Владимир Шигин

Герои Средиземного моря

Капитан-лейтенант Белли

В июле 1798 года в далеком Средиземном море произошло событие, не имевшее на первый взгляд никакого отношения к России. Над столицей Мальтийского ордена Ла Валетта взвился трехцветный французский флаг. Генерал Бонапарт объявил об упразднении ордена госпитальеров. Отныне Мальта и все ее жители становились гражданами Французской республики.

А свежий морской ветер уже наполнял паруса французской эскадры. Форштевни их были развернуты на восток. Генерал Бонапарт спешил в Египет, чтобы водрузить свое знамя над древними пирамидами…

Захват Мальты российский император, однако, расценил как личное оскорбление. Еще бы, совсем недавно Павел I милостиво принял по просьбе мальтийских рыцарей высший сан ордена – великого магистра! И вот теперь такой афронт! Кроме того, столь быстрое продвижение честолюбивого Бонапарта вызывало, и не без оснований, тревогу за безопасность границ южных.

– Я должен положить конец разбою! – объявил император разгневанно. – Мои армия и флот накажут наглеца-якобинца!

Сказано – сделано. В самый короткий срок Петербург заключил союзное соглашение с Лондоном и Стамбулом. Цель соглашения была одна – борьба против неуемных аппетитов французских республиканцев. А вскоре на средиземноморском ветру затрепетали Андреевские флаги: то вступила в «пределы мидетеранские» эскадра вице-адмирала Ушакова. В составе эскадры пенил пологую волну и фрегат «Счастливый», который вел капитан-лейтенант Григорий Григорьевич Белли.

…В один из летних дней 1782 года на квартиру русского посла в Англии графа Семена Воронцова явился молодой человек.

– Генрих Белли, – назвал он себя. – Штурманский помощник. Желаю предложить свою шпагу русской императрице.

Воронцов невольно улыбнулся. Офицер был на удивление худ, фамилия же его в дословном переводе на русский, означала не что иное, как «пузо». Большего несоответствия фамилии и ее обладателя граф еще не встречал. Проситель пришелся послу по душе и вопрос о приеме на русскую службу был решен довольно быстро.

Спустя недолгое время в списке офицеров русского флота появился мичман Григорий Григорьевич Белли. Через год он был уже лейтенантом, ещё через три – капитан-лейтенантом и командиром судна «Полоцк», а с открытием военных действий против турок в 1787 году поступил под начальство Федора Ушакова, с которым и прошел все главные сражения – при Керчи, Фидониси, Гаджибее и Калиакрии, получив за последнее орден Святого Владимира…

Под флагом адмирала Ушакова

Экспедиция Ушакова имела целью освобождение от французского гнета Ионических островов и Южной Италии. Русские моряки шли в южные воды не как завоеватели, но как освободители.

На подходе к острову Цериго от эскадры отделился отряд фрегатов. Капитаны судов имели перед собой задачу ответственную – захватить крепости, господствующие над островом. Артиллерийский бой был не долог, но жарок. Вскоре, не выдержав огня русских пушек, выбросил белый флаг гарнизон крепости «Святой Николай». Следом, после непродолжительной осады, сдалась «на капитуляцию» и вторая крепость – Капсало.

Адмирал Федор Федорович Ушаков взятию Цериго и Капсало был очень рад. Как-никак, первый, пусть даже не очень большой, но успех! Командиров кораблей он пригласил к себе отужинать. За столом расспрашивал о подробностях сражения, просил дать оценку французам, интересовался, как действовали наши матросы.

– Ну а как вы оцениваете нашу подготовленность к долгому пребыванию в здешних водах? – спросил он Белли.

По моему разумению, господин адмирал, не только с гарнизонами французскими тягаться мы можем сейчас, но и с их линейным флотом. Да и английским морякам наши черноморцы ни в чем не уступят.

За отвагу и находчивость при Цериго по представлению Ушакова капитан-лейтенант Белли удостаивается ордена Святой Анны 2-й степени. Награда высокая, и заслужить ее честь немалая!

Боевая страда на Средиземном море была для русских моряков в самом разгаре. Следом за Цериго пришлось Белли брать остров Занте, освобождать Кефалонию, блокировать и штурмовать неприступную Корфу. Биограф героя так пишет об участии Белли во взятии крепости Корфу: «Во время осады Корфу Белли не сидел сложа руки и если не получил в период блокады острова никакой награды, то только потому, что император Павел был недоволен вообще всей экспедицией…»

Едва были заделаны пробоины в корпусе да заштопаны прорехи в парусах – новое задание. На этот раз курс «Счастливого» лежал к берегам Италии. Вел отряд кораблей капитан 2 ранга Сорокин.

В те дни на Апеннинах полыхал пожар войны. На севере громил армии французской директории непобедимый Суворов, на южных берегах против захватчиков поднялось воинственное, но неорганизованное воинство итальянских повстанцев – лаццарони. Центром восстания стало бывшее Неаполитанское королевство. И дело здесь было вовсе не в короле Фердинанде, скудном умом и мелком душой правителе. Пока недоумок-король свежевал коровьи туши (а именно таким было любимое развлечение неаполитанского правителя), страной правила королева, правила без жалости и снисхождений. Неудивительно, что когда французские полки вступили в пределы королевства, Неаполь упал к их ногам как перезрелый плод. Люди надеялись на лучшее, слепо веря в парижские лозунги о свободе, равенстве и братстве. Увы, скоро им пришлось горько раскаяться в своем легковерии.

Уничтожив королевскую власть, французы основали Партенопейскую республику. Однако вместо обещанных свобод неаполитанцев ожидали грабежи, погромы и насилие. Вместо королевского террора они получили республиканский беспредел. Чаша народного терпения была переполнена. Начались восстания. Их безжалостно давили, но они разгорались вновь и вновь. Часть повстанцев шла под королевскими лозунгами, ведь они были понятны и привычны неграмотным крестьянам; иные же били всех подряд – и республиканцев, и монархистов!

Король Фердинанд слезно просил через российского императора срочной помощи у адмирала Ушакова. Вскоре из Петербурга на Средиземноморскую эскадру пришла высочайшая бумага, повелевавшая помочь неаполитанскому монарху в установлении законной власти.

Нельзя сказать, чтобы такой оборот дела обрадовал Ушакова. Но приказ есть приказ. Вскоре по указанию Ушакова был выделен отряд кораблей под началом капитана 2 ранга Сорокина. Ему-то и ставилась задача помочь свергнутому неаполитанскому монарху. В состав отряда вошел и фрегат «Счастливый», которым командовал капитан-лейтенант Белли.

Двадцать третьего апреля 1799 года капитан 2 ранга Сорокин подошел к городу Бриндизи и установил там власть неаполитанского короля. Далее русские суда повернули на север. А затем была осада крепости Марло. Высаженным на берег десантом командовал капитан-лейтенант Белли. Его действия были настолько успешны, что крепость вскоре капитулировала. Такая же участь постигла и монфридонийскую крепость Фаджио.

Развивая успех, Сорокин организует мощный десантный отряд, которому вменяется в обязанность содействовать войскам неаполитанского короля в освобождении приморских городов от французов. Командование отрядом поручается капитан-лейтенанту Белли. Под его начало определяют пятьсот матросов и солдат с шестью полевыми орудиями.

– Действуй по обстановке! – напутствовал Сорокин на прощание капитана Белли. – Сил у тебя немного, значит, следует брать иным: отвагой и смекалкой. До встречи, и желаю удачи!

Белли начал с того, что воздвиг на горе Кольено укрепление, которое назвал фортом Святого Павла. Форт стал местом формирования многочисленных повстанческих отрядов. Вскоре отряд Белли пополнился сотней матросов.

Перед русскими моряками стояла нелегкая задача. К этому времени основная часть побережья была захвачена союзником России неаполитанским королем Фердинандом, но столица королевства – Неаполь – все еще находилась в руках французов. Русскому десанту предстоял поход на Неаполь, небывалый по сложности и опасности. У Белли был выбор: сослаться на малочисленность и остаться на месте или же идти вперед навстречу врагу. Белли решил выступать. За неимением полкового знамени он приказал взять фрегатский Андреевский флаг. Под его сенью и был проведен этот удивительный поход.

Рейд, ставший легеной

Двенадцатого мая в поход двинулся авангард – сто двадцать матросов с двумя пушками, через одиннадцать дней – остальные. Беспримерное в истории войн наступление началось. Малочисленный отряд русских моряков шел брать приступом столицу одного из могущественных государств Европы.

Один за другим русский десантный отряд освобождал городка и крепости. Серьезного сопротивления поначалу не было, и Белли стремительно продвигался вперед. Слух о русском войске летел далеко впереди его отряда и во многом способствовал успеху.

Оценивая деятельность Белли в те дни, неаполитанский министр Антониу Мишеру, сопровождавший русский отряд, писал Ушакову: «Я написал вашему превосходительству несколько писем, чтобы уведомить вас о наших успехах. Они были чудесными и быстрыми до такой степени, что в промежуток в двадцать дней небольшой русский отряд возвратил моему государству две трети королевства. Это еще не все, войска заставили все население обожать их… Вы могли бы их видеть, осыпанными ласками и благословлениями посреди тысяч жителей, которые называли их своими благодетелями и братьями… Конечно, не было другого примера подобного события: одни лишь русские войска могли совершить такое чудо. Какая храбрость! Какая дисциплина! Какие кроткие, любезные нравы! Здесь боготворят их, и память о русских останется в нашем Отечестве на вечные времена». Признание исчерпывающее…

По ходу движения к Белли присоединялись отряды кардинала Руффо, фанатичного католика, исполнявшего у неаполитанского короля должность главного полководца. Под стать своему предводителю было и его воинство: толпа мародеров и разбойников. Пользы от такого союзника Белли было немного, но выбрать не приходилось.

Второго июня 1799 года русские моряки подошли к Неаполю. Один за другим сложили перед ними оружие гарнизоны трех фортов. Белли торопился: его козырь – внезапность. Впереди была река Себето, через реку – мост Святой Магдалины. На прикрытии места – шестиорудийная батарея да двухтысячная бригада генерала Виртцема. На фланге неприятеля белела парусами флотилия адмирала королевства Обеих Сицилии Карачиолло, принявшего сторону республиканцев. В самом городе тоже не дремали: спешно готовились к обороне, воздвигали баррикады, устанавливали батареи; под ружье встала многотысячная национальная гвардия, каждый дворец или церковь были превращены в крепость. Особые же надежды защитники возлагали на неприступные замки Кастель-дель-Ово и Кастель-дель-Кармине. Главные силы республиканцев под началом генералов Бассети и Серра сосредоточились на высотах, что господствовали над городом.

На подходе к мосту Белли начал бой. Русские пушки открыли сосредоточенный огонь по неприятельской батарее. Моряки-канониры стреляли отменно, и вскоре все шесть неаполитанских орудий, одно за другим, замолчали. Затем огонь перенесли на канонерки адмирала Карачиолло. Несколько метких залпов – и два судна, оглашая округу взрывами своих крюйт-камер, исчезли в волнах. Остальные отошли, рубя якорные канаты. Ободренные успехом, русские матросы бросились в штыки, и вскоре две тысячи неприятельских солдат бежали под натиском черноморцев. Пытаясь остановить панику, погиб генерал Виртцем. Достались победителям и шесть брошенных пушек.

Из описания сражения историком В. Овчинниковым: «3 (14) июня воска пошли на штурм. Отряд белли подошел к замку Портеже и был готов к атаке. Но якобинцы, увидев приближающийся российский отряд, оставили замок и разбежались. Капитан-лейтенант тут же занял его и водрузил на башне неаполитанский флаг. Оставив в замке небольшой гарнизон, он продолжил свой марш к крепости Велиний, чтобы, не останавливаясь, атаковать ее и взять штурмом. Не оказав по «крайней робости» должного сопротивления, защитники сдали крепость, а Белли шел уже дальше, на приступ моста Магдалены. Мост был сильно укреплен и чтобы к нему подступиться, надо было пройти вдоль берега моря под огнем 30 канонерских лодок. Тогда Белли соорудил против них батарею и «произвел жестокую канонаду». Две лодки были потоплены, остальные стали отходить в море. Русские солдаты и матросы бросились в атаку и выбили якобинцев с моста. Противник понес большие потери и оставил на поле боя шесть пушек. Белли же потерь убитыми не имел, а раненных были лишь гардемарин Голенищев и два матроса».

Отряды кардинала Руффо проникли к городу со стороны слабозащищенных ворот Капо-ди-Монте. Сражение за Неаполь еще только разгоралось. В то время как русские моряки, сбив неприятеля с моста Святой Магдалины, стремительно продвигались к городу, бежавшие от них солдаты генерала Виртцема уже донесли известие о русских штыках воинственным республиканцам. Началось смятение. Воспользовавшись им, на защитников города бросились пробравшиеся в город повстанцы-лаццарони. Не приняв боя, республиканцы: отошли, однако затем, придя в себя, контратаковали. Бой на городских улицах длился двое суток. И здесь все решило мужество и бесстрашие русских моряков во главе с капитан-лейтенантом Григорием Белли. Пока мародеры кардинала Руффо предавались грабежам, матросы Белли штурмом овладели сильнейшим укреплением города – замком Дель-Кармине. А затем был отчаянный штыковой бой с тысячным республиканским отрядом. И снова неприятель был обращен в бегство. Но незахваченными оставались еще хорошо укрепленные замки Кастель-Нуово и Каотель-Дельово, занятые французскими гарнизонами. Сдаваться они не собирались.

Несколько дней русские моряки готовились к штурму неприступных твердынь. Против крепостей были воздвигнуты батареи. Шестого июня ударили первые залпы. Ожесточенная перестрелка продолжалась двое суток. Наконец почти все французские орудия были сбиты. И снова показали свой высокий класс артиллеристы-черноморцы! Вскоре оба замка один за другим сдались Белли. Очаги сопротивления были ликвидированы.

– Бумагу! – потребовал капитан-лейтенант и тут же, на барабане сидя, принялся составлять победную реляцию.

Русский посланник А. Тамара писал в те дни графу Н. Панину в берлин: «Успехи оружия нашего противу французов в Неаполитанском королевстве и церковных областях со стороны Адриатики, рассуждении малого числа войск, представляют нечто подобное первым завоеванием кастельян (испанцев – В.Ш.) в Америке. Дай Боже, чтоб конец был столько же славен, сколь начало».

Тем временем в Неаполе происходили события, идущие вразрез с подписанными Белли положениями о капитуляции республиканских отрядов. К городу подошли корабли лорда Нельсона. Английский адмирал не пожелал признать все ранее заключенные обязательства между победителями и побежденными. В городе начались беспорядки, жертвами убийц стали сотни ни в чем не повинных людей. Но и в этой тяжелейшей обстановке русские моряки проявили свои лучшие качества. Вот что пишет один из историков: «…Везде, где можно, оказывали помощь и защиту всем, кто ее у них просил, и таким образом спасли от смерти пользовавшегося в то время огромной популярностью композитора Чимароза. Наш десант своею замечательной дисциплиной и честностью внушил к себе такое уважение неаполитанцев, что дом, в котором квартировал русский офицер или солдат, делался уже неприкасаемым убежищем…»

Один из свидетелей тех событий пишет: «Режут ежедневно тысячи якобинцев и более. Мертвые их тела сожжены бывают из опасения заразительных болезней. Посажено в тюрьму до двух тясяч якобинцев и держать станут их в заключении, пока невиновность их доказана будет…» В те дни по приказу Нельсона были казнены более 4 000 «изменников», ещё 30000 (по приказу добрейшего короля) брошены в тюрьмы… Единственным убежищем для подозреваемых в «якобинстве» стали дома, где квартировали русские моряки.

Белли распорядился:

– Принимать всех! Не выдавать никого!

Так были спасены сотни людей. По прошествии лет итальянский историк Ботта скажет о тех страшных днях очень коротко и вполне ясно: «Срам Италии и слава русским!».

Вскоре не без помощи русских моряков удалось навести в городе некоторый порядок. Но и на этом испытания для маленького отряда не закончились. Пока Белли освобождал союзникам столицу Неаполитанского королевства, политическая ситуация на Средиземноморье изменилась, и вице-адмирал Ушаков был вынужден отозвать к Корфу крейсерский отряд Сорокина. Белли остался один. Теперь ближайшим российским воинским начальником стал для него победоносно действовавший в северной Италии фельдмаршал Суворов. Ему и рапортовал капитан-лейтенант о своих успехах: «Мая 10 высажен я с вверенным мне десантным войском… для покорения провинции Апулии, которую привел в подданство короля двух Сицилии и даже до самого Неаполя и оный взял силою оружия, разбил неприятеля во многих местах, где только повстречал: при входе в Неаполь взял три замка и одну батарею, а потом Кастель-Нуово, Дельово, крепость Сенто-Эльму и город Капую. Имею честь донести Вашей Светлости, что неаполитанские владения освобождены…»

Когда император Павел узнал о взятии Неаполя, он поначалу отказывался поверить в такое чудо, а затем воскликнул:

– Белли думал удивить меня и Европу, так и я его удивлю!

Павел пожаловал капитан-лейтенанту орден Анны 1-й степени, по статуту положенный особам не ниже полного адмиральского чина.

Что ж, император ничуть не преувеличил: совершенный подвиг был вполне достоин столь высокой оценки. В наградном императорском рескрипте значилось: «Господин флота капитан 2 ранга Белли. (В капитаны 2 ранга Белли был произведен одновременно с награждением. – В. Ш.) За взятие Неаполя и храбрость, при этом оказанную, изъявляем вам Наше благоволение и в знак оного Всемилостивейше жалуем Мы вас кавалером ордена Нашего Святыя Анны первого класса, коего знака при сем к вам препровождая, повелеваем возложить ныне на себя. Пребывая, впрочем, всегда к вам благосклонны. Павел. С.-Петербург. Август 4 дня. 1799 г.».

До завершения кампании Белли еще трижды ходил во главе десантов на итальянский берег и… взял ещё три крепости!

Некоторые сухопутные генералы по сему поводу даже возмущались – почти всерьез:

– Не по чину замахивается! Ведь сам-то по табели всего лишь подполковник… А крепости – дело генеральское!

Высоко оценил действия русских моряков при освобождении Неаполя от французов и король Фердинанд. В письме Ушакову он писал: «…Со времени, как королевство освобождено от ига неприятельского, не менее были важны прилежание и бдительность российского десанта, создающего в Неаполе спокойствие, столь нужное столичному городу… Вы видите, сколько я имею причин быть вам признательным».

Не менее красноречивым было и послание из Неаполя на имя королевского посла герцога Серро-Каприоло в Петербурге: «…Малочисленный русский отряд оказал бесценную услугу королю, приобрел себе прочную славу, водворил благоденствие в обширной части государства и оставил в здешнем народе на вечные времена самое выгодное мнение о храбрости, дисциплине и отличной нравственности русского войска».

А служба капитана Белли продолжалась. Еще целых три года нес боевую вахту в средиземноморских водах фрегат «Счастливый». Лишь в 1803 году вернулся капитан домой в Николаев. По прибытии из экспедиции Белли был назначен командиром 74-пушечного линейного корабля «Азия».

Под флагом адмирала Сенявина

А через год он уже снова вел корабль знакомым маршрутом. В Европе продолжали полыхать наполеоновские войны. Россия снова воевала в союзе с Англией против Франции. «Азия» поступила под начало командующего вооруженными силами России на Средиземном море вице-адмирала Сенявина. Вице-адмирал привел на Корфу эскадру с Балтики. С Белли при встрече они обнялись, как старые добрые знакомцы.

И сразу же первое поручение – занять важнейший порт на Адриатике Бокко-ди-Катторо, который издревле населяли православные далматинцы-бокезцы. Котторская бухта считалась одной из лучших во всей Адриатике. Владеющий ею, сразу же получал возможность контроля над всем далмацинским берегом. Катторский плацдарм не давал покоя уже и Наполеону, который прекрасно понимал всю его стратегическую важность. Занимая бухту, Сенявин мог сразу же рассчитывать на поддержку не только населявших ее бокезцев, но и братских им черногорцев, живших поодаль от побережья и давно уже ждавших прихода русских. Австрии Катторо перепало совсем недавно по прихоти Наполеона. По его же прихоти теперь оно отдавалось непосредственно французам. Правда пока командующий французскими войсками генерал Молитор из-за отсутствия пушек остановился значительно севернее в Задаре, но пушки могли подвезти со дня на день и тогда бросок на Катторо был бы неминуем.

По Далмации поползли слухи, что французы посягнут на древние местные вольности. Бокезцы возроптали. Неумолимый молох войны грозил полным разорением торговли, с которой жила и кормилась большая часть прибрежного населения. Война с Англией лишала заработка всех, ибо море отныне становилось закрытым. Бокко-ди-Катторо, как перезревшее яблоко, готово было упасть в руки русского адмирала. Бокезцы и жившие выше в горах черногорцы слали на Корфу посла за послом: «Приди и властвуй нами!»

– Зовите ко мне Белли! – распорядился Сенявин немедленно. – Будем делать диверсию в Далмацию!

Встретив старого соплавателя, обнял его за плечи:

– Слушай, душа моя Григорий Григорьевич! Пойдешь в Катторский залив и подашь катторцам надежду в нашем покровительстве. Постарайся быстро и бескровно занять крепости в том заливе. Затем учредишь блокаду в проливе Каламато меж островами Меледо и Агасто, чтоб и мышь от французов туда не проскочила. Наблюдай за всеми их передвижениями и, сколь возможно, препятствуй водворению их в Рагузе. Ежели же при этом катторцы пожелают не допустить французов в город, то пособляй им всем, чем только возможно! Справишься ли!

Белли лишь развел руками:

– Не в первый раз, Дмитрий Николаевич!

– Тогда доброго пути! – перекрестил капитана 1 ранга Сенявин. – И с Богом!

В тот же день Белли, подняв над своей «Азией» отрядный брейд-вымпел, взял курс к берегам Далмации. В кильватер «Азии» держали два фрегата и посыльная шхуна «Экспедицион». На траверзе острова Фано с «Азии» усмотрели мчавшийся среди пенный разводьев «Венус». Подозвали пушкой. Белли, расставив ноги на качке, кричал в рупор:

– Егор Федотыч! Твой фрегат придан моему отряду! Давай, заворачивай в кильватер!

– Не могу! – прокричал в ответ командир «Венуса» и показал рукой на сгрудившихся на шканцах пассажиров. – Мне сиих господ на Корфу доставить надо!

– Добро! Иди на Корфу – вновь приложил к губам жестяной рупор Белли. – Но как сгрузишь, немедленно догоняй меня у Новой Рагузы!

– Ну вот, господин Броневский, кажется, вы и отдохнули от трудов праведных! – нашел глазами мичмана Развозов. – Командуйте прибавить парусов, нам еще «Азию» нагонять надобно!

На Корфу разрешили только спешно залиться водой. Пассажиры сьехали к командующему, а спустя час вернулись в том же составе от Сенявина с новыми засургученными пакетами.

– Курс на Рагузу! – мрачно объявил Поццо ди Борго и тотчас ушел спать к себе в каюту.

И снова, изматывающий душу, трехдневный шторм. В клочья разорвало фор-марсель, убило матроса, еще двоих ранило, но Развозов почитал, что еще счастливо отделался. Весь путь шли только на штормовых стакселях, но и те, то и дело рвало и уносило.

Из дневника мичмана Владимира Броневского: «…Итак, принуждены мы были оставаться без парусов; нас несло по воле ветра, ревущего так сильно, что и в 3 саженях неслышно было громкого голоса. Вечером, когда бора несколько уменьшилась и позволила нам под бизань-стакселем лечь в дрейф, я сошел на низ. Гроб и тихое пение псалмов остановили меня. Смертный одр, покрытый флагом, печаль изображенная на лицах людей окружавших тело умершего, тусклый свет лампады и слабый голос седовласого монаха, поющего «со святыми упокой» вливали в душу благоговейный трепет. Я также в сокрушении сердца забыл о буре, забыл о самом себе и молился, как говориться: «кто на море не бывал, тот Богу не маливался». Мореходцу нельзя быть вольнодумцем: встречая на каждом шагу гибельные опасности и стоя перед лицом смерти, всякие безбожные мудрствования исчезают и вся развращающая нравы мнимая философия, привозженной пред иконою свече, умолкает и прекращается в духовную молитву».

Кто есть витязь!

Корабли отряда Григория Белли были еще на переходе, когда на центральной площади Бокко-ди-Катторо ударили колокола. Сбежались все от стариков до детей. Перед собравшимися вы шел седобородый глава местного коммуниата граф Савва Ивлеч.

– Братья и сестры! – сказал он, сняв шапку, – Настало время пробудиться от бездействия! Ныне мы стоим на краю гибели и бездна под нашими ногами! Защитим дедовы вольности! Спасение наше лишь в мечах и храбрости!

Площадь огласилась тысячами криков:

– Кто есть витязь! К оружию, братья!

Прибежал насмерть перепуганный австрийский губернатор. С испугом смотрел на вооружавшихся горожан. Во главе быстро созданного ополчения встали братья Ивлечи Савва и Марко (отставной генерал-лейтенант российской службы, помнивший еще Ларгу и Кагул!). Радостные повстанцы беспрестанно палили в воздух из своих старинных длинных ружей. Женщины кинулись шить знамена и кисеты.

Уже 27 февраля глава черногорской церкви Петр Негош собрал спупщину. На ней черногорцы решили направить своего митрополита с двумя тысячами лучших бойцов-юнаков на помощь Бокко-ди-Катторо.

Весь переход дул слабый ветер и Белли сильно нервничал, боясь опоздать. Возбуждение командира быстро передалось вначале офицерам, а затем и матросам. Теперь уже все то и дело поглядывали на вяло полощущиеся вымпела: когда же задует! Немного пришлось поплутать и из-за неверной карты и бестолкового лоцмана. Но вот, наконец, и залив Бокко-де-Катторо – высокие горы, покрытые сумрачной пеленой облаков. Державшаяся на выходе из залива дозорная французская шебека, едва завидев российский флаг, бежала в сторону Рагузы. Ее не преследовали. Сейчас главным было занять Катторо. Суда бросали якоря меж отмелей и рифов. Едва встали, Белли спрыгнул в капитанский катер:

– Грести к порту!

Не доходя гавани, он велел табанить.

– Трубу! – не оглядываясь, протянул руку.

Сопровождавший командира мичман тут же вложил в руку требуемую трубу. Приставив окуляр к глазу, Белли долго рассматривал порт. И узрел, что хотел. В самом дальнем углу гавани стояла еще одна большая 16-пушечная французская шебека. На палубе ее пустынно, паруса собраны. Всюду тишина. Было очевидно, что французы чувствуют себя здесь в полной безопасности.

– Гребите обратно! – приказал Белли. – Да навалитесь!

В каюту к себе он велел звать лейтенанта Сытина.

– Ты у меня Ваня удалец, а потому и дело тебе поручаю удалое! – сказал Белли. – В гавани шебека. Возьмешь ее, тебе ей и командовать!

– А чего не взять-то! – даже удивился Сытин. – Знамо дело возьмем!

Кликнули охотников. Какстемнело, двинулись в поиск. Ночь выпала темная, лил проливной дождь, но это было даже на руку. Вперед устремились пять шлюпок. Сам Сытин вел головную. Поодаль встала шхуна «Экспедицион». Если что-то пойдет не так как следует, она пушками и поддержит и прикроет. Однако поддерживать и прикрывать в этот раз не пришлось. Шлюпки уже подошли вплотную к покачивавшейся на волнах шебеке, а там еще вовсю спали и только тогда, когда солдаты с матросами уже влезли со всех сторон на палубу, проснувшаяся вахта начала кричать тревогу, но это было уже поздно. Кричавших быстро успокоили прикладами, остальная команда в шесть десятков человек так и осталась сидеть в трюме, только теперь уже под замком и крепким караулом. Сытин самолично поднял над захваченным судном заранее припасенный Андреевский флаг. Весь захват прошел без единого выстрела и без единой жертвы. Такое бывает разве, что в сказках, да еще тогда, когда за дело берутся русские моряки. К утру шебека была уже у борта флагманской «Азии». Звали захваченное судно «Азард». Под таким именем судно вошло и в состав российского флота. С тех пор вошло в русский язык и слово «азарт», слово легкое отчаянное и веселое!

Спустя день, выяснив через лазутчиков, что в Бокко-ди-Катторо нет ни французских береговых батарей, ни гарнизона, Белли смело вошел всем отрядом в городскую гавань. Приход неизвестных судов всполошил бокезцев. Ударил набат. Весь город с оружием кинулся к набережной. Но вот порыв ветра развернул кормовые флаги, и единый дружный крик восторга потряс Катторо:

– Это пришли русские!

Австрийцы же, завидев русские флаги, всполошились. Приход судов под Андреевским флагом, разом перечеркивал все их хитромудрые расчеты. Белли предъявил австрийцам ультиматум с требованием о передаче бокезцам Герцеговины и других крепостей Катторской области.

– По какому-такому праву? – возмутились австрийцы.

Капитан 1 ранга терпеливо объяснил:

– Несмотря на отсутствие войны между нашими державами, мое требование юридически верно, ибо здешний край уже не является австрийским, потому как уступлен вами Наполеону! А потому сдайте ключи от крепостей капитанам местных коммуниатов. От себя могу лишь гарантировать вашему гарнизону неприкосновенность и возможность вернуться морем домой! На раздумье даю два часа!

По прошествии двух часов на «Азию» прибыли парламентарии.

– Мы не можем выполнить ваших требований, так как письмо адресовано не полномочному представителю австрийского двора маркизу Гизильери, а всего лишь местному коменданту! – заявили они.

– Хорошо! – невозмутимо пожал плечами Белли. – Я напишу еще раз! Но срок ультиматума теперь будет всего лишь час!

В городской ратуше, где размещался австрийский штаб, царила паника. Венский представитель Гизлиери был на грани припадка.

– Мчитесь как можно быстрее навстречу французам! – кричал он, брызгая слюной толпившимся подле чиновникам. – Пусть торопится сюда, а я пока потяну с русскими время!

По приказу Гизлиери наши были оповещены, что австрийская сторона принимает все условия ультиматума, однако просит еще время подумать.

– Что-то долго они думают! – сказал вслух Белли и не поверил.

Гизильери он велел передать, брови сурово насупив:

– Австрийская сторона, по-прежнему, не спустила с крепости своих флагов! На это вам остается еще четверть часа, а потом пеняйте на себя!

– Дайте по нам хотя бы один холостой выстрел! – взмолились австрийцы. – Тогда мы сможем оправдаться, что уступили вам крепость в бою!

– Этого не будет никогда! – отрезал Белли. – Мы с Австрией не воюем!

– Тогда примите от нас крепостные ключи! – попытались хотя бы так выкрутится австрийцы.

– Этого тоже не будет! – покачал головой капитан 1 ранга. – Ключи передадите местным старейшинам!

Ровно через пятнадцать минут он начал высадку на берег. Россиян встречали, как самых дорогих друзей. В их честь звонили колокола и отслуживались молебны, солдат и матросов до упаду закачивали на руках, а затем уже в усмерть поили молодым вином в бесчисленных портовых шинках.

– Так я скоро совсем без войска останусь! – даже забеспокоился Белли, глядя на нескончаемые сцены бурного братания.

– Это не страшно! – заверили его городские старшины. – Это так надо!

– Ну, ладно, – согласился с ними капитан 1 ранга. – Если надо, значит надо! Три дня гуляем, а потом за дело!

Однако внезапно с брандвахтенной шхуны доложили:

– Со стороны моря парус! Похоже военное судно!

Однако тревога оказалась ложной. Возмутителем спокойствия оказался «Венус», который за это время успел обернуться от Корфу до Новой Рагузы и вот теперь, наконец-то, догнал свой отряд.

– Как раз кстати! – обрадовался Белли.

Офицерам и матросам «Венуса» не разрешили даже сойти на берег. Белли был очень озабочен тем, что сенат Новой Рагузы пропустит через свои владения французские войска, снабдит их всем необходимым. Чтобы не допустить этого они вместе с митрополитом уже выслали отряд черногорцев к рагузинской границе. А для того, чтобы неприятель не переправился в Рагузу морем, Белли и решил отправить «Венус». За одно фрегат должен был доставить в Рагузу и графа Войновича, на которого была возложена непростая миссия побудить сенат отказаться от помощи французам. Одновременно на Корфу к Сенявину с донесением ушла и шхуна «Экспедицион».

Над крепостями поднимались трехцветные русские флаги. Первой подняла сине-бело-красный триколор крепость Катторо, за ней Кастельново и Испаньола, следом Будуя, Сан – Стефано, Тринита и Порто-Россо.

Черногорцы в восторге кричали:

– Кто есть витязь! Да здравствует Русь!

Современник писал об этом событии слова восторженные: «Итак, в первый раз водрузился орел Белого царя между славянскими народами, соединенными верою, языком, но разделенными неизмеримым пространством! Заря утешительной надежды воссияла перед ними и что предполагаемо было Петром Великим, то выполнено Александром! Нельзя изобразить восхищения сего вновь приобретенного народа, покорившегося не оружию, но влечению сердец своих, видевшего в подданстве России торжество своих желаний, торжество своей веры».

Тем временем старейшины и капитаны комунитатов решили просить русских братьев разрешить им принять присягу на верность России. Своих депутатов они отправили к местному российскому консулу Санковскому и митрополиту Черногории, являвшемуся одновременно и религиозным, и светским правителем этого маленького горного государства. Консул и митрополит дали на то свое согласие. Правда, митрополит Петр Негуш несколько удивился просьбе старшин приморских селений.

– Народ Черной Горы уже более девяноста лет считает себя подданными России, чего же нам присягать ей еще раз! – сказал он прибывшим депутатам.

Впрочем, Негош немедленно велел готовиться к войне с французами и выгнать из Цетина, стоявший там небольшой австрийский гарнизон.

– Это еще почему? – возмутились, было, австрийцы.

– На территории России вам делать нечего! – ответили им.

Вообще-то, черногорцы хотели всех австрийцев сразу и поубивать (чего откладывать хорошее дело на потом!), но Белли, прослышав об их намерении, упросил митрополита все же отпустить бывших российских союзников живыми и здоровыми. Черногорцы нехотя, но согласились. Дважды упрашивать австрийцев не пришлось. Они не просто ушли, они бежали, бросив даже ружья…

Затем черногорский митрополит прибыл на «Азию». Большой корабль Негошу понравился, особенно долго осматривал он пушки.

– Если бы такие вокруг нашей горы поставить, мы вообще могли бы и ружей в руки не брать! – сказал он Белли с нескрываемым уважением.

Затем митрополит и Белли убыли на берег. Там их уже встречали хлебом и солью. Десятитысячная толпа кричала: «Да здравствует Александр, царь наш белый!» «До веки поживает наш Александр!»

Митрополит вышел перед народом:

– Мы стоим на краю гибели! Бездна под ногами нашими! Отечество в опасности! И одна стезя остается нам к свободе вместе с Россией: меч и храбрость ваша покажут вам ее!

Седые воины плакали от избытка чувств.

Катарская область вместе с Черногорией, будучи всегда преданны России, отделены от захваченной французами Далмации пока еще независимой Рагузинской республикой и через Герцеговину они примыкают к Сербии. Занятие Катторо и Черной Горы давало Сенявину огромные выгоды. Имея отныне в Катторо безопасную гавань, держащую под контролем всю Адриатику, командующий российской Средиземноморской эскадрой одновременно получал двенадцатитысячный корпус опытнейших и преданнейших славянских воинов, а кроме этого переносил театр войны от Корфу к Далмации.

К третьему дню нескончаемое веселье несколько спало, и город понемногу начал возвращаться к нормальной жизни.

Немедленно в поддержку Белли был отправлен на транспортах Витебский мушкетерский полк с полевыми орудиями. А еще через сутки из Корфу с фрегатом прибыл и сам Сенявин, не утерпевший, чтобы собственными глазами не посмотреть на занятый Белли город.

Командир отряда в парадном мундире встречал вице-адмирала прямо на причальной стенке. Рядом с ним митрополит Черной горы Петр Негош, знатнейшие из горожан. Неподалеку переминался с ноги на ногу и австрийский губернатор еще не изгнанный, но уже никому не нужный. Отсалютовав, как и полагается по этикету, шпагой, Белли доложился о содеянном по всей форме. Сенявин сиял от радости. Обняв капитана 1 ранга, он затем долго троекратно расцеловывался с пришедшими его встречать бокезцами.

Битва за острова

Не имея солидных регулярных сил, чтобы противостоять французам на суше, Сенявин все же успел овладеть не менее важным, чем Рагуза портом, спутав при этом все карты, как австрийцам, так и французам. Теперь свое внимание Сенявин обратил на острова Корцула, Хвар и Брач, лежащие у берегов Далмации. Острова эти были столь малы, что и не на всех картах их рисовали, однако при этом были важны стратегически, ибо контролировали подходы к побережью.

– Куда мне поворачивать форштевни кораблей? – поинтересовался у командующего всегда деловой Белли.

– Тебе, Григорий Иванович, дело у меня всегда найдется! – усмехнулся Сенявин. – Двинешься сейчас же к лежащим против Далмации островам и овладеешь ими. На борт примешь для этого сотни три черногорцев. Я же, вернувшись на Корфу, отправлю тебе оттуда еще два-три егерских батальона.

– Справлюсь! – как всегда мотнул головой Белли. – Нам не привыкать!

Вскоре Белли с линейными кораблями «Азия» и «Ярослав», и шебекой «Азард», преодолевая свежий вестовый ветер, уже подходил к острову Курцало. На острове французская крепость и приличный гарнизон. Остров невелик, но положение его чрезвычайно важно. Курцало контролирует все побережье Далмации и владеющий им, владеет подходами ко всем портам. Стратегическое положение острова оценил в свое время еще римский император Дамициан, который держал на нем всегда сильный гарнизон.

Первыми открыли огонь французы, но ядра ложились с недолетом. Когда же наши подошли вплотную к берегу и «Ярослав» дал полновесный залп всем бортом. Крепость яростно отвечала. Тогда Белли поднял сигнал: «Сблизившись на пистолетный выстрел, класть якоря». Один за другим Ярослав, «Экспедицион» и «Азард» приближались к крепости, пока их днища не начинали скрести об дно, только тогда отдавались становые якоря и сразу же начинался обстрел. Прошло не более получаса как все пушки со стен были сбиты. Теперь неприятель мог отбиваться лишь редкими ружейными залпами. С французами вроде бы разобрались, разобраться с природой оказалось гораздо сложнее. Из-за сильного ветра и плохого грунта судам все никак не удавалось удержаться на якорях. Те тащились по грунту и суда все время сносило.

Утром следующего дня Белли послал в крепость парламентера с предложением о сдаче. Французы ответили отказом. Тогда на берег пошел десант. В кипенье прибоя одна шлюпка за другой свозили людей и припасы. Две роты морских солдат со знаменем и барабанами замаршировали прямо к крепостным воротам.

– Счас постучим хранцузам в калиточку, пущай отворяют! Мы гости званные! – смеялись они, забивая в стволы круглые свинцовые пули.

С другой стороны острова маневрировала «Елена» с девятью купеческими судами. У бортов судов плясали на волнах шлюпки. Белли обманывал врага, пытаясь показать ему, что готовится высадить еще один десант, которого, увы, у него не было. Ложную высадку прикрывал огнем только что подошедший с Корфу «Летун». Да и остальные корабли не оставляли своих пушек без дела.

В два часа пополудни французы выбросили белый флаг. Гарнизон строем вышел из крепостных ворот и молча сложил оружие на обочине дороги. Никаких условий для себя французы не выдвигали. Писари не успевали записывать в шнуровые «трофейновые тетради»: подполковник – 1, капитанов – 2, офицеров – 5, унтер-офицеров – 20, барабанщиков – 5, рядовых – 227, пушек – 12, трехмачтовая требака – 1, прочих судов – 8.

Едва смолкли выстрелы появились и напуганные жители острова. Узнав, что пришли русские они тотчас заявили, что хотели бы с радостью присягнуть на верность России. Они же рассказали, что несколько десятков французов находится и на небольшом островке Лиссе, что был неподалеку. Захватить остававшихся в неведении «робинзонов» был посланы «Азард» и «Экспедицион». Дорогой они умудрились захватить еще в плен шебеку с подкреплением для Курцало.

– Кажется, мне крупно не повезло! – расстроился капитан француз, когда у него отобрали шпагу. – Теперь мне никогда не выбиться в бригадные генералы!

– Напротив, повезло! – заверили его наши, шпагу забирая.

– От чего же?

– За полчаса бомбардировки мы перебили здесь девяносто человек! Так что ваше подкрепление мы перебили бы в четверть часа!

– Что ж, нет худа без добра! – согласился француз и сразу успокоился.

Комендантом Курцало был определен подпоручик Воейков с полуротой солдат. Подпоручику едва стукнуло восемнадцать, и настоящий бой был для него первым.

Белли нервничал, понимая, что этого явно недостаточно для удержания острова, но больше войску него просто не было.

– Боязно мне, что-то! – честно признался поручик Белли, когда тот наставлял его, как править крепостными делами.

– Где ж я тебе генералов на все дела наберу! – покачал головой капитан 1 ранга, приободряя юношу. – Когда-нибудь начинать-то надо! Справишься!

В последующие несколько дней отряд Белли устроил настоящий погром в местных водах и захватил полтора десятка судов с припасами.

Теперь перед Белли был остров Хвар. Шторм долгое время не давал подойти близко. К тому же, узнав о захвате Курцало, французы успели изготовить к обороне местную крепость Лезину. Ночью высадили десант, чтобы к рассвету поставить батарею. Французы движение шлюпок заметили. Началась перестрелка, когда противники обнаруживали друг друга лишь по пушечным и ружейным вспышкам. Мичман Иван Харламов и корсар Лазарь Жуанович были дерзки и удачливы. Французов они вскоре заставили замолчать. Батарею ставил артиллерии унтер-лейтенант Палеолог, потомок последних византийских императоров. Десант возглавил штабс-капитан Скоробогатов, ветеран итальянского и швейцарского походов. Когда-то Скоробогатов, одним из первых, прорвался на знаменитый Чертов мост, за что удостоился похвалы самого Суворова. Теперь он был снова впереди. Десантники ворвались за ограду католического монастыря, где на них обрушились французы. Силы оказались неравными. Пришлось отходить. Как назло с моря нашел туман, и корабли прекратили заградительный огонь. Французы, наоборот, приободрились и навалились уже всеми силами. Скоробогатов со старыми солдатами прикрывали отход шлюпок.

– Матвеич! Бросай все, еще успеешь! – кричал ему с последней шлюпки мичман Сашка Башуцкий.

– Поздно! Уже поздно! – отмахнулся тот. – Уходите скорее сами!

Штабс-капитан Скоробогатов пал на штыках у уреза воды. Уже умирая, он сумел вырвать из раны окровавленный штык и крикнул, ободряя своих ветеранов:

– Не жалей, робяты, мы свое пожили! Пусть теперича другие поживут!

Десант обернулся неудачей. Несмотря на то, что французы тоже понесли большие потери, принудить к сдаче местную крепость так и не удалось. Белли пришлось оставить мысль о захвате крепости. В течение еще нескольких дней наши все же обстреливали ее, а «Азард» с «Экспедиционом» успешно выдержали бой с семью французскими судами, пытавшимися было прорваться кострову. К этому времени на кораблях стала заканчиваться вода, и Белли пришлось отойти от Хвара.

Настроение у него было мрачным. Однако и захват Курцоло был уже большим успехом, ибо он наглухо перекрывал все французские морские сообщения. Для прикрытия острова осталась «Азия» и «Азард». Теперь надо было ждать мпомощи и отбивать остров снова.

Тем временем Сенявин, держа флаг на «Селафаиле», по пути из Триеста в Катторо повернул на захваченное Курцало. Командующий хотел сам взглянуть на приграничный остров и усилить на всякий случай его гарнизон. В струе «Селафаилу» держались «Святой Петр» и фрегат «Автроил».

– Ваше превосходительство! На горизонте Курцало! – доложился ему генеральс-адъютант.

– Добро! – Сенявин поднялся на шканцы.

Адъютант подал ему зрительную трубу. Вице-адмирал приложил ее к глазу и долго вглядывался вдаль.

– Что-то ничего не пойму! – опустил он трубу. – Над крепостью нет Андреевского флага! Может я что-то не разглядел.

За трубы взялись и другие офицеры, но и они ничего не увидели.

– Странно, очень странно! – хмурился командующий. – Курс на крепость! Скоро все выясним!

Когда же до крепости оставалось не более двух кабельтов, на кронверке внезапно развернулся на ветру трехцветный французский флаг и над головой просвистали пущенные ядра.

Подошли корабли Белли. Выслушав его доклад, Сенявин покачал головой:

– Флот у нас есть, а вот сухопутных сил кот наплакал! Давай, Григорий Григорьевич бери остров снова!

Пока Белли маневрировал около Курцало, вице-адмирал захватил все стоявшие под берегом неприятельские транспорты. Затем Белли начал бомбардировку и высадил новый десант. Однако поутру крепость оказалась пуста. Французы, поняв, что развязка близка, бросив все, ночью бежали на рыбачьих лодках на рагузский берег.

Сбив замок, из подвала вызволили Воейкова с солдатами.

Подпоручик плакал навзрыд:

– Первый бой и такой афронт! Что мне теперь делать? Как смыть позор?

Белли, похлопав по плечу, успокоил мальчишку:

– За битого двух не битых дают! Главные бои у вас, юноша, еще впереди, а потому готовьтесь к ним! Теперь вы опытный воин!

Губернатором острова Сенявин утвердил старого графа Гризогона, бывшем таковым еще при австрийцах.

– Когда и куда высылать подати? – деловито осведомился первым делом опытный граф.

– Никаких податей! – отмахнулся Сенявин. – Все доходы оставляйте в свою пользу!

– Неужели такое бывает? – поразился старик.

– Бывает! Бывает! – усмехнулся вице-адмирал. – У нас в России все бывает!

Вскоре Белли снова отличается при блокаде Новой Рагузы и Пароса, захватывает два крупных французских транспорта с припасами. Поэтому не случайно, что именно Белли, как одному из наиболее отличившихся офицеров эскадры было поручено принять под команду трофейный корабль «Селафаил» (бывший «Сед-аль-Бахр»), захваченный в Афонском сражении.

В 1807 году за свои восемнадцать морских кампаний Белли получает Георгиевский крест, а год спустя его отзывают в Россию. Император Александр I, резко поменяв политический курс, заключил союз с наполеоновской Францией. Моряки же, воевавшие несколько лет кряду с новыми союзниками, были ему нынче как бельмо в глазу, потому и убирали их подальше. Сначала избавились от Сенявина, а затем и от его боевых капитанов. Новый морской министр Чичагов одним росчерком пера вернул французам все ранее завоеванные русскими моряками трофеи: знамена, пушки, корабельные флаги, вымпела. С Белли же у французов были особые, старые счеты… Историк отечественного флота Ф. Ф. Веселаго пишет о расправе с героем Неаполя: «…Французам не нравилось, что один из командиров кораблей русской эскадры был англичанин Белли, причем и сам Сенявин не избегнул обвинения в близких и частых сношениях с англичанами»

Так начались для капитана годы забвения и бездействия. Первое время он жил в Петербурге, затем перебрался в Москву, а после и в Саратов.

Вынужденную отставку прервало лишь нашествие 1812 года.

Тогда-то и вспомнили об опальном Белли. Черноморскому флоту были необходимы опытные моряки. Не исключались боевые действия с французским флотом. И вновь под началом капитана его «Азия». Снова боевая учеба, походы и шторма. Когда же над истерзанной Европой улеглись военные вихри, Белли был переведен командиром 59-го флотского экипажа. В марте 1816 года он получает контр-адмиральский чин, а в следующем году принимает команду над 3-й бригадой линейных кораблей.

До самого последнего дня своей жизни старый моряк выводил в море корабли. Год 1821-й был для него последним…

…В 1913 году на Путиловской верфи был заложен эскадренный миноносец «Капитан 2 ранга Белли», а в 1918 году в командование этим кораблем вступил «военмор» впоследствии контр-адмирал и профессор Военно-Морской академии Владимир Александрович Белли – прямой потомок славного капитана!

В середине 20-х годов сверхреволюционное морское начальство переименовало «Капитана Белли» в «Карла Либкнехта», который уж точно принес славы нашему флоту больше, чем Белли!

Адмирал флота Н.Д. Сергеев одну из наших с ним встреч рассказал мне историю, согласно которой профессор В.А.Белли до самой своей смерти в 1981 году бережно хранил телеграмму, датированную 30 апреля 1945 года. Текст её был такой: «Вчера в 9.15 на Кильдинском плесе «Либкнехт» утопил немецкую лодку. Поздравляю! Ваш доблестный предок снова послужил Отечеству. Нарком ВМФ Кузнецов».

Удивительны судьбы корабельные! Удивительны судьбы людские…

Капитан 1 ранга Лукин

Для начала приведем несколько отзывов людей, хорошо знавших героя этого очерка. Соплаватель лейтенант В. Броневский: «…Лукин всегда был отличный морской офицер, храбрый, строгий, справедливый и всеми подчиненными любимый и уважаемый… Подвиги его… с прибавлением рассказываемые, прославляли его наиболее в Англии, там с великим старанием искали его знакомства, и в России кто не знал Лукина?.. Имя его известно было во всех европейских флотах, и редкий кто не слыхал о нём…»

Граф В. А. Соллогуб: «Лукин был силач легендарный, подвиги его богатырства невероятны».

Фаддей Булгарин: «Кто не слыхал о капитане Лукине и его геркулесовой силе?»

А. Я. Булгаков в письме к брату: «…Капитан Лукин престрашный силач… Он ломает талер надвое так, как наш брат пряник…»

Соратник Лукина П. П. Свиньин: «Капитан 1 ранга Лукин – знаменитый российский Геркулес… Имя его известно и прославляемо во всех англицких приморских городах…»

Декабрист Михаил Бестужев: «Помню, с каким жадным любопытством и мы, юная мелкота, пили занимательные рассказы о Лукине…»

Современники утверждают, что, когда известие о геройской смерти легендарного капитана достигло столицы, император Александр I плакал…

И много лет спустя лейб-кучер императора, а в прошлом слуга Лукина Илья Байков любил вспоминать, сидя с сотоварищами в придорожном кабаке:

– Много повидал я бар да ампираторов на своем веку, всяких понагляделся, но Митрий Ляксандрыч один был!

– Какой же? – спрашивали кучера, ближе подвигаясь.

– Э! – махал рукой старик. – Таких нонче уже и нету боле. Одно слово – орел! Ведь и прозвище его было не иначе как Геркулес – бог греческий!

Последний бой героя

Шел год 1807-й. Июнь уже перевалил за середину, и российская эскадра под флагом вице-адмирала Сенявина наглухо закрыла Дарданелльский пролив, блокировав неприятельский Стамбул. Флот султана попытался было отогнать русских моряков от своих берегов, но, завидев Андреевский флаг, побежал…

Российская эскадра, несмотря на малые силы, бросилась в погоню, и вскоре неподалеку от Афонской горы враг был настигнут. Напрасно турецкий командующий Сеид-али тешил себя мыслью, что московиты не посмеют задирать вдвое превосходящего противника. Сенявин – посмел!

По команде с русского флагмана: «Спуститься на неприятеля!» – корабли один за другим шли прямо под тучи турецких ядер. Впереди остальных спешил в сражение 74-пушечный «Рафаил». Командир «Рафаила» каперанг Лукин уже поздравил команду с новой баталией и теперь зорко следил в зрительную трубу за происходящим. Уже на подходе к своей кильватерной колонне турки буквально засыпали передовой линейный корабль ядрами. С треском рвались паруса, рушился рангоут, падали убитые и стонали раненые матросы.

– Перебита брам-рея! Разбит вельбот! Убито семеро! – докладывали капитану помощники. Но Лукин внешне оставался совершенно безучастным.

Над шканцами одно за другим пронеслось несколько ядер.

– Дмитрий Александрович! Прикажете открывать огонь? – подошел к командиру старший офицер.

– Рано! – лаконично ответил тот. – Сходимся на пистолетный! Как заряжены пушки?

– В два ядра! – приложил пальцы к треуголке капитан-лейтенант Быченский.

– Хорошо! – кивнул Лукин. – Пройдите еще раз по декам и ободрите людей!

«Рафаил» стремительно пожирал расстояние до ближайшего неприятельского корабля. Вот он уже почти рядом. Вот стали видны не только прорехи в парусах, но и испуганные лица турок.

– Теперь пора! – скомандовал капитан. – Залп!

Секунда – и над «Седель-Бахри» (так назывался флагманский турецкий корабль) вздымается туча огня и щепы. Снова залп! И падает, путаясь в снастях, сбитый флаг капудан-паши…

Еще несколько раз рафаиловские комендоры разряжают свои пушки в упор и «Седель-Бахри» – гордость и опора турецкого флота – трусливо петляя, вываливается из боевой линии, стремясь спрятаться за бортами соседних судов.

Увлекшись охотой на капудан-пашу, Лукин вырвался значительно вперед всей остальной эскадры и оказался один на один с целым неприятельским флотом. Но пугаться времени не было! Бой разгорался, ядра свистели вовсю.

Несмотря на серьезные повреждения в парусах, «Рафаил» дерзко прорезал турецкую боевую линию прямо под кормой спрятавшегося было «Седель-Бахри». Русские пушки в несколько минут буквально вычистили продольными залпами палубу вражеского флагмана. Одновременно Лукин учинил погром и на соседнем «Месудие», который вскорости, бросив строй, также бежал, гася языки пожаров.

– Ну и пекло! – утер пот со лба командир «Рафаила» и малость огляделся. – Эко нас угораздило забраться в самую середку турецкую!

На ближайшем вражеском корабле воинственно размахивали ятаганами, желая абордажной схватки.

– Что ж! – оценил ситуацию Лукин. – Нам сей трофей знатный не помешает! Кличьте абордажных!

Хрипло запела сигнальная труба, ударил дробью корабельный барабан. Взволнованные важностью момента, лейтенанты Максим Ефимьев да Иван Панафидин, торопясь, строили матросов. В лейтенантских руках хищной синевой сверкали обнаженные шпаги.

– Ребята, не робей! Счас пойдем турку абордировать! – кричали они в запале.

Но до абордажа дело так и не дошло. Лукин смел ретирадными коронадами воинственных ятаганщиков, и неприятельский капитан счел за лучшее отвернуть в сторону. Одновременно «Рафаил» разнес вдребезги. попавшийся ему на пути турецкий фрегат и разогнал целую свору бригов, крутившихся неподалеку в ожидании легкой поживы…

Все это может показаться невероятным, но это подлинный факт. Пока вице-адмирал Сенявин с эскадрой наседал на турок по всему фронту, командир «Рафаила» Лукин громил их с тыла.

Утром, на исходе десятого часа, Дмитрий Александрович подозвал к себе лейтенанта Панафидина.

– Только что турками сбит кормовой флаг! Потрудитесь поднять новый!

Лукин стоял на трапе, ведущем на шканцы, облокотясь на фальшборт.

Быстро исполнив приказание (неприятель не должен видеть российский корабль без флага), Панафидин бросился доложить командиру. Прыгая через две ступени, лейтенант уже взбегал на шканцы, и тут турецкое ядро, пущенное с ближайшего вражеского корабля, поразило командира в грудь. Легендарный храбрец и силач без стона повалился на палубу, забрызгав близстоящих своей кровью. Панафидин поднял перешибленный надвое командирский кортик… (Этот кортик он сохранит до конца своих дней как самую дорогую реликвию.) Тело Дмитрия Александровича было тут же завернуто в холстину и перенесено в его каюту. В командование корабля вступил старший офицер Быченский.

Тем временем вице-адмирал Сенявин продолжал крушить турок с фронта. Прошло совсем немного времени, и неприятель дрогнул, а затем, не выдержав яростного напора, побежал в такой панике, что по пути сжигал свои поврежденные корабли.

Поражение турок в сражении при Афонской горе было полным. Султан недосчитался в тот черный для себя день шести лучших кораблей. Дарданелльская «бутылка» отныне была наглухо запечатана русскими моряками.

Но радость крупной победы была омрачена смертью командира «Рафаила». Русский флот лишился в тот день своего любимца. По обычаю похоронили Дмитрия Александровича в море. Вот как описывает погребение лейтенант Павел Панафидин:

«Наконец настала горестная минута расстаться нам с почтенным нашим капитаном. Со всеми почестями, должными начальнику корабля, опустили его в воду, под голову человек его положил большую пуховую подушку, тягости в ногах было мало, и тело его стало вертикально, так что место его головы, впрочем, закрытой, осталось на поверхности воды. Вся команда в голос закричала, что «батюшка Дмитрий Александрович и мертвый не хочет нас оставить». Простой сей случай так нас поразил, что мы все плакали, пока намокшая подушка перестала его держать на поверхности воды. Он от нас скрылся навсегда. Мир тебе, почтенный, храбрый начальник. Я знал твое доброе, благородное сердце и во все время службы моей не был обижен несправедливостью! Тебе много приписывали неправды, твой откровенный характер был для тебя вреден, и твоя богатырская сила ужасала тех, которые тебя не знали…»

Завершилась русско-турецкая война, и эскадра Сенявина вернулась в родные воды. Шли годы… Некоторые из воспитанников Лукина уже носили адмиральские эполеты, другие, давно вышедши на пенсию, занимались делами житейскими, но разговоры вокруг имени его не утихали, наоборот – с каждым годом появлялись новые, порой невероятные подробности, о которых друзья погибшего никогда и не слышали. Может, это и вынудило в 1857 году выступить на страницах «Морского сборника» Павла Ивановича Панафидина. Бывший бравый лейтенант «Рафаила» бесхитростно поведал правду о своем командире. Так появились знаменитые «Письма морского офицера», ставшие классикой отечественной маринистики.

Юность в штормах

Родом Лукин был из тульских дворян. Осиротел рано, и опекал мальца дядюшка. Мальчишка рос смышленым: читал запоем книги, сочинял стихи, а в минуты озорства гнул подковы да валил наземь жеребцов. Когда стукнуло Дмитрию четырнадцать годов, дядюшка решил, что пришла пора определять его в люди, и сдал в Морской корпус.

– Дело морское – многотрудное, – делился своими соображениями опекун на родственном совете. – А потому до буйства и шалостей там недосуг! На службе морской из Митюхи скорее человека сделают, нежели в драгунах али гусарах каких!

Годы корпусные пролетели быстро и беззаботно. Учеба Дмитрию давалась легко, да и жили кадеты весело. Выпуск же Лукина совпал с большой войной: королевская Швеция дерзнула еще раз попытать военного счастья в споре с Россией. Конечно же, мичман Лукин просился на боевые корабли, но его отправили в далекий заснеженный Архангельск, где на Соломбальской верфи спускали на воду линейный корабль «Александр Невский». Затем – переход с отрядом контр-адмирала Повалишина в Копенгаген, где «Невский» вошел в состав стоявшей там русской эскадры. Зиму корабли простояли, вмерзшие в лед; офицеры тем временем отдыхали от дел ратных на берегу. Гуляли от души. Дмитрий Лукин, как всегда, во всем стремился быть впереди прочих, а потому веселился с чисто русским размахом, прокутив к весне в копенгагенских ресторациях половину своего имения.

– Черт с ними, с деньгами! – говорил он друзьям. – Зато будет, что вспомнить в старости печальной!

Летом следующего года Лукин на том же «Александре Невском» участвует в крейсерствах по Балтийскому морю. Расторопность и распорядительность его не остаются без внимания начальства, и Лукина производят в чин лейтенантский. Именно в это время рождаются первые легенды о его необычайной силе. Что правда, то правда: Лукин шутя перетаскивал на себе орудийные стволы, жонглировал тяжеленными ядрами да на спор вгонял пальцем гвозди в дубовую корабельную обшивку. Надо ли говорить, сколь обожала его команда. А вскоре о лейтенанте с «Невского» заговорил и весь Балтийский флот.

Следующий, 1790 год стал годом боевого крещения Лукина. В двух кровопролитных сражениях со шведским флотом при Красной Горке в Выборге проявил он себя храбрым и грамотным моряком. Известие о заключении мира встретил уже в капитан-лейтенантском чине. А едва корабли втянулись в кронштадтские гавани, прикатил к Лукину дядюшка из губернии Тульской. Был дядюшка взволнован до крайности необычайной. Еще один хороший загул – и все имение фамильное с молотка пойдет. Настроен по этой причине дядюшка был весьма решительно, но как человек, житейским опытом умудренный, начал издалека:

– Ничего нету лучше, Митя, чем жизнь семейная! – повел он разговор, едва только расцеловался с племянником и сел за стол. – Ну, представь себе, дружок. Ты в кресле посиживаешь, романы французские читая, а женушка-голубушка вокруг тебя хлопочет!

Однако племянник к этой теме оставался совершенно равнодушен. Позевывая в кулак, Митя с тоской поглядывал на своего воспитателя. Дядюшка вскорости уехал ни с чем, а племянник продолжил разорять родовое имение. Так, наверное, через год-другой и остался бы капитан-лейтенант Лукин гол как сокол, если бы… Любовь Дмитрия Лукина была подобна урагану. Очаровательную Настеньку Фандер-Флит он встретил на балу в Кронштадтском морском собрании. Встретил – и тут же сделал предложение. Испуганная таким оборотом девушка робко пожала плечами:

– Поговорите с папенькой, ведь так скоро жениться – это неприлично!

– Моряку долго ждать не полагается по причине краткости его жизни! – мрачно ответил Лукин девушке и отправился к ее папеньке.

Директор кронштадтских доков Ефрем Иванович Фандер-Флит был человек обстоятельный.

– Сколько душ имеете и в каких губерниях? – поинтересовался он.

– Восемьдесят пять в Тульской да Орловской! – отвечал жених бойко.

– А насколько серьезные чувства питаете к дочери моей?

– Любовь к ней превыше всех иных страстей моих!

В большом волнении сжал капитан-лейтенант спинку стула, подле него стоявшего, и… щепки с глухим треском посыпались к ботфортам жениха.

– Что ж, в чувства ваши я верю! – молвил будущий тесть, печально оглядев останки стула. – Можете объявлять помолвку!

Спустя месяц была помолвка, а еще через полгода Настя Фандер-Флит стала госпожой Лукиной. Из церкви молодую жену вез домой гневный папаша. Молодой муж в это время уже спешил на свой корабль: Лукин уходил в крейсирование по Немецкому морю.

– Были у тебя женихи приличные из полка Измайловского да коллегии иностранной, так нет, подавай ей моряка! Вот теперь и сиди одна как перст, на волны глядючи! – ругался директор кронштадтских доков.

Дочь не отвечала, рыдая в фату.

Мимо набережной, салютуя крепости, проплывала громада линейного корабля «Память Евстафия», на котором ее молодой муж отправлялся в далекие края…

Служба Черноморская

А через год с Лукиным приключился конфуз. Повздорив с вороватым портовым чиновником, он не нашел в споре иных аргументов, как выбросить несогласного из окошка. Чиновник написал жалобу, и капитан-лейтенанта отправили в далекий Херсон. На Черном море Лукину дали шхуну. Адмирал Федор Ушаков, прочитав бумагу сопроводительную, оглядел ссыльного.

– Стенька Разин вам, молодой человек, не родственником каким приходится?

– Нет, но спуску я недам никому! – вскинул голову Лукин.

– Служите с Богом! – махнул рукой адмирал. – У нас главное, чтоб дело знал!

Служба черноморская не чета балтийской. Здесь парадизов нет, зато плаваний и штормов хватает. Капитан-лейтенант Дмитрий Лукин ходил на своей шхуне между Николаевом и Константинополем, возил дипломатическую почту и пассажиров. Только отгрузится – и сразу в новый рейс.

– Был я офицером боевым, а стал ямщиком морским! – шутили порой Лукин.

Вместе с мужем приехала на юг и Анастасия Ефремовна. При супругах – слуга Илья (тот самый, будущий лейб-кучер императора). Жили небогато. Бывало привезет Илья бочку воды с речки и зовет барина:

– Выходь, Митрий Ляксандрыч, бочку сымать!

Выйдет Лукин, поплюет на руки и вдвоем с Ильей бочку сорокаведерную с телеги снимет.

Анастасия Лукина в кронштадтском обществе в числе первых красавиц числилась, а в Николаеве вовсе ей равных не было. Однако ловеласы местные обходили ее стороной: мужа опасались. Но один все же нашелся – из шустрых итальянцев, каких немало крутилось тогда подле главного начальника Черноморского флота адмирала Мордвинова. Итальянец познакомился с Анастасией Лукиной на одном из балов, а затем стал хвастать среди дружков ее благосклонностью. Врал, конечно, но по Николаеву слух пошел. Едва Дмитрий с моря, к нему жена в слезах: так мол, и так.

– Ладно! – сказал капитан. – За такое действо следует наказать примерно!

На первом же балу у командира порта он без труда нашел своего обидчика. Ничего не подозревавший итальянец вовсю любезничал с дамами. Проходя мимо, Лукин как бы нечаянно наступил итальянцу на ногу, да так, что тот закричал голосом истошным.

– Ежели я вас обидел, давайте драться! – объявил ему Лукин и тут же уехал домой.

Вечером Дмитрий Александрович молча пил пунш. Жена плакала:

– Зачем тебе драться, пожалей меня!

Итальянец меж тем, от боли в себя придя, понял, что дуэль с таким человеком, как Лукин, может кончиться для него печально. Кинулся тогда он к своей сестре, что была на короткой ноге с адмиралом Мордвиновым. Сестрица тут же посадила брата под замок, а сама бегом к своему сердечному другу. Наговорила всякого: дескать, пьяный Лукин поносил Мордвинова словами мерзкими, а врага его, Ушакова, наоборот, нахваливал; когда же брат ее, лейтенант, храбро вступился за честь адмирала, то Лукин его по ноге ударил, а назавтра грозился и вовсе убить.

Надо ли говорить, в какой ярости был Мордвинов. Тотчас к Лукину отправился полицейский наряд, и капитан-лейтенант был посажен под крепкий арест. Однако в тот же день хромой итальянец срочно выехал в другой город. Следствие доказало полную невиновность Лукина. Теперь уже николаевское общество подшучивало над самим Мордвиновым.

Говорят, что когда севастопольскому адмиралу Ушакову рассказали об истории с Лукиным, он долго смеялся:

– Сей разинец мне сразу по душе пришелся! Голову кладу, что воин он отменный! Буду его у Мордвинова в Севастополь на эскадру просить!

Но Мордвинов Лукина не отдал: дело здесь было во взаимной неприязни двух адмиралов. Вместо Севастополя спровадил Мордвинов Лукина на Балтику.

– Езжай, голубчик, откуда приехал, – сказал, ордер свой вручая. – От тебя здесь одни хлопоты.

Русский кулак против английского бокса

Вернувшись в Кронштадт, взял Дмитрий Александрович отпуск и с женой и дочерью отправился в свое тульское имение. Была зима, и дороги заметало поземкой. На козлах восседал неизменный Илья. За Петербургом дорога была еще сносная, а ближе к Москве сугроб на сугробе. А тут еще и метель. Решили Лукины остановиться на ночевку в ближайшей деревеньке. Нашли избу, договорились с хозяевами. Бабка самовар, жаром пышущий, на стол поставила. И пока супруги чай пили, Илья отправился порасспросить местных мужиков, как далее ехать. Вошел в хату соседнюю, видит, за столом сидят трое, все с кнутами, лица хмурые, недобрые.

– Чего надо? – говорят. – Ступай прочь, скоросами придем – не возрадуетесь!

Илья шапку скомкал и поспешил восвояси. Рассказал все Лукину. Тот дочь спать укладывал.

– Поди к их дверям, Иваныч, да послушай, о чем они там беседу ведут.

Вскоре Илья возвратился и позвал Лукина в сени для разговора.

– Вот что, Дмитрий Ляксандрыч, худо наше дело! Слышал я, что хотят сии душегубы всех нас перебить, а пожитки пограбить! Бежать надобно!

С пожитков наших корысть небольшая! – почесал затылок Лукин. – Бежать же нам зазорно, да и ребенок спит! Придется самим сходить в гости!

– Куда это вы с Ильей на ночь глядя? – спросила жена тревожно.

– Да к старосте, дорогу узнать! – отвечал Дмитрий Александрович, шубу запахивая. – Мы скоро!

Дверь в хату он распахнул ногой.

– Что вы за люди? – спросил грозно. – И что замышляете?

Сидевшие оторопели. Немного погодя один поднялся, подступил вплотную к Лукину. В руке его был нож.

– И ходить никуды не надобно! Сам заявился! – оскалился он и приставил нож к горлу Лукина. – Ну-ка, барин, скидай шубейку! Она тебе боле ни к чему!

Лукин только хмыкнул:

– Ну и ухарь! Держи, родимый! – И навернул негодяя кулаком промеж глаз. Второй раз бить не пришлось: тот уже не поднялся. Зато повскакивали дружки. Лукин, однако, остался невозмутим:

– Илья, принимай!

– Готов, Митрий Ляксандрыч! – отозвался верный слуга, сам косая сажень в плечах.

Лукин тем временем ловко схватил за загривок ближайшего, встряхнул так, что тот лишь захрипел, и кинул кучеру. Ну а Илья для надежности о стенку головой стукнул и в сторонку положил. Глядь, а к нему уже второй летит…

Кучер всех троих повязал вожжами, погрузил на санки да отвез в ближайший околоток.

Когда Лукин вернулся, жена еще не спала.

– Ну что, узнал дорогу? – поинтересовалась она, зевая.

– Да, милая, – отвечал Дмитрий Александрович раздеваясь. – Завтра поутру выезжаем!

Весной Лукины вернулись в Кронштадт. Глава семьи уходил в море. Предстояло многомесячное крейсерство в Северной Атлантике в составе эскадры вице-адмирала Ханыкова. Для пополнения припасов и отдыха команд были определены английские порты Чатем и Ширнесс.

Поход в эскадре вице-адмирала Ханыкова – особая глава в жизни Лукина. Именно тогда слава о его силе и бесстрашии разнеслась по всей Европе. А началось все с пустяка.

В один из заходов эскадры в Чатем, будучи на берегу, набрел Лукин с друзьями на француза-иллюзиониста. Огромный быкоподобный француз потчевал англичан фокусами. Трюк был прост. Француз подставлял щеку для удара всякому желающему. Если трюкачу удавалось после удара устоять не шелохнувшись, он получал приличную сумму денег; если же нет – три часа должен был гавкать в ближайшем кабаке из-под лавки. А так как француз был огромен и крепок, то кошельки азартных англичан быстро худели. Увидя столь редкостное зрелище, друзья принялись уговаривать Лукина принять участие в этой забаве. Тот долго отнекивался, но все-таки решился. С первого же удара незадачливый фокусник полетел с ног и долго не мог прийти в себя. Англичане с криками восторга подхватили Лукина на руки и отнесли в трактир, где он щедро угостил всех своих поклонников.

В следующий раз эскадра отстаивалась в Ширнессе. И здесь Лукину представился случай отличиться: ему предложили помериться силой в «боксы» с лучшим местным бойцом.

– Одного мало! – резюмировал русский моряк, оглядев противника. – Выводи четырех лучших!

Бой продолжался несколько минут. Один за другим английские мастера «боксов» были перекинуты через канаты.

От призовых денег Лукин наотрез отказался:

– Отдайте их своим «боксам». Пусть горе запивают!

На другой день отряженный с двумя десятками нижних чинов в местное адмиралтейство для получения такелажа, Лукин стал свидетелем драки между английскими матросами и береговыми канонирами Ширнесса. Дмитрий Александрович долго наблюдал за дракой и понял, что канониры дерутся нечестно. Он решил вступиться за моряков. Своим матросам вмешиваться не велел, строго-настрого наказав:

– Чтобы скандалу не было, стойте и смотрите! А я разомнусь маленько!

Вначале Лукин разогнал толпу канониров, а затем, разозлившись за что-то на английских матросов, объявил войну обеим партиям и в кулачном бою со своими двадцатью удальцами разогнал всех. В городе заперли лавки, жители попрятались в домах, а Лукин, празднуя победу, с песнями возвратился на корабль.

Надо ли говорить, какой популярностью пользовался он после этого среди матросов эскадры. Служить под его началом считалось великой честью. А если прибавить к этому, что Лукин был необыкновенный добряк и хлебосол, готовый раздать все свои деньги нуждающимся, то можно представить, как велик был его авторитет среди русских моряков.

В воображении читателя наш герой может предстать неким громилой. Это ошибочное мнение! Вот описание внешности Дмитрия Александровича, оставленное одним из его друзей: «Лукин посредственного росту, широк в плечах, и грудь его твердостью похожа на каменную… все тело необыкновенно плотно и упруго».

Во время следующего захода в Ширнесс излишняя популярность могла дорого обойтись Лукину, но он вновь с честью вышел из почти безнадежного положения. Дмитрий Александрович, посланный для закупки провизии на шестивесельной шлюпке, уже возвращался назад из города и подходил к берегу, когда увидел толпу подвыпивших бродяг.

– Люкин! Люкин! – кричали они. – Сейчас мы пощупаем этого хваявного русского! Попотчуем его «боксами»!

Дмитрий Александрович был уже шагов за триста от берега, когда целая толпа разогретого алкоголем сброда бросилась на него в надежде повергнуть наземь русского богатыря. Но Лукин не растерялся. Видя, что со всей толпой ему не справиться (англичан было более сотни), Дмитрий Александрович схватил за галстуки двух зачинщиков и, крепко держа их, стал отступать к шлюпке, где его ждали верные матросы. Едва толпа начинала наседать, он так сжимал в своих руках пленников, что оба поднимали душераздирающий вой, от которого их приятели разбегались в сторону. Так бы, наверное, и пробился Лукин к шлюпке, если б не коварная подножка, которую подставили ему в неразберихе. И хотя Дмитрий Александрович не упал, оба пленника вырвались на свободу, и тотчас на Лукина посыпались удары. Но русский офицер не думал сдаваться, кулаками прокладывая себе путь к причалу. Матросы, увидев драку, кинулись к нему на помощь. Бой был короткий, и враг обратился в постыдное бегство.

«Подвиг сей приумножил к нему почтение английских моряков», – писал об этом случае один из современников. И, тем не менее, на следующий день к вице-адмиралу Ханыкову поступило несколько десятков жалоб на Лукина за нанесенные увечья. Командующий вызвал офицера.

– Кто зачинщик? – грозно спросил вице-адмирал.

– Я, ваше превосходительство, никогда бы не додумался бросаться в драку с сотней пьяных головорезов! – скромно ответил капитан-лейтенант.

– В следующий раз будь с англичанами повежливей, все ж союзники! – улыбнулся Ханыков. – А то, не ровен час, всех переколотишь!

Но более драться Лукину в английских портах не пришлось. Теперь при его появлении все почтительно вставали и приветствовали. Лишь иногда, уступая надоедливым поклонникам, он шутки ради поднимал под одобрительные крики толпы за шиворот желающих. По четверо за один раз. Уже перед самым отплытием в Кронштадт заспорил с Лукиным в трактире один английский капитан, чей народ смелее и решительней.

– Вы, русские, никогда не пойдете на то, на что без всяких раздумий покусится англичанин! – задирал Лукина капитан.

Лукин покраснел от обиды:

– Это на что, к примеру?

– А вот сможешь ли ты отрезать мне нос? – смеялся англичанин капитан-лейтенанту в лицо.

– Изволь! – ответствовал Лукин и, взяв нож, не моргнув глазом отхватил у задиры кончик носа.

– Как видишь, мы народ решительный! – сказал он, кладя свой трофей на тарелку. – Но для сего нас обидеть крепко надо! Ты меня обидел, а потому и получил свое!

История эта нашла продолжение значительно позднее, когда англичанин, старый и отчаянный мореход, приехал навестить друга в Кронштадт и оба, вспоминая свое знакомство, весело хохотали над давней проказой…

Капитан, ставший легендой

В это время Россия вступила в войну с Францией. Из Севастополя ушла к греческим берегам эскадра адмирала Ушакова, в Италию двинулись полки фельдмаршала Суворова, к голландским берегам отправились корабли флота Балтийского. И среди них катер «Диспач», в командование которым вскоре после возвращения из Англии вступил Лукин.

Наиболее крупной операцией балтийцев в этой войне стала высадка десанта на голландское побережье. Шлюпки подходили к берегу при большом накате, и вел их парусник Лукина. Крупные корабли из-за мелей близко подойти не могли. Высадка, несмотря на активное противодействие французов, прошла успешно, и Лукин за проявленную храбрость и расторопность был награжден орденом Святой Анны 3-й степени.

Вскоре отличившегося капитан-лейтенанта определили старшим офицером на линейный корабль «Ретвизан», которым командовал сын известного российского адмирала С. К. Грейга Алексей. Назначение на такую должность – большое доверие, ибо на ней офицер готовится к вступлению в капитаны линейного корабля. И сразу же испытание. Преследуя французского адмирала Гельдера, «Ретвизан», шедший в кильватерном строю вслед за британским линкором «Глаттон», сел на мель. Британцу удалось увернуться от атаки. Потом выскочили на отмель еще два английских корабля. Наступила ночь, разыгрывался шторм, грозивший выбросить «Ретвизан» на берег. И тогда Лукин нашел остроумное решение. По его предложению Грейг велел поднять стакселя. Огромным давлением ветра в паруса корабль буквально сорвало с мели, и он без особого труда вышел в открытое море. Воспользовавшись советом Лукина, спасли свои корабли и англичане. Командующий английской эскадрой адмирал Митчел дал обед в честь русского капитан-лейтенанта.

А затем были многочисленные бои с французскими летучими эскадрами и бомбардировки прибрежных крепостей. И, как всегда, Лукин действовал смело и находчиво. Отличился он и при пленении голландского корабля «Вашингтон» у стен крепости Гельдер.

Капитан «Ретвизана» каперанг Грейг с некоторой обидой признавался в узком кругу:

– Ежели меня и убьют, никто на корабле сего происшествия не заметит, ибо все – от кают-юнги до вахтенных лейтенантов – находятся под очарованием моего старшего офицера. Но я не обижаюсь за это на Лукина – это славный моряк, и сам я общаюсь с ним с превеликим удовольствием.

Была в жизни Лукина и поистине знаменательная встреча. В крей-сировании у острова Текселя совместно с эскадрой адмирала Нельсона за быструю работу с парусами заслужил он похвальный отзыв великого английского адмирала. В 1801 году Дмитрий Александрович производится в капитаны 2 ранга и получает под командование новейший линейный корабль «Рафаил». А в следующем году за восемнадцать морских кампаний награждается Георгием 4-го класса. Тогда же была вручена ему и еще одна награда – орден Святого Владимира 4-й степени за спасение «Ретвизана» при голландских берегах.

Из воспоминаний современника: «У капитана Лукина была прекрасная нюфаундленская собака. Всякий раз, как пробьет известный звонок, после которого разбирают матросы свои койки, она является с ними вместе к шкафуту, безошибочно выбирает свою койку и относит ее на место. А на другой день поутру приносит ее обратно в положенное для всех время».

Тем временем молва о славных делах Лукина достигла и родных берегов. Высший свет изумился: вот ведь какой богатырь да герой у нас имеется, а мы про то и не ведаем! Супругов Лукиных стали приглашать на вечера, рауты во всевозможные салоны. Дмитрий Александрович походил-походил туда, да и перестал. Скучно! С большим удовольствием он занимался детьми: совсем уже большой стала дочь Екатерина, подрастали сыновья-погодки Константин и Николай.

Сыновей наставлял, преподавая урок чести:

– Первым не задирайся! Слабого не тронь, лежачего не бей! Подножка да тычки в спину – последнее дело! Но уж коли обиду вам нанесли крепкую, тогда за честь свою стойте до конца! Помните, что вы Лукины!

Прослышав о подвигах Лукина, пригласила его к себе в гости в Павловск императрица Мария Федоровна. Вот как описал это событие один из современников: «…Ее величество императрица Мария Федоровна… за обедом просила, чтоб Лукин показал свою силу. «Ваше Величество, с радостью исполнил бы ваше милостивое желание, но ничего не найду, что вам показать». В это самое время, как он оглядывался, поставил ему придворный лакей серебряную тарелку. Он потребовал другую. Государыня обратила свое внимание. Он взял в руки обе тарелки, свернул в дудочку самым легким образом, встал и поднес сверченные обе тарелки, – и так искусно, что нельзя было сказать, что тут две тяжелые серебряные тарелки».

Но подобные визиты были редкостью. Единственно, куда любил, хаживать Лукины, так это во французский театр. Там-то с Лукиным произошла история, навсегда вошедшая в копилку русских анекдотов.

В тот вечер в театр пожаловали два дружка – известный острослов и шутник гофмейстер Кологривов, церемониймейстер Соллогуб, а с ними целая куча приятелей. Соллогуб заявился франтом в синем плаще, подбитом красным бархатом. Во время спектакля друзья вертелись на своих местах и поглядывали, как реагируют окружающие на столь необычный наряд. Кологривов с презрением окинул взглядом одного случайного, как ему показалось, зрителя, который и в представлении-то ничего не понимал.

– Сейчас я сделаю из него посмешище всего Петербурга! – объявил Кологривов.

Спустившись в партер, Кологривов обратился к незнакомцу:

– Понимаете ли вы по-французски?

Тот смерил его взглядом и ответил отрывисто:

– Нет!

– Так не угодно ли, чтоб я объяснил вам, что происходит на сцене?

– Сделайте одолжение.

Кологривов понес столь отчаянную галиматью, что, сидевшие рядом просто помирали со смеху. В ложах прислушивались и фыркали. Когда же красноречие острослова иссякло, молчавший дотоле незнакомец вдруг поинтересовался на чистейшем французском:

– А теперь потрудитесь объяснить мне, зачем вы несли такой вздор?

Кологривов опешил, ошарашенно развел руками:

– Я не думал… Я не знал…

– Вы не знали, что я одной рукой могу взять вас за шкирку и закинуть в ложу к тем дамам, с которыми вы так приятно только что перемигивались?

– Извините! – лепетал вмиг растерявший самоуверенность Кологривов.

– Знаете ли вы, кто я?

– Нет, не имею чести!

– Я – Лукин!

Кологривов побледнел смертельно. Толпа любопытных потихоньку ушла от греха подальше, оставив его один на один с легендарным силачом.

– Дорогая, я вернусь к концу антракта! – обернулся Лукин к жене. И велел поникшему острослову – Идите за мной!

В буфете Лукин заказал два огромных стакана пуншу, наполнил их до краев, один подал Кологривову:

– Пейте!

– Но я не пью! – взмолился тот.

– Пейте!

Захлебываясь, Кологривов судорожно опорожнил стакан. Лукин залпом выпил свой и тут же заказал еще по стакану. Напрасно Кологривов отнекивался – он был обречен. Затем выпили еще и еще. После восьмого стакана острослов свалился замертво, и его через весь театр поволокли к выходу. Дмитрий Александрович же, как ни в чем не бывало, возвратился к жене и досмотрел спектакль.

Вокруг Европы

В сентябре 1805 года Кронштадт покинула эскадра вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина. Корабли держали курс в Средиземное море, где разворачивались боевые действия против наполеоновской Франции, которую поддерживал Стамбул. Тогда же началась подготовка резервного отряда. В командование 74-пушечным кораблем «Рафаил» вступил капитан 1 ранга Лукин. С тех пор дома он почти не бывал: началось вооружение корабля.

В заботах пролетел май, а за ним июнь. В последних числах июля корабли вытянулись на рейд. Командовал отрядом капитан-командор Иван Александрович Игнатьев, активный участник русско-шведской войны 1788–1790 годов. С 1804 года он управлял провиантским департаментом, с 1805 года командовал кораблем «Сильный». Игнатьев героически погиб в Дарданелльском сражении 10 мая 1807 года.

Уже перед самым отходом отряда гребных катеров на рейд прибыл император Александр I. Осмотр он начал с «Рафаила». Александр спустился в трюм, отведал матросской каши, оглядел абордажные орудия.

– А можешь ли ты, Дмитрий Александрович, пушку поднять? – ни с того ни с сего обратился он к Лукину.

– Это можно, ваше величество! – улыбнулся тот. – Дело привычное!

Подойдя к шестифунтовому фальконету, Лукин легко приподнял его руками и, оттащив шагов за десять, бережно поставил на палубу.

– Да, силой тебя Господь не обделил, – резюмировал император, взяв капитана под локоть. – С желанием ли идешь ты в этот поход?

Какой же моряк, ваше величество, откажется от столь многотрудного, но и славного плавания. Это же не в луже Финской карасями барахтаться!

– А в каком положении семейство свое оставляешь? – продолжал расспросы император.

– Известно в каком, – усмехнулся Лукин. – В ожидательном. На то она и семья моряка, чтобы с моря его поджидать. В остальном же надеюсь, что они смогут иметь покровителя в лице вашего величества!

– Не изволь сомневаться, Дмитрий Александрович, все, что должно, я исполню с тщанием. За семейство свое будь спокоен!

Александр I сдержал слово, данное Д. А. Лукину. После гибели мужа А. Е. Лукиной была назначена «приличествующая ей» пенсия, а сыновья были определены в Пажеский корпус.

На «Рафаиле» меж тем уже сыграли парусную тревогу. Император, поглядывая на карманные часы, лорнировал бегавших по палубе матросов. Наконец к нему подошел Лукин:

– Паруса поставлены, ваше величество! Рифы взяты, а марсели подняты!

Александр еще раз взглянул на часы: с момента подачи команды прошло не более трех минут.

– Превосходно! Молодцам марсовым по целковому, всей команде по лишней чарке, офицерам мое благодарение, а тебе, Дмитрий Александрович, спасибо и счастливого пути! – сказал Александр, покидая палубу «Рафаила».

Вечером того же дня, обменявшись салютацией с кронштадтскими фортами, отряд командора Игнатьева взял курс в открытое море. Прошли Ревель, миновали Копенгаген, впереди была Атлантика.

Зашли в Портсмут. Здесь Лукина встречали как старого знакомого.

Рядом с «Рафаилом» стоял британский линкор «Центавр», только что вернувшийся из Вест-Индии. Лукин тотчас пригласил офицеров с английского корабля на обед к себе. За обедом англичане рассказывали, что выдержали на пути к метрополии отчаянный шторм и бой с четырьмя французскими фрегатами. Сам обед прошел весело. Хлебосольный Лукин выставил на стол все, что имел в своих припасах. Один из соплавателей Лукина так описывал это застолье: «Обед был в английском вкусе: грог перед обедом, а за столом – портвейн, херес ходили кругом стола. Только и было слышно: «Капитан такой-то, ваше здоровье!» – и мы все вышли из-за стола, как говорится, с красными носами…»

Но вот отдых закончен, и корабли снова взяли курс на далекое Средиземноморье. Стремясь сплотить офицеров (чтобы плавание не казалось им утомительным) Лукин придумывал разные забавы. «Кают-компания приняла вид если не роскошной гостиной, то щеголеватой военной комнаты: стол сервируется хорошим стеклом, превосходною посудою и вдобавок – чистое, немешаное вино; на стенах бронзовые гвозди, ковры на рундуке, словом, Англия преобразила кают-компанию. Забавная выдумка не класть шляп на стол, а вешать на гвозди, также неосторожность с трубкою и многие другие вещи, за неисполнение которых положен штраф, – и на штрафные-то деньги, с прибавкою с каждого, приняла наша каюта тот вид, что заметили офицеры, приезжающие с других кораблей. Любезный наш капитан участвовал в сей шутке и нарочно нарушал постановленные правила, чтобы только заплатить более штрафу. Между офицерами было сохранено вежливое и дружеское обращение. После сего можно ли было желать приятнее и веселее службы?» – вспоминал уже известный нам Павел Иванович Панафидин.

И вот, наконец, Средиземное море. Шли вдоль испанских берегов, затем повернули к Сардинии. У островка Стромболи пришлось задержаться: не было лоцманов для прохода Мессинским проливом. И вновь здесь проявляется нетерпеливый и открытый нрав капитана «Рафаила». Прознав, что один из его корабельных лейтенантов, будучи стажером на английском флоте, уже ходил этим проливом, Лукин оповещает Игнатьева, что у него есть человек, способный провести отряд. Игнатьев немедленно дает согласие – время-то дорого. Но сам лейтенант, узнав о таком решении, отказывается от столь опасного предложения.

– Что же это вы, голубчик, делали, в морях бывая? – ядовито поинтересовался Лукин у лейтенанта, с огорчением узнав об отказе. – Тем настоящий моряк и отличается от пассажира, что не просто по морю катается, а морскому делу учится!

Наконец лоцмана прибыли, и корабли продолжили свой путь. Пополнив запасы в Мессине, отряд Игнатьева к Новому году прибыл в распоряжение вице-адмирала Сенявина. Рождество встречали в Боко-ди-Катаро. На Крещение при море была устроена Иордань погрузили крест в воду, корабли открыли частую пальбу… Затем – обед на берегу за огромными столами: офицеры в доме, матросы наулице. После обеда пляски. Развеселившийся Лукин, напрочь забыв о своем высоком положении, пошел вприсядку с лихим бром-марсельным матросом – кто кого перепляшет! Матрос был парень хват, но капитана своего переплясать так и не смог, умаялся.

Покоритель Лемноса

А вскоре Россия объявила войну Турции, и эскадра взяла курс на Архипелаг. У Дарданелл настигли английскую эскадру вице-адмирала Дукворта, которая только что попытала счастья, надеясь прорваться к Стамбулу. Многочисленные знакомые Лукина говорили, что прорыв сквозь череду мощнейших турецких крепостей невозможен. Немного погодя англичане ушли совсем, и русские моряки остались одни.

Через несколько дней началась бомбардировка неприятельской крепости на острове Тенедос. «Рафаил» первым открыл огонь и заставил замолчать турецкие пушки.

Десятого мая Сенявин атаковал турецкий флот у входа в Дарданеллы. Атака русских моряков была стремительна. Потери турок не поддавались счету. «Рафаил» совместно с «Ретвизаном», вырвавшись вперед, погнался за убегающим турецким флотом. Вскоре у «Ретвизана» разорвало пушку, и он вышел из боя. Лукин же, несмотря на все повреждения, догнал неприятеля и, следуя с ним борт в борт, расстреливал его в упор, пока встречным течением «Рафаил» не отнесло в сторону от разбитого в конец противника. Турок спасла лишь ночь. Уже на выходе из пролива Сенявин обнаружил, что гребные турецкие суда тащат к Дарданеллам четыре поврежденных корабля. Началась атака, и, как всегда, впереди прочих – «Рафаил» Лукина. Обрубив буксиры, турки бежали в панике, выбросив свои линейные корабли на мель, где они и были сожжены.

– Все капитаны сражались во вчерашнем сражении доблестно, но капитан Лукин был выше прочих. Вот вам пример для подражания! – заявил Сенявин при разборе Дарданелльской баталии.

Сенявин решает отобрать у турок крепость на острове Лемнос. Определяя кандидатуру командира десанта, он долго не думал:

– Как известно, Лемнос был родиной Ахиллеса. Это земля богатырей. У нас тоже есть свой богатырь, ему мы и поручим взять Лемносскую цитадель!

Лукин лишь склонил голову в знак согласия на столь ответственное поручение.

Произведя стремительную высадку на остров, Лукин решительно атаковал растерявшихся турок и погнал их в крепость. С моря его надежно прикрывал огнем корабль «Елена». Захватив богатые трофеи, Лукин приступил к осаде крепости и подготовке штурма.

– Думаю, денька через три-четыре сможем начать! – делился он со своим помощником мичманом Хрущевым.

Но штурмовать крепость не пришлось. Обстановка резко изменилась, и Сенявин прислал фрегат для снятия десанта. Лукин покидал Лемнос с видимым сожалением:

– Единожды судьба даровала мне случай взять приступом крепостицу сухопутную, и тот не удался. Не судьба!

И снова эскадра на всех парусах мчалась к Дарданеллам, где робко высунулся из своей норы неприятельский флот.

С зарею 19 июня восточнее Лемноса были, наконец, обнаружены турецкие корабли. Предоставим слово Павлу Панафидину: «… Общая радость была на всем флоте. Никогда не забуду, как Д. А. Лукин поздравлял меня, когда я вышел на шканцы, что турецкий флот открылся. Думал ли он, что через несколько часов он не будет уже существовать для его детей, почтенной супруги и для всех, кто его знал и любил…»

Лейтенант Скаловский

Весной 1814 года русские войска, пройдя с кровопролитными боями всю Европу, подошли к стенам Парижа. Исход кампании, а вместе с ней и всей эпохи наполеоновский войн, был предрешен, хотя сам французский император этого еще не понимал. Во главе главной армии Наполеон действовал далеко в тылу союзнических войск. Оборону Парижа он поручил маршалу Мармону. В войсках французских царило уныние, парижане пребывали в панике. Стотысячная русско-прусская армия широким кольцом охватывала город.

Император Александр Первый, шпоря коня, подскакал о осматривавшему местность генералу Михаилу Орлову, назначенному командовать штурмом французской столицы.

– Лишенный лучших своих защитников и вождя, город не в силах нам долго противостоять! – сказал Александр генералу – А посему во избежание напрасной крови вы, Михаил Федорович, прекращайте бой всякий раз, когда появится надежда на мирный исход!

– Слушаюсь, ваше величество! – приложил руку к треуголке бравый генерал. – А сейчас мы начинаем!

Ударили первые залпы орудий. Над колоннами русской пехоты взлетели ввысь полковые знамена. Сражение за Париж началось…

30 марта в пять часов пополудни, не выдержав натиска русских войск. Маршал Мармон сдался на капитуляцию. Наполеон узнал о сдаче Парижа, находясь с войсками в Фонтенебло. Новость поразила его. Некоторое время император подавленно молчал.

– Несчастный Мармон не представляет, что его ждет! – промолвил, наконец, Наполеон бывшему рядом генералу Коленкуру. – Имя его навеки опозорено в истории, ведь он уже второй раз пытается уничтожить меня!

– Когда же был первый раз, сир! – удивился Коленкур. – Неужели Огюст участвовал в каким-то заговоре?

Наполеон тяжело поднял глаза на своего генерал-адъютанта.

– Это было восемь лет назад в Спалатро! – чуть помедлив, покачал он головой. – Уже тогда мне был дан знак свыше, что этот негодяй погубит меня руками русских! Мармон никогда не имел ни мужества, ни чести! Увы, я тогда не придал случившемуся должного значения! Я слишком долго верил изменнику!

На сей раз Коленкур промолчал. Больше расспрашивать императора он не решился.

…Уже был сдан Париж, а император Франции подписал манифест о своем отречении. Русские пушки стояли на вершинах Мормартра, а на Елисейских полях стояли бивуаком донские казаки. В те дни маршал Мармон внезапно поинтересовался у коменданта главной квартиры русской армии генерал-майора Ставракова:

– Не могли бы вы, женераль, узнать о судьбе некоего Скаловского, который служил в вашем флоте в кампанию 1806 года на Средиземном море!

Скрыв недоумение, Ставраков утвердительно кивнул:

– Я постараюсь!

Спустя пару недель он сообщил маршалу, что капитан-лейтенант Скаловский жив и здоров. Он, по-прежнему, служит на Черноморском флоте, где командует каким-то судном.

Выслушав Ставракова и, молча кивнув, Мармон ушел. А комендант главной квартиры еще долго недоумевал, зачем французскому маршалу понадобилось интересоваться судьбой заурядного морского офицера. Однако еще более поразился Семен Христофорович Ставраков, когда его известили, что судьбой Скаловского интересуется и свергнутый французский император.

– Видимо, и вправду много дел понаделал этот морячок в свое время, коли его, сам Наполеон, позабыть не может! – поделился своими мыслями генерал-майор в разговоре с друзьями. – Не каждому даже из генералов наших выпадает честь числиться в личных врагах французского императора!

Лейтенант Черноморского флота

…Служба на парусном флоте никогда легкой не была легкой, а потому считалась в России уделом дворян худородных, тех, о ком говорили презрительно: «У них и дворни-то есть, что собака с курицей!» такие худородные и шли в Санкт-Петербургский Морской корпус, чтобы стать офицерами флота российского. Но были и такие, кого за худородностью и туда-то не брали. Вот к таким то «не доказавшим свое благородное происхождение» и относился однодворец Семен Скаловский. Сам он был из губернии Орловской, а на юг двинул в поисках лучшей жизни. Время было уж больно смелое – екатерининское! Россия осваивала берега Черного моря. Получил Семен в степях херсонских надел земли, отстроился. А тут и время подоспело сыновей в люди выводить. Старший Михаил, как водится, при отце остался. Ему всему нажитому быть наследником. Младшие же, Иван да Петр, на службу ратную идти возжелали. Да только куда отцу их отдать? Так бы, наверное, и не сбылась мечта мальчишеская, если бы не указ потемкинский об основании в Херсоне еще одного Морского корпуса для флота Черноморского. Дворян в ту пору в Новороссии было, кот наплакал, а потому, в корпус велено было брать всех. Так в 1790 году Иван с Петром морскими кадетами и стали.

В разгаре была очередная русско-турецкая война, и эскадра контр-адмирала Ушакова наносила оттоманскому флоту поражение за поражением. Флот нуждался в офицерах, а потому учили кадет наскоро. Давали лишь самое необходимое.

– Остальному служба научит! – говорили учителя (из увечных офицеров), когда, не в меру любознательные кадеты, приставали с расспросами. – А коли, убьют в первой же баталии, то оно вам и вовсе ни к чему!

В мае следующего 1791 года братья Скаловские, уже в чинах гардемаринских, вступили на зыбкие корабельные палубы.

Первые шаги в морской службе проделали Иван с Петром под началом ветеранов Калиакрии и Гаджибея, Очакова и Керчи. Суровые вояки жалости к мальчишкам не имели. Если что не так, могли и в глаз кулаком заехать.

– У нас это вам не на флоте Балтическом где всю войну из залива и носа не высовывают! – поучали мальчишек сорокалетние лейтенанты, за кают-команейским самоваром сидючи. – У нас за мысами Ахтиарскими Понт Эвксинский плещет, а по нему прямая дорога до самого Царьграда. Атам и вся Европа, как на ладошке лежит!

Год 1798-й ознаменовался для России новой войной. На этот раз ее противником выступила французская директория. До Петербурга доходили смутные слухи о подготовке Наполеоном крупной морской экспедиции в Тулоне. Судачили о возможном вторжении французов через проливы и в Черное море.

Масла в огонь подлил и захват генералом Бонапартом Мальты. Теперь уже оскорбленным посчитал себя российский император Павел, носивший титул великого мальтийского магистра. Тогда-то было им и решено отправить в Средиземное море Черноморскую эскадру во главе с вице-адмиралом Ушаковым. На линейном корабле «Мария Магдалина» ушел в поход мичман Иван Скаловский. На линейном корабле «Михаил» – мичман Скаловский Петр.

В боях и штормах Средиземноморской экспедиции мужали братья. Служили достойно: перед врагом труса не праздновали, перед начальством поясницы не гнули. Оба заслужили похвалу Ушакова при взятии крепости острова Видо. Отличились примерной храбростью и при блокаде Анконы. Однако фортуна более благоволила к Петру. В Севастополь он вернулся уже в чине лейтенантском и с орденом Анненским. Что касается Ивана, то он остался при старом.

По возвращении Петра, как кавалера, определили служить на новейший линейный корабль «Варахаил». Ивана же на шхуну безвестную, что возила грузы да пассажиров из Херсона в Очаков и обратно. Лишь спустя три года получил Иван вахтенную должность на боевом корабле. Вскоре показал себя с лучшей стороны во время шторма. После этого начальство, может быть, в первый раз на него внимание и обратило, после чего, был определен лейтенант Скаловский капитанствовать на бриг «Александр».

11 декабря 1806 года флагманский «Селафаил» под вице-адмиральским флагом покинул Катторскую бухту. За ним в кильватер потянулись остальные линкоры и фрегаты. Сенявин появился у острова Курцало внезапно для французов. «Вице-адмирал Сенявин предлагал французскому коменданту, дабы он, видя наши превосходные силы, в отвращение горя городу и невинным жителям, сдал крепость; но он отказался с изъявлением упрямства в рассуждении сдачи…»

И тогда эскадра обрушила по тамошней крепостице шквал огня. Гарнизонные пытались, было, поначалу как-то отвечать, но были подавлены и раздавлены в какую-то четверть часа.

Спустили десант. Боевые колонны вели опытнейшие из опытнейших: полковники Буасель, Бобоедов и герой боев за Рагузу Велизарьев, уже в чине подполковничьем! Во главе десанта сам Сенявин. С ним, как всегда в трудное время, и митрополит Петр Негош, с ним и архимандрит Савва Маркович и эскадренный обер-иеромонах Стефан Вукотич. Все трое с пистолетами за кушаками и ятаганами в руках. Впереди прочих застрельщиками егеря и неутомимые черногорцы. «Каждая из колонн следовала особым путем, переходя с одной возвышенности на другую, дабы атаковать неприятеля, находившегося в редуте, состоящем от крепости в полтора ружейных выстрела.»

Французы пытались контратаковать, но колонна полковника Бобоедова приняла их сильным огнем, а затем ударила в штыки. Ну а кто выдержит русский штык? Французы, естественно, побежали…

Трудный бой выдался и за передовой редут, но и здесь французы долго не задержались. При взятии редута особо отличились морские солдаты полковника Буаселя. Нам известно даже имя солдата первым вошедшего на редут. То был фельдфебель Харитонов. Честь ему за то и слава!

«Среди дня приблизились наши колонны к возвышенности редута и обложили оный с трех сторон. Вице-адмирал Сенявин остановился с резервом на ближнем холму от редута; французы, отойдя от оного шагов на 300 вперед, залегли за каменьями и в таком положении с готовностью ожидали наши войска. Черногорцы подползли к ним как можно ближе и первые отурыли огонь. Полковник Бобоедов в миг подкрепил их своей колонною, с другой стороны из колонны подполковника велизарева подбежали с ротами 13-го егерского полка капитаны Рыбкин и Избаш и порутчик Воейков и с великим жаром начали действовать по неприятелю. Полковник Бобоедов, ободряя всячески солдат к преодолению неприятеля, полчил тяжелую рану в бок, а вместе с ним ранены роты его штабс-капитан и порутчик, и как от того рота была несколько поразстроена, то французы, искавшие себе убежища в редуте, устремились было опять на наши войска, но сие стремление удержал брат митрополита, который вместе с несколькими черногорцами и приморцами и посланными от вице-адмирала Сенявина к нему на помошь егерями отменно и храбро и скоро ударил неприятеля в левый фланг и заключил его в редуте. Но все еще нельзя было подойти к оному по причине беспрерывного огня из ружей и картечи из пушек, до тех пор, пока втащили на высоту свои два горняе орудия, кои, по немногих удачных выстрелах подбили у обеих нериятельских пушек станки; тогда рота 2-го морского полка полковника Боаселя с яростию бросилась на редут, потом и прочие и, вломясь усиленно в воротаб довершила тем дело, продолжавшееся один час с четвертью.»

А вскоре, рискуя сесть на камни, вплотную к берегу подошел линейный корабль «Ярослав» и обрушил на неприятеля шквал картечи. Французы пытались какое-то время ответствовать, но потом их бататеи замолчали.

Ближе к вечеру Сенявин снова предложил французам капитуляцию. Комендант крепости полковник Орфанго был на этот раз уже куда более сговорчив.

– Я понимаю, что положение мое теперь безнадежное, однако перед сдачей крепости прошу вашего адмирала провести хотя бы еще одну атаку, чтобы мне было чем потом оправдаться перед своим начальством! – попросил он прибывшего капитана-парламентера.

– Хорошо! – заверил тот полковника. – Будет вам и атака и ядра на голову!

На рассвете следующего дня «Ярослав» с канонерскими лодками подошел к крепости и открыл столь сильный огонь, что над крепостью немедленно был поднят белый флаг. А еще спустя пару часов комендант полковник Орфанго, встав на колено, отдал Сенявину свою шпагу.

– Берите ваше оружие обратно! – махнул ему рукой вице-адмирал. – Вы храбрый солдат!

Француз непонимающе забегал глазами. Контуженный выстрелами, он был совершенно глух. В плен было взято более четырехсот человек, дюжина пушек.

– Каковы наши потери? – поинтересовался вице-адмирал у своего флаг-офицера.

– Двадцать четыре убитых и семь десятков раненных! – доложился тот. – Из них черногорцев…

– Не надо! – остановил офицера Сенявин. – Мы все славяне и сражаемся за единое дело!

Для Сенявина приятным сюрпризом стал обнаруженный на Курцало большой арсенал боеприпасов и склады военного имущества.

– Спасибо Мармону, – смеялись офицеры, – Заботлив о нас, что отец родной!

– Эти хранцузы, дюже добрые робяты! – шутили матросы, припасы по судам расстаскивая. – Сколь добра нам понадарили. У нас то уж ничего не пропадет даром!

А затем последовала очередь острова Брацо. На линейном корабле «Москва» туда была доставлена сотня черногорцев. Сыны гор были поражены морской стихией, впервые попав на палубу корабля. Начале они несколько робели и даже боялись подходить к борту, но потом освоились. Об этом плавании его участники будут потом рассказывать своим детям и внукам, а в горахо нем будут петь героические песни. Храбрых горцев подкрепили четырьмя сотнями егерей капитана Романовича и приморцами мичмана Фаддея Тизенгаузена. На Броцо все закончилось гораздо раньше, чем предполагалось. Зная, что Курцало уже пал и понимая, что долго теперь не выстоять, гарнизон, после небольшой перестрелки, сложил оружие.

«Вице-адмирал Сенявин, узнав, что Французову прикрытия батарей не более 100 человек, ссадили своих регулярных и нерегулярных, всего 400 человек; войска наши первым приступом, без малейшего с своей стороны урона, принудили французов, по коротком сопротивлении, сдаться…»

На обоих островах были учреждены гарнизоны, пополнены запасы ядер и пороха.

Мармон был вне себя от известия о потери Курцало и Брацо. Дело в том, что генерал недавно получил известия из Парижа, что в самом скором времени следует ожидать обострения русско-турецких отношений, а значит вполне возможного ухода Сенявина к берегам Греции и Дарданеллам. Теперь же диверсия адмирала говорила о том, что ни о каком уходе он и не помышлял. Всю злость за утерю Курцало Мармон выместил на контуженном Орфанго. Сорвав с него эполеты, Мармон объявил бывшего полковника военным преступником и отправил на четыре года в тюрьму.

В Париж же он, однако, отписал, что на курцальскую скалу был жестокий приступ десанта и русские смогли захватить остров лишь ценой огромных потерь.

Верный своему человеколюбию, сразу же после взятия обеих островов, Сенявин распорядился отправить всех раненных и убитых французов в раположение их войск. Для этой миссии был определен корвет «Днепр» лейтенанта Бальзама. Прибыв на рейд рагузского порта Спалатро, Бальзам сгрузил погибших и передал раненных. Считая свою миссию выполненной, он попросил французов позволить ему налиться водой. Ему не отказали, но и не пообещали. Самого же лейтенанта вызвал к себе Мармон.

– Ваш флот совершает нападение на мои гарнизоны, а потому вы будете моим пленником! – без обиняков заявил генерал Бальзаму.

– Впрочем, я готов буду вас отпустить, если Сенявин вернет мне обратно захваченные на Брацо пушки! Пишите об этом письмо своему адмиралу.

– Кто же возвращает во время войн, захваченные в бою трофеи?

– поразился логике Мармона Бальзам. – Я такого письма писать не буду!

– Тогда шлите письмо старшему после вас офицеру, чтобы он немедленно ввел ваш бриг в гавань!

– Это еще зачем?

– Будете разоружаться!

– Хорошо! – примирительно ответил бальзам и тут же написал письмо своему старшему офицеру мичману Кованько, чтобы он задержан французами и приказывая как можно скорее уходить в море.

Тем временем «Днепр» уже окружили со всех сторон лодки с вооруженными солдатами. Взошедший на палубу капитан Спалатрийского порта требовал от мичмана немедленно войти в гавань и начать разоружение. Кованько это сделать отказывался наотрез, ссылаясь то на противный ветер, то вообще на безветрие. На бриге зарядили пушки и приготовились к бою.

– Если не отпустят нашего командира, будем сами нападать на французские гребные суда! – объявил Кованько матросам. – пальбу услышат с наших судов и непременно придут к нам на помощь! Готовы ли вы помочь мне в том?

– И не сумлевайтесь, господин мичман! – отвечали матросы дружно. – так влепим ядрами, что мало этим поганым мармонтам и не покажется!

Одновременно Кованько отправил французскому командующему ультиматум: «Если вы, господин генерал, неуважением к переговорному флагу нарушаете народные права, и если начальник мой не будет освобожден, то я задержу суда ваши и могу сжечь стоящие в порте. Только полчаса буду ожидать вашего ответа».

Получив письмо с «Днепра», Мармон не на шутку разъярился, поняв, что бальзам написал в своем послании совсем обратное, что он велел. В ответ Бальзам лишь развел руками:

– Господин генерал! При всем моем к вам уважении вы не можете давать приказаний русскому офицеру, ибо я подчинен не вам, а своему государю!

Поняв, что переборщил, Мармон пригласил Бальзама к себе на обед. Сидя за столом он расспрашивал лейтенанта о числе и силе сенявинского флота, удивляясь, что Сенявин держится в море в столь ненастное время осенних бурь. Насчет бурь Бальзам говорил много, что же касается состава своего флота больше помалкивал. Расстались внешне почти дружески. Мармон отпустил Бальзама к себе на корвет, пригласив завтра посетить его к завтраку.

– Постараюсь! – ответил лейтенант неопределенно.

Едва Бальзам добрался до «Днепра», как сразу же распорядился к снятию с якоря.

– Завтра я приглашен в гости! – сообщил он мичману Кованько. – Однако боюсь, что этот завтрак грозит мне новым пленением, а потому не станем еще раз испытывать судьбу!

Едва стемнело, корвет поднял паруса и поспешил в открытое море. Спустя несколько часов он уже встретился с линейными силами у Курцало. Сенявин выслушав доклад Бальзама, только хмыкнул:

– Ну и шутник этот Мармон, каких еще поискать надо!

На душе Сенявина было тяжело. Только что он получил известие о том, в каких нечеловеческих условиях содержат французы взятых в плен русских солдат. Мало того, что их всех раздели, морили голодом, но и насильно принуждали вступать во французскую армию. Чтобы показать рагузинцам, что дела на фронте идут хорошо, захваченных пленников, а их насчитывалось шестьдесят человек, ежедневно водили через город, выдавая за вновь захваченных. И все это тогда, когда у нас французские пленники получали нормальное солдатское довольствие и имели возможность даже заработать! Но и это еще не все! Мармон в очередной раз показал полное отсутствие порядочности. Дело в том, что после окончания активных боев, Сенявин предложил Мармону разменять пленных, а так как у нас в плену имелось куда больше французов, чем у французов наших, то Сенявин согласился отпустить всех излишних под расписку, с тем, что такое же число будет отпущено домой из находящихся наших пленных во Франции. Это предложение было принято, но никогда не исполнено. Хуже того, Мармон отказался вернуть даже часть пленных, находившихся у него самого, заявив, что это не русские, а поляки. События с Бальзамом и пленными заставили Сенявина взяться за перо.

Он писал: «Господин генерал Мармонт… Как вы, генерал, обходитесь с русскими пленными! Последний поступок ваш с начальником корвета, который послан был от меня в Спалатро под переговорным флагом, может служить доказательством, что следствия просвещения и образованности бывают иногда совершенно противны тем, каких по настоящему ожидать от них должно, скажу только вам, г. генерал, что из тридцати солдат, названных вами поляками, четверо явились ко мне и были природные русские. Пусть Бонапарте наполняет свои легионы, я ничего другого от вас не требую, как возвращения моих солдат и если вы сего не исполните, то я найду себя принужденным прервать с вами все отношения, существующие между просвещенными воюющими нациями. Дмитрий Сенявин. Вице-адмирал Красного флага, Главнокомандующий морскими и сухопутными силами в Средиземном море».

На столе адмиральского салона грудами лежали морские карты и планы приморских крепостей. Дырявя их растворенным циркулем, Сенявин высчитывал, как лучше расположить сухопутные и морские силы, чтобы не оставить французам ни одной лазейки.

Командир «Александра»

С каждым днем вице-адмирал все туже и туже затягивал удавку блокады на шее своих противников. Теперь после взятия Курцало на очереди был последний из островов, прикрывавший Рагузу – Лезино.

Размерами еще меньше своего соседа, Браццо, Лезино вовсе напоминало кем-то забытый камень. На Лезино гарнизон был весьма не велик. Но когда же российская эскадра подошла к островку с него не раздалось ни единого выстрела. Лезино оказался совершенно пустынен. Лишь истошно лаяла пара брошенных дворняг. Прознав о судьбе своих соседей, солдаты не стали ждать неминуемой развязки, а сев в лодки, поспешили на материк.

– Что ж, – довольно потер руки Сенявин, – Запечатали мы с моря дружка нашего Мармония! Пусть теперь распечатывает, коль сумеет!

К себе на «Селафаил» вице-адмирал велел звать командира брига «Александр» Ивана Скаловского.

– Тебе лейтенант, задача особая, – сказал Сенявин, подозвав Скаловского к брошенной на столе карте. – Станешь в дозоре у Браццо и будешь сторожить французов. Отряду Гетцена надо хоть немного подлатать свои посудины. Он постарается обернуться в несколько дней. Возможно, французы ничего и не заметят. Постарайся удержаться до их возвращения!

– Уж не подведу, ваше превосходительство! – даже обиделся за такое напоминание лейтенант. – У меня и мышь не проскочит!

– В чем нуждаешься?

– В офицерах, ибо у меня некомплект!

– Много не обещаю, а кого-нибудь пришлю!

Сенявин перекрестил Скаловского. – С богом!

Лейтенант вышел. Сенявин уселся за заваленный документами стол. Стремительное взятие Курцало и Браццо еще более упрочило положение Сенявина в Адриатике. Оба острова стали отныне своеобразным мостом между Бокко-ди-Каттаро и Корфу. В тоже время было ясно как день, что уйди русская эскадра сегодня из здешних вод, завтра же здесь снова будут французы. Вывод из этого напрашивался только один: при любом раскладе в здешних водах необходимо было держать мощный корабельный отряд, способный держать Мармона в должном почтении.

Гриша Мельников только что закончил дела со сдачей своих четырех трофейных требакул, когда его вызвал флаг-капитан эскадры.

– Ты с «Уриила»? – спросил без предисловий.

– Точно так!

– Пока корабль твой в дозоре, сходишь в дозор с черноморцами на «Александре», прветришься!

– Да я и так на берегу еще не засиделся! – ответил Мельников, которому не очень-то хотелось идти в море на чужом судне, да еще с мало знакомыми офицерами-черноморцами.

– Это распоряжение главнокомандующего! – сдвинул брови флаг-капитан. – Вернешься с моря и тогда уже к себе на «Уриил»!

Встретившиеся на улице знакомые армейские капитан с поручиком, Мельникову от души посочувствовали:

– Нет брать ничего более худого, чем драться в составе чужого полка! Среди своих и смерть в радость! По себе знаем!

Наняв лодку, Мельников прибыл на борт маленького черноморского брига, стоявшего на выходе из бухты.

– Прибыл по распоряжению главнокомандующего на время предстоящего дозора! – доложился он коренастому лейтенанту с крючковатым носом и синими от бритвы щеками.

– Меня зовут Иван Семенович Скаловский. Я командир сего славного брига, на котором, думаю понравиться служить и вам! Порядки у нас куда проще линкоровских, а потому прошу в общении не чиниться! Стоять же будете вахту не вахтенным офицером, а вахтенным начальником. Справитесь?

– Справлюсь! – со значением кивнул Мельников. – Я уже и самолично призовыми судами покомандовать успел!

– Вот и чудненько! – кивнул Скаловский. – Чувствую, что сплаваемся!

Знал бы тогда Гриша Мельников, что с прибытием его на бриг «Александр», судьба предоставила ему возможность, о которой безнадежно мечтали многие поколения гардемаринов и мичманов, возможность вскоре участвовать в сражении, которое войдет во все анналы русской истории!

Командующий французским корпусом выслушал доклад об отходе отряда кораблей капитана 1 ранга Гетцена. Информация была поставлена у Мармона не плохо. Около российских кораблей все время крутилась купеческая шебека с периодетым офицером-разведчиком. А потому, едва Гетцен развернул форштевни своих кораблей на зюйд, это стало сразу же известно. Перед Мармоном раскатали штабную карту.

– Где отряд русских кораблей сейчас? – спросил дивизионный генерал вернувшегося с моря наблюдателя.

Тот молча чиркнул ногтем по карте на значительном удалении от острова Браццо.

– Где позиция оставленного дозорного брига?

– Вот здесь? – показал офицер. – Между Браццо и островом Сольта!

– Сколько у него пушек?

– Восемнадцать, сир!

– Калибр??

– Малый, сир!

– Что ж, – подытожил разговор Мармон. – У нас есть все возможности преподнести маленький подарок императору! как именуется этот бедолага?

– «Александр»!

– Забавно! – усмехнулся, Мармон. – Особенно если учесть, что у нас имеется тартана «Наполеон». Если наш «Наполеон» спустит флаг с их «Александра» – это будет неплохим каламбуром и повеселит Париж! Готовте наши суда к выходу в море. Пора и нам показать зубы!

… Тем временем, пуча штормовые паруса, «Александр» боролся со штормовым ветром, удерживая предписанное ему место. Устало трещал изношенный корпус, сквозь прогнившую обшивку сочилась вода. Когда отряд Гетцена скрылся из виду, лейтенант Скаловский собрал на шканцах команду.

– Вот что, ребята! – сказал он просто. – Мы остались одни, а потому надеяться надо только на себя. Ежели придется биться, то надо будет биться до последнего. Ежели убьют меня, то наперед приказываю судна не сдавать, а кто последнем в живых останется, тому взрывать крюйт-камеру. Не дадим Мармонту взять верх над моряками русскими!

Матросы дружно кричали «ура». Перед обедом Скаловский велел выдать всем двойную порцию вина.

– Видать, для сугреву! – говорили меж собой матросы, к чарочке прикладываясь. – Чтоб веселее было!

Холодный пронизывающий ветер рвал с голов шляпы, завертывал полы кафтанов.

Сам Скаловский, тем временем, еще раз обошел судно. Осмотрел придирчиво орудия, проверил исправность последнего нововведения – пушечных замков, попробовал, ладно ли крючки спусковые к шнурам замковым прицеплены, нет ли какой слабины. Замки пушечные – придумка отменная. Она не только облегчает сам выстрел, но и увеличивает скорострельность. И хотя все пушки всего лишь четырехфунтовые, про которые шутят, что уже не мушкет, но еще не пушка, всеже при умелом обращении и они кое-что значат.

Закончив с пушками, Скаловский спустился в трюм, оглядел борта – крепки ли еще? Вызвал к себе тимермана, велел ему подкрепить кое-где обшивку на всякий случай подпорами. Мера не лишняя. «Александр» – судно старое, еще при штурме французской крепости Корфу захватил его капитан Белли. С тех пор вот уже семь лет под Андреевским флагом, а сколько еще до того времени по морям ходил, кто знает?

Вернулся Скаловский на шканцы, оглядел еще раз свой бриг внимательно и осмотром тем доволен остался.

Уже затемно к «Александру» подвалила рыбачья фелука. Забравшийся на борт бородатый рыбак с тревогой сообщил Скаловскому, что сегодня поутру, покидая Спалатро, обратил внимание на суету на французских судах.

– Спасибо тебе, приятель! – поблагодарил его лейтенант. – Дай Бог тебе попутного ветра и доброго улова!

Тотчас с брига был спущен на воду шестивесельный баркас с Фальконетом под началом гардемарина Ушакова. Гребцы налегли на весла и баркас направился в сторону Спалатро. Задача Ушакова – известить о приближении неприятеля.

А французы уже заканчивали последние приготовления к выходу. Для операции Мармон определил три канонерские лодки (каждая по две 18-фунтовых пушки), да тартану «Наполеон» с двумя восемнадцатифунтовыми орудиями в носу и шестью двенадцатифунтовыми по бортам. Сил для захвата старенького брига было определено более чем достаточно. Командира отряда Мармон инструктировал лично:

– Следом за вами выходят транспорта с десантом. Захват брига – сигнал к операции по захвату Браццо и Сольте. Управляйтесь побыстрее. Вечером я приглашен на сенатский бал и надеюсь, что к его окончанию увижу вашего пленника уже в гавани! Вы же берите с собой батальон марсельцев для абордажа.

– Слушаюсь, сир! – лихо отсалютовал шпагой офицер. – Прошу лишь предупредить дам, чтобы не слишком пугались пушечной канонады. Пусть будет она им сегодня самой приятной из всех музык!

Вскоре французский отряд, неся все возможные паруса, уже спешил к лежавшему в дрейфе русскому бригу.

– На всю прогулку я отвожу не боле полутора часов! – объявил в рупор своим капитанам командир отряда. – Мы должны еще успеть развезти своих дам по домам!

Капитаны не возражали.

Поединок

В одиннадцатом часу с дозорного барказа были усмотрены неприятельские суда, быстро спускавшиеся строем фронта, немедленно известив Скаловского об увиденном выстрелом из фальконета, гардемарин Ушаков повернул барказ обратно под защиту бриговских пушек. Тем временем «Александр» уже вступил под паруса и подошедший барказ поднимали уже на ходу. Скаловский ждать врага не желал, а сам поспешил ему навстречу!

– Иван Семенович! По числу пушек и калибрам мармонцы превосходят нас пятикратно! – опустил зрительную трубу мичман Мельников.

– Это даже не плохо! – отозвался Скаловский. – Чем сильнее неприятель, тем почетней победа! Наш козырь – пистолетная дистанция и маневр!

Командир брига поднял голову вверх. Эка напасть! Будто нарочно упал ветер! А ведь французы имеют весла. Это еще больше осложняло ситуацию.

Французские суда приближались, стремясь охватить бриг со всех сторон. Чтобы ускорить маневр, яростно гребли, надеясь свалиться на абордаж. Скаловский же, в свою очередь, как мог, избегал рукопашной схватки, в то же время стремясь держать противника на минимальной дистанции, где его мелкие пушки могли конкурировать с крупнокалиберными орудиями франццузов. Дело это было весьма не простое, но иначе было нельзя.

Первыми открыли пальбу французы. Ядра с посвистом легли позади брига.

– Перелет! – хладнокровно констатировали на «Александре»

Наши сближались с французами молча, как это было всегда принято в русском флоте. И только тогда, когда «Александр» сошелся с неприятельскими судами вплотную, Скаловский велел разом разрядить все орудия. Первый залп оказался на редкость точным. Ядра прошили канлодку насквозь. Треск дерева… крики раненных… ругань уцелевших… Проба сил состоялась.

В течение первого часа боя «Александр» успешно отбивал все атаки правым бортом. Французы ж со своей стороны все время стремились обойти бриг сразу с двух бортов. Наши пока уворачивались, но предательски быстро стихал ветер. В конце концов, сразу двум канонеркам удалось зайти в корму русскому бригу. Противник «с великою жестокостью производил со всех лодок пушечную и ружейную пальбу». Продольные залпы тяжелых французских пушек в несколько минут вдребезги разнесли корму брига. Положение складывалось самое критическое. И все же Иван Скаловский нашел выход!

По приказанию командира мичман Мельников сумел под огнем спустить на воду судовой барказ. Став на шпринг и подцепив «Александр» на буксир, он сумел развернуть бриг бортом к неприятелю. Положение было восстановлено.

Вот французы предпринимают очередную атаку. Угадав и в этот раз направление их удара, Скаловский дает команду на барказ. Мельников машет в ответ шляпой (мол, понял) и сразу же разворачивает бриг в нужном направлении. Залп! Французы отходят, сбивая пламя с парусов. В это время следует новая команда и «Александр» уже развернут другим бортом ко второй паре канонерок. Так, вертясь волчком, Скаловский успешно отбивался еще в течении двух долгих часов. Над морем была уже ночь, но ярко светила луна и противоборствующие стороны не думали прекращать выяснение своих отношений. Сражаясь сам, Скаловский одновременно пресекал все попытки французов добраться до надоевшего им барказа.

История оставила нам многочисленные примеры мужества команды «Александра» в том достопамятном бою. Отважно сражался канонир Афанасьев. Тяжело раненный в ногу, он, тем не менее, вернулся к своему орудию и продолжал оставаться подле него на всем протяжении боя. Не покинул своего поста, будучи раненным, матрос Устин Федоров и многие иные. Храбро стрелял по противнику из мушкета судовой лекарь Ганителев, а когда на борту появились раненные, он «с таковым же усердием, рачением и неустрашимостью имел попечение» и о них. Примерную храбрость показал подштурман Корольков, который в течении всего сражения командовал двумя орудиями, «действуя оными с успехом и отличием».

Особенно запомнилось участникам боя бесстрашие и мужество судового юнги. Имя его осталось неизвестным потомкам, а жаль! Невзирая на смертельную опасность, мальчишка от первой до последнем минуты боя заряжал пушку, повиснув за бортом на виду неприятеля… Но подобные примеры храбрости на «Александре» не удивляли никого, ибо героями были все! Пример в том подавал сам командир. В парадом мундире, надушенный и при орденах, Он распоряжался спокойно и четко, словно на учениях. Ни одного бранного слова, ни одного окрика не услышали от него в тот день матросы. Казалось, что он находится на под ядрами, а на каком-то рауте.

Не раз и не два пытались французы взять на абордаж упрямый бриг, и всякий раз неудачно. Но вот меткий выстрел с «Александра» поразил одну из канлодок прямо в крюйт-камеру. Раздался оглушительный взрыв. Над волнами встал столб огня и дыма. Когда пелена рассеялась, на месте канлодки плавали только обломки рангоута и несколько чудом оставшихся в живых человек. Чадили дымами пожаров и другие французские суда. Тем их стрельбы сразу же заметно упал. А Скаловский все наращивал и наращивал темп огня.

– Веселей, ребята! – ободрял он и без того в поте лица орудующих артиллеристов. – Подсыплем Банапартию еще горсть орехов! Пусть зубы-то пообломает!

Меткость русских пушек была поразительной. Вот где сказались долгие месяцы тренировок, которыми Скаловский так изнурял команду.

Уже под утро, окончательно убедившись в том, что пленить русский бриг не удастся, французы повернули вспять. Казалось бы, бой выигран, чего же еще? Но не таков был лейтенант Иван Скаловский, чтобы останавливаться на пол пути!

– В погоню! – велел он.

И произошло самое настоящее чудо: маленьких бриг погнал впереди себя три вражеских судна, каждое из которых превосходило его в силе. Воистину небывалое бывает! Нагоняя неприятеля, «Александр» отворачивал в сторону и разряжал борт по концевой канонерке. Видя, что от брига отбиться не так-то просто, французы изо всех сил налегли на весла и только тогда смогли оторваться от преследования.

– Подсчитать потери! – распорядился лейтенант.

– Четверо побитых и семеро раненных! – доложили ему.

– Слва Богу, что малой кровью! – перекрестился тот. – Зато победа не малая! Надолго нас Мармонт запомнит!

С многочисленными пробоинами в корпусе и разбитой кормой «Александр» вернулся на свое исходное место между островами.

А в это время на виду Спаларто медленно тонула вторая французская канонерка. Все попытки довести ее до порта оказались безуспешными: едва успели снять людей. В Спаларто два последних судна встречал сам Мармон. Внезапно на глазах у потрясенного генерала стал тонуть и «Наполеон». Тартану спасли, только успев выбросить ее на ближайшую отмель. Восстановлению она уже не подлежала. Незадачливого «Наполеона» ожидала разборка на дрова…

– Где же русский бриг? – вопросил Мармон командира отряда и глаза его налились кровью.

– Он в море! – был более чем лаконичный ответ.

– Где тогда ваши суда?

– Они на дне, сир!

– Что! – в бешенстве накинулся на своего незадачливого флотоводца генерал. – Ведь я уже известил императора о своем сюрпризе!

– Я искренне сожалею! – вздохнул офицер. – Но вы явно поторопились с докладом!

Прямо на причальной стенке Мармон отобрал у командира отряда шпагу и отправил под арест.

– Мне совершенно не стыдно! – завил арестованный, представ перед военным судом. – Ведь я дрался с противником слабейшим физически, но сильнейшему чем я по искусству и мужеству!

Боясь императорского гнева, Мармон строжайше запретил всякое упоминание о позорном деле у острова Браццо. Рассчитывается, что все забудется само собой. Но шила, как известно, в мешке не утаить. Осведомители Наполеона работали прекрасно, и вскоре император уже знал все о бесславной потере трех своих судов и более двух сотен солдат.

– Мармону не хватило мужества не только одержать победу над несчастным бригом, но и доложить мне правду о своем позоре! – возмутился Наполеон.

Особенно неприятен был для императора тот факт, что победитель в сражении звался «Александром», а побежденный флагман «Наполеоном».

– Отныне я запрещаю давать свои имена любым суднам! – велел он своему адъютанту генералу Лористону. – Так будет спокойней!

А русский бриг, сменившись с дозора, уже стоял на рейде Боко-ди-Каттаро. Было крещение, и все праздновали. На российской эскадре гремели орудийный, а затем и ружейный салюты. Греки были в восторге, видя столь явное торжество православной веры.

По приходе в порт «Александра», на его борт немедленно прибыл Сенявин. Приняв рапорт об итогах сражения, он горячо благодарил команду за верность присяге, храбрость и молодечество.

В тот же день Сенявин составил подробный доклад о подвиге брига на имя морского министра Чичагова: «… Не могу умолчать, чтоб не доложить о похвальном поступке лейтенанта Скаловского, командующего бригом «Александр», оказанном при сражении 16 декабря 1806 года с французскими канонерскими лодками. По прибытии брига «Александр»… я сам видел, сколько избиты у него корпус, особливо корма, весь такелаж и паруса картечами и пулями, и даже невероятно, что при таком жестоком сражении на бриге убито 4, да раненных 7 человек. Все сие я не могу иному причесть, как особливой расторопности, мужеству и храбрости лейтенанта Скаловского.»

А потом был праздничный крещенский обед. Матросам накрыли столы на улице, офицерам в помещении. Офицеры пили за здоровье адмирала, потом отличившихся товарищей. При этом все подходили поздравить героя дня. Наконец поднялся и сам Сенявин:

– Здоровье храброго лейтенанта Скаловского, командира брига «Александр»!

Разом вознеслись ввысь пенные кубки. Офицеры кричали дружно:

– Ура, Скаловский!

«Выстрелы полевой артиллерии громом подствердили достойные заслуги сего храброго офицера…» – писал об этих незабываемых минутах один из очевидцев.

За мужество в сражении при острове Браццо лейтенант Иван Скаловский был награжден Георгиевским крестом 4-степени и произведен в следующий чин вне линии. Случай для того времени весьма не частый. Но ведь по подвигу и награда! Мичман Григорий Мельников, который «будучи особенно от прочих офицеров рекомендован за то, что он почти во все время сражения, находясь на шлюпке, буксировал оною бриг для необходимо нужных в то время ему поворотов» получил орден Святого Равноапостольного князя Владимира 4-й степени с бантом, а остальные офицеры: мичман Ратченко, лекарь Ганителев и штурманский помощник 14-го класса Корольков – орденом Святыя Анны 3-й степени.

На румбах Черного моря

К 1828 году капитан 1 ранга Скаловский уже командовал на Черноморском флоте линейным кораблем «Пармен».

С началом русско-турецкой войны войны излишняя осторожность Грейга выводила командира «Пармена» из себя.

– Наша главнейшая задача – Надежно запереть Босфор! – высказывал он в сердцах капитану 2 ранга Мелихову. – Пока флот бесполезно торчит у Сизополя, а это только на руку туркам!

Умница Мелихов в ответ разводил руками:

– Увы, на этом концерте не я играю первую скрипку!

– Командующий не понимает главного! – резал правду-матку Скаловский. – Флот нужен не для защиты приморских крепостей, а для овладения морем!

Наконец высказывания командира «Пармена» дошли до ушей Грейга.

– Хорошо! – сказал он. – Пусть Скаловский на деле покажет, как он будет завоевывать господство на морском театре!

Спустя несколько дней, «Пармен», вспенив волну, взял курс к Босфорским теснинам. В кильватер ему клали руль линейный корабль «Иоанн Златоуст», бриги «Меркурий» и «Мингрелия». Впереди отряда дозорные фрегаты «Штандарт» и «Поспешный». Над «Парменом» ветер полоскал брейд-вымпел отрядного командира.

Неподалеку от пролива были усмотрены турецкие корабли. Но сразиться не удалось. Не приняв боя, турки сразу же бежали в Босфор.

– Ладно! – процедил сквозь зубы Скаловский. – Поищем удачи в другом месте!

Спустя день у местечка Шили он настиг турецкий конвой. Огонь русских пушек был точен. Семь турецких судов взлетели на воздух, а оставшиеся два успели выбросить белые флаги…

Победа при Шили стала первой победой морской Черноморского флота. Но упрямый Скаловский на этом не успокоился. От пленных он узнал, что в турецком порту Пендераклия вооружается только что спущенный на воду линейный корабль, а неподалеку, в Акчесаре, готовится к спуску 26-пушечный корвет.

– Решаю произвесть нападение на неприятеля до полного его уничтожения! – объявил командир отряда на капитанском совете.

Иных мнений не было.

Третьего мая 1829 года отряд Скаловского подошел к мысу Баба, что прикрывает Пендераклийский порт с севера. Ознакомившись с рейдом и изучив защищающие адмиралтейство береговые батареи, Скаловский решил атаковать ближайшей ночью.

– Медлить нельзя хотя бы по двум причинам! – делился он своими соображениями на шканцах «Пармена». – Прежде всего, любое промедление турки используют для своего усиления, а, кроме того, следует опасаться и «осторожности» нашего командующего. Ежели он, не дай Бог, прознает про нашу диверсию, то тут же погонит сторожить свою любимый Сизополь!

К вечеру оба линейных корабля встали напротив береговых фортов. Фрегат «Штандарт» напротив города, а его собрат «Поспешный» против почти достроенного турецкого линейного корабля.

Была ясная лунная ночь. Вдоль побережья горели сотни костров, то грелась турецкая пехота. Едва с наших линкоров спустили шлюпки с «охотниками», как они сразу же попали под сильный огонь с берега. Желая избежать лишних потерь, Скаловский вернул десант.

– Будем лупить артиллерией! – распорядился он.

Весь следующий день с раннего утра идо самой темноты ревели русские пушки, посылая ядра и брандскугели в неприятеля. К ночи удалось сбить большую часть береговых пушек. Бежала за холмы и турецкая пехота.

– Кличьте охотников! – велел командир отряда, когда солнце стало садиться за горизонт.

Из многочисленных добровольцев-офицеров он отобрал двоих: мичмана Трескина и штурманского кондуктора Черкасова. Первый молод и азартен, второй опытен и осмотрителен. Задача «охотников» была особая: незаметно подойти на шлюпке к борту неприятельского линейного корабля и поджечь его. Дело не только многотрудное, но смертельно опасное.

– Может, передумаете? – Спросил отважных Скаловский перед отплытием.

– Мы отходим, прощайте! – помахали те рукой.

Бесшумно опустились в воду весла, обернутые в уключинах ветошью. Гребцы работали веслами осторожно, чтобы не плеснуть ненароком водой. Разговаривать тоже было строжайше запрещено. Шлюпка незамеченной проскользнула к самому борту турецкого корабля. Трескин с Черкасовым быстро прибили в нескольких местах к борту пеньковые кранцы, облили их смолой и зажгли. Едва шлюпка отошла от своей жертвы, как турецкий линкор вспыхнул огромным костром, а затем грянул взрыв… В огромном огненном вихре навсегда исчезли вместе с линейным кораблем стоявший подле него военный транспорт и полтора десятка коммерческих судов. Это был уже погром!

В это же время фрегат «Поспешный» разнес в щепки и достраивавшийся турецкий корвет.

– Кажется, больше нам здесь делать нечего! – покачал головой Скаловский, оглядевши горящий порт. – Выбирать якоря!

В это время подошла шлюпка. Скаловский встречал героев у шторм-трапа. Едва измученные греблей пропахшие порохом «охотники» взобрались на борт «Пармена», командир отряда их расцеловал.

– Спасибо вам, ребята! Вы настоящие герои! Я счастлив, имея под своим началом столь отважных моряков! – говорил растроганный капитан 1 ранга, не выпуская Трескина с Черкасовым из своих объятий.

– Что вы, Иван Семенович, – потупили те глаза. – Мы лишь ваши ученики! А пример для подражания брали с командира брига «Александр»!

Над Пендераклией стояли столбы густого черного дыма. То там. То здесь взметывались в воздух огненные факелы – это рвались артиллерийские погреба на батареях. Пендераклии, как военно-морской базы, более не существовало. Неприятельскому флоту был нанесен первый сокрушительный удар. Бывший командир легендарного брига еще раз показал, на что он способен!

Учинив погром вдоль всего Анатолийского побережья, Скаловский взял курс на Сизополь. К концу подходили вода и ядра. За время перехода – еще одна победа. На этот раз перехватили три крупных турецких транспорта.

Рейд капитана 1 ранга Скаловского вызвал мгновенную реакцию в Петербурге и Константинополе. Если Николай Первый, оставшись довольным действиями лихого командира, велел немедленно произвести его в контр-адмиральский чин, то султан Махмуд, узнав о Пендераклийском погроме, приказал своему флоту незамедлительно выходить в море и проучить дерзких гяуров.

В спешке турки покинули Константинополь и, поставив все паруса, устремились на поиск русских корабельных отрядов. Но едва те показались, как смелость мореходов султана сразу сошла на нет, и они не замедлили снова спрятаться в проливе.

На сей раз, османский флот отстаивался на рейде Буюк-дере вплоть до окончания Байрама. Но и это самое благоприятное время не было в полной мере использовано чересчур осторожным Грейгом. После ряда бесполезных выходов к турецким берегам, он вновь загнал флот в Сизопольский залив.

Прошел Вайрам и турки снова зашевелились. Снова началась старая игра в прятки: турки уходят в Босфор – наши подходят к проливу, Грейг уходит от Босфора, турки высовываются из пролива.

– Никак не могу поймать окаянных! Все время ускользают, больно уж хитры! – разводил руками командующий на совете флагманов.

– Никакой хитрости здесь нет и в помине! – не сдержался Скаловский. – Надо лишь постоянно держать у Босфора сильную эскадру, как это делают балтийцы в Дарданеллах и тогда туркам каюк! Кто ищет боя. Тот всегда его находит!

Грейг отмолчался, но обиделся сильно.

23 июня командующий все-таки решился вывести в море весь Черноморский флот. Семь линейных кораблей, четыре фрегата и три брига устремились к Босфору. Скаловский был определен командиром авангардии. На подходе к проливу с дозорного фрегата доложили, что у входа в Босфор, не далее пяти миль, держаться несколько турецких кораблей. Время не ждало, и Грейг поднял сигнал командиру авангарда: «Гнать за неприятелем». Три передовых линкора сразу прибавили парусов и помчались по указанному курсу. Остальная же часть флота продолжила свой путь.

Атака Скаловского была, как всегда, лихая, и неприятель, несмотря на полное превосходство в силах, в последний момент все же ускользнул в пролив под защиту береговых флотов.

– Если бы Грейг с остальными силами хоть немного меня поддержал и поспешил бы на пересечку курса неприятелю, то сегодня мы праздновали бы победу достойную Ушакова и Сенявина! – сокрушался из-за упущенной возможности Скаловский.

Ничего не добившись, Черноморский флот повернул на осточертевший всем Сизополь. Грйг все же уступил упорным настояниям Скаловского и нехотя отпустил его с отрядом кораблей в самостоятельное крейсерство к берегам Анатолии.

– Пусть уж лучше в море обитается, чем у меня перед глазами мелькать и словами дерзкими раздражать мое терпение! – обосновал свое решение адмирал в кругу своих любимцев контр-адмирала Критского и флаг-офицера Рогули.

Новый рейд Скаловского напрочь отбил у турок последнюю охоту совершать даже самые незначительные каботажные рейсы. Об этом эпизоде из биографии бывшего командира брига «Александр» лучше всего сказал один из историков нашего флота: «Это 2-недельное крейсерство у Босфора и Анатолии отряда Скаловского было единственным временем действительной блокады пролива, вследствии чего не только турецкий флот не показывался в море. Но и было совершенно прекращено сообщение Константинополя с Анатолией. Но Грейг и этого не учел, так как имел в своем распоряжении в Сизополе 5 кораблей, 2 фрегата и мелкие суда. На смену ему (Скаловскому – В.Ш.) отправил всего один корабль, т. е. опять не для блокады, а лишь для пассивного наблюдения».

Это боевая операция стала для Ивана Скаловского последней в той войне.

Севастопольский бунт

Вскоре после окончания войны Скаловскому был присвоен контр-адмиральский чин, и он получил назначение командиром бригады на Балтику. Но там у него служба не заладилась. Черноморцы вообще всегда плохо приживались на Балтийском флоте.

На Черном море к этому времени изменилось многое. Самым главным было то, что адмирал Грейг сдал дела командующего контр-адмиралу Лазареву, а сам отъехал в столицу. К новому командующему Скаловский давно питал большую симпатию.

Тридцатые годы 19-го века ознаменовались на русском флоте появлением первых пароходов, прозванных острословами за свои длинные тонкие трубы «самоварами». И хотя линейный флот все еще радовал адмиральский глаз ослепительной белизной парусов и расторопностью марсовых матросов, наиболее дальновидные уже с интересом поглядывали на пыхтящие сажей «самовары», прикидывая, что готовит флоту завтра эта грязная диковинка?

Два флота России, Балтийский и Черноморский – как две руки великой державы. Но уж очень были не схожи они на рубеже тридцатых… Не зря, наверное, балтийцы, переведенные на Черное море, с трудом уживались на новом месте, а черноморцы, в свою очередь, под любыми предлогами открещивались от холодной Балтики. И дело здесь было вовсе не в личных амбициях. Флот Балтийский – флот придворный. Рядом министерство, столица и государь-император. Там, на Балтике, в мгновение ока, не выходя из кабинетов, можно было сделать блестящую карьеру, но так же, в одно мгновение, и все потерять. По этой причине корабли балтийские больше стояли, нежели ходили, ведь карьера делалась совсем не на них. Нетерпеливым да непоседливым давали отдушину – кругосветные вояжи. Каждый год по одному судну покидало Кронштадт, отправляясь к дальневосточным берегам. Хочешь плавать? Плавай, но с глаз долой подальше!

На Черном море все обстояло по-иному. Об экзотических кругосветках там и не помышляли, ведь море наглухо закрыто турками. За то уж плавали черноморцы в волю! Ходили в море и в летний штиль, и в зимние шторма, да не праздности ради. Черноморский флот был ответственен за Кавказское побережье. Там в горах вот уже много лет шла кровопролитная непрекращающаяся война, и моряки оказывали посильную помощь армии. Суда возили войска и припасы, поддерживали армейские батальоны на приморском направлении, высаживали десанта и перехватывали военную контрабанду. В делах этих передышки не было. Едва одна эскадры, истощив запасы, брала курс на Севастополь, как оттуда на смену ей уже спешила другая. На Черноморском флоте не было парадов и торжественных салютаций. Там шла тяжелая, черновая работа, внешне, может быть, не слишком приметная, без громких побед и высоких наград, но работа для России самая необходимая.

Окончанию службы на Балтике способствовал неприятный для Скаловского случай. Во время одного из смотров Николаем Первым кораблей на кронштадтском рейде флагман Скаловского не смог отсалютовать императору. Можно понять бешенство Скаловского и всю суматоху на корабле при неожиданном подъеме штандарта, а салютовать мы не могли вместе с другими – пушки не были заряжены». И хотя вина полностью лежала на командире корабля капитане 2 ранга Баскакове, Николай выразил свое большое неудовольствие Скаловскому. Иван Семенович, воспользовавшись моментом, стал просить о переводе на родной Черноморский флот. Николай не возражал. И на следующий год, сдав дела контр-адмиралу Хрущеву, Скаловский отправился в Севастополь.

И вот Иван Скаловский снова в родной черноморской семье. Должность ему предложили такую же, как и на Балтике, – командиром бригады линейных кораблей. Скаловский согласился без раздумий. Ведь здесь его ждали настоящие плавания, а не бессмысленные болтания в «Маркизовой луже»! Но контр-адмиралу предстояло еще одно испытание, и не в штормовом море, а на берегу в Севастополе…

В то время в городе было тревожно. Из-за чумного карантина севастопольская беднота вот уже несколько месяцев влачила полуголодное существование: через санитарные кордоны в город продукты не завозились, и люди перебивались, кто как мог. Русский народ долготерпелив, но наступает все же когда-то момент, когда и его терпению приходит конец. Настал день, когда истощилось оно и у севастопольцев, и тогда начался бунт!

Волнения охватили всю Корабельную сторону и так называемый Хребет беззакония – центральный городской холм, где издавна ютились в своих лачугах нищие и обездоленные. Недовольство началось, как это обычно бывает, с публичных поносительств начальства, затем в дело пошли камни, и, наконец, по улицам засвистали пули…

Насмерть перепуганный генерал-губернатор Столыпин созвал совещание старших должностных лиц. От армейцев был приглашен генерал Примо, от флота должен был быть Грейг, но командующий флотом поспешил дистанцироваться от происходящего и определил вместо себя Скаловского. – Скаловский.

– Вы, Иван Семенович, только что из столицы и мятеж декабристский знаете не понаслышке. Каково ваше мнение, как разогнать бунтовщиков, чтоб урок был преподан, и государь на нас не прогневался? – обратился к контр-адмиралу Столыпин.

– В делах карательных я не знаток! – отвечал тот. – Но думаю, что лучше иного будут переговоры!

– Хорошо! – после некоторого раздумья, решил губернатор. – К вам претензий у бунтовщиков не имеется, так вы к ним и поедете!

На Корабельную сторону Скаловский отправился в открытой коляске. Едва остановился на Бомборах, коляску обступила возбужденная толпа.

– Сюда! Сюда! – кричал кто-то надсадно. – Енерал прикатил! Пужать будет!

Скаловский встал на подножку. Невольно поежился под недобрым взглядом окружавших его людей, кашлянул в кулак:

– Не пугать я вас прибыл, а узнать о бедах ваших и просьбах!

Толпа тотчас буквально взорвалась криками. Люди, казалось, только того и ждали. Чтоб высказать наболевшее.

– Долго ли еще будут нас голодом морить?

– Пошто здоровых в карантинах месяцами томите?

– Отчего доктора зимой в море купаться силком сгоняют?

– Почему баб наших донага раздевают, а потом над ними гогочут?

– Все вами сказанное я передам губернатору немедля! – заявил Скаловский, когда поток претензий стал иссякать. – Думаю, он непременно накажет виновных, и должный порядок во всем наведет. Вы ж не бунтуйте, а расходитесь по домам.

Контр-адмирала провожали враждебным молчанием. В справедливость губернатора Столыпина никто не верил.

– Вот видите, Иван Семенович, сказывал я вам, что переговоры здесь никак не помогут! – недобро усмехнулся Столыпин, когда Скаловский рассказал ему о поездке.

– Но разве трудно наказать виновных в тех беззакониях. Что творились с людьми, ведь очевидно, что на Корабельной стороне голод! – наивно поинтересовался контр-адмирал.

– Я вам удивляюсь! – покачал головой Столыпин. – Непорядки у нас были и будут всегда, но исправление оных есть дело лиц чиновничьих. Согласен, что пока чумы в городе нет, что врачи переусердствовали, но ведь делали они все для пользы общей. Потому за сие их не наказывать, а награждать надобно. Что касается черни, то ослушание ее, есть не что иное, как самый настоящий бунт! Никаких переговоров более вести с бунтовщиками я не намерен, пришла пора штыков и картечи – это лучшее из всех лекарств!

– Честь имею кланяться! – сухо попрощался Скаловский.

Адъютанту он велел везти свои вещи на корабль, при этом сказал:

– Здесь нам более делать нечего! Моряки жандармам не товарищи!

А восстание охватывало тем временем все новые и новые улицы матросских слободок. В те минуты, когда в губернаторском доме совещались о том, какие меры лучше употребить на усмирение толпы, повстанцы уже во всю громили дом вице-адмирала Патаниоти. Оказавшийся там флаг-офицер черноморского флагмана, пытался, было, защитить адмиральское добро, крича:

– Наш адмирал хороший! Нельзя его разорять!

– Врешь! – ответили ему мастеровые. – Он нас плотников, по зубам лупцевал? Лупцевал! Теперь за евойные хфокусы и тебе врежем!

И врезали, да так, что незадачливый лейтенант едва уполз. Горели дома, то там, то здесь слышались выстрелы, крики, ругань.

По дороге на Графскую пристань коляску Скаловского внезапно остановили. Теперь толпа была настроена куда решительнее, чем при первой встрече. Это контр-адмирал понял сразу.

– А ну-ка выходь! – дернул его за рукав какой-то отставной унтер. – Щас мы те покажем!

С контр-адмирала сорвали эполеты, силой затащили в ближайшую церковь.

– Дай расписку, что чумы в городе нету! – кричали ему яростно.

– Я не врач! – пытался отнекиваться Скаловский.

Внезапно он увидел в толпе своего бывшего канонира с «Александра» Трофима Афанасьева. Тот едва заметно кивнул и схватил за рукав больше всех кричавшего, того, кто призывал собравшихся убивать всех начальников подряд без разбора.

– Что мелешь! – оттолкнул оратора в сторону. – Отличать надобно настоящих мироедов от невинных людей! Сей адмирал – Скаловский! Он в сенявинской средиземной кампании один с пятью хранцузскими кораблями дрался и всех побил! А Егорий его не за порки шпицрутенами получен, а за храбрость военную!

Речь отставного канонира должное впечатление произвела.

Внимание к Скаловскому ослабло. Повстанцы решили идти ловить настоящих мироедов. Воспользовавшись этим, Афанасьев помог контр-адмиралу покинуть церковь. Выбравшись на улицу, Скаловский примкнул к колонне солдат Орловского полка, направлявшегося на перекрытие улиц. Вел колонну генерал-майор Турчанинов. Но вскоре встала и колонна. Восставшие окружили солдат. Те сразу побросали ружья. Мы против своих не вояки. Офицеры обнажили сабли.

– Что будем делать? – обратился к Скаловскому Турчанинов.

– Давать расписку! – ответил тот. – Главное сейчас не допустить крови!

Тут же на барабане Скаловский с Турчаниновым начертали: «1830 года, июля 3 числа, мы, нижеподписавшиеся, даем расписку жителям города Севастополя в том, что в городе Севастополе не было чумы, и нет, в удостоверение чего подписываемся. Турчанинов, Скаловский».

Лишь к вечеру добрался контр-адмирал на корабль, где и слег с приступом сердечным.

Через несколько дней, в город уже вступали верные престолу войска. Вел их граф Воронцов. Начались аресты, суды, казни. Свидетелем пытались привлечь к судам и Скаловского. Ведь контр-адмирала был среди повстанцев и должен был знать зачинщиков. Но Скаловский от участия в судилищах отказался наотрез. Когда же следователи наехали к нему на квартиру, он выставил их за дверь, заявив:

– Зачинщиков и зачинщиц я не заметил. Вся толпа упорствовала одинаково!

Это показание Скаловского осталось в материалах судебного дела.

Севастопольские события произвели на боевого контр-адмирала самое гнетущее впечатление. Чтобы, как можно скорее забыть все это, он старается с утра до вечера заниматься служебными делами, бывать на кораблях и ходить в море.

Последние годы

Походы к берегам Кавказа стали последней страницей богатой событиями жизни Ивана Семеновича Скаловского. По несколько раз в году он водил все новые и новые отряды кораблей туда. Где вздымались до горизонта синие горы, где пули горцев легко находили себе жертву. А подорванное службой здоровье все уходило. Все труднее становилось взбираться по крытым корабельным трапам, но, как и прежде, на бизань-мачте флагманского корабля очередной крейсерской эскадры развевался его флаг. Пришло время, и старый адмирал, как болит изношенное сердце. Командующий флотом адмирал Лазарев приехал, чтобы навестить больного.

– Штаб-лекарь весьма озабочен вашим состоянием! – произнес он, присаживаясь в изголовье больного.

Скаловский лишь слабо махнул рукой, и тотчас перевел разговор на другую тему:

– Волнует меня, что на «Варшаве» рангоут худо поставлен, а «Андрианополь» тимберовки требует!

– Будет тебе! – остановил его Лазарев. – Сейчас думай о своем здоровье и лежи!

– Нет уж, – привстал на локтях разобиженный Скаловский. – Мне нынче отлеживаться недосуг, мне корабли к берегам абхазским вести надобно!

И водил. Водил, когда уже отказывали ноги, и на шканцах он мог только сидеть на принесенном раскладном стуле, водил, когда стаканами валерьяновой настойки глушил боль в сердце.

– Умирать сегодня страшно! – отшучивался он от друзей, настаивавших на поездке на воды. – А когда-нибудь ничего!

– Пора уж тебе и отдохновиться отдел ратных, ведь и чин, и пенсион давным-давно имеется. Сколько я буду одна сидеть дома в окно на море глядючи? – плакала жена.

– На том свете и отдохновлюсь! – смеялся через силу Скаловский, тряся гривой седых волос. – Да и жив я еще только потому, что служу.

– Когда же теперь-то домой ждать? – вытерла платочком заплаканные глаза жена.

– Через пару месяцев, когда припасы кончатся! – был ей ответ.

– Ты уж там себя побереги! – попросила супруга, смирившись с неизбежным.

– Поберегу всенепременно! – поцеловал ее в соленую щеку муж. – Не волнуйся, не в первый раз!

Смерть пришла к старому адмиралу внезапно. Писал в каюте бумаги, почувствовал боль в сердце. Единственно, что успел – дернул за шнур сигнального колокольца. Когда адъютант вбежал в салон, Скаловский был уже мертв.

Гроб к месту последнего упокоения несли командиры кораблей: Нахимов, Корнилов, Новосильцев, Панфилов… Те, кто мужал под его началом.

– Так умирают праведники! – сказал на похоронах Лазарев, бросив ком желтой крымской земли в могилу. – Мир праху твоему!

На единственном дошедшем до нас портрете Скаловского, видно, что был он человеком достаточно суровым. Черты лица грубы и резки, горбатый нос и кустистые брови дополняют его мужественный облик.

Нам, живущем ныне, Скаловский памятен, прежде всего, своим легендарным боем на бриге «Александр», навсегда вошедшим в историю отечественного флота. Вспомним же еще раз слова старого суворовца Ставракова: «Не каждому и их генералов наших выпала честь числиться в личных врагах французского императора!»

Content

Владимир Шигин
Герои Средиземного моря

Капитан-лейтенант Белли

Под флагом адмирала Ушакова

Рейд, ставший легеной

Под флагом адмирала Сенявина

Кто есть витязь!

Битва за острова

Капитан 1 ранга Лукин

Последний бой героя

Юность в штормах

Служба Черноморская

Русский кулак против английского бокса

Капитан, ставший легендой

Вокруг Европы

Покоритель Лемноса

Лейтенант Скаловский

Лейтенант Черноморского флота

Командир «Александра»

Поединок

На румбах Черного моря

Севастопольский бунт

Последние годы