Байрон Джордж Гордон

Избранные поэмы и стихотворения

ДЖОРДЖ ГОРДОН БАЙРОН

ПОЭМЫ

Шильонский узник

Сонет Шильону

Перевод В. Левика

Бессмертный Дух свободного ума,

Святая Вольность! В камерах зловонных

Твой свет не может погасить тюрьма,

Убить тебя в сердцах, тобой плененных.

Когда твой сын оковам обречен,

Когда его гнетут сырые своды,

Самим страданьем побеждает он,

И плен его — грядущий взлет Свободы.

Ты свят, Шильон! Твой каменный настил,

Холодный пол твой, как трава лесная,

Тот след неистребимый сохранил,

Что Боннивар оставил здесь, шагая,

И, точно вопль из тьмы к творцу светил,

К векам стезя взывает роковая.

Предисловие

В то время, когда я писал эту поэму, я не был достаточно знаком с историей Боннивара; будь она мне известна, я бы постарался быть на высоте моего сюжета, попытался бы воздать должную хвалу мужеству и доблестям Боннивара. Теперь я получил некоторые сведения о его жизни благодаря любезности одного из граждан республики, продолжающей гордиться памятью мужа, достойного быть сыном лучшей поры древней свободы.

«Франсуа де Боннивар (Bonnivar), сын Луи де Боннивара, родом из Сейселя (Seyssel) и владелец Люна (Lunes), родился в 1490 году. Он учился в Турине; в 1510 году Жан Эмэ де Боннивар, его дядя, передал ему приорат Сан-Виктор, прилегающий к стенам Женевы и дававший крупные бенефиции… Этот великий человек (Боннивар заслуживает такой эпитет силой духа, прямотой, благородством помыслов, мудростью советов, отважностью поступков, обширностью знаний и живостью ума), этот великий человек, перед которым преклонятся все, кого трогает геройская доблесть, будет возбуждать еще более живое чувство благодарности в сердцах женевцев, любящих Женеву. Боннивар был всегда одним из ее самых твердых столпов: чтобы упрочить свободу нашей республики, он часто ставил на карту свою свободу; он забыл о своем спокойствии, отказался от своих богатств; он сделал все, что мог, для того, чтобы упрочить счастье страны, которую почтил своим избранием; с того момента, как он признал ее своей родиной, он полюбил ее как самый ревностный из ее граждан; он служил ей с геройским бесстрашием и написал свою «Историю» с наивностью философа и горячностью патриота.

Он говорит в начале своей «Истории Женевы», что с того времени, как он начал читать историю народов, он почувствовал влечение к республикам и принимал всегда их сторону; эта любовь к свободе, несомненно, и побудила его избрать Женеву своей второй родиной.

Боннивар был еще молод, когда открыто выступил защитником Женевы против герцога Савойского и епископа. В 1519 году Боннивар сделался мучеником за свою родину: когда герцог Савойский вступил в Женеву с пятьюстами человек, Боннивар, опасаясь гнева герцога, хотел укрыться в Фрибург от грозивших ему преследований. Но его предали два человека, сопровождавшие его, и по приказу герцога его отвезли в Гролэ, где он пробыл в тюрьме два года. Путешествия не спасли Боннивара от беды: так как несчастия не ослабили его преданности Женеве и он продолжал быть страшным врагом для всех ее недругов, то и подвергался всегда опасности преследований с их стороны. В 1530 году в горах Юры на него напали воры, ограбили его и препроводили к герцогу Савойскому. Последний заточил его в Шильонский замок, где Боннивар пробыл, не будучи ни разу подвергнут допросу, до 1536 года, когда его высвободили из тюрьмы бернские войска, завладевшие всем кантоном Ваад (Payes-de-Vaud).

Выйдя на свободу, Боннивар был обрадован тем, что увидел Женеву свободной и преобразованной; республика поспешила высказать ему свою благодарность и вознаградить его за вынесенные им бедствия: в июне 1536 года он был возведен в звание женевского гражданина, республика принесла ему в дар дом, где некогда жил генеральный викарий, и назначила ему пенсион в двести золотых экю на все время его пребывания в Женеве. В 1537 году он был выбран членом Совета Двухсот.

Боннивар продолжал служить на пользу своих сограждан: позднее, после того как он помог Женеве стать свободной, ему удалось также сделать ее веротерпимой. Боннивар убедил Совет предоставить духовенству и крестьянам достаточно времени для обсуждения сделанных им предложений; он достиг цели своей мягкостью; для того чтобы успешно проповедовать христианство, нужно действовать любовью и кротостью.

Боннивар был ученым; его рукописи, сохраняющиеся в Публичной библиотеке, доказывают, что он хорошо знал латинских классиков, а также обладал обширной эрудицией в области богословия и истории. Этот великий человек любил науку и полагал, что она может составить славу Женевы; поэтому он всячески старался насадить ее в городе, начавшем жить самостоятельно, В 1551 году он подарил городу свою библиотеку и положил этим основание нашей Публичной библиотеке; книги Боннивара и составляют часть редких прекрасных изданий XV века, имеющихся в нашем собрании. Наконец, в том же году этот истинный патриот назначил республику своей наследницей, под условием, что она употребит его состояние на содержание коллежа, основание которого проектировалось тогда.

Боннивар умер, по всей вероятности, в 1570 году, но точно установить дату его смерти нельзя, потому что в списках умерших есть пробел от июля 1570 года до 1571-го».

Жан Сенебьер. Histoire Lettèraire de Genève (1786, I, 131–137)

Шильонский узник

Перевод В. А. Жуковского

I

Взгляните на меня: я сед;

Но не от хилости и лет;

Не страх незапный в ночь одну

До срока дал мне седину.

Я сгорблен, лоб наморщен мой;

Но не труды, не хлад, не зной —

Тюрьма разрушила меня.

Лишенный сладостного дня,

Дыша без воздуха, в цепях,

Я медленно дряхлел и чах,

И жизнь казалась без конца.

Удел несчастного отца:

За веру смерть и стыд цепей,

Уделом стал и сыновей.

Нас было шесть — пяти уж нет.

Отец, страдалец с юных лет,

Погибший старцем на костре,

Два брата, падшие во пре,

Отдав на жертву честь и кровь,

Спасли души своей любовь.

Три заживо схоронены

На дне тюремной глубины —

И двух сожрала глубина;

Лишь я, развалина одна,

Себе на горе, уцелел,

Чтоб их оплакивать удел.

II

На лоне вод стоит Шильон;

Там в подземелье семь колонн

Покрыты влажным мохом лет.

На них печальный брезжит свет,

Луч, ненароком с вышины

Упавший в трещину стены

И заронившийся во мглу.

И на сыром тюрьмы полу

Он светит тускло-одинок,

Как над болотом огонек,

Во мраке веющий ночном.

Колонна каждая с кольцом;

И цепи в кольцах тех висят;

И тех цепей железо — яд;

Мне в члены вгрызлося оно;

Не будет ввек истреблено

Клеймо, надавленное им.

И день тяжел глазам моим,

Отвыкнувшим с толь давних лет

Глядеть на радующий свет;

И к воле я душой остыл

С тех пор, как брат последний был

Убит неволей предо мной

И рядом с мертвым я, живой,

Терзался на полу тюрьмы.

III

Цепями теми были мы

К колоннам тем пригвождены,

Хоть вместе, но разлучены;

Мы шагу не могли ступить,

В глаза друг друга различить

Нам бледный мрак тюрьмы мешал.

Он нам лицо чужое дал —

И брат стал брату незнаком.

Была услада нам в одном:

Друг другу голос подавать,

Друг другу сердце пробуждать

Иль былью славной старины,

Иль звучной песнию войны —

Но скоро то же и одно

Во мгле тюрьмы истощено;

Наш голос страшно одичал;

Он хриплым отголоском стал

Глухой тюремныя стены;

Он не был звуком старины,

В те дни, подобно нам самим,

Могучим, вольным и живым.

Мечта ль?.. но голос их и мой

Всегда звучал мне как чужой.

IV

Из нас троих я старший был;

Я жребий собственный забыл,

Дыша заботою одной,

Чтоб им не дать упасть душой.

Наш младший брат, любовь отца…

Увы! черты его лица

И глаз умильная краса,

Лазоревых, как небеса,

Напоминали нашу мать.

Он был мне все, и увядать

При мне был должен милый цвет,

Прекрасный, как тот дне́вный свет,

Который с неба мне светил,

В котором я на воле жил.

Как утро, был он чист и жив:

Умом младенчески игрив,

Беспечно весел сам с собой…

Но перед горестью чужой

Из голубых его очей

Бежали слезы, как ручей.

V

Другой был столь же чист душой;

Но дух имел он боевой:

Могуч и крепок в цвете лет,

Рад вызвать к битве целый свет

И в первый ряд на смерть готов…

Но без терпенья для оков.

И он от звука их завял.

Я чувствовал, как погибал,

Как медленно в печали гас

Наш брат, незримый нам, близ нас.

Он был стрелок, жилец холмов,

Гонитель вепрей и волков —

И гроб тюрьма ему была;

Неволи сила не снесла.

VI

Шильон Леманом окружен,

И вод его со всех сторон

Неизмерима глубина;

В двойную волны и стена

Тюрьму совокупились там;

Печальный свод, который нам

Могилой заживо служил,

Изрыт в скале подводной был;

И день и ночь была слышна

В него биющая волна

И шум над нашей головой

Струй, отшибаемых стеной.

Случалось — бурей до окна

Бывала взброшена волна,

И брызгов дождь нас окроплял;

Случалось — вихорь бушевал

И содрогалася скала;

И с жадностью душа ждала,

Что рухнет и задавит нас;

Свободой был бы смертный час.

VII

Середний брат наш — я сказал —

Душой скорбел и увядал.

Уныл, угрюм, ожесточен,

От пищи отказался он:

Еда тюремная жестка;

Но для могучего стрелка

Нужду переносить легко.

Нам коз альпийских молоко

Сменила смрадная вода;

А хлеб наш был, какой всегда, —

С тех пор как цепи созданы,

Слезами смачивать должны

Невольники в своих цепях.

Не от нужды скорбел и чах

Мой брат: равно завял бы он,

Когда б и негой окружен

Без воли был… Зачем молчать?

Он умер… я ж ему подать

Руки не мог в последний час,

Не мог закрыть потухших глаз;

Вотще я цепи грыз и рвал —

Со мною рядом умирал

И умер брат мой, одинок;

Я близко был и был далек.

Я слышать мог, как он дышал,

Как он дышать переставал,

Как вздрагивал в цепях своих

И как ужасно вдруг затих

Во глубине тюремной мглы…

Они, сняв с трупа кандалы,

Его без гроба погребли

В холодном лоне той земли,

На коей он невольник был.

Вотще я их в слезах молил,

Чтоб брату там могилу дать,

Где мог бы дневный луч сиять;

То мысль безумная была,

Но душу мне она зажгла:

Чтоб волен был хоть в гробе он.

«В темнице (мнил я) мертвых сон

Не тих…» Но был ответ слезам

Холодный смех; и брат мой там,

В сырой земле тюрьмы, зарыт,

И в головах его висит

Пук им оставленных цепей:

Убийц достойный мавзолей.

VIII

Но он — наш милый, лучший цвет,

Наш ангел с колыбельных лет,

Сокровище семьи родной,

Он — образ матери душой

И чистой прелестью лица,

Мечта любимая отца,

Он — для кого я жизнь щадил:

Чтоб он бодрей в неволе был,

Чтоб после мог и волен быть…

Увы! он долго мог сносить

С младенческою тишиной,

С терпеньем ясным жребий свой;

Не я ему — он для меня

Подпорой был… вдруг день от дня

Стал упадать, ослабевал,

Грустил, молчал и молча вял.

О боже! боже! страшно зреть,

Как силится преодолеть

Смерть человека… я видал,

Как ратник в битве погибал;

Я видел, как пловец тонул

С доской, к которой он прильнул

С надеждой гибнущей своей;

Я зрел, как издыхал злодей

С свирепой дикостью в чертах,

С богохуленьем на устах,

Пока их смерть не заперла:

Но там был страх — здесь скорбь была,

Болезнь глубокая души.

Смиренным ангелом, в тиши,

Он гас, столь кротко-молчалив,

Столь безнадежно-терпелив,

Столь грустно-томен, нежно-тих,

Без слез, лишь помня о своих

И обо мне… увы! он гас,

Как радуга, пленяя нас,

Прекрасно гаснет в небесах:

Ни вздоха скорби на устах;

Ни ропота на жребий свой;

Лишь слово изредка со мной

О наших прошлых временах,

О лучших будущего днях,

О упованье… но, объят

Сей тратой, горшею из трат,

Я был в свирепом забытьи.

Вотще, кончаясь, он свои

Терзанья смертные скрывал…

Вдруг реже, трепетнее стал

Дышать, и вдруг умолкнул он…

Молчаньем страшным пробужден,

Я вслушиваюсь… тишина!

Кричу как бешеный… стена

Откликнулась… и умер гул!

Я цепь отчаянно рванул

И вырвал… к брату… брата нет!

Он на столбе — как вешний цвет,

Убитый хладом, — предо мной

Висел с поникшей головой.

Я руку тихую поднял;

Я чувствовал, как исчезал

В ней след последней теплоты;

И, мнилось, были отняты

Все силы у души моей;

Все страшно вдруг сперлося в ней;

Я дико по тюрьме бродил —

Но в ней покой ужасный был:

Лишь веял от стены сырой

Какой-то холод гробовой;

И, взор на мертвого вперив,

Я знал лишь смутно, что я жив.

О! сколько муки в знанье том,

Когда мы тут же узнаем,

Что милому уже не быть,

И миг сей мог я пережить!

Не знаю — вера ль то была,

Иль хладность к жизни жизнь спасла?

IX

Но что потом сбылось со мной,

Не помню… свет казался тьмой,

Тьма светом; воздух исчезал;

В оцепенении стоял,

Без памяти, без бытия,

Меж камней хладным камнем я;

И виделось, как в тяжком сне,

Все бледным, темным, тусклым мне;

Все в мутную слилося тень;

То не было ни ночь, ни день,

Ни тяжкий свет тюрьмы моей,

Столь ненавистный для очей:

То было тьма без темноты;

То было бездна пустоты

Без протяженья и границ;

То были образы без лиц;

То страшный мир какой-то был,

Без неба, света и светил,

Без времени, без дней и лет,

Без промысла, без благ и бед,

Ни жизнь, ни смерть — как сон гробов,

Как океан без берегов,

Задавленный тяжелой мглой,

Недвижный, темный и немой.

X

Вдруг луч незапный посетил

Мой ум… то голос птички был.

Он умолкал; он снова пел;

И мнилось, с неба он летел;

И был утешно-сладок он.

Им очарован, оживлен,

Заслушавшись, забылся я;

Но ненадолго… мысль моя

Стезей привычною пошла;

И я очнулся… и была

Опять передо мной тюрьма,

Молчанье то же, та же тьма;

Как прежде, бледною струей

Прокрадывался луч дневной

В стенную скважину ко мне…

Но там же, в свете, на стене

И мой певец воздушный был;

Он трепетал, он шевелил

Своим лазоревым крылом;

Он озарен был ясным днем;

Он пел приветно надо мной…

Как много было в песни той!

И все то было про меня!

Ни разу до того я дня

Ему подобного не зрел;

Как я, казалось, он скорбел

О брате и покинут был;

И он с любовью навестил

Меня тогда, как ни одним

Уж сердцем не был я любим;

И в сладость песнь его была:

Душа невольно ожила.

Но кто ж он сам был, мой певец?

Свободный ли небес жилец?

Или, недавно из цепей,

По случаю к тюрьме моей,

Играя в небе, залетел

И о свободе мне пропел?

Скажу ль?.. Мне думалось порой,

Что у меня был не земной,

А райский гость; что братний дух

Порадовать мой взор и слух

Примчался птичкою с небес…

Но утешитель вдруг исчез;

Он улетел в сиянье дня…

Нет, нет, то не был брат… меня

Покинуть так не мог бы он,

Чтоб я, с ним дважды разлучен,

Остался вдвое одинок,

Как труп меж гробовых досок.

XI

Вдруг новое в судьбе моей:

К душе тюремных сторожей

Как будто жалость путь нашла;

Дотоле их душа была

Бесчувственней желез моих;

И что разжалобило их,

Что милость вымолило мне,

Не знаю… но опять к стене

Уже прикован не был я;

Оборванная цепь моя

На шее билася моей;

И по тюрьме я вместе с ней

Вдоль стен, кругом столбов бродил,

Не смея братних лишь могил

Дотронуться моей ногой,

Чтобы последния земной

Святыни там не оскорбить.

XII

И мне оковами прорыть

Ступени удалось в стене;

Но воля не входила мне

И в мысли… я был сирота,

Мир стал чужой мне, жизнь пуста,

С тюрьмой я жизнь сдружил мою:

В тюрьме я всю свою семью,

Все, что знавал, все, что любил,

Невозвратимо схоронил,

И в области веселой дня

Никто уж не жил для меня;

Без места на пиру земном,

Я был бы лишний гость на нем,

Как облако, при ясном дне

Потерянное в вышине

И в радостных его лучах

Ненужное на небесах…

Но мне хотелось бросить взор

На красоту знакомых гор,

На их утесы, их леса,

На близкие к ним небеса.

XIII

Я их увидел — и оне

Все были те ж: на вышине

Веков создание — снега,

Под ними Альпы и луга,

И бездна озера у ног,

И Роны блещущий поток

Между зеленых берегов;

И слышен был мне шум ручьев,

Бегущих, бьющих по скалам;

И по лазоревым водам

Сверкали ясны облака;

И быстрый парус челнока

Между небес и вод летел;

И хижины веселых сел,

И кровы светлых городов

Сквозь пар мелькали вдоль брегов…

И я приметил островок:

Прекрасен, свеж, но одинок

В пространстве был он голубом;

Цвели три дерева на нем;

И горный воздух веял там

По мураве и по цветам,

И воды были там живей,

И обвивалися нежней

Кругом родных брегов оне.

И видел я: к моей стене

Челнок с пловцами приставал,

Гостил у брега, отплывал

И, при свободном ветерке

Летя, скрывался вдалеке;

И в облаках орел играл,

И никогда я не видал

Его столь быстрым — то к окну

Спускался он, то в вышину

Взлетал — за ним душа рвалась;

И слезы новые из глаз

Пошли, и новая печаль

Мне сжала грудь… мне стало жаль

Моих покинутых цепей.

Когда ж на дно тюрьмы моей

Опять сойти я должен был —

Меня, казалось, обхватил

Холодный гроб; казалось, вновь

Моя последняя любовь,

Мой милый брат передо мной

Был взят несытою землей;

Но как ни тяжко ныла грудь —

Чтоб от страданья отдохнуть,

Мне мрак тюрьмы отрадой был.

XIV

День приходил — день уходил —

Шли годы — я их не считал;

Я, мнилось, память потерял

О переменах на земли.

И люди наконец пришли

Мне волю бедную отдать.

За что и как? О том узнать

И не помыслил я — давно

Считать привык я за одно:

Без цепи ль я, в цепи ль я был,

Я безнадежность полюбил;

И им я холодно внимал,

И равнодушно цепь скидал,

И подземелье стало вдруг

Мне милой кровлей… там все друг,

Все однодомец было мой:

Паук темничный надо мной

Там мирно ткал в моем окне;

За резвой мышью при луне

Я там подсматривать любил;

Я к цепи руку приучил;

И… столь себе неверны мы!..

Когда за дверь своей тюрьмы

На волю я перешагнул —

Я о тюрьме своей вздохнул.

27–29 июня 1816

БЕППО

Венецианская повесть

Перевод В. Левика

Розалинда. Прощайте, господин путешественник! Старайтесь картавить и носить странное платье, браните все хорошее в вашем отечестве, проклинайте ваше рождение и едва ли не упрекайте бога за то, что он создал вас не с каким-нибудь другим лицом. Иначе я с трудом поверю, что вы плавали в гондолах.

Шекспир. Как вам это понравится, действие IV, сцена I.

Примечание комментаторов

Венеция, которую в то время очень любила посещать английская знатная молодежь, была тогда тем же, чем в настоящее время является Париж, — средоточием распущенности всяческого рода.

1

Известен всем (невежд мы обойдем)

Веселый католический обычай

Гулять вовсю перед святым постом,

Рискуя стать лукавому добычей.

Греши смелей, чтоб каяться потом!

Без ранговых различий и приличий

Все испытать спешат и стар и млад:

Любовь, обжорство, пьянство, маскарад.

2

Когда сгустится ночь под небосклоном

(Чем гуще тьма, тем лучше, господа!),

Когда скучней супругам, чем влюбленным,

И нет у целомудрия стыда,

Тогда своим жрецам неугомонным

Веселье отдается без труда.

Визг, хохот, пенье, скрипки и гитары,

И нежный вздох целующейся пары.

3

Вот маски: турок, янки-дудль, еврей,

Калейдоскоп невиданных уборов,

Лент, серпантина, блесток, фонарей,

Костюмы стряпчих, воинов, актеров —

Все, что угодно прихоти твоей,

Все надевай без дальних разговоров,

И только рясу — боже сохрани! —

Духовных, вольнодумец, не дразни.

4

Уж лучше взять крапиву для кафтана,

Чем допустить хотя б один стежок,

Которым оскорбилась бы сутана, —

Тогда ты не отшутишься, дружок,

Тебя на угли кинут, как барана,

Чтоб адский пламень ты собой разжег, —

И по душе, попавшей в когти к бесу,

Лишь за двойную мзду отслужат мессу.

5

Но кроме ряс пригодно все, что есть, —

От королевских мантий до ливреи, —

Что можно с местной Монмут-стрит унесть

Для воплощенья праздничной затеи;

Подобных «стрит» в Италии не счесть,

И лишь названья мягче и звучнее.

Из площадей английских словом «пьяцца»

Лишь Ковент-Гарден вправе называться.

6

Итак, пред нами праздник, карнавал.

«Прощай мясное!» — смысл его названья.

Предмет забавно с именем совпал:

Теперь направь на рыбу все желанья.

Чем объяснить — я прежде сам не знал —

Перед постом такие возлиянья?

Но так друзья, прощаясь, пьют вино,

Пока свистка к отплытью не дано.

7

На сорок дней прости-прощай, мясное!

О, где рагу, бифштекс или паштет!

Все рыбное, да и притом сухое,

И тот, кто соус любит с детских лет,

Подчас со зла загнет словцо такое,

Каких от музы ввек не слышал свет,

Хотя и склонен к ним британец бравый,

Привыкший рыбу уснащать приправой.

8

К несчастью, вас в Италию влечет,

И вы уже готовы сесть в каюту.

Отправьте ж друга иль жену вперед,

Пусть завернут в лавчонку на минуту

И, если уж отплыл ваш пакетбот,

Пускай пошлют вдогонку, по маршруту,

Чилийский соус, перец, тмин, кетчуп,

Иль в дни поста вы превратитесь в труп.

9

Таков совет питомцу римской веры, —

Пусть римлянином в Риме будет он!

Но протестанты — вы, о леди, сэры,

Для вас поститься вовсе не закон.

Вы только иностранцы, форестьеры,

Так поглощайте мясо без препон

И за грехи ступайте к черту в лапы!

Увы, я груб, но это кодекс папы.

10

Из городов, справлявших карнавал,

Где в блеске расточительном мелькали

Мистерия, веселый танец, бал,

Арлекинады, мимы, пасторали

И многое, чего я не назвал, —

Прекраснейшим Венецию считали.

Тот шумный век, что мною здесь воспет,

Еще застал ее былой расцвет.

11

Венецианка хороша доныне:

Глаза как ночь, крылатый взлет бровей,

Прекрасный облик эллинской богини,

Дразнящий кисть мазилки наших дней.

У Тициана на любой картине

Вы можете найти подобных ей

И, увидав такую на балконе,

Узнаете, с кого писал Джорджоне,

12

Соединивший правду с красотой.

В дворце Манфрини есть его творенье:

Картин прекрасных много в зале той,

Но равных нет по силе вдохновенья.

Я не боюсь увлечься похвалой,

Я убежден, что вы того же мненья.

На полотне — художник, сын, жена,

И в ней сама любовь воплощена.

13

Любовь не идеальная — земная,

Не образ отвлеченной красоты,

Но близкий нам — такой была живая,

Такими были все ее черты.

Когда бы мог — ее, не рассуждая,

Купил, украл, забрал бы силой ты…

Она ль тебе пригрезилась когда-то?

Мелькнула — и пропала без возврата.

14

Она была из тех, чей образ нам

Является неведомый, нежданный,

Когда мы страстным преданы мечтам

И каждая нам кажется желанной,

И, вдруг воспламеняясь, по пятам

Мы следуем за нимфой безымянной,

Пока она не скрылась навсегда,

Как меж Плеяд погасшая звезда.

15

Я говорю, таких писал Джорджоне,

И прежняя порода в них видна.

Они всего милее на балконе

(Для красоты дистанция нужна),

Они прелестны (вспомните Гольдони)

И за нескромным жалюзи окна.

Красоток тьма, — без мужа иль при муже, —

И чем они кокетливей, тем хуже.

16

Добра не будет: взгляд рождает вздох,

Ответный вздох — надежду и желанье.

Потом Меркурий, безработный бог,

За медный скудо ей несет посланье,

Потом сошлись, потом застал врасплох

Отец иль муж, проведав, где свиданье.

Крик, шум, побег, и вот любви тропа;

Разбиты и сердца и черепа.

17

Мы знаем, добродетель Дездемоны

От клеветы бедняжку не спасла.

До наших дней от Рима до Вероны

Случаются подобные дела.

Но изменились нравы и законы,

Не станет муж душить жену со зла

(Тем более — красотку), коль за нею

Ходить, как тень, угодно чичисбею.

18

Да, он ревнует, но не так, как встарь,

А вежливей — не столь остервенело.

Убить жену? Он не такой дикарь,

Как этот черный сатана Отелло,

Заливший кровью брачный свой алтарь.

Из пустяков поднять такое дело!

Не лучше ли, в беде смирясь душой,

Жениться вновь иль просто жить с чужой.

19

Вы видели гондолу, без сомненья.

Нет? Так внимайте перечню примет!

То крытый челн, легки его движенья,

Он узкий, длинный, крашен в черный цвет.

Два гондольера в такт, без напряженья,

Ведут его, — и ты глядишь им вслед,

И мнится, лодка с гробом проплывает.

Кто в нем, что в нем — кто ведает, кто знает?

20

И день-деньской снует бесшумный рой,

И в час ночной его бы вы застали.

То под Риальто пролетят стрелой,

То отразятся в медленном канале,

То ждут разъезда сумрачной толпой,

И часто смех под обликом печали,

Как в тех каретах скорбных, утаен,

В которых гости едут с похорон.

21

Но ближе к делу! Лет тому не мало,

Да и не много: сорок — пятьдесят, —

Когда все пело, пило и плясало,

Явилась поглядеть на маскарад

Одна синьора. Мне бы надлежало

Знать имя, но увы, лишь наугад,

И то, чтоб ладить с рифмой и цезурой,

Могу назвать красавицу Лаурой.

22

Она, хоть уж была немолода,

Еще в известный возраст не вступила,

Покрытый неизвестностью всегда.

Кому и где, какая в мире сила

Открыть его поможет, господа?

Известный возраст тайна окружила.

Он так в известном окрещен кругу,

Но невпопад — я присягнуть могу.

23

Лаура время проводить умела,

И время было благосклонно к ней.

Она цвела — я утверждаю смело,

Вы лет ее никак не дали б ей.

Она везде желанной быть хотела,

Боясь морщин, не хмурила бровей,

Всем улыбалась и лукавым взором

Мутила кровь воинственным синьорам.

24

При ней был муж — всегда удобен брак.

У христиан ведь правило такое:

Прощать замужним их неверный шаг,

Зато бесчестить незамужних вдвое.

Скорей же замуж, если что не так, —

Хоть средство не из легких, но простое!

А коль греха не скрыла от людей,

Так сам господь помочь не сможет ей.

25

Муж плавал по морям. Когда ж, бывало,

Вернувшись, он вблизи родной земли

По сорок дней томился у причала,

Где карантин проходят корабли,

Жена частенько у окна стояла,

Откуда рейд ей виден был вдали.

Он был купец и торговал в Алеппо.

Звался Джузеппе, или просто Беппо.

26

Он человек был добрый и простой.

Сложеньем, ростом — образец мужчины.

Напоминал испанца смуглотой

И золотым загаром цвета глины,

А на морях — заправский волк морской.

Жена его — на всё свои причины —

Хоть с виду легкомысленна была,

Особой добродетельной слыла.

27

Но лет уж пять, как он с женой расстался.

Одни твердили — он пошел ко дну,

Другие — задолжал и промотался

И от долгов удрал, забыв жену.

Иной уж бился об заклад и клялся,

Что не вернется он в свою страну, —

Ведь об заклад побиться все мы прытки,

Пока не образумят нас убытки.

28

Прощание супружеской четы

Необычайно трогательно было.

Так все «прости» у роковой черты

Звучат в сердцах пророчески-уныло

(И эти чувства праздны и пусты,

Хоть их перо поэтов освятило),

В слезах склонил колени перед ней

Дидону покидающий Эней.

29

И год ждала она, горюя мало,

Но вдруг себя представила вдовой,

Чуть вовсе аппетит не потеряла,

И невтерпеж ей стало спать одной.

Коль ветром с моря ставни сотрясало,

Казалось ей, что воры за стеной

И что от скуки, страха или стужи

Теперь спасенье только в вице-муже.

30

Красавицы кого ни изберут,

Им не перечь — ведь женщины упрямы.

Она нашла, отвергнув общий суд,

Поклонника из тех — мы будем прямы, —

Кого хлыщами светскими зовут.

Их очень любят, хоть ругают дамы.

Заезжий граф, он был красив, богат

И не дурак пожить, как говорят.

31

Да, был он граф, знаток балета, скрипки.

Стиха, владел французским языком,

Болтал и на тосканском без ошибки,

А всем ли он в Италии знаком?

Арбитром был в любой журнальной сшибке,

Судил театр, считался остряком,

И «seccatura» графское бывало

Любой премьере вестником провала.

32

Он крикнет «браво», и весь первый ряд

Уж хлопает, а критики — ни слова.

Услышит фальшь — и скрипачи дрожат,

Косясь на лоб, нахмуренный сурово.

Проронит «фи» и кинет строгий взгляд —

И примадонна зарыдать готова,

И молит бас, бледнее мела став,

Чтобы сквозь землю провалился граф.

33

Он был импровизаторов патроном,

Играл и пел, и в рифмах был силён.

Рассказчик, славу делавший салонам,

Плясал, как истый итальянец, он

(Хоть этот их венец, по всем законам,

Не раз бывал французам присужден).

Средь кавальеро первым быть умея,

Он стал героем своего лакея.

34

Он влюбчив был, но верен. Он не мог

На женщину глядеть без восхищенья.

Хоть все они сварливы, есть грешок,

Он их сердцам не причинял мученья.

Как воск податлив, но как мрамор строг,

Он сохранял надолго увлеченья

И, по законам добрых старых дней,

Был тем верней, чем дама холодней.

35

В такого долго ль женщине влюбиться,

Пускай она бесстрастна, как мудрец!

Надежды нет, что Беппо возвратится,

Как ни рассудишь — он уже мертвец.

И то сказать: не может сам явиться,

Так весточку прислал бы наконец!

Нет, муж когда не пишет, так, поверьте,

Он или умер, иль достоин смерти.

36

Притом южнее Альп уже давно, —

Не знаю, кто был первым в этом роде! —

В обычай двоемужье введено,

Там cavalier servente в обиходе,

И никому не странно, не смешно,

Хоть это грех, но кто перечит моде!

И мы, не осуждая, скажем так:

В законном браке то внебрачный брак.

37

Когда-то было слово cicisbeo,

Но этот титул был бы ныне дик.

Испанцы называют их cortejo,

Обычай и в Испанию проник.

Он царствует везде, от По до Tacho,

И может к нам перехлестнуться вмиг,

Но сохрани нас бог от этой моды, —

Пойдут суды, взыскания, разводы.

38

Замечу кстати: я питаю сам

К девицам и любовь и уваженье,

Но в tête-à-tête ценю я больше дам,

Да и во всем отдам им предпочтенье,

Причем ко всем народам и краям

Относится равно мое сужденье:

И знают жизнь, и держатся смелей,

А нам всегда естественность милей.

39

Хоть мисс, как роза, свежестью сверкает,

Но неловка, дрожит за каждый шаг,

Пугливо-строгим видом нас пугает,

Хихикает, краснеет, точно рак.

Чуть что, смутясь, к мамаше убегает,

Мол, я, иль вы, иль он ступил не так.

Все отдает в ней нянькиным уходом,

Она и пахнет как-то бутербродом.

40

Но cavalier servente — кто же он?

Свет очертил границы этой роли.

Он быть рабом сверхштатным обречен,

Он вещь, он часть наряда, но не боле,

И слово дамы для него — закон.

Тут не ленись, для дел большое поле.

Слугу, карету, лодку подзывай,

Перчатки, веер, зонтик подавай.

41

Но пусть грешит Италия по моде!

Прощаю все пленительной стране,

Где солнце каждый день на небосводе,

Где виноград не лепится к стене,

Но пышно, буйно вьется на свободе,

Как в мелодрамах, верных старине,

Где в первом акте есть балет — и задник

Изображает сельский виноградник.

42

Люблю в осенних сумерках верхом

Скакать, не зная, где мой плащ дорожный, —

Забыт или у грума под ремнем.

(Ведь в Англии погоды нет надежной!)

Люблю я встретить на пути своем

Медлительный, скрипучий, осторожный,

Доверху полный сочных гроздий воз

(У нас то был бы мусор иль навоз).

43

Люблю я винноягодника-птицу,

Люблю закат у моря, где восход

Не в мути, не в тумане возгорится,

Не мокрым глазом пьяницы блеснет,

Но где заря, как юная царица,

Взойдет, сияя, в синий небосвод,

Где дню не нужен свет свечи заемный,

Как там, где высь коптит наш Лондон темный.

44

Люблю язык! Латыни гордый внук,

Как нежен он в признаньях сладострастных!

Как дышит в нем благоуханный юг!

Как сладок звон его певучих гласных!

Не то что наш, рожденный в царстве вьюг

И полный звуков тусклых и неясных, —

Такой язык, что, говоря на нем,

Мы харкаем, свистим или плюем.

45

Люблю их женщин — всех, к чему таиться!

Люблю крестьянок — бронзу смуглых щек,

Глаза, откуда брызжет и струится

Живых лучей сияющий поток.

Синьор люблю — как часто взор мне снится,

Чей влажный блеск так нежен и глубок.

Их сердце — на устах, душа — во взоре,

Их солнце в нем, их небеса и море.

46

Италия! Не ты ль эдем земной!

И не твоей ли Евой вдохновленный

Нам Рафаэль открыл предел иной!

Не на груди ль прекрасной, упоенный,

Скончался он! Недаром даже твой —

Да, твой язык, богами сотворенный,

И он бессилен передать черты

Доступной лишь Канове красоты!

47

Хоть Англию клянет душа поэта,

Ее люблю, — так молвил я в Кале, —

Люблю болтать с друзьями до рассвета,

Люблю в журналах мир и на земле,

Правительство люблю я (но не это),

Люблю закон (но пусть лежит в столе),

Люблю парламент и люблю я пренья,

Но не люблю я преть до одуренья.

48

Люблю я уголь, но недорогой,

Люблю налоги, только небольшие,

Люблю бифштекс, и все равно какой,

За кружкой пива я в своей стихии.

Люблю (не в дождь) гулять часок-другой, —

У нас в году два месяца сухие.

Клянусь регенту, церкви, королю,

Что даже их, как все и вся, люблю.

49

Налог на нищих, долг национальный,

Свой долг, реформу, обедневший флот,

Банкротов списки, вой и свист журнальный

И без свободы множество свобод,

Холодных женщин, климат наш печальный

Готов простить, готов забыть их гнет,

И нашу славу чтить — одно лишь горе:

От всех побед не выиграли б тори!

50

Но что ж Лаура? Уверяю вас,

Мне, как и вам, читатель, надоело

От темы отклоняться каждый раз.

Вы рады ждать, но все ж не без предела,

Вам досадил мой сбивчивый рассказ!

До авторских симпатий нет вам дела,

Вы требуете смысла наконец, —

И вот где в затруднении певец!

51

Когда б легко писал я, как бы стало

Легко меня читать! В обитель муз

Я на Парнас взошел бы и немало

Скропал бы строф на современный вкус.

Им публика тогда б рукоплескала,

Герой их был бы перс или индус.

Ориентальность я б, согласно правил,

В сентиментальность Запада оправил.

52

Но, старый денди, мелкий рифмоплет,

Едва-едва я по ухабам еду.

Чуть что — в словарь, куда мой перст ни ткнет,

Чтоб взять на рифму стих мой непоседу.

Хорошей нет — плохую в оборот,

Пусть критик сзади гонится по следу!

С натуги я до прозы пасть готов,

Но вот беда: все требуют стихов!

53

Граф завязал с Лаурой отношенья.

Шесть лет (а это встретишь не всегда)

Их отношенья длились без крушенья,

Текли чредою схожие года.

Одна лишь ревность, в виде исключенья,

Разлад в их жизнь вносила иногда,

Но смертным, от вельможи до бродяги,

Всем суждены такие передряги.

54

Итак, любовь им счастье принесла,

Хоть вне закона счастья мы не знаем.

Он был ей верен, а она цвела,

Им в сладких узах жизнь казалась раем.

Свет не судил их, не желал им зла.

«Черт вас возьми!» — сказал один ханжа им

Вослед, но черт не взял: ведь черту впрок,

Коль старый грешник юного завлек.

55

Еще жила в них юность. Страсть уныла

Без юности, как юность без страстей.

Дары небес: веселье, бодрость, сила,

Честь, правда — все, все в юности сильней.

И с возрастом, когда уж кровь остыла,

Лишь одного не гасит опыт в ней,

Лишь одного, — вот отчего, быть может,

Холостяков и старых ревность гложет.

56

Был карнавал. Строф тридцать шесть назад

Я уж хотел заняться сим предметом.

Лаура, надевая свой наряд,

Вертелась три часа пред туалетом,

Как вертитесь, идя на маскарад,

И вы, читатель, я уверен в этом.

Различие нашлось бы лишь одно:

Им шесть недель для праздников дано.

57

Принарядясь, Лаура в шляпке новой

Собой затмить могла весь женский род.

Свежа, как ангел с карточки почтовой

Или кокетка с той картинки мод,

Что нам журнал, диктатор наш суровый,

На титуле изящно подает

Под фольгой — чтоб раскрашенному платью

Не повредить линяющей печатью.

58

Они пошли в Ридотто. Это зал,

Где пляшут все, едят и пляшут снова.

Я б маскарадом сборище назвал,

Но сути дела не меняет слово.

Зал — точно Воксхолл наш, и только мал,

Да зонтика не нужно дождевого.

Там смешанная публика. Для вас

Она низка, и не о ней рассказ.

59

Ведь «смешанная» — должен объясниться, —

Откинув вас да избранных персон,

Что снизойдут друг другу поклониться,

Включает разный сброд со всех сторон.

Всегда в местах общественных теснится,

Презренье высших презирает он,

Хотя зовет их «светом» по привычке.

Я, зная свет, дивлюсь подобной кличке.

60

Так — в Англии. Так было в те года,

Когда блистали денди там впервые.

Тех обезьян сменилась череда,

И с новых обезьянят уж другие.

Тираны мод — померкла их звезда!

Так меркнет все: дадут цари земные,

Любви ли бог победу им принес,

Иль бог войны, иль попросту мороз.

61

Полночный Тор обрушил тяжкий молот,

И Бонапарт в расцвете сил погас.

Губил французов лютый русский холод,

Как синтаксис французский губит нас.

И вот герой, терпя и стыд и голод,

Фортуну проклял в тот ужасный час

И поступил весьма неосторожно:

Фортуну чтить должны мы непреложно.

62

Судьба народов ей подчинена,

Вверяют ей и брак и лотерею.

Мне редко благосклонствует она,

Но все же я хулить ее не смею.

Хоть в прошлом предо мной она грешна

И с той поры должок еще за нею,

Я голову богине не дурю,

Лишь, если есть за что, благодарю.

63

Но я опять свернул — да ну вас к богу!

Когда ж я впрямь рассказывать начну?

Я взял с собой такой размер в дорогу,

Что с ним теперь мой стих ни тпру, ни ну.

Веди его с оглядкой, понемногу,

Не сбей строфу! Ну вот я и тяну.

Но если только доползти сумею,

С октавой впредь я дела не имею.

64

Они пошли в Ридотто. (Я как раз

Туда отправлюсь завтра. Там забуду

Печаль мою, рассею хоть на час

Тоску, меня гнетущую повсюду.

Улыбку уст, огонь волшебных глаз

Угадывать под каждой маской буду,

А там, бог даст, найдется и предлог,

Чтоб от тоски укрыться в уголок.)

65

И вот средь пар идет Лаура смело.

Глаза блестят, сверкает смехом рот.

Кивнула тем, пред этими присела,

С той шепчется, ту под руку берет.

Ей жарко здесь, она б воды хотела!

Граф лимонад принес — Лаура пьет

И взором всех критически обводит,

Своих подруг ужасными находит.

66

У той румянец желтый, как шафран,

У той коса, конечно, накладная,

На третьей — о, безвкусица! — тюрбан,

Четвертая — как кукла заводная.

У пятой прыщ и в талии изъян.

А как вульгарна и глупа шестая!

Седьмая!.. Хватит! Надо знать и честь!

Как духов Банко, их не перечесть.

67

Пока она соседок изучала,

Кой-кто мою Лауру изучал,

Но жадных глаз она не замечала,

Она мужских не слушала похвал.

Все дамы злились, да! их возмущало,

Что вкус мужчин так нестерпимо пал.

Но сильный пол — о, дерзость, как он смеет! —

И тут свое суждение имеет.

68

Я, право, никогда не понимал,

Что нам в таких особах, — но об этом

Молчок! Ведь это для страны скандал,

И слово тут никак не за поэтом.

Вот если б я витией грозным стал

В судейской тоге, с цепью и с беретом,

Я б их громил, не пропуская дня, —

Пусть Вильберфорс цитирует меня!

69

Пока в беседе весело и живо

Лаура светский расточала вздор,

Сердились дамы (что совсем не диво!).

Соперницу честил их дружный хор.

Мужчины к ней теснились молчаливо

Иль, поклонясь, вступали в разговор,

И лишь один, укрывшись за колонной,

Следил за нею, как завороженный.

70

Красавицу, хотя он турок был,

Немой любви сперва пленили знаки.

Ведь туркам женский пол куда как мил,

И так завидна жизнь турчанок в браке!

Там женщин покупают, как кобыл,

Живут они у мужа как собаки:

Две пары жен, наложниц миллион,

Все взаперти, и это всё закон!

71

Чадра, гарем, под стражей заточенье,

Мужчинам вход строжайше воспрещен.

Тут смертный грех любое развлеченье,

Которых тьма у европейских жен.

Муж молчалив и деспот в обращенье,

И что же разрешает им закон,

Когда от скуки некуда деваться?

Любить, кормить, купаться, одеваться.

72

Здесь не читают, не ведут бесед

И споров, посвященных модной теме,

Не обсуждают оперу, балет

Иль слог в недавно вышедшей поэме.

Здесь на ученье строгий лег запрет,

Зато и «синих» не найдешь в гареме

И не влетит наш Бозерби сюда,

Крича: «Какая новость, господа!»

73

Здесь важного не встретишь рыболова,

Который удит славу с юных дней,

Поймает похвалы скупое слово

И вновь удить кидается скорей.

Все тускло в нем, все с голоса чужого.

Домашний лев! Юпитер пескарей!

Среди ученых дам себя нашедший

Пророк юнцов, короче — сумасшедший.

74

Меж синих фурий он синее всех,

Он среди них в арбитрах вкуса ходит,

Хулой он злит, надменный пустобрех,

Но похвалой он из себя выводит.

Живьем глотает жалкий свой успех,

Со всех языков мира переводит,

Хоть понимать их не сподобил бог,

Посредствен так, что лучше был бы плох

75

Когда писатель — только лишь писатель,

Сухарь чернильный, право, он смешон.

Чванлив, ревнив, завистлив — о, создатель!

Последнего хлыща ничтожней он!

Что делать с этой тварью, мой читатель?

Надуть мехами, чтобы лопнул он!

Исчерканный клочок бумаги писчей,

Ночной огарок — вот кто этот нищий!

76

Конечно, есть и те, кто рождены

Для шума жизни, для большой арены,

Есть Мур, и Скотт, и Роджерс — им нужны

Не только их чернильница и стены.

Но эти — «мощной матери сыны»,

Что не годятся даже в джентльмены,

Им лишь бы чайный стол, их место там,

В парламенте литературных дам.

77

О бедные турчанки! Ваша вера

Столь мудрых не впускает к вам персон.

Такой бы напугал вас, как холера,

Как с минарета колокольный звон.

А не послать ли к вам миссионера

(То шаг на пользу, если не в урон!),

Писателя, что вас научит с богом

Вести беседу христианским слогом.

78

Не ходит метафизик к вам вещать

Иль химик — демонстрировать вам газы,

Не пичкает вас бреднями печать,

Не стряпает о мертвецах рассказы,

Чтобы живых намеками смущать;

Не водят вас на выставки, показы

Или на крышу — мерить небосклон.

Тут, слава богу, нет ученых жен!

79

Вы спросите, зачем же «слава богу» —

Вопрос интимный, посему молчу.

Но, обратившись к будничному слогу,

Биографам резон мой сообщу.

Я стал ведь юмористом понемногу —

Чем старше, тем охотнее шучу.

Но что ж, — смеяться лучше, чем браниться,

Хоть после смеха в душу скорбь теснится.

80

О детство! Радость! Молоко! Вода!

Счастливых дней счастливый преизбыток!

Иль человек забыл вас навсегда

В ужасный век разбоя, казней, пыток?

Нет, пусть ушло былое без следа,

Люблю и славлю дивный тот напиток!

О царство леденцов! Как буду рад

Шампанским твой отпраздновать возврат!

81

Наш турок, глаз с Лауры не спуская,

Глядел, как самый христианский фат:

Мол, будьте благодарны, дорогая,

Коль с вами познакомиться хотят!

И, спору нет, сдалась бы уж другая,

Ведь их всегда волнует дерзкий взгляд.

Но не Лауру, женщину с закалкой,

Мог взять нахальством чужестранец жалкий

82

Меж тем восток светлеть уж начинал.

Совет мой дамам, всем без исключенья:

Как ни был весел и приятен бал,

Но от бесед, от танцев, угощенья

Чуть свет бегите, покидайте зал,

И сохрани вас бог от искушенья

Остаться — солнце всходит, и сейчас

Увидят все, как бледность портит вас!

83

И сам когда-то с пира или бала

Не уходил я, каюсь, до конца.

Прекрасных женщин видел я немало

И дев, пленявших юностью сердца,

Следил, — о, время! — кто из них блистала

И после ночи свежестью лица.

Но лишь одна, взлетев с последним танцем,

Одна могла смутить восток румянцем.

84

Не назову красавицы моей,

Хоть мог бы: ведь прелестное созданье

Лишь мельком я встречал, среди гостей.

Но страшно за нескромность порицанье,

И лучше имя скрыть, а если к ней

Вас повлекло внезапное желанье —

Скорей в Париж, на бал — и здесь она,

Как в Лондоне, с зарей цветет одна.

85

Лаура превосходно понимала,

Что значит отплясать, забыв про сон,

Ночь напролет в толпе и в шуме бала.

Знакомым общий отдала поклон,

Шаль приняла из графских рук устало,

И, распрощавшись, оба вышли вон,

Хотели сесть в гондолу, но едва ли

Не полчаса гребцов проклятых звали.

86

Ведь здесь, под стать английским кучерам,

Гребцы всегда не там, не в нужном месте.

У лодок также давка, шум и гам —

Вас так помнут, что лучше к ним не лезьте.

Но дома «бобби»[279] помогает вам,

А этих страж ругает с вами вместе,

И брань стоит такая, что печать

Не выдержит, — я должен замолчать.

87

Все ж, наконец, усевшись, по каналу

Поплыли граф с Лаурою домой.

Был посвящен весь разговор их балу,

Танцорам, платьям дам и — боже мой! —

Так явно назревавшему скандалу.

Приплыли. Вышли. Вдруг за их спиной —

Как не прийти красавице в смятенье! —

Тот самый турок встал, как привиденье.

88

«Синьор! — воскликнул граф, прищурив глаз, —

Я вынужден просить вас объясниться!

Кто вы? Зачем вы здесь и в этот час?

Быть может… иль ошибка здесь таится?

Хотел бы в это верить — ради вас!

Иначе вам придется извиниться.

Признайте же ошибку, мой совет».

«Синьор! — воскликнул тот, — ошибки нет,

89

Я муж ее!» Лауру это слово

Повергло в ужас, но известно всем:

Где англичанка пасть без чувств готова,

Там итальянка вздрогнет, а затем

Возденет очи, призовет святого

И вмиг придет в себя — хоть не совсем,

Зато уж без примочек, расшнуровок,

Солей, и спирта, и других уловок.

90

Она сказала… Что в беде такой

Могла она сказать? Она молчала.

Но граф, мгновенно овладев собой:

«Прошу, войдемте! Право, толку мало

Комедию ломать перед толпой.

Ведь можно все уладить без скандала.

Достойно, согласитесь, лишь одно:

Смеяться, если вышло так смешно».

91

Вошли. За кофе сели. Это блюдо

И нехристи и христиане чтут,

Но нам у них бы взять рецепт не худо.

Меж тем с Лауры страх слетел, и тут

Пошло подряд: «Он турок! Вот так чудо!

Беппо! Открой же, как тебя зовут.

А борода какая! Где, скажи нам,

Ты пропадал? А впрочем, верь мужчинам!

92

Но ты и вправду турок? Говорят,

Вам служат вилкой пальцы. Сколько дали

Там жен тебе в гарем? Какой халат!

А шаль! Как мне идут такие шали!

Смотри! А правда, турки не едят

Свинины? Беппо! С кем вы изменяли

Своей супруге? Боже, что за вид!

Ты желтый, Беппо! Печень не болит?

93

А бороду ты отрастил напрасно.

Ты безобразен! Эта борода…

На что она тебе? Ах да, мне ясно:

Тебя пугают наши холода.

Скажи, я постарела? Вот прекрасно!

Нет, Беппо, в этом платье никуда

Ты не пойдешь. Ты выглядишь нелепо!

Ты стриженый! Как поседел ты, Беппо!»

94

Что Беппо отвечал своей жене —

Не знаю. Там, где камни древней Трои

Почиют ныне в дикой тишине,

Попал он в плен. За хлеб да за побои

Трудился тяжко, раб в чужой стране.

Потом решил померяться с судьбою,

Бежал к пиратам, грабил, стал богат

И хитрым слыл, как всякий ренегат.

95

Росло богатство и росло желанье

Вернуться под родимый небосклон.

В чужих краях наскучило скитанье,

Он был там одинок, как Робинзон.

И, торопя с отчизною свиданье,

Облюбовал испанский парус он,

Что плыл на Корфу. То была полакка, —

Шесть человек и добрый груз tobacco.

96

С мешком монет, — где он набрать их мог! —

Рискуя жизнью, он взошел на судно.

Он говорит, что бог ему помог.

Конечно, мне поверить в это трудно,

Но хорошо, я соглашусь, что бог,

Об этом спорить, право, безрассудно.

Три дня держал их штиль у мыса Бон,

Но все же в срок доплыл до Корфу он.

97

Сойдя, купцом турецким он назвался,

Торгующим — а чем, забыл я сам,

И на другое судно перебрался,

Сумев мешок свой погрузить и там.

Не понимаю, как он жив остался,

Но факт таков: отплыл к родным краям

И получил в Венеции обратно

И дом, и веру, и жену, понятно.

98

Приняв жену, вторично окрещен

(Конечно, сделав церкви подношенье),

День проходил в костюме графа он,

Языческое скинув облаченье.

Друзья к нему сошлись со всех сторон,

Узнав, что он не скуп на угощенье,

Что помнит он историй всяких тьму

(Вопрос, конечно, верить ли ему).

99

И в чем бедняге юность отказала,

Все получил он в зрелые года.

С женой, по слухам, ссорился немало,

Но графу стал он другом навсегда.

Листок дописан, и рука устала.

Пора кончать. Вы скажете: о да!

Давно пора, рассказ и так уж длинен.

Я знаю сам, но я ли в том повинен!

6 сентября — 12 октября 1816

СТИХОТВОРЕНИЯ

Прощание с Ньюстедским аббатством

Перевод Г. Усовой

Зачем воздвигаешь ты чертог, сын

крылатых дней? Сегодня ты глядишь

со своей башни; но пройдет немного

лет — налетит ветер пустыни и завоет

в твоем опустелом дворе.

Оссиан

Свищут ветры, Ньюстед, над твоею громадой,

Дом отцов, твои окна черны и пусты.

Вместо розы репейник растет за оградой,

И татарник густой заглушает цветы.

Не воскреснуть суровым и гордым баронам,

Что водили вассалов в кровавый поход,

Только ветер порывистый с лязгом и звоном

Старый щит о тяжелые панцири бьет.

Старый Роберт на арфе своей исступленно

Не взгремит, вдохновляя вождя своего,

Сэр Джон Хористон спит возле стен Аскалона,

И недвижна рука менестреля его.

При Креси Поль и Хьюберт в кровавой долине

За отчизну и Эдварда[286] пали в бою;

Предки славные! Англия помнит поныне

Вашу гибель, ваш подвиг и славу свою!

Под знаменами Руперта храбрые братья

Землю Марстона полили кровью своей

И посмертно скрепили кровавой печатью

Верность роду несчастных своих королей.

Тени храбрых! Настала минута прощанья,

Ваш потомок уйдет из родного гнезда.

Только память о вас унесет он в скитанья,

Чтоб отважным, как вы, оставаться всегда.

И хотя его взор затуманен слезами,

Эти слезы невольные вызвал не страх:

Он уедет, чтоб славой соперничать с вами,

И о вас не забудет в далеких краях.

Ваша слава незыблема. Спите спокойно:

Ваш потомок клянется ее не ронять.

Хочет жить он, как вы, и погибнуть достойно,

И свой прах с вашим доблестным прахом смешать.

1803

Подражание Катуллу

(Елене)

Перевод А. Блока

О, только б огонь этих глаз целовать

Я тысячи раз не устал бы желать.

Всегда погружать мои губы в их свет —

В одном поцелуе прошло бы сто лет.

Но разве душа утомится, любя.

Все льнул бы к тебе, целовал бы тебя,

Ничто б не могло губ от губ оторвать:

Мы все б целовались опять и опять;

И пусть поцелуям не будет числа,

Как зернам на ниве, где жатва спела.

И мысль о разлуке не стоит труда:

Могу ль изменить? — Никогда, никогда.

1804

Отрывок, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт

Перевод А. Блока

Бесплодные места, где был я сердцем молод,

Анслейские холмы!

Бушуя, вас одел косматой тенью холод

Бунтующей зимы.

Нет прежних светлых мест, где сердце так любило

Часами отдыхать,

Вам небом для меня в улыбке Мэри милой

Уже не заблистать.

1805

Георгу, графу Делавару

Перевод А. Блока

О да, я признаю́сь, мы с вами близки были:

Связь мимолетная для детских лет — вечна:

Нам чувства братские сердца соединили,

И нам была любовь взаимная дана.

Но краткий миг сметет, что создано годами, —

Там дружбы легкая непостоянна власть;

Как Страсть, она шумит воздушными крылами,

Но гаснет в миг один, когда не гаснет Страсть.

По Иде некогда бродили мы весною,

И, помню, юных дней блаженны были сны.

Как твердь была ясна над нашей головою!

Но бури хмурых зим теперь нам суждены.

И память милая, соединясь с печалью,

Нам детство воскрешать не будет с этих пор:

Пусть гордость закалит мне сердце твердой сталью,

Что было мило мне — отныне мой позор.

Но избранных моих я, друг, не унижаю —

И вас, по-прежнему, я должен уважать, —

Нас случай разделил, но тот же случай, знаю,

Заставит вас назад обет неверный взять.

Остывшую любовь во мне не сменит злоба.

И жалобную боль я в сердце не впущу:

Спокойно мыслю я, что мы неправы оба,

И вам легко простить — как я легко прощу.

Вы знали — жизнь моя всегда горячей кровью

На первый ваш призыв откликнуться ждала:

Вы знали, что душа, вспоенная любовью,

Пространства и года преодолеть могла.

Вы знали, — но к чему, напрасно вспоминая,

Разорванную цепь стараться удержать!

Вам поздно, над былым печально поникая,

О друге прежних лет томительно вздыхать.

Расстанемся, — я жду, мы вновь сойдемся вместе.

Пусть время и печаль соединят нас вновь:

Я требую от вас — одной защиты чести;

Пусть распрю разрешит прошедшая любовь.

1806

Лохнагар

Перевод А. Сергеева

Пусть в этом уютном саду по тропинке

Меж розами бродит избранник судьбы!

Верните мне горы, где дремлют снежинки

И мощно стихии встают на дыбы.

Священны вершин каледонских громады,

Любовь и свободу сулящие в дар;

Ручьи там не плещут, но бьют водопады,

Спадая в ущелье твое, Лохнагар.

Не там ли блуждал я в шотландском берете

И с клетчатым пледом на детских плечах;

Не там ли в сосновом бору на рассвете

Вверялся преданьям о давних вождях?

Я брел и не мыслил сворачивать к дому,

Пока не кончался заката пожар,

И путь открывался светилу ночному

Над сумрачной кручей твоей, Лохнагар.

«О тени усопших! Не вы ль надо мною

Скликались, затеяв с грозою игру?»

Конечно! То с пением мчатся герои,

Ликуя, гарцуют на горном ветру.

Все глубже зимы ледяное дыханье,

И праотцев хор — это грома удар,

И в тучах рисуются их очертанья, —

Им весело в бурях твоих, Лохнагар!

«Могли ли вы ждать, что порыв ваш бесплоден,

Что рок вашу храбрость на гибель обрек?»

Ах, все вы погибли в бою за Куллоден,

Победа не вам присудила венок.

Но слава достойных найдет и в могиле:

Ваш прах упокоил в пещерах Бремар,

Волынщик и дудочник вас не забыли,

Речей ваших отзвук хранит Лохнагар.

Увы! Я покинул обитель свободы;

Но голые скалы без трав и цветов

Досель мне милей укрощенной природы

И мирных красот альбионских садов.

Давно мы в разлуке, но сердце поныне

Во власти унылых таинственных чар.

О, вновь бы брести мне по дикой долине

К тебе, величавый седой Лохнагар!

1806

«Когда б я мог в морях пустынных…»

Перевод В. Левика

[296]

Когда б я мог в морях пустынных

Блуждать, опасностью шутя,

Жить на горах, в лесах, в долинах,

Как беззаботное дитя,

Душой, рожденной для свободы,

Сменить наперекор всему

На первобытный рай природы

Надменной Англии тюрьму!

Дай мне, Судьба, в густых дубравах

Забыть рабов, забыть вельмож,

Лакеев и льстецов лукавых,

Цивилизованную ложь, —

Дай мне над грозным океаном

Бродить среди угрюмых скал,

Где, не знаком еще с обманом,

Любил я, верил и мечтал.

Я мало жил, но сердцу ясно,

Что мир мне чужд, как миру я.

Ищу, гляжу во тьму — напрасно! —

Он скрыт, порог небытия.

Я спал и видел жизнь иную,

Мне снилось: вот он, счастья ключ!

Зачем открыл мне ложь земную

Твой, Правда, ненавистный луч!

Любил я — где мои богини?

Друзья — друзей пропал и след.

Тоскует сердце, как в пустыне,

Где путнику надежды нет.

Порою боль души глухую

Смирит вино на краткий срок,

И смех мой весел, я пирую,

Но сердцем — сердцем одинок.

Как скучно слушать за стаканом

Того, кто нам ни друг, ни враг,

Кто приведен богатством, саном

В толпу безумцев и гуляк.

О, где же, где надежный, верный

Кружок друзей найти б я мог?

На что мне праздник лицемерный,

Веселья ложного предлог!

А ты, о Женщина, не ты ли

Источник Жизни, Счастья, Сил!

Но я — все чувства так остыли! —

Твою улыбку разлюбил.

Без сожалений свет мишурный

Сменил бы я на мир другой,

Чтоб на груди стихии бурной

Желанный обрести покой.

Туда, к великому безлюдью!

Я к людям злобы не таю,

По дух мой дышит полной грудью

Лишь в диком, сумрачном краю.

О, если б из юдоли тесной,

Как голубь в теплый мир гнезда,

Уйти, взлететь в простор небесный,

Забыв земное навсегда!

1807

Строки, написанные под вязом

на кладбище в Гарроу

Перевод А. Блока

Места родимые! Здесь ветви вздохов полны,

С безоблачных небес струятся ветра волны:

Я мыслю, одинок, о том, как здесь бродил

По дерну свежему я с тем, кого любил,

И с теми, кто сейчас, как я, — за синей далью, —

Быть может, вспоминал прошедшее с печалью:

О, только б видеть вас, извилины холмов!

Любить безмерно вас я все еще готов;

Плакучий вяз! Ложась под твой шатер укромный,

Я часто размышлял в час сумеречно-скромный:

По старой памяти склоняюсь под тобой,

Но, ах! уже мечты бывалой нет со мной;

И ветви, простонав под ветром — пред ненастьем, —

Зовут меня вздохнуть над отсиявшим счастьем,

И шепчут, мнится мне, дрожащие листы:

«Помедли, отдохни, прости, мой друг, и ты!»

Но охладит судьба души моей волненье,

Заботам и страстям пошлет успокоенье,

Так часто думал я, — пусть близкий смертный час

Судьба мне усладит, когда огонь погас;

И в келью тесную, иль в узкую могилу —

Хочу я сердце скрыть, что медлить здесь любило;

С мечтою страстной мне отрадно умирать,

В излюбленных местах мне сладко почивать;

Уснуть навеки там, где все мечты кипели,

На вечный отдых лечь у детской колыбели;

Навеки отдохнуть под пологом ветвей,

Под дерном, где, резвясь, вставало утро дней;

Окутаться землей на родине, мне милой,

Смешаться с нею там, где грусть моя бродила;

И пусть благословят — знакомые листы,

Пусть плачут надо мной — друзья моей мечты;

О, только те, кто был мне дорог в дни былые, —

И пусть меня вовек не вспомнят остальные.

2 сентября 1807

Ну, что ж! Ты счастлива!

Перевод И. Озеровой

Ну, что ж! Ты счастлива… Теперь

И мне счастливым стать пора;

Всем сердцем я хочу, поверь,

Тебе, как прежде, лишь добра.

Счастливчик муж — наносит он

Мне боль удачливой судьбой;

Но гнев — о, сердце! — исцелен

Лишь тем, что он пленен тобой.

Мне мог ребенок твой, шутя,

Улыбкой сердце разорвать…

Но я не мог винить дитя —

Целуя сына, видел мать.

Я видел мать, хотя отца

Он мне напоминал сильней,

Твои глаза с его лица

Дарили свет любви моей.

Прощай же, Мэри! Я уйду:

Ты счастлива — к чему роптать?

Но будем врозь, чтоб, на беду,

Не стал бы я твоим опять.

Я думал — время, гордость, стыд

Остудят пыл минувших лет,

Но если ты вблизи — горит

Он — прежний и надежды нет.

К спокойствию приговорен,

Я снова чувствам властелин.

Преступный трепет усмирен,

И нерв не дрогнет ни один!

Ты ищешь на лице моем

Смятенья и смущенья знак;

Сегодня лишь одно на нем —

Отчаянья спокойный мрак.

Прочь! Ухожу! Былой мечты

Не захвачу с собою в путь.

О вечность Леты! Где же ты?

Умри, душа, или забудь!

2 ноября 1808

«Прости! Коль могут к небесам…»

Перевод М. Ю. Лермонтова

Прости! Коль могут к небесам

Взлетать молитвы о других,

Моя молитва будет там,

И даже улетит за них!

Что пользы плакать и вздыхать?

Слеза кровавая порой

Не может более сказать,

Чем звук прощанья роковой!..

Нет слез в очах, уста молчат,

От тайных дум томится грудь,

И эти думы вечный яд, —

Им не пройти, им не уснуть!

Не мне о счастье бредить вновь, —

Лишь знаю я (и мог снести),

Что тщетно в нас жила любовь,

Лишь чувствую — прости! прости!

1808

Стансы к некой даме,

написанные при отъезде из Англии

Перевод В. Рогова

Пора! Прибоя слышен гул,

Корабль ветрила развернул,

И свежий ветер мачту гнет,

И громко свищет, и поет;

Покину я мою страну:

Любить могу я лишь одну.

Но если б быть мне тем, чем был,

Но если б жить мне так, как жил,

Не рвался я бы в дальний путь!

Я не паду тебе на грудь

И сном блаженным не засну…

И все ж люблю я лишь одну.

Давно не видел я тот взгляд,

Причину горя и отрад;

Вотще я не жалел труда

Забыть о нем — и навсегда;

Да, хоть я Альбион кляну,

Любить могу я лишь одну.

Я одинок средь бурь и гроз,

Как без подруги альбатрос.

Смотрю окрест — надежды нет

Мне на улыбку, на привет;

В толпе я шумной потону —

И все один, люблю одну.

Прорезав пенных волн гряду,

Я на чужбине дом найду,

Но, помня милый, лживый лик,

Не успокоюсь ни на миг

И сам себя не обману,

Пока люблю я лишь одну.

Любой отверженный бедняк

Найдет приветливый очаг,

Где дружбы иль любви тепло

Его бы отогреть могло…

Кому я руку протяну,

Любя до смерти лишь одну?

Я странник, — но в какой стране

Слеза прольется обо мне?

В чьем сердце отыскать бы мог

Я самый скромный уголок?

И ты, пустив мечту ко дну,

Смолчишь, хоть я люблю одну.

Подробный счет былых потерь, —

Чем были мы, что мы теперь, —

Разбил бы слабые сердца,

Мое же стойко до конца,

Оно стучит, как в старину,

И вечно любит лишь одну.

И чернь тупая не должна

Вовек узнать, кто та «одна»;

Кем презрена любовь моя,

То знаешь ты — и стражду я…

Немногих, коль считать начну,

Найду, кто б так любил одну.

Плениться думал я другой,

С такой же дивною красой,

Любить бы стало сердце вновь,

Но из него все льется кровь,

Ему опять не быть в плену:

Всегда люблю я лишь одну.

Когда б я мог последний раз

Увидеть свет любимых глаз…

Нет! Плакать я не дам о том,

Кто страждет на пути морском,

Утратив дом, мечту, весну,

И все же любит лишь одну.

1809

Наполняйте стаканы!

Песня

Перевод В. Левика

Наполняйте стаканы! Не правда ль, друзья,

Веселей никогда не кипела струя!

Пьем до дна — кто не пьет? Если сердце полно,

Без отравы веселье дарит лишь вино.

Все я в мире изведал, что радует нас,

Я купался в лучах темнопламенных глаз,

Я любил, — кто не любит? — но даже любя,

Не назвал я ни разу счастливым себя.

В годы юности, в бурном цветенье весны,

Верил я, что сердца неизменно верны,

Верил дружбе, — кого ж не пленяет она? —

Но бывает ли дружба вернее вина!

За любовью приходит разлуке черед,

Солнце дружбы зашло, но твое не зайдет,

Ты стареешь, — не всем ли стареть суждено? —

Но лишь ты чем старее, тем лучше, вино.

Если счастье любовь уготовила нам,

Мы другому жрецу не откроем свой храм,

Мы ревнуем, — не так ли? — и друг нам не друг,

Лишь застольный чем больше, тем радостней круг.

Ибо юность уходит, подобно весне,

И прибежище только в пурпурном вине,

Только в нем — и недаром! — увидел мудрец

Вечной истины кладезь для смертных сердец.

Упущеньем Пандоры на тысячи лет

Стал наш мир достояньем печалей и бед.

Нет надежды, — но что в ней? — целуйте стакан,

И нужна ли надежда! Тот счастлив, кто пьян!

Пьем за пламенный сок! Если лето прошло,

Нашу кровь молодит винограда тепло.

Мы умрем, — кто бессмертен? — но в мире ином

Да согреет нас Геба кипящим вином!

1809

Строки мистеру Ходжсону

Перевод Ю. Петрова

Ходжсон, в путь, да поживее!

Снят запрет, отплыть пора.

Парус поднят, мерно веет

Благодатный бриз — ура!

Вымпелами грот увенчан,

Салютуют пушки нам;

Час разлуки! Вопли женщин,

Матросни божба и гам;

Гневны лица —

Негде скрыться

От таможенных шпиков;

Мышка еле

Влезет в щели

Меж тюков и сундуков.

Где приткнуться? — вот забота

Пред отплытьем пакетбота.

Лодочник, отдай швартовы!

Пассажирах собрались,

Вот багаж, и все готовы,

Эй, на весла навались!

«Осторожней, тут спиртное!»

«Ах, мне плохо!» — «Плохо вам?

Знайте, будет хуже вдвое,

Черт бы вас побрал, madame!»

Крики, слезы И угрозы

Слуг, матросов, дам, господ,

Ахи, взвизги,

Страхи, брызги —

Все слилось в водоворот.

Да, нелегкая работа

Догрести до пакетбота.

Наконец-то мы у цели!

Правит судном бравый Кид;

Мы каюты осмотрели —

Кто плюется, кто рычит:

«Эта вот дыра — каюта?!»

«Эльфа негде уложить!»

«Есть тут три квадратных фута?»

«Кто здесь, к черту, сможет жить?!»

«Кто? Да каждый

Самый важный,

Самый знатный из вельмож!»

«Что? Вельможа?

Правый боже!

Он с селедкой станет схож!»

Нет, уюта не найдете —

Шум, жара не пакетботе.

Флетчер, Меррей, Боб упали

У фальшборта, как мешки;

Ну-ка, привяжи их, парень,

На собачьи поводки!

При последнем издыханье,

Проклиная все вокруг,

Завтрак вместе со стихами

Выблевал Хобхауз в люк,

Словно в Лету…

«Мочи нету!»

«Что, помочь сложить стишки?»

«Чашку чаю!»

«Погибаю!»

«Дьявол! Лезут вон кишки!»

Где тут выдержать! Умрете

На проклятом пакетботе.

Курс проложен до Стамбула;

Не собьемся ли с пути?

Встречным ветром вдруг задуло,

В щепки может разнести.

«Жизнь — сплошная клоунада», —

Учит философский том;

Значит, нам смеяться надо,

И смеяться вновь — потом;

В поле, в море,

В счастье, в горе,

Над природой и людьми;

Пей стаканом —

Смейся пьяным,

Что уж лучше, черт возьми!

Доброе вино в почете —

Хватит всем на пакетботе.

Фалмут, 30 июня 1809

Девушка из Кадикса

Перевод Л. Мея

Не говорите больше мне

О северной красе британки;

Вы не изведали вполне

Все обаянье кадиксанки.

Лазури нет у ней в очах,

И волоса не золотятся;

Но очи искрятся в лучах

И с томным оком не сравнятся.

Испанка, словно Прометей,

Огонь похитила у неба,

И он летит из глаз у ней

Стрелами черными Эреба.

А кудри — ворона крыла:

Вы б поклялись, что их извивы,

Волною падая с чела,

Целуют шею, дышат, живы…

Британки зимне-холодны,

И если лица их прекрасны,

Зато уста их ледяны

И на привет уста безгласны;

Но Юга пламенная дочь,

Испанка, рождена для страсти —

И чар ее не превозмочь,

И не любить ее — нет власти.

В ней нет кокетства: ни себя,

Ни друга лаской не обманет;

И, ненавидя и любя,

Она притворствовать не станет.

Ей сердце гордое дано:

Купить нельзя его за злато,

Но неподкупное — оно

Полюбит надолго и свято.

Ей чужд насмешливый отказ;

Ее мечты, ее желанья —

Всю страсть, всю преданность на вас

Излить в годину испытанья.

Когда в Испании война,

Испанка трепета не знает,

А друг ее убит — она

Врагам за смерть копьем отмщает.

Когда же, вечером, порхнет

Она в кружок веселый танца,

Или с гитарой запоет

Про битву мавра и испанца,

Иль четки нежною рукой

Начнет считать с огнем во взорах,

Иль у вечерни голос свой

Сольет с подругами на хорах —

Во всяком сердце задрожит,

Кто на красавицу ни взглянет,

И всех она обворожит,

И сердце взорами приманит…

Осталось много мне пути,

И много ждет меня приманки,

Но лучше в мире не найти

Мне черноокой кадиксанки!

1809

В альбом

Перевод М. Ю. Лермонтова

Как одинокая гробница

Вниманье путника зовет,

Так эта бледная страница

Пусть милый взор твой привлечет.

И если после многих лет

Прочтешь ты, как мечтал поэт,

И вспомнишь, как тебя любил он,

То думай, что его уж нет,

Что сердце здесь похоронил он.

14 сентября 1809

Написано после того,

как я проплыл из Сестоса в Абидос

Перевод В. Топорова

Зимою, в холод календарный

(Девицы любят этот миф),

Леандр довольно регулярно

Ночами плыл через пролив.

Вода бурлила и ревела,

Вдали терялся горизонт;

Но он в поток бросался смело:

Геро! Киприда! Гелеспонт!

А я, задумав стать героем

На современный образец,

Плыл в ясный день, под летним зноем,

И то — измучился вконец.

Зачем в такие авантюры

Леандр пускался? То да се,

Крутить амуры, строить куры… —

А я? Прославиться — и все!

Чьей позавидуете роли?

Взыскал с обоих злобный Рок:

Мы плыли, но не плыть нам боле —

Он утонул, я занемог.

9 мая 1810

Песня греческих повстанцев

Перевод С. Маршака

О Греция, восстань!

Сиянье древней славы

Борцов зовет на брань,

На подвиг величавый.

К оружию! К победам!

Героям страх неведом.

Пускай за нами следом

Течет тиранов кровь.

С презреньем сбросьте, греки,

Турецкое ярмо,

Кровью вражеской навеки

Смойте рабское клеймо!

Пусть доблестные тени

Героев и вождей

Увидят возрожденье

Эллады прежних дней.

Пусть встает на голос горна

Копьеносцев древних рать,

Чтоб за город семигорный

Вместе с нами воевать.

Спарта, Спарта, к жизни новой

Подымайся из руин

И зови к борьбе суровой

Вольных жителей Афин.

Пускай в сердцах воскреснет

И нас объединит

Герой бессмертной песни,

Спартанец Леонид.

Он принял бой неравный

В ущелье Фермопил

И с горсточкою славной

Отчизну заслонил.

И, преградив теснины,

Три сотни храбрецов

Омыли кровью львиной

Дорогу в край отцов.

К оружию! К победам!

Героям страх неведом.

Пускай за нами следом

Течет тиранов кровь.

1811

Прощанье с Мальтой

Перевод А. Сергеева

Прощай, смешная Ла-Валетта!

Прощай, жара в преддверье лета!

Прощай, дворец, пустой и скучный!

Прощай, провинциал радушный!

Прощай, торговец нерадивый!

Прощай, народ многоречивый!

Прощай, мой карантин, причина

Злой лихорадки, злого сплина!

Прощайте, улочек ступени

(По вам взбираться нет терпенья).

Прощайте, слухи (не дивись им:

Наш пакетбот опять без писем).

Прощай, мой Питер, ты не скоро

Научишь танцевать майора.

Прощай, театр, где отчего-то

Нас, господа, брала зевота.

Прощайте, местные кумиры!

Прощайте, красные мундиры

И лица красные военных,

Самодовольных и надменных!

Я еду, а когда — бог знает, —

Туда, где выси дым пятнает,

Где над домами вечный мрак,

Где скверно так же — и не так.

Нет, не прощайте, до свиданья,

Сыны лазурного сиянья!

На Понта берегах спокойных

Не помнят о вождях и войнах;

Зато балы, кружки, обеды

Для нас — бои, для дам — победы.

(О Муза, каюсь, виноват

И пошлой рифме сам не рад.)

Теперь помянем миссис Фрейзер.

Но не забьет признаний гейзер:

Когда бы я свой стих ценил

Дороже этих вот чернил,

Я строчки две без промедленья

Ей преподнес бы в умиленье.

Нет нужды! Жизнь ее светла,

Давно приелась ей хвала.

За щедрость сердца, живость чувства

И грациозность без искусства.

Не ей, счастливой, благодать

В досужих песенках искать.

Что ж, Мальта, раз ты приняла нас,

Не мне бранить тебя за странность,

На духоту твою сердиться,

О гарнизонная теплица!

Гляжу в окошко, озадачен,

На что сей остров предназначен;

Затем в моем уединенье

Беру перо, берусь за чтенье,

Глотаю горькое лекарство

В усугубление мытарства,

Ночной колпак тяну на лоб…

О, боже! Так и есть: озноб.

26 мая 1811

«Еще усилье — и, постылый…»

Перевод В. Левика

1

Еще усилье — и, постылый,

Развеян гнёт бесплодных мук.

Последний вздох мой тени милой —

И снова в жизнь и в тот же круг.

И даже скуке, в нем цветущей,

Всему, что сам отверг, я рад.

Тому не страшен день грядущий,

Кто в прошлом столько знал утрат.

2

Мне нужен пир в застолье шумном,

Где человек не одинок.

Хочу быть легким и бездумным,

Чтоб улыбаться всем я мог,

Не плача ни с ком… Когда-то

Я был другим. Теперь не то.

Ты умерла, и нет возврата,

И мир ничто, где ты — ничто.

3

Но лире скорбь забыть едва ли.

Когда улыбка — маска слез,

Она насмешка для печали,

Как для могилы — свежесть роз.

Вино и песня на мгновенье

Сотрут пережитого след.

С безумством дружно наслажденье,

Но сердце — сердцу друга нет.

4

Нам звёзды кроткими лучами

Отрадный мир вливают в грудь.

Я сам бессонными ночами

Любил глядеть на Млечный Путь.

На корабле в Эгейском море

Я думал: «Эта же луна

И Тирзу радует». Но вскоре

Светила ей на гроб она.

5

В ознобе, мучась лихорадкой,

Одной я мыслью был согрет:

Что Тирза спит, как прежде, сладко

И что моих не видит бед.

Как слишком позднюю свободу —

Раб стар, к чему менять судьбу! —

Я укорять готов Природу

За то, что жив, а ты — в гробу.

6

Той жизни, что казалась раем,

Ты, Тирза, мне дала залог.

С тех пор он стал неузнаваем,

Как от печали, он поблёк.

И ты мне сердце подарила,

Увы, оно мертво, как ты!

Мое ж угасло и остыло,

Но сберегло твои черты.

7

Ты, грустно радующий взоры,

Залог прощальный лучших дней!

Храни Любовь — иль грудь, к которой

Ты прижимаешься, разбей!

Что боль, и смерть, и безнадежность

Для чувств, не сдавшихся годам!

За ту святую к мертвой нежность

Я ста живых любовь отдам.

1812

Ода авторам билля против разрушителей станков

Перевод А. Парина

О Райдер и Элдон, достойную лепту

Внесли вы, чтоб Англии мощь укрепить!

Но хворь не излечат такие рецепты,

А смогут, пожалуй, лишь смерть облегчить.

Орава ткачей, это стадо смутьянов,

От голода воя, на помощь зовет —

Так вздернуть их оптом под дробь барабанов

И этим исправить невольный просчет!

Нас грабят они беспардонно и ловко,

И вечно несыты их жадные рты —

Так пустим немедленно в дело веревку

И вырвем казну из когтей нищеты.

Сборка машины труднее зачатия,

Прибыльней жизни паршивый чулок.

Делу торговому и демократии

Виселиц ряд расцвести бы помог.

Для усмиренья отродий плебейских

Ждут приказания двадцать полков,

Армия сыщиков, рой полицейских,

Свора собак и толпа мясников.

Иные вельможи в свои преступленья

Втянули бы судей, не зная стыда.

Но лорд Ливерпуль отказал в одобренье,

И ныне расправу вершат без суда.

Но в час, когда голод о помощи просит,

Не всем по нутру выносить произвол

И видеть, как ценность чулка превозносят

И кости ломают за сломанный болт.

А если расправа пойдет не на шутку,

Я мыслей своих не намерен скрывать,

Что первыми надо повесить ублюдков,

Которым по вкусу петлей врачевать.

Март 1812

Экспромт в ответ другу

Перевод А. Ибрагимова

Когда со дна души больной

Тоска восстанет тенью мглистой,

Задернув тусклой пеленой

Мой светлый взор и лоб мой чистый, —

Не омрачайся, друг! Давно

Привычна мыслям их темница,

И стае странниц суждено

В приют свой мрачный возвратиться.

Сентябрь 1813

На посещение принцем-регентом королевского склепа

Перевод С. Маршака

Клятвопреступники нашли здесь отдых вечный:

Безглавый Карл и Генрих бессердечный.

В их мрачном склепе меж надгробных плит

Король некоронованный стоит,

Кровавый деспот, правящий державой,

Властитель бессердечный и безглавый.

Подобно Карлу, верен он стране,

Подобно Генриху — своей жене.

Напрасна смерть! Бессилен суд небес!

Двойной тиран в Британии воскрес.

Два изверга извергнуты из гроба —

И в регенте соединились оба.

Март 1814

Стансы для музыки

(«Как имя твое написать, произнесть?..»)

Перевод А. Ибрагимова

Как имя твое написать, произнесть?

В нем весть о позоре — жестокая весть.

Молчу я, но скажет слеза на щеке

О горе, живущем в глухом тайнике.

Для страсти казались те дни коротки,

Но в них — семена безысходной тоски.

В неистовом гневе оковы мы рвем,

Но только расстанемся — снова вдвоем.

Да будет твоею вся радость; вина —

Моею!.. Прости же меня… Ты одна

Душою, младенчески чистой, владей;

Ее не сломить никому из людей.

Я был — и останусь надменным с толпой

Чванливых вельмож, но смиренным с тобой.

Когда я вдали от тебя, одинок,

На что мне и мир, распростертый у ног?

Один лишь твой вздох — я на казнь обречен.

Один только ласковый взгляд — я прощен.

Внимая моим порицателям злым,

Устами ответишь ты мне, а не им.

4 мая 1814

Стансы для музыки

(«Сияй в блаженной, светлой сени!..»)

Перевод Вяч. Иванова

1

Сияй в блаженной, светлой сени!..

Из душ, воскресших в оный мир,

Не целовал прелестней тени

Сестер благословенный клир.

Ты все была нам: стань святыней,

Бессмертья преступив порог!

Мы боль смирим пред благостыней:

Мы знаем, что с тобой — твой бог.

2

Персть над тобой легка да будет,

Как изумруд — светла трава,

Цветы цветут, и мысль забудет

О сени смертной: ты — жива!

Земля свод кущ всегда зеленых

Взрастит… Но пусть ни скорбный тис

Здесь не печалит дум смущенных,

Ни темнолистный кипарис.

1814

ИЗ «ЕВРЕЙСКИХ МЕЛОДИЙ» (1814–1815)

«Она идёт во всей красе…»

Перевод С. Маршака

Она идёт во всей красе —

Светла, как ночь её страны.

Вся глубь небес и звёзды все

В её очах заключены,

Как солнце в утренней росе,

Но только мраком смягчены.

Прибавить луч иль тень отнять —

И будет уж совсем не та

Волос агатовая прядь,

Не те глаза, не те уста

И лоб, где помыслов печать

Так безупречна, так чиста.

А этот взгляд, и цвет ланит,

И легкий смех, как всплеск морской, —

Всё в ней о мире говорит.

Она в душе хранит покой,

И если счастье подарИт,

То самой щедрою рукой!

Псалтирь царя-певца

Перевод В. Микушевича

1

Могла псалтирь царя-певца,

Возлюбленного небесами,

Рыдая, слить в себе сердца,

Преображенные слезами.

Нет больше струн с такими голосами.

Мужал невольно слабый дух

От этого святого звона.

И тот, кто был душою глух,

Царю внимал во время оно,

Когда псалтирь была превыше трона.

2

Псалтирью наш Господь воспет.

В ней торжество царя-пророка.

Склонялись кедры ей в ответ,

Потрясена гора глубоко,

И в небеса вознесся звук с востока.

Дочь Благочестия, Любовь,

Оставшись в мире без ответа,

Шлет в небо душу вновь и вновь,

Как будто звуки в небе где-то,

Во сне, который не боится света.

Когда в небесной вышине

Перевод В. Микушевича

1

Когда в небесной вышине

Любовь живет, покинув прах,

И засияют очи мне,

Всё те же, только не в слезах,

Зачем тогда предсмертный страх?

С небес доносится привет.

Крыла невидимого взмах, —

И в горних сферах вечный свет.

2

Зачем бояться за себя,

В последний отправляясь путь?

За жизнь цепляемся, скорбя,

И не решаемся шагнуть

Туда, где нам дано глотнуть

Святой воды бессмертных рек,

Когда не только с грудью грудь,

Душа с душою там навек.

Дикая газель

Перевод А. Ибрагимова

Газель, пуглива и дика,

Бежит в горах Сиона.

В пути ее поит река

Водой незамутненной.

Скачкам воздушным нет препон,

И взор гордыней напоен.

Такой же шаг, яснее взор

Ты видел, край наш отчий.

Иные жительницы гор

Тебе знакомы — кротче.

Ливанский лес шумит вдали,

Но нет прекрасных дев — ушли.

В своем изгнанье вековом

Погружены в печаль мы.

Вознесшиеся над песком

Благословенны пальмы:

Здесь родились, их корни тут,

В чужой земле они умрут.

Лишь нам, родной земли сынам,

Скитаться на чужбине.

Где прах отцов — нет места нам.

Поруганы святыни.

И злобным смехом сотрясен,

Обрушился салемский трон.

О, плачь о тех…

Перевод И. Озеровой

I

О, плачь о тех, в чьем прахе Вавилон,

Чьи храмы пусты, чья отчизна — сон!

О смолкшей арфе Иудеи плачь:

Там, где жил бог, теперь живет палач.

II

Где смоет Израиль с израненных ног

Засохшую кровь бесконечных дорог?

И где же напев Иудеи найти,

Что вызовет трепет, забытый почти?

III

Ноги в дороге избиты, измучена грудь;

Где ты спасешься? Приют обретешь где-нибудь?

Норы — для лис, а для ласточек — тысячи гнезд,

Для человека — отчизна, а для Иудеи — погост.

Дочь Иевфая

Перевод А. Ибрагимова

О отец! Нерушим твой обет!

Чтоб избавить отчизну от бед,

Порази, примирённый с судьбой,

Грудь, открытую перед тобой.

Жду удара — да будет он скор!

Тих, безмолвствует плакальщиц хор.

Боли нет — нет жестокой тоски,

Если смерть — от любимой руки.

Оскверню ли я ложью уста?

В каждой мысли, отец, я чиста,

Как и благословенья твои,

Как прощальное слово любви.

Жалость в сердце, отец, изничтожь.

Судия мой — вонзай же свой нож!

Мне великая честь воздана.

Вы свободны — отец и страна!

Хлынет кровь, обагряя тебя…

Вспоминай же, гордясь и любя;

Я с улыбкою, светел мой лик,

Принимаю последний свой миг.

«Убита в блеске красоты!..»

Перевод В. Левика

Убита в блеске красоты!

Да спит легко под вечной сенью,

Да сблизят вешние цветы

Над ней прозрачные листы

И кипарис овеет тенью.

Печаль у синих этих вод

Помедлит с горькой, смутной думой,

Вздохнет — и тихо отойдет…

Безумец! Разве твой приход

Смутит могилы сон угрюмый!

Мы знаем: Смерть не слышит нас,

Не видит наших потрясений.

Но разве это в грустный час

Удержит нас от слез и пеней?

Ты говоришь: забудь! Но сам

Ты бледен, ты готов к слезам.

Душа моя мрачна

Перевод М. Ю. Лермонтова

Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!

Вот арфа золотая:

Пускай персты твои, промчавшися по ней,

Пробудят в струнах звуки рая.

И если не навек надежды рок унес, —

Они в груди моей проснутся,

И если есть в очах застывших капля слез —

Они растают и прольются.

Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец.

Мне тягостны веселья звуки!

Я говорю тебе: я слез хочу, певец,

Иль разорвется грудь от муки.

Страданьями была упитана она,

Томилась долго и безмолвно;

И грозный час настал — теперь она полна,

Как кубок смерти, яда полный.

«Ты плачешь — светятся слезой…»

Перевод С. Маршака

Ты плачешь — светятся слезой

Ресницы синих глаз.

Фиалка, полная росой,

Роняет свой алмаз.

Ты улыбнулась — пред тобой

Сапфира блеск погас;

Его затмил огонь живой,

Сиянье синих глаз.

Вечерних облаков кайма

Хранит свой нежный цвет,

Когда весь мир объяла тьма

И солнца в небе нет.

Так в глубину душевных туч

Твой проникает взгляд.

Пускай погас последний луч —

В душе горит закат.

Врагом сражён

Перевод В. Макушевича

1

Врагом сражён, преображен

Ты в памяти страны,

Мечом своим вооружен,

Как лучшие сыны,

Свободой рукоположен

В суровый час войны.

2

Пока свободна та страна,

Которую ты спас,

Тобою смерть побеждена.

И завтра, как сейчас,

В нас будет кровь твоя красна.

Твой дух навеки в нас.

3

На поле битвы, в свой черед,

Тобою мы сильны.

Девичий хор тебя поёт

На празднике весны.

Слезами слава не живёт.

Мы плакать не должны.

Саул

Перевод В. Макушевича

1

Вещий голос твой будил

Тех, кто вечным сном заснул:

«Встань из гроба, Самуил!

Вот он, твой пророк, Саул!»

Земля разверзлась. Он во мгле возник.

В могиле остеклел недвижный лик.

От савана бежит в испуге свет.

Увяли руки. В жилах крови нет.

Поблескивают ноги белизной,

Иссохшей, неприкрытой, костяной.

В устах давно дыханье прервалось.

Пещерным ветром слово донеслось.

И, пошатнувшись, царь Саул упал,

Как дуб, грозой сраженный наповал.

2

«В этой мертвой тишине

Кто дерзнул воззвать ко мне?

Царь Саул? Ну, что ж, гляди:

Холодно в моей груди.

Не течет по жилам кровь.

Вот к чему себя готовь!

В ходе завтрашнего дня

Станешь ты таким, как я.

Нынче ходишь ты в царях.

Завтра наш смешают прах.

Это жалкий твой удел:

Много-много вражьих стрел.

Ты падешь в бою таком,

Сам себя пронзив клинком.

Ты падешь, твой сын падёт,

Дом Саула, весь твой род».

Песнь Саула перед последней битвой

Перевод В. Макушевича

1

Царский приказ мой вождям и бойцам:

Если паду я в сражении сам,

Перешагните вы через меня,

Сталью святою неверных казня.

2

Телохранитель! Не нужен мне щит,

Если бойцов моих гибель страшит.

Кровь ты пролей мою! Сам я приму

Жребий, что страшен полку моему.

3

Войско, прощай! Только сын мой родной

В этом бою неразлучен со мной.

Если теряешь корону и власть,

Лучше в сражении царственно пасть.

Все суета, сказал Экклезиаст

Перевод Арк. Штейнберга

Любовь и слава, мудрость, юный пыл

И власть моя — не иссякали;

От многих вин мой кубок рдяным был,

Резец и кисть мне взор ласкали;

И, красотою сердце утоля,

Смягчался дух мой своенравный;

Все то, что смертным в силах дать земля,

Венчало мой престол державный.

Но не было ни часа и ни дня

В бессонных памятях былого,

Какими бы земля и жизнь меня

Прельстили пережить их снова.

Был каждый миг в блаженном бытии

Отравлен горечью печали,

И одеянья царские мои,

Блистая, плечи отягчали.

Змею полей людская мощь могла

Смирить искусной ворожбою,

Но та змея, что сердце обвила,

Нам навсегда дана судьбою.

Вовек ее ничто не заклянет,

Ни мудрость, ни лады псалтири,

И суждено до смерти этот гнет

Душе терпеть в подлунном мире.

Когда изнемогшие стынут сердца…

Перевод И. Озеровой

I

Когда изнемогшие стынут сердца,

Где дух совершает бессмертный полет?

Он без лица, он без конца,

Но он свой сумрачный прах отряхнет.

Тогда, покинув телесный плен,

Пойдет ли он по следу планет?

Иль чьи-то глаза, сквозь забвенье и тлен,

В пространство пошлют ему царственный свет?

II

Мысль — вечна, безбрежна, сильна

Всё видно невидимой ей,

Всё, всё будет помнить она, —

И землю, и небо над ней.

Она в озаренье поймет

Поблекнувших лет череду,

И в памяти стершийся год

Воскреснет в грядущем году.

III

О дух! Увидит хаос он

До заселения земли.

Там, где рождался небосклон,

Его дороги пролегли.

Распад вселенной, смерть светил,

Творенье времени и прах…

Он в отрешенности забыл

Про боль в расширенных зрачках.

IV

Любовь, надежды и невзгоды

Дух видит без сердечной смуты.

Века проходят, словно годы,

А годы кратки, как минуты.

Летит, бескрыл и бессердечен,

Не существующий, а бывший.

Без имени, без чувств — он вечен,

И что такое смерть, — забывший.

Видение Валтасара

Перевод А. Полежаева

Царь на троне сидит;

Перед ним и за ним

С раболепством немым

Ряд сатрапов стоит.

Драгоценный чертог

И блестит и горит,

И земной полубог

Пир устроить велит.

Золотая волна

Дорогого вина

Нежит чувства и кровь;

Звуки лир, юных дев

Сладострастный напев

Возжигают любовь.

Упоен, восхищен,

Царь на троне сидит —

И торжественный трон

И блестит и горит…

Вдруг — неведомый страх

У царя на челе

И унынье в очах,

Обращенных к стене.

Умолкает звук лир

И веселых речей,

И расстроенный пир

Видит (ужас очей!):

Огневая рука

Исполинским перстом

На стене пред царем

Начертала слова…

И никто из мужей,

И царевых гостей,

И искусных волхвов

Силы огненных слов

Изъяснить не возмог.

И земной полубог

Омрачился тоской…

И еврей молодой

К Валтасару предстал

И слова прочитал:

Мани, фекел, фарес!

Вот слова на стене,

Волю бога с небес

Возвещают оне.

Мани значит: монарх,

Кончил царствовать ты!

Град у персов в руках —

Смысл середней черты;

Фарес — третье — гласит:

Ныне будешь убит!..

Рек — исчез… Изумлен,

Царь не верит мечте.

Но чертог окружен

И… он мертв на щите!..

«Неспящих солнце! Грустная звезда!..»

Перевод А. К. Толстого

Неспящих солнце! Грустная звезда!

Как слезно луч мерцает твой всегда!

Как темнота при нем еще темней!

Как он похож на радость прежних дней!

Так светит прошлое нам в жизненной ночи,

Но уж не греют нас бессильные лучи;

Звезда минувшего так в горе мне видна;

Видна, но далека — светла, но холодна!

Если б в сердце…

Перевод И. Озеровой

1

Если б в сердце таилась неверия тень,

Галилею покинул бы я в тот же день;

Я бы, веру отвергнув, проклятие снял,

Что над родом моим от начала начал.

II

Если зло отступилось от нашей судьбы,

Ты свободен и чист, — грешны только рабы.

Если изгнанных небо отвергнет людей,

Ты живи в своей вере, умру я в своей.

III

Больше дал я за веру, чем можешь ты дать;

Бог, даря тебе счастье, не может не знать.

Держит он мое сердце, надежду мою;

Ты — хранишь свою жизнь, я — ему отдаю.

Плач Ирода о Мариамне

Перевод Арк. Штейнберга

О Мариамна! Хлещет кровь

Из сердца, что твою пролило;

Не вспыхнет жажда мести вновь

И гнев — раскаянье сменило.

Взываю горестно к тебе;

О, если б ты меня простила,

Хоть Небо к пламенной мольбе

Глухим и неприступным было.

Как этот сброд безумцу мог

В грехе покорствовать злосчастно?

Теперь же роковой клинок

Мне грудь терзает ежечасно.

Но ты, любовь моя, мертва…

Я мрачным сердцем жду напрасно

Разящей длани Божества,

Что жизнь мою продлило властно.

Моей царицы больше нет,

А с ней ушла души отрада.

Я Иудеи лучший цвет

Сорвал из собственного сада.

Моя вина — моя беда,

Мне по заслугам — муки ада.

Не истощить мне никогда

Неисчерпаемого яда!

На разорение Иерусалима Титом

Перевод А. Майкова

1

С холма, где путники прощаются с Сионом,

Я видел град родной в его последний час:

Пылал он, отданный свирепым легионам,

И зарево его охватывало нас.

2

И я искал наш храм, искал свой бедный дом,

Но видел лишь огня клокочущее море…

Я на руки свои, в отчаянье немом,

Взглянул: они в цепях — и мщенья нет! О, горе!

3

Ах! с этого холма, бывало, я глядел

На город в этот час: уж мрак над ним клубился,

И только храм еще в лучах зари горел,

И розовый туман на высях гор светился.

4

И вот я там же был и в тот последний час;

Но не манил меня заката блеск пурпурный.

Я ждал, чтоб Иегова, во гневе ополчась,

Ударил молнией и вихрь послал свой бурный…

5

Но нет… в твой храм святой, где ты, Господь, царил,

Не сядут, не войдут языческие боги!

Твой зримый храм упал, но в сердце сохранил

Навеки твой народ, Господь, тебе чертоги!

У вод вавилонских, печалью томимы

Перевод А. Плещеева

1

У вод вавилонских, печалью томимы,

В слезах мы сидели, тот день вспоминая,

Как враг разъяренный по стогнам Солима

Бежал, все огню и мечу предавая.

Как дочери наши рыдали! Оне

Рассеяны ныне в чужой стороне…

2

Свободные волны катились спокойно…

«Играйте и пойте!» — враги нам сказали.

Нет, нет! Вавилона сыны недостойны,

Чтоб наши им песни святые звучали;

Рука да отсохнет у тех, кто врагам

На радость ударит хоть раз по струнам!

3

Повесили арфы свои мы на ивы.

Свободное нам завещал песнопенье

Солим, как его совершилось паденье;

Так пусть же те арфы висят молчаливы;

Вовек не сольете со звуками их,

Гонители наши, вы песен своих!

Поражение Сеннахериба

Перевод А. К. Толстого

1

АссИряне шли, как на стадо волки,

В багреце их и в злате сияли полки,

И без счета их копья сверкали окрест,

Как в волнах галилейских мерцание звезд.

2

Словно листья дубравные в летние дни,

Еще вечером так красовались они;

Словно листья дубравные в вихре зимы,

Их к рассвету лежали рассеяны тьмы.

3

Ангел смерти лишь на ветер крылья простер

И дохнул им в лицо — и померкнул их взор,

И на мутные очи пал сон без конца,

И лишь раз поднялись и остыли сердца.

4

Вот расширивший ноздри повергнутый конь,

И не пышет из них гордой силы огонь,

И как хладная влага на бреге морском,

Так предсмертная пена белеет на нем.

5

Вот и всадник лежит, распростертый во прах,

На броне его ржа и роса на власах;

Безответны шатры, у знамен ни раба,

И не свищет копье, и не трубит труба.

6

И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,

И во храме Ваала низвержен кумир,

И народ, не сраженный мечом до конца,

Весь растаял, как снег, перед блеском творца!

И дух предо мною прошел…

От Иова

Перевод И. Озеровой

I

И дух предо мною прошел. Я узрел

Бессмертного лика бесславный удел.

Все спят. Но в бессоннице передо мной

Явился бесплотный он, словно сквозной.

И дрогнула плоть вплоть до взмокших волос,

Когда мой пришелец ночной произнес:

II

«Прав человек иль бог? И разве чище

Вы, люди на духовном пепелище?

Живущие в пыли, созданья праха,

Вас червь переживет, не зная страха.

Игра мгновенья, отблеск увяданья,

Вас губит ночь, вас ослепляет знанье»

Прости!

Перевод В. Микушевича

Они, казалось, так близки!

Но больно жалят языки.

А постоянство лишь в раю,

А мы доверчивы весьма.

Подозревать любовь свою

Не значит ли сходить с ума?

И не нашлась любовь другая.

Не залечить сердечной боли,

Когда единство раскололи,

И два утеса друг без друга,

И между ними океан,

И снег напрасно сыплет вьюга,

Напрасно хлещет ураган:

Видны рубцы глубоких ран.

Кольридж. Кристабель

Что ж, прости — пускай навеки!

Сколько хочешь ты мне мсти,

Все равно мне голос некий

Повторить велит: «Прости!»

Если б только можно было

Пред тобой открыть мне грудь,

На которой так любила

Сном беспечным ты заснуть, —

Сном, нарушенным отныне, —

Сердцем доказать бы мог

Я тебе в твоей гордыне:

Приговор твой слишком строг!

Свет злорадствует недаром,

Но хотя сегодня свет

Восхищен твоим ударом,

Верь мне, чести в этом нет.

У меня грехов немало.

Не казни меня, постой!

Обнимала ты, бывало,

Той же самою рукой.

Чувству свойственно меняться.

Это длительный недуг,

Но когда сердца сроднятся,

Их нельзя разрознить вдруг.

Сердце к сердцу льнет невольно.

Это наша льется кровь.

Ты пойми, — подумать больно! —

Нет, не встретимся мы вновь!

И над мертвыми доселе

Так не плакало родство.

Вместо нас теперь в постели

Пробуждается вдовство.

Истомимся в одиночку.

Как научишь, наконец,

Без меня ты нашу дочку

Выговаривать: «Отец»?

С нашей девочкой играя,

Вспомнишь ты мольбу мою.

Я тебе желаю рая,

Побывав с тобой в раю.

В нашу дочку ты вглядишься,

В ней найдешь мои черты,

Задрожишь и убедишься,

Что со мною сердцем ты.

Пусть виновный, пусть порочный.

Пусть безумный, — не секрет! —

Я попутчик твой заочный.

Без тебя надежды нет.

Потрясен, сражен, подкошен,

Самый гордый средь людей,

Я поник, — тобою брошен,

Брошен я душой моей.

Все мои слова напрасны.

Как-нибудь себя уйму.

Только мысли неподвластны

Повеленью моему.

Что ж, простимся! Век мой прожит,

Потому что все равно

Больше смерти быть не может,

Если сердце сожжено.

18 марта 1816

Стансы

(«Ни одна не станет в споре…»)

Перевод Н. Огарева

Ни одна не станет в споре

Красота с тобой.

И, как музыка на море,

Сладок голос твой!

Море шумное смирилось,

Будто звукам покорилось,

Тихо лоно вод блестит,

Убаюкан, ветер спит.

На морском дрожит просторе

Луч луны, блестя.

Тихо грудь вздымает море,

Как во сне дитя.

Так душа полна вниманья,

Пред тобой в очарованье;

Тихо все, но полно в ней,

Будто летом зыбь морей.

28 марта 1816

Стансы к Августе

(«Когда сгустилась мгла кругом…»)

Перевод В. Левика

Когда сгустилась мгла кругом

И ночь мой разум охватила,

Когда неверным огоньком

Едва надежда мне светила,

В тот час, когда, окутан тьмой,

Трепещет дух осиротелый,

Когда, молвы страшась людской,

Сдается трус и медлит смелый,

Когда любовь бросает нас

И мы затравлены враждою, —

Лишь ты была в тот страшный час

Моей немеркнущей звездою.

Благословен твой чистый свет!

Подобно оку серафима,

В годину злую бурь и бед

Он мне сиял неугасимо.

При виде тучи грозовой

Еще светлее ты глядела,

И, встретив кроткий пламень твой,

Бежала ночь и тьма редела.

Пусть вечно реет надо мной

Твой дух в моем пути суровом.

Что мне весь мир с его враждой

Перед твоим единым словом!

Была той гибкой ивой ты,

Что, не сломившись, буре внемлет

И, словно друг, клоня листы,

Надгробный памятник объемлет.

Я видел небо все в огне,

Я слышал гром над головою,

Но ты и в бурный час ко мне

Склонялась плачущей листвою.

О, ни тебе, ни всем твоим

Да не узнать моих мучений!

Да будет солнцем золотым

Твой день согрет, мой добрый гений!

Когда я всеми брошен был,

Лишь ты мне верность сохранила,

Твой кроткий дух не отступил,

Твоя любовь не изменила.

На перепутьях бытия

Ты мне прибежище доныне,

И верь, с тобою даже я

Не одинок в людской пустыне.

12 апреля 1816

Стансы к Августе

(«Хоть судьба мне во всем изменила…»)

Перевод В. Левика

Хоть судьба мне во всем изменила

И моя закатилась звезда,

Ты меня никогда не винила,

Не судила меня никогда.

Ты мой дух разгадала тревожный,

Разделила мой жребий одна.

Я мечтал о любви невозможной —

И в тебе мне явилась она.

Если я улыбнусь и нежданно

Отвечают улыбкой цветы,

Я могу не бояться обмана,

Ибо так улыбаешься ты.

Если ссорится ветер с волнами,

Как со мною друзья и родня,

Только тем, что оно — между нами,

Это море тревожит меня.

Пусть Надежда, корабль мой, разбита

И обломки уходят на дно,

Сердцу в бурях лишь гордость защита,

Но и в пытках не сдастся оно.

Ибо смерть предпочту я презренью,

Никакой не страшусь клеветы.

И меня не принудят к смиренью,

Если будешь союзницей ты.

Люди лгут — никогда не лгала ты,

Не по-женски верна мне была,

Ты любила, не требуя платы,

И любовь за любовь отдала.

Ты, не дрогнув, на ложь возражала,

Не для сплетен следила за мной,

Расставаясь со мной, не бежала

И не прятала нож за спиной.

Этот мир не кляну я враждебный,

Где преследуют все одного:

Я не пел ему песни хвалебной,

Но уйти не спешил от него.

И ошибку я страшной ценою

Оплатил в эти смутные дни,

Но зато ты навеки со мною,

И тебя не отнимут они.

Буря прошлое стерла, и что же,

Чем утешу себя самого?

То, что было всего мне дороже,

Оказалось достойней всего.

И в песках еще ключ серебрится,

И звезда еще в небе горит,

А в пустыне поет еще птица

И душе о тебе говорит.

24 июля 1816

Стансы к Августе

(«Когда время моё миновало…»)

Перевод Б. Пастернака

Когда время моё миновало

И звезда закатилась моя,

Недочётов лишь ты не искала

И ошибкам моим не судья.

Не пугают тебя передряги,

И любовью, которой черты

Столько раз доверял я бумаге,

Остаёшься мне в жизни лишь ты.

Отого-то, когда мне в дорогу

Шлёт природа улыбку свою,

Я в привете не чаю подлога

И в улыбке тебя узнаю.

Когда ж вихри с пучиной воюют,

Точно души, в изгнанье скорбя,

Тем-то волны меня и волнуют,

Что несут меня прочь от тебя.

И хоть рухнула счастья твердыня

И обломки надежды на дне,

Всё равно и в тоске и в унынье

Не бывать их невольником мне.

Сколько б бед ни нашло отовсюду,

Растеряюсь — найдусь через миг,

Истомлюсь — но себя не забуду,

Потому что я твой, а не их.

Ты из смертных, и ты не лукава,

Ты из женщин, но им не чета,

Ты любви не считаешь забавой,

И тебя не страшит клевета.

Ты от слова не ступишь ни шагу,

Ты в отъезде — разлуки как нет,

Ты на страже, но дружбе во благо,

Ты беспечна, но свету во вред.

Я ничуть его низко не ставлю,

Но в борьбе одного против всех

Навлекать на себя его травлю

Так же глупо, как верить в успех.

Слишком поздно узнав ему цену,

Излечился я от слепоты:

Мало даже утраты вселенной,

Если в горе наградою — ты.

Гибель прошлого, всё уничтожа,

Кое в чём принесла торжество:

То, что было всего мне дороже,

По заслугам дороже всего.

Есть в пустыне родник, чтоб напиться.

Деревцо есть на лысом горбе,

В одиночестве певчая птица

Целый день мне поёт о тебе.

Послание Августе

Перевод В. Левика

1

Сестра! Мой друг сестра! Под небесами

Нежнее слова, лучше слова нет!

Пускай моря и горы между нами,

Ты для меня все та же в смене лет.

И я, носимый ветром и волнами,

Прошу не слез, а нежности в ответ.

Два мира мне оставлены судьбою:

Земля, где я скитаюсь, дом — с тобою.

2

Что первый мне! Второй люблю стократ, —

Он — гавань счастья, все в нем так надежно!

Но у тебя — свой долг и свой уклад,

От них уйти — я знаю — невозможно.

У нас один отец, но я — твой брат —

Жить обречен и трудно и тревожно.

Как на морях не знал покоя дед,

Так внуку на земле покоя нет.

3

Рожден для бурь, пускай в иной стихии,

Я все изведал: светской брани шквал,

Утесы вероломства роковые

И клевету, что всех коварней скал.

Вина — моя, признаюсь не впервые, —

Так без уверток я вину признал,

Когда на берег выплыл, с бурей споря,

Злосчастный кормчий собственного горя.

4

Вина моя — и мне предъявлен счет.

Я брошен был в борьбу со дня рожденья,

И жизни дар меня всю жизнь гнетет —

Судьба ли то, страстей ли заблужденья?

Чтоб вырваться из гибельных тенёт,

Разбил бы цепи глиняные звенья,

Но вот живу — и рад остаток лет

Продлить, чтоб видеть век, идущий вслед.

5

Я мало жил, но видел я немало:

Режимов, царств, империй чехарду.

Как пену, жизнь История смывала,

Все унося: и радость и беду.

Не знаю что, но что-то воспитало

Во мне терпенье, я спокойно жду.

А значит, не напрасны испытанья,

Пусть мы страдаем только для страданья.

6

Но не протест ли говорит во мне —

Моих несчастий плод — или, быть может,

Отчаянье? Не знаю, но в стране,

Где воздух чист, ничто души не гложет,

И тела в благодатной тишине

Доспехов зимних тяжесть не тревожит,

Я так спокоен, так исполнен сил,

Как не бывал, когда спокойней жил.

7

Здесь веет миром детства золотого —

Ручьи, деревья, травы и цветы —

И, благодарный, весь я в прошлом снова —

Там, где ни книг, ни смут, ни суеты.

Где было все и празднично и ново

И в сердце зрели юные мечты,

И, кажется, другого не взыскуя, —

Не как тебя! — но все ж любить могу я.

8

Здесь Альпы предо мной — какой предмет

Для созерцанья! Чувство удивленья

Проходит — это мелкий пустоцвет.

Но здесь источник мысли, вдохновенья,

И даже в одиночестве здесь нет

Отчаянья. Здесь пир ума и зренья.

А озеро! Красивее того,

Где мы росли! Но то родней всего.

9

О, если бы ты здесь была со мною!

Я славить одиночество привык,

И пусть одной бессмысленной строкою

Любовь мою развенчиваю вмиг,

Зато других желаний не открою,

Был не для жалоб создан мой язык,

Но в мудрости отливы есть, как в море.

Боюсь, прилив зальет глаза мне вскоре.

10

Да, озеро, — ты помнишь? — замок мой —

Мой дом, теперь чужое мне наследство.

Красив Леман, но там наш край родной,

Там счастье, там резвилось наше детство.

Стереть их образ — иль его, иль твой —

О! даже Время не имеет средства,

Хотя давно все дорогое мне

Иль умерло, иль там, в другой стране.

11

Вот он — весь мир! Но одного, как ласки,

Прошу я у Природы: пусть она

Тепло мне даст, и солнечные краски,

И тишину, что сердцу так нужна.

Пусть явит мне лицо свое без маски,

Чтобы не впал я в безразличье сна,

И пусть — пока в разлуке мы с тобою —

Из друга детства станет мне сестрою.

12

Любое чувство гнал бы я, смеясь,

Но это — нет, его храню я строго.

Я здесь как дома — там, где началась

Не только жизнь, но вся моя дорога.

И если б раньше с чернью знатной связь

Я разорвал — я б лучше был намного,

Страстей не знал бы, меньше б видел зла,

Не знал бы мук, ты слез бы не лила.

13

Тщеславье меньше мною бы владело,

Да и Любовь, — не звал бы Славу в дом.

Они пришли и вторглись в душу, в тело,

А много ль дали? Имя — всё ли в нем?

Душа когда-то лучшего хотела,

И благородным я пылал огнем.

Он отгорел — так все желанья вянут.

Как миллионы, был и я обманут.

14

А будущее — что мне? Пусть оно

Моей о нем не требует заботы.

Я пережил себя уже давно,

Слепой судьбы изведал повороты,

Но жил — не спал, — мне с детства суждено

Быть начеку, сводя с фортуной счеты.

Лишь четверть века длил я жизни бег,

А пережил — как будто прожил век.

15

Так будь что будет — все приму без слова!

Я Прошлое почти благодарю:

В нем есть просветы, пусть оно сурово.

Когда ж о настоящем говорю,

Моя душа хвалить его готова

Уже за то, что вижу и смотрю,

Могу в Природе каждое мгновенье

Любить и созерцать в благоговенье.

16

Сестра! В тебе нашел я свой оплот,

Как ты во мне. Мы были, есть и будем

Во всем едины. То, что в нас живет,

Не умертвить ни Времени, ни людям.

И вместе, врозь — в чаду любых забот

Не предадим друг друга, не забудем.

Союз, который первым был для нас,

Последним разорвется в смертный час.

28 августа 1816

Тьма

Перевод И. С. Тургенева

Я видел сон… Не все в нем было сном.

Погасло солнце светлое, и звезды

Скиталися без цели, без лучей

В пространстве вечном; льдистая земля

Носилась слепо в воздухе безлунном.

Час утра наставал и проходил,

Но дня не приводил он за собою…

И люди — в ужасе беды великой

Забыли страсти прежние… Сердца

В одну себялюбивую молитву

О свете робко сжались — и застыли.

Перед огнями жил народ; престолы,

Дворцы царей венчанных, шалаши,

Жилища всех имеющих жилища —

В костры слагались… города горели…

И люди собиралися толпами

Вокруг домов пылающих — затем,

Чтобы хоть раз взглянуть в глаза друг другу.

Счастливы были жители тех стран,

Где факелы вулканов пламенели…

Весь мир одной надеждой робкой жил…

Зажгли леса; но с каждым часом гас

И падал обгорелый лес; деревья

Внезапно с грозным треском обрушались…

И лица — при неровном трепетанье

Последних замирающих огней

Казались неземными… Кто лежал,

Закрыв глаза, да плакал; кто сидел,

Руками подпираясь, улыбался;

Другие хлопотливо суетились

Вокруг костров — и в ужасе безумном

Глядели смутно на глухое небо,

Земли погибшей саван… а потом

С проклятьями бросались в прах и выли,

Зубами скрежетали. Птицы с криком

Носились низко над землей, махали

Ненужными крылами… Даже звери

Сбегались робкими стадами… Змеи

Ползли, вились среди толпы, шипели,

Безвредные… Их убивали люди

На пищу… Снова вспыхнула война,

Погасшая на время… Кровью куплен

Кусок был каждый; всякий в стороне

Сидел угрюмо, насыщаясь в мраке.

Любви не стало; вся земля полна

Была одной лишь мыслью: смерти — смерти,

Бесславной, неизбежной… Страшный голод

Терзал людей… И быстро гибли люди…

Но не было могилы ни костям,

Ни телу… Пожирал скелет скелета…

И даже псы хозяев раздирали.

Один лишь пес остался трупу верен,

Зверей, людей голодных отгонял —

Пока другие трупы привлекали

Их зубы жадные… Но пищи сам

Не принимал; с унылым долгим стоном

И быстрым, грустным криком все лизал

Он руку, безответную на ласку,

И умер наконец… Так постепенно

Всех голод истребил; лишь двое граждан

Столицы пышной — некогда врагов —

В живых осталось… Встретились они

У гаснущих остатков алтаря,

Где много было собрано вещей

Святых……………………………..

Холодными костлявыми руками,

Дрожа, вскопали золу… Огонек

Под слабым их дыханьем вспыхнул слабо,

Как бы в насмешку им; когда же стало

Светлее, оба подняли глаза,

Взглянули, вскрикнули и тут же вместе

От ужаса взаимного внезапно

Упали мертвыми……………………

…………………………………………

…………………….И мир был пуст;

Тот многолюдный мир, могучий мир

Был мертвой массой, без травы, деревьев,

Без жизни, времени, людей, движенья…

То хаос смерти был. Озера, реки

И море — все затихло. Ничего

Не шевелилось в бездне молчаливой.

Безлюдные лежали корабли

И гнили, на недвижной, сонной влаге…

Без шуму, по частям валились мачты

И, падая, волны не возмущали…

Моря давно не ведали приливов…

Погибла их владычица — луна;

Завяли ветры в воздухе немом…

Исчезли тучи… Тьме не нужно было

Их помощи… она была повсюду…

Диодати, июль 1816

Прометей

Перевод В. Левика

1

Титан! С надмирной высоты

На тех, чья горестна дорога, —

На муки смертных тварей ты

Не мог смотреть с презреньем бога.

И в воздаянье добрых дел

Страдать безмолвно — твой удел.

В горах утес, орел, оковы!

Но тщетно боги так суровы —

Ты не слабел от страшных мук,

И стон, срывающийся вдруг,

Не дал им повода для смеха:

Ты, озирая небосвод,

Молчал. Ты мыслил: боль вздохнет,

Когда лишится голос эха.

2

Титан! Что знал ты? — День за днем

Борьбу страдания и воли,

Свирепость не смертельной боли,

Небес бездушных окоем,

Ко всем глухой Судьбы десницу

И Ненависть — земли царицу:

Все то, что правит средь живых

И с наслажденьем губит их,

Сперва замучив. Был ты Роком

Томим в бессмертии жестоком

И нес достойно свой удел.

Напрасно гневный Зевс хотел

Из глаз твоих исторгнуть слезы,

Ты в Небо слал ему угрозы,

А знал, что станет мягче он,

Открой ты, что не вечен трон Царя богов.

И приговор Гремел среди пустынных гор

В твоем пророческом молчанье.

И понял — и познал он страх,

Но злую дрожь в его руках

Лишь молний выдало дрожанье.

3

Был твой божественный порыв

Преступно добрым — плод желанья

Людские уменьшить страданья,

Наш дух и волю укрепив.

И, свергнут с горней высоты,

Сумел так мужественно ты,

Так гордо пронести свой жребий,

Противоборствуя судьбе, —

Ни на Земле, ни даже в Небе

Никем не сломленный в борьбе, —

Что смертным ты пример явил

И символ их судеб и сил.

Как ты, в тоске, в мечтах упорных

И человек отчасти бог.

Он мутно мчащийся поток,

Рожденный чистым в недрах горных.

Он также свой предвидит путь,

Пускай не весь, пускай лишь суть:

Мрак отчужденья, непокорство,

Беде и злу противоборство,

Когда, силен одним собой,

Всем черным силам даст он бой.

Бесстрашье чувства, сила воли

И в бездне мук сильней всего.

Он счастлив этим в горькой доле.

Чем бунт его — не торжество?

Чем не Победа — смерть его?

Диодати, июль 1816

Венеция

(Отрывок)

Перевод М. Донского

Уж полночь, но светло, как днем.

Веселье пенится кругом:

Светильники пылают ярко

На площади Святого Марка,

И гордо вздыбилась над ней

Четверка бронзовых коней —

Античных мастеров работа, —

Сверкает сбруи позолота.

Вот лев крылатый на столпе:

С презреньем к суетной толпе,

Не замечая люд прохожий,

Он обращен к Палаццо Дожей.

«Мост вздохов» — из дворца в тюрьму

Ведут несчастных по нему,

И там, закованные в цепи,

В отрезанном от мира склепе

Те смерть приемлют, те гниют;

Отправил многих тайный суд

Туда, но не было такого,

Кто вышел бы на волю снова.

Скульптурно-царственна Пьяццетта

В оправе царственных аркад.

Прославленное чудо света,

Дворец свой обратил фасад

Туда, где вечно плещут воды —

Ограда островной свободы.

Вот храм Святого Марка. Он

Украшен россыпью колонн

Из яшмы, мрамора, порфира —

Богатой данью полумира.

Причудлив и могуч собор:

Восточный каменный узор

И минарет, ввысь устремленный,

И купола… Скорей мечеть,

Чем церковь, где перед Мадонной

Нам надлежит благоговеть…

Венеция, 6 декабря 1816

Песня для луддитов

Перевод М. Донского

Как когда-то за вольность в заморском краю

Кровью выкуп платил бедный люд,

Так и мы купим волю свою.

Жить свободными будем иль ляжем в бою!

Смерть владыкам! Да славится Лудд!

Мы на саван тирану соткем полотна,

За оружье возьмемся потом.

Угнетателям смерть суждена!

И красильный свой чан мы нальем дополна,

Но не краской, а кровью нальем.

Эта смрадная кровь, как живительный ил,

Нашу почву удобрит, и в славный тот день

Обновится, исполнится сил

Дуб Свободы, что некогда Лудд посадил,

И над миром прострет свою сень.

24 декабря 1816

«Не бродить уж нам ночами…»

Перевод Я. Берлина и Ю. Вронского

Не бродить уж нам ночами,

Хоть и манит нас луна

Серебристыми лучами,

А душа любви полна!

Меч сотрет железо ножен,

И душа источит грудь,

Вечный пламень невозможен,

Сердцу нужно отдохнуть.

Пусть влюбленными лучами

Месяц тянется к земле,

Не бродить уж нам ночами

В серебристой лунной мгле.

28 февраля 1817

Стансы к реке По

Перевод А. Ибрагимова

Река! Твой путь — к далекой стороне,

Туда, где за старинными стенами

Любимая живет — и обо мне

Ей тихо шепчет память временами.

О, если бы широкий твой поток

Стал зеркалом души моей, в котором

Несметный сонм печалей и тревог

Любимая читала грустным взором!

Но нет, к чему напрасные мечты?

Река, своим течением бурливым

Не мой ли нрав отображаешь ты?

Ты родственна моим страстям, порывам.

Я знаю: время чуть смирило их,

Но не навек — и за коротким спадом

Последует разлив страстей моих

И твой разлив — их не сдержать преградам.

Тогда опять, на отмели пустой

Нагромоздив обломки, по равнине

Ты к морю устремишься, я же — к той,

Кого любить не смею я отныне.

В вечерний час, прохладой ветерка

Дыша, она гуляет по приречью;

Ты плещешься у ног ее, река,

Чаруя слух своей негромкой речью.

Глаза ее любуются тобой,

Как я любуюсь, горестно безмолвный…

И падает невольный вздох скупой —

И тут же вдаль его уносят волны.

Стремительный их бег неудержим,

И нескончаема их вереница.

Моей любимой взгляд скользнет по ним,

Но вспять им никогда не возвратиться.

Не возвратиться им, твоим волнам.

Вернется ль та, кого зову я с грустью?

Близ этих вод — блуждать обоим нам:

Здесь, у истоков, — мне; ей — возле устья.

Наш разобщитель — не простор земной,

Не твой поток, глубокий, многоводный:

Сам Рок ее разъединил со мной.

Мы, словно наши родины, несходны.

Дочь пламенного юга полюбил

Сын севера, рожденный за горами,

В его крови — горячий южный пыл,

Не выстуженный зимними ветрами.

Горячий южный пыл — в моей крови.

И вот, не исцелясь от прежней боли,

Я снова раб, послушный раб любви,

И снова стражду — у тебя в неволе.

Нет места мне на жизненных пирах,

Пускай, пока не стар, смежу я веки.

Из праха вышел — возвращусь во прах,

И сердце обретет покой навеки.

Июнь 1819

Стансы

(«Когда б нетленной…»)

Перевод А. Парина

1

Когда б нетленной

И неизменной,

Назло вселенной,

Любовь была,

Такого плена

Самозабвенно

И вдохновенно

Душа б ждала.

Но торопливы

Любви приливы.

Любовь на диво,

Как луч, быстра.

Блеснет зарница —

И мгла ложится,

Но как прекрасна лучей игра!

2

Простясь с любимой,

Мы нелюдимы,

Тоской томимы

И смерть зовем.

Но год излечит

Души увечья,

И мы при встрече

Едва кивнем.

В минуту счастья

Своею властью

Мы рвем на части

Любви плюмаж.

Плюмаж утрачен —

Мы горько плачем,

И сколь безрадостен жребий наш!

3

Как вождь в сраженье,

Любовь — в движенье

И подчиненья

Не признаёт.

Завидев путы,

Пришпорит круто

И в гневе лютом

Стремглав уйдет.

К желанным благам

Под бранным стягом

Победным шагом

Идет она.

Победы ради

Назад — ни пяди!

На шаг отступит — и сражена!

4

Вперед, влюбленный,

Чтоб исступленно

Любви знамена

Сквозь мрак нести!

Любви утрата

Тоской чревата.

Но виноватых

Нельзя найти.

Коль стало ясно,

Что чувства гаснут,

То безучастно

Конца не жди.

Любовь споткнется —

И нить порвется,

И тихо скажем: «Любовь, прости!»

5

Воспоминанья

На расстоянье

Ведут дознанье

Былых утрат:

Все было гладко,

Но стало шатко,

Когда украдкой

Вошел разлад.

Поклон прощальный —

И беспечально

Первоначальный

Восторг избыт.

Спокойны взгляды,

И слов не надо,

И только нежность в зрачках горит.

6

Честней расстаться

Без ламентаций,

Чем улыбаться

И делать вид,

Что все — как было.

Союз постылый

Сердец бескрылых

Не обновит.

Любовь пуглива

И прихотлива.

Она игрива,

Как детвора.

В ней ужас пытки

И боль в избытке,

Но вечно манит ее игра.

1 декабря 1819

Стансы

(«Кто драться не может за волю свою…»)

Перевод С. Маршака

Кто драться не может за волю свою,

Чужую отстаивать может.

За греков и римлян в далеком краю

Он буйную голову сложит.

За общее благо борись до конца,

И будет тебе воздаянье.

Тому, кто избегнет петли и свинца,

Пожалуют рыцаря званье.

5 ноября 1820

На смерть поэта Джона Китса

Перевод С. Маршака

— Кто убил Джона Китса?

— Я, — ответил свирепый журнал,

Выходящий однажды в квартал. —

Я могу поручиться,

Что убили мы Китса!

— Кто стрелял в него первый?

— Я, — сказали в ответ

Бэрро, Саути и Милмэн, священник-поэт. —

Я из критиков первый

Растерзал ему нервы!

30 июля 1821

Стансы, написанные в дороге

между Флоренцией и Пизой

Перевод И. Озеровой

1

Молчи, что в веках имена величавы;

Лишь дни нашей юности — дни нашей славы;

Ведь мирт или плющ для меня драгоценней

Всех лавров, венчающих гибель мгновений.

2

К чему нам увенчивать старость короной?

Цветок не воскреснет, росой окропленный!

Венки уберите оттуда, где иней!

В них слава — и только — с пустою гордыней.

3

О слава! Однажды тобой соблазненный,

Тогда я прельстился не фразой стозвонной,

А тем, что в глубинах любимого взгляда

Безмолвно сияла любовь, как награда!

4

Искал я в глазах у любимой признанье;

Мгновенным и вечным казалось сиянье;

Оно освещало судьбы моей главы —

Узнал я любовь — воплощение славы.

6 ноября 1821

На самоубийство британского министра Кэстелри

Перевод С. Маршака

1

О Кэстелри, ты — истый патриот.

Герой Катон погиб за свой народ,

А ты отчизну спас не подвигом, не битвой —

Ты злейшего ее врага зарезал бритвой!

2

Что? Перерезал глотку он намедни?

Жаль, что свою он полоснул последней!

3

Зарезался он бритвой, но заранее

Он перерезал глотку всей Британии.

Август 1822

Графине Блессингтон

Перевод З. Морозкиной

Вы стихов моих ждете, и я

Вам отказывать в них не привык.

Но страстей оскудела струя,

И заглох Ипокрены родник.

Будь я прежним, я пел бы в стихах

Ту, чей образ сам Лоуренс создал.

Но угас мой напев на устах,

Грудь мою словно панцирь сковал.

Стал я пеплом, а пламенем был;

Не очнуться певцу ото сна;

Лишь любуюсь я тем, что любил;

На висках и в душе — седина.

Измеряют мой век не года,

Но мгновенья, что режут, как плуг:

На челе и в душе борозда

После них появляется вдруг.

Пусть горячая юность смелей

Устремляется с песнями ввысь.

Я бессилен: на лире моей

Струны лучшие оборвались.

1823

Песнь к сулиотам

Перевод А. Блока

Дети Сули! Киньтесь в битву,

Долг творите, как молитву!

Через рвы, через ворота:

Бауа, бауа, сулиоты!

Есть красотки, есть добыча —

В бой! Творите свой обычай!

Знамя вылазки святое,

Разметавшей вражьи строи,

Ваших гор родимых знамя —

Знамя ваших жен над вами.

В бой, на приступ, стратиоты,

Бауа, бауа, сулиоты!

Плуг наш — меч: так дайте клятву

Здесь собрать златую жатву;

Там, где брешь в стене пробита,

Там врагов богатство скрыто.

Есть добыча, слава с нами —

Так вперед, на спор с громами!

1823

Из дневника в Кефалонии

Перевод А. Блока

Встревожен мертвых сон, — могу ли спать?

Тираны давят мир, — я ль уступлю?

Созрела жатва, — мне ли медлить жать?

На ложе — колкий терн; я не дремлю;

В моих ушах, что день, поет труба,

Ей вторит сердце…

19 июня 1823

Любовь и смерть

Перевод А. Блока

Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо,

Готов его сразить иль пасть с тобой в крови,

И если б пробил час — делить с тобой, любимой,

Все, верность сохранив свободе и любви.

Я на тебя взирал в морях, когда о скалы

Ударился корабль в хаосе бурных волн,

И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла;

Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой,

И ложе уступил, и, бденьем истомлен,

Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой,

Когда б ты перешла так рано в смертный сон.

Землетрясенье шло и стены сотрясало,

И все, как от вина, качалось предо мной.

Кого я так искал среди пустого зала?

Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

И судорожный вздох спирало мне страданье,

Уж погасала мысль, уже язык немел,

Тебе, тебе даря последнее дыханье,

Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.

О, многое прошло; но ты не полюбила,

Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.

Я не виню тебя, но мне судьба судила —

Преступно, без надежд, — любить все вновь и вновь.

1824

В день, когда мне исполнилось

тридцать шесть лет

Перевод К. Павловой

Пора остыть душе гонимой,

Когда остыли к ней давно;

Но пусть любить и не любимой

Ей суждено!

Погибло в цвете наслажденье,

Поблекла жизнь, как дуб лесов;

И червь остался мне и тленье

От всех плодов.

Вулкану мрачному подобный,

Горит огонь груди моей;

Он не зажжет — костер надгробный —

Других огней.

Нет силы чувств в душе усталой,

Нет слез в сердечной глубине:

Любви былой, любви завялой

Лишь цепь на мне.

Но не теперь дано мне право

Грудь думой праздной волновать,

Не здесь, где осеняет слава

Святую рать.

Гремит война, кипит Эллада,

Настал свободы новый век;

На щит, как древней Спарты чадо,

Ложится грек.

Проснись! — не ты, уже так смело

Проснувшийся, бессмертный край! —

Проснись, мой дух! живое дело

И ты свершай!

Во прах бессмысленные страсти!

Созрелый муж! тот бред младой

Давно бы должен уж без власти

Быть над тобой.

Иль не жалей о прежнем боле,

Иль умирай! — здесь смерть славна;

Иди! да встретит же на поле

Тебя она!

Найти легко тебе средь боя

Солдата гроб: взгляни кругом,

И место выбери любое,

И ляг на нем.

22 января 1824

Content

Байрон Джордж Гордон Избранные поэмы и стихотворения