Андрей Анисимов

Близнецы 4. Сыскное бюро Ерожина

Часть первая

Неверная вдова

Тело Валерия Андреевича Понтелеева обнаружила супруга академика, приехав на дачу в Барвиху во вторник около трех часов дня. Она вообще ехать не собиралась, но за вечерним субботним чаем Валерий Андреевич неожиданно заговорил о даче. Общих тем для разговора у «молодоженов» было немного. Видимо, поэтому академик и вспомнил о своем садовом хозяйстве и сообщил, что в Барвихе давно созрели сливы и ранние яблоки. Марина Васильевна заволновалась, и решила не дать урожаю погибнуть. Своего сада у нее до замужества не было, и к даровым фруктам неизбалованная женщина относилась уважительно. Она собиралась быть на даче рано утром, но давали сериал, и Марина Васильевна увлеклась и проканителилась с отъездом. Героям «Санты Барбары» она сопереживала с первой серии, и хотя не всех помнила, следила за сюжетом сериала вдохновенно. Выключив телевизор, Марина Васильевна взяла большую корзину, множество пакетов и, повязав косынку, вышла из дома. От метро Беговая до дачи ходила электричка. Поезда ждать долго не пришлось, и через сорок минут супруга академика вошла в рубленый двухэтажный дом.

Бездыханный Валерий Андреевич лежал на спине в своей постели, и бледное лицо старика не выражало ни мук, ни ужаса. Покойный ученый, казалось, спит и видит приятные сны. Марина Васильевна дотронулась до его руки, и лишь ощутив мертвенный холод, вздрогнула и от неожиданности вскрикнула. Понтелеев отбыл на дачу еще в воскресенье, и сколько он пролежал так в постели, супруга определить не могла. Плакать и кричать Марина Васильевна не стала, а взяла телефон и набрала номер скорой помощи и милиции. Через двадцать минут из Красногорска на дачу в Барвиху прибыли медики и следственная группа.

Врач констатировал смерть знаменитого ученого. Признаков насилия на теле усопшего медэксперт не обнаружил, а кончина человека в семьдесят девять лет особого удивления у специалистов вызвала не могла. Увы, и академики смертны. Следователь записал рассказ супруги покойного о том, при каких обстоятельствах она обнаружила остывшего мужа. Дюжие ребята пристроили труп на носилки и, прикрыв простыней, деловито вынесли из дома. Фургон с красным крестом укатил, за ним последовал милицейский микроавтобус, и Марина Васильевна осталась на даче одна. Она уселась в мягкое плюшевое кресло и сидела так минут двадцать. Глаза вдовы остановились на небольшой карточке в овальной рамке. Со снимка улыбалась строгая женщина в круглых очках с прической по моде пятидесятых годов. Марина Васильевна видела фотопортрет этой женщины в городской квартире профессора, и знала, что это Нора Понтелеева, первая жена Валерия Андреевича, погибшая в автомобильной катастрофе много лет назад. Наконец, она вскинула голову, словно очнувшись, сняла косынку, про которую забыла, встала и медленно побрела по даче. Здесь она была раньше всего один раза и теперь оглядывала свои наследные владения. Старый добротный двухэтажный дом строил еще отец Понтелеева, тоже известный ученый. Участок под дачу Андрей Афанасьевич Понтелеев получил по личному распоряжению Иосифа Виссарионовича Сталина. Поросший соснами, огороженный высоким дощатым забором, этот участок в пол гектара представлял теперь целое состояние, поскольку земля по Рублевскому шоссе ценилась очень дорого. Здесь расположился самый престижный дачный район Подмосковья. Кроме участка и дачи, вдова наследовала четырех комнатную квартиру в доме академии наук на Большой Дмитровке и становилась хозяйкой научного архива. Цену архива мужа она не знала, но по тому интересу, который проявляли некоторые коммерческие фирмы к разработкам академика, догадывалась, что и это товар не дешевый. Марина Васильевна становилась богатой вдовой, но радости от этого не испытывала. Все что произошло с обыкновенной московской пенсионеркой за последний год скорее походило на фантастический водевиль. Расскажи ей кто-нибудь, что она на старости лет станет женой академика, а через два месяца окажется состоятельной вдовой, она бы долго смеялась. Марина Васильевна имела не очень большой, но практичный ум и в сказки не верила. Надо признаться, что и к богатству она никогда не рвалась и потребности имела скромные. Потому и никакого восторга от свалившегося капитала не испытывала. Профессора ей было жаль, но она его слишком мало знала, да и он сильных чувств, к женщине не проявлял. Поэтому его смерть, горем для себя новоявленная вдова считать не могла. Она вздохнула, еще раз оглядела дачу, подошла к телефону, и позвонила:

– Дина, его больше нет. Что мне делать?

– Ждать. – Ответил в трубке звонкий молодой голос.

– Сколько?

– Ровно через месяц после похорон я вас найду. Мне пока не звоните. Я этот месяц очень занята. – Сообщила Дина и положила трубку. Марина Васильевна снова повязала косынку, подняла с полу корзину и направилась в сад. Покойный академик сказал правду, яблоки давно созрели и своей тяжестью грозили разодрать деревья, а сливы начали осыпаться. Вдова подняла пару темных слив и положила по одной в рот. Плоды оказались сочными и очень сладкими. Через пол часа, наполнив дарами природы всю имевшуюся тару, Марина Васильевна заперла дом, и побрела к станции. Ноша весила тяжело и быстро женщина идти не могла. Она делала короткие проходы, отдыхала и шла дальше. Занести корзину в электричку ей помог старичок с бородкой клинышком. Он же проявил галантность и при спуске в метро. Собранный урожай Марина Васильевна довезла до дома в полной сохранности, если не считать, что часть особенно спелых слив пустила сок в пакете. Но хозяйственная женщина не расстроилась и отложила мятые плоды на компот.

* * *

В пятницу Кирилл Андреевич проснулся, на рассвете. Вчера днем на даче происходила гулянка и он немного перебрал. Когда заснул, не помнил. С кем заснул тоже. Приоткрыв одеяло, он не без интереса оглядел длинноногую белокурую деву, что спала отвернувшись к стенке. В соседней деревне Масловке, вовсю горланили петухи. Вдалеке прогромыхала первая электричка. От станции «Правда» до дачного кооператива «Дорожник» было не меньше двенадцати километров, но перестук вагонных колес долетал по-осеннему гулко. Кирилл встал, взял ведро, раздетым вышел на улицу, зачерпнул в кадке дождевой воды, облил себя с головой, крякнул и вернулся в домик. Там растер голову полотенцем и, распевая гимн Советского Союза «Нас вырастил Сталин на благо народа, на путь и на подвиги нас вдохновил», плюхнулся в кровать, и обнял девицу. Та от соприкосновение с его мокрым и холодным телом истерически завопила.

– Чего орешь, дура? – Беззлобно спросил Кирилл, продолжая обнимать девушку. Девица замолчала и глядела на него ошалелыми со сна глазами. Потом, было, открыла рот, но Кирилл предпочел не слушать, что она скажет, а долгим поцелуем приступил к утреннему любовному ритуалу.

– Завтракать встанешь? – Спросил он, отваливаясь на подушку.

– Можно я еще посплю? – Тихо попросила дева.

– Можно. Как тебя зовут.

– Аленушкой. – Ответила она и отвернулась к стенке.

– Выходит, я серенький козлик. – Уже сам себе сообщил Кирилл, встал и поставил на плиту чайник. Двух конфорочная плитка, питалась газом из привезенного болона, и чай кипятила быстро. Маленький неказистый домик состоящий из кухоньки-терраски и спаленки ничем не напоминал солидную академическую дачу в Барвихе. Семейную дачу отец Кирилла оставил старшему брату Валерию. Хотя официального завещания Андрей Афанасьевич и не сделал, но еще при жизни перевел дом на старшего сына. Само собой было ясно, что и дача и квартира переходят к старшему, потому что он известный ученый, продолжатель дела отца, а Кирилл простой шофер.

Чайник кипел и булькал. Кирилл Андреевич выключил газ, облачился в яркий спортивный костюм, вышел из домика, легко спустился по узкой лестнице в подземное хранилище, извлек кринку деревенского молока и сметану с творогом, что закупал в Масловке и выставил все это на столик, возле чайника. Холодильников на даче он не признавал, а вырыл глубокий погреб и продукты хранил в нем. Завтракал Кирилл обстоятельно, плотно и не торопясь. Заболев в молодости язвой желудка, шоферскую привычку заглатывать пищу на ходу он поборол. Теперь, ему исполнилось шестьдесят три. Но он выглядел на сорок, продолжал водить фуру. Мог выпить немеренно водки, хотя делал это редко и, когда кто-нибудь из сверстников говорил о болезнях, гоготал, как жеребец.

Говорят, что природа отдыхает на детях гениев. В семье Понтелеевых она отдохнула на младшеньком. Кирилл Андреевич родился на шестнадцать лет позже своего ученого брата. Обычно младшим достается куда больше ласки и внимания, но в семье академика все оказалось наоборот. Андрей Афанасьевич Понтелеев сразу невзлюбил новорожденного. Причина для этого была. При родах скончалась супруга, и Андрей Афанасьевич винил в ее смерти огромного младенца. Новорожденный Кирилл весил около пяти килограммов. Рассудком отец понимал, что малыш никак не виноват в трагедии, но сердцу приказать не мог. Когда Кирилл пошел в школу, его старший брат уже заканчивал аспирантуру. Старший говорил с отцом за обедом непонятными, только им двоим ведомыми терминами, что вызывало у Кирилла приступы буйного веселья. Ему, спортсмену и силачу, научная деятельность отца и брата казалась бессмысленным и жалким делом. Он и того и другого в душе жалел, и относился к ним с ироническим сочувствием. После десятилетки, Кирилл закончил шоферские курсы, сел за баранку, а в семнадцать лет женился, и с тех пор родительский дом покинул. Позже, он вступал в брак неоднократно, и давно потерял счет своим возлюбленным и женам. Наверное, он и внебрачных детей сотворил достаточно, но считал себя бездетным.

– Кирюш, у тебя чего-нибудь не осталось? – Жалобный голос, помешавший Кириллу Андреевичу спокойно закончить трапезу, принадлежал соседу Вене. Моторист и механик Веня жил через дачку от Понтелеева и вчера гулял вместе с ним.

– Проверь. Наверное, вы вчера все выжрали. – Предположил Кирилл Андреевич допивая вторую кружку молока.

– Пусто. – Горестно сообщил Веня, закончив обследование дачки: – У тебя там кто-то спит.

– Девка спит. Не знаешь откуда она взялась? – Ответил Кирилл, собирая посуду. Грязной посуды он терпеть не мог и всегда мыл ее сразу.

– А какая это? – Грустно переспросил сосед.

– Поди посмотри. – Серьезно посоветовал Кирилл Андреевич. Веня снова углубился внутрь дома и через минуту сообщил, что в постели Понтелеева спит Алена, которую вчера привез с собой Пашка Ельцов:

– Но она сразу на тебя глаз положила. – Добавил он горестно. Горечь Вени вызывало не поведение Алены, а отсутствие спиртного в доме соседа.

– Ты к Диме сходи. У него всегда в холодильнике есть. – Предложил Кирилл Андреевич.

– Там Светка. У Димки баба злющая. Может и навешать. – Покачал головой Веня и исчез так же незаметно, как и появился. Кирилл Андреевич покончил с посудой, вытер руки и направился к своему ярко красному «Мерседесу». Он помнил, что вчера, по дороге на дачу руль машины неприятно подрагивал. «Надо рулевые тяги посмотреть» – Подумал он и открыл капот. Причина оказалось в другом. На яме, которую он словил, заглядевшись на дамочку рулившую в соседнем ряду, выбило стабилизатор. Кирилл Андреевич достал из багажника сумку с инструментами, приоткрыл дверцу и, чтобы не скучать во время ремонта, тихонько включил радио. Студия «Ретро» выдавала старые шлягеры. Понтелеев эту студию любил, и приемник его машины чаще всего был на нее и настроен. Марк Бернес допел последний куплет песни «Шаланды полные кефали» и диктор начал короткий обзор новостей. Кирилл Андреевич политикой не интересовался и слушал в пол уха. Но неожиданно насторожился. До его сознания еще не дошел смысл текста, но подкорка уже сработала.

«Сегодня научная Москва прощается с академиком Валерием Андреевичем Понтелеевым». Подобающим скорбным тоном вещал диктор. Потом еще минуту он перечислял заслуги ученого и, резко изменив тон на бодрый, перешел к новостям спорта.

– Валерки нет. – Прошептал Кирилл, выронил из рук гаечный ключ и уселся на траву. Когда и как умер брат? На какое время назначены похороны? Нужна ли его помощь? Всего этого Кирилл Андреевич не знал и теперь мучительно думал как получить информацию. Вскочив на ноги, он первым делом побежал в дом искать мобильный телефон. Нашел его на качалке, под юбкой Аленушки, которая продолжала спать в той же позе, что он ее оставил. Телефон не работал. Вчера загуляв, он забыл подключить батарею к подзарядке, и теперь вертел в руках совершенно бесполезную вещь.

Быстро завершив ремонт машины, Кирилл открыл ворота, но вспомнив о девице, вернулся в дом. Гостья спала крепко и хозяину дачки пришлось встряхнуть ее за плечи. Алена вновь уставилась на него непонимающим взглядом:

– Ты уезжаешь? А я?

– У меня умер брат. Ты спи, потом закроешь дверь и положишь ключ под ведро с песком.

Девица кивнула и вновь погрузилась в сон.

Низкая посадка немецкой машины не позволяла гнать по щебенке. Кирилл Андреевич прополз двести метров, и только вырулив на бетонку, придавил педаль газа. Мерседес взревел и рванул вперед. Двенадцать километров до Ярославского шоссе машина пролетела за одно мгновенье. На трассе автомобильный поток с каждой минутой увеличивался. Жители Подмосковья и дачники спешили в гигантский город, чтобы не упустить свой кусочек пирога. Они ехали на работу, и Кириллу Андреевичу пришлось тянуться вместе со всеми. Ему хотелось крикнуть «Скоты, у меня умер брат! Пропустите». Но Понтелеев понимал, что в каждой железной коробочке сидит водитель или целая семья. В каждой железной коробочке едут свои проблемы, и до его беды им нет дела. Когда в муравейнике погибает муравей, его тихо выносят вон, и муравейник продолжает кипеть. Таков и огромный город, в котором умер его брат. Это было личное горе Кирилла Андреевича Понтелеева.

Послушный рукам водителя, «Мерседес» притормозил и потащился в общем потоке.

«Почему смерть? Брат в последнее время вовсе не болел. Наоборот, этим летом Валера жил на подъеме» – Размышлял Понтелеев. Не смотря на то, что братья были совершенно разными людьми, Кирилл к Валерию относился с нежностью и опекал его, словно, калеку. Валерий являл собой классический пример ученого. Он мог выйти на улицу в разных башмаках, забыть переодеть пижамные брюки и совсем не понимал, что ест. Кириллу приходилось раз в неделю заезжать на Большую Дмитровку, и проверять холодильник. Чтобы братик не отравился, старые продукты он выбрасывал. Заодно чинил краны, следил за электричеством и пылесосил ковры. Валерий Андреевич чаще всего не замечал этой заботы. Кирилл и не ждал благодарности. Он имел свои ключи и заезжал раз в неделю, когда позволяло время. Этот порядок нарушился два месяца назад. Семидесяти девятилетний академик неожиданно женился. Свадьбы он не устраивал, а лишь позвонил Кириллу на мобильный и сообщил торжественную новость. В этот момент Кирилл находился в рейсе. По прибытию он навестил «молодых», но получился конфуз.

Кирилл долго звонил в дверь, но ему не открывали. Время было дневное, Понтелеев младший предположил, что в квартире никого нет и воспользовался своими ключами. Но Валерий Андреевич не открывал по интимным соображением. Он был с дамой. Заглянув в спальню, Кирилл Андреевич заметил стройные женские ножки, исчезнувшие под одеялом. Он извинился и покинул квартиру. Из телефонного разговора с братом, Кирилл знал, что Валерий женился на даме пятидесяти с лишком лет. Спускаясь в лифте, он прикинул, что «Для такого возраста ножки на удивление хорошо сохранились». Через неделю после этого случая братья вместе обедали. Валерий Андреевич произвел на младшего брата прекрасное впечатление. Он был весел, здоров и счастлив. Кирилл тогда впервые смотрел на старшего с некоторым восхищением. То что он сам позволял себе в шестьдесят три года спать с девушками и вести образ жизни молодого повесы, Кириллу Андреевичу казалось естественным. «Но завести роман и жениться в семьдесят девять». – Думал он: – «Это класс!» За обедом братья много смеялись и шутили. Но перед тем как растатьться, Валерий Андреевич вдруг стал очень серьезным.

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении. – Он полез в свой потертый портфель, напоминающий знаменитый портфель юмориста Жванецкого и извлек из него синюю картонную папку: – В этих бумагах очень любопытное открытие. Я получил его между делом, но теперь опасаюсь, чтобы его не сперли. Спрячь эту папочку у себя. Ко мне слишком часто в последнее времяч стали прилипать всякие типы. Для нечистых на руку людей это очень лакомый кусочек. Кирилл Андреевич ухмыльнулся и спрятал папку за пазуху. Потом он ее засунул в духовку на своей кухне. Пирогов Кирилл никогда не пек и более укромного места в свой квартире не знал. После совместного обеда больше братья не виделись.

Перед Московской Кольцевой автодорогой поток замер. Минут двадцать пять машины стояли без движения. Потом стали передвигаться по десять, пятнадцать метров. Кирилл поглядел на часы. Стрелки показывали пятнадцать минут десятого.

«Не станут же они его хоронить в такую рань» – Успокаивал себя водитель. На свою московскую квартиру он попал к половине одиннадцатого. Младший Понтелеев любил яркие цвета и окружал себя предметами веселящими глаз своей насыщенностью цветом. Одевался он тоже ярко, поэтому черного костюма не имел вовсе. Переворошив весь свой гардероб, он с трудом отыскал темно серые брюки и черный свитер. Время похорон брата Кирилл Андреевич уже знал. Сосед Женя принял за него телеграмму, и бланк воткнул в дверь. Валерия Андреевича Понтелеева хоронили в полдень. Их отец покоился на Воганьковском кладбище, туда же должны были доставить и тело Валерия. Прощались с академиком в зале Дома ученых, но на церемонию прощания Кирилл уже опаздывал, и решил ехать прямо на кладбище. Кирилл Андреевич побрился, оглядел себя в зеркало и вышел из квартиры. Понимая, что предстоят поминки, и не желая связывать себя рулем, машину он оставил у подъезда. На кладбище поехал на такси, предварительно купив десять роскошных гвоздик в ближайшем цветочном киоске. Толпу участников траурной церемонии Понтелеев заметил издалека. Проводить ученого на кладбище собралось человек двести. Дубовый гроб на высокой подставке утопал в венках и букетах. Лицо покойного академика, нарумяненное и напудренное, Кирилл еле узнал. Чмокнув усопшего в холодный лоб, он огляделся и заметил у гроба полненькую невысокую дамочку в черном.

– Кто это? – Спросил он у Семена Яковлевича Вишневского. Со старым другом Валерия он не раз встречался в квартире на Большой Дмитровке.

– Это вдова. Марина Васильевна Понтелеева. – Ответил Семен Яковлевич, с удивлением взглянув на Кирилла.

– Какая к черту, вдова!? Это какая-то коротышка! – Громко возмутился Кирилл Андреевич. На него зашикали, но Понтелеев не обратил на это никакого внимания. Он помнил стройненькие ножки в спальне брата. Дамочке в черном они принадлежать не могли:

– Гоните прочь эту карлицу. Валера женился на классной девчонке, а эта пигалица откуда взялась?! – Все сильнее раздражаясь, закричал брат покойного: – Пошла отсюда приживалка паршивая. У жены брата ноги от ушей росли, а у тебя задница по земле волочится!

Марина Васильевна отпрянула и спряталась за спины. Ничего не понимающая публика затаилась и молчала. Среди провожающих было немало пожилых ученых с женами. Были тут и представители иностранных академий, почетным членом которых являлся покойный. Они вовсе не понимали, что происходит у гроба знаменитого коллеги. Наконец, администратор от академии Рогов сообразил, что надо скандал прекращать и молодые парни из охраны оттеснили Кирилла Андреевича от гроба. Тот пытался сопротивляться, но силы оказались неравные. Кирилл сплюнул, еще раз обругал ни в чем не повинную вдову, и обиженно удалился. Домой возвращаться ему не хотелось. Потерю брата Кирилл Андреевич по своему переживал и хотел по христианскому обычаю, покойного помянуть. Выйдя за ворота кладбища, он остановил левака и поехал в кафе «Забава», что находилось недалеко от его родной автобазы. Там он заказал водки, молча выпил три раза по сто и закусил солянкой. Как на зло никто из знакомых шоферов в кафе не зашел, а поговорить Кириллу Андреевичу хотелось. Понтелеев сильно не хмелел и подсаживаться к незнакомым не стал. Расплатившись, он посидел еще немного, потом вышел из кафе и направился к метро. К себе домой в Марьину Рощу он вернулся в начале седьмого. Стянув с себя черный свитер и брюки, залез под душ и стал размышлять, как закончить вечер. Сидеть одному дома было тошно. Хотелось поделиться обидой на академическую братию и получить сочувствие. С диспетчером Наташей он неделю назад разругался, и думал, что навсегда. Теперь жалел об этом. Раздумывая позвонить ей, или нет, вышел из ванной и облачился в оранжевый халат. Звонок в прихожей перебил мысли. Сегодня Кирилл Андреевич был бы рад любому гостю, поэтому быстро подошел к двери, и не спрашивая, распахнул ее. На пороге стоял широкоплечий атлет в черной маске. В его правой рук Кирилл Андреевич успел заметить пистолет с глушителем.

* * *

На Чистых Прудах в частном сыскном бюро Петра Григорьевича Ерожина уже второй час шло странное производственное собрание. Присутствовали все сотрудники. За директорским столом устроился главный консультант сыщика отставной генерал и бывший зам министра Иван Григорьевич Грыжин. Сам Петр Григорьевич, отставной подполковник милиции, а ныне частный детектив, ходил по кабинету. Его помощник, Глеб Михеев торчал у окна, загораживая своей долговязой особой и так неяркий дневной свет. Надя Ерожина сидела на столе, обхватив руками коленки. Наконец, сыщик остановился и застыл. Наступила классическая пауза, как в спектакле по пьесе Гоголя «Ревизор».

– Что будем делать? – Спросил Петр Григорьевич, обращаясь, то ли ко всем, то ли к самому себе. Ответа он не дождался и принялся снова вышагивать по кабинету. Проблему, которую пытались решить сотрудники бюро, создала Надя. Молодая супруга сыщика близко к сердцу приняла результат расследования. Она боялась, что муж не тактично подаст факты, чем сможет разрушить семью их клиентки. Две недели назад в бюро появилась заказчица. Ерожин тогда стоял у окна и видел, как к подъезду подкатила дорогая японская машина и из нее вышла дамочка в замшевом костюмчике. Дамочка огляделась и уверенным шагом направилась к дверям их конторы. Петр Григорьевич размышлял об одном из незаконченных дел и не желая прерывать ход мыслей, попросил принять дамочку Грыжина. Генерал встретил клиентку, проводил ее к себе, но через десять минут постучал в дверь кабинета Петра Григорьевича.

– Это Петро, по твоей части. К тому же ты у нас директор, и клиентка желает иметь дело лично с тобой. Она наслышана о твоих талантах, и я ее не устраиваю. – Усмехнулся Иван Григорьевич и, запустив дамочку в кабинет, ретировался. Петр Григорьевич указал женщине на кресло, возле своего стола и, дождавшись, когда она усядется, занял директорское место.

– Меня зовут Элла, – представилась клиентка и полезла в свою сумочку: – Я могу закурить?

Петр Григорьевич молча подвинул к дамочке пепельницу и кивнул. Элла достала из сумки пачку длинных сигарет и маленькую плоскую зажигалку, нервно вынула одну сигарету и стала высекать огонь. Но зажигалка не слушалась. Руки женщины дрожали, и Ерожину пришлось проявить галантность. Он взял из ее рук зажигалку, извлек длинный язычок пламени и поднес к ее сигарете.

Кабинет наполнился запахом ментола. Дамочка два раза затянулась, потом резким движением сигарету загасила, изломав ее в пепельнице до мундштука.

– Не волнуйтесь. Выкладывайте вашу проблему и вместе подумаем, как с ней справиться. – Стараясь говорить, как можно спокойнее и доброжелательнее, начал Петр Григорьевич. Его тон подействовал. Руки Эллы перестали дрожать, она откинулась на спинку кресла и долгим изучающим взглядом посмотрела в глаза Ерожина. Тот глаз не отвел. Видимо, в их спокойной стали Эллочка прочла, что хотела:

– У меня очень деликатная ситуация. И я надеюсь, то что скажу, из этих стен не выйдет. – Проговорила она низким хрипловатым голоском.

– Это обязательное условие нашей работы. – Заверил Ерожин.

– Два года назад я вышла замуж за очень красивого и богатого мужчину. – Эллочка замолчала и опять посмотрела в глаза сыщику. Ерожин не реагировал.

– Вышла по любви, а вовсе не из-за денег. – Продолжала Элла. Петр Григорьевич согласно кивнул.

– Наш роман был долгим и мучительным. До вступление в брак, три года мы встречались тайно. Дело в том, что мой муж был тогда не свободен. Я не требовала его развода. Поверьте, даже несколько раз сама порывалась прекратить нашу связь. Но я его слишком полюбила и окончательно порвать не могла. Два года назад Юра решился на развод, и мы поженились. Если на земле может быть Рай, то мы жили в Раю. Я видела, что Юра со мной по настоящему счастлив. Мы проводили вместе все его свободное время, много путешествовали, изъездили с десяток стран. Нам никогда вместе не было скучно. Так пролетели эти два года. Три месяца назад я впервые заметила, что муж со мной рассеян. Сперва, я приписала эту рассеянность его производственным проблемам. Но время шло, а он оставался все таким же. В течении всего нашего брака Юра никогда никуда не ездил один. Даже в деловые поездки он старался брать меня с собой. А тут вдруг сказал, что желает поохотиться в мужской компании. Я, конечно, не возражала. Юра очень много работает и ему необходим отдых. Впервые два выходных дня я провела одна. Через неделю все повторилось сначала. Вот уже два месяца каждый выходной он проводит на охоте. Скандалов или сцен я ему не делала. Но так больше продолжаться не может.

– Что вы хотите от нас? – Спросил Ерожин, когда Элла замолчала и снова полезла в сумку за сигаретами.

– Я хочу знать, если у Юры появилась другая женщина и у него нет сил мне в этом признаться, я тихо из его жизни исчезну. Вот это я бы и хотела узнать от вас. Цену за Вашу работу можете называть любую. Я вполне обеспечена и могу позволить себе любые расходы.

Петр Григорьевич снова извлек из зажигалки пламя и, дождавшись, когда Элла выпустит дым, спросил.

– Вы хотите знать, действительно ли ваш муж ездит на охоту?

– Да. Но, при этом, он не должен догадаться, что я его подозреваю. – Ответила Элла, и Ерожин заметил, что ее глаза стали влажными.

– А что если он и впрямь охотится? – Поинтересовался сыщик.

– Дело в том, что до брака Юра иногда являлся ко мне в охотничьем костюме, и его прежняя жена думала что он уезжает в лес. – Призналась Элла и улыбнулась. Но улыбка у нее получилась жалкая.

– Хорошо, я через две недели вам отвечу. – Пообещал сыщик.

– Сколько я вам должна? – Спросила Элла, вставая. Ерожин взял бланк, написал что-то и протянул его клиентке:

– Финансами у нас занимается Иван Григорьевич Грыжин. Пройдите к нему и передайте этот квиток. Он подсчитает и скажет вам сумму. А за одно напишите адрес вашего дома и фирмы мужа. У вас, кстати, нет его фотографии?

Элла открыла сумку и быстро подала Ерожину карточку. Когда клиентка покинула кабинет, Петр Григорьевич положил фотографию на стол и достал из ящика очки. Ими он пользовался второй раз. Первый вчера у окулиста, когда их получал, и второй сегодня. С фотографии на Петра Григорьевича с ели заметной улыбкой взирал мужчина лет сорока. Фотография была цветная и сделана была не в России. Сзади просматривалась синева моря и какое-то экзотическое растение. Мужчина имел легкую седину и походил скорее на европейца, чем русского. Но это впечатление создавала прическа и ухоженное, гладко выбритое лицо. Ничего особенно интересного во внешности супруга клиентки сыщик не заметил. «Мужик как мужик. Дай нашему любому две три тысячи баксов в месяц, будет таким же красавцем», подумал Петр Григорьевич и убрал снимок в стол.

Делом Эллы Ерожин поручил заниматься Глебу. Пора молодому человеку начать самостоятельную работу. С заданием Михеев справился быстро. Уже через неделю он зашел в кабинет к шефу и сообщил, что готов выложить результат расследования. Результат всех и озадачил.

В пятницу, Михеев дежурил недалеко от офиса Юрия. Он уже знал, что директор фирмы «ДОРАСОВТ» ездит на синий «Мацубиси» и закупает продукты в финском магазине. Первый выход из фирмы Юрий совершил днем в обеденный перерыв. Но вместо ресторана или дома он поехал по Садовому кольцу, свернул на проспект «Мира» и оставил машину у большого детского универмага, недалеко от метро Алексеевская, Там он быстро прошел через все залы и остановился у отдела торгующего велосипедами, самоходными джипами и другим дорогим детским транспортом. Михеев остался поодаль и не слышал, о чем Юрий говорил с продавцом. Понял только, что тот выписал ему чек, и Юрий расплатился в кассе. Никаких покупок он не забирал, а вышел из магазина, сел в свою «Мацубиси» и вернулся на фирму. Вечером, «подозреваемый» прикатил по своему домашнему адресу, пробыл минут сорок дома, и вышел снова к машине, уже одетый в камуфляжный костюм и с большой сумкой. Глеб поехал за ним и с удивлением отметил, что Юрий возвращается на фирму. Пробыл в офисе он не долго. Минут через пятнадцать появился снова на улице. За это время он успел переодеться в брюки и куртку, и напялить кепочку. Вместо своей машины, он подошел к микроавтобусу «Форд», открыл его и покатил в сторону Ленинградского шоссе. Там остановился возле большого сталинского дома, вышел из машины и скрылся в подъезде. Вернулся Юрий не один, и к удивлению Глеба не с дамой. Юрий вел под руку мальчугана лет восьми, и они оживленно о чем-то беседовали. Усадив мальчика в микроавтобус, Юрий сел за руль. Глеб с трудом поспевал за шустрой иномаркой. Они выехали за город и помчались в сторону Петербурга. Километров через пятьдесят микроавтобус свернул на узкую бетонку, и не обращая внимание на «кирпич», понесся по запрещенной дороге. Глеб притормозил, раздумывая, как поступить, затем махнул рукой и поехал вдогонку. Бетонка привела к кемпингу. Подъехать к зданию Глеб не смог. Дорогу преграждал шлагбаум, и дежурила охрана. Михеев оставил машину возле лесочка и пешком стал обходить высокий сетчатый забор кемпинга. Юру и мальчика он увидел довольно скоро. Парень катил на игрушечном джипе, Юра умудрился усесться рядом, причем его коленки касались подбородка. Игрушечная машинка для взрослого мужчины не предназначалась. Михеев пронаблюдал за ними не меньше часа. И взрослый, и ребенок выглядели весьма довольными. Потом они скрылись в кемпинге. Все это Михеев поведал Петру Григорьевичу и выдал адрес на Ленинградке, откуда Юра забрал мальчика. С помощью друга с Петровки Боброва, Иван Григорьевич Грыжин без труда выяснил, что по этому адресу проживает бывшая жена Юры и его сын Миша. Глеб посидел на скамеечках возле их дома, и скоро вытянул у бабулек, что женщина второй раз вышла замуж и часто оставляет сына на домработницу Люду. Последнее время на выходные его забирает отец. Ерожин для страховки попросил Глеба последить за «подозреваемым» второй уэкенд. История повторилась, лишь с той разницей, что Юрий не повез мальчика в кемпинг, а полетел с ним в Петербург. Михеев решил, что сопровождать их дорого и смысла нет. Шеф с ним согласился. Сегодня Элла должна была явиться за ответом. Женщина заплатила за работу и имела право на информацию. Но что ей сказать, Ерожин не знал. Для этого он и собрал совет.

– Чего вы дурью маетесь. – Наконец, изрек Грыжин: – Бабе он не изменяет. Скажем, как есть и дело с концом.

– Это для Эллы может оказаться потяжелее измены. – Возразила Надя. На молодую. супругу Ерожина эта история очень тяжело подействовала. Петр Григорьевич заметил, что его жена, услышав результат следствия Михеева, украдкой всплакнула. Именно Надя потребовала найти форму разговора с клиенткой, чтобы пощадить ее чувства и не нарушить счастливый брак.

– Знаешь, что моя дорогая, если ты такая тонкая и звонкая, говори с этой дамочкой сама. – Разозлился Ерожин.

– Мы свое дело сделали. Деньги отработали, а уж дальше нас не касается. – Заявил Грыжин, но особой уверенности в его тоне не слышалось.

– Хорошо. Я с ней поговорю. – Неожиданно согласилась Надя.

– А вот и она. – Сказал Глеб, услышав мелодичный звонок селектора. Но он ошибся. В офис вторглась целая компания. Компания состояла из четырех мужчин. Старшего Ерожин узнал сразу. Это был пожилой водитель его тестя. Петрович.

– Петр Григорьевич, мы к тебе. Уж не откажи ребятам. Я заверил, что ты нас примешь и поможешь. – Сказал Петрович, когда вся компания замерла на пороге директорского кабинета.

– Заходите мужики. – Пригласил Ерожин, разглядывая гостей. Младшему было лет тридцать. Одет он был в свитер и пиджак. Сверху на ладони проглядывала татуировка «Веня». Второй, лет сорока шести, брюхатый и мощный, засунул себя в костюм и напялил галстук. Сыщик без труда отметил, что эта одежда ему не привычна и стеснительна. Имя Вася, которым брюхатый представился, ему весьма подходило. Третий производил самое интеллигентное впечатление. Это был человек лет пятидесяти пяти, дорого, но строго одетый, с зачесанными назад седоватыми волосами, и небольшим кейсом в руках. Петровича Ерожин знал и разглядывать воздержался.

– Глеб, тащи сюда стулья. – Попросил Петр Григорьевич, усаживаясь за стол. Генерал Грыжин при виде такой компании быстро скрылся в своей комнате. За ним ушла и Надя. Глеб приволок стулья, но мужики продолжали топтаться возле стола, и усаживаться стеснялись. Первыми решились Петрович и пожилой интеллигент. Вася и Веня, наконец, тоже присели, но как то боком и подальше от директорского стола.

– Выкладывайте, с чем пожаловали. – Ободрил их Ерожин, поняв, что перед ним люди серьезные и с пустяком не придут.

– Кореша у нас убили. – Сказал Вася и замолчал, глядя в пол.

– Пал Палыч, давай ты. Ты инженер, связно говорить умеешь. – Обратился Веня к интеллигентному пожилому мужчине с кейсом.

– Пал Палыч член директорского совета автобазы и ее главный инженер, а это водители, Веня и Вася. – Запоздало представил Петрович своих друзей. Пал Палыч кашлянул и неожиданно заговорил басом:

– Неделю назад в своей квартире застрелили нашего друга Кирилла. Мужик этот никому зла не делал, все мы его очень любили. Да и как его было не любить. По возрасту пенсионер, а по жизни мальчишка. Шоферил так, что и молодым не угнаться. В самые трудные рейсы мы его посылали. Без Кирилла мы осиротели. Найдите негодяя. Мы решили скинуться, и автобаза деньжат даст. Скажите сколько, и подлеца найдите. – Высказавшись, Пал Палыч замолчал и оглядел своих друзей. Те утвердительно закивали, выражая полное свое согласие с его словами. В возникшей тишине особенно странно прозвучал перезвон селектора. И послышался голос Эллы.

– Надя, ты выразила желание поговорить с нашей клиенткой. – Выйдя и приоткрыв дверь, сказал Ерожин. Удостоверившись, что услышан, Петр Григорьевич вернулся за свой стол:

– Вы в милицию обращались? – Спросил он притихших посетителей.

– Обращались, да больно редко они убийц находят. Нет у нас им веры. Вы уж постарайтесь. – Попросил Вася.

– Мы от лица всех водителей тебя просим. У нас на базе пятьдесят семь шоферов. Нас делегацией послали. Все скинуться готовы. Петрович нам рассказал, что ты мужик с головой. Похитрее дела распутывал. Найди нам гада. – Добавил Веня.

– Петрович, где ты взял этих ходоков? – Улыбнулся Ерожин.

– Дачные кооперативы у нас по соседству. Приятельствуем по водительски. Шофера народ компанейский. Нам по-другому нельзя. – Ответил Петрович: – Да и знал я Кирилла лично. Мировой был мужик. Правда, невыдержанный и гуляка, но товарищ настоящий. Всегда на выручку приходил, если попросишь.

– Придется уважить вашу компанию. Но расследование может вылететь в копеечку. Мне с вас ломить совестно, но каких расходов потребует дело, я пока и сам знать не могу. – Предупредил Ерожин.

– О деньгах не волнуйтесь, достанем любую сумму, только работайте. – Баском заверил Пал Палыч.

– Идите к Грыжину, подписывайте договор. Аванс возьмем с вас небольшой, а там, как пойдет. – Сказал Ерожин и, заметив, что вся компания валит из кабинета, добавил: – Кто-нибудь один останься. Без информации дела не начать. Кто из вас видел Кирилла Андреевича в последний раз?

В кабинете задержался самый молодой Веня. Ерожин получил не очень членораздельный сюжет на тему, как они гуляли на дачке убитого Кирилла за день до его гибели. Никаких подробностей Веня не помнил. Запомнил лишь, что на утро у Кирилла выпивки не осталось, а в постели его спала Аленушка, которую Кирилл раньше не знал. Петр Григорьевич выспросил, что мог у Вени и отпустил его из кабинета. Веня облегченно вздохнул и поспешил присоединиться к приятелям. Выпроводив Гену, Ерожин сам вышел в коридор. В комнате, где обитали Грыжин и Глеб стоял гул голосов водителей, а бас Грыжина сливался с басом Пал Палыча. Сыщик прошел дальше и из маленького кабинетека – бывшей кухоньки (бюро Ерожина возникло на месте некогда жилой квартиры) услышал голос своей жены:

– Я бы вам посоветовала сделать вид, что вы ничего не знаете о тайных встречах Юрия с сыном и самой поинтересоваться у мужа о его ребенке. Попросите Юрия пригласить мальчика в ваш дом.

– А если он не хочет видеть нас вместе? – Это уже звучал голос Эллы.

– Почему вы так думаете? – Спрашивала Надя.

– Он ни разу не предложил привести сына к нам. – Отвечала клиентка.

– Ваш муж знает, что вы не можете иметь детей, и не хочет вас своим сыном травмировать. А если вы проявите инициативу, он будет счастлив. – Убеждала Надя.

– Вы искренне так полагаете?

– Я в этом уверена.

Петр Григорьевич вернулся в свой кабинет и подумал, что его Надя после того что пережила свою неудавшуюся беременность, стала совсем другой. Она стала взрослой. Ерожин выдвинул ящик своего письменного стола, достал фотографию Юры, и понес ее клиентке:

– Возьмите портрет Вашего супруга. Ваш муж действительно очень красивый мужчина. – Сказал сыщик, протягивая карточку. Элла взяла фотографию и посмотрела на Ерожина глазами счастливой женщины:

– Правда? Значит, не одна я так думаю. – Она покраснела, и бережно спрятала снимок в сумку. Ерожин подмигнул Наде и пошел провожать клиентку. Он вывел ее из офиса и помог сесть в машину.

– Какая очаровательная девушка работает у вас в бюро. – Сказала Элла, устраиваясь за рулем.

– Эта очаровательная девушка, моя жена. – Серьезно сказал Ерожин, и захлопнул дверцу ее машины. Элла приоткрыла стекло и пред тем, как тронуться, оглядела и как бы заново оценила внешность сыщика:

– Должна вам сказать, что вы очень красивая пара.

Петр Григорьевич поклонился, дождался, пока машина скрылась за поворотом, и медленно вернулся в свой офис.

* * *

Фридрих Эдуардович Мюллер пил утренний кофе в роскошном стеганом халате. Старинные настенные часы профессора отбили десять часов утра. Так рано Фридрих Эдуардович редко покидал спальню. Но сегодня был день особенный. Профессору исполнялось восемьдесят лет и чтобы привести себя в порядок для этого торжественного дня, ему требовалось время. Поставив опустевшую чашечку на блюдце, профессор полюбовался на свои сухие породистые руки, украшенные платиновым перстнем и узеньким золотым кольцом вдовца, встал с кресла и медленно побрел по квартире. Возле огромного зеркало в резной раме стиля рококо он задержался. Отражение ему нравилось. Седой, но с прекрасной шевелюрой, без намека на лысину, великолепными белоснежными зубами, правда вставными, поджарый и элегантный старик и впрямь был хорош.

– Поздравляю, душка. – Сказал он сам себе и двинулся в ванную. Брился Мюллер долго. В старости у мужчин возникают свои проблемы. Некогда упругие щеки становятся дряблыми и чтобы их чисто выбрить, надо подтягивать кожу пальцами. Фридрих Эдуардович брился старинным бронзовым станком, служившим ему не один десяток лет. Покончив со щетиной, которая не смотря на преклонный возраст, перла как у молодого и оставалась по-прежнему жесткой, профессор взял тюбик французского косметического крема, и минут десять массировал щеки и лоб. Закончив массаж, он умылся теплой водой, снял халат и, встав на скамеечку, шагнул в ванную. Мылся профессор долго и с удовольствием. Мочалку он намыливал не обыкновенным мылом, а дорогим шампунем, который не сушил кожу, а приятно ее освежал. Осторожно выбравшись из ванны, снова воспользовавшись для этого скамеечкой, Фридрих Эдуардович не торопясь, но энергично растер себя махровой простыней и в ней же, не надевая халата, выплыл в квартиру. Прошествовав в спальню, он уселся у трюмо, и долго и тщательно причесывался. Завершив работу с прической, он взял маленькое зеркальце, и через зеркала трюмо оглядел себя с затылка. Теперь можно было и одеваться. Отбросив махровую простыню на огромную двух спальную кровать карельской березы, профессор открыл старинный трех створчатый гардероб, украшенный, как и кровать, деталями из золоченой бронзы и задумался. Голый сухопарый старик надолго замер возле своего гардероба, размышляя, как одеться по случаю торжественного дня. Свой выбор он остановил на светлом, почти белом шерстяном костюме. Этот костюм он приобрел в прошлом году в Гамбурге, куда был приглашен в качестве почетного члена жюри на фестиваль европейского театра. Обычно обрусевший немец Мюллер немецких вещей не признавал. Но этот костюм ему понравился. В нем было что-то от моды двадцатых годов, но это что-то не раздражало вульгарной пародией, а несло в себе лишь намек на время. В костюме был стиль. А чувство стиля Фридрих Эдуардович имел обостренное. Недаром его критические статьи об оформлении спектаклей и костюмах, театральные художники читали, как приговор.

Выходить из дома Мюллер пока не собирался, но зная, что поздравители могут проявиться рано, посчитал необходимым одеться. И оказался прав. Не успел он оглядеть себя в большом зеркале гостиной, как в прихожей раздался звонок. Мюллер приосанился и решительно направился к парадным дверям своей квартиры.

– Кто там? – Спросил он игривым тоном.

– Здесь проживает профессор Фридрих Эдуардович Мюллер? – В свою очередь, поинтересовался мужской голос за дверью. Профессор взглянул в глазок и увидел огромный букет белых роз. За цветами едва просматривалась форменная кепка с вензелями и прыщеватое лицо молодого человека. Мюллер открыл дверь, и ему вручили букет.

– Кому я обязан за эти великолепные розы, поинтересовался старик, расписываясь в тетради разносчика цветов.

– Там имеется конверт. – Ответил молодой человек и, профессионально улыбнувшись, откланялся. Профессор запер дверь и внес букет в квартиру. Положив цветы на круглый бронзовый столик, он осторожно, чтобы не пораниться о шипы, потрогал стебли и нащупал конверт. Оставив розы до времени в холле, Фридрих Эдуардович прошествовал с конвертом в кабинет и, усевшись за огромный ореховый секретер, взял в руки лупу. Лупа тоже была старинная, оправленная в золоченую бронзу. На конверте Мюллер разглядел короткую надпись «От поклонницы». Он ухмыльнулся и достал и хрустального стакана ножечек слоновой кости. Этот ножечек жил на свете не меньше двух сотен лет и предназначался для разрезание книжных страниц старинных романов. В конверте имелись послание и фотография. На великолепном листе бумаге с золоченым обрезом, профессор прочитал признание в любви. Ни имени поклонницы, ни лица на фотографии он припомнить не мог. Да и она в своем послании, сообщала, что они не знакомы.

«Вы меня не знаете. Я люблю Вас с того дня, как увидела. Возможно, девушке и не подобает раскрывать мужчине свои чувства, но мне кажется что в наше либеральное время в этом большой нескромности нет. Я хочу, что бы Вы знали, что на свете есть существо, которое Вас обожает и готово ради Вас на любой поступок. Не смотря на мои двадцать пять лет, я вполне зрелый человек и за свои слова и чувства отвечаю. Поздравляю Вас с прекрасным юбилеем и желаю счастья. Нора». На другой стороне листка имелась маленькая приписка. «Уверена в том, что Вы самый благородный мужчина, которого я видела, поэтому прошу Вас мое письмо и фотографию никому не показывать. Мне было бы больно думать, что вы отнесетесь к моему чувству, как к шутке и посмеетесь надо мной с друзьями»

Ни обратного адреса, ни телефона на письме профессор не обнаружил. Мюллер посидел некоторое время, перечитал письмо, вздохнул, и чему-то, улыбаясь, вернулся в холл. Развернув розы, профессор заметил еще один листок, выпавший из букета. Он резво нагнулся за ним и снова прошествовал в кабинет. Но листок оказался рекламкой цветочного магазина. Профессор выбросил листок в корзину для ненужных бумаг, вышел в гостиную, оглядел коллекцию ваз на своем серванте и, выбрав оправленную в серебро, тяжелую хрустальную вазу, наполнил ее водой и поставил туда розы. Проделав это, он полюбовался цветами, снова вернулся в кабинет и взял в руки фотографию девушки. Поглядев на нее через лупу, он достал маленькие очки, и продолжил изучать фото через них. Лицо на карточке притягивало взгляд профессора. С фотографии на него смотрела молодая особа с темно синими немного раскосыми глазами. Такой темной синевы добивались немецкие заводы Мейсена на своем кобальте. Но кобальт на фарфоре блестел глазурью, а ее огромные зрачки оставались бархатно темными. Во всем облике незнакомки имелось нечто таинственное и настораживающее. Девушка на фото не улыбалась, а смотрела на Мюллера серьезно и немного с любопытством.

– Нора… – Тихо повторил про себя Мюллер и стал вспоминать, не встречалось ли ему это лицо. Первым делом он подумал о студентках МГУ, где читал историю костюма на кафедре искусствоведения. Но такой девушки среди студенток он не помнил. Хотя все хорошенькие лица запоминал сразу. Как всякий гурман, профессор любил красивых молодых женщин, и их красота не оставляла его равнодушным.

– Нет, Нора, мы, и вправду, с тобой не знакомы. – Задумчиво проговорил Фридрих Эдуардович и спрятал письмо с фотографией в потайной ящичек секретера.

В час дня профессора пришли поздравлять студенты. Их веселая стайка выстроилась в гостиной и зачитала юбиляру трогательные стишки. Стишки были немного наивными, но вполне искренними, и Мюллер с трудом сдержался, чтобы не прослезиться. Он угостил студентов чаем с тортом. После чаепития девушки аккуратнейшим образом мыли за собой чашки и блюдца дорого тюрингского фарфора и ставили их назад в сервант. А два юноши (на искусствоведческом курсе преобладали девицы) с почтительным любопытством рассматривали живопись на стенах профессорской гостиной. Подлинники Бакста, Малевича и Лентулова в домашней обстановки им раньше видеть не доводилось. Наблюдая за молодыми людьми и девицами, Фридрих Эдуардович ловил себя на мысли, что продолжает думать о странной девушке, приславшей ему признание в любви. Хотя профессор и делал вид, что воспринял это, как милую шутку, в глубине души старик был заинтригован.

После обеда посетители пошли косяком. Делегацию из большого театра, сменили дамы из Союза Художников, затем появились журналисты и телевизионщики. Подарки и цветы заняли все вазы и плоскости в просторной антикварной квартире профессора. За праздничный стол он уселся лишь к восьми вечера. К этому времени остались только близкие друзья Фридриха Эдуардовича. Их оказалось не меньше трех десятков. Огромный овальный стол в гостиной не вмещал всех гостей. К нему пришлось приставлять маленькие ломберные столики и сооружать дополнительные места. Мюллера без конца требовали к телефону. Юбиляра поздравляли из Гамбурга, Парижа, Нью-Йорка. Профессор благодарил на немецком, английском и французском и к концу вечера немного утомился. В финале пили шампанское при свечах. Наконец гости разошлись, работницы приглашенные из ресторана «Центральный», что находился на Тверской, поблизости от профессорской квартиры, помыли посуду, помогли расставить мебель по своим местам и, получив щедрые чаевые, удалились. Мюллер остался один. Он не лег сразу, а некоторое время подремал в кресле. В канделябре на серванте догорали свечи, освещая прекрасные белые цветы. Язычки пламени мерцали в хрустале вазы, рассыпались бликами по ее серебряной отделке. Старинные настенные часы фирмы Густав Беккер пробили час ночи. Мюллер встал, поставил на свой допотопный проигрыватель пластинку Александра Вертинского и, снова усевшись в кресло, прикрыл глаза. Он слушал ироничный голос певца и видел перед собой темно синие бархатные глаза незнакомки, приславшей к его восьмидесятилетию роскошные белые розы и признание в любви.

* * *

Петр Григорьевич Ерожин начал свой рабочий день с Петровки. Никита Васильевич Бобров запаздывал, и Ерожин присел возле его кабинета. Он машинально оглядел табличку на двери с надписью «Начальник отдела раскрытия убийств» и с грустью подумал, что через год Бобров может уйти на пенсию. Лишиться такого полезного и приятного мужика, да еще с Петровки, Петр Григорьевич не хотел. Хоть он и был горазд на человеческие контакты но, когда тебе далеко за сорок, новых друзей заводить сложно. Бобров появился только через пол часа.

– Задерживаешься начальник… – Улыбнулся Ерожин.

– Извини, подполковник. Не знал, что ты меня ждешь. Зуб замучил. Всю ночь маялся, а утром побежал в нашу поликлинику, вот и припоздал. – Ответил Никита Васильевич, по инерции придерживая щеку. Зуб уже не болел, но память о боли еще не прошла: – Чаю хочешь? Мне два часа жевать не велено, но чаю бы с тобой попил.

Ерожин, зная, что Бобров толк в чаях понимает, не возражал. Полковник поколдовал возле шкафчика и вышел с чайником за водой. Ерожин слышал как он по дороге учинил разнос за опоздание какому-то подчиненному и улыбнулся.

– Чего лыбишься? – Вернувшись, спросил Никита Васильевич, устанавливая чайник в электрическое гнездо.

– Да так. Слышал твой разнос…

– Мне позволительно, да и редко опаздываю, а их распускать нельзя. – Проворчал Бобров, усаживаясь за свой стол: – Выкладывай, с чем пришел. Без дела тебя не дождешься.

– Как будто ты ко мне в бюро без дела каждый день приходишь. – Усмехнулся Ерожин.

– Ну, ладно, Хватит антимоний. Мы старые козлы и не нам друг другу песни петь. Выкладывай.

– Вчера ко мне заявилась делегация с восьмой автобазы. В пятницу их дружка подстрелили. Кириллом Понтелеевым звать. Что у тебя по этому делу есть? – Спросил Ерожин. Скоростной чайник забулькал и отключился от сети. Бобров вздохнул, встал из за стола, чайник он держал на подоконнике, и залив заварник, накрыл его шляпой.

– Никогда тебя в шляпе не видел. – Удивился Петр Григорьевич.

– Не моя. Кто-то забыл. Всех спрашивал, не признаются. Пустил ее в дело в качестве «бабы». А про твое убийство, что могу сказать. Странное оно. Вроде, на вид работал профессиональный киллер. С контрольным выстрелом, брошенным пистолетом и со всеми атрибутами заказа. Но этого мужика стрелять не за что. Он весь как на ладони. Ни тебе бизнеса, ни больших денег. Старый мальчик. Французы про таких говорят «вьей гарсон». Водил фуру по междугородним маршрутам. Дальнобойщик, шоферюга высшего класса, хоть и на пенсию пора. Зарабатывал неплохо, но все просаживал. Друзей угощал, девчонок. Я вник в это дело, потому что он брат знаменитого академика. Думал, здесь какая связь. Академика в пятницу хоронили, Кирилл на похоронах был. Нахамил вдове. Его прогнали. Он приехал в свое кафе, возле автобазы, выпил триста грамм, видно, помянул брата и поехал домой. Там между девятнадцатью и двадцатью его и шлепнули.

– Можно мне дело посмотреть. – Попросил Ерожин.

– Смотри. Только ничего путного не увидишь. Все есть конечно, и опрос соседей и заключения медиков и заключение баллистов, да толку что? Ни одной зацепки. Ответил Никита Васильевич и разлил чай.

– А связи с умершим братом академиком ты так и не углядел? Может быть, наследство? – Поинтересовался Ерожин, отхлебывая из стакана.

– Нет. Они совершенно разные люди. Разный круг знакомств, разные интересы. А насчет наследства я сразу подумал. Но на Кирилле ничего нет. Все остается вдове. – Покачал головой Бобров: – Копаем, но быстрых результатов не жду. Попробуй, у тебя преимущество. Берешь одно дело и крутишь, а у меня Москва….

Ерожин похвалил чай, зашел в соседний кабинет к следователю Волкову, выписал из дела, все, что его заинтересовало, и покинул управление. Усевшись в свой «Сааб», Петр Григорьевич откинул голову на подголовник и минут пять просидел с закрытыми глазами, затем добыл из «бардачка» блокнот, а из кармана свою выписку из дела об убийстве Кирилла Андреевич Понтелеева и, послюнявив ручку, записал. Номер один. Вдова академика. Причина хамства Кирилла во время похорон. Номер два. Гулянка на дачке в «Правде». Опрос собутыльников. Номер три. Неизвестная Кириллу Аленушка. Номер четыре. Найти постоянную женщину, или женщин убитого.

«Надо ехать к вдове». – Подумал Ерожин, но поехал в Академию Наук. Сворачивая с Ленинского проспекта к помпезному особняку, Петр Григорьевич и сам не знал, что и у кого хочет выяснить. Охрана к беседам расположена не была, лишь показав документ подполковника милиции, Петр Григорьевич сумел попасть в здание. После бесполезных проходов по этажам и разным кабинетам, сыщику, наконец, повезло. Николай Сергеевич Рогов как административное лицо, принимал участие в похоронах академика Понтелеева и был непосредственным очевидцем скандала с братом покойного.

– Что я могу сказать? Отвратительная история. О мертвых плохо не говорят. Но о том, что Кирилл мертв, я узнал сейчас с ваших слов. – Раздраженно сообщил Рогов, выслушав просьбу Петра Григорьевича и узнав от него о гибели Понтелеева младшего.

– А разве ребята с Петровки с вами не беседовали? – Удивился Ерожин.

– Я только сегодня вернулся из командировки. Еще даже отчет не успел составить. Вы меня взяли тепленького. – Усмехнулся Рогов. Петр Григорьевич оглядел письменный стол, заваленный бумагами, раскрытый кейс в кресле, и понял, что ему повезло. Чиновник от науки появился в своем кабинете не больше полу часа назад.

– Если можно, опишите эту неприятную сцену подробнее. – Попросил сыщик.

– Все произошло за минуту, две. Кирилл на прощание с братом в Дом Ученых не явился. На Воганьковское кладбище тоже приехал, чуть ли не к концу. Подошел к вдове и стал обзывать ее карлицей, пигалицей. Кричал на женщину. – Вспоминал Рогов.

– Так сразу и набросился? Может она его чем-то задела? – Петр Григорьевич хотел заставить администратора сосредоточиться, но тот явно думал о своих делах и старался от посетителя побыстрей избавиться.

– Она и рта не успела открыть. Женщина скромная, вовсе не скандальная. Мы ее потом ели успокоили. Хорошая женщина. Жаль, что Валерий Андреевич так мало с ней прожил. – Посочувствовал покойному Рогов.

– Академик недавно женился? – Удивился Ерожин. В деле Кирилла об этом не было ни слова.

– Два месяца назад. Может чуть больше. Совсем недавно. – Подтвердил Рогов. Петр Григорьевич аккуратно записал адрес квартиры и дачи академика, телефон вдовы, поблагодарил занятого администратора за выделенное ему время и покинул особняк. Теперь он был доволен, что не поехал к вдове академика сразу. Вдову Ерожин решил оставить на закуску и говорить с нею, разузнав побольше. Сыщику захотелось встретиться еще раз с друзьями Кирилла, и он поехал на автобазу. Водителя Васю Петр Григорьевич на базе не застал. Тот вчера ушел в рейс и должен был вернуться лишь в конце недели. Механик Веня тоже на работу не вышел. Видно, поминки друга у него затянулись. Один Пал Палыч оказался на месте.

– Я бы хотел поговорить с Павлом Ельцовым. Вы не знаете, как его найти? – Начал Ерожин, после короткого приветствия.

– У нас сотрудника с такой фамилией нет. – Развел руками главный инженер автобазы. А кто вам назвал его имя?

– Ваш механик Веня сообщил мне, что на гулянке, за день до рокового выстрела, на дачке Кирилла присутствовал Павел Ельцов с девушкой Аленой. Мне больше нужна сама Алена, чем Павел. Но без него мне ее не найти. – Объяснил Петр Григорьевич. Инженер задумался: А вы не хотите с Наташей Корнеевой поговорить. Она сегодня с семи заступает. Диспетчер наш.

– А кто это Наташа.? – Заинтересовался Ерожин.

– Последняя любовь Кирилла. Правда, они вроде повздорили, но думаю, не серьезно. – Ответил Пал Палыч.

– После семи заеду, ну а как насчет Ельцова? – Не отставал Ерожин.

– В тот день с ними гулял Толя Соломакин. Тоже наш водитель. Может, он в курсе. Он, я видел, только что был у директора. Пошли поищем.

Толю найти удалось быстро. Соломакин сидел в буфете и тянул кефир.

– Лечишься? – Басом спросил Толю главный инженер.

– Немного. – Смущенно согласился парень. Соломакину на вид было не больше тридцати.

– Знакомься, перед тобой известный следователь. Ищет убийцу Кирилла. Помоги ему. – Представил Пал Палыч Ерожина и оставил их вдвоем. Сыщик присел за столик и улыбнулся.

– Насчет известности, ваш главный, немного перестарался, а в остальном все так. Я ищу убийцу вашего друга.

– Я его не знаю. – Заморгал глазами Толя.

– Ну, об этом я догадываюсь. – Рассмеялся Петр Григорьевич: – Зато ты должен знать Павла Ельцова. А мне очень надо поговорить с его девушкой Аленой.

– Тоже мне проблема. Алена валюту меняет на углу. Пошли, познакомлю. А Ельцов с ней разругался. Как раз из за Кирилла. Он за ней год ходит, а она Кириллу в первый день дала. – Доложил Толя.

– Сколько же лет этому Ельцову. – Улыбнулся Ерожин.

– Пашка мой ровесник. Тридцать два в мае было. У меня в апреле, а у него в мае… – Вспомнил Соломакин.

– А Кириллу шестьдесят три. Странная вещь получается. Что, Алена извращенка? – Поинтересовался Ерожин.

– Да вы Кирилла не знаете, не знали… – Поправился Толя: – Это такой мужик был. Любую за руку возьмет и она с ним. Хоть сорок, хоть шестнадцать. Ему все равно. Девки на него, как мухи на мед. Он часто сам морду воротил.

– Нормальный мужик. – Согласился Ерожин и впервые по человечески пожалел убитого.

Алене оставалось до перерыва полтора часа. Покинуть обменный пункт раньше она не могла. У Ерожина на секунду мелькнуло подозрение, уж не связано ли убийство Кирилла Понтелеева с валютными делами, но вспомнив, со слов Вени, что покойный сам не знал, с кем спит, от этой мысли сразу отказался. Чтобы убить время до встречи с Аленой, он вернулся на автобазу и попытался поговорить с другими приятелями и сослуживцами Кирилла Андреевича. Ничего нового Ерожин не узнал, но характер убитого стал ему понятнее. Кирилл, мягко говоря, не был дипломатом. Понтелеев позволял себе вспылить и высказать в лицо все, что думает. И в выражениях не стеснялся. Но за доброту и товарищескую отзывчивость ему это прощали. Что у водителя Понтелеева брат известный академик, на автобазе узнали только сейчас.

Через полтора часа Петр Григорьевич явился к обменному пункту. Алена оказалась высокой длинноногой блондинкой с голубыми невинными глазами гимназистки. Ерожин предложил покормить ее обедом, и они пошли в ближайшее кафе. Кафе называлось «Забава» и Петр Григорьевич знал из дела, что в нем поминал брата убитый Кирилл.

– Ну, и чего ты хочешь от меня выпытать. – Спросила Алена, уплетая харчо.

– Все что ты можешь рассказать о Кирилле. – Пояснил Петр Григорьевич.

– Я вообще то в восемь заканчиваю. Хочешь, на дискотеку сходим. – Неожиданно предложила Алена, стрельнув в Ерожина. голубыми невинными глазами.

– Ты, что взрослых мужиков любишь? – Усмехнулся он.

– Я нормальных мужиков люблю, а возраст не при чем. Мужик сразу виден. – Сообщила Алена и снова углубилась в тарелку.

– Спасибо. – Улыбнулся Ерожин.

– Спасибо да, или спасибо нет? – Уточнила девушка.

– Сначала давай о Кирилле. – Уклонился от ответа Петр Григорьевич.

– О Кирилле, так о Кирилле. Ну, переспала я с ним. Жаль мальчика. Хорош был мальчик. – Проговорила Алена, и отставила пустую тарелку на край стола: – Я, то вообще, жрать хочу. Мне супчика мало. Смену добивать.

– Ничего себе мальчик. Мог бы уже три года на пенсии отдыхать… – Усмехнулся Ерожин и подвинул к блондинке меню:

– Он зато любому сопляку фору даст. И в койке и за рулем. Мужики про него рассказывали. – И она ткнула пальчиком в киевскую котлету. Петр Григорьевич заметил затейливый маникюр своей новой знакомой. Ноготки Алены покрывал синий лак, а по нему имелась роспись в мелкие цветочки. – «Ювелирная работа», подумал сыщик:

– Ты взрослая девушка и вправе спать с кем угодно. – Примирительно сказал он: – Меня не это интересует. Расскажи, как вы провели день накануне.

– Как всегда. Мужики пили водку. Пока не набрались, травили анекдоты. Все кроме Кирилла нажрались до чертиков. Он спать своими ногами ушел. Я к нему и подвалила. Ну и не зря. Хорош мужик. Он меня еще и утром достал. Только я сонная была. Ничего не помню. А вспомнила, он мокрый был, как лягушка.

– Почему мокрый? – Не понял сыщик.

– Ведро ледяной воды на себя вылил и ко мне в койку. – Улыбнулась Алена, и деловито принялась за киевскую котлету.

– В четверг, кроме анекдотов, другого разговора не было. – Пытался Ерожин вернуть Алену к дневным воспоминаниям.

– Кирилл братом хвалился. Рассказывал, что брату его сто лет, а он женился на длинноногой девчонке и трахал ее целыми днями. Я не поверила. Сказала, врешь. Он мне чуть по роже не вмазал. Так за брата обиделся. Я тогда на него и запала.

– Скажи, а почему он так рано уехал?

– Так у него же брат помер. – Удивилась вопросу Алена.

– Откуда ты знаешь? – Насторожился Ерожин.

– Он сам сказал.

– Что сказал? Постарайся вспомнить его слова точно. – Попросил сыщик.

– Я помню. Он меня растолкал грязными лапами. Я потом машинное масло с себя час смывала. Сказал, чтобы я положила ключ под ведро с песком, а он уезжает, потому, что умер его брат.

– Ты это точно помнишь?

– Я же не чеканутая. – Обиделась девушка.

– Но ты была сонная. – Допытывался Ерожин.

– Ну, ключ то я положила, куда он просил. Под ведро с песком положила. Значит помню. И отпечатки его лап тоже помню.

Больше из Алены Ерожину ничего вытянуть не удалось. Сказав на прощанье девице, что рад бы с ней провести время и потанцевать, но следствие требует его присутствия днем и ночью, Петр Григорьевич быстро удалился.

* * *

Татьяна Петровна Голикова первый год могла вставать, когда хотела. Ее будильник давно пылился на комоде, поскольку нужда в нем отпала. Поначалу это чувство свободы ее радовало, но прошел месяц и женщина стала тосковать. Она теперь, без раздражения вспоминала даже своего начальника Илью Семеновича Кантера. Раньше, только при упоминании его имени, она покрывалась красными пятнами и сжимала кулачки. А сейчас думала о нем почти с нежностью. Хоть характер начальник имел раздражительный и был он придирчив и не любезен, но ведь Кантер страдал диабетом. А с больного человека другой спрос.

Одинокой женщине на пенсии не весело. Это Татьяна Петровна поняла быстро. Когда она возвращалась усталая с работы, скучать не приходилось. Надо было накормить кота Тишку хеком, прибрать квартиру, погладить одежду на завтрашний рабочий день, наконец, приготовить ужин. Проделав все это, она могла часок посмотреть телевизор, но уже в кресле от усталости засыпала. Теперь, времени было, хоть отбавляй, но радости это не приносило. Первый месяц ей еще звонили с работы, и новости по службе Татьяну Петровну живо занимали. Она даже с некоторой ревностью справлялась, как работает Соня Бутова, сменившая ее в должности. Но текли недели и служебные интересы отошли. С работы звонить перестали и зверства Ильи Семеновича Кантера канули в лета. Привычка к коллективу, выработанная годами, давала себя знать. И как не смешны, или мелки были интриги в этом коллективе, все же, они составляли жизнь одинокого человека.

Теперь Татьяне Петровне пришлось учиться жить с собой. Это оказалась весьма не простая наука. Ходить часто по театрам, или в концерты Татьяна Петровна не могла по меркантильным соображениям. Пенсии с трудом хватало на еду и коммунальные платы. Гулять по магазинам, не имея возможности купить приглянувшуюся вещь, тоже дело довольно унизительное. Есть люди, которые любят глазеть на витрины, и часами таскаются из магазина в магазин, но Татьяна Петровна не принадлежала к их числу. Оставался телевизор. Но Голикова быстро поняла, что если уткнется в этот ящик на сутки, долго не проживет. Надо было искать другой выход. И дело начинающая пенсионерка себе нашла. Она пристрастилась посещать выставки. Вернисажей в Москве каждый день открывалась множество. С пенсионеров платы почти не брали, мэр Лужков дал пенсионерам возможность бесплатно разъезжать по Москве, и Татьяна Петровна ожила. Появилась необходимость вновь следить за своей внешностью, слушать объявления, и проглядывать рекламные проспекты, которые ей бесплатно запихивали в ящик.

Вчера открылась осенняя выставка московских художников, и Татьяна Петровна собралась на Кузнецкий мост. Жила она в четырех этажном доме, построенном в конце войны. Когда-то здесь была почти деревня и Татьяна Петровна бегала девочкой купаться в Москву реку. Потом Южный Порт превратился в автомобильный рынок, заводы и фабрики загадили реку и здесь, на Востоке она стала самая грязная. Но несколько лет назад произошло радостное событие. Рядом с домом Татьяны Петровны открылась станция метро «Кожуховская». И поездка в центр перестала требовать столько сил и времени. Татьяна Петровна еще с вечера приготовила платье с кружевным воротничком. От дождя она запаслась зонтиком, и в одиннадцать утра вышла из дома. До метро она добралась за несколько минут. Новая линия в отличии от других была не так многолюдна. До центра Голикова доехала с одной пересадкой. На Кузнецкий Мост от метро Площадь Революции пошла пешком. Она любила пройтись по центру и посмотреть на красивый и праздничный город. Москву она обожала и радовалась, что город хорошеет. В холле Дома Художников она показала свое пенсионное удостоверение, и бесплатно миновала контроль. Народу в залах почти не было. Теперь, чтобы попасть на вернисажи не надо торчать в длинных очередях, как в былые советские годы. Сегодняшнюю молодежь серьезная живопись не интересует. Взрослым интеллигентам не до вернисажей, потому что заработать на кусок хлеба стало нелегко. А те, кто может себе позволить не только смотреть, но и покупать картины, посещают не вернисажи, а казино и бордели.

Татьяна Петровна полюбовалась на грустный деревенский пейзаж живописца Ковригина, постояла у портрета молодой барышни, вздохнула и перешла в другой зал. Там ее привлек натюрморт с ромашками Нелли Котовой. Таким веселым светом мерцало полотно, что Татьяна Петровна невольно улыбнулась.

– Вы любите картины. – Услышала она молодой звонкий голос.

– Конечно люблю. Ведь они красивые. – Ответила она и оглянулась. Перед ней стояла девушка или очень молодая женщина, прекрасно одетая, с великолепным золотым браслетом на левой руке. Браслет изображал змейку, и глаза этой змейки сверкали маленькими изумрудиками.

– Какой прекрасный натюрморт с ромашками, я тоже им залюбовалась. – Сказала незнакомка, глядя в глаза Татьяны Петровны своими бархатными, темно синими зрачками. И хоть губы молодой женщины приоткрылись в улыбке, ее темные глаза оставались печальными и немного любопытными.

– Да, ромашки как живые. Светятся. Невозможно оторваться. – Согласилась Татьяна Петровна. Ей было приятно, что эта молодая и, видимо, богатая женщина с ней заговорила.

– А вы не видели пейзаж Горского. Пойдемте, я уверена, что вы и от него получите огромное удовольствие. – Предложила незнакомка и, взяв Татьяну Петровну под руку, повела ее в конец зала. Художник изобразил закат на Волге. Солнце опускалось за горизонт сквозь затопленную рекой колокольню.

– Здорово. – Согласилась Татьяна Петровна.

– Я знаю это место. Это Калязин. Старинный русский город на Волге. Мы с мужем там проплывали на пароходе. – Звонко сообщила незнакомая красавица.

– Как хорошо быть такой молодой и иметь возможность путешествовать. – С грустью ответила пожилая женщина.

– Увы, это все в прошлом. Моего мужа уже нет, а у меня самой денег на путешествия не хватает.

Татьяна Петровна смутилась, от того что сказала бестактность:

– Не обижайтесь. Вы такая молодая и красивая, у вас еще все впереди.

– Может быть. Но сейчас мне очень одиноко. – Призналась незнакомка и добавила: – Пойдемте в кафе, выпьем по чашечке кофе. Здесь его сносно варят.

– К сожалению, должна отказаться. – Покачала головой Голикова: – Я пенсионерка и шиковать не могу.

– Какие пустяки. Я вас приглашаю. Это совсем не дорого. – Настаивала молодая красавица. Татьяна Петровна отнекивалась, но молодая женщина оказалась настойчивее. Они уселись за столик. Им подали кофе с пирожными. Женщины разговорились и познакомились. Молодую красавицу звали Нора.

– Вы напрасно думаете, что в вашем возрасте нет возможности встретить и полюбить мужчину. У меня есть примеры, когда женщины много старше вас счастливо устраивали свою личную жизнь. – Сказала Нора своей пожилой собеседнице, выслушав историю ее одинокой жизни.

– Это бывает только в кино. – Усмехнулась Татьяна Петровна.

– И вовсе нет. Не ставьте на себе крест, и все будет в порядке. – Ободряюще улыбнулась Нора.

– Ах, не говорите. Вот для вас, красивой и молодой, это просто. – Возразила Татьяна Петровна.

– Увы, и для меня это нелегко. Поклонников у меня много, но должна вам признаться по секрету, что до смерти влюблена. – Тихо сообщила Нора.

– Это прекрасно! – Воскликнула Татьяна Петровна, радуясь за свою новую знакомую.

– Не совсем. – Покачала головой Нора.

– Он женат? – Огорчилась Татьяна Петровна.

– Нет, он вдовец. – Печально сказала Нора.

– Замечательно. Значит, ни что не мешает вашему счастью. – Пожилая женщина не могла понять, почему красивая и молодая женщина грустит.

– Может быть, когда-нибудь я вам и расскажу свою тайну. Вы часто ходите на выставки?

– Не меньше трех раз в неделю. – Призналась Татьяна Петровна.

– Как хорошо. Давайте сходим куда-нибудь вместе. Мне так одиноко, а с вами я чувствую себя, словно с близким человеком. – Предложила Нора и расплатилась с барменом.

– Спасибо милая. Мне тоже быть одной надоедает. Я с радостью приму ваше предложение, если вам такая старая тетка, как я, ни в тягость. – С воодушевлением ответила Татьяна Петровна.

– Вот и хорошо. Вы как домой?

– Я на метро. – Ответила Голикова.

– Жалко, а мне на троллейбус. Но я вас с удовольствием провожу. – Предложила молодая красавица и записала телефон своей новой знакомой. Из выставочного зала они вышли под руки. Нора довела Татьяну Петровну до метро «Кузнецкий Мост», постояла немного. Затем достала мобильный телефон, набрала номер и сказала несколько слов в трубку. Через пять минут к ней подкатил огромный черный «бюик». Из лимузина выскочил водитель и распахнул перед Норой дверцу. Она забралась на заднее сидении, водитель вернулся на свое водительское место и «бюик» с затемненными стеклами плавно отчалил от тротуара.

* * *

Побеседовав с Аленушкой, Петр Григорьевич Ерожин пожелал побывать в квартире убитого. Он позвонил Никите Васильевичу Боброву и попросил открыть ему опечатанную квартиру.

– Смотри на здоровье. Козлов пришлет своего парня, и он откроет тебе дверь. Только не надейся, подполковник, найти там автограф убийцы. – Усмехнулся Никита Васильевич. Ерожин не обратил внимание на ироничный тон начальника с Петровки и покатил в Марьину Рощу. Пятиэтажный дом, прозванный в народе «Хрущевкой», Петр Григорьевич отыскал быстро. Хотя это было не просто, поскольку адрес имел пять корпусов и пятый, в котором жил Кирилл Андреевич, отстоял от улицы, указанной в адресе далеко. Ержин признал его по красному «мерседесу», что сиротливо стоял у подъезда. С ключами для Ерожина Волков прислал Диму Вязова. С молодым инспектором Петр Григорьевич был хорошо знаком. Когда-то они вместе «водили» машину Саркисова, помощника убийцы Фатимы. Петр Григорьевич помнил, что у Димы тогда родился сын и очень растрогал парня, спросив о его отпрыске.

– Уже на двух ногах топает. – Расплылся Дима.

Кирилл Андреевич до своей гибели, проживал на последнем пятом этаже. Дима сорвал печать, открыл Ерожину дверь и сказал, что подождет на улице. Подполковник благодарно кивнул и принялся за дело. Квартирка брата великого ученого была самой, что ни наесть обыкновенной. Если не считать коллекции сувенирных безделушек, украшавших нишу в традиционной мебельной «стенке». Тут была и венецианская гондола с гребцами, и испанский бычок, готовый к схватке с тореадором, пластиковый Микки Маус и еще до черта всякой ерунды. Ерожин понял, что в советские времена Кирилл Андреевич работал на международных перевозках. «Вот когда он заработал на свой мерседес». – Сообразил сыщик.

В прихожей остался белый контур, очерченный оперативниками. Ерожин знал из отчета, что труп обнаружили в прихожей, но «чертеж» его заинтересовал. Не было сомнений, что хозяин квартиры открыл дверь и сразу получил пулю. Выходит, что он не ждал убийцу, и не собирался вести с ним какие либо переговоры, а просто открыл дверь на звонок. Здоровый мужик, живший без опаски и страха, мог легко распахнуть дверь любому. Вполне можно предположить, что убийцу он вообще не знал. Больше ничего контур Кирилла Ерожину сказать не мог, и сыщик вернулся в квартиру. Понтелеева нашли в халате. Обнаружил его сосед по лестничной площадке. Из записи в деле сделанной со слов соседа, Петр Григорьевич знал, что сосед хотел занять у Кирилла хлеба, что между ними случалось. Дверь в квартиру оказалась открыта, и сосед напоролся на труп. Петр Григорьевич решил с соседом поговорить лично, но сперва, осмотреть жилье убитого. В квартире наблюдался жуткий беспорядок. Вещи, набросанные на тахту, выджвинутые ящики гардероба с вываленными носками и бельем создаввали впечатление, что в квартире что-то искали. Но, возможно, беспорядок создал и сам хозяин торопливо подыскивая одежду к траурной церемонии. Для Ерожина пока оставалось загадкой, откуда в восемь часов утра Кирилл Андреевич мог узнать о похоронах и смерти брата. Если накануне он пил водку с друзьями и ни о чем не подозревал. На следующий день, в половине восьмого Веня искал у него выпить и обнаружил Алену. Тогда Кирилл тоже в город не собирался, а вдруг в восемь сорвался и полетел? Он хоть и опоздал на кладбище, но все же успел нахамить вдове. Судя по разбросанным вещам, он спешно искал подобающий похоронам гардероб. Петр Григорьевич сразу отметил пристрастие хозяина квартиры к ярким тряпкам. Красный пиджак, желтые и синие рубашки, ядовито песочный костюм, малиновые брюки, все это выдавало любителя яркой одежды. Петр Григорьевич осмотрел комнату, заглянул за шкаф, залез на стул и оглядел крышку шкафа. Ничего интересного сыщик тут не нашел и отправился на кухню. Здесь тоже створки шкафчиков остались распахнутыми. Петр Григорьевич уселся на табуретку и стал сантиметр за сантиметром оглядывать маленькую кухню холостяка. Ерожин подумал, куда он сам мог что-нибудь спрятать здесь, есл бы захотел. Все шестиметровое пространство просматривалось как стекло. Петр Григорьевич чему то ухмыльнулся, встал и открыл духовку газовой плиты. Хозяйки обычно там держват сквородки. Но в духовке Кирилла Понтелеева сковород Ерожин не увидел. Там лежала синяя картонная папка, завязанная старомодными тесемочками.

«Странное блюдо собрался испечь покойный хозяин», подумал Петр Григорьевич и, спрятав папку к себе в кейс, двинул в прихожую. Переступив контур убитого Кирилла, начерченный мелом на полу, он уже собрался уходить, но на всякий случай заглянул в ящик для ботинок. За башмаками, среди которых имелись кавбойские макасины с острым носком и высоченными каблуками Ерожин заметил связку ключей. Один из ключей был электронным. В пятиэтажке Понтелеева электронного замка не имелось. Там был обыкновенный наборный код, давно выломанный хулиганами. К дачке кооператива такой ключ тоже не мог иметь отношения. Да и, по словам Алены, Кирилл не стал ее выгонять, а поручил гостье запирать дом самой. Еще на связке оказались ключи от машины. Сыщик догадался что это запасной комплект. Петр Григорьевич решил найденные ключики конфисковать и резво спустился вниз. Подмигнув Вязову, он поиграл кнопкой сигнализации «Мерседеса», но система не сработала. Он подошел к машине и понял, что замки ее взломаны. Ерожин без труда забрался в «Мерседес». В бардачке лежали темные очки, открывалка для пива и комплект презервативов. Замок багажника так же оказался взломан, но и инструмент и запасное колесо покоились на своих местах Прикрыв дверцы машины, сыщик вновь поднялся на пятый этаж и позвонил в соседнюю с Понтелеевым квартиру. Из нее вышел долговязый малый, лет тридцати семи, лысоватый и сутулый. Парня звали Евгением, и Ерожин помнил, что запись допроса соседа в деле имелась. Женя слово в слово повторил свои показания и было ясно, что фантазии он лишен вовсе и придумать ничего ни в состоянии. Но все же Ерожин пообщался с Женей не зря. Он выяснил, что именно сосед принял за два дня до приезда Кирилла телеграмму о смерти Валерия Андреевич, и сунул ее в дверь. В телеграмме стояли дата и время похорон. Ерожин понял, что Кирилл обнаружил в дверях телеграмму и начал торопиться. Выходит, что выезжая с дачи он времени похорон не знал. Но о смерти брата он откуда-то прослышал. Все это могло иметь отношение к убийству, а могло не иметь вовсе. Но Ерожину не нравилось, что он не понимает, каким образом Кирилл получил информацию о смерти брата на своем дачном участке, около восьми часов утра. Это был прокол в его цепочке и Петра Григорьевича этот прокол раздражал. «Черт, у него же был мобильный телефон!? У дальнабойщика мобильник есть обязательно». – Подумал Петр Григорьевич и спустился вниз. Дима Вязов сидел на скамейке под начинающим желтеть кленом и пускал мыльные пузыри с перемазанным краской карапузом. Неподалеку стояла оперативная машина с Петровки.

– Дима, ты был на даче с группой? – Спросил он Вязова, возвращая ему ключи от квартиры убитого.

– Какой дачи? – Не понял Вязов.

– Дачи Кирилла Андреевича Понтелеева в Правде. – Уточнил Ерожин.

– Дяденька, отдай пускалку. – Потребовал карапуз. Дима вернул малышу орудие стреляющее мыльными пузырями и задумался:

– Коля Маслов ездил. Я был выходной.

– Свяжись с Масловым. – Попросил Ерожин, и протянул Диме свой мобильный.

Коля Маслов быстро вспомнил, что трубку Пантелеева нашли в спаленке на качалке, но она оказалась совершенно разряженной. А отпечатки пальцев на ней принадлежали убитому. Выходило, что воспользоваться мобильным телефоном Кирилл с утра возможности не имел. Тайна, откуда Понтелеев получил информацию о смерти брата, осталась тайной.

Вязав пошел опечатывать квартиру. Ерожин распрощался с ним и поехал в город. Стрелки часов перевалили за семь вечера, и диспетчер Наташа заступила на пост. На автобазе в это время было гораздо веселее. Водители возвращались с рейсов и многие тут же успевали «культурно отдохнуть». Наташа сидела в небольшой комнате над директорским кабинетом, и из ее окон просматривался весь гараж. Ерожин сразу оценил вкус Кирилла. Юбку Наташа носила короткую и от ее точеных коленочек трудно было отвести взгляд. Густые темно русые волосы, собранные в пучок, делали ее маленькую головку загадочной и гордой. Петр Григорьевич наметанным глазом отметил, что шейка и грудь девушки тоже вполне отвечает самым высоким требованиям. По пяти бальной системе, некогда применяемой Ерожиным к представительницам прекрасного пола, Наташа тянула на отличницу. Рядом с ней сидел конопатый подвыпивший парень лет тридцати и, сверля девушку маслеными глазками, пытался рассказывать какую-то смешную байку о своей находчивости. Видно было, что Наташу ухажер интересовал мало, но она не хотела обижать парня и что-то молча писала в своих деловых бумагах.

– Вы Наташа Корнеева? – Спросил Ерожин для порядка.

– Я. – Наташа подняла на сыщика свои серые внимательные глаза, и Ерожин понял, что краснеет.

– А ты откуда такой взялся. – Сурово спросил конопатый и грозно приподнялся со стула.

– Да вот с девушкой пришел поговорить. – Серьезно ответил Петр Григорьевич.

– Знаешь ты, батя, лучше вали отсюда, пока я не рассердился. – Предупредил суровый посетитель диспетчерской.

– А что будет, если ты, сынок, рассердишься? – Улыбнулся Ерожин.

– Напрасно лыбишься. По хорошему не понимаешь, придется поучить. – Бурея лицом, уже совсем грозно заявил конопатый.

– Может быть, мы куда-нибудь выйдем, чтобы не мешать молодому человеку. – Продолжая улыбаться, предложил Петр Григорьевич девушке.

– Я тебе сейчас, падла, выйду! – Ухажер поднялся со стула и кулаком замахнулся на Ерожина. Наташа не видела удара, она только заметила, как ревнивый молодец обмяк и повалился на пол. Петр Григорьевич постоял немного, раздумывая, что теперь делать, затем взял парня под мышки и усадил на стул:

– Ну вот. Пусть немного отдохнет, а мы с вами поговорим. Можно я тоже сяду? – Пристроив ревнивца, спросил Ерожин, Наташа молча кивнула. Она до сих пор не могла понять, что здесь произошло.

– Я подполковник милиции и частный сыщик. По просьбе ваших водителей занимаюсь поиском убийцы Кирилла Понтелеева. Слыхал, что вы были знакомы. Помогите мне. – Попросил Ерожин, заглядывая во внимательные серые глаза, в которых он заметил нечто новое, что-то вроде улыбки. Видно, Наташа наконец поняла, каким образом он усмирил навязчивого ухажера. Но услышав имя Кирилла, серые глаза девушки вновь посерьезнели.

– Это жуткая история. – После некоторого раздумья, сказала она.

– Что вы имеете ввиду? – Петр Григорьевич умел прикидываться простачком…

– Ну, это убийство. До сих пор не могу поверить. – Наташа встряхнула своей маленькой головкой и замолчала.

– Вы его любили? – Бестактно спросил Ерожин.

– Я его да. Он меня нет. – Просто ответила девушка: – У нас неделю назад состоялся разговор, и мы с Кириллом расстались.

– Почему это произошло, если не секрет?

– Ни секрет. Обыкновенное банальное бабье условие. Я сказала, что больше так с ним встречаться не хочу. Если любит, пусть женится. Он рассмеялся, и я его выгнала. Вот и все. – Наташа говорила спокойно, но Ерожин видел, что это спокойствие деланное. Наташа старалась держаться. В это время конопатый, пришел в себя, замычал, сполз со стула и быстро стал тереть посиневшую скулу.

– Господи, да у него скула синяя. – Взглянув на мычащего парня, испуганно прошептала Наташа. – Он когда падал, нечаянно на мой кулак напоролся. – Возвращая конопатого на стул, пошутил Ерожин, – Еще хорошо отделался. Если бы я сюда ваших шоферов позвал, он бы не только скулу тер.

– Вы себе нажили врага. Фирсов парень злопамятный. – Покачала головой девушка.

– Хватит обо мне. Скажите, говорил ли когда-нибудь с вами Кирилл Андреевич о своем брате?

Наташа еще некоторое время продолжала испуганно смотреть на конопатого, потом отвернулась и, подумав, ответила:

– Брата он любил.

– Почему вы так думаете? – Ерожин взял свой стул и подвинул его ближе к диспетчеру.

– Он каждую неделю на Большую Димитровку к брату ездил. Краны чинил, ковры пылесосил, продукты проверял. Часто меня брал, и я помогала. Красивый дом, напротив булочной. Квартира большая. Но его престарелый брат один жить не мог. Академик как ребенок несмышленый. Все забывал, путал. Кирилл и за дачей в Барвихе следил.

– Академик в маразм впал. – Предположил сыщик.

– Нет, просто ученый. Кирилл рассказывал, что брат всегда таким был, еще с детства. – Улыбнулась Наташа. Петр Григорьевич невольно ей залюбовался. Когда девушка улыбалась, она становилась, особенно, хороша.

– А что это, за женитьба? Как Кирилл к женитьбе брата отнесся? – Ерожин заставил себя не глазеть на девушку, а работать. Конопатый неожиданно поднялся и быстро вышел из диспетчерского кабинета. Наташа проводила парня настороженным взглядом, и только потом ответила:

– Женитьбой брата Кирилл очень гордился. Ему Валерия Андреевича жена понравилась. – И Наташа снова улыбнулась.

– Понравилась? – Удивился Ерожин. По скандалу на кладбище такой вывод не сделаешь: – С чего вы это взяли?

– Он одни ножки ее видел. Но для Кирилла в женщине это главное. – Горько усмехнулась бывшая подруга убитого.

– Не понял, как ножки? – Переспросил сыщик.

– У Кирюши ключи от квартиры и дачи академика всегда в машине лежали. Он заглянул к брату днем, хотел с женой познакомиться. В дверь позвонил, ему не открыли. Он тогда решил, что дома никого нет и со своим ключом вошел. А они в спальне. Вот он и увидел, как ее голые ножки мелькнули и под одеяло спрятались. По ножкам и судил. А в лицо жену Валерия Андреевича он так и не увидел.

– Увидел. – Грустно возразил Ерожин и снова покраснел.:

– Вы мне не дадите ваш домашний номер? Вдруг, возникнут какие-нибудь вопросы…

Наташа взяла со стола незаполненный путевой лист и быстро написала свой телефон. Петр Григорьевич поблагодарил и попрощался. На улице давно стемнело. Сыщик вышел из проходной, кивнув охраннику, и направился к машине. Возле его «Сааба» стояло трое здоровенных бугаев. В одном из них Ероджин признал конопатого. Троица медленно двинулась ему навстречу. Петр Григорьевич полез в карман, достал маленький английский пистолет и выстрелил в воздух. Рты у бугаев раскрылись. Они молча попятились назад, и бросились наутек.

Сыщик спрятал пистолет в карман, Подошел к машине и уже хотел усесться за руль, но что-то его остановило. Он еще раз внимательно огляделся и понял, что все колеса его «сааба» спущены:

– Вот бляди. – Не сдержался Петр Григорьевич, хотя даже и при более трагических обстоятельствах, ненормативной лексики избегал. Затем немного поостыв, достал мобильный телефон, предупредил жену, что задержится, и полез за запаской. Но быстро сообразив, что одной запаской тут не отделаешься, вызвал Глеба. К часу ночи они вдвоем с подлостью конопатого ревнивца справились. Дома о причине своей задержки, подполковник рассказывать воздержался. Надя осталась уверена, что муж до глубокой ночи шел по горячему следу преступника.

* * *

После юбилейного вечера Фридрих Эдуардович Мюллер из спальни не выходил долго. Его настенные часы давно пробили полдень, а он продолжал нежиться в постели. Проснулся старик давно, но вставать не желал. Наглухо задвинутые, тяжелые шторы света не пропускали, и что делается на улице, он знать не мог. Профессор зажег лампу на тумбочке. Игривая бронзовая Диана, в одной руке держала лук со стрелами, а в другой несла золотистый абажур с бисерной бахромой. Мягкий свет этого абажура осветил изголовье кровати и часть тумбочки с книгами и журналами. Мюллер, не глядя, поворошил в них рукой и вынул лондонский театральный еженедельник. Потом еще раз поводил рукой, нащупал сафьяновый футляр, и добыл из него свои очки. Профессор прекрасно читал по-английски, и минут сорок с удовольствием изучал критические обзоры, напечатанные в еженедельнике. Затем ему это наскучило, и он раскрыл томик Цвейга. Розы, подаренные ему вчера незнакомкой, навели на мысль о знаменитой новелле немца. На пол часа чтения его хватило, но лежебока понимал, что вставать все же придется. Пора завтракать и готовиться к походу в Большой. Сегодня там давали генеральный прогон балета, и Мюллера ждали. Толстый театральный журнал заказал профессору рецензию на этот балет, и Мюллер обещал написать. А уж если Мюллер что-нибудь обещал, можно было не сомневаться, что слово свое он сдержит. Пунктуальность и добросовестность Мюллер получил с кровью немецких предков.

«Возраст есть возраст». – Сказал сам себе профессор и, потянувшись, медленно приподнялся на постели. В гостиной за дверью глухо звонил телефон, но старик не обращал на него внимания. Облачившись в халат, Фридрих Эдуардович прошествовал в ванную и открыл кран. Пока он брился, ванна наполнилась. Он побрызгал в воду пенного хвойного экстракта и погрузил в пену свое сухопарое тело. Телефон звонил, не переставая, но Мюллера это не тревожила. Он знал, что это друзья звонят выяснить, пережил ли он ночь после юбилея. «Не дождетесь». Вспомнил он фразу известного анекдота и прикрыл глаза. В своем воображении Фридрих Эдуардович опять, в который раз увидел лицо синеглазой девушки с фотографии. Мюллеру очень хотелось с утра пойти в кабинет, достать из потайного ящичка карточку и еще раз на нее посмотреть. Но старик сдержался: – «Не хватает мне на старости лет еще влюбиться в незнакомую деву». Подтрунивал он над собой. Но образ с фотографии прогнать от себя не мог. Ванная помогла войти в форму. Фридрих Эдуардович почувствовал прилив сил и зверский голод. Деликатесов от юбилея осталось в избытке и он, отказавшись от традиционной чашки кофе, плотно позавтракал. До пяти работал в кабинете. Перед сегодняшним прогоном надо было освежить в памяти все прежние постановки балета. В половине шестого позвонили из дирекции театра и сказали, что к шести высылают за профессором машину. Мюллер поблагодарил и пошел одеваться. К шести он был в смокинге, белоснежной рубашке и при бабочке. Автомобиль подали во время. В восемнадцать ноль, ноль водитель позвонил в дверь, и Мюллер поставив квартиру на охрану, спустился с ним вниз.

Билеты на вечерний спектакль не продавались, это был закрытый прогон для прессы и на него рассылали приглашения. Поэтому в холле, фае, и буфетах можно было встретить массу известных лиц. Мюллеру приходилось без конца раскланиваться. Вокруг профессора моментально собирался кружок любопытных. Балетоманы и журналисты пытались узнать заранее, что он думает о постановке. Профессор шутил и отнекивался. В половине седьмого Мюллера проводили к его ложе. Администратор впустил профессора и прикрыл за ним дверь Обычно Фридрих Эдуардович смотрел представление в одиночестве. Постановщики знали, что знаменитый критик должен иметь возможность сосредоточиться. Ведь в театре Мюллер работал. Но сегодня было не так. В его ложе уже сидела какая-то красотка в великолепном вечернем платье и в театральный бинокль разглядывала публику в партере.

– Простите, мадам, вы случайно не ошиблись местом? – Не очень любезным тоном поинтересовался старик. Красотка оглянулась, и профессор окаменел. На него смотрели бархатные синие глаза девушки с фотографии:

– Простите, я сейчас уйду. Я думала это сделать раньше, но не успела. Мне очень хотелось посмотреть на сцену с того места, с которого станет смотреть балет профессор Мюллер.

– Вы Нора? – Тихо спросил Фридрих Эдуардович. Красавица поднялась и попыталась выйти, но Мюллер загородил проход:

– Я вам очень благодарен за розы. Они мне доставили огромное удовольствие. Сделайте одолжение, останьтесь со мной на спектакль в этой ложе.

– Спасибо Фридрих Эдуардович. Я об этом не могла и мечтать. – Виновато улыбнулась Нора и поправила прическу обнаженной рукой.

– Какой у вас великолепный браслет! Не позволите его рассмотреть? – Восхитился Мюллер, заметив золотую змейку на запястье девушки. Нора легко сняла свой браслет и протянула профессору.

– Франция. Расцвет Империи. Поздравляю, настоящее произведение искусства. Да и глазки изумрудики из шахт колониального Конго. Откуда у вас эта очаровательная вещица? Да что же мы стоим?! Присаживайтесь ради бога. – Затараторил профессор, смущенный собственной неловкостью Нора уселась в кресло, Мюллер остался стоять.

– А вы, Фридрих Эдуардович? – Тихо спросила она.

– С удовольствием, если позволите.

– Так это же ваша ложа. – И Нора ели заметно улыбнулась. Мюллер, наконец, сообразил вернуть браслет:

– Не люблю расставаться с красивыми вещами. – С трудом нашелся старик.

– Хотите я вам его отдам. Подарить не могу. Это подарок погибшего мужа, а дать так, вроде на время, пожалуйста. – Предложила она.

– Помилуйте, я же не дама. Что же мне с ним делать. – На полном серьезе изумился он. Люстры Большого стали медленно затухать. Заиграл оркестр и Фридрих Эдуардович постарался настроить себя на работу. Но ему было очень трудно отвести взгляд от шейки Норы. Мюллер чувствовал запах удивительных терпких духов. Это были очень дорогие французские духи. Старик имел удивительную память на ароматы. Этот аромат поразил его в казино Ниццы, куда друзья на десять минут привели профессора для экскурсии. Так пахло от шикарной старухи в белом парике. Мюллер тогда подумал, что видит идеальную Пиковую даму. В России этих духов он не встречал. Балет начался, но сосредоточиться профессор не мог. Профиль Норы сильно отвлекал Хотя опытный глаз и ухо критика автоматом фиксировали все, что происходило по ходу спектакля. Ему не очень нравилась постановка. Вообще, ему все не очень нравилось в этом театре после ухода Григоровича. Мюллер почитал того за гения, и понимал, что таких вершин, как при великом балетмейстере, он больше не дождется. Но рецензию писать предстояло, и профессор старался вникнуть в действо на сцене.

– Мне кажется вы не в восторге? – Спросила Нора, когда наступил первый антракт и Мюллер без энтузиазма три раза хлопнул в ладоши.

– Вообще-то я свое мнение до финального аккорда никогда не высказываю, но Вы удивительная девушка, поэтому, Вам признаюсь, что праздника души я сегодня и не ждал. Старательно, грамотно, иногда мило, ну вот и все. Поглядим, что будет дальше. – Грустно сообщил Мюллер.

Профессор хотите шампанского? Ведь я сейчас могу по настоящему выпить за Ваш юбилей. Вчера я это сделала заочно. – Неожиданно предложила Нора.

– Конечно. Я вас приглашаю в буфет. – Поспешил взять инициативу Мюллер.

– Зачем нам выходить. Там Вас у меня украдут. – Нора вынула из сумочки мобильный телефон и, пройдясь по кнопкам, что-то тихо сказала в трубку. Через несколько минут к ним в ложу постучали, и мужчина средних лет в малиновом пиджаке и белых перчатках внес на подносе бутылку шампанского и нарезанный кругами ананас в вазочке. Поставив поднос на бортик ложи, он ловко откупорил бутылку, и разлил шампанское по бокалам. После чего молча поклонился и вышел.

– Вы случайно не Фея из нашего балета? – Изумился Мюллер.

– Я просто женщина, которая сегодня счастлива. Я даже не могла мечтать, что увижу вас рядом. За Ваше здоровье, Фридрих Эдуардович. Живите еще сто лет. – Сказала Нора и пригубила бокал, затем потешно сморщила носик и выпила до дна.

«Господи, какая же она прелесть»! Подумал Мюллер и тяжело вздохнул.

– Не вижу огня в глазах юбиляра? К чему эти тяжелые вздохи? Поняла… Вам со мной скучно.

– Боже мой! Как Вам такое могло придти в голову. Совсем наоборот. Я пожалел, что мне не тридцать. Вот поэтому и вздохнул. Рядом с Вами грустно быть стариком. – Признался профессор.

Фридрих, можно мне так вас называть? – Спросила Нора. Профессор растаял и поцеловал ей ручку.

– Фридрих… – продолжала Нора: – Если вы еще раз при мне пожалуйтесь на свой возраст, вы меня больше не увидите. Мне ваш возраст нравится. Мне он не мешает. Вы прочли мое письмо?

– Я прочел и понял, что это милая трогательная шутка романтично настроенной барышни. – Улыбнулся Мюллер.

– Вы ничего не поняли. Вы такой же толстокожий, как все мужики. А я придумала себе совсем другого Фридриха. Я вам написала правду. Сегодня мы встретились из за моей неосторожности. Но я давно преследую вас. Я бываю на всех спектаклях, где бываете вы. Я читаю все ваши рецензии. Я даже знаю расписание ваших лекций и часто провожаю вас до дому после них. Я вас люблю. И не как призрака, а как мужчину – Тихо, но страстно шептала Нора. Антракт давно кончился, оркестр играл, на сцене танцевали артисты балета, а Мюллер сидел и смотрел в темно синие бархатные глаза красавицы. Она подвинулась к нему, обвила его голову своими руками и поцеловала в губы. Фридрих Эдуардович почувствовал сладкую дрожь во всем теле, терпкий запах французских дорогих духов и легкий холодок на виске от браслета Норы, маленькой золотой змейки с изумрудными глазками, которой он так восхищался при первых минутах их встречи.

* * *

За утренним завтраком Надя поглядывала на мужа с любопытством. Таким злым и неразговорчивым она своего подполковника наблюдала редко. Надя догадывалась, что вчера ночью у супруга что-то не заладилось, но спрашивать не стала. Петр всегда все рассказывал ей сам. Петр Григорьевич сидел за столом, капризно надув губы, и о чем-то думал. Надя помнила, что однажды он вместо соли сыпал на котлету сахар, и внимательно следила за его движениями. Но все обошлось. Петр дожевал бутерброд, допил кофе и даже поцеловал Надю в шейку. Это означало, что его раздражение к ней не относится.

– В офисе меня сегодня не ждите. Управляйтесь сами. – Сказал на прощанье раздраженный муж и покинул квартиру.

Спустившись вниз, Ерожин уселся в свою машину, но движок не завел. Сыщик залез в карман куртки, извлек связку ключей, конфискованную в квартире Марьиной Рощи, и стал их внимательно разглядывать. «Скорее всего это ключи от замков квартиры и дачи академика, брата Кирилла Андреевича». – Подумал он. Ерожину очень захотелось туда попасть. Но квартира на Большой Дмитровке и дача в Барвихе опечатаны не были, в деле об убийстве Кирилла не фигурировали и, после смерти академика, принадлежали его вдове. Поэтому самовольно забраться туда, не нарушая закона, сыщик не мог.

– Что же, поговорим с вдовой. Рано или поздно это сделать придется, так к чему откладывать… – Сказал сам себе подполковник, включил зажигания и поехал на Большую Димитровку. По словам диспетчера Наташи, дом академии наук находился напротив булочной. Ерожин быстро этот дом обнаружил. Солидный сталинский дом, построенный еще до войны, имел семь этажей и три подъезда. Петр Григорьевич извлек свой блокнот и отыскал в нем телефон вдовы, записанный в кабинете администратора Академии Наук. У каждого района Москвы телефонный номер начинается с определенных цифр. Ерожин, много лет отработав в Министерстве Внутренних Дел, прекрасно порядок этих цифр знал. Номер вдовы не мог относиться к Большой Дмитровке. Ерожин позвонил на Петровку, попросил Боброва, дать ему адрес Марины Васильевны Понтелеевой, и продиктовал ее телефон. Оказалось, что вдова проживает вовсе не на Большой Дмитровке, а на улице Генерала Ермолова. Это сыщика озадачило и ему еще больше захотелось попасть в квартиру академика.

«Тут в каждом подъезде, наверняка сидит по консьержке. Мимо этих мымр незаметно не проскочишь». – Предположил Ерожин и стал думать, как преодолеть это осложнение. До беззаконного акта посещения академической квартиры сыщик уже дозрел. Он пошарил по своим карманам и нашел мятый бланк путевого листа с домашним номером диспетчера Наташи. Увидеть девушку еще раз Петру Григорьевичу очень хотелось, но он от себя эти мысли гнал. Но когда нашелся реальный предлог, он за него с удовольствием ухватился. Наташа только что проснулась после ночной смены, но Ерожина узнала, и была с ним приветлива.

– Я за вас вчера беспокоилась. Клим Фирсов парень заводной, и дружки у него подходящие. Боялась, что они надумают что-нибудь нехорошее. – Призналась девушка.

Ерожину было приятно, что она о нем думала, но рассказывать о ночном приключении он не стал. Наташа жила на Преображенке, подполковник записал адрес и покатил к ней. Дом диспетчера Ермоловой стоял недалеко от Преображенского рынка. Петр Григорьевич зашел на рынок. Сначала он подумал о цветах, но от этой мысли быстро отказался. Приход к девушке с цветами прямо указывал на ухаживание, а подполковник свою симпатию к Наташе пытался скрыть даже от себя. Он быстро пробежался по рядам, и остановился возле лотка кавказца. Ему приглянулись груши. Желтовато золотистые плоды с оранжевыми бочками просились на натюрморт художника. Петр Григорьевич отобрал самые красивые и расплатился.

На звонок в дверь, диспетчер вышла сама. Но когда Петр Григорьевич очутился в прихожей, в коридоре открылась еще одна дверь и из нее высунулась сгорбленная старуха в ночной рубашке:

– Опять старого мужика завела. – Проворчала старуха и, громко захлопнув за собой дверь, скрылась.

– Не обращайте внимание. Бабушка у меня не совсем здорова головой и поэтому иногда говорит несуразные вещи. – Без всякого смущения предупредила Наташа. Она проводила его в комнату и, поблагодарив за груши, спросила:

– Кормить?

– Если только кофе. – Улыбнулся Ерожин.

– Тогда пошли сразу на кухню. – Сказала Наташа и первой вышла.

– А ваша бабушка не будет недовольна? – С опаской поинтересовался подполковник.

– Она никогда не выходит из своей комнаты, если у меня кто-нибудь есть. – Успокоила Наташа гостя. Петр Григорьевич уселся за столик. Маленькая кухонька обыкновенной панельной клетки сияла чистотой. Все было опрятно и мило. Никаких безделушек, кроме огромной бабы на чайник, Ерожин не обнаружил. Сама Наташа хозяйничала в цветастом передничке, который ей очень шел. Следов ночной смены на лице девушки сыщик не заметил. Наташа была свежа и хозяйничала ловко. Ерожин невольно ей залюбовался и вдруг вспомнил, что его первую жену звали так же.

– У меня к вам дело. – Начал Петр Григорьевич, дождавшись, когда хозяйка закончила с приготовлениями, разлила кофе и уселась за стол: – Но должен признаться, что очень рад вас видеть.

– Я тоже. – Ответила Наташа и улыбнулась: – Ой, я забыла помыть и подать груши! – Вспомнила она и вскочила с места.

– Я груши не ем, они для вас, поэтому сидите. – Остановил ее Петр Григорьевич.

– Тогда давайте завтракать. Ветчина сыр, берите, или за вами надо ухаживать? – Спросила Наташа серьезно.

– Могу сам, но когда за тобой ухаживает такая очаровательная хозяйка, это куда приятнее. – Усмехнулся Петр Григорьевич и получил бутерброды с сыром и ветчиной.

– Теперь рассказывайте, зачем я понадобилась и чем могу помочь? – Спросила Наташа, дождавшись, когда Ерожин допьет кофе и расправится с закуской.

– Я хочу попасть в квартиру брата Кирилла на Большой Дмитровке. Как частный сыщик, я на это право не имею, но у меня есть ключи. Я думаю, что они именно от этой квартиры. Вы там бывали, и консьержка вас, наверняка, запомнила. Вы можете провести меня, как слесаря, или электрика, или еще как, и это не вызовет подозрения. К тому же, вы застали квартиру, до женитьбы академика. Я бы хотел знать, что в ней изменилось после его брака.

Наташа на минуту задумалась, потом кивнула:

– Это можно. Там сидят посменно две вредные тетки, но они обе очень хорошо относились к Кириллу и за одно ко мне. Только, им надо придумать что-нибудь правдоподобное.

Придумывать ничего не пришлось. Пожилая дама в пенсне, охранявшая подъезд академического дома, увидев Наташу, чуть не бросилась к ней в объятья:

– Господи! Горе-то какое, Наташенька. Кирюши то тоже теперь нет. Весь род их закончился. – Когда они садились в лифт, лифтерша еще продолжала причитать.

Догадка Ерожина подтвердилась, ключи к замкам академической квартиры подошли. Но на связке оставалось еще два ключа. Подходящих замков для этих ключей Ерожин не обнаружил и про себя сей факт отметил. В холле было темно, но Наташа помнила, где включается свет, и Ерожин осмотрелся. Сразу было заметно, что семья Понтелеевых принадлежала к аскетам. В холле не имелось ни картин, ни мягких удобных кресел. Возле вешалки, на которой продолжало висеть несколько мужских пальто и плащей, стоял жесткий кожаный стул и валялись домашние тапочки. Паркетный пол, местами с потертым лаком лежал тут с времен строительства дома, и им никто никогда не занимался. Ничего близкого к новомодным «евроремнтам» подполковник в академической квартире не увидел. Лишь книги в холле напоминали о принадлежности жилья ученому хозяину. Стен, как таковых в холле не было. Стены состояли из книжных полок. Осмотрев холл, Петр Григорьевич прошел коридор и попал в кухню. Это была просторная кухня со старой газовой плитой и холодильником «ЗИЛ». Не смотря на возраст, ветеран «легкой» промышленности Советского Союза выглядел солидно и пристойно. Над овальным обеденным столом низко висел матерчатый абажур. Вместо теперешней кухонной мебели, состоящей из мойки и подвесных шкафчиков, покойный академик пользовался громоздким резным дубовым буфетом и раковиной. При кухни существовала маленькая темная комнатка. Она предназначалась для кладовки, или прислуги. Ерождин заглянул в нее и увидел вместо банок с вареньями, кипы научных журналов, перевязанные крученой бумажной веревкой. Судя по пыли, в кладовку не заглядывали лет пять. Наташа сопровождала Ерожина в его исследовании, но никаких изменений после брака академика, в кухне не нашла. Покончив со старомодным блоком питания, сыщик вышел в коридор, и заметил еще одну дверь:

– А здесь что? – Спросил он у Наташи.

– Здесь когда-то жили Валерий Андреевич и Кирилл. После смерти их отца, эта комната принадлежала Кириллу. – Ответила девушка и открыла «детскую». Небольшая комнатка мебели почти не имела. Над маленьким низким диванчиком висели боксерские перчатки. Стены украшали портреты знаменитых спортсменов и смазливых девочек. Это были вырезанные обложки журналов и календари.

– Погляди внимательно, все ли тут на месте? – Попросил Ерожин.

Наташа медленно обошла комнатку, оглядела стены и возле тахты остановилась:

– Нет карточки Кирилла. – Сказала она, словно что-то вспоминая. Потом тряхнула своей маленькой головкой и повторила убежденно:

– Нет фотографии, где Кирилл снят с Валерием Андреевичем. Я у него эту карточку просила. Кирилл не дал. – Наташа хотела добавить, что другую она все же получила, но решила, что это к делу не относится.

Ерожин отметил пропажу снимка в блокноте, вернулся в холл, раскрыл двойные двери с темными матовыми стеклами и очутился в огромной гостиной. Посередине гостиной стоял массивный круглый стол на толщенной ноге, центр столешницы прикрывала маленькая скатерка, а на ней покоилась лампа. Лампа состояла из круглого гранитного основания, высокой латунной трубы и линялого, выгоревшего абажура. Стол окружали семь стульев, точно таких же, как стул в холле у вешалки. Ерожин провел по столу пальцем, и оставил легкий след. «Недели две не протирали» – Прикинул сыщик Кроме стола в гостиной у стены возвышался огромный дубовый сервант, на верхней полке которого, пылилась большая фарфоровая ваза в виде белого лебедя. Простенок между окнами гостиной, занимало несуразное огромное кожаное кресло с протертыми подлокотниками и драной спинкой. Стены здесь, так же, как и в холле состояли из книжных полок, до отказа забитых старыми книгами.

– Квартира больше смахивает на библиотеку, чем жилье. – Заметил Петр Григорьевич.

– Может быть. Но тут все так и было. Ничего нового я не вижу. – Сказала Наташа и присела на краюшек кресла.

– А там что? – Спросил Ерожин, указав на двери, ведущие из гостиной.

– Справа кабинет Валерия Андреевича, а слева спальня. – Ответила Наташа. Ерожин прошел в кабинет. Огромный письменный стол занимал почти всю комнату. Он был завален книгами и научными журналами. Украшали этот бесконечный стол старинная чернильница с бронзовой охотничьей собакой и пожелтевшая фотография в овальной рамке. С фотографии на Ерожина смотрело молодое женское лицо в круглых очках. Женщина имела стрижу по моде пятидесятых годов и была одета в строгое платье с белым отложным воротничком. В левом нижнем углу карточки чернилами, Ерожин прочитал одно слово «Нора».

– Наташа, ты не знаешь, кто на карточке? – Спросил Петр Григорьевич.

Наташа тихо вошла в кабинет и ответила:

– Это его первая жена. Она попала под машину, когда ей не было и сорока.

Ерожин услышал, что голос у Наташи стал глухим, посмотрел ей в лицо и заметил на ее глазах слезы.

– Прости, что я тебя сюда привез. Понимаю, ты вспомнила своего любимого? – Сказал Ерожин.

– Нет, дело не только в Кирилле. Просто тут очень грустно. Жил человек, работал, а теперь пустота. – Ответила Наташа и попробовала улыбнуться. Ерожин подошел к ней, достал из кармана платок, вытер Наташе слезы и поцеловал ее в губы. Она не противилась. Петр обнял девушку и привлек к себе. Она прижалась к нему и дрожала. Он расстегнул на Наташе кофту и стал целовать ей шею, грудь, повалил на стол. Со стола посыпались книги и журналы. Наташа не сопротивлялась, и не отвечала на его страсть, но Петр остановиться уже не мог. Он почувствовал, что звереет и, впившись в горькие от слез губы, сорвал с девушки белье. Она вскрикнула и затихла.

– Ну и что дальше? – Спросила Наташа, когда Ерожин нежно поцеловав ее в плечо, снял со стола и усадил в кресло академика.

– Дальше? Тут есть ванная? – Виновато улыбнулся сыщик.

– Ванная тут есть. Ты хочешь, чтобы я тебя туда проводила?

Ерожин кивнул. Наташа встала, поправила на себе одежду и вышла из кабинета. Ерожин пошел за ней. Ему было немного стыдно за свой поступок, но он не раскаивался. Ему было хорошо. Она привела его в большую темную ванную комнату и зажгла свет. Огромная чугунная ванна не сияла белизной, но душ работал нормально. Наташа хотела выйти, но Петр ее удержал, обнял и раздел. Затем разделся сам и пустил душ. Он поднял девушку, поставил под струи и забрался под душ сам.

– Какая ты красивая. – Сказал он, любуясь ее телом.

– Ты как Кирилл. Тебе нужна красивая вкусная вещь, а я живой человек. – Сказала Наташа, грустно глядя в глаза Петра Григорьевича своими внимательными серыми глазами.

– Давай не будем об этом. – Ответил Ерожин и, зажав ей губы ладонью, принялся целовать ей грудь и живот. Девушка прикрыла глаза и тоже обняла его. Они не помнили сколько прошло времени. Наташа вздрогнула от продолжительного звонка в передней.

– Кто бы это мог быть? – Спросил Петр.

– Не знаю. – Испуганно ответила она.

Ерожин за секунду натянул на себя рубаху и брюки и побежал в прихожую. Заглянув в глазок, он увидел лифтершу с здоровенной кипой газет и журналов. Петр отворил дверь и сказал, что Наташа отмывает ванную и сейчас выйти не может.

– Ладно, не тревожь Наташеньку. Возьми вот это, а то возле ящика гора. Академику по сто журналов в месяц по-прежнему носят. К почте не подойти.

– В квартире пыль, полы не мыты, что жена академика хозяйкой оказалась неважной? – Спросил Ерожин, принимая, из рук лифтерши, кипу печатной продукции.

– Да она тут и была все раз пять. Но я думала, что она свою дочку убираться присылает. А по вашему уборки выходит и не было… – Ответила лифтерша.

– Значит, жену себе Валерий Андреевич завел приходящую?

– Я вообще, не понимая, зачем он женился. Как ходил в разных ботинках бобылем, так и при ней. Но научные люди каждый со своими прибамбасами. Я тут за пятнадцать лет работы и не такое видела.

– Вы сказали, что она дочку присылает? Что маленькая девочка?

– Кобыла выше меня. Самой давно замуж пора. – Раздраженно возразила лифтерша.

Петр Григорьевич поблагодарил строгую даму и вернулся в квартиру.

– Кто это был? – С тревогой спросила Наташа, выйдя в коридор. Она уже успела одеться и выглядела прекрасно.

– Лифтерша почту принесла. – Ответил Ерожин и улыбнулся. В глазах Наташи слез больше не было.

– И что мы будем делать дальше? – Повторила свой вопрос девушка, но звучал он теперь совсем не так мрачно, как в кабинете на письменном столе академика.

– Дальше, доработаем квартиру. – Ответил Ерожин.

– Это у вас сыщиков, так называется? – Грустно поинтересоваласъ Наташа, но глаза у нее смеялись. Ерожин хохотнул, взял ее под руку и они пошли по квартире. В спальне, напротив огромной дубовой кровати, на столике стоял новый японский телевизор и видиомагнитафон. Петр Григорьевич принюхался, и ему показалось, что в воздухе остался ели заметный запах женских духов.

– Чем то здесь довольно приятно пахнет. – Сказал он Наташе. Наташа повела носиком и согласилась:

– Дорогими духами пахнет. Вот этого тут до женитьбы Валерия Андреевича я не замечала. Он открыл покрывало, приподнял подушку и обнаружил женскую ночную рубашку из прекрасного синего шелка. Эта рубашка и благоухала французскими духами. Ерожин свернул рубашку и сунул ее себе в карман.

– Больше никаких изменений не видишь? – Улыбнулся Ерожин.

– Техники тут раньше не было. – Уверенно сказала девушка, указывая на телевизор и видиомагнитафон.

– Ты точно это помнишь? – Спросил Ерожин.

– Еще бы! Валерий Андреевич терпеть не мог телевизора. Он никогда его не смотрел и в доме иметь не желал. – Ответила Наташа: – Кирилл не раз предлагал купить ему телевизор, но Валерий Андреевич категорически отказывался.

– А как он узнавал новости? – Не понял сыщик.

– Валерий Андреевич слушал радио и читал газеты.

Ерожин хмыкнул, оглядел ненавистную хозяину новинку и обнаружил в видиомагнитафоне заряженную кассету с фильмом:

– Давай поглядим, чем развлекался академик в спальне. – Предложил он и включил систему. На экране появились только штрихи и точки. Петр понял в чем дело, перемотал пленку и снова нажал на «плей»

Сначала экран оставался абсолютно темным, потом начал светлеть и правый его край сделался золотым. Эта мерцающая позолота захватывала все большую часть кадра, пока не заполнила его целиком. Тихо, издалека зазвучало болеро Равеля и на экране возникла женщина. Это была стройная молодая женщина с огромными застывшими глазами. Одета она была во что-то легкое и золотое. Женщина не стояла на месте, а двигалась, плыла сквозь какие-то золотистые залы. Разглядеть интерьер залов, глаз не мог, она шла сквозь миражи. В этих миражах угадывались бассейны, ковры и огромные вазы. Но они были прозрачны и женщина проходила сквозь них, словно через туманные облака. И шла она не так, как ходят в жизни. Это был шаг танца.

– Что это, балет? – Спросила Наташа.

– Я пока ничего не понимаю. – Признался Ерожин. Тем временем женщина на экране доплыла до зала, где стояла скульптура. Скульптура тоже была отлита из золота и изображала атлета. Атлет застыл широко расставив ноги, и опустив руки… Его напряженное мужское естество стремилось вверх и удивляло размерами. Танцовщица остановилась возле золотой скульптуры и сбросив часть своей золотистой одежды, накрыла ею голову статуи. Обнаженная до пояса танцовщица, под музыку Равеля, стала кружить вокруг атлета, лаская его. Затем, она обняла статую, и на экране начался аллегорический любовный акт красавицы со скульптурой. Она целовала напряженную золотую плоть, садилась на нее, гладила его ноги и бедра. И металлический герой ожил. Он сорвал со своего лица одежду балерины, потом сорвал с нее остаток одежды, поднял обнаженную красавицу и овладел ее.

– Порнуха! – Рассмеялся Ерожин. И он был прав, потому, что в этом, на первый взгляд, поэтическом танце имелись все атрибуты порнографического фильма. Перевернув сюжет «Прелестной Галатеи» наоборот, режиссер смаковал обыкновенный половой акт. Даже режиссерская находка, превратившая тело красавицы в золотой металл, по существу ничего не меняла. На экране под прекрасную музыку совокуплялись две золотые статуэтки.

– Чему ты смеешься? – Удивленно спросила Наташа. Ерожин посмотрел на девушку и увидел, что щеки ее стали пунцовыми.

– А ты засмущалась, дурочка? Я представил себе семидесяти девятилетнего академика с пожилой супругой за просмотром этого кино, и мне это показалось весело.

Наташа непонимающе посмотрела на Петра Григорьевича, потом перевела взгляд на экран и звонко рассмеялась тоже. Они хохотали до слез. Но видимагнитофон Ерожин не выключил. В отличии от большинства подобных фильмов, этот чем-то завораживал. Возможно, музыкой Равеля, удивительно совпадающий с пластикой на экране. Возможно красотой золотистого кадра и работой оператора. Если это и был порнофильм, то сделан он был очень талантливо и действовал на эротические центры безотказно. Ерожин и Наташа перестали смеяться. Петр подошел к девушке, поднял ее и бросил на кровать академика. Болеро великого француза давно закончилось, закончился и фильм. Но эротическое действо в спальне покойного академика продолжалось.

– Я больше не могу. – Взмолилась Наташа.

– Можешь. – Рычал Ерожин и снова набрасывался на нее. Наконец сыщик угомонился. Ни у Наташи, ни у Петра не было сил пошевелиться. Они молча лежали на постели, и мерцающий штрихами и точками экран телевизора отбрасывал блики на их обнаженные, усталые тела. Наконец, Петр Григорьевич заставил себя двигаться. Он сел, свесив ноги, затем поднялся, отключил экран, взял Наташу на руки, и понес в ванную. Они молча постояли под душем.

– Надо доработать квартиру. – Устало сказал Петр Григорьевич, когда они оделись. Наташа кивнула. Ерожин погладил ее маленькую головку и попросил еще раз поглядеть, нет ли изменений в доме. Кроме телевизора «видика» и пропавшей карточки никаких изменений в квартире Наташа не заметила. Не нашел там больше ничего интересного для себя и Ерожин. Но и то, что он увидел и узнал требовало анализа. Он еще раз быстро обошел все помещения, прикинул, что площадь квартиры не меньше ста метров и если тут сделать современный ремонт, она может, с учетом центра, стоить огромных денег. Ерожин не так давно приобрел себе новое жилье и о ценах на рынке недвижимости некоторое представление имел. Напоследок он заглянул в спальню, вынул из видиомагнитофона касету, и запихнул ее себе в карман:

– Теперь пошли на воздух. Ты мне очень помогла и это надо отметить. – Заявил он, выпуская Наташу из квартиры.

– Тебе часто понадобится моя помощь, или одного раза достаточно? – Тихо спросила девушка, и подполковник понял, что вопрос этот ее беспокоит.

– Поживем, увидим. – Уклонился от прямого ответа сыщик, и распахнул перед Наташей дверцу машины. Петр Григорьевич не всегда был верен супруге, но предыдущие эпизоды изменой не считал. Сегодня это произошло впервые, и что с этим делать подполковник в отставке Петр Григорьевич Ерожин пока не знал.

* * *

Татьяне Петровне Голиковой не долго пришлось ждать звонка своей новой молодой подруги. Нора позвонила через два дня и сказала, что приглашает женщину на очень интересную выставку. Пенсионерка попыталась узнать куда, но Нора сказала, что это сюрприз и предложила женщине встретиться у метро Кропоткинская.

– Садитесь в первый вагон и поднимайтесь на верх по ходу поезда. Там выход прямо напротив храма Христа Спасителя. В шесть часов вечера буду вас ждать.

– Не поздно ли? Выставки обычно уже закрываются. – Предупредила Татьяна Петровна, но Нора ее успокоила:

– Не волнуйтесь, времени у нас будет достаточно.

Татьяна Петровна поблагодарила и стала собираться. Лето подходило к концу. Вечерами уже становилось прохладно. Она решила надеть свое зеленой выходное платье. Сама не понимая почему, перед свиданьем со своей новой приятельницей, женщина немного волновалась.

«Наверное, потому, что первый раз пойду на вернисаж не одна» – Решила она, придирчиво разглядывая себя в зеркало. После знакомства с молодой красавицей, Татьяна Петровна много думала о ней. Женщина имела жалостливое сердце и намек Норы, что она одинока и несчастно влюблена, вызывал в душе пенсионерки живое сострадание.

День выдался солнечный, на небе ни облачка. Татьяна Петровна понадеялась, что и вечер пройдет без дождя, и зонтик не взяла. На место встречи она приехала за двадцать минут. Норы пока не было, и женщина залюбовалась храмом. Восстановленный на месте бассейна Москва, Храм Христа Спасителя так близко ей раньше видеть не довелось. «Дай бог здоровье нашему хозяину. Уж, какой он у нас молодец» – С благодарностью подумала пенсионерка о столичном мэре. За свою жизнь она повидала не мало городских руководителей, но все они правили как бы сами по себе, а этот и «пенсию москвичам добавил, и проезд бесплатный пенсионерам разрешил, да и Москву при нем не узнать»… – За этими мыслями, она не заметила, как подошла Нора.

– Любуетесь храмом? – Спросила она, вместо приветствия.

– Красивый, глаз не оторвешь. – Призналась Татьяна Петровна.

– Не знаю, мои знакомые художники, говорят безвкусица. – Улыбнулась Нора.

– Так его же восстановили в былой красе. Он таким еще при царе был. – Заступилась Татьяна Петровна.

– Его и тогда ругали. Третьяков, например, говорил, что это храм – перечница. А вкус Павел Михайлович имел уникальный. Ну, не будем спорить. Мне, если честно, он и самой нравится. – Нора взяла женщину под руку и повела к переходу:

– Какая вы сегодня нарядная! Прямо невеста. Пора замуж выдавать. – Восхитилась она, оглядывая зеленый наряд своей пожилой подруги.

– Не смущайте меня. Надела свое лучшее платье, потому что больше надеть вечером нечего. – Краснея, ответила пенсионерка.

– Тряпки дело наживное. – Филосовски заметила Нора.

– Куда мы идем? – Спросила Татьяна Петровна, вертя головой. Она думала, что они пойдут в Пушкинский музей. Но они шли в другую сторону. На Остоженке она выставочных залов не знала.

– Туда, куда мы с вами сейчас придем, вы никогда не были. – Ответила Нора и подтолкнула Татьяну Петровну в подворотню. Они прошли двор и остановились у подъезда без всяких вывесок. Нора нажала кнопку переговорного устройства и что-то сказала в микрофон. Дверь открылась и мужчина в форменном пиджаке, пропустил их в огромный холл. Нора скинула легкий лайковый плащ и отдала его впустившему их мужчине. Затем взяла Татьяну Петровну под руку и повела вверх по лестнице. Они вошли в небольшой зал, увешанный картинами. В углу зала, за маленьким столиком, обтянутым зеленым бархатом, сидел полный субъект с огромной копной вьющихся волос. Татьяне Петровне показалось, что он лицом похож на цыгана. При виде Норы и ее спутницы, субъект, словно мячик выпрыгнул из кресла и, улыбаясь во весь рост, прихрамывая засеменил к ним на встречу:

– Очень рад, очень рад, очень рад. – Затараторил он, продолжая улыбаться.

– Ну Илья, показывай свои шедевры. Я приятельницу пригласила. Уж не подведи. – Сказала Нора и протянула ему руку. Цыганистый Илья схватил руку посетительницы и, склонившись, стал быстро целовать?

– Не сомневайтесь, вы с вашей приятельницей получите удовольствие. Один Шагал чего стоит. – Пообещал Илья и повел их через зал. Они вышли в длинный коридор, миновали его, спустились один пролет по лестнице. Илья остановился у железной двери, просунул в щель возле замка пластиковую карточку и железная дверь отворилась. Илья включил свет. Зал, где они оказались, был совершенно пуст и только на одной из его белых стен висела небольшая картинка в простой деревянной раме. Илья подвел их к этой картинке и поклонился, как артист, закончивший выступление. Татьяна Петровна поглядела на полотно, и не поняла, что на нем изображено. Потом, присмотрелась повнимательнее, и увидела странную парочку, парящую над горшком герани.

– И сколько ты за нее хочешь? – Поинтересовалась Нора.

– Совсем немного. Всего шестьсот тысяч. На аукционе она уйдет за лимон. – Ответил Илья, потирая пухлые ручки.

– Хитер. Ведь она не вывозная. – Усмехнулась Нора.

– Ну, это для кого как… – Вкрадчиво ответил Илья и захихикал.

– Похоже темная картинка. – Не без ехидства, предположила Нора.

– Сейчас вся жизнь темная. – Ответил Илья, но хихикать перестал.

– Ну, что? Нравится вам Шагал? – Спросила Нора у Татьяны Петровны.

– Я не очень понимаю в такой живописи. Хотя фамилию художника я слышала. Наверное, что бы в этом разбираться, надо быть очень образованной. А я просто люблю красивую, понятную мне живопись. – Честно ответила женщина. Ей было немного не ловко от своей серости, но ломаться и врать она не хотела.

– Илья у тебя есть крепкие реалисты. Покажи нам несколько картинок. – Улыбнулась Нора.

Илья закивал и повел их обратно, в тот зал, куда они вошли вначале. Там висели пейзажи и натюрморты, понятные и радующие глаз Татьяны Петровны.

– Поленов, милый городской пейзажик и стоит совсем не дорого. Всего двадцать пять штук. Бери, не хочу. – Прищелкнул языком Илья, остановившись у прекрасного пейзажа в массивной золоченой раме.

– Я так и не поняла, это музей, или магазин. – Спросила Татьяна Петровна, покраснев от смущения.

– Это частная галерея Майкла Дублина. Он сам живет в Австралии, по всему свету скупает русскую живопись и продает ее российским коллекционерам. А в России скупает западную и авангард. Илья ищет для Майкла живопись в России и неплохо на этом живет. – Пояснила Нора и добавила: – Я с Майклом познакомилась в Новой Зеландии, когда была там с мужем. Здесь есть уникальные вещи. Давайте походим.

– Гуляйте сколько хотите, а потом милости просим к нашему самовару. – Расплылся Илья, сощурив в улыбке масленые угольки своих цыганских глаз, и приложившись еще раз к ручке Норы, прихрамывая засеменил из зала.

– Ты мне «Болеро» приготовил? – В след ему, спросила Нора.

– Обижаешь. – Ответил Илья и исчез за дверью.

Татьяна Петровна смотрела на замечательные картины русских художников, и думала: «Какая странная девушка, эта Нора. Водит знакомство с богачами, для нее открыты все двери, а она страдает от любви к какому-то вдовцу»

– Вам эти картины нравятся? – Спросила Нора.

– Очень. – Искренне ответила пенсионерка. Она раньше предполагала, что полотна таких художников можно увидеть только в Третьяковской галерее.

– Хотели бы иметь их у себя дома? – Тихо поинтересовалась ее молодая подруга.

– Господи, зачем такую красоту одному человеку. Я удивляюсь, что тут народу нет, а я кому могу показать? Только с прежней работы сослуживцам… – Недоумевала женщина: – Да если бы и захотела, откуда мне взять такие деньги? Чернявый сказал двадцать пять штук. Я поняла, он имел ввиду – тысяч. А это моя пенсия за два года.

– Он сказал двадцать пять штук долларов. А это уже не ваша пенсия. – Скривила губки Нора.

– Долларов? – Переспросила изумленная пенсионерка.

– Долларов. И не делайте такие страшные глаза. Ваша судьба может враз измениться, и для Вас двадцать пять тысяч долларов покажутся не такими уж большими деньгами. Жизнь странная штука. – Задумчиво произнесла Нора и повела Татьяну Петровну из зала. Они прошли по коридору и очутились в небольшой гостиной, обставленной светлой резной мебелью. На овальном столе, покрытом парчовой скатертью и сервированном на двоих, кипел электрический самовар, стояли чашки тончайшего фарфора и лежала пленка видиофильма в черном футляре. Татьяна Петровна тревожно огляделась, но кроме них в гостиной не было никого. Нора усадила обескураженную гостью за стол, спрятала в сумку видиофильм, налила пенсионерке чашку душистого чая и открыла печенье:

– Угощайтесь. Здесь без чая не отпускают.

– Но за это придется платить!? – Испугалась Татьяна Петровна.

– Платить не придется. Майкл Дублин за чай с друзей денег не берет. – Успокоила Нора испуганную женщину.

– Может быть он ваш друг, а меня за что чаем поить должен? – Не могла успокоиться пораженная пенсионерка.

– Подарите ему парочку картинок авангарда, вы же не жалуете не «красивую» живопись, и будете в расчете. – Рассмеялась Нора.

– У меня этих картинок нет. – Ничего не понимая, ответила ее наивная приятельница.

– Сегодня нет, а что будет завтра, один Господь ведает. – Своей загадочной улыбкой улыбнулась Нора и подвинула к Татьяне Петровне роскошную коробку шоколадных конфет.

* * *

Глеб Михеев давно не удивлялся никаким поручениям шефа. Но в этот раз он удара не сдержал. Когда Ерожин, приехав с утра в офис, позвал Глеба, усадил за стол и спросил, представляет ли себе молодой человек секс бомбу в пятьдесят шесть лет, Михеев подумал, и отрицательно покачал головой. Во времена своей холостой моряцкой жизни, в портовом Мурманске он видел проституток и постарше. Но кроме омерзения, эти престарелые представительницы древнейшей профессии, у него ничего не вызывали.

– Придется тебе Михеев проверить одну такую дамочку лично. – Усмехнулся Ерожин. Михеев покраснел. Разговор происходил при Наде. Михеев был женат на ее сестре Любе и подобное задание, выданное в присутствие родственницы, его смутило. Ерожин, по обескураженному лицу, понял ход мыслей помощника, не выдержал и загоготал. Надя тоже рассмеялась. Михеев вовсе растерялся.

– Ладно, моряк, сегодня ты шуток не понимаешь. Слушай серьезно. – Закончив гоготать, начал Петр Григорьевич: – На улице Генерала Ермолова проживает жена, вернее, вдова академика Понтелеева, Марина Васильевна. Немногим более двух месяцев назад эта женщина вышла замуж за академика Валерия Андреевича Понтелеева. В дом к нему она не переехала, а лишь иногда навещала. Смотрели они вместе совершенно непристойные фильмы. Кирилл Андреевия днем застал их за сексуальными занятиями. Вот я и хочу, чтобы ты разузнал все об этой дамочке. Еще у нее есть дочь. Неплохо бы и о ней иметь информацию. Задание понял?

Михеев задание понял и, получив точный адрес вдовы, отбыл исполнять поручение шефа. В офисе осталась Надя и неизменный консультант и компаньон сыщика генерал Иван Григорьевич Грыжин.

– Что Петро? Тяжело дается работенка по заказу шоферюг? – Спросил Иван Григорьевич, заглянув в директорский кабинет.

– Да, пока радоваться нечему. – Вздохнул Ерожин.

– Он тут Михеева в краску вогнал. Поручил проверять сексуальные возможности дамы пенсионерки. – Пожаловалась Надя, подвигая генералу стул: – А сам домой только по ночам приезжает. Я уже думала, что мой муженек лично все сексуальные возможности своих подозреваемых проверил, а он Глебу поручает.

– Ты Надюха без этого. Петро сейчас в мыле. Аванс мы с водителей взяли. Надо отрабатывать. – Заступился генерал за друга.

Ерожин с благодарностью посмотрел на Ивана Григорьевича. Жена своим шутливым замечанием попала в точку, и он немного растерялся. Вчера Ерожин с диспетчером Наташей расстался только к полуночи:

– Аванс не главное. Честь фирмы надо не уронить. – Пробурчал Петр Григорьевич.

– Давай Петро по десять капель, и поделись со стариком. Может опыт старого фараона и пригодится. – Ответил Грыжин, полез в карман и извлек свою знаменитую фляжку с армянским коньяком. «Ани»

– Правда, Петя, расскажи, что тебе удалось узнать по этому делу. Мы же с тобой вместе работаем, а ты все держишь в тайне. – Упрекнула Надя мужа. Грыжин разлил коньяк в два стакана, потом подумал и немного отлил Наде:

– Поддержи мужиков Надюха. Ты наша вдохновительница. Вот смотрю я на тебя, и от твоей красоты мне светлее.

– Спасибо, дядя Ваня. Не люблю я ваш коньяк, но после таких слов отказываться грех. Подождите, закусить организую. – Улыбнулась Надя и убежала на кухню.

– Ты, что, кобель поганый, опять за свое? – Тихо спросил генерал, когда Надя вышла.

– Да, ладно, Иван Григорьевич, все нормально, не беспокойся. – Не очень уверенным тоном, ответил подполковник.

– Гляди у меня, а то не посчитаюсь, что ты мой начальник, портки сниму и жопу ремнем по первое число отделаю. Рука у меня пока в силе, а генералу, ты вшивый подполковник, подчинишься. – Шутливо пригрозил Иван Григорьевич, но посмотрел, при этом, на Ерожина весьма выразительно.

«Вот и расследовали бы вдвоем с Надей это дело, раз такие проницательные оба» Подумал Ерожин, но ответить ничего не успел. Жена с бутербродами вернулась в кабинет.

– Выкладывай. – Приказал генерал, после того, как армянского коньяка и бутербродов не стало.

– Картинка такая. За день до убийства Кирилл Андреевич гуляет на своей дачке с друзьями. В стельку, в отличии от других не напивается, но девушку, с которой лег спать, на утро не узнает. – Начал Ерожин.

– А сколько годков было нашей жертве? – Перебил Грыжин.

– Кириллу Андреевичу Понтелееву пол года назад исполнилось шестьдесят три. – Без тени улыбки, сообщил сыщик.

– Боевой дедок. – Покачал головой генерал.

– Теперь я понимаю, что меня ждет в будущем. – Не без грусти заметила Надя.

– Вы намерены слушать, или будем пророчествовать? – Разозлился директор сыскного бюро.

– Молчим, молчим. – Хором пообещали генерал и Надя. Петр Григорьевич продолжил:

– На другой день, после пирушки, Кирилл Андреевич узнает, что его брат скончался. Каким образом он узнал о смерти академика, я до сих пор понять не могу. В семь часов утра к нему заходит приятель и ищет чем опохмелиться. Понтелеев в Москву не собирается и о смерти брата пока не знает. В восемь он срывается и летит в городскую квартиру. Мобильный телефон у него разряжен. Выходит, что получить информацию по телефону он возможности не имел. Не могу сообразить, кто и как ему сообщил.

– Погоди, Петро, во сколько наш боевой дедок по-твоему, узнал о смерти академика? – Остановил рассказчика Грыжин.

– Точно до минуты сказать не могу, но где-то в районе восьми. – Ответил сыщик.

– А где он был в это время? – Продолжал допытываться генерал.

– Не знаю, но скорее всего, вне дома. Очень возможно, возился со своим «мерседесом»

– Почему ты сделал такой вывод? – Поинтересовался Грыжин.

– Девушка сказала, что он вошел, растолкал ее и велел, когда она будет уезжать, положить ключи под ведро с песком. Еще она жаловалась, что руки у него были в машинном масле. Предположить, что он находился с ней в постели, а она крепко спала, сложно. Не таков был Кирилл Андреевич.

– Ну, здесь, тебе конечно виднее. – Не удержалась Надя. На сей раз, Ерожин оставил ее замечание без внимания. Сыщик задумался.

– В автомобилях иногда бывает радио. Соображаешь Петро? – Не без ехидства, заметил Грыжин.

– Так точно, Иван Григорьевич. Он возился с машиной и слушал радио! А по радио о похоронах академика сообщали. Вот почему он не знал время похорон. Обычно об этом в новостях не говорят. Какой же я болван!

– Дело житейское. – Ухмыльнулся генерал. Ерожин покружил по кабинету, уселся за свой директорский стол, и продолжил:

– Кирилл спешит в Москву, там лежит телеграмма. Из телеграммы он узнает время похорон. Это понятно. Затем происходят события не очень понятные. Понтелеев младший является на кладбище, и там вдруг устраивает скандал вдове, поносит ее и оскорбляет. Мне известно, что в лицо Кирилл женщину никогда не видел. Его брат женился недавно. Кирилл один раз к ним зашел, застал обоих в постели и чтобы не смущать, удалился. Лица вдовы он не разглядел. Мало этого, есть информация, что женитьбой престарелого академика Кирилл Андреевич остался доволен. Он этот брак воспринял, как геройство и поступком брата хвалился перед друзьями. К чему тогда этот скандал? – Ерожин замолчал, снова встал из-за стола, прошелся по кабинету и, остановившись у окна, уставился в него невидящим взглядом.

– Почему, ты Петро, не допросил вдову? Возможно, она бы все объяснила и тебе не пришлось ломать голову? – Удивился Иван Григорьевич.

– Разве вы не поняли, дядя Ваня, он подозревает эту пенсионерку в каких-то сексуальных кознях. – Ответила за Ерожина Надя.

– Дело не только в том, что меня озадачил порнографический сюжет видиофильма в спальне умершего академика. – Без всякой реакции на иронию супруги, пояснил Петр Григорьевич: – Из его квартиры пропала фотография Кирилла. Если предположить, что киллер в лицо Кирилла Понтелеева не знал, то пропажа фотографии факт настораживающий. Вот почему я послал Михеева посмотреть, что из себя представляет эта дамочка. Встречаться с ней до того, как Глеб не отработает вдову, я не хочу. – Пояснил Петр Григорьевич.

Надя, поняв, сколько всего должен обдумать и решить ее муж, устыдилась своих ироничных реплик и предложила:

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Можешь. Мне надо знать, кто из близких друзей покойного академика был на кладбище и слышал скандал, учиненный Кириллом. Администратор академии Рогов мне сказал не все. Ему было некогда и лень. Поэтому нужны другие свидетели.

– С чего мне начать?

– Не дрейф Надюха, я тебе список приглашенных на похороны добуду. – Пообещал генерал Грыжин: – Пусть Петро не сомневается, мы это поручение выполним.

– Вот и хорошо, а я съезжу в Барвиху. Что-то меня за город потянуло. – Улыбнулся Ерожин и стал рыться в своем блокноте. Адрес дачи он записал в кабинете администратора Академии и теперь пытался его отыскать.

– Домой-то спать приедешь? – Поинтересовалась Надя.

– Постараюсь, если что, так позвоню. – Ответил Ерожин, поцеловал жену и, кивнув генералу, покинул офис. Усевшись в свой «Сааб», он завел двигатель и рванул с места. Рабочий день заканчивался, и улицы превратились в сплошную автомобильную карусель. Ерожин вырулил на Садовое кольцо, медленно дополз до поворота к трем вокзалам, миновал вокзальную площадь и двинул по Русаковской. Эта улица вела к Преображенской площади, где не далеко от рынка жила диспетчер восьмой автобаза Наташа Корнеева.

* * *

С адресом, вдовы академика Марины Васильевны Понтелеевой, Михеев разобрался быстро. Ее дом торцом выходил на улицу генерала Ермолова, а основная его часть тянулась вдоль переулка. Глеб закатил свой «жигуленок» во двор, и стал высматривать подъезд вдовы. Таблички с номерами квартир над подъездами так давно не обновлялись, что разглядеть цифры стало невозможно. Двери запирались на кодовые замки, и чтобы заглянуть внутрь, необходимо набрать код. А код надо знать. Глеб дождался, когда из первого подъезда крупная молодка выкатила коляску с младенцем, выскочил из машины, и спросил ее, где искать сорок восьмую квартиру. Молодка не отличалась сообразительностью, долго подсчитывала и прикидывала номера квартир, после чего послала Глеба в третий подъезд. Нужная квартира оказалась во втором. Получив, наконец, верную информацию от бравого капитана летчика, Михеев перегнал свой «жигуленок» и поставил его прямо напротив второго подъезда. Совершив сей маневр, он открыл капот, вывернул свечи, открыл крышку карбюратора и начал что-то чистить и промывать, эмитируя вынужденный ремонт своего старенького автомобиля. Расчет молодого сыщика быстро оправдался. Минут через десять он уже собрал вокруг себя кружок сочувствующих. Добровольные советчики менялись. Глеб видел, что пока все это народ для него бесполезный, но не расстраивался. Молодой человек копался в машине, и краем глаза следил за дверью второго подъезда. И вот дверь раскрылась, и к Михееву зашагал сухенький дедок. Сыщик насторожился. Дедуля мог оказаться тем, кого он ждал, и ради кого затеял весь спектакль с ремонтом. Старичок, как потом выяснилось, жил на первом этаже, как раз под квартирой Марины Васильевны. Это Михеев обнаружил, когда доброжелательный дедушка выдал ему ведро горячей воды из своей ванной. Михеев в квартиру старичка заходить от «смущения» не стал, а пока тот наполнял ведро, пробежался по лестнице и увидел, что сорок восьмая квартира находится прямо над ним. Деда звали Гаврилой Никитичем, и был он одинок, потому, что супруга его скончалась от рака, а дети обитали в другом районе.

«Жигуленок» никак не хотел заводиться и Гаврила Никитич искренне старался помочь. Кроме пенсионера в «ремонте» продолжали принимать живое участие два пацана, подростки Витя и Слава. От них Михеев пользы не ждал, но терпеливо сносил их активное присутствие. К его удовольствию, мальчишкам скоро надоело торчать возле машины, и они убежали. Разговорить Гаврилу Никитича на бытовые, не связанные с автомобилем темы, оказалось не просто. Пенсионер сам владел стареньким «Москвичиком» Ижевского завода, и железки любил страстно. Он не мог понять, почему «жигуленок» Михеева не заводится, и это возбуждало его азарт. А не заводился движок, потому, что Глеб ввернул в него негодные свечи. Эти свечи Михеев давно заменил на новые, но выбросить забыл. Теперь они неожиданно пригодились. Гаврила Никитич посоветовал «неудачливому» автомобилисту, пойти к нему на кухню и на газовой плите свечи прожечь. Молодой сыщик охотно согласился, но перед тем, как воспользоваться приглашением, тщательно вытер руки, и забежал в соседний магазин. К доброжелательному старичку он явился с пакетом провизии и под предлогом собственного голода, что имело место в действительности, предложил тому вместе закусить. За столом, маленькой кухоньки пенсионера, разговор принял более общий характер. Михееву был показан семейный альбом, боевые ордена и медали, почетные грамоты и знаки за ударный труд во времена «развитого» социализма. Показ сопровождался подробнейшим комментарием. Глеб выказывал интерес и как мог, подбадривал рассказчика. Такого благодарного слушателя Гаврила Никитич давно не имел, а поговорить любил. Терпение Глеба было вознаграждено сторицей. Михеев и не ожидал такой удачи.

– Почему вы не женитесь? Неужели вокруг нет не одной порядочной одинокой не молодой женщины? – Спросил сыщик.

– Смешно сказать, но едва черт не попутал. – Признался пенсионер.

Михеев на сей раз, заинтересовался всерьез и получил удивительную информацию. Оказывается, пол года назад Гаврила Никитич приударил за соседкой из сорок восьмой квартиры Соседствовали они в одном доме много лет, но обратил свое благосклонной внимание Гаврила Никитич на нее именно пол года назад:

– Аккуратненькая она стала. Приоделась, дубленочку завела, платочки нарядные. Вот я ее и приметил. – Признался дед. Он ходил к ней на чаек и они совершали совместные прогулки. Гаврила Никитич уже знал, что Марина Васильвна, хоть и ушла на пенсию, а работы своей не бросила, а служила лишь вместо трех раз в неделю, один. Однажды он встретил ее по дороге на дежурство и вызвался проводить. Соседка сперва смутилась и отнекивалась, но бравый ветеран проявил настойчивость, и она сдалась. Они сели на троллейбус и доехали до Сокола, затем еще немного прошли пешком и остановились у общественной уборной. Тогда и выяснилось, что дама сердца Гаврилы Никитича много лет проработала, собирая входную плату и исполняя иные обязанности при общественном клозете. Больше своего ухажера с первого этажа Марина Васильевна Смирнова не видела.

– Хорошо, что я вовремя узнал. – С ужасом вспоминал старик о своем несостоявшемся браке? – А то бы сраму не миновать. Жена туалетный работник!

– А как только дети позволяют матери, так зарабатывать на хлеб? – С трудом, сдерживая улыбку, поинтересовался Михеев. Известие о том, что вдова академика служила в сортире, его сильно развеселило.

– Какие дети? – Удивился Гаврила Никитич: – У нее никогда детей не было. Она бесплодная, от того и муж от нее двадцать лет назад сбежал.

Оставался последний вопрос, ответ на который, молодой сыщик пока не получил. Он помнил, что Петр Григорьевич Ерожин волновался, не является ли Марина Васильевна сексуальной разбойницей. Михеев долго думал, как подойти к этой щекотливой теме, наконец, покраснел и решился:

– А ваши отношения не зашли так далеко, чтобы жениться пришлось?

– Ты о чем, парень? Если об этом, так я уже лет пятнадцать бабу от мужика не отличаю. Ей во мне и нравилось, что упаси Бог под юбку. Мы когда с ней разговоры разговаривали, она так прямо и сказала: – «Любезен ты мне Гаврила Никитич тем, что член свой в покое держишь. Уж как на меня эти ваши члены тошноту наводят». Мне, старому, тогда бы над ее словами подумать, может, и сообразил, где она работает. Да умишка не хватило.

Глеб поблагодарил пенсионера за гостеприимство, и быстро прокалив на газу свечи, вышел к машине. Нужда в продолжение имитации ремонта отпала, поэтому Михеев свечи ввернул рабочие и к огромной радости Гаврилы Никитича, «жигуленок» завелся с пол оборота.

Теперь Глеб знал, что до замужества Марина Васильевна носила фамилию Смирнова и служила в общественной уборной возле метро Сокол. И еще он знал, что никакой дочери у вдовы академика нет. С этой новостью молодой человек хотел поспешить в офис, но передумал и, поблагодарив Гаврилу Никитича за «помощь», покатил на Сокол. Он решил проверить информацию, полученную от неудачливого жениха. Общественное заведение, где служила вдова академика до замужества, он отыскал довольно быстро. При входе, возле окошка разделяющего клозет по половому признаку, сидела пожилая дама в очках с мужским лицом и заметными усиками над верхней губой.

– Простите, а Марина Васильевна сегодня не работает? – По доброму улыбаясь, спросил Михеев: – Мне мамаша повидать ее наказала, приветы всякие.

– А ты откуда такой приветливый взялся? – Спросила туалетная начальница, строго поверх очков, взглянув на незнакомого верзилу.

– Из Вологды я. По делам в Москве. – Ответил Михеев и повторил свою просьбу:

– Мне бы Марину Васильевну повидать?

– Не повезло тебе, парень. Она уж почти три месяца назад уволилась. Набрехала, что замуж выходит. Да еще волновалась, что жених прознает про ее должность. Врала, наверное. Уж где на нашей работе с мужиком познакомиться? Тут мужик шмыгнет мимо, и обратно так же. Не упомню, чтобы кто поговорить задержался. Туда идет, ему невтерпеж, обратно спешит, глаза в пол. Не до нас им.

Глеб поблагодарил и пошел к выходу.

– Погоди! Куда полетел? Я тебя, как друга бывшей напарницы, бесплатно запущу… – Услышал он вслед и прибавил шагу.

* * *

Профессор Мюллер сидел в кабинете возле своего секретера и смотрел на маленькую акварель Бенуа, изображавшую Версальский парк в дождливую погоду. Акварель висела на стене напротив, и профессор ее очень любил. Но сейчас он смотрел на картинку и не видел ее. Перед ним, на зеленом сукне секретера лежала лупа в оправе из золоченой бронзы и фото Норы. После их «случайной» встречи в Большом театре, Фридрих Эдуардович девушку не видел. Весь балет они просидели в обнимку. Нора ласкала профессора, шептала ему слова любви, а за десять минут до финала, поднялась с кресла:

– Фридрих, не хочу, чтобы нас видели вместе. Сплетни тебе не нужны. Меня не ищи, я тебя сама найду. Прощай любимый. – Сказала Нора и исчезла. Балет закончился, но профессор не пошевелился. Он сидел, не обращая внимание на аплодисменты, на любопытных, заглядывающих к нему, на то что люстры в зале погасли. Журналисты и балетоманы жаждущие услышать его мнение довольно долго торчали возле двери в ложу, но и они, решив, что маэстро обдумывает рецензию, тактично удалились. Несколько раз являлся администратор и, покашливая, чтобы привлечь к себе внимание рассеянного маэстро, напоминал Мюллеру, что водитель ждет. Но реакции профессора он добился лишь на третий раз. Фридрих Эдуардович разрешил автомобиль отпустить. Ему захотелось пройтись пешком. На улицу Мюллер вышел, когда в театре остались лишь сторожа и дежурные вахтеры. Профессор медленно двинулся в сторону Тверской. Но не успел он сделать несколько шагов, как его нагнал шикарный черный лимузин, из него выскочил водитель в малиновом пиджаке, и распахнул перед профессором дверцу:

– Прошу Вас. – Пригласил он Мюллера и улыбнулся.

– Фридрих Эдуардович водителя вспомнил. Это был мужчина, который принес им с Норой в ложу шампанское. Мюллер поблагодарил и быстро уселся на заднее сидение. Он рассчитывал там увидеть девушку, но кроме водителя в лимузине не было никого.

– А где Нора? – Растерянно поинтересовался пассажир.

– Нора взяла такси, а меня просила дождаться Вас и доставить до подъезда.

– Зачем? Здесь недалеко и я бы с удовольствием прогулялся пешком. – Искренне изумился Мюллер.

– Я на работе. Мне велено Вас доставить и я это сделаю. – Ответил водитель и плавно тронул с места. Он не только доставил профессора до дома, но и проводил его до лифта. И лишь убедившись, что его пассажир поднимается наверх, покинул подъезд. Придя, домой, Фридрих Эдуардович, не снимая смокинга, прошествовал в свой кабинет и достал из потайного ящичка секретера письмо и фотографию Норы. Он не успел перечитать любовное признание девушки, как в дверь позвонили. Звонок был долгим и тревожным. Мюллер вскочил и побежал в переднюю. В дверной глазок он разглядел наряд милиции. Фридрих Эдуардович забыл снять квартиру с охраны, и наряд прибыл по тревоге. Профессор смущенно извинился за свою рассеянность и, дождавшись пока стражи порядка, связались со своей диспетчерской службой и удалились, вернулся в кабинет. Синеглазая Нора на фотокарточке продолжала взирать своими бархатными глазами. Мюллер улыбнулся, отложил снимок и взял в руки письмо.

«Вы меня не знаете. Я люблю Вас с того дня, как увидела. Возможно, девушке и не подобает раскрывать мужчине свои чувства, но мне кажется что в наше либеральное время в этом большой нескромности нет. Я хочу, что бы Вы знали, что на свете есть существо, которое Вас обожает и готово ради Вас на любой поступок.» В который раз перечитал профессор и задумался. Улыбка с его лица постепенно исчезла, глаза погрустнели:

– Мне восемьдесят, ей двадцать пять… – Прошептал старик и, покачав головой, снова взял в руки карточку. Строгий, чуть любопытный взгляд красавицы манил и завораживал профессора. О балетном спектакле, на который придется писать рецензию, профессор не думал вовсе. Да он и не видел его. Ласковые руки Норы, ее мягкие податливые губы заставили знаменитого критика улететь совсем в другие выси. Заснул профессор под утро. Засыпая, он повторял строки любовного признания девушки. Ее послание он уже запомнил наизусть:

«Не смотря на мои двадцать пять лет, я вполне зрелый человек и за свои слова и чувства отвечаю. Поздравляю Вас с прекрасным юбилеем и желаю счастья. Нора».

Как правило, Фридрих Эдуардович выходил из спальни не раньше десяти. Иногда, как на утро после юбилея, позволял себе поваляться подольше. Но это случалось не часто. Обычно в одиннадцать он уже сидел за своим секретером и работал. После пробуждения, Мюллер не завтракал, а ограничивался чашечкой крепкого кофе. Нормальный завтрак профессор позволял себе после часа. К телефону по утрам профессор не подходил. Он его просто отключал и до часа дня и связи с внешним миром не имел. Но сегодня Фридрих Эдуардович бегал к телефону с раннего утра. Снимая трубку, он ждал звонкого голоса Норы. Но она не звонила. Профессор пытался работать, но в его голове, кроме мыслей о прекрасной голубоглазой девице, ничего не крутилось. Сосредоточиться Мюллер не мог. К трем его ждали в Бакрушинском музее. Но Фридрих Эдуардович связался с научным отделом и, сославшись на недомогание, встречу отложил. Как назло, трезвонили беспрерывно. Мюллер старался не говорить подолгу, чтобы не занимать телефон. Он боялся, что Нора не сможет прозвониться. К вечеру настроение профессора стало портиться. Он целый день не вылезал из халата и кроме завтрака в час дня, не ел. Аппетит у профессора пропал. В восемь раздался звонок в дверь. Мюллер сорвался с кресла и как мальчик, побежал в прихожую. Но взглянув в глазок, вздохнул и нехотя открыл. В дверях стоял искусствовед Капланов. Юрий Витальевич тремя годами моложе Мюллера жил этажом ниже и иногда поднимался к профессору на вечерний чай. Капланов слыл одним из лучших знатоков древнерусского искусства и имел в своей квартире удивительную по набору редкостей, коллекцию икон.

– Прости Фридрих, что без звонка. Подумал, загляну по стариковски. Придусь не в пору, прогонишь. Я ведь, не обидчивый.

Профессор заставил себя улыбнуться, и провел соседа в гостиную. Капланов покосился на кресло, на которое указал хозяин, но садиться не стал.

– Хорош у тебя Филонов. – Сказал он, подойдя к картине.

– Так ты, авангард, Юра не жалуешь. – Припомнил хозяин.

– Нет, к Филонову я отношусь с симпатией. В его живописных крассвордах просматривается русская школа. Он от иконы много взял и это лучшая сторона в его поисках. – Задумчиво возразил Капланов: – Кстати, ты не приценивался? Во сколько на сегодняшний день тянет эта картинка.

– Я свою живопись не продаю. Какое мне дело до рынка? – Поморщился Мюллер.

– Подохнешь, Фридрих и все растащат. Ты хоть подумал, что собираешься делать со своим наследством? – Бесцеремонно заявил сосед.

– Признаться, не думал. – Грустно усмехнулся Фридрих Эдуардович.

– Напрасно. Ты не Кащей бессмертный и сколько веревочке не виться, кончик есть. – Философски напомнил Капланов.

– Ты пришел мне сообщить эту новость? – Проворчал Мюллер. Обычно, манера Капланова называть вещи своими именами, профессору импонировала. Но сегодня прямолинейные намеки соседа, его начинали раздражать.

– Не вставай на дыбы. Мы с тобой старики. Смотрю я на твою прекрасную коллекцию живописи, и профессионально переживаю за ее будущее. Я то свои иконки уже Третьяковке отписал. А пришел я полюбопытствовать, как тебе балетик. Мне все «ухи» прожужжали. Кто хвалит, кто поносит. А тебе я верю. Костюмы мой ученик накрутил. Поделись впечатлением с соседом. Ходить или не расстраивать свой тонкий организм? – Вопрошал сосед.

Мюллера вопрос смутил. Они с Юрием Витальевичем знали друг друга давно и секретов в оценках событий творческой жизни друг для друга не делали. Но Мюллер видел лишь часть первого действия. Остальное время он обнимался с Норой и на сцену не смотрел. Профессор никогда не позволял себе общих фраз. Поэтому не знал, как выкрутится:

– Мне стыдно признаться, но я большую часть балета проспал. – Соврал он, наконец.

– Прекрасно, значит, не пойду. Поспать дешевле и удобнее дома. – Расхохотался искусствовед.

– Ты меня не понял. Я после юбилея не выспался, и в ложе меня сморило. – Выкручивался Фридрих Эдуардович.

– Ладно, не крути мне яйца. Желаешь дипломатничать, делай это с другими. – Вытирая слезы платком, попросил Капланов: – Все, исчезаю. Внучка обещала заглянуть. Давно Дашку не видел. – Вместо прощания проговорил сосед и направился в прихожую.

– Сколько же лет теперь Даше? – Спросил Мюллер, провожая Юрия Витальевича.

– Двадцать пять две недели назад отметила. Первый юбилей. – Не без гордости ответил Капланов.

– Черт, когда же она успела? – Искренне удивился Мюллер и с грустью подумал, что Нора годиться ему во внучки.

– Я тебе говорю, скоро подохнем, поэтому прикинь, пока в ящик не заколотили, что с твоей прекрасной живописью будет. – Еще раз напомнил Капланов и, шурша шлепанцами, поплыл вниз по лестнице. Мюллер закрыл за ним дверь, и не успел вернуться в гостиную, как зазвонил телефон:

– Ты меня совсем забыл? – Услышал профессор звонкий молодой голос.

– Нора, как хорошо, что ты позвонила. Я очень ждал твоего звонка. – Искренне обрадовался Мюллер.

– Фридрих, ты остаток недели очень занят? – Спросила Нора.

– Для тебя я свободен всегда. – Не задумываясь, признался старик.

– Давай махнем куда-нибудь. Я давно в Вильнюсе не была. Как ты на это смотришь? – Нежно предложила Нора.

– С удовольствием. Но Литва теперь свободна. Нужны заграничные формальности. – Предупредил профессор.

– Завтра утром к тебе поднимется мой водитель. Отдашь ему заграничный паспорт и собирайся. Самолет из Шереметьева вылетает в пятнадцать двадцать. В час дня я за тобой заеду. Спокойной ночи, милый.

Профессор положил трубку, и широко улыбаясь, направился в ванную. Пока наливалась вода, он сделал себе массаж лица, втирая в щеки питательный французский крем, затем скинул халат и, побрызгав в теплую воду хвойным экстрактом, погрузился в душистую пену. Нежась в ванне, Фридрих Эдуардович с удивлением, заметил, что его мужская плоть, дремавшая много лет, неожиданно проснулась.

«Господи, что же она со мной делает» – Подумал он о Норе, и блаженно прикрыл глаза.

* * *

Петр Григорьевич Ерожин позвонил в квартиру Наташи Корнеевой в начале восьмого. Преоброженский рынок уже заканчивал свои торги, но букет сыщик купить успел. Дверь не открывали. Петр не договаривался с Наташей о следующей встрече, но почему-то был уверен, что девушка его ждет. Он позвонил еще два раза и уже хотел уходить, но дверь тихо раскрылась, и Петр Григорьевич увидел горбатую бабку в ночной рубахе. Он вспомнил слова Наташи, о том, что ее бабушка не совсем нормальная, и непроизвольно отступил назад.

– Заходи милый, гостем будешь. – Улыбнулась старуха, показав два уцелевших зуба.

– Мне бы Наташу повидать… – Растерялся Ерожин.

– Ты вроде, черненький был, а теперь белобрысый. Я тебя давно поджидаю. Обещал чере месяц придти, а уже год минул. – Продолжая лыбиться жуткой улыбкой, сообщила она.

– Вы о чем? – Не понял сыщик.

– Ты, милок, что? Память потерял? Мне такая работа понравилась. Плохо ли, три четыре остановки на метро проехать и пятьсот рубликов в кошелечек положимть. И картинка была не тяжелая. Я ее в одной руке донесла.

– Какая еще картинка? – Недовольно поинтересовался подполковник.

– Твоя картинка. Я ее и не разворачивала. Как ты принес, так и отдала. А пятьсот рубликов припрятала. Я на них яда куплю. Может, отравить кого придется.

– Мне бы Наташу повидать… – Повторил Ерожин, отступая от ненормальной старухи подальше. Наташину бабку он видел второй раз в жизни и никаких денег ей никогда не давал.

– Внученька тю-тю. Улетела моя голубушка.

– Куда улетела? – Переспросил Петр Григорьевич, пытаясь разобрать, то ли старая карга бредит, то ли что-то знает?

– Улетела. Она как этого дедушку убила, душа у нее не на месте. Заходи голубь. Мне давно, давно, цветочков никто не носил, а ты принес. Заходи, чайком побалую.

Ерожин пересилил отвращение и шагнул в квартиру. Старуха повела его на кухню. Рубаха на бабке была с дырами. Особенно большая дыра зияла у нее под мышкой. Ерожин старался туда не заглядывать, но сморщенную грудь старухи в прорехе этой дыры с омерзением успел зафиксировать.

– Садись голубь на табуреточку, а я чаек поставлю. – Бормотала бабка, забирая из рук Ерожина букет и пристраивая его в молочную бутылку.

– И какого деда убила Наташа? – Безразличным тоном поинтересовался сыщик.

– Известно какого. Ухажера своего Кириллу. Ох, и мучил он ее, голубушку мою. На неделе не раз в слезах прибегала. Запрется и плачет, плачет, красавица моя. Не выдержало у нее сердечко, она его и укокошила. – Шепотом сообщила старушка и отвратительно расхохоталась.

– И чему ты радуешься? – Стараясь не смотреть на нее, спросил подполковник.

– Гад он, вот и радуюсь. Я бы его сама, да стара. В руках уж силы нету. – Старуха налила в чайник воды, поставила его на плиту и зажгла газ, но не под чайником, а рядом, на соседней конфорке.

– Чем же она его укокошила? – Продолжал Ерожин поддерживать интересующую его тему.

– Топориком, раз и нет мужичка-старичка. Прямо по темечку. – Радостно сообщила бабушка Наташи.

– Откуда ты знаешь? – Спросил подполковник, едва сдерживая улыбку. Когда он услышал от бабки эту новость, в первую, секунду некоторые сомнения у него зародились. Но наблюдая за ней, он понял, что сумасшедшая старуха очень не любила Кирилла Андреевича и свои мечты, расправиться с ним, выдает за реальность:

– Так откуда, ты знаешь, что она его топором? – Повторил вопрос Ерожин.

– Как откуда!? Я же своими глазами все видела. – Удивилась бабулька.

– И где же ты это видела?

– Да здесь же, на кухне. Он вот как ты сидишь, сидел, а она взяла топорик, голубушка моя, и трах его. Вот уж я за нее порадовалась. – Прошепела старуха, достала из буфета чашку и налила Ерожину воды из холодного чайника. Петр Григорьевич встал, поблагодарил «гостеприимную» хозяйку и быстро пошел к двери.

– Голубь мой, куда же ты? Картинку не оставил. Я думала ты опять мне денежки принесешь, а ты обманул – Бормотала вслед старуха, но Ерожин уже вышел на улицу.

Что Наташа могла сегодня дежурить на автобазе, Петру Григорьевичу в голову не пришло. Усевшись в машину, он на минуту откинул голову и прикрыл глаза. Отвратительный голос сумасшедшей старухи еще скрипел в ушах. После «чаепития» с бабушкой надо было перевести дух. Подполковник даже почувствовал, что его желание увидеть Наташу, после встречи с ее бабулькой, несколько ослабло. Но Ерожин все любил доводить до конца. Он тряхнул своим белобрысым бобриком и врубил скорость.

На автобазе сегодня было не так весело, как в прошлый раз. Тишина и пустота делали огромное помещение административной пристройки и гаража немного жуткими. Эту смену охранников у входа Ерожин видел впервые, но они о нем слышали. Сыщик показал документ и прошел на территорию. На этаже директорского кабинета царил полумрак. Петр Григорьевич поднялся по темной лесенке, и увидел за приоткрытой дверью диспетчерской полоску света. Он резво открыл дверь и замер. В кресле диспетчера сидел знакомый Ерожину, по прошлому приключению, конопатый Клим Фирсов и держал Наташу на коленях. Наташа вовсе не смутилась появлением Петра Григорьевича, зато парень густо покраснел. Диспетчер встала и, указав Петру на молодого водителя, спокойно сообщила:

– Мы с Климом решили пожениться. Вы, кажется, знакомы?

– Некоторым образом. – Согласился Ерожин.

– Клим вскочил и неловко потянул к Петру Григорьевичу свою огромную рыжую лапу:

– Вы меня простите, товарищ подполковник. Мне потом ребята чуть башку не отвернули. Выпимши был и не знал, что вы убийцу Кирилла ищите.

Никак не отреагировав на покаяние конопатого жениха, Ерожин спокойно пожал лапу Клима:

– Поздравляю с помолвкой.

– Ой, спасибо. Я за Наташкой уж третий год увиваюсь. Наконец, уломал. – Признался парень, сотрясая руку Ерожина.

– Мир да любовь. – Улыбнулся Петр Григорьевич и обратился к Наташе:

– Мы могли бы пять минут поговорить?

– Говорите сколько надо. У меня в гараже дел хватает. – Любезно предложил Клим и быстро выкатился из диспетчерской.

– Тебя тоже можно поздравить? – Не то спросил, не то констатировал Петр.

– Ты помог. Без тебя, я бы за него может и вообще не пошла. – Сказала Наташа, и голос ее не звенел от счастья.

– Чем же я помог? – Не понял подполковник. В это время позвонил телефон, и диспетчер взяла трубку:

– Да, Иван Николаевич. Этот рейс я оформила вчерашним числом, как вы просили. Сейчас посмотрю. – Наташа открыла ящик своего стола и стала там искать какую-то бумагу. Ерожин непроизвольно заглянул в ящик и обомлел. Среди папок и путевых листов он заметил фотографию, на которой были изображены два мужчины. Один из них выглядел много старше. Наташа нашла нужный документ, назвала в телефон его исходные данные и положила трубку. Затем убрала документ в ящик и закрыла его:

– Ты о чем то меня спрашивал?

– Ты сказала, что я тебе помог решиться на замужество. Я не понял чем? – Напомнил Ерожин.

– Я подумала, что опять начнется канитель. Кирилл хоть свободен был, а ты женат. Я хочу свой дом и нормальную семью. – Виновато объяснила Наташа.

– Чего ты оправдываешься. Я тебя понимаю и искренне желаю счастья. – Ответил Петр Григорьевич. Наташа бросилась к нему и крепко поцеловала в губы:

– А теперь уходи. Я могла в тебя влюбиться по уши, да решила во время остановиться. У тебя своя баба есть. Мне Константин Петрович про тебя многое рассказал.

– Кто такой Константин Петрович? – Не понял сыщик.

– Старичок водитель. Он твоего тестя возит. – Напомнила Наташа. Сыщик сообразил, что речь идет о Петровиче. Но старого водителя никогда никто не называл полным именем. Ерожин и не знал, что Петровича зовут Константином.

– И что же он тебе рассказал?

– Все. Рассказал, как ты познакомился с Надей на свадьбе ее сестры Веры. О том, что ты, защищая ее отца, получил пулю и едва выжил. О том, что она тебя выходила и не дала врачам ампутировать тебе ногу. И о том, что ты классный сыщик и нашел настоящего отца своей жены. Потом рассказал, что у нее произошло несчастье. Не удалось родить ребенка. Конечно, я понимаю, что тебе приятно спать с женщиной помоложе. Но зато вас многое связывает.

– Петрович тебе не сказал, сколько лет Наде? – Оторопел Ерожин. Его жена была на несколько лет моложе Наташи.

– Даты ее рождения он не называл. Сказал только, что она совсем седая. «Белая, как лунь». Вот я и подумалап, что Надя женщина в возрасте. Я не права?

– Вот уж никогда не думал, что Петрович так любит болтать. – Заметил Ерожин, оставив без внимание догадки Корнеевой.

– Так он же не знал, что у нас «это» было. Он ни мне, а ребятам рассказывал, какой ты мировой парень. А я была рядом и слышала. – Заступилась Наташа за старика. Подполковник промолчал, кивнул девушке и вышел.

«Откуда Петрович тут взялся»? – Удивлялся он, усаживаясь в машину. Хотя ничего удивительного в этом не было. Старый водитель Аксенова появлялся на автобазе у своих друзей, а с Наташей познакомился на даче у Кирилла. Все это Петр Григорьевич сообразил уже на пути в Барвиху.

По узкому Рублевскому шоссе подполковник ехал осторожно. Повороты следовали один за другим, а машины всевозможных тузов с мигалками и сиренами носились тут со страшной скоростью. Припудренные и приукрашенные деревеньки, по бокам шоссе, напоминали театральные декорации. Все было неестественно для русского пригорода чисто и прилизано. Ерожин ехал и сам не мог разобраться, огорчен ли он отказом Наташи, или рад ее решению. О перспективах романа с бывшей любовницей Кирилла он не задумывался. Мысль о разводе с Надей, Ерожина никогда не посещала. Ему и в голову не приходило, что такое возможно. А Наташа хотела замуж. Она же не скрывала при первой встрече, почему рассталась с Кириллом. Потом сыщик задумался о карточке. «Почему она не сказала, что взяла фотография сама, а соврала, что она исчезла? Могла бы вообще ничего не говорить. Он же не мог сам догадаться, что изменилось в квартире.» Затем, Петр Григорьевич снова припомнил разговор с сумасшедшей старухой. Ее отвратительный смех и признание, о том, как внучка «укокошила» Кирилла. Короткий роман с Наташей сразу показался бессмысленным и непристойным. Надо сказать Наде, как он ее любит. Слишком мало он в последнее время уделял внимания своей молодой и очаровательной женушке. Пора сходить куда-нибудь вместе. А еще лучше собрать ее сестер и их мужей. Глеба сыщик видит часто, а Севу Веру и Любу уже и не помнит, когда видел в последний раз. Петр Григорьевич поглядел на часы и достал мобильный телефон. Домашний номер не отвечал. Его это удивило и раздосадовало. В половине десятого вечера Надя всегда его ждала. Он хотел позвонить Аксеновым, квартира родителей супруги теперь рядом и молодая женщина часто к ним забегала, но передумал, и звонить не стал. «Пусть повидается с семьей. Я рано не вернусь». – Решил он и убрал телефон в карман.

Белые линии разлинованного как зебра шоссе, бесшумно уплывали под колеса. Ерожин рулил и не мог отогнать мысли о карточке в диспетчерском ящике и о словах старухи. «Старуха, конечно, бредит. Но откуда ей запала мысль об убийстве Кирилла? А что, если Наташа отомстила Кириллу? Возможно, она это сделала руками своего дружка. Похоже, что Клим, ради нее готов на все. Тогда выходит, что Корнеева переспала с ним, чтобы замести следы. А с конопатым у нее давняя связь. Кто молодая женщина в постели старца? Не принадлежали ли стройные ножки в спальне на Большой Димитровской диспетчеру Корнеевой»?

Фары «сааба» высветили указатель «Барвиха»..

Дачи и коттеджи поселка со стороны Рублевского шоссе, освещались по городскому. Но в глубине горели редкие фонари, и прочесть из окна машины название улиц было не так просто. Подполковник свернул вглубь и медленно покатил по зеленому проселку, вглядываясь в заборы и дачи. Подъезжать вплотную к дому академика он воздержался. Здесь, как и в городской квартире Валерия Андреевича, права на обыск сыщик не имел и приехал злонамеренно нарушать закон. Он оставил машину у закрытого промтоварного магазинчика и отправился отыскивать нужный дом пешком. Дача Понтелеева скрывалась за высоким дощатым забором. Ерожин достал связку ключей, конфискованную в машине убитого, и огляделся. Наискосок, через улицу шла большая стройка и слышались голоса рабочих. Он хотел уже попробовать, какой ключ подходит к замку калитки, но вовремя заметил в конце дощатого забора три темных автомобиля. Это были две дорогие иномарки – черный «бмв» и золотистый «джип», немного поодаль, под кленом притаилась отечественная черная «волга». Салоны лимузинов были пусты, и лишь в их темных кабинах подмигивали лампочки сигнализации.

«Откуда они тут взялись»? – Размышлял сыщик. – «Уж не съехались ли гости на праздник к покойнику»? – К забору академической дачи могли припарковать свои машины и соседи Понтелеева. Это подполковник понимал, но решил все же проверить. Он подтянулся за ветку старого клена, что рос возле забора и заглянул в сад. Во всех окнах дачи горел свет. «Не обследовать же помещение, при скоплении неожиданных гостей»? – Подумал Ерожин, и осторожно опустившись на землю, забился в тень клена, и стал ждать.

Прошло минут двадцать. Со стройки напротив часто слышался смех строителей кавказцев. Они закончили работу и ужинали. О чем мужики говорили, Петр Григорьевич понять не пытался. Рабочие изъяснялись на своем языке. Ерожин прислушался к говору и решил, что строители армяне. Прошло еще пол часа. Петру ждать надоело, он снова воспользовался кленом, и сиганул через забор. Высокий дощатый забор не пропускал свет фонаря с улицы. Фонарь высвечивал лишь верхушки яблонь, усыпанные румяными плодами. Тень и мрак сыщика устраивали. Но площадку перед дачей высвечивали отблески из окон. Двухэтажный рубленный дом торжественно сиял всеми своими стеклами. Ерожин не мог понять, зачем столько света. Снаружи казалось, что в комнатах царит бал.

«Бал, который дает покойник». – Ухмыльнулся на свое жутковатое предположение Петр Григорьевич и стал соображать, как заглянуть внутрь.

Огромная старая ель росла метрах в семи от дома. Нижние ее ветки давно отсохли и превратились в сучья.

«Вот и лесенка» – Обрадовался Ерожин и направился к дереву. Он поплевал на ладони и, ухватившись за нижний сук, начал подниматься. Добравшись до уровня между первым и вторым этажом, сыщик поерзал и, обхватив ствол руками, кое как устроился. Наблюдательный пункт был бы вполне сносным, если бы не смола. Петр Григорьевич понял, что брюки, без химчистки снова не оденешь. И ладони от смолы стали липкими. Но сыщик не расстроился. Его старания не пропали даром. Через окно гостиной он увидел троих мужчин и молодую высокую женщину, стриженную под мальчика. Двое мужчин сидели за столом. Один из них развалился в кресле, и задрал на стол свои тощие ноги в ковбойских полусапожках. Мужчина этот был невероятно худ, даже можно сказать костляв. На бритой до блеска голове темнели глубоко запавшие глаза фанатика. Второй сидел к Ерожину спиной и его лица сыщик не видел. Единственно, что он отметил, что мужчина этот с сединой. Его зачесанные назад волосы серебрил свет люстры. Рядом с ним стояла высокая женщина. Третий «дачник» с длинной вьющейся гривой, полненький и похожий на цыгана, прихрамывая, двигался по гостиной, размахивал руками, явно что-то доказывая остальной компании. Эта мизансцена продолжалась минут пять. Затем, все, кроме седоватого, встали и медленно двинулись по даче. На какое-то время Ерожин потерял их из вида. Но сообразив, что компания переместилась на второй этаж, начал подниматься вверх по елке. Он уже подтянулся и поставив ногу на толстый сук, но чуть не упал от неожиданного звонка своего мобильного телефона. Сыщик тихо выругался, с трудом высвободил правую руку, и судорожно полез в карман. Первым инстинктивным порывом, было телефон отключить. Затем он вспомнил, что не говорил с женой, а она может волноваться. С трудом удерживаясь на ели, и с опаской поглядывая на окна дачи, он поднес трубку к уху:

– Слушаю.

– Где вы? – Вопрошал Глеб.

– Я в Барвихе. Есть новости? – Спросил Ерожин шепотом.

– Еще какие. Не поверите! Знаете, чем занималась вдова академика до брака? Никогда не догадаетесь. Она много лет проработала в общественной уборной. Представляете!? К ней старичок сосед присматривался, свататься думал но, когда узнал, кем она работает, удрал без оглядки! А академик женился! – Возбужденно докладывал помощник. Петр Григорьевич не смог сдержать улыбки. Сообщение действительно выглядело комично. Но особенно комично было то, что он висел на ветке и принимал эту информацию о хозяйке дачи, разглядывая в окна ее гостей.

– Вы интересовались, не секс бомба, ли наша вдова? – Продолжал докладывать Михеев: – Никакого секса там нет и в помине. Она после своего клозета, не то чтобы трахаться, на мужские члены не может без отвращения смотреть. Почему вы молчите? Вы меня слышите?

– Я веду наблюдение с дерева, и говорить мне трудно. – Прошипел Ерожин и, отключив телефон, с вздохом облегчения, убрал его в карман. Он уже находился напротив окон второго этажа, и отслеживал как посетители дачи экскурсией обходят дом. Кудрявый прихрамывающий толстячок выступал в роли гида. Он прыгал впереди всех и, размахивая руками, непрерывно что-то доказывал. Время от времени странные гости из поля зрения Ерожина исчезали. Сыщик понимал, что не все помещения просматриваются с его елки, и терпеливо ждал, когда они появиться снова. И лишь седоватый мужчина продолжал сидеть в кресле, повернувшись к сыщику спиной. Ерожин на минуту первел взгляд на окна первого этажа и с удивлением заметил, что коротко остриженная дамочка оказалась там одна. Поведение ее Ерожину не понравилось. Дамочка торопливо и деловито обследовала ящики письменного стола., заглянула в шкафы, после чего взбежала по лестнице на второй этаж и быстро присоеденилась к остальным. Неожиданно, окна второго этажа одно за другим стали гаснуть. Ерожин хотел спустится, но не успел. Окна гостиной погасли тоже, и сад погрузился в полный мрак. Петр Григорьевич замер, потому, что вся компания вышла на улицу. В гостиной он хорошо видел всех собравшихся, но не слышал ни слова. Теперь наоборот, голоса звучали рядом, но разглядеть говорящих в темноте подполковник не мог.

– Кусков двести скосишь, тогда будем мозговать серьезно. – Прозвучал гнусавый тенор.

– Да тут один участочек в пол гектара со своим прудом на пол лимона тянет. А вы предлагаете скинуть! А дом, а хозяйственные постройки, а старый сад, наконец?! – Возражал в ответ капризный баритон.

– Мне пруд зачем? Топиться? – Усмехнулся гнусавый.

– Карпиков разведете, своя рыбалочка. Себе и гостям кайф. – Гнул свою линию баритон.

– Не надо нам на уши лапшу вешать. Мы не лохи, все понимаем. Дом ничего, но допотопный. Сантехнику, все примочки надо менять. Ванночка желтенькая. Ее на помойку свезти и то денег стоит. А новую купить, тоже бабки. – Отвечал гнусавый. Петр Григорьевич сообразил, что идет торг. Стала понятна и цель экскурсии по даче, и полный свет в ее комнатах – продавец показывал потенциальным покупателям помещение. Сыщик попытался представить себе обладателя капризного баритона, и вычислить кому из троицы он принадлежит. «Скорее всего прихрамывающему толстячку»» – Предположил подполковник. Руки у него затекли, но менять позу сейчас было не время. Покупатели и продавец находились под ним.

– Думайте господа. У вас есть две недели. Раньше документы готовы не будут. Но после к нам никаких претензий. – Заявил капризный баритон. Затем, сыщик услышал, как дверь дачи заперли, и все направилась к калитке. Ерожин, дождался, пока посетители покинут сад, и быстро слез с ели. Ноги и руки у него онемели, и дальнейшее пребывание на ветках могло закончиться плачевно. Петр Григорьевич размялся и, стараясь ступать бесшумно, побежал к тому месту, где стояли две иномарки и «волга». Уточнив направление по голосам, он приник к щели в заборе и замер. Здесь, свет фонаря давал возможность разглядеть каждого. Молодая дама, от которой Ерожин до сих пор не услышал ни слова, куда то исчезла.

Гнусавый голос принадлежал худому, костлявому мужчине с выбритой до блеска головой и глубокими темными глазами фанатика. Вместо прощания, он бросил:

– Ладно, помозгую. – Резво забрался в «бмв» и с ходу газанул. К золотистому джипу направился цыганистый толстячок с вьющимися волосами. Он, прихрамывая, подошел к своему внедорожнику и, открыв его электронным ключом, долго ерзал на водительском сидении, подгоняя под себя кресло, зеркало и подголовник. «Волга» стояла поодаль, и свет фонаря до нее не добивал. На «волгу» бросал тень, тот самый клен, при помощи которого, Ерожин проник в сад. Петр Григорьевич давно успел переписать номера машин и теперь старался запомнить внешние данные их владельцев. Рассмотреть удалось всех, кроме седоватого господина. Тот или специально держался тени, либо наблюдательный пост сыщика не давал возможности заглянуть в лицо этому господину. В фигуре покупателя ничего замечательного не было. Это был мужчина, немного ниже среднего роста, ни худой и не толстый. Петр Григорьевич даже одежду этого невзрачного субъекта никак не мог охарактеризовать. Седоватый стоял возле «волги», и о чем-то очень тихо беседовал. Ерожин долго не мог понять с кем. Наконец, он кое как разглядел даму постриженную под мальчика. Она сидела в кабине и именно с ней ели слышно беседовал седоватый. Неожиданно, дама довольно громко окликнула владельца джипа:

– Илья, вы не могли бы к нам подойти.

Не смотря на свою округлую тушку и хромоту, кудрявый Илья весьма ловко выскочил из своего золотистого джипа и, прихрамывая, покатился к «волге»

– Дачу мы берем. – Наконец раскрыл рот седоватый господин.

Ерожин с трудом расслышал его голос, хотя находился не больше чем в четырех метрах. Этот голос Петру Григорьевичу показался знакомым. Если бы сыщик услышал еще хоть одно слова, он бы точно вспомнил, где этот голос слышал. Но ни одного слова седоватый больше не сказал. Он уселся за руль, не спеша, завел двигатель, включил фары, и медленно покатил в сторону Рублевки.

Кудрявый дождался, пока «волга» скроется из глаз, словно мячик, покатился назад к своему джипу и, обежав его вприпрыжку, принялся названивать по мобильному.

– Марысь, Тихий клюнул. Готов выложить лимон. – Закричал он в трубку. И Ерожин, наконец удостоверился, кому принадлежал капризный баритон. Когда и «джип» укатил, сыщик зашагал к дому, постоял возле него, огляделся и достал связку ключей… Песчаная дорожка вела к высокому крыльцу. Петр Григорьевич поднялся по ступеням, отпер входную дверь и очутился в просторном холле. Электричества он зажигать не стал. На маленьком, заваленном яблоками столике пылился остаток свечи в глиняном подсвечнике. Подполковник зажег свечу, взял подсвечник в руки и медленно побрел по даче. С дерева через окно, он гостиную как будто изучил. Но внутри все выглядело иначе. Кроме необъятной гостиной, Ерожин насчитал еще семь комнат внизу и четыре наверху. Неуловимое сходство дачи с городской квартирой, ощущалось сразу. Тот же аскетизм, массивная старомодная мебель, тьма книг в кабинете, фотография погибшей жены в круглых очках, с надписью «Нора» в правом углу и огромная кровать в спальне. Ерожин присел на кровать и принюхался. Ему показалось, что он почуял очень слабый запах тех же духов, что они с Наташей унюхали в спальне городской квартиры академика. Ночную рубашку синего шелка с явным запахом этих духов он тогда конфисковал. Сыщик попытался представить себе женщину, пользующуюся таким парфюмом, и не смог. Собственное предположение, что рубашка найденная им под подушкой в городской спальне и изысканные духи принадлежат бывшему работнику общественного туалета, теперь показалось сыщику сомнительным. Тогда в городе он еще не знал, чем занималась вдова до замужества.

Домой Петр Григорьевич ехал медленно. По дороге он пытался осмыслить полученную информацию. Если наследство, включая дачу и квартиру, досталось вдове, значит продажу дома в Барвихе затеяла она. Тогда какой Марысе звонил кудрявый толстячок? По тону, он докладывал хозяйке о клюнувшем покупателе. Но хозяйку дачи зовут Марина Васильевна. Может быть «Марыся» это ее уменьшительное имя? Нелегко представить себе, что бабу под шестьдесят, молодой человек величал Марысей. Возможно, Марыся хозяйка фирмы, в которой кудрявый толстячок служит. Такое вполне правдоподобно. Вдова поручила продажу дачи фирме. Начальницу фирмы зовут Марыся, а толстячок ее служащий. Если это и так, почему вдова спешит с продажей? На этот вопрос тоже находился резонный бытовой ответ – хочет деньги, вот и продает. И сыщик должен был признать, что его героическое лазанье по веткам, с явным ущербом для брюк и куртки, выглядело, по меньшей мере, глупо. Ничего злонамеренного на даче не происходило. Люди просто осмотрели дом на предмет его покупки, а он, как филин висел на елке. Чтобы делать выводы, надо куда больше знать о вдове и ее знакомых. Единственно, что прибавилось в его следственной копилке, так это цена дачи. Теперь он знал, что вдова академика может стать почти миллионершей. Но не смотря на всю видимую бесполезность своего поведения, у Петра Григорьевича возникло чувство, будто он дотронулся своими руками до ниточки, которая тянется к убийце Кирилла. Странным показалось подполковнику поведение главного покупателя. Человек готовый выложить за дачу пол миллиона долларов, помещение смотреть не пожелал, а все время «смотрин» просидел в кресле гостиной.

«Что-то во всем этом есть. Только у меня слишком мало информации» – Подумал сыщик, и решил, что еще раз наведается в Барвиху днем.

К своему дому на Фрунзенской набережной, Петр Григорьевич подрулил во втором часу ночи. Тихо, чтобы не разбудить жену, он сам открыл ключом дверь и, на цыпочках, вошел в переднюю. На полу белел листок бумаги. Ерожин нагнулся, поднял его и зажег свет в прихожей.

«Милый, мне кажется, что мое общество тебе приелось. Я уехала к папе Алеше в Самару и поживу там некоторое время. Отдохни от моей персоны, и подумай, нужна ли тебе жена». Дальше стояла подпись «Твоя Надя».

Обескураженный супруг прочитал послание и не снимая куртки, плюхнулся на стул. Он еще раз проглядел записку и машинально перевернул листок. На обратной стороне так же имелся текст. Но он был мелким, и Петру Григорьевичу понадобились очки. Он надел их и прочел всего одну строчку. «Доктор физических наук Семен Яковлевич Вишневский ближайший друг покойного академика Понтелеева, на похоронах стоял рядом с вдовой.» Дальше шел номер телефона и адрес Вишневского. Задание, полученное утром от мужа, Надя перед отъездом выполнила.

* * *

В Вильнюсе Фридрих Эдуардович Мюллер бывал не однократно, но в свободной Литве оказался впервые. Самолет старик перенес на редкость легко. Последние годы врачи ему летать не советовали, и профессор путешествовал железной дорогой. Поэтому усаживаясь в кресло самолета, он немного волновался. Но соседство Норы, которая сразу положила свою головку ему на плечо, Фридриха Эдуардовича от тревожных мыслей отвлекло.

– Я немного устала и если ты не возражаешь, подремлю. – Сказала Нора и прикрыла свои синие, бархатные глаза. Мюллер улыбнулся и затих. Все время полета, чтобы не разбудить свою очаровательную приятельницу, он боялся пошевелиться. Чемоданчик профессора с вечерним костюмом, неизменным стеганым халатом, несколькими рубашками и сменой белья, таможня открывать не стала. Нора, вообще, путешествовала только с дамской сумочкой. Им проштамповали паспорта и, пожелав приятного отдыха, выпустили за пограничный барьер. В зале аэропорта, к Норе сразу подошел высокий молодой человек, и широко улыбаясь, поздоровался.

– Знакомься, милый, Это Гундас, мой литовский приятель. Он любезно согласился помочь нам устроиться.

Гундас выхватил из рук профессора чемоданчик и, продолжая улыбаться, быстро пошел к дверям. Нора взяла профессора под руку, и они зашагали следом. Выйдя из дверей аэропорта, Нора остановилась:

– Давай здесь немного подождем. – Предложила она профессору. Через минуту к ним подкатил сверкающий лаком белый автомобиль. За рулем сидел литовский приятель Норы. Он вышел и галантно распахнул перед москвичами заднюю дверцу. Через пятнадцать минут они уже ехали по улицам литовской столицы. Фридрих Эдуардович с трудом узнавал Вильнюс. Новые торговые здание, обилие рекламы, все было другое.

– Господи, это же Пламенеющая Анна. – Обрадовался Мюллер, приметив, наконец, знакомый готический храм. Гундас подвез их к трехэтажному особнячку в старом городе. Ни рекламы, ни светящихся вывесок на фасаде профессор не увидел. Лишь сбоку от массивной двери с зеркальными стеклами имелась маленькая бронзовая табличка «Отель Валенсия». Как только их автомобиль притормозил, зеркальные двери раскрылись, и к ним вышел швейцар. Швейцар был одет в зеленый шитый золотом сюртук и высокую кепку с золотым вензелем. Лицо его оставалось каменным. Суровый страж подъезда забрал багаж из машины и внес его в холл. Профессор вошел за ним, и огляделся. Стойка администратора, мебель и даже дверцы лифта, все было здесь старомодно и шикарно.

– Тебе нравится? – Спросила Нора и на секунду прильнула к Фридриху Эдуардовичу.

– Здесь чудно. – Улыбнулся профессор. Их номера располагались, на втором этаже рядом. Нора показала профессору его покои:

– Если не возражаешь, давай немного почистим перышки и через часик пойдем поужинаем. В этом отеле очень вкусно кормят и есть программа. – Прощебетала она и упорхнула. Мюллер остался один. Он немного постоял, оглядывая новое жилище. Номер, как и холл, отличался старомодным шиком и состоял из прихожей со шкафами для одежды и обуви, и двух комнат, гостиной и спальни. В гостиной имелся письменный стол с телефоном и факсом, два кожаных кресла и такой же диванчик. В углу, рядом с баром и холодильником, Мюллер заметил телевизор с огромным экраном. Телевизор обладал гнездом для видиофильмов, а экран его был повернут так, что изображение можно было видеть и из спальни. Пожилой путешественник открыл чемоданчик, повесил в шкаф свой выходной темный костюм и, с удовольствием разделся. Ванная сияла чистотой и обилием полотенец. На мраморном столике красовались всевозможные бутылочки с шампунями, кремами и разными пенными добавками. Профессор принимать ванную воздержался, а ограничился душем и тщательно побрился. Он уже сегодня брился, но это было утром и в Москве, а сейчас вечер и он в Вильнюсе. Предвкушая ужин с синеглазой красавицей, старик желал выглядеть достойно. Покончив с туалетом, Мюллер облачился в халат, и прилег на огромную кровать, поверх покрывала. Нора обещала зайти через час. До ее прихода еще оставалось время, и профессор решил с дороги немного отдохнуть. Как ни легко он перенес перелет, такой ритм жизни для человека в восемьдесят лет, нельзя назвать обычным. Мюллер сумел пятнадцать минут подремать. Он даже видел сон, но не мог его припомнить.

Нора застала своего пожилого приятеля при полном параде. Она тоже переоделась и Фридрих Эдуардович не смог сдержать своего восторга.

Открытое серебристое платье Норы удивительно сочеталась с бархатной синевой ее глаз. Платье почти не прикрывало ее наготы. На длинные серебристые перчатки ткани ушло не меньше, чем на само платье. Но ничего вульгарного в ее вечернем наряде профессор не углядел:

– Вы восхитительны! – Воскликнул Мюллер, не в силах отвести от девушки взгляда.

– Значит, не зря старалась. – Улыбнулась Нора, и подошла к профессору вплотную. Ее темные глаза, не мигая, глядели ему в лицо: – Мне так хотелось тебе понравиться. – Прошептала она и поцеловала старика в губы. Голова у Мюллера закружилась, и он с трудом удержался на ногах. Ресторан находился внизу. Нора взяла Фридриха Эдуардовича под руку, и они в торжественном молчании спустились по лестнице. Небольшой темный зал обходился без люстры. На стойке бара горела маленькая лампочка, на каждом столике стояли свечи. Посередине, профессор заметил круглую эстраду, окруженную миниатюрными прожекторами. Это были театральные прожектора и хоть они пока не горели, Мюллер их узнал.

– Нам дадут концерт? – Спросил он Нору, когда официант в зеленом смокинге усадил их за столик, зажег свечи и удалился.

– Да, мы увидим программу. – Ответила Нора и раскрыла меню.

– Ну и что мы выбрали? – Подождав, пока его спутница изучит список блюд, поинтересовался Мюллер. Нора выбрала форель.

– Давай закажем рыбу на вертеле. Здесь форель свежая, а мне хочется белого вина. С рыбой оно как раз в масть. Ты, милый, не возражаешь? – Улыбнулась красавица. Мюллер не возражал, и Нора кивнула официанту. Молодой человек в зеленом смокинге молча записал заказ и удалился. Он, как и швейцар в холле сохранял каменное лицо и никакой мимики.

– Они тут все истуканы? – Спросил Мюллер, провожая официанта взглядом.

– В этой гостинице такое правило. Обсуживающий персонал обязан все делать молча и без эмоций. Ты скоро поймешь, что это очень удобный порядок. – Заверила Нора и улыбнулась.:

– Может быть. Но хотелось бы знать, понял ли он, что мы просили. – Пожал плечами профессор. Но Мюллер волновался напрасно. Им принесли все, что заказала Нора. А она заказала не только форель и белое вино. На закуску были устрицы, другие морские деликатесы и живые овощи. К ним целый букет всякой зелени, ваза с фруктами и немного водки. Вино и форель Нора попросила подать позже. Мюллер потянулся к графину, но за его спиной возник молчаливый официант и, ловко наполнив маленькие хрустальные рюмки, исчез.

– Однако, тут они работать умеют. И совсем недурно, что молчат. – Согласился профессор. Водка приятно обожгла и согрела. Мюллер выжал на устрицу сок лимона, проглотил ее и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Нору и не верил, что эта сказочно красивая дева с ним:

– Сижу и думаю, уж не сон ли все это.

– И я тоже. Тоже думаю не сон ли, что мой Фридрих рядом. Сидит и смотрит на меня. И не надо прятаться и подглядывать за ним издалека. Фридрих, я не хочу с тобой расставаться. – Прошептала Нора. Прожектора вокруг эстрады медленно высветили низкую сцену. Певица с взъерошенной прической клоуна, уселась в середину круга, взяла микрофон и тихо запела. Нора улыбнулась и подошла к Мюллеру:

– Милый, давай потанцуем.

Фридрих Эдуардович поднялся и, обняв девушку за талию, повел ее в сумрак зала. Еще одна пара покинула свой столик и присоединилась к ним. Мюллер мельком посмотрел на танцующих. Внешность кавалера показалась ему знакомой. Профессор присмотрелся и узнал приятеля Норы. Гундас сменил костюм, но улыбка по-прежнему не сходила с его лица. Фридрих Эдуардович попытался разглядеть его партнершу, но не успел. Пара скрылась в тень, и остались видны лишь силуэты танцующих.

– Мне показалось, что я видел твоего друга. Почему он не подошел к нашему столику? – Удивился Мюллер.

– Тебе, милый, действительно, показалось. – Ответила Нора.

– Может быть, и показалось, Для меня все прибалтийские юноши похожи. – Признался Фридрих Эдуардович.

– Как ты хорошо движешься. – Похвалила Нора, профессора и прижалась к нему. Мюллер много лет не ощущал так близко манящее молодое женское тело. Это забытое и прекрасное чувство кружило голову, заставляло учащенно биться сердце. Он смотрел в лицо Норы, видел ее полураскрытые губу, почти обнаженную грудь под прозрачным серебристым шелком, держал в руке ее гибкую талию и задыхался от счастья.

– Как хорошо, девочка. – Сказал он, наклонившись к ее маленькому ушку.

– Тебе еще будет со мной хорошо. – Ели слышно заверила Нора. Певица закончила песню, а они продолжали стоять, обнявшись в сумеречном зале, и смотрели в глаза друг другу: – Пойдем за стол. – Шепнула Нора, и профессор с трудом оторвал свою руку от талии девушки.

Ужин закончился глубоко за полночь. Они еще два раза выходили танцевать, смотрели программу варьете, ели изумительную форель и пили белое вино. Когда официант с каменным лицом подал счет, Мюллер пытался расплатиться, но Нора не дала. В другой раз профессор бы этого не допустил. Но этим вечером вино и танцы окончательно вскружили ему голову, и силы старика были на исходе. Он едва добрел до постели. Девушка помогла Фридриху Эдуардовичу раздеться, укрыла его, и не раздеваясь, легла рядом. Мюллер чувствовал, как ее ручки в шелковых перчатках гладят и ласкают его грудь, живот, касаются его плоти:

– Я тебя люблю. – Сказал он, млея в ее объятьях и засыпая. Услышав легкий храп «милого», и убедившись, что старик уже спит, Нора быстро поднялась, потушила лампу, тихо вышла из номера и направилась к себе. В ее спальне, возле постели горел свет.

– Сколько тебя можно ждать. У меня уже член дымится. – Сообщил Гундас с легким литовским акцентом. Он лежал без трусов, сбросив одеяло, и Нора, оглядев своего приятеля, убедилась, что он говорит правду.

– Я, мой милый друг, не прхлаждаюсь, а работаю. Можешь и подождать. – Жестко ответила она и, скинув с себя платье и тоненький браслет трусов, осталась только в длинных серебристых перчатках.

* * *

Ерожин проснулся рано и привычным движением потрогал постель справа от себя. Постель была пуста. Подполковник удивленно приподнялся, протер глаза и вспомнил, что жены в доме нет. Часы показывали без десяти семь. Он снова улегся и попытался уснуть. Но сон пропал. Первым желанием Петра Григорьевича было одеться, сесть в машину и гнать в Самару. Но теперь, когда он сам раскопал настоящего отца Нади, ревновать ее к Алексею становилось смешно. Жена до этого всего один раз гостила у своего настоящего отца. С другой стороны, без Нади в доме пусто и тоскливо. Посидеть несколько дней на Волге в уютном домике Алексея и Шуры, он бы и сам не прочь. Но уезжать, не закончив расследование, Ерожин не имел права.

Окончательно проснувшись, сыщик встал, принял душ, какой любил, пуская попеременно, то горячую, то холодную воду, затем, заставил себя побриться и поплелся на кухню. Готовить себе одному завтрак ужасно не хотелось. Подполковник открыл холодильник, вытянул коробку кефира, налил пол стакана и, морщась, выпил. Поставив стакан в мойку, огляделся и пошел одеваться.

«Почему Надька удрала? Неужели почуяла о его романчике с диспетчером?» – Размышлял Ерожин. Он знал, что его жена имеет зверскую интуицию. «Но не до такой же степени».

«Ладно, будем работать». – Приказал себе Ерожин. Усевшись за письменный стол, в своем кабинете, и разложив все свои записи, сыщик задумался. Прошло почти две недели, а назвать убийцу Кирилла Андреевича Понтелеева он пока не мог. Из всех, кого подполковник хотел опросить, остались только двое. Вдова академика и его друг Вишневский. С вдовой Петр Григорьевич тянул. Он и себе не мог объяснить, почему каждый день откладывает встречу с женщиной. Но подполковник никогда ничего не делал через силу. «Значит, бабулька не созрела». Успокаивал себя Ерожин. Просмотрев еще раз все свои бумаги, Петр нарисовал себе план действий на предстоящий день, и снова глянул на часы. Стрелки показывали начало девятого, и он позвонил в Самару. Трубку взяла Шура.

– Спит твоя красавица без задних ног. Как прилетела, Алексей ее встретил, так и спит. Будить?

– Не надо, я днем позвоню. – Попросил Петр Григорьевич.

– А сам то не приедешь? Алешка был бы рад. Тут и Халит с Дарьей о тебе чуть не каждый день вспоминают. Халит за тебя своего Бога молит. Благодарит, что ты его друга нашел. Когда приедешь? – Интересовалась Шура.

– Может, и приеду, если дело дожму. Но пока не могу. Работа. – Уклонился от приглашения Ерожин. Положив трубку, он вспомнил об азиатском друге Алексея и улыбнулся. Как давно это было. Заснеженная деревенька, куда он попал, чтобы найти тайник бандита Кадкова. А нашел не только тайник, а настоящего отца своей жены, и его азиатского друга, беженца Халита. Алексей Ростоцкий перетащил Халита с Дарьей из деревни Кресты под Новгородом, к себе на Волгу, присмотрел для азиата маленький домик в своей деревне, помог с деньгами и стройматериалами. Теперь друзья были вместе. Генерал Грыжин, через свои прежние связи, выправил Халиту документы, они с Дарьей расписались в загсе и жили в законном браке. Все это Ерожин знал из писем Алексея Наде. Иногда он сам говорил с Ростоцким по телефону. Как никак, Алексей доводился ему тестем, а родственников у Ерожина было не много.

Петр поднялся, прошелся по кабинету, собрал свои записи и понял, что до боли хочет оказаться там, рядом с Надей. Он надел куртку, спустился вниз и поехал к Вишневскому.

Физик Семен Яковлевич Вишневский жил в старых кирпичных домах возле метро Университет. В девять часов ученый был на ногах, и сразу открыл дверь. Ерожин увидел сухого, сутуловатого пожилого мужчину, в стеганной безрукавке, валенках и при очках, надвинутых на лоб. Отметив про себя, что для конца лета, доктор физических наук одет немного не по сезону, Ерожин поздоровался и, представившись, попросил разрешения войти.

– Садись, сынок, чай пить. – Предложил Вишневский, провожая гостя на кухню. Петр Григорьевич не отказывался. Пол стакана кефира его организм уже забыл и требовал завтрака. Усевшись за маленький кухонный стол, гость получил стакан чая и разрешение брать все, что видит. А видел сыщик порезанную на газете колбасу, остаток плавленого сыра и масленку с отбитой ручкой.

– Сервировка холостяцкая. – Улыбнулся Ерожин, оглядывая кухню. Тут так же, как и в квартире академика Понтелеева, все пространство занимали книги. Но если в доме покойного Валерия Андреевича оставались свободные плоскости, то у Вишневского было завалено все. Хозяин с трудом разгреб от книг и научных журналов четверть стола для завтрака.

– У меня попросту. Не желаю тратить драгоценное время на мытье посуды. Ем с бумажек. Их мыть не надо. – Строго пояснил физик, и принялся жевать бутерброд с колбасой. Ерожин кивнул и последовал примеру хозяина. Остаток плавленого сырка они по-братски разделили.

– Чем могу помочь? – Спросил ученый, когда на столе ничего не осталось.

– У меня к вам огромная просьба. Я хотел бы понять, что означают эти записи. Я предполагаю, что это научная работа, но ее содержание для моих милицейских мозгов не доступно. – Улыбнулся подполковник и достал из своего кейса синюю картонную папку, завязанную старомодными тесемочками. Вишневский взял папку, аккуратно развязал тесемки, затем опустил очки на глаза и углубился в записи.

– Это серьезная научная разработка какого то прибора. Я за пять минут ответить вам не смогу. Если вы хотите получить исчерпывающий ответ, оставьте мне эти записи на несколько дней.

– Конечно. Буду вам очень благодарен. – Кивнул Ерожин.

– Что-нибудь еще? – Спросил Вишневский, возвращая очки на лоб.

– Я хотел бы подробно выслушать историю на кладбище. Я знаю, что Кирилл Андреевич затеял там скандал с вдовой. – Сказал Ерожин.

– Откуда вы это все прознали. – Удивился физик.

– Некоторые свединя я получил у адменистратора академии Рогова. Но он только что вернулся из командировки и не имел времени со мной поговорить подробно.

– Рогов скользкий и непрятный тип. Он так и лип к Понтелееву последнее время. Кстати, не в какой командировке этот тип не был. Рогов женат на моей дальней родственницы и я точно знаю, что он последнии два месяца торчал под Москвой в ее шикарном доме на Красной Пахре. Делая какие то аферы с арендой наших помещений сомнительным фирмаочкам, этот тип от столицы далеко не отходит.

– Странно. Но именно он рассказал мне об инценденте на кладбище и уверял, что только что вернулся из командировки.

– Ой, какая же это все гадость. – Поморщился Вишневский. – Зачем вам это ворошить?

– Я расследую убийство Кирилла. В день похорон это был последний эпизод, когда его видели живым. – Пояснил Ерожин, по хозяйски сворачивая бумажки, и все что осталось от трапезы.

Хозяин стащил с себя один валенок, почесал пятерней пятку и, наморщив лоб, быстро заговорил:

«Кто это»? Спросил Кирилл и ткнул пальцем в Марину Васильевну.

«Это вдова. Марина Васильевна Понтелеева». – Ответил я.

«Какая к черту, вдова!? Это какая-то коротышка! Гоните прочь эту карлицу. Валера женился на классной девчонке, а эта пигалица откуда взялась?! Пошла отсюда приживалка паршивая. У жены брата ноги от ушей росли, а у тебя задница по земле волочится»! – Вот дословно весь текст, который прозвучал у могилы Валеры. Я могу ошибиться лишь в знаках препинания. – Отчеканил Вишневский и с прищуром взглянул на гостя.

– Ну и память!? – Изумился Ерожин: – Дайте, я запишу.

Вишневский медленно, чтобы сыщик успел записывать, ни разу не сбившись, повторил все выражения Кирилла. Ерожин записал, спрятал блокнот в карман куртки, поблагодарил за завтрак и за помощь, прихватил весь мусор с кухонного стола и откланялся. По дороге, возле лифта он, понимая, что оказывает этим Семену Яковлевичу Вишневскому немалую услугу, выкинул мусор в мусоропровод. После чего спустился вниз и поехал на Петровку. Никиту Васильевича Боброва сыщик застал в кабинете, и тот пребывал в прекрасном настроении. Отдел «раскрытия убийств» получил премию, и полковник готовился это событие с коллективом отметить.

– Подожди, через пол часа мои орлы соберутся, посидишь с нами. – Предложил он Ерожину.

– Нет, я пока премию не заработал. Помоги, может и мне тогда обломится. – Попросил Петр Григорьевич и вынул свои бумаги:

– Вот номера машин. Меня интересуют их владельцы – адреса, профессии, должности. Подробнее мне хотелось бы получить информацию о владельце золотистого корейского джипа.

Через полтора часа Петр Григорьевич уже знал хозяев всех интересующих его машин по именам и фамилиям. На «бмв» катался неоднократно судимый тощий Александр Шпанько. Официально он владел автосервисом на кольцевой дороге, а не официально опекал и доил Велозаводской рынок. Золотистый джип принадлежал и ностранцу Майклу Дублину, но катался на нем по доверенности Илья Михайлович Цыганков, владельц частной картинной галереи на Остоженке. Илья Михайлович Цыганков интересовал Ерожина гораздо больше остальных. Те покупали дачу академика, а Цыганков ее продавал. Но самым неожиданным оказалось известие о черной «волге». Машина имела казенные номера и была приписана к восьмой автобазе. Той самой автобазе, водители которой и поручили Ерожину расследование убийства Кирилла Андреевича Понтелеева.

Пока искали сведения о владельцах, подполковник все же посидел за столом с ребятами из отдела Боброва. Спиртного он себе позволить не мог, но к закускам проявил живой интерес. Завтрак у физика, хоть и был весьма «демократичным», но накормить Ерожина не смог.

Покинув Петровку, Петр Григорьевич уселся в машину и позвонил жене.

– Ты меня еще не забыл? – Спросила Надя. Она уже проснулась и успела прогуляться по берегу Волги.

– Мне без тебя плохо. Никто меня не кормит. Я скитаюсь по людям. – Жалобно сообщил Ерожин.

– Так ты и при мне скитаешься по людям. – Грустно возразила Надя: – Я уже не помню, когда видела тебя дома. Кстати, у твоей приятельницы прекрасный вкус.

– У какой приятельницы? Какой вкус? – Не понял Ерожин, но лоб его покрылся испариной.

– От ее ночной рубашки пахнет великолепными французскими духами. – Ответила жена.

– Господи, так вот в чем дело! – Петр Григорьевич понял, что Надя наткнулась на шелковую рубашку из спальни академика: – Я эту тряпку приволок как улику. Она валялась под подушкой брата Кирилла!

– Поверить тебе, что ли? Уж больно врешь не складно. – Сказала Надя, и Ерожин почувствовал, что жена улыбается.

– Приезжай, я же тебя люблю. – Воскликнул Петр в трубку. Он был счастлив, что на сей раз, Надя ошиблась.

– Дай с отцом побыть. Или я нужна на работе? – Заволновалась она.

– Нет, на работе Иван Григорьевич справляется. – Успокоил жену подполковник: – Ты зачем мне жестокую записку написала?

– Что думала, то и написала. Какой бабе понравится, что у ее мужика из кармана женские ночные рубашки торчат. Поймешь, что тебе нужна жена, вернусь.

– Уже понял! – Закричал Ерожин.

– Ладно, через неделю приеду. Сама уже себе места не нахожу. Хоть ты и гад, но я тебя люблю. – Ответила Надя и положила трубку. Ерожин спрятал телефон в карман, вытер платком лоб и тронул с места.

«Больше никаких амуров» – Пообещал сам себе сыщик и поехал на Чистые Пруды. В офисе было тихо. Грыжин насупившись сидел за компьютером и одним пальцем печатал какой-то документ. Увидев Ерожина, генерал снял очки и проворчал:

– Сижу как в могиле. Тебя нет, Надюхи нет, Глеб где-то по твоим поручениям бегает. А тут заказчики косяком поперли.

– Принял? – Спросил Ерожин, снимая куртку.

– Что принял? – Переспросил генерал.

– Заказы. – Уточнил подполковник.

– Как же я без тебя приму. Велел им приехать после обеда. Все же надежда, что директор появится, еще не померла. – Грыжин снова напялил очки и продолжил мучить компьютер.

– Иван Григорьевич, слушай, дело у меня к тебе. – Начал Ерожин, усевшись на стул рядом со своим консультантом.

– Выкладывай. – Предложил генерал, не отрываясь от работы.

– Вдову академика надо раскрутить. Поволочился бы за бабкой. – Осторожно начал Ерожин.

– Что? – Протянул Грыжин и, повернувшись к директору, снова снял очки.

– Ну, что тут такого? Я же тебя не в койку к ней посылаю. В кино сходите, по бульварчику прошвырнетесь. – Вкрадчиво развивал свою мысль подполковник.

– Петро, ты случайно крышей не двинулся? – Поинтересовался генерал, наливаясь от возмущения краснотой.

– Слушай, Иван Григорич, что ты взъелся? Для дела нужно подойти к этой дамочке интимно. Я уверен, что она, если к ней подход найти, расколется быстро. Убеждал генерала Ерожин.

– Выходит мне на старости лет надо крылом шуршать перед туалетной работницей. – Продолжал негодовать Грыжин.

– Тебе Глеб уже доложил? – Улыбнулся подполковник: – Она теперь не туалетная работница, а богатая вдова академика. Знаешь, за сколько она свою дачку в Барвихе толкает?

– Откуда мне знать. – Уже не без некоторого любопытства, возразил генерал.

– За пол миллиона долларов. С такой дамочкой вовсе не зазорно подружиться. – Усмехнулся сыщик.

– Ты думаешь, что она Кирилла шлепнула? – Поинтересовался Грыжин.

– Нет, этого я не думаю, но что-то там не чисто. Знаешь, почему на нее Кирилл на кладбище набросился? Он ее не узнал.

– Как не узнал? Он же ее не разу не видел? – Не понял генерал.

– Ее не видел, а ножки в спальне братца видел. Я у друга покойного академика был. Память у старца феноменальная. Он мне дословно весь кладбищенский скандал доложил. Я записал. Можешь прочесть. – Ерожин полез в карман, достал свой блокнот, раскрыл его, нашел нужное место и протянул генералу. Иван Григорьевич снова надел очки и углубился в запись.

– Черт знает что. И ты думаешь, что этот Кирилл по ногам может баб различать? – Удивился Грыжин.

– Я тоже могу, большое дело. У бабы ноги не последняя вещь.

– Ну, ты бабник известный. Тебе я, может быть, и поверил бы. – Проворчал Иван Григорьевич.

– Кирилл тоже толк в девочках понимал. Я его подругу видел. – Заверил Ерожин своего консультанта.

– Так что же это получается. Столетний дед женится, и у него еще длинноногие любовницы в постели? Бред какой-то. – Покачал головой Грыжин.

– Не совсем бред. Лифтерша сказала, что кроме жены, еще и ее дочь академика посещала. Никакой дочери у нашей вдовы нет. Вот тут бы и покапать. – Подмигнул генералу Ерожин.

– Так что ты от меня хочешь? – Поинтересовался Грыжин.

– Хочу, что бы ты подкатился к вдове, и разговорил ее. Мне она правды не скажет, а при интимных беседах, что-нибудь сболтнет. – Объяснил свою мысль сыщик.

– Допустим, я найду способ с этой дамочкой познакомиться. Сколько контактов надо, чтобы к ней в доверие войти? Штук пять, не меньше. А сколько это времени возьмет? Ты просчитал, Петро? – Резонно заметил генерал.

Петр Григорьевич не мог не согласиться с генералом, что время здесь подсчитать трудно. Но от плана своего не отказался:

– Ты, Иван Григорьевич, начни, а там поглядим.

– Вот привязался. Когда прикажешь приступать? – Спросил Грыжин и полез в карман за своей фляжкой.

– Сегодня и начинай. Время, сам сказал, неизвестно, сколько у тебя уйдет. – Улыбнулся Петр Григорьевич и, взяв со стола своего помощника Михеева, пустой стакан, подставил его генералу. Грыжин налил ему четверть стакана и чокнулся об него своей фляжкой: – Совращаешь ты старика, подполковник.

– Будь здоров, Иван Григорич. Старый конь борозды не портит. – Улыбнулся Петр и с удовольствием высосал коньяк из стакана. В это время раздался мелодичный перезвон мегафона.

– Иди встречай, Петро. – Усмехнулся Грыжин.

– Кого там еще черти несут. – Поморщился директор сыскного бюро.

– Заказчики, Петро, к тебе пожаловали.

– Так принимай. – Удивился Ерожин.

– Я товарищ директор, уже на задании. – Хмыкнул генерал и надел пиджак:

– Счастливо оставаться.

Ерожин вздохнул и пошел открывать. В дверях стоял Глеб.

– Ты, что сам войти не можешь? – Выговорил Ерожин помощнику.

– Карточку в машине оставил, а возвращаться плохая примета. – Оправдывался Михеев.

– Хорошо, что ты объявился, добрый молодец. Выпиши ко мне сюда код подъезда вдовы. Ты, я слышал, на улице Генерала Ермолова своим человеком стал. – Пробасил генерал и выдал Глебу свою записную книжку.

– Вот, что Глеб Фролович, в нашем деле возникла новая «фенечка». – Начал Ерожин, усадив помощника в своем кабинете: – На автобазе есть водитель Клим Фирсов, здоровый, конопатый бугай. Чуть пониже тебя. Это он и его дружки, мне колесики продырявили. Я поначалу думал, что они просто шпана. Но один фактик меня насторожил. Клим с диспетчером Наташей Корнеевой женихается. Я хочу знать, давно ли они спелись. Голубки делают вид, что только сейчас договорились. У меня есть подозрение, что врут. К дружкам присмотрись. К Наташе. Походи за ними, вдруг чего выплывет…

– Понял. – Кивнул Михеев и встал со стула. Ерожин оглядел его двухметровую фигуру и, подумав, добавил: – Меня сильно интересует, не знакома ли Корнеева с нашей вдовой? И последнее. Посмотри очень аккуратно, кто катается на черной «волге» Триста четыре АРВ девяносто девять.

Глеб еще раз кивнул и, подождав, не добавит ли чего шеф, вышел из кабинета. Подполковник впервые с открытия сыскного бюро, остался в офисе один. Он развалился в своем директорском кресле и тут же уснул. Сыщику снилось, что они с Надей идут по стриженому газону гольф – клуба, Надя в легком платьице и в руках у нее маленький букетик ландышей. Ерожин во сне засопел и улыбнулся.

* * *

Фридрих Эдуардович Мюллер преобразился. Студенты скоро заметили, что с профессором что-то происходит. Даже походка у него изменилась. Раньше, Фридрих Эдуардович, не спеша входил, степенно усаживался за свой стол, и словно медитируя, на несколько минут погружался в тему лекции. Теперь он влетал в аудиторию с горящими глазами и сходу начинал читать. За всю лекцию старик ни разу не присаживался. Молодым людям, порой, становилось трудно угнаться за мыслью профессора. Пассивные ответы раздражали Мюллера, и он стыдил своих студентов:

– Проснитесь, несчастные, мир прекрасен! Каждое мгновение жизни, подарок, а вы спите на ходу.

Три дня проведенные Мюллером в Литве изменили старика. Он поверил, что прекрасная молодая дева с точенными ножками и темно синими глазами его любит. Фридрих Эдуардович не был наивным старым маразматиком. Поначалу подозрительные и тревожные мысли его посещали. Он не сразу поверил, что молодая красотка бескорыстно им увлечена. Но Нора сумела эти подозрения снять. Она не давала Мюллеру тратить на себя денег. За всю поездку он сумел достать свой бумажник, лишь раз. Нора позволила подарить ей букет лилий. Все остальные счета она тихо оплачивала сама. Когда Мюллер попробовал возмущаться, Нора сказала, что она богатая наследница и желает свои удовольствия оплачивать сама. О себе красавица рассказывала мало. Единственно, что понял профессор, что его подруга потеряла очень богатого мужа. По ее словам, погибший супруг был моложе Мюллера, но тоже на много ее старше. Нора призналась, что молодые люди ее раздражают. Вела девушка себя достаточно целомудренно. На второй день своего литовского путешествия, профессор с Норой посетили Тракай. Они гуляли в прекрасном парке, с огромными прудами, осмотрели музей караимов – крымских евреев, почти поголовно уничтоженных Сталиным. Обедали в уютном открытом ресторанчике на берегу озера. Белый сверкающий лаком «пежо» обслуживал их весь день. За рулем сидел улыбчивый литовский друг Норы, Гундас. Вечером они вернулись в свой отель. Нора опять прилегла с профессором, поласкала его и, усыпив, удалилась. На третий день, после завтрака в отеле, Гундас повез их в Каунас. Маленький литовский городок очаровал профессора. В Каунас Фридрих Эдуардович попал впервые. Его восхитили витражи готического храма на главной площади, позабавил музей чертей в частном доме, и лишь картины Чарлениса, которого он не очень любил и считал женственным дилетантом, слегка утомили. Усевшись в глубокое кожаное кресло в холле музея, старик сразу уснул. Нора тоже подремала. Музыка Чарлениса, которую служители музея давали для большого проникновения в мир литовского гения, сну способствовала.

Вечером они вернулись в Вильнюс и, забрав свои вещи из отеля, покатили в аэропорт. Фридрих Эдуардович крепко пожал на прощание своей сухой породистой рукой, руку Гундаса и искренне его поблагодарил. Молодой человек потратил на них уйму времени. Гундас обворожительно улыбнулся, и ответил, что и сам получил большое удовольствие от общения с москвичами. В одиннадцать часов вечера они были в Шереметьеве, а немного за полночь, черный «бюик» Норы, доставил профессора до подъезда его московской квартиры.

Мюллер предложил девушке остаться у него, но Нора не согласилась. Она сказала, что после столь насыщенного дня, профессору необходимо выспаться.

Прошло несколько дней. Фридрих Эдуардович пребывал в великолепном состоянии духа. Он вспомнил себя в свои молодые годы и понял, что Нора вернула ему молодость. Синеокая красавица каждый вечер звонила Мюллеру и говорила нежные слова. Фридрих Эдуардович соскучился и желал встречи. Он понял, что мужская сила постепенно возвращается к нему и мечтал доказать Норе, что она не зря считает его мужчиной. Вчера, профессор пригласил девушку на ужин, пообещав выступить в качестве повара. Нора согласилась и Мюллер с утра отправился на центральный рынок. Столько денег на еду профессор никогда не тратил. В небольшой рыбной лавке, где торговал сонный азербайджанец, профессор приобрел живую стерлядь. Рыбка обошлась ему в четыреста рублей. Зелень и специи он нашел без труда. Затем закупил шампиньоны. Очень долго и капризно выбирал картофель. Мюллер хотел, чтобы клубни были розовыми и не очень крупными. Такой картофель он нашел только у одной пожилой крестьянки.

Оставалось подумать о десерте. Размышляя, какими фруктами поразить гостью, Фридрих Эдуардович остановил свой выбор на инжире. Кавказец просил пятьсот рублей за килограмм. Мюллер вздохнул и велел свесить пол кило Это удивительное растение – тайна природы. Инжир не цветет. Синеватые, грушевидные инжирины в спелом состоянии сохраняются очень не долго. Раньше, свежим инжир до Москвы довезти не могли. Больше ему на рынке ничего не требовалось.

Вино, минеральную воду и сыры он купил не далеко от дома, на Тверской. Около часа профессор с покупками вернулся домой, принял ванную и лег отдыхать. По магазинам и рынкам старик ходил редко, и путешествие его утомило. Отдохнув чуть больше двух часов, Мюллер встал, умылся и уселся в свой кабинет, читать поваренную книгу. Она называлась «Книга о здоровой и вкусной пище». Издали ее в пятьдесят третьем году, уже после смерти Отца народов. Но помпезный сталинский «ампир» проступал на каждой странице. Мюллер сохранил эту книгу, потому, что в ней приводились рецепты, которые еще помнили старые повара. Для своего времени книга и выглядела уникально. Она была толщенная, с цветными фотографиями блюд, ресторанных залов и столовых приборов. Стерлядь в книге предлагали готовить в десяти разных видах. Мюллер и без книги, знал толк в поварском искусстве и иногда готовить любил. Правда, в последнее время почти этого не делал. Интерес к кулинарии профессору вернула Нора.

В пять часов Фридрих Эдуардович отправился на свою кухню. Он облачился в фартук, тщательно помыл руки и разложил на кухонном столике закупленные продукты. К семи ужин был готов. Профессор снял фартук и пошел одеваться. Принимать Нору Фридрих Эдуардович решил в светлых шерстяных брюках и легкой шелковой рубашке. Галстук он заменил легким шарфиком в мелкую клетку. К восьми стол в гостиной был накрыт. В канделябре горели свечи, в их свете сверкали золоченые серебряные приборы, и просвечивал тончайший немецкий фарфор.

Нора не опоздала ни на минуту. Мюллер открыл дверь, снял с гостьи легкий лайковый плащ и получил взамен букетик роскошных гвоздик и нежный поцелуй девы. Красавица, как всегда была неотразима, хотя выглядела довольно строго. И лишь долгий разрез длинной юбки, позволял при ходьбе лицезреть ножку Норы, почти от бедра.

– Тебе, Фридрих, очень идет роль хозяина дома. – Кокетливо заметила гостья, усаживаясь за стол. Мюллер поклонился и, выключив электричество, оставил только свечи. В полумраке антикварная квартира профессора выглядела музейно, но Нора вовсе не проявляла любопытства. Она вела себя так, будто бывала в этом доме много раз. И лишь когда Мюллер выходил на кухню, цепко оглядывала его обстановку и картины.

– Потрясающе вкусно. Но ты потратил на меня кучу денег. – Ласково побранила старика Нора, ловко разделываясь с отварной стерлядью.

– Ты так долго меня баловала, теперь, я впервые имею возможность, хоть как-нибудь реабилитироваться. – Улыбнулся Мюллер, польщенный ее замечанием.

– Мне это ничего не стоит. А ты свои деньги зарабатываешь нелегким трудом. – Возразила Нора, встала из за стола и подошла к Мюллеру: – Мне сейчас есть больше не хочется. Я сегодня много бегала и устала. Можно я поваляюсь, а ты мне расскажешь про себя. Ты же мне ничего о себе никогда не рассказывал.

– Конечно, чувствуй себя как дома. – Улыбнулся профессор. Нора поцеловала его в губы:

– Милый, тогда я бы приняла ванную. Одолжишь мне свой знаменитый халат? Он мне очень нравится.

Фридрих Эдуардович проводил девушку в ванную, отладил воду и, выдав ей халат, хотел удалиться: – Полотенце бери любое. Все только вчера из прачечной и я еще не успел ни одним попользоваться.

– Милый, не уходи. Мне тут без тебя будет тоскливо. – Попросила Нора, скинула свою блузку и повернулась к профессору спиной: – Расстегни мне сзади.

Мюллер покраснел, как школьник, но просьбу гостьи выполнил. Он старался не смотреть, но не мог себя заставить отвести взгляд от ее небольшой, но упругой и манящей груди. Нора тем временем, освободилась от юбки, змейкой выскользнула из трусов и повернулась к нему:

– Я тебе нравлюсь?

– Ты прекрасна! – Выдохнул профессор.

– Поцелуй мне грудь. – Попросила девушка.

Старик обнял ее, стал тереться своей морщинистой щекой о ее бархатную кожу, нагнулся и взял губами сосок на ее груди.

– Как ты хорошо это делаешь. – Прошептала Нора и закрыла глаза: – Разденься сам.

Ванная наполнилась. Нора шагнула в теплую воду, и ладонью обрызгала Мюллера. Он, торопясь, неловко снимал с себя рубашку и светлые шерстяные брюки.

Нора тем временем резвилась в воде. Наконец, старик разделся, но забыл снять шарфик.

– Иди ко мне. – Позвала красавица. Мюллеру было трудно войти в ванную без маленькой скамеечки, которой он привык пользоваться. Нора подала ему руку. Она усадила его рядом с собой, намочила ему волосы, взъерошила их и рассмеялась:

– Какой ты смешной, мокрый и в шарфике. Прямо мальчишка. Давай я тебя помою.

– Я забыл его снять. – Растерялся Мюллер.

– Пусть, так даже интереснее. Давай сюда мочалку. Каким мылом ты моешься. – Нора оглядела шампуни и кремы и выбрала бутылочку с миндальным мылом: – Я тебя буду мыть этим. – Она открыла бутылочку, налила янтарное тягучее мыло на огромную мочалку профессора и принялась его натирать: – Вставай. Мне так неудобно.

Мюллер нелегко поднялся и замер. Нора растирала мылом ему спину и грудь, намылила руки и шею, потом отложила мочалку и принялась мылить его рукой. Профессор почувствовал, что он хочет. По настоящему сильно хочет это прекрасное тело, эти нежные, ласковые руки, эти темные синие глаза.

– Ты хочешь меня? – Немного удивленно произнесла Нора: – Как интересно…

– Да, я тебя очень хочу. – Признался профессор.

– Это видно, можешь и не говорить. – С той же несколько удивленной интонацией, заметила Нора. Профессор не понял, что она с ним делает. Он ощутил, что погружается в бесконечный розовый туман и летит. Полет становился все выше и острее. Розовый туман делался все светлее и ярче, пока не превратился в прекрасную пронзительно ослепляющую вспышку. Профессор вскрикнул и стал оседать.

Теперь пойдем и полежим. – Сказала Нора, обмывая мыло с него и себя. Мюллера шатало. Он с трудом добрался до постели. Если бы Нора не поддерживала его, он мог бы и упасть. Но это была удивительно приятная слабость. Профессор лег и прикрыл глаза. Нора положила ему на грудь свою голову и внимательным, настороженным взглядом, изучала его лицо:

– Тебе хорошо, милый?

– Очень хорошо, моя девочка. Я не помню, что бы мне когда-нибудь, было так хорошо. – Ответил он ели слышно.

– Ты просто забыл, глупенький. Теперь ты будешь всегда меня ждать. – Так же тихо сообщила Нора.

– Оставайся со мной. Не уходи. – Прошептал профессор.

– Не бойся. Мы будем вместе. Я сегодня впервые изменила памяти покойного мужа. Увы, я оказалась не верная вдова. – Так же шепотом, призналась Нора и погладила Мюллера по мокрым волосам: – Я бы очень хотела быть твоей женой. У тебя была жена?

– Да.

– Как ее звали? – Спросила Нора и, взяв профессора за руку, нашла слабый, неровный пульс его сердца.

– Эльза. – Слабым голосом ответил Фридрих Эдуардович и заснул. Нора встала, прошлась по комнатам, нашла в холле свою сумочку, достала из нее фотоаппарат и аккуратно, снимок за снимком сфотографировала все картины и мебель в профессорской квартире. Затем спрятала фотоаппарат обратно в сумочку, вернулась в спальню, потушила свет и юркнула к старику под одеяло. Настенные часы фирмы Густав Беккер пробили десять раз. На столе в канделябре тихо догорали свечи, освещая вазочку с нетронутым инжиром, за пол кило которого Фридрих Эдуардович Мюллер выложил двести пятьдесят рублей из своей профессорской зарплаты.

* * *

Генерал Грыжин начинал свою службу в системе Внутренних Дел сельским участковым инспектором. Затем, его перевели в Новгород, где он пять лет проработал в уголовном розыске. Только потом он закончил академию и стал быстро делать карьеру. Иван Григорьевич был опытным служакой и вовсе не простофилей. Однако после стольких лет начальственной службы, нелегко «выходить на улицу». Грыжин имел огромные связи, сохранившиеся со времен его работы заместителем министра. При желании, он мог добиться приема у президента, но для того, чтобы познакомиться и расположить к себе вдовушку, все это было не нужно.

Иван Григорьевич знал о женщине немного. Судя по рассказу Глеба Михеева, который был осведомлен о ней больше Ерожина, Марина Васильевна Понтелеева еще совсем недавно жила обычной московской пенсионеркой и подрабатывала дежурствами в общественной уборной. Как она стала женой академика, для их следствия пока оставалось загадкой. «А что если они познакомились в ее туалете. Академик мог там что-нибудь забыть». – Грыжин знал, что старый ученый был растяпой и такое предположение, не смотря на всю его абсурдность, вполне реально. Но домыслы не приближали генерала к цели. Задача номер один, найти правдоподобный способ познакомиться с вдовой и не вызвать у нее подозрений. Надо с чего-то начать и генерал начал с библиотеки. Закрытая ведомственная библиотека Управления получала все мало-мальски известные газеты и журналы. Грыжин попросил специализированную газету академии наук за три дня от смерти академика Понтелеева, до его похорон. Как он и ожидал, некролог с портретом ученого был напечатан на целой полосе. Иван Григорьевич внимательно его прочел и выписал себе в записную книжку основные вехи жизни академика. Пошептал, запоминая их, и покинул библиотеку. Затем он сел в метро, доехал до станции Чистые пруды и пошел к себе домой в Казарменный переулок.

Супруга Грыжина пока жила на даче, а домработница Варвара Федотовна приезжала с дачи для ухода за генералом и уборки квартиры дважды в неделю. Такой визит бессменной домработницы произошел вчера, и следы наведенного ею порядка еще были заметны. Иван Григорьевич снял пиджак, аккуратно повесил его в огромный трех створчатый шкаф. В рубашке прошел на кухню, достал из холодильника кастрюлю с знаменитым Варьиным супчиком. Отлил половником в ковшик и поставил на огонь. Пока супец грелся, Грыжин успел побриться, побрызгал себя одеколоном и затем пообедал. За обедом он снова вынул свою записную книжку и освежил биографию покойного академика. Закончив обед, генерал выглянул в окно, и с удовлетворением отметив, что серая «волга» стоит возле помойки на своем обычном месте, вышел из квартиры. Спустившись двумя этажами ниже, он приложил палец к звонку, и не отпускал его, пока дверь не открылась.

– Что? Кто? – Вопрошал за дверью перепуганный голос хозяина квартиры.

– Открывай, Андрееч, свои. – Усмехнулся генерал, представив себе перепуганное лицо соседа.

– Это ты, Иван Григорич, – С облегчением вздохнул Павел Андреевич: – Зачем пожарным звонком пугаешь?

– Что ты дома, знаю, потому что машина твоя во дворе. А раз ты днем дома, значит дрыхнешь. А раз дрыхнешь, по другому тебя не взять. – Пояснил Грыжин всю цепь своих умозаключений.

– Я уже не спал. – Признался сосед: – Зайдешь?

– И не подумаю. Мне ты сегодня, как водитель нужен. Что хочешь, делай, а меня вези. – Заявил генерал.

– Сцепление у меня не очень. – Безнадежным тоном пожаловался сосед. Он понимал, что генерала этим не разжалобишь.

– У тебя, Андрееч вечно, что-нибудь «не очень». Машине лет двадцать и каждый раз что-нибудь «не очень». Пристыдил Грыжин.

– Когда выезжать? – Смирился сосед.

– Сейчас прикинусь, и поедем. Минут через двадцать спущусь. – Пообещал генерал и поднялся к себе.

Ровно через двадцать минут Иван Григорьевич Грыжин стоял возле серой «волги» соседа в парадной генеральской форме и с чемоданом.

– Уж не в Кремль ли ехать? – Испугался Павел Андреевич.

– Не бойся, не туда. Давай сперва на Черняховского, на рынок зайдем. – Ответил генерал и грузно уселся в машину. На рынке Иван Григорьевич пропадал довольно долго. К машине вернулся с тремя пакетами, набитыми фруктами и разной едой.

– Может, ты на северный полюс прикажешь везти? – Открывая багажник, спросил сосед с опаской. Гыжин пристроил припасы, снова уселся в машину и приказал ехать на улицу Генерала Ермолова:

– Тут недалеко. До Сокола, а потом налево.

Павел Андреевич много лет работал таксистом, улицы города знал на зубок, и в объяснениях не нуждался. Они выкатили на Ленинградку и встали у светофора.

– Ты Андрееч, когда приедем, ничему не удивляйся. Я может, нести буду всякую чушь, лапшу на уши вешать, а ты молчи, словно глухонемой. Понял? – Предупредил Грыжин водителя. Тот кивнул, но посмотрел на генерала с удивлением. Возле дома Марины Васильевны Понтелеевой, Грыжин велел остановиться. Перед тем, как покинуть машину, он достал из кармана свою знаменитую фляжку, изрядно глотнул любимого армянского коньяка «Ани», крякнул, вытер губы ладонью, тяжело поднялся и, прихватив с собой только чемодан, решительно направился к двери. У входа на минуту задержался, набрал номер кода, спокойно вошел в парадное и поднялся на второй этаж. Позвонив в дверь, он встал так, чтобы в глазок весь его парадный прикид был виден.

– Кто? – Немного растерянно прозвучало в глубине. Грыжин выпятил грудь и рявкнул басом:

– Боевой друг вашего покойного мужа, Марина Васильевна.

Дверь раскрылась, и пораженная женщина увидела генерала Грыжина во всей его красе.

– Вот узнал о смерти Валерика. Да и про тебя матушка, только узнал и выяснил, что Валерик тайно от друзей женился. Специально приехал помянуть. На Большой Димитровки никого. Насилу твой, матушка, адресс добыл. Давай хоть поцелуемся. – Сказав это, Грыжин, схватил Марину Васильевну в охапку и смачно чмокнул в щеку.

– Да я… Мне… Я не ждала. – Начала заикаться вдова. Но Грыжен ей опомниться не дал.

– У меня все при себе и провиант, и спиртное. Сейчас спустимся с тобой к водителю и занесем.

– Так я в халате. Не одета, я… в тапках. – Лепетала Марина Васильевна.

– Ладно, дверь подержи, мы сейчас все поднимем сами. Чемодан куда поставить? – Наседал Грыжин.

– Вот сюда в комнату занесите. – Ответила напуганная хозяйка и раскрыла дверь в маленькую комнату. Грыжин оставил чемодан, и быстро спустился по лестнице вниз. Марина Васильевна подошла к окну и увидела, как генерал с водителем добывают пакеты из багажника.

«Господи! А я в таком виде» – Застонала Марина Васильевна и побежала причесываться в ванную. Не успела она заколоть волосы, как генерал и его знакомый были уже в дверях. Поставив пакеты рядом с чемоданом, Грыжин обнял изумленного соседа:

– Спасибо Андреич, что вдову друга помог в столице отыскать. Будешь в наших краях, отплачу. – И не дав тому опомниться, сильно подпихнул его к выходу.

– Куда провиант прикажешь? – Обратился он к хозяйке, когда дверь за водителем закрылась.

– Я уж и не знаю… Зачем столько всего. У меня холодильничек маленький. – Заметалась Марина Васильевна, провожая Грыжина на кухню.

– Что же, Валерик тебе и холодильника нового не купил? Все же академик. Зарплаты у них приличные. – Удивлялся Грыжин, оглядывая скромную квартирку. Предположить, что тут живет богатая вдова академика, мог бы человек лишь с очень развитым воображением. Заметив, что женщина вовсе не сомневается в госте и озабочена лишь тем, что ее застали врасплох, Грыжин пришел ей на помощь:

– Ты, матушка, не суетись. Я пойду по Москве прогуляюсь, а через часок вернусь, и сядем за стол. Только, сперва позволь, переоденусь. Не люблю формой народ пугать. – Пробасил Грыжин. Комнатка, где стоял его чемодан, как то само собой отошла к гостю. Иван Григорьевич скинул парадную форму, по двум причинам. Во-первых, потому что разгуливать в ней не любил, а во-вторых, хотел быстрее приручить вдову. Вещи мужика, лежащие в доме женщины, работаю иногда сильнее, чем сам мужик.

Переодевшись в костюм, он тщательно проверил карманы форменных брюк с пампасами и кителя. Оставив там улику, изобличающую жителя Москвы, можно было все испортить. Во внутренний карман кителя он специально вложил генеральское удостоверение. В нем адреса не значилось, а карточка и штамп имелись. К тому же, Иван Григорьевич так пристроил документ, что бы понять, смотрели его или нет.

Район этот он хороша знал, поэтому заглянул в несколько магазинчиков, купил букетик астр для вдовы, большой круглый торт, и не спеша вернулся. По внешнему виду Марины Васильевны, Грыжин понял, что первую победу уже одержал. Женщина успела причесаться, переодеться и убраться в квартире. Стол в гостиной был накрыт, приборы и хрусталь сверкали чистотой и на тарелках лежали закуски. Грыжин сразу отметил, что кроме тех продуктов, что он принес, на столе имеются и другие. В том числе и очень аппетитные соленые грибочки.

– Вижу, не зря тебя Валерик на старости лет выбрал. Хозяйка ты хоть куда. – Похвалил Грыжин женщину и вручил ей цветы и торт. Марина Васильевна смущенно поблагодарила и, поворчав для вида, что гость напрасно так тратится, пригласила генерала к столу. Помыв руки, Грыжин перед тем, как сесть за стол, заглянул в «свою» комнатку и проверил документ. Вдова к нему в карман не лазила.

– Выпив по первой, как полагается, не чокаясь, Иван Григорьевич решил пойти в наступление:

– Ладно, Валерика не вернешь. Пожил он немало. Пусть земля будет ему пухом. Расскажи как вы с этим растяпой познакомились?

– Я… Мы… Он… Да это, так сразу и не расскажешь. – Покраснела Марина Васильевна, и Грыжин понял, что вопрос его ей не понравился. Вопрос женщину смутил. Генерал заговорил о другом, а сам стал думать почему. Либо она не хочет об этом говорить, и на то есть серьезная причина? Либо его догадка, что академик нашел невесту в общественной уборной, верна и женщина просто стесняется открыть место своей прежней службы.

– Давно на пенсии? На вид ты еще молодуха. – Зашел Грыжин с другой стороны.

– Да я почти до самого замужества работала. Работа у меня не пыльная. Напарница стеснялась говорить, а я не скрываю. – Ответила Марина Васильевна.

– Что же за таинственная работа, что напарница скрывает? – Притворно заинтересовался генерал.

– Ничего таинственного. Работала в общественном туалете. Деньги приличные и пенсию получать можно. – Спокойно призналась вдова академика.

«Да ты вполне нормальная баба. Напрасно наш сыщик не хотел с тобой напрямую говорить» – Подумал Грыжин и поддержал женщину:

– Работа полезная. Ничего такого, чтобы скрывать, в ней нет.

– Спасибо на добром слове. Грибочков берите. Картошечки подложить? – Улыбнулась хозяйка. Марине Васильевне реакция генерала на ее место работы понравилась. Генерал против картошки и грибочков не возражал. Подлив водки в рюмку вдовы, он сказал несколько слов в адрес покойного и они выпили.

– Почему в его квартире на Большой Дмитровке не осталась? – Спросил Грыжин, с удовольствием закусывая солеными грибами.

– А я там и не жила. Приходила к нему, а жить не жила. – Ответила пенсионерка.

– Что же за семья такая? Зачем тогда жениться? – Удивился Грыжин.

– Да ему только работать. Он меня и не замечал. Зачем замуж звал, сама не понимаю. Думала поможем друг другу на старости лет. Я ухаживать за мужчиной не против. Одинокой жить надоело. Да и нуждаться тоже. Только ему это оказалось не надо. Вот и не переехала. – Ответила вдова.

– Ну, нуждаться ты теперь не будешь. Продашь дачу, квартиру. Станешь богатой. Все наследство тебе Кирилла то нет. – Ухмыльнулся Грыжин. Он посмотрел на женщину и заметил, что при имени брата покойного супруга, она побледнела и минуту не могла говорить. Грыжин не торопил и ответа дождался:

– Богатства я не искала. Ну конечно, хорошая зарплата у мужа, вещь приятная. На пенсию не разгуляешься. Но я работу не бросала. – Ответила Марина Васильевна, немного придя в себя.

– Братец у Валерика бедовый был. Как вы, поладили? – Решил Грыжин развить наступление на слабом фланге противника.

– Он на меня набросился. На кладбище только его и увидела. Оскорблял, кричал на меня. Я ему ничего плохого не сделала. А про то, что все наследство мне, я только теперь узнала. Юрист приходил. На Кирилле ничего не было. Он бы и живой ни квартиры, ни дачи не получил. Если бы подошел ко мне по-хорошему, я бы с ним поделилась. Мне много не надо. – Повторила Марина Васильевна, и генерал понял, что она говорит вполне искренно.

– Дачу еще не продола? Бывал я у него в Барвихе. Знатная дача. – Продолжал допрос Иван Григорьевич.

– Дача неплохая. Садик жалко. Сливы больно сладкие. – Виновато улыбнулась вдова.

– Так продала? – Не отставал Грыжин.

– А я этим не занимаюсь. Пусть Дина сама решает. Да еще и бумаги на наследство нет. Куда спешить. – Ответила женщина.

– Дина, это твоя дочь, или сестра? – Насторожился Грыжин.

– Да нет. Так. – Отмахнулась вдова.

Безразличие, с которым Марина Васильевна отнеслась к его вопросу, не было наигранным и генерала это удивило. «Ты милая или темнишь классно, или под дурочку работаешь» – Подумал Иван Григорьевич, но имя Дина, запомнил. Все темы, кроме темы Кирилла вдову трогали мало. Грыжин решил еще раз вернуться к убитому Понтелееву младшему.

– Почему Кирюшку то шлепнули? Он что из шоферов в бизнесмены заделался? – Предположил генерал, подкладывая себе колбаски. Марина Васильевна опять изменилась в лице и долго не отвечала.

– Почем я знаю. Я его один раз видела, о покойниках плохо не говорят, а хорошего о нем мне сказать нечего. – Грыжин понял, что эта тема ей по настоящему неприятна. Один эпизод скандала на кладбище не мог, по вразумению генерала, вызвать такую реакцию. «Здесь что-то есть» Решил он, и больше о Кирилле не говорил.

– Ты сам-то женат? О себе расскажи. У меня жизнь серая. – Попросила Марина Васильевна, ставя на стол чайные чашки и торт. Она устала от допроса строгого друга покойного мужа и хотела сменить тему.

– Торт себе оставь. На поминки он не полагается. – Ушел от рассказа о себе, Грыжин.

– Куда же мне такой тортище одной. Пропадет, жалко. Продукт дорогой. – Возразила вдова.

– Уеду, гостей позовешь. – Улыбнулся Грыжин.

– Звать мне некого. Кому старая баба нужна. А тебе зачем уезжать? Оставайся. У меня комната пустая. Живи хоть неделю. Могу я друга покойного муженька принять? – Предложила вдова.

– Не прогонишь, переночую. Завтра в Москве погуляю. Можем на кладбище съездить. Я у его отца на Ваганьковском бывал. – Согласился Иван Григорьевич. «Вляпалась ты голубушка в непонятную историю». – Подумал он. И ему стало жаль эту одинокую и явно бесхитростную женщину.

– Вот и хорошо. Надоело одной сидеть. А тут генерала Бог послал. А на кладбище не поеду. Сам езжай. У меня от похорон еще сердце не отошло. Уж очень меня его братик там обидел.

После чая, Грыжин попросил разрешение звонить:

– У вас тут в Москве пока телефон бесплатный, другу однополчанину от тебя позвонить можно?

– Звони. Хоть другу, хоть подруге. Аппарата не жалко. – Ответила Хозяйка. Грыжин ушел в «свою» комнату. Достал из чемодана очки и записную книжку, вернулся и обстоятельно уселся у телефона:

– Петро, ты меня слышишь. Я вдову Валерика отыскал. Хорошая женщина. Гостеприимная. Не знаю, может, еще и завтра у нее побуду. Если на работе не хватятся. Офис то надолго оставлять нельзя. Кое что узнал. Но пока немного. Давай встретимся. Где улица Генерала Ермолова в Москве, знаешь? Подъезжай завтра к десяти. Я «вашего» метро боюсь. – Генерал дал отбой и с трудом сдержал серьезную мину. Сыщик, услышав, что его консультант уже живет у вдовы академика, чуть не выронил трубку, а удивить подполковника Ерожина мало кому удавалось.

* * *

Татьяна Петровна старательно заправила постель и пошла на кухню. Чайник кипел, и она достала чашечку, украшенную земляничкой с листиком и такое же блюдце. На завтрак она варило себе одно яйцо, и мазала маслом два куска хлеба. Сыр или колбасу Голикова могла себе позволить лишь раз в месяц, когда получала пенсию. Большая кружка для яйца уже стояла на плите. Она залила туда кипяток из чайника и только собралась достать из холодильника яйцо, как зазвонил телефон.

– Вы уже на ногах? – Услышала она молодой звонкий голос Норы.

– Конечно, милая. Время уже девятый. Я по стариковски встаю рано. – Ответила Татьяна Петровна. Ее новая молодая подруга почти неделю не давала о себе знать и женщина была звонку рада.

– Я через минут двадцать к вам заеду. Не завтракайте без меня. – Попросила Нора.

– Буду ждать с нетерпением. Только деликатесов у меня нет. – Предупредила Татьяна Петровна.

– Да вы не хлопочите, я все привезу. Наш завтрак уже у меня в сумке. – Успокоила пенсионерку девушка: – Давайте адрес.

Татьяна Петровна продиктовала. Вернулась на кухню, положила в кипящий ковшик не одно, а два яйца и вынула из буфета вторую чашечку. После чего, быстро вернулась к себе в комнатку и переоделась, сменив халат, на цветастый веселый сарафан.

Нора позвонила в дверь ровно через двадцать пять минут. Голикова уже отметила, что ее молодая подруга в отличии от многих представителей нового поколения, точна и пунктуальна.

– Как я рада вас видеть! – Воскликнула синеокая красавица, отдавая хозяйке внушительный пакет с картинкой «мальборо».

– Ой, куда столько? – Изумилась Голикова, ощутив тяжесть пакета.

– Что не съедим, потом пригодится. Холодильник ведь у вас есть?

Холодильник у Татьяны Петровны имелся, но она не была приучена к подаркам и потому чувствовала себя неловко.

– Как у вас чистенько! – Восхитилась Нора и, скинув босоножки, пошла за хозяйкой на кухню босиком.

– Может, в гостиную перейдем? – Предложила Татьяна Петровна. Подумав, что ее богатая приятельница в маленькой кухоньке будет чувствовать себя неловко.

– Зачем? Я обожаю кухни. Я когда в Москву приехала почти год у подруги на кухне жила. – Призналась гостья, и стала помогать пенсионерке, раскладывать на тарелочки закуски из пакета. Татьяна Петровна, широко открытыми глазами, наблюдала, как на ее небольшом столике появляется черная икра, дорогое копченое мясо, сыр с огромными ноздреватыми дырами. За ними последовали банка кофе, с этикеткой которую Голикова видела только в рекламных паузах телевизора, длинный белый батон, крестьянское масло и сливки. Последней, из пакета Нора извлекла длинную бутылку столового вина:

– Теперь, кажется все. – С облегчением вздохнула она и улыбнулась хозяйке.

– Я такого и на свой юбилей не пробовала. Разве столько съешь? – Воскликнула, пунцовая от смущения, Татьяна Петровна.

– А я никуда не тороплюсь. Вот если у вас день занят?

– Я несказанно рада, что вы заехали, только зачем было так шиковать?! Чем у меня может быть день занят? – Заверила хозяйка гостью и достала из буфета два фужера.

– У вас штопор найдется? – Спросила Нора, игнорируя возгласы Татьяны Петровны. Штопор в доме нашелся, но женщины долго не могли справиться с глубокой пробкой. Они смеялись, вырывая, бутылку друг у друга и, наконец, кое как вытянули пробку вдвоем. Выпив по бокалу вина и закусив, подруги разговорились. Нора рассказала, что была в командировке и поэтому, не могла дать о себе знать. Татьяна Петровна поделилась впечатлениями от последнего вернисажа на Беговой. Там она посмотрела выставку областных художников и была в восторге от городских пейзажей Подмосковья.

– Коломна, Димитров, Загорск, все рядом, а какая красота. Вот если бы и областной начальник пенсионерам электричку бесплатной сделал, я бы все эти городки облазила. – Размечталась Татьяна Петровна.

– Я к вам приехала по делу. Если вы мне поможете, о своей нужде забудете навсегда. – Неожиданно серьезно заговорила Нора.

– Я рада вам помочь, но что я могу сделать? – Растерялась Голикова: – Я одинокая пенсионерка. Ни денег, ни связей у меня нет.

– Все что мне надо у вас есть. Я вам говорила, что по уши влюблена. – Напомнила гостья.

– Да, но я не поняла, в чем проблема? Вы сказали, что ваш предмет вдов.

– Это так. Но у нас с ним жуткая разница в возрасте. – Пожаловалась молодая красавица.

– Ну и что в этом плохого? Если мужчина много старше, он будет носить вас на руках. Вы такая обворожительная. – Возразила Голикова.

– Он не много старше, он старик. Ему восемьдесят. – Тихо сообщила Нора.

– Господи, как же в такого старца можно влюбиться? – Изумилась Татьяна Петровна.

– Он профессор, критик с мировым именем, красив, как Бог и умеет ухаживать. – Вздохнула гостья: – Я без него жить не могу.

– Ну, все это хорошо. Но он же уже… – Хозяйка пыталась подобрать слова, Нора пришла на помощь:

– Вы хотите сказать, он не мужчина?

– Ну да. Как с ним жить молодой женщине? – Закивала головой Голикова.

– Вы не поверите, я ни с кем раньше об этом не говорила, он прекрасный любовник. – Тихо призналась Нора.

– Господи, святы! В восемьдесят то лет?

– Представьте себе, да. – Подтвердила синеокая дева: – Я больше вам скажу. Он меня своей любовью замучил. Может сутками из постели не вставать. Я сама сперва удивлялась. Мне уже не надо, а ему давай. Мы даже иногда из за этого соримся.

– Ну и дела. Век живи, дурой помрешь. – Философски заметила хозяйка и от возбуждения налила вина только себе.

– Поэтому я нашу любовь и скрываю. Все равно никто не поверит. – Грустно сказала Нора и тоже наполнила свой бокал. Женщины выпили молча.

– Ты говорила, что нужна моя помощь? – Напомнила Голикова, когда молчаливая пауза слишком затянулась.

– Да. Мне помощь нужна. – Подтвердила Нора.

– В чем же? Нужен уход за старцем? – Гадала хозяйка.

– Не совсем. Я бы вышла замуж за него. Но не могу. Я сама вдова и наследовала очень большое состояние. Поэтому мне деньги совсем не нужны. Но в завещании покойного мужа есть глава. Если я выйду замуж вторично, наследства лишусь. А мой профессор привязался, что если умрет, хочет все оставить мне. Я ему сказала, что у меня есть тетя. Сказала, имея, ввиду вас. Если он так хочет меня озолотить после смерти, то может жениться на Вас и сделать на Вас завещание. Вы же иногда присмотрите за ним. И за это навсегда покончите с нуждой. О вознаграждении договоримся. – Деловым тоном поведала изумленной женщине свой план Нора.

– Можно я подумаю? – Осторожно поинтересовалась совершенно сбитая с толку Татьяна Петровна.

– Конечно, милая. Такие дела быстро не делаются. Но должна вас предупредить, что второго такого шанса у Вас никогда не будет Вы станете обеспеченной женщиной, сможете путешествовать не только по подмосковным городкам, а съездить даже в Париж. Я там была. Это замечательный город, а Лувр один из самых прекрасных музеев. Вы сможете кушать все, что захотите. И покупать себе любые шмотки.

– Откуда. А если ваш, любимый, дай бог ему здоровья, протянет еще двадцать лет. Ведь не каждый мужик может в восемьдесят иметь такую красавицу как вы… – Рассудила Голикова.

– Вы, абсолютно правы. Поэтому, если мы с вами заключим наше соглашение, вы сразу получите крупную сумму. Я вовсе не хочу его смерти. Но если такое случится, вы получите вторую часть суммы, о которой мы договоримся, а на наследство дадите мне генеральную доверенность.

– Ой, что-то мне страшно. – Призналась Татьяна Петровна: – Деньги возьму, а если я помру раньше?

– Вот этого делать нельзя. – Твердо заявила Нора.

– Все таки я должна подумать. – Ответила пожилая женщина.

– Думайте, я уже сказала, что не собираюсь вас торопить. – Улыбнулась Нора и разлила остатки вина по бокалам.

– А если не секрет, о какой сумме идет речь? – Полюбопытствовала Голикова.

– Десять тысяч долларов после вашего согласия и еще десять, если произойдет то, о чем мы говорили. – Спокойно ответила молодая красавица.

– А это законно? – Неожиданно испугалась пенсионерка.

– Если вы будете навещать моего друга и иногда заниматься его хозяйством, то все будет совершенно законно. Но могу вас успокоить, что часто это делать не придется. Профессор очень самостоятельный мужчина и быт у него налажен. Да и я не собираюсь с ним расставаться. Я ведь и вправду, влюблена в него, как кошка.

Татьяна Петровна вздохнула и снова зажгла конфорку под чайником. За разговорами кипяток в нем давно остыл.

* * *

– Любка, поищи мне что-нибудь надеть, что бы я на автомеханика смахивал. – Попросил Михеев жену, продолжая полоскаться под душем.

– Ты и так на него всегда смахиваешь. – Проворчала Люба.

– Что? Я не слышу. – Крикнул Глеб из ванной.

– Выйдешь, тогда и поговорим. – Громко крикнула Люба, но шкаф открыла.

– Ну почему я должна знать как выглядит автомеханик? – Задала она себе чисто риторический вопрос и стала перебирать вещи мужа. Глеб вышел из ванной, завернутый в махру полотенца и навис над женой:

– Ну, Люб, мне же одеваться надо.

– Откуда я знаю, что тебе давать. Сам думай. Вот все твои вещи. Кстати, пора бы тебе хоть один костюм завести. Выйти прилично не в чем. – Горестно подытожила Люба просмотр его одежды.

– Ты же знаешь, с моим ростом костюм купить трудно. Я бы лучше ружье себе к осени прикупил. Моя «тулка» косить стала. У нее уже стволы от чистки, как пергамент. – Пожаловался Глеб.

– Хочешь меня бросить. – Невесело заметила жена и вынула из ящика потертые джинсы и вытянутый на локтях свитер: – Подойдет?

– Вполне. Умница. А почему бросить? Поедем вместе, и папаня будет рад и мама. – Заверил Михеев, залезая в джинсы. Люба вспомнила деревенский дом родителей мужа и улыбнулась:

– Хорошие у тебя старики. Если бы не они, ты бы меня прохлопал.

– Ну, вот и съездим. – Улыбнулся Глеб и от этой улыбки стал похож на огромного ребенка.

– Куда с тобой можно собраться? Ты выходного выделить не можешь, а тут в Вологду намылился. Все это, Глебушка, пустые разговоры. – Вздохнула молодая женщина и обняла мужа.

– Почему? Я с Петром Григорьевичем давно договорился. Дело доведем, и он меня отпустит. – Заверил Михеев супругу.

– Одно закончите, другое начнете. – Уверенно предсказала Люба, и очутилась у мужа на руках.

– Не нуди. – Попросил Глеб, раскачивая ее как ребенка.

– Ладно уж, поживем, увидим. А пока иди ешь. – Вздохнула Люба.

Глеб быстро заглотал яичницу из пяти яиц, выпил три стакана молока и смолотил пол батона с сыром, после чего с грустью оглядел опустевший стол и поднялся:

– Порядок, до обеда заправился. – Сообщил он на ходу, и чмокнув Любу, шагнул в прихожую. Для передвижения по однокомнатной квартирке в Чертаново, ему надо было сделать ровно четыре с половиной шага. Лифтом Михеев не пользовался, потому что там приходилось нагибать голову.

На улице шел мелкий дождик. Глеб подошел к своей машине, увидел, что его «жигуленок» так заставлен соседскими легковушками, что ему не выехать, огляделся, и не заметив владельцев, преградивших ему путь, нагнулся, взял свою машину снизу и, раскачав немного, передвинул капотом к проезжей части. Затем залез на сидение, утянутое из за его роста до предела назад, завел движок, включил щетки и благополучно выехал на узкий асфальт. До автобазы он решил добираться по кольцевой Автодороге. Пробивать центр можно была до обеда. А через Кольцевую он успевал к десяти.

Возле ворот автобазы на маленькой стоянке в поле зрения охраны парковались машины начальства. Зеленый «опель», темно синий «пежо» с небольшой вмятиной на левой дверце и последняя десятая модель «жигулей». Личный транспорт водителей, беспорядочно брошенный вдоль забора, оставался без надзора. Черной «волги» номера, которой продиктовал шеф, Глеб на стоянке не увидел. Он осмотрелся и зашагал к проходной. В проходной дежурили два охранника. Глеб сказал, что он пришел наниматься, показал паспорт, и ему выписали пропуск. Он взял квиток, засунул его в паспорт и направился к воротам гаража. На территории автобазы стояло десяток фур. Шесть из них были явно не на ходу. «Механиков у них не хватает», отметил Михеев и увидел возле гаража несколько парней и пожилого мужчину. Парни курили и нервно доказывали пожилому, что им не додали в зарплате.

– Что вы ко мне привязались? – Отбивался дядька: – Идите к бухгалтеру, разбирайтесь.

– Ты, батя, наш профсоюз, ты и иди. – Наседала молодежь.

– Мужики, где мне главного инженера найти? – Спросил Глеб, дождавшись паузы в их напряженном диалоге.

– Топай на второй этаж, там не доходя директора, вторая дверь справа. – Бросил один из парней и снова навалился на мужика из профсоюза. Глеб поднялся на второй этаж и быстро нашел дверь с табличкой «Главный инженер П. П. Тихомиров». У Пал Палыча сидел народ, но увидев Глеба, он заулыбался и хотел что-то сказать.

– Я насчет работы. – Громко начал Михеев. Пал Палыч было удивился, но потом что-то сообразил и так же громко ответил:

– Вы посидите в корридоре, молодой человек. Освобожусь, тогда и поговорим.

Освободился главный инженер минут через сорок. Глеб терпеливо восседал на стуле, и с удовольствием отмечал, что его фигуру народ автобазы оглядывает с любопытством.

– Ну, заходи, конспиратор. – Пригласил Пал Палыч, выпроводив последнего посетителя.

– Шеф велел за Фирсовым приглядеть. Придумайте мне такую работенку, чтобы это не вызывало подозрений, и чтобы я мог с ним познакомиться поближе. – Попросил Михеев.

– Чем Фирсов привлек внимание нашего знаменитого сыщика? – Удивился Пал Палыч.

– Только тем, что этот товарищ женится на бывшей подруге убитого. – Ответил Глеб.

– Чего проще, иди к нему в напарники. У того как раз по «пьянке» на пол года права отобрали. У тебя права профессиональные?

Глеб кивнул и попросил инженера предупредить водителя Васю и механика Гену, чтобы те его не «узнавали». Пал Палыч понимающе хмыкнул и позвонил в кадры. Через час Михеев уже числился водителем первого класса и был приписан к фуре «мерседес бенс» сто сорок два двенадцать вторым водителем.

Клим Фирсов явился на работу еще через час. Вид у него был неважный и Михеев понял, что вчера парень себе сильно «позволил».

– Твой новый напарник. – Представил Климу Михеева завгар.

– Ты фуру водил? – Вместо приветствия, спросил он Глеба.

– Я все водил. – Улыбнулся Глеб: – Даже танк.

– Надо бы за знакомство сообразить, но голова и так как барабан, а завтра с утречка в рейс. Мы с тобой, сегодня загрузимся и завтра в шесть двинем. По дороге и познакомимся. Время будет. – Успокоил Фирсов нового напарника и повел к машине. Огромный грузовик стоял на яме. Михеев заглянул туда и увидел Веню. Он уже решил, что влип, но заметив удаляющуюся спину Пал Палыча, успокоился. Веня оглядел «нового» водителя с ног до головы и «не узнал».

– Ты прими машину, а я пойду, немного «пивком полечусь», попросил Фирсов и быстро исчез.

– Привет Веня. – Улыбнулся Глеб и, согнувшись вдвое, спустился к механику: – Спасибо, что не выдал.

– Так меня Палыч предупредил. Я же не дурак. – Ответил Веня, продолжая орудовать огромным ключом.

– Ну, как слон? Рейс выдержит? – Поинтересовался Михеев, оглядывая железную махину снизу.

– Выдержит. Стасик его сильно по ямам бил. Клим тоже не подарок, но Стасик это особый элемент. Таких у нас на базе больше нет. Ему и без пьянки, права бы давать не надо. – Поведал механик.

– Что, лихачил?

– Да не в этом дело. С головой можно и пошустрить. А вот дурак за рулем, для нашего брата механика беда. – Вздохнул Веня и вытер ветошью руки: – Тысяч через пять надо масло в коробке проверить. – Добавил он и поднялся из ямы. Глеб последовал за ним. Веня открыл водительскую дверцу и улыбнулся:

– Сам отгонишь, или мне для первого раза?

– Отгоню. – Ответил Михеев и залез в кабину. Мощный движок завелся с одного поворота ключа. Глеб посмотрел в оба зеркальца, включил заднюю скорость, и медленно попятил фуру. С непривычки воткнуть огромный габарит на стоянку, между грузовиков оказалось не так просто. Но Михеев справился.

– Ты и впрямь водила. Надоест сыщиком, иди к нам. – Тихо предложил Веня и, подмигнув Глебу, вернулся в гараж. Он специально покинул рабочее место, чтобы пронаблюдать за маневром Михеева.

Клим Фирсов появился часа через полтора. Его конопатая физиономия стала еще краснее, но глазки блестели весело. Глеб без труда сообразил, что его напарнику «лечение пивком» пошло на пользу. Во всяком случае, настроение парня изменилось к лучшему:

– Тебя паря, как зовут? Прости, сразу не упомнил. Голова, как барабан была. От нее все отлетало.

Глеб назвал себя, и вторичное знакомство напарников состоялось.

– Надо на базу. Сегодня загрузимся, а завтра с утречка в дорогу. – Сообщил Фирсов, совершенно забыв, что полтора часа назад, подобное сообщение уже сделал.

– Садись, будешь показывать куда. – Сказал Глеб, и забрался на водительское место.

– Соображаешь. – Удовлетворенно заметил конопатый Клим. Ему понравилось, что новому напарнику не приходится объяснять простые вещи. Он сам понимает, что после «лечения» за руль хвататься не надо.

Нужная база оказалась возле Кольцевой автодороги. На загрузку ушло три часа с небольшим. Запечатав грузовик, водители решили отогнать его на платную стоянку. Выезжать им с утра предстояло по Каширке. Стоянка располагалась рядом.

– Ты не думай, Глеб, я не алкаш. Просто у меня поворот в жизни наметился крутой, вот и гуляю. – Признался Фирсов, когда Глеб снова уселся за руль.

– Я пока не слишком переутомился. – Улыбнулся Михееев, выруливая с территории базы.

– Ты женат? – Поинтересовался Клим.

– Женат. – Кивнул Михеев.

– Баба не злая?

– Вроде, не злая. – Улыбнулся Глеб и подумал, что в адрес Любы подобная характеристика звучит как-то нелепо.

– Тогда, давай отметим знакомство. Я угощаю. – Предложил Фирсов.

– По идеи, я должен выступить, как вновь заступивший на вахту. – Возразил Глеб.

– Ты, пацан, случайно не из этих? – Покосился на напарника Фирсов.

– Из каких, этих? – Глеб сразу подумал, уж не прокололся ли он где-нибудь.

– Ну, из тех, что в тельняшках. Не из морячков? – Уточнил Клим.

– Из них. Служил на флоте. – Облегченно вздохнул Михеев.

– Тогда тебя не перепьешь. Вас на волне сильно закаливает. А насчет, кому сегодня выступать, решать оставь мне. Пока ты у меня второй водитель и должен мое мнение уважать. – Серьезно заявил Фирсов.

– Не возражаю. – Легко согласился второй водитель.

Расплатившись на стоянке, напарники вышли на улицу, и Фирсов вытянул свою огромную рыжую лапу. Старенькая «волга» универсал лихо свернула к ним и с визгом притормозила. Клим назвал адрес, и они покатили по Кольцевой на Восток. Михеев не очень любил пьяные застолья, но решив, что это самый короткий путь к получению информации, с предстоящей пьянкой смирился. Он помнил, что однажды, шеф спросил «Пить умеешь»? Глеб тогда не понял, что Ерожин имеет ввиду. Петр Григорьевич пояснил: – «Это значит, жрать водку как свинья, но оставаться джентльменом». Михеев запомнил. Они свернули на Щелковское шоссе, проехали по нему не больше километра и, крутанув налево, под стрелку, оказались в районе Измайлова. Водитель притормозил у двенадцати этажной башни на Второй Парковой.

– Приехали. – Сообщил Клим и расплатился. Глеб отметил, что кошелек напарника с трудом вмещает сторублевки. Они вылезли из «волги», и Михеев послушно зашагал за конопатым «начальником». Клим направился в универсам и, оставив Михеева у входа, исчез в толпе. Вернулся он минут через двадцать, с трудом справляясь с покупками.

– Закуски забери. Рук не хватает. – Позвал Фирсов и Глеб понял, что помощь нужна. Банка с солеными огурцами, вовремя подхваченная Глебом, чудом не разбилась. Глеб покосился на пакет с бутылками и понял, что испытание для его организма предстоит не шуточное.

Из универсама они вернулись к башне и поднялись на одиннадцатый этаж. Выйдя из лифта, Фирсов опустил пакеты с покупками на пол, и долго рылся в карманах в поисках ключа. Ключ был найден, и напарники внесли в квартиру весь боекомплект предстоящего пира. Клим с ходу врубил свой музыкальный центр, и лихой ударник сотряс стены однокомнатной квартирки. Михеев почувствовал, что внутренности у него задрожали, поморщился, но решил не портить хозяину праздника. К комнате у Фирсова сидеть было не на чем. Кроме надувного матраса и огромного, изрыгающего адский шум, музыкального центра, Глеб там ничего не увидел. Пировать предстояло на кухне. Конопатый хозяин, подергиваясь в такт грохочущей музыки, довольно ловко, открыл банки и консервы, крупными кругами накромсал колбасу и достал с полки граненые стаканы.

– Ты запиваешь, или как? – Крикнул он Михееву, чтобы тот услышал. Глеб водку пивом не запивал, и отрицательно покачал головой: – Ну, давай. – Потер свои лапы в предвкушении выпивки Фирсов, и уселся за столик. Глеб последовал его примеру. Сидеть двум здоровенным мужикам на маленьких табуреточках было не ловко, и гость с хозяином с трудом нашли место, чтобы пристроить свои ноги.

– Так за что пьем? – Спросил Михеев, но понят из за музыки не был.

– Давай зальем. – Не впопад поддержал Фирсов.

– За что пьем!? – Заорал Глеб во всю глотку.

– Женюсь я! – Заорал Фирсов в ответ. Они чокнулись и залпом осушили стаканы. Михеев, проглотил огурец и кружок вареной колбасы и, стараясь перекричать музыкальный фон, поинтересовался:

– На ком?

До хозяина, наконец, дошло, что при таком грохоте, поделиться радостью от предстоящей женитьбы он не сможет. Фирсов вскочил, забежал в комнату и урезал звук своего музыкального агрегата. Глеб с облегчением вздохнул. Его уши, взращенные в тишине вологодских лесов, подверглись нелегкому испытанию. Фирсов вернулся и, перед тем как сесть, снова наполнил стаканы и, со знанием дела, предложил:

– Давай вдогонку, а потом немного притормозим.

– Значит, женишься. Счастья тебе. – Поднял свой стакан Михеев и, подождав, пока напарник пристроит шпротину на хлеб и поднимет свой, чокнулся с ним и выпил до дна.

– Не поверишь, я за этой телкой третий год хожу. И вот добил. Согласилась. – Доверительно сообщил Фирсов, прожевывая шпротный бутерброд.

– Что она замужем была? Или без мужика три года обходилась? – Поинтересовался Михеев.

– Был у нее один. Старый козел с нашей базы. Шлепнули его недавно. Вот она и решилась. – Мрачно ответил Клим.

– Мне ваш механик говорил что-то, про своего друга. Говорил, застрелили. Не этот ли? – Михеев с удовольствием развивал интересующую его тему. Второй стакан начал понемногу развязывать язык Фирсову. Но настроение его, при этом, портилось:

– Он самый. Козел. Вся база вокруг него на цыпочках, а для меня, он падлой живым был, и падлой, когда подох остался. – Фирсов помолчал, налил себе пол стакана и молча выпил один. Михеев понял, что его напарник покойника не слишком жалует. «А не его ли это рук дело»? – Подумал Глеб об убийце Кирилла Понтелеева. «Шлепнул из ревности».

– Девчонка хоть красивая?

– Наташка? Картинка. Наша деспетчерица, ты ее сам скоро увидишь. Придем с рейса у нее лист подписывать. – Ответил конопатый жених, и голос у него потеплел.

– А этот, которого шлепнули, очень старый был? – Не отпускал темы Глеб.

– Шестьдесят три козлу стукнуло, а ему все молоденьких подавай. Ему бы на пенсии внуков качать, а он девок трахал, как пацан. – Снова помрачнел Фирсов.

– Кто же его шлепнул? Уж не ты ли из ревности? – Решил сыграть под пьяного дурачка Михеев.

– Ты чего парень? – Вздрогнул Клим и Глеб заметил, что его красное конопатое лицо белеет.

– Да я в шутку. Шуток не понимаешь? – Заплетающемся языком, вопрошал Глеб, прекрасно имитируя состояние пьяного кретинизма.

– Шуточки у тебя, боцман, дурацкие. – Ответил Клим, и неожиданно захохотал. Хохотал долго, захлебываясь. Потом затих и обхватил голову руками.

– Если по совести, моряк. – Михеев отметил, что Клим уже нашел для него прозвище: – Я об этом часто думал. Не веришь, сукой буду, матерью, отцом, чем хочешь, клянусь. Думал шлепнуть, или отпиздить так, чтобы он в больнице подох.

– Не прав ты старика бить. – Покачал головой Михеев.

– Да ты его не знал. Он двоих пацанов раскидать мог. Хоть старый, а бык еще тот. Он себя и летом и зимой ледяной водой каждый день окатывал. За баранкой двадцать пять часов выдерживал. И сна ни в одном глазу. Поэтому, моряк, я его хотел на равных уделать.

– И ни разу не попробовал? – Подначивал Михеев.

– Разок было. Я возле него часто крутился. К дому его подъезжал, их с Наташкой караулил. Однажды они вышли вдвоем, она веселая, он идет, ее облизывает. Я в машине сидел. Они на дорогу вышли, я завел и на газ. Наташка оглянулась, я по тормозам. Он, козел, даже не посмотрел, а Наташенька побледнела, как листик бумаги стала. Я ее глаза серые до сих пор помню. Больше не пробовал. – Фирсов замолчал, тряхнул своим рыжим чубом, словно отгоняя навязчивый сон, и открыл новую бутылку. Они молча чокнулись и выпили. Михеев понял, что парень говорит правду. Уж очень у него наболело, да и артист Фирсов был неважный. По его лицу, как по детской книжке все мысли, крупными буквами наружу.

– Выходит, ты ей этого деда простил, раз жениться надумал? – Спросил Михеев уже из чисто человеческого любопытства. В убийстве Кирилла, он конопатого напарника больше не подозревал.

– Простил? Да я готов за ней, на коленях на край света ползти. Понимаешь, моряк, не жить мне без этой телки. – Признался Фирсов: – А дед? Да хрен с ним. Нет его уже и ладно. Стерпится, слюбится. А ты, моряк, счастливый, влюбился, женился? Без заморочек.

Глеб задумался. Он вспомнил, как встретил Любу у своих стариков, когда она приехала в вологодские леса зализывать сердечную рану после гибели брата… Михеев никогда не забывал, как они сидели за самоваром, и его отец Фрол сказал: – «Больно девка хороша. Жаль отпускать из семьи.»

Заморочки у Михеева были. Люба ему досталась от брата Фони. Она была невестой брата, но брата убили, как убили Кирилла. Подло и без всякой видимой причины. Разница была в том, что Михеев Любу до гибели Фони, не знал, а брата любил. А конопатый Фирсов свою девушку помнил возлюбленной другого, и этого другого ненавидел. Это совсем иная песня. Но рассказывать Михеев ничего не стал. Он улыбнулся и сказал Климу:

– Ты угадал, напарник. Все точно. Влюбился, женился и очень счастлив. И тебе счастья желаю.

Около полуночи Глеб позвонил Любе, сообщил, что устроился на работу и завтра утром ему в рейс, а сейчас они с напарником отмечают встречу и он останется ночевать, потому, что выпил и за руль не сядет. Люба уже привыкла не задавать лишних вопросов. В верности мужа она не сомневалась. Для этого у молодой женщины основания были. Михеев представлял собой классический тип «однолюба».

На столе еще сохранилась последняя бутылка водки и несколько бутылок пива. Глеб напомнил Климу, что завтра в рейс и пошел в комнату спать.

– Ложись, моряк, на матрас. Я себе найду, что под задницу подложить. – Заплетающемся языком заявил хозяин вдогонку, и остался на кухне. Глеб повалился на матрас и моментально уснул. Просыпался Михеев без будильника в любое время. Поднявшись в начале шестого, он застал Клима, там же, где и оставил, на кухне. Фирсов допил ночью все, что оставалось, но находился в сознательном состоянии.

– Ты уж не взыщи, моряк. Маятно мне, вот и пью. Я сейчас холодной водой протрезвею и поедем.

Михеев ничего не ответил, он дожевал все, что нашел на кухне, согрел чаю и выпил четыре стакана. За это время Клим успел принять холодный душ, и они вышли из квартиры.

– Лови моряк тачку. Вот мой лопатник, договаривайся сам. – Попросил Клим и протянул Михееву свой бумажник. Глеб отказался. Деньги на машину у него были.

– Ты и так вчера разгулялся. Смотри, жрать не на что будет, не то, что жениться. – Предостерег он напарника и поднял руку.

– Капуста, ерунда. Мы с тобой один левый грузик прихватим и можем месяц гулять. – Загадочно сообщил Фирсов и, запихнув свой бумажник в карман, полез в притормозивший микроавтобус.

– Какой еще грузик? – Насторожился Глеб. У него уже возникал вопрос, почему Фирсов так легко тратит деньги? Даются шоферам они совсем не легко. Что такое крутить баранку сутками Михеев представление имел.

– Придет время, узнаешь. – Отмахнулся Клим. Глеб замолчал и стал смотреть в окно. Они повторяли вчерашний маршрут. Сперва выехали на Щелковское шоссе, потом свернули на Кольцевую и пошли на Юг. Не доезжая Каширки, забрались на эстакаду и спустились к платной стоянке. Возле их фуры стояла черная волга.

– Смотри, Пал Палыч приехал. – Удивленно проговорил Клим, увидев знакомую «волгу» главного инженера. Михеев расплатился и они, отпустив водителя микроавтобуса, двинули к своему грузовику. Глеб поглядел на номер машины и вздрогнул. Там стояли цифры триста четыре АРВ девяносто девять. Кого катает черная «волга» с такими номерами, просил выяснить Ерожин. Из «волги» вышел главный инженер и зашагал к ним навстречу.

– Здравствуйте ребята. – Сказал он басом, пристально разглядывая Фирсова: – Ты, братец, в своем уме, в таком виде в рейс отправляться. Ну-ка, пойдем в машину.

– Клим, что-то промычал и понуро пошел за начальником. Михеев остался возле грузовика и присев на подножку, стал ждать. Минут через пятнадцать, дверца черной «волги» открылась, но вышел из нее не Клим, а Пал Палыч.

– Глеб, парень мне не нравится. В таком виде я его отпускать в рейс не имею права. Если тебе это нужно для вашего расследования, тогда я возражать не могу. Но имей ввиду, что отвечать за рейс и груз придется тебе. Ты оформлен в отделе кадров и несешь полную ответственность.

Михеев задумался. Принимать решение, не проконсультировавшись с Ерожиным, он не очень хотел. И если бы не намек Фирсова на таинственный левый груз, один рейс с которым, дает возможность «месяц гулять», Глеб бы отказался сразу. Главный инженер стоял и терпеливо ждал.

– Я, пожалуй, поеду. – Наконец, решился Михеев. Пал Палыч молча кивнув и вернулся к своей «волге». Он выпустил из машины Фирсова, что-то ему сказал и позвал к себе Михеева. Глеб уселся рядом с водителем.

– Вот, «дальнобойщик», распишись в моей тетрадочке. – Баском попросил Пал Палыч и протянул Михееву подшивку документов. Глеб мельком взглянул на текст. Его было всего две строчки. Груз, число, и место для росписи водителя. Подпись Фирсова на листке уже стояла. Глеб расписался и услышал, что багажник «волги» кто-то открывает. Он быстро посмотрел в боковое зеркальце и увидел спину Фирсова, тот плелся к грузовику, как побитая собака. Пал Палыч пожал руку Глебу и пожелал ему счастливого пути. Михеев вылез из «волги» и ели успел закрыть дверцу. Машина рванула с места и притормозив у шлагбаума, понеслась на Кольцевую. Фирсов ждал его возле фуры. По его бледному лицу, Глеб понял, что разгон напарник получил по самому первому разряду.

– Ладно, двинули. – Сказал Клим, глядя себе под ноги. Михеев уселся в кабину, завел двигатель и они тронулись. Через пять минут Москва осталась позади. После развилки на аэропорт Домодедова Глеб прочитал первый указатель с надписью «Ростов на Дону». Указатель сообщал, что до места разгрузки им осталось одна тысяча пятьсот двадцать километров. Михеев приоткрыл окно и надавил на акселератор. Стрелка спидометра заплясала у отметки девяносто.

– Ну, что досталось от начальства? – Улыбнулся он Климу. Тот сидел, уткнувшись в окно, потом повернул голову и, стараясь не смотреть в глаза напарника, тихо ответил:

– Ты зря согласился ехать в этот рейс, морячок – После чего, снова отвернулся и больше не сказал ни слова.

Часть вторая

Сладкая смерть мужчины.

Фридрих Эдуардович Мюллер всю неделю жил только одним желанием. Профессор ждал Нору. Он находился в этом выжидательном состоянии, в независимости от того, чем занимался. Читал ли он лекцию, работал ли в музеи, или сидел за письменным столом. Фото красавицы Мюллер оправил в овальную бронзовую рамку, что добыл из своих антикварных загашников, и поставил на свой секретер. Нора пунктуально отзванивала ему перед сном, но от встреч под разными предлогами отказывалась. В пятницу Мюллер почувствовал легкую слабость и решил на лекцию не ехать. На кафедре заволновались. К Мюллеру направилась делегация из трех студенток во главе с аспирантом Додиком. Девушки помыли полы, вытерли пыль во всей квартире, а Додик вызвал из ведомственной поликлиники врача. В два часа дня, спальня Фридриха Эдуардовича превратилась в лабораторию. С постоянным доктором профессора Анной Семеновной Бугрицкой прибыли две сестры и кардиолог. Мюллера оглядели, «обслушали», сделали кардиограмму и взяли на анализ кровь и мочу. Доктор Бугрицкая обычно вызывала у профессора положительные эмоции, и он любил с ней пошутить и немного пофлиртовать. Но сегодня остался к прелестям обаятельного медика равнодушным.

– У вас заметное переутомление. – Сообщила Анна Семеновна, после долгих консультаций с кардиологом: – Это и по кардиограмме видно. Вы переутомились. Неделю щадящего полу постельного режима, и все будет в порядке. Я к вам каждый день буду наведываться. – После чего уселась за трюмо профессора и выписала с десяток всяких рецептов. Аспирант Додик сгонял в аптеку и приволок целый пакет шариков и таблеток. Все это были витамины, способные положительно воздействовать на разные органы усталого маэстро. Проводив медиков, студентки сварили Мюллеру бульон из отечественной курицы. Импортные продукты старик в пищу не употреблял и, покормив его, тихо удалились. Додик немного задержался, но поняв, что разговоры о влиянии экспрессионизма на буржуазный пост реализм наших дней, патрона утомили, тоже откланялся. Мюллер проглотил предписанные витамины, немного подремал и почувствовал грусть. Ему стало обидно, что он болен, а Норы рядом нет. Поэтому, когда красавица позвонила, он ей сообщил, что в его болезни проявили участие все, кроме любимой женщины.

– Я не знала, что тебе не хорошо, но целый день ощущала беспокойство. – Призналась красавица и сказала, что едет к нему немедленно. И действительно, через двадцать минут профессор услышал звонок в своей прихожей и, накинув свой знаменитый стеганый халат, отправился открывать. Нора впорхнула с корзиной фруктов и букетом алых гвоздик. Она не позволила Мюллеру снять с нее легкий лайковый плащ, а сама ловко скинула его на вешалку и, взяв старика под руку, повела его в спальню. Уложив больного в постель, синеокая дева деловито направилась на кухню, по хозяйски исследовала запасы в холодильнике, и принялась готовить. Мюллер с ее появлением заметно оживился. Легкая слабость и недомогание его оставили, но вставать он не стал. Ему забота молодой возлюбленной весьма импонировала. Через сорок минут Нора подала ужин в спальню. Она сама отыскала кулинарный фартук профессора и выглядела в нем очень мило.

– Сядь повыше на подушку. Я буду тебя кормить. – Приказала Нора, и Мюллер с удовольствием повиновался. Аппетит у больного проснулся, и он отдал должное и отварной телятине, и нежному пюре с овощами и зеленью. И все это запил гранатовым соком, приготовленным самой молодой хозяйкой.

– Я на глазах оживаю. Это потому, что ты рядом. – Признался Мюллер, покончив с ужином.

– Я очень рада. – Улыбнулась красавица.

– Нора, я много о нас думал, мне кажется, если ты переедешь ко мне, мы прекрасно заживем. Без тебя я скоро умру. – Фридрих Эдуардович говорил это тихо, но серьезно и проникновенно. Молодая женщина поняла, что он не шутит.

– Я тоже много о нас думала, Фридрих. Мне очень больно находиться вдали от тебя, но у меня нет выхода. В каком качестве я переду к тебе? – Задала вопрос Нора, и бархат ее синих глаз от нежности стал влажным.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Ты же сама сказала, при нашем последнем свидании, что хочешь этого. – Напомнил Мюллер.

– Ты мой хороший, ты мой любимый, я бы с радостью давно сама тебе предложила. Но я не могу выйти замуж. – Покачала головой Нора.

– Почему, ты же говорила, что твой муж погиб. – Заволновался Мюллер.

– Это правда. Но он оставил мне огромное состояние. И оставил его с условием, что я вторично замуж не выйду. Если я условие нарушу, то стану бедной, как церковная крыса. – Грустно улыбнулась Нора.

– Я достаточно зарабатываю. У меня, в конце, концов, есть, что продать. Ты не будешь ни в чем нуждаться. – Убежденно воскликнул Мюллер.

– Ты, дурачок. – Вздохнула Нора и посмотрела на профессора, как на неразумного ребенка: – Мне вовсе не охота слышать, чтобы твои друзья кричали, что девчонка позарилась на твои деньги. Я тебя люблю и не желаю грязных сплетен в наш адрес.

– Но Нора, я не вечен. Даже мой сосед Капланов, на днях сказал, что я не Кащей бессмертный. Может быть, ты не понимаешь цену моих вещей, но одна живопись на этих стенах способна прокормить несколько семей до конца жизни. Я не хочу, чтобы все это пошло с молотка. Я одинок и если мы поженимся, все достанется тебе. – Доказывал Мюллер.

Нора уселась рядом с ним на постели, погладила Мюллера по голове и тихо ответила:

– Я знаю, что ты настоящий мужчина. Ты и физически, и духовно мой идеал. Мне понятны и очень трогательны твои слова. Я готова стать твоей женой, но юридически этого делать не могу. Я не хочу терять свою экономическую самостоятельность.

– Значит ты отказываешься стать моей. – Горестно заключил Мюллер.

– Нет, милый. У меня есть одинокая тетушка. Если ты хочешь оставить мне свои картинки или что-нибудь еще, женись понарошку на ней. Она честный человек, и если с тобой, что-нибудь, не дай Бог случится, мне все отдаст. – Предложила Нора и добавила: – А я стану считать тебя своим настоящим мужем.

– Давай, если тебе так удобно. Только будь со мной. – Обрадовался Мюллер.

– Я и так с тобой, глупенький. – Сказала Нора, и быстро скинув с себя одежду, забралась к профессору под одеяло. Мюллер обнял ее и застонал от блаженства.

– Нет, сегодня не будем. Тебе было плохо, и заниматься любовью нельзя. Давай тихо поспим вместе, как настоящие муж и жена. – Прошептала Нора. Мюллер уткнулся ей в грудь и задремал. Он потратил много сил на объяснение с любимой женщиной и нуждался в отдыхе.

* * *

Петр Григорьевич увидел Грыжина издали. Тот стоял на углу улицы в парадном генеральском мундире и держал в руках чемодан. Подполковник глядя на своего старшего друга не мог сдержать улыбки. Генерал по настоящему удивил Петра своими способностями Дон Жуана. Уж чего, чего, а этого он от Грыжина вовсе не ожидал. В первый день знакомства переехать жить к даме. Даже в своей интимной практике сыщик такого не помнил.

– Чего рот разинул? Живого генерала увидал, подполковничек вшивый. – Заорал Грыжин, вместо приветствия.

– Да, Иван Григорьевич, теперь я знаю, кто из нас бабник. – Усмехнулся Ерожин, укладывая в багажник чемодан своего консультанта.

– Я не бабник, а дисциплинированный работник. – Поправил Грыжин, усаживаясь рядом с водителем: – Ты мне приказал, я исполнил. А умение проявить инициативу во имя исполнения приказа и есть показатель профессионализма подчиненного.

– Тебя домой, или прямо в офис? – Спросил Петр Григорьевич, трогая с места.

– Чего мне дома делать? Вдова меня завтраком накормила, душ я принял, а штатский костюм у меня в чемодане. Валяй директор прямо на Чистые Пруды. – Приказал генерал и, чтобы удобнее разместить свою мощную тушу, отодвинул кресло. По дороге Ерожин выслушал полный отчет Ивана Григорьевича. Имя Дина очень подполковника заинтересовало.

– Вот чьи ножки мелькнули в спальне на Большой Димитровской. – Предположил он: – Кирилл эти ножки на кладбище не признал и устроил нашей бабульке аутодафе. – Заключил сыщик.

– Дина испугалась и ликвидировала знатока женских ножек. Дача и квартира солидный куш. За такой куш можно и пистолетик с глушителем в красивую женскую ручку взять. – Развил мысль Иван Григорьевич и, подмигнув подполковнику, добавил: – Остался сущий пустячок – найти эту шлюху, и доказать, что она убийца. А у тебя что нового?

– Кое что есть. Я тут на даче Понтелеева акробатикой занимался. С елки в окна глядел. – Усмехнулся Ерожин, вспоминая свое ночное приключение в Барвихе.

– Это ты уже рассказывал.

– Это я тебе рассказывал, но ты не знаешь, что «волга» с одним из покупателей дачи приписана к нашей автобазе.

– Вот это да! – Генерал даже привстал в кресле.

– Но и это еще не все. Я послал туда Глеба. Он тоже, молодец, проявил инициативу и устроился на базу шофером, напарником жениха Наташи Корнеевой. Он мне утром уже отзвонил. Пилит на юг. Но самое интересное, в другом. На черной «волге», раскатывает наш клиент и заказчик, главный инженер автобазы Пал. Палыч. Я мужика с «волги» ночью не разглядел. А как Глеб мне сказал, я голос вспомнил. Пал Палыч дачку торговать приезжал. Вот теперь и думай генерал. – Закончил Ерожин.

– Думать, дело директорское. – Усмехнулся Грыжин. Наше дело фактики собирать. Ваше дело их на цепочку нанизывать.

– Я и нанизываю. Сегодня хочу еще раз в Барвиху смотаться. Где-то длинные ножки Дины выскочат. Мне, почему-то кажется, что ее и Марысей иногда называют.

– Не знаю, как ее еще называют, но скажу, тебе, Петро, убийцу Кирилла мы вычислили. Осталось тебе ее раскопать и сдавать Боброву. – Убежденно заявил Грыжин.

– Уж, больно, все у тебя складно, Григорич. Боюсь я когда все так гладенько и складненько. – Покачал головой Ерожин, и свернул к Чистопрудному Бульвару.

– Ну, уж и не знаю, чего тут неясного. – Проворчал Грыжин.

Петр Григорьевич высадил Ивана Григорьевича у дверей сыскного бюро и попросил, сегодня в офисе побыть подольше. Он ждал вестей от Глеба и на один свой мобильный телефон не надеялся.

Распрощавшись с генералом, подполковник, как и собирался, отправился в Барвиху. Он довольно легко выбрался на Новый Арбат, переехал мост через Москву реку, и поднажал по Кутузовскому проспекту. По дороге сыщик прокручивал отчет своего консультанта. Что дал «набег» генерала на вдову для следствия? Немного, но и не мало. Он дал имя Дина и уверенность в том, что существует рядом с вдовой некая молодая персона. Ерожин уже не сомневался, что именно ей принадлежит кассета с порнографическим фильмом и синяя шелковая ночная рубашечка с запахом дорогих французских духов.

При повороте на Рублевку, возникла небольшая пробка. Транспорт встал, потому что со стороны дачных районов шла колонна правительственных машин, и движение остановили. Черные лимузины с воем и мигалками пронеслись, и все поехали. Сыщик рулил и продолжал размышлять о поведении вдовы. По словам Грыжина, женщина зажалась только на двух темах. На теме своего знакомства с будущим мужем, и теме брата академика. Генерал подчеркнул, что при имени Кирилл вдова бледнела и лишалась дара речи.

Гребной Канал и Крылатское остались позади, и Ерожин расслабился. По Рублевке, из за кремлевских тузов, нельзя было ездить быстро, и подполковник не нарушал. До Барвихи он все равно добрался за двадцать минут. Проехав метров двести по поселку, свернул вглубь, притормозил и, крутанув у знакомого магазинчика, остановился прямо напротив дачи Понтелеева. Обследовать еще раз дом Петр Григорьевич не собирался. У него был другой план. Сыщик запомнил, что наискосок от калитки сада академика, шла стройка. К строителям кавказцам он и направил свои стопы.

– Привет, ребята. – Обратился он к смуглому невысокому армянину. Тот выглядел старше других и Ерожин предположил, что он в бригаде главный.

– Привет, если не шутишь. – Ответил строитель, закурил припрятанную за ухом сигарету, и оглядел черный лимузин незнакомца. «Сааб» смотрелся солидно.

– Вы тут надолго заняты? – Поинтересовался Петр Григорьевич.

– Работа как женщина, когда ее любишь, взаимностью отвечает. – Улыбнулся он, и почему-то снял и осмотрел свою газетную пилотку.

– Выходит, заказы вас не интересуют. – Разыграл разочарование Петр Григорьевич.

– Ну, об этом с бригадиром говори. – Посоветовал кавказец и что-то сказал своим товарищам. От бетономешалки отошел совсем юный, изящный молодой человек и, не торопясь, направился к Ерожину.

– Вот наш самый, самый главный. Его Карэн зовут. С ним можно о заказе говорить. – Представил своего начальника смуглый строитель.

– Что вас интересует? – Без всякого акцента, спросил юноша, не выказывая не малейшего интереса к потенциальному заказчику.

– Пока ничего. Я присматриваю участок или дачу. Но хочу заранее знать, кто мне поможет в строительстве. Вот и решил познакомиться. Тут рядом, случайно ничего не продается? – Поинтересовался Петр Григорьевич.

– Дом, что мы строим, продается. – С плохо скрываемым безразличием ответил юноша.

– Так дома еще нет. – Улыбнулся Ерожин.

– Сегодня нет, завтра есть. – Без тени улыбки, возразил молодой бригадир.

– Судя по масштабу вашей стройки, он мне не по карману. Я бы вот такого типа дачу приобрел. – И Ерожин показал на забор Понтелеева.

– Тоже не дешевый домик. Купи, хозяин кажется, умер. – Снова без всяких эмоций, посоветовал юноша. Петр Григорьевич смотрел в темные печальные глаза юного начальника и понимал, что тот видит его насквозь.

– Ладно, Карэн, не хочу с тобой темнить. Я подполковник милиции, а вовсе не заказчик. – И Ерожин полез в карман за удостоверением.

– Не надо ничего показывать. Я и так понял, что ты из органов. У нас с законом все в порядке. И регистрация есть, и разрешение на работу есть, и контракт заключен, при участии налоговой инспекции. – Уныло перечислил бригадир все возможные вопросы, возникающие у властей.

– Нет, я не по этой части. Меня не вы интересуете. Меня эта соседняя дача интересует. Вы тут давно работаете?

– Бригадир вытер руки о штанину, залез в верхний кармашек своей рубахи, извлек от туда маленькую записную книжку, полистал ее и изрек:

– С восьми часов утра десятого мая две тысячи первого года.

– Вот и прекрасно. – Рассмеялся Ерожин. – Можешь мне сказать, кто навещал эту дачу последнее время. Меня интересуют только девушки.

К бригадиру понемногу подтянулись и остальные. Ерожин насчитал семь человек строителей. При слове «девушки» они переглянулись. Бригадир что-то сказал своим работникам по армянски. Они быстро разошлись и продолжили каждый свое дело.

– Была девушка. Приезжала пару раз. Машина у нее красивая, водитель строгий.

– Ответил бригадир.

– Давно это было. – Ерожин старался скрыть волнение. Он почувствовал, что информация пошла горячая.

– Дня за два до смерти хозяина, девушка тут сутки гостила. Ее водитель привез, потом уехал, потом опять приехал и забрал. А через день милиция и скорая помощь приехали и хозяина вынесли. – Тем же спокойным тоном сообщил молодой строитель.

– Как выглядела девушка, помнишь?

– Мы ее близко не видели, а издали красивая, высокая, плащ кожаный, дорогой. Ножки стройные. Вот и все. Нас такие девушки приезжают на стройку нанимать.

– А машина какая? Может, марку запомнил, или номер? – Спросил сыщик.

– Номер от сюда не видно, да и не смотрим мы номера. А марка «бюик», цвет черный, примерно девяносто седьмого года выпуска. Очень дорогая американская машина. – Сказал юный бригадир и выразительно посмотрел на часы. Ерожин намек понял, пожал молодому строителю руку и, пожелав всей бригаде денег, здоровья и хороших вестей с Родины, уселся в свой «сааб».

В Москву подполковник придавил. Он знал, где на Рублевке посты и только там снижал скорость. До кольцевой он домчал за двенадцать минут. Отзвонив по дороге в офис и узнав у Грыжина, что пока Глеб не проявился, Ерожин покатил на Петровку. Никиту Васильевича Боброва он застал в коридоре, шагающим в столовую:

– Можно мне с тобой? Я сегодня даже не завтракал. Только кофе утром наглотался. – Пожаловался он полковнику.

– Пошли. Терпеть не могу насыщаться в одиночку. Что-то в этом есть постыдное. Обрадовался Никита Васильевич компаньону: – А почему тебя дома не кормят? Или хорошенькая молодая жена хозяйством заниматься не желает?

– Надя гостит у родни на Волге. Живу бобылем. А себе готовить, ты же понимаешь…

Бобров понимал…

– Мне нужна твоя помощь. – Заявил Ерожин, когда они умяли и суп и котлеты.

– Я думал, что-нибудь новенькое, а ты поешь одну песню. – Усмехнулся полковник.

– Песню я пою одну, но мотив разный. Похоже, я подобрался к тому, кто уморил академика Валерия Андреевича Понтелеева…

– Это что-то новенькое. – Удивился Бобров: – По заключению нашего медицинского эксперта и красногорского врача скорой помощи, академик умер своей смертью.

– Умер он, может, и своей, но помогли ему сильно. – Усмехнулся Ерожин.

* * *

Татьяна Петровна не спала ночь. Она пыталась уснуть, но глаза не закрывались, и сердце билось как после трех чашек крепкого кофе. Голикова не знала как ей поступить? С одной стороны, женщине очень хотелось изменить свою жизнь к лучшему. Кому не хочется получить десять тысяч долларов за небольшую дополнительную работу по уходу за вполне бодрым стариком. Это для женщины даже интересно. Увидеть знаменитого профессора, бывать у него в квартире, прикасаться к прекрасным дорогим вещам для Голиковой могло стать скорее развлечением, чем трудом. Но она всю жизнь привыкла делать понятные и простые вещи. Да и к нужде она привыкла. Татьяна Петровна видела несчастных старушек возле метро, стоящих с жалобными табличками вроде «помогите на хлеб» и, вздыхая, радовалась, что с голоду не умирает. Радовалась, что у нее приличная квартирка с теплом и светом, и каждый месяц, пусть не большая, но стабильная выплата пенсионных денег. Она не считала себя нищей, потому, что на этом свете все относительно, и она видела, что многие живут хуже. До прихода в ее судьбу молодой красавицы Норы, если ей и становилось иногда тоскливо, то было все просто и понятно. А теперь она мучилась сомнениями и не могла уснуть. Потом она стала представлять себе, как Нора спит с восьмидесятилетним стариком. Она отчетливо вообразила себе лысого сморщенного старца, который крючковатыми руками, хватает прекрасное тело молодой красавицы. Татьяна Петровна чуть не вскрикнула, так отчетливо явилась перед ней эта страшная картина. Она закрыла глаза и стала думать о другом. Она представила себе Нору с ее погибшим мужем. Этот муж, почему-то имел внешность Жана Море, в которого Татьяна Петровна с молодости была тайно влюблена. Вот Нора разгуливает с ним под руку по Новой Зеландии, а кругом пасутся огромные коровы из рекламы Новозеландского масла. Задремала женщина лишь под утро. Калейдоскоп самых странных видения явился ей во сне. То она брела по дорогому магазину и мерила прекрасные мягкие шубы. Вот она в примерочной, и пушистый мех ласкает ее тело. И вдруг с нее эту шубу кто-то сдирает, и она остается совершенно голой в толпе покупателей. Потом она идет по незнакомому городу, состоящему из одних кружевных башен, и понимает, что это Париж Она ищет Лувр, но попадает в обувную мастерскую, куда сдала вчера свои летние босоножки. Огромный волосатый мужик возвращает ей босоножки, но они без подметок. И она плачет. Это так ужасно, что она просыпается. На улице уже светло. Но машины шуршали редко, и Татьяна Петрова догадалась, что еще очень рано. Она встала, посмотрелась в зеркало, и заметила, синие круги, что легли под ее глазами, а морщины на щеках стали глубже и резче. Она взглянула на часы. Они показывали семь утра. Голикова в ночной рубашке подошла к окну и увидела лавочки автомобильного рынка и раннею суету продавцов. «Господи, как много черных развелось в Москве», подумала она. «И все они нахальные и богатые». Но потом вспомнила чеченскую женщину с ребенком, что каждый день стоит у метро и просит милостыню, и раздражение против кавказцев отступило. Татьяна Петровна после пенсии всегда давала чеченке рубль. Она точно не знала, какой национальности эта несчастная мать. Знала только, что та из Чечни, поэтому, про себя звала ее чеченкой.

Наглядевшись в окно, она отправилась на кухню, залила водой чайник, достала чашечку с нарисованной земляничкой и листиком, и поставила на стол. Но огонь под чайником зажечь забыла.

Ровно в девять зазвонил телефон. Татьяна Петровна уже решила, что откажется от предложения. Она сняла трубку, чтобы категорично и четко отказаться, но услышав звонкий голос Норы, неожиданно для себя самой, согласилась.

– Через пол часа спускайтесь вниз. Я подъеду и вас заберу. Не забудьте паспорт. – Весело прощебетала Нора. Голикова оделась в белую кофточку, черную юбку и синий жакет. Так она ходила в официальные учреждения. Постояв в прихожей, женщина вздохнула, и вышла из квартиры. Обыкновенной московской пенсионеркой, она спускалась по своей лестнице в последний раз.

Шикарный черный лимузин с водителем в малиновом пиджаке, привез Голикову в нотариальную контору. Эта контора находилась в полу подвальчике, где в конце длинного коридора имелась дверь с надписью «Нотариус». Нора заглянула в дверь, обворожительно улыбнулась и кивнула Татьяне Петровне. Они вошли в маленький кабинет, где за большим письменным столом сидела молодая женщина лет тридцати трех. Перед ней стоял компьютер, и лежала стопка папок. В углу за столиком значительно меньших размеров сидела совсем молодая девушка, и тоже стоял компьютер.

Нотариусу принадлежал стол побольше.

– Садитесь, пожалуйста. – Пригласила молодая женщина нотариус. Татьяна Петровна осторожно присела на краешек стула. Нора свободно расположилась в единственном кресле и завязала оживленную беседу с девушкой за небольшим столом. Было видно, что они знакомы и понимают друг друга с полу слова.

– Будьте любезны, ваш паспорт. – Попросила нотариус и тоже улыбнулась. Но Татьяна Петровна сразу поняла, что улыбается женщина для порядка. Теперь чиновники за услуги брали большие деньги и уже давно научились за эти деньги улыбаться. Голикова открыла свою сумочку, и извлекла из него свой главный жизненный документ.

– Вы никому раньше не давали генеральную доверенность? – Поинтересовалась нотариус.

– Нет, конечно. – Ответила Голикова. Ей и в голову такое не могло придти… Нотариус передала девушке за маленьким столиком паспорт Татьяны Петровны и бланк:

– Подготовь, Леночка, генеральную, но на всякий случай проверь по компьютеру.

Татьяна Петровна покраснела. Она не поняла, что должна проверить девушка, но поняла, что ей в чем-то не доверяют. Нора заметила ее реакцию и поспешила успокоить:

– Это их работа, Татьяна Петровна, поэтому не обижайтесь. Вас никто ни в чем не подозревает.

Девушка сосредоточила взгляд на экране, и чтобы ей не мешать, Нора повернулась к нотариусу: – Где ты, Светочка отдыхала?

– Мы с Митей собирались на Канары, но передумали и махнули в Испанию. И знаешь, Марыська, остались очень довольны. Дешево, сервис классный.

«Почему Марыська»? – Подумала Татьяна Петровна, но спросить здесь в кабинете, застеснялась. Она слушала рассказ о прелестном отдыхе на испанском побережьи и никак не могла понять, почему в этом кабинете Нору называют другим именем.

– Ну, вот. Распишитесь тут и тут. – Закончив нахваливать свой отпуск, обратилась нотариус Света к Татьяне Петровне. У Голиковой своей ручки в сумочке не нашлось, и Нора ей протянула свою. Потом, Татьяна Петровна расписалась еще в тетрадке у молодой помощницы Светланы, и они вышли на свежий воздух.

– Теперь мы заедем к вам домой, покончим с деловой частью, и Вы на сегодня свободны. – Сообщила Нора, усаживая Татьяну Петровну в лимузин. Голиковой было неловко, от того, что водитель в малиновом пиджаке, открывает ей, как барыне дверцу, но она смолчала. По дороге Голиковой очень хотелось спросить Нору, почему ее называли у нотариуса Марысей, но почему-то язык не поворачивался. Нора сама все объяснила.

– Вы, наверное, удивились, что Света называет меня Марысей.?

Татьяна Петровна кивнула.

– Дело в том, что по паспорту я и есть Марыся. Норой меня называл покойный муж. Ему мое настоящее имя не нравилось. Он говорил, что это имя подходит деревенской хохлушке. А я и приехала в Москву с западной Украины. Но мужа я любила и согласилась на Нору. Все кто меня знал Марысей, зовут Марысей, а для тех, с кем я познакомилась при муже и после его смерти, я Нора. Света тоже из Львова. Она меня помнит еще совсем девочкой.

Они подъехали к дому Голиковой. Водитель в малиновом пиджаке снова выскочил и открыл им дверцу. Женщины поднялись в квартиру. Нора в прихожей скинула свои босоножки, быстро прошла в гостиную, уселась с ногами на диванчик и открыла свою сумочку?

– Считайте, моя милая. – Сказала она Татьяне Петровне и протянула ей продолговатый конверт.

– Что это? – Не поняла Голикова.

– Это ваши доллары, моя дорогая. – Ответила Нора и Татьяна Петровна подумала, что такого жесткого и металлического голоса она у Норы раньше никогда не слышала. Она молча взяла конверт и, не раскрывая, убрала в ящик комода.

– Нет уж «тетя», бабки серьезная вещь. Извольте при мне пересчитать их. – Строго потребовала красавица.

Голикова послушно достала конверт, уселась на диван и, выложив пачку сто долларовых купюр, принялась раскладывать их на кучки. Купюр оказалось ровно на десять тысяч. Нора кивнула, встала и быстро пошла в переднюю.

– Я вам, тетя, советую к «свадьбе» немного обновить свой гардероб. Теперь у вас на это деньги есть. – Заметила она, обувая свои босоножки.

– Я должна покупать свадебное платье? – Растерялась пенсионерка.

– Не говорите глупости. Вы просто должны иметь одно приличное платье, или костюм. Для этого вам хватит пятьдесят долларов. Больше от вас ничего не требуется. – Раздраженно пояснила Нора и покинула квартиру. Татьяна Петровна вернулась в гостиную, посмотрела на американские деньги, разложенные кучками по дивану, и горько расплакалась.

* * *

Первые двести километров пути Михеев почти не заметил. Великолепный отрезок шоссе, ведущий от столица на Юг, напоминал западные скоростные дороги. Встречный поток отделяла ограда из метала, и автомобили идущие в Москву, совсем не отвлекали водительского внимания. Трасса пролегла, минуя населенные пункты, поэтому тормозить и сбивать ритм не приходилось. Глеб придавил педаль, понял, что его грузовик легко тянет под сотню, и шел ровно. Клим, сперва сидел молча, отвернувшись к окну, затем развалился в кресле, и захрапел. Напарник не спал всю ночь, и теперь его сморило. Михеева сон напарника не удручал, он наслаждался мощью двигателя. После «жигуленка» многотонная махина, послушная и комфортная, доставляла Глебу истинное удовольствие. А если учесть, как при его росте, он мучился в легковушке, то чувства молодого человека станут и вовсе понятны. Но кроме этого, сон напарника позволял Глебу спокойно поразмышлять о последних событиях и их возможных последствиях. Михеев догадывался, что Пал Палыч приехал их проводить не случайно. Встать в такую рань, пропилить всю Москву, ради того, чтобы отругать водителя? В такое производственное рвение главного инженера поверить трудно. И настроение Фирсова не могло быть столь подавленным только от начальственного разгона. Он не слышал разговора между напарником и главным инженером, но был уверен, что для появления Пал Палыча имелась основательная причина. Подозрительным показалось Михееву и совпадение номерных знаков. Молодой человек не знал, почему Петра Григорьевича интересовало, кто пользуется этой черной «волгой», но Глеб понимал, что зря шеф не попросит.

Из грузовика обозревать окрестности куда удобнее, чем из легковой машины. Видно дальше. По бокам трассы тянулись поля. Урожай с них уже убрали. Глеб порадовался, что угодья выглядели вполне сносно. Раньше вдоль дорог никла рожь, которую никто не убирал, и она нередко оставалась гнить под снегами. Теперь солома, свернутая на западный манер, говорила о том, что в России зарождается современное сельское хозяйство. Михеев загляделся на аккуратные снопы, и зевнул дорогу. Пришлось резко тормозить. Впереди тащился «запорожец» с огромным шкафом на крыше. С высоты водительского места фуры, самого запорожца видно не было. По трассе медленно плыл шкаф. Способности грузового «мерседеса» упираться всеми десятью протекторами в асфальт, Глеб еще не изучил. Он с трудом удержался, чтобы не достать лбом стекло. Спящего Фирсова бросило вперед. Напарник замычал, поглядел на Михеева мутным сонным глазом и снова устроился спать. Глеб обогнал запорожец и попытался заглянуть к нему в кабину. Громоздкая мебель сделать этого не позволила. Но все же водителя запорожца Михеев повидал. Тот отразился в боковом зеркале. Под «шкафом» сидел дед с кудрявой окладистой бородой, и абсолютно невозмутимым лицом. Михеев улыбнулся, еще раз посмотрел в зеркало заднего вида, и заметил темно синюю иномарку, летящую с бешенной скоростью. На спидометре грузовика стрелка показывала девяносто. Синий метеор пронесся мимо, будто фура торчала на месте.

Глеб только отметил летящий кузов машины, и было, отвлекся на стадо коров, живописно пасущихся на косогоре, но его взгляд зафиксировал знакомую деталь на синей иномарке. И сразу припомнилась начальственная стоянка возле ворот автобазы. Там он и видел темно синий «пежо» с небольшой вмятиной на правой дверце. Вмятину и зацепил его глаз. Михеев ехал и пытался припомнить номер «пежо». Тогда у ворот он высматривал черную «волгу» и на номера других машин внимание не обращал. Но зрительную память Глеб Михеев имел исключительную. Он ни разу не заблудился в тайге. Следопыту достаточно запомнить куст или дерево, или даже один сучок. Таежный навык теперь работал на сыщика.

«Шестерка и девятка» – Припомнил Михеев две цифры, и начал осторожно притормаживать. Каскад знаков указывал на сужение дороги. Все хорошее, к сожалению, кончается. Великолепная западная трасса, через триста метров, превратилась в обыкновенное узкое российское шоссе, с битым асфальтом и потертой разметкой. Михеев сбросил скорость и потянулся в караване тихоходных грузовиков. Скоро ему захотелось спать, и он включил радио.

– Ты заправляться не думаешь? – Спросил Фирсов. Глеб и не заметил, когда напарник проснулся.

– Давай заправимся. Я его расхода еще не знаю, а по прибору четверть бака осталось. – Согласился Глеб и вспомнил, что денег у него на такие расходы нет: – Слушай, мы же командировочные не получили?

– А зачем, по твоему, Пал Палыч приезжал? – Усмехнулся Фирсов, и полез в карман. Михеев молча, обругал себя подозрительным болваном, и взял из рук Клима целлофановый пакет с деньгами и документами.

– Чеки в этот пакет ссыпай. – Предупредил напарник.

Заправка встретилась через двадцать километров. Михеев свернул с шоссе и с грустью пронаблюдал, как все тупые грузовики, которые он с таким трудом сумел обогнать, спокойно потащились вперед. Залив полный бак солярки, он снова уселся за руль. Фирсов без особого энтузиазма предложил поменяться местами, но Глеб отказался. Напарник пока выглядел неважно.

– Нам тоже заправиться бы не помешало. – Проворчал Фирсов, и скоро опять задремал. Не доезжая Воронежа, в бесконечном населенном пункте, который тянулся и тянулся, Глеб заметил кафе. Возле этого кафе, на обочине притулилось с десяток фур и грузовиков. Михеев притормозил, медленно сполз с асфальта и приткнул свою фуру к заднему бамперу здоровенного автокрана.

– Пошли заправляться. – Подергал он за рукав напарника. Фирсов открыл глаза, огляделся и похвалил Михеева:

– Нормалек, правильно встал, здесь бабка Марья классно кормит. Я когда по этой трассе иду, всегда у нее хавую.

Бабка Марья, женщина лет пятидесяти, готовила свои блюда, не скупясь на мясо, масло и перец. Уже после тарелки щей Михеев понял, что обычное для него состояние голода притупилась. А смолотив еще и огромную тарелку жареной на сале картошки с добрым куском свинины, почувствовал себя сытым. А такое чувство он испытывал после обеда вне дома, редко.

– Скажи Клим, кто из начальства нашей базы на синем «пежо» ездит? – Спросил он напарника, допивая второй стакан компота.

– А зачем тебе? – Насторожился Фирсов.

– Мне показалась, что эта машинка нас обогнала. – Пояснил Глеб.

– Врешь, не может быть!? – Зло возразил Клим.

– Зачем мне врать? Я мог и ошибиться, но у нее дверца помята. А два темно синих «пежо» с одинаковой вмятиной редко встречаются.

Клим ничего не ответил и надолго уткнулся в пустой стакан от компота. Потом посмотрел долгим пустым взглядом на Михеева и поднялся:

– Я тебе говорил, что зря ты согласился.

– На что согласился? – Переспросил Михеев и тоже встал из-за стола.

– В этот рейс согласился. – Пояснил Клим и, подойдя к фуре, решительно открыл дверцу водителя.

– Ты уверен, что пары согнал? – Поинтересовался Михеев, усаживаясь на пассажирское кресло.

– Отдохни напарник. Еще накатаешься. – Буркнул Клим и завел фуру. Километров за сто от Воронежа снова началась нормальная трасса. К удивлению Михеева, при въезде на нее, с них взяли деньги.

– Никогда не знал, что в России появились платные дороги? – Удивился Глеб.

– Теперь знаешь. – Проворчал Клим. После обеда настроение его вновь ухудшилось и он рулил молча. Сообщение о том, что их обогнала машина с автобазы, напарнику явно не понравилось.

– Ты так и не сказал, кто на синем «пежо» из начальников ездит? – Повторил Михеев.

– Есть один «проверяльщик». Теперь на каждого водителя по три «проверяльщика». Бояться, что мы левый груз зацепим. – Мрачно сообщил Клим.

Больше вопросов Михеев не задавал. Он этой ночью тоже спал не слишком удобно, и потому с удовольствием задремал.

* * *

Петр Григорьевич посмотрел на часы. С момента, как он заехал во двор, прошло четыре часа. Сидеть в машине столько времени утомительно и Петр Григорьевич уже хотел немного размяться, но взглянув в подворотню, замер. Черный лимузин медленно вкатил во двор и встал у дверей галереи. Петр Григорьевич приподнялся на кресле и, не мигая, смотрел на дверь черной машины. Он со своего наблюдательного поста не мог рассмотреть марку, но был уверен, что это тот самый «бюик», о котором говорил юный армянин. Из лимузина вышел водитель и распахнул заднюю дверь.

«Наконец, я до тебя красавица, добрался» – Прошептал подполковник. Молодая красотка, выпорхнувшая из машины, производила впечатление. «Прав был Кирилл, ноги у нее и впрямь растут от ушей» – Подумал Ерожин, вспоминая слова Кирилла Андреевича, брошенные им вдове на кладбище. Красавица на минуту задержалась у подъезда, что-то сказала в микрофон вмонтированный возле двери, и ей открыли. Лимузин медленно развернулся и подкатил к дверям галереи с другой стороны. Ерожин вынул из кармана мобильный телефон и позвонил Боброву:

– Никита Васильевич, птичка залетела. Постарайся побыстрей. Машину она не отпустила, поэтому сколько задержится не знаю. – Сыщик продиктовал номер «бюика» и попрощался.

«Только бы успели». – Волновался Ерожин, ерзая в кресле. Чтобы не привлекать внимание дорогой иномаркой, он взял со стоянки свою старую «девятку». Машина слишком долго стояла без движение, и чтобы она ожила, пришлось час повозиться. После «сааба» к которому Ерожин давно привык, свой старый автомобиль казался маленьким и не удобным. Даже кресла раздражали Ерожина. От долгого сидения ныла спина, и затекали ноги. Прошло минут десять. Но Петр Григорьевичу показалось, что прошел час.

– Не успели. – Прошептал он, наблюдая, как красавица вышла из двери. Но огорчился Ерожин напрасно. Красотка заглянула в машину, что-то от туда взяла и вернулась назад. Прошло еще пять минут, и в ворота с визгом влетели «волга» и микроавтобус. Амоновцы в черных масках выскочили из дверей автобуса и первым делом, окружили «Бюик». Они вынули водителя, положили его руки на крышу лимузина и моментально обыскали… После чего, увели в автобус. Двое амоновцев звонили в дверь и переговаривались с охраной. Через минуту дверь им открыли, и отряд бойцов с автоматами и в масках ворвались в галерею. Петр Григорьевич выждал пару минут и направился к «волге». В машине сидели трое незнакомых сотрудниклв Управления и с ними Никита Васильевич Бобров.

– Не пора? – Поинтересовался Ерожин.

– Подожди, Петр Григорьевич. Сейчас там «армия» всех раком поставит, потом зайдем и посмотрим, что за рыбка, у нас в сетях. Знакомься, начальник отдела МУРа по защите культурных Ценностей Александр Федорович Абашин. А это его спецы. Живопись по их части. Экскурсию нам проведут. – Представил Бобров своих попутчиков. Ерожин пожал протянутые руки и нетерпеливо посмотрел на дверь.

– Ладно, пойдем господа, а то наш частный детектив не дождется свидания со своей красоткой. – Улыбнулся Бобров и вышел из машины. За ним последовали и остальные.

В просторном холле подполковник заметил охранника распластавшего руки по стене. Рядом с ним дежурил боец с автоматом. Они прошли мимо и поднялись по лестнице. В зале с живописью русских мастеров, у своего столика, уткнувшись, головой в пол, лежал неизвестный Ерожину мужчина. Бобров тронул бойца, охранявшего его, и тот указал на дверь в конце зала. Они миновали дверь, вышли в коридор и попали в маленький зальчик со светлой резной мебелью. За столом, у самовара сидела красотка с темными бархатно синими глазами. Рядом, на полу, так же, лицом вниз, как и господин в первом зале, лежал кудрявый владелец галереи, Илья Цыганков.

– Встаньте. – Приказал Ему Бобров. Цыганков неловко поднялся.

– Кто из вас владелец галереи? – Спросил Никита Васильевич. Цыганков утвердительно кивнул.

– А кто эта женщина? – Продолжал допрашивать полковник.

– Это совсем мне незнакомая женщина. Она посетитель. – Промямлил Илья, часто моргая глазами.

– Попрошу ваши документы, мадам. – Менее строго обратился Бобров к красавице. Она указала на сумку, лежащую на столе. Сумка была раскрыта и все содержимое из нее высыпано на стол. Среди женских вещиц, косметички и ключей, там лежал паспорт, пакет с фотографиями и записная книжка.

– Бобров взял паспорт и передал Ерожину.

– Могу я, наконец, узнать, что здесь собственно происходит? – Дрожащим голосом спросил хозяин галереи.

– Я начальник отдела Московского уголовного розыска по борьбе с хищениями культурных ценностей полковник Абашин… К нам поступил сигнал, что в вашей галереи не все полотна оформлены соответствующим образом. Сейчас мы проведем осмотр произведений и тщательно это проверим. Если не будет зафиксировано нарушений, мы принесем вам свои извинения. – Заученно произнес Александр Федорович.

– Зачем тогда автоматчики? – Мы не собирались оказывать сопротивление властям. – Промямлил хозяин галереи.

– Марыся Влацловна Шагрова, скажите пожалуйста, это ваши вещи? – Спросил Ерожин, показав на кучку предметов вываленных из сумки.

– Все, кроме этого пакета с фотографиями. – Громко заявила Марыся Влацловна и выразительно посмотрела на Цыганкова.

– Спасибо, – Поблагодарил Ерожин и взял конверт. Конверт был закрыт и Ерожин улыбнулся: – Откуда, Марыся Влацловна, вы знаете, что в конверте находятся фотографии?

– Мы с хозяином галереи только что эти фотографии смотрели. – Ответила Марыся.

– Это ваш конверт, спросил Ерожин у Цыганкова, проглядывая фото. На цветных карточках сыщик увидел фрагменты интерьера, антикварную мебель и картины.

– Конверт не мой. Его оставил кто-то из посетителей, но там хорошая живопись и мы с удовольствием ей полюбовались. – Сообщил Цыганков. Ерожин еще раз оглядел стол:

– А записная книжка принадлежит вам? – Спросил Ерожин и, получив в ответ утвердительный жест, взял записную книжку со стола. Полистав ее, он отыскал букву «ц». Но телефона Цыганкова не увидел. Тогда он глянул на букву «г». И не ошибся. Там номер телефона имелся, и рядом с номером стояло имя «Илья». Он вернул книжку на место:

– Значит, вы утверждаете, что с владельцем галереи не знакомы?

– Почти. – Ответила Марыся, и обворожительно улыбнулась Ерожину. Подполковник понял, что его игру Марыся приняла и отвечать на вопросы будет:

– Скажите, Марыся Влацловна, Шагрова, ваша девичья фамилия?

– Нет, это фамилия моего покойного мужа. – Ответила Марыся, и улыбка на ее прекрасном лице погасла.

– А как Вас звали до брака?

– Моя девичья фамилия Плевицкая. – Печально сообщила Марыся, и ее темные синие глаза стали грустными и задумчивыми.

– Вы москвичка? – Ерожин быстро выстреливал вопросы, но красавицу это не смущало.

– Нет, я родилась в маленьком местечке под Львовом. Мой дед поляк, он освободился из лагеря и остался в Советском Союзе.

– Шагров. У вашего покойного мужа очень знакомая фамилия. – Задумался Ерожин.

– Может быть. Мой муж был известным драматургом. Его пьесы шли во всех крупных городах страны. – Со вздохом сообщила Марыся.

– Самуил Шагров! – Обрадовался Ерожин. Он вспомнил, что дочь генерала Грыжина, Соня, когда была его любовницей, водила Петра Григорьевича на спектакль по пьесе Шагрова.

– Вы угадали. – Самуил Михайлович Шагров и был моим мужем. – Скорбно подтвердила молодая вдова.

– Ему, когда он умер было около восьмидесяти, а вам тогда только исполнилось восемнадцать. – Удивился Ерожин.

– Да, я вышла за Самулю замуж, когда мне было шестнадцать лет. Это был интереснейший человек и я его обожала. – Подтвердила Марыся. «А ты, однака, пташка ранняя.» – Отметил про себя Петр Григорьевич.

– При муже, вы были очень богатой женщиной. – Сказал Никита Васильевич Бобров, присаживаясь к столу.

– Я имею средства и сейчас. – Кивнула головой Марыся.

– Но сейчас его пьесы никто не ставит. Они все написаны о советских вождях. Кому сегодня нужен этот бред? Выходит и авторские получать не с чего? – Не без ехидства заметил полковник.

– Самуля был очень разносторонней личностью. Он быстро оценил возможности нового времени, и вложил свои деньги в очень выгодный бизнес. – Спокойно возразила Марыся.

– Какой, если не секрет? – Поинтересовался Ерожин.

– Почему секрет. Это очень благородное дело. Самуля открыл сеть фирм ритуальных услуг.

– И этот бизнес по наследству перешел к вам? – Ухмыльнулся Бобров.

– Нет. Я его сразу продола. С моей женской головкой там делать нечего. – Не обращая внимания, на ироничный тон полковника, ответила «наивная» вдова.

– И чем вы теперь занимаетесь? – Поспешил опередить Боброва Петр Григорьевич.

– Ничем. Трачу деньги покойного мужа. – Простодушно призналась красавица.

– И больше замуж не вышли? – удивился Бобров.

– Нет. Мне дорога память о Самуле, я ведь так его любила. – Ответила Марыся Шагрова, и ее темно синие глаза стали влажными.

– Не будем бередить вашу рану. – С трудом, сохраняя серьезную мину, пообещал Ерожин: – Вы продолжаете утверждать, что этот конверт с фотографиями, не ваш?

– Я ведь уже вам ответила…

– Понятно. – Хмыкнул сыщик и, передав, конверт Абашину спросил: – Александр Федорович, вы не могли бы мне сказать, что изображено на этих снимках.

Абашин взял конверт, но не успел ответить. В зал вошел один из его помощников вместе с командиром отряда амона, и что-то шепнул Абашину.

– Свяжитесь со мной в Управлении. Я вам тогда точно отвечу. – Бросил на ходу Абашин и вышел за ними. Ерожин взглянул на Цыганкова и заметил, что тот стал белый как мел.

– Посетительницу галереи, я думаю, мы можем отпустить? – Улыбнулся Марысе сыщик.

– Давайте дождемся полковника, если он не возражает, я ничего против не имею. – Ответил Бобров и выразительно посмотрел на Ерожина.

– Абашин появился минут через пять. В руках он нес картину в простой деревянной раме. Цыганков взглянул на картину и побледнел еще больше.

– Вас, Илья Самсонович я вынужден задержать. В вашей галереи находится картина Марка Шагала, похищенная два месяца назад из из реставрационной мастерской. Это собствееность Липецкого государственного музея. Вам придется объяснить, как она к вам попала, и что вы с ней собирались делать?

Цыганков пытался что то мямлить насчет своего адвоката, но бойцы амона быстро его увели. Ерожин повторил свое предложение, отпустить Марысю… Абашин не возражал:

– Сейчас мои сотрудники возьмут все данные у гражданки Шагровой, побеседуют с ней, и она может быть свободна. Но перед этим, она распишется у нас в протоколе в качестве понятой. Это я и вас, Петр Григорьевич, попрошу. Вы понимаете, что эта формальность необходима. Картина Шагала большая государственная ценность.

Ерожин кивнул, посмотрел на картину и ничего интересного в ней не увидел. «Смахивает на детский рисунок» – Подумал он, но свое мнение высказывать не стал. Петр Григорьевич вовсе не считал себя знатоком живописи, и понимал, что от его мнения ценность картины не изменится. Эксперты Абашина продолжали обследовать фонд частной галереи, но все остальные полотна были оформлены и претензий у сотрудников специального отдела не вызывали. Бобров взял Ерожина под руку и вывел в коридор.

– Почему ты так быстро хочешь от нее избавиться? – Спросил он тихо.

– Боюсь напугать. Я и так, что хотел, узнал… Слишком долго топать за ней у меня не было времени. А пугать ее я не хочу. Пусть думает, что это случайная неприятность и к ней отношения не имеет. Мы из Цыганкова все теперь выжмем. Он влип сурово.

– Да, полковник Абашин должен тебе бутылку. Такие художники, как Шагал, редко всплывают, после похищения. – Усмехнулся Бобров.

– Это хорошо. Люблю должников. – Признался Ерожин.

– Но отпускать ее так быстро не следует. Не забывай, что убийство Кирилла Понтелеева висит на мне. – Напомнил полковник Бобров.

– А я разве говорил, что она имеет отношение к убийству Кирилла Понтелеева.

– Мне так показалось.

– Я говорил, что она помогла уйти в мир иной академику Валерию Андреевичу Понтелеееву. И продолжаю это утверждать. А убийцей Кирилла Марысю считает Иван Григорьевич. Генерал уверен, что она взяла в руки пистолет. – Пояснил свою мысль, Ерожин.

– А ты сам, как думаешь?

– Пока, никак не думаю. Если и застрелила, доказательств у нас пока нет. У меня появилась одна мысль, но я сначала должен ее проверить. – Ответил Ерожин.

– Но можно доказать, что она спала со стариком. – Настаивал Бобров.

– В России нет закона запрещающего спать с мужчиной после определенного возраста. – Усмехнулся Ерожин.

– Но элементы аферы в ее поведении налицо. – Не соглашался Никита Васильевич.

– В том случае, если вдова даст на Марысю показания. А она не даст, потому, что сама пойдет по статье. Зачем ей в камеру? – Рассудил Ерожин.

– Хитра стерва. – Согласился Бобров. Ерожин кивнул и на мгновенье задумался:

– Марысю сфотографировали?

– Да, в группе есть оператор, который работает скрытой камерой. – Успокоил сыщика Бобров.

– Тогда, я распишусь в протоколе и рвану от сюда. Теперь у нашего бюро много работы. Надо последить путь прекрасной полячки в Москве. – Ерожин пожал руку полковнику и, закончив формальности, поспешил покинуть галерею. Он повидал Дину-Марысю и понял, что застреленный Кирил Андреевич был прав. Спутать ножки вдовы драматурга Шагрова, с ножками вдовы академика Понтелеева нормальный мужик не сможет.

* * *

Иван Григорьевич Грыжин обычно в оперативную работу своего шефа не вмешивался. Но узнав, что Петр Григорьевич имел с Диной-Марысей беседу, очень возмутился, что девицу отпустили.

– Надо было ее задержать под предлогом соучастие в краже картины Шагала. А потом крутить. В камере с нее бы спесь живо сошла. – Доказывал он Ерожину: – Такой момент ты, Петро, упустил!

Петр Григорьевич только посмеивался. Что генерала совсем выводило из равновесия:

– Ты посылаешь меня под юбку к вдове! Я там Ваньку валяю, в актеры на старости лет пошел. А толку? – Генерал распылялся все больше. Не помог даже вечный армянский коньяк. После глотка из фляжки Иван Григорьевич вовсе не успокоился, а продолжал стыдить своего директора.

– Вот, что, Григорич, хочешь свою версию проверить, пожалуйста. Есть такая возможность. – Предложил Ерожин.

– Давай. Я готов дело до конца довести. Мне перед шоферюгами стыдно. Пора отчет за аванс давать. Да и хватит уже с этим делом колупаться. Все же ясно. – Воодушевился Грыжин.

– Тогда поехали твое чучело заказывать. – Усмехнулся Петр Григорьевич.

– Это еще зачем? – Не понял Иван Григорьевич.

– Поехали, по дороге объясню. Форму свою парадную прихвати. Без нее не получится. – Предупредил подполковник.

– Ну, прямо Шерлок Хомс! Что же, может быть, ты и дело, Петро, задумал. – Почесал плешь Грыжин, после того, как Петр Григорьевич поделился с ним своим планом. Они подъехали к зданию кукольного театра на Самотеке, Ерожин приткнул машину возле служебного входа и резво поднялся на крыльцо. Пожилая седенькая вахтерша, внимательно взглянула на удостоверение подполковника, выспросила, что его привело в театр, и куда-то позвонила. Через пять минут в служебный холл вбежал маленький юркий человечек с крупным заинтересованным носом и веселыми глазками.

– Вот Кеша Маркин. Он у нас главный кукольник и если Маркин не поможет, больше тут вам делать нечего. – Сообщила вахтерша и отвернулась. Маркин провел Петра Григорьевича на скамейку в гардеробной и подробно выслушал пожелания заказчика.

– А где этот генерал? Можно взглянуть? – Попросил Кеша. Петр Григорьевич вывел кукольника на улицу, подвел к машине и познакомил с Иваном Григорьевичем.

– Пойдет. Пять тысяч и на час его ко мне в мастерскую. – Сообщил Кеша, и его веселые глазки хитро заблестели.

– Когда? – Поинтересовался Ерожин.

– Через пятнадцать минут я освобожусь, и поедем. – Ответил кукольник и быстро убежал обратно. Подполковник собрался сесть в машину, но сигнал мобильного телефона, его остановил.

– Петр Григорьевич, вы меня слышите? – Ерожин узнал Глеба, хотя слышно его было плохо.

– Слышу, Михеев. Ты где? – Крикнул он в трубку.

– Я за Воронежом. Пока никаких особых происшествий. Если не считать, что нас еще перед Ельцом обогнала синяя «пежо», которую я видел у автобазы. – Сообщил Глеб.

– А зачем приезжал утром Пал Палыч, ты пока не выяснил? – Пытался докричаться Ерожин.

– Он привозил командировочные деньги. Мы не получили их накануне. Все. Больше не могу говорить. Фирсов возвращается. – И Михеев отключил связь.

– Напрасно он потащился с этим парнем. Ничего интересного там не добудет. Надо девчонку брать. – Проворчал Грыжин.

– Не знаю. Мне черная «волга» Пал Палыча спать не дает. Почему он решил купить дачу Понтелеева? Откуда у главного инженера миллион зеленых? Что-то тут есть. – Покачал головой подполковник.

– Автобаза теперь частная. Он, небось, один из совладельцев. Чему ты, Петро, удивляешься? Ты их оборота не знаешь. – Спокойно возразил Грыжин и достал свою фляжку. Он очень не любил сидеть без дела, находясь при этой в стеклянной трезвости.

– Оборот надо бы выяснить? – Согласился Ерожин. Он хотел еще что-то сказать, но из служебного входа выскочил Кеша, махнул Ерожину рукой и побежал к серому «Мерседесу». Сделав знак, чтобы заказчики следовали за ним, кукольник ловко вывернул со стоянки и сразу поднажал так, что Ерожин с трудом его догнал. Чтобы не потерять Кешу из вида, подполковнику пришлось выложить весь свой профессиональный шоферский запас. Кеша гнал как угорелый, вовсе не считаясь с правилами движения. Пробки он объезжал по разделительной полосе и вообще вел себя на дороге, словно вез президента. На Тверской его все таки остановил инспектор, но через минуту, Кеша уже полетел дальше. Ерожин едва успевал отследить улицы. Он только понял, что они свернули за Белорусским Вокзалом и помчались в сторону Ямского Поля. Внезапно кешин «мерседес» пропал. Ерожин с трудом сообразил, что кукольник сиганул в подворотню. К удивлению генерала и подполковника, мастерской маленького Кеши оказалось огромное здание бывшей котельной. Заказчики вошли внутрь и застыли от изумления. Гигантские фигуры русалок и богатырей и совершенно непонятных чудищ занимали всю мастерскую.

– Видите какая теснота. Повернуться негде. – Пожаловался Кеша, с трудом обходя поролоновых монстров.

– Что это за гады? Неужели такие куклы участвуют в детских представлениях? – Удивился Петр Григорьевич.

– Это для Лужкова. Скоро день города, их по Тверской потащат. – Пояснил кукольник и, сбросив с кресла недоделанную кисть руки размером с подростка, усадил туда генерала. Ерожин не успевал взглядом за действиями Кеши. Скоро возле генерала возник штатив на трех ногах с кругом и, неизвестно от куда, появились три долговязые девицы.

– Девки, глину быстро набросайте. – Бросил Кеша помощницам, после чего подскочил к Грыжину, потрогал его голову и добавил: – Килограмм пять. Башка здоровая.

– Это у меня башка здоровая? – Возмутился генерал.

– Я не вам, я девкам сказал. – Ответил Кеша и исчез. Вернулся он в огромном фартуке ровно в тот момент, когда девушки закончили набрасывать на штатив глину. Кеша попрыгал вокруг Грыжина, что то помял на станке и пораженный подполковник увидел второго генерала. Глиняное лицо Ивана Григорьевича сурово взирала на лицо живое.

– Я думал, что скульптуру создают годами… – Поразился Ерожин.

– Можно и годами. – Согласился Кеша: – Но мне некогда. Кушать хочу, девки кушать хотят, пожарник кушать каждую неделю хочет. Поэтому годами нельзя.

Сообщив все это, Кеша скинул фартук, и крикнул в глубины своей мастерской: – Девки! – Долговязые девицы возникли снова: – Снимите слепок и переведите голову в папье-маше… – Приказал он и, повернувшись к подполковнику, сообщил: – Завтра после шести чучело будет готово. Оставьте мне форму, гоните аванс и можете ехать. Ерожин понял, что тут не обманут, и расплатился полностью. Двигаясь к выходу, заказчики с трудом обошли русалку, востребованную мэром по случаю дня города. Ее прелести грузно нависали над их головами, и они с опаской поспешили на улицу.

– С тебя, когда-нибудь, Григорич, бюст лепили? – Спросил Ерожин, усаживаясь за руль.

– Никогда. – Проворчал Грыжин.

– Ну вот, а сегодня повезло. Потом заберешь домой и будет у тебя за счет фирмы собственное чучело. – Пообещал подполковник и завел двигатель.

– Черт, коньяка больше нет. – Пожаловался генерал и, убрав пустую фляжку в карман, матерно выругался.

– Чего лаешься? – Усмехнулся Ерожин.

– Вот когда с тебя чучело станут снимать, тогда поймешь. – Пояснил Грыжин и отвернувшись к окну, обиженно засопел.

* * *

Татьяна Петровна два дня из дома не выходила. Она сидела на диванчике, в своей гостиной и смотрела в окно. Но пейзаж автомобильного рынка женщину не волновал. Татьяна Петровна испытывала угрызения совести. Она не очень понимала, чем вызвано чувство вины. По сути, она ничего дурного не сделала. Наоборот, помогла красивой молодой подруге в решении проблем ее личной жизни. И совсем неплохо, на этом заработала. Но раньше Голикова, хоть и была бедна, но делала что хотела. Теперь она должна поступать как ей прикажут. И это ощущение несвободы унижало женщину.

Через два дня, как всегда утром, позвонила Нора и предупредила, что завтра в полдень Татьяна Петровна «выходит замуж». На глаза Голиковой опять навернулись слезы, и она час сидела возле телефона, не двигаясь. Но вдруг в нее словно вселился какой-то чертик. Татьяна Петровна подошла к зеркалу, вытерла платком глаза, улыбнулась и пошла в ванную. Она быстро приняла душ, приоделась, подкрасилась и, прихватив пачку долларов и паспорт, вышла на улицу. Уверенной и целеустремленной походкой Голикова прошла в метро и доехала до центра. Там она поднялась наверх, пересекла площадь Революции, миновала большой театр и направилась вверх по Столешникову переулку. В банке она поменяла валюту на рубли и остановилась возле витрины дорогой парикмахерской, мгновенье постояла в нерешительности, затем тряхнула головой и вошла.

– Я бы хотела выглядеть не как тетка, а как дама. – Сказала она мастеру брюнетке, с темными сросшимися бровями и красивыми, но волосатыми ручками.

– Я могу вас превратить в леди, но у нас это стоит дорого. – Предупредила брюнетка странную клиентку.

– Меня не интересует, сколько это будет стоить? – Смело заявила Голикова и уселась в кресло. В парикмахерской она провела несколько часов. За это время мастер не только сделала ей удивительно милую и женственную прическу, но еще и провела к подруге косметологу и та провозилась с лицом пенсионерки часа два.

– Где вы мне посоветуете одеться? – Спросила Татьяна Петровна мастера, с которой успела за время сеанса подружиться. Парикмахерша оглядела женщину, немного подумала, смешно наморщив лоб, от чего ее брови совсем сошлись на переносице и уверенно заявила:

– Магазины в центре очень дорогие и вам это не нужно. На Садовом кольце, недалеко от площади Маяковского есть немецкий магазинчик. Там не очень дорого, но то что вам надо. Хотите, я позвоню своей приятельнице, она там работает, и Лидочка вам поможет с выбором.

– Татьяна Петровна хотела. Парикмахерша позвонила своей подруге, записала клиентке адрес магазина и на прощанье, пригласила Татьяну Петровну делать прическу только у нее. Голикова поблагодарила и отправилась по указанному адресу. Если бы ей еще неделю назад, кто-нибудь сказал, что она выложит за стрижку и косметические услуги полторы тысячи рублей, или говоря проще, всю свою пенсию, Голикова этого человека могла бы ударить. А сейчас она это сделала с легкостью и не испытывала никаких сожалений.

Продавщица Лидочка, оказалось сухой и нервной блондинкой лет сорока. Она приняла Татьяну Петровну строго, и по деловому:

– Я вас одену, но десять процентов суммы, которую вы истратите, получу в качестве чаевых. У меня работа и тратить свое время бесплатно я не могу.

Татьяна Петровна согласилась, и Лида повела ее в примерочную. Голиковой не пришлось ходить по рядам и вытягивать с вешалок платья и кофты. Лида сама приносила в кабину ворох одежды, ждала пока Голикова примерит, чаще всего кривила свой капризный ротик и уносила вещи обратно. Из целой кипы Лида иногда оставляла одну вещь, но чаще всего не оставляла ни одной.

– Я никак не нащупаю, что вам идет, стиль не пойму. – Капризно ворчала продавщица, разглядывая очередной наряд на покупательнице. И неожиданно попала. Оказалось, что Татьяне Петровне идут мягкие женственные ткани, которые способны подчеркнуть фигуру, а вовсе ее не скрывать.

– Да вас совсем не надо прятать! – Изумилась Лида: – Меня сбил с толку ваш старческий настрой. А у вас вполне приличная фигура и это надо использовать.

Татьяна Петровна смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Она сразу помолодела лет на пятнадцать, глаза проявили блеск и цвет, и даже осанка изменилась. У женщины появилась шея, в движениях проступила грация и вообще она стала привлекательна.

Прощалась Татьяна Петровна с Лидой со слезами на глазах. Продавщица тоже чуть не плакала. Такое превращение клиентки из бабульки в привлекательную женщину продавщицу поразило. Она присутствовала при колдовстве, и сама ощутила себя колдуньей.

– Вот что значит одеть бабу. – Сказала она товарке Зое из соседней секции:

– Наши русские бабы выглядят старухами, потому что не могут тратить деньги на свой стиль.

– Тоже мне новость? – Усмехнулась Зойка. Ей было завидно, что у Лиды сегодня такая выгодная клиентка. Восторг подруги она приписала ее неожиданному заработку. «Еще бы! Лидка всучила бабе халат, три кофты, два платья, плащ и четыре юбки. И это не считая трех пар обуви. Долларов пятьдесят в карман положила» – Прикинула Зойка. Воображения и чувства прекрасного напарница Лиды была лишена.

Татьяна Петровна не потащилась на метро с огромным баулом. Она подняла руку, сначала, робко, потом посмелее, и водитель фургончика довез ее до дому. Шоферу было под пятьдесят, и он не без игривости поглядывал на свою пассажирку. Это еще больше подняло настроение Голиковой и она вошла в свою квартиру что-то весело напевая. Дома она развесила обновки в шкаф, надела новый халатик, изрядно покрутилась у зеркала, чего не делала много лет, и улеглась с книжечкой.

На другой день ровно в одиннадцать тридцать знакомый черный лимузин подкатил к подъезду дома на Кожуховской. Татьяна Петровна стояла на тротуаре и улыбалась. Нора не обратила на Голикову никакого внимания. Он женщину не узнала. Татьяне Петровне пришлось подойти к машине и постучать в стекло. Выражение лица Норы, когда она поняла, что перед ней ее пожилая подруга, заставил Голикову весело расхохотаться. По дороге к дому Фридриха Эдуардовича Нора ехала молча. Такое сильное впечатление произвело на нее превращение ее «подруги». Фридрих Эдуардович ждал дам у подъезда. Он был в черном фраке, при бабочке, с букетом белых гвоздик и в перчатках.

Татьяна Петровна, создавшая в своем воображении образ сгорбленного старца, обомлела, и раскрыла рот. Но довольно быстро справилась с собой и мило поздоровалась.

– Приятно видеть, что твой жених красивый мужчина. – Пошутила она, когда Нора представила ее, как свою тетю. Синеокая красавица хотела пересадить женщину к водителю, но Татьяна Петровна не согласилась:

– Ты милочка, еще с ним насидишься, а сегодня мой день. Как никак, а невеста все таки я. – Пошутила женщина, и профессору пришлось сесть между двумя дамами. В доме бракосочетания, где Нора за приличные деньги сократила срок ожидания с месяца до недели, церемонию не затягивали. Свидетелями выступили сама Нора и ее водитель. Дама с лентой через плечо, надела «молодоженам» кольца и искренне отметила, что они прекрасная пара. Праздновать регистрацию поехали в ресторан «Центральный». Ресторан находился на Тверской недалеко от дома профессора и Фридрих Эдуардович заказал там столик. Профессора здесь знали, и повара и официанты старались, как могли. Мюллер был в ударе и совершенно очаровал свою новую «супругу». Татьяна Петровна смеялась до слез над его шутками и каламбурами, а Нора сдержанно улыбалась. Она никак не могла переварить перемены в Татьяне Петровне. Ей даже показалось, что старик не без интереса поглядывает на свою законную «жену». Нора держалась, но в ее сердце капал яд. Фридрих Эдуардович был счастлив и совсем не догадывался, что каждый, пусть и шутливый комплемент, высказанный в адрес новоявленной профессорши, укорачивает ему жизнь. В сумочке синеокой красавицы в черном футляре лежал видеофильм «Болеро», а в качестве свадебного подарка, по своей просьбе, Нора получила телевизор с огромным экраном и видимагнитофон. Оба подарка уже стояли в спальне. Вспомнив об этом, Нора улыбнулась, и подняла свой бокал:

– Я хочу выпить за любовь. – Предложила она, и томно посмотрев на профессора своими темно синими, бархатными глазами, чокнулась с ним и Татьяной Петровной.

– Какой прекрасный тост! – Воскликнул Фридрих Эдуардович.

Я вам завидую и от души желаю счастья. – Сказала Татьяна Петровна и, оглядев «влюбленных» в первый раз до конца поверила Норе. «В этого старика, и вправду, ни грех влюбиться» – Подумала женщина и медленно выпила свое шампанское.

* * *

Марина Васильевна с утра затеяла генеральную уборку. До визита генерала, друга ее покойного академика, женщина давно квартирой не занималась. Она, конечно, подметала полы, протирала тряпкой на швабре линолеум в кухне, и стирала пыль с комода. Но приняв гостя в золоченом генеральском мундире и брюках с пампасами, вдова академика застыдилась, что запустила квартиру и решила убраться по-настоящему. Начала она с окон. Вымыть три больших окна, если учесть, что в гостиной имелась еще и застекленная дверь на балкон, работа не маленькая. Но Марина Васильевна работы не боялась. В общественном туалете, где ей после закрытия приходилось убираться, она получила хорошую закалку, поэтому к уборке в квартире приступила как к празднику. Она засыпала в ведро с теплой водой, пол пачки соды, настругала туда немного хозяйственного мыла и прошлась по окнам. Потом промыла их по второму разу чистой водой и насухо протерла газетами. Скрип бумаги по стеклу переворачивал внутренности, но женщина довела дело до конца. К полудню эта самая неприятная и трудоемкая часть уборки осталась позади. Окна сияли. Глядя через них, казалось, что стекла нет вообще. Немного передохнув и попив чаю со свежим сливовым вареньем, которое она приготовила из плодов собранных на даче академика в скорбный день его смерти, хозяйка принялась за полы. Марина Васильевна отодвинула диван и кресло-тахту в маленькой комнате, где стелила генералу, и подмела по углам, а уж потом сняла юбку и, оставшись в розовых трусах и голубом атласном бюстгальтере, принялась полы намывать. К двум в квартире пахло влажными досками и не осталось ни одной пылинки. Марина Васильевна прошлась по дому, оглядела результат своих трудов и удовлетворенно вздохнув, направилась в ванную. После такой работы помыться горячей водой, особое удовольствие. Марина Васильевна мылась не торопясь. Натирала себя мочалкой, смывала пену и снова брала мочалку в руки. Затем она промыла голову, забрала волосы в пучок и, закутавшись в полотенце, румяная и горячая, вышла остывать в гостиную. С удовольствием осмотрев чистое окно и застекленную дверь, глянула во двор и вздрогнула. Из большой черной машины, какой раньше в их дворе она не помнила, вышел крупный мужчина и направился к ее парадному. Хоть мужчина и был в штатском, Марина Васильевна его сразу признала. Это был тот самый генерал, что совсем недавно приезжал к ней помянуть своего друга, ее покойного академика. Марина Васильевна метнулась к шкафу, скинула с себя полотенце, путаясь от волнения в рукавах, натянула халат, и только успела повязать косынку, как в прихожей зазвенел звонок.

Лицо генерала на этот раз было строгим и даже сердитым. Никаких цветов и тортов в руках у него не было.

– Я на пять минут, Марина Васильевна. У меня к вам разговор. – Грозно сказал гость и протопал в ботинках в гостиную.

– Я вас слушаю, но может чайку? – Тихо спросила испуганная его видом женщина.

– Обойдемся без чаев. – Отрезал Иван Григорьевич и уселся в кресло. Марина Васильевна пристроилась на краешек дивана и не знала, куда деть руки.

– Вот, что, гражданка Понтелеева, я все знаю. Никакая ты не жена моему другу. Все это комедия и комедия невеселая. Но с тобой об этом говорить толку нет. Ты пешка и должна сделать следующее. Позвони своей Дине и скажи, если эта шлюха не поделиться со мной при продажи дачи и квартиры, я ее засажу в тюрьму. Вот адрес гостиницы и номер, где я завтра вечером буду ее ждать. Если эта тварь не придет, на следующее утро я отправляюсь с заявлением в милицию. Все поняла?

Марина Васильевна побледнела, руки ее задрожали, а на глазах выступили слезы. Грыжин поднялся, и пошел к двери. Перед тем, как выйти, он обернулся и тем же страшным голосом добавил:

– И скажи этой твари, что я знаю, кто застрелил Кирилла.

Марина Васильевна вскрикнула, сделалась белая как мел и медленно повалилась на пол. Грыжин бросился к ней, с трудом успел поймать женщину, растерянно постоял, взяв ее на руки, затем, неловко зашагал в комнату и положил Марину Васильевну на тахту. Вдова в сознание не приходила. Грыжин побежал в ванную, намочил полотенце и, вернувшись, протер женщине лоб, шею и грудь. Она вздохнула и застонала. Иван Григорьевич не стал дожидаться, пока хозяйка откроет глаза, и выбежал из квартиры.

Когда женщина опомнилась, в доме никого не было. Она медленно поднялась и, держась за сердце, пошла на кухню. Там открыла маленький настенный шкафчик, достала пузырек с сердечными каплями, накапал их в чашку, развела водой и выпила. Сердечная боль стихла. Марина Васильевна вошла в гостиную и взглянула из окна во двор. Черной машины во дворе не оказалась. Вдова постояла немного, затем уселась на диван, сцепив руки, и прошептала:

– Что же теперь будет? – Она вспомнила, как в конце рабочего дня в туалет вошла красивая молодая женщина. Это произошло почти пол года назад, но Марина Васильевна запомнила все до мельчайших подробностей, так, будто это случилось вчера. Она тогда не хотела пускать посетительницу, потому, что рабочий день общественного туалета закончился, и ей надо было убирать помещение. Но молодая красавица так трогательно просила, что Марина Васильевна дрогнула. Посетительница недолго побыла в кабине, затем, у зеркала привела себя в порядок и, выдав туалетной работнице десятку, побежала из уборной. Марина Васильевна собралась налить ведро воды и увидела на полочке, возле умывальника женский кошелечек. Она открыла его и обнаружила много денег. Она не считала, но несколько сторублевок в кошельке лежало определенно. Марина Васильевна схватила кошелек и, со всех ног, бросилась догонять посетительницу. Молодая красавица уже садилась в шикарный черный лимузин, и Марина Васильевна едва успела.

– Спасибо, милая. – Улыбнулась красотка: – Меня зовут Дина. Я ваша должница. Когда вы заканчиваете свою работу?

– Помою помещение, и домой. – Ответила женщина, не понимая, что хочет от нее рассеянная клиентка. Она и так дала десятку, вместо двух рублей. И больше никой благодарности туалетная работница не ждала.

– Я хочу пригласить вас на ужин. Ваша честность меня покорила, и я должна Вас отблагодарить. – Улыбнулась молодая красавица. Как не отнекивалась Марина Васильевна, синеокая Дина на своем настояла. От ресторана Марина Васильевна категорически отказалась, тогда Дина затащила ее в гастроном, накупила кучу еды и напросилась на ужин. Так началась их дружба. Потом Дина не раз заезжала к ней на работу, или домой и всегда с гостинцем, или с подарочком. Ничего особенного в своем поступке Марина Васильевна не видела. Она не была воровкой и присваивать себе чужие кошельки не умела. Поэтому чрезмерная благодарность молодой богатой женщины ее поначалу удивляла. Но потом она привыкла к Дине. Детей у одинокой женщине никогда не было, и Дина заняла свободное место в ее сердце. Потом Дина влюбилась в старого академика. Сначала ее предложение о браке с ним, Марина Васильевна восприняла, как шутку. Но понемногу молодая подруга убедила Марину Васильевну.

– Ему семьдесят девять лет. Пока он настоящий мужчина. Но лет через пять наш роман сам собой закончится. Бросить его я не смогу. А если вы станете его женой и возьметесь за ним присматривать, моя душа будет спокойна и совесть чиста. А вы получите крупную сумму и сможете больше не ходить на свою неприятную работу. – Убеждала Дина.

Марина Васильевна подумала и согласилась. Она дала Дине генеральную доверенность на все свое имущество и с академиком расписалась. Но старик смотрел на свою «супругу» как на совершенно не нужную вещь. Он терпел Марину Васильевну, потому что Дина его об этом просила. И женщина не навязывалась. Она приезжала к старику раз в неделю, они пили чай, и ровно через час она ехала домой. Дина объяснила, что эти визиты необходимы, чтобы их брак не выглядел фиктивным. Добившись своего, Дина сильно изменилась. Она говорила с Мариной Васильевной, как начальник с подчиненной, была раздражительна и суха. Марина Васильевна стала догадываться, что ее молодая подруга вовсе не так простодушна, но было поздно. Дина дала ей десять тысяч долларов, и женщина стала соучастницей непонятной для нее аферы. После мерзкой сцены на кладбище, когда брат покойного академика набросился на нее с оскорблениями, Марина Васильевна в слезах позвонила Дине.

– Не волнуйся, я с ним разберусь. – Ответила красавица и положила трубку. А через несколько дней, Марина Васильевна узнала, что брата академика тем вечером убили. Ей стало страшно. Марина Васильевна невольно начала подозревать в убийстве Дину. Поэтому, когда генерал сказал, что знает, кто застрелил Кирилла, она и лишилась чувств. И теперь, сидя на своем диванчике, вдова не знала, как поступить. Не сообщив Дине о визите генерала, она опасалась за последствия. Иван Григорьевич выглядел сердито, и Марина Васильевна верила, что он не дождавшись Дины, пойдет и все расскажет милиционерам. И хоть Дина говорила, будто доказать их сговор невозможно, пенсионерка боялась, что ее на старости лет затаскают по судам. А если Дина еще и застрелила Кирилла Андреевича? Тогда она соучастница. Но делать что-то было надо.

«Позову девчонку и выложу ей все начистоту» – Решилась женщина и пошла к телефону.

– Дина, нам срочно надо встретиться. – Сказала женщина, услышав звонкий молодой голос. По тону Марины Васильевны Дина почувствовала, что случилось нечто серьезное:

– Я сейчас на Тверской, через пол часа у меня встреча на площади Маяковского, а потом сразу к вам. – Пообещала Дина, подумала и предложила встретиться у кинотеатра: – Выходите и ждите меня на сквере, у входа.

Марина Васильевна тяжело вздохнула и стала одеваться. У нее возникло желание вернуть все деньги Дины. Но она уже часть потратила, купив себе дубленку и два пуховых платка. На это ушла небольшая часть суммы, но возвращать доллары не полностью вдова стеснялась…

На сквер возле кинотеатра она пришла за пятнадцать минут до назначенного времени. Дина никогда не опаздывала и Марина Васильевна на всякий случай вышла из дома с запасом. Вечер опускался теплый, и женщина уселась на скамейку. Не смотря на сумерки, ее сразу окружила стайка воробьев. Марина Васильевна пожалела, что не взяла хлеба. Веселые пичуги скакали прямо у ног и требовательно поблескивали бусинками своих глаз.

Дина возникла, словно из под земли:

– Что у тебя случилось? Я же просила месяц меня не трогать. – Вместо приветствия, раздраженно поинтересовалась молодая красотка. Марина Васильевна рассказала, как неделю назад к ней заехал генерал из Сибири. Он был чуть ли не другом детства Валерия Андреевича и пришел того помянуть.

– Как он вас разыскал? – Насторожилась Дина.

– Не помню, кажется ему помог друг из Академии. – Ответила Марина Васильевна.

– Дальше. – Приказала Дина.

– Он привез с собой много еды и водку, мы посидели и выпили по рюмке. На другой день он уехал. А сегодня явился снова. Сказал что ему все известно, и велел тебе с ним встретиться. Он хочет половину денег за дачу и квартиру.

– Откуда он узнал обо мне? – Спросила Дина, и голос ее зазвенел от злости.

– Я не знаю. Может быть, я забылась за столом и ляпнула. Он спрашивал, продаю ли я дачу. Я ответила, что не в курсе. Этим занимается Дина.

– Я же сказала, мое имя забыть. Ты хочешь в тюрьму? – Прошипела красавица.

– Он сказал, что ему все известно. – Обречено повторила Марина Васильевна.

– Что все? – Потребовала отчета молодая подруга.

– Все и даже сказал, что знает, кто застрелил Кирилла. – Это Марина Васильевна произнесла страшным шепотом. Дина расхохоталась.

– Почему ты смеешься. Я же помню, как ты сказала тогда по телефону «Не волнуйся. Я с ним разберусь». А вечером его застрелили. Я тоже иногда думала, что это твоих рук дело.

– Дура! Посмотри на меня. Разве я похожа на идиотку? – Воскликнула Дина и уставилась синими не мигающими глазами на компаньонку. От злости ее лицо стало страшным. Марина Васильевна невольно отшатнулась:

– Нет. На идиотку ты не похожа. – Тихо ответила она.

– Я молода и красива! – Заявила Дина: – И вовсе не собираюсь все молодые годы гнить по тюрьмам, поэтому ничего беззаконного не делаю. Мой бизнес если и не очень привлекателен, зато абсолютно безопасен. Если дура, вроде тебя не откроет пасть, мне бояться нечего. Даже если ты все выложишь, я не боюсь! Я расскажу, как тебя из жалости познакомила со своим другом академиком, и ты вышла замуж. Убийство, это для быдла, а я польская аристократка. Поняла старая дура!? Теперь говори, где этот аферист генерал. Я с ним разберусь.

– Это правда, что не ты застрелила брата Валерия Андреевича? – Обрадовалась Марина Васильевна. Страшное подозрение не давало ей последнее время жить. А сейчас Дина так убедительно над ее подозрением посмеялась, что у женщины отлегло от сердца. Она даже не обратила внимания на оскорбительные слова.

– Запомни, идиотка, я стреляю только своими глазами. – Прошипела Дина, выхватила листок с адресом гостиницы «шантажиста», и не прощаясь, скрылась. Марина Васильевна посидела еще немного на скамейке. На улице совсем стемнело, и зажглись фонари. Над кассами кинотеатра вспыхнула реклама. Женщина встала и направилась домой, но сделав несколько шагов, остановилась, о чем-то подумала и зашагала к кассам. Сегодня давали американскую любовную комедию. Кассирша просила пятьдесят рублей за билет. Марина Васильевна запричитала, что дорого, вздохнула и протянула в окошечко пятидесятирублевую купюру. Последний раз кино она посещала еще при Советской власти, когда билет на дневной сеанс стоил полтора рубля.

* * *

Чем южнее катила фура, тем больше Михеев встречал вдоль дорог всевозможных базаров и базарчиков. Поначалу поражало обилие яблок и огурцов, потом потянулись торговцы с перцами и томатами. Овощи и фрукты тут предлагали не по килограмму, а ведрами. Ближе к Ростову на Дону к ассортименту прибавились персики и груши. Миновав поселок со странным названием «Нижний Мамон», Глеб впервые увидел арбузы и попросил Фирсова остановиться. Ехать приходилось по жаре, и сочная и прохладная мякоть арбуза представлялась Глебу очень привлекательной. Фирсов затормозил. Глеб выбрался из кабины, выкатил из кучи плодов большой тупорылый арбуз и, подбрасывая его словно мячик, вернулся к машине.

– Покрути баранку, напарник. Что-то меня опять в сон клонит. – Пробурчал Клим и перебрался на пассажирское кресло. Михеев с удовольствием уселся за руль. Дорога стала менее забитая, а огромные подъемы и спуски открывали удивительные панорамы. Глеб любовался природой, которую мало знал. На Юге России ему раньше бывать не доводилось, и такое раздолье степной земли радовало глаз вологодского парня. Поглядывая время от времени в зеркала заднего вида, Михеев приметил два черных джипа. Встречная полоса оставалась свободной, но джипы фуру не обгоняли. Глеб глянул на свой спидометр. Грузовик шел под сотню. «Ребята солидные» – Подумал он, потому что владельцы «крутых» иномарок обычно гоняли вне зависимости от того, торопились они или нет. Дорожный знак предупредил о стоянке. Асфальтированные площадки, куда можно поставить грузовик встречаются на трассе ни так часто и Михеев, памятуя о приобретенном арбузе, решил остановиться. Площадка удачно расположилась по ходу движения. Глеб заранее притормозил, и плавно на нее съехал. Кроме их фуры, стоянкой воспользовались еще два грузовика и старенький микроавтобус «Рафик». Водителей грузовиков не было видно, и Глеб предположил, что они спят. А большая компания из «Рафика» устроила серьезный пикник Несколько мужчин, и девушка, основательно разложились и закусывали.

– Арбуз будешь? – Спросил Михеев Клима. Тот промычал нечто не цензурное, и Глеб понял, что напарник не желает прерывать сон. Арбуз Михеев выбрал отменный. Его темный панцирь трещал под ножом, черные косточки говорили о последней степени созревания, и вкус соответствовал. Молодой человек уселся на скамеечку и обстоятельно принялся за дело. Для двухметрового парня, пятикилограммовый арбузик много времени не потребовал. Расправившись с доброй половиной, он вспомнил о напарнике. Но возвращать в кабину истекающую соком долю Клима, не стал. «Захочет, остановлюсь еще раз» – Подумал Михеев. В продавцах бахчевого товара недостатка на трассе не наблюдалось. Покончив с арбузом, он аккуратно собрал корки, и отнес их в контейнер. Затем, спустился к ручью, помыл руки, ополоснул лицо и уселся за руль. Вечернее солнце стояло низко. Ослепляющий красный шар мучил глаза. Михеев надел темные очки Фирсова и включил приемник. Тихая музыка, бесконечная лента бетонки, словно река, светящаяся в закатных лучах, настроили Глеба на лирический лад. Он вспомнил, как недоверчиво отнеслась Люба к его планам поездки к родителям, и грустно улыбнулся. Хоть они не виделись немногим более двух суток, по жене Михеев скучал. Край солнца уже зацепил горизонт, дорога делала поворот на Юг, и огненный шар поплыл налево. Глазам стало легче, Михеев снял темные очки и посмотрел в боковое зеркальце. Два черных джипа снова шли за ним. Это Глеба насторожило. Он пытался вспомнить, обогнали ли его внедорожники, пока он ел арбуз, или нет? «Не обгоняли» – Решил Михеев. На стоянку для отдыха они тоже не сворачивали. Правда, джипы могли съехать с бетонки в любом месте. Лесополоса из акаций тянулась вдоль дороги постоянно, и легкие машины часто находили приют для отдыха в их тени. Михеев еще раз взглянул в зеркало. Джипы держали дистанцию метров двести и шли точно с такой же скоростью, как фура Глеба. Михеев стал соображать, когда эта парочка впервые попалась ему на глаза. «До Воронежа их не было точно» – Уверенно определил он.

«Выходит, они идут за мной не больше часа». – Прикинул Михзеев, и из поля зрения, джипы уже не выпускал. Глеб стал анализировать все, что случилось после их отъезда. Загадочный утренний приезд главного инженера логичное объяснение получил. Без командировочных они отправиться в рейс не могли. Но этот визит сильно испортил настроение напарнику. Фирсов или молчал, отвернувшись к окну, или дрых. За время их пути, даже если учесть бессонную ночь парня, он давно уже должен был бы выспаться. Похоже, что напарник всячески избегает общения. После совместной пьянки и откровений о своей личной жизни, это особенно странно. Ночью ему явно хотелось поделиться радостью от предстоящей женитьбы. Выговориться о долгой и трудной любви, предшествующей этому браку. Да и о странном левом грузе Фирсов тоже больше не проронил не слова. Если добавить к этому мрачное заявление Клима «Ты, зря согласился ехать в этот рейс, морячок», то станет ясно, что после разгона главного инженера, что-то в их отношениях резко изменилось. «Хорошо было бы проконсультироваться с Петром Григорьевичем подробнее». – Подумал Михеев. Он сумел провести лишь очень короткий разговор с шефом, воспользовавшись тем, что напарник направился в лесок. Фирсов слишком быстро вернулся. Глеб успел сказать всего несколько слов и отключил мобильный телефон.

Наконец, Фирсов подал признаки жизни. Он потянулся, посмотрел в окно и поинтересовался где они?

– Нижний Мамон проехали. – Сказал Михеев: – Я арбуз без тебя съел. Ты отказался, а тащить половину, не захотел машину пачкать.

– Хер с ним, с арбузом. Пора пожевать. – Мрачно ответил Клим: – Скоро Большой Мамон начнется, там и похаваем.

– Слушай, за нами увязались два джипа. Едут, не обгоняют. Может, твои знакомые нас страхуют. – Шутя, поинтересовался Михеев. Реакция напарника его поразила.

– Стой! – Закричал Клим. Михеев ударил по тормозам. Фуру с визгом повело по асфальту. Глеб с трудом удержал руль.

– Дай я сяду. – Потребовал Фирсов. Михеев поменялся с напарником, и Фирсов, нажал так, что Глеб схватился за ручку. Фура понеслась, выжимаю всю мощь своего двигателя. Перед населенным пунктом, название которого Михеев прочесть не успел, Клим, выключив фары и габариты, резко свернул с бетонки. Они чудом не перевернулись. На улице почти совсем стемнело, но Клим продолжал гнать по проселку без света.

– Что ты делаешь? – Крикнул Михеев, подпрыгивая на ухабах, и ударяясь головой о крышу кабины.

– Это все, из за тебя сука легавая! – Вцепившись в руль, прошипел Клим:

Дорога резко пошла под уклон. Фирсов притормозил, и плотная завеса пыли взорвалась за ними. Впереди блеснула вода. Это была широкая и мощная река. Дорога петляла по берегу. Сзади сквозь завесу пыли пробились автомобильные фары.

– Засекли, падлы. – Прошептал Клим: – Пошарь под своим сидением. Там в тряпочке…

Михеев, вцепившись одной рукой в подголовник кресла, наклонился и пошарил под сидением. Там, действительно, оказался сверток, завязанный в ветошь. Он достал его, развернул и увидел пистолет.

– Стрелять умеешь? – Поинтересовался напарник и прибавил скорость. Быстрей по этой дороге ехать было нельзя. Михеев понял, что еще мгновенье и фура перевернется. Он раскрыл дверь и прыгнул в плотную завесу пыли. Боли Глеб не ощутил. Он лежал в камышах и задыхался от пыли. Пыль не давала дышать. Молодой человек скорее почувствовал, чем увидел, как мимо пролетели две темные машины. Потом он услышал грохот, короткие автоматные очереди и сразу прозвучал взрыв. Михеев отметил впереди зарево и хотел встать. Но дикая боль не позволила ему пошевелиться. Глеб полежал несколько минут, затем сжал зубы и попробовал подняться еще раз. Боли молодой человек уже не почувствовал, он потерял сознание.

* * *

Знаешь, милый, я никогда не была такой счастливой. Спасибо тебе. – Нежно сказала Нора, снимая свой лайковый плащ в прихожей.

– Я рад, дорогая. – Ответил Фридрих Эдуардович: – Но мне, немного грустно, что ты сразу после нашего свадебного обеда понеслась на деловую встречу.

– Я давно ее назначила и не имела возможности отменить. – Улыбнулась Нора и поцеловала профессора в губы. Фридрих Эдуардович обнял молодую женщину, заглянул в синий бархат ее глаз и растроганно ответил:

– Я не умею на тебя сердиться.

– Вот и прекрасно. Как тебе моя тетушка? Не стыдно было идти с ней под венец? Поинтересовалась синеокая красавица, взяв Мюллера под руку.

– Твоя тетушка, прелесть. Если бы мое сердце не было занято, я бы за ней с удовольствием приударил. – Ответил профессор, не заметив, как при этих словах, зло сузились глаза его возлюбленной. Нора привела профессора в гостиную и усадила в кресло:

– Теперь, милый, раз я твоя жена, а ты мой повелитель, приказывай.

– Приказывать будешь ты, моя Богиня. – Ответил старик: – Ты готова ужинать?

– Готова. Но, раз я богиня и могу приказывать, желаю, чтобы мы ужинали в спальне. – Многозначительно сообщила Нора.

– Прекрасно, я подам ужин в спальню. – Скрывая смущение, улыбнулся Мюллер.

– Тогда я пошла в ванну, а ты занимайся хозяйством.

Профессор поднялся с кресла, и еще раз обняв и поцеловав Нору, отбыл на кухню. У него уже все было готово, оставалось лишь нарезать остывший язык, наполнить соусник сметанным соусом, и подогреть тонко нарезанный хлеб в духовке. Уставив поднос тарелками и закусками, Мюллер, аккуратно, стараясь не споткнуться, понес все это в спальню. Нора уже была там. Она лежала, слегка прикрывшись простыней, и профессор, увидев ее обнаженную грудь, чуть не выронил поднос со всем его содержимым.

– Милый, ставь все это сюда. – Не замечая реакции старика, сказала Нора, и резво освободила тумбочку от журналов и книг. Мюллер дрожащими руками установил поднос и сел рядом с Норой:

– Неужели ты, дорогая, думаешь, что я могу спокойно ужинать, когда со мной рядом находится обнаженная фея? – Спросил он, прерывающимся от волнения голосом.

– Ужин может подождать. – Кокетливо согласилась фея, и стала деловито расстегивать рубашку профессора. Фридрих Эдуардович прикрыл глаза, млея от прикосновений ее пальцев. Нора ловко стянула с него рубашку и перешла к брюкам:

– Может быть, ты свой ремень сам отстегнешь? – Спросила она с некоторым раздражением. Мюллер встрепенулся и принялся расстегивать пряжку. Руки у него дрожали, и он долго не мог справиться. Наконец, расставшись с брюками, профессор повалился в кровать и обнял Нору.

– Ты всегда спал с женщинами в носках и трусах? – Поинтересовалась красавица, стараясь сохранить нежность в голосе. Мюллер снял один носок, до второго долго не мог дотянуться. С трусами он справился легче. Нора повалила его и стала своей грудью гладить ему лицо. Мюллер застонал от блаженства:

– Иди ко мне. Я больше не могу. – Прошептал старик. Нора послушно исполнила его просьбу. Профессор захрипел, судорожно схватил Нору за бедра и затих.

– Ты уже? – Не без легкой иронии в голосе, поинтересовалась красавица. Профессор молчал. Нора погладила его по голове и села рядом. Покрутив головкой, она заметила на тумбочке поднос, прихватила рукой ломтик языка, положила его в рот и запила соком граната:

– Ты не спишь, милый? – Спросила она, не прекращая жевать.

– Господи, как хорошо. – Прошептал Мюллер и слабо улыбнулся. Нора прилегла рядом и начала гладить профессора. Она скинула со старика простыню и положила на него свою ногу. Профессор глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Тебе, правда, хорошо? – Прошептала Нора, приблизив свои бархатные зрачки к его лицу. Профессор кивнул.

– Я тебя хочу. – Сказала Нора и поцеловала профессора в губы, в шею, грудь. Она опускалась все ниже, пока старик не застонал и не обнял ее опять. Но сил на любовь у него уже не было.

– Давай полежим и посмотрим фильм. – Вздохнула Нора: – Я принесла тебе кассету. Мне, кажется, что фильм очень красивый и тебе понравится.

Мюллер, слабой рукой, благодарно погладил ее по спине. Нора приподняла профессора, подложила ему под голову подушку, чтобы он мог видеть экран телевизора, встала, извлекла из своей сумочки пленку и вставила ее в видеомагнитофон. Включив технику, она прилегла рядом с профессором, продолжая слегка поглаживать его рукой. Экран посветлел, покрылся золотым туманом, и в этом тумане возникла женщина. Мюллер сначала смотрел фильм, но действо, его не занимало. Он еще весь оставался под впечатлением близости с прекрасной синеокой красавицей. Он очень утомился, но был удовлетворен и счастлив.

– Милый, тебе не интересно? – Страстным шепотом вопрошала Нора. Фридрих Эдуардович заставил себя сосредоточить внимание на экране и, понемногу увлекся. Танец полуобнаженной женщины вокруг золотого идола, был мастерски поставлен и знаменитый критик увлекся. Мюллера, как профессионала вовсе не занимало эротическое содержание балетного сюжета. Да и в танцовщиках, не смотря на золотой антураж, никакой таинственности для него не было. Профессор сразу признал в манящей деве балерину большого театра Елену Палащенко и следил за ее движениями и пластикой.

– Божественно! – Воскликнул он и приподнялся.

– Тебе понравилось? – Обрадовалась Нора.

– Да, милая. Ленка чудеса творит. Я всегда думал, что Лена Полащенко, девочка без способностей, а тут она прелесть. – Восхищался Мюллер, все больше увлекаясь фильмом.

– Ты знаешь эту бабу? – Удивилась Нора.

– Это не баба, а очаровательная молодая балеринка Большого. Но все что я видел в ее исполнении, было очень слабо, а тут Леночка бесподобна. Оказывается, она просто не попала в свой репертуар. Ей нужны характерные романтические роли. Вот Кармен бы она станцевала. – Рассуждал Мюллер, внимательно наблюдая, как золотистая соблазнительница забирается на член идола:

– И руки восхитительны, – добавил он, но заметив, как оживает фигура золотого партнера, поморщился:

– А вот Дима Кац, вульгарен и рядом с Леной, совершенно беспомощен.

– Ты и мужика знаешь? – Нахмурилась Нора.

– Дима Кац танцор неплохой, но его конек, бытовой танец, а тут аллегория и он слаб. А по своей половой ориентации он вовсе не мужик. – Поведал профессор.

Я не думала, что все это твои друзья. – Разозлилась Нора и выключила фильм. Совсем другой реакции она ждала от этого просмотра.

– Зачем ты прервала этот этюд. В нем были любопытные находки. – Огорчился Мюллер. Нора не ответила, а поцелуем в губы, заставила критика замолчать. Она снова гладила его грудью по лицу, ласкала его плоть и добилась мужского внимания профессора. Мюллер снова застонал и лег на Нору. Он обнял ее и попробовал овладеть ее телом. Но в глазах старика поплыл туман, и ему стало не хватать воздуха:

– Мне плохо. – Прошептал он ели слышно. Нора выскользнула из под любовника и пошла в ванную. Там она намочила полотенце, вернулась и положила влажную махровую ткань на лоб Мюллера. Профессор тяжело дышал и не мог говорить. Нора вышла из спальни, достала из сумочки мобильный телефон и прошлась по кнопкам:

– Саня, ты меня слышишь. Срочно отправляйся на Кожуховскую, заберешь там бабку и немедленно сюда, на Тверскую. Когда будешь подъезжать, позвони. – Распорядившись, она дала отбой и набрала номер Татьяны Петровны.

– Вашему мужу плохо. Через десять минут у вас внизу будет моя машина. Спускайтесь и сюда, на Тверскую.

Покончив со звонками, она прошла в ванную, и быстро оделась. Мюллер продолжал тяжело дышать. Он побледнел, и на его лбу выступили капельки пота. Нора брезгливо оглядела профессора, вышла в гостиную и медленно обошла картины. Картин было восемь, и синеокая красавица уже приблизительно знала цену каждой. Она вынула калькулятор и уселась в кресло. Общая сумма впечатляла. Нора спрятала калькулятор назад в сумку, достала зеркальце, подкрасила губы и откинула голову на спинку. Так она просидела ровно пол часа, пока не зазвонил телефон:

– Ты где? – Спросила она в трубку: – Хорошо, поняла. – Сухо сказала Нора и спрятала мобильный телефон в сумочку. Через пять минут в дверь позвонили. Нора вышла в прихожую. На пороге стояла Татьяна Петровна Голикова. Она не успела переодеться в свои обновки и стала опять похожей на обыкновенную московскую пенсионерку.

– Что с ним? – Взволнованно спросила женщина.

– Не знаю. Что-нибудь с сердцем. Он же ископаемое. – Зло ответила Нора и вышла за дверь.

– Врач скоро будет? – Крикнула вслед Татьяна Петровна.

– Вызовите. Когда приедет, тогда и будет. – Ответила Нора и нажала кнопку лифта.

– Почему же ты не вызвала? – Ничего не понимая, воскликнула женщина.

– Вы его законная жена. А я что скажу. – Возразила синеокая красотка и скрылась в лифте. Татьяна Петровна, охая и причитая, побежала к телефону и долго путалась, объясняя дежурной скорой помощи адрес профессора. Наконец вызов был принят, и женщина, не находя дверь в спальню, заметалась по квартире. Мюллер побледнел еще больше. Губы его начали медленно синеть. Татьяна Петровна кинулась искать по шкафам лекарство. Ей довольно быстро удалось на кухне найти сердечные капли. Она дрожащей рукой побрызгала из пузырька в стакан, налила туда немного воды из чайника и побежала в спальню. Приподняв голову профессора, она влила ему в рот содержимое стакана. Мюллер закашлялся, но лекарство проглотил. Через несколько минут губы у него порозовели, и дыханье стало ровнее. Татьяна Петровна перекрестилась, вытерла ему лицо полотенцем и поцеловала в лоб. Мюллер слабо пошевелил губами, но от слабости ничего не смог сказать Татьяна Петровна вздохнула, вернулась на кухню, взяла чистый стакан и опять накапала капли. На этот раз для себя.

* * *

Петр Григорьевич Ерожин уже час сидел в кабинете начальника отдела по борьбе с хищениями культурных ценностей. Полковник Александр Федорович Абашин допрашивал владельца частной картинной галереи Илью Цыганкова и Ерожин получил разрешение присутствовать на допросе. Первые пол часа никаких результатов не дали потому, что задержанный Цыганков плакал.

– Там душно и меня бьют. – Жаловался он, растирая по полному чернявому лицу обильные слезы.

– Да там не сахар. – Легко соглашался Александр Федорович. И добавлял: – Не надо торговать ворованной живописью.

– Там меня домогаются, – продолжал жаловаться задержанный.

– Можете написать жалобу прокурору по надзору. – Спокойно советовал полковник.

– Пока я буду писать, меня уже затрахают. – Предупреждал Цыганков.

– Не надо торговать ворованной живописью. – Слово в слово повторял свою сентенцию полковник Абашин. И так почти сорок минут. Ерожин, как лицо постороннее и допущенное к допросу исключительно из личного расположения начальника отдела, сидел тихо и плач Цыганкова не комментировал.

– Как у вас оказалась картина Марка Шагала «красная герань»? – В который раз спрашивал Абашин.

– Мне ее принес какой-то грузин. – Отвечал Цыганков.

– Как звали грузина? Имя, фамилия, адрес? – Монотонно, без всякого выражения тянул Абашин.

– Я его не знаю. Раньше никогда не видел. Картинка хорошая, я и взял. А теперь меня бьют и домогаются. – Жалобил Цыганков следователя.

– А вы его по печени еще не били? – Наконец, не выдержал Ерожин.

– Не полагается, товарищ подполковник. – Стараясь не улыбнуться, ответил Абашин.

– Мне кажется, пора. – Мрачно заметил Петр Григорьевич: – Пусть его сегодня обработают, а завтра поговорим. Перед смертью все расскажет.

– Это не законно. Я буду писать в прокуратуру. – Заволновался Цыганков, но всхлипывать перестал.

– Пиши, если сможешь. – Усмехнулся Ерожин: – Таких писателей у нас полное кладбище.

Вскоре Цыганков вспомнил и имя, и адрес хозяина картины Шагала. Абашин дал задержанному подписать протокол, и подмигнул Ерожину:

– Теперь жми его по своей красотке. У меня к нему пока все.

– Вот, что, господин владелец галереи, вы при задержании соврали, что Марысю Шагрову лично не знаете. – Начал Ерожин, присев к задержанному поближе.

– Она иногда приходит в галерею, но личных отношений у нас нет. – Ответил Цыганков и посмотрел на свои ботинки.

– Тогда почему, ваш телефон у нее в книжке? – Удивился Петр Григорьевич.

– Это вы у нее спросите. – Ухмыльнулся хозяин галереи.

– Только что плакали, теперь усмехаетесь. Что-то я не пойму вас, Илья Самсонович. Вот вы говорите, что с Марысей Шагровой встречаетесь только в галереи и личных отношений у вас нет. Так?

– Так. – Согласился Илья Самсонович, но на стуле заерзал.

– Тогда объясните мне, почему вы по поручению Марыси Шагровой продаете дачу в Барвихе. Да еще выколачиваете из бедного инженера пол миллиона? – Спросил Ерожин.

– Это она не хотела признаваться, что мы знакомы. А я джентльмен. Я человек воспитанный и культурный. Поэтому меня в камере бьют и унижают. – Снова заныл Цыганков.

– Рассказывайте, как вы познакомились и что вам известно о гражданке Шагровой Марысе Вацловне. – Не обращая внимание на жалобы Ильи Самсоновича, потребовал Ерожин. И узнал о Марысе много интересного. Илья подрабатывал на комиссионных, помимо картинок, приторговывая недвижимостью своих клиентов. После смерти престарелого драматурга, синеокая вдова продала через галерею Цыганкова несколько вещиц покойного мужа. Его квартиру в доме возле кинотеатра Ударник, и дачу в Пахре. Так они и познакомились. Потом Илья исполнял разные поручения красавицы. В основном того же свойства. Особенно удачно заработал владелец галлереи на коллекции картин еврея Заерсона. С чего начинала Марыся, Цыганков не знал. После смерти драматурга Шагрова, синеокая дева видимо решила, что старички кусок лакомый и свою схему проверила на родной матери. Она завлекла старенького вдовца и на матушке его женила. Скольких дедушек свела в могилу юная красотка, Илья Самсонович точно сообщить не мог. Он торговал тем, что получала Марыся в наследство и в детали не вдавался.

– Петр Григорьевич, можно вас на минутку. – Попросил Александр Федорович сыщика. Они вышли в соседний кабинет, где их встретил молодой человек с русыми волосами и в круглых очках с сильными линзами.

– Знакомьтесь, это майор Терехов, Борис Георгиевич. А попросту Боря. – Представил Абашин своего молодого сотрудника.

– Очень приятно, Боря. – Улыбнулся Ерожин и пожал молодому человеку руку.

– Боря на вид у нас простачок. Но знает всю живопись русского авангарда с десятого по тридцать седьмой год, как прилежный школьник знает таблицу умножения. Помните, во время задержания Цыганкова, вы мне передали конвертик с фотографиями. Тот от которого отказалась ваша «приятельница»? Ерожин помнил. – Фотографии эти по его части. – Сказал Абашин и оставил Ерожина с Борей наедине.

– В конверте восемь снимков с картин художников русского авангарда и антикварная мебель: – Быстро заговорил Боря, когда подполковник уселся напротив: – Все это принадлежит профессору, известному театральному критику Фридриху Эдуардовичу Мюллеру. Если вас интересует цена картин, могу сказать, что-то в районе миллиона долларов. Зависит, на каком аукционе продавать. Но приблизительно так. Если вас еще что-нибудь интересует по этим картинам и мебели, спрашивайте.

– Меня интересует, сколько лет профессору и известному критику Мюллеру и жив ли он? Еще меня интересует, не вступил ли сей уважаемый владелец коллекции авангарда в брак? – В том же темпе, что выдавал информацию Борис, задавал вопросы Ерожин.

– Совсем недавно Фридрих Эдуардович отмечал свое восьмидесятилетие. Он жив, здоров и до сих пор читает лекции в университете. Его квартира находится на спец охране, и никаких чп с коллекцией его картин и мебели не зарегистрировано. О личной жизни владельца коллекции ко мне свединей не поступает. Подобная информации в компетенцию нашего отдела не входит. – Отчеканил Терехов.

– Принято, товарищ майор. – Улыбнулся Петр Григорьевич, пожал молодому человеку руку и быстро вышел из кабинета.

Илью Самсоновича не уводили в камеру, потому, что у Ерожина оставался к нему один вопрос. Петр Григорьевич хотел знать, каким образом на даче в Барвихе среди покупателей оказался главный инженер автобазы. Вернувшись в кабинет Абашина, подполковник подошел к задержанному и гаркнул ему в ухо:

– Где, и при каких обстоятельствах вы познакомились с Павлом Павловичем Тихомировым.

Илья Самсонович быстро заморгал своими маслеными цыганистыми глазками и растерянно ответил:

– Тихий, один из самых богатых собирателей живописи. У него в загородном доме вторая Третьяковка. Его все галерейщики знают.

Ерожин кивнул, и быстро попрощавшись с начальником отдела «по раскрытию хищений культурных ценностей», выбежал в коридор. Но Абашин его остановил:

– Вы хотели иметь фото Марыси. – Улыбнулся полковник.

– Да, хотел. – Обрадовался Ерожин и получил целый набор портретов красавицы в анфас, фас и профиль. Петр Григорьевич поблагодарил и пулей вылетел из кабинета. Он торопился в другой отдел к полковнику Боброву.

– Никита Васильевич попроси своих орлов связаться с московскими загсами и выяснить, не женился ли в последнее время, или не подал ли заявление о вступлении в брак, профессор Фридрих Эдуардович Мюллер одна тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. – Закричал Ерожин, ворвавшись к Боброву.

– Что ты орешь? У нас ловят убийц, а не брачных аферистов. – Возмутился полковник.

– Как раз убийство я и пытаюсь предотвратить. – Заверил Петр Григорьевич.

Бобров покачал головой, но вызвал своего сотрудника и проверить московские загсы на предмет женитьбы профессора Мюллера распорядился.

– Чай пить будешь, Пинкертон? – Предложил Никита Васильевич и Ерожин с удовольствием согласился.

– Я бы и от бутербродика одного, другого не отказался. – Добавил он жалостно.

– Дома совсем кормить перестали? – Проворчал Бобров и полез в свой холодильник.

– Некому кормить. Надя только в воскресенье вечером прилетит. А одному дома кулинарить тоска. – Сообщил Петр Григорьевич, с удовольствием наблюдая как на столе появляется ветчина, сыр и масло.

– Хлеба нет. Галетами перебьешься. – Предупредил Бобров и пошел заливать чайник. Ерожин выпил стакан чая и быстро умял два бутерброда. Он хотел чаепитие повторить и уже потянулся к чайнику, как появился Дима Вязов и доложил, что профессор Мюллер Фридрих Эдуардович вчера вступил в законный брак с гражданкой Голиковой Татьяной Петровной в присутствии свидетелей Марыси Вацловны Шагровой и Александра Владимировича Афонина.

– Черт, давайте срочно адреса «молодоженов». Этот профессор подписал себе смертный приговор. – Сказал Ерожин, и с грустью поглядев на оставшийся сыр и ветчину, достал свой блокнот.

– Похоже, что ты прав, твоя Марыся опять проявилась. – Задумчиво проговорил Никита Васильевич: – Брать ее не за что. Где состав преступления? Вот если бы ты раскопал ее причастность к убийству Кирилла Понтелеева, мы бы ее загребли с нашим удовольствием.

– Я затеял один эксперимент. – Признался Ерожин.

– Может, поделишься с официальным следствием? – Проворчал начальник отдела.

– Не только поделюсь. Мне нужна на вечер группа захвата. – Попросил Петр Григорьевич и поведал Боброву свой хитроумный план.

– Думаешь, сработает? – Оптимизма затея Ерожина у Боброва не вызвала.

– Думаю, что нет. Хитра стерва. Но попробовать надо. Зато с дедом на этот раз у нее номер не пройдет точно. – Зло заметил Петр Григорьевич и, пожав руку Боброву, вышел из кабинета.

* * *

Станица Горохово растянулась на многие километры по высокому берегу быстрого Дона. Раньше, во времена Советов население станицы делилось на три колхоза. Одних свиней держали на фермах около двадцать тысяч голов. Колхозное стадо рогатого скота тоже насчитывало около восьми тысяч, не считая молодняка. Это были зажиточные крепкие хозяйства, потому что имели и пашню, и заливные луга в пойме мощной и полноводной реки и налаженную кормовую базу. При демократии колхозы развалились. Колхозное начальство, разворовало все, что можно украсть, оставив колхозников ни с чем, само превратилось в местных капиталистов. Большинство новоявленных богатеев быстро разорилось, пропив легкие ворованные деньги, некоторые уехали неизвестно куда. Но кое кто процветал, держа вдоль оживленной трассы, связывающей Юг России с ее центральной частью, магазины, лавочки и ресторанчики. Простые крестьяне перебивались кое как натуральным хозяйством, снимая, с приусадебных участков все, что родит добрая южнорусская земля, да доили коровенок. Благо колхозных пастбищ не стало, и личный скот в выпасе никто не ограничивал.

Ольга Митрофановна Коляжная жила не лучше и не хуже других. Держала десяток уток, дюжину кур с петухом, на цепи хромую нечесаную дворняжку Трезора со злобными слезящимися глазками и корову по кличке Зорька. Жила женщина на самом краю станицы одна, потому что сын ее женился и перебрался к супруге в город Большой Мамон, за двадцать пять километров от станицы. Там были и школы и детские сады и даже поликлиника. Никакой общественной или поденной службы Ольга Митрофановна не знала. Жила она бедно, да вольно. Единственным обязательством, для нее, как впрочем, и для всех владельцев крупного рогатого скота, являлось обязательство в очередь пасти общественное стадо. Это стадо состояло из тридцати голов и принадлежало крестьянам одного края станицы Горохово. По негласному договору стадо пасли по левую руку Дона, и водили его по кругу вдоль берега, через рощу, засохшее болото и возвращали к станице по пологому спуску. Порядок этот устоялся, и маршрутов своих пастухи годами не меняли. Ольга Митрофановна страдала хромотой и для нее пастушья работа была весьма обременительна. Выпадала очередь их двору примерно раз в месяц, как раз по числу коров и женщина обычно на эту работу вызывала из города сына. Но неожиданно, сосед Иван слег с ревматизмом и очередь ее сильно сдвинулась. Ольга Митрофановна пошла к соседу и пол дня колдовала над ним. Коляжная в станице славилась своими лекарскими талантами и ворожбой. Ведьмой или колдуньей ее никто не называл, но пристального темного взгляда женщины односельчане побаивались. Мужа у нее никогда не было, и откуда взялся сын Андрей, оставалось тайной.

С соседа Ольга Митрофановна лишь смогла снять боль, но разогнуться Иван так и не сумел. Поняв, что бедолагу скрутило ни на шутку, она стала думать, как послать весточку сыну. Но толи она и впрямь была колдуньей, толи обстоятельства сошлись, но сын явился сам. Пришел Андрей грустным, сел под виноградной аркой на кривую скамейку и на вопросы матери отвечал не любезно и односложно. К вечеру она все же вытянула из него, что произошла у сына с молодой женой ссора и он от жены ушел. Случалось такое не впервой, Ольга Митрофановна вздохнула, и подала на ужин рванцы. Это привычное в местном меню блюдо напоминало обычные щи или борщ с клецками из рваного теста. На дворе стемнело, куры уселись на насест. Зорьку давно пригнали. Ольга Митрофановна ее подоила, и теперь можно было, не торопясь, посидеть за столом. Особенно любезно это время жителям станицы, потому что зловредные мухи отходят ко сну, а комаров в Горохове нет. Они тут от жары летом засыхают и водят свои хороводы внизу у Дона. Ужинали молча. Сын по причине душевной тяжести от семейной размолвки, Ольга Митрофановна по привычке. В деревне в это время тихо. Лишь кое-где забрешет цепная шавка, или заорет кошка. Непрерывная песенка цикад давно сошлась с тишиной, и люди ее не замечали. Поэтому страшный грохот взрыва, с автоматной пальбой и заревом внизу у Дона, всю станицу всполошил. Зарево полыхало часа три. Детишки и молодежь не смотря на то, что взрыв прогрохотал километрах в четырех от станицы, побежали смотреть. Андрей залез на крышу и, поглядев в сторону взрыва, сказал матери, что полыхает на дороге, возле берега. В том месте течет ручей и дорогу пересекает небольшой овраг. Летом по нему машину проходят, а весной и дождливой осенью проехать там нельзя. Но объездных песчаных дорог возле Дона не счесть, и кто знает тот, вообще оврагом не ездит. Через полчаса завыли сирены и через деревню вниз к реке помчались пожарные и милиция. К ночи вся станица знала, что в овраге сгорела фура. Видно, водитель был не местный, разогнался и в овраге перевернулся. Сам бедолага сгорел и машину с товаром сжег. Почему жители слышали кроме взрыва еще и пальбу, никто из властей интересоваться не стал.

Ольга Митрофановна постелила сыну в горнице, себе в летней кухне и уже хотела ложиться, как пришла подслеповатая мать соседа Ивана и привела лошадь. Чуя вину, скрюченный ревматизмом сосед одалживал своего коня Андрею, для облегчения ему пастушьих трудов. Приглядывать за скотиной верхом куда сподручнее.

Повздыхав и посудачив о взрыве и пожаре, старушка ушла, а Ольга Митрофановна с сыном улеглись спать. Андрей угомонился не сразу. Он любил на ночь почитать умные книжки, где рассказывалось об неопознанных летательных объектах или других научных чудесах, и только после этого быстро и крепко уснул. Проснулся еще затемно. Гороховские петухи во всю горланили свою старую, как мир песню, мать уже доила Зорьку и возле него стояла кружка парного молока и краюха теплого хлеба. Хлеб большинство хозяек в станице пекло у себя в печи, потому что он стал дорог, а денег у крестьян лишних не водилось. Андрей потянулся, попил молока и, посолив горбушу, пошел седлать коня. Седло и сбруя висели на заборе к которому и был привязан старый мерин. Коняга дремал, поджав заднюю ногу, и когда Андрей подошел к нему, тихо заржал. Андрей угостил мерина подсоленным хлебом, и тот безропотно снес все манипуляции молодого соседа. Ольга Митрофановна вынесла сыну рюкзачок с едой и питьем и он, взяв коня за повод, вышел за ворота. Крестьяне выгоняли своих «буренок» со дворов и через минут двадцать скотина укомплектовалась в стадо. Андрей уселся в седло и погнал коров известным маршрутом. Многие горожане думают, что работа пастуха дело легкое и даже некоторым образом идиллическое. Но это кажется из окна легкого автомобиля или из купе поезда. На самом деле, коровенки как и люди имеют каждая свой характер, в том числе и мерзопакостный. В стаде всегда есть несколько особей отличающихся паскудством и хитроватостью. Такие твари любят забраться в овес, или отбиться от стада и полеживать в теньке до поры, пока их не хватятся. И не кнут и не мат, которым пастухи обычно владеют в совершенстве паскудный характер этих животных не меняет. Андрей матом не ругался. Может от бога, а может от вещуньи матери, он животных чувствовал нутром, и они друг друга прекрасно понимали. Поэтому баламутных телок пастух кнутом не лупил, поскольку его и не имел, грязно не ругал, а тихо и ласково стыдил. И те свой норов не выказывали.

Стадо медленно скатилось с бугра и подошло к Дону. Солнце вставало со стороны станицы, и пока лишь его край огненной горбушкой проявился над бугром. Андрей покачивался в седле и любовался пейзажем. Он любил свою реку, дубовые рощи на склоне берега и, уехав к жене в город, по родным местам тосковал. Его лирическая и не меркантильная натура для семейной жизни имела много недостатков, от этого и происходили размолвки с молодой женой. Она хотела иметь много дорогих и полезных для хозяйства вещей, а он хотел красоты и покоя.

Стадо вышло на берег реки и медленно двинулось вдоль. Тридцать коров опустив головы, деловито и напряженно насыщались. От животных шел монотонный и насыщенный звук уничтожения травы. Андрей поглядел вперед и увидел вдалеке черный остов сгоревшего грузовика. Склоны оврага в котором валялись железные останки машины, почернели и обуглились. Смотреть на это было неприятно. Пастух подумал не погнать ли коров стороной и в это время услышал в прибрежном камыше слабый стон. Он пяткой подпихнул мерина и повернул его на странный звук. Дон со стороны станицы сразу уходил в глубину и пенился от быстрого течения. Андрей заехал в камыши и увидел лежащего человека. Рука в плече и нога в колене у него раздулись. Лица лежащего, Андрей видеть не мог, потому что оно было повернуто вниз. Пастух быстро спешился и постарался повернуть голову поверженного. Тот снова застонал. Теперь Андрей рассмотрел лицо и понял что перед ним ровесник. Он попробовал приподнять парня, но тот оказался огромным и тяжелым. От тряски у того из куртки вывалилась трубка мобильного телефона и бумажник. Андрей поднял трубку, раскрыл бумажник. Паспорта в бумажнике не было, но лежало водительское удостоверение на имя Глеба Фроловича Михеева, деньги и документ сыщика частного сыскного бюро. Осмотрев помятые камыши рядом с раненым парнем, Андрей обнаружил обмазанный песком и глиной пистолет. Пастух некоторое время раздумывал как поступить. Парень тем временем опять застонал и пошевелил рукой.

Андрей спрятал пистолет, бумажник и телефонную трубку к себе в рюкзак, подвел мерина и, взяв его за уздечку, поставил на колени. Конь прял ушами и косил на лежащего великана испуганным карим глазом. Андрей стал медленно затягивать раненого на спину лошади. Тот оказался очень тяжелым, и с первого захода молодому человеку справиться не удалось. Но Андрей Коляжный, не смотря на свою лирическую натуру, слабаком не был и дело довел до конца. Затащив парня поперек седла, он осторожно поднял мерина на ноги и, взяв его под уздцы, быстро повел к станице.

Ольга Митрофановна стояла у плиты и отбрасывала вскипевшее кислое молоко на творог. Увидев сына, в столь раннее время она встревожилась. Андрей знаком вызвал ее с кухни. Женщина вышла и увидела на своем дворе соседского мерина, поперек седла, которого без сознания лежал здоровенный мужик. Она вытерла руки об фартук и потрогала мужику лоб. Лоб оказался горячим.

– Давай его в горницу. – Тихо приказала мать и они, подогнав коня прямо к дверям хаты, вдвоем ели, ели доволокли великана до койки. Ольга Митрофановна молча взяла нож и разрезала на нем брючину и рубаху.

– Чего стоишь? Бери таз, наливай колодезной воды и на огонь. Ему отвар нужен. – Скомандовала женщина.

– Ма, он сыщик и пистолет при нем. – Сказал Андрей, выкладывая из рюкзака найденные вещи.

– Не слыхал, что я наказала. Шевелись! Он, первым делом живая душа. И наша забота, душу болезного живой сохранить. За это с нас Господь спросит. – Строго ответила мать, и Андрей пошел исполнять ее наказ. Солнце над станицей уже взошло, и не смотря на конец лета, жарило по полной программе. Андрей поставил воду на огонь, сел на коня и поехал догонять брошенное стадо.

* * *

Уютная частная гостиница «Лолита» невдалеке от Переславской улицы открылась в начали девяностых. Возникла она как кооператив. В горбачевские веселые времена кооперативов открывалось множество, но сохранились до наших дней из них единицы. Маленькому отелю тоже бы не жить, не купи его богатый азербайджанский банкир. Петр Григорьевич однажды в «Лолите» побывал, навещая друга из родного Новгорода, и «Лолиту» запомнил. Размышляя, в каком месте реализовать свой замысел, он и остановил свой выбор на этой частной гостинице. Отель был не велик, пятнадцать человек всей обслуги и на этаже всего пять номеров. Затевая игру со стрельбой, надо убрать посторонни. Бобров отзвонил хозяину отеля, и тот без разговоров освободил второй этаж.

Распрощавшись с Никитой Васильевичем, сыщик вышел из управление, и поехал в свой офис на Чистые Пруды. Иван Григорьевич Грыжин уже ждал и волновался. Когда директор сыскного бюро вошел, генерал сделал ему выговор.

– Ты, Петро, к моим годам никакого почтения не выказываешь. – Сказал он.

– Это еще почему, Григорич? – Не понял Ерожин.

– Ну, хоть бы позвонил старику, что задерживаешься. – Проворчал Грыжин басом.

– Некогда было, Иван Григорьевич. Я прямо с Петровки. Про нашу девушку много любопытного узнал. Свой «стариковский» бизнес она на родной мамуле проверила. Глеба жалко нет. Послать бы его по архивам, раскопал бы и других старичков. – Пожалел Ерожин.

– А зачем тебе архивы? – Не понял генерал: – Это проще простого. Надо поднять нотариальные доверенности, выданные на нашу красавицу, и она как на ладони.

– Эта простая мысль мне в голову не приходила. Думаю о другом. – Улыбнулся Ерожин. Совет генерала ему понравился, и он посмеялся над собой.

– А о чем, если не секрет, ты думаешь? – Полюбопытствовал Иван Григорьевич, запирая офис.

– Думаю, кто же убил нашего Кирилла? – Ответил Ерожин.

– Сегодня и узнаем. – Пробасил Грыжин: – Жаль, конечно, свой китель под пули подставлять, но ради дела чего не отдашь. Новый, за счет фирмы закажу.

– Поживем, увидим. – Вздохнул Петр Григорьевич.

Они сели в машину и поехали к кукольнику. Когда Кеша открыл дверь своей мастерской, сыщик и генерал помещения не узнали. Это был совершенно пустой зал с небольшим столом и диванчиком.

– А где ваши симпотичные монстры? – Удивился подполковник.

– Заказчик вывез. Скоро первое сентября, день города. – Скороговоркой пояснил Кеша и повел гостей вглубь мастерской. В самом ее углу генерал и сыщик увидели небольшую дверь. Кеша подвел их к этой двери, немного постоял возле нее, затем быстро и сильно ударил в дверь ногой. Она распахнулась, и гости вздрогнули. На пороге стоял живой генерал Грыжин в парадном мундире с плоской фляжкой в руке. Но поразило подполковника и генерала не удивительное сходство огромной куклы с оригиналом, а то что двойник Грыжина шевелился. Кукла подносила фляжку к губам и создавалась полная иллюзия, что генерал сделал глоток.

Ерожин стал мучительно вспоминать, доставал ли свою фляжку его друг в этой мастерской. И вспомнил. Грыжин пару глотков сделал в машине, пока ждал возле театра. И кукольник это запомнил.

– Годится? – Спросил Кеша, весьма довольный произведенным впечатлением.

– Класс. – Ответил сыщик.

– Забирайте. – Сказал Кеша и растворился. Куда он мог деваться в совершенно пустой мастерской, даже частный сыщик Петр Григорьевич Ерожин понять не смог. Они вошли в комнатушку, взяли чучело генерала под «руки» и понесли к выходу. Перед тем как шагнуть за порог, заказчики снова увидели Кешу. Кукольник подбежал к ним и вручил ключ от механизма. Чтобы чучело поднимало фляжку ко рту, механизм надо было заводить ключом. Мастер проводил заказчиков до машины. Ерожин с Кешей усадили куклу на заднее сиденье, а генерал уселся на переднее. Подполковник пожал руку мастеру:

– Был рад с Вами познакомиться.

– Приходите еще. – Пригласил Кеша и быстро ретировался. Перед тем, как сесть за руль, Ерожин оглядел свой лимузин и схватился за живот. В «Саабе» сидели два генерала.

– Хватит ржать. – Обиделся Грыжин. Но Петр Григорьевич сразу успокоиться не мог. А после того, как открылась дверь мастерской, и из нее, покатываясь от смеха, выскочили Кеша, и три долговязые девицы, с подполковником началась истерика. Когда сыщик, наконец, успокоился, и они поехали, лицо Ивана Григорьевича стало краснее маски его куклы:

– Слишком много гогочешь. Дурная примета. – Проворчал он и больше до дверей гостиницы «Лолита» не проронил ни слова.

К отелю Ерожин подрулил со двора. Там имелся вход для сотрудников ресторана и Петр Григорьевич решил внести чучело через него. Но перед тем, как это сделать, он вышел сам, поднялся в номер, который им предоставил хозяин для операции, снял с тахты простыню и вернулся к машине. Чучело они внесли завернутым в простыню. Люди Боброва уже заняли свои места. Ерожин подмигнул Диме Вязову и прошел с генералом в забронированный номер. Они вдвоем установили куклу так, чтобы она стояла прямо у двери. Если преступница откроет, она сразу увидит генерала в парадном мундире. Кирилла Понтелеева застрелили прямо у порога. Если это дело рук синеокой красавицы, то она, открыв дверь, должна начать пальбу. Покончив с установкой чучела, Петр Григорьевич зажег в номере свет. Задний свет немного слепил и делал куклу генерала абсолютно живой. Единственно, что не предусмотрел кукольник, так это дистанционное управления механизма. Пружина поднимала руку десять раз и требовала нового завода.

Свой собственный наблюдательный пункт они устроили в маленькой комнатке кастелянши. Там имелось три стула, гладильная доска и огромный шкаф с постельным бельем. Грыжин в своей записке назначил Дине свидание на семь часов вечера. До назначенного времени оставалось два часа. В соседних с чучелом номерах уже заняли свои посты по два бойца из группы захвата. Еще двое дежурили внизу и двое возле черного хода. В коридоре под видом официанта фланировал Дима Вязов. В холле «торговал газетами» Коля Маслов. Каждый имел фотографию синеокой красотки. Все варианты отступления преступницы были продуманы и возможности для отступления прикрыты.

Иван Григорьевич уселся на стул и, достав свою фляжку, сделал глоток. После чего крякнул, вытер губы платком и посмотрел на Ерожина. Тот с трудом сдерживал давивший его хохот. Жест живого генерала уж слишком напоминал механику кукольного прототипа. Грыжин понял и неожиданно заржал сам. Его раскатистый бас загремел по этажу.

– Тише, ты, Григорич. – Спугнешь мне Марысю. – Вытирая слезы платком, зашикал подполковник. Но остановить генерала оказалось не так просто. Иван Григорьевич налился краснотой, закашлялся, и только тогда приступ смеха его оставил.

– Ой, Петро, точно говорю, не к добру наше веселье. Чую не к добру. – Прохрипел Грыжин.

– А что, собственно, ты тут, Григорич, делаешь. Думаешь, без тебя не управятся? Чучела твоего вполне достаточно. Не вижу смысла вам вдвоем торчать. – Заметил Ерожин.

– Ну, знаешь! Мой мундир под пули, можно сказать, поставлен, а я буду дома отсиживаться? Нет уж дудки. – Возмутился Грыжин, и было, полез за фляжкой, но вспомнив реакцию сыщика, одернул руку.

– Скажи, Григорич, в тебя по жизни часто стреляли? – Поинтересовался подполковник. Они друг друга знали много лет, о многом успели переговорить на дачной баньке генерала, но эту тему никогда не поднимали.

– Веришь, Петро, ни разу. А случаев, когда вооруженных бандитов брал, не скажу, что сотнями, но десятками могу посчитать. – Грыжин задумался, что-то вспомнил и грустно улыбнулся: – Вру. Сонечка в меня раз пальнула.

– Дочка? – Не понял Ерожин.

– Она. Три годика ей было. Я ружье на стул положил и замешкался. Малышка его подняла и уронила. Чудом не задело. А дробь зарядил крупную, на глухаря собрался. Так, что и в меня залп был. А бандитской пули увидать не пришлось. – Генерал смолк и засопел. Подполковник понял, что Грыжин загрустил о своей Соне. Прошло больше года, со дня, как ее убил бандит Кадков, но Иван Григорьевич продолжал тосковать по дочери остро. Ерожин тоже ударился в воспоминания, и припомнил свои две пули, которые прошли рядом с сердцем. Тогда его ранение сблизило их с Надей. Подумав о жене, подполковник осознал, что ужасно соскучился. И еще раз дал себе слово, «амуров» на стороне больше не заводить.

Чем ближе часовая стрелка подползала к семи, тем собрание становился сыщик. Напряжение росло с каждой минутой. Ерожин не верил, что в Кирилла стреляла Марыся. Но, как она поступит теперь, когда Грыжин припер ее к стенке, подполковник предположить не мог.

Без одной минуты семь в комнатенку заглянул Вязов. Лицо старшего лейтенанта выражало растерянность.

– Что случилось, Дима? – Спросил подполковник.

– Петр Григорьевич, она появилась. Приехала совершенно открыто в лимузине с водителем. В гостиницу вошла с цветами. Громко попросила администратора, чтобы ее кто-нибудь проводил на второй этаж. Объяснила, что ей там назначил свидание старый генерал. Мы ее визуально обыскали, она в коротенькой юбочке и блузке. В руках три розы. Оружия ей спрятать некуда. Ее Маслов в холле задержал, но что предпринимать дальше, мы не знаем.

Ерожин задумался. Он ожидал чего угодно, но не такой наглости. Естественно, что никакого пистолета с глушителем у девицы нет. Она просто насмеялась над ними:

– Скажите, что генерал днем по неотложным делам покинул Москву. – Сказал он Вязову.

– Ну и блядища! – Шепотом высказался Грыжин.

– Да, Иван, Григорьевич, сделала нас Марыся-Дина. Ну, что же, зато у тебя теперь дом украсит личное чучело, да и мундир сохранится без дырок. – Грустно пошутил подполковник. Через пять минут к ним заглянул Коля Маслов.

– Петр Григорьевич, она оставила для генерала записку. – Сказал молодой человек и протянул Ерожину конверт.

– Это ни мне, это ему. – Покривился Петр Григорьевич, указав на Грыжина. Генерал брезгливо взял конверт, достал из кармана очки и вынул записку.

– Ну, что там? – Нетерпеливо спросил Ерожин.

– Читать, что ли? – Мрачно переспросил генерал.

– Ясное дело читать. – Медлительность друга Ерожина раздражала. Грыжин тяжело вздохнул и приступил к чтению:

«Милый Иван Григорьевич, мне очень жаль, что нам не удалось встретиться. Я очень люблю пожилых мужчин, а генерала в числе моих поклонников никогда не было. Надеюсь, вы мне поможете этот пробел заполнить.

Трахаюсь я бесподобно. Ваша Дина» – Тут еще приписка. – Проворчал Грыжин.

– Читай, приписку – Без особого энтузиазма предложил сыщик.

«Что касается квартиры и дачи вдовы академика Понтелеева, то я не вправе ими распоряжаться. Я только помогаю пожилой женщине. Если вы имеете к ней материальные претензии, решайте их совместно»

– Нас как пацанов. – Подытожил Петр Григорьевич и, посмотрел на генерала:

– Григорич, там у тебя во фляжке еще осталось?

Грыжин усмехнулся и полез в карман:

– Шалишь, девчонка. Генерал так легко не сдается. Завтра же поеду к «своей» вдовушке и заставлю ее лично войти в права наследования. Она законная супруга и никакая Дина, Марыся ей не помеха. – Зло заявил Грыжин и протянул сыщику фляжку.

* * *

Надежда Петровна Голикова вернулась из больницы во втором часу ночи. Метро уже закрылось, и женщина взяла такси. Мюллера она оставила спящим. Профессору сделали укол еще в квартире. Голикова сопровождала его в больницу и там договорилась с дежурным врачом, что останется возле него сиделкой. Около часу ночи дежурный врач сообщил ей, что опасность для жизни больного миновала, и он будет спать до утра. Только после этого она и решилась оставить «мужа»

В шесть утра она уже была на ногах. Умывшись, и тщательно причесавшись, она оделась во вновь приобретенную юбку и кофточку и в семь вышла из дома. На ближайшем базарчике Голикова купила цветную капусту, зелень и парную курицу. Затем, вернулась домой и приготовила диетический обед. Погрузив все это в пластиковые коробочки, баночки и термос она в половине девятого уже вернулась в больницу. Фридрих Эдуардович только проснулся, и у него брали анализы. Татьяна Петровна уселась на кровать к профессору и сказала, что сейчас будет его кормить. Фридрих Эдуардович слабо улыбнулся, но не противился. Ему очень хотелось спросить, почему не пришла Нора, но он этого делать не стал. Профессор кое о чем начал догадываться. К одиннадцати старик попробовал подняться, и это у него получилось. Палату Мюллеру выделили одноместную, но для «жены» поставили раскладушку. Сиделок в больнице не хватало, и предложение Голиковой, исполнять роль сиделки, заведующий кардиологического отделения принял охотно. Покормив профессора, и сходив в аптеку за дополнительными витаминами, которые ему прописали, но в больничном хозяйстве не нашли, Голикова уселась на раскладушку и раскрыла журнал. В половине двенадцатого в дверь постучали.

– Войдите. – Обрадовался профессор. Он все таки еще надеялся увидеть Нору, но в палату заглянул моложавый мужчина в белом халате с коротко стриженным белобрысым бобриком.

– Вы Татьяна Петровна Голикова? – Спросил он, остановив свой взгляд на «жене» профессора.

– Да, это я. – Ответила женщина.

– Могу я попросить вас на несколько минут?

Татьяна Петровна поднялась и вышла в коридор. Они прошли в небольшой холл и уселись в кресла, под гигантским фикусом.

– И так, Татьяна Петровна, я все знаю. – Сказал мужчина, улыбаясь краешками губ. Но его серые стальные глаза смотрели ей в лицо серьезно и внимательно.

– Что вы знаете? – Не поняла Голикова: – Вы врач?

– Нет, я сыщик, подполковник милиции Ерожин. Подполковник в отставке, а сыщик действующий. – Уточнил посетитель: – А знаю я все, о том в какой брак вы вступили с профессором. Знаю, кто такая Марыся и какую роль она играет в этом деле.

Марыся? – Удивилась Голикова, и по ее побледневшему лицу, подполковник понял, что женщина очень волнуется.

– Возможно ее зовут Дина. – Подсказал Ерожин.

– И никакой Дины я не знаю.

Петр Григорьевич открыл свой кейс и достал пачку фотографий с портретами Марыси Шагровой. Вынул из пачки несколько снимков и протянул Татьяне Петровне.

– Это же Нора. – Воскликнула женщина.

– Понятно, значит, вам она представилась, как Нора. – Усмехнулся Ерожин.

– Погодите, я вспомнила. По паспорту она действительно Марыся, но ее покойный муж этого имени не любил и звал ее Норой. Поэтому она теперь Нора. – Объяснила Татьяна Петровна.

– Это она вам наплела, когда вы давали ей генеральную доверенность на свое имущество?

Догадался Ерожин.

– Откуда вы знаете? – Поразилась Голикова.

– Она много вам заплатила? – Не отвечая, на вопрос женщины, наступал Петр Григорьевич.

– Десять тысяч. – Прошептала Татьяна Петровна и стала белая как больничная стена.

– Расскажите мне все по порядку. – Попросил сыщик.

– Что я могу рассказать? Вы и так все знаете. – Тихо ответила она.

– Я бы хотел это услышать от вас. – Настаивал Ерожин.

– А меня посадят в тюрьму? – Прошептала Татьяна Петровна, и глаза ее округлились.

– Я не официальное лицо и в тюрьму вас посадить не могу. – Успокоил женщину сыщик: – Но я бы хотел остановить Марысю-Дину-Нору. Она убийца. Без вашей помощи я этого сделать не смогу.

– Как убийца. – Испугалась Голикова.

– Очень просто. Она знакомиться со стариками, параллельно находит небогатых пожилых женщин. Стариков она умело соблазняет, и выдает замуж, за своих «тетушек». Перед браком «тетушки» подписывают ей генеральную доверенность. Затем она, всевозможными способами шлюхи, доводит стариков до могилы и пользуется наследством. Поэтому она убийца. – Поведал Петр Григорьевич. Татьяна Петровна слушала, едва дыша.

– Какой ужас. – Сказала она, наконец.

– Рассказывайте все по порядку. – Потребовал Ерожин. Голикова немного помолчала, затем горько вздохнула и рассказала сыщику всю историю, начиная со знакомства на вернисаже.

– Вам, правда, понравился старик? – Поразился Ерожин.

– Он очень красивый и обаятельный человек. Мне он нравится, но дело не в этом. Мне его по человечески жалко. Нора оставила его умирать и даже не вызвала врача. Я сначала ничего не могла сообразить. Теперь я многое понимаю.

– Скажите, профессор очень плох? – Неожиданно сменил тему сыщик.

– Нет, ему уже намного лучше. – Ответила Татьяна Петровна.

– Я хочу теперь говорить с ним. – Сказал подполковник и поднялся с кресла.

– Не стоит его волновать. – Забеспокоилась Татьяна Петровна: – Позже я сама ему намекну.

– Нет. Дело идет о его жизни, и я обязан старика предупредить. – Твердо повторил Петр Григорьевич. Голикова сначала приподнялась, потом снова опустилась в кресло: – Я тут посижу. Вы ему все расскажите и добавьте от меня. Он может тут же подать на развод. Я сделаю, как он хочет. Я вовсе не желаю ему зла. Я подожду. Вы у него спросите, если узнав правду, он меня видеть не пожелает, я тихо уйду.

Петр Григорьевич кивнул и направился в сторону палаты. Татьяна Петровна наклонилась, и тихо заплакала. Она теперь все сообразила. Ей стали понятны нюансы и мелочи в поведении Норы, все ее слова и поступки. Оставались эти проклятые деньги. Ведь она теперь сообщница и ее место в тюрьме. Конечно, Мюллер никогда не захочет ее видеть. Ведь она соучастница в подготовке его убийства. Невольная, но соучастница. Никто не виноват, что она такая дура, и развесила уши. И не только уши, а еще и деньги взяла, и часть из них уже потратила. А он такой красивый, такой обходительный. Разве она ему пара?

Голикова казнила себя. Ей показалось, что единственный выход, который у нее остался, это покончить с собой. Жить с таким камнем она все равно не сможет. От этой мысли сразу стало спокойно и пусто. Теперь она знает, что надо сделать.

– Вы тут намерены еще долго сидеть? – Голикова вздрогнула и подняла голову.

– Возле нее стояли два мужчины. Белобрысый сыщик и профессор Мюллер в своем роскошном стеганом халате.

– Ты, женушка, почему не возвращаешься к мужу? – Спросил старик и улыбнулся.

– Вы… – Она вскочила и пыталась что-то сказать, но не могла. В горле застрял ком. Татьяна Петровна напрягла всю свою волю, чтобы голос к ней вернулся: – Я так виновата перед вами.

– Ты, Таня, можно я буду так тебя называть, спасла мне жизнь. Если бы не ты, я бы вчера умер. Мне тебя послал Бог. Я делаю повторное предложение руки и сердца теперь уже лично тебе. – Мюллер попытался встать на колени, но ноги у него задрожали и если бы не Ерожин и Татьяна Петровна, он бы завалился на пол.

– Вот и прекрасно. – Усмехнулся Петр Григорьевич, вернув больного и его супругу в палату: – Я пришлю, Татьяна Петровна, вам в больницу нотариуса, и вы напишите заявление о том, что доверенность данная Марысе Вацлавне Шагровой с сего дня теряет силу.

– Но я взяла у нее деньги. И часть из них потратила. Я всю жизнь была теткой. Мне так захотелось стать женщиной, вот Господь и наказал.

– Мы это уладим в семейном кругу. Не загружай, дорогая, посторонних нашими семейными проблемами. – Строго сказал Мюллер и принял капли.

* * *

Люба вскрикнула и проснулась. Ее сердце колотилось так, что Михеева приложила руку к груди, и несколько минут полежала. Затем, медленно поднялась и прошла на кухню. Естественно, на кухне она никого не увидела. В квартирке тишина. Она заглянула в ванную и, убедившись, что и там никого, улеглась обратно. Еще не было и пяти. Любе часто снилась всякая всячина, но такого долгого и отчетливого сна она у себя не помнила. Ей снилась, будто она в постели, а Глеб возится с ружьем на кухне. Люба во сне лежала и обижалась – жена его ждет, а мужик капается со своми делами и про нее забыл Она отчетливо ощущала эту обиду и все думала позвать его, или нет. Это ей снилось долго, она боролась с собой и обижалась все больше. «Сделую вид, что хочу пить». – Придуиала она во сне хитрость. Перед тем как выйти к мужу на кухню, сняла ночную рубашку, встала, постояла у зеркала и аккуратно причесала свои густые рыжие волосы. Но одной прически, для того, чтобы завладеть вниманием супруга, ей показалась мало и она нацепила любимый золотой кулон. Кулон коснулся ее обнавженной груди, тихо зазвенел и на золотом сердечке выступила рубиновая капелька крови. Люба слизнула эту капельку и ощутила соленоватый вкус. Еще раз огядев себя в зеркало, она отправилась на кухню, на мгновенье задержалась у прикрытой двери, отворила ее, и увидела Фоню Михеева. Погибший жених Любе не снился и в дни острого горя, когда она его потеряла. Она смотрела на него и не знала что сказать.

– А где Глеб? – Спросила Люба.

– Я его сам жду. – Ответил Фоня: – Брат обещал мне, что придет и все задерживается.

– Ты живой? – Удивилась Люба: – Тебя же застрелили?

– Нет, я там.

– Но Глеб живой! – Крикнула Люба и от своего крика проснулась.

«Какой странный и тяжелый сон», – думала она. Заснуть больше Люба не смогла. Стала всполминать жениха. Прошло не больше двух лет с тех пор, как не стало Фони. Люба представила себя его женой и ей стало грустно. Она не хотела бы вернуться назад. Фоня ей очень нравился. Он был такой дотошный и заботливый, но теперь она полюбила Глеба. Сон не выходил из головы и тревога за мужа все больше сжимала сердце. Глеб два дня не звонил. Еще вчера вечером она не слишком волновалась. Люба понимала, что при его работе, возможна ситуация, когда позвонить по разным причинам затруднительно. Но после своих странных сноведений, встревожилась ни на шутку. Она еще раз посмотрела на часы. Минутная стрелка отмерила половину круга. «Глеб встает на рассвете. Половина шестого для него утро» – Рассудила она, встала и набрала номер мобильного телефона мужа.

– Абонент или оключил аппарат, или находится в зоне недоступной для сети. Монотонно сообщила девица телефонист. Люба вспомнила те страшные дни, когда не стало Фони. Ей припомнилось до мельчайших подробностей тягостное ожидание звонка. Она ждала, что Фоня позвонит из Лондона, а он в это время лежал с пулей в сердце в квартире сестры на Плющихе. На Любу накатил весь ужас пережитого. Сердце сжалось и защемило. «Дважды я этого не вынесуу». – Подумала она. До семи Люба кое как дотерпела. В семь набралась смелости и позвонила Ерожину. Петр Григорьевич не спал.

– Мне тоже не нравится, что от Михеева нет сообщений. Но ты не беспокойся. Он пилит с напарником, за которым надо приглядывать, и очень возможно, скрывает, что у него есть мобильный телефрн. – Постарался успокоить женщину подполковник.

– На каждой бензаколонке есть междугорожний автомат, значит, позвонить он бы мог, и напарник в обычном разговоре с женой не углядел бы ничего подозрительного. – Возразила Люба.

– Насчет каждой бензаколонки, ты немного того, но резон в твоих словах есть. Если я не проявлюсь до полудня, найди меня сама. Постараюсь за это время с ним связаться. – Пообещал Петр Григорьевич.

– Надя когда домой вернется? – Вспомнила Люба о сестре.

– Женущка обещала прибыть в воскресение. Но сестричка у тебя с характером, и ручаться, что она не накажет меня еще на неделю, возхдержусь.

Люба положила трубку и попробывала приготовить себе завтрак, но все валилось из рук. Она расколотила чашку, долго заметала осколки на совок, задумалась и рассыпала. Пришлось мести по второму разу. На часы Михеева смотрела каждые пять минут Подлые стрелки залипли и не желали двигаться. Ерожин позвонил в одиннадцать.

– Ничего определенного сообщить тебе не могу. Я побывал на автобазе. У них никакой информации. Главный инженер обещал связаться с получателем груза. По его словам, они уже должны допилить до места. Буду держать тебя в курсе.

Звонок Ерожина супругу Глеба не успокоил, а наооборот, растревожил еще больше. Тягостный и жуткий сон не выходил из головы. Оставаться в одинлчестве Люба дольше не могла и позвонила Вере. Домашний номер сестры не отвечал. Но Михеева достала ее по мобильному. Вера сидела в парикмахерской.

– Погоди психовать. Глеб прекрасный водитель и ничего с ним на дороге не случится. – Уговаривала Вера сестру. Голос ее, при этом, звучал странно. Вере сушили голову под колпаком.

– Мне снился жуткий сон. Я видела во сне Фоню Михеева. Он сказал, что ждет Глеба и не может дождаться. Я не нахожу себе места – Пожаловалась Люба.

– Не изводи себя, сестричка. Постарайся отвлечься от черных мыслей. Хочешь я тебе дам телефон одной гадалки? Она живет в нашем доме, только в другом подъезде. К ней вся Москва бегает. Сны тетка толкует грамотно. Мне говорили, что попадает часто. Гадалку зовут Галей. Очень клоритная личность. Может, съездишь к ней и немного развеяться. А за это время Петр Григорьевич отыщет Глеба. Запиши ее телефон.

Люба машинально записала номер гадалки. Она вовсе не собиралась к ней ехать. Михеева не страдала суевериямим и часто подсмеивалась над теми, кто платит деньги за снятие порчи, или сглаза. Она была уверена, что на этом зарабатывают обыкновенные аферисты. Но странный сон и тревога за мужа, не позволяли Любе заниматься обычными житейскими делами, и она решилась.

Гадалка Галя жила на первом этаже кирпичного домя на Плющихе. В том, что хозяйка квартиры личность на самом деле калоритная Люба убедилась на пороге. Галя напоминала гору. Это было нечто необъятное с пронзительными черными как угольки, глазами. Двигалась Галя, при своих невероятных размерах, плавно и не без своеобразной грации.

– Здравствуй деточка. Вот уж настоящие близнецы вы с Верой. Не знай, я о вашем семействе, от сестры никогда бы тебя не отличила. Уж до чего схожи! А у меня глаз, как рентген. – Нараспев, низким контральто заявила Галя.

Люба вошла и огляделась. Она никогда не видела такой необычной квартиры. Черные двери, потолок и обои, с непривычки пугали. Стены гостиной украшали веер паввлиньего хвоста и картина в черной раме над диваном с портретом самой хозяйки. Если добавить к этому, что и диван, и кресла, и стулья, и скатерть на столе имели ярко алый окрас, можно представить себе первое впечатление гостя. Но через несколько минут Люба перестала все это замечатью. Ей даже показалось, что у Гали уютно.

– Садись деточка в кресло. – Пропела гадалка. Когда гостья уселась, она подплыла к ней, и царственным жестом положила на голову свою мягкую и крупную ладонь:

– Успокойся дитя. Все уже позади. Твой милый с нами.

– Вам Вера позвонила? – Растерялась Михеева.

– Вера? Нет, у Веры все как в Раю, а счастливые ко мне не ходят. Вот когда ее Кроткин лежал в больнице, она бегала каждый день. – Галя не улыбалась. Лицо ее не имело мимики. Жили только глаза. Черные угольки под белой маской необъятного лица все время менялись. Они то становились строгими и изучающими, то посмеивались, то замирали на одной точке.

– Тогда, откуда вы узнали о моих проблемах? – Поразилась Люба.

– Милое дитятко, я ведьма. – Ответила гадалка и уселась напротив в кресло. Михеева не знала, как ей реагирывать. Галя не улыбалась.

– Что значит ведьма?

– Это долгая история. Не будем обо мне. Ты, ведь пришла узнать о своем друге? Я тебе сказала.

– Что значит, он с нами? – Переспрсила Люба.

– Это значти, что он заглянул за край и вернулся к нам. – Пояснила гадалка.

– Он ранен? Попал в аварию? – Допытывалась Михеева.

– Я этого не знаю. А что знаю, тебе уже сказала. Хочешь кофе?

Люба ничего не хотела, но боялась, что если откажется, придется уходить. А оставаться одна она побаивалась.

– С удовольствием. – Кивнула она.

Галя легко подняла свою необъятную тущу с кресла и выплыла в коридор:

– Пойдем деточка, – бросила она на ходу и растворилась в квартире. Люба последовала за хозяйкой. Она думала, что гадалка пригласила ее на кухню, но Галя привела гостью в маленькую комнату, где кроме ковра на полу, Михеева ничего не увидела. Гадалка уселась на ковр по турецки и стала походить на буддийского божка.

– Присаживайся деточка – Пропела она своим низким контральто. Люба тоже устроилась на ковре. Несколько минут они просидели молча, затем дверь открылась и молодой человек атлетического сложения, молча поставил перед ними поднос с кофейником, чашками и набором вазочек. Одет он был лишь в яркокрасые шаровары и двигался бесшумно.

– Это мой парень. Ему нравится, что я большая и мягкая. Я его сняла с героина и теперь держу как собачку. – Заметив удивленный взгляд Любы, пояснила хозяйка. Когда женщины снова остались одни, Галя разлила кофе и кивнула:

– Рассказывай деточка?

– Что рассказывать? – Не поняла Люба. Странности в доме гадалки и ее откровенность Михееву обескуражили.

– Свой сон. Что же еще? По телефону ты сказала, что видела дивный сон, который тебя растревожил. Рассказывай деточка, и мы попытаемся вместе разобраться.

Люба задумалась. Свое ночное видение она помнила до мельчайших подробностей. Галя слушала и не перебивала. Лишь черные угольки ее глаз, то вспыхивали, то задумчиво замирали:

– Ничего нового я тебе не скажу. Твой друг постоял на грани жизни и смерти.

– Он болен? – Прошептала Люба.

– Не знаю. Но теперь он с нами. – И на лице Гали возникло нечто, вроде улыбки:

– Покойный жених во сне сердился?

– Нет, он был безразличен. – Ответила Люба.

– Пойди к врачу. Тебе надо проверить свое здоровье. Ты или больна или беременна. А теперь пей кофе.

– Хорошо, я схожу к доктору. Но сейчас я хочу знать, где мой муж? Он в отъезде и ни разу не позвонил. Вы можете мне это сказать?

– Гадалка отставила чашечку и закрыла глаза. Люба ждала затаив дыхание. Галя поразила Михееву. Энергию этой огромной белолицей женщины она ощущала кожей. В этом доме, уверенность Любы, что все предсказатели и колдуны аферисты, поослабла.

– Я вижу церковь. Купол ее покосился и из порушенной кирпичной кладки растет береза. – Наконец изрекла гадалка.

Больше Люба от Гали ничего не добилась. Она попыталась заплатить за свой визит, но гадалка денег не взяла:

– Ты меня поразила сходством с сестрой Верой. Помочь тебе для меня удовольствие. А за удовольствия денег не берут. Позвони, когда от врача вернешься.

Люба обещала и свое слово сдержала. Выйдя из поликлиники, она достала свой мобильный телефон и сообщила Галине, что имеет трехнедельную беременность.

– Слава Богу! – Ответила вещунья: – А то я боялась, что у тебя завелась женская болезнь. Золото во сне видеть плохо, и не будь капельки крове на твоем золотом сердечке, я бы тебе не позавидовала.

– Вы мне не сказали, к чему я видела своего погибшего жениха? – Спросила Люба.

Сейчас солнышко, значит, завтра будет дождик. – пропела Галина своим грудным контральто:

– Покойник, деточка, к перемене погоды.

* * *

О судьбе своего помощника Петр Григорьевич и сам начал не на шутку беспокоиться. Пока до места назначения фура Михеева и Фирсова не добралась. Получив обещание главного инженера звонить в Ростов на Дону каждый час, Ерожин вышел из кабинета Пал Палыча и поднялся в диспетчерскую. Сегодня Наташа Корнеева дежурила днем. Увидев сыщика она слегка побледнела.

– Что, переживаешь за жениха? – Спросил Ерожин, вместо приветствия.

– Нет, то есть да. – Растерянно ответила Наташа и, постаравшись справиться с волнением, добавила: – Тебя увидеть не ожидала.

– По моему, я никуда не уезжал и ничего такого уж удивительного в моем появлении нет. – Насторожился Петр Григорьевич. Волнение девушки ему показалось подозрительным.

– Да, но после всего, что было, я думала ты больше не придешь. – Пояснила Наташа причину своего удивления.

– Я тут, чтобы разобраться, куда делся мой помошник. – Сказал Ерожин.

– Ты прислал его следить за Климом? – Поинтересовалась Корнеева.

«Она в курсе, что Глеб здесь по моему желанию» – Отметил сыщик:

– Я прислал его по другой причине, но он устроился напарником к твоему жениху и ему пришлось с ним ехать. – Соврал Ерожин и, внимательно посмотрев на девушку, спросил.

– Куда делась фура?

– Они должны были еще утром сдать груз. Но на таких прогонах пять, шесть часов опаздание допускается. Замена колес или даже небольшой ремонт в полевых условиях может затянуться. Поэтому для особого беспокойства причин пока нет. – Ответила Наташа, но Ерожину показалось, что она знает больше, чем говорит.

– Скажи, что с ними? Ты ведь, знаешь. – Насел он. Но Наташа от ответа ушла:

– Откуда мне знать. Они за тысячу верст укатили.

Ерожин вышел из диспетчерской. Он предположил, что Наташа темнит и пожелал получить сводку дорожный происшествий на трассе. Генерал Грыжин со своими связями отставного зам министра, мог такую информацию раздобыть быстро. Петр Григорьевич почти бегом миновал длинный администраторский коридор, но вдруг, замедлил шаг и повернул обратно. Высокую женщину с короткой стрижкой, что прошла ему на встречу, Петр Григорьевич узнал. Она осматривала дачу академика Понтелеева и приезжала вместе с Пал Палычем. Ерожин тогда следил за ними с елки. Петр Григорьевич пристроился сзади. Высокая стройная брюнетка кабинет главного инжинера миновала, не взглянув в его сторону. Ерожин приостановился и стал «изучать» надписи на доске объявлений. Брюнетка царственной походкой вышла на лестничную площадку и поднялась нв второй этаж, откуда сыщик только что спустился. Ерожин осторожно последывал за ней. Коротко стриженная дамочка без стука вошла в диспетчерскую и плотно прикрыла за собой дверь. Ерожину очень хотелось послушать о чем бмседовали дамы. Но крепкие железные двери звук гасили. Пробыла гостья в кабинете Корнеевой минут десять, после чего, той же походкой Клеопатры спустилась этажем ниже, подошла к дверям приемной, безцеремонно распахнула их и минуя секретаршу, прямиком направилась в директорский кабинет. Петр Григорьевич постоял минуту, потом заглянул в приемную и обворожимтельно улыбнулся секретарше:

– Не мог бы я на пять минут заскочить к директору? – Поинтересовался он приторно сладким голосом.

– Что вы!? Там сейчас Ксения Михайловна. – С пафосом сообщила девушка.

– А что это за птица? Жена Тихомирова Пал Палыча? – Невинно предположил Ерожин.

– Что вы!? Рогова наша патронша. У нее почти все акции автохозяйства. А предприятие у нас акционерное. – Шепотом, с опаской поглядывая на директорскую дверь, объяснила девица.

– Ну извени. – Понимающе подмигнул в ответ сыщик. Покинув тереторию автобаза, Петр Григорьевич уселся в машину и задумался. Известие о том, что дама торговавшая дачу в компании главного инженера, вовсе не жена Тихомирова многое меняло. Это могло означать, что дачу покупала именно она, а Пал Палыч выступал в качестве услужливого проводника. Это и объясняло его поведение в ту ночь. В отличии от остальных, Тихомиров тогда дом смотреть не пожелал, а уселся в кресло и так просидел все время, пока шла экскурсия по комнатам дачи академика. Все это требывало отдельного анализа, но терять время на размышления подполковник не имел права. Необходимо первым делом выяснить, куда запропастился Глеб.

Ерожин повернул ключ зажигания и с визгом рванул с места. Пригнав в офис, он с ходу набросился на Грыжина:

– Григорич, поднимай свои старые связи. Мне надо знать о всех ДТП на трассе Москва – Ростов на Дону.

– Что спрашивать? – Поинтересовался Грыжин.

– Меня интересует фура «Мерседес-бенц» сто сорок два двенадцать. – Ответил Ерожин: – Глеб отзвонил, пропилив Воронеж. Значит, остается отрезок в пятьсот, шестьсот километров от Воронежа до Ростова на Дону.

Грыжин записал и уселся на телефон. Петр Григорьевич ушел в свой кабинет и заняв директорский стол, начал выдвигать подряд все ящики. В нижнем он отыскал початую пачку «мальборо», достал сигарету и нервно закурил.

Войдя в кабинет и обнаружив сыщика, пускающего дым, генерал вытаращил глаза:

– Ты Петро, что? Лучше прими пять капель.

– Давай, Григорич, выкладывай. – Не обращая внимание, на удивление старшего друга, потребовал подполковник.

Грыжин надел очки и стал зачитывать по листку, который держал в руках. – Один грузовик улетел в кювет, но это местный «Маз» из Богучар. Тракторист по пьянке въехал в столб. Разметал прицеп с кукурозой. На нем перевернулся автобус. Один пассажэио погиб, десять доставлены в больницу города Павловска. Восемь разной степени тяжести аварий с легковыми автомобилями. Самая крупная возле Новочеркасска. Московских номеров среди них нет. О нашей фуре ничего. – успокоил Грыжин.

– Ты, Григорич не радуйся раньше времени. Ты с дорожниками связался.

Теперь попробуй свединия из отделов внуиренних дел по трассе получить. Все присшествия связанные с большегрузными автомобилями нас интересуют.

– Это так быстро не будет. – Вздохнул генерал: – Райотделы не очень спешат сведения в центр передовать. Я местных начальничков хорошо знаю. Сам в их шкуре посидел не один годок.

– Ты начни. А я выезжаю и буду с тобой связь держать по дороге. И еще свяжись с Никитой Васильевичем и попроси разузнать его об одной дамочке. Зовут ее Ксения Михайловна Рогова. Она владеет почти целым пакетом акций известного нам автохозяйства. А я должен ехать. С Глебом что не так. Попробую сам разобраться на месте. Вот только место пока не знаю, поэтому старайся во всю. И еще, позвони Любе, успокой ее как-нибудь. – Попросил Ерожин.

– Вот уж от этого, ты меня, Петро, избавь. – Категорически отказался Иван Григорьевич, старательно записывая имя и фамилию новой фигурантки: – Ты с Любашей говорил, и сам звони. Ты женщинам лапшу на уши вешать умеешь, а мне такого таланту Бог не дал.

Ерожин кисло усмехнулся и набрал номер своей бывшей квартиры. Теперь в Чертановсчкой башне проживала чета его помощника.

– Я с вами. – Твердо заявила Люба, поняв, что Ерожин направляется по следам ее Глеба.

– Девочка моя, мне одному будет проще его найти. – Слабо возразил подполковник, но Люба и не дуиала его слушать:

– Он мой муж и я имею право. – Тверда заявила Михеева. Возразить на это было нечего и Ерожин сдался.

– Ладно, через пол часа спускайся вниз, да прихвати что-нибудь пожевать. Пилить придется долго. – Предупредил Ерожин и, пожав руку генералу, покинул офис.

* * *

Марыся Шагрова лежала на тахте, покрытой тигровой шкурой и принимала массаж. Одежд на ней не было, если не считай браслета из золотой змейки на ее запястьи. Александр Афонин старательно проминал каждый сустав позвоночника красавици. Лицо массажиста эмоций не выражало. Перед началом процедуры хозяйка сообщила, что трахаться не желает и Афонину ничего не светило.

Марыся сегодня была не в духе. Долгая работа по охмурению профессора Мюллера завершилась крахом. Но Марыся не только жалела упущенных от своей аферы прибылей, аферистка боялась. Боялась она вовсе не стражей закона. Марыся была уверена, что действовала так, что под статью ее не подвести. Она будет утверждать, что влюбилась в старика по настоящему, и не противилась его браку со своей знакомой из самых благородных побуждений. Оставалась генеральная доверенность. Но об этом просил ее сам Мюллер и она лишь выполняла его волю. Если они смогут доказать, что она спала и с академиком Понтелеевым, так и это не возбраняется законом. «Такой у меня вкус, люблю пожилых мужчин.» – Имела она готовый ответ на подобный вопрос.

– Саша, поосторожнее. Ты мне спину сломаешь. – Поморщилась Марыся под мощными лапами своегно телохранителя.

Афонин появился в ее жизни странно. Марыся его получила вместе с наводкой на академика Понтелеева год назад. Она только что удачно закончила свою очередную аферу с коллекционером Кальманом Захерсоном. Восьмидесяти двух летний еврей не устаял перед ее чарами. Он только похоронил свою престарелую супругу, Дину Львовну. Марысе нравилось брать себе псевдоним от покойной женушки очередной жертвы. После Мюллера она подумывала, что имя Эльза ей очень подойдет. Кальмана она уморила за три месяца. Работу с колликционером Шагрова считала тяжелой. По сравнению с брюхатым и лысым Кальманом академик Понтелеев был для нее почти Киркоровым, а профессор Мюллер, вообще чуть ли не Аленом де Лоном.

– Саша, ты мне делаешь больно. – Крикнула она Афонину, который принялся за ее плечо и руку.

Марыся с отвращением вспоминала потную тушу коллекционера. Но старалась она не зря. Ей даже не пришлось женить старого сласталюбца на подставной старушке. Коллекцию он ей подарил при жизни, а квартиру наследывал его сынок, проживающий в Питере и Марыся видов на нее не имела. Зато на картинах Кальмана она заработала семьсот тысяч долларов. Илья Цыганков, спустивший коллекцию через свою галлерея, тоже получил хороший процент и стал ее преданным работником. Тогда Марыся и купила себе целый этаж в доме на Поварской. Да и тигровая шкура, на которой она возлежала, приобреталась на доллары с картинок Захерсона.

– Марыся Вацловна, повернитесь на спину. – Безразличным тоном попросил Афонин. Марыся перевернулась, и он принялся за ее длинные ноги.

– Не настраивайся. Сегодня мне не до тебя. Понял? – Еще раз предупредила она, и снова ударилась в воспоминания. Свел Марысю с удивительной незнакомкой Илья Цыганков. Однажды, кудрявый владелец галлереи в очередной раз отстегивая Шагровой деньги за проданное полотно, таинственно сообщил, что с ней желает поговориь одна дама. По словам Цыганкова, дама просила не называть ее имени, но Илья уверял что это очень богатая и серьезная женщина. Он сделал такой вывод, потому, что ее работник скупал не торгуясь полотна известных мастеров пачками. Если работник может себе позволить такое, что говорить о хозяйке?!

Марыся пришла в галлерею в указанное время. Илья проводил ее в чайную комнату с резной мебелью и неизменным самоваром. Незнакомка явилась минут через десять. Это была высокоя стройная женщина, явно еще не старая, хотя лицо она скрывала под темной вуалью. По голосу и жесттам Шагрова дала ей не больше тридцати пяти.

– Куда ты лезешь?! Там массировать вовсе не обязательно. – Заметив, что Афонин чрезмерно увлекся ее прелестями, строго одернула Марыся своего массажиста.

Незнакомка протянула свою руку и Шагрова ощутила крепкое, мужское рукопожатие.

– Я не стану называть своего имени, да тебе оно и не нужно. Я дам хорощий зароборток по твоему профилю, а знать кто тебе дает не обязательно. Вот если хочешь с кого-нибудь получить, тогда надо иметь его полную анкету.

– По какому профилю? – Притворно удивилась Марыся.

– Не ломай со мной дурочку. Ты прекрасно понимаешь о чем я говорю. Я дам тебе богатого старца. Это знаменитый академик. Его дача и квартира тянут на лимон. Я тебя с ним сведу, а дальше, дело твоей ловкости. – Ответила незнакомка.

– Что то, ты больно добренькая. – Усмехнулась Марыся: – Я добреньких не люблю, особенно баб.

– И правильно делаешь. – Серьезно согласилась дама с вуалью: – У меня в этом деле свой интерес. Кроме дачи и квартиры старик имеет научный архив. Этот архив ты отдашь мне. По рукам?

Марыся задумалась. Продавать квартиры и антиквариат она научилась. Как и кому продавать научные архивы, она понятия не имела.

– Я согласна. – Ответила Шагрова: – Он свой архив держит дома?

– Возможно, но именно это тебе предстоит выяснить самой. Официальная его часть лежит в библиотеке Академии наук. Я емею туда доступ и с этой научной макулатурой ознакомилась. Но то что меня интересует, академик оставил при себе. Найди и отдай мне. Это обыкновенная синяя картонная папка, в таких деревенские хранят свидетельства о браке и смерти. Только запомни, красотка, игры со мной опасны. Если вильнешь и попытаешься меня одурачит и загробастать папочку, последуешь за своими старичками. – Пригрозила незнакомка и Марыся поняла, что дама под вуалью не шутит.

– Я и не собираюсь с тобой играться. Мне бумаги ученого даром не нужны. А дача и квартира пригодятся. – Заверила Марыся. Дама с вуалью встала: – Дачу академика продашь мне. Я тебе выложу за нее пол лимона. Дороже тебе все равно никто не даст, – сообщила она, и не прощаясь вышла. Больше они лично ни разу не встретились. Незнакомка звонила Марысе по телефону. Первый звонок она выдала через два дня после встречи в галлереи.

– Для начала, купи себе нормальный автомобиль. Запиши адрес. Там продадут, что надо.

– Я не вожу машину, а договариваюсь с частниками. – Возразила Марыся.

– Я тебе пришлю своего водителя. Он бутет твоим рабом. Платить ему не надо. Можешь с ним, можешь при нем трахаться, говорить обо всем. Он могила. – Ответила незнакомка.

– Почему я должна брать к себе твоего мужика? – Удивилась Марыся.

– Это мое условие. Не хочешь, про академика забудь. Архив для меня очень важеен. Саша проследит, чтобы ты с ним не смылась. В остальном он твой раб. И замечу, красавец. Тебе же надо с кем то иметь сексуальное удовлетворение. За одно и решение интимной жизни. Уверена, что через неделю станешь меня благодаприить. Такого мужика ты еще не видела. После твоих старцев женщине нужна нормальная разрядка. – пояснила незнакомка.

– А ты заботливая партнерша. – Усмехнулась Марыся.

Так в ее жизни появился Александр Владимирович Афонин. Он очень быстро стал для Шагровой незамеенимым человеком. Любое ее распоряжение Саша выполнял быстро, разумно и без разговоров. Ему достаточно было только намекнуть. Находясь при хозяйке почти постоянно, Афонин не позволял себе ни малейшей фамильярности. Даже после того, как Марыся воспользовалась советом незнакомки и пустила своего водителя в постель, он ппродолжал держать дистанцию. Спала Шагрова с Афониным по настроению. У Марыси имелись симпатии среди молодых мужчин, но обычно это были иногородние, вроде литовца Гундаса. Александр Владимирович стал ее постоянным слугой, водителем и любовником. Марыся привыкла к нему, как к необходимой в обиходе вещи… Она почти забыла, что Афонин приставлен к ней незнакомкой.

Массажист прижал ее бедра к тахте и замер. Марыся посмотрела на своего «телохранителя» и скривила губки:

– Ладно, черт с тобой, иди. От тебя за версту кобелем воняет. – Смилостивилась она, заметив, что руки его одеревенели и он так наапрягся, чтобы совладать с собой, что на его атлетической груди выступили капельки пота. Шагрова лениво проследила, как Афонин мгновенно скинул джинсы и трусы, и вся гора его натренерованных мышц набросилась на нее. Но сексуальный настрой к красотке не приходил. Слишком кисло было на душе Марыси. Она молча уступила его натиску и продолжала думать о своем. Дамочка с вуалью сдержала слово. Через неделю она позвонила и сообщила Шагровой, что академик Понтелеев ждет ленинградскую племянницу Дину, которую никогда раньше не видел. Он вообще не знал есть ли у него родственники кроме брата. Как потом поняла Марыся, заморочить голову рассеяному ученому особого труда не составляло.

Шагрова прекрасно справилась с ролью племянницы и через неделю оказалась в койке «дяди». Затем, она спешно нашла пожилую неизбалованную женщину и выдала ее замуж за акамика. Все прошло довольно гладко, кроме истории с братом. Кирилл приперся и застал Марысю в постели Валерия Андреевича. Правда, она успела юркнуть под одеяло, но ножки красавицы были замечены. Дурацкое совпадение с убийством Кирила Марыся объяснить себе не могла. Она думала как поступить с хамоватым родственником Пантелеева и решила, что если тот возникнит у нее на пути, ублажить его, сняв напряжение своими женскими чарами. Кроме Кирилла Понтелеева, Марысю несколько раз видела лифтерша. Марыся ляпнула ей, что она дочь Марины Васильевны. Это был неверный шаг и Шагрова потом себя долгор ругала.

– В очередной раз «дама с вуалью» позвонила на другой день после смерти академика.

– Сделай мне одолжение, прихвати из комнаты брата покойного их парную фотографию.

– И что дальше?

– Разрежь ее напополам. Мне нужны оба, но по отдельности. – Пояснила дама с вуалью.

– Как мне ее тебе передать? – Поинтересовалась Марыся.

– Пусть у тебя две половинки поваляются. Мне они могут и не пригодится. А пригодятся, отдашь Саше. – Ответили в трубке. Разрезанный снимок так и оставался до сего дня квартире. Дама, видно, про свою просьбу забыла.

История с генералом Марысю искренне рассмешила. Она не почувствовала никакой тревоги, а поняла, что ее берут на «понт». Блистательно обыграв ментов, а Марыся была обсолютно уверена, что гостинница это ментовские проделки, она успокоилась. И оказалось, что успокоилась рано.

– Ты скоро кончишь? Сколько можно на мне прыгать! – Поинтересовалась она у своего раба любовника, заметив, что его страсть становиться бесконечной.

– Подождите Марыся Влацловна, не мешайте. – Прохрипел телохранитель и Марыся стала смотреть в потолок. Вчера ей позвонила Марина Васильевна Понтелеева и сказала, что анулирывала генеральную доверенност на имя Шагровой и сменила замки в академической квартире.

– И ты тоже! А мои деньги? – Закричала Марыся. Она знала, что вдова купила себе дубленку и меховой платок из тех десяти тысяч долларов, что она ей выдала.

– Деньги можешь забрать. Они у меня в сохранности. – С удивлением учслышала Марыся и шмякнула трубку. Сначала пришла только бешенная злость. Кто-то целенаправленно разрушал ее игру. Она потеряла миллион! Это был второй серьезный удар после неудачи с Мюллером. Но потом к злости прибавился страх. Марыся поняла, что уплывает и синяя папка академика, которую она до сих пор отыскать не сумела. Тут она и вспомнила, что Афонин не просто ее раб, водитель и вообще удобная вещь, а цепной пес незнакомки с вуалью. После звонка Марины Васильевны, она Сашу стала побаиваться. Он слышал ее разговор по телефону и мог доложить своей хозяйке. Поэтому Марыся и терпела сейчас его страсти. Афонин тяжело задышал и она поняла, что он приплывает. Внезапный звонок мобильного телефона остановил любовника. Сигнал этот Марыси был незнаком. Ее мобильный играл другую мелодию. Афонин вскочил, будто ему воткнули шило, метнулся к своим джинсам, достал из кармана маленькую трубку фирмы «Нокия» и справившись с дыханием, отчеканил:

– Афонин у аппарата. – Марыся с удиввлением отметила, как он вытянулся по стойке смрно, выслушивая сообщение, и его мужская плоть медленно опала. Закончив разговор, остывший любовник отложил трубку и направился к тахте.

– Ты скотина, еще смеешь ко мне возвращаться? – Возмутилась оскорбленная красавица. Но телохранитель, как будто, не слышал. Он сел рядом, приподнял ее голову и, медленно опустив руки к шее, прошептал:

– Прощайте хозяюшка.

В миг две сталиные клешни перевернули ее лицом вниз на полосатую шкуру и Марыся уткнулась носом в высушенную морду тигра. Стеклянные глаза зверя бессмысленно уставилсь на нее, но этого Дина, Нора, Марыся уже не видела.

* * *

Ерожин опасался, что Люба Михеева будет его всю дорогу доставать жалобными распросами о своем муже, но к его удивлению, молодая женщина молчала. Они уже подъзжали к Воронежу, а Люба лишь один раз раскрыла свой красивый ротик и то, чтобы предложить Петру Григорьевичу бутерброд. И еще, когда он порадовался хорошей погоде, поглядывая на розовое вечернее небо, жена помощника заметила, что скоро начнется дождь.

– С чего ты взяла? – Удивился сыщик.

– Мне Галя сказала. – Ответила Люба и Петр Григорьевич понял, что к разъяснениям его попутчица не склонна. За Ельцом действительно пошел дождь. Ерожин хотел восхититься прогнозом Любы, но заметив, что она дремлет, будить не стал. К тому же, голова Петра Григорьевича была и так перенгружена всякими размышлениями. До Воронежа не больше часа езды, а известий от Грыжина сыщик пока не получил. Петр Григорьевич уже начал обдумыввать план собственных поисков пропавшей фуры. До места назначения грузовик так и не доехал. Об этом Ерожин знал, потому что постоянно держал связь с автобазой, а потом записал мобильный номер телефона хозяина склада в Ростове на Дону и звонил ему на прямую до глубокой ночи. Гнать дальше смысло не имело. За Воронежом начинался тот отрезок пути, на котором, по соображениям подполковника, грузовик исчез. Мобильный телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Ерожин обгонял колонну грузовиков, с трудом отыскивая окна в потоке встречных машин. Пришлось уткнуться в задний бампер «Краза». Петр Григорьевич надеялся услышать голос Грыжина, а услыхал голосок собственной супруги.

– Вот я вернулась и застала пустой дом и гору немытой посуды. – Покорила Ерожина Надя.

– Девочка, моя, очень рад, что ты вернулась, но я ждал тебя в Воскресенье.

– Соскучилась и приехала, а тебя нет. – Обиженно ответила Надя.

– Я должен разыскать Глеба. Мы с Любой сейчас пилим по трассе в сторону Ростову на Дону. – Оправдывался Петр Григорьевич.

– Сестричка с тобой. Вот здорого! – Обрадовалась Надя: – А что с Глебом?

– Он в качестве водителя фуры отбыл в командировку и уже несколько дней не дает о себе знать.

– Какой ужас! Представляю, как Люба волнуется. Можно мне с ней поговорить? – Попросила Надя. Ерожин передал дремавшей спутнице трубку и резво обошел «Краз». Что говорила сестре Надя, он, естественно, не слышал. Но разговор Любы, Ерожина озадачил.

– Нет, Надь, я не очень волнуюсь. Я знаю что с Глебом произошла беда, но сейчас он жив и мы его скоро найдем. – Довольно бодро сообщила Михеева. Петр Григорьевич украдкой покосился на свою пассажирку. Ее поведение начинало сыщика беспокоить. Подполковник помнил, как тяжело пережила Люба гибель своего первого жениха Фони. «Уж не поехала ли у нее крыша»? – Подуиал он. Что делать в подобных случаях Ерожин не знал. Такого опыта в его практике еще не встречалось. Размышляя об этом, он проскочил название населенного пункта, куда они въехали. Это было большое селение с множеством лавочек, магазинчиков и лотков. Сыщик притормозил у дорожного кафе. Спутница его, после разговора с сестрой окончательно проснулась и молча глядела в окно.

– Давай положим в организм что-нибудь горячее. – Предложил подполковник. Люба молча кивнула и послушно направилась в кафе за сыщиком. Маленьких кафушек в этом населенном пункте имелось в избытке. Их владельцы работали круглосуточно, понимая, что водители народ особый и едят не как все люди в дневное время, но и по ночам. Петр Григорьевич остановил свой выбор на кафе вагончике, исключительно из его названия. Кафе называлось «У Дарьи.» От вывески повеяло чем-то уютным и домашним. Хозяку заведения и звали Дарьей. Плотная женщина средних лет с улыбчивым доброжелательным лицом приняла из, как дорогих гостей. От ее радушия Ерожину и Любе в маленьком зальчике стало тепло и сипотично. Дарья подала им по отбивной с пюре. Гостей удивил внушительный размер блюд, но отбивные выглядели столь аппетиттно, что Ерожин с Любой переглянулись и молча принялись за еду.

– Клиентов хватает? – Поинтересовался Петр Григорьевич, когда Дарья подала чай.

– Не жалуемся. Кто у меня побывал, мимо уже не проедет. – Улыбнулась хозяйка.

– Это правда. У тебя вкусно. – Согласился Ерожин: – А ты своих клиентов всех запоминаешь?

– Конечно. Как же своих гостей не помнить. Иногда через месяц, другой заглянут. А мне радость, что не забыли. – Заверила Дарья, выставляя к чаю блинчики с вареньем.

– Ну уж избавь. Больше в нас не влезет. – Заметив ужас в глазах своей попутчицы, воспротивился подполковник.

– Ничего, скушаете. Они во рту таят. Да и красавица твоя слишком худющая. Пожила бы у меня с недельку, ты бы ее, милый человек, и не узнал. Гарной бы стала дивчиной. – Приговаривала хозяйка, подвигая тарелки с блинами к ним поближе.

– Вижу, что хороши. Я и отбивную с трудом добила. Вкусно было, но аппетита у меня нет. – Ответила Люба.

– В твоем возрасте только и лопать, чтобы щеки румянились. – Мечтательно заметила Дарья.

– У нее муж пропал, потому грустит. – Сказал Ерожин: – У тебя случайно два молодых водителя на днях не закусывали?

– У меня только водители и закусывают. Других не кормим. Откуда тут на дороге другим взяться. – Дарья уселась с ними за столик и по деревенски сложила свои крупные белые руки.

– Этих бы ты запомнила. Один верзила под два метра, другой, тоже бугай еще тот. – Наводил Петр Григорьевич хозяку. Она на секунду задумалась и быстро сказала:

– Тот что поменьше, рыжий с конопатинками. Но не такой огненный, как твоя красавица. – Дарья кивнула на рыжие локоны Любы: – А скорей пегенький, а второй интересный, высокий и лицом красивый. А улыбается как ребенок. Я подумала еще, такой огромный и наверное добрый. Если эти, то третьего дня были.

Глаза у Любы загорелись. Петр Григорьевич достал из кармана свой бумажник, вынул карточку Глеба и показал хозяйке.

– Этот, что повыше. Я его хорошо запомнила Он у меня первый раз кушал. Конопатый и раньше захаживал. Тот у меня постоянный. – Уверенно заявила Дарья.

– Как они тебе показались? Растроенными или веселыми? – Спросил сыщик.

– Добро выглядели парни. И борщ умяли, и по отбивной, и компота тот что на фоте, три стакана выпил. – Ответила Дарья.

– Точно, Глеб. Он меньше пяти стаканов чая не выпивает. Видно наелся, раз тремя ограничился. – Обрадовалась Люба.

– Во сколько они у тебя отобедали? – Поинтересовался Ерожин. Дарья смешно наморщила лоб:

– Сразу после двух. У меня еще блинчики кончились, а напарница запаздывала. Я на часы часто смотрела. Им моих фирменных блинов не дала. Не осталось. – Пожалела она своих бывших клиентов. Ерожин поблагодарил, расплатился с хозяйкой и они с Любой вышли на улицу. Мелкий дождить продалжал слепить глаза, но после угощенья в уютном кафе, погода не действовала столь уныло. Люба улыбалась известию о муже.

– Как хорошо что именно эта женщина накормила Глеба. – Мечтательно произнесла Михеева. Петр Григорьевич промолчал. Поведение Любы его все больше тревожило. Сам Ерожин никакой радости от сообщения Дарьи не испытал. Теперь он точно понимал, что фура исчезла. Трое суток ни одна поломка занять не могла. Отсюда до Ростова на Дону не больше десяти часов пути. Если бы их задержал капитальный ремонт грузовика., водители наверняка бы отзвонили на базу. Молчание Глеба выглядело трагически. «Неужели она этого не понимает» – Подумал Ерожин. Его опасения насчет психического здоровия жены помощника находили все новые подтверждения.

Воронеж остался позади. Дорога поблескивало темным свинцом. По мокрому асфальту сыщик старался не гнать. Да и торопиться было некуда. Ерожин поглядел на часы. Время перевалило за восемь. Петр Григорьевич надеялся, что в Мосмкве новый рабочий день даст генералу возможнось получить свежую информацию. Грыжин отзвонил ровно в девять.

– Петро, дело дрянь. В районе Большого Мамона, недалеко от поселка Горохово, сгорела большегрузная фура. Ни номеров, ни каких других документов в акте не фигурирует. В нем записано, что водитель в нетрезвом виде сильно гнал по проселку и завалил грузовик в овраг. Водитель и если в кабине был пассажир, сгорели. Люба с тобой?

– Естественно. – Ответил Ерожин.

– Нелегко сказать об этом девочке. Конечно, может быть, Петро, это совсем другая машина, но мне, старому фараону, кажется, что это наша. – Голос генерала звучал глухо и Петр понял, что Иван Григорьевич в трагической гибели Глеба не сомневается.

– Что случилось? – Спросила Люба. По лицу Ерожина она заметила, что тот получил тревожное сообщение.

– Грыжин выдал информацию, что возле небольшого городка на нашем пути сгорел грузовик. Водитель грузовика погиб. Ты не паникуй. Пока не известно наша ли это фура. – Попытался он успокоить Любу.

– Поехали туда скорее. Глеб жив. – Ерожин посмотрел на нее и отметил, что жена его помощника внешне спокойна. И лишь руки, нервно теребившие салфетку, говорили о ее внутреннем состоянии. «Неужели она не спятила, а так умело владеет собой? Внутри бури, а снаружи тишина». – Такого самообладиня Петр Григорьевич от представительницы прекрасного пола не ожидал – «Нет, здесь что-то не так. Откуда эта маниакальная уверенность, что Глеб жив?» Петр Григорьевич еще раз внимательно оглядел попутчицу. Люба больше не выглядела спокойной. В каждом ее движении чувствовалось нетерпение.

– Петр Григорьевич, пожалуйста, побыстрей. – Попросила она водителя.

– Хорошо. Только не пищи. – Предупредил Ерожин.

До указанного места оставалось по подсчетам Петра километров сто двадцать. Подполковник откинулся на спинку сидения и утопил педаль газа в пол. «Саааб» рванул и понесся обгоняя все, что попадалась на пути. Люба молчала. Она не реагировала даже в тех случаях, когда столкновение со встречной машиной казалось ей неизбежным. До Большого Мамона они долетели за сорок шесть минут. Ни у кого не спрашивая, где находится отделение милиции, а руководствуясь лишь собственным чутьем, подполковник свернул в городок и через минуту притормозил у дверей райотдела. Попросив Любу оставаться в машине, Ерожин показал свое удостоверение и проследовал в кабинет начальника. На двери висела табличка с надписью Н. Р. Черемушкин.

Николай Романович сидел за столом в небольшом скучном кабинете и ел груши. Поначалу ничего путного Петр Григорьевич добиться от хозяина кабинета не мог. Московский гость насторожил местного начальника и тот не торопился выкладывать факты. Пришлось с Черемушкиным обстоятельно побеседовать, намекнув, что портить отношение с москвичем не в интересах майора. Николай Романович вздохнул и вышел. Вернулся он с папкой, которую и протянул Ерожину. В папке покоился акт. Сыщик быстро ознакомился с заключением работников Николая Романовича. Ничего нового он там не увидел. Все это сыщик уже знал от Грыжина. И лишь имена свидетелей заинтересовали подполковника и он выписал их в свой блокнот.

– Я бы хотел побывать на месте просшествия. – Попросил москвич. Начальник райотдела дал каманду вихрастому капитану.

– Серега Сударкин вас проводит.

Капитан Сударкин с нескрываемым сожалением отложил кулек с семечками, которые поглащал с удивительной сноровкой, нехотя уселся в милицейский «оазик», и махнув Ерожину, чтобы тот двигал за ним, рванул с места… Они покатили по улице с битым, изрезанным ямами и трещинами асфальтом. За жилезными заборами частных домов, в тени садовых деревьев пристекала неспешная жизнь провинциального южного райцентра. Вдоль дороги висели плакаты из которых приезжий мог узнать обо всем величии города с веселым названием Большой Мамон. От года его основания, до колличества школ, детских садов и поликлиник. Выехав за горордскую черту, Петр Григорьевич знал, что в Мамоне живет около десяти тысяч граждан и город славен их доблестным трудом. «Неплохо, чтобы трудолюбивые жители Большого Мамона» еще и заделали дыры в асфальте» – Объезжая рытвины и трещины, подумал сыщик. Городок закончился. Капитан миновал шлагбаум и вырулил на бетонку. Покрытие узкой шоссейки оказалось куда лучше, чем асфальт городских улиц и Ерожин придавил, чтобы не отстать от лихого капитана. По бокам бетонки начался лес из окаций, кленов и дубков. Сударкин включил левую мигалку и свернул на лесную дорогу. Низкая посадка шведской машины заставила Ерожина притормозить. Переползать песчаные ухабы пришлось медленно, чтобы не бить днище машины об грунт. Оазик сперва оторвался вперед, но поняв «ущербность» иномарки, остановился, дождался московских гостей и поехал потише. Песчаный проселок резко пошел под уклон. Через несколько минут лесок закончился и Ерожин увидел Дон. Небо понемногу начало проясняться. Облака рвались, освобождая путь солнечным лучам. От блеска реки Петр Григорьевич и Люба невольно зажмурились. Некоторое время они ехали по берегу Дона, затем, обътекая овраг с ручьем, проселок опять уходил вверх. На повороте «оазик» притормозил и вихрастый капитан вылез из машины. Петр Григорьевич последовал его примеру. Капитан кивнул вниз. Ерожин заглянул туда и увидел на дне оврага сгоревший остов грузовика. Трава и кустики вокруг тоже обгорели и являли глазу печальное зрелище недавней катастрофы. Подполковник быстро спустился вниз. Люба тоже вышла из машины, но вниз не пошла, а осталась стоять возле обрыва. Петр Григорьевич медленно обошел черный остав. С растояния пяти шагов он легко заметил пулевые отверстия в искареженных дверцах. Ни о каком пьяном водителе речи быть не могло. Сомнеий больше у Ерожина не осталось. Перед ним обгорелая фура Михеева. Через пол часа картина трагического пришествия сыщику была ясна. За «Мерседесом» гнались, его обстреляли и в результате абстрела грузовик загорелся. Почему все это отсутствовало в акте осмотра места присшествия, Ерожин мог только догадываться. Скорее всего, райотдел не захотел вешать на себя столь неприятное ЧП и списав все на несчастный случай с пьяным водителем, дело прикрыли. Теперь майор Черемушкин мог спокойно есть свои груши и не волновать уютный местечковый мирок следственными действиями. Записав в блокнот, все, что его интересовало, Петр Григорьевич вернулся к своей машине и спросив капитана, как добраться до ближайшей деревни, пожал ему руку.

– В деревне ничего нового не скажут. Там слышали взрыв, и детвора ходила глядеть на пожар. Если и были какие следы, то гороховцы их плотно претоптали. – Сообщил капитан на прощанье и, усевшись в «оазик», круто повернул назад.

– Что там? – Спросила Люба, когда Ерожин занял водительское место.

– Там плохо. – Ответил подполковник и медленно двинул по проселку. Они объехали овраг и вдали на холме показались крыши деревни. Справа, на фоне очищающегося неба Петр Григорьевич заметил полуразрушенную церковь. Люба тоже ее увидела и в ее глахзах Ерожин отметил необычайное оживление.

– Покосившаяся церковь. Из ее стены должна расти береза – Прошептала Люба.

– Ты, о чем девочка? – Его худшие опасения насчет рассудка Любы подтверждались. Подполковник решил, что у молодой женщины начался бред.

– Петр Григорьевич, скорее поедем туда. Галя мне сказала, что Глеб рядом с этой церковью. – Возбужденно попросила Михеева.

– Какая Галя, с какой церковью. – Вопрошал испуганный сыщик.

– Неважно, какая Галя, важно, чтобы там в стене росла береза. – Ответила Люба и, от нетерпения, салфетку, что держала всю дорогу в руках, порвала на мелкие кусочки. Заявление насчет «березы» окончательно убедили Ерожина, что перед ним сумасшедшая. Он покачал головой, но поехал быстрее. Через пять минут они подкатили к церкви и увидели, что из ее кирпичных развалин, примерно в трех метрах от земли, проросла береза и ее веселый белый ствол странно контрастировал с тягостным запустеньем разрушенного храма.

– Вот и береза! – Радостно воскликнула Надя.

«Может, это я спятил?» – Подумал сыщик и погляделся в зеркальце своего «Сааба». Выражение, отразившегося там лица, интеллектуальным назвать было трудно.

* * *

Владельца галлереи на Остоженке Илью Самсоновича Цыганкова из камеры выпустили. Он назвал имя человека сдавшего на комиссию украденную картину Шагала и из похитителя превратился в свидетеля. Подписав бумагу о невыезде за пределы столицы, Илья Самсонович получил свои личные вещи и вышел на свободу. Оказавшись на улице, освобожденный узник, опасливо огляделся и, почти бегом, захромал от казенных дверей. Никакой радости на лице недавнего зека не наблюдалось. Цыганков дрожал от страха.

Владлен Шмаков, фамилию которого Илья Самсонович назвал следователю Абашину, скорее всего, по его милости, пребывал уже на нарах Ворованную картину Шагала сдал в галлерею именно он. Работал Шмаков не один. Это была целая команда добытчиков во главе с братом Владлена, Толей. Добывали они все, что имело спрос на антикварном рынке, но специализировались на русской иконе и живописи. Владлен Шмаков не всегда прибегал к разбою. Если удавалось скупить несколько вещиц по дешевке у наивных старичков или старушек, то он им платил, доставая из своего бумажника потрепанные десятки, четвертаки и полтинники. Больше сотни он не давал никому. Когда купить подлинник не удавалось, а имелась возможность его стянуть, Владлен долго не раздумывал. На такие подвиги он вызывал брата Толю.

Картину Шагала Владлену показали в доме реставратора. Тот получил ее из музея и через несколько дней должен был, закончив работу, вернуть полотно в хранилище. Реставратор, что довольно обычно в среде художнической братии, частенько выпивал. Просчитав это, Шмаков и высвистал своего умелого родственника. Толик подпоил мастера, и проводил его до мастерской. Стоило тому отпереть дверь, как налетели добытчики Толи, избили художника и картину уперли. Илья Самсонович Цыганков всех подробностей этой операции не знал, но о существовании Толи Шмакова догадывался. И теперь больше всего на свете опасался встречи с ним. Поэтому решил ни в свою галлерею, ни домой не ехать. Заглянув в бумажник и обнаружив там три купюры по пятьсот рублей, бывший зек порадовался, что «менты» его не обчистили, выскочил на презжую часть, еще раз беспокойно огляделся и вытянул руку. Серебристая «девятка», чуть не зацепив краем капота нетерпеливого пассажира, с визгом притормозила рядом. Илья Самсонович плюхнулся на заднее сидение и приказал везти себя на Поворскую. Владелец галереи намеревался перехватить немного денег у Марыси и отсидеться неделю другую в квартире своей подружки Светы Чепоревой. Илья Самсонович понимал, что две недели маловато, но позволить себе длительный отдых он не мог во первых потому, что дал подписку о невыезде, а во вторых оказался без наличных средств. Крупный навар, полученный от коллекции Марыси, Илья Самсонович давно просадил. Среднюю живопись покупали от случая к случаю. На содержание галлереи деньги давал заокеанский компаньен Цыганкова Майкл. Илья зарабатывал только на себя, но денег все равно не хватало. Илья Самсонович очень наделся на новый удар Марыси. Подлинники Бакста, Малевича и Лентулова могли опять на несколько лет решить все его проблемы. Илья уже разослал копии снимков с картин профессора Мюллера западным коллекционерам. Ответы от них превзошли самые радужные мечты владельца галлереи. Ему предлагали огромные деньгми. Вспомнив об этом, Илья разволновался. «После истории с Шагалом, не испугается ли Марыся иметь с ним дело?»

За невеселыми мыслями он перестал следить за дорогой и теперь с удивлением обнаружил в окне странный пейзаж, вовсе не напоминавший центр Москвы.

– Где мы едем? – Удивленно спросил он у водителя, который не разу не повернул головы в сторону седока. Ответа не последовало. Девятка летела на бешенной скорости и Илья Самсонович заметил, что они мчат через лес.

– Ты, что не понял? Я просил на Поворскую! Это на Арбате, а ты куда везешь?!

– Молчи сука. Везу куда надо. – Прошипел частник, и не снижая скорости свернул на боковую аллею. Цыганков вцепился в ручку, чтобы не завалиться. Неприятный холодок распрстронялся внутри живота. Илья Самсонович от страха обмочил брюки. В конце аллеи, у высокого дощатого забора, машина резко затормозила. Из глухой калитки вышли трое и обступили «девятку». Один из них открыл заднюю дверцу:

– Вылезай, падла. Приехали. – Заглянув в салон, сказал он Илье Самсоновичу.

Цыганков не двигался. Ноги ему отказали. Тогда его выволокли из машины и начали бить ногами.

– Помогите! – Простонал владелец галлереи: – Убивают!

– Тебя, падла, пока не убивают, а бьют. – Спокойно заметил один из троицы, глядевший на происходящее со стороны – Ты заложил брата и замочить бы тебя стоило. Но ты нам должен деньги за картину Шагала. Принесешь двадцать пять тысяч баксов, будешь жить. Не принесешь, превратишься из кучи живого дерьма в кучу дерьма дохлого. Три дня срока и чтоб бабки были. Мы тебя отыщим.

После этих слов троица уселась в машину и «девятка» с визгом унеслась. Цыганков со стоном поднялся, отряхнул свой фирменный костюмчик от налипшей грязи, и прихрамывая гороздо заметнее, чем до встречи с обидчиками, поплелся по аллеи. В конце, у самого поворота на асфальтированную дорогу, он заметил пожилую даму, выгуливающую ротвеллера. Пес посмотрел на Цыганкова и злобно оскалился. Вид владельца галлереи собаке показался подозрительным.

– Что это за лес? – Спросил Илья Сапмсоновович, с опаской покосившись на пса.

– Это Измайловский парк. – Ответила хозяйка ротвеллера.

– Как мне выйти на улицу с нормальным движением? – Поинтересовался Цыганков.

– Что с вами? Вам плохо? – Участливо спросила дама.

– Когда тебя бьют ногами, хорошо не бывает. – Жалобно заметил Илья Самсонович.

– Какой ужас! На вас напали хулиганы? – Предположила хозяйка собаки.

– Что-то вроде того. – Пробурчал владелец галлереи.

– Надо срочно заявить в милицию! – Воскликнула дама: – Им нельзя спускать такое безнаказно.

– Да, да. – Не с лишком уверенно согласился Илья Самсонович и еще раз попросил указать ему дорогу в город. До нормальной улицы пришлось хромать пол часа. Частники и таксисты, при виде грязного мужчины с разодранным пиджаком, вместо того, чтобы остановиться, прибавляли скорость. Но один все же рискнул. Через сорок минут владелец допотопного «москвичика» доставил Цыганкова домой. Братик Владлена его уже достал и прятаться теперь смысло не имело. Илья Самсонович вошел в квартиру, распахнул окна, умылся, припудрил синяки, переоделся и позвонил Марыси. Домашний номер Шагровой не отвечал. Он набрал мобильный. Марыся не подошла и к нему. Это было странно, если молодая аферистка не желала звонков, она свой мобильный отключала. Илья Самсонович вышел из квартиры, спустился вниз и направился во двор к своей машине. Его золотистый джип сиротливо приткнулся под единственной липой. Вороны и галки за время, пока хозяин машины находился в камере, успели оставить на крыше, ветровом стекле и капоте множество своих меток. Шикарный японский внедорожник, обгаженный птицами выглядел жалобно. Илья Самсонович не нормативно обругал птиц, но подниматься за водрой и тряпкой не стал. Боль от побоев ослабла, но не прошла и делать лишних движений Цыганкову не хотелось. Илья Самсонович нажал на кнопку кодового замка. Джип пискнул и открыл двери. Московское движение после вынужденого перерыва в водительской практике, показалось бывшемцу узнику слишком интенсивным. От напаряжения на лбу Ильи Самсоновича выступили капельки пота. Остановившись возле дома Марыси на Поворской, Цыганков с облегчением вздохнул. Покинув загаженный птицами лимузин, владелей галлереи прихрамывая, вошел в подворотню и задрал голову. Марыся Шагрова занимала весь четвертый этаж старинного особняка. Внизу разместились фирмы, а два верхних этажа скупили богатые армяне и Марыся. Илья Самсонович оглядел окна и балкон Шагровой и заметил, что балконная дверь распахнута. «Значит она дома» – Подумал Цыганков и пошел к подъезду. Кодовую комбинацию парадного он помнил наизусть. Лифта в особняке не было и Илья Самсонович прихрамывая и матерясь, поднялся на четвертый этаж пешком. Позвонив в дверь, он приосанился и изобразил на своем побитом лице подобие улыбки. Но поскольку никто дверь не открывал, улыбка понемногу стала затухать. Илья Самсонович позвонил еще раз, постоял и ударил в дверь кулаком. Никакого впечатления на хозяйку квартиры, если она находилась там, это не произвело. Приложив ухо к двери незваный гость попытался понять, что происходит в комнатах. Но никаких звуков за дверью не услышал. Подождав еще некоторое время, Илья Самсонович спустился этажом ниже и позвонил армянам. Кроме дверного глазка, над дверью армянского семейства замер глаз телевизионной камеры. Илья Самсонович пристально посмотрел в этот глаз. Армяне его знали, как друга соседки с верхнего этажа и он понимал, что они сейчас разглядывают его физиономию. Наконец звякнули цепи и дверь расчпахнулась.

– Извените меня пожалуйста, но мне кажется странным поведение Марыси. Дверь она не открывает, к мобильному телефону не подходит, а балкон у нее на распашку. – Сообщил Цыганков чернявой толстушке, возникшей на пороге. Имен армянских соседей Марыси он не знал и женщин не отличал друг от друга. Кавказская семья была многочисленна, и ничего удивительного в том, что Илья Самсонович их путал не было.

– Арам, выйди сюда. – Крикнула Толстушка вглубь квартиры. Молодой и стройный Арам с лицом печальной птицы молча выслушал Цыганкова.

– Мы тоже несколько дней ее не видим. Но Марыся часто уезжает и мы в ее жизнь не вмешиваемся.

– Если бы она уехала, то отключила бы мобильный телефон и заперла балконную джверь. – Возразил Цыганков. Постепенно к беседе пресоеденились еще две женщины, затем в прихожей появился сам хозяин. Седовласый Антронник поздоровался с Цыганковым за руку и заговорил со своим семейством по армянски. Говорил он громко и строго и Илья Самсонович догадался, что глава семьи чем-то недоволен.

– Отец ругает нас, что мы не пригласили гостя в дом. – Пояснила чернявая толстушка. Илью Самсоновича провели в гостинную, усадили за полированный стол с инкрустацией и подвинули вазочки с урюком, изюмом и орешками. Через минуту гость пролучил чай и кусок торта. Семья громко и эмоционально обсуждала возможные причины отсутствия Марыси.

– Я могу туда пойти. – Тихо предложил Арам и повернул свое печальное птичье лицо к Цыганкову.

– У вас есть ключ? – Удивился Илья Самсонович.

– Нет. Но вы сказали, что балконная дверь открыта. – Ответил Арам.

– Он уже один раз через балкон к соседке ходил. У нее защелкнулся замок и она просила Арама открыть ей изнутри. – Пояснила толстушка: – Арамчик у нас альпинист и лазает по стенам как обезьяна.

Цыганков задумался. Не будет ли это чрезмерно с его стороны? Но человеческое беспокойство не может обидеть Шагрову и Илья решился:

– Я вам буду очень благодарен.

Арам кивнул и молча пошел на балкон. Цыганков остался за столом и видел, как молодой армянин подтянулся на руках, затем вверх медленно поднялись его тонкие ноги в сверкающих лаком штиблетах… В гостинной воцарилось молчание. Прошло несколько минут, Арам не появлялся. Антронник что-то сказал по армянски своей супруге. Та разразилась горячей и долгой речью. Хозяин поморщился, вышел на балкон и задрав голову, позвал сына. Арам не отозвался. Илья Самсонович тоже поднялся из-за стола и двинулся к балкону. Постепенно там скучковалось все армянское семейство. Цыганков с тревогой подумал, что конструкция старого особняка может не выдержать и балкон рухнет.

– Он прочный? – Поинтересовался Илья Самсонович у хозяина, кивнув на балконный пол. Антроник сперва не понял, а потом что-то грромко крикнул своим домочадцам и те быстро вкатились обратно в комнату. На балконе остались только Цыганков и глава семейства. Антронник снова, задрав голову, позвал сына. Илья посмотрел наверх и увидел лицо Арама. Оно из смуглого птичьего превратилась в белую маску. Арам тихо сказал несколько слов отцу по армянски.

– Что там происходит? – Спросил Илья Самсонович проникаясь, беспокойством.

– Она мертвая. – Перевел Антронник слова сына.

Женщины, толпившиеся на пороге балконной двери, в переводе не нуждались. Наступила зловещая пауза, затем поднялдсяч невероятный гвалд. Армяне, вовсе позабыв о госте, что-то кричали друг другу на своем языке. Арам появился в гостиной из парадной двери. Женщины стихли и обступили его. Руки молодого человека дрожали, в глазах застыл ужас. Русский он от волнения совсем забыл и Илья Самсонович с трудом добился от хозяина квартиры перевода.

– Арамчик сказал, что Марыся лежит на тахте голая. Язык у нее вывалился, лицо посинело. Молодая женщина умерла насильственной смертью. – Сообщил Антронник и снова перешел на армянский.

Цыганков сразу оценил обстановку исходя из личных интересов. Марыся мертва, значит добыть денег, чтобы откупиться от брата Владлена не у кого. Продать золотистый джип Цыганков возможности тоже не имел. Машина принадлежала его заокеанскому компаньеону Майклу Дублину, и Илья пользовался ей по доверенности. Марыся погибла и жизнь самого Ильи Самсоновича Цыганкова повисла на волоске. Не дрожидаясь, пока взволновонное семейство о нем вспомнит, он молча вышел на лестничную площадку, спустился вниз, сел в машину и поехал искать защиты к следователю Абашину на Петровку. Иного выхода у владельца частной картинной галереи Ильи Самсоновича Цыганкова не оставалось.

* * *

Никита Васильевич Бобров сидел в кресле и смотрел на труп. Он помнил эту молодую женщину, красивую и самоуверенную в галлереи на Остоженке. Она имела все о чем мечтала. Деньги, роскошный лимузин с водителем и огромную квартиру в самом центре Москвы. И даже теперь, посиневшая с вывалившимся языком, она лежала на дорогой шкуре редкого зверя. Марыся Шагрова сама жила по волчьим законам и по тем же законам жизнь закончила. Обыск двигался к концу. Две армянки, приглашенные в качестве понятых из нижней квартиры, старались не замечать тахту, укрытую тигровой шкурой. Вид задушенной соседки их пугал. Никита Васильевич вздохнул, поднялся и медленно побрел по комнатам. Запах изысканных французских духов вызывал у полковника легкую тошноту. Боброву было грустно. Обстановка и весь антураж жилья задушенной шлюхи наводил мысли Никиты Васильевича на странный филосовский лад. Ничего существенного кроме разрезанного на две части снимка, он здесь не обнаружил. Да и эта улика скорее относилась к преступлению совершенному самой хозяйкой квартиры, нежели к ее убийце. Парный портрет академика Понтилеева и его брата, разрезанный пополам, являлся косвенным доказательством причастности покойной гражданки Шагровой к убийству Кирилла Понтелеева.

«Выходит, Ерожин был прав, когда подозревал Шагрову, и зря он от этой версии ушел». Подумал Никита Васильевич. Но Марыся свое уже получила. Если ее метод заманивание в сети старцев и можно было считать криминальным, то в нем хотя бы просматривался элемент артистизма, а выстрел в Кирилла превращал молодую аферистку в самую обыкновенную преступницу. Бобров всегда утверждал что красивых преступлений не бывает. Преступник всегда омерзителен, как бы элегантно он не старался выглядеть. Пролковник вернулся в гостиную, где стояла тахта с телом задушенной Марыси, уже прикрытым простыней и снова уселся в кресло. Он отогнал от себя банальные жалостные мысли, которые возникали при виде красивого женского тела, изуродованнного убийством. Вроде мыслей о том, что эта молодая женщина могла составить счастье достойного мужчины и жить счастливой сама, рожая ему детей и создавая домашний уют. Красота это Божий дар и уход из жизни молодой красивой женщины всегда печален. Полковник извлек из кармана мобильный телефон и набрал номер Ерожина.

– Петр, твою красотку Марысю задушили. И я нашел в ее квартире улики, подтверждающие участие Шагровой в убийстве Понтелеева. Это карточка Кирилла. – Сказал он Петру Григорьевичу, но тот восе не удивился.

– Я разобрался с делом Кирилла Понтелеева. Марыся тут не причем. И ее смерть еще больше убеждает меня в этом. Когда произошло убийство?

– Часов шесть назад по предварительному осмотру нашего медэксперта.

– Все сходится. – Усмехнулся Петр Григорьевич: – Примерно в это время я позвонил одному человеку. Думаю, что это мой звонок ускорил развязку.

– Не мог бы ты не темнить? – Разозлился пролковник.

– При встрече все выложу. – Пообещал Ерожин.

– Ты где?

– Я в деревне Горохово, это восемьсот верст на Юг от Москвы. Завтра на рассвете пилю домой. В шестнадцать буду в офисе. Приходи точно в шестнадцать ноль, ноль. У меня для тебя сюрприз.

– У тебя вечно сюрпризы. – Без особого оптимизма ответил Никита Васильевич.

– Пока чутье меня не подводило. Не подведет и теперь. Ты, Никита Васильевич свяжись с отделом экономических преступлений. Пусть пошлют группу на восьмую автобазу, перекроют там весь кислород и получат информацию какие грузовики вышли на линию. Эти грузовики надо срочно перехватить. Их водители развозят пакеты с нелегальным, очень дорогостоющим грузом. Завтра, пока буду пилить по трассе, я бы хотел иметь представление о результаты этой операции. А убийцу Понтелеева и Марыси я тебе выложу на блюдечке. Это одно и тоже лицо. – Ерожин на мгновенье задумался: – В поселке Красная Пахра есть дом Ксении Михайлдовны Роговой. Предполагаю, что это дом, крепостть. Брать его придется штурмом.

– А зачем его брать? – Удивилсяч Бобров.

– Уверен, что груз, который ваши ребята перехватят в грузовиках поступает оттуда. – Пояснил подполковник.

– Какой груз? О чем ты? – Попытался уточнить Никита Васильевич, но Ерожин от ответа ушел:

– Распотрошат грузовики, поймут. – Сказал он и попращался. Никита Васильевич попробовал добиться более исчерпыващего ответа, но сыщик пообещав все объяснить на Чистых Прудах, связь прервал. Полковник задумался. – Если бы речь шла о наркотиках, Ерожин бы попрасил подключить другой отдел. В управлении целый этаж занимался ловлей наркодельцов. Но он говорил об отделе борьбы с экономическими преступлениями. Уж не банки ли грабят водители автобазы?» Никита Васильевич убрал трубку в карман, проследил как армянки расписались в акте обыска и вышел из квартиры. Он никогда не прощался со своими сотрудниками и те к этому давно привыкли. Усевшись рядом с водителем, полковник приказал везти его в управление.

Валентин Андреевич Шмаков, начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, выслушал Боброва внимательно:

– Твоему Ерожину стоит верить? – Поинтересовался он, когда Никита Васильевич изложил суть дела.

– Я не первый год знаю подполковника Ерожина. Нюх у него собачий. На моей памяти не было случая, чтобы он трезвонил зря. – Ответил Бобров. Шмаков кивнул и сразу вызвал своих сотрудников. Через час к воротам восьмой автобазы подкатил микраавтобус «ЗИЛ» и две «Волги». Во всех кавбинетах конторы и гаража мгновенно были отключены телефоны. По путьевым листам установлены маршруты движения грузовиков. Последняя фура сорок минут назад выехала из ворот. Ее перехватили на посту у Кольцевой автодороги.

Никита Васильевич пил крепкий чай в своем кабинете.

– Пустишь? – Спросил Шмаков, заглядывая в дверь.

– Ты уже и так вошел. – Усмехнулся Никита Васильевич. Чай пить будешь?

– Не до чая. С меня причитается. В грузовике, который мы остановили на выезде из Москвы, найден пакет с валютой. Пол миллиона дролларов в банковской упаковке. Сейчас идет проверка купюр. Мне сдается, что доллары фальшивые. Спасибо тебе Бобров и передай мои слова подполковнику Ерожину. При случае познакомь меня с этим мужиком. – Улыбнулся Шмаков и крепко пожав руку Боброву, побежал в свой отдел. Он ждал результатов обыска второй фуры. Ее только что задержали на посту возле Малого Ярославца. Никита Васильевич выбежал в корридор, остановил коллегу и дал ему адрес Ксении Михайловны Роговой в Поселке Красная Пахра.

«Не слишком ли много подарков отделу Шмакова в один день?» – Усмехнулся Бобров и, вернувшись за свой стол, допил остывший чай.

* * *

Надя Ерожина прснулась рано. Сидеть дома одной ей не хотелось и она в половине девятого вошла в офис мужа. Генерал Грыжин уже сидел за своим рабочим столом и внимательно разглядывал экран манитора.

– Здравствуй Надюха. – Обрадовался старик. Молодая женщина ему нравилась. С ней в офисе становилось уютнее и теплее.

– Дядя Ваня, Петя не звонил? – Спросила Надя, расцеловавшись с генералом.

– Звонил пять минут назад. Они с Любой отыскали Глеба. У того вывих ключицы и колена, но он уже передвигается самостоятельно и они возвращаются. – По военному доложил Грыжин.

– Что с Глебом случилось? – Спросила Надя, усаживаясь за свой стол.

– Фуру растреляли. Глеб выскочил на ходу. Водитель Фирсов погиб. На кого охотились нападавшие, пока не очень ясно. То ли они хотели избавиться от Фирсова, то ли от Глеба. Возможно и от обоих. Это значит, что Глеб приблизился к горяченькому вплотную. Петро по телефону все сказать не мог. Они уже прошли Воронеж и часа через четыре будут в Москве. Ерожин гонит во всю. На шестнадцать ноль ноль он назначил здесь встречу Боброву. Похоже, твой муженек уже догадался, кто убил брата академика Понтелеева. И еще он предупредил, о том что Глеб нашелся, никто пока знать не должен. – Сказав все это, Иван Григорьевич выключил компьютер и грузно поднялся со своего кресла:

– Надюха, организуй завтрак. В холодильнике кое что найдется, а я схожу в магазин за кофе. Кофеек у нас того… Я тут от волнения за Глеба запасы прикончил. Честно говоря, не думал, что Петро отыщет парня живым.

Оставшись одна, Надя, напевая, принялась накрывать на стол. Известие о том, что муж возвращается и везет Михееева и Любу, ее обрадовало. Тяжелое предчувствие владело молодой женщиной в последнии дни и она решила вернуться в Москву пораньше. Не застав Петра дома, Надя очень огорчилась. И вот теперь она узнала, что муж скоро будет здесь.

В холодильнике, и вправду, кое что нашлось. Кроме немного подсохших ломтиков красной рыбы и баночки икры, Надя обнаружила сливки, сыр и маслины. Она поставила все это на стол и, ополоснув две чашки для себя и генерала, уселась ждать. Но раньше Грыжина в офисе объявился посетитель, вернее посетительница. Надя открыла дверь и увидела очень хорошенькую молодую женщину с маленькой головкой, украшенной тугим пучком темно русых волос. Серые внимательные глаза пришедшей смотрели на Надю с некоторым удивлением.

– Я бы хотела видеть Петра Григорьевича Ерожина. – Вместо при ветствия, сообщила гостья.

– Петра Григорьевича, к сожалению, сейчас нет, но я сотрудница его офиса, и возможно, смогу вам полмочь. – Улыбнулась Надя. Но ответной улыбки не получила.

– Мне нужен Ерожин лично. Если его нет, я подожду. – Ответила молодая женщина.

– Пожалуйста. Но Петр Григорьевич обещал быть только к четырем. – Предупредила Надя и открыла дверь директорского кабинета: – Если распологаете временем, можете здесь его дожидаться. Но сейчас только десятый час.

– Я должна его увидеть, и пока Петр Григорьевич не придет, от сюда не выйду. – Твердо заявила сероглазая посетительница. Озадаченная Надя вернулась к накрытому столу. Она думала, верно ли поступила, впустив незнакомую женщину в кабинет мужа? Но по виду незнакомки, дело у нее было серьезное, иначе она бы не согласилась ждать целый день, а пришла бы к четырем. Такое упрямое желание дожидаться Ерожина в офисе, показалось Наде очень странным. О чем она и поделилась с Грыжиным, когда тот явился с кульком только что помолотого кофе.

– Дай ка я на нее взгляну. – Пробасил генерал и направился в кабинет Ерожина. Вернулся он через несколько минут.

– Эту молодку я раньше не видел. И со мной, она говорить отказалась. Вынь да положь ей Петра. – Усмехнулся Иван Григорьевич.

– Ничего, что я ее впустила к нему в кабинет? – Спросила Надя.

– Хочет, пусть сидит. Не торчать же ей с нами. Я ее не знаю, говорить при ней о делах не могу, а у нас рабочий день намечается и кажется, не простой. – Рассудил Грыжин, одобряя таким образом поступок Нади. За завтраком генерал рассказал много интересного. Оказывается, Ерожин перед отъездом распорядился навести справки о даме владеющей акциями автобазы. Генерал с заданием справился и по телефону доложил директору сыскного бюро все интересующие его сведения. Еще Надя узнала, что Грыжин теперь всерьез опекает вдову академика Понтелеева. Он очень рассмешил молодую женщину рассказом, как нагрянул к вдове в генеральской форме. Но дело на том не закончилось. Грыжин заставил Марину Васильевну отменить доверенность, на имя молодой аферистке, и ссудил ее деньгами, чтобы та могла вернуть Марысе всю сумму полностью.

– Продаст квартиру академика, вернет. – Виноватым баском доложил Иван Григорьевич. Надя глядела на генерала во все глаза. Она догадывалась, что Грыжин человек не жадный, но что он может дать почти незнакомой женщине взаймы такую сумму, поразилась. «Вот тебе и миллиционер.» – Подумала Ерожина. Она знала от мужа что Иван Григорьевич прошел всю милицейскую лестницу от участкого до министра. Раньше она думала, что ее Петр один. Ерожин к деньгам относился без всякого почтения. Теперь она видела, что и его старший друг такой же растяпа. Телефонный звонок прервал рассказ генерала. Звонил Бобров. После разговора с начальником отдела по раскрытию убийств, Грыжин надолго замолчал. Надя видела, что генерал озадачен и занялась мытьем посуды.

– Нашу Марыся, Дину, Нору задушили. – Наконец сообщил Иван Григорьевич.

– Кто? – Спросила Надя.

– Пока не известно. Но Бобров после обыска в ее квартире, уверен, что именно Марыся заказала брата академика Понтелеева, Кирилла. – Задумчиво ответил Иван Григорьевич: – Очень все это странно. Жаль что Петро еще в дороге. Он бы разобрался. – Грыжин замолчал и в наступившей тишине Надя отчетливо услышала женский плач. Она прислушалась и поняла, что рыдают в кабинете мужа. За рассказом генерала она совсем забыла о странной посетительнице.

– Она там плачет. – Растерянно сказала Надя.

– Сходи, Надюха, успокой. Женские слезы не по моей части. – Вздохнул Иван Григорьевич. Надя осторожно приоткрыла дверь директорского кабинета и увидела, что молодая посетительница стоит у окна и ее плечи вздрагивают от рыданий.

– Принести воды? – Осторожно предложила Надя.

– Зачем мне вода? Вода не поможет. Это я убила Кирилла. Я виновата во всем. – Вздрагивая всем телом, крикнула молодая женщина. Надя хотела что-то спросить, и успокоиить посетительницу, но в это время в дверь офиса позвонили и в селекторе зазвучал приятный мужской бас.

– Спрячте меня. Он не должен меня здесь видеть! – С ужасом прошептала сероглазая посетительница.

– Кто видеть? О чем вы? – Не поняла Надя.

– Это голос Пал Палыча Тихомирова. Главного инженера нашей автобазы. Спрячте меня скорее. – Продолжала молить незнакомка.

– Хорошо. Он сюда не войдет. – Пообещала Надя и пошла открывать. По дороге она заглянула к генералу и передала ему просьбу испуганной женщины.

– Ладно, веди его сюда. – Проворчал Иван Григорьевич. Тихомиров вошел, держа в руке маленький потертый чемоданчик. Он был бледен и явно взволнован. Пал Палыч не удивился, что Ерожин будет позже, и тоже решил дожидаться сыщика в офисе. Надя и генерал переглянулись.

– Милости просим: – Грыжин указал на единсмтвенное пустое кресло: – Ждать вам придется долго. Подполковник будет к шестнадцати.

– Что же теперь делать? Значит до шестнадцати. – Обреченно согласился Пал Палыч и, опустив на пол свой потрепанный чемоданчик, уселся в кресло.

– Приятно видеть человека у которого так много свободного времени. – Буркнул генерал, и снова уткнулся в компьютер. Иван Григорьевич очень гордился тем, что на старости лет сумел освоить этот ультросовременный ящик и каждой новой возможности, которую для себя открывал, радовался, как ребенок.

– Мне теперь спешить некуда. В камере я еще насижусь. – Ответил Тихомиров: – Это ведь я убил Понтелеева. – и, выразительно поглядев на свой саквояж, уставился в окно.

– Вы пришли сообщить это Ерожину? – Полюбопытствовал Иван Григорьевич.

– Подполковник все уже знает. Мы с ним говорили по телефону. Пять наших фур, по его наводке, задержаны амоном на маршрутах. Петр Григорьевич просил меня явиться сюда к шестнадцати. Но боюсь, если бы я остался в кабинете, меня бы уже взяли. Я заказывал Ерожину расследование и принес гонорар.

– Ну и Петро! – Восхитился генерал: – Сам крутит баранку, а здесь по его милости столько событий Может вы объясните, при чем тут ваши фуры?

– Из пяти грузовиков, в трех нашли нелегальный груз. Директор автобазы уже арестован. Теперь моя очередь.

Грыжин и с некоторой опаской покосился на чемоданчик Тихомирова:

– Что же перевозили ваши фуры? Оружие или бомбы для чеченцев?

– Не беспокойтесь. При мне бомбы нет. В моем саквояже белье и сухарики для «дальней дороги.» А если вас интересует что превозили водители автобазы помимо стройматериалов, мебели и сантехники, могу сказать, что это не оружие, потому в небольших пакетах подобный товар не возят. Содержание этих пакетов мне не известно. Но деньги за их перевозку я получал большие.

– И вы не догадываетесь, что это за груз? – Не поверил генерал.

– Не знаю и знать не хочу. – Отрезал Пал палыч.

– А зачем вы убили Кирила Андреевича Понтелеева? – Не выдержала Надя.

– Я его лично не убивал, но попросил диспетчера Корнееву, переговорить с Кириллом и упросить его взять нелегальный груз. Понтелеев один из лучших наших дальнобойщиков и его участие в перевозке нелегального товара становилось необходимым. Но Кирилл отказался. Через неделю его застрелили. Я уверен, что это сделали те, кто мне платил за тайные перевозки. Моя песенка спета. Арестованные водители укажут на меня. Да и Наташа последние дни не находит себе места. Не сомневаюсь, что при первом допросе она все выложит.

– Вы готовы взять на себя убийство Понтелеева? – Удивился Грыжин.

– Нет. Я буду вынужден признать свое участие в незаконном бизнесе. В Понтелеева я не стрелял, но по человечески, считаю себя виновником его смерти. И Корнеева думает так же.

– Ваш диспетчер сероглазая красавица с темно русыми волосами? – Догадалась Надя.

– Да Наташа женшина красивая, но в личной жизни ей не повезло. Она любила Понтелеева и представляю, как сейчас мучается.

– Тут он не далек от истины. – Мысленно согласилась Надя и снова переглянулась с Грыжиным. Теперь состояние молодой женщины ей стало понятно. Иван Григорьевич выключил компьютер:

– Веселая картинка получается. Вся ваша автобаза служила почтовой конторой для нарко дельцов. Вам не приходило в голову, что в маленьких пакетах, кроме героина или другой подобной дряни вряд ли будут что нибудь перевозить за большие деньги?

– Приходило. Но мне почему то кажется, что это не наркотики. – Вяло возразил Тихомиров. Надя хотела спросить, почему он так думает, но в это время в дверь позвонил новый посетитель. Надя вышла к парадному и впустила в холл очень странного мужчину. Это был пожилой человек, слегка не бритый в старомодной шляпе, длинном плаще и черных войлочных ботинках на молнии.

– Могу я видеть генерала Грыжина? – Поинтересовался он, снимая шляпу и с интересом оглядываясь.

– Можете. Иван Григорьевич у себя. – Подтвердила Надя и заглянув в комнату, где сидели генерал и Пал Палыч, кивнула Грыжину. Тот вышел.

– Дядя Ваня, это к вам. – Сказала она генералу. Грыжин с плохо скрытым удивлением оглядел фигуру вошедшего. Таких людей в офисе он еще не видел. Они прошли в единственную комнатку, где некогда распологалась кухня прошлых жильцов.

– Здравствуйте, генерал. Меня зовут Семен Яковлевич Вишневский. Я здесь по просьбе Петра Григорьевича Ерожина. Он велел передать эту папку Вам лично в руки. – С этими словами странный гость открыл свой портфель и извлек голубую картонную папку, завязанную допотопными тесемками.

– Что это? – Спросил генерал.

– О содержании этого труда я обстоятельно Петру Григорьевичу ранее доложил. Он предупредил, что папка ему сегодня понадобится, и попросил меня принести ее и, до его приезда отдать вам. Что я с удовольствием и исполняю.

– Вы профессор Вишневский. – Воскликнула Надя.

– Я вас, барышня, вижу впервые. Вы, как я понял, племянница генерала, но я вас раньше не имел чести знать. – Ответил Вишневский.

– С чего вы взяли, что я племянница? – Удивилась Надя.

– Не сложно догадаться, барышня. Ведь вы назвали генерала дядей Ваней. А если он ваш дядя, из этого следует, что вы его племянница.

– Вы ошиблись, профессор. Надя меня так привыкла называть. Надежда Ивановна не барышня, а супруга нашего директора Петра Григорьевича Ерожина. – Улыбнулся Грыжин.

– У вашего мужа отменный вкус. Но смею предположить, что и вам с супругом повезло. За заватраком в моей квартире, он меня очаровал. Такого обоятельного миллиционера я встретил впервые, а живу, мадам Ерожина, я на свете давно. Теперь о дяде… Вынужден заметить, что русский язык богат и точен. И слово дядя в нем имеет совершенно конкретный смысл. – Молвил профессор и поклонился:

– Обещаю впредь пользоваться русским языком осторожнее. – Улыбнулась Надя, провожая гостя. Закрыв дверь за Вишневским, Она вспомнила, что оставила сероглазую Наташу рыдающей и пошла в директорский кабинет. Наташа больше не плакала.

– Хотите кофе? – Предложила Надя.

– Ничего не хочу. – Ответила посетительница: – А вы кто?

– Я Надя Ерожина. Сотрудница офиса.

– Вы его дочь, сестра или еще кто? – Поинтересовалась Наташа.

– Я его жена. – Ответила Надя.

– Жена? – Удивленно переспросила гостья.

– Да, а почему это вас так удивляет. – Насторожилась супруга сыщика.

– Я совсем вас себе другой представляла. – Ответила Наташа.

– Какой, другой?

– Я вас себе представляла теткой в возрасте, а вы, кажется, моложе меня и очень хорошенькая.! – Пояснила посетительница и густо покраснела. Надя долго и внимательно посмотрела на сероглазую работницу автобазы:

– Что у вас роман с моим мужем? – Неожиданно спросила она.

– Нет у меня с Вашем мужем никакого романа. – Зло ответила Наташа и отвернулась к окну. Надя постояла некоторое время и вышла из кабинета. Ответ сероглазай красотки ее ни в чем не убедил. Она вернулась в комнату где сидел генерал и ожидающий Ерожина Пал Палыч.

– И как вас угораздило вляпаться в эту историю? – Услышала она вопрос Грыжина. Тихомиров ответил не сразу.

– Можно мне закурить? – Попросил он, взглянув на Надю. Надя кивнула утвердительно.

– Кури, раз Надюха не возражает. – Проворчал Грыжин. Он не любил запах табака и обычно никому курить в их комнате не разрешал. Курящих выпрваживали в бывшую кухню.

– Я вообще то бросил и сигарет у меня нету. Может у вас случайно табачек найдется. Грыжин полез в свой стол, покопался в ящиках и достал пачку «мальборо»:

– Вам везет Три штуки осталось. – Сообщил он и протячнул сигареты Пал Палычу. Тот пошарил по карманам и нашел зажигалку. Покрутил ее в руках, но так и не воспользовался:

– Вы спросили, как меня угороздило? Сам не знаю. Хобби подвело. – Ответил он с горечью.

– Ты наркоман или алкоголик? – Удивился Грыжин: – По твоему виду этого не скажешь. Ты производишь впечатление вполне приличного человека.

– Благодарю вас. – Кисло улыбнулся Тихомиров: – Я не наркоман и не алкаш. Я собиратель. Коллекционирую русскую живопись девятнадцатого и начало двадцатого века. Однажды мне предложили прелестную картинку Константина Коровина. Я очень люблю этого светлого художника. Но таких денег, чтобы расплотиться за картину у меня тогда не было. Перевезите вашими грузовиками несколько пакетов и мы в расчете. Сказал мне хозяин картины. Я сперва отказался. Но полотно меня преследовало. Картина мне по ночам снилась, днем о чем бы я не думал, мысль о ней приходила постоянною. Я заболел этим пейзажем. Через месяц хозяин картины позвонил снова и я согласился. Вот собственно так все и началось.

– Вы говорили раньше, что Кирилла застрелили те, кто вам платил за перевозки криминального груза. Выхзодит, что убийца хозяин картины? Значит вы его знаете и сможете назвать. – Сделал вывод генерал Грыжин.

– Теперь я догадываюсь кто за всем этим стоит. Но хозяина картины никогда не видел и имени его не знаю. Мне позвонил владелец галлереи Цыганков и сказал, что картина Коровина, которая может меня сильно заинтересовать, висит в его галлереи на Остоженке. Туда картина поступила инкогнито. Цыганкову картину принесла сумасшедшая бабка. С хозяином пейзажа он тоже говорил только по телефону. Тот и сообщил Цыганкову мой домашний номер и велел предложить полотно мне. Цыганкову он пообещал приличные коммисионные и тот рьяно взялся за дело. Как и многих других владельцев галлерей, самого Илью Самсоновича Цыганкова я знаю давно. Это жульковатый, но вполне безобидный малый. – Пояснил Тихомиров. Он хотел еще что-то добавить, но в холле послышался шум, дверь в комнату распахнулась и на пороге возникли Ерожин с помощником. Они волокли нечто огромное, завернутое в простыню. Надя встала, чмокнула мужа в щечку и обняла Глеба.

– Наконец то! – Обрадовался Иван Григорьевич и ловко покинул кресло.

– В твоем кабинете сидит красотка. Она тут полакала и очень хотела тебя повидать.

– И здесь тебя ждут. – Сказала Надя, кивнув в сторону Пал Палыча: – Но как джентельмену, я бы тебе посоветовала начать с дамы. Мне показалось, что ты ее хорошо знаешь.

– Ладно, раз ты просишь. – Ответил Ерожин. Тон жены ему не очень понравился: – Я пошел, а ты Григорич вместе Глебом (сыщик указал на сверток) пока распакуйте его. Я приду и вместе подумаем где его поставить.

– Что это? – Пробурчал Грыжин.

– Твое чучело. – Усмехнулся Ерожин и пошел в свой кабинет. Отсутствовал он минут пятнадцать. Появившись в дверях, кивнул Тихомирову и вернулся к себе в кабинет с ним. Глеб успел рассказать генералу и Наде все свои злоключения, а Ерожин все не выходил. Наконец, из директорского кабинета вышли все троя.

– Прими Григорич гонорар у Пал Палыча. Эти деньги собрали шофера и мы их отработали. – Сказал он Грыжину.

Надя посмотрела на Наташу и Тихомирова и увидела, что они оба повеселели.

– Мы очень благодарны Вашему мужу. Он снял с нас камень. – Улыбнулся Пал Палыч Наде, пока генерал пересчитывал купюры.

– Он вас сберег от тюрьмы? – Удивилась Надя.

– Нет, он договорился со следователем Шмаковым, что мы дадим подписку о не выезде и останемся до суда на свободе. Но главное, он сказал, что мы к убийству Кирилла Понтелеева оба отношения не имеем. – Ответил Тихомиров. Надя посмотрела в глаза Наташе и та снова покраснела:

– Вы не думайте что я на Вашего мужа глаз положила. Я любила Крилла. Будьте счастливы. – и она бросилась Надю целовать. Застав эту лирическую каритину, появившийся в офисе Никита Васильевич Бобров развел руками.

– Что за странная проявление чувств в частном сыскном бюро. – Спросил он Ерожина.

– Это и для меня тайна. – Стараясь сохранять безразличное лицо, ответил подполковник: – У женщин свои дела. Нам этого не понять.

– Ты обещал мне убийцу на блюдечке, а тут поцелуйчики и всеобщая идиллия. – Усмехнулся Бобров, дождавшись, когда Тихомиров с Наташей покинут офис.

– А где твои люди? – Не обращая внимание на сарказм Никиты Васильевича, поинтересовался Ерожин.

– Мои люди на месте. Скажи, что надо делать и они сделают. – Ответил Бобров. Ерожин вышел с полковником на улицу и увидел несколько дорожных рабочих неподолеку от дверей своего бюро. Они возились с техникой и на сыщика и полковника Боброва внимания не обращали. Петр Григорьевич огляделся и приметил на соседнеих крышах еще троих.

– А двор? Туда выходит окно кабинета. – Напомнил подполковник.

– Там шесть молодцов. Двор полность блокирован. – Успокоил Ерожина Никитьа Васильевич.

– Двоих надо незаметно спрятать в самом помещении. Эти пусть остаются на своих местах. – Попросил Ерожин и вернулся назад. Полковник распорядился по телефону и догнал сыщика.

– Куда поставим чучело. – Глеб распоковал куклу в парадной генеральской форме и с восхищением ее разглядывал.

– Давай в мой кабинет. – Приказал Ерожин. Никита Васильевич видел куклу впервые и не смог сдержать улыбки. Надя тоже старалась, не хихикать, но это ей удовалось с большим трудом.

– Чего лыбишься Бобров? – Обиженно проворчал генерал.

– Простите, Иван Григорьевич, но сходство удивительеное. – Ответил полковник и достал из кармана платок.

– Где папка? – Спрсил Ерожин, когда чучело генерало заняло свое место за директорским столом.

– Какая папка? – Спросил Грыжин.

– Та, что принес профессор Вишневский. – Уточнил Петр Григорьевич.

– Кстати, чем ты так очаровал этого смешного физика? – Улыбнулась Надя. Она решила до поры не указывать мужу на странное поведение сероглазой Наташи. Хотя ее уверениям, что супруг невинен не слишком поверила.

– Я с ним позавтракал на газете, а потом собрал объедки и вынес в мусоропровод. Профессор так не любит отнимать время от научной деятельности на мытье посуды и хозяйские заботы, что мой поступок оценил по достоинству. – Поведал Петр Григорьевич.

– Хитрый ты у меня мужик. Кого хочешь, облапошишь. И меня за одно. Твоя Наташа так тут передо мной краснела, будто я вас в койке застукала. – Ответила Надя и внимательно посмотрела в стальные глаза мужа. Ерожин не дпрогнул.

Генерал принес синию папку, обвязанную старомодными тесемочками. Сыщик взял ее, повертел в руках и небрежно бросил на письменный стол. перед чучелом генерала. Затем, полез в карман и извлек маленький английский пистолет, некогда подаренный ему министром Узбекестана. Пистолет Ерожин положил поверх папки и как художник, сощурился, оглядывая созданный натюрморт:

– Убедительно? – Спросил он у присутствующих.

– Вполне. – Ответил Бобров, оглядев натюрморт перед чучелом. На этот раз, стараясь больше не обижать генерала своим весельем, полковник сумел сохранить серьезную мину.

– Тебе Надюша, пора отсюда линять. – Сказал Ерожин, поглядев на часы: – Затем из офиса выйдет Глеб, за ним Никита, последним я. А Тебе, Григорич, придется отпереть запертую мной дверь и хорониться. Я не исключаю, что он уже наблюдает за входом в наш терем и если ты выйдешь, а потом окажешься за столом, он не поймет.

– Опять мне за подсадную утку работать. – Недовольно заметил Грыжин: – И куда мне здесь свою тушу прятать? Легко сказать, хорониться. Я Петро, не Дюймовочка.

– Во первых, Иван Григорьевич, наденьте этот жилетик. Кто его знает, как повернется. Лучше, на всякий случай, организм прикрыть. – И Бобров подал генералу свернутый бронежилет: – Во вторых, закройтесь в ванной и старайтесь сидеть там тихо.

– Не забудь, Григорич, отпереть парадную дверь, которую я запру снаружи. Напомнил Ерожин.

Генерал кивнул, молча развернул жилет, но перед тем, как натянуть его на себя, полез в карман и достал плоскую фляжку любимого коньяка «Ани». Убедившись, что фляжка не пуста, он спрятал ее назад в карман своих широченных брюк и кряхтя напялил жилет. Пока он это проделывал, в офис бесшумно вошли два амоновца и тихо растворились в помещении.

– Сидеть в сортире на трезвую голову я не намерен. А вот со своим другом, «армянином», пожалуй, выдержу. – Проворчал генерал, провожая взглядом молчаливых ребят с автоматами… Глеб взял из кабинета стул и, прихрамывая, отнес в ванную комнату. Нога у него после вывиха еще болела и опухоль вокруг колена опала не до конца.

Ерожин еще раз внимательно осмотрел свой кабинет с чучелом генерала, прошелся по офису, и заглянул во все двери:

– Теперь уходим по порядку. Надя ждет меня в машине. Никита с Глебом идут в казенную «волгу», отъезжают на пятьсот метров, проверяют, что их не секут и дежурят до конца операции… Мы с Надей делаем то же самое. Связь по мобилю. – распорядился Петр Григорьевич и Надя первой пошла к дверям. Через пять минут за ней вышли Бобров с Глебом. Ерожин застыл в прихожей и смотрел на свои часы. Стрелки показывали шестнадцать пятьдесят три. Подполковник подождал ровно семь минут и покинул офис. Рассеянно оглядев улицу и бульвар, он запер парадную дверь, постоял возле нее и когда услышал, как генерал отмыкает замок изнутри, направился к своему «Саабу».

– Наконец я вижу рядом мужа. – Сказала Надя. Но особой радости от встречи ее голос не выражал.

– Девочка моя, почему ты злишься? – Улыбнулся Петр, обнимая и целую жену.

– Другая, на моем месте, тебе бы фсю физиономию расцарапала, а я еще с тобой целуюсь. – Возразила Надя: – Скажи мне, почему фея с автобазы считала, что я старая тетка? Она так вылупилась, когда услышала, что я твоя жена, что ее серые прекрасные глазки чуть не выскочили на лоб.

– Откуда я знаю? Я с ней несколько раз встречался, но это было надо джля дела. А уж с чего она выдумала, что у меня жена старуха, я не ведаю. Я ей о тебе ни слова не говорил. – Оправдовался Петр Григорьевич. Он прекрасно помнил разговор с Наташей в деспетчерской. О Наде Корнеева узнала от старого водителя тестя, Петровича. Петрович сказал, что жена Ерожина белая, как лунь и Корнеева сделала вывод, что его жена седая старуха: – Что с тобой Надя? То ты бросаешь меня на неделю из за женской рубашки, теперь к Корнеевой приревновала. С Наташей я общался по ходу расследования всего несколько раз.

– А когда я ее напрямик спрсила нет ли у вас романа, она стала красная как свекла. И это только из за нескольких бесед по делу? – Не унималась Надя.

Ерожин думал, что ответить, но его спас телефонный звонок. Он достал трубку из кармана и услышал голос Боброва.

– Поздравляю подполковник. Все как по нотам. Ты блестящий музыкант. Давай к офису.

Петр Григорьевич вертанул ключ зажигания и газанул так, что колеса «Сааба» отчаянно завизжали.

В его кабинете, под охраной трех молодцов в коммуфляже, перед поверженным чучелом генерала, сидел в наручниках адменистратор академии наук Николай Сергеевич Рогов. Рядом стоял красный как рак генерал Грыжин. Ерожин подмигнул генералу и обратился к задержанному:

– Какая неожиданная встреча, Николай Сергеевич. Теперь у вас будет время со мной поговорить? Ведь командировка ваша только намечается.

Рогов не повернул головы. В кабинет вошли Глеб и Никита Васильевич.

– Уведите. – Приказал Бобров и усевшись на освободившийся от Рогова стул, достал свой мобильный телефон:

– Валентин Андреевич, у меня все. Можете начинать штурм дома. – Сказал он в трубку и улыбнулся Ерожину: – Сейчас они разнесут дом Ксении Михайловны Роговой на Красной Пахре в щепки. Если полковник Шмаков найдет там логово фальшивомонетчиков, он твой вечный должник.

– Я же говорил, что люблю иметь должников, особенно в отделе экономических пареступлений. – Потер руки Ерожин и обратился к Грыжину:

– Рассказывай Григолрич, как это все произошло. – Попросил он генерала. Грыжин молча полез в карман, достал свою фляжку и высосал все, что в ней оставалось. Потом понюхал свой рукав и сказал:

– Чудом сам дырку в башке не получмл. Ты, Петро, все продумал, а сообразить, что их может быть двое, не смог. А их было двое. Один стрелял через окно кабинета, а второй пришел за папкой.

– Но почему, ты Григорич, башкой рисковал? – Не понял Ерожин.

– Погляди на окошко. – Ответил генерал. Бобров, Глеб и Ерожин направились к окну. Аккуратные дырочки в стекле издалека заметить было трудно.

Мундир на спине чучела генерала имел столько же пулевых отметин.

– Вижу, что стреляли в чучело, но при чем тут ты? – Продолжал недоумевать сыщик.

– Петро, ты или совсем дурилка, или прикидываешься? Они, видно, договорились. Один меня уложит, другой войдет в офис и прихватит папку. Тот, что должен уложить, начал пальбу, а я не падаю. Чучело завалить пулей трудно. Я услахал второй выстрел, и по пластунски в твой кабинет. В это время опять пулька звякнула. Под пулями я давненько, Петро не ползал. Сноровки то нет. Попыхтел, подобрался к чучелу и давай его на пол тянуть, а усадили вы куклу крепко. Я приподнялся и в это время еще выстрел. Сантиметров сорок не дотянулся я до смерти. Но пугало завалил. Только к двери отполз, этот и влетает. Хвать папку, а я его за ноги. Тут и ребята подоспели.

– Да ты у нас герой Григорич! – Заорал Ерожин и обняв генерала, приподнял его над полом.

– Не надо, Петро, пузо надорвешь. я пудов семь вешу. Ты лучше нам теперь сам все по порядку доложи. А то используешь нас, как кроликов.

– парохрипел Грыжин.

– Доложу, а второй где? – Спросил Ерожин, ставя генерала на пол.

– Второго наши ребята уложили. Выстрелы они засекли и открыли огонь на поражение. – Ответил Никита Васильевич.

– Кто же это? – Живо поинтересовался подполковник.

– Ты его один раз видел в машине Марысе Шагровой. Это ее водитель Афонин. – Усмехнулся Бобров: – Я его в розыск дал. Думаю, это он придушил синеокую красотку.

– Давай Петро, не тяни, выкладывай. – Горестно поболтав пустой фляжкой, напомнил генерал.

Выкладывать особенно нечего. – Начал свой рассказ Ерожин: – Я долго топтался вокруг Марыси, но не жалею, потому что профессора Мюллера все-таки удалось от этой шлюхи уберечь. Он теперь по настоящему женат и кажется, по настоящему счастлив. Я понял, что убийство Кирилла связано с синей папкой, Это ее искал убийца в квартире брата Понтелеева в Марьиной Роще. Но папка была так примитивно запрятана, что убийца ее не нашел. Папку нашел в духовке газовой плиты я.

По мере расследования, вокруг особы академика стали возникать разные странные совпадения. Меня очень насторожил факт, приезда Тихомирова в Барвиху на смотрины дачи Валерия Андреевича Понтелеева. Я висел на елке и разглядывал через окна дачи потенциальных покупателей. Тихомирова я видел только с затылка. Но когда Бобров раскопал, что «Волга», на которой приезжал Тихомиров в Барвиху принадлежит автохозяйству, я признал главного инженера по голосу. Его бас я хорошо в ту ночь заполмнил. Я чувчтвовал, что автобаза плохо пахнет, но не знал где копать. Тогда и послал туда своего помощника. У меня были глупые подозрения, что брата академика шлепнул из ревности Клим Фирсов. Наташу Корнееву я тоже заподозрил, заметив в ее столе карточку братьев Понтелеевых. Я только не мог понятьь, почему она сама мне сказала, что такая карточка из квартиры академика исчезла. Сейчас я у нее об этом спросил. Оказалось, что у нее снимок не тот. Карточку, которую я видел в ящике ее рабочего стола, ей отдал сам Кирилл. А ту фотографию, о которой шла речь, Бобров обнаружил при обыске в квартире задушенной Марыси. Это она ее стянула из «детской» комнаты» на Большой Димитровке… Шагрову задушили сразу после того, как я позвонил Рогову от имени Григорича и сказал, что синяя папка у меня. «Сладкая парочка» решила, что Марыся эту папку продала.

Но все это произошло потом. В тот момент совпадений и версий у меня набралось в избытке. По настоящему я разобрался в этом деле, когда мы с Любой разыскали Глеба. Михеев сообщил, что водители автобазы лихо зарабатывают перевозкой небольших партий какого-то груза. Я позвонил Вишневскому и он мне растолковал, что в папке занятное изобреитение копировальной машины. Она не просто копирует картинки, а наносит краску того же химического состава, что и оригинал. Я подумал, что такая машина клад для фальшивомонетчиков. Тогда мне и пришла в голову мысль, что водители развозят по стране фальшивые деньги. Руководителям подобного бизнеса изобретение Понтилеева сулило огромные прибыли. Но имен этих людей я до поры не знал. Меня заинтересовала Ксения Михайловна Рогова, которую я встретил в коридорах конторы автобазы. Она так же была в Барвихе в качестве потенциальной покупательницы дачи вместе с главным инженером. Поначалу основной фигурой я посчитал Тихомирова. Это мнение у меня возникло после того, как владелец галлереи Цыганков, назвал Пал Палыча известным коллекционером картин. Но выяснив, что Ксения Михайловна Рогова владеет пакетом акций автобазы, я переключил свое внимание на нее и попросил Грыжина дать мне о ней справку. Ты, Иван Григорич, быстро справился с этой задачей. Из твоего донесения я с удивлением узнал, что мужа Ксении Михайловны Роговой зовут Николаем Сергеевичем. Администратора Академии Наук я имел честь один раз видеть. Профессор Вишневский отозвался о Рогове, как о человеке темном. «Сладкая парочка» мне сразу очень не понравилась. Это люди способные ради денег на все. Глеб почти докопался до незаконных перевозок в автохозяйстве и чуть не погиб. Причиной гибели Фирсова и нападения на их с Михеевым грузовик стала беседа Тихомирова с Климовым в утро выезда. Тихомиров прижал парня и тот признался, что по пьянке проболтался Глебу о криминальном грузе. От Тихомирова об этом узнал Рогов и его «очаровательная» супруга, и этого было достаточно. Исполнителей у «сладкой парочки» хватает. Роговы приказали своим ребятам убрать обоих водителей и те постарались. Михеев человек лесной, тренированный, поэтому он чудом уцелел. Вот собственно и вся история.

– А твоя Наташа и Палыч? – Спросила Надя: – Почему ты к ним отнесся столь гуманно? Выпросил им разрешение гулять до суда. Ведь по вине Пал Палыча чуть не погиб Глеб.

– Их втянули в этот бизнес обманом. Они сами мучались, казня себя за смерть Кирилла. Каждый из них считал, что Пантелеева застрелили за отказ сотрудничать в первозках фальшивых денег. А Кирилла Рогов шлепнул из за папки брата академика.

– Лихо. – Согласился Грыжин: – но как тебе удалось повторить хохму Шерлока Холмса и вытянуть на мое чучело этого парня? Ведь с Марысей мы с этим чучелом, по простому говоря, обосрались.

– Ты, уж извени, Григорич, я без спросу воспользовался твоим именем. По моим соображениям, Рогов мечтал об этой папке. Я позвонил ему и гнусавым измененным гололсом сказал, что папка у меня. Я бывший генерал, замминистра вынужлденный теперь гнуть спину на сыщика подполковника и попросил за папку пол миллона долларов. Я его предупредил, чтобы он не вздумал мне тащить свои фальшивые. Рогов затих и, подумав, придти в офис согласился. Я сказал, что сегодня в пять все уйдут, он может получить свою синюю папку и пообещал, что дверь не будет заперта и я останусь в офисе один. Рогов клюнул. Слишком уж заманчиво выглядело это предложение. Он наверняка задумал получить изобретение бесплатно, а когда понял, что мне известно и о фальшивых деньгах, стал готовиться к убийству.

– И попортил мне парадную форму. – Проворчал Грыжин: – Надо бы мне получить от фирмы на новую.

– Получишь, Григорич. – Заверил Ерожин. В кармане Боброва зазвонил мобильный телефон и сыщик замолчал. Полковник Бобров выслушал сообщение, убрал трубку и пожал руку Петра Григорьевича: – На Пахре нашли пять миллионов долларов и всю их технику. Операция прошла гладко и без крови. Охрана немного постреляла, но после предупреждения Шмакова, открыла ворота.

– Я и не сомневался. – Ухмыльнулся Ерожин, принимая поздравления. Больше всего его радовали восторженные взгляды Нади. По ним подполковник понял, что ревнивые подозрения жены их семейному счастью больше не угрожают.

– Жаль, Петро, обмыть конец этого расследования нечем. – Пожаловалося генерал.

– Могу сбегать в магазин. – Предложил Глеб.

– Ты лучше хромай домой к Любаше. – Посоветовал Иван Григорьевич: – Бегать тебе рано. Вон как морщишься на каждом шагу.

– Зачем в магазин? – С серьезным видом возразил Ерожин. Он подошел к чучелу генерала, поднял его, снова усадил в кресло и, достав из своего кармана большой амбарный ключ, покрутил что-то сзади. Кукла, как две капли воды похожая на генерала Грыжина, подняла руку с фляжкой и поднесла ее ко рту.

– Господи, это еще что!? – Изумилась Надя.

– Механизм кукольника Кеши. – Ответил довольный супруг: – Получив куклу у домработницы Ивана Григорьевича, я попросил Варю заправить фляжку коньяком «Ани» до отказа. Варвара Федотовна мою просьбу удовлетворила Поэтому, мы вполне можем отметить развязку этой истории. Чучело генерала хоть и подносит коньяк ко рту, но к нашему удовольствию, в отличии от оригинала, не пьет.

Конец

Москва – Кохила октябрь 2001 года

Content

Андрей Анисимов
Близнецы 4. Сыскное бюро Ерожина

Часть первая Неверная вдова

Часть вторая Сладкая смерть мужчины.