему этому и избавиться от неприятного ощущения.

А рядом с ним стояли компьютеры, которые отслеживали кодовые замки. Надзирали за дверьми и показывали, какой электронный ключ использовался и где.

И он не смотрел на них, а, собственно, зачем?

Все двери были открыты. И Жанин с Вильямом пробежали напрямую через них, и он знал, в каком помещении они находятся, и у него отсутствовала какая-либо причина контролировать стоявшие сбоку мониторы.

Но если бы. Если бы он бросил взгляд на них.

Тогда увидел бы, что ключ Франкена проходит одну дверь за другой. И как количество строчек растет по мере того, как его используют, от коридора со следами резиновых колес, вдоль всех проложенных внизу ходов, вверх от открытой площадки, расположенной поблизости от ангара. Привычка – великая сила, и пусть зеленый светодиод горел везде, Франкен все равно успевал приложить свой синий кусочек пластмассы, прежде чем замечал его, он спешил и держал ключ наготове, и торопился дальше от двери к двери, даже не догадываясь, что не сам открывал их.

А стоило Коннорсу бросить взгляд на экран, он увидел бы это.

И тогда среагировал бы.

Но этого он не сделал.

И Франкен продолжал путь вверх.

Тележек было две, но даже будь их больше, им не удалось бы увезти остальные с собой. И когда они загрузили их полностью, Вильям кивнул Жанин, что они закончили, и попросил ее толкать одну перед собой, в то время как сам толкал другую. Она оказалась тяжелой, но некому было жаловаться. И они отправились туда, куда им сказал Коннорс.

Того, что они взяли с собой, должно было хватить.

А когда началась бы цепная реакция, ничто не смогло бы ее остановить.

В конце концов пришло мгновение, которого ждал Коннорс. Вильям и Жанин миновали камеру на пути назад после вечности, наверняка продолжавшейся не более пятнадцати минут, и он перевел дух, и уже собрался повернуться и оставить центр наблюдения.

Когда его взгляд упал на монитор.

И на строчки от кодового ключа Франкена, выстроившиеся на экране.

Он колебался ровно две секунды.

Больше времени у него не было, а когда они закончились, все равно сделал то единственное, что мог сделать.

Все совпало просто идеально по времени и получилось довольно забавно, хотя ни тот ни другой ничего подобного и в мыслях не держали.

Франкен как раз подошел к одной из дверей и прижал свой ключ к приемному устройству, когда понял, что все не так. Ведь вместо зеленого вспыхнул красный светодиод.

Это же вовсе не означало, что синий кусочек пластмассы подвел его снова, просто еще секунду назад дверь стояла открытой, и сейчас возник вопрос: почему?

Кто-то совсем недавно прошел? Неужели он не увидел этого? Или замки заблокировали с центрального пульта? И в таком случае, с какой стати? Он поднял свой ключ снова, пытался раз за разом, но замок лишь жужжал и не открывался.

Волнение охватило его. Он развернулся, побежал вдоль по коридору назад к двери, которую только что миновал и которая могла вывести его назад к ангару. Но снова замок отказывался открываться, отвечая ему лишь жужжанием, когда он воздействовал на датчик.

Он оказался запертым в отсеке с пустыми офисами.

Под землей в замке между двумя дверями.

Коннорс крикнул им с другого конца коридора, крикнул оставаться там, где они были, и они подчинились.

– Франкен, – сказал он, – Франкен вернулся.

Три коротких слова. И тоном, который объяснил все.

У них имелся план, и теперь он оказался под угрозой.

– Где он?

– Как раз сейчас, – сказал Коннорс, – между двумя дверьми. На этаж ниже. Ему никуда не пройти. Но проблема в том, что нам не сделать этого тоже.

Он не мог объяснить. Истекал потом и все больше терял силы с каждым мгновением, а где-то там внизу находился Франкен с ключом, кода которого он не имел. Он ведь был не Кейс. Если бы он только знал, как заблокировать все в нужном порядке, только это, позволить Жанин и Вильяму уйти, не выпуская Франкена из западни, где тот оказался, если бы он только умел это, тогда не было бы никаких проблем. За исключением того, что чесалась его спина и щипало глаза, но здесь даже Кейс не смогла бы помочь.

И он зажмурился. И откуда-то издалека услышал голос Вильяма и его вопрос о том, что им сейчас делать, и не мог сказать, прошло ли одна или десять секунд.

Он постарался взять себя в руки.

Посмотрел на них издалека.

– Есть только один способ, – сказал он. И потом: – Сколько времени у вас займет, чтобы перегрузить все сюда?

Он кивнул на тележки, которые они катили по каменному полу. А Вильям посмотрел на комнату рядом с ним. На погрузку ушло четверть часа, но разгрузка не должна была занять более пяти минут. О чем он и сообщил.

– У меня нет выбора, – сказал Коннорс. – Чтобы вы смогли выбраться наружу, надо открыть двери. И в то самое мгновение, как я выпущу вас…

Продолжение не требовалось. Если Франкен догонит их, им вряд ли стоило ожидать от него такого же понимания, как от Коннорса.

– Я дам вам ровно пять минут. Потом открою двери. Я хочу, чтобы вы бежали назад и выбирались отсюда.

Вильям кивнул. И никто не пошевелился.

– А что случится с тобой? – спросила Жанин.

Он посмотрел на нее. В ее голосе пряталось абсолютно искреннее беспокойство, и оно удивило его. И, честно говоря, он действительно не представлял, как ему ответить.

– Мы знаем, что случится со мной, – сказал он.

Произнес это с кривой улыбкой, но в ней не было и намека на радость.

И положа руку на сердце все выглядело хуже некуда. Он стоял с другой стороны коридора, живой, но обреченный на смерть, и это была не вина Коннорса. Он был хорошим человеком, оказавшимся в странном месте, и за всеми его поступками стояли исключительно добрые намерения.

Он заслужил чего-то иного. Того, чтобы вместе с ними выбраться отсюда, видеть, как мир справится с ужасной бедой, и сидеть в пабе, и наслаждаться пивом и тем, что жизнь продолжается вопреки всему.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Вильям.

– У нас есть таблетки, – ответил Коннорс, стараясь говорить как можно будничней. – Со мной все хорошо.

Серьезно? – спрашивали они. Только глазами.

– Это правда, – подтвердил он, – я себя прекрасно чувствую, я знаю, как ослабить симптомы, все будет терпимо. Я обещаю.

Терпимо. Одно это слово причинило боль, он заслужил лучшего чем «терпимо».

– Я принял половину коробки утром, почти не чувствую зуд. Пожалуй, это хороший знак? – Он попытался улыбнуться. – Не так ли?

Вильям посмотрел на него. Секунда. Две секунды.

– Это очень хороший знак.

Коннорс улыбнулся.

Спасибо, говорила его улыбка.

Он посмотрел на Жанин, потом на Вильяма, и они стояли каждый в своем конце коридора и смотрели друг на друга, прощаясь.

Они не обменивались бы так долго взглядами, если бы не знали, что видятся в последний раз.

Франкен стоял головой к стене, когда дверь неожиданно переключилась на зеленый.

Прошло ровно пять минут, и за это время он успел испытать злость, и поддаться панике, и смириться с происходящим, и в конце концов просто стоял и заставлял себя найти какое-нибудь рациональное решение. Но без успеха, и прислонился лбом к холодным камням, а потом услышал, как замок щелкнул за его спиной, и отказывался поверить своим ушам.

Какое-то мгновение Франкен стоял совершенно неподвижно. Смотрел на зеленый светодиод, словно тот издевался над ним. А потом поднял оружие, прижав левую руку снизу к правому запястью, приготовился к чему угодно.

Теоретически речь, естественно, могла идти о техническом сбое. Но только в теории, а сейчас все происходило в холодных коридорах под погруженным в темноту замком в Лихтенштейне, и никто не должен был находиться здесь. Опять же в теории. Но где-то ведь пребывал Коннорс, и «шутка» с замком указывала на его присутствие.

Он осторожно надавил плечом на дверь перед собой.

Никого за ней. Только железо и бетон. И далеко впереди следующая дверь, а потом вверх уходила лестница на другой этаж. И он бежал боком вперед по коридору, спиной к стене и с оружием в двух руках, готовый среагировать, если что-нибудь случится.

Следующая дверь.

Уже зеленый.

И теперь он знал наверняка. Кто-то был здесь.

Открыл ее плечом, неслышно поднялся по лестнице, большой коридор наверху, тишина и покой, и где-то таилась опасность.

Сначала он среагировал на дверь в центр наблюдения.

Она стояла открытой. Совсем недавно кто-то побывал здесь, переключил все замки сначала на красный, а потом на зеленый, и, кто бы это ни был, ему ужасно хотелось знать почему.

Он пробежал взглядом по всем мониторам.

Никакого движения нигде.

Сжал зубы от раздражения, слова Кейс звенели у него в ушах. Слишком мало камер. Конечно, она была права. И он знал это столь же хорошо. Чертова Кейс! Будь она чуточку понапористей, он сейчас, пожалуй, не таращился бы на пустые коридоры.

Он колебался одно мгновение.

Не знал, куда ему отправиться.

Но его задание было четким, он прибыл сюда забрать тексты, и, если бы кто-то попытался остановить его, речь шла бы об обычном препятствии, и на сей счет тоже имелись инструкции.

Потом он подумал немного.

Держал оружие наготове сбоку и пошел неслышно по коридорам, крайне осторожно проходя дверь за дверью.

Двери стояли открытыми.

Но бег тоже требовал времени.

Жанин и Вильям мчались по замку, не останавливаясь и не оглядываясь, и надеялись успеть.

Они видели эти места в последний раз. Лестницы, и комнаты, и коридор, где Жанин спрятала Вильяма от охраны, арки, и проходы, и большой зал с люстрой на потолке и проекторами.

И повсюду двери стояли незапертыми, и они открывали их на ходу, не задерживаясь, запыхавшиеся и спасавшие свою жизнь, но все равно полные надежды. И они чувствовали во рту вкус крови, и при дыхании драло горло, но ничто из этого не играло никакой роли.

Они продолжали мчаться вперед, поскольку только это могли делать сейчас.

Бежать, и дышать, и надеяться, и бежать.

А им в спину дышало время.

И в любой момент могло догнать.

Когда Франкен увидел движение, было слишком поздно.

Сначала он заметил колеблющийся свет и никакой тени за ним, и там в темноте на шаг позади находился он. Стоял посередине прохода, направлял пистолет на Франкена, точно как совсем недавно на Вильяма и Жанин.

Сейчас он казался уверенней. Он по-прежнему дрожал, но от температуры, а не из-за каких-то сомнений. Знал, что все делает правильно, и, как бы зуд ни мучил его, он знал, что скоро все закончится.

– На твоем месте я бы остановился там.

Колеблющийся свет лихорадочно ласкал его сбоку, и в темном коридоре его силуэт в результате приобрел белые контуры, словно он не имел никакого отношения к замку и просто парил в воздухе сам по себе, но с ногами на полу и с пистолетом перед собой.

И Франкен поднял свой.

Уже держал наготове двумя руками, просто на нужной высоте, чтобы прицелиться.

Разочарованный. Естественно, он догадался. Но все равно разочарованный.

– Ты же знаешь, моя работа забрать их, – сказал он.

– Да, знаю, – ответил Коннорс.

Тогда почему? Почему ты поступаешь так? Останавливаешь меня, нарушаешь предписания, остаешься в замке, а не прибываешь на судно, и что, черт возьми, произошло с вертолетом?

Все это он хотел спросить. Но не стал.

В неясном свете заметил что-то во взгляде Коннорса.

Нет. Не во взгляде, а во всем лице, оно блестело от пота, напряжения и боли, а такой блеск Франкен видел раньше.

– Ты болен.

И их взгляды встретились.

– Сколько сценариев, – сказал Коннорс. – И все равно я и близко не мог придумать ничего подобного.

Он дернул плечом с целью показать, что имел в виду. Это. Здесь и сейчас, и замок, и ты, и я. Здесь все закончится, и как, черт возьми, мы могли это знать?

Франкен смотрел на него. С одной стороны и с другой. От него требовалось забрать их данные, но Коннорс блокировал путь.

– Ты знаешь, для чего я здесь, – сказал он.

И Коннорс покачал головой. Не потому, что не знал, это ему было известно более чем хорошо, просто он не собирался уступать.

– Помнишь, как мы всегда говорили, что в конечном итоге лучше спасти хоть небольшое количество, чем все погибнут вместе?

Франкен не ответил. Каким бы ни стало продолжение, у него возникло ощущение, что оно ему не понравится.

– Но мы не будем среди тех, кого спасаем.

Они стояли так, с пистолетами, направленными друг на друга, оба прекрасно понимая их бесполезность. Это была ситуация, не поддающаяся никаким правилам, чисто патовая, если пользоваться шахматной терминологией. Коннорс сам представлял большую угрозу для Франкена, чем какое-то оружие, а пуля Франкена не могла убить Коннорса вернее, чем болезнь, которую он уже носил в себе.

– Пропусти меня, – сказал Франкен.

Коннорс покачал головой.

– Я не хочу стрелять в тебя.

– А ты и не будешь, – ответил Коннорс.

И что-то в его голосе помогло Франкену понять.

Свет со стороны. Мерцающий свет.

Они находились снаружи от крематория, и только сейчас он понял, в чем дело, черт бы побрал Коннорса, черт бы побрал все, и он подбежал к двери, хотел заглянуть в комнату.

Коннорс дал ему подойти. Пятился назад, не опуская свое оружие, позволил встать на пороге и осознать увиденное.

Тишина. А потом:

– Ты не сможешь!

Это был Франкен. У него перехватило дыхание от нахлынувших эмоций.

Он повернулся в дверях, пистолет все еще поднят, тупиковая ситуация, не значившая ничего, скоро все должно было закончиться для них обоих, и никто не мог ничего сделать с этим.

В комнате за его спиной по ту сторону прозрачного экрана шипел огонь, тепло которого пробивалось наружу сквозь закаленное стекло, а на вращавшихся в его сторону роликах лежал один-единственный предмет.

В глубине танцевали языки пламени, точно такие же когда-то поглотили Уоткинс, а теперь им на поживу двигался ящик оливкового цвета, и, когда только он попадет к ним, все должно было закончиться.

А вокруг конвейера стояло еще множество ему подобных. Покрашенных серой, зеленой и еще черт знает какой краской.

А на них красовались белые и золотистые тексты на русском, английском и множестве других языков.

– Так все будет, – сказал Коннорс.

Они как раз добрались до деревянной двери, за которой начиналась винтовая лестница, ведущая на террасу, где им требовалось начать спуск вниз.

И Жанин уже преодолела десяток ступенек вверх, когда обнаружила, что слышит только свои шаги.

И повернулась.

Наклонилась, чтобы дверь попала в ее поле зрение.

– Я не могу, – сказал он просто.

Он стоял там снаружи от двери, смотрел на нее. Даже не сделал ни единого шага вверх по лестнице. И она спустилась на ступеньку вниз, еще на одну, а потом поняла, что у них нет времени, и чем, черт возьми, он занимается?

– В чем дело? – спросила она сердитым голосом, ничего не понимающая, и глубоко разочарованная, и испуганная, и разозленная одновременно.

А он покачал головой.

– Жди меня пять минут, – сказал. – Если я не приду, то продолжай сама.

Она прорычала в ответ, даже сама не знала что, настолько обескураженной была, но он и не слышал этого также. Уже исчез, судя по шуму шагов, побежал куда-то.

А она сжала зубы от злости и подумала, что, если старый идиот так хотел умереть, мог ведь сделать это раньше.

Но с другой стороны, уже знала, что не позволит ему это.

Франкен первым опустил свое оружие.

И Коннорс последовал его примеру.

А потом они просто стояли там.

Коннорс улыбался.

По его лицу текли слезы, но он плакал не потому, что ему было грустно, просто они наконец добрались до финишной черты, и он улыбался с такой теплотой и спокойствием, что это удивило, нет, опечалило и расстроило Франкена, и тот по-настоящему понял, что все кончено.

Коннорс рассказал ему.

Поделился услышанным от Вильяма. Что все их мысли были ошибочными, и многим предстояло умереть, но не всем, и слезы появились, когда он поведал об этом, слезы, пусть он и улыбался.

Он рассказал об открытии, к которому они так никогда и не пришли.

Что шифрованные послания не кончались там, где они думали.

Они продолжались, продолжались и продолжались, и, кто знает, может, впереди человечество ждала еще масса катастроф, и успехов, и удач. Возможно, и того и другого, и где-то все это было написано. Но этого никто еще не прочитал.

Они потратили шестьдесят лет на поиски решения.

И только теперь поняли, что вопрос был неверно поставлен.

Так он сказал, и больше не требовалось ничего говорить.

– Ты боялся давать им доступ ко всем данным, – сказал Коннорс.

Печаль, и улыбка, и ирония одновременно.

Двое мужчин в военной форме, и единственное, что осталось у них, гордость и прямая спина, и сознание того, что они всю жизнь не покладая рук трудились на общее благо.

Красные от температуры глаза Коннорса, пот, темные пятна, которые уже начали проступать на пиджаке в области поясницы. И понимание в глазах Франкена, облегчение и грусть, отразившиеся в тысяче морщин на его похожем на лунный пейзаж лице.

– Ты ошибался, несмотря ни на что, – сказал Коннорс.

Он произнес это с улыбкой, а значит, смысл был совершенно иной.

Это означало спасибо. Спасибо за время, проведенное вместе. Спасибо за все.

– По-моему, мы оба ошибались, – ответил Франкен.

А потом на какое-то мгновение воцарилась тишина.

А они смотрели друг на друга.

– Я могу жить с этим, – сказал Коннорс. С кривой усмешкой.

И Франкен кивнул в ответ.

С этим или с чем-то еще им в любом случае оставалось жить очень недолго.

Когда Жанин догнала Вильяма, он стоял в своей рабочей комнате. Там когда-то висели все его бумаги, на его письменном столе все оставалось по-прежнему. Его книги, компьютеры, все.

Она остановилась в дверях, ничего не сказала.

Не знала, но все равно поняла.

Он подошел к своему письменному столу, стоял перед компьютерами, смотрел на них не шевелясь. Она видела только его спину, но этого было достаточно. Ей не требовалось видеть его лицо, чтобы знать.

Он не плакал, сжал зубы, пустота в глазах, и язык прижат к нёбу в попытке сдержать эмоции.

Посередине стола лежала его записная книжка, та самая, в черной кожаной обложке, и он взял ее и сунул во внутренний карман, а потом наклонился.

Лицо оказалось на уровне мониторов и системных блоков.

Тяжелый зеленый аппарат на самом краю справа он когда-то назвал Сарой и сейчас положил руку на него, сделал это мягко и аккуратно, словно она покоилась там. Он ничего не сказал, но все выглядело так, словно говорил.

Прошла секунда и еще одна, а потом он выпрямился.

Вильям не слышал, что Жанин последовала за ним.

Обнаружил ее в дверном проеме, встретился с ней глазами, увидел в них вопрос.

Он пожал плечами, улыбнулся формально. Кивнул ей, что пора идти.

А потом ответил на вопрос, который она не задала:

– На этот раз я хотел попрощаться.

60

Рано или поздно это должно было случиться, и в конце концов время пришло.

Ящик был деревянный и покрашенный зеленой краской, а жар из проема в стене столь сильным, что он не мог противостоять.

До огня оставалось еще несколько дециметров, а его торец уже почернел и превратился в уголь, а потом вспыхнул ярким пламенем, и, когда его языки достигли боеприпасов, находившихся внутри, ничего уже нельзя было остановить.

Кругом в очередь выстроились другие ящики, и, когда вырвавшийся на свободу из-за разлетевшегося от взрыва стекла столб огня дотянулся до них и заключил в свои объятия, они не заставили себя долго ждать и тоже продемонстрировали свою силу.

Для находившихся в коридоре мужчин все закончилось уже в первое мгновение.

61

Вильям упал первым.

Вибрации заставили их сделать это, и они оба рухнули лицом вниз на острые камни и пытались удержаться на месте, но безуспешно. Жанин лежала рядом. Так же судорожно хваталась за землю, как и он сам, пусть это нисколько не помогало. Глаза закрыты, голова повернута лицом к телу, чтобы защитить его от больших и мелких камней, катившихся мимо них по склону.

Они бежали.

Выскочили на террасу, и она не дала ему времени на сомнения. Сразу начала спуск сквозь темноту, и он последовал за ней, и было по-прежнему чертовски высоко, но они не имели выбора. В замке их ждала неминуемая смерть, впрочем, так же как и в случае падения, и им оставалось надеяться, что веревки выдержат и он сумеет повторить то, что она делала впереди него. Тогда у них, пожалуй, появлялся шанс пожить еще немного вопреки всему.

И они спускались вниз шаг за шагом, отталкиваясь ногами от вертикальной стены, пока наконец не достигли твердой земли. И Вильям был мокрым от пота. Несмотря на ночь и минусовую температуру, и хотя он чувствовал, что замерз. Но страх высоты выходил из него через поры на коже, и он, собственно, хотел только лечь.

Но подобного они не могли себе сейчас позволить. И продолжили бежать вниз. Оставили замок за спиной и террасу где-то далеко вверху и спешили вниз по склону в сторону альпийского озера и вокруг него, стараясь оказаться как можно дальше, когда все произойдет.

И знали, что у них осталось немного времени.

И они уже карабкались вверх с другой стороны озера, когда оно истекло.

Когда земля задрожала под их ногами, казалось, это будет продолжаться вечно. А они находились на крутом склоне и, конечно, не смогли устоять, и вдобавок начали скользить вниз, пытались схватиться за что-нибудь руками, но никому из них не удалось. А где-то позади находились почти вертикальные участки, которые они обходили на пути вверх и с удовольствием избежали бы теперь тоже.

И они ехали вниз по гравию и сжимали зубы от боли, когда он, как наждачкой, обдирал им ладони и предплечья, словно обоим внезапно стало десять лет и они катались на велосипедах и завалились на асфальт.

Но потом Жанин повезло. Она почувствовала плоский камень под собой, и уцепилась за его край обеими руками, и наконец смогла удержаться на месте. И потянулась к Вильяму, и они вцепились друг в друга одновременно и не отпускали захват, в то время как толчки и грохот продолжались, а камни и гравий все так же скатывались мимо них вниз.

Где-то в земле набирала ход цепная реакция. И никто не знал, как долго она будет продолжаться.

И Вильям открыл глаза. Осторожно, осторожно, с головой прижатой к земле и защищенным лицом. И направил взгляд под свою собственную руку наискось вниз над альпийским озером и вдаль в направлении замка по другую сторону от него.

Он стоял там.

И так продолжалось уже в течение сотен лет, а теперь его право на существование оказалось под вопросом.

И они не могли ничего с этим поделать, им оставалось только держаться крепко, противостоять вибрациям. И они слышали подземный грохот, становившийся все сильнее, и уже не вызывало никакого сомнения, что произойдет далее.

Ближайшее мгновение состояло из будущего, на которое уже невозможно было больше повлиять.

Взрывчатка сделала свое дело.

Она скатилась вниз по тем же роликам, которые еще недавно отправили в последний путь Дженифер Уоткинс, в ту же пылающую печь в другом конце конвейера. И точно как тело бедной женщины, ее охватил огонь и прошелся от ящика к ящику, а потом уже ничего нельзя было остановить.

Огненный смерч вкупе со взрывной волной распространился по системе подземных туннелей и разбежался по коридорам, постоянно набирая силу и уничтожая все на своем пути.

Парламент. Синие стулья перед тонкими экранами. Никого не было там, и никто не видел, как они самовоспламенились от жары еще за мгновение до того, как стена пламени ворвалась туда. И никто не видел, как они превратились в пепел уже мгновение спустя после ее появления, но все именно так и случилось. А смерч помчался дальше, заполняя комнату за комнатой, и все на его пути превращалось в пепел и дым, а он нигде не останавливался и продолжал нестись вперед.

Зал с рядами тел.

Проходы, обшитые стальными листами и алюминием.

Склад с новыми ящиками, которые он поглотил, и сразу же неоднократно умножил свою силу.

И большой зал с компьютерами, рабочими местами с офисными лампами, выглядевшими неизменно в течение множества лет. Собственные компьютеры Вильяма. И Сара. До всего дотянулся огонь и пожрал неутомимо все, что могло гореть.

Там, где коридоры кончались, стояли толстые железные двери, но они оказались совершенно бесполезными сейчас.

Без малейшего сопротивления сдались они взрывной волне и пропустили ее вместе с пламенем дальше, и они вдвоем захватили еще больше ходов и уничтожали стены, балки и все несущие конструкции, усиливавшие систему туннелей там, где она обветшала от времени.

А над всем этим покоились каменные стены замка.

И в конце концов разрушенное основание уже не могло нести такую ношу.

С наружной стороны все началось с отдельных камней.

Сперва с мелких, которые один за другим вываливались из кладки и падали вдоль фасада, почти невидимые, как пыль, а потом приходила очередь все более крупных, по мере того как трещины распространялись повсюду и увеличивались в размере.

И когда первый камень покинул свое место, это было словно пробка вылетела из бутылки. Но потом за ним последовали другие и еще другие, поскольку каждый из них служил опорой для своих соседей. И сейчас, когда они лишались ее, им не оставалось ничего иного, как разделить его участь. А потом на смену им пришли целые участки стены, которые тоже стали покидать свои места, и, даже если какие-то растрескавшиеся части конструкций пытались выстоять, вибрации продолжались и все-таки доводили свое дело до конца.

В результате все сооружение развалилось, как карточный домик.

И в итоге то, что еще на рассвете представляло собой средневековый замок, небольшой город со сложенными из камня стенами, который вырастал прямо из горы и отражался в озере, и был одинаково красивым и таинственным, и известным только небольшому числу людей, превратилось в кучу дымящихся развалин.

И это произошло гораздо быстрее, чем Вильям и Жанин могли представить себе.

Они же тем временем лежали на склоне, пытаясь защититься от пыли и камней, и думали только об одном. Когда же все это закончится.

Так в конце концов и произошло.

Не осталось больше ни фасадов, ни башен, которые могли бы разрушиться, и гигантское облако дыма начало медленно опускаться к земле и распространяться в ширину, как бы укутывая прозрачным одеялом все окрестности.

И наступила тишина.

Грохот прекратился так, что они даже не заметили этого.

Постепенно затих, еще долго отдаваясь эхом по другую сторону озера. И среди воцарившей тишины, казалось, разрушенная гора вздохнула. Как бы испустила последний вздох, и, когда замок исчез, пламя вырвалось наружу.

И взлетело в неистовом танце до небес, словно празднуя великую победу.

Все должно было закончиться в огне.

Согласно предсказанию.

И он описывался как всепожирающий и неистовый и должен был положить конец всему.

И пожалуй, так и случилось.

Хотя, наверное, там речь шла о другом.

Но в любом случае это больше уже не играло никакой роли.

Ведь каким бы ни был огонь, на нем все не заканчивалось.

62

Казалось, даже время года ждало этой новости.

И сейчас, когда она пришла, вроде как снег осмелился растаять, земля пахнуть землей, а прилипшая к ней трава подняться, медленно, словно после драки, и ее желтые стебельки колебались под ветром, который решился быть теплым.

Новость.

Опасность миновала.

Ни о каких новых случаях не сообщалось уже в течение достаточно многих суток, и по всему миру с облегчением перевели дух власти и здравоохранительные организации. Никаких новых тел не отправляли больше в холодильники или на костер, никакие новые дома не огораживали, и люди спокойно ходили по улицам, без опасения, что их задержат.

Это был конец войны без победителя. В городах не устраивали парады, в небо дождем не взлетало конфетти, все оказались в роли проигравших, оставалось лишь строить жизнь заново.

Однако опасность миновала.

Четыре месяца прошло, и все закончилось.

И пошло своим чередом.

Новое время года пришло с интенсивностью, чувствовавшейся по всему происходившему как дома, так и за пределами.

Была весна.

И точно как любая весна во все времена, она принесла с собой удивление по поводу того, что жизнь смогла возобновиться в очередной раз.

Она нашла его на горном склоне.

Он сидел там и обводил взглядом окрестности, равнины, луга и полигон, который они не могли видеть, поскольку он находился по ту сторону холмов, и дороги, которые извивались, как подарочная лента на мягком пакете, и исчезали в долинах, растворяясь в солнечной дымке.

Жанин расположилась около него.

Легла спиной прямо на холодную траву.

И так они лежали рядом друг с другом, два примера с одной страницы единой бесконечной книги в окружении персонажей с других страниц, находившихся в земле и в воздухе и наблюдавших за ними с расстояния со стороны гор.

И они лежали и смотрели перед собой, пока солнце не опустилось за горизонт.

Тишину нарушал только шум автомобилей вдалеке.

Никому из них не требовалось ничего говорить.

Они знали. Как перелетные птицы, знали.

Пришло время отправляться в дорогу.

В альпийскую деревню вернулось несколько жителей, и никто из них не знал, приедут ли другие или на том все закончится.

И каждая новая встреча была приятной, но грустной, и на улице стояли автомобили с открытыми багажниками, а сумки выстроились в ряд между ручейками с талой водой, и люди всех возрастов обнимались, открывали двери и снимали ставни с окон.

Все это они видели сквозь стекла машины, проезжая мимо них, людей против своей воли приютивших их, которые когда-то сбежали и вернулись сейчас снова, и под аккомпанемент хруста гравия под шинами Лео вывел автомобиль из деревни, оставив ее за задним стеклом.

Они проехали уже не один час, успели поменяться за рулем и поспать по очереди, когда Жанин наклонилась к пассажирскому сиденью.

Там сидел Вильям, смотрел, как линии дорожной разметки исчезают под капотом, бодрствовал, но ни о чем не думал.

Потом почувствовал голову Жанин вплотную к своей.

Промолчал. И она тоже. И пожалуй, ей нечего было сказать, и им не о чем больше разговаривать, и они сидели очень близко друг к другу, в тишине, километр за километром, и не было ничего странного в этом.

– Если бы они не нашли тексты, – сказала она наконец.

Тихим голосом, без драматических ноток, как будто начинала самый заурядный разговор.

И он кивнул, не смотря на нее.

Уже знал, что она скажет, это был тот же самый вопрос снова. Опять и опять.

– Если бы они не прочитали, – продолжила она, – не создали свой вирус, сами не вызвали бы все это. Тогда там по-прежнему стояло бы то же самое?

Вильям все так же смотрел в окно. На пейзаж за ним. Чувствовал, как его мысли крутятся вокруг ее вопроса. Случилось бы это в любом случае, поскольку было написано так? Или там стояло бы нечто иное при другом развитии событий?

Если дерево падает в лесу, подумал он. Кого это волнует?

Но ничего подобного не сказал.

– Сколько бы мы ни спрашивали себя, – ответил он, – никогда не узнаем ответа на этот вопрос.

Она кивнула.

Так все обстояло.

А потом он посмотрел на нее:

– По-моему, так гораздо лучше.

Они не сказали ничего больше в течение многих часов.

Был тепло и спокойно, и любые разговоры казались лишними.

Они ехали на север по пустой автостраде, проезжали один населенный пункт за другим. Какие-то из них выглядели пустыми, и явно могли такими остаться, а в другие уже вернулись люди и пытались наладить быт.

Будущее началось.

И что оно принесет с собой, они не знали.

В любом случае сейчас оно старалось только во благо.

В Амстердаме они расстались.

Без церемоний, просто молча обменялись кивками.

Рукопожатие выглядело как-то печальней, а они остались в живых, и не было особой причины горевать о том, с кем ты мог встретиться вновь, не обязательно, но в любом случае они же представляли, как найти друг друга при желании, но не знали, понадобится ли это. Пережили смерть вместе. И пожалуй, этого хватило с лихвой. Когда жизнь восстановится, кто знал, может, у них уж не будет ничего общего?

Вильям поднялся тоже, вышел из машины, в качестве последнего «адье», смотрел, как Жанин и ее мужчина удалялись по улице.

Переход, где Альберт увидел людей Нейзена.

Улица, где «гольф» освободил его от одного из них.

Эти воспоминания всплыли сейчас из памяти Альберта, но Вильям ничего такого и представить себе не мог, он видел лишь пустую улицу в лучах весеннего солнца, ожидавшую, что все, кто пережил беду, вернутся в свои дома.

Только когда они исчезли в подъезде, Вильям сел в машину снова.

Лео сидел за рулем. Посмотрел на Вильяма, но ничего не сказал.

Он припарковался точно у тротуара. Решетка колодца сточных вод наполовину виднелась из-под пола автомобиля со стороны Вильяма, и какое-то мгновение Вильям сидел с открытой дверью, опустив глаза в направлении асфальта.

Вжался спиной в спинку сиденья. Сунул руку под пиджак на груди, во внутренний карман. Там лежал черный блокнот.

И прежде чем закрыть дверь, он наклонился наружу, нащупал им промежуток в решетке. А потом отпустил его и видел, как он исчез в темноте.

Потому что кто ведь читает дневники.

Когда тебя самого уже нет, кого интересует, что ты делал в какой-то понедельник в марте.

Лео ничего не сказал.

А Вильям просто смотрел перед собой.

– Не возражаешь, если я посплю немного? – спросил он.

Лео кивнул.

Тронул машину с места.

Если он будет ехать без остановки, они могли встретить утро в Стокгольме.

63

На двери квартиры на Каптенсгатан, в том месте, где ранее находились разбитые полицейскими витражи, сейчас был прибит лист фанеры, и он какое-то время стоял неподвижно на лестничной площадке перед ней с ключами в руках, прежде чем осмелился шагнуть вперед и открыть замок.

За дверью на своем месте висела железная решетка, незапертая, изуродованная болгаркой, которую сейчас невозможно было закрыть. А за ней его ожидал знакомый запах, который квартира приобретала, если стояла пустой довольно долго. Появлявшийся, когда реальная жизнь в ней на время прекращалась и никто не находился там, и создавалась иллюзия чистоты, и что весь мир имеет естественный запах лимона, и что в этом нет ничего странного среди всего хаоса и дьявольщины, которые, собственно, представляли собой жизнь.

На полу в коридоре выросла гора из ежедневных газет. С заголовками, постепенно становившимися все более крупными, с фотографиями, выглядевшими все более печальными и тягостными, чем больше времени проходило.

Последняя была датирована январем.

Потом они перестали приходить.

И они лежали сейчас там, как летопись событий последних месяцев. Как прямая времени, не в шифре, но черная на белом. Нисходящая по времени, а не наоборот.

И все равно довольно давняя.

Сейчас стоял он здесь.

Ничего не случилось.

И все изменилось.

Он остановился в коридоре, не зная, что ему делать теперь.

Рассматривал свою квартиру. Свой дом. Свое место.

В конце концов снял пальто, повесил его на стул около двери.

Прошел дальше.

Он был дома.

Вильям Сандберг набрал ванну и погрузился в воду.

Примечания

1

Шифр (англ.).

2

Открытый текст (англ.).

3

Научное вспомогательное устройство для восстановительной арифметики (англ.).

4

Закрыт (нем.).

5

Что и требовалось доказать (лат.).

Content

Фредрик Т. Олссон
Конец цепи
Роман

Часть первая Четырехзначная основа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая Чума

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть третья Нулевой сценарий

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Часть четвертая Огонь

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Примечания