Андрей Анисимов

Чернуха

Глава I

В Петербурге евреи взяли власть!

Моисей Наумович Иванов в сердцах отбросил газету. Свежий «Петербургский вестник» доставляли для него в Кремль в единственном экземпляре. Агентам разведки все труднее становилось работать в Петербурге. Два российских государства были на грани разрыва дипломатических отношений.

Последний спор возник опять по поводу границы. По договоренности, где немалую роль сыграло посредничество организации объединенных Штатов Европы, граница шла через город Бологое. Город, в виду «концессиума» (слово, которое Моисей Наумович так до конца и не научился произносить) был разделен. Границу провели по площади ровно посредине памятника основателю некогда единого Союза. Это был единственный уцелевший в двух Россиях монумент. Граница проходила между ног бронзового вождя и именно это послужило его спасению. Остальные многочисленные шедевры монументализма из бронзы были переплавлены на колокола.

Моисей Наумович понимал, что теперь, после того как евреи в Петербурге пришли к власти, пограничный вопрос снова начнут муссировать, Иванов прекрасно знал программный лозунг «Расширим границы до Торжка»!

Президент был сильно расстроен известием. Нужно было сосредоточиться. Но работать мешали. Двенадцатый год с начала XXI века Красная площадь, Александровский сад и все пространства вокруг Кремля были заняты митингующим народом. Моисей Наумович подошел к окну, взял бинокль. Окуляры выхватили лозунги различного характера. Народ требовал уничтожения жидовского Петербурга. Требовал отделения Москвы и закрытия ее границ для приезжих. Требовал раздачи заокеанской жвачки, полученной по каналам Милосердия и тайно распределенной между высшими постами и их семьями…

Моисей Наумович тяжело вздохнул и опустил бинокль.

Успокоить народ президенту не стоило большого труда. Для чтого надо объявить по громкоговорителю, что в каком-либо из дальних районов будет произведена продажа сухарей, и площадь вмиг опустеет. Но это крайний способ. Президент никогда не обманывал народ. А это значит, что, сделав такое заявление, следовало и в самом деле выбросить в продажу сотню-другую килограммов. А запасы на исходе, приходилось экономить.

С подносом в руках появилась секретарь президента Фира Руфимовна Постникова. Чашка чая и кусок куриного филе на тарелке из Георгиевского сервиза, выглядели более, чем скромно. Моисей Наумович вынул из внутреннего кармана пиджака алюминиевую вилку и ковырнул куриное филе.

– Фирочка, детка, ты же знаешь, я терпеть не могу белого куриного мяса?!

– Товарищ президент, последнюю ножку я вам подавала вчера. Осталось только филе и того хватит не более, чем на неделю.

– Не расстраивай меня, Фирочка, и без того хватает забот. Кто в приемной?

– Делегация из Курской губернии. Совсем забыла. Вот – сахар. Положите в чай.

– Губернатор тоже здесь?

– Нет. Харитонов остался у себя. Он не может в такое тревожное время отлучиться. Вы же знаете, какой осторожный человек Самуил Яковлевич.

Президент знал. И, помешивая сахар ручкой алюминиевой вилки, он размышлял о том, что, скорее всего, делегация Харитонова будет требовать самостоятельности и отделения от состава Московской России. Или попросит денег.

Моисей Наумович хотел было вовсе не принять делегацию из Курска, но, как бы прочтя его мысли, Фира Руфимовна добавила:

– С ними иностранец!

Президент поперхнулся, закашлялся, быстро допил чай, доел нелюбимое филе и нервно поставил георгиевскую тарелку и стакан на поднос. Тарелка была склеена в трех местах и потому не попала ни на один из международных аукционов. Затем Моисей Наумович вынул из кармана носовой платок, старательно вытер алюминиевую вилку с двух сторон и все это спрятал во внутренний карман пиджака.

– Зовите!

Постникова унесла поднос с видом человека, который делает политику.

В кабинет вошли трое. Двое – в поддевках и лаптях. Это были товарищи из Курска – Гольдин и Рапопорт. Президент знал их еще по работе в торге Харькова во времена застоя.

Третий посетитель резко отличался от товарищей в национальных костюмах тем, что был одет во что-то совершенно обыкновенное…

Президент поднялся из-за стола и быстрым радушным шагом направился к гостю в обыкновенной одежде. Пока он тряс ему руку и выражал видимую радость по поводу встречи, товарищи Гольдин и Рапопорт оглядели кабинет и быстро заметили, что люстра, висевшая на потолке в прошлое посещение президента, исчезла и была заменена лампой накаливания без арматурных излишеств.

Президент жестом указал на диван. Гости уселись так, что в центре оказался иностранец. Его звали мистер Ройс. А товарищи Гольдин и Рапопорт расположились по бокам. Президент сел в кресло рядом и попытался придвинуть его поближе к мистеру Ройсу, совсем забыв, что активисты из общества «Совесть» прикрутили всю мебель к полу во избежание случайностей…

– Это мистер Ройс, – сказал товарищ Гольдин.

– Рад, – ответил президент и улыбнулся.

– Перейдем к делу, товарищ президент, – сказал Ройс.

– О, прекрасно, мы можем говорить без переводчика, – обрадовался президент, – Вы имеете родственников в Московской России?

– Я родился в Херсоне и уехал с первой волной эмиграции, – сообщил мистер Ройс. – Моя фамилия тогда звучала, как Ройфинштейн.

– Очень хорошо, что вы сменили фамилию, мистер Ройс. Дело в том, что по законам нашей страны, мы не можем иметь дела с лицами еврейской национальности. Только Курская губерния добилась исключения. Но, как вы уже успели заметить, всех лиц еврейской национальности, состоящих на государственной службе, мы обязали ходить в русском национальном костюме…

– Да, знаю, – раздраженно перебил мистер Ройс президента. – Перейдем к делу. Я представляю Развлекательный Концерн Соединенных Штатов Европы. Головная фирма разместилась во Львове. Мы выбрали польский штат, потому что, как вы знаете, поляки – народ предприимчивый и девчонки у них первый сорт.

– Очень приятно, – еще раз улыбнулся президент.

– Мое предложение сводится к тому, что наша фирма совместно с курским губернаторством создаст развлекательный парк под названием «Курские соловьи».

– Идея прекрасная! Но где курские товарищи достанут соловьев?! Если мне не изменяет память, последние десятки экземпляров этой редкой птицы в прошлом году отловлены и проданы на ярмарке в столице Соединенных Штатов Европы. Верно я говорю, товарищ Гольдин?

– Ах, какая у вас память, Моисей Наумович! Не зря мы вас выбрали президентом. Именно, в прошлом году, в Берлине… На ярмарке.

– Продолжайте, мистер Ройс.

Мистер Ройс, почувствовав поддержку, вскочил с дивана и, отчаянно жестикулируя и приплясывая, стал рассказывать о грандиозном проекте его фирмы:

– Вы даже не можете представить, что это будет?! Зачем нам ваши соловьи!? Японцы предоставят нам электронных. Вы только вообразите: парочка идет по лесу, опускает в дупло монетку – в ту же минуту на ветках деревьев соловьи испускают свои трели.

– Звучит прекрасно. Но если соловьев вы выпишете из Японии, то где вы возьмете деревья? – поинтересовался президент.

– Сто гектаров сосняка осталось в национальном парке, – отрапортовал Рапопорт.

– Продолжайте, господин Ройс.

– Слушайте сюда! Если мужчина приехал к нам отдохнуть без пары, и для него мы найдем развлечение. Он видит шалаш на опушке леса. Опускает в дырочку пенька определенную сумму, естественно, в твердой валюте, и из шалаша выходит к нему навстречу очаровательная девчушка в кокошнике и сарафане. Если посетитель хочет развлечения с песнями и танцами, она спляшет и споет. Если нет? Так боже мой, она просто ведет его в шалаш… И это вы думаете все!?.

А что, если парк посетит одинокая леди. Она также опускает в пенек некоторую сумму, опять в твердо конвертируемой валюте, и из того или иного шалаша выходит леший и, боже мой, делает леди такое удовольствие, которое она в штатах ни Европы, ни Америки не получит ни за какие деньги…

А ресторан! Клюква – из Финляндии, брусника – из Норвегии, сыр – из Голландии, бифштексы – из Эстонии. Вот вам русская кухня!

Президент неосознанно проглотил слюну и облизнул губы:

– Идея стоящая, мистер Ройс.

– Еще как стоящая, – подтвердил Гольдин и Рапопорт. – Это только начало, товарищ президент! Это будет не просто парк из обыкновенных деревьев. В каждом дереве мы устроим лавочку, магазинчик или киоск. Там посетитель найдет все дары русского леса: мед, орехи, бананы, кокосы, шоколад, манго… В Канаде нам обещали на прокат настоящих медведей…

– Если я не ошибаюсь, мистер Ройс, в начале вы говорили о совместном предприятии с курскими товарищами. Какой вклад должна сделать наша сторона в это предприятие? – заинтересовался президент.

– Это же сущие пустяки. Во-первых, мы вырубим сосны и поставим вместо них искусственные. А настоящие пойдут в уплату вашей доли. Затем девчонки, лешие, русалки, кикиморы – все это должны поставить курские компаньоны.

– Нелегко будет рубить сосны. У нас в стране люди перестали работать. Организовали много обществ и общественных организаций. Все следят за правительством и саботируют любое дело.

– Господин президент, вы умный человек, я умный человек. Курские товарищи неглупые люди… А когда соберутся несколько умных мужчин, какая общественность сможет им помешать?!

– Мистер Ройс, вы, как я вижу, большой оптимист. Я, как президент, должен вам сказать по секрету, что неплохо знаю свой народ. Это будет нелегко.

– Слушайте сюда. Если вы скажете, что хотите создать развлекательный парк «Курские соловьи», и люди узнают об этом… На следующий день волна возмущенных граждан может свалить не только уважаемого губернатора Курской губернии, товарища Харитонова Самуила Яковлевича, но, боже мой, страшно подумать, докатиться до Кремля.

– В ваших словах большая доля правды, – согласился президент.

– Так вот, я вам и хочу сказать, что надо сделать совершенно обратное. Я прихожу в редакцию газеты общества «Совесть», а, как известно, общество является оппозицией вашего кабинета.

– Иностранцы всегда в курсе наших событий лучше, чем мы сами…

– А что вы удивляетесь, Моисей Наумович?! Им со стороны виднее, они живут в свободном обществе… – многозначительно сообщил товарищ Гольдин, пытаясь натянуть лапоть, упавший с ноги.

– Немного послушайте и помолчите, надо же уважать собеседника, – обиженно заметил мистер Ройс.

Все притихли. А он продолжал:

– Вот я прихожу в кабинет редактора, закрываю за собой дверь и достаю из портфеля десять упаковок американской жвачки и пачку сигарет, стоящую на черном рынке больше, чем месячная зарплата товарища редактора… Если он не начнет улыбаться и любить меня больше, чем свою жену, которая много лет омрачает его светлую жизнь, вы можете повесить меня на той сосне в Курской губернии, которую еще не спилили люди из нашей фирмы… А дальше все очень просто. Я сообщаю редакции, что предлагаю курским товарищам новое хорошее дело, но правительство категорически против. Оно, видите ли, боится, что уровень жизни простых курских товарищей, благодаря нашей совместной идее, станет выше кремлевского…

Конечно, вам придется выступить по телевидению и так, между прочим, подтвердить свое плохое отношение к нашей идее.

Наступила пауза.

– Вы неглупый человек, мистер Ройс, – многозначительно заметил президент и, тяжело вздохнув, поднялся из кресла.

Члены делегации поняли, что аудиенция закончилась, и поспешно откланялись.

– Мои лучшие пожелания товарищу губернатору. Пусть держится, – сказал на прощание Иванов.

Оставшись один, он зашагал по кабинету, заложив руки в карманы. Несколько раз останавливался у окна. Шум митингующей толпы не смолкал. Но президент его не слышал. Мысли Моисея Наумовича вертелись вокруг нового грандиозного замысла:

– Дело стоящее, – еще раз повторил президент и снял телефонную трубку.

В кабинете находилось множество аппаратов новейших систем связи, но наладчики уже полгода не выходили на работу, поэтому президент мог пользоваться только допотопным телефоном образца шестидесятых годов прошлого, двадцатого столетия.

Моисей Наумович покрутил диск:

– Говорит президент. Я хотел бы иметь пятнадцать минут эфира в конце недели… Как вы на это смотрите, Исаак Семенович?!

Исаак Семенович Давыдов, председатель телевещания, от подобного предложения сорвался на фальцет:

– Вы с ума сошли, Моисей Наумович! Вся трансляция ведется не более двадцати минут в сутки. Какие пятнадцать минут?! Пять! И то с трудом, но я вам постараюсь помочь… У Сонечки есть небольшая просьба к Фаине Абрамовне…

Президент положил трубку и стал думать, как в пятиминутной встрече с телезрителями, да еще между делом, он сможет поделиться своим отрицательным отношением к идее парка «Курские соловьи»…

Иванов еще раз обошел кабинет и в десятый раз, проходя мимо дивана, на котором сидел иностранец, обнаружил маленькую бумажку. Он поднес бумажку к глазам, текст был мелок. Моисей Наумович достал из кармана очки, протер их тем же носовым платком, которым ранее вытирал алюминиевую вилку и, сев за стол, углубился в чтение.

Записка гласила: «Прочтите и немедленно сожгите. «Курские соловьи» – только отвлекающая операция. Я – друг, которого Вы ждете. Главная операция – «Десант» сможет быть выполнена под прикрытием отвлекающей. Я организую подготовку и проведение. Вы субсидируете первую часть операции. Заем можете получить только под часть алмазного фонда. По «Курским соловьям» действия продолжайте.

Друг».

Президент перечитал записку два раза. Снял очки, протер их, еще раз надел, перечитал текст. Открыв все по очереди ящики письменного стола, нашел спички. Первая сломалась, вторая зажгла клочок бумаги с уголка. Записка почернела и скрючилась. Темная струнка дыма потянулась к потолку. Президент нажал кнопку.

Постникова вошла сразу.

– Доставить ко мне Чернуху из тюрьмы.

Глава II

Политических заключенных в Московском Российском государстве было двое.

Первый – Ромуальд Львович Давидович сидел из-за гордости. И об этом знала общественность. Он не пожелал сменить фамилию, выдававшую его еврейскую национальность, на благозвучную фамилию Сохняев.

Ромуальд Львович занимал до ареста пост начальника товаропродовольственных распределителей. Организация принимала и распределяла международную продовольственную помощь. Как должностное лицо, по закону, Давидович был обязан сменить фамилию. Но благородство и гордость за прекрасный род Давидовичей, где представители ближайших трех поколений не опускались ниже заведывания горторгами, не позволяли Ромуальду Львовичу переступить черту.

Возможно, поступок этот и не повлек бы за собой столь строгое наказание. Дело приняло неприятный оборот, когда граждане Петербургского российского государства подняли сильный шум и создали общество солидарности Давидовича. На границе в районе Бологого сделалось неспокойно. Петербургские экстремисты стали постреливать. Президенту пришлось стянуть туда все войска государства, да еще собрать добровольцев Из общества «Охотников и рыбаков». Давидович был взят под стражу и поселен в единственную отапливаемую камеру. Лефортова. Сидел Давидович с чувством собственного достоинства и даже не очень желал свободы, Ромуальд Львович никогда в жизни не имел такой популярности, даже, можно сказать, славы. Но он был человеком нелишенным ума и понимал – как только выйдет на свободу, о нем моментально забудут.

Соседом Давидовича по камере был немолодой московский инженер Николай Васильевич Чернуха. Дело Николая Васильевича было гораздо сложнее. Он провел в камере без суда и следствия уже полтора года и не видел для себя никаких перспектив, поскольку о его доле общественность не была проинформирована.

Чернуха являлся политическим заключенным в настоящем смысле этого слова. Ибо в нем самом была заключена государственная тайна. Более того, с этой тайной Николай Васильевич ни за что не желал расставаться.

С тех пор, как в его камере поселился Давидович, Чернуха спал плохо. Николай Васильевич был совершенно убежден, что соседа ему подсунули с целью медленной пытки. Будучи от природы молчуном, Николай Васильевич всегда сторонился очень разговорчивых людей, а Ромуальд Львович, попросту не закрывал рта. В жизни Чернухи попадались болтуны. Но они, упиваясь собственным многословием, не только не ждали от собеседника участия, но и были очень недовольны, если кто-либо пытался вставить слово. Давидович, как назло, являл тому полную противоположность. Он требовал ответа на любое замечание. Очень обижался, если не получал определенных аргументов на свои сентенции, и желал активного и заинтересованного общения…

Чернуха страдал. Но мягкий характер не позволял ему вести себя грубо. Как никак, Давидович делил с ним не санаторную палату. Да и повод для ареста соседа внушал уважение. Человек страдает за гордость, В национальном вопросе Чернуха разбирался слабо и, будучи исконно русским, не мог взять в толк, чем негодяй еврей хуже русского подлеца и наоборот…

Николай Васильевич вздохнул с облегчением, когда старик часовой потребовал его на выход. Что бы с ним не сделали, а от Давидовича он немного отдохнет…

Бензином в стране давно не пахло, поэтому охранник посадил Чернуху в закрытый возок с надписью «Вторсырье». Железная дверца возка закрылась снаружи на засов, и извозчик, в форме солдата внутренних войск, с трудом тронул с места брюхатого рыжего мерина. Конвоир проводил их за ворота Лефортовской тюрьмы.

Чернуха сидел на деревянной скамейке возка, крепко вцепившись в край доски. Было почти темно. Свет тонкой линией резал рваную железную обшивку. Николаю Васильевичу казалось, что он плывет по мелкой реке с каменистым дном. Возок, как лодка цеплялся за рваные края асфальта, кое-где еще сохранившегося на Яузской набережной. Мерин тянул медленно, поэтому тряской физическое действие, происходившее с заключенным, назвать было трудно. Зачем и куда его везли, Чернуха не знал. Смертной казни Николай Васильевич не боялся, И не потому, что официально ее отменили… Инженер не был столь наивен, чтобы усомниться, что у власть держащих нашелся бы способ избавиться от него окончательно. Но тогда и его тайна уйдет вместе с ним навсегда. А этого они не допустят…

Мерин свернул на улицу Сергия Радонежского (бывшую Авиамоторную). Ямы стали более мелкими и частыми. Возок подрагивал и скрипел. Через некоторое время Чернуха услышал властное «ТПРУ-У-У!» Он не видел причины остановки и удивился, что так быстро доехали. Вокруг шумели. Николай Васильевич приник глазом к щелке в обшивке, пытаясь разглядеть, где он. Но ничего, кроме голов, не увидел. Инженер не получал газет и не знал, что в этом месте города уже три недели, торчит неопознанный летающий объект. Машина, видимо, испортилась и не могла взлететь. Рядом торчал и пилот, трехметровый болван с маленькой головкой и сросшимися глазными щелками. Возле аппарата и пилота всегда галдели зеваки. Правительство приставило к аппарату сторожа с берданкой, и народ знал, что бердан заряжен. Кроме того, не было известно, что предпримет трехметровый болван, если попытаться заглянуть в машину или оторвать кусочек обшивки.

Постепенно к пришельцу привыкли. Но транспорт всегда имел тут задержки. И не потому, что аппарат был очень велик… Мешали зеваки.

Наконец, возок протиснулся сквозь толпу. Голоса стали стихать. Чернуха, так и не понявший причины задержки, конечно, и не подозревал, что трехметровый пришелец долго и пристально провожал возок взглядом острых суженых зрачков…

Ехали долго, но больше не останавливались. Движения в городе почти не наблюдалось. Лошадей осталось мало. Их в Москве и раньше было немного. Тех, что завезли после бензинового кризиса, частично съели. Добротных крепких коней могли позволить себе держать только фирмы, связанные с западными партнерами. Ипподромных рысаков реквизировало правительство для встреч именитых иностранных гостей, и те находились в конюшне Кремля. Автомобилями пользовались только иностранные дипломаты и представители богатых европейских, американских и японских фирм.

Возок, подергиваясь и покачиваясь, перевалил через Яузу. Мост был горбатым и менее битым, чем остальная дорога. Иногда мимо проносились автомобили, и Чернуха понял, что они теперь двигались по большой улице. Будущее инженеру сулило мало хорошего, и в мыслях он чаще уносился в прошлое.

Вспоминал, как после института попал в Афганистан. Командовал ротой минеров. В этой военной науке он настолько преуспел, что не только угадывал на расстоянии, но и шутя обезвреживал китайские, английские, американские и прочие потайные взрывные машины. Потом пришлось продолжить свою деятельность в горах Союза, где народы и народности объявили войну друг другу и минировали необозначенные границы самыми разнообразными штуковинами.

Ему везло, пока он не наткнулся на самодельное устройство, созданное интеллектом такого малодоступного уровня, перед которым знания молодого инженера были почти бессильны…

Руку Чернухе пришили удачно. Но полностью двигательные функции не восстановились. И, если мышцы руки приходилось напрягать, они потом долго болели…

За стенками возка становилось более шумно. Каким-то десятым чувством Чернуха ощутил, что они пересекали вокзальную площадь. За те полтора года, которые инженер пробыл в заключении, в Москве произошло много перемен. Чернуха не знал, например, что поезда из Москвы уходили теперь с одного Ярославского вокзала и то раз в неделю. На путях других вокзалов на много километров протянулись вагонные соединения, в которых жили люди. Получить купе под жилье удавалось только счастливцам. Для этого требовалось решение Верховного Совета Московского Государства. Даже места в общих вагонах доставались не каждому. Выгод в таком жилье было много. Во-первых, сами жильцы могли добыть топливо и согреться. А в городских домах труб и печей, как известно, не было. Теплоцентраль не работала уже несколько лет.

Кроме того, жилье на колесах можно было в случае необходимости передвинуть, а в неспокойном 2012 году это имело особое значение…

Садовое Кольцо, сплошь перерытое канавами и загороженное баррикадами, удалось пересечь только возле Чернышевского. Затем переулками брюхатый рыжий мерин (назвать его гнедым не поворачивался язык) притащил возок на улицу Святого Георгия (бывшую Кировскую).

Народу ближе к центру становилось все больше. Стали попадаться первые митингующие. Они тут же и жили в палатках или самодельных дощатых домах, построенных из заборных досок. В том здании, что раньше служил чайным магазином, теперь был открыт китайский ресторан под издевательским названием «Золотой Застой». Кормили там на твердую валюту. По этой причине возле парадного стояло всегда много манифестантов с плакатами, оскорбляющими достоинство владельцев ресторана.

Вообще, плакатов попадалось все больше, и Чернухе в каком-то смысле повезло, что он не мог прочесть их содержание. Иначе, инженер был бы сильно смущен пренебрежением к цензурным требованиям… Пройдя Афган и множество других крутых жизненных поворотов, Николай Васильевич до сих пор не выносил матерщины.

На площади «Надежды», на месте памятника Дзержинскому, некогда давшему ей старое название, был установлен гигантский телевизионный экран.

Чернуха в маленькую щелку в стенке возка не мог видеть прекрасного цветного изображения японского аппарата, но хорошо слышал громкий, поставленный голос, со слабо выраженным англосакским акцентом и немного просительной интонацией. Николай Васильевич, давно не имевший возможности пользоваться радио или телеприемником, ловил каждое слово.

Толпы народа, заполнившие площадь, реагировали на речь президента Соединенных Штатов Европы с непосредственностью зрителей цирковой программы.

– Граждане Московской России, товарищи! – взывал президент. – Мы глубоко сочувствуем демократическим формам правления в вашей стране и всеми возможными силами стараемся прийти к вам на помощь. Но возможности Соединенных Штатов Европы тоже имеют пределы. Наши народы не могут все время кормить целое государство. Попробуйте сами решить хотя бы часть ваших проблем. Политическая активность граждан – замечательное завоевание вашей демократии. Но, поверьте, ее можно проявлять и после работы на производстве.

Гомерический хохот многотысячной толпы не дал Николаю Васильевичу дослушать речь.

Извозчик, орудуя кнутом, сумел спустить возок к Охотному ряду. Он и Манежная площадь не были переименованы. Однако, здание манежа перестало служить музам. Вместо выставочного зала здесь теперь проходил постоянный международный аукцион, на котором продавалось все, что еще могло иметь хоть какую-нибудь ценность. Заведывал аукционом брат президента Иванов Семен Наумович. В печати его имя встречалось рядом с такими эпитетами, как «бог торговли», «человек, который может продать даже то, чего нет» или шутливо «рыжий на манеже»…

Военизированный извозчик свистнул плетью по распухшим бокам мерина и тот, свернув к Боровицким воротам, остановился. Часовой проверил документы. Возок с надписью «Вторсырье» въехал на территорию Кремля.

Глава III

В одном из кабинетов Смольного, на дверях которого не было никаких табличек, в кожаном кресле сидела очаровательная молодая женщина Маша Невзорова. Говорили, что она дочь известного телекомментатора девяностых годов прошлого столетия. Но достоверным фактом считать это было нельзя, поскольку сама Маша от прямого ответа уходила. Большие серые глаза девушки внимательно следили за собеседником. Маша боялась пропустить хотя бы слово из того, что си говорилось. И неудивительно, Невзорова получала последние инструкции у самого Еврея внутренних дел нового правительства Петербургской России.

Антон Гаврилович Хохряков принял пост Еврея внутренних дел совсем недавно. Да и все еврейское правительство существовало менее суток со дня формирования. Но, по деловитому спокойствию, царившему в кабинетах и коридорах, можно было сделать вывод, что эта власть пришла всерьез я надолго. Сам Антон Гаврилович, на которого Новая Еврейская партия, взвалила министерство внутренних дел, раньше ни в разведке, ни в контрразведке не служил. Известность пришла к Хохрякову после публикации в начале девяностых годов его научной работы «Шизофрения и социализм». В этой работе молодой ученый выступил как психиатр и социолог. В партию Антон Гаврилович вступил в момент ее основания и, можно смело сказать, был одним из ее теоретиков. Единомышленники верили, что создание Новой Еврейской партии положит конец всем национальным раздорам в России.

Путаница, возникшая в стране от употребления слова «еврей» как национальной принадлежности человека, и употребление этого понятия в смысле партийной принадлежности сделали проблемы сионизма и антисемитизма настолько комичными, что они сами по себе стали изживаться…

– Милая Маша, – в голосе Антона Гавриловича проскальзывала еле заметная отеческая фамильярность. – Вы должны твердо усвоить, что Московская Россия – это совершенно отдельное государство. Как разведчица, вы обязаны не забывать этого ни на минуту. Теперь повторите задание.

– Я должна (Маша подняла свои прелестные серые глаза на потолок) после прибытия в Москву постараться добиться свидания с политическим заключенным Давидовичем. Поддержать его морально. Сообщить, что несмотря на то, что он еврей по национальности, наша Новая Еврейская партия относится к нему с уважением. Петербургская Россия может предоставить ему политическое убежище и работу по специальности. Между прочим, надо дать понять Давидовичу, что его третья жена и внучка имеют в Петербурге хорошую репутацию…

– Умница! Теперь о маршруте… – Антон Гаврилович открыл голубую папку. – Попасть в Московскую Россию можно только через нейтральную Америку. Соединенные Штаты Европы плотно закрыли всю свою общую границу с Московской Россией. Вот ваши билеты и путевой лист. Надеюсь, не нужно объяснять, что все бумажки должны быть уничтожены перед тем, как вы прибудете на место.

Автостанция находилась возле «Европейской», от которой осталась только внешняя каменная оболочка. Внутри – эскалаторы вместо лестниц, номера, имеющие видеосвязь с любой точкой земного шара, ресторан с автоматическими столами и креслами, в которых клиента двигает электроника от блюда к блюду. Возле этой старой и сверхновой гостиницы Петербурга Маша села в мягкое кресло автобуса. «Мерседес» на воздушной подушке оторвался от битого асфальта и поплыл по пустынному Петербургу.

Правящая партия первым делом взялась за дисциплину в стране. Поэтому праздных прохожих и демонстраций в городе не наблюдалось. Исключения составляли иностранцы, одетые по новой моде в грубые мешки и римские сандалии.

Автобус набрал скорость, и через минуту за окном уже стало не под силу разглядеть отдельные предметы. Менее чем через час Маша вместе с небольшой делегацией из Шведского штата и несколькими чиновниками Новой Еврейской партии оказалась в Хельсинском аэропорту.

Сразу бросалось в глаза, что все авиапассажирские службы были механизированы японскими компаниями. Выполненные совершенно натурально девушки-роботы в кимоно в секунду решали все возникшие вопросы. Сумка ваша просвечивалась на расстоянии, поэтому не было никаких унизительных процедур досмотра. Да и сам угон самолета террористами был исключен. Вели самолет так же японские роботы-пилоты. Напугать их ни один террорист не сумел бы.

Когда «Боинг» прошел звуковой барьер, у Маши возникло легкое головокружение. Обычно люди Машиного возраста эту нагрузку вообще не замечают. Но Маша три последних дня перед отлетом практически только пила чай. На довольствие ее поставили только после того, как она приступила к выполнению задания. Плотно Маше удалось пообедать вместе с Антоном Гавриловичем в буфете Министерства внутренних дел.

Чувствительное кресло «Боинга» тут же выдало неслышный сигнал о Машином недомогании. В кабине медицинское вычислительное устройство моментально поставило диагноз.

Через три секунды к Маше спешила улыбающаяся робот-стюардесса с чашкой бульона и слоеным пирожком на подносе. Маша покраснела и долго доказывала стюардессе, что не голодна. Но стюардесса, не меняя улыбки, стояла до тех пор. пока Маша не освободила поднос. Подкрепившись бульоном, Маша сразу почувствовала себя гораздо увереннее и бодрее. Стюардесса-автомат унесла пустую посуду. Девушка три раза вслед повторила ей слова благодарности, чем затруднила работу автомата, Вежливая машина на слова благодарности должна была оборачиваться и раскланиваться…

Маша откинулась на спинку кресла и первый раз за время путешествия улыбнулась. Перед ней, загораживая спинку сидения переднего пассажира, крепился стенд. На нем с умопомрачительным дизайном располагались кнопки и экраны. Маша могла сразу смотреть десяток телевизионных программ и слушать музыку со всех частей света. Но девушка не умела пользоваться всей этой чудовищной мишурой двадцать первого века, поэтому заставила себя сосредоточиться и еще раз пройти в мыслях всю предстоящую работу.

Естественно, вербовка Давидовича, это только часть задачи. Антон Гаврилович дал понять, что у него есть сведения о каких-то тайных и непонятных пока действиях Московского правительства. Шумиха, возникшая в Москве по поводу развлекательного парка в Курской губернии, Еврею внутренних дел показалось чем-то подозрительной. Хохряков был уверен, что проект на деле – двойное дно. Но доказательств не имелось. Хохряков не верил, что Давидович сидит за отказ сменить фамилию. Арест на почве национальной гордости не казался Антону Гавриловичу убедительным… Не связана ли причина ареста с новым проектом…

Все это и предстояло выяснить Маше Невзоровой. Это было ее первое задание.

Маша не заметила, как задремала. Сон у нее был легкий и спокойный. Бесшумная машина легко несла девушку через океан, и, глядя на безмятежно спящую Машу, даже агент ЦРУ, кстати тоже робот, созданный в японском специальном институте, не мог сразу вычислить в ней разведчицу нового Петербургского правительства.

Сон Маши прервала все та же стюардесса, что приносила бульон. На чистейшем русском языке (роботы на авиалиниях имели автоперевод на все языки мира) она извинилась и сообщила, что по причине митинга в аэропорту Нью-Йорка, посадка перенесена в Рио-де-Жанейро. Стюардесса включила для Маши нужный канал телеэкрана и подала наушник с русским переводом.

Дикторша, одетая в модную мешковину, с волнением в голосе сообщала, что в городе и окрестностях эмигранты из России третьей, четвертой, пятой, шестой и седьмой волны вышли на улицы с требованием социалистических преобразований. Крупным планом на экране возникли транспаранты: «Требуем твердого оклада», «Бесплатный специальный паек сегодня», «Позор капиталистам, признающим только работу», «Мы не лошади», «Больше социализма в капитализме»…

Маша не сразу поняла, что происходит. Но она заставила себя включить сознание. Нарушается план операции. Как она улетит в Москву из Рио-де-Жанейро? Робот-агент, исполняющий и роль главного стюарда, тут же пришел на помощь:

– Леди напрасно беспокоится. Ровно через час после посадки она сможет пересесть на рейс Рио-де-Жанейро – Черновцы. От Черновцов до Москвы леди придется добираться вертолетом. Поскольку полоса Московского аэропорта уже не может принимать сверхзвуковые лайнеры.

– Откуда вы знаете, что я лечу в Москву? – вспыхнула Маша.

– Я даже знаю зачем вы туда летите. Но дела двух российских государств не представляют опасности для моего правительства.

Чтобы скрыть смущение, Маша отвернулась к иллюминатору.

Но, все знающий и легко читающий на расстоянии мысли людей, робот-автомат не мог себе представить, как тяжело он ошибся. Произошло это потому, что и сама Маша Невзорова, находясь на борту «Боинга», не могла себе представить, как будут развиваться дальнейшие события, связанные с ее заданием.

Глава IV

Когда дверца возка с надписью «Вторсырье» на борту открылась и Чернуха оказался на улице, то, ослепленный дневным светом, инженер не сразу понял, где он находится. Но, только глаза немного пообвыкли, Чернуха узнал до боли знакомые очертания кремлевских зданий. Здесь он проработал последние десять лет перед заключением. Отсюда и был отвезен в Лефортовскую тюрьму. Дорога тогда заняла гораздо меньше времени, потому что на арестованных бензина еще хватало…

– Давай, давай, нечего головой вертеть, двигай, – подпихнул Чернуху кучер-конвоир. – Двигай за ним…

Николай Васильевич только теперь увидел перед собой невзрачного субъекта в шинели, но без погон. Под шинелью проглядывало штатское. Субъект направился вперед, Чернуха за ним, извозчик сзади. Что-то не понравилось Чернухе, какая-то перемена…

Чернуха оглянулся и понял – возок, запряженный рыжим мерином, стоял там, где раньше находилась Царь-пушка. «Добрались», – подумал Чернуха и кулаки его сжались сами собой.

Президент Иванов решил провести встречу с заключенным не в своем кабинете. Для этого он выбрал кабинет администратора Дворца съездов. Никаких мероприятий здесь в ближайшее время не намечалось. Моисей Наумович верно рассчитал, что тут свидание пройдет наиболее незаметно…

Когда ввели Чернуху, Моисей Наумович поднялся навстречу. Первым протянул руку.

– Садитесь, пожалуйста, Николай Васильевич.

Чернуха молча уселся на стул в углу кабинета.

– Не сюда, не сюда, – приветливо пригласил президент, – Садитесь за стол.

Чернуха не пошевелился. Тогда Моисей Наумович подвинул к нему маленький столик и сам сел рядом. Постникова принесла на подносе бутылку пепси и два ванильных сухаря.

– Фирочка, – обратился президент к секретарше. – Товарищ Чернуха, наверное, по-настоящему голоден… Дай, детка, ему мою завтрашнюю порцию.

Постникова шмыгнула носом, но через минуту вернулась, неся на склеенной георгиевской тарелке небольшой кусочек куриного филе. Чернуха поглядел на еду, проглотил слюну. Моисей Наумович полез, было, в карман за алюминевой вилкой, но Чернуха быстрым движением здоровой руки схватил филе и молниеносно отправил его в рот. Затем глотнул из бутылки пепси. Поморщился и поставил недопитую бутылку на поднос…

– Николай Васильевич, – мягко начал президент, решив, что светское вступление можно считать законченным. – Вы знаете, в каком положении государство. Русские люди голодают… Вы считаете меня извергом. Но рассудите сами, разве можно считать извергом президента, если в его тюрьме сидят только два политических заключенных. Смешно сказать! Но войдите в мое положение, если я вас отпущу, какая ответственность ляжет на мои плечи?! Вы же живой человек! Нет, у меня и в мыслях нет, что вы удерете. Но, как всякий живой человек, вы можете просто умереть. А, если о вас узнают в Петербурге, вас похитят или уничтожат… Вы понимаете мою мысль? Я с вами предельно откровенен. Разве не ясно?!

– Спасибо за угощение, товарищ президент, – мрачно глядя в пол, ответил Чернуха. – Но мне неприятно с вами разговаривать. По дороге сюда я заметил отсутствие Царь-пушки. Вы распродаете святые реликвии народа.

– Помилуйте, Николай Васильевич, пушка просто передвинута к Боровицким воротам. Она охраняет Кремль от террористов… Как вам такое в голову пришло! Вас сию минуту проводят к ней.

– Хорошо. Но все равно Алмазного фонда я вам не дам. – Чернуха поглядел прямо в глаза президента.

Моисей Наумович глаз не отвел.

– Вы думаете, мне нужны эти алмазы?! Мне ничего не нужно. Я знаю, о чем вы думаете… Вы думаете, этот еврей сделался Ивановым и теперь желает распродать всю Россию на корню. Но вы же знаете, почему меня выбрали. Разве раньше в Кремле сидели евреи? Так почему же, когда я пришел сюда, уже нечего было продавать? Почему, я вас спрашиваю?!

– Алмазов я вам не дам, – повторил Чернуха.

– Я не хочу продавать алмазы, я хочу взять под них заем и накормить народ. Я не могу уже видеть толпы голодных людей возле Кремля.

– Какого черта народ толпится на улицах с плакатами, вместо того, чтобы работать?!

– Что я вам могу на это возразить? Я не могу заставить их работать. Люди разучились работать и больше их не заставишь,

– И вы хотите продать сокровища России, чтобы накормить этих бездельников?!

– Николай Васильевич, вы же сами знаете, как я и наша группа экономистов пришла к власти. Сначала была перестройка, потом перестройка не получилась, и евреев стали бить, считая, что они и есть причина всех бед. Но в этом нет ничего нового, так было всегда. Потом решили, что без евреев не обойтись, надо дать им работать… Но сменить фамилии на русские, чтобы не обижать национальное достоинство русских… И теперь народ хочет, чтобы я накормил его…

– Я вам повторю еще сто раз, я не дам Алмазного фонда!

– Мне остается пригласить японских специалистов, они своими электронными приборами разминируют фонд. Но тогда им придется платить алмазами. – Президент достал коробочку с валидолом и бросил шарик за щеку.

– Ваши японцы со всей их электроникой взлетят на воздух. И жертвы будут на вашей совести. Я предупредил.

– Вы честный человек, Николай Васильевич, Но кроме честности надо иметь еще и разум, и сердце. Кому понадобятся наши алмазы, если страна вымрет от голода?..

– Россия жила тысячи лет и еще столько же проживет. Я не желаю, чтоб на мою могилу приходили плевать. Мне было поручено разработать охрану Алмазного фонда и я ее разработал!..

– Вам никто не поручал так заминировать коллекцию, что к ной и подойти страшно!

– Да, это я сделал по своему усмотрению, когда понял к чему все катится…

– Мне ничего не остается, как отправить вас обратно в Лефортово. Посидите и подумайте. Если вы сумеете найти другой выход, я буду вам тоже благодарен. А пока отправляйтесь назад.

Чернуху увел военизированный извозчик. Субъект в шинели без погон задержался в кабинете.

– Покажите ему по дороге Царь-пушку… Да, и посадите на недельку на воду. Так будет легче думать… Вы свободны.

Отпустив субъекта, президент достал из кармана второй шарик валидола, бросил в рот, затем налил оставшееся в бутылке пепси в стакан и выпил маленькими глотками…

Глава V

Редакция газеты «Совесть народа» располагалась в помещении бывших Центральных бань. Кабинет главного редактора занял первый номер. Старые москвичи, наверное, и сейчас еще помнят какой это был великолепный номер.

Огромный холл с зеркалами, весы, где упитанный клиент мог тут же порадоваться уменьшению своей тушки после парной. Дальше – мраморный бассейн с полкой. На этой полке получали массажные процедуры и артистические знаменитости, и крупные торговые воротилы, и, что греха таить, московские воры, дольше всех остальных горожан сохранившие вкус к российским удовольствиям. Теперь бани давно уже закрылись. Нечем топить, нечем мыть. Трубы полопались, некому чинить. Но не пропадать же дому в самом центре?!

Общество «Совесть» распространило свои службы по всем пригодным помещениям. Первый этаж был отдан руководству. Два номера отвели под редакцию. В третьем принимал учредитель Корзухин.

Главный редактор газеты устроился там, где раньше была парильня. Здесь удобно проводить летучки и совещания. Стол стоял внизу, а на скамейках, расположенных амфитеатром, все были видны, как на ладони. В морозные дни несколько старых веников, брошенных в топку, создавали тепло и уют.

Редактора звали Дыбенко. Обращаться по имени в обществе запрещалось.

Дыбенко принимал посетителей по утрам. Первым сегодня был мистер Ройс. При входе Ройс показал заграничный паспорт. Его впустили. Сторож Ахмедов, с круглым лицом и маленькими заплывшими глазками, проводил иностранца до дверей первого кабинета. Постучал три раза и моментально исчез. Дверь резко отворилась, крепкие руки сгребли мистера Ройса в охапку и втащили в бывший зеркальный холл-раздевалку. На кожаном дивану сидел верзила в тулупе с обыкновенным топором в руках. В деревнях такой вид топоров зовут колунами. Ройса поставили возле верзилы…

– Раздевайся, – сказал верзила, выгребая тем временем из портфеля желтой кожи все содержимое иностранца.

– Что вы мне сказали? – несколько растерянно переспросил Ройс.

– Раздевайся. Я должен тебя обыскать, – сквозь зубы повторил верзила и зачем-то переложил колун с места на место.

Мистер Ройс, без костюма, производил совсем не иностранное впечатление. Верзила, роясь в карманах пиджака, вскользь глянул на то место иностранца, по которому в родильных домах отмечают пол новорожденного.

– Жид… – беззлобно констатировал верзила, возвращая Ройсу его костюм.

– Я подданный Соединенных Штатов Европы, – уже без прежнего апломба сообщил Ройс, поворачивая голову назад, чтобы разглядеть второго, продолжавшего стоять за спиной,

– Не вертись, – сказал верзила, раскладывая на столе кучками содержимое карманов и портфеля. – Подданный, не подданный, а жид. Вещи получишь после приема. Иди, шеф ждет.

Невидимый второй крепко взял мистера Ройса за плечи и, проведя мимо остатков мраморного бассейна, впихнул в парную-приемную.

Дыбенко читал верстку. После паузы он снял очки и посмотрел поверх головы Ройса на невидимого иностранцу второго служащего.

– Это Ройс. Коммерсант. Соединенные Штаты Европы. Жид. Две упаковки жвачки. Блок сигарет «Кэмэл». Чековая книжка на 1 ООО ООО долларов. Ключи от автомобиля «полонез». Использованный пропуск в Кремль.

Все это сообщил голос неизвестного Ройсу служащего редакции. Поскольку голос звучал выше головы иностранца, единственно, что он мог понять, что служащий, толкнувший его в кабинет, а теперь в приемную, был высок ростом…

– Садитесь, мистер Ройс, – пригласил Дыбенко. – Извините, но формальности хоть неприятны, но необходимы. Время смутное…

Ройс оглянулся, но за его спиной уже никого не было.

– Что вы хотели нам сообщить? – продолжал Дыбенко, снова уткнувшись в верстку.

– Я в безвыходном положении и остро нуждаюсь в помощи, – понемногу приходя в себя, заговорил иностранец. – Я был в Кремле…

– Знаю, – бросил Дыбенко, продолжая изучать текст.

– Таможне отказали. Но я с моими товарищами из Курска разработал грандиозный проект. Я был уверен, что президент одобрит. Но он уперся. Я не понимаю, почему Иванов против проекта.

– В чем суть вашей затеи? – Дыбенко отложил верстку и, не мигая, уставился в глаза мистера Ройса.

Ройс начал рассказывать, и к нему сразу вернулась прежняя развязность и легкость. Мистер Ройс не жалел красок. Дыбенко слушал молча.

– Вы мне эти басни про леших на уши не вешайте. Вам нужен лес. Так и говорите. Я вам помогу. Какова моя доля?

– О чем вы?! – сделал удивленное лицо мистер Ройс.

– Вы прекрасно понимаете о чем я. Мой процент?

– Я так сразу не могу. Много заинтересованных сторон. Ох, боже мой, разве можно такие вещи решать за одну минуту…

– Когда решите, тогда и придете, – отчеканил Дыбенко и нажал кнопку.

Дверь в парную открылась. Мистеру Ройсу ничего не оставалось, как откланяться. В зеркальном холле верзила с колуном указал Ройсу на стол.

– Заберите свои вещи.

Мистер Ройс быстро запихнул все свое имущество в портфель. Жвачка и сигареты исчезли.

– Все? – сказал верзила.

Он посмотрел на Ройса и опять переложил колун с хместа на место.

– Все, все, – быстро подтвердил коммерсант, почувствовав на своих плечах две тяжелые пятерни.

Иностранца провели по коридору и выдворили на улицу. Сторож Ахмедов запер за ним дверь. Вид у мистера Ройса был довольно смешной. Иначе чем было объяснить, что, глядя на него, хорошенькая девушка звонко прыснула. Мистер Ройс оглядел себя с ног до головы и только теперь заметил, что пуговицу пиджака пристегнул к петле от брюк.

– Извините… Я понимаю, что так смеяться неприлично. Но ничего не могу с собой поделать. Очень смешно! – Не могла успокоиться незнакомка.

Она была молода, очень хороша собой, а мистер Ройс был человек находчивый и нелишенный чувства юмора. Он тоже прыснул.

– Ройс, – представился мистер Ройс, держась за живот от смеха…

– Кристина, – ответила девушка с легким скандинавским акцептом.

– Вы иностранка!? – сразу успокоился мистер Ройс.

– Да. Я журналистка из Европы.

– Я тоже из Европы. Божешь мой! Девушка из Европы встречает мужчину из Европы. Это же надо срочно отметить!

– Пожалуй. Только приведите в порядок свой туалет. Я бы помогла, но неполадки в вашем туалете в такой интимной его части…

И они снова расхохотались.

– Если мадемуазель отвернется, я в один момент превращусь в джентльмена из Сити.

Девушка отвернулась. Лицо ее сделалось серьезным и напряженным. Знакомство состоялось, но это только начало…

– Я в полном порядке, – сообщил мистер Ройс.

И Маша Невзорова (а это была именно она) направилась с мистером Ройсом к его «полонезу», одиноко белевшему возле ресторана «Берлин – Савой». Ресторан и название сохранились из прошлого века. Только к нему пристроили девяностоэтажный филиал. Отель теперь принадлежал Европейскому бизнесу.

За ними на некотором расстоянии проследовал высокий, баскетбольного вида молодой человек. Это был служащий редакции газеты «Совесть народа», ловко водивший иностранца по помещениям редакции, которого мистер Ройс так и не сумел рассмотреть…

Глава VI

Губернатор Курской губернии товарищ Харитонов Самуил Яковлевич занимал под жилье вместе с супругой Фаиной Борисовной и двумя сыновьями Сеней и Семой бывшее помещение спецбуфета бывшего Обкома Коммунистической партии. В конце перестройки полудворец-полубарак в стиле Брежневской архитектуры переименовался в «Дом сходок».

После, когда Иванов сформировал правительство Московской России, возле огромных парадных дверей появилась табличка «Курское губернаторство».

Самуил Яковлевич был по-домашнему в пижаме. Фаина Борисовна имела на себе только юбку и бюстгальтер по причине повышенной чувствительности к теплу. Данная часть туалета, привезенная из-за рубежа, не могла до конца вместить прелести губернаторши, но Фаину Борисовну это обстоятельство совершенно не тревожило. Харитонов поглядывал на жену и думал: «Пора бы им уже быть»…

Читая мысли мужа, Фаина Борисовна, сказала:

– Что ты, Самуля, волнуешься. Ты не знаешь Гольднна!? Ты не знаешь Рапопорта!? Они, помимо твоего поручения, имеют при себе, как минимум, еще по пять своих дел.

Семен Яковлевич ничего не ответил жене. Он хорошо знал и Гольднна и Рапопорта. Но он также знал, что автобус с финскими туристами, следовавшими на Крымское побережье, был единственным транспортом, на котором могли вернуться члены делегации. Сам Харитонов долго оговаривал все детали с представителем финской туристической компании. Семен Яковлевич расстегнул пижаму и почесал то место, где грудь плавной округлой линией переходила в живот.

– Как тебе, Самуля, не стыдно чесаться за столом. Это же ни в какие ворота. Кто тебя воспитывал?!

Харитонов оглядел жену, хотел было огрызнуться или указать на ее собственный вид, но промолчал. Губернатор волновался. Это волнение не могла нарушить даже Фая, прожившая с ним двадцать семь лет и на протяжении всего этого времени ежедневно напоминавшая ему о дурном воспитании…

– Ты вместо того, чтобы чесаться, подумал бы о наших мальчиках…

Фая подошла к мужу. Харитонов знал, что пока она не получит ответа – не отойдет.

– Мальчики уже взрослые мужчины. Им пора самим о себе думать.

– Ты не отец, а зверь! Ты хочешь, чтобы наши дети остались жить в этой ужасной стране? Тебе мало, что ты сгубил мою жизнь!

– Я не понимаю, Фая, чем ты не довольна? Наконец, в стране честный, добрый президент. Я лично с ним знаком еще по торгу Харькова. А его супруга, твоя тезка. У тебя сложились с Фаиной Абрамовной чудные отношения…

– Причем тут Иванов!? Он честный, хочет всем добра. Но он набитый дурак.

– Фая, зачем так говорить? Моисей Наумович прекрасный экономист. По его работе «Экономика переходного периода» часть восточной Европы ведет свои дела и весьма успешно.

– Если люди хотят работать, они всегда найдут для себя подходящую теорию. А в этой стране любой теорией можно вытереть то место, которое в приличном обществе полагается так же часто мыть, как и руки…

– Я не понимаю тебя, Фаина? Человек хочет накормить людей. Да, ему приходится кое-что продавать за границу. Но ты же знаешь, как это поставлено. Он ни одного доллара не может положить себе в карман. И главное, эта система распределения по валютным делам им придумана…

– Если бы твой Иванов имел хоть немного ума, он бы и положил кое-что себе в карман. Тогда я бы поняла, что это умный человек… А бросать все в прорву?

Гольдин и Рапопорт прервали семейный спор, не дав ему разгореться. Фаина Борисовна извинилась за свой костюм, сославшись на жару в доме.

– Фаичка, люди с дороги. Собери нам чего-нибудь. Хоть чаю.

– Самуля, время позднее, а мужчин с дороги чаем не кормят. Мужчины должны кушать мясо. Я вам сейчас принесу моей лапши.

– У вас не супруга, золото, – сказал Рапопорт, скидывая надоевшие лапти. – Самуил Яковлевич, разрешите снять форму?

– Переодевайтесь, товарищи, и за стол.

Когда объемные «косы» (восточные тарелки) были опустошены и на столе появился чай с бисквитом, маца и длинные упаковки иноземных печений, подаренных для губернатора мистером Ройсом, мужчины попросили Фаину Борисовну оставить их и перешли к делу.

– Ройс – умница, – сообщил Рапопорт. – С ним можно делать дела. Даже как-то неловко так водить его за нос…

– Пустяки, – сказал Харитонов. – Обыкновенная игра. Кто выиграл, тот и молодец.

– Мне наплевать на этого Ройса. Но как быть с Ивановым? Президент решил дело поддержать. А когда он узнает, что никакого леса в национальном парке давно нет…

Харитонов не успел ответить. Вошли мальчики. Сеня и Сема имели взволнованный вид. С ними был еще один молодой человек телеграфист Петя Маляров. Маляров подал губернатору конверт.

– Срочная телеграмма, Самуил Яковлевич.

Харитонов пробежал телеграмму несколько раз. Лоб губернатора покрыла испарина: в Петербурге евреи взяли власть и теперь потребовали изменения границ. Иванов Вышний Волочек не отдаст. Это война.

– Что случилось!? – вбежала Фаина Борисовна, – Самуля, не смей от меня ничего скрывать.

– Мобилизация. Всеобщая мобилизация, – Самуил Яковлевич сел в кресло, руки у него опустились.

Гольдин взял из рук губернатора телеграмму. Они вместе с Рапопортом перечитали текст: «Новая Еврейская партия Петербурга поставила ультиматум – граница между Вышним Волочком Торжком тчк. Возможны мобилизационные действия. тчк. Объявляю чрезвычайное положение тчк. Иванов. тчк.»

– Это еще не мобилизация, – успокоился Рапопорт. – Они ультиматум нам. Мы ультиматум им… А там время пройдет.

Гольдин тоже не очень взволновался. Хорошенькое ли дело воевать? А чем? И так на границе из десяти солдат патрон только у одного.

– В том-то все и дело, что никто не знает этого одного, – пришел в себя губернатор.

– Вам все ничего! – закричала Фаина Борисовна. – А у меня сыновья. Я не дам своим мальчикам воевать ни с какими петербургскими евреями!

– Не плачь мама, ты не знаешь, как у них в Петербурге теперь называется Верховный Совет? – засмеялся Сема, – Верховный Совет у них. называется «Кагал». Они долго будут решать воевать или нет?

– И что тут смешного, скажите мне, мужчины? Это же все издевательство над нами! Еврейская партия, где нет ни одного еврея!? Теперь этот «Кагал»! Только войны недоставало! Итак я, жена губернатора, целый день должна бегать по городу, чтобы достать кое-что на домашнюю лапшу.

– Всем успокоиться. Петя, передай мой ответ президенту:

– «Курская губерния к обороне готова».

– Понял.

«И подпись – Харитонов».

И давайте уже ляжем спать. Спать все одно надо…

Снова остались втроем, Харитонов, Гольдин и Рапопорт решили не отчаиваться. Надо тащить вперед грандиозный совместный замысел «Курские соловьи». Получить аванс в валюте. Когда партнеры выяснят, что леса уже нет, все равно вынуждены будут дело продолжать.

– Я, как губернатор, могу вам ответственно заявить: сначала человек двигает дело, а потом уже дело двигает человека и все остальное…

Ночью Фаине Борисовне снились кошмары…

Глава VII

Они катались по Москве уже более двух часов. Осмотрели памятник на Воробьевых горах в честь разделения России на два государства. Памятник был не окончен, не хватило бетона. Последний цементный завод перестал работать в конце девяностых. Но мистера Ройса и Кристину не волновали ни политика, ни экономика.

Иностранец, казалось, впал в лирический транс – стал замечать небо, архитектуру, деревья. Это было так невероятно для мистера Ройса, что в одном из баров Интерклуба, где подавали шампанское и пела живая певица, Ройса даже старые его знакомые коммерсанты узнавали не сразу.

Девушка тоже находилась в несколько заторможенном состоянии. Иногда отвечала невпопад. Иногда вдруг заразительно смеялась ни к месту… Мистер Ройс восторгался любым ее словом, движением. Иностранец с каждой минутой влюблялся все больше и больше. Даже грандиозный проект «Курские соловьи» и другое, еще более серьезное дело, потеряли актуальность и отступили в его сознании на второй или третий план. Он, правда, вспоминал моментами о том, что надо сейчас предпринять по своему бизнесу, но, вместо того, чтобы звонить, назначать встречи, делать дела, глупо улыбался и смотрел в серые глаза Кристины.

Когда время стало клониться к вечеру, мистеру Ройсу, наконец, пришло в голову спросить у Кристины, где она живет и хорошо ли устроена в Москве.

– Я живу в «Космосе», там неплохо… – ответила девушка.

– В «Космосе»?! В этой допотопной дыре? Я не допущу, чтобы вы там прожили хотя бы еще один час. О божешь мой! Вы и «Космос». Курам на смех. Сегодня же ко мне в «Берлин – Савой».

– Не слишком ли вы торопитесь? – спросила Кристина и в голосе девушки почувствовалось раздражение.

– Как вы могли такое подумать!? Я не имел ввиду предложить вам мою койку. Можете поверить, что хоть мистер Ройс неверно застегнул брюки, но, божешь мой, он от этого не перестает быть джентльменом… Я сниму вам номер на одном этаже. Не хотите на одном, можно этажом выше, ниже. Ах, какое это имеет значение.

– О, это было бы чудесно, но, боюсь, моей газете не по карману ваш дорогой отель, – ответила девушка и одарила мистера Ройса такой очаровательной улыбкой, что иностранец чуть не растаял на месте от блаженства.

– Вы думаете, мадемуазель, что мистер Ройс позволит девушке платить за удовольствие, которое она ему доставляет?

– Нет, мистер Ройс, я не хочу переходить с вами на эти отношения. Меня этот шаг стеснит.

Коммерсант на минуту задумался:

– Нет ничего проще, я вас оформлю на должность пресс-атташе нашей фирмы. Работы вам прибавится немного, но фирма будет оплачивать вам номер и расходы, связанные с проживанием… Вы сохраняете независимость, и мы – в одном отеле?!

– Вы просто чародей, Ройс. Такого поворота дела я даже и ожидать не могла…

– Тогда немедленно в «Космос», заберем ваши вещи и в «Берлин – Савой».

– Мистер Ройс, благодаря вам я прекрасно провела день и получила много новых впечатлений. И потому мне бы очень хотелось сегодня побыть одной в своем номере, а завтра утром я начну службу пресс-атташе вашей фирмы. Кстати, как она называется?

– «Развлекательный Концерн СШЕ».

«Полонез» мистера Ройса подкатил к отелю «Космос». Кристина помахала ему на прощание.

Иностранец еще долго жестикулировал и улыбался ей вслед. Затем «полонез» рванул с места и чуть не упал в траншею, вырытую под кабель для отеля еще два года назад, но затем заброшенную. Кабель оказалось удобнее вести на сто метров левее. Ройс дал задний, лихо развернулся среди глубоких ям, залитых, дождевой водой, и вырулил на проспект Святой Троицы, бывший Мира…

А Кристина-Маша подождала в холле отеля, пока кавалер удалился, шмыгнула на улицу и направилась к деревянному домику в переулке, где жила ее двоюродная бабка уже почти сто лет.

Министерство Внутренних дел Петербургской России не имело столько валюты, чтобы платить двадцать пять долларов в сутки. Дешевле номеров в «Космосе» не было, а «Космос», в свою очередь, был самым дешевым международным отелем Европейского синдиката в Москве.

Надежда Макаровна Доброхотова, сухая, прямая как жердь старуха, возилась на кухне. Задача, стоящая перед двоюродной бабушкой Маши, была не легче, в некотором смысле, чем задание разведчицы. Два дня подряд старая женщина с рассвета до поздней ночи провела в очереди за соевой мукой. Получив, наконец, норму в сто пятьдесят граммов, она решала вопрос, как из этого количества испечь оладий для себя и внучки. Оладьев должно хватить на три дня, потом снова можно было записаться в очередь. Соевая мука, пришедшая из-за океана в спецстерильных упаковках по шестнадцать килограммов, распечатанная к увлажненная на базе хранения, серела и выглядела не аппетитно.

Маша поцеловала бабушку, сообщив, что ее кормили и вышла на связь. Министерство Внутренних дел Петербургской России она заказала по телефону. Подслушивания Маша не опасалась, поскольку была информирована, что дорогие аппараты Московской контрразведки для подслушивания давно вышли из строя. Не говоря уже о магнитофонах и пленке к ним. Запасные части для магнитофонов системы середины прошлого века не выпускали даже за рубежом, а пленку и подавно.

Еврей внутренних дел сам снял трубку.

– Антон Гаврилович, я познакомилась с коммерсантом из фирмы «Р.К.С.». Мистер Ройс – головное лицо по Курской затее. Был принят президентом. Но, Антон Гаврилович, он сильно за мной ухаживает.

– Это не беда, – ответили в трубке. – Вы должны пользоваться своим обаянием. Это – главное ваше оружие, Машенька.

– Я пользуюсь, – ответила девушка и сильно покраснела.

– Выходите на Давидовича, докладывайте раз в неделю. Телефонные переговоры съедают львиную часть нашего бюджета…

Маша повесила трубку и, удовлетворенная частью выполненной работы, отправилась спать. О мистере Ройсе она больше не думала. А иностранец, приехав в отель, напевая, взлетел на лифте на пятьдесят второй этаж и с выражением глупой влюбленности на лице набрал код замка своего номера. Дверь бесшумно раздвинулась и, также бесшумно, закрылась, пропустив хозяина.

Номер Ройса состоял из делового бюро, спальни, соединенной с ванной комнатой с маленьким бассейном, и просторной гостиной, обстановленной псевдостаринной мебелью в стиле, напоминающем русский ампир середины позапрошлого века.

В гостиной на полукруглом диване сидели три девушки. Негритянка Камилла, кореянка Лена Пак и блондинка общеевропейского вида Катрин. Все три были красавицы в полном смысле этого слова. Причем негритянка была копией мисс Африка 2012 года, а две других, соответственно, мисс Азия и мисс Европа. Девушки, как только вошел мистер Ройс, встали к нему навстречу, радостно, улыбаясь.

Девушки были созданы японской фирмой «Мисс года». Фирма имела право гордиться своей продукцией. Дело не только в безупречной имитации роботами женских движений и ужимок. Каждая из них еще вела себя в соответствии с правилами и нормой хорошего поведения своей расовой принадлежности. Камилла бросилась Ройсу на шею, громко чмокнула хозяина, болтая в воздухе длинными точеными ножками. Лена Пак с поклоном сняла с Ройса пиджак, а Катрин поглядела в глаза Ройса и сказала:

– Привет, милый, как дела? Ты, наверное, чертовски устал.

Обычно Ройса развлекала встреча с его игрушками, но сегодня он был не в настроении развлекаться с механическими красотками. Система обратной связи сработала за долю секунды. Девушки поняли, что хозяин ими заниматься не желает, и усевшись снова на диван, сделали вид, что играют в карты.

Богатые бизнесмены путешествовали с одной механической красоткой. Не говоря, о том, что игрушки стоили огромных денег, в деловом мире считалось не слишком нравственно иметь несколько подруг сразу. Но Ройсу его спутниц оплачивала фирма. Девушки служили приманкой и развлечением для деловых людей меньшего размаха. Легче было заводить знакомство с интересующими Ройса мужчинами. В обществе трех красавиц скорее развязывались языки. Ройс с удивлением замечал, что мужчины реагируют на роботов, как на живых женщин. И это было действительно так. Объяснение этому феномену надо было искать в фантастическом движении японской технической мысли. В начале нашего двадцать первого века, когда рядом крестьяне копали лопатой свои поля, носили воду в ведрах на коромысле, привыкнуть к искусственным красавицам было нелегко.

Усевшись в кресло, Ройс подумал о том, что уже скучает по своей новой знакомой. Посидев несколько минут с тем же дурацким влюбленным выражением, иностранец почувствовал, что очень голоден. «Надо принять душ и поужинать», – подумал он.

Девушки восприняли мысли хозяина как приказ. Лена Пак подошла к Ройсу и сняла с него ботинки. Камилла приготовила ванну и раздела хозяина, а Катрин спросила:

– Милый, заказать ужин в номер или спустимся в ресторан?

«Пожалуй, в ресторан» – подумал Ройс.

– Ты хочешь побыть один, хочешь пригласить меня или Камиллу, или Пак, или всех вместе? – коралловый ротик красавицы приоткрылся в вопросительную полуулыбку, обнажив ослепительно жемчужные зубки.

Ройсу хотелось поужинать одному, но девушки служили еще и телохранителями хозяина, поэтому он подумал, что не стоит изменять правилам.

– Хорошо, я переоденусь к ужину и подготовлю девочек, – доложила Катрин.

Камилла и Пак помыли и одели своего господина. Катрин была уже готова. Пять секунд потребовалось Пак и Камилле, чтобы из служанок превратиться в черную и желтую королев.

Стоит заметить, что деловые люди, предпочитающие механических спутниц живым, одним из неоспоримых достоинств красавиц японской фирмы называли умение последних моментально приводить себя в нужный по обстоятельствам вид. Ройс всегда в таких случаях вспоминал, как девушка, с которой он в юности делил крышу, часами приводила себя в порядок. Однако, Ройс не мог заметить после этого никаких изменений у своей подруги.

Ресторан «Берлин – Савой» находился в старом здании. Лифт ©пустил Ройса с девушками на первый этаж, а потом быстро заскользил по горизонтали, доставив компанию прямо к дверям ресторана.

Ресторан «Берлин – Савой» был сохранен в том первозданном купеческо-московском виде, который он получил после реставрации в конце восьмидесятых годов прошлого века. Золоченая лепнина, резьба и роспись украшали интерьер. На каждом столике стоял маленький компьютер с меню и всеми сегодняшними возможностями кухни. Можно было набрать желаемые блюда, воспользовавшись техническим официантом, а можно было заказать и настоящему. Если посетитель желал вспомнить старые добрые времена, перед ним моментально склонялся лакей. Лакейское обслуживание стоило дороже, но Ройс предпочитал этот способ. Он очень любил поговорить с официантом, спросить совета и, таким образом, лучше почувствовать свою значимость. Счета Ройса оплачивала фирма, поэтому он не экономил.

Ройс всегда занимал один и тот же столик и его обслуживал один и тот же официант. Но сегодня к столику с блокнотом в руках и с полотенцем через руку подошел незнакомый Ройсу длинный, баскетбольного вида, молодой человек и не очень уверенно спросил:

– Что желаете?

– Я еще не решил. Принесите пока девочкам кофе, а мне сто граммов водки с маслинами…

Кофе для девочек был единственным блюдом, не действующим отрицательно на тонкий механизм японской фирмы.

Когда официант ушел, Ройсу стало казаться, что долговязый парень уже попадался ему на глаза. Что-то насторожило Ройса…

– Катрин, проверь парня, – подумал Ройс. и пристально посмотрел в глаза дубль – мисс Европы.

Когда официант принес кофе и стал ставить чашки возле девушек, Катрин обхватила своей очаровательной белой ручкой запястье официанта и стала тихо сжимать. Камилла подвинула молодому человеку стул. Официант стиснул зубы. Лицо его побледнело. Он сел на стул, еле сдерживая стон. Железная хватка механической блондинки чуть ослабла.

– Что ты за мной таскаешься? – спросил Ройс. – Отвечай, не то девочка сделает тебя инвалидом.

Катрин снова начала сжимать запястье официанта.

– Отпустите. Я скажу… – сквозь зубы проговорил лакей.

– Говори так, руку тебе отпустят после полной информации. Кто послал? Задача? Цель?

– Цели не знаю. Я из общества «Совесть». Дыбенко и Корзухин хотят знать каждый ваш шаг.

– Что ты успел им доложить?

– Еще ничего.

– Когда доклад?

– Завтра утром.

– Где отчет?

Официант передал свободной рукой лист из школьной тетради, исписанный мелким почерком. Ройс взглянул на листок и спрятал его в пиджак. Достал свой блокнот и ручку, подвинул официанту.

– Пиши: Я. Имя. Фамилию. С десятого октября 2012 года добровольно поступил на службу к господину Ройсу в качестве осведомителя. Подпись. Давай сюда. Теперь вот тебе аванс. Каждый день в восемь утра будешь докладывать все, что известно о твоих шефах.

Катрин разжала руку и молодой, баскетбольного вида, человек, с лицом, покрытым красными пятнами, быстро вышел из ресторана «Берлин – Савой», забыв скинуть с руки полотенце.

Мистер Ройс улыбнулся механическим девочкам, те ответили обворожительными улыбками трех континентов, затем набрал на компьютере меню и с удовольствием поужинал.

– Божешь мой! Кто же выбирает шпика такого роста, господин редактор, – веселился Ройс, пробивая денежную карточку в компьютере.

Настроение иностранца стало бы еще лучше, если бы он знал, что наказал того самого служащего, который так бесцеремонно пинал его по помещениям редакции «Совесть народа».

Глава VIII

Уже около недели Чернуха получал на обед один черный сухарь и стакан воды. Но Николай Васильевич внешне совсем не изменился. Давидович, наоборот, несколько осунулся и похудел.

Сегодня мыть пол была очередь Давидовича. Бывший заведующий Спецраспределителя до сих пор не смог лишиться своей брезгливости ко всему влажному и нечистому. Губа Давидовича оттопыривалась, он раздражался, но водил серой мешковиной по цементному полу. Самое мерзкое – это опускать тряпку в грязное ржавое ведро, затем отжимать. Давидович старался делать это пореже.

– Что вы мучаетесь, давайте я вымою, – сказал Чернуха, отложив книгу.

Николай Васильевич лежал на своей койке и с наслаждением читал книгу «Съедобные и ядовитые грибы» из тюремной библиотеки. Книга пережила проблему. Неядовитых грибов к 2012 году не сохранилось.

– Вы меня оскорбляете, Николай Васильевич! Почему заключенный, такой же как и я, должен делать за меня работу… Да! Мне неприятна грязная тряпка, но я мужчина. Это значит…

Чернуха снова углубился в чтение. Он знал, что Давидович будет еще долго выступать. Но он научился не слышать соседа, К удивлению Николая Васильевича, Давидович несмотря на трепливость, во всем остальном оказался мужиком.

Например, после беседы Чернухи с президентом, паек инженера сильно урезали. И заключенных стали выводить на прогулку по очереди, чего раньше не было. После первой раздельной прогулки, Давидович уселся на лежанку и некоторое время молчал. Молчание соседа было явлением настолько непривычным, что Чернуха искрение поинтересовался здоровьем Давидовича. Тот таинственно приложил палец к губам и показал жестом на глазок. Чернуха посмотрел и увидел – за ними наблюдают. Прошло пять, а может, десять минут. Глазок закрылся, и Давидович на цыпочках подошел к Чернухе и положил перед ним кусок хлеба с селедкой:

– Меня на прогулке кормили. Велели молчать. Дали кружку супа и это. Суп, извините, я вынужден был скушать одни. Поскольку кружку полагалось вернуть, а это принес вам.

Чернуха попробовал отказаться, но, заметив на лице соседа такую непомерную обиду, тут же проглотил бутерброд.

Завтра повторилось то же. Только вместо селедки, Чернуха получил три овсяные лепешки. И так всю неделю. Было видно, что Давидович, и раньше страдающий от голода, с непривычки теперь мучился сильнее, но виду не подавал.

Уборка камеры была закончена, ведро с грязной водой выставлено к двери. Давидович долго вытирал ноги куском рогожи, заменяющим простыню, затем тоже улегся с видом человека, поборовшего дракона…

Не успел Ромуальд Львович открыть рта, чтобы поделиться с соседом о своих ощущениях в суставах после контакта с влажным и холодным, как дверь открылась и охранник в шинели без погон потребовал Давидовича:

– Собирайся на выход. Приведи морду в порядок, причешись… У тебя свидание с дамой.

При этих словах Давидович подскочил на лежанке как мячик.

– С какой дамой? Что за безобразие! Я должен знать с кем иду на встречу?!

Но охранник захлопнул перед носом Ромуальда Львовича, обитую железом дверь, и вопрос повис в воздухе.

Читать Чернухе больше не пришлось. Давидович бегал по камере, на ходу приглаживая густую по краям и скромную на темечке шевелюру, и донимал Николая Васильевича вопросами и восклицаниями:

– Хотел бы я знать, кто хочет меня видеть! Моя первая жена забыла, как меня зовут. Она давно в Кракове с польским дельцом Замашаньским. Верите, я же сам их и познакомил?! Вторая в Петербурге. Бедная Роза. Там двое моих деток… Когда закрыли границу в Бологое, я даже не мог помочь им материально! Третий раз я женился на Западе, за границей… Какая это была женщина! Сама водила «линкольн» и имела негра в прихожей. Мы были счастливы не меньше недели, а потом миссис Гольд решила, что мы возьмем в семью девять малюток из Северной Кореи. Я тут же сел на самолет. Заявление о разводе послал почтой…

Войдите в мое положение – я отец девяти косоглазых. У кенл, слава Богу, своих шестеро по разным городам. Этих тоже надо помочь вырастить…

Нет, миссис Гольд не приедет смотреть на меня. Ока мне написала жестокое письмо из Каира. Она вышла замуж за египетского еврея, и тот согласился усыновить девять желтых малюток. Стоит ли удивляться!? Ему в Египте легче прокормить девять корейцев, чем мне в Москве кошку. Я же не мог тогда знать, что меня посадят на казенный паек…

Последние годы я уже не женился. Не скрою, с женщинами встречался. Вы же понимаете, я нормальный мужчина к все такое… Но встречался исключительно с замужними. Они не имели на меня видов, и нам было хорошо.

– И вам не было стыдно? Ведь эти женщины обманывали своих мужей? – не выдержал Чернуха.

– Вы с ума сошли?! Я встречался с женщинами, чьи мужья так далеко ушли в политику, что давно забыли, какого они полу. Я просто помогал своим приятельницам легче пережить одиночество…

Железная дверь снова открылась, и Давидовича, продолжавшего делиться своими воспоминаниями, уже вели по тюремному коридору. Когда дверь камеры глухо закрылась, Николай Васильевич, оставшись один, улыбнулся впервые за много месяцев своего заключения.

А приключения Давидовича становились все невероятнее. В кабинете начальника тюрьмы он получил свое платье. Костюм стал Ромуальду Львовичу великоват и висел на нем как на вешалке. Из синей полотняной рубашки жалобно торчала сильно похудевшая сморщенная шея. Но как никак это был настоящий костюм и настоящая рубашка. Давидовича подвели к зеркалу. Заключенный внимательно осмотрел себя с ног до головы.

– Род Давидовичей должен гордиться моим поведением, – вздохнул Ромуальд Львович. – Что они сделали со мной?! И нее за то, что я не поменял фамилии предков.

Глаза Давидовича отвыкли от яркого солнечного света л, оказавшись за воротами тюрьмы, он щурился. Охранник, в шинели без погон, держал открытой дверку белого «полонеза». Второй военизированный извозчик, сопровождавший Чернуху I? Кремль, уже сидел на заднем сидении. Давидовича посадили туда же. Охранник сел рядом. Давидович оказался между двух конвоиров. Автомобиль набрал скорость и, прыгая на ухабах, помчал прочь от тюрьмы. За рулем сидел мистер Ройс.

Давидович крутил головой, он был в замешательстве. Больше всего его насторожил разговор с начальником тюрьмы, тот предупредил:

– Можете болтать обо всем, что придет в вашу голову, не если проболтаетесь, что сидите не один, – вам конец!

«Полонез» мчал, не разбирая дороги. Мистер Ройс, будучи всегда аккуратным водителем, сегодня не узнавал себя. Еще бы! Мистер Ройс влюбился. И удивляться тут нечему, мистеру Ройсу приходилось много перемещаться по свету и заводить длительные, обременяющие связи он не мог, да и не хотел. Но Кристина! Это совсем другое дело. Перед такой девушкой, наверное, и Папа Римский мог поиметь греховные мысли… – думал иностранец. Как она непосредственна. Прямо дитя. А глаза… Мистер Ройс с трудом остановил машину. Жутко завизжали тормоза. Еще секунда, и он бы врезался в летающую тарелку, которая так и торчала здесь в окружении зевак и сторожа с берданкой. Трехметровый болван пристально посмотрел своими щелками на мистера Ройса, но с места не сдвинулся.

Ройс дал задний ход. Пришельца он успел сфотографировать еще в первый день приезда в Москву и больше им не интересовался.

«Полонез» объехал толпу зевак и через десять минут, промчавшись по Москве, остановился возле интерклуба.

Ройс шел впереди. Давидович с конвоирами за ним. Перед пресс-залом Ройс вынул из кармана две упаковки заокеанской жвачки и протянул конвоирам. – Посидите тут с гардеробщиком, пока будет проходить встреча.

– Нам приказано следовать за заключенным неотступно. Мистер Ройс вынул еще две упаковки жвачки:

– Вы нас будете видеть.

Аргумент подействовал, и конвоиры остались возле гардероб уселись у курительного столика так, чтобы не упускать из виду заключенного и иностранца.

Мистер Ройс повел изумленного Давидовича с уверенностью человека, хорошо знавшего каждый метр здешнего пространства. За столиком у окна сидела Маша Невзорова в кокетливом, но немного спортивном свитере. Кокетливость его заключалась в том, что воротник и одно плечо были специально недовязаны. Этот свитер мистер Ройс вчера подарил своей возлюбленной…

Маша встала навстречу мужчинам.

– Знакомьтесь, – галантно поклонился мистер Ройс, – Это известный еврейский патриот Давидович, а это очаровательная Кристина – скандинавская журналистка. Она хочет сделать интервью с вами для одной европейской газеты. Интерес к вам, как видите, перешагнул границы.

Для проведения этой встречи, божешь мой, мне пришлось обратиться к самому президенту!

Маша усадила Давидовича к окну, Сама села напротив. Девушка разглядывала Ромуальда Львовича и не знала, с чего начать. Ройс догадался, что ей нелегко.

– Я немного поболтаю с приятелем, – сообщил он, проявив удивительный для его натуры такт.

Ромуальд Львович, разглядев журналистку, приосанился и выпятив тощую грудь, собрался красочно рассказывать ужасы тюремной жизни, но Маша перебила его:

– Я к вам от друзей из Петербурга. Вам кланяется ваша вторая супруга и девочки. Вас ценят и уважают в новой Еврейской партии. Мы не станем требовать смены вашей благозвучной фамилии. У вас будет дом и работа.

– Не совсем понимаю, как я смогу исполнять должность в Петербурге, сидя в Московской тюрьме? – искренне удивился Давидович предложению девушки.

– Если дело только в фамилии, согласитесь подумать… Вас выпустят, а мы поможем вам перейти через границу.

– Милая девушка, я хоть и сижу в тюрьме, но поверьте слову мужчины, уголовником никогда не был. Тайные переходы через границы, побеги, все это не кажется достойным для персоны в моем положении и возрасте. Но, если вы сумеете помочь моим крошкам… Как они там, не голодают?

– Нет. Они в полном порядке. Роза Михайловна работает в горсовете и имеет приличный паек. Мясо получает раз в неделю.

По тому, как Ромуальд Львович проглотил слюну, Маша поняла, что он голоден,

– Вас плохо кормят?

– В тюрьме, милая девушка, вообще редко кормят хорошо, а когда приходится делить порцию на двоих, совсем не сладко.

– Так вы не один?! – Маша была настолько поражена этим открытием, что даже схватила стул и передвинулась к Давидовичу.

– Мне запретили говорить об этом, под страхом смерти…

– Я вас умоляю. С вами же человек. Как ему смогут помочь, если о нем ничего неизвестно!

– Милая девушка, вы я вижу, такой же журналист, как я доктор. Если решили изображать журналиста, так хоть для вида раскройте блокнот и что-нибудь пишите.

Маша густо покраснела. В смущении она была прелестна. И Ромуальд Львович не устоял:

– Со мной сидит второй политический. Он сидит уже давно. Больше года. Он располагает какой-то тайной – за это его и держат. Он такой же преступник, как и я. Приличный честный человек. Инженер.

– Фамилия вам известна?

– Фамилия у него мрачная – Чернуха. А зовут Николаем Васильевичем.

Маша заметила как мистер Ройс возвращается, лавируя между группами писак.

– Милый, добудь что-нибудь съестного для товарища Давидовича. У них там с питанием слабовато.

– Божешь мой! Дорогой мой Ромуальд Львович, как я сразу сам не догадался. Я сей момент.

Оставшись снова наедине с Давидовичем, Маша спросила:

– Я хочу знать, как бы вы отнеслись, если я попробовала бы организовать вам и вашему товарищу побег?

– Насчет себя могу заявить твердо – выйду из тюрьмы только юридически оправданным. Это принципиально для меня. Считаю менять фамилию по национальной конъюнктуре непозволительной низостью. Мой пример должен показать это другим.

– А как отнесется к такому предложению товарищ Чернуха?

– На этот вопрос может ответить только сам Николай Васильевич. Но для него в таком повороте дела может иметься резон.

– Поговорите с ним об этом, – сказала Маша и улыбнулась мистеру Ройсу, вернувшемуся с огромным пакетом, наполненным провизией.

Давидович, подмигнув Маше, разделил содержимое пакета на две части и принялся за еду с таким серьезным и значительным видом, как будто от этого действия зависело благополучие планеты.

Ройс, заметив завистливые взгляды конвоиров из гардеробной, принес и им по бутерброду с копченой колбасой финского производства.

Пока Ройс отвозил Давидовича и конвойных назад в Лефортово, Маша, поджидая иностранца, мучительно думала, как ей встретиться с Чернухой и освободить его. Вот кто владеет настоящей информацией! Удача. Настоящая удача в ее работе. Сам Еврей внутренних дел Антон Гаврилович Хохряков понятия не имел о втором заключенном. Маша чувствовала своим женским нутром, что попала в центр интереснейших событий в Москве. Но надо быть осторожной. Влюбленность Ройса не помешает разделаться с ней, если он сообразит, с кем имеет дело. Как подобраться к Чернухе?! Скова просить Ройса? Захочет ли он? Маша не была уверена в том, что ставить Ройса в известность о втором политическом заключенном целесообразно.

Очаровательная головка Маши начала раскалываться от такого количества сложных и рискованных мыслей, и она не сразу заметила Ройса, который уже сидел рядом.

– Моя Кристина в мыслях уже пишет свой роман для газеты.

– Извини, дорогой, я даже не имею сил выразить тебе благодарность за твой подвиг! Привести единственного политического заключенного из тюрьмы для интервью может только Ройс…

И Маша, положив руки на плечи иностранцу, пока-ала ему свою неотразимую улыбку.

– Божешь мой! Дорогая Кристина, на что я мог бы рассчитывать, если сказал бы тебе, что кроме Давидовича в тюрьме имеется еще один политический узник?

– Тебе об этом сказал Ромуальд Львович? – побледнела Маша.

– Ромуальд Львович об этом никому не станет говорить. Ему дорога жизнь последнего представителя гордого рода Давидовичей. О втором заключенном знают всего несколько человек в Московской России, в том числе я и президент. Поверь мне, дорогая Кристина, что даже твои прекрасные глаза не смогли бы заставить меня раскрыть тебе эту тайну. Но у меня есть план. Ты получишь настоящую сенсацию, а моя ставка так велика, что, божешь мой, пока и думать очень волнительно! Но ты мне, я тебе. Мне нужна помощь.

– Я сгораю от нетерпения, – румянец Маши выдал ее волнение.

Ройс в эту минуту, забыв о любви, как гончая, бегущая по горячему следу, перебирал в мыслях различные варианты дела.

– Здесь не место для такого разговора. Поедем туда, где подслушать нас будет невозможно.

Попасть на Воробьевы горы было реально только по Красному мосту. Остальные мосты или находились в аварийном состоянии или новее развалились. Несколько лет назад в самом конце двадцатого века обрушился метромост. Произошло это на редкость удачно. Тяжелый товарный состав с мрамором добытым на станциях метрополитена, успел проскочить. Мост рухнул за ним. Жертв не было. Утонула лошадь с телегой. Извозчик выплыл.

Ройсу пришлось сбавить скорость на набережной. Люди отрывали доски от забора, окружавшего заброшенную стройку.

Взорванный в тридцатых годах прошлого века храм Христа Спасителя в середине девяностых начали, было, строить заново. Но, подняв две стены, стройку пришлось прекратить. Не было цемента и кирпича. Теперь с недостроенной кладки мальчишки ловили карасей в остатках бассейна «Москва».

«Бассейн наполовину разрушили, храм наполовину построили», – отметил про себя Ройс, выруливая на мост.

Иностранец, автоматически отмечая ориентиры, обдумывал план разговора с девушкой. Осторожно проехав мост, Ройс свернул на проспект Мессии, бывший Ленинский, и нажал на стартер. Проспект был единственной, более менее, приличной автострадой.

Маша тоже смотрела в окно. Но девушка не видела окрестностей. Как быть? Надо срочно передать полученную информацию в Петербург. Необходимо найти предлог, чтобы оторваться от Ройса. Какое дело хочет предложить ей иностранец?.. А, может проверка? А если Ройс заподозрил что-нибудь? Маша прекрасно могла выполнить любое поручение, но, как большинство женщин, она боялась и не любила принимать собственные решения.

«Полонез» у шел вправо на улицу Благовещения, бывшую Косыгина. Асфальт скоро закончился. Ройс, затормозив, распахнул дверцу, но с кресла не сдвинулся.

– Милая Кристина, сначала о самом главном. Ваша внешность и нежное сердце, божешь мой, сделали меня инвалидом. Я хочу предложить вам то, что еще никому не предлагал.

– Я поняла, что вы хотите доверить мне большую государственную тайну, – тихо произнесла Маша.

– При чем тут тайна… Впрочем, дойдем и до тайны, но сперва о самом главном. Я хочу предложить вам изменить фамилию.

Маша побледнела, решив, что это провал. Неужели, Ройс расшифровал ее.

Заметив, что девушка сильно побледнела, Ройс самодовольно улыбнулся, истолковав ее волнение проявлением чувств.

– Я хочу предложить вам стать миссис Ройс.

Маша некоторое время смотрела на иностранца расширенными зрачками, затем краска вернулась к ее щекам и девушка расхохоталась.

– Вы считаете мое предложение столь комичным, – вспыхнул Ройс.

– Дорогой Ройс, зачем было так далеко ехать и напускать столько таинственности. Мы же с вами прекрасно понимаем друг друга. Намекнули бы за ужином, я бы денек подумала, а там, глядишь, и согласилась…

– Вы невозможная насмешница, – Ройс расхохотался и рдея, как во время первой встречи, долго смеялись вместе,

– Хорошо, Кристина, – смех иностранца прекратился в одну секунду. – А теперь давайте о деле.

– Я вся внимание, – ответила Маша и тоже сделалась серьезной.

– Я хочу предупредить тебя, дорогая Кристина, что если кому-нибудь станет известно о том, что я тебе сейчас расскажу, даже моя любовь не сможет тебя спасти…

– Зачем мне такая сенсация, если ее нельзя передать в газету? – разыграла удивление Маша.

– Придет время и все газеты мира будут отводить первые полосы под этот материал. Ты будешь первой, но после моего разрешения и ни минутой раньше.

– Я даю слово использовать информацию, полученную от мистера Ройса, только с его согласия, – сложив руки по швам, отрапортовала девушка.

– То, что я тебе сообщу, божешь мой, я сделаю не для проверки, умеешь ли ты держать язык за зубами! Мне нужна помощь. Обещаешь ли ты помочь мне в благородном и трудном деле?

– Если дело благородное, можешь на меня рассчитывать,

– Я вовсе не иностранец, – сказал Ройс и, взяв Кристину под руку, повел ее по аллее.

Глава IX

Тайное общество жидо-масонов обычно собиралось на нелегальное заседание по пятницам. Но сегодня в связи с важностью и срочностью вопроса, было принято решение созвать верхнюю ложу общества в понедельник. Конспиративная квартира организации, предоставленная поэтом Рошальским, располагалась в доме сталинской эпохи в старом купеческом районе Москвы, прямо напротив Третьяковской галереи. Галерея была продана нефтяному Эмирату, но московское правительство оговорило условие: невывозимость коллекции картин. Эмираты могли пользоваться выручкой от проката коллекции только в пределах государства. Этой сделкой правительство весьма гордилось. Эмираты не только платили большой валютный налог, посещение галереи требовало оплаты только в твердой валюте, но и за свой счет реставрировало картины. Мало того, совет директоров во главе с Диг-ханом выискивал во всем мире русскую живопись, скупал ее и привозил в галерею. Таким образом, легально и нелегально вывезенные и проданные жителями России шедевры возвращались назад.

Тайное общество жидо-масонов не случайно выбрало место для конспиративной квартиры возле всемирно известного музея. Тут с утра до вечера толклись иностранцы, и одному из них или группе было легче шмыгнуть в подворотню дома напротив. Иностранные связи организации сильно активизировались в последнее время. Но была тут и неприятная сторона – в толпе нищих, вечно болтавшихся возле входа в галерею, легко притаиться шпионам и агентам. Агентов из контрразведки и шпиков из общества «Совесть» жидо-масоны, в основном, знали в лицо. Выявить этот контингент из общей толпы нищих опытному конспиратору не представляло труда. Тот, кто отличался большей наглостью в приставаниях к иностранным посетителям, и являлся филером. Наглее были шпики из общества «Совесть». Им не нужно было сдавать шефам все содержимое милостыни, другим же полагалось добытое оприходывать под расписку. Вторым удобством расположения конспиративной квартиры тайного общества была близость Лаврушинского переулка к Кремлю. Жидо-масоны имели в Кремле своих людей, а при проблемах с транспортом в городе информация в обе стороны была отсюда доступнее.

В гостиной за плотно задернутыми шторами царило напряженное молчание. Никто не прикасался к жирной индейке, поставленной для конспирации в центре стола, рядом с золотым тельцом – символом организации. Золотой телец был изготовлен на подмосковной фабрике «Гжель» из фарфора в единственном экземпляре и сплошь позолочен. Присутствовало пятеро руководителей во главе с Хаитом. Исса Якубович, прибывший из Средней Азии, был допущен на совет шестым. Он привез средства, пожертвованные братьями ложи с Востока.

Все ждали Иванова. Президент должен был посетить лично собрание Ложи в первый раз. Это был определенный риск, но глобальность и острота проблемы того стоили. Поэта Рошальского, хозяина квартиры среди присутствующих не было: Рошальский являлся мелкой сошкой в обществе и обеспечивал место встреч из чувства долга и за те продукты, которые оставались после совещания. А это не мало, так как дня три-четыре после совещания поэт был сыт.

– Скажите, Беанименсон, – обратился глава Ложи Хаит к полному, мрачноватого вида, брату по Ложе. – Почему задерживается Моисей Наумович? Все ли тщательно продумано с его конспирацией и безопасностью?

– Ну что я мог сделать? Я предложил сопровождение. Сам хотел лично страховать Иванова, но он наотрез отказался.

– Кому в организации, кроме присутствующих, могла стать известной наша встреча?

– Вчера знали трое: Я, вы и президент. Сегодня все, кто здесь присутствует…

А Моисея Наумовича задерживал ветер. В понедельник утром было тихо и пасмурно, но дождь не шел. Думая, как лучше выбрать маршрут от Кремля до Лаврушинского переулка, Иванов остановился на лодке. Хотя он загримировался и надел повязку, изображавшую зубную боль, но побоялся идти через мост.

Транспортный инспектор, что взимал плату за переход моста, хорошо знал президента. Мог опознать Иванова даже по голосу. Пентюхов работал раньше дворником в Кремле, но когда у него родился восьмой ребенок и тоже девочка, заработка стало мало. Сжалившись над исполнительным и непьющим Пентюховым, Моисей Наумович направил его в транспортные инспектора и сам проследил, чтобы Василий Артамонович получил пост на мосту. Это был один из самых доходных постов. Лицо Пентюхова через пару месяцев стало лосниться, появился животик, но он исправно, при первой возможности, прибегал благодарить президента. Мало того, даже пытался кое-что сунуть в подарок. Но Моисей Наумович грубо прекратил подношения, а от слов благодарности Пентюхова уклониться не мог. И вот сегодня, как назло, инспектор дежурил на мосту.

Возле Третьяковки легче затеряться под видом иностранца. Учитывая это, Иванов надел мешковину и модные римские сандалии и через служебный чулан и гараж для бывшей садовой техники Александровского сада выбрался к набережной. Лодку, прищелкнутую старинным амбарным замком он нашел на месте. Но, когда президент выплыл на середину Москвы-реки, подул сначала легкий, а потом все усиливающийся и усиливающийся порывистый ветер. Небо освободилось от туч. Похолодало. Моисей Наумович много лет не сидел на веслах и его сильно сносило. Хитон из мешковины рвало ветром, открывая бледные, лишенные загара, ноги президента. С момента избрания на должность Моисей Наумович и не мог даже помыслить, чтобы недельку погреться на южном пляже. Страну будоражило каждый день.

Ветер продолжал усиливаться. Лодку сносило к Балчугу. Моисеи Наумович уже жалел, что избрал этот маршрут. Он не боялся простуды, да и работа на веслах изрядно согревала. Но мелкие брызги, поднимаемые ветром, были неприятны из-за запаха, Москвичи, лишенные канализационных служб, сливали по утрам: ведрами нечистоты прямо в реку. С точки зрения экологии это было менее опасно, чем отходы ранее работавшей в этом районе кондитерской фабрики, но запах от воды шел сильный и неприятный.

Наконец, Иванову удалось пристать к берегу. Он поправил повязку на лице, отряхнул хитон из мешковины и решительным шагом, оглядывая все вокруг, как и полагается иностранному туристу, зашагал по Пятницкой.

Эта счастливая улица во все времена сумела сохранить свое название. Народу здесь всегда было полно. Когда-то толпились возле магазинов, что в изобилии занимали первые этажи. За полтора десятка лет произошло совсем несущественное изменение… Раньше в магазинах продавали, а теперь – покупали. Яркие рекламы приглашали население приносить и продавать все, чем оно располагает. За пустую посуду из-под алкоголя дрались сразу три приемных комиссионных филиала.

Процессия, преградившая путь президенту, заставила Иванова постоять в группе людей так же одетых, как и он. Это были туристы из французского штата Европы. Они улыбались президенту. Сочувствовали зубной боли и пытались подбодрить на французском, английском и немецком языках. Президент тоже улыбался им под повязкой и радовался, что придумал трюк с зубной болью, поскольку иностранными языками не владел, а повязка помогала оставаться немым и пристойно вежливым…

Процессия закончилась. Компания туристов тоже шла к Третьяковской галерее, и Моисей Наумович добрался с ними до места, Французские туристы так и не заметили, как он исчез, шмыгнув в подворотню.

Президент застал руководителей ложи за уничтожением последних органов индюшачьей плоти. Но ножка, любимое место президента, свято хранилась на блюде, рядом с золотым тельцом,

– Мы уже начали беспокоиться, – улыбнулся Хаит. – Нам известно, что вы не любите белого мяса, для вас – ножка. Ешьте пока не остыла. Потом к делу.

Президент растрогался вниманием общества и не заставил себя упрашивать, На прошлой неделе ему и впрямь пришлось голодать целый день, поскольку свою порцию он отдал заключенному Чернухе. Покончив с трапезой, Моисей Наумович сказал:

– Товарищи руководители ложи, хотя как вы знаете, я не счел возможным стать членом вашего братства и не все разделяю в вашем уставе, однако у нас есть объединяющая платформа в части Московской России.

Президент говорил правду. Он не вступил в жидо-масонство и честно придерживался конституционного правила не быть членом никаких движений. Но жидо-масоны имели, помимо другого, цель – заставить народы, живущие в его стране, работать. Об этом мечтал и президент. Тут их программа сходилась. Но появиться легально на собрании жидо-масонов Иванов не мог по двум причинам. Во-первых, организация была тайная, во-вторых, он не имел права по законам страны вступать в деловые отношения с лицами еврейской национальности. А как нетрудно догадаться, жидо-масоны состояли именно из них…

Ложа через своих людей дала понять президенту, что имеет реальный план, как заставить население работать.

Мистер Ройс в своей записке намекал, что «Курские соловьи» и есть часть этого замысла. Теперь президент слушал доклад Хаита, проливающего свет на замысел в целом.

Хаит перемещался по гостиной. В конце каждого предложения останавливался и наблюдал за реакцией президента.

– Заставить народ России работать невозможно. Это наши с вами иллюзии, – Хаит, начав фразу, остановился.

– Я не понимаю, товарищ Хаит, зачем мне нужно было проделывать этот небезопасный и малоприятный путь, чтобы услышать подобную новость, – сказал президент.

– Одну минуту, не спешите, – Хаит снова продолжил движение. – Я хочу сказать, мирным путем. Мы предлагаем другой ход. Представьте, что, к примеру, американцы вынуждены начать с Московской Россией войну? – Хаит замер, сделав стойку, как сеттер на охоте.

– Помилуй бог, – закричал Иванов. – Кого заставишь с нами воевать. Американцы неглупые люди. Я представляю американского солдата в нашем селе, где извините, туалет на улице. Курам на смех! На другой день он свергнет своего президента, раз тот послал его воевать в таких условиях.

– Не спешите, – Хаит снова пошел. – Надо заставить. К вам собирается Государственный секретарь с визитом. Будет требовать отдать долг, умолять, угрожать… – Глава ложи замер, прислонившись к дверному косяку.

– Да, визит заявлен, но может быть и отменен…

Хаит прибавил шагу:

– Не будет отменен. Вы слышали, что делают в Америке эмигранты из России? Они требуют, чтобы президент получил с вас долг и отдал им на пособия. Они и так устроили американцам страшную жизнь. Да и у жидо-масонов за океаном неплохой филиал. Мы не допустим снижения накала страстей…

– Ну, хорошо, скажем, визит состоялся.

Хаит плюхнулся в кресло:

– Секретарь прибудет, а мы его похитим!

– Это же бред, как можно похитить такую заметную фигуру!? – снова повысил голос президент.

Хаит вскочил с кресла и забегал по гостиной:

– Вместе с вами мы похитим самого господа бога. Слушайте меня. Наши, под видом деятельности по программе «Курские соловьи», копаются под Курском. Мы тут похищаем секретаря и прячем его до поры до времени. Мистер Ройс из-под Курска дает телеграмму, что найден, и затерян след похищенного. Десант обеспечен. Наши люди, работающие в программе развлекательного парка, водят американских военных за нос. Те им верят, поскольку наши являются иностранцами… Понимаете мысль…

– Товарищ Хаит, прекратите, пожалуйста, ходить, вы мешаете вас же слушать…

Хаит опустился в кресло и, опрокинув стакан минеральной воды прямо в горло, продолжал:

– Нашествие иностранцев! Оккупация! Представляете эффект. Над русским может издеваться любой их соотечественник, и они бровью не поведут, но стоит сказать: «Вас хотят завоевать!» Конец. Они будут работать. Пойдут на заводы, начнут мостить дороги. Я вам говорю – это единственный выход. Это гениальный ход. Мы, жидо-масоиы, с вашей помощью, товарищ президент, заставим народ работать!

– Психологически тут есть над чем подумать. Пожалуй, может получиться. Что я должен конкретно сделать? – спросил Иванов.

Хаит вскочил с кресла, но вспомнив недовольство президента, нехотя сел:

– Вы должны не мешать побегу Чернухи из тюрьмы…

Глава Х

Хотя представитель японской фирмы «Роботосервиса» Якуто Насимото был мужчиной не слишком высокого роста, тем не менее сидеть в мешке, с заткнутым чайным полотенцем ртом, ему было неприятно и неудобно. И тем более, болтаться в мешке на широкой спине верзилы. Якуто Насимото издавал тихие, мычащие звуки протеста, но наружу эти звуки не пробивались.

Проспект Собчака, бывший Калининский, всегда был многолюден, а в эти вечерние часы особенно полон иностранцев. Все высокие дома бывшего Калининского скупили иностранные фирмы под жилье для своих служащих. И те толпились возле своих подъездов, организуя что-то вроде уличных клубов. Громко обменивались информацией, рассказывали анекдоты, хохотали. Поэтому тихое протестующее мычание японского специалиста могло быть услышано, если кому-нибудь пришло бы в голову прислонить ухо к мешку. Но москвич с мешком за плечами был настолько привычным явлением на улицах столицы в 2012 году, что надеяться на помощь Якуто Насимото не мог.

Японец служил в фирме по договору больше года и через месяц, по истечении контракта, должен был вернуться домой во второй по величине город после Токио. Город, где последние десять лет обитала в своем небольшом особнячке семья Насимото, носил название Сэкай и стал сорок седьмой префектурой государства. Вряд ли теперь кто-нибудь мог признать в этом уникальном творении XXI века наш старый Владивосток. Сэкай, что в переводе означает мир, был по договору передан японской стороне с условием, что та не будет там ни размещать, ни производить оружие. Японцы договор исполняли и мирное название города не носило характера насмешки. В плату за аренду Страна восходящего солнца обещала выдавать всем жителям восточных районов России двести граммов риса в сутки и полкило рыбы. Обязательства выполнялись и, кроме того, в знак теплых чувств японцы выдавали соевый соус за свой счет…

Якуто Насимото никак не помышлял, что попадет в мешок за свое безобидное хобби. Он любил растения, что не редкость для японских мужчин.

В стене родильного дома им. Грауэрмана, испокон веков принимавшего москвичей, появившихся на свет в районе Арбата и Никитских ворот, раздвинув кирпичи, смело потянулась к свету молодая березка. Насимото имел квартиру напротив, и с трогательно теплым чувством наблюдал, как этот символический российский росток пробивает себе в кирпичах дорогу к жизни. Потом японец стал каждый день поливать растение и подкармливать его специальными удобрениями, которые жена присылала ему из Сэкая. За год деревце заметно окрепло, и Якуто Насимото, сообщая шефу деловые отчеты, всегда приписывал несколько иероглифов о самочувствии деревца. Была даже шутливая договоренность, что следующий служащий продолжит доброе дело Якуто.

И вот сегодня, ничего не подозревающий Насимото, взял маленькую леечку, насыпал в нее содержимое питательных порошочков, взвешенных предварительно на микрочувствительных весах столетней давности, и, залив туда теплой отстоенной воды, отправился в домашних туфлях и халате к своей березе. Береза любила кирпичи на высоте более полутора метров над тротуаром, и Насимото, чтобы дотянуться до деревца, прихватывал и маленькую скамеечку из бамбука. Он любил постоять на ней, разглядывая и измеряя ствол деревца. Якуто поставил скамеечку возле стены родильного дома и только хотел шагнуть на нее, как его схватили, заткнули рот чайным полотенцем не первой свежести и запихнули в мешок. Последнее, что заметил изумленный японский специалист, была перевернутая леечка. Из лейки на асфальт вытекало питательное содержимое. Трудно сказать, о чем думал Якуто Насимото, путешествуя в мешке на спине верзилы по центру Москвы. Ведь известно, как загадочна и непонятна психология этого удивительного народа для сознания европейца…

Но, если Якуто связывал свое теперешнее положение со своим безобидным хобби, он, конечно, ошибался. Причиной его похищения стала плоская бутылка с настоящим шотландским виски.

За неделю до описанного события один из служащих, охранявший в первом номере бывших центральных бань покой редактора газеты «Совесть народа», оставшись на минуту один, достал из заднего кармана плоскую бутылку шотландского виски. Он даже сделал три значительных глотка и хотел, было, спрятать бутылку, как из парной появился Дыбенко. Редактор успел заметить, чем занят служащий.

Пить в рабочее время категорически запрещалось. Злые языки распускали слухи, что в редакции собрались алкоголики и уголовники. Служащий, по фамилии Нуреев, позволил себе выпить спиртного в рабочее время. Но, мало этого, пил он не самогон, а благородный шотландский напиток. Такие напитки, если и конфисковывались у посетителей редакции, то должны были немедленно передаваться Дыбенко для представительских целей. Но по тому, как смутился Нуреев, Дыбенко завладело подозрение в какой-то более крупной вине служащего. Как ни строги порядки в обществе, за подобный проступок можно было схлопотать по морде от редактора или подвергнуться изъятию напитка. Чего служащие не любили, но особенного страха не испытывали…

Нуреев же очень побледнел и как-то бестолково уселся, подняв колени выше подбородка. Дыбенко не любил, когда его долговязые телохранители стояли перед ним, глядя сверху вниз на редактора. Дыбенко рост имел средний, но рядом со служащими казался карликом. И сейчас в поведении подчиненного редактор уловил необычное волнение.

Дыбенко достал из внутреннего кармана стреляющую иглу со снотворным. Тихий щелчок и здоровенный детина мгновенно отключился. За пять минут, что служащий спал, он был обыскан с головы до ног. В кармане Нуреева Дыбенко обнаружил двадцать марок валюты Соединенных Штатов Европы и банковскую карточку с именем Ройса. Опустив в банковский автомат, владелец карточки получал двадцать пять марок в сутки в любом конце света. Такая система дорожного финансирования туристов существовала много лет, и Дыбенко быстро сообразил, что это значит. А значило это, что его служащий, который был обязан следить за Ройсом, стал предателем. Ройс служащего перекупил.

Когда связанный Нуреев пришел в себя, ему объяснили положение дел. Нуреев, бывший баскетболист, ставший телохранителем Дыбенко и продавший его, на жизнь рассчитывать не мог. Поэтому, чтобы получить, хотя бы небольшой шанс, чистосердечно раскаялся во всех грехах. Рассказал и о механических подругах Ройса…

Нуреева запихнули в чулан, где много лет хранились дубовые веники для банных радостей старой Москвы. Судьбу Нуреева в парильной первого номера бывших Центральных бань решали двое – Дыбенко и учредитель Корзухин.

– Что тут думать, – сказал редактор, сильно обиженный предательством телохранителя. – Утопить в старой канализации. Пусть говно в говне и дохнет.

– Не горячись, Толик, – ответил учредитель. (Только два человека в обществе «Совесть» могли по имени обращаться друг к другу). – Не горячись. Все они подонки… – продолжал Корзухин, запихивая в печь сухой веник и поджигая его. – Утопить человека никогда не поздно. Надо найти контакт с девочками Ройса. Пусть Нуреев, спасая шкуру, выследит дельного служащего из «Роботосервиса» и мы заставим того «повлиять» на девчонок. Попортить им механику… А потом воспользуемся твоей идеей о старой канализации уже для двоих.

– Ну и голова у тебя, Петрович, – с завистью прищелкнул языком редактор и велел развязать и привести к ним Нуреева…

Нуреев с радостью взялся искупать вину. И теперь, неся по центру Москвы мешок со служащим японской фирмы Якуто Насимото, специалистом по сервисному обслуживанию роботов японского изготовления, бывшему баскетболисту не приходило в голову, что его судьба и судьба Якуто Насимото, по замыслу шефов, ведет к люку старой, давно не работающей сточной системы столицы Московского Российского государства…

Глава XI

В эту ночь Маша Невзорова заснуть так и не смогла. Утром, спрыгнув с постели, девушка стояла перед зеркалом в костюме Евы и внимательно себя разглядывала. Старое, вековой давности, трюмо отражало ее прелести в трех ракурсах.

Ночь перед операцией Маша решила провести у своей двоюродной бабки. Выход на улицу в четыре утра из отеля «Берлин – Савой», где разведчица уже вторую неделю имела от фирмы Ройса комфортабельный номер, мог вызвать подозрения. Теперь Маша, разглядывая себя в стареньких зеркалах, старалась понять загадку своего очарования… Не такой простак мистер Ройс, если решил организовать побег Николая Васильевича Чернухи только для того, чтобы Маша вскружила инженеру голову. Сперва Маша выслушала это предложение от коммерсанта с чувством омерзения. Использовать ее как приманку, да еще самому при этом клясться в нежных чувствах и просить руки… Но, поразмыслив, Маша пришла к выводу, что это для нее как разведчицы, серьезный шанс и согласилась.

Посоветоваться с центром Маша не могла. Рядом с домом бабки упал телефонный столб. Связь испортилась. Телефон мог не работать и месяц и год. Невзоровой пришлось действовать по своему усмотрению, как во время последней связи советовали из Петербурга.

Маша крутилась перед трюмо, внимательно оглядывая себя. Она старалась смотреть, как бы со стороны, и видела молодое здоровое существо с заметно развитым тазом, крепкой торчащей грудью и, не испорченными рахитом, ровными прямыми ногами. Ничего сверхъестественно завлекательного Маша в своей фигуре не обнаружила и была тем даже несколько разочарована…

Маша самой себе не желала признаваться в том, что в операции с побегом Чернухи, волнение у нее вызывает не столько рискованность самого дела, сколько встреча с Николаем Васильевичем. Маша впервые в жизни должна была встретиться с мужчиной, который в ее понимании являлся настоящим героем. Ройс подробно ознакомил Невзорову с биографией Чернухи. И девушка почувствовала, что, помимо своей воли, все больше влюбляется в инженера самым настоящим образом…

Всем известно, как интригует женщину мужчина, в профессии которого имеется риск для жизни. Правда, став подругой такого мужчины, женщина начинает его пилить и пилит до тех пор, пока он эту профессию не сменит на более безопасную и хорошо оплачиваемую…

Нет, смешно подумать, что Маша Невзорова замышляла по– настоящему завлечь инженера, и к тому же одарить его ответным чувством. Она согласилась для вида, что употребит свои чары, но была уверена, при первой возможности все расскажет Николаю Васильевичу начистоту. Она поможет Чернухе перейти границу. И в Петербурге он будет в безопасности.

Однако, при всех достоинствах Маши Невзоровой, как разведчицы, у нее для этой профессия был и большой недостаток. Маша была романтичной девушкой. Она скрывала это качество от окружающих и даже от себя. Невзорова воспитывалась в странное время. В школе ее сверстницы днем пели в церковном хоре, а ночью подрабатывали проституцией. Мальчишки восхищались Достоевским и таскали технику из автодипломатов. Грабители состояли в благотворительных обществах и щедро ссужали нищих пенсионеров. Сумасшедших парами водили на спектакли балета… Петербургское государство играло в цивилизованное, европейское. И хотя все вокруг было понарошке, как бы в водевиле, Маша сумела вырасти цельной, романтичной натурой. Именно романтизм и благородство привели девушку на работу в разведку…

И нет ничего удивительного в том, что судьба Николая Васильевича Чернухи произвела на нее такое сильное впечатление.

Осмотрев себя в зеркале, Маша прилегла. Дубовый настенный «Густав Беккер» пробил три часа. Разведчица решила вставать и одеваться. В комнате было очень душно. Бабка Доброхотова дала вечером Маше ключ от чердака. Девушка притащила оттуда полную корзину книг. Сочинения классиков марксизма, пролежавшие на чердаке несколько десятилетий, были как новенькие. Их, видно, никто никогда не читал, потому что часть страниц так и не разрезали после типографии. Старуха весь вечер топила ими голландскую плиту. Квартира отогрелась и теперь было даже душно…

Маша оделась. Сложила в большую спортивную сумку одежду для Николая Васильевича Чернухи. Завернула две банки американской тушенки в старую газету, потом одну выложила для бабки, вторую убрала в сумку. Присела на дорожку, как полагалось. Мысленно повторила свои обязанности по операции: «В четыре десять подкупленная охрана выведет Чернуху. За пять минут Маша должна найти место, двор, подъезд… Переодеть заключенного. Потом бегом по Лефортовскому валу до аузы. Там, на набережной, будет стоять «полонез» Ройса. Если Ройса в машине не будет, ключи он оставит в зажигании. Маша сядет за руль. За пятнадцать минут доберется до ресторана «Балчуг». Там запрет машину и пешком, быстрым шагом, в Лаврушинский переулок. В квартире поэта Рошальского их должны ждать. Все это надо проделать очень быстро. Тридцать минут, не больше… Иначе провал… Почему именно тридцать минут, Невзорова не знала. Ройс не поставил ее в известность о том, что после побега охрана обязана звонить прямо в Кремль. Президент Иванов оказывать помощь жидо-масонам в побеге инженера не захотел. Он обещал только через полчаса сообщить об этом в контрразведку. Эти полчаса и дал Ройс Маше на всю операцию.

Девушка собравшись, встала с табурета и, тихо прикрыв за собой дверь, вышла в ночную Москву. В соседних дворах выли бездомные собаки. Легким спортивным шагом Маша направилась в сторону Лефортова. У нее был впереди час пути. Третьи сутки в Москве дул сильный ветер. По битым мостовым летали обмывки газет. С грохотом катались жестяные мусорницы. Людей на улице не было…

Тем временем, в отеле «Берлин – Савой» в своем номере, Ройс мог позволить себе еще подремать. Ему не надо было час пешком добираться до места встречи. Но крепкий сон в эту ночь не давался и мистеру Ройсу. Хотя он и приказал механической Катрин разбудить его в половине четвертого, но все равно просыпался часто. Ему было то жарко, то прохладно. Ройс включал на постели кнопки то обогрева, то охлаждения, но комфорт не приходил. Подумав о своих механических игрушках, коммерсант вспомнил, как бездарно провел из-за них сегодняшний день и почувствовал неудовольствие и раздражение. Виной тому были его красавицы.

Обычно профилактическое обслуживание очаровательных автоматов, по договору с фирмой, полагалось проводить раз в полгода. Процедура эта вовсе не была обременительна. Существовало два варианта. Первый, Ройс сажал своих щебечущих куколок в машину и забрасывал их на фирму по пути, совмещая другие дела. Посещение «Роботосервиса» походило на прием в дорогой частной клинике. Навстречу Ройсу с улыбкой поднималась японка ослепительной красоты, в белом халате и с неизменной очаровательной улыбкой. Тиэ, несмотря на то, что как две капли воды смахивала на механическую куклу фирмы, на самом деле была настоящая японская девушка. Впридачу милая и доброжелательная. К механическим игрушкам относилась как к сестричкам. И, что самое удивительное, создавалось впечатление, что и они испытывали к ней теплые чувства. Тиэ провожала Ройса и его спутниц в лабораторию, как две капли воды похожую на кабинет профессора медицины. Из-за стола вставал радушный японец ниже среднего роста, скромный и доброжелательный. Это был Якуто Насимото. Японец осведомлялся о «здоровье» девушек и сажал их в кресло. Потом три минуты болтал с коммерсантом обо всяких пустяках, а затем выдавал карточку, где было написано время, когда владелец мог получить своих подопечных обратно.

Техобслуживание «девушек» занимало обычно пять-шесть часов. Оплачивать работу Ройсу не. полагалось. По контракту, его фирма вела все финансовые расчеты с «Роботосервисом». Так проходил первый вариант по сервисному обслуживанию.

Второй отличался тем, что, если Ройс забывал время техосмотра, Якуто Насимото сам находил его, заезжал за куклами и возвращал их назад. Этот порядок вещей Ройса вполне устраивал, если учесть, что механизмы работали безотказно и за все время совместной жизни со своими красавицами, у Ройса не было ни одного повода пожаловаться на своих подруг.

Но сегодня, когда коммерсант километров триста накатал по драному асфальту столичных улиц, вернулся к себе в номер, усталый, но довольный успешными приготовлениями к побегу Чернухи, поведение девушек показалось ему странным.

Куклы отвечали невпопад. Пак отвешивала поклоны не в сторону хозяина, а к окну. Камилла пролила кофе. Ройсу ничего не оставалось, как отложить заказанный в ресторане обед, и направиться со своими спутницами на проспект Собчака, где находилась лаборатория и служба «Роботосервиса».

Как всегда, навстречу Ройсу вышла очаровательная Тиэ. Но улыбалась она вымученной улыбкой. По щекам девушки медленно катились слезы. Коммерсанту, как человеку незлому и большому поклоннику прекрасного пола, не стоило труда выразить девушке сочувствие и участливо поинтересоваться причиной ее расстройства. Всхлипывая и утирая слезы, Тиэ поведала, что Якуто Насимото, ее шеф, второй день не выходит на работу. Это невероятное событие подняло на ноги всю фирму. Сотрудники отправились домой. Якуто жил рядом с фирмой. Дома специалиста не обнаружили. О пропаже японского специалиста фирма обратилась в контрразведку Московского государства и Интерпол. Результатов пока не было.

Механические игрушки Ройса осмотрел другой специалист, но дефектов не обнаружил. Коммерсант вернулся домой.

Красавицы вели себя нормально, как всегда реагировали на молчаливые команды Ройса. Он поужинал и перед тем, как лечь в постель, проверил сексуальные возможности своих подруг. Механизм каждой девушки и здесь оказался в норме. Пак молчаливо позволяла делать с ней все, что хотелось хозяину… Катрин отвечала веселой взаимностью, а Камилла, как обычно, была особенно темпераментна. Она даже слишком утомила Ройса своей настойчивостью.

Казалось, что после столь насыщенного дня коммерсант должен был бы заснуть как убитый, но сон не шел. Мысли Ройса, пробежав по сегодняшним событиям, постепенно становились более благодушными. Он вспомнил об удачной подготовке побега инженера Чернухи. О том, как стремительно должны развиваться события после побега.

«– Божешь мой! – думал Ройс. – Неужели мне, бедному еврею из Херсонщины, удастся заставить зашевелиться всю эту огромную махину. Мой замысел приведет в движение народ, который два десятка лет только и делает, что ходит с плакатами и получает мировое пособие. Мне, Ройфинштейну, поставят памятники. Моим именем назовут улицы и города. О, божешь мой! Только бы не сорвалось. Нет, против Кристины устоять ни один мужик не сможет. Секрет Алмазного фонда будет в наших руках. Жидо-масоны изберут меня отцом ложи. Я женюсь на Кристине. Много золота, прекрасная молодая жена, уважение и слава! Разве это не цель для настоящего мужчины?! И только умом. Никакой крови… Все чисто по-человечески. Правда, Государственному секретарю придется немного поскучать на нашей квартире под надежной охраной… Что ж из того, волоса с его головы никто не тронет. Америка оккупирует Россию. И все я…»

Ройс вертелся на кровати от переполнявших его мыслей о собственной значительности. В номере ни звука. В соседней гостиной его механические девушки сидят в креслах. Они не могут сделать ни одного движения, пока не видят хозяина. Японцы так экономно сотворили свои автоматы, что те зря не расходуют ни милливатта энергии.

Мистер Ройс еще раз поглядел на часы – половина третьего. Катрин должна разбудить его ровно через час. Но тут Ройс услышал стук каблуков в гостиной… Неужели Катрин перепутала время?! Нет, что-то в механике его спутниц нарушено. Завтра надо попытаться найти Якуто Насимото. Что за странное исчезновение?! Опять шаги. По стуку каблуков теперь Ройс слышал, что встали все девушки. Это было невероятно…

Три пары каблуков, чеканя шаг, приблизились к двери спальной.

– Открой, милый, пора вставать…

– Девки, быстро по местам и чтоб я вас еще час не слышал, – закричал Ройс.

– Ройс! Открой дверь, мать твою… жидовская морда… – голос Камиллы изменился, стал мужским.

Ройс где-то уже слышал этот голос…

С треском дверь спальни вывалилась вместе с коробкой. И, когда три копии мисс Азии, Африки и Европы тонкими пальцами сжали горло Ройса, он в последний момент вспомнил, где слышал этот голос. В приемной редактора газеты «Совесть народа» верзила этим голосом требовал, чтобы Ройс разделся для обыска. В этот момент хрустнул шейный позвонок коммерсанта, и он больше ничего не мог видеть и слышать. А девушки по очереди вымыли руки в ванной и с беспечными улыбками направились из номера. Через несколько секунд они были в лифте, где подвыпивший турист из Финского штата, подмигнул и, представившись, с каждой поздоровался за руку.

* * *

К Лефортовской тюрьме Маша Невзорова успела за десять минут до условленного времени. Сердце девушки сильно стучало, и ей было жарко, несмотря на пронизывающий ветер.

Маша знала Москву, в основном, как ее знают приезжие. Улицы, где нет музеев или иных достопримечательностей, Невзорова никогда не посещала. Не удивительно, что в темноте она два раза заблудилась. И если бы не случайный прохожий, к которому, набравшись смелости, обратилась разведчица, она могла и опоздать. За неделю до операции Маша несколько раз прошла этот маршрут пешком. Но при дневном свете все иначе. Все по-другому. Маша растерялась и, увидев пожилого человека с пуделем, решила, что сам Бог послал ей его. В другое время, поразмыслив спокойно, она, возможно, и подумала, что. в это время суток случайных прохожих в Москве не бывает.

О готовящемся побеге инженера Чернухи из Лефортовской тюрьмы знало не так мало людей, как представляла Невзорова. Естественно, в курсе дела были жидо-масоны. Они осуществляли свой замысел через агента Ройса. Знал президент Иванов. Президент не дал согласие на свое непосредственное участие, но обещал, после звонка из Лефортово, полчаса не поднимать контрразведку на ноги. Связь Лефортовской тюрьмы с Кремлем была прямая и первым о побеге мог узнать только сам президент. Знали о замысле жидо-масонов и в руководстве общества «Совесть». Один из охранников тюрьмы был их человеком.

Корзухян и Дыбенко послали группу громил на перехват инженера. Прохожий с пуделем и был руководителем группы. Сторож Ахмедов, в первый и последний раз впустивший Ройса в помещение бывших центральных бань, являлся, по мысли Дыбенко и Корзухина, единственно приличным на вид и не вызывающим подозрение субъектом. Пуделя придумал Дыбенко. Журналист, как более изощренный в понимании психологических моментов, был весьма доволен собой. Собака – всего штрих, а как достоверно. Ахмедов обстоятельно объяснил Маше, как ей дальше следовать, и даже немного проводил в нужном направлении. Затем Ахмедов вернулся в подворотню, где притаились ребята из группы. Пудель жалобно повизгивал. Его всего лишь днем украли у одинокой старой девы со Страстного бульвара. Пес был больше не нужен. Ахмедов прижал голову пуделя к камню подворотни и достал из сапога нож. Собака не успела даже пискнуть, так ловко сторож отрезал ей голову, и пошел звонить в автомат на углу. Ребята из группы выразили восхищение ловкостью коллеги, и пока тот раздраженно стучал по рычагу неработавшего телефона, закинули голову и труп пуделя в открытый подъезд. Ахмедов должен был доложить руководству о встрече с девушкой и получить инструкции. Дыбенко и Корзухин лично руководили операцией и сейчас ждали звонка.

Расстроенный Ахмедов вернулся к ребятам.

– Придется ломать квартиры. Автомат не работает, – сказал он.

Все вошли в подъезд. Квартира номер один имела дверь; обитую искусственной кожей в трещинах и потертостях. Трое плечом легко ее вышибли. В коридоре телефона не было. Ахмедов и двое вошли в комнату. Сторож ощупал стену. Нашел выключатель. Вместе со вспыхнувшим светом раздался истерический крик. На стареньком диванчике, от ужаса натянув на голову одеяло, орала женщина. Ахмедов остался возле дверей, а двое подошли к дивану и резким движением сдернули с женщины одеяло. Она замолчала и расширенными зрачками уставилась на неожиданных посетителей. Оглядев дряблое тело пожилой женщины, Ахмедов брезгливо плюнул на пол:

– Где у тебя телефон, красотка?

Женщина не могла от страха вымолвить ни одного слова. Тогда двое стащили ее с кровати и поволокли к Ахмедову.

– Где у тебя телефон? – спросил Ахмедов еще раз и вынул нож из сапога.

При электрическом свете на ноже отчетливо виднелись следы свежей крови.

– У меня в квартире нет телефона, – глядя на нож, совершенно спокойно ответила женщина. – Телефон в нашем доме только в квартире на третьем этаже.

Ахмедов спрятал нож, махнул ребятам и группе, покинул;: квартиру, перешагивая через выломанную дверь. А женщина, оставшись одна, медленно стала оседать на пол. Ее неподвижные стекленеющие глаза отразили лампочку на потолке, так и не выключенную ночными посетителями.

Квартира на верхнем этаже оказалась пуста. На свое счастье, ее владелец заночевал у дочери в другом конце Москвы. Телефон работал исправно.

– Молодец, сейчас выезжаем… – ответил Дыбенко и хотел что-то добавить.

Ахмедов, прижимая трубку к уху, слышал какие-то звуки. Но голос редактора так больше и не проявился. Потоптавшись некоторое время на месте, озадаченный сторож положил трубку и вместе с группой побрел ожидать приезда начальства.

Всего этого Маша Невзорова не знала. Сейчас подкупленная охрана должна вывести Николая Васильевича из ворот Лефортовской тюрьмы. Как действовать дальше, они согласуют вместе…

Николай Васильевич Чернуха решился на побег не сразу… Ройс подкупил охранника, и тот передал инженеру несколько писем Невзоровой. Письма были убедительны для Чернухи скорее трогательной наивной страстью тона, нежели логичной необходимостью этого рискованного шага… Много лет жизнью Николая Васильевича никто не интересовался. А с горячим сочувствием женщины Чернуха вообще встретился впервые.

Ромуальд Львович Давидович без умолку твердил инженеру о прелестях молодой журналистки.

– Только вы увидите этого ангела, всякие сомнения рассеются как дым, – то шептал, то переходил на крик от волнении Давидович.

А сомнения у инженера возникали:

– Нет ли тут подвоха. Уж больно все фантастично. Даже, если девушка так добра и благородна, хотя Давидович мог растаять от любой «смазливой юбки», за ней стоят неизвестные силы.

Николай Васильевич был человеком честным и прпнципиальным в своих убеждениях, но не был наивным. Он понимал, что кем бы ни был представлен этот шанс – это же шанс!

Из тюрьмы его добровольно Иванов не выпустит, даже если и захочет. Чернуха понимал, то лично к нему президент не испытывает неприязни. Инженер даже ощущал некоторое завистливое уважение к своей персоне со стороны президента. Но ситуация такова, что из тюрьмы ему не уйти. Если его хотят убить, так для чего такие сложности…

– Какой вы счастливец! Сейчас на свободу… А встреча со спасительницей?! Ах, как бы мне хотелось быть на вашем месте, – Давидович не находил места от возбуждения.

– Бежим вместе, – повторил свое предложение Чернуха.

– Нет, я бежать не могу. Но за меня не тревожьтесь. Обо мне знает весь мир. Я выйду из камеры только победителем. Обещайте мне одно, что по мере сил будете напоминать мировой общественности о судьбе заключенного Давидовича. Заключенного по причине зверского расизма. Заставить человека менять фамилию! Вы только подумайте?!

– Ромуальд Львович, я никогда не забуду вашей доброты и поверьте: сделаю все, что будет в силах.

– Я вижу, Николай Васильевич, вас удивляет, что я, еврей, делился с вами последним куском?! – вся фигура Давидовича выразила при этих словах гнев и обиду.

– Вы меня неверно поняли. При чем тут еврей? Я благодарен вам как человеку и не вижу в этом ничего для вас обидного…

– Тогда другое дело, – успокоился Давидович. – Я так говорю, потому что знаю: русские никогда нас не понимали! Поверьте, большинство нормальных евреев в данной ситуации поступили бы так же. Еврей может легко поделиться последним куском, но тут же заработает на родном брате, если представится случай… Делать дело, зарабатывать, это призвание нации. Не от еврейской жадности. От азарта. Вам не объяснить…

За время, проведенное в камере, Чернуха столько узнал про евреев и еврейство, что мог бы теперь читать на эту тему лекции. Но сейчас, зная, что, может быть видит соседа в последний раз, Николай Васильевич понял, что этот смешной в своей гордости человек, стал для него близким. Но Чернуха не любил сентиментоз. И, когда охранник открыл дверь и сделал Чернухе многозначительный знак, инженер облегченно вздохнул. Он крепко пожал руку Давидовичу и молча вышел за охранником.

– Теперь одиночество… – сказал сам себе Давидович и пустил слезу.

Оказавшись за воротами Лефортовской тюрьмы, Николай Васильевич сразу увидел Машу. Девушка шла к нему навстречу решительным шагом. Одной рукой она придерживала шапочку, чтобы не сорвало ветром, другую протянула Николаю Васильевичу:

– Невзорова, – и добавила, сильно покраснев, – Маша.

Инженер пожал маленькую ручку. Взял у нее тяжелую спортивную сумку и одел себе на плечо.

– Думаю, так будет удобнее.

– Скорее, – сказала Маша и буквально потащила за собой Николая Васильевича.

Решительными действиями разведчица кроме всего, хотела скрыть свое смущение от встречи. На удивление, внешность Николая Васильевича оказалась именно такой, как представляла девушка. Только она считала его высоким, а Чернуха имел рост средний. Но был худощав и потому казался выше и гораздо моложе своих пятидесяти двух лет, Лицо инженера носило отпечаток тон интеллигентной простоты, которая встречается у русских не часто, но, если встречается, неуловимо притягивает к себе. А?

Маша завела Николая Васильевича в подъезд. Подъезд имел два выхода. Один на улицу, другой в проходной двор. Она давно приметила этот подъезд. Здесь надо было срочно переодеть заключенного. Невзорова достала из сумки спортивный мужской костюм и протянула инженеру. Чернуха сбросил тюремные лохмотья и, подавляя неловкость из-за больной руки, кое как заменил туалет.

К Маше Николай Васильевич проникся с первого взгляда. И тому виной были вовсе не женские чары, а близость, которая иногда встречается между людьми при знакомстве. Сразу легко и просто, и, кажется, что знакомы много лет. И ничего не надо объяснять или говорить.

Но Маша хотела объясниться.

– Я не журналистка. Я – разведчица из Петербурга.

Поскольку реакции не последовало, Маша продолжала:

– Я вошла в доверие к агенту жидо-масонов. Это они организовали ваш побег. Их квартира в Лаврушинском переулке и они нас там ждут через полчаса. Почему на всю дорогу нам отвели только полчаса, я не знаю. Но я не хочу на их квартиру. Мы должны убежать и от них. Жидо-масоны велели вас соблазнить и вытянуть тайну Алмазного фонда.

Николай Васильевич внимательно оглядел Машу:

– Соблазнить меня может быть и удастся, но шифр минной установки не вытянуть никому. Если вы меня ради этого вытащили из камеры, то напрасно трудились…

– Милый Николай Васильевич, если бы я желала следовать плану жидо-масонов, разве я вам стала бы все это рассказывать?

Чернуха согласился с резонным ответом и выслушал все, что знала девушка.

– Понятно. Скажи, Маша, а как мы должны были добраться до квартиры в Лаврушинском?

– На углу Лефортовского вала и Яузы нас ждет автомобиль Ройса. Он может быть сам за рулем, а может и не быть. Ключи от машины у меня в сумке…

– Пойдем. Машина нам нужна. Без машины не убежать. С Ройсом она или нет.

Они уже хотели выйти из подъезда, как услышали на улице приглушенные голоса.

Николай Васильевич и Маша затаились в углу подъезда. Несмотря на шум ветра и речь, состоявшую из набора матершины, Чернуха, поморщившись, все же уловил некоторый смысл.

А смысл состоял в том, что люди на улице безрезультатно ждали начальства и думали: ловить его, Чернуху, и Машу, или еще ждать…

– Кто они? – строго спросил Николай Васильевич, – глядя Маше прямо в глаза.

– Я не знаю, – прошептала девушка. – Я правда не знаю.

– Ты, когда шла к тюрьме, никого не встретила на улице?

– Один дед гулял с собачкой. Я спутала дорогу и он мне показал… – Маша покраснела.

Только теперь она поняла, что за ней давно следят.

– В хорошую историю мы с тобой попали. Ладно, Москву я знаю как свои пять… Пошли через проходную.

Они осторожно миновали проходной двор и, прижимаясь к, домам, проходными дворами и переулками выбрались на Яузскую набережную. Маша посмотрела на часы и заметила, что двадцать минут из отпущенного Ройсом времени, уже прошли. Она огляделась и узнала дом на углу, где должна стоять машина. «Полонеза» Ройса на месте не оказалось.

– Машины нет, – сказала Маша, чуть не плача.

– Бежим до того моста по набережной. Если перейдем, нас не поймают.

Они добежали до моста. Мост оказался разрушенным. Пролет обвалился ближе к середине. Провал был велик и перепрыгнуть через него не смог бы даже мастер данного вида спорта, До следующего моста оставалось метров триста. Но набережную перед мостом перегораживала громада летательного аппарата пришельцев, которая так и торчала здесь второй месяц.

– Что это там? – спросил Чернуха. – Раньше здесь было свободно.

– Это летающая тарелка. Она тут давно. Мне Ройс показывал…

Сзади на набережной послышался стук копыт и крики. Возок с надписью «Вторсырье», на сей раз запряженный парой лошадей, вез не только военизированного извозчика, но и десяток охранников. Руководил тюремной командой субъект в шинели без погон.

Николай Васильевич и Маша побежали вперед. Аппарат пришельцев совсем рядом. Две маленькие фиолетовые лампочки освещали странный металл обшивки. Зевак вокруг в этот ранний час не было. Сидел только сторож с берданкой. На радость беглецов сторож спал мертвым сном. Чернуха и Невзорова уже миновали аппарат и, когда до следующего моста оставалось метров двадцать, Маша дернула за рукав инженера: на мосту стояли громилы из группы захвата Дыбенко. Пожилой Ахмедов молча улыбался.

Маша и Николай Васильевич замерли возле космической коробки пришельцев. Сзади настигал тюремный возок. Уже был слышен храп непривычных к скачкам усталых лошадок. Впереди – громилы. А рядом – безмятежно спящий сторож с берданкой.

Разведчице впервые в жизни стало по-настоящему жутко.

– Милый, что же делать, – сказала девушка и по-детски прижалась к Чернухе.

Прошло несколько секунд. Инженер мучительно искал выход. За себя он не слишком переживал. Опять посадят. Будут требовать алмазы. Возможно, бить… Он давно был психологически к этому подготовлен. Чернуха переживал за Машу: девушка, думая, что ведет игру, сама стала игрушкой в темных руках. Что делать? Впереди Яуза, сзади аппарат пришельцев. Николай Васильевич оглянулся и увидел: часть стены космической коробки бесшумно отодвинулась, образовав круглый проход. Внутри синеватый свет. Инженер взял девушку за руку и решительно потянул к аппарату. Беглецы шагнули внутрь. Часть металлической стены встала на свое место.

Николай Васильевич Чернуха и Маша Невзорова стали первыми, кто посетил корабль пришельцев. Возок тюремной охраны проскакал мимо. Громилы с моста открыли по охранникам стрельбу. Из возка ответили одиночными выстрелами. Тюремный отряд имел три патрона.

Но весь этот шум так и не смог нарушить крепкий сон сторожа с берданкой, приставленного к инопланетному объекту для. охраны.

Глава XII

Известие о предстоящем визите государственного секретаря Соединенных Штатов Америки в Москву разлетелось по владениям двух Российских государств со скоростью звука.

Антона Гавриловича Хохрякова, Еврея внутренних дел Петербургской России, с раннего утра завалили докладами агентов о реакции общественности Московской России на этот ви зит. Антон Гаврилович знал, что за два дня до визита по разным дорогам стекались в Москву демонстрации и шествия граждан. Люди шли пешком. Одна колонна переходила в другую, создавая живую нескончаемую цепь. Люди были обижены на администрацию США, Продовольственная помощь за последний год из-за океана резко сократилась. Американцы и в своей стране испытывали большие трудности ввиду активности эмигрантских групп первой, второй, третьей, четвертой, пятой и шестой волны. Вот люди и шли в Москву, чтобы лично выразить свое неудовольствие представителю Белого дома.

Антон Гаврилович включил телевизор. Сегодня телевидение Московской России обещало вести прямую трансляцию о встрече госсекретаря. На трасляцию отводилось шесть часов времени, Такая щедрость телевизионного центра объяснялась тем, что передачу финансировало американское посольство в Москве.

Передача началась с обзора окрестностей Кремля. Голубой экран сначала представил общий план. Панорама Красной и Манежной площадей сплошь состояла из голов митингующего народа.

На Красной площади шел главный митинг. Желающие поднимались на бывший мавзолей вождя, где теперь хранился неприкосновенный продовольственный запас столицы. Несение караула ритуал, давно ставший традицией, Иванов не отменял. Часовые как много лет назад, торжественно сменяли друг друга. С практической стороны, в охране неприкосновенного продовольственного запаса имелась логика. Десятки тысяч банок заокеанской тушенки могли быть растащены народом в пять минут. Запас держался для особо чрезвычайного положения и, кроме того, давал правительству Московской России определенную солидарность и стабильность. Люди знали, что консервы на месте и это их успокаивало. К идее неприкосновенного запаса относились с почтительным уважением даже противники Иванова из общества «Совесть». Раз в неделю караульную вахту несли их люди.

Антон Гаврилович прибавил кнопкой звук телевизионного приемника. На мавзолей поднялся представитель народа, дорожный инспектор Пентюхов:

– Бабы и мужики! – обратился оратор к толпе. – Я хочу призвать к вашей совести. На мосту собралось столько народу, что мост, того и гляди, рухнет. Это последний мост, по которому можно привозить в Кремль знатных гостей. Организуйте тех, кто посознательнее, пускай мост очистят…

Крики и угрозы не дали Пентюхову закончить мысль. Народ волновала сейчас вовсе не сохранность моста, а конкретные формулировки требований к Белому дому.

Пентюхова стянули с трибуны и его место занял политик:

– Я – Говорухин. Меня все знают. Двадцать лет назад я начинал в заводском комитете. Мы должны спросить, товарищи, с Государственного секретаря! Почему он оставил в беде народ, всем пожертвовавший ради демократии? Мы добились у себя такой демократии, о которой и не снилось заокеанским народам. Мы совершенно свободны и никто не смеет нам ничего приказывать…

Громкие овации заглушили речь выступавшего. Антон Гаврилович убрал звук телеприемника и углубился в бумаги. От Маши Невзоровой ничего… Шла вторая неделя. Маша молчала.

Во время последней связи Невзорова сообщила информацию чрезвычайной важности.

«– Какая молодец девчонка!» – думал Антон Гаврилович и, вспоминая взволнованный голос девушки, теплел сердцем. Хохряков узнал от Маши, что в Лефортовской тюрьме Иванов держит в секрете от общественности второго политического заключенного. Тут, наверняка, большая государственная тайна – Невзорова собиралась осуществить побег второго. Но как развивались события дальше, Хохряков не знал. Разведчица на связь не вышла. Хохряков попробовал сам набрать номер Машиной пробабки Доброхотовой. Телефон в Москве был отключен или неисправен.

Секретарь Миша Фомин положил перед Хохряковым газету. Это был последний номер «Хроники Соединенных Штатов Европы». Миша Фомин, племянник Хохрякова, владел двумя языками – русским и немецким. Юноша открыл перед шефом нужную страницу, подчеркнутую синим карандашом. Хохряков увидел портрет пожилого улыбающегося японца. Рядом, на другом снимке, на постели в неестественной позе лежал мужчина.

– Переводи, – приказал Хохряков.

Юноша надел очки с сильными линзами, от чего глаза его стали казаться большими и круглыми как у рыбы:

– Вчера утром, в шесть часов, у себя в номере московского отеля «Берлин – Савой» был найден задушенным представитель Европейского Развлекательного Концерна тридцатишестилетний мистер Ройс. За день до смерти Ройс посещал фирму японской 62 компании «Роботосервис». Ройса обслуживали три робота, приписанные к этой фирме. Инженер фирмы Якуто Насимото накануне исчез. О визите мистера Ройса полиция узнала от ассистентки японца Тиэ. Исчезновение специалиста и смерть мистера Ройса Интерпол связывает в звенья одной цепи.

Хохряков отпустил Мишу и задумался. Нет сомнений, погиб тот самый Ройс, который, по сообщениям Невзоровой, играл, главную роль в получении информации. Хохряков вспомнил, что Маша сообщила, как тяготится ухаживаниями этого Ройса…

Антон Гаврилович посмотрел на экран телевизора. Там очередной выступавший на митинге беззвучно открывал рот. Хохрякова всегда смешило беззвучное изображение говорящих, а. особенно, поющих на экране. Но сейчас ему было не до смеха. Маша работала с Ройсом, а тот убит. Неприятное известие. Возможно, это дело рук Маши. Поняв, что иностранец ее расшифровал, Маша его уничтожила… Нет, задушить здорового мужика девушке не под силу. Придется на связь к Маше послать своего племянника Фомина. Больше некого. Фомин один из всех сотрудников ведомства знает разведчицу лично. Мало того, Миша безнадежно влюблен. Задание воспримет как праздник…

На экране телевизора резко сменилась картинка. Из Боровицких ворот тройка серых орловских рысаков вынесла пролетку. Кучер в военной парадной форме лихо крутил над головою плетью. В пролетке сидел президент Иванов. По бокам на подножке стояли два охранника с резиновыми дубинками. Впереди и сзади пролетки, рысью, на вороных жеребцах донских кровей, скакал эскадрон сопровождения. Хохряков знал, что весь парадный выездной штат президента Московской России: мобилизован с цирковой арены. Но в эффективности и театральности встречи знаменитых гостей президенту Иванову отказать было трудно.

Хохряков восстановил звук в телевизоре. Комментатор телецентра вел репортаж с автоматической телевизионной автомашины посольства США. Параллельно его голосу слышался комментарий на английском языке американского репортера… Разгоняя толпы с плакатами и лозунгами, пролетка президент уже неслась по проспекту Мессии.

– Американский канал, – захлебываясь от восторга, вещал московский телекомментатор, – любезно предоставил возможность нашему телецентру вести этот репортаж со специально оборудованного автомобиля американской телекомпании. Мой американский коллега предлагает своим телезрителям пари: за сколько времени тройка доставит президента в международный аэропорт. Коллега считает, что за час и десять минут. Кто хочет назвать другую цифру, может сообщить ее и по обратной связи сделать ставку. Выигрыш – десять тысяч долларов. Делайте ваши ставки…

Посмотрите, дорогие телезрители, сколько людей на улицах Москвы, – голос комментатора звенел от восторга. – Все они вышли требовать у американской администрации более действенной помощи нашему народу. Люди недовольны, что западный капитал держит нас впроголодь. Мы с вами, как самое демократическое государство в мире, заслуживаем большего. Государственный секретарь должен понять наши требования и заставить руководство Белого дома и американский конгресс не скупиться. Мы вправе рассчитывать на это.

Некоторые западные средства массовой информации называют нас бездельниками. Это ложь! Уже на полную мощность развертывается строительство грандиозного развлекательного парка «Курские соловьи». Совместный гигант Соединенных Штатов Европы и Курского губернаторства. Мы докажем, на что способны, когда нам дают валюту.

Хохряков поморщился, убрал звук и нажал кнопку. Вошел Фомин.

– Миша, Невзорова в опасности.

При этих словах лицо молодого человека покрылось красными пятнами. Он надел очки, затем снял и уронил на пол. Близоруко шаря растопыренной ладонью по полу, нашел и снова надел. Когда Фомин, наконец, справился с волнением, министр продолжил:

– Невзорова не вышла на связь. Она втерлась в доверие к тому самому Ройсу, сообщение о смерти которого ты мне только что перевел из «Хроники». Возможно, девушке пришлось сменить явку и перейти на другую квартиру, Телефон ее прежнего адреса молчит. Надо осторожно разобраться на месте…

Дав необходимые инструкции племяннику, Хохряков отпустил его.

Тем временем, в телевизионном окошке президент Иванов уже добрался до аэропорта. Путешествие от Кремля до летного поля заняло час десять минут. Американский комментатор выиграл пари. Вертолет государственного секретаря опустился на поле ровно в назначенное время. Извозчик в парадной военной форме достал из пролетки президента небольшую ковровую дорожку и разложил ее возле ног гостя. Конный эскадрон сопровождения взял шашки наголо.

Иванов нажал кнопку личного магнитофона. Над летным полем зазвучал гимн Соединенных Штатов Америки. Потом – очень короткий московского Российского государства на мотив песни «Русское поле», созданной композитором Яном Френкелем на слова поэтессы Инны Гоф во времена, когда еще еврейские фамилии не подлежали обмену.

Государственный секретарь хотел сесть в посольский кадиллак, но президент радушно открыл дверь пролетки и американцу ничего не оставалось, как усесться рядом с ним.

Извозчик натянул вожжи. Рысаки, крутя пенными мордами, понесли. Извозчик с трудом перевел их на ровную рысь. Эскадрон охраны поскакал впереди, расчищая путь.

«– До чего довели страну», – думал Еврей внутренних дел, глядя как на экране пролетка с президентом и его гостем лавирует между ржавыми остовами бывших лайнеров.

За пролеткой бежали, кричали, требовали. Государственный секретарь напряженно улыбался. В том месте на шоссе, где был объезд в связи с ремонтом дороги, начатым еще десять лет назад, эскадрон охраны, расчищающий путь от народа, поднял такую пыль, что пролетка скрылась из глаз. Когда пыль рассеялась пролетка исчезла. Эскадрон охраны кружил вокруг места, где только что находился президент и американский гость.

Хохряков понял, скорее ощутил, что произошло что-то совершенно невероятное. Он приник к экрану, как будто так было легче разглядеть, что происходило за восемьсот километров.

Через минуту зазвенел телефон. На проводе глава новой Еврейской партии и государства кричал в трубку:

– Антон, они похитили секретаря! Включи телевизор.

– Я все видел, Дмитрий Егорович.

– Срочно собираем «Кагал». Дело очень серьезное. Твое ведомство прохлопало… Тебе придется держать на «Кагале» ответ, объяснить высшему органу власти, что ты думаешь об этом событии. Последствия непредсказуемы…

Хохряков повесил трубку. Телевизионный репортаж прервался.

– Не забудьте выключить телевизор, – в десятый раз повторил автоматический голос и экран погас, издав отвратительный свист.

Хохряков взял бумагу и стал коротко набрасывать, текст своего предстоящего выступления на «Кагале». Честь ведомства надо защищать. Вряд ли кого в руководстве Новой Еврейской партии мог позавидовать ему сегодня.

Глава XIII

Шум, поднятый вокруг исчезновения государственного секретаря Соединенных Штатов Америки, привлек всеобщее внимание не только москвичей, но и всего мира. Не мудрено, что никто не обратил внимание, как набережная на Яузе, где несколько месяцев торчала, привлекала зевак, летающая тарелка, освободилась. Единственный человек, получивший легкие травмы и ушибы, знал, когда это случилось…

Человеком этим был сторож, вооруженный берданкой, и поставленный охранять аппарат от слишком любопытных зевак. Но видеть само событие не удалось и ему. Задремав на посту, чего делать, конечно, не следовало, бедняга проснулся в холодной и грязной воде старинного притока Москва-реки. Яуза, на счастье сторожа, в этом месте обмелела и он кое-как вылез на изъеденный временем гранит, оставив в илистых нечистотах дна один из двух своих сапогов. Берданка тоже поглотилась водами Яузы и искать ее в мерзком засасывающем дне было безнадежным мероприятием. Сторож выжал портки и телогрейку, снял оставшийся сапог и вылил из него содержимое. И только после этого огляделся вокруг и обомлел – там, где только что стоял аппарат пришельцев, было пусто. Ровная круглая яма в мостовой указывала на место бывшей стоянки. Сторож перекрестился, хотя в Бога никогда не верил, но не знал, как иначе выразить возникшее в связи с данным событием чувство. Постояв немного, он побрел, неся в руках уцелевший сапог и оставляя за собой влажные жирные илистые следы.

* * *

Уже вторые сутки Маша Невзорова и Николай Васильевич Чернуха являлись пассажирами корабля иной цивилизации. Пилот, предоставив им убежище, сообщил голосом, похожим на катание консервной банки по железному корыту, что они не являются пленниками и могут покинуть аппарат в любой точке земного шара.

Тарелка вращалась на околоземной орбите. Трехметровый пилот, несмотря на резко несимпатичную внешность и острые, с любопытством взирающие на мир глазные щелки, оказался джентльменом в лучшем смысле этого слова. Он провел гостей в просторную комнату, напоминавшую чем-то неуловимым бывшую квартиру Николая Васильевича Чернухи. Перед тем как получить камеру под жилье, Николай Васильевич имел от Кремля вполне сносную квартиру.

Пилот нажал кнопку и из стены возле круглого окна выехали два удобных кресла. Пилот жестом пригласил гостей располагаться и тут же покинул комнату. Чернуха и Невзорова уселись в кресло и поначалу чувствовали себя скованно. Особенно Николай Васильевич. Его беспокоил заинтересованный и слишком теплый взгляд прекрасных глаз спутницы.

– У вас есть жена? – спросила Маша, хотя от Ройса знала, что инженер никогда не был женат.

– Не пришлось, – ответил Николай Васильевич и покраснел, как школьник.

Маше понравилась его реакция, но, чтобы не мучить Чернуху взглядом, девушка отвернулась.

– А вы когда-нибудь любили? – все больше смелела Маша.

– Мне кажется, Машенька, вы решили выполнить поручение вашего Ройса.

– Какое поручение?

– Заставить меня потерять покой.

Теперь покраснела девушка.

– Как вам такое могло прийти в голову?! Если говорить честно, – продолжала Маша, смущаясь. – Покой, кажется, теряю я.

– О чем вы, Маша!? Я, можно сказать, гожусь вам в родители.

– Хотите знать, чего я не могу терпеть? – серьезным тоном спросила девушка.

– Говорите, если считаете нужным…

– Я не могу терпеть кокетства в мужчинах.

Некоторое время они молча смотрели в круглое окошко с толстым зеленоватым стеклом. Белый туман рваными клочьями пролетал мимо. Они молчали и им было очень хорошо вместе. Маша почувствовала, что ей хочется быть ближе к Николаю Васильевичу, В тот же момент девушка стала легкой как пушинка. Она поднялась с кресла над полом, тоже случилось и с Николаем Васильевичем. Они в свободном полете, то приближались друг к другу, то, отталкиваясь, удалялись. Маша была в восторге. Так она летала только во сне. Девушка первой обняла Николая Васильевича, и они полетели по комнате вместе. Они забыли обо всем. Забыли, что далеко внизу крутится их земля с радостями и проблемами. Забыли про два Российских государства, одно из которых стало центром мирового скандала. Забыли о жидо-масонах, обществе «Совесть» и Новой Еврейской партии Петербурга. Господи, какая же это все была ерунда по сравнению с полетом двух человеческих сердец в мировой космической бесконечности!.. Что они там делят? Евреи, русские, американцы, китайцы, негры… Ведь они могли бы вот также, вместе, полные счастья, летать в космосе на своем голубом шарике.

– Машенька, милая, мы же в гостях… – первым пришел в себя Николай Васильевич.

– Ты черствый сухарь! – залилась смехом девушка.

И долго смеялась от всей души. Не по заданию, как при знакомстве с Ройсом… Но, вспомнив, что она разведчица, сразу стала серьезной,

– Что будем делать? – спросила Невзорова у Чернухи.

– Мы уже два дня не знаем, что творится на земле, – ответил инженер. – Когда ты мне все рассказала, я понял зачем Иванову так срочно понадобился Алмазный фонд. Не знаю, его ли это затея – похитить государственного секретаря, но президент замешан…

– Зачем президенту все это? Почему он помогает жидо-масонам?

– Жидо-масоны ставят целью заставить русских работать. Масоны умеют делать деньги, когда кругом работают. А делать деньги – это цель их жизни…

– Ну и что?

Разведчица знала гораздо больше, чем Николай Васильевич. Но женщине всегда труднее выстроить логическую цепь из имеющихся фактов.

– Они хотят заставить американцев высадить десант. Представляешь, что тогда начнется?

Маша никогда не присутствовала при выбросе десанта и совсем не знала, что из этого следует.

– Из этого следует война, Маша!..

– Это ужасно. Оба российских государства разорены. Нас быстро победят…

– Иванов объявит всеобщую мобилизацию. Он уверен, люди прекратят бездельничать. Русские никогда не потерпят иностранных захватчиков.

– Коля, это ужасно! Такой ценой пробуждать народ… Мы должны что-то предпринять. Где наш хозяин?

Маша забарабанила в стенку. Часть степы отодвинулась и трехметровый пилот осведомился своим жестяным голосом, чем может быть полезен.

– Мы должны быть там, – почти кричала разведчица. – Мы должны помочь! Должны что-то сделать!!!

– Сядьте в кресло и успокойтесь, – заскрежетал пилот. – Там вы ничем не поможете. Помочь можно и отсюда. Помогает не присутствие индивидуума, а его мысль. Вы должны знать, что оказались на борту аппарата не случайно. Я познакомился с инженером, когда его везли в Кремль. Я измерил ваши параметры, Николай Васильевич, и сделал заключение, что вы нормальный гомосапиенс, предрасположенный к реалистическому действию и шкала духовных ценностей у вас не нарушена. Я ждал вас. Ваша спутница имеет тоже нормальную шкалу духовных ценностей, но, как представитель противоположного пола, лишена способности принимать многоплановые решения.

Наш аппарат имеет возможность включаться в теле– и радиоэфир любой станции Земли. В ваших силах обратиться ко всем жителям планеты. Но должен вас предупредить, что слова на людей не действуют. Думайте. Я согласен реализовать любой ваш замысел, если он не нарушит экологию Вселенной. Сейчас я предоставлю вам информацию с Земли, – говорил все это пилот медленно, безо всякого выражения, но точно выдерживая паузы в конце каждого предложения.

Закончив, пилот открыл часть стены и пригласил пассажиров следовать за ним. В небольшом круглом помещении по всей окружности на огромном сферическом экране транслировались передачи телекомпаний Европы, Америки, Азии и Африки.

Пилот усадил Машу и Николая Васильевича и показал, как пользоваться переключателем программ. Переключатель не очень отличался от дистанционной системы обыкновенного телевизора, и Чернуха быстро с ним освоился.

Невзорова и Чернуха узнали, что Интерпол обнаружил в помещении бывших Центральных бань в Москве исчезнувшего японского специалиста Якуто Насимото. После того, как под пытками Дыбенко заставил японца приказать механическим девушкам задушить мистера Ройса, Якуто Насимото дал установку роботам прийти к нему на помощь. Девушки скрутили Дыбенко и его служащих, после чего вызвали полицию. Но Якуто Насимото не смог пережить, что хоть и не по своей воле, а стал причиной гибели клиента. Сотрудники Интерпола застали специалиста мертвым. Он покончил с собой. Роботы передали преступников в руки правосудия и дали показания.

На экране крупным планом прошли все жертвы этой трагедии.

Вот почему в день побега на набережной не было машины, – поняла Маша. Ей было искренне жаль Ройса. Как никак, а это он свел девушку с Николаем Васильевичем. Она прижалась к инженеру.

Американское телевидение сообщало о срочном внеочередном совещании конгресса Соединенных Штатов. На конгрессе решалась судьба войны и мира. Единогласия не было. Большинство – против высадки десанта. Выступал министр обороны:

– Конгрессмены. Воевать с. Московской Россией – безумие. Уровень цивилизации так низок, что техника будет бессильна. Нет дорог, нет горючего. Нет провизии. Жители лишены информации, потому разведка бесполезна. Среди русских есть фанатики, они могут взорвать атомные станции. Не удивляйтесь, там они есть и работают по инерции…

Телевидение Московского государства вело передачу из американского посольства. Диктор сообщал, что пока новостей лет. С тех пор, как в роще рядом с аэропортом нашли пролетку президента и его самого, лежащего без сознания на траве, сообщений о государственном секретаре не поступало. Президент Иванов пришел в себя и чувствует себя нормально, но объяснить ничего не может.

Николай Васильевич Чернуха выключил поток информации нажатием кнопки, Стало темно и тихо. Маша крепко поцеловала инженера в губы.

– Машенька, дорогая, подожди… Давай немного вместе подумаем.

Чернуха задумался, а девушка прижалась щекой к его плечу и влюбленно смотрела на седоватые виски и суровые брови Николая Васильевича, чувствуя, как хорошо сидеть рядом с ним, таким сильным и умным.

А за перегородкой, в кабине управления, трехметровый пилот, удобно устроившись возле круглого красного экрана, внимательно следил за ходом мыслей инженера. Топкий датчик фиксировал работу мозга и передавал на красный экран в виде точек, треугольничков, запятых. Язык прибора был понятен пилоту. Но глаза-щелки с напряжением ловили каждый знак. Мысли Николая Васильевича не текли ровно и в какой-то одной плоскости. Он то возвращался в прошлое, то анализировал только что полученную информацию, то думал о Маше. После мыслей о девушке мозг инженера расслаблялся и чуткое красное ухо прибора замирало, высветив один – два знака. Потом Чернуха заставлял себя вновь искать решение задачи.

Когда Николай Васильевич думал о возможном вторжении американцев, мысль его становилась тяжелой от гнева:

«– Вот в чем идея Иванова: – Десант вызывает гнев, а гнев вызывает действие. Но это же позор. Нельзя допустить, чтобы кучка американцев сделала то, что не может сделать собственное правительство. Да и что такое десант? Американцы и не подумают оставаться долго в России. Найдут своего госсекретаря, устроят суд конкретному виновнику. И только их видели. Мы станем международным посмешищем. Нет, это плохой ход. Хотя в самой идее есть какая-то мысль. Недаром у меня кулаки сжимаются, как подумаю об американском визите… Черт возьми!»

Трехметровый пилот выключил красный экран. Он знал, что сейчас его позовет к себе Николай Васильевич Чернуха.

Глава XIV

Миша Фомин, племянник Еврея внутренних дел Хохрякова, решил попасть в Московскую Россию нелегально, перейдя границу, Нетерпение юноши, желание скорее помочь Маше Невзоровой, которую он безнадежно и безответно любил уже два года, привело его к этому решению. Кроме того, полет через Америку в Московское государство стал невозможен. Соединенные Штаты находились на грани войны с Москвой.

С приходом к власти новой партии Петербургское государство сразу стало резко отличаться от южного соседа. Если в Московской России все города были заполнены митингующим народом, то на улицах Петербурга, Пскова, Новгорода тихо и пустынно. По Петербургскому тракту, бывшему Ленинградскому шоссе, изредка на бешеной скорости неслись автомобили иностранных фирм. Свое население чаще передвигалось при помощи самокатов. Самокаты стали главным индивидуальным транспортным средством граждан. Новая Еврейская партия не без основания гордилась грандиозной закупкой самокатов у Монгольского самокатного концерна. Почти все жители этой удивительной страны имели работу, благодаря петербургскому заказу. При полном отсутствии бензина сия мера была очень своевременна. Люди перестали опаздывать на службу. Члены правительства ездили на работу в Смольный на велосипедах. Возле дома правительства даже соорудили специальную велостоянку, где был приставлен городовой. Начальство имело дорогие велосипеды европейских заводов с облегченным приводом. Такие машины требовали охраны…

Миша Фомин решил так же воспользоваться велосипедом для своего путешествия. До границы в Бологом он доберется за пару дней. Но в Московской России придется искать другой транспорт. Там к каждому велосипедисту приглядываются с недоверием, не агент ли он из Петербурга…

Дядя предоставил Мише прекрасный гоночный, французской работы, велосипед из гаража внутренних дел.

Миша выехал с первыми лучами солнца. Погода благоприятствовала. В этот ранний час десятки тысяч петербуржцев еще не вывели своих велосипедов на улицы. В час пик выехать на Московский проспект было бы гораздо труднее. Поскольку задание у Фомина было секретное, то и встречать знакомых ему тоже не очень-то хотелось. Но на Московском его, как назло, нагнал приятель по партии Новых Молодых Евреев. Славка Попов был тоже активистом в партии и участвовал вместе с Фоминым в торжественном затоплении крейсера «Аврора» в две тысячи восьмом году.

Пришлось остановиться и переброситься несколькими ничего не значащими фразами. Славка сообщил, что у них на заводе повысили зарплату. В месяц многие получали уже по четыре батона хлеба. Сам Славка, правда, вырабатывал только три, но выйти в передовые надежды не терял. Новая Еврейская партия быстро подняла дисциплину государства на высокий уровень тем, что отменила деньги. Люди получали заработную плату продуктами. Хорошо отлаженная система штрафов и поощрений привела граждан государства к всеобщему трудовому подъему. Бюллетени не оплачивались, поэтому никто не болел. Лозунг партии «Сильные скорее выживут» был, если и не очень гуманным, то вполне реалистичным…

Кроме того, при отмене торгов, о-денежных операций в городе освободилось множество помещений, ранее занятых магазинами. В этих помещениях на Невском инвалиды, престарелые и малолетние вязали лапти на сувениры, вышивали гладью, точили, резали и красили. Иностранцы платили в городской банк определенную сумму на определенный срок и за это могли беспрепятственно покупать товары. Посещая мастерскую, иностранец отбирал любое изделие в любом количестве. Вместо оплаты он показывал квиток банка. Квиток был действителен на квартал и окрашен в определенный цвет. Все просто и никакой волокиты и бюрократии.

Фомин выехал за город, когда утро стояло ярким, солнечным и теплым. Миша еще в министерстве узнал сводку погоды. Ему казалось странным, что в Москве ветрено и холодно, а у них тут тепло и тихо… Если бы не ощущение тревоги за судьбу Маши Невзоровой, Фомин мог бы даже порадоваться и этому утру, и погоде, и отсутствию бездельников на улицах. Но первая любовь – суровое чувство. И то, что сама Маша считала Фомина сопляком и относилась к его любви с убийственной иронией, не мешало юноше страдать и надеяться…

В Колпино Миша подъехал к местному отделению своего ведомства, отдал городовому велосипед и направился в кабинет районного Еврея внутренних дел. Там он показал документ, Сотрудник управления, вызванный начальством, проводил Мишу в буфетную. Юноша получил тарелку щей и большой ломоть серого вкусного хлеба. Фомин, быстро уплетая положенный ему рацион, отметил, что хлеб в Колпино пекут лучше, чем в Петербурге…

Тимофеев, начальник местного отделения, подсел к Мише за столик с чашкой крепкого чая.

– Какой хороший хлеб пекут у вас в Колпино, – сказал Миша, скорее для приличия.

– Да, хлеб неплохой, – ответил Тимофеев. – Но мы получаем его из отдельной маленькой пекарни Новой Еврейской партии. На зарплату в Колпино этот хлеб не выдают.

Тимофеев глотнул горячего из чашки и, поскольку, Миша молча уплетал свои щи, спросил:

– Скажи, ты там близко к начальству… Что в руководстве партии думают о возможной войне американцев с Московией? Какая будет наша позиция? Все-таки они нам не чужие… Русские ведь тоже.

– Как вам не стыдно, Тимофеев. Московское государство является для нас чужим и, мало того, недружественным. Руководство партии так и смотрит на этот вопрос.

– Так-то оно так, – ответил Тимофеев и почесал затылок. – Ты еще, брат, молод, а я жизнь начинал, когда и в голову не могло прийти, что по Бологому граница пойдет. Сват у меня в Торжке, сноха… Как они мне могут быть чужими или недружественными? Правда, сноха померла. Рыбку с Селигера покушала. Это еще в две тысячи пятом… Был уже приказ не кушать рыбку. Вся ядовита… А сноха не верила. Как так, рыба хорошая, лещ, а кушать нельзя. Скушала. Недельку помаялась, грешная, и представилась. В церкви отпевали. Местный батюшка на отпевании так и пригрозил всем: кто рыбку скушает, тот грешник. Батюшка у них из бывших коммунистов… Очень серьезный был батюшка…

К ночи Фомин подъезжал к Новгороду. Ноги гудели. От встречных потоков воздуха губы потрескались. Миша совершил рекорд. За такое короткое время доехать на велосипеде до Новгорода! Миша, шатаясь, слез с велосипеда. Вьшул из рюкзака спальный мешок и даже не смог забраться внутрь. Так и заснул сверху спальника. Через пару часов проснулся, зубы стучали от холода. Он побегал вокруг старой елки, подумал залезть в спальник, но, вспомнив про Машу, стиснул зубы, собрался и вскочил на велосипед. Впереди Валдайские горы. Самый тяжелый отрезок. Пока не рассвело Миша хотел проехать как можно больше по равнине до начала подъема. В темной деревне одиноко закричал петух.

«– Ого, еще не съели», – удивился Миша и изо всех сил надавил на педали.

* * *

Уже больше недели сыновья губернатора Курской губернии, Харитонова Самуила Яковлевича, несли службу на границе. Причитания и истерики Фаины Борисовны, супруги губернатора, не смогли повлиять на его решение.

– Мои дети должны нести службу наравне со всеми, – твердо заявил Харитонов. Единственной поблажкой для начальственных мальчиков стало то, что Сеня и Сема не были разлучены. Их направили в одну пограничную часть. И это еще не все. Петю Малярова, их закадычного друга, также определили служить вместе с ним.

В части, расположенной в здании бывшего правления колхоза «Луч коммунизма», мальчиков встретили настороженно. Но когда они раскрыли свои рюкзаки и выдали на общий стол по увесистому куску сала и горшок с блюдом, которое у евреев называется шейкой и состоит из сложных куриных компонентов, лед был растоплен. Ребят перестали сторониться. Даже начальник заставы Луговой, вообще непереносящий духу «сынков», отведав сала, велел выдавать им в караул каждому по патрону. На границе, где заряженное патроном оружие держал каждый десятый пограничник, это было неслыханным поощрением. Участок Лугового пролегал от Бологое до деревни Куженкино.

Это был наиболее напряженный участок границы с Петербургской Россией именно потому, что тут проходили главные коммуникации, связывающие две столицы бывшего единого Союза. Нарушители – большей частью родственники и члены семей, разделенные новой границей, но среди них встречались и настоящие диверсанты и лазутчики с Петербургской стороны… На проверку уходило немало времени, хлопот, но граница есть граница, и тут, как говорится, ничего не попишешь. Начальник заставы Луговой был профессиональным военным. Любил играть в карты, мог и выпить, но дело знал. Его участок считался образцовым. Единственной неприятностью Лугового было следующее обстоятельство. Начальником заставы сопредельной стороны оказался Федор Агеев, большой друг и сокартежник Лугового. Они когда-то служили вместе на одной заставе, на границе с Ираном. Немало вместе пережили и лихого и доброго. И теперь каждый из них, плюнув на возможность доноса или еще какого подвоха, по выходным собирались то у одного, то у другого. Играли в карты и кушали пельмени с водкой. Причем Клавка, жена Лугового, всегда хвастала, что ее пельмени вкуснее пельменей Верки Агеевой.

Личная дружба не мешала службе. По молчаливому уговору друзья не просили друг друга о своих перебежчиках. В вопросах охраны границы что с одной, что с другой стороны, был полный порядок и никакого кумовства.

Луговому повезло с ротным попом. Батюшка Гаврила сам был не дурак приложиться к чарке, писал пульку как по маслу и в узкой компании умел пустить такого трехэтажного мату, что даже служившие много лет назад на его месте замполиты могли батюшке только позавидовать…

Агееву тоже некоторым образом везло. Как он говорил, «Новожида» для политической работы на заставу ему еще не прислали, и он был сам себе хозяин.

Жизнь заставы до последнего времени текла достаточно однообразно. Наряды, задержания, дознания… Сильно, облегчало службу отсутствие контрабанды. Это главное зло всех пограничных служб на границе между двумя российскими государствами не имело почвы. Ни там, ни здесь нечего было продавать или менять. Поэтому возможность контрабандных операций отпадала сама собой.

Последние дни застава гудела как пчелиный улей. Нервы у всех были на пределе. У телевизора, возле церковного уголка, толпились все, незанятые на дежурстве. Близкая возможность американского вторжения будоражила и волновала молодежь и пугала людей по старше. Все надеялись, что вот-вот злосчастный государственный секретарь отыщется. Но шли дни. Напряжение росло, а утешительного известия так и не поступало. По утрам батюшка велел всем бывать на молитве, хотя раньше смотрел на явку к заутрене сквозь пальцы.

Сегодня утром, по «Голосу Америки», который давно взял на себя функции российского радиокомитета и каждые два часа сообщал внутренние новости Московского государства, появилось важное сообщение: госсекретаря видели под Курском, в районе строительства развлекательного парка «Курские соловьи». Через два часа сообщение подтвердилось. Однако точного источника информации диктор назвать не мог.

Кто конкретно видел, где, когда. Все было туманно. Еще через два часа при шло следующее сообщение, подтверждавшее те два и более точное. Один из служащих Развлекательного Концерна Объединенной Европы, Бениаменсон, нанятый концерном в Москве, и в данный момент командированный под Курск, сам видел, как дюжие ребята втолкнули государственного секретаря в закрытую повозку и укатили в курские леса.

Конечно, после такого сообщения, героями дня на заставе стали Сеня и Сема. Сыновей губернатора Курской губернии окружили со всех сторон и каждый хотел услышать, что они думают по поводу сообщения. Сеня и Сема не знали, что и говорить. Но больше всех удивлялся Петя Маляров. Петя сказал, что ему кажется это сообщение странным и неправдоподобным: как можно укатить госсекретаря в Курские леса, когда на десятки километров вокруг столицы губернаторства нет ни одного крупного дерева?!

Сеня и Сема не знали никакого Бениаменсона. Человек с такой фамилией не мог работать в Московской России. Он был бы обязан сменить фамилию. Остается предположить, что Бениаменсон все же иностранец. Но почему иностранец нанят концерном в Москве? Слишком много неясностей…

До вечера новых, проливающих на это дело свет, сообщений не поступало. И по «Голосу Америки», и по телевидению, ведущему передачи из Американского посольства, продолжали поступать комментарии к уже известному факту. Конгресс Соединенных Штатов требовал немедленно отловить Бениаменсона и снять с него более точные показания. Дебаты о высадке десанта продолжались. Местом десанта все больше обозначался Курск и его окрестности. Сема и Сеня просили Лугового связать их по телефону с отцом. Луговой попробовал, но связи с Курским губернаторством не получилось.

В волнениях наступил вечер. Сема, Сеня и Петя Маляров сегодня шли в ночное дежурство. Повар Гмыря дал им на ужин по лишнему половнику перловой каши. Ночное дежурство на границе обещало быть трудным. В ожидании войны с Америкой на определенной стороне собрались толпы жителей Петербургского государства. Люди волновались за своих близких. Хотели в случае войны быть вместе. Навзрыд плакали бабы. Дети и молодежь, наоборот, ждали войны с восторгом. Если придут американцы, будет много жвачки и музыки, «Деревянный» рок, пришедший на смену «железному», собирал все больше молодых поклонников на той и другой стороне границы. Молодежь была уверена, что вслед за десантом прилетят звезды «деревянного» рока, будут давать бесплатные концерты и создают видеобары.

Луговой раздал по патрону на бойца и по одной салютннце. Пост Сени, Семы и Пети маскировался в кустах, на берегу маленькой, не имеющей официального названия, болотной речушки. Местные жители называли ее Гнилицей. Гнилица сильно заросла, и увидеть в ней чистую воду удавалось местами. Название речушка получила, благодаря засасывающему илистому дну. Несмотря на ерундовую ширину и отсутствие текущей воды, в Гнилице человек уходил по шею и без посторонней помощи выбраться уже не мог. Чужой петербургский берег в этом месте лежал в болотной низине. Поэтому напротив поста молодых друзей народ не собирался. Народ толпился в Куженкино. Там проходило бывшее Ленинградское шоссе, а ныне посередине деревни, разделенной границей, заканчивался Петербургский тракт. Часть шоссе, идущая уже по территории Московской России к Москве, называлась Большим московским тупиком. Вот в Куженкино у пограничного шлагбаума, где когда-то несла вахту служба ГАИ, толпились несколько тысяч граждан двух Российских государств. До поста было километра полтора, Но крики людей слабо доносились и сюда. Поблизости от речушки стояла тишина и только маленькая ночная птичка издавала редкий жалобный писк. Писк появлялся через равномерные промежутки и, казалось, что это и не птичка вовсе, а электронное устройство отсчитывает режим работы…

Ребятам очень хотелось поболтать, но Луговой мог каждую минуту неслышным обходом оказаться за спиной. Трое суток без каши в карцере – мера жестокая. Но служба, на то и служба.

Миша Фомин завалил свой велосипед ветками у самого края болота, Миша очень устал от дороги. Перед его глазами иногда вспыхивали красные круги. Было бы разумнее час– другой поспать, а потом переходить границу. Но юноша в каждой придорожной деревне получал информацию о тревожном положении. Вот-вот начнется война, а там Маша Невзорова. Девушка одна в чужой стране, Он обязан найти ее и быть рядом. Напрасно начальник заставы Агеев отговаривал Фомина:

– Подожди часа три, пойдешь под утро. Там ребята сомлеют. Будет легче. Да и отдохнешь с дороги…

Но Фомин заглотил, не чувствуя вкуса, десяток пельменей, поданных Верой Агеевой, женой начальника заставы, и ушел. Он хотел оставить велосипед, но, поразмыслив, где будет застава в случае войны, решил спрятать его возле границы.

Про пост у Гнилицы Агеев не знал и потому не мог предупредить Фомина об опасности. Только сказал, что Луговой пограничник опытный и слабых мест на его участке не будет. Мишу ничего не могло задержать. Запрятав велосипед, он прикрутил к дужкам своих очков резинку и пристроил их так, чтобы не могли упасть. Без очков Фомин был беззащитнее трехлетнего ребенка. Затем вынул из кармана «ТТ» выпуска середины шестидесятых прошлого века, подумал о Маше и, стиснув зубы, с пистолетом в руке пошел через границу.

Болото предательски чавкало. Как ни старался Миша ставить ноги, мерзкий чавкающий звук с каждым шагом становился громче. Резиновые спортивные кроссовки юноши сразу промокли, но Фомин не замечал противного мокрого холода. Он шел вперед. Ближе к речушке почва становилась все влажнее и мягче. Фомин был городским человеком, он читал в книгах, как болото может засосать человека, но считал, что такие болота находятся в других регионах и странах. Сейчас ему на память пришли кадры из фильмов, где герои, чаще отрицательные, страшно уходят с головой в мутную болотную кашу, жутко вращая глазами и безнадежно дергаясь…

Сема, Сеня и Петя услышали чавкающий звук шагов задолго до приближения самого нарушителя. Прошло не менее десяти минут, как Фомин показался в поле зрения пограничников. Ребята решили брать диверсанта, когда он переправится к ним. Река была чем-то вроде нейтральной территории, и, если напасть на нарушителя там, можно сильно промокнуть и изгадить форму. Но события разворачивались по-своему. Дойдя до реки, и, сделав следующий шаг, Фомин провалился по пояс, чуть не уронив пистолет. Следующий шаг он уже сделать не мог. Дно крепко держало ноги. Собрав все силы, Миша все-таки сделал еще два шага. Дальше его положение стало безнадежным. Юноша стоял по грудь в воде, в высоко поднятой руке он держал пистолет, другой протирал забрызганные стекла очков. Глиняная желтая вода сделала его очки мутными. Миша плакал от злости. Он в жизни не имел столько злости, как в этот момент. Проклятое болото! Проклятое Московское государство с его вязкой границей. Он должен туда дойти. Дойти и помочь девушке, которую любит.

И тогда Фомин услышал голос Семы:

– Бери конец винтовки, герой…

Миша Фомин стал стрелять на звук голоса. Сема отскочил, но пуля уже сидела в плече. Рука повисла как плеть. Винтовка, повернутая прикладом к Фомину, шлепнулась в грязь болотистого берега, Сема застонал, его подхватил Петя и оттащил на сухое место.

– Перестань палить, идиот, – закричал Сеня, – мы тебя сейчас изрешетим.

Но Фомин стрелял до последнего патрона. Им руководила злость, ненависть и обида. Разум юноши спал.

Сеня, увидев кровь на рукаве брата, поднял винтовку и, почти не целясь, выпустил единственную пулю в ту часть туловища Миши Фомина, что виднелась над илистой жидкостью реки Гнилицы. Фомин вскрикнул и выронил пистолет.

Петя Маляров пустил ракету. Кое-как Фомина выволокли из речки. Он был нехорошо ранен: в правое легкое навылет.

Отец Гаврила велел положить раненых в церковном углу. Обоим был нужен хирург. За хирургом послали в Бологое. Но врач, как назло, уехал в Москву к сыну, боясь, что того заберут на войну, и они не повидаются. Луговой послал на ту сторону к Агееву парламентария.

У Семы пуля застряла в плече. Сема не терял сознания, но был очень слаб. Миша Фомин находился в полубреду. Он то приходил в себя и видел все вокруг отчетливо, то реальность расплывалась, и он улетал в мир сна и бреда.

Рядом, убрав звук до шепота, чтобы не беспокоить раненых, пограничники следили за новостями по телевизору. Было десять часов утра. Из телеприемника раздались позывные на метив гимна «Русское поле». Потом диктор незнакомым голосом потребовал внимания. Все. затаили дыхание. Неужели война!?

Сема попросил, чтобы его положили так, чтобы видеть телевизор.

Диктор выдержал долгую паузу:

– Сегодня, в девять часов утра по московскому времени части быстрого реагирования войск Соединенных Штатов Америки начали высадку десанта в районе города Курска. Американские десантники, вооруженные лазерными пускателями, уже заняли район строительства развлекательного парка «Курские соловьи». Впереди захватчики пустили автоматических роботов. Это на вид точно такие же солдаты. Роботы не боятся ни пуль, ни огня, ни воды. Родина в опасности! Призываю всех, кто считает себя русским, я имею в виду не национальность, все люди, живущие в России и считающие ее своим родным домом, независимо от партийных, религиозных и иных взглядов, должны в этот тяжелый час объединиться! Приказ номер один. Каждый должен занять свое рабочее место, где бы он в данный момент не находился. Это первая мера защиты страны от позора. Следите за сообщениями.

Диктор закончил говорить и сразу пошли кадры хроники. Все находились в состоянии шока, молчание нарушил повар Гмыря. Он ворвался с транзистором в руках:

– Слушайте, что говорят американцы. Это – «Голос Америки».

– Граждане России, – вещал диктор, четко выговаривая слова, как бывает у русских, много лет говорящих на другом языке. – Граждане России, американский конгресс не посылал десант в Россию! Президент лично, пять секунд назад, заверил конгресс, что он так же не отдавал подобного приказа. Ни один военный самолет Соединенных Штатов Америки не поднялся ни со своей территории, ни с территорий своих баз в Польском, Румынском, Чешском, Литовском, Эстонском или других Штатов Объединенной Европы!

– Старый прием, – сказал начальник заставы Луговой, – дослушав сообщение «Голоса Америки». – Врут. Специально успокаивают.

Агеев привел хирурга.

– Как вы без моей команды перешли пограничный пост?! – ничего не понимая, побледнел Луговой.

Он ждал хирурга с той стороны, но требовалась процедура. А так просто появиться в части…

– Больше нет никакой границы, – серьезно сказал Агеев, – Россия объединяется для борьбы с общим врагом.

– Больных ко мне, политические вопросы отставить, – приказал пожилой сухой старичок в белом халате.

Хирург Никитин давно отдыхал на пенсии и теперь был горд к доволен, что пригодился. Доктор волновался: давно не держал скальпеля в руках.

– Придется вам теперь мне в пояс поклониться… Начнется война, кто вам будет ножки-ручки ампутировать? Нонешние резать ножичком не умеют. Технику заграничную ждут. А техника – тю-тю…

Раненых унесли в деревенскую санчасть на ту сторону. Сеня и Миша плыли на носилках и, скрипя зубами от боли, видели, как люди разносят шлагбаумы и рушат границу, которая еще вчера разделяла их и наградила дурацкой бездумной пулей. Но ребята не могли знать, что во всей стране творились невероятные события. В Москве опустели площади вокруг Кремля. Митингующие пришли на заводы и фабрики, где их не видели много лет. Люди слышали, что для армии нужно продовольствие и амуниция. Надо шить портки и рубахи. Надо делать технику и перерабатывать нефть. За окном война. Просить не у кого. Соединенные Штаты Европы и Соединенные Штаты Америки – союзники. Значит против нас весь мир. Надеяться не на кого. Лица людей стали осмысленные и одухотворенные, Люди рвались работать. Антисемиты перестали ругать евреев. А евреи, забыв обиды и страхи, тут же занялись снабжением и налаживанием тылового хозяйства. Евреи композиторы написали много новых русских патриотических песен. Их все пели. Люди обнимались на улицах. Война! Говорили люди друг другу и в голосе слышался пафос, смешанный с ужасом.

А в теле– и радиоэфирах происходила страшная сумятица. Европейские и американские станции в панике отрицали военные действия своих армий в России. Но другая, более мощная телестанция, перекрывая весь мировой эфир, показывала кадры хроники с места военных действий. Тысячи тяжелых транспортных самолетов ревели на небе телеэкрана. Десятки тысяч парашютистов в форме десантных войск США распустили парашюты над небом России.

Дипломаты и президенты всех стран перезванивались между собой. Все рьяно отрицали свое участие в войне, но никто никому не верил.

А на телеэкране стали появляться уже более оптимистические сообщения:

– Два Российских государства, объединив свои войска, очищают от захватчиков территорию Курской губернии.

Президент Иванов в панике решил связаться с Генеральным Евреем Петербургского правительства.

– Говорит президент Московской России. Вы слышали новость, оказывается, наши совместные войска орудуют в Курске!

– Какой президент!? – «отвечали на другом конце провода. – Вы никакой не президент, а я никакой не глава Петербургского правительства. Нет больше ни Московской, ни Петербургской России. Не болтайте чушь. Люди все решают без нас. Никто не выполняет наши распоряжения, но все работают…

– Да, это похоже на правду. Страной правит война… – согласился Иванов и добавил. – Война, которая идет только по телевизору.

Так закончился диалог двух бывших руководителей уже несуществующих правительств.

* * *

Никитин благополучно вынул пулю из плеча Семы. С Фоминым дело обстояло хуже. Хирург без труда справился бы со своей задачей, но не было медикаментов. В деревенской санчасти даже последний медицинский спирт допили три года назад. Приходилось прибегать к народной медицине. Моча – как средство дезинфекции, листья капусты – как болеутоляющее. Но Фомин держался. Вся надежда была на молодой организм и господа Бога. Отец Гаврила каждый день исправно навещал раненых и молился за них.

Никитин притащил в санчасть свой маленький телевизор и раненые могли следить за сумасшедшими событиями в страхе.

Через неделю страсти понемногу стали стихать. Россия напряженно работала. В магазинах появились первые продукты: хлеб и соль. Затем стала попадаться и картошка. Очередей не было. Люди деловито делали покупки и спешили на рабочие места.

По Петербургскому тракту, свободному от пограничных заграждений, понеслись первые автомобили, заправленные отечественным бензином. За рулем сидели наши соотечественники. Наконец, заработал междугородный телефон и Сеня обрадовал раненого брата. Он сумел поговорить с отцом. В Курске все в порядке. Люди работают, никакого десанта. Лишь строительство развлекательного парка «Курские соловьи» прекращено, а представители фирмы разбежались.

Единственно, что продолжало по-настоящему держать весь мир в напряжении, это отсутствие государственного секретаря Соединенных Штатов. Конгресс Соединенных Штатов Америки, занятый опровержением слухов и непонятных телевизионных сообщений о военных действиях своих армий, на некоторое время даже забыл об исчезновении госсекретаря. Но понемногу этот вопрос снова выплывал на первый план.

Вся головоломка закончилась самым странным и неожиданным образом. Причем тысячи прогнозов самых искушенных политиков оказались настолько далеки от истины, что не стоит их тут даже приводить.

В пятницу Две тысячи двенадцатого года, когда Сема Харитонов уже мог сидеть на кровати, а Миша Фомин ночью перенес кризис, в десять часов утра по телевизору снова передали позывные чрезвычайной важности, а за тем старый гимн Советского Союза, запрещенный к исполнению десять лет назад.

Потом на маленьком экране переносного телевизора старого хирурга появилось изображение Николая Васильевича Чернухи:

– Дорогие соотечественники, я займу всего несколько минут вашего времени. Никакого американского десанта на самом деле в России не было. Я позволил себе из космоса провести эту телевизионную игру, чтобы предотвратить беду настоящую. Я простой инженер, по военной профессии минер, сохранил для вас Алмазный фонд страны. Правительство хотело взять под него заем и накормить народ. Я заминировал Алмазный фонд. Секрет шифра известен только мне. Но я не допущу, чтобы мы проели то, что создано предками. За это я долго сидел в тюрьме и у меня было время подумать… Почему великая страна превратилась в нищенку? Почему мы живем на подачки Запада? И почему Запад эти подачки нам скудно, но выделяет? Почему много десятков лет мы привыкли стоять с протянутой рукой? Почему русские спрашивают друг у друга: «Вам дали квартиру?» Почему не спрашивают: «Купили ли вы квартиру?» Почему кто-то обязан нам давать? Что это и есть загадка русской души?!

Сидя в тюрьме, я, кажется, кое-что понял насчет этой загадки. Мы, русские, как дети хотим выдумать сказку и жить в ней. Мы не любим реальность. Наши предки выдумали себе доброго Государя. Ждали, когда царь всех накормит, обует и напоит допьяна. Царь, естественно, этого сделать не смог. Тогда его заменили сказкой светлого коммунистического завтра. Все разгромили, разделили, засучили рукава, немного поработали. Начали ждать, когда сказка даст плоды.

Уничтожили десяток – другой миллионов соотечественников… Но в сказке все не страшно… Плодов не дождались. Добрый «сказочник» Хрущев обругал злого «сказочника» Сталина и рассказал сказку про кукурузу. Вот посеем везде кукурузу и наступит чудо. Обгоним и перегоним Америку. Чудо опять не наступило. Доброго сказочника обругали дураком. Нашли другого, еще добрее. Он нам рассказывал сказку про то, что чудо уже свершилось. Все хорошо. Все довольны, Мы с удовольствием слушали эту приятную небылицу и весело разворовывали страну, то есть себя.

Потом пришел человек, который очень удивился, что все воруют и слушают небылицы. Он рассказал правдивую сказку о том, как мы жили, и сказал слово «перестройка». Он боялся сказать слово «постройка», чтобы нас не обидеть. Мы поверили, что это и есть палочка-выручалочка. Мы всех ругали и произносили магическое слово. Но чудо опять не получилось. Сидя на печи, по-щучьему велению, мы не стали богаче.

Тогда мы решили, что все беды лежат в нашей грешной душе. Призвали на помощь доброго Бога, над которым до этого надругались ради сказки о светлом завтра. Теперь мы вспомнили о Боге. И стали ждать, что Бог совершит для нас чудо. Но Бог завещал работать в поте лица своего ради куска хлеба. Работать мы не хотели. Мы хотели чуда. Но от колокольных звонов и церковного песнопения хлеба не прибавилось.

И вот теперь мы на всех обиделись! Как же так, у нас полная демократия, каждый говорит, что думает. Колокола звонят. А чуда нет. Раз так, решили мы, нет у нас больше сказки, нас обидели и за это должны кормить. И Запад действительно не дает нам умереть с голоду. Но мы недовольны, плохо кормят, мало. Нас все должны любить и хорошо кормить. И нам не приходило в голову, что нас никто не любит. Нас боятся. Боятся, за это и подкармливают. Запад боится, что мы придумаем новую сказку. Новая может оказаться еще страшнее прежних. Уже много новых сказочников. Только пока сказки их не захватывают воображения и не сулят быстрого чуда…

Почему у нас в России никогда не жаловали талантливых мастеров? Талант разрушает сказку. Посмотрите, я хороший мастер, могу сам своими руками все сделать и чуда не ждать. А рядом все ждут. Людям обидно. Проще прогнать мастера или убить. Зачем он мешает сказке…

Посмотрите, что сделалось с вами за неделю. Стоило мне сказать сказочное слово «Война». Все зашевелились. Появился смысл жизни. Победим врага и тогда свершится чудо. Будет всем хорошо. У любого человека на земле каждый день идет война. Это война за его жизнь, за жизнь его семьи. За качество жизни. Я не призываю копить золото, пусть этим занимаются жидо-масоны. Но независимость тоже дорогого стоит. За нее надо платить тяжелым трудом в нашем мире.

Что касается государственного секретаря, то о жизни его не беспокойтесь, он спокойно играет в шахматы в квартире поэта Сошальского в Лаврушинском переулке, возле Третьяковской галереи. А сейчас разрешите мне представить вам девушку, без помощи которой я бы не смог появиться перед вами.

Увидев на экране Машу Невзорову, Миша Фомин, преодолевая боль, приподнялся с постели.

– Маша… – прошептал Фомин и потерял сознание.

Маша Невзорова от волнения могла выговорить только одно слово: «Люблю». Поскольку связь прервалась, остается только гадать, относилось ли это слово к Николаю Васильевичу Чернухе или к России, или ко всему миру.

В конце 2012 года Николай Васильевич Чернуха баллотировался на выборах президента Советского Союза.

Его программный лозунг звучал так: «Любовь объединяет человека с Богом, с матерью, с женой, с сыном. Государство объединяет людей логикой, выгодой и удобством, и не надо требовать любви к государству. Оно создано людьми для их пользы и защиты. И еще. Перед тем, как заставить работать на себя роботов, давайте сперва научимся делать нормальные отвертки!»

Лозунг не был слишком затейливым и потому пользовался большим успехом.

По истечении определенного времени после этих событий. Маша Невзорова родила девочку. Девочку назвали Татьяной. Татьяна Николаевна Чернуха стали первым представителем человеческого рода, зачатым в космосе…

Послесловие

Автор ставит читателя в известность, что его самолюбие совершенно не пострадает, если факты, изложенные в повествовании не найдут исторического подтверждения. Более того. Автор будет этому искренне рад…

Content

Андрей Анисимов
Чернуха

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Послесловие