Нет ничего важнее разума, любви и отваги

Дмитрий Володихин

Нет ничего важнее разума, любви и чести

Наталия Мазова

Володихин Дмитрий

Мазова Наталия

Золотое солнце

Черная хроника Глава 1. Морская Крыса на берегу

Я так и не потерял сознание. Слава Нергашу, отлив. Вода лизала мне пятки, очень холодно, клочья пены летели в лицо, но обратно в воду, на камни, меня все же не понесло. Последний удар был таким, что я вмиг разучился отличать благодатное море от коварной суши и сумасшедшего неба. Да, я так и не потерял сознание. Я тупо смотрел на песок, ноги отказались слушаться, голова гудела, как медный котел от удара обухом топора. Долго ли я пролежал как мертвец, не разучившийся видеть и слышать? И все-таки холодно, очень холодно... Надо отползать, иначе ведь подохну. Не получалось. Кажется, я тогда и вправду был чем-то вроде мертвеца, чью душу уже потащили в темную пучину придонные братья, да видно вырвалась. Ее, мою душу, отпускали медленно и с неохотой. Я мог околеть прямо на берегу от холода и бессилия. В конце концов я заметил, как указательный палец моей правой руки рисует нечто. Выводит на песке руны. Это называется руны. Сначала я не понял, что именно они обозначают, хотя наш род и гордился: три поколения знали грамоту... Палец написал: «Малабарка Габбал из Черных Крыс». Мое имя. Слава Нергашу, мне есть за что зацепиться в этой свистопляске, потому что Малабарка — мое имя. Я пополз. Нельзя было оставаться на берегу. Что там, за песчаной грядой? Но оставаться на берегу нельзя: я подохну, меня убьют. Я Малабарка, и я медленно отползаю от моря...

Я дерьмо, я добыча для слабых. Из моего левого бока в трех местах хлещет кровь. Течет из левого плеча. Кровоточат пальцы на левой руке. Зато с проклятыми глазами наоборот. Левый целехонек, а правый так заплыл, что палубы не видно... Какая тут палуба! Чертов песок. Если справа у меня будет враг, я не смогу рассчитать расстояние до его глотки и до его кишок.

По песку за мной, верно, тянулись прерывистые алые ленты. Темно. С рассветом любой мальчишка без труда, найдет меня по такому следу и прикончит.

Море щедрое и суровое! Глубоко же ты запустило в меня свои клыки...

Я подтащил себя к мелкому прибрежному кустарнику. До леса не доползти. А тут, может быть, заметят не сразу. Шанс уцелеть. Астар и Аххаш! Я слабей младенца. Да! Я сейчас слабей младенца, но я жив. И у меня есть нож, одежда и Куб судьбы. Я жив. Засыпая, я мысленно обратился к Хозяину Бездн: «Нергаш! Спасибо. Я запомню твое добро».

Серебряная хроника Глава 1. Гадюка в кругу свечей

— Это твой последний шанс передумать, принцесса. — Салур зачем-то качнул одну из свечек в углах гексаграммы, словно и не сам приклеивал их капающим воском.

Я наконец-то нашарила замочек опалового ожерелья, расстегнула его и небрежно кинула поверх уже сброшенных мною платья и сандалий.

— Учитель, я не для того две полных луны выслеживала одну из зеркальных, чтобы сейчас отступить! — С этими словами я дернула узел шелкового платка на бедрах — последнего, что осталось на мне из одежды. Правда, есть еще шерстяной шнурок в косе, но он скорее всего мне понадобится, а и не понадобится — найду, как не оставить этой улики. В конце концов, это не сандалии и не нитка хосских опалов, а сущий пустяк.

— Тогда — в круг. — Салур даже не изменил выражения лица, когда я предстала перед ним полностью обнаженной. Сказать по чести, вряд ли кто из других мужчин способен на такое — даже в его возрасте. Даже по отношению к той, кому сам же в шесть лет вытирал сопли...

Не говоря больше ни слова, я перешагнула через одну из линий, проведенных золой, и встала строго в центре гексаграммы.

— Да смилуются над тобой Ула-Лоам и Улу-Серенн! — возгласил Салур, поднося огонь к курильнице, полной высушенной коры древовидной лилии...

Черная хроника Глава 2. Враги морской Крысы

Из прорехи в облаках слабо сочился лунный свет. Я спасаю свою шкуру. И спасаю ее плохо, хуже некуда. Я дерьмо, я добыча для слабых. Из моего левого бока в трех местах хлещет кровь. Течет из левого плеча. Кровоточат пальцы на левой руке... Кажется, кто-то здесь есть... рядом. Зато с проклятыми глазами наоборот. Левый целехонек, а правый так заплыл, что палубы не видно... Какая тут палуба! Чертов песок. Если справа у меня будет враг, я не смогу рассчитать расстояние до его глотки и до его кишок... Точно, кто-то стоит совсем рядом, в десяти шагах. По песку за мной, верно, тянулись прерывистые алые ленты. Темно. С рассветом любой мальчишка без труда найдет меня по такому следу и прикончит. Уже нашли! Нашла. Я не вижу ее, но смех, этот наглый смех — женский. Проклятие! Я не вижу ее. Гортанный оклик. Отвратительная, тягучая, как смола, речь Лунного острова. Так много «а», переходящих в «э», и так много «е», переходящих в «и». Язык стариков и баб! Мужчине нужно отдавать команды, сквернословить, торговаться и кричать на врагов. Это бабы вяжут сети из слов. Я подтащил себя к мелкому прибрежному кустарнику...

А кого ты ждал здесь — друга?

Отчего она не зовет воинов на помощь? Отчего я еще жив? Хочет прикончить меня сама? Это мы еще посмотрим. Проклятый глаз!

Камень ударил в висок, справа. О! Смеется. Кружит, кружит, выбирая удобную позицию, чтобы покончить со мной... Ножик у нее. Или? Нет... О! Аххаш Маггот, пошли удачи в час перед смертью! Я должен ударить ее, искалечить ее, а лучше бы убить, если достанет сил. Не ножик. Нет-нет, не ножик! Зачем ей честное оружие для честного боя?! Зачем ей, проклятие, нож, когда она вся в блестящем одеянии, как в жидком серебре? Как в зеркалах, их делают имперцы, у них мастера что надо, только бойцы они дерьмо, слабы душой. Эта гадина вся в серебре, и только в серебре. Аж светится. В руке — мерзейший жезл, короткий и заостренный, чтобы можно было творить чары и перерезать жертве глотку или что там еще — глаз вынуть? Любят эти твари проливать вольную кровь в жертву своим змеиным идолам. Твари... Мразь, чума, гадюка с жезлом, ходячий яд, гадина, из их поганых жриц! Кружится. Ей доставит радость прикончить вольного мужчину. Ну попробуй, гадина!

Второй камень ударил в плечо. Ерунда.

Он видел этих гадин в порту Пангдама. Приценивались к разному товару. Совсем как люди! Только настоящих людей как ветром сдуло шагов на полета вокруг этих гадин...

Зеркальный лоскут мелькнул рядом. Я присел и выбросил ногу. Чуть не упал. Ноги не держат! Камень сейчас же ударил в коленку. Опять смех. Ну, давай. Давай поближе. Еще чуть-чуть. Еще шажок. Я уже почти умер, я так беспомощен. Я издаю такие стоны, когда твои камни увечат меня! Толкни — упаду. Ударь — подохну... Ну же.

Она пнула меня ногой. Гадина! Я покорно повалился на колени. Потом с замедлением поднялся. Луна опять выглянула из-за туч. В ее свете я кое-что мог рассчитать. Не столь уж точно, но все-таки. Бросился туда, где ее нет, потом сделал быстрый полуоборот, шаг, выбросил руку с ножом. Нож встретил ее проклятую плоть. Живот. Я повернул руку, перерезая гадине потроха.

Она оказалась очень хорошим бойцом. Лучше, чем хотелось бы. Умирая, она воткнула жезл мне в бок, под ребра. Сначала боль, просто боль, можно терпеть, потом по моим внутренностям разлился жидкий огонь. Яд? Хоть бы и так. Хорошая смерть, жаль, Крысы не узнают, как я...

Из всего того, что мне приснилось, правдой оказались две вещи. Во-первых, луна все еще светила, хотя и без должного величия: до восхода оставалось совсем недолго, небо вымазано жидкой серой кашкой... Под ребрами — боль. Большой острый камень, лег я неудачно.

Аххаш иногда присылает странные сны. Может открыть правду или обмануть. Помогает любимчикам и губит недоумков. До сих пор он благоволил мне. Раза четыре я видел то, что будет, и каждый раз все сходилось. Странный бог, озорной, жестокий, уважает силу. Не главный среди тех, с кем наше вольное племя ведет дела, но все его любят. Аххаш бывает разным. Старики говорят, он и бог-то не совсем законный. Его мать, настоящая богиня, возлегла с каким- то могучим воином, потом прикончила его, но сына родила. Опасаясь мести, она подрезала сынку сухожилья на левой ноге. Хромой, слабый, обычный человек, он не имел шансов победить ее. В честном бою. И одолел хитростью. С самой юности Аххаш отличался необыкновенной мужской силой, женщины сражались между собой за право побывать на его ложе. Тогда был такой обычай. Одна из них, обласканная Аххашем, столкнула госпожу в море. Он завладел всеми книгами и талисманами матери, возвысился до царского звания, а потом боги приняли его к себе как равного. Аххаш вылечил ногу, но иногда его зовут Аххаш Тагара — Хромец. Чаще — Аххаш Астарот, супруг Астар, покровитель мужской силы и всех новорожденных мальчиков. Не менее часто — Аххаш Ба-иль-гон, это из какого-то старинного языка, я не понимаю точно, что-то вроде «Тот, кто похитил (или просто получил?) у старшего бога право присылать вещие сны». Но главное его имя все-таки другое. Аххаш Маггот. «Тот, кто устанавливает закон силой».

О чем он, да будет имя его славно, предупреждает? Женщина-враг, змея в зеркальной одежде встретится мне на пути. Правильно было бы убить ее при первой возможности, не раздумывая.

Тут меня опять сморило.

Последнее, что я помню по-настоящему отчетливо, — хохочущая пасть Ганнора, гнилые зубы, неровный бугристый язык, мочала седых усов. Я им крикнул, кажется: «Крысы, дайте хоть нож!» И тут Ганнор захохотал, и вся его жидкая поганая бороденка затряслась, как у старого козла. И все прочие твари тоже захохотали. Даже брат, Милькар, и тот не решился бросить мне нож. Стиснул рукоятку, уже и хотел было, а не решился. Аххаш Маггот! А ведь он был всегда смелее меня! Он всегда был настоящей Крысой, а я — Крысой чуть поменьше... Я ударил одного в живот, другого толкнул, выдернул нож у Ганнора прямо из-за пояса и рыбкой улетел за борт. Из луков они стрелять не стали. И на том спасибо. Верно, пожалели стрелу: все равно, мол, не жилец.

Твари опасались близко подходить к Лунному острову. Штормило. Случайная волна запросто могла поднять бирему и бросить к самым камням. Я продырявил ножом пояс у себя за спиной, просунул клинок в отверстие. Освободил руку и попытался удержаться на поверхности. Не тут-то было. Нахлебался соленой водички вволю. Они все хотели моей смерти, так нет, я выживу назло! Помоги, Нергаш! Помоги мне выжить, всем этим тварям назло! Во имя твое я прикончу троих, только помоги!

Мою левую ногу свело судорогой. Пока я разбирался с нею, меня накрыло раз, другой, потом приподняло на самый гребень... Где корабль, где что? Ни зги не видно. Тьма перед самым рассветом, темная муть. Зато одно я различил отменно. Прямо мне в лицо катилась стена воды, повыше моего гребня на два или три человеческих роста. Волна, внутри которой явно прятался придонный брат или иной слуга царя морского.

Вот уж вал, всем валам вал! От восхищения я забыл про собственную скорую гибель и погреб прямо навстречу водяной стене. Какая смерть может быть лучше для вольного человека? Пусть меня убьет эта волна, пусть слуга морского царя прикончит меня! Это достойный конец. Я даже закричал было вызов на поединок, да только глотку мою сейчас же залило, руки-ноги завертело каруселью... Кувыркаясь внутри водяной толщи, я почти захлебнулся, но все еще пытался выбраться на поверхность. Вал ударил меня о камень так, что дух чуть не вышел из меня вон. А-а-а-а-а! Больно! Нергаш! Где ты?! Больно! Плюща мое тело о твердь, вся масса водяная прошла мимо. Я оказался в низине между двух волн. Плоть моря здесь и там вспарывали черные зубы прибрежных скал. И тут я увидел: рано было бросать вызов. За тем, прежним великим валом накатывало настоящее чудовище.

— Убью тебя! — зарычал я на него, отыскивая за спиной нож. Чудовище, все в клыкастой пене, подняло меня, понесло к берегу и грянуло о песок. Безвольное мое тело долго катилось, я и не мог притормозить его, я тогда ничего уже не мог...

Во второй раз, кажется, я спал совсем недолго. И привиделось мне все в точности так, как и было этой ночью. Только носило меня между волн раз в десять дольше и о камни било... о, придонные братья! Что плакаться, как било да обо что, когда ты жив. Спасибо, не утащили мою душу. Спасибо и тебе, Темный Владыка, за добрую встряску. Оставил меня жить, что ж, Крыса Малабарка свое слово держит — три человеческие падали за мной. Благодарю и тебя, озорной Хромец, за сон, предостерегающий от неведомой пока что угрозы.

Кажется, я перечислил всех, кто помогал мне сегодня. Надо быть честным в сделках с сильными людьми и другими тварями. Особенно с богами. Те, кто живет под черной водой, и у самого дна, и в воде океана, который никому невидим, все наперечет — капризны. Да и жадны. Но когда ты им даешь много, они делают, как договорились. Ждут, наверное, что потом будут получать от тебя еще больше. У каждого народа свой норов для торговых дел. Я всегда очень хорошо знал: у народа богов тоже имеется особая торговая повадка.

Только Аххаш обещает и не делает, клянется и лжет, берет силой сколько захочет и никогда никому не платит. С ним не сладить никакими договорами. Зато сильным, ловким и хитрым он дарит сам. Столько, сколько не подарит никто. Не он владеет этим миром. Он даже не повелевает морем. Даже дно морское — не его. Он всего-навсего господин подводных пещер. Но дерзко ведет себя, как Лорд воды и земли, ветров и огней, да и всей жизни. Нет, с ним не договоришься...

Впрочем, не стоит ссориться ни с кем. Пожалеешь.

Они все, да еще Астар, да сводный брат Аххашев Гефар-оружейник, да веселый плут Милькар-иль, настоящий старый бог, покровитель купцов, воров и пиратов, устроитель правильных дорог и ложных путей... — все они понадобятся мне очень скоро. Может быть, сегодня. Сейчас.

Именно сейчас. Первый раз в жизни я пожалел, что родился не на суше. Земные твари знают, как прижаться к земле, как застыть, чтобы враг не заметил тебя. А я тварь морская. На воде прижиматься не к чему. Надо драться, а если не можешь, лежи и спокойно жди, когда прикончат. Враг-то — вот он, рядом, в тридцати шагах, бежать поздно, да и слабоват я устраивать бега. Благо на голове у меня не волосы, а мочало, все в морской соли, темная одежда, вокруг же темный плавник и водоросли, выброшенные ночным штормом. Я прячу ладони в песок, я боюсь поднять лицо: зачем им видеть, как на темном фоне появляются белые пятна. У меня смуглая кожа, да, пятно выйдет не белое, но все равно светлое, опасно, заметят...

Как на грех, прямо у меня перед носом, в песке, зашевелилась какая-то дрянь... Скорпион? Они водятся в этих краях. Но скорпионы — наши младшие братья, они не трогают морской народ. Змея? Личинка какой-нибудь местной дряни? А! Чье-то жало впилось мне в подбородок. Что у него там, нож с бороздчатой кромкой? Сволочь. Или чья-нибудь проклятая мать откладывает детишек прямо мне в плоть...

Это был дозор Лунного острова. Я наблюдал за ними вполглаза, опасаясь повернуть голову. Десятница. Зеркальный доспех, кольчуга, на ногах штаны, как у мужчин, которые ездят на лошадях, — кожаные шаровары; длинный, тяжелый, слабо изогнутый меч; лук. Их здесь учат быть солдатами с детства. В бою с мужчиной такие равны. Не с нашими, конечно. Двое в хороших чешуйчатых кольчугах, с топорами и баграми. О! Мужчины, оказывается. Кольчуги, да, хорошие, дорогие: в Пангдаме за одну такую дали бы сорок серебряных монет, в Империи делают не хуже, но двадцать пять монет выложили бы. Наш кто-нибудь купил бы за пять монет для смеха, да и кинул бы за борт при людях. Для нашего быстрого боя такие игрушки ни к чему. Только помеха. Эту, десятницу, чему-то учили, как идет, как идет, какая у нее походка! С любой ноги может мадарра, а захочет — поворот назад или удар лекинов, а если знает, то и еще кое-что. Ишь, как зыркает! Два ходячих мяса с топорами и баграми загораживают ее от стрел, сами того не зная... Четвертый не из этих мест, не островной. Кожаный колпак у него, длинный плащ, маленький круглый щит, лук, глаза вытянуты в две маленькие недобрые щели. Кривоногий, но очень, очень быстрый. Пожалуй, изо всех он — самый опасный. Явно наемник, из полночного народа степняков-маг’гьяр. Они там все очень быстрые, почти как мы. Этот — настоящий. И лук у него тоже настоящий, и повешен как надо. Привет вам, придонные братья, сегодня вам все-таки достанется моя душа, этот не сумеет не заметить меня... Как они не любят давать оружие собственным мужчинам! Пусть наемник, пусть варвар, пусть чужак, но он придет и уйдет, а свои — вот они, тут. И как им, наверное, жутко приучать мужчин к железу. Как к собственному горлу. Ну и пятая. Их жрица. Точно из сна: вся в зеркальном, аж глазу моему, здоровому, больно. Говорили, они все тут поголовно красавицы. Прекрасные, говорили. Блестят, говорили. Как гадюки на солнце. Ан нет. Толстая низкорослая тварь, бровей отсюда не видно... Выщипала? Белесые? Аххаш Маггот! Какая разница. Она уродлива. Короткие ручонки, открытые до плеч, неуклюжие ножонки, и этакая власть над людьми! Ненавижу. Серебристая одежда на ней кое-где натянута чуть не до звона, кое-где вся в складках. Тяжелый толстый серебряный браслет буквально впился в жирную лапу. В лапе блестящая какая-то тряпка, похоже на маску. На ногах какие-то колоды... Боги! Зачем им нормальные башмаки, зачем им сандалии как у нормальных людей?! Они же хотят показать: нам не нужно ничего такого, что облегчало бы жизнь, мы выше жизни, мы грязи не касаемся... Тварь с трудом передвигалась, утопая в песке едва ли не по щиколотку.

Остановились недалеко от меня. Десятница отправила мясо с баграми побегать по бережку, отыскивая... что? Да понятно что — лазутчика, который, быть может, высажен пиратским кораблем. То есть вольным. Это для них — пиратским. Не зря же у берега маячила бирема. Ищут, наверное, повсюду. Твари. Убью. Кого? Кого из двух?

Маг’гьяр сейчас ко мне спиной. Пока что не видит меня. Если его лопатки поймают мой нож, эта магическая стерва достанет меня жезлом. Да и потом... не хочу я его убивать. Его кровь вроде моей: течет нелениво. Убью жрицу, из лука меня подстрелит десятница. Не желаю принимать смерть от женской руки. Вольные братья будут хохотать надо мной в раю на дне морском или в аду под самым морским дном. «Ты! — скажут, — ты! Смеешь называть себя воином? Поди прочь!» Я кину нож в зеркальную, а потом камень в десятницу. Есть тут подходящий камень... Она замешкается, не успеет вовремя добраться до лука. Тогда наемник убьет меня. Он — успеет. Да, так. Это достойная смерть.

Жрица вышагивала по песку, отыскивая какие-то неведомые следы. Моя кровь! Она приведет прямо ко мне... Но нет, прилив, оказывается, подбирался прямо к моей голове, полной снов. Добрый друг, прилив, слуга Милькара-иля, ты все смыл! Первая пойманная мною рыба — тебе. Не гневайся, если я уйду в придонную Бездну, не выполнив обещанного, верь, когда б не это, я даровал бы тебе рыбу...

Маг’гьяр беседовал с десятницей, его гортанные выкрики мешались с ее тягомотиной. Внимание обоих было отвлечено. Гадина из песка, кажется, добралась до моей десны. Жрица тревожно озиралась, что-то явно не нравилось ей. Мужчинам в кольчугах она велела еще раз пробежаться. Один из них... помесь черепахи и дерьма... чуть не напылил мне в единственное зрячее око. Но ничего не заметил. Должно быть, я очень хорошее бревно. Мою кору уже полюбили грызть.

У них там началась перебранка. Кажется, жрица желала прочесать здесь все в третий, в четвертый раз, а десятница почтительно дерзила ей... Степняк, отворотясь, презрительно усмехался. Я затаил дыхание. Должно быть, зеркальной не нравилось на морском берегу. Должно быть, она запыхалась ходить по песчаным волнам. Должно быть, Нергаш все еще держал надо мною свою руку. Вышло так, что одолела десятница. Видно, их военные не очень ладят с их магами. Наверное, она наговорила: вот, мол, выполнили задачу, надо возвращаться, нечего, мол, напрасно терять время.

Словом, рыбья моча. И ничего другого. Наши бы давно нашли меня да вспороли брюхо. А эти пошли-пошли, довольны, сделали дело. Уходят! Надо же, уходят! С тридцати шагов не заметили!

Может, мне выпало счастливое число? Нас было семеро: пять дозорных, я и тварь, до сих пор не отпустившая меня.

Нет. Не так. Маг’гьяр пошевелил пальцами у себя за спиной. Я знал этот язык от брата. Брат научил меня разбираться в языках... «Ты-не-друг. Но-мы-не-враги. Живи-и- забудь!»

Настоящий.

Когда они отошли достаточно далеко, я, особенно не разглядывая, вмиг раздавил пакость, пытавшуюся причинить мне боль все это время. Что там у тебя? Жало? Такое длинное? Какая разница...

Серебряная хроника Глава 2. Невеста мертвеца

Если кто-то спросит, зачем вообще мне понадобилось проникать на тайную мистерию в Древнейшем Храме, я рассмеюсь ему в лицо и скажу: «Исключительно от скуки». И это будет правдой, ибо лгать ниже моего достоинства — но лишь малой частью правды...

Двадцать два года назад наследник дома Исфарра совершал ритуальное паломничество к нам на Лунный остров — на историческую родину, так сказать. Разумеется, моления в Доме Лоама и Серенн никак не могли целиком заполнить его время, и для плотских радостей ему выделили красивейшую из знатных девушек Хитема, столицы острова. Вот в результате этих радостей я и появилась на свет.

Маменьку свою после этого я видела раз пять или шесть. Без сомнения, флиртовать с мужчинами или носиться на белой кобыле по морскому берегу не в пример интереснее, чем менять пеленки орущему дитяте. Говорят, ее не было даже на моем наречении имени... С самого рождения меня скинули на руки няне, женщине по имени Ситан — она-то и была мне матерью, если вообще есть на этом свете какая- то женщина, которую мне было бы не зазорно обозначить этим словом.

Папенька же вспомнил обо мне, когда мне исполнилось полтора года — как раз тогда, когда сам стал королем после скоропостижной смерти своего отца и моего дедули. Вскоре после этого был заключен договор о дружбе и границе с Наалем, царем Имлана, и я, за неимением другого потомства женского полу, превратилась в товар. Меня торжественно доставили на континент и обручили с семилетним сыном царя. Этот факт и определил всю мою последующую жизнь.

Поскольку росла я болезненной и к тому же не была даже хорошенькой, вскоре было решено вернуть меня на Лунный остров, где климат мягче, и забрать во дворец лишь к двенадцати годам. Военному делу меня учить даже не пробовали, да я и не казалась пригодной для него. Так, показали основные приемы самообороны длинным кинжалом... В шесть лет Ситан отвела меня к своему двоюродному дяде Салуру, хранителю хитемской библиотеки, и тот за какой-то год выучил меня чтению, письму и счету. После этого меня учили только танцам, хорошим манерам и немного верховой езде — в самом деле, зачем живому товару какое-то другое образование?

Хотя нет — наложницу все-таки учат большему, чтобы поднять ее цену в глазах покупателя. Моя же цена была раз и навсегда определена кровью, текущей в моих жилах.

В остальном я была вольна заниматься чем угодно. Ограничений было только два — не играть с детьми низкого происхождения и не касаться храмовых тайн. Ну, храмовые тайны в те годы интересовали меня очень мало, а вот что до игр с детьми... Не знаю, как так получилось, но среди тех детей, что считались достойными меня, не было ни одной девочки моих лет — либо на четыре года старше, либо на пять лет моложе, а в промежутке — лишь шестеро мальчишек и я.

Назвать наши отношения хотя бы приятельскими было весьма непросто. Всех их готовили к государственной службе, и они отчаянно завидовали моей свободе — в самые жаркие часы, когда я плескалась в море или собирала цветы в прибрежных рощах, они были обязаны сидеть в школе и зубрить математику, историю и законодательство. Зато уж после уроков они отыгрывались на мне. Девочки растут быстрее мальчиков, но все равно отбиваться одной от шестерых — никому не пожелаю. Однако куда страшнее синяков и ссадин были насмешки, на которые я совершенно не умела отвечать. Особенно бесили меня утверждения, что мой будущий муж обязательно будет бить меня и что в Имлане все едят собак, а значит, и мне придется.

На их уроки я поначалу начала ходить из чистого упрямства, с единственной целью доказать этим маленьким мерзавцам, что ничуть не глупее их. Их учитель, Орин, не препятствовал мне — не в его власти было запрещать что-то принцессе крови. Но очень быстро то, что рассказывал Орин, сделалось интересно мне само по себе. Я пожелала знать больше, и это желание снова привело меня в библиотеку старого Салура...

Однако моя тяга к знаниям лишь возвела новый непреодолимый барьер между мной и мальчишками. Если раньше они время от времени все же принимали меня в свои игры, то теперь... Как-то незаметно я сделалась у Орина первой ученицей, и этого мне простить уже никак не могли. А с другой стороны, я и сама преисполнилась величайшего презрения к своим соученикам. С огромным интересом прочитав три книги о правлении королевы Маллах, я не могла понять тех, кому не под силу запомнить даже даты ее войн с Имланом. С легкостью решая запутанные задачки на вычисление площади земельного участка, не желала подсказывать тем, кто и в устном-то счете постоянно путался. А тут еще и Орин, не зная, чем расшевелить нерадивых учеников, взялся постоянно ставить меня им в пример...

Годам к одиннадцати я и сама оставила всякие попытки сдружиться со сверстниками. Зато полюбила сидеть у Салура в библиотеке, возясь со старыми книгами и беседуя обо всем на свете. До моего предполагаемого отъезда в столицу оставалось три луны, когда пришло известие, что мой жених, имланский царевич, погиб в бою со степными варварами.

Отныне все цвета, которых не бывает ночью, стали запретны для меня. Только белая, серая или черная одежда, только белые цветы в венках, а в украшениях — только серебро и слоновая кость, жемчуг и опалы, алмаз и хрусталь, обсидиан и черный агат... И ни один мужчина на свете не посмел бы соединить над алтарем руки с той, чей жених умер до свадьбы.

Разумеется, когда пришел срок, никто и не подумал присылать за мной. Кому нужна лишняя фигура в хитросплетениях дворцовых интриг? А кроме того, у папеньки-короля давно уже имелись законные дочери от законной супруги.

А через год новая беда обрушилась на меня. Умерла Ситан. Утром с искаженным болью лицом схватилась за правый бок — а к следующему утру уже лежала, с головой укрытая покрывалом цвета охры, и я сквозь тонкую ткань ощущала, как неотвратимо уходит тепло из сложенных рук. Салур сказал мне, что это воспалился некий особый отросток в кишках, даже показал его в анатомическом атласе. И прибавил, что врачи на континенте уже давно научились вырезать его и тем спасать человека, да только поди найди такого врача на нашем Лунном острове!..

Прах его побери, этот остров! Только одни слова — ах, древнейшая провинция королевства, ах, колыбель нашего народа, ах, Дом Лоама и Серенн, единственное место, где они восстают в своих истинных обликах! А убери всю эту мишуру, и останется то, что есть, — давно не чиненные стены цитадели Хитема, чахлые поля, наглые козы на каменистых склонах и запах помоев из канав. Дыра дырой, да простят меня великие боги...

Тогда, после смерти Ситан, я и поняла окончательно, что отныне до меня нет дела абсолютно никому, кроме разве что Салура. Все вокруг было для чего-то предназначено — все, кроме меня. И в то же время не было никого, кто имел бы право что-то указывать принцессе из дома Исфарра. Я была совершенно свободна — и никак не могла придумать, на что же потратить эту свободу.

Я уже давно не была ни слабой, ни болезненной, а к четырнадцати годам неожиданно осознала, что становлюсь красивой. Те самые мои соученики, что раньше смеялись над моими выпирающими ключицами и кидали репьи в косу, теперь останавливали на мне маслянистый взгляд и выдавливали из себя неуклюжие комплименты. Само собой, мое презрение к ним от этого только усилилось. Я в равной степени ненавидела их потные руки и говорить с ними было можно в лучшем случае о лошадях. Их интересовало мое тело, но никак не мой внутренний мир. Они называли меня холодной лягушкой — я только зло усмехалась и отвечала, что нет холодных женщин, а есть мужчины, не способные зажечь огонь...

Приблизительно тогда же Салур посвятил меня в свое тайное увлечение: уже много лет он собирал старые магические рукописи и сам постигал основные принципы искусства магии. Я присоединилась к нему с огромным воодушевлением, ибо это давало моему существованию хоть какой-то смысл.

Разумеется, сила самого Салура, несмотря на все его знания, была не так уж велика — будь иначе, сидеть бы ему не в хитемских библиотекарях, а где-нибудь получше. Что же до моих собственных способностей, то Салур утверждал, что к женщине настоящая магическая сила приходит лишь после близости с мужчиной.

Какое-то время я находилась в раздумьях: силы хотелось, но одна мысль о близости с кем-то из моих сверстников вызывала у меня омерзение. Но тут в нашем затхлом Хитеме появилось новое лицо — Кайсар, столичный инспектор по особым поручениям. Никогда не могла понять, в чем заключались эти его особые поручения, а главное, когда он занимался своей инспекцией — ухаживание сразу за всеми привлекательными дамами вряд ли оставляло ему хоть какое-то время. Само собой, я тоже не избегла его внимания — мне уже было шестнадцать, и я получила право появляться в обществе.

Кайсар был старше меня ровно в два раза, довольно красив, и я решила, что увеличить свою силу с его помощью будет несколько менее противно, чем с чьей-то еще. Против моего ожидания, это оказалось даже весьма приятно, и я не отказалась лечь с ним и в другой, и в третий раз...

Вряд ли он хоть самую малость любил меня — просто ему льстило быть любовником принцессы крови, пусть даже такой странной, как я. Конечно, красивые слова он отмеривал мне, как торговец дорогой шелк — локтями. Но я отдавала себе отчет, что это мы в провинции к такому не привыкли, а там, на континенте, все это даже меньше, чем вежливость, — так, простой ритуал перед тем, как переплести четыре ноги.

Он был моим любовником целый год — ровно в три раза дольше, чем было отпущено времени на его инспекцию. Потом из столицы пришло какое-то строгое письмо, и Кайсар спешно и в большом волнении отбыл, пообещав мне писать. Конечно же, обещания он не сдержал — на континенте полным-полно женщин ничем не хуже меня, по крайней мере в качестве любовниц. Во всяком случае, в одном отношении польза от него была несомненной — моя магическая сила и впрямь резко возросла, так что уже в восемнадцать я сравнялась в возможностях с Салуром, а в девятнадцать — обогнала его.

Другого постоянного любовника я так и не завела. Тело просило своего, и я ложилась то с тем, то с другим, но все, что они со мной ни делали, укладывалось в два слова: «возится» и «старается». После холодноватой изощренности Кайсара это было просто смешно. Да и вообще из всех людей, которых я знала, единственным достойным уважения был Салур — хотя бы потому, что оставался единственным, кто ценил во мне мозги, а не кровь Исфарра и не длину ног и косы.

К двадцати годам жить сделалось совсем незачем, и даже магия больше не была спасением от скуки — я почувствовала, что подбираюсь к своему пределу. Возможно, за пределами Хитема я могла бы найти книгу или человека, которые дали бы мне больше, и я уже начала всерьез задумываться о путешествии на континент, но тут случилась эта безобразная попойка, после которой я улеглась с одной из зеркальных.

Собственно говоря, это был день рождения Зарека, моего братца по матери, с которым я не поддерживаю почти никаких отношений. Но праздник совершеннолетия — это святое, тут даже я не посмела увильнуть от приглашения. В числе гостей оказалась также Тмисс, одна из младших жриц Древнейшего Храма и по совместительству двоюродная сестра Зарека с отцовской стороны.

Вообще-то я почти не пью, но тут Зарек все подливал мне да подливал, и я не заметила, как упилась до синих морских ежей. Ну а Тмисс, поскольку в храме с этим строго, пришла в это блаженное состояние еще раньше и без посторонней помощи. А придя, сделалась очень беспокойна — уронила в окно вазу с гиацинтами, кого-то из гостей обозвала козлом недоеным, еще кому-то надела на голову горшок с крабовым соусом, а потом уселась в нишу для воскурений (предварительно переправив курильницу вслед за вазой) и заявила, что раз тем, кто носит зеркальные одежды, и глядеть-то на мужчин возбраняется, то ей вот прямо сейчас нужна женщина!.. Не знаю, как бы я отнеслась к этому, будь я трезвой, но тогда мне почему-то взбрело на ум, что стоит попробовать, хотя бы потому, что прежде я ни разу этого не делала...

Тмисс, как выяснилось, тоже — но выяснилось это уже потом, в оплетенной розами беседке, куда мы сбежали от гостей. Собственно, вся наша «нежнейшая из Любовей» заключалась в том, что зеркальная долго учила меня фигурам храмового танца, потом вынула из моих волос заколки и долго гладила черные пряди, восхищаясь их длиной. (Коса у меня действительно на зависть всем — длиной ниже спины и к тому же черная как ночь.) Потом Тмисс улеглась на моховой пол беседки, велела мне лечь рядом, обняла меня и почти тут же уснула, оглушенная выпитым. Я некоторое время полежала так рядом с ней, а затем, убедившись, что сон зеркальной крепок, высвободилась из ее объятий и побрела спать к себе, благо рассвет был уже недалек.

Не стоило бы так подробно останавливаться на этом постыдном эпизоде, но именно он повернул мои мысли в сторону того, что доселе не входило в круг моих интересов — в сторону Храма и зеркальных жриц.

Я никогда не была слишком религиозна и призывала имена Ула-Лоама и Улу-Серенн просто так, к слову, но теперь всерьез задумалась о богах своего народа. Что я вообще о них знала? То, что они дети Луны, брат и сестра и одновременно муж и жена, и то, что у них есть три основные ипостаси: изначальная, когда они выползли из моря в виде двух огромных змей, повседневная, когда они являются людям в обличье, подобном людскому, и, наконец, Истинная, которую они могут принять лишь в нашем Древнейшем Храме — непостижимая для простых смертных. Считалось, что Истинную ипостась дозволено лицезреть только зеркальным жрицам...

А почему, собственно, только жрицам, хотя в народе всегда призывают Лоама и Серенн лишь с добавлением «Ул» — Истинный? Почему, прах побери, если считается, что дом Исфарра ведет свой род непосредственно от Лоама и Серенн (без добавления «ул»), ни одна женщина этой крови не имеет права сама сделаться зеркальной? Когда-то в детстве я спрашивала об этом Ситан, и та ответила, что раз мы происходим от богов, то и сами немного боги, а потому избавлены от необходимости поклоняться своим прародителям... Но теперь это объяснение уже не удовлетворяло меня. Все-таки «не должны» и «запрещено» — несколько разные вещи!

И не значит ли, что если я — потомок богов, то та сила, которую открыл во мне Салур и усилила близость с Кайсаром, — лишь частичка изначального могущества детей Луны?

Но тогда почему ни в одной книге ничего не сказано о силе, которой владели короли моей страны — разумеется, за вычетом королевы Ассиди, которая так и вошла в историю под именем Ассиди Волшебница? Даже если эта сила — привилегия одних женщин дома Исфарра, почему нигде не упоминается о силе, к примеру, принцессы Уммы или той же королевы Маллах? Не потому ли, что женщин моей крови СОЗНАТЕЛЬНО оберегали от раскрытия этой силы, и только Ассиди посчастливилось встретить Эрки, как мне — Салура? А ведь очень похоже на то...

Раз додумавшись до этого, я уже не могла успокоиться. Это объясняло очень и очень многое — в частности, то, что именно после правления Ассиди столица была перенесена на континент. Подальше от Древнейшего Храма — так, что ли? Правда, принцев Исфарра, моего папеньку, к примеру, присылают сюда в паломничество... но опять же только принцев, а не принцесс!

Но тогда из этого следует, что никакая поездка на континент мне не нужна — нигде моя сила не раскроется так верно и полно, как в Древнейшем Храме! А еще... а еще это значит, что зеркальные — самые настоящие враги не только мне и моему роду, но и моим богам, которым якобы служат! Кстати, та же Ассиди всегда употребляла свой дар лишь во благо королевству — или зеркальные боятся, что буря, разметавшая флот мятежного Денала, способна разметать и их власть?

Зная робость и осторожность Салура, я ничего не сказала ему о своих догадках. Да и вряд ли он знал ответ на мой вопрос, если этого ответа не знала вся его библиотека. Но с тех пор желание пробраться на одну из тайных мистерий Храма стало моей навязчивой идеей, и уж этого я от Салура не утаила. Правда, вспомнив о Тмисс, придумала изящный повод — мол, хочется взглянуть на храмовые танцы, запретные для посторонних. Я ведь действительно очень люблю танцевать — люблю и, пожалуй, умею, мои учителя недаром ели свой хлеб.

А главное, у моего существования впервые за последние восемь лет появилась какая-то цель!

Всю подготовительную черновую работу я проделала сама — выискала среди младших жриц одну, сходную со мной ростом и цветом волос, узнала распорядок храмовой службы, тщательно рассчитала силу ритуала, способного перенести меня из мастерской по ремонту книг, где мы обычно и занимались магией, в келью избранной зеркальной. От Салура требовалась самая малость — провести этот ритуал и помочь мне замести следы.

Наконец настал удобный день: моя подопечная отпросилась на похороны матери аж на целых четыре ночи. На вторую из этих ночей как раз и падал интересующий меня тайный обряд...

Черная хроника Глава 3. Борьба божественных супругов

Свет. Здесь слишком много света. Голый берег, песчаные бугры, кучи плавника с водорослями вперемешку... и свет, свет, свет. Все заливает свет. Так неуютно бывает в сезон штормов... ночью, на палубе галеры, когда стоит полное безветрие, а луну со звездами низкие мохнатые тучи прогнали с неба. Темно, тихо, душно, как в отцовской утробе. Нечто пытается обмануть тебя, а ты отчаянно не хочешь быть обманутым, но откуда тебе знать суть грядущего подвоха? Последний раз, помню, на траверзе полночного зелтского маяка, вечер, ждали большой купеческий караван имперцев, с нами были еще Красные Чайки, целая стая к нашей крысиной в придачу, еще там была бирема Золотых Скорпионов. Вдруг ветер стих. Совсем. Наши стали прикидывать: возьмем караван на веслах или не возьмем. По всему выходило, что одному Нергашу ведомо... Наши, конечно, посмеивались: ну, драка, ну, успех никто не гарантировал. Что за беда! Дракой больше, дракой меньше. А потом всех до одного такой страх забрал! Тихо-тихо, море едва плещет, водяная птица не кричит, паруса висят мертвецами. Где земля с водой сходится, а где небо — уже и не разобрать. Ганнор ходил тогда за старшего корабельного мастера, он специального жертвенного петуха прирезал, кровь на волну, как водится... Ничего. Капитаны давай перекрикиваться, что, мол, делать? Красные Чайки с одного раба-гребца сняли цепи, дали ему вина и перерезали глотку. С грузом на ногах пошел к Нергашу в жертву, к самому дну. Пузыри идут, все у бортов наблюдают: ну что? Ничего. Тут один из наших стариков закричал, пальцем в небо-море тычет. Какая беда? Что за облачко? О! О! Ка-ак мы ударили веслами! Скорпионы и с ними же одна наша крысиная ватага со страху выбросились на берег. Ни одного из них с тех пор никто не видел. Должно быть, сидят у имперцев на рудниках. Туда и дорога. Наших, правда, тоже вернулась едва половина. Такой это был ураган... Вот и здесь как тогда: тихо-тихо, никого нет, море под ласковое подделывается, песок полизывает, как кобель хозяйские ладони, везде свет. Там было плохо, что тьма, а здесь слишком много света!

Ясно видно, пахнет бедой. Какой?

Для начала я сделал несколько прыжков и добрался до прибрежного лесочка. Низкие сосенки, дальше к ним добавляется кустарник. Я прыгал так, чтобы в ямках и бороздках от моих ног на песке никто не признал бы человеческих следов. Здесь чуть темнее. Я осмотрел свои раны. Плечо и рука — ерунда. Помыть получше, вылизать, и само заживет. Бок. Две дыры во мне — просто длинные царапины. Кожа, правда, содрана. Ничего, пустяки. А вот это... Аххаш Маггот! Вот это — плохо. Слишком глубоко и слишком неудобно. Руками как следует не достанешь, зашить не выйдет, да и нечем. Пока — нечем. Но к тому же и не дотянешься. Краешки у этой дырки плохие. Кровь сочится и сочится, понемногу, а сочится. Плохо. Если начну гнить, хана. И не с такими дырками серьезные люди отдавали душу придонным братьям. С глазом хоть, хвала темным богам, лучше. Не вытек, крови нет. Просто заплыл. Уже понемногу отходит...

Мне нужна вода. Сейчас главное — найти много пресной воды в таком месте, куда мало кто суется. Вода, значит, это первое. А второе — жилье. Берлога. Нора. А третье — кое-какая травка. Если она есть, может, не начну гнить. Потом еда. Самое простое.

Но прежде всего, даже прежде воды, надо бы узнать судьбу. Да, судьба вначале, потом все остальное. Я снял с шеи Куб, отстегнул ремешок. У меня хороший большой Куб из мореного дерева, покрытый лаком. Еще отцова работа. Наш с Милькаром отец, Аннабарка Габбал из Черных Крыс, прозванный за отвагу Кипящей Сковородой, вырезал Куб специально для меня двадцать семь лет назад. Когда я только- только родился. На шести его гранях красуется «корабль под парусом», «волна», «причал», «смерч», «рыба» и «человек, идущий по берегу». Прежде я пользовался им, как и все, бросая несколько раз, хотя бы два: что выпадет и чем обернется. Скажем, причал, выпавший в первый раз, предвещает возвращение домой живым, отсутствие доброй морской дороги и попутного ветра, а иногда прямо говорит: подожди, никуда отправляться нельзя. Смотря о чем спрашиваешь судьбу. Если гадаешь на женщину или на деньги, то «причал» покажет: мол, останешься с тем, что имеешь. Если на какую-нибудь угрозу, то можешь не беспокоиться: «причал» — самый безопасный знак из всех. А вот «смерч» — гибель всему, да и тебе самому заодно. «Корабль под парусом» означает доброе путешествие, а с женщиной гарантирует приятную ночь, но не более того. Зато «человек, идущий по берегу» — путешествие тяжелое, долгое, добывание добра в поте лица, битвы, плохая, неудобная женщина. Многим больше по душе «смерч». Мы вольный народ, смерть у нас ходит в подружках... Когда ты хочешь определить, насколько точным было гадание, когда и с какой достоверностью сбудется результат, кинь Куб во второй раз. «Причал» скажет тебе: все верно, так и будет, а когда — тебе знать ни к чему. «Корабль» — будет скоро и (чтобы это ни было) проявится со всей возможной силой. «Смерч» — ты ничего не видишь и не поймешь, как боги посмеются над тобой. «Рыба» — очень скоро и наилучшим для тебя образом... Результат первого броска так или иначе сбудется. Но если ты пожелаешь знать, кто или что поспособствует этому, брось Куб в третий раз... Раньше я никогда этого не делал. Даже мальчишка ростом с тележное колесо понимает, чувствует: с каждым броском убывает сила правды, живущая в гадании. Чем больше бросков, тем меньше хочется богу, которому ты задаешь вопросы, посылать ответы. Да и пользы в этом почти никакой. Однажды Милькар гадал на женщину, он хотел добыть хорошую женщину в походе, его прежняя долго болела и сделалась совсем некрасивой. Он выкинул «рыбу», то есть лучшее, что может быть и надолго. Во втором броске — опять «рыба». Он заволновался, подавай ему подсказку, бросил в третий раз. Вышел «причал». Какая-то вещь. Обычно ты ее хорошо знаешь, она при тебе или рядом с тобой. Тут все просто: «причал» — вещь, «человек на берегу» — женщина, «корабль» — мужчина, «смерч» — бог, «рыба» — сверхъестественное существо, но не бог, «волна» — зверь, птица, дерево, словом, что-нибудь живое, но не из людей или богов... Сначала у Милькара и выходило как по писаному. Мы тогда распотрошили богатый город Лиг, брат взял на меч молодую купеческую жену. Как раз такую, как он любил: маленькую, тонкую, чтобы была похожа на мальчика... Радовался: ловко получилось. Скоро, женщина подходящая, а вещь — вот он, меч, на боку с воином братствует. Но на обратном пути, когда делили добычу, корабельный мастер Реннон, старший в гильдии, да и в стае тогда тоже старший, потребовал женщину себе. Его черед при разделе шел в ту пору на восемь голов раньше Милькара, он имел право. Вот такая чума. Милькар потребовал суда. Стая высадилась на берег, все одиннадцать ватаг с одиннадцати кораблей. Кровью тут дело решить было никак нельзя — Реннон выше, с ними брату драться не по чину. Милькар вышел и сказал: братья, мол, боги дарят нам судьбу, какую выберут; если спорить с ними, не навлечет ли это беду? Многие тогда согласились: да, спорить с Кубом — плохое дело, все равно что с половиной гребцов переть против имперской квадриремы. Реннон возражает: мол, есть морской закон, его нам дал Нергаш, Хозяин Бездн, что вы знаете выше него? А по закону раздел был правильный. Большинство пошло за ним. Без закона мы никто, бессмысленные твари, перережем друг друга... Решили в пользу Реннона. Недолго старый краб тешился. В ту же ночь женщина его подрезала. Ее, конечно, прикончили на месте, да что тут исправишь? Лежит мастер, плащ под ним весь в крови, красная водичка по палубе растекается, на лавки к гребцам капает... Едва ворочает языком. Велит: зовите сюда Миль- кара. А сам уже подыхает, жизни на рыбий плавник осталось. Словом, лежит, как дерьмо, пластом и булькает брату: мол, ты хорошо говорил тогда, смелый человек, не боишься против меня идти. Возьми мой меч, говорит, хороший меч, дорогой, старая имперская работа... Будет, говорит, твоим. Еще, как пристанете к берегу, иди к моей женщине, ты ее знаешь, Баганна, покажи ей меч. Женщина, мол, тоже достается тебе. Потом достает нож, помню, тонкий нож — как шило, и говорит Милькару: «Поможешь?» Тот уважил старого краба: да, мол, давай. Реннон приставил себе нож к груди, там, где сердце. Дави, говорит, у меня совсем сил нет. Милькар взял его руку с ножом в свою и надавил так, чтоб Реннон не мучился, чтоб сразу... Так лучший друг делает лучшему другу. Хороший обычай. Когда ты стал дерьмом и нет сил волочь мужскую судьбу дальше, убей себя в подарок Нергашу, ударом в сердце. Или попроси друга помочь. По обычаю, скинули Реннона в воду без груза: когда Нергашу понадобится слуга, он сам заберет его с волн. По обычаю же, Милькар оплакал мастера, как настоящий друг, кричал о своей потере до полуночи. Вот, вернулись мы домой, брат пошел к Баганне, а она точь-в-точь та же тростиночка, как и купчиха из Лига, что в таких хорошего? Словом, Милькар с ней поладил, потом все нахваливал... Однако третий раз бросал он Куб напрасно: ничего не понял. И женщина — не та, да и вещь к ней привела совсем другая...

Так вот, я никогда не метал Куб в третий раз. Это во- первых. А во-вторых, старый отцовский Куб я кидаю только на второй круг гадания. Для первого круга у меня есть кое-что... необычное.

Я нащупал едва различимый шип на квадрате «корабль». Нажал. Подцепил ногтем приоткрывшуюся деревянную дверку. Совсем маленькую — в две трети ногтя на мизинце. Отогнул. Потряс Куб. И вынул из него другой, из чистого золота, во много раз меньше и в шесть по тридцать шесть раз сильнее. Это истинный предмет. Если тот, деревянный, — Куб, то этот — КУБ, никак не иначе. Держишь в руке и чувствуешь, как Сила хлещет из Его граней и греет, почти обжигает кожу. Всякий раз, когда я пользуюсь Им, через день ладони покрываются красными пятнами, а иногда волдырями. Как раз в тех местах, которые соприкасались с Ним.

И знаки на его гранях — совсем другие.

Иногда мне говорили, что вытачивать комнату для Него в старом Кубе — нехорошо. Отцу бы не понравилось. Ерунда! Отец был бы рад и завидовал бы одновременно: у сына появился предмет Силы. Это честь для всего рода от прадедов до правнуков. Иногда мне говорили, что деревянный Куб не так точно будет работать, когда внутри пустота; мол, Куб должен быть сбалансирован не хуже клинка; есть какие-то правила. Я не верю. Правила есть для тех, кто играет в кости и хочет от этого получать деньги. Торговцы, слепцы, сухопутные черви. Вольный народ не смеет поступать так низко. Я и в мыслях не держал использовать Куб для забавы, для игры, для получения денег. Весь смысл Куба, любого Куба, а не только моего, в том, чтобы установить связь между человеком и богом. А богу все равно, что внутри деревяшки, кости или камня. Пусто там или нет. Бог сумеет заставить Куб лечь на правильную грань...

Я заполучил его четыре года назад. Как и всякий истинный предмет Силы, он сам пришел ко мне в руки. В Пангдаме. Наша стая пришла туда с грузом рыбы и жемчуга, мы желали торговли, а не войны; оба этих занятия достойны мужчины, равно как толкование закона, добыча рыбы и морского зверя, строительство кораблей... Торговля ничуть не ниже войны. Только я не сведущ в этом деле. Я хорош там, где нужна быстрота, точный удар, скорая мысль, сила, власть, действие. Искусство торговли знакомо мне из поучений старшего брата, но я не люблю тянуть переговоры, говорить с прибрежной пылью как с равными, высчитывать локти ткани и меры зерна, спорить о том, сколько серебряных денариев с портретом Терновой императрицы в лунном золотом чеканки последнего года. Я умею, но не желаю. Точно так же, как хотел бы строить корабли, красивое это дело, но не умею. Может быть, научусь. Точно так же, как не умею и не желаю уметь приносить жертвы богам. Есть на это гильдия ноженосцев, а я эту заумь терпеть не могу. По-моему, тут не должно быть никакой сложности. Бог, он или враг, или друг; или с ним можно вести дела, или не стоит; или он даст, что ты просишь, или откажет. А от всех их тайных тонкостей меня воротит... Так вот, в Пангдаме торговый мастер и добрая половина стаи занимались делом, а я скучал и ходил по городу. Приглядывал женщину или какую-нибудь необычную покупку. Пангдам открыт для всех: воров и правителей, купцов и пиратов, магов и проституток, шутов и солдат. Здесь на прилавках лежит весь наш мир вплоть до самых отдаленных земель, куда не добраться и лучшему кораблю самой отважной ватаги.

Так вот, я нашел приличную девку. Худую, высокую, злую, точь-в-точь как я сам. Мы уже было отправились искать местечко, и тут я увидел хромого солдата. Да что за невидаль — хромой солдат! Костыль деревянный, на голове — воронье гнездо, все волосы дыбом, рожа пятнистая, немытая, тело тряпками прикрыто. Только плащ добротный, форменный, на плече войсковой значок: какой-то цветок с шипами. За поясом топор — тоже армейский, тяжелый. Хороший топор. Что меня к хромому понесло, сам не знаю. Подхожу. У него в одной руке дощечки с пояснениями — как и что понимать в КУБЕ, а в другой сама вещь. Сказать не могу, как меня эта вещь к себе притянула! Чуть только носом в нее не влип. Сила от нее, такая Сила идет, аж жилочки у меня под кожей подергиваются...

— Сколько? — я ему сказал. Усмехается. — Что, уснул? Рыбья моча, сколько?!

— У тебя не хватит.

Девка моя рядом вьется, топчется, за локоть норовит утянуть. Я его за горло одной рукой взял.

— Ну!

Усмехается. Потом я чувствую, будто не горло я сжимаю, а камень. Пальцам больно! А этот мне:

— Капрала Дана так просто не возьмешь. Он десять лет как легионер в городской милиции. Убери руку, парень, убью.

Я врезал ему. Ровнехонько в переносицу. Он ударился затылком о стену дома, Торжок тут к самым домам подходил. Девку как ветром сдуло.

Хромой вещь из рук не выпустил. Не упал. Прислонился к стене, усмехается.

— Хочешь взять, драчун? На, возьми. Дай мне все, что у тебя есть. Даешь?

А было у меня два пангдамских золотых и еще на три с лишком золотых мелким серебром. Выходило многовато. Я подумал: «Здесь любят торговаться, поторгуюсь». Хотел ему сказать, мол, все равно такую вещь ты мог только украсть, в кости выиграть, заполучить обманом. Цены ты ее не знаешь...» — но язык у меня для таких дел косо привешен. Я ему:

— Даю золотой.

У него лицо хоть и было грязь грязью, а потемнело еще больше. Рычит на меня, как злой кобель, одной утробой:

— Да ты кто? Поди от меня! Это не тебе.

Тут на Торжке сделался переполох. Двое, один из городской милиции, другой в форме имперского офицера, как раз к нам скачут, снедь, горшки, прилавки сшибают конями. Явно, что к нам. Солдат мой на месте завертелся, даром что хромой, а как здоровый круги нарезает. Вещи у него. Я его по руке — раз! По другой — раз! Покатился КУБ с дощечками. А оборванец уже волчком завертелся, как у магов заведено, некогда ему на меня бросаться, товар свой отбивать. Крутится так, что ни глаз, ни рта, ни рук толком не различить, очень быстро вертится. Только голос его слышу:

— Брось, дурак, все равно не удержишь.

И пропал. Жаль, не убил я его. Правда, в городе этого не любят. Да и странный человек, шея каменная. Опасный человек. Да. А все-таки жаль — не убил. Эти двое:

— Что ты у него взял?

Протягиваю костыль.

— Ты знаешь его?

— Говорил, будто капрал Дан...

Переглянулись. Имперец в лицо мне всматривается. Говорит второму:

— Действительно, не знает. Надо бы обыскать...

Теперь я ему в лицо гляжу.

— Ты не смеешь.

Какая харя у него была породистая! Ведь он хорошо ученый, понимает, кто я, что я. Видит, у меня один короткий меч против всей его сбруи, а все равно осознает: собственной гибели заглядывает в зрачки. Колебался он: умереть с честью или что-нибудь еще. Наверное, бросился бы. Имперцы — упрямые. Но городской ему сказал:

— Мы не можем. Так не по закону. — Видно, городскому на Торжке драку затевать не хотелось. Городской, да, масть у него, солдата, все едино купеческая. И так шумно, а деньги любят тишину. Вот он и выдал имперцу про закон. Эти любят закон больше себя. Аххаш Маггот! Прибрежные черви. В общем, красивый, породистый офицер дал себя уговорить. Не идти ж ему, видите ли, против закона. Повернули коней. Я засмеялся. Одному подавай закон, другому порядок, оба — трусы. Наш бы один против трех сделал иначе... Не трусы, конечно, просто рыбье дерьмо. Я смеялся. Я не хотел их оскорбить, мне не требовалось оскорблять их напрасно. Скорее всего они даже не слышали моего хохота. Просто все вышло так смешно!

Я вернулся на корабль скорее, чем эти двое успели подстроить какую-нибудь каверзу.

Оказалось, Крысы искали меня по всему городу. Старший абордажный мастер стаи только что испустил дух от неведомой болезни. Какая-то горячка. В любой стае правит совет пяти: старший абордажный мастер, старший корабельный мастер, старший вольный — тот, чьим языком на совете говорит команда, старший торговый мастер, старший мастер баллист и катапульт. Последний — самый слабый из всех, он говорит первым. Первый — сильнейший. Прежде, еще при моем прадеде, старших абордажных мастеров по старой памяти называли царями. Они водят вольный народ на чужие палубы, в десант, они берут города, они первыми вступают на корабль, когда следует отправляться в поход, и последними говорят на советах — их слово решающее. В походе только старший абордажный мастер может приказать принести в жертву черного козла или человека. Мы вольный морской народ, у нас нет царей. Но все же... Ах- хаш Маггот! Если бы кого-то и следовало так называть между нами, то именно старших абордажных мастеров. Такой мастер есть на каждом корабле. В каждой ватаге. Старший — только один на всю стаю. В тот год Черные Крысы пришли в Пангдам на семнадцати длинных кораблях под широким парусом. Из них — одна трофейная трирема лунных и одна трофейная квадрирема имперцев. Никто в морской гильдии вольного народа не выставляет столько, разве что Белые Чайки. Знающий человек скажет: семнадцать длинных кораблей с нашей командой — очень большая сила. И тут сгинул первый человек во всей стае. По обычаю, мы собрались за столом, на котором лежало его тело. Старший корабельный мастер Ганнор, старший вольный Милькар, мой брат, старший торговый мастер Бэль-Зеббал Кривой и я. Это был мой второй поход в звании старшего мастера баллист и катапульт. Мы не могли предать труп воде, пока не избран преемник. Кто-то из нас, четырех старших мастеров.

Первым отказался Кривой. Правильно, достойно поступил. Старый уже, слабый, дерьмо, скоро придет его черед гнить на берегу. Потом Милькар сказал: мол, нравится ему звание старшего вольного, он не хочет гнуть вольных людей. Рыбья моча! Он подходил лучше всех. Остались Ганнор и я. Кривой за него, брат за меня.

Конечно, Ганнор по всему выше меня. Все ждали, что я откажусь в его пользу, но я не хотел. Да, выше он, опытнее, но только пустой, Сила в нем не звенит, исчахла его Сила. А Первый должен чуять, как дикий зверь. И если этого нет, никакой опыт не поможет. Я могу, Милькар может, покойник, что лежал между нами, тоже мог. А Ганнор не способен. Тут бы дело решилось мечами, так наш морской закон говорит. Вышло иначе.

Что меня надоумило достать КУБ? Никогда не пойму этого. Словно под руку толкнули. Так же, как на Торжке, когда толкнули к хромому... Я выложил КУБ на стол, и тут их всех шибануло Силой. Испугались. Какая вещь! Мощь в ней какая! Кривой сразу сказал: против Малабарки спорить больше не стану. Видно, боги хотят даровать ему удачу. Ганнор молчит. Видно, что не согласен, голос, однако, подать не смеет. Дело вроде бы решается в мою пользу. Но не чисто, по-ржавому. Я говорю:

— Испытаем судьбу. Пусть боги покажут, кто из нас первый.

Кладу КУБ в руку Кривого. Он один среди нас не имеет прямого интереса в деле. Ганнор кивает, мол, согласен. Если бы я уже был Первым, то лучше поступить не смог бы. Всякий видит, кто из нас с Ганнором сильнее. Кривой спрашивает у меня:

— А кому посвящен твой Куб, кто его держит? К кому обращаться?

Я не знал тогда, да и сейчас не знаю, от кого пришла мне эта вещь. Ганнор мне сам помог:

— Когда гадают на одного из двух, все равно к кому обращаться. Не нужно произносить имени держателя Куба, жертва тоже не нужна. Ведь мы сами даем ему власть над собой. Мы даем решить нашу судьбу. Выходит, жертва тут и так — самая высокая.

Кто бы ни был Ганнор, но только не дурак. Все правильно. Мы посмотрели друг на друга. Кажется корабельному мастеру, что я дал ему шанс. Кажется мне, что шанса я ему не давал. Аххаш Маггот! Кто прав?

— Бросай на него, потом на меня, — говорю Кривому.

Ганнор опять кивает. Давай, мол.

Ему выпал «ацал», двойка. Мне — «хутель», четверка. Так КУБ принес мне звание старшего абордажного мастера Черных Крыс...

«Тулед», «ацал», «киит», «хутель», «махаф», «шагадес». Это знаки на шести гранях КУБА. Не буквы. И не рисунки. Тем более не руны, руны трех языков я понимаю хорошо и люблю, но это совсем не они. Я... до сих пор не знаю точно, как назвать шесть знаков на КУБЕ. Отчасти, совсем немного, цифры. Да, цифры. От единицы до шестерки. Но эти знаки гораздо богаче и сильнее простых чисел. Сказать про них: «Только цифры» — значит солгать. Символы. И одновременно — меры силы или качества. Обозначения способа жизни. Вот, например, «тулед»: длинный изогнутый клин, кривой меч без рукоятки. Очень хорошо для людей, любящих закон, порядок, одну женщину на всю жизнь, постепенное возвышение и размеренную работу. Хорошо, скажем, для имперцев. Или для наших рыбаков, что не ходят в море под широким парусом. Чуть-чуть похоже на «человек на берегу», но только «тулед» не тяжел, он просто скучен, и если это женщина, то она не будет сварливой стервой, но в постели окажется холодной и неумелой. В судьбе «тулед» не сулит ничего неожиданного, этим похож на «причал», но это «тулед», а не причал, это спокойное движение, а не стояние на берегу. Вообще, ни один из символов КУБА не подарит тебе надежды остаться с тем, что имеешь сейчас. Да убоятся люди «причала» браться за КУБ. Эта вещь столь сильна, что может дарить и отбирать судьбу, не спросив разрешения того, кто взял ее в руки... «Ацал» — символ торговцев, мелкого обмана, хитрости рыночного воришки, малого риска и малой добычи. Ты можешь получить кое-что, рискуя малым, когда выбросил «ацал». Ты и потеряешь малое... Скажем, попавшись, получишь плетей, но не положишь голову на плаху. Если вышел «ацал» на женщину, иди к проститутке, скорее всего купишь хорошую. «Киит» я не люблю — знак судьбы лунных людей, магов и старших богов; власти, которую дает потаенное знание; случайной смерти. Женщины «киита» приносят только дурное и всегда хотят подчинить себе мужчину. Недобрый знак. Зато «хутель» как раз по мне. Вольный народ, да степняки, да все те, кто презирает смерть, кто умеет поставить все, чтобы выиграть немногое, любят его. «Хутель» дарит золото с боя, велит пропить ровно половину, прочее же раздать или выкинуть в море. «Махаф» я понимаю плохо. Этот символ — для младших богов и странных существ, назначение которых в мире не знает никто. Мрачный символ. Тебе выпал «махаф», и ты станешь красив, как нелюдь, легок и неутомим, вся твоя жизнь пройдет как на лезвии бритвы. Ты не будешь нуждаться ни в чем. Ты все время будешь бояться нападения — Аххаш знает откуда — и худо кончишь скорее всего. Женщины «махаф» сплошь ведьмы... Символ сложный: четырехлепестковый цветок, на стебле два шипа, с которых капает яд. «Шагадес» зачаровывает вольных людей. В нем есть то, что манит и губит нас всех. Славная смерть. Ты получаешь очень много, сразу, быстро, так много, как и мечтать не мог. А потом все теряешь вместе с жизнью. Может быть, даже не успеешь воспользоваться выигрышем... Скажем, тебе достанется любовь богини, искуснейшей из богинь, но наутро она удушит тебя... если только не раньше. Или, например, я. Вся моя жизнь на Лунном острове — бегство. Я должен прожить ровно год среди врагов, не имея ни единого друга, ни единой монеты, ни единого шанса. Я способен уцелеть на протяжении одной луны. Может быть, полутора лун. Если очень постараюсь — проживу два. Но год? Невозможно. Вся моя тактика — оттянуть конец. «Шагадес» способен даровать мне год жизни, даровать победу, через год корабль Черных Крыс будет ждать меня там же, где я прыгнул в море. Я доплыву до него, заберусь на борт. Допустим, так. Потом меня поздравят, нальют вина, но не примут обратно в ватагу, а свяжут и бросят в море на верную смерть. Тут нет никакого смысла. Люди не могут понять «шагадес». Зато «шагадес» заставляет их поступать помимо всякого смысла. Говорят, господин этого символа — сам Незримый Владыка, Тот, кто выше и сильнее богов, Тот, кто не имеет имени и лица, Тот, кто никогда не показывается людям, но вмешивается во многое... Не один вольный человек боится и втайне мечтает о «шагадесе». Очень простой символ — вдавленный круг, и больше ничего.

К кому бы обратить вопрошание? Есть много способов гадать с Кубом, помимо того, о котором я только что вспоминал. Я знаю восемь разных кодексов. Но этот — самый распространенный. Двести сорок лет назад Астар и Аххаш даровали его Геннаалу — мастеру баллист и катапульт в стае Белых Чаек. Хороший кодекс. Гадать, обращая вопросы к Нергашу, очень сложно, очень дорого и очень опасно; мощь Хозяина Бездн, Темного Владыки столь велика, что, отправляя ответ, он может ненароком покалечить или даже убить. Аххаш Маггот, очень опасно! Лучше сходить в гильдию профессиональных гадальщиков-нарранов, они это делают правильно, опасность берут на себя... хотя и выйдет еще дороже. Зато ответы Нергаша точны, да и знает он больше всех богов, вместе взятых. Милькар-иль, говорят знающие люди, частенько врет. Любит, шельмец, позабавиться. Гефар плохо знает все, что про людей, да и море он знает так себе... Вот про вещи, про деньги его спрашивать хорошо, почти как Нергаша. Младшие существа — духи, слуги богов, малые боги и полубоги — тоже кое-что могут, кое-что понимают, но все они намного слабее, намного! Кто их, кроме нарранов, разберет, к кому, когда и по какому поводу обращаться... да и с каким шансом на успех. Так что Астар и Аххаш — самое верное. Отвечают охотно, знают обо всем ненамного меньше Нергаша, а берут от тебя сущую мелочь. Каждые четверо из пяти мужчин вольного народа пользуются кодексом Астар и Аххаша.

Эти двое — держатели моего деревянного Куба. Владыку золотого я не знаю. Но, ведая про мое незнание, он простит, наверное, если я обращусь через его вещь к ним. За четыре года он не пожелал открыть собственного имени...

Сначала надо выбрать, к кому из двух божественных супругов ты обращаешься, потому что Астар и Аххаш — супруги, во всем несогласные друг с другом. Она носит на лоне печать и никогда с самого рождения не хотела, чтобы кто-нибудь проник дальше печати. В открытом противоборстве оба равны. Астар — женщина-воин. Так что Аххаш овладевает ею при помощи хитрости. Старики рассказывали: во сне. Крепкий же у нее сон! Ни с одной женщиной не вышло бы у меня такого. Не получилось бы. Надо думать, для верности Аххашу следует огреть супругу чем-нибудь тяжелым. Иначе — как? Не понимаю. Или связать. А лучше сначала огреть, а потом связать. Да, но какая будет в женщине прелесть? Кусок мяса, который тебя ненавидит... Зачем он сделал ее своей женой? Поискал бы что-нибудь более... подходящее. Почему она его не убьет? Зачем терпит бесчестие? Впрочем, боги — не люди, всегда норовят вытворить непонятное чудачество.

Он бывает с нею всего раз в луну. Вот так. Таким вот образом. А потом печать сама собой восстанавливается. Рыбья моча. Не видел я, чтобы мужчина и женщина устроили свою жизнь глупее.

Гадая по кодексу Астар и Аххаша, ты можешь обратиться либо к нему, либо к ней. И никогда — к обоим одновременно. Он требует встать на колени и прикоснуться лбом к земле. Больше ничего. Ей нужно несколько капель твоей крови. Дешевле этой пары никто не продает судьбу или совет.

Прости, Аххаш, кланяться я не люблю. Пусть твоя необузданная жена поговорит со мной.

Я написал имя богини пальцем на песке. Оторвал лоскуток от рукава. Да, так и думал. Из проклятой дыры на боку натекло достаточно. Я промокнул лоскуток в крови, сжал его над самой надписью, и две капли упали на первую букву. Я мысленно обратился к Астар. О, будь милостива, воительница! Крыса Малабарка вопрошает тебя.

Я сжал КУБ в ладони. Горячо. Сила играет в нем. Бросил на первый круг...

О, Астар!

«Шагадес».

Когда, как? Деревянный Куб покатился по песку на втором круге. Лег «кораблем» кверху.

И тут случилось такое, чего я не видел никогда прежде. «Спокойный» уже Куб безо всякой видимой причины вновь перевернулся. Померещилось? Мне выпала «волна». Значит, не сразу. К тому же «волна» ставит под сомнение смысл первого броска: может произойти нечто, способное разрушить «шагадес».

Я поколебался и бросил в третий раз.

Какая чума сейчас же началась! Воистину, стоило попасть на этот проклятый остров, и со мной стали приключаться удивительные веши... Спасся чудом. Потом сон. Теперь это. Куб взбесился. Он то подпрыгивал на песке, как петух на горячем противне, то взлетал в воздух и начинал носиться у самого лица, то укатывался далеко в кусты и вновь возвращался ко мне. Третий круг сорвался. «Спокойный» Куб лег в ложбинку углом кверху. Предпочесть одну грань двум другим никак не получалось. Кодекс требовал повторить бросок.

Все повторилось. Деревяшка сошла с ума. Еще один срыв. В той же ложбинке, тем же углом... Бросить вопрошание? Только тут я понял. Божественные супруги борются, пытаясь повлиять на мою судьбу. Зачем-то им понадобился Ма- лабарка Габбал, бывший абордажный мастер Черных Крыс, а теперь изгой и дерьмо. Зачем? Ответа не дождешься, как видно. Думаю, когда я бросал КУБ, Астар как раз дремала, и за нее против ее воли ответил Аххаш. Во второй раз она пробудилась и настояла на своем: «корабль» обернулся «волной», из верного «шагадеса» вышел «шагадес» сомнительный. Рыбья моча! Боги бьются за меня! Так бейтесь же, я погляжу!

Бросил на третий круг еще раз. Безумие, полное безумие.

...У самого края ложбинки я нашел Куб. «Человек на берегу». Женщина. Астар послала мне в тот миг необъяснимую уверенность: это она одолела, это ее ответ я только что прочитал.

Я долго сидел, тратил время, не мог подняться. Меня ждали удача и гибель, но все это могло рассыпаться из-за какой-то женщины. Гибели я не боюсь. Но и не стремлюсь поцеловаться с нею. Меня беспокоило другое. Никогда боги не посылали мне столь неопределенных ответов. И никогда не было столь сильного чувства непонятной и... подлой опасности впереди. Какую шутку они хотят сыграть со мной?

Ну что ж, пусть будет «шагадес». Не худшее. Не тусклый «тулед», не лукавый «киит» и не странный «махаф». Не худшее. А может быть, «сломанный» «шагадес»? Удача без гибели? Посмотрим, теперь боги предупредили меня кое о чем...

Я как следует придушил свои опасения и вышвырнул их за корму. Поднялся.

Теперь мне нужна вода.

Серебряная хроника Глава 3. Бросок Гадюки

Когда моя голова перестала кружиться, я осознала себя стоящей босиком на холодном полу в келье младшей жрицы по имени Эззал. Не повезло девочке с кельей, прямо скажем: окно на полночь, да еще во внутренний дворик, даже в самую жестокую жару здесь стылый холод.

Ритуал переноса был свершен в момент, когда солнце коснулось горизонта, мистерия же должна была начаться ровно в полночь, так что в моем распоряжении имелось достаточно времени: две стражи или более того. Поскольку находиться обнаженной среди пьющего тепло камня — невеликое удовольствие, первым делом я распахнула шкафчик с одеждой. В том, что я найду все, что мне нужно, я не сомневалась — как минимум три смены одежды у Эззал уж точно должны быть, а ритуальные украшения на похоронах матери ни к чему.

Одежда, выстиранная и выглаженная, аккуратно лежала на полках — отдельно штаны, отдельно блузы. Я взяла сверху первое попавшееся, осмотрела, нет ли разошедшихся швов и иных повреждений, и только после этого надела. Никакое оно, конечно же, не зеркальное, это облачение — просто серебристо-стальной блестящий атлас, хотя и удивительной выделки: тонкий, но на редкость прочный и совершенно немнущийся. Блуза оставляет руки открытыми до самых плеч, зато высокий ворот полностью скрывает горло, застежка — цепочка крохотных пуговок и воздушных петелек — скрыта под широкой планкой. К этому полагались серебряные сандалии на ненормально высокой платформе, но их я не тронула — это обувь не для танцев, так что придется босой шлепать по холодному камню.

После этого я занавесила окно плащом все из того же серебряного атласа и только тогда посмела зажечь масляную лампу, нужную мне для более тщательной маскировки.

Украшения лежали на самой верхней полке, в простых деревянных ларчиках, покрытых черным лаком без узора. Чеканные серебряные браслеты Эззал, видимо, взяла с собой, но они и не были мне нужны. Зато ритуальные были на месте — восьмигранные серебряные колесики, каждая грань отполирована до блеска, а для усиления зеркального эффекта еще покрыта пластинкой шлифованного горного хрусталя.

Дальше — сетка для волос из мелких серебряных бусин, с двумя круглыми зеркальцами у висков, и диадема в виде двух сплетающихся змей, обвивающих еще одно зеркальце — над переносицей. Потребовалось немало труда, чтобы затолкать в сетку мои непокорные волосы, пока я не догадалась заплести косу лишь в нижней трети и притянуть ее конец к затылку снизу, под основной массой волос (вот и пригодился шнурок).

В отдельном ларчике нашлась косметика: палочка черной краски для бровей и ресниц и три вида серебра: тончайший порошок — вокруг глаз, жирная смесь — на губы и блестящая эмаль для ногтей. Последнюю я нанесла на ногти не только рук, но и ног и тихо порадовалась, что в хозяйстве Салура, который недавно красил рамы в библиотеке, имеется травяной раствор, смывающий эту дрянь.

Увы, несмотря на всю зеркальность Эззал, ростового зеркала в ее келье не водилось — только квадратное настольное, перед которым красят глаза и делают прическу. А жаль — я бы очень хотела увидеть, как выгляжу в этом облачении...

Последняя деталь — лицевой покров, переплетение тонких серебряных цепочек, тут и там усаженных зеркальными блестками из полированного металла. Повернешься в луч света — и сноп зеркальных бликов летит в лицо твоему собеседнику, и в этой россыпи совершенно теряются черты лица — только яркая краска позволяет хоть как-то их угадывать. Так что никто не сумеет признать принцессу Исфарра в этой высокой женщине, с ног до головы облаченной в отраженный свет...

С кем бы ни приходилось мне общаться, все называли меня только так — «принцесса Исфарра». Самое верное доказательство того, что моя кровь для людей важнее моей личности. Только Ситан да Салур звали меня моим нареченным именем — Ланин. Да еще Кайсар порывался, но его порывы я быстро пресекла, не желая давать ему слишком много власти над собой.

Я еще раз пожалела, что в келье Эззал нет ростового зеркала. Конечно, мне с моими способностями ничего не стоило самой создать его хотя бы и на четверть стражи, но я не рисковала без нужды размахивать своей силой под самым носом у тех, кому нетрудно было ее учуять. Ничего, герой моих снов, если ты и вправду есть, то наверное, тебе нетрудно увидеть меня, когда бы ты ни пожелал — ты ведь уже прошел свою половину пути ко мне. Очень надеюсь, что в этом обличье я для тебя особенно привлекательна.

Маскировка отняла у меня меньше половины стражи, и до мистерии все еще оставалась пропасть времени, которое нечем было заполнить. Поэтому я потушила лампу, уселась с ногами на ложе Эззал и погрузилась в мечты о своем то ли любовнике, то ли просто сне...

Это, пожалуй, самая большая моя тайна — ее я не доверила бы даже Ситан, будь та жива.

Впервые я увидела его во сне около трех лет тому назад. Он был невероятно красив и при этом схож со мною так, словно и в нем текла кровь Исфарра — черные волосы ниже плеч, прямые и тяжелые, как дождь, высокие скулы, прямой нос и очень светлая кожа. Только глаза отличались от моих — обсидианово-черные, будто один огромный зрачок без радужки. Одежда на нем была странная — словно обтягивающая серо-серебряная чешуя, только пояс черный, а на голове — обруч из светлого серебра с лунным серпом. Такие Обручи носят старики, удостоенные чести служить Ула-Лоаму и Улу-Серенн вместе с женщинами.

Именно сочетание чешуи с диадемой жреца и заставило меня подумать, что это — сам Лоам в своем вседневном, человеческом облике.

Там, во сне, была лунная ночь, и я лежала на песке у самой кромки воды, так что набегающий прибой время от времени окатывал меня с головы до ног. Я действительно словно только что выползла из моря, и на мне были лишь украшения и платок на бедрах. Он опустился рядом со мной на колени и коснулся губами моего лба — так нежно, как никогда не касался не только Кайсар, но даже Ситан, когда укладывала спать меня маленькую.

«Кто ты?» — спросила я его, но он не ответил, только улыбнулся — грустно, как показалось мне. Его рука скользнула по моим волосам, его губы накрыли мои — я позволила ему все это, позволила бы и больше, но тут все померкло. Я ускользнула от него в сон без сновидений.

Само собой разумеется, что я ничего не сказала об этом сне Салуру. Но вскоре он сам предупредил меня, что я вошла в особую пору — второе прохождение Черной Луны, вторая половина девятнадцатого года жизни. В этом возрасте любая женщина, наделенная способностями к запредельному, как бы внутренне распахивается для голоса богов, так что я должна внимательно прислушиваться к себе — знаком может оказаться любая мелочь... Услыхав такое, я молча возликовала — все-таки, если боги столь явно отмечают тебя своей милостью, это невыразимо приятно!

С тех пор странный гость моих снов приходил в среднем раз в две луны и обязательно в те дни, когда луна прибывает. Облик его и одежда всегда были одними и теми же. Менялись только обстоятельства — иногда он ласкал меня на траве под сосной или горным дубом, а иногда мы просто шли по берегу, держась за руки, и смотрели на лунную дорожку на воде. Но ни разу он не заговорил со мною, даже не кивнул «да» или «нет» в ответ на вопрос — только улыбался. В конце концов я решила, что существует нечто, не дающее ему услышать мои слова. Естественно, я сгорала от желания узнать, кто он такой, почему не может ответить и почему наши ласки никогда не завершаются настоящей близостью. Но способ узнать это, похоже, был только один — усилить свою магическую мощь до такой степени, чтобы окончательно сломать барьер между нами, дотянуться до него самой — не только взглядом и рукой, но и голосом.

Но все равно, если это был и не сам Лоам, то, во всяком случае, кто-то, у кого было право представать в его облике — человек крови Исфарра, кто-то из реально живущих принцев, и весьма вероятно, из таких же полузаконных, как и я сама. Кто знает, может быть, и я в его снах являлась ему в облике Серенн? То, что в нас общая кровь, только укрепляло меня в моем стремлении к нему — Лоам и Серенн ведь тоже были братом и сестрой. Но это указывало на какое-то общее для нас предназначение, может быть, на великое деяние, которое мы могли бы исполнить вдвоем. Откровенно говоря, даже умножение моей силы в последние два года казалось мне необходимым прежде всего для того, чтобы пройти свою половину пути и узнать, что там, в конце...

Как бы то ни было, мое сердце согревала мысль о том, что эта тень Лоама где-то есть. Смешно, но с тех пор, как он вошел в мои сны, я стала уделять немалое внимание своей внешности, чего не делала даже ради Кайсара. Я желала быть совершенством, достойным прикосновения этих рук. И порой, любуясь в зеркале собой, одетой для выхода, ощущала, что вплотную подошла к этому слепяще холодному совершенству.

Вот и сейчас меня посетило то же ощущение, даже более острое, чем когда-либо. Наверное, ближе к идеалу был бы только вариант с торжественной прической, намертво залитой рыбьим клеем, в котором размешан перламутр, но младшим жрицам такая прическа положена только по большим праздникам. И очень хорошо — мне случалось пользоваться этим составом, и я знала, что потом волосы приходится полторы стражи размачивать в очень горячей воде, долго мыть голубой глиной, но даже после этого расчесать их — сущее мучение.

Ладно, невеликая беда — то, что на мне сейчас, тоже было очень правильно. Особенно это постоянно качающееся кружево из серебра и зеркальных бликов, и сквозь него — неподвижный взгляд огромных глаз. Если даже простолюдинку Эззал такой наряд превращал в неприступную владычицу...

— Слышишь? — шепнула я то ли гостю моих снов, то ли своему отражению в зеркале. — Я уже иду!

Черная хроника Глава 4. Крыса и скорпионы

Остров идиотов. Аххаш Маггот! Иначе не назовешь. Когда-то здесь пахали, но потом выпахали всю землю чуть не до песка. У нас тоже не пашут, морской закон запрещает быть земляными червями. Когда-то здесь водился зверь. Большой остров, лес хороший, все есть для зверя, только зверя нет. Надо думать, выбили. Очень давно они тут живут. Птицы голосят где-то наверху, мелкая несъедобная падаль, никак их не достать. Скотину я тоже почти не видел. Оно и понятно: травы мало, горы да скалы, да лес, пастись тут скотине негде. Но ведь и рыбу не ловят. Рыба — непуганая. Когда я выбрал для берлоги своей дыру в глинистом склоне горы, потом нашел еще одну приличную лежку в ложбине, место там сухое, потом ручей нашел, чистый, хороший, то осталось мне добыть еды. В семидесяти шагах от ручья на заход — мелкий заливчик, трава и кустарник подходят к самому берегу. И рыба там, много съедобной рыбы... Видно, как в прозрачной воде ленивые серебряные ладошки кефалей висят почти без движения, скользит стремительная тень тунца — о! ты откуда взялся? — пучеглазый красноперый окунь, наглая и жадная тварь, обычно живущая на глубине, гоняется за рыбной мелочью... Вода слегка замутилась, со дна вспорхнула огромная серая лепешка, вся в оборочках, скат-хвостокол, такой же отчаянный боец, как и мы, вольные люди. Я наладил острогу из ножа, палки и ремня. Задолго до заката у меня было довольно пищи. Тут только, глядя на собственные припасы, я изумился: что за рыбаки такие, рыба у них стоит у самого берега, людей не боится, только что сама на острогу не идет. Должны ведь были повыловить... Может, у них запрет какой-нибудь стоит? На рыбную ловлю. Нет, вроде бы видел я лунных в море на больших лодках, с сетями, брали мы их рыбарей на мечи два раза...

Рыбья моча! Да ведь и тропинок в лесу нет. Едва-едва проломишься, осторожненько надо, следов не оставить, а где тут их не оставишь, когда сплошные дебри. Сплошная чаща. На опушках кое-где козы, овцы, совсем немного, не стал я близко подбираться. Ни к чему. Вроде бы пастухи должны тут похаживать. Да и селения близко, за холмами — дымы, на глаз так совсем недалеко, не столь уж он и большой, этот их остров. А лес человека будто бы не знал, не знает и знать не хочет.

Да что мне за дело!

Долго ли мне здесь жить? По всему выходит, вряд ли. Если быстро они меня не найдут, проживу какое-то время на рыбе. Потом, допустим, Аххаш лишнего сроку подкинет, пойдут ягоды, грибы, духи знают, что из них можно класть в рот, а чем сильно укоротишь судьбу... Скот у них воровать? Разок-другой, может, и выйдет. Может. Разок уж точно. Но уж очень хорошие у лунных собаки. Огромные, мохнатые, на вид ленивые, только я эту лень вижу насквозь: хитрое и злое зверье. Пангдамцы любят покупать здешних псов, дают большую цену за щенка: лучше нет собаки, чтобы с ней беглых рабов вылавливать. Я для них добыча — лучше не надо. Морская Крыса, чужак, запахи мои у них на загривке должны шерсть дыбом поднимать. Весь день я избегал мест, где ветер дул от меня к ним.

Я было подумал: не прикинуться ли простецом? Найти их здешнюю столицу, хоть и маленький, а все же городок, наняться к кому-нибудь в порту... Говорю я по-местному понятно, а хоть бы и не так что-нибудь, то, мол, чужак, не из этих мест, с корабля сошел, денег нет, нужна работа. Крыса всегда найдет себе нору! Перед бабами спину целый год сгибать? Не желаю. Какому-нибудь торгашу ноги целовать, стелиться перед ним за кусок хлеба? Не желаю!

Рыбья моча! Надо было бы — и пожелал бы живенько. Первая доблесть Крысы — взять свое. Вторая доблесть Крысы — убить. Третья доблесть — выжить. И только самая последняя, четвертая: если можно взять свое, убить и выжить красиво, надо красиво выжить, убить и взять свое. А если надо ползать на брюхе и валяться в пыли — ползай, валяйся. Мы никогда не боялись смерти. Но дохлой Крысе — грош цена. Я вру сам себе, проклятие! Так хочется считать, что сдохнешь красиво, если совсем нет шансов не сдохнуть. Впрочем, выпал же мне «шагадес». Да еще «сломанный»... Но Аххаш знает, как не хочется мне соваться в порт. Слишком редко тут бывают корабли со стороны. Мне ли, абордажному мастеру вольных, не знать, где караваны, где гуща, а где — редкие одиночки. Знают они все здесь друг друга. Чужак будет на виду... Поймут, наверное, что к чему.

Так что вся моя тактика на проклятом острове — быстро бегать и вовремя бить, но не ради победы, а чтобы подольше протянуть и перегрызть побольше глоток.

И цепляться за каждую мелочь, которую подкинут боги. Иногда тень шанса приводит к великим победам. Как тогда, в Лиге... Или когда мы брали на абордаж имперскую квадрирему. Тоже ведь была — тень шанса...

Пока не наступили сумерки, я развел костер. Колебался. Надо ли? Хоть и в яме, хоть и деревяшки сухие, дыма почти не дают, а все же — вдруг заметят издалека? Колебался.

Нет, приходилось мне и раньше жрать сырую рыбу, еще даже и не рыбу, а лягушек, ящериц. Под Рэгом было дело, я договорился с одной женщиной на двести золотых, чтобы ночью она спустила нам веревку со стены в укромном месте. Двести лучших Крыс из абордажной команды спрятались на болоте, я их вел. Стая баловалась на море, поплевывала из катапульт по их городским сторожевым башням. Ну и те лениво так отвечали... Ждали до ночи, как уговорено было. Нет никакой веревки. А уходить нам обратно не на чем, лодки все к кораблям вернулись, на берегу было б заметно. Утро миновало, еще один день. Припасов с собой почти не брали, высаживались, а потом шли налегке, быстро, расчет был не на то. Третий день. Кое-кто ослабел от голода. А на четвертый как раз и начали прямо в болотной воде, гниль, грязь, вонь, рыбу вылавливать, какая есть, лягушек да все, от чего прямо сразу не отравишься. Бывает такое в серьезных делах. Мы Крысы, мы привыкли жрать, когда можно и что есть. Шесть дней прошло. Деваться некуда. Уйти не можем, уговор, ясно, порушился; по берегу от города отбегать — мало нас, могут положить. Особенно если соседние города своих легионеров пришлют на подмогу... У всех здесь были свои счеты с вольным народом. За одну мою голову обещали семьдесят монет! Сидеть по ноздри в болоте — ослабеем и передохнем, а если не передохнем, все равно голыми руками возьмут. Я повел тогда Миль- кара, Ганнора, еще двух-трех человек посмотреть, что там за стены у проклятого Рэга. Если крыса не может забиться в нору, ей осталось напасть. Целую ночь мы обходили богатый город Рэг. Древние стены. Высокие, прочные. Кирпич-сырец. Наверху часовые перекликаются. Стража у них короткая, плохо, в других местах то же самое за треть стражи считают. У караульщиков глаз не успевает замылиться. Потаенных калиток не нашли. Трещин в стене нет. Низких мест, где до проемов между зубцами добраться полегче, нет. Каждые ворота — как самостоятельная крепость. Возвращаемся назад. Я им:

— К утру это будет наш город, если боги не пожелают обратного.

Ганнор, с сомнением:

— По акведуку?

— Рэг брали через акведук, — отвечаю я, — девяносто лет назад имперцы и сорок лет назад — Красные Чайки. Четырнадцать лет назад сюда приходил флот Геннобарки Носатого. Они заслали команду в триста мечей по тому же акведуку в город. Так вот, не вернулся ни один. Мы по старым следам не полезем.

— Ну? — смотрят они на меня.

— Вода, она не только входит в Рэг. Она оттуда и выходит... Говорю им: мол, плохо смотрели, есть там дренажный водоток, сливает в ров помои и нечистоты. Стена под ним щербатая, подняться можно.

— А решетка? Там решетка! — Странный человек Ганнор, видел волю богов, а все еще бывает ему в радость, когда я даю оплошку.

Я отвернулся от него тогда. Пусть в спину мне посмотрит, пусть от одного вида моей незащищенной спины его холодок проберет, пусть почувствует, старый гнилой топляк: я могу с ним сделать все, что пожелаю, а он со мной — ничего. Отвечаю:

— Ты невнимателен, Ганнор. Ту решетку перекосило. Она отошла от стены на три ладони. А кое-где и на все четыре...

Молчит. Милькар:

— Сам поведешь?

— Нет, я нужен здесь.

— Дай это дело мне! — Старший брат, как худо видеть его беспечный азарт, ведь он из меня настоящую вольную Крысу сделал! Брат...

— И ты не пойдешь. Рыбья моча! Туда годны только очень маленькие, очень худые люди, а ты как бык, ты застрянешь.

Он было заартачился.

— Милькар, хоть ты мне и брат, знают боги, я велю сломать тебе хребет. Только попробуй пойти против меня!

Ему это не понравилось, но бунтовать против абордажного мастера в таком деле — против закона. Велел бы я убить его, если б он не смирился? Не знаю. Скорее всего да.

Я отобрал отряд в одиннадцать мечей. Почти все — совсем молодые, вчерашние мальчики. Тощие, маленькие. Пообещал им дать тройную долю с добычи. Приказал каждому из них перерезать себе глотку, но только не попадаться в плен, если дело обернется плохо. Аххаш Маггот! Пыток все равно, сопляки, не выдержат, расскажут, где мы и сколько нас...

Я разослал всех и кинул КУБ: чего ожидать? «Хутель». Хорошо. Наш, лихой, благоприятный знак. Теперь Куб... Плывет мой «корабль». Темные боги со всей своей силой встали за моей спиной.

Через одну десятую стражи мальчишки открыли нам ворота, хотя и уцелело их только двое. Обоим досталась великая слава. Да и тридцать три доли добычи на двоих — тоже большая удача.

Богатый город Рэг! Мы раздели тебя до нитки, состригли твою шерсть и вытопили твой жир. Слава Нергашу, слава всем темным богам! Мы крепко бились на улицах. Помню, один из наших правой рукой добивал легионера из городской милиции, а левой совал себе в рот кусок пирога, ухваченный где-то. Оголодали мои Крысы...

Так вот, я о том, что приходилось мне сырую рыбу жрать, да и тварей похуже рыбы. Но здесь, на острове лунных, мне требуется быть очень сильным и очень быстрым, как волку посреди деревни. А от сырого дерьма сил не прибавится. Короче говоря, развел я костер. Без трута, без огнива. Есть такое искусство для вольных народов — для нас, для маг’гьяр, говорят, кое-кто умеет и в великом полночном лесу... Когда мужчина один, охотник ли, воин ли, рыбак ли, разведчик ли, а надо ему быть за многих сразу или одному против всех, темные боги всегда помогают ему. К Гефару я обратился: он любит это дело больше прочих. Бог-оружейник скоро откликнулся. Как видно, зачерпнул темного пламени из-под собственного плавильного тигля, плеснул мне в ладони, ох, до чего ж больно! И тут же огонь ушел из моих рук, а деревяшки разом вспыхнули.

Я поел копченой рыбы, отложил впрок. Погасил и засыпал костер. Лег спать. За день удачный спасибо тебе, Нергаш. Не сомневайся, я помню свой должок.

...почти весь день просидел в норе. Солнечный свет мне не союзник. Ближе к сумеркам выполз.

Я утратил все, чем владеет абордажный мастер: власть, оружие, возможность ткать совершенные узоры боя (Аххаш свидетель, об этом я жалею больше всего) и еще одно необыкновенное чувство... Когда ты сближаешься с галерой, которую возьмешь во что бы то ни стало, бегают ли по палубе медлительные купеческие слуги, щетинится ли дикобраз длинных копий имперской пехоты, все равно, ты ее возьмешь, и вокруг тебя несколько десятков храбрых мужчин желают начать поскорее. Когда ты ее взял, и все те же отважные мужчины разбросаны по палубе и едва лепечут от захваченной в трюме страшной пангдамской водки; прозрачная жидкость, щедро разлитая хмельными руками по корабельному дереву, смывает остывающую красноту; ты ненадолго можешь стать таким же, но только ненадолго: хороший абордажный мастер много не спит и много не пьет. Когда твой корабль пленен родным берегом, ты спрыгиваешь на предательскую землю, никак не можешь приноровить ноги, привыкшие к качке, а мечтаешь все о том же, о чем и несколько десятков смелых мужчин, покидающих палубу за твоей спиной, то есть о женских домах на дальнем от причалов конце селения и о своей лютой жажде... Короче, я больше не чувствовал себя частью большой и беспощадной силы. Никому такого не пожелаю. Я чувствовал себя дерьмом, которое приливная волна бестолково молотит о прибрежные камни. Со вчерашнего дня у меня свербило: я просто дерьмо на волне! Аххаш Маггот! Сегодня я вспомнил, что и сам по себе стою корабля с командой, никак не меньше. Рано подыхать! Я потерял все, только сила моя осталась при мне, жаль, что Черных Крыс теперь поведет Ганнор. Он как слепой. Не видит, не чувствует, не понимает. Смотрит в упор и не умеет различить. Заговорит с врагом и не почует удара, пока меч не окажется у него над головой. Да что за чума, зачем ему в абордажные мастера, он понимает море, думает как ветер и волны, знает воду и чуть-чуть небо. А должен думать как звери и люди, спрашивать богов и понимать ответ, не различая слов! Он обязан знать землю, камни и плоть, а! не тот человек. В одной из ватаг был молодой и очень сильный абордажный мастер, сильнее меня, Бэль-Гаал, года через три-четыре я бы отдал ему место Первого, ждал, когда заматереет... Жаль, он на голову превосходит Ганнора. Крысы мои, Крысы! Астар и Аххаш, позаботьтесь о них.

Моя сила гнала меня из норы. Ты! — слышалось мне. — Ты! что сидишь? сгниешь! иди! иди! ищи лечебную траву, из дырки в твоем боку уже капает гной, иди! ищи! ищи все, что может тебе помочь! любая мелочь, человек, зверь, камень, железо, что-то ждет тебя, не сиди! иди! разведай! ты! иди! сидючи — сгниешь!

И я, взяв копченую рыбину, побрел по лесу в поисках нужной травы и еще чего-то, о чем не знал и что просило меня не сидеть сиднем...

Бродил довольно долго. Нужной травы я не нашел. Промыл рану водой, стало легче. Людей не чувствовал, люди были где-то далеко. За сто шагов я, наверное, почуял бы людей, за шестьдесят — точно почуял бы. Вместо врагов я отыскал дорогу. Старую и очень странную дорогу.

Вся она была сложена из квадратных каменных плит. Большие плиты, по шагу в ширину, уложены в четыре ряда. Кое-где их серые квадраты треснули, в других местах поднялись бугром, острия углов торчат кверху, а здесь же рядом, в низине, дорогу перерезает широкая лента бурой грязи с лужей посередине. Рыбья моча! Сто лет не ремонтировали. Это тебе не имперцы: там за такую дорогу префекта голышом посадят в клетку прямо на площади — плюйте в урода, люди добрые... Рисунок какой-то. Точно. Сбили, конечно, почти все.

Я склонился, пальцами отскреб сухую корку, погладил теплый камень. Все-таки можно различить. В одном ряду — изображение полумесяца и шестилучевых звезд, рядом — две свивающиеся змеи, дальше — венец из... не поймешь... из коровьих рогов? О, Аххаш! скорее уж из бычьих — потому что на плитах последнего ряда видна женщина, то ли обнимающая за шею быка, точно что быка, не засомневаешься, то ли душащая... во всяком случае, держит крепко.

Тут меня кое-что встревожило. Да. Я сошел с дороги в лес. Не напрасно птахи с деревьев поднялись. Позванивает что-то легонечко. Я почуял не одного... не двух... много людей. Аххаш Маггот! Вот это шлейф! Кошмар какой. Если есть во мне кое-какая немудрящая наша магия вольных мужчин, то всю ее я живо упрятал, чтоб ни клочка наружу. Живет в северных морях медуза, красивая, как... как... новенькая бирема под парусом на спокойной воде — словом, нет ничего красивее; и вот у нее, у этой медузы — шлейф: прозрачные такие длинные хвосты, медленно шевелятся, разбегаются, как женские волосы, если распустить косу. Один раз видел, пятнадцать лет назад, никогда не забуду... Если заденет прядью, получишь ожог, как от раскаленного металла, если попадешь в самый шлейф — ты мертвец. Иными словами, от тех, кого я пока еще не видел глазами, во все стороны разлетались пряди во сто раз опаснее. Кажется, от их ласковых касаний даже листья начинали шептать в тихом безветренном лесу.

Появились. Из-за деревьев особенно не разглядишь. Металл отсвечивает, опять зеркальные одежды, позвякивает оружие и... еще что-то. Кажется, цепи. По звуку шагов — человек пятнадцать или двадцать. Медленно шествуют, какая-нибудь церемония.

Если не совать голову в чужую пасть, я проживу тут... сколько говорилось. До грибов вряд ли дотяну. Если сунуть, ее скорее всего откусят. Или я узнаю что-нибудь, способное мне помочь. Не напрасно же меня так тянуло сюда, а сейчас отпустило.

...Когда я добрался до входа в ущелье, они обгоняли меня шагов на триста. Почти отвесные скалы, снизу ров с водой, то ли канал, отведенный от моря, не знаю. Узкая вертикальная щель, воротца отсвечивают серебром. На ту сторону перекинут каменный мостик. Я приглядывался так и этак, уже начало темнеть, а ошибиться не хотелось. Определенно стражи у входа не было. Стража всегда оставляет какие-нибудь следы: кострища, разную человеческую мелочь, позабытую на земле, объедки, следы... А тут — ничего. И все- таки очень неудобное, открытое место.

Я подошел к воротцам. Аххаш Маггот! Какая уж тут стража! Стража тут совсем ни к чему. Шесть бронзовых идолов, позолота клочьями пооблезала с металлических тел, несут караул, оставляя лишь узенький проход — для одного человека. Не знаю и знать не желаю, какой магией их напичкали, но отверстия в головах и туловищах говорят верней верного: только сунься. Получишь из такой дырочки стрелу или иной кусок железа в потроха. Считай, повезло, если без яда.

Нергаш, посмейся вместе со мной, могучий Владыка моря, Хозяин Бездн! Этим они хотели остановить вольную Крысу!

Я как будто различил раскаты могучего хохота очень, очень далеко от себя. Нергаш? Радуйся, темный бог! Твоему слуге повезло.

Все шесть идолов изображали скорпионов с угрожающе загнутыми хвостами. Там, наверное, то есть где у живого скорпиона жало, спрятано самое страшное их оружие. То- то потеха. Все слуги Нергаша на земле и в воздухе — волки, крысы, кошки, скорпионы, чайки, летучие мыши, козлы и черные петухи, да еще и кое-какая водяная живность — наши младшие братья. С ними нетрудно сговориться, будь я проклят, если не сговорюсь с ними! Бронзовые, не живые? Что с того! Быть стражами — значит оживать, когда нужно. Следовательно, души настоящих скорпионов томятся внутри металлических болванов и приводят их в движение, если потребуется. К ним я обратился на языке Бездны, общем для многих существ, почти не секретном для чужих — слишком многие его знают:

— Братья, вижу я, вы в плену.

Не двигаются. Шесть пар тускло поблескивающих глаз уставились на меня. Я чувствую: слушают, слушают! Тогда я перешел на другой язык, древний, темный, как море под луной, действительно тайный, его я узнал, только когда сделался абордажным мастером. У него нет названия или, во всяком случае, мне не нужно знать его название. Это слова сокровенной просьбы, слуги Нергаша не вправе отказать, услышав их.

— Attakat-ga ert eg. Attakat-ga eg. An og-ga. Adodat-ga eg.

Никакого движения. Просить надо правильно, одна-единственная ошибка — и получишь совсем не то, что хотел, или попросту выпросишь собственную смерть, того не желая. Что не так? А! А! Аххаш Маггот! Их же шесть, а не один. Не ert, а...

— Attakat-ga ertad eg... — дальше то же самое.

Шесть металлических фигур склонили скорпионьи головы в знак согласия. Я прошел мимо них.

Тропа вилась между скал совсем недолго. Опять началась выложенная плитами дорога. Примерно через одну пятую стражи я догнал зеркальных. Лес сделался реже, двигаться по нему — одно удовольствие. Когда я подобрался поближе, процессия уже никуда не двигалась, а вышла на открытое место и... Как бы правильнее сказать?.. Люди, в смысле паршивые магические гниды, занялись делом.

Все они стояли лицом к высокой горе, часть которой была стесана столь ровно, как будто великан отрезал бок у огромного каменного пирога. Все они тихо завывали какую-то священную дрянь. Черви! Где им понять: если нет Силы, никакими песнопениями ее не прибавишь. Жалкие сухопутные черви. Все они вглядывались в черный провал пещеры. Две чаши с огнем освещали неровную пасть горы и площадку прямо перед ней, выложенную теми же плитами. Все они, человек... тварей пятнадцать, сгрудились на маленьком квадрате. Квадрат отделяла от площадки и всего остального мира реденькая изгородь из серебряных копий — средней бабе по самое веселье высотой. Все они... Все, кроме одного. Этот лежал посередине площадки лицом вниз, кровь ручейком растекалась откуда-то из затылка. Мужчина. Труп. Быстро же они...

Тут из пещеры полезло. Одно... второе... Аххаш и Астар, будьте наготове, если понадобится ваша защита, я заплачу щедро!

Я никогда не видел таких больших змей. Не меньше трех локтей толщиной. Длиннее корабля. Сверкающие, все в зеркальной чешуе, как и эти стервы, лунные жрицы. Свивают кольца, шипят. Так шипят, что все священные завывания перекрывают. Жутко воняют, аж скулы сводит. И еще. Они — слепые. Как иначе можно назвать змею, у которой нет глаз? Одна почему-то поизвивалась вокруг мертвеца и уползла обратно. Другая быстро, как какую-нибудь козявку, заглотила труп и отправилась вслед за первой.

Я прислушался к себе. Страшно мне? Нет. Пожалуй, не страшно. Противно, даже рвать тянет, как от дерьмового вина, бородавчатых потаскух в Лиге или имперской селедки. Злюсь, конечно: гниды, змей людьми кормят! Но не страшно. Пожалуй, некрасивая смерть, недостойная. Ну, рыбья моча, так не надо было в плен сдаваться.

О! У них там уборка. Тряпки, щетки, скребки, кровь счищают. Серьезное место. Все буднично, без особых ритуалов, именно так, как и должно быть в серьезном месте. Там, где на самом деле производят расплату за магию. Зря они только завывали. Напрасное излишество... Вот в купеческих городах на юге, в Пангдаме, в Лиге, в Рэге, во всех прочих, там настоящей Силы — с гулькин нос. Денег очень много, а Силы почти нет. Зато какие пышные ритуалы, как все сложно, как все красиво, сколько правил нагородили: как встать, что сказать, какую тряпку нацепить, и дорого как, а все попусту. Ничего не работает. Не прибывает Силы, и все тут. Ну, раз здесь завывать начали, одежду себе особенную выдумали, значит, и это место стареет. Еще сильное, но уже не такое свежее.

Когда они уходили обратно, стояла ночь.

Прошли совсем близко от меня. Не торопясь шагали, переговаривались. Донеслось:

— ...как всегда в священный месяц... отдать мужчину вечером для Ахну-Серенн и женщину утром для… каждый день... да... потом... в спячку... не беспокоиться... не как обычные змеи?.. за одно слово обычные... тебе... плетей... осторожнее... — Какой у них некрасивый, медленный язык!

Убрались.

Я отошел подальше от их пещерного храма. Отыскал себе лежку шагах в тридцати от дороги, где кусты погуще. Удобная низинка, высокая трава. Болят ноги. Из чего угодно, как угодно, а нужно обзавестись обувью. Иначе скоро я буду не боец. Не шутят с такими делами. Дыра в боку саднит, не нашел я все-таки траву. Съел припасенную рыбину.

День был неплох, Нергаш, спасибо. И, кстати, если уж ты меня сюда привел, может, подскажешь, какая мне выгода от нынешней ходки в гости к этим вонючим змеям? Нет? Прости, засыпаю...

Серебряная хроника Глава 4. Застенок

Разумеется, при выслеживании Эззал я достаточно активно использовала магию — мне, как всякой простой смертной, был заказан вход в любые храмовые помещения. Мне — но не моему магическому зрению. Я не могла проникнуть им во внутреннее святилище и покои старших жриц, но кельи младших, внешний храм и службы были моими.

Поэтому и место я себе присмотрела заранее. От келий к внутреннему святилищу вел подземный коридор, и где-то за треть пути до того места, за которое я не могла проникнуть магическим зрением, имелась глубокая выемка в стене, что-то вроде широкой щели. Когда-то, если верить Салуру, там были проведены водопроводные трубы, но потом случилась авария, коридор едва не затопило совсем, после чего трубы убрали, а выемка так и осталась пустовать.

Забившись в эту выемку, я прислонилась спиной к стене и стала ждать. По моим подсчетам, до полуночи оставалось меньше полустражи...

Как ни ждала я этого мига, но появление младших жриц все-таки застало меня врасплох.

Они шли по коридору все вместе, толпой, человек сорок или более того. Тишину нарушали только легкий звон украшений, шелест шелка и шлепанье босых ног о камень — жрицы шли молча. Взгляды их, как один, были устремлены на факел, которым освещала путь идущая впереди старшая жрица — из тех, кому предписано носить торжественную прическу каждый день и почти никогда не покидать пределов храмовых построек.

Шаг — и я смешалась с этой безмолвной толпой, и никто даже не заметил, что девушек, облаченных в зеркальный блеск, стало на одну больше. Только бы этой, идущей впереди, или кому-то другому не пришло в голову пересчитать нас на входе...

Коридор, идущий чуть под уклон, неожиданно стал прямым. Я почувствовала, что грань, за которой мое магическое зрение было бессильно, — рядом.

Вот, оказывается, в чем дело — у подножия широкой лестницы статуями застыли две женщины с такими же парадными прическами, как и у нашей провожатой. Обе сжимали в руках короткие жезлы странной формы — я не разглядела толком, но вроде бы с одного конца они были заострены и заточены. Храмовая стража, не столько воительницы, сколько колдуньи — непреодолимая преграда для ЛЮБОГО вторжения в святая святых... Кстати, получается, что та, с факелом, тоже стражница, хоть и без жезла — иначе ее прическа была бы другой формы. Я миновала этих двоих с невольной дрожью в коленях, но если они и осознали мое присутствие среди младших жриц, то никак этого не проявили.

Подъем по ступеням сбил мне дыхание. Лестница привела нас в зал с низким потолком, больше всего напоминающий пещеру. Вдоль стен горели десятки свечей, но дальний конец зала все еще тонул в полумгле, и я скорее угадала, чем разглядела в этой глубине два кресла или скорее два трона размерами куда больше, чем необходимо простому человеку... Так вот, значит, как выглядят легендарные Престолы Ула-Лоама и Улу-Серенн!

В этот миг я с поразительной ясностью осознала, что мне нужно любой ценой хоть на миг прикоснуться к тому трону, что предназначен Улу-Серенн, — именно этого недоставало полупроснувшейся во мне силе, чтобы явиться во всей своей полноте!..

И почти в тот же миг цепкая рука ухватилась за мое плечо и вытолкнула меня из толпы жриц, мявшейся на пороге зала-пещеры, назад на лестницу.

— Паршивая тварь! — раздалось шипение над моим ухом.

Я даже испугаться не успела. Обернувшись, я увидела перед собой ту самую стражницу без жезла, что с факелом в руке возглавляла наше шествие по коридору.

— Так вот как ты готовилась к священному действу! Слава Ула-Лоаму и Улу-Серенн, что я обнаружила тебя до начала церемонии и ты не успела ее осквернить!

— В чем моя вина, госпожа? — ошеломленно спросила я, поняв из всего этого только то, что моя маскировка не раскрыта — меня считали жрицей, пусть даже и совершившей какой-то проступок.

— А это уж тебе виднее, в чем. С любовником ты валялась или просто сидела с подружкой за бокалом вина — в любом случае правило о воздержании нарушено.

— Клянусь изначальным обличьем детей Луны — я честно провела сегодняшний день в посте и медитации! — воскликнула я, постаравшись сделать это как можно жалобнее. Самое забавное, что сказанное мною действительно было правдой. Весь сегодняшний день я ничего не ела, только пила воду — от волнения мне кусок в горло не лез. Да и думала, естественно, только о предстоящей мистерии. Правило, правда, велит еще и не покидать территории храма — ну так в том, что я ее не покидала, я и не клялась.

— Ты еще смеешь лгать мне, дрянь! Да не просто лгать, а подкреплять свою ложь священной клятвой! Если ты медитировала у себя в келье, почему от твоих волос пахнет дымом благовоний?

Все во мне так и оборвалось. Со всей отчетливостью я осознала, в чем дело: перед ритуалом переноса я, как подобает, совершила омовение, и мои чуть влажные волосы впитали аромат лилейной коры из курильницы Салура. Прах побери, но ведь этого никак нельзя было избежать — без омовения и воскурений ритуалы вообще не проводятся!

— Молчишь? — усмехнулась зеркальная. Под пляшущими цепочками я не видела ее лица, но тем слышнее была издевка в голосе. — Это хорошо, что молчишь. Значит, стыдишься. Ладно. — Она вздохнула и неожиданно уронила: — Двадцать плетей.

— За что? — невольно вскрикнула я, хотя до этого весь разговор велся полушепотком.

— Пятнадцать, как положено, за нарушение воздержания, еще десять — за ложную клятву, но за осознание вины, так и быть, пяток скину. Итого двадцать. Пошли. — Она вновь цепко ухватила меня за руку.

— Куда?

— К палачу, ясное дело. Не на море же купаться. — Она нехорошо рассмеялась.

Пока она тащила меня какими-то плохо освещенными переходами, я более или менее обдумала произошедшее. С одной стороны, на мистерию я не попала и теперь уже никогда не попаду — без магии мне в келью не проникнуть, а ритуал оставляет нежелательную мету. Но с другой стороны, я все-таки успела увидеть Престолы и понять, что должна коснуться трона Улу-Серенн... Так не проще ли пробраться туда вне всякой связи с какой-то мистерией? Может быть, даже прямо перенестись с помощью ритуала, чтобы не связываться с теми, кто стережет лестницу.

Ну а плети... По здравом размышлении я поняла, что ничего особенно страшного в этом нет. Салур залечит рубцы за одну ночь, а чтобы не почувствовать боль, мне и своей магии хватит. Главное — высекут прямо сейчас, и к рассвету я, так или иначе, вернусь в келью Эззал, откуда меня и выдернет Салур.

Подвальчик для экзекуций мне уже доводилось видеть магическим зрением, равно как и самого палача — крепкого жилистого старика в блестящих штанах из черной кожи. Сейчас он сидел за столом в углу подвальчика и жевал, кажется, вяленую рыбу с ячменной лепешкой. Пламя в его масляной лампе металось, и в неверном свете то вспыхивал, то пропадал полумесяц — такой же, как у всех стариков-жрецов — на стянувшем седые волосы кожаном ремешке.

— Вот, получи, Зан, — с каким-то непонятным мне раздражением бросила поймавшая меня. — Нарушение правила о воздержании, отягощенное... — Она замялась, видимо, пытаясь сформулировать отягощение на пять плетей.

— Сколько? — бесстрастно перебил ее палач.

— Двадцать.

— Имя? — Это уже мне.

— Эззал, — тихо выговорила я, прекрасно зная, что ничем не рискую: о своей отлучке на похороны та отнюдь не кричала на всех перекрестках.

— Сними блузу и ложись на скамью, — произнес Зан столь же бесстрастно и отвернулся к чану, где мокли плети.

Хорошо, что одеяние зеркальных снимается не через голову... Я исполнила требование Зана, ткнулась лицом в сложенные ладони и беззвучно зашевелила губами, возводя на своем теле «незримый щит». Дерево скамьи у самого моего лица было старо, как сам палач, если не старее — темное, выскобленное до гладкости шелка, но с глубокими царапинами, оставленными, по всей видимости, зубами жриц.

Ничего-ничего, когда я доберусь до трона Улу-Серенн, вы ответите мне и за это унижение, прах вас побери совсем!

Когда шаги Зана замерли рядом со мной, я невольно вздрогнула, хотя и знала, что охранное заклятие убережет меня от боли. Свистнула плеть — еще не падая на меня, а только рассекая воздух на пробу...

— Стой, Зан! — вдруг отчаянно крикнула зеркальная- стражница. — Девчонка применяет магию!

— Что? — не понял палач.

— Видишь, у меня зеркальце на груди светится? Здесь магия, и магия не наша!

Я крепче вжалась лицом в скамью, еще надеясь какой- то миг, что все обойдется, стоит мне лишь отбросить «незримый щит»... Но поздно — она рывком перевернула меня и одним движением снизу вверх, словно кожу с головы, сорвала с меня лицевой покров, диадему и сетку для волос... и замерла, отшатнувшись:

— О дети Луны — принцесса Исфарра!

Если у меня и была какая-то возможность бежать, то я ее упустила. Драться тоже было бесполезно — эти двое были, очевидно сильнее и опытнее меня. Что же до драки магической, то определять уровень чужих способностей на глаз я не умела никогда, а делать это опытным путем не рискнула. Оставалось то, что до сих пор выводило меня из любых передряг, — моя кровь.

Стараясь не выдавать дрожью меру своего испуга, я села на скамье, накинула блузу из зеркального шелка и начала медленно, чтоб невзначай не оборвать, застегивать крохотные петельки.

— Как ты дерзнула проникнуть в Храм детей Луны? — Похоже, зеркальной тоже было не так просто справиться с волнением — пальцы ее бессознательно теребили зеркальце-амулет на длинной цепочке.

— Тебя что интересует — способ или причина? — Сама не знаю, как мне удалось родить эту издевательскую фразу. — Если способ, то, по-моему, это очевидно — с помощью магии. А если причина — то зачем принцессе крови другая причина, кроме ее каприза?

— Есть вещи, перед которыми обязаны склоняться даже короли! — отрезала моя оппонентка. — Разве ты не знаешь, 3-4 что твой род довольствуется властью светской, не касаясь запредельного и краем одежды?

Очень хотелось спросить — а почему мой род обязан довольствоваться лишь светской властью? Но я мгновенно задавила в себе этот порыв. Сейчас единственным моим спасением было укрыться, как до того за зеркальным покровом, за маской взбалмошной и не слишком-то проницательной принцессы.

— Вот уж во что я совсем не собиралась лезть — так это во что-то запредельное. — Я наконец-то справилась с застежкой блузы. — Просто однажды мне довелось видеть обрядовый танец в исполнении моей родственницы Тмисс, и я захотела сама принять в нем участие. В конце-то концов, танцам меня учили лучшие учителя, а применяю я это умение разве что на пирах и посиделках!

— И ради этой малости ты решилась подвергнуть себя такому риску? — В голосе зеркальной не чувствовалось ни малейшего доверия к моим словам. Прах побери, сейчас она была в более выигрышном положении — ее лицо все еще скрыто, а мое уже нет...

— Риск придает вкус бытию. — Я попыталась усмехнуться. — Разве тот, кто на бешеном коне мчится за горным козлом по крутому склону, не рискует самой жизнью своей?

— Дитя! Если бы ты знала, ЧЕМ рискуешь, пробравшись сюда! — Жрица, чьего имени я до сих пор не знала, произнесла это столь презрительно, что кровь ударила мне в виски. Здесь только я, а не она, имела право на презрение!

— Может быть, я и дитя, — ударила я в ответ, — но во мне кровь Исфарра! Кто ты такая, чтобы рассуждать о том, чем я рискую?! Ты забыла, что даже в делах веры судить мой род позволено лишь десяти Великим Жрицам!

На это мое высказывание ответа не было долго — даже, пожалуй, слишком долго. Меня по-прежнему выводило из себя то, что она видит мое лицо, а я ее — нет, и не могу читать ход ее мыслей по движению ее черт...

— Что ж, ты сама захотела этого, — наконец выговорила она с непонятным мне злорадством. — Как известно, в Древнейшем Храме служат две из десяти Великих, и пусть Хранящая Престолы и занята сейчас церемонией, зато Хранящая Дом... — ее глаза недобро сверкнули сквозь лицевой покров, — всегда к твоим услугам, принцесса! Зан, — зеркальная повернулась к палачу, — сделай милость, сходи за высокочтимой Реналией и объясни ей, что тут произошло. Вот увидишь, принцесса, — она снова рассмеялась своим нехорошим смехом, — наша владычица вовсе не так горда, как ты. Это ей не в унижение — сойти в пыточный подвал к пойманной святотатице...

— Я не знаю твоего имени, — оборвала я ее. — Поэтому отныне буду звать тебя Сой, хорьком. Только эта тварь душит больше, чем может сожрать!

...Ее прическа была шедевром архитектурного излишества: каскады скрученных локонов, словно клубок сплетенных змей, и с правой стороны головы — пять торчащих вперед жестких прядей, подобных пальцам тянущейся ко мне зловещей руки. В целом это напоминало что угодно, только не волосы. Ее лицо, как и у Сой, скрывал зеркальный покров, но я узнала ее совсем не по лицу...

«Няня Ситан, а почему эта тетя такая... кривая?»

Мне — четыре года. Я самая младшая из детей, что весело расхватывают с плоской корзины миндальные лепешки, какие традиционно пекут в праздник Выхода из моря.

Младшая жрица, которая держит корзину, действительно вся какая-то скособоченная: вроде и ноги равной длины, но одно плечо заметно выше другого, и голова кажется все время повернутой в одну сторону.

«У нее, как она родилась, сразу шейку судорогой свело. Как у тебя, когда ты слишком долго купалась в ветреный день».

«Но ты же мне тогда помяла, и все прошло...»

«А ей, когда она родилась, не помяли — не смогли или не поняли, что надо это сделать. И она так никогда и не узнала, как надо держать голову правильно...»

«Бедная тетя!» — Я сую лепешку в карман передника и тянусь за еще одной, но зеркальная с корзиной неожиданно шлепает меня по руке:

«Ты уже взяла. Дай взять и другим детям!»

От такой ужасной несправедливости я тут же срываюсь в громкий рев. Другим! Да эти другие уже взяли и по две, и по три лепешки!..

Так вот до каких высот ты теперь поднялась, Реналия...

Вряд ли она узнала во мне ту малышку со ступеней храма, но я, как и тогда, почувствовала направленную на себя волну жесткости, которую очень хотелось назвать жестокостью. И дело тут было не в моих ровных плечах и стройной шее — просто похоже, что эта женщина почитала суровость единственно возможным способом служения детям Луны.

— Как ни оправдывайся ты, грешница, а вина твоя велика, — снова раздался надо мной ее резкий голос. — И кровь, текущая в тебе, лишь усугубляет твою вину — разве не должны владыки во всем являть пример своим подданным?

В ответ я, глядя в пол, промолчала. Эта Реналия даже не догадывалась, что если надо, чтобы наказание подействовало на меня, ни в коем случае не следует сопровождать его чтением морали и вообще лишним словоизвержением. Это лишь вгонит меня в бешенство, а в таком состоянии я не делаю выводов принципиально.

— А потому да будут обрезаны твои волосы в знак позора и да предстанешь ты, не медля, пред ликом Ахна-Лоама и Ахну-Серенн, дабы выдержать испытание их светлыми взорами и искупить содеянное!

И вот только теперь я испугалась по-настоящему. Изначальные Лоам и Серенн — боги в змеином обличье!

Об этом испытании я слышала прежде раза два, и оба раза это были темные и смутные слухи, сводившиеся к тому, что простому человеку ТАКОЕ выдержать не под силу.

Простому — не под силу. Но я-то не простой человек, я потомок Лоама и Серенн, и мне начертана особая судьба! А раз так — я выдержу это испытание, не могу не выдержать!

Вынеся мне приговор, Хранящая Дом довольно грубо сорвала с моих рук браслеты Эззал, а затем кивнула Зану. Тот взял с одной из стоек длинный нож и ухватил меня за косу, которую я, чтобы чем-то отвлечься до прихода Рена- лии, переплела так, как ношу всегда.

Если он хотел отсечь мою косу одним эффектным ударом, то просчитался — нож увяз в толще волос. Зан кромсал их довольно долго, перехватывая то так, то этак. Когда наконец приговор можно было считать приведенным в исполнение, то, что осталось, было мне чуть ниже плеч, при этом с левой стороны заметно длиннее, чем с правой. Реналия, скривившись (это было заметно даже под зеркальным покровом), приняла из рук палача отрезанные волосы и поплыла к выходу. Сой устремилась за ней, бросив через плечо:

— Покарауль ее, Зан, пока мы не вернемся с надлежащей охраной.

Не говоря ни слова, Зан так же бесстрастно, как делал все доселе, встал у двери, держа нож на изготовку. Впрочем, это было излишней мерой — последний испуг словно отнял разом все мои силы, и сейчас я вряд ли смогла бы даже пошевельнуть рукой или ногой.

С сознанием же моим творилось что-то странное. Видно, оказалась пройдена та грань, за которой нам даруется спасительное безразличие. Я сама удивлялась, что в ожидании пугающего испытания могу посмеиваться над тем, как Зан кромсал мою косу. Или думать, что зеркальные так почему-то и не задали мне вопроса, который я сама на их месте непременно задала бы — были ли у меня сообщники и если да, то кто?

Хотя, в общем, Салур был вне подозрений — о его увлечении магией до сих пор знала я одна. Это только профаны считают, что маг обязательно выдает себя поиском разных хитрых снадобий. На самом деле всякие там части покойников и прочий помет летучих собак нужны только шарлатанам. А мед и соль, свечи, травы и кровь жертвенных животных каждый день используются в любом хозяйстве.

Подумав о своем единственном друге, я решила войти в транс, чтобы дотянуться до него мыслью. Если уж не судьба ему вытащить меня на рассвете из кельи Эззал, так пусть хоть не дергается понапрасну!

Я шепотом произнесла нужные заклинания, приняла удобную позу, расслабилась и почувствовала, как медленно вплываю в темно-серое пространство без границ и течения времени, где и происходит магическое общение. Зану не было никакого дела до моих шевелений — видимо, чувствительность к магии храмовому палачу не полагалась.

Однако все мои попытки дотянуться до Салура кончились неудачей. Я снова и снова выкликала его имя, но он не отзывался — и страх, спрятавшийся было под покрывалом равнодушия, опять оледенил мне сердце.

А потом я вдруг снова оказалась на морском берегу, знакомом мне по снам, и тот, кого я называла тенью Лоама, шагнул ко мне... Вот только кожа его теперь золотилась от загара, и чешуйчатое одеяние было золотым, и голову венчал золотой венец с восьмиконечной звездой вместо полумесяца, а черные волосы были словно навеки спутаны бешенством неведомых ветров. В его прищуренных глазах полыхнул нездешний огонь. Как и прежде, не говоря ни слова, он неуловимым, стремительно-легким движением швырнул меня на песок у кромки прибоя и сам упал сверху, надавив мне коленом на грудь и прижимая к горлу лезвие длинного кинжала...

Уже вообще ничего не соображая от запредельного ужаса, я закричала, раздирая легкие, и потеряла сознание. * * *

Привели меня в себя те, кто пришел за мной, чтобы отвести в Дом Изначальных. Я была в каком-то совсем закаменевшем состоянии и поняла лишь, что это были воины и воительницы из внешней стражи, которые не принимают обетов и не носят зеркального облачения, а с ними Реналия и Сой.

Мне связали руки за спиной — несильно, щадя, ибо видели, что я не в том состоянии, чтобы хоть как-то сопротивляться — и снова повели куда-то запутанными переходами. Время от времени моего сознания достигали обрывки торопливого разговора воинов о каком-то чужеземном не то шпионе, не то наемном убийце, которого они искали по острову всю прошлую ночь, но найти так и не сумели... Мне было все равно, и я не прислушивалась.

В какой-то момент я осознала себя стоящей в огромном зале внешнего святилища, куда вправе зайти помолиться каждый. Реналия выкрикнула в мой адрес еще одну порцию высокоморальных суровостей и швырнула в пламя алтаря отрезанную половину моей косы. Запахло жженым пером — так пахнет, когда на охоте палят над костром убитую птицу. Затем процессия построилась, и мы вышли из храма.

Обрезанные волосы плескались вокруг моей головы, развеваемые ночным бризом. Судя по всему, до рассвета все еще было далеко. А впрочем, я уже почти не замечала, что происходит вокруг меня, и почти лишилась способности рассуждать. Сознание заполнила одна-единственная мысль, и только она давала мне силу идти самостоятельно.

Я выстою! Я выдержу это испытание, потому что не могу не выдержать, и ни одна живая душа не узнает об этом! Или нет, пусть даже узнают — такое приключение только сделает меня культовой фигурой в глазах всей аристократической молодежи Хитема. Прах побери, да скоро эта моя неровно обрезанная грива станет самой модной прической на Лунном острове!..

Как хорошо, что я все еще способна гневаться — это значит, что я все еще жива...

Черная хроника Глава 5. Танец темного пламени

Дрянной конец ночного кошмара, когда ты вскакиваешь, чувствуя, что из тебя хлещет горячая кровь... Не кровь, Астар и Аххаш! Да что за чума! Старик опорожнял свой мочевой пузырь прямо на меня. И не заметил этого, пока я не вскочил и мы не посмотрели друг другу глаза в глаза. Сухонький невысокий старик в нелепом черном одеянии с длинными полами, весь увешан какими-то магическими побрякушками, на голове черный колпак с двумя серебряными обручами, прицепленными к самой верхушке. Он успел крикнуть перед смертью. Предупредил кого-то на дороге. Теперь меня могла спасти только быстрота.

Я вышел из кустов на дорогу. Аххаш Маггот! Всем этим, наверное, показалось, будто я оробел. Стою, вроде бы не знаю, что делать. А мне нужно было одно мгновение, чтобы сосчитать их всех. Гадин и гадов. И еще одно мгновение, чтобы определить, в какой последовательности правильно будет их убивать. Две зеркальных, в масках, одна, кривошеяя уродина, — с жезлом, другая — с каким-то зеркалом на груди, Аххаш знает, на что ей эта дрянь. Магия какая-нибудь? Словом, обе — самые опасные из отряда. Четыре десятницы, у одной лук, у всех — мечи. Восемь мужчин в чешуйчатых доспехах, в точности как на берегу, держат длинные тяжелые сариссы, для стражников оружие никудышное, не развернешься, ими в фаланге хорошо работать или с крепостной стены... Рыбье дерьмо. Еще одно чучело посередине, тяжелая цепь, руки связаны, баба, потрепанная, простоволосая, не в счет. Четырнадцать против одного. Чтобы выжить, надо победить и убить всех, иначе загонят, словно дикого зверя. Победить невозможно. Я почувствовал, как боевой азарт раскручивается во мне тугой пружиной. У нас есть много боевых кличей. Я крикнул им в хари:

— Аххаш! Тагарра! — клич бешеного хромого бога, неспособного победить, но все равно идущего в бой, чтобы повергнуть своих врагов и переломать им хребты.

Зеркальная с жезлом не успела ничего понять или почувствовать. Мой нож глубоко засел у нее в горле. Вторая забормотала какую-то ведьминскую дрянь, пальцы было к зеркалу потянула, потом чует, что не успеть... Схватилась за шпильку у себя в волосах, быстрая баба, неожиданно быстрая. Я зажег костер у нее на лице простым охотничьим пассом, той нищей магией, на которую был способен. Она так и не успела потушить пылающую кожу, всю в серебряных клочьях маски. Ее тело поймало стрелу, предназначенную моему телу, шейные позвонки хрустнули, потом ее туша словила еще одну стрелу и сбила с ног десятницу... Чешуйчатые растерялись, те десятницы, что остались на ногах, — ко мне с клинками. Спасибо, девочки, мне как раз не хватало меча, мне очень нужен был меч. Нергаш, держи четвертую падаль, вышло даже больше, чем я был должен!

То, что происходило потом, со стороны, надо думать, напоминало танец черного пламени по серым плитам дороги, по телам и по лужицам крови. Во всяком случае, среди них не нашлось ни одного по-настоящему обученного человека. Значит, они должны были в лучшем случае видеть нечто размытое, темной тенью скачущее между ними. Они не умели различить, ни откуда я бью, ни куда перемещаю тело, ни с какой дистанции летит мой меч. На свете мало людей, способных выжить, увидев танец абордажного мастера хотя бы один раз... Это безопасно только для своих.

Вдох. Поворот. Выдох. Удар. Тагара! Вдох. Прыжок. Выдох. Удар. Тагарра! Быстрее. Вдох. Уход низом. Выдох. Удар. Еще быстрее. Тагаррра! Вдох. Карусель лекинов. Выдох. Удар-гарррра. Вдох. Поворот...

Когда я вспорол последнему чешуйчатому брюхо, на мне не было ни одной свежей царапины. Хорошая работа.

Я подошел к чучелу. Колебался: убить или нет? Она, эта баба, не дралась против меня. Но ведь расскажет, кто я, что я, они поймут, какого хорька занесло в курятник, отыщут, затравят. Легкой дороги на дно тебе, девочка. Подхожу, на лице у нее страх, гнев, удивление скачут одно за другим. И вдруг она меня спрашивает на чистой канналане — языке вольного народа:

— У тебя что, был один меч?

Она больше злится, чем боится, и больше удивлена, чем злится. Но канналана, канналана! Жалко выпускать потроха человеку, который говорит так же, как и ты. Я ей:

— Когда я начал, у меня был один нож.

Я сказал это на столь же чистом наречии лунных. Притом так же потянул слова, как делают медлительные черви только на проклятом острове, а не в каких-нибудь других местах, где живут лунные. Милькар не зря учил меня. Аххаш! Океан изумления. Я убил пятнадцать человек, как странно! Но все-таки понятно. Сильный, страшный, мерзкий варвар. Я знаю их речь. Немыслимо, так не бывает, не может быть... — вот что стояло у нее в глазах. О! Я посмотрел на нее внимательнее. Высокая. Худая. Злая. Черные волосы в беспорядке разбросаны по плечам. Тонкий удлиненный нос, маленький рот, высокий лоб, упрямый подбородок. Только что кожа белая-белая, нежная, очень нежная кожа, мало знает ее кожа о море и ветре. Но все остальное... Немыслимо, так не бывает, не может быть... Я не стану ее убивать. Боги не допускают подобных совпадений без особого умысла. Возможно, она станет моим талисманом. Словом, я решил пока не убивать ее. Она и сама смотрит на меня во все глаза. Наконец, произносит:

— Ты — это я.

Серебряная хроника Глава 5. Крыса и Гадюка носом к носу

Когда белый огонь метнулся в лицо Сой, я сначала даже не поняла, что произошло. Я в этот миг, наверное, жила в несколько раз медленнее окружающего мира — а этот, возникший из ниоткуда, во столько же раз быстрее него. Сквозь эту разницу в восприятии времени он казался мне не то пляшущим демоном, не то черным смерчем, что приходит с моря и разрушает все, к чему ни прикоснется. Во всяком случае, я могла бы поклясться, что ушло лишь каких-то два десятка мгновений на то...

...на то, чтобы вокруг меня не осталось ни одного живого человека. Только тогда он с видимым усилием замедлил свое время до моего — и я увидела, что он всего лишь простой смертный.

Даже меньше, чем простой смертный, — я мгновенно узнала покрой драной черной рубахи, завязанной узлом на тощем животе, и эту манеру стягивать волосы на затылке бронзовым кольцом...

Морской варвар! Грязная скотина, недостойная даже быть в рабстве у моего народа!

Он оскалился мне в лицо — ну точь-в-точь крыса. А меч в его руке продолжал трепетать, словно хищный зверь, которому не хватает еще одной жизни до полного насыщения... моей жизни...

Нет! О боги мои, только не это, я еще слишком мало жила под этим небом!

Я совершенно ясно осознала, что если не отвлечь его хоть на миг — этот миг станет для меня последним. Но даже это вселило в меня не столько страх, сколько злость. Такое количество невнимания богов — это уж слишком! И неожиданно злость открыла в моем мозгу какие-то доселе неведомые двери, и я вдруг с невероятной отчетливостью припомнила пятилетней давности уроки Кайсара, которые считала давно позабытыми. Кайсара, два года ожидавшего выкупа в плену у морских варваров...

Старательно копируя выговор своего любовника, я склеила в фразу первые слова, какие припомнила, главное — хоть на секунду отвлечь эту тварь от несытого трепета клинка...

— У тебя что, был один меч?

Так и есть — лицо его исказило поистине варварское изумление. Варвар, он тем и отличается от цивилизованного человека, что удивляется даже легче, чем пятилетний ребенок.

Он как-то странно посмотрел мне в глаза. И вдруг ответил — надо же! — грубовато, сквозь зубы, как житель торгового квартала, но на идеально правильном нашем языке:

— Когда я начал, у меня был один нож.

И только в этот момент я смогла как следует разглядеть его лицо.

Что это я подумала миг назад о варварском изумлении? Да будь мои распахнутые глаза воротами — в них без труда въехала бы колесница, запряженная четверкой!

Передо мной воочию предстало лицо, два десятка раз виденное во сне, чьи черты казались моим отражением в зеркале. Стройность моего ночного гостя обернулась худобой и выпирающими ключицами, а кожа, заласканная шершавой рукой ветров, была совсем такая, как в моем кошмаре из подвала Зана. Но эти глаза, черные, как прибрежные камни после отлива... Так вот о чем предупреждало меня видение!

«Ты — моя смерть?» — Мои губы уже приоткрылись, чтобы задать ему этот вопрос...

Или все же не об этом... не совсем об этом? Прах побери, какой смысл показывать мне варвара в одеянии принца?!

И вместо вопроса с моих губ слетело — словно не мною произнесенное:

— Ты — это я.

Черная хроника Глава 6. Золото и вино

Я держал в руках нечто необыкновенное, вроде огненной птицы с островов Эльбан. Что мне делать с нею? Что делать с огненными птицами? Все знают: они приносят удачу, но как с ними поступать, когда они в руках? Ощипать и украсить пламенными перьями жилище? Посадить в клетку? Выпустить на волю? Съесть?

Я мысленно обратился к Астар и Аххашу: ну? как дальше поступить с нею? В ответ — сумбур, путаница, так бывает иногда, очень редко. Э! Придется самому разбираться с этим. Рыбья моча! Пока у нас с ней одна цель — выжить. Будем двигаться в эту сторону.

— Сядь! — велел я ей.

Она подчинилась неторопливо, как подчиняются люди, которым несвойственна покорность. От нее несло гневом и каким-то странным изумлением. Глаза округлились, что-то она искала во мне или на мне, возможно, хотела спросить, но не знала как и даже, как видно, не совсем понимала, что именно. Надо полагать, ее интересовали очень простые вещи: какого рода дерьмо попалось ей на дороге, зачем это дерьмо поубивало всех прочих и к чему этому дерьму такая славная девочка, как она? Кстати, я посмотрел на нее... нет, не ко времени это будет... очень хорошая кожа... нет, не хочу, во всяком случае, не сейчас, вообще, Аххаш, что-то иное с ней надо делать... или все-таки это? — не сейчас, не хочу.

Чертовка и сама, кажется, пытается влезть ко мне в голову.

— Ни-ни, девочка. Я быстрее убью тебя.

Убралась.

Я порылся в поясе у зеркальной, у той кривошеей стервы, она выглядела как старшая — точно! — нашел ключ и отомкнул замочки на цепях у... птицы. Руки развязывать не стал. Пока. Пригляделся к убитым чешуйчатым. Этот, кажется, подойдет. Стянул с него сапоги, примерил, жмут, Аххаш! Что за чума! Стянул со второго. Хорошо. Новые, отличные сапоги, на ногах у него никаких болячек нет, мне пришлись впору... Хотел взять еще одну пару про запас, но неудобно тащить...

— Как тебя называть? — спросила она.

Имя? Говорят, они могут навредить, эти зеркальные, зная чужое имя. Настоящее имя.

— Я — Крыса. Зови меня Крысой.

Настоящая судорога искривила ее красивое лицо. Аххаш и Астар, чем эта баба так недовольна! Я спас ее от смерти и до сих пор не услышал ни слова благодарности. Впрочем, по всему видно: она из тех людей, которые не умеют благодарить.

— Позволь поинтересоваться: Крыса — твое настоящее имя?

— Настоящее тебе ни к чему.

Проклятие! Она повеселела. Видно, не хочет водить компанию с морскими Крысами. Подавай ей что-нибудь поблагороднее. С другим названием. Босая зеркальная гадюка. Что за хитрость в тебе заключили боги?! Тебя они привели ко мне или меня — к тебе? Кстати, до сих пор босая...

Я стащил сапоги с десятницы, застывшей на каменных квадратах в позе собирания собственных внутренностей. Присел перед... как ее зовут?

— Подними ногу!

Вместо этого она попыталась отползти подальше. Глаза — по золотому солиду имперской чеканки размером. Точнее, по серебряному денарию: красивые глаза, пепел с угольком посередине... Шторм отвращения. Аххаш Маггот! Не боялась бы меня, ударила бы пяткой в лицо.

Я посмотрел на нее.

Разумная женщина. Сколько ей лет? Двадцать? Двадцать два? Если двадцать — не по годам разумная: видит и понимает, какая опасная тварь подносит ей сапог. Подняла ногу, подогнула стопу — словом, ведет себя примерно. Тянет от нее густой злобой и, кажется, каким-то разочарованием. Теперь второй... Штанишки ее не на сапоги были рассчитаны. Не штанишки, а рыбье дерьмо, и больше ничего. Складки какие-то, складки, застрял сапог — трижды рыбье дерьмо! — я обуваю проклятую девчонку, а проклятый сапог смеет не подчиняться!

— Подтяни штанину.

Чем она подтянет? Зубами? Дурак-то. Принялся подтягивать сам. Кожа на ее лице, белая-белая кожа сделалась пунцовой от гнева. Имперцы страшно дорого продают такие ткани, у них секрет, — как покрасить материал в пурпурный цвет, или в пунцовый, или в алый, больше никто не умеет. Аххаш! Как пламя вокруг пепла. Сейчас ее прорвет... Пошло.

— Ты! Варвар! Боишься развязать мне руки? Гадину ядовитую во мне видишь, не так ли? Впрочем, ты во всех нас видишь ядовитых змей! — Птица моя сузила глаза, какое бешенство! Ату меня. — Что ж, пожалуй, называй меня Гадюкой, Крыса! Ты этого достоин.

Проклятый сапог налез.

— Попрыгай.

Давно меня учили подлому языку лунных. Кажется, это слово означает не «попрыгай», а... и не вспомню даже...

— Что? Мне наплевать, кто ты такой... да кто бы ты ни был! Можешь убить меня своей железкой, но забавлять тебя я не стану!

— Встань, говорю, попрыгай, попробуй сапоги. Хорошо сидят? — Теперь вроде правильно сказал.

Гнев ее, скоро пришедший, так же быстро сошел на нет. Должно быть, из каких-нибудь знатных. Воспитаньице... Аххаш и Астар, спасибо вам, надоумили ее попрыгать и походить туда-сюда, не открывая рта. Опять взялась за ум. Сапоги пришлись птице... Гадюке то есть, впору. Я вновь посадил ее и занялся мародерством. Лук с колчаном и одиннадцать стрел. Дерьмовый лук. Нож. Длинный, тяжелый, пришелся мне как раз по руке. Старой работы, что-то не припомню я такого оружейного металла, очень хороший нож. Две фляжки: одна с водой, полупустая, другая с вином, почти полная... Вино ей, десятнице покойной, наверное, не положено было заливать вместо воды, но теперь до этого секрета уже не дознаться никакому начальству. Прости, девочка, забираю. Еды никакой не нашлось. На всякий случай я забрал деньги, здесь это вряд ли понадобится, но, как знать, не выведет ли меня Хозяин Бездны отсюда...

Гадюка смотрела хмуро, но без отвращения. Возможно, в тех же обстоятельствах она сделала бы то же самое.

Тут только меня словно ударило. Да ведь вот он, «сломанный шагадес», сидит передо мной, ногти в серебряной краске, харя недовольная, чучело... правда, очень красивая, все-таки я ее не хочу, так похожа на меня самого, боги, почему? И в ней, по всему видно, сидит либо моя гибель, либо великая удача. Астар! Ты одна у нас женщина из темных богов, посмотри, я не убил ее и не сделал ей ничего плохого, подскажи...

Что-то она мне ответила, точно не понял до конца, вроде: «Берегись ее и береги ее». Это я и сам понимаю. «Тогда к Аххашу иди за советом!» Да что за чума, не хватало еще с Воительницей поссориться! Прости, Астар, я был глуп и непочтителен. «Ступай! Больше не хочу тебе помогать».

Р-рыбье дерьмо! Как раз ко времени. Ну, женщина, еще отойдет, уже так бывало, посердится и отойдет. Посмотрим. Делами пока займемся. Поторопимся, о, Аххаш!

...Когда я стягивал с чешуйчатого кольчугу с бляшками, я чувствовал спиной чуть ли не понимание — с презрением пополам, конечно. Когда я эту кольчугу выбросил в кусты — голое удивление. Когда принялся за черную полотняную рубашку, скверно сшитую, а потом за шаровары, столь же нелепые, — одно лишь презрение. Когда стянул исподнее, кое-где перепачканное кровью, и оставил мертвое тело лежать на дороге голышом, наконец дождался — Гадюка моя опять зашипела:

— Все что угодно, только не банальный вор... Проклятие! — на своем, островном языке.

Не знаю, что меня толкнуло, вероятно, дурное настроение. Я... пошутил:

— Тебя обманывают глаза, Гадюка.

— Если б ты знал, разбойник, до какой степени ты прав!

Что с ней творилось, я не понимаю, что с ней творилось, да что за чума! Ее ярость звучала сквозь горечь, как будто она теряла нечто бесконечно дорогое, как будто бессилие душило ее. Чувствительная штучка. Глазом не моргнула, когда я работал. А тут — что? Мелкое мародерство, не с нее же срываю одежки! Девочка, я тебе не сказочный принц, я просто мужчина, занятый делом.

Я промолчал. Прикинул, следует ли забирать жезл. По всему видно, это хорошее оружие. Но — для них. А для меня? Что он сделает со мной, Аххаш? — Никакого ответа. — Гефар, ты лучше всех знаешь такие штучки, что скажешь? — Виноватое какое-то молчание. — За такую подсказку я поймаю и принесу тебе в жертву овцу или даже козла. А? — Молчание... — вожделеющее, но все-таки молчание.

Боги, отчего вы оставляете меня без помощи? Сегодня она мне нужна, как никогда! Отчего?

Э! Остается соображать самому. Спросить у нее? Нет гарантии, что в ответ я услышу правду. Значит, не беру жезл. Хорошая вещь, но не для меня.

Рыбья моча! Тень разочарованного вздоха из мест, которые очень, очень далеко.

— Гадюка! — Она подняла на меня глаза, в глазах стоят злые слезы. — Что бы ты там ни думала, слушай меня внимательно, если хочешь выжить. Я не стану тебя убивать, насиловать, калечить, отдавать твоим ползучим тварям, — искра удивления, — если ты будешь делать то, что я велю. — Скривилась, не любит и не умеет подчиняться чужим приказам. Да сядь ты на мель! Кривись сколько влезет, только не мешай выжить мне, делай что говорят, Аххаш! — Сейчас ты побежишь рядом со мной и побежишь очень резво. На шаг впереди меня и на два шага правее. Попытаешься убежать — меч в спину, попытаешься отстать — меч в живот. Не пробуй дотянуться до моих мозгов, умрешь моментально. Не начинай бормотать какую-нибудь магию — получишь локоть железа в кишки. — Я не стал предупреждать мою Гадюку о том же печальном исходе, если она пожелает крикнуть о нас каким-нибудь своим лунным или затеять драку, ногами, скажем, или головой. Не то чтобы я недооценивал женщин. Мне попадались очень храбрые и очень ловкие женщины. Но от первого она должна бы воздержаться, зачем ей к своим, ежели всей ее жизни тогда останется — до новой ходки в змеятник. А о втором и говорить нечего, не дура же она, это по всему видно. Хотя и странная особа. Впрочем, среди смертников странные люди не в диковинку...

— Крыса и Гадюка! Если верить анналам, мир не видел компании дружней... — Это все, что она мне ответила.

— Давай!

Нам нужно было как можно скорее выбраться из этой ловушки. Не знаю, когда они хватятся своих лунных тварей, своих солдат и своего живого корма для змей. Не позже, чем по прошествии одной стражи, я думаю. Кого нет среди трупов? Моей Гадюки. А еще не хватает оружия. Выйти через ущелье она не сможет: ей неведомы слова власти для бронзовых скорпионов. Сама сказала мне: мол, не знаю... Что должны подумать те, кто примется за поиски? Прячется где-то там, в лесу, недалеко от змеятника. Я уже понял: тот угол, где у лунных спрятан змеиный храм, отгорожен от всего мира скалами. В том числе и от моря. Сам остров — невелик, так что эта его часть должна быть совсем уж мала. Они прочешут ее раз, другой, пятый, десятый и... Рыбья моча, я плохо знаю лунных. Горожане из какого-нибудь Лига решили бы: пырнула себя ножом и полетела со скалы на камни, от безнадежности, чтоб напрасно не мучиться. Наши или, скажем, маг’гьяр искали бы, пока не нашли Гадюку ли, труп ли Гадюкин. Сами не смогли бы — так богов жертвами закормили бы, они, когда сытые, помогут. Имперцы поставили бы везде, где можно, дозоры. Полдела, но тоже неплохо. А эти? Что предпримут эти? Аххаш Маггот! Кажется, я знаю. Собаки. У них такие хорошие собаки...

— Прибавь шагу!

...Между скорпионами я пронес ее на руках. Не знал, как выпросить пропуск для Гадюки. Боялся, Аххаш: разок ошибусь, чуть только неправильное слово — и разорвут мою Гадюку. Словом, поднял и понес. По ужасу в ее глазах я уверился — не знает она слов власти... Какое у нее тело? Не знаю. Я не понял. Что тут поймешь, когда мысли не о том, когда у женщины все мышцы свело судорогой. С Милькаром случались припадки, его трясло и сводило судорогой, ремень в рот вовремя не сунешь — зубы так сожмет, что крошка полетит. Так вот, ей чуть-чуть не хватало до тех припадков. Тело — какое там тело! — не лучше дерева.

В ней было столько страха и ярости, что на секунду меня как будто захлестнуло волной. Кто я: вольный человек, несущий очень красивое и злое чучело между почтительно ждущих младших братьев моих, или я... что? что-то очень высокое... какая-то дурацкая принцесса... что себе девка навыдумывала! — которую огромная крыса на задних лапах несет над самыми жалами кошмарных скорпионов. Аххаш Маггот! Пороть! Пороть за такие гадости! Что, уже? Уверен: за дело...

Мы пробежали мостик. Лес. Чуть углубились. Бока у девки ходят ходуном. Дал ей минуту отдыха. Говорю:

— Что за чушь у тебя в башке!

— А у тебя? — Она никак не могла подобрать нужных слов. — Откуда ты это выкопал, про царя пиратов?

— Меньше будешь трусить — меньше будешь попадать, куда не надо... — Что я с ней говорю, с молодой бестолковой бабой, глупости, ну баба, ну бестолковая, я не сделаюсь сильнее, если буду молчать, как камень, или корчить из себя Ганнора. Я и так знаю свою силу. — Отдохни немного. Сейчас опять побежим.

— Не знаю, позволишь ли ты мне задать несколько вопросов. Если мое любопытство поставит меня на грань смерти, скажи об этом языком, а не оружием. — Как длинно она говорит! Я кивнул.

— Что за слова ты произносил там, у священного пояса гор, обращаясь к эрносарам? — Видно, не знала, как сказать о младших братьях на канналане.

— Они поняли, этого достаточно.

— Судя по твоим словам и действиям... а также по некоторым способностям к магии (с легчайшим недовольством в голосе: мол, ты тоже чего-то там умеешь...), ты не совсем простой разбойник. Это так... Крыса?

Очень, очень длинно. А длинно можно потом, если уцелеем. Сейчас, поди, спросит, какую судьбу я ей готовлю... Я посмотрел на нее внимательно. Лицо у нее стало... слабее. Не такое гневное, не такое презрительное, не такое злое. Да боги! Страшно женщине, понятно. Она не знает, что делать, какой быть, какую роль играть. Просто молчать и бояться? Кинуться в драку, чтобы покончить все разом? Ждать от меня каких-нибудь чудес, уж не знаю? Словом, каким крабом ей скакать, когда надо уцелеть и не хочется унижаться. Наверное, это самое привычное выражение ее лица, кожа гладкая, все морщины разгладились: «Скажите, я хочу знать то-то и то-то»... Лицо, какое лицо! Будто в миску с водой смотришься. Я, только моложе, и... как из кости вырезанный, очень искусно сделано. Нергаш, Владыка, может, и не такое уж чудовище ты мне прислал, не столько в ней яда, как на первый взгляд... Хорошо бы. Точно говорил Милькар: «У сосуда с твоей судьбой дно не должно быть отравленным». В ней же, вроде бы в Гадюке, моя судьба... Посмотрим. Говорю ей:

— Все потом. А сейчас — беги!

Море. Песок. Аххаш! Закинул ее себе на плечо, ойкнула, молчит, нос мне под лопатку утыкается, коленки по ребрам молотят. От одного из нас должен быть след, если оставим. Лучше б совсем не оставлять.

Пасмурное небо, хорошо, эту зеркальную дрянь видно шагов за двести, хоть блестеть не будет. Спасибо, Владыка!

Как раз в этот момент разошлись тучи, солнце показалось, проклятие...

Я полез в воду. Десять шагов. Пятнадцать. Мелко, волосы Гадюки моей по волнам полощут, пена летит в глаза. Приподнял. Глубже. Аххаш и Астар! Наконец, добрался до большого плоского камня, тут уже по плечи. Закинул свою ношу. Забрался сам.

— Прости, девочка. Лежи, не дергайся. Ты не левша?

— Нет. К чему это... — Тут я полоснул ей по большому пальцу на левой руке. Это не больно, не так уж больно. Неглубокая царапина. Не от боли, а от неожиданности скорее она закричала:

— Что ты делаешь? Что ты делаешь! Крыса!

— Тут должна быть твоя кровь, девочка... — Оторвал кусок ее зеркальной дряни, переодеть надо было прямо там, на дороге, лоскут пристроил, чтобы не сдуло, вроде бы о зазубренный выступ оторвался, тупая игра. Из пальчика кровь капает и капает. Мало.

— Прости девочка, прости Гадюка, потом, все потом. Подожди. — А она уже ни жива ни мертва, застыла.

Считай, достаточно. Увидят.

Спрыгнул с камня, принял ее, быстрее, быстрее, сапоги как гири, а иначе по камням не побегаешь, нельзя снимать... Дошел почти до самого берега. Тут остановился и повернул в сторону от... чего там? Священный пояс? От пояса подальше. Бегом. Колени лупят в ребра.

Два шага вдох, два шага выдох. Только бы валун не попался под ноги. Два шага вдох, два шага выдох. Тоже умудрилась в сапоги воды набрать, лишний вес. Два шага вдох, два шага выдох. Бок! Потекла горячая струйка... Только не сейчас, Хромец, тебя прошу, только не сейчас! Отдам тебе две жизни, клянусь! Два шага вдох, два шага выдох. Течет. Два шага вдох, два шага выдох. Отлив. Хоть это в мою пользу. Отлив. Два шага вдох, два шага выдох. Брызги от меня во все стороны...

Я пробежал полтора полета стрелы. Перестал ее чувствовать. Сил нет. Мой заливчик. Мой ручей...

— Гадюка!

Сжала зубы и молчит.

— Гадюка, сделай, что говорю. Я наклоняюсь, ты становишься на ноги. Ну же. — Сползла. Глаза — бессмысленные, тупые. «Что со мной делают?» — такие вот у нее глаза. Стоит, вся в драном серебре, вода из сапог хлещет, под ногами крупная серая галька, красным перепачкана... Сколько же с меня натекло, о, о! Р-рыбья моча!

— Не сходи с этого места. Ни на шаг.

Я задрал рубашку. Лег боком в ледяную воду, ключи какие-нибудь? Плеснул на гальку, смыл. Сорвал хороший круглый лист, смочил слюной, приложил к дыре. Скосил глаза, осмотрел, что у меня там, какие дела... Плохие дела. Хуже, чем думал. Больше не течет, эта трава помогает остановить кровь. Но не вылечит. Другая трава нужна, я ее не нашел, нет ее здесь? Неужели нет? Сгнию...

Ожила моя Гадюка чуть-чуть. Смотрит на меня. Не так, как женщины смотрят на твое тело, думая, что их не видят. Она уставилась на мою проклятую дырку. Оценивает. Ничего хорошего в глазах у нее тоже не стоит. Не веет от нее ни радостью, ни огорчением, а так, удивлением каким-то, не пойму... По глазам ее, по всему прочему видно: лежать бы мне тихо-тихо, а не фокусы с ножом и бабой через плечо выделывать.

— Заткнись.

— Я ничего не говорила. Наверное, тебе что-то показалось, Крыса. — И ведь верно, ничего она не сказала, просто ее взгляд мне очень не понравился.

— Ладно.

Я повел ее к ложбинке. Хорошая ложбинка. Отлично я ее тогда выбрал. Если залезть на дерево, вдалеке мостик с воротами виден. Камень прибрежный, Гадюкиной кровью перепачканный, тоже виден, очень хорошо виден, кровь, конечно, отсюда не различишь... Я залез, трофейные тряпки повесил сушиться, все промокло, сапоги снял, все снял, кроме штанов. Так высохнут. Ее сапоги рядом со своими пристроил. Ну, что там с ней? Худо дело. Опять лицо не бледней коралловых бусин, опять кричать будет. Вот-вот примется. Что с ней делать? Ударить? Попробуем по-человечески.

— Гадюка...

Она вскинулась:

— Не смей называть меня так! — и тут же испугалась собственного гнева, смирно добавила: — Впрочем, если ты хочешь... Ведь ты определяешь здесь правила... — Невозможно! Лицо ее стало еще краснее.

— Не знаю, как тебя, послушай! Потерпи еще немного. Потом ты задашь свои вопросы. Я не собираюсь причинять тебе вред...

Она молча пошевелила порезанным пальцем.

— Это было необходимо.

Она сделала головой презрительное движение, словами не передашь, до чего презрительное: мол, твои слова и твои дела расходятся. Впрочем, хотя бы крики отсрочились.

...Не прошло и четверти стражи, как я заметил точку, приблизившуюся к мостику; точка отсвечивала на солнце металлом, поганая жрица. Забеспокоились. Гадюка моя молчит. Сидит тихо. Вскоре точка вылетела из ворот. Отсюда ее передвижения казались бесконечно медленными. Там она действительно летела, иначе не скажешь.

То есть неслась, как сумасшедшая. Еще четверть стражи или чуть меньше, тени укоротились, солнце катило по небу в полдневную позицию, у мостика стоял уже целый отряд. Отсюда не видно, сколько их, но никак не менее двадцати. Не слышно, но...

— Позволь поинтересоваться, Крыса... Ты только что убил шестерых женщин и еще одной рассек ножом руку. Обычаи твоего народа не запрещают тебе этого?

— Не понимаю. — ...Не слышно, но, должно быть, там есть собаки, и эти собаки заливаются хриплым лаем. Я знаю эту породу, когда они начинают лаять, тебе кажется, будто у них в горле стоит блевотина... Что за молоко дают козы, Аххаш, когда их день-деньской держат в страхе такие образины... Собак отсюда тоже не различить. Но они должны быть, или напрасно я водил стаю во всех больших делах четыре года.

— Если уж ты не испытываешь гнева, выслушивая мои вопросы, я уточню. Всякая порода зверей бережет своих самок. Волк не бросится на волчицу. Даже гусь не станет клевать гусыню. Неужто для твоего... народа вольных... я правильно выговариваю?

— Почти.

— Неужели вам так легко убивать женщин? — Она говорила очень спокойно, стараясь поточнее подбирать слова канналаны. Ей было наплевать, что именно я отвечу. То ли ей надоело молчание, то ли она заглушала беседой страх. А может быть, хотела проверить, насколько дик разбойник и варвар Крыса...

...Эти вошли в скальную щель.

Так вот, ей было наплевать, что я отвечу, голос ее чуть дрожал, она волновалась. Мне не следовало бы заниматься двумя делами сразу, оплошка в наблюдении могла стоить нам жизни. Аххаш Маггот! Но лучше пусть она говорит, как человек, а не копит гнев, как дикий зверь.

— Я убил не шесть женщин, а четырнадцать вооруженных воинов. Почему вы делаете своих женщин солдатами? По мне, так не им воевать сподручнее.

Что я слышу! Она смеется. Нагло, нехорошо смеется, с вызовом, но не вопит, а смеется.

— Женщина — лучший воин, ибо опьянение яростью ей не свойственно. Мы холодны, дисциплинированны, нами управляет рассудок. А мужчинами — страсти... — Она ошиблась, сказав «пороки» в том месте, где должно бы стоять слово «страсти», но я понял. — Вы не умеете управлять собой, не умеете подчиняться, не умеете сдерживать эмоции. Наших миннан... — десятницы, наверное, — с детства учат быть идеальным инструментом в руке полководца. Для боя нужна холодная голова.

Разговорилась. Видела бы она имперский гали, развернутый в три линии, шеренга к шеренге! Вот где дисциплина. Вот где порядок. Знала бы она, как готовят абордажную команду каждой ватаги, сколько стандартных ситуаций им вбивают в мышцы смертным боем, чтобы в деле все они работали, как детали одной хорошо отлаженной баллисты... Я проверил рукой тряпки на ветвях. Подсохли на ветерке. Начал понемногу их собирать.

— Ты ошибаешься. Мы знаем порядок, но и без боевого безумия тоже нельзя обойтись.

— Сражение — это как песня, скажешь ты? Это как стихи крови, выпущенной на волю? Как танец дикой птицы на ветру?

Сверху лица не видно, по голосу же ясно: ухмыляется.

Да что за чума! Какой дурак ей все это нагородил? Муж? Любовник, наверное... Дура! И любовник ее дурак. Или муж. Вот же дерьмо! Вот дерьмо! Вот падаль лежалая! Рассуждает.

— Да что ты знаешь об этом!

— Знаю! — Даже лицо ко мне повернула, стерва, яростью за пятнадцать локтей шибает, яростью она налилась. — Кое-что знаю, может, даже побольше тебя! Я в свое время... раз, два... постой... восемь стратегических трактатов прочла!

Я чуть с ветки не упал от хохота. А она не останавливается:

— Да ты-то, ты, разбойник, пират, что ты про это знаешь? Война — это наука, а не просто махание топором!

— Что знаю? Ты видела.

Она замолчала. И вдруг выпалила:

— Я видела, что женщины для тебя значат меньше, чем сношенная одежда! — Это была большая капризная глупость. Она и сама понимала: говорю большую капризную глупость, не желаю соглашаться с варваром. Ох, как мне не нравилась наша перепалка. Боги не хотят помогать, стража лунных висит на хвосте, да еще мы, рыбья моча, без конца ругаемся. Это не дело. Нам надо выживать вместе, а выходит совсем обратная штука. Аххаш Маггот, если и дальше все будет так же, один из нас вскоре потянет на дно другого. Не удобнее ли все-таки свернуть ей шею?

Тут она взглянула на меня. Глаза огромные, круглые, сообразила. Другая бы женщина либо продолжала нести околесицу, либо прямо извинилась бы: мол, прости, глупость сказала. Ан нет. Просить прощения Гадюка моя так же не умеет, как и благодарить. И назвать собственные слова глупостью у нее язык не повернется. Ладно, хочет она выговорить нечто примирительное, по всему видно. Только рот у нее лучше приспособлен для других речей. Ну? Ну! Давай же, что скажешь?

— Может быть, я не все понимаю. Просто я хотела объяснить, что хорошее образование — одна из привилегий знатности...

Будь она мужчиной, я бы все ж свернул ей шею... Но для бабы и это сойдет за извинение. Хозяин Бездн, дай мне силы, я сделаю еще одну попытку быть терпеливым.

— Вот что я тебе расскажу... Два года назад мы брали на абордаж имперскую квадрирему. Знаешь, что это такое?

— Знаю... — По тону видно, она тоже делает попытку быть терпеливой.

— Так вот, два года назад нам пришлось как следует поработать... — Я хотел расщедриться. У меня была красивая история. Три года назад я водил одну ватагу наших и еще одну, Черных Волков, трепать караваны у южного побережья Империи, у самой Денолы, знаменитый торговый город. У нас была на примете хорошая бухточка, далеко она врезалась в берег, два раза поворачивала — словом, когда мы стояли там на якоре, наших бирем с моря никто не видел. Приезжали к нам хитрые денольские жучки. Покупали то, что мы брали с их же имперских кораблей. Все было б хорошо, но на Волках — так многие говорили — висело проклятие. Ни в чем им не было удачи. Вся стая сошла на нет, одна ватага осталась, один-единственный корабль. Мне бы поостеречься дела делать с Волками. Предчувствовал беду. Но эта бухточка и жадные денольцы давали хороший доход. Однажды на берегу нас встретили вместо купцов легионеры, а фарватер перегородила имперская квадрирема с мощной катапультой на борту, издалека видно. Вот выйдем мы из-за мыса, один раз они выстрелить успеют, один наш корабль к бою будет уже непригоден. Команды, что у нас, что у Волков, неполные, кое-кем заплатили мы морю за караваны, за доход. Да хоть бы и сложить обе команды вместе, вольных Крыс с вольными Волками, все равно имперцев будет на квадриреме по два к одному нашему. Я сказал своим: «Вы знаете наши доблести: взять свое, убить и выжить. С тех пор, как вы стали мужчинами, иначе не бывало. Вас учили работать, как пальцы одной руки. Сегодня все забудьте. Каждый пусть работает за себя. Забудьте о вашем добре и прибытках. Забудьте о собственной жизни. Не бойтесь ран. Вообще ничего не бойтесь, не срамитесь. Ваше дело одно: убить, убить и убить. Кто как может и умеет. Если сделаете, что говорю, мы их скормим рыбам. Гадание было хорошим, Нергаш со всеми слугами — за нас. Теперь работаем». Хорошо получилось, лица у моих Крыс — какие надо. Вышли мы из-за мыса, первыми Волки, на них проклятие, они пусть и расплачиваются. Имперцы стрелять мастера, не упустили шанса. Камень Волкам пробил палубу, днище, бирема их закружила на месте, кренится, набирает воду. Остались мы с квадриремой один на один, у них там по три-четыре бойца на одного нашего. Зато мы — вольные Крысы, зато я — абордажный мастер Малабарка Габбал, сын Кипящей Сковороды, внук Тарана. Ну, кто пойдет рыбам на корм? Сошлись. Борт у них много выше нашего. Они дротики бросают, стреляют из луков, у них там над фальшбортом стена из щитов, длинные копья с крючьями торчат... Не любят имперцы ближнего боя. Издалека перестрелять, переколоть — вот как им нравится. А чтоб лицом к лицу, духа не хватает. Ослабели они сердцами. Старые люди говорят, еще лет пятьдесят назад хорошими солдатами были имперцы, мужчины, не боялись хорошей драки. Теперь норовят не пораниться... Э! Помоги, Нергаш. Наши закинули к ним на палубу кувшины с кипящим маслом... Гляди-ка, бреши в их стене. Ножки не желают обжечь, прыгают, дерьмо! Мы закинули три абордажных мостика, я повел, Милькар на втором, Ганнор на третьем. Славное вышло побоище, когда каждый за себя. Мы вылезли к ним на палубу как придонные братья из самой бездны... Теснота, глаза в глаза, вонь из пастей, чуть только глотку не грызешь тому, кто тебе достанется. Они сначала как следует стояли, как полагается. А потом сломались, не выдержали. Офицеры, те — да, все там легли, наших кое-кого подпортили, хорошие люди. А все прочие — давай сдаваться, доспехи срывать, оружие бросать, за борт прыгать. До берега всего ничего, многие доплыли. Мы у них поработали, как темные духи, как сумасшедшие, всего четверо наших пало. Об этом бое и впрямь потом песню сложили. Своими ушами слышал. Подобрали Волков, кто уцелел. Ушли в море, как пришли. На двух кораблях...

Но всего этого я не успел рассказать моей Гадюке. Потому что приметил у ворот какое-то шевеление. Часть отряда повернула к морю как раз по нашему маршруту. Магия какая-нибудь их ведет или просто собачки чуют след Крысы и Гадюки? Аххаш, нам нужно везение. Дай, я расплачусь с тобой щедро. Ты знаешь, я не обманывал тебя никогда... Ничего не слышу в ответ. Умны оказались лунные и расторопны. Я не подумал. Я полагал, мы отдохнем подольше. Они, как видно, сообразили: если моя Гадюка жива, а весь их змеиный отрядик — мертвецы, значит, на многое способна эта девочка. Ведь могла она вырвать слово власти у последней зеркальной твари за миг до смерти? Почему нет? По уму — очень даже могла. Пытать одного человека намного легче и проще, чем убить полтора десятка. А значит, она может быть и внутри этого самого Священного пояса, и снаружи. Вот и собачки след взяли. Я взглянул на нее. Ждет продолжения. Убийца. Прикончила столько народу в один присест, замучила старенькую калеку, а теперь сидит и хлопает глазами, как дитя-переросток... Они ее боятся как огня. Как мы боялись бы Астар во плоти. То есть мы, конечно, не боялись бы ее, но связываться не стали бы... Что ж, нет времени на болтовню.

— ...Словом, побоище было жуткое, но что-то в нем было от песни. Если бы не было в нем ничего от песни, мы бы проиграли дело... — только и сказал я ей.

Помалкивает, разочарованная. Чего ей больше хочется: переспорить меня, утихомирить меня или просто подробностей, чего-нибудь новенького? Кажется, подробностей... Девочка любит слушать истории... про варваров и разбойников.

— И вот еще что. Ну не убил бы я твоих миннан с зеркальными вместе, ну переваривала бы тебя сейчас очень большая змея, так в чем...

— Что-о, — перебивает она. — Какая змея?

— Это ваше проклятое дерьмо... Ахну-как-ее-там...

Я осекся. Она не знала. О боги, она не знала!

Глаза! Какие у нее сейчас глаза! Из-под пепла полыхнуло огнем.

А что стоит у моей Гадюки в зрачках! Какая смесь испуга и бешеного, гибельного восторга! Вот оно что, кричат ее зрачки, вот оно как! Они пожелали истребить меня! Ну нет, моя жизнь стоит дорого! Она очень дорого стоит... — как будто ее смертничество придало цены всей ее прежней судьбе!

Она вцепилась мне в мозги мертвой хваткой; я не пустил ее далеко. Но одно эта язвительная кошка с черной шкурой должна была понять: я не вру. О, поняла!

— Ты мог ошибиться. Ты почти ничего не знаешь о нашей жизни! — Куда только делась вся ее медлительность. Она говорила на своем островном наречии, добавив металла в тягучую смолу. Она чеканила слова. Иной раз человек, смеющий говорить так, получает власть над другими людьми... Не тот случай. Но как она говорит!

И как она меня отвлекает. Я не могу все время смотреть на нее. Я промолчал. Что ей ответить? Эти еще не появились из-за леса. Впрочем, рановато. Она:

— Если бы это можно было увидеть собственными глазами!

— Это повторяется каждый день.

— Тогда я должна увидеть. Слышишь меня, я должна!

Я перебрал множество обстоятельств. Кое-что говорило в пользу того, что да, действительно должна. Не бессмысленное желание для нас обоих. Кое-что прямо противоречило этому. В любом случае важнее всего — выжить. А уж потом все остальное. Рано принимать решение. Может быть, она поймет. Должна понять, не дура, магический дар слабоумным не дается. Отвечаю настолько вежливо и терпеливо, насколько умею, Аххаш, с советниками из пангдамской архонтии так не говорил, а они нам нужны, как никто, в общем, очень спокойно говорю:

— Я не отказываю. Может быть, так и получится. Но не сейчас. Потроха карасьи! Наберись терпения.

Теперь она не красная. Теперь она белая-белая. Смотрит на меня, сжав зубы. Молчит. И вдруг начинает стонать. Медленно, прерывисто и очень нехорошо стонет моя Гадюка. Аххаш, Аххаш и Аххаш! Ни к чему нам сейчас лишние громкие звуки. Они еще далеко. Но не прочесывают ли другие команды наш лес? Кровь. Да что за чума, она не желает расплакаться при чужом и не позволяет себе кричать! Моя Гадюка закусила губу до крови и пытается справиться со всем этим... Не многовато ли за одно утро для молодой бабы из сухопутных червей?

Я спрыгнул с дерева — как это не ко времени! — снял с ремня флягу.

— Вино. Выпей немного.

Стоит как истукан. Тут я сам зашипел не хуже змеи:

— Да пей же, бездна тебя забери! — и засунул ей горлышко в рот, почти насильно. Бульк! Пошло. Э!

— Хватит. — Тяну на себя, где там! — зубами вцепилась намертво. Ударить? Просто уперся ладонью в лоб и отжал Гадюкину голову от фляги. Облилась. Весь подбородок, вся ее зеркальная нелепица — в красном. Говорю:

— Тихо! Сиди тихо. Иначе подохнем, как рыба на остроге. Тихо!

То ли вино подействовало, то ли что... Гадюка моя замолчала, села, скрутилась так, что колени выше макушки. Хорошо. Я опять забрался на ветку. Чуть погодя снизу зазвучал неестественно спокойный голос:

— Крыса, если я не ошибаюсь, моя персона тебе зачем-то нужна. Обещай мне, что мы вернемся к этому разговору. Тогда я постараюсь не причинять тебе неприятностей...

Вот как! Девочка торговалась. И так явственно слышалась мне ее последняя, не произнесенная вслух фраза: «Во всяком случае, в ближайшее время»! И, кстати, Нергаш, Астар, Хромец, кто, кто из вас объяснит мне в точности: для чего нужна изгою Малабарке Гадюка? Ломает ли она мой «шагадес»?

— Обещаю. Но ты опять берешь в долг. Я — это все, что хранит тебя от смерти. И тебе пока нечем расплатиться. У тебя нет совсем ничего нужного мне. — Она не удержала удивленного взгляда. Женщина все-таки.

— Тоже нет.

На время разговор наш иссяк. Я вглядывался до рези в глазах, но никого не замечал, — там, вдалеке. Что, хорошо мы прошли, собаки след взять не могут? Вряд ли.

Наконец, они появились. Очень далеко. Видно только одно: какое-то беспорядочное мельтешение, будто комары роятся. Ага, встали на берегу. Дальше не двигаются. Заметили метку на камушке. Молодцы. Зоркие. Вижу, кто-то полез в море. Найдут кровь, лоскут зеркальный, что подумают? Зарезалось дитя безнадежности, с ума сошло, поубивало скольких, а потом зарезалось. Отлив тело унес. Может такое быть? Если твоя судьба — скакнуть в змеиное брюхо, то да, может. Вполне приличная смерть. Намного приличнее того, что было перед змеятником. Никто не посмеет упрекнуть в малодушии или глупости. Спрашиваю ее:

— Что вы можете, зеркальные? Можете посмотреть в прошлое, в будущее? Можете допросить вещи? Можете ли на расстоянии понять, жив человек или умер? Умеете определять, чья кровь или чьи кости перед вами?

Кажется, я сказал так много, что удивил ее. Эти все возились у камня. Пса туда на руках потащили? ...Она и ответила подробно. Задумалась. Не сразу ответила, но когда стала говорить, я подумал: отлично. Толково, умно говорит, а что важнее, сумятицей от нее уже не так сильно тянет.

— Вещи допрашивать не умеет никто, кроме богов. Прошлое закрыто для всех, даже для них. Будущее, напротив, иногда открывает кое-что, малые крохи. Жив ли человек? Очень сложная магическая процедура. Если я правильно помню, для подобного обряда необходимы как минимум две высшие, Великие Жрицы... э-э-э... зеркальные. У нас их и было две. Одну ты убил, и не могу сказать, что я очень жалею об этом. Другая ей на замену сможет добраться до острова из метрополии не раньше, чем по прошествии половины луны... Кому принадлежит кровь или какая-нибудь часть тела, установить не столь уж сложно. Пожалуй, я смогла бы это сделать. Но напрасно ты называешь меня зеркальной. Храмовая одежда, которую ты видишь, стала моею... — она запнулась, подбирая слова, — лишь по воле случая.

— Кто же ты?

— Наберись терпения. — Она не хотела вновь задеть меня. О, нет. Сказано было спокойно, мол, будет большой разговор, тогда и растолкую. Дело, мол, долгое. Ладно. Сейчас важнее другое. И тут она добавила:

— Если тебя интересует, пожелают ли они убедиться в моей гибели, то... да. Пожелают. В этом я уверена.

Значит, важная птица моя Гадюка. Половина луны. Два раза по седьмице. Такая отсрочка лучше, чем ничего. И эта... высшая... вот какую медузу я прикончил, Нергаш, во славу твою! Жаль, никто из Крыс не знает о столь великом деле.

Там, в отдалении, маленькая звездочка сверкнула над водой. Собаки им мало, зеркальную потащили... Кровь, говоришь, или часть тела... Аххаш Маггот! Не кишки же было Гадюкины разбрасывать!

Девочка поднялась, смотрит на меня. Смотрит жадно, видно, чувствует: нечто важное происходит, и ее проклятый варвар наблюдает это, однако не спешит поделиться новостями. Наконец не выдерживает:

— Что там?

Машу: мол, не ко времени вопрос. Сядь, мол, из ложбины не вылезай. Кажется, ей передалось мое напряжение.

Звездочка поползла к берегу. Что теперь? Если не поверили, пустят собак по песку и гальке.

Солнце поднялось высоко, жарит нещадно, тянется медленный день. Плохое время. Мало тени, слишком много света. Гадюка, проклятие, отсвечивает, как надраенная серебряная ложка.

Все. Двинулись обратно, к мостику. Там их уже вторая команда ожидает, с трупами, наверное. Боюсь верить такой удаче. Молчу. Жду, когда они соединятся. Терпение, Крыса. Соединились. И медленно двинулись в сторону города... Уходят, Аххаш Маггот! Уходят! Сработала моя уловка.

— Эй!

Гадюка повернула голову.

— Твоя жизнь только что стала на две седьмицы длиннее.

Улыбается.

— Теперь снимай свои блестящие тряпки и надевай это. — Я бросил Гадюке солдатское барахло. — И, кстати, разомни руки. Учти, магия сейчас будет очень неуместной. Рыбья моча! Совсем неуместной. — Разрезанные веревки упали ей к ногам.

Она с сожалением посмотрела себе на ноги, на руки, похоже, серебряные одежки ей нравились.

— Поторопись.

Она не злилась, Аххаш и Астар, великое благо, никакого шума. Понимает: нельзя прятаться в таком. Я не мог не смотреть на нее, пока Гадюка переодевалась, Нергаш ведает, что девчонка пожелает вытворить... но она понимала и это.

Гадюка не спеша скинула... как это называется у женщин — сверху до пояса? — ну вот это самое и скинула, не обращая на меня внимания. Пустое ты место, Крыса. Уверенные движения, как у .женщины, отлично знающей, что такое мужчина. Мужчина и мужчина, тайн и опасностей в нем не больше, чем в мужчине. Только один раз она украдкой метнула взгляд, я в этом уверен: как я на нее смотрю? Да никак. Женщины никогда меня не занимали всерьез. Владеть ими приятно, особенно если это портовые шлюхи в южном городе Марге, очень горячи... Но хорошая драка, хорошее вино и еще много славных вещей веселят меня больше. Разве что Фалеш... Но это давняя история. Да что за чума! Еще думать сейчас о Фалеш! Если б я и был без ума от баб, то и тогда ничто бы во мне не шевельнулось от Гадюкиного тела. В моей голове крутились дела поважнее: наши жизни все еще висели на волоске, отсрочка невелика. Так что я смотрел на нее, скорее, как на рынке рабов. Кожа хорошая: гладкая, блестящая, ухоженная, очень приличная кожа. Родимых пятен почти не вижу. Не мускулистая женщина, физического труда и военных упражнений не знает. Но и не бледная немощь. Худощава: когда она подняла руки, ребра можно было, не торопясь, пересчитать... Плечи острые, чуть выпирают. Грудки небольшие, зато соски крупные; темные, почти черные круги хорошо лежат на ее незагорелой коже. Смотрят в разные стороны, как сестры, которые не хотят иметь мужей из одной стаи: одной подавай Крысу, другой — Чайку... Руки коротковаты. Вообще, слабые, вялые руки. Хорошо, хоть пальцы длинные, с ногтей, кстати, надо бы серебрянку счистить. Тонкая шея, и голова на ней сидит гордо, как у статуи Астар. По верху судя, пангдамская цена за мою Гадюку — монет тридцать пять. Хорошая цена. Много выше среднего.

Она, поморщившись, натянула черную рубашку.

Ноги подняли ее цену монет на десять, не меньше. Ноги выглядят пятью годами моложе самой Гадюки. Как у девочки, упругие мышцы, ровные маленькие пальчики... Очень длиннонога моя Гадюка. И как у всех почти длинноногих, бедра у нее ничуть не шире того, что выше бедер. Никаких тебе выемок с боков. В том месте, где ремень, девчонка ничуть не уже, чем ладонью или двумя пониже. От колена к стопе вьется пушок. А это что такое? Аххаш! Аххаш! Вот дела! Однажды со мной легла супруга одного пангдамского архонта, я был совсем молодым, сейчас не стал бы рисковать, с Пангдамом нужны хорошие отношения, не дело это. Так вот. Платок у нее... внизу... был из чжунского шелка. Она сказала с гордостью: тридцать золотых. Может быть, правда. Тонкий, легкий, как воздух. У Гадюки — то же самое.

— Дорогой у тебя платок...

Она глянула вниз: гримаса презрения, пожимает плечами.

— Эта дрянь — не мое. Мое стоило втрое дороже, а может быть, впятеро. Я не знаю. Меня никогда не интересовала цена.

Я усмехнулся. Если ты не врешь, девочка, двух тебя можно было выменять на такой платочек... Меня, знаешь ли, тоже редко интересовала цена. Только по другим причинам.

Она так же спокойно натянула шаровары. Посмотрела на меня.

— Теперь мы оба черны, Крыса.

Э! Красивую женщину не испортят даже такие обноски. А эта, Аххаш Маггот, красива.

— Ты хороша, — говорю это очень спокойно. Ее шея, грудь, бедра не волнуют меня.

— Благодарю, — так же спокойно отвечает Гадюка. Мое внимание значит для нее немного.

Я разорвал солдатское исподнее на четыре куска. Парой, что была перепачкана кровью, обернул собственные ноги. Обулся. Другую пару, чистую, подал ей.

— Я могу очень долго ходить босиком. День, два, сколько понадобится.

— Две недели сможешь?

— Это хорошие, мягкие сапоги.

— Сможешь или нет?

— Прах побери, я не знаю, как наворачивать на ногу это тряпье! Почему ты хочешь от меня невозможного?

— Оттого, падаль лежалая, Аххаш, что за пять дней ты собьешь свои белые ножки в кровавое дерьмо. Хоть в каких сапогах! Показываю. Один раз.

Пришлось показать четырежды. Она очень не хотела учиться. Я был терпелив. Мне нужны ее здоровые крепкие ноги, ноги, которые будут быстро бегать когда надо, ноги, которые не будут вонять хворью и пугать жуткими мозолями. Давай, девочка, надо, никуда тут не денешься.

Я отвел Гадюку к своей пещерке и попытался накормить ее рыбой: был у меня в глине прикопан старый запас, две рыбины, уже чуть с душком. Молча отстранила. Связал руки, только не за спиной, а спереди. Извини, Гадюка, ты не сделала еще ровным счетом ничего, чтобы я доверял тебе. Получил полной мерой немого презрения. Ладно.

— Теперь поговорим.

— О, дети Луны! Ты наконец решил сделать мне этот подарок? Что ж, пожалуй, самое время. — Я расплачивался за то, что заставлял ее делать хотя и нужные, но очень неприятные вещи. Кроме того, я видел ее тело; отчего-то многие женщины, показав себя, делаются увереннее и наглее. Наплевать.

— Кто ты и почему удостоилась смертной казни? — Не уверен, как именно звучит слово «удостоилась» по-островному... так? Или... что я сказал? Судя по лицу, она поняла. И... растерялась. Повеяло от нее растерянностью. Такое суровое лицо, такое надменное, тонкие губы поджаты, брови приподняты... Но не знает моя Гадюка, что ей отвечать. Хотела узнать многое; она, как видно, любит узнавать все новое, а тут, Аххаш Маггот, никак не поймет: сохранило ли смысл все старое? Смертница...

Помолчав довольно долго, она заговорила тихо-тихо, тщательно подбирая слова, как бы пробуя их языком на вкус и удивляясь новизне давно знакомого кушанья. Голос выдавал неуверенность.

— Принцесса... До сегодняшнего утра я была принцессой, самым знатным, как это ни удивительно, человеком в нашем захолустье. Правда, безо всяких прав на престол. Я одна из многих людей, принадлежащих к правящему дому, дому Серебряной Луны. И одна-единственная изо всех, осужденная на казнь... за то, что хотела узнать несколько больше, чем дозволялось.

Ее лицо исказил гнев. Кожа вновь сделалась краснее вареных раков. Мою Гадюку унизили, пожелали убить, но не это приводило ее в ярость. Почему она узнает о собственной судьбе от чужого, разбойника, пирата — как там эти зеркальные твари называют нас между собой? — почему свои обманули ее, предали?! Аххаш Маггот! Я так хорошо чувствую причину ее злости! И я понимаю девочку. Верю, принцесса. Самая знатная на острове гадюка, которую решили скормить змеям покрупнее...

— Магия?

— Что? — Она была далеко, она купалась в собственной мести.

— Ты сунула нос в чужую ведьмовскую кухню, так?

— Возможно. Да. Теперь это не имеет ни малейшего значения. Ты узнал все, что хотел узнать, Крыса?

— Нет. Но ты имеешь право на вопрос.

— Кто ты такой и почему оказался на острове? Я пытаюсь прочитать тебя, но ты мешаешь. Открой свои мысли, так мне будет легче. Поверь, я не причиню тебе ничего дурного.

— Нет. И это два вопроса. На первый я отвечу.

Тут я и сам замолчал. Кто я такой? Что я такое? Щепка, отрубленная от бревна? Сильный человек? Хожу ли я по своей воле? Чего хотят от меня боги? Почему молчат они? Проклятие!

— Что-то вроде царя пиратов... — начал я, и Гадюка сейчас же перебила меня. Она наморщила лоб и с некоторым усилием произнесла два слова на канналане. Два ключа к моей судьбе. Девочка знает кое-что... Аххаш Маггот, умная дикая кошка с черной шкурой и ошпаренным хвостом!

— Маннаэл макаль, — сказала она. — У вас не бывает царей. Ты был, наверное, маннаэл макаль.

— Да! Я был абордажным мастером стаи Черных Крыс. Лучшим из многих. — Она смотрела на меня с изумлением. Подалась назад. Что у меня там? Что у меня в глазах? Каких призраков она видит, какие придонные братья мерещатся ей в моих зрачках? Ну, девочка, страшно тебе? Или странно? Первый раз в жизни видишь, как горит камень? Хаэ! Камень умеет гореть!

— Я был лучшим за сорок лет в самой сильной стае. Семь походов, три взятых города, пять чужих кораблей, приведенных к нашему причалу...

— Человек власти... — едва слышно прошептала она.

В этот момент я почувствовал: за нами наблюдают. Несколько пар глаз далеко-далеко, невообразимо далеко отсюда... недобро глядят на нас. Им там очень не нравится все происходящее. Да что за чума! Чем я провинился, боги? Скажите или убирайтесь!

— Четыре года, принцесса, я был абордажным мастером, и никто не сумел одолеть меня...

Неожиданно навалился сон. Э! Кто это? Хромец, ты? Э! Ее глаза тоже затуманились.

— Теперь я изгой. Мне нужно прожить на вашем проклятом острове целый год. Я искупаю то, в чем нет преступления.

— Прах побери, что такое... — шептала Гадюка, тоже едва отгоняя сон.

— Если... если я сумею выжить, они заберут меня. Я вновь стану вольной Крысой среди вольных Крыс. — Язык отказывался служить. Слова всплывали кверху брюхом.

Она затрясла головой, силясь вспомнить нечто важное. Вспомнила. Кажется, вспомнила.

— Ты мертвец, мастер. Хоть ты еще жив, но ты мертвец. Мертвец пришел спасать мертвеца... Если верить анналам... мир не ведает... компании веселей...

Я встряхнул ее как следует. Не засыпай, девочка. Ну же! Она открыла глаза и вновь заговорила:

— Похоже, я начинаю расплачиваться с тобой, мастер. Если ты выживешь, они все равно убьют тебя. Наверное, им нужна твоя власть.

Я слушал ее очень внимательно. Давно я никого не слушал так внимательно.

— Несколько лет назад у нас появился новый раб... неведомо откуда. Он рассказал про себя, будто вплавь спасся от пиратов... извини, от вольного народа... когда его корабль был взят на абордаж. Оборванный такой, некрасивый... — Ее слова едва можно было различить. Я слушал.

— Он был то же, что и ты, Крыса... мастер... он был из ваших... у него на шее болтался такой же кубик, как и у тебя. Гадательный кубик, да? Я читала...

— Да.

— Жрицы хорошенько допросили его... влезли в голову... ты знаешь... нельзя прочитать всего... но общее... он говорил не всю правду... однако главное... не желал нам ничего плохого... не шпион... не вор... не собирался убивать кого-то...

Я вновь встряхнул ее.

— Год он был дворцовым рабом. Потом сбежал. Все удивлялись. Кое-кто поговаривал, что у наших берегов видели корабль... вольного народа. Но зачем он туда собрался, никто не понимал, может быть, захотел отомстить за кого-то? Теперь я... понимаю.

Так вот в чем ключ! Чтобы выжить, надо стать рабом. Не знаю, смог бы я так. Не знаю. Воля дороже жизни. Погибнуть не страшно.

— У него было рабское клеймо?

— Что? — Она опять проваливалась в сон.

— Вы поставили на его тело клеймо раба?

— Не знаю. Наверное, нет. У нас так не принято, да и не нужно: куда бежать с острова... Мне тяжело отчего-то... слушай... не спрашивай... слушай. Я охотилась на птиц с Кайса... с одним человеком. Как раз на следующий день. У нас было одно хорошее место... укромное место... грот у самого моря... мы устали и забрались туда...

Аххаш Маггот! К чему мне рассказы о ее мужчинах!

— Мы... это было как раз на следующий день после побега... мы... нашли его тело... укромное место... мы...

Аххаш! Ну, девочка, я сам держусь за шаг до беспамятства. Давай!

— Его убили... царь пиратов... его убили... распороли живот сверху донизу... с одним человеком... так приносят в жертву... с одним человеком... очень ровно, сверху донизу... мастер... Я не могу больше... я начала расплачиваться с тобой... Крыса... ты мертвец... тебя убьют... сверху донизу... укромное место...

Тело ее обмякло. Спит. А моя сонливость улетучилась в один миг. Я понял. Боги! Хромец! Хозяин Бездн! Вы не хотели, чтоб я узнал. И когда я все-таки добрался до сути, сон живо ушел. Не сумели остановить, да! Вы! Не сумели! Проклятие! Ну же, что ответите мне, Малабарке, хоть и бывшему, но царю?

Ненависть. Все, что они пожелали мне передать, — ненависть.

Я зарычал на них. Вы! Проклинаю вас! Вы никогда и ничего не получите от меня! Вы предали меня? Вы ненавидите меня? Я пошел не по тому пути, который был мне назначен? Подите прочь от меня! Я ненавижу вас не меньше. Я ненавижу вас!

Я положил Гадюкино тело поудобнее: пусть отоспится. Сел у края пещерки. Покоя мне не было.

Я думал о Милькаре, о моих Крысах, о морском законе. Тебя обманули, принцесса? Меня обманули трижды. Я и сам себя обманул. Ганнор тогда, на общем тинге стаи, ревел: есть буква закона, и никто не смеет нарушить ее. Я отвечал ему и всем его прихвостням: мол, есть буква, а есть наша воля, есть наша отвага и есть наше презрение к смерти, и это важнее. Это дух морского закона! Меня переспорили. Когда они уже взяли меня, дерьмо, когда они привязали меня к проклятой мачте, Ганнор подошел тихо-тихо. Никто не смел к нам приблизиться. Я, говорит, хочу тебе кое-что объяснить. Ты, говорит, думаешь, я желаю забрать нечто, принадлежащее тебе... Аххаш, не думал я так про Ганнора. Он: мол, не без того. Червячья душа, он оказался хуже, чем я предполагал. Еще хуже! Молчал я тогда, а он продолжил. Ты, говорит он мне, не понимаешь очень важной вещи. И никогда не понимал, говорит. Из-за таких, как ты, — в самое ухо дышит, гнилой топляк, — мы все ослабеваем... То, что он мне дальше сказал, никогда не забуду: «Малабарка, нет ни буквы у нашего закона, ни духа, это я точно знаю. Есть только самая суть. А суть вот какая: мы, морские люди, должны быть очень большой силой, у которой нет ни страха, ни жалости. Так-то вот, сынок. Только беспощадная сила, и ничего сверх того. А ты заигрался, хочешь быть умнее всех. Умнее богов и предков. Ты как не наш, сынок. Запомни, если не сдохнешь, пригодится: только беспощадная сила, и ничего сверх того».

Мой народ, мои Крысы извергли меня, как брюхо блевотину. Четыре года я водил их от одной победе к другой, а они изгнали меня...

А еще у меня был брат, сильный человек. Мы... Милькар учил меня морскому закону, парусу и веслу, мечу и топору, многим другим нужным вещам и бил за каждый промах нещадно. Пока, разумеется, я сам не научился бить его. А еще он сумел научить меня нашей грамоте, грамоте вольного народа, языкам других народов и племен, их буквам и знакам. Астар и Аххаш! Какой у меня был брат, пока не отдал мою шкуру в обмен за свою...

Брат мой! Почему ты испугался, почему ты продал меня? Не прощу. Никогда я этого тебе не прощу. Ты один виноватее всех. Ты один хуже их всех. Ты, сволочь, который год хранишь секреты старших вольных. Ты, краб, один в стае знал, каков порядок изгнания... Ваша ведь, старших вольных, работа, все знать про казни и наказания! Ты! Ты! Ты один изо всех понимал, что Крысам придется меня убить, когда я вернусь. Если вернусь. Ты знал все и не помог, не спас меня, не бился за меня, даже не дал мне нож. Сердце твое сгнило до самой основы. Мы... Боги... Да кто расскажет мне наконец, как он смог продать меня?! Как он сумел про дать меня! Как вышло у моего брата, как получилось, дерьмо, Аххаш Маггот, как, что он продал меня! Мы...

Я растормошил Гадюку уже в сумерках. Дал ей немного времени, чтобы пришла в себя. Сунул флягу с вином, ей сегодня пригодится, да и съестного у нас нет. По лицу ее, вижу, медленно расползается тоска. Тут мы с тобой похожи, девочка...

— Я решил показать тебе. Хотя риск велик. Хочешь жить, будешь сегодня как перчатка у меня на руке. Слушайся пальца.

Помолчала. Потом:

— Ты можешь наконец сказать, зачем я тебе нужна, Крыса? Или называть тебя мастером?

— Зови как хочешь. — Зачем она мне нужна? До сих пор не знаю... Молчим мы оба.

— Если позволишь, все-таки зачем?

— Не знаю.

— Неужто ты безо всякого умысла подверг свою жизнь опасности, отбил незнакомого человека, смертника, а значит, преступника?

— Меня к тебе привело... не знаю что. Да что за чума! Ты не знакома с нашими обычаями. Я не понимаю, как лучше объяснить. Бывает гадание, это очень важно, у которого сила, как у предсказания... И еще сон...

— Сон! Сон?

— Тише. — Опять с девкой творилось непонятное.

— Очень интересно. Оч-чень интересно. Я даже передать тебе не могу, до какой степени... Что за сон?

— Сейчас я не понимаю его значения. Ничего хорошего. Кроме сна, еще что-то вело, странно.

Она расширила глаза. В полутьме сверкнули белки. Вот она держит нечто за хвост, сейчас притянет, схватит, еще немного, и схватит. Понимает больше меня?

— Ты маг, Крыса?

— Я рыбье дерьмо.

— Но ведь ты...

— Самую малость.

— Знаешь ли, я не понимаю всего. Но, пожалуй, мы похожи на две части головоломки. Притом мы похожи на них достаточно сильно.

Я поразмыслил. Аххаш, и впрямь. Но...

— Не две части головоломки. Какая мы головоломка, если сами про себя гадаем! Нет. О, Хозяин Бездн, все- таки нет. Может быть, просто две части одного. Как меч и ножны.

— А кто из нас меч? — так бойко она это спросила, очень бойко, тоска ее поубавилась. Почему бы нет? Когда я ее будил, уже знал доподлинно: если есть у меня еще какая- то судьба, то без девчонки дело не обойдется... Ну да. Все так. Теперь и она хватается зубами за новую судьбу. Ей тоже нужна новая судьба. Давай-давай. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Там будет видно. Может, не меч и ножны, а...

— ...а лук и стрелы?

— Там будет видно. Хочешь новую судьбу? Ты! Давай, ответь, хочешь новую судьбу?

— Наверное, да. Только, мне кажется, мы еще со старыми судьбами как следует не разобрались...

Мне понравилась ее осторожность. Осторожность во всем, кроме одного. Точно, нам надо кое с чем разобраться. Только когда я спрашивал ее: давай, мол, ответь — одно сказал ее рот, а другим от нее пыхнуло, как огнем. Со сна моя Гадюка еще не загородилась от меня как следует... В общем, пыхнуло от нее: «Да!!»

— Пойдем, за этим как раз идем. — Мы поднялись. Вышли из пещерки.

— Еще... Крыса... мастер... спасибо. Мне обязательно нужно увидеть... — Девчонка хотела взглянуть в лицо собственной смерти. Задать смерти один вопрос: «Ты — моя?» Правильно.

* * *

Дурной обычай — ложиться спать на пустой живот. Зато совсем неплохо засыпать, чувствуя, что ты жив. Одно стоит другого. Славный денек! Раза четыре я имел шанс погрузиться в вечный сон, однако вышло иначе. Славный денек.

В остальном дела наши плохи. Есть нечего до завтрашнего утра. Костер разводить я не решился. Гадюку мою колотит крупная дрожь. Так бывает, когда кто-нибудь получит тяжелую рану и потеряет много крови. Сидит, трясется, произносит одно только слово: «Салур... Салур... Салур». Я не трогаю ее. Дыра у меня в боку как будто стала глубже... Аххаш! Металлическая игла высверливает мою плоть. Придонные братья, что, готовитесь забрать меня к себе? Подождете.

Развязать ее? Сейчас — нет. Не в себе девчонка. Что еще вытворит? Нет.

Дважды я переносил ее тело через строй скорпионов. Когда мы шли туда, я опасался охраны, я искал: нет ли живых стражей, хотя бы одного наблюдателя? Все силы уходили на это, я не чувствовал, что у меня в руках. Когда возвращались, она была почти что мертвецом. Дыхание собственной смерти опалило ее. К тому же... Потроха карасьи! Кто он для нее, этот Салур? Как видно, не любовник. Может, родич?

...Мы сидели в проклятой ложбине на горе. Все действие шло прямо перед нами, внизу. Зеркальные привели невысокого мужчину, седенького такого, почти старик, но все-таки еще не старик. Тут моя Гадюка в первый раз пробормотала: «Салур!» Держался он хорошо. Стоял прямо, голову держал высоко, молчал, ни звука лишнего не издал, не бился, как рыба в сети. Хорошо умер, как вольный человек. Старшая зеркальная, волосы у нее цвета ненадраенной корабельной медяшки, приставила жезл к его затылку — заостренной стороной. Там был еще один мужчина, ряженный под шута, как тот, что разбудил меня у дороги, вот дерьмо.

Жрец? Ну да, дерьмовый жрец, служит этим ядовитым гадинам. Он ударил бронзовым молотком по другой стороне жезла. Хрустнуло. Я тогда успел подумать: вот сучки, не хотят себя марать жертвенной смертью, ишь! Марать себя не хотят, мужчину для грязной работы приставили. И тут я уже ни о чем не думал, потому что Гадюка моя взвилась птицей, рот открыла — и чуть только не выдала нас, дура, дура, камбала безмозглая! Пасть я ей сейчас же зажал, стонет, пищит, криков не слышно, Аххаш, хоть это... Потом успокоилась немного, на змей смотрела, глаз не закрывала. Запоминала хорошенько, кто есть кто на их проклятом острове. Потом опять закричать наярилась. Хватит, дура, пальцы мне кусать, оторвал у нее кусок рукава, сунул в рот, молчи, молчи, чума. Ушли зеркальные. Еле ее угомонил, трясется, бормочет, мол, Салур-Салур, съели твоего Салура, вздрагивает. Пошли обратно. Живы, Аххаш, живы...

— Засыпай, — говорю.

Всхлипывает. И мне сон нейдет, хоть сядь ты на мель. Стал я думать о Фалеш. Не знаю, отчего она мне на ум пришла.

Я хотел усмирить ее. А она, наверное, меня, такой был нрав у пангдамской шлюхи Фалеш. Штормило вторую неделю. Из порта не выйдешь, мы тратили в кабаках деньги, здесь же заработанные торговым промыслом. От скуки Крысы шалели, я едва держал их. Один раз сам скрутился с нарезки. С нами пил Гай Дуг, самый видный сводник во всем городе. Воры уважали его, власти побаивались; мелкие, конечно, власти. Больших людей он сам уважал и побаивался. Пить с нами, вольными людьми, было для него большим делом. Он все оглядывался: видите? видите? с кем я пью! Ладно. Рассказал Дуг о строптивой шлюхе, которая дерется с клиентами, бьет их, отбирает деньги, но до того хитра, что никто ничего доказать не умеет; всякое разбирательство оборачивается ей на пользу. Лукава девка! Так говорил нам Дуг. Я ему: веди, мол. Как раз такая мне нужна. Лучше все же, чем пить до одури, пора встряхнуться.

...Ничего особенного. Волосы цвета прелой соломы, обрезаны очень коротко. Смугловатая кожа. Но не смуглая. Лоб высокий, приятно посмотреть. Зато нос у нее короткий, вздернутый кверху, а нижняя губа оттопырена. Невысокая женщина, где надо круглая, под одеждой видно. Руки голые до плеч, мышцы очень приличные, хоть сейчас гребцом ставь или даже по военному делу. Видно, Астар, твоей милостью девка научена драться давно и надолго. Глаза необычные, но только не по цвету — что с того, что карие? — разрез, разрез какой! Будто смотрит на тебя не женщина, а лисица.

— Дай цену, — говорю ей.

Дает. Цена — тоже ничего особенного. Голос низкий, как у мужчины. Отвечает нагло, но к словам не придерешься, обычные слова. Произносит их шлюха нагло. Баба-ху- тель, видно сразу.

Я совсем уж пьяным притворяюсь, покачиваюсь, бормочу. Отдал серебро, пошли к ней в комнату. Холодно, Ах- хаш! Когда начнет-то она разбойничать? Или, может, мне как-то начать? Недолго я размышлял. Уселась девка на ложе, простое дерево с соломой сверху, глядит на меня пристально, вздыхает.

— Не такой уж ты и пьяный. Еще один осел со мной драться пришел. Дружок, либо я все тебе как обычно отработаю, без кулаков, либо смотри у меня... — и ножик вынимает.

Ножик я у нее отобрал.

— Что остановился? Хотел бить — бей. — В глазах у нее усталость и, может, еще презрение. Вы, псы, затравили меня, лису, но пощады просить у вас не стану. Вот чем от нее веяло.

— Отработай как обычно.

И как обычно я забрался на нее, лежит девка бревно бревном, шевелится чуть-чуть, не даром же деньги взяла. Любой женщиной приятно владеть, даже такой. Взял ее, вот еще чуть-чуть мне надо, слышу, опять вздыхает и говорит вежливым голоском в сторону, будто бы и не мне:

— Скотина. Неужели вы больше ничего не умеете?

Наверное, обычный клиент ее либо отлупит после таких слов, да и плюнет, уйдет, либо просто плюнет и уйдет. Но уж не кончит ни тот, ни другой. А мне интересно. Как раз чуть-чуть не добрал, но мы народ такой, походы долгие, захочешь, об деревянную лавку кончишь. Хоть бы что она мне сказала, а кончил бы. Ладно, Аххаш, интересно мне.

— Не старайся, — говорю, — все у меня будет. — Молчит. — Как тебя зовут?

— Вовремя догадался спросить... Фалеш.

— А что ты сама такого умеешь, Фалеш? Что в тебе, простой шлюхе, такого особенного, дерьмо рыбье?

Сильные ее руки сделали несколько движений. Как мои, когда в них оружие. Шея моя, спина и еще кое-что почувствовали: да, есть особенное в шлюхе Фалеш.

Малабарка Габбал ответил ей, как умел. Умею ведь кое-что. Просто из женщин это тоже мало кому надо.

Она усмехнулась, взялась за мои губы.

А!

Потом я взялся за ее.

Не хотела она показать, но я понял: пробрало ее, стерву.

Тут Фалеш принялась полное свое искусство предъявлять, и я не помню женщины более ловкой и умелой. Ну а Малабарка постарался ей подыграть, как щитоносец доброму лучнику.

Вышло так, что дважды кричали мы вместе.

— Приходи завтра, Малабарка. Буду тебя ждать.

Назавтра Фалеш не взяла с меня денег. И на третий день. А потом я увидел на ее теле синяки и опомнился.

— Я могу забрать тебя с собой. У меня нет ни одной жены, сделаю тебя первой.

Плачет.

— Что плачешь? Соглашайся.

— Да я-то согласна, только кто отпустит рабыню? По закону я вроде рабыни, долг в двадцать золотых, и еще проценты. Отрабатывать год или два. Радуйся так, пока можно, Малабарка...

Вот, значит, как дела у них делаются. Гай Дуг, когда я к нему заявился, волком смотрел. Ну понятно. Девка его с меня денег не берет, а с другими ей работать некогда. Какая она, моя Фалеш! Ни разу не сказала мне, ни словом не обмолвилась. Видно, как ни бил ее Дуг, а денег не выбил. И покорной не сделал.

Плохая у нас вышла беседа, не хотел он девку сбывать. Ждал от нее больших прибылей. Но он — это он, а я — это я. Отдал мне Фалеш Гай Дуг, взял много, но отдал. Мы напились с ним вдвоем, он мне кабальный свиток на девку выдал, махнул рукой. Ладно, мол, уломал, владей.

Я принес ей свиток. Решай мол, свобода теперь твоя. Со мной или как? С тобой, Малабарка! И не было в моей жизни ночи, лучше той...

Утром я пошел по делам, а к вечеру должна была Фалеш с пожитками прийти на корабль. Нет ее. Ночью к ней пошел. И там нет. Да что за чума! Назавтра мне передали: среди улицы какой-то старый клиент затеял с ней препираться, схватились за ножи, изранили друг друга. Городская милиция таких людей не любит. Портовые кварталы требуют жесткой руки. Я это понимал. Пангдам живет железным порядком,, не будет порядка — всему конец. Но здесь не как в Империи, здесь порядок не на законе держится. Здесь иначе. Чуть шевельнулся против течения, чуть обеспокоил людей, чуть торгу помешал — и конец тебе. Без суда, не разбираясь особо, вздернули обоих...

Я полстражи стоял и смотрел на виселицу. Потом выкупил тело, нашел в порту двух бродяг, которые брались за любой заработок, дал им денег. «Похороните мою Фалеш, как положено по местному обряду, — говорю. — Тело у вас закапывают в землю? Вот и давайте. Ученого человека пригласите, пусть почитает над ней, что нужно. Два медяка в рот сунете, так тут делают? Брат мой Милькар с вами пойдет, проверит, чтоб все чином...» Милькар молча с ними отправился, ничего не спросил, хоть и не было у нас уговора заранее. Видел, что я, как я... Ну не могу я смотреть, Аххаш и Астар, чтоб в землю ее, а не на волну! На губы ей комья падать будут, а эти губы недавно меня целовали...

Стою на причале, камень камнем. Что мне теперь? Куда ты делась, Фалеш?

Фалеш!

Тут меня мои Крысы позвали. Говорят, сходи на мыс, где маяк. Тебя там ждут. На дне, говорю им, пропадите! Нет, они толкуют, важное дело, иди. Напрасно, мол, трепать не стали бы.

Пошел. Иду, и больно мне. Бок болит. Вот какая чума! Ладно, потом посмотрю. Зашел на самый конец мыса. Старый маяк, одни развалины. Серые камни, обрыв и море. Прямо над обрывом стоит человек в дорогом плаще, пепел с серебром. Спиной ко мне. Оборачивается...

Аххаш Маггот! О, боги! Защитите! О, Аххаш!

Лицо бледное, губы синие, бровь шрамом разрезана, в шее, с правой стороны, — дыра от стрелы, кровь едва запеклась. В руках что-то... не пойму... глаз от лица оторвать не могу. Последний раз я видел своего отца, Кипящую Сковороду, когда мне едва минуло шесть лет. Или вроде того. Он был тогда трупом. Сейчас его труп стоял напротив меня, в трех шагах. Синие губы улыбаются.

— Чего ты хочешь, Аннабарка Габбал? О твоем теле позаботились. Оно ушло с почетом. Почему ты неспокоен?

Протягивает мне чашу, чаша у него была, оказывается. При жизни отец мне не сделал ничего дурного. А хорошего сделал немало, я помню. Может, и сейчас не таит зла? Ведь я его сын.

Заглядываю в чашу. Виноградное вино. Очень дорогое, такой у него запах. Красное.

Бояться недостойно. Отец, хоть и мертв, страшен, опасен, не перестал быть отцом. Надо уважить.

Я выпил вино. И впрямь, очень дорогое, нужен редкий сорт винограда. Терпкое, ни капли сладости, сушит. Тут же боль отпустила бок. Вдруг Кипящая Сковорода — хвать меня за плечо, трясет, подбородком показывает: обернись давай, сзади какое-то дерьмо. Ну, Аххаш, я уже весь в бою, у нас учат с полжеста настраиваться на работу. Разворот, шаг назад, полусогнутые, дыхание, меч в руке, нож в другой... работаем... Чаша — дзынь — покатилась. Не пойму... вскочил... нога не так идет... голова... что за чума... Проснулся! Стою посреди пещерки, головой свод на крепость пробую, Гадюка подползла и у самой ноги ерзает. А!

Ругается. Видно, хотела нож достать, веревки перерезать, да не вышло.

Смотрит на меня, в темноте лица не видно, только чувствую, совсем другая моя Гадюка. Не та, что тряслась и всхлипывала. Хочет действовать. Руки ей нужны, Аххаш.

— Развяжи меня, Крыса! Я тебе не враг, ты должен понимать. Я уже сказала и сейчас повторяю, что не хочу навредить тебе, — спокойно говорит. Не глазами, не ушами, а чем-то иным, я это хорошо умею, вбираю ее темный силуэт, голос ее, какой-то не менее темный, сухой, почти как у солдата перед делом, короче, не объяснишь так просто, но только ясно мне: не врет баба. Но испытать ее нужно.

— Обещай, что не сбежишь.

— Чего ты боишься? Я ведь смертница. Или ты, Крыса, рассказал мне не все и опасаешься теперь потерять меня для каких-то своих дел?

— Ты не умеешь ни драться, ни убегать. Выдашь нас обоих случайно. По глупости. Так обещаешь?

— Нет.

Так. Хорошо.

— Почему?

— Если я верно поняла твои речи, мастер, у тебя нет цели сделать из меня рабыню. Так дай мне волю безо всяких условий. Тебе ведь нужен союзник? Не раб, а именно союзник, если я поняла тебя правильно. Я либо стану тебе обузой, и в этом случае лучше прирезать меня сразу. Либо буду союзницей, а я знаю о Лунном острове заведомо больше, чем ты. Но мне надо быть равной союзницей, поэтому на все твои условия ты услышишь один ответ: нет!

Я придвинулся к ней, к самому лицу, к самому телу. Принцесса моя отпрянула и упала. Не хочет врать. Играет еще в какие-то игры. Играла. Торговалась. Ну да, прирезать ее, Аххаш! Ха, смешно, прирезать! Теперь боится, что я ее ударю. Тогда что ей делать? Тогда все пропало.

Я засмеялся. За весь день — первая приятная новость. Рядом со мной не самый бросовый человек. Не желает врать. Старается не трусить. Не будет вредить. Может, и сварим с ней кашу. Да что за чума!

— Не пугайся... — Я перерезал веревки на руках Гадюки.

Она села, растирает запястья. Выпрямилась. Ее голос зазвучал почти торжественно. Будто престол ей все-таки достался, принимает моя Гадюка иностранного посла, рыбья моча, речь ему говорит:

— Благодарю тебя. В свою очередь, ты можешь не беспокоиться. Поверь, я честно расплачиваюсь с теми, кому должна. Сейчас, когда я обрела свободу, могу пообещать тебе твердо: я не стану обманывать тебя или покидать... если ты сам не вынудишь меня к тому своими действиями.

— Знаю.

Она, мягче:

— Мое имя Ланин. Зови меня так.

— Это что-нибудь значит на вашем языке? Не совсем понимаю.

Поколебалась. Произнесла очень тихо:

— Не знаю, как сказать... нечто вьющееся... растение, которое вьется. «Растланин» — вьющаяся роза, «тиелланин» — плющ... А просто словом «ланин» в деревне могут назвать виноградную лозу.

— О! — Я удивился. — О! Хорошо. — Сон мой что-то да значит.

— А ты? Как тебя-то зовут? Неужели так и хочешь остаться Крысой в моих устах?

— Малабарка.

— В вашей канналане нет слова с таким значением. — Она произнесла «канналана» мягко-мягко, будто погладила кошку от носа и до самого кончика хвоста...

— Все имена — из древней канналаны. Ее мало кто знает.

— И что же?

— «Корабль, груженный золотом». Или, может быть, «золотой корабль».

— О! А вот сейчас, между прочим, ты мне дал самую вескую причину не пытаться тебя прикончить.

Прислушиваюсь к ней. Ни злобы, ни вызова. Желает прояснить дело. Отвечаю так же — без злобы и вызова:

— Самая веская причина — не как меня зовут, а я сам.

Серебряная хроника Глава 6. Плоть и сталь

Слава Луне, проплакалась я ночью, пока мой странный напарник пребывал не то во сне, не то в трансе. У меня всегда так: пока не проревусь, не в состоянии соображать, зато после этого мозги, словно промытые слезами, начинают шевелиться вдвое быстрее. Вот и сегодня утром, доведя себя до полного онемения чувств, я как-то очень бесстрастно прикинула уровень воды у берега и осознала, что грот Кеннаам скорее всего сейчас уже вполне доступен — в этом году сезон штормов закончился рано, и восточный ветер успел как следует отогнать всю лишнюю воду от той сторо ны острова. Когда я объяснила ситуацию Орхэзу... то есть Малабарке, он согласился, что лучшее место для укрытия трудно придумать.

Это место мы с Кайсаром открыли во время одной из наших охот с ястребами, а такое странное имя я дала ему оттого, что именно в тот день Кайсар пересказывал мне плутовской роман о сводне Кеннаам.

В этом месте гора очень круто обрывается в море, и скальную стену довольно долго нужно обходить по колено, если не по пояс в воде. Зато потом откроется очаровательная бухточка, усыпанная нежнейшим белым песком, в которую стекает ручей с горы. Этот самый ручей и вымыл грот в соседней скале, расположенный так хитро, что разведенный в нем огонь не виден ни с моря, ни из леса.

Сказать по правде, сама я ни разу не пробиралась туда по воде. В самый первый раз Кайсар перенес меня на руках, потом же мы, боясь оставлять коней по ту сторону скалы, просто брали с собой длинную веревку и спускались вниз прямо с лесистого склона. Сейчас же пришлось разуться и подвернуть штаны значительно выше колена. Пару раз, когда под ногу попадались острые камешки, я чуть не оступилась на глубокое место, но ничего, обошлось...

— Кострище и постель из сухой травы, — бросил мой напарник, заглядывая в грот. — Здесь бывают люди. Ты уверена, что на нас никто не наткнется?

— Здесь частенько пережидают шторм рыбаки, — объяснила я. — Но сейчас сезон штормов миновал. А чтобы тащиться сюда ради романтического уединения, надо иметь такие вывихнутые мозги, как... — Я замялась на мгновение.

— Как у тебя и твоего любовника, — докончил за меня Орхэз. — Ладно, верю.

— Кстати, тут, под дальней скалой, полным-полно съедобных ракушек, — поставила я его в известность. — Только нырять за ними придется тебе, потому что я даже плаваю, стараясь держать голову над водой.

Он посмотрел на меня, как мне показалось, с легким презрением, но все же снизошел до вопроса:

— Ты очень голодна?

— Не знаю, — подумав, ответила я. — Я ничего не ела двое суток, но, как ни странно, не могу понять, голодна или нет...

Не дав мне договорить, он распустил узел своей рубахи (я невольно отвела взгляд, чтоб не смотреть на его шрамы и в особенности на недавнюю гноящуюся рану):

— Показывай, куда нырять.

Указав ему место, я вернулась в грот и растянулась на охапке старой травы, с наслаждением вытянув руки. Воистину, надо всего-то сутки побегать со связанными руками, чтобы осознать, как мало требуется человеку для счастья...

Ничего не хотелось. В другой ситуации я бы сказала «не хотелось жить», но в том-то и дело, что жить как раз очень хотелось — назло всем. Хотя бы для того, чтобы выяснить, за что эти твари сделали ТАКОЕ с Салуром... Наверное, я все еще не осознавала до конца глубины случившегося со мной. Мозг, уже принявший, что жизнь рухнула и возвращение домой означает смерть, не умел передать это знание телу и чувствам.

Но если так, зачем вообще все? И что, прах побери все и вся, что в таком случае означают мои сны, так странно и неправильно сбывшиеся? Малабарка, надо же, «золотой корабль»... Я ведь и называла его про себя все это время Орхэзом, Золотым, не в состоянии принять имя Крыса. Хотя, если размышлять здраво, тот, кто вчера предлагал мне тухлую рыбу и блистательно провалил простейшее испытание на логику, никак не заслуживал имени Орхэз. А вот поди ж ты...

Маннаэл макаль. Не знаю почему, но меня прямо-таки завораживало звучание этих слов, впрочем, я вообще легко влюбляюсь в слова. Две части одной головоломки — его власть не по крови и моя кровь без власти... причем в свете последних событий и о том, и о другом имеет смысл говорить в прошедшем времени.

Даже в совершенно прошедшем — есть такое время в имланском. Лоам и Серенн, подскажите хоть вы! Но нет, чувствую, не подскажете.

Отвлечься, не думать об этом. Как угодно отвлечься, иначе просто сойду с ума.

Когда он вернулся, с его волос ручьями текла вода, а в черную рубашку было завернуто, по моим прикидкам, раза в два больше ракушек, чем надо было нам двоим для насыщения. Я только сейчас осознала, как он изголодался — на него-то загонная охота, наверное, длится не первый день...

Он тяжело дышал: похоже, рана мало-помалу подтачивала его силы. Прах побери, почему он до такой степени боится доверять мне? Неужели только потому, что ощущает мою магию? Дело в том, что целитель я не то чтобы никакой, а стыдно сказать, какой, целительство — не мой вид магического воздействия. Но и я могу сделать очень много при одном условии: если болящий сам попросит меня об этом. Тогда словно убирается некий личный барьер, который в противном случае я не сумела бы проломить. Человек как бы признает себя слабее и отдается в мои руки, а такое доверие я не смею обманывать. Но проявлять инициативу самой мне категорически противопоказано. Вот и остается сидеть и мысленно твердить: ну отбрось ты гордость, ну попроси меня хотя бы осмотреть твою рану! И себе, и мне жизнь упростишь!

Да, кстати, к вопросу о магии...

— Слушай... Малабарка... Раз уж мы сидим здесь в относительной безопасности и никуда не бежим, можно задать тебе один вопрос совершенно отвлеченного свойства? Можешь не отвечать, если не посчитаешь нужным.

Он, продолжая раскладывать ракушки на плоском камне перед кострищем, глянул на меня через плечо:

— Спрашивай.

— Ты можешь объяснить мне подробнее про свой кубик для гадания? Понимаешь, если бы магия была светом, то эта штука светилась бы не хуже маяка в гавани. Однако у твоего соплеменника, бывшего здесь в рабстве, это был всего лишь кусок дерева, игрушка для простецов, и не более. В чем тут дело?

Лицо его странно дернулось. Впрочем, я не мастер читать по лицам, прах его знает, что ему подумалось. Да засунь ты свою недоверчивость себе... за пазуху, должен же понимать, что ни от какого вреда, причиненного тебе, я ничего не выиграю!

— Ладно, — вдруг решился он, — из моих рук.

С этими словами он провел ногтем по одной из граней деревянного кубика — и сначала я даже не сумела разглядеть, что именно выпало ему на ладонь, ибо мне, словно с размаху пеной с волны, плеснуло в лицо силой. А потом я увидела другой кубик, золотой и совсем маленький. На верхней его грани, обращенной ко мне, было странное изображение: сначала я приняла его за серп стареющей луны, но тут же поняла, что это половинка маски, смотрящая на меня прорезью пустого глаза.

— Что это? — невольно выдохнула я и услышала в ответ:

— Это ты. «Киит».

— Ничего не понимаю. Если брать стандартный нумерологический принцип, общий для большинства народов... — Я торопливо огляделась, подобрала кусочек известняка и стала чертить знаки на гладком базальте:

— Один — Солнце — мужчина, творец, маг, вообще человек. Два — Луна — женщина, пара, равновесие. Три — Небо — ребенок, связь, соединение, весть. Четыре — Земля — стабильность, закон, власть. Пять — Молния — изменение, движение, война. Шесть — Море — красота, гармония, полнота сущего. — Я повернулась к Орхэзу, все так же держащему на ладони свое сокровище, но на этот раз вверх «хутелем». — А теперь попробуй сам раскидать свой КУБ по стандарту. «Тулед» тогда будет четверка, «киит» — двойка, раз ты сам говоришь, что он от луны, «хутель», наверное, пятерка...

— Рыбье дерьмо, что за чепуху ты городишь! — неожиданно взорвался он. — Ни в какие ваши расклады КУБ не ложится! Это создано силой посильнее, чем вся ваша дерьмовая магия!

Этого я уже никак не могла перенести. Не говоря уж о тоне, каким это было сказано — он снова посмел перебить меня! До сих пор я считала, что это невозможно в принципе, и вовсе не потому, что этикет не позволяет перебивать принцесс...

— Что? Ты считаешь свою игрушку умнее мудрости всего мира? Этот принцип применяется и в Имлане, и у нас, и в Империи, да даже в Ожерелье Городов!

— Мудрость сухопутных червей. Все, что есть в Ожерелье, кроме денег, — дерьмо. Мы вольные люди, мы живем иначе и думаем иначе. Наши знаки сильнее. Куда ты отнесешь «махаф»? А «шагадес»? — Когда он произнес это слово, золотая вещица на его ладони словно сама собой дернулась. — Незримого — куда?

Я задумалась. Действительно, куда? Не растут на лавре апельсины... Так, а если попробовать не стандартную гексаграмму, а проекцию Бастийского октаэдра сил... прах побери, я ведь читала о нем так давно!

Вообще-то я очень медленный человек. Медленно ем, медленно одеваюсь, медленно пишу, медленно делаю любое дело и, главное, медленно соображаю, как относиться к происходящему. Но иногда, когда идет освоение какого-то нового знания, меня, словно галерного гребца, вдруг выбрасывает из первого темпа в третий. И это всегда приводило окружающих в огромное замешательство — они вдруг понимают, что перестали успевать за мной. Вот и теперь Орхэз не успел ничего понять, как я резко выхватила из его рук — нет, не золото силы, я не имею обыкновения пропускать подобные запреты мимо ушей, а всего лишь гадательный кубик. Мысленно раскидала по нему «тулед» — «ат-сал»[1] — «киит» и остальные радости, приложила пальцы, соединяя... так и есть, получаются два треугольника, а уж сделать проекцию на плоскость и вовсе никакого труда не составит...

— Гляди, Орхэз! — Я даже не заметила, что вслух назвала его на своем языке. Впрочем, я уже достаточно давно говорила, мешая слова двух языков, просто удивительно, как он ни разу не переспросил. Кусочек известняка снова лег в мои пальцы, и я торопливо стала рисовать схему:

— Вот, если посмотреть так, то получится шестиконечная звезда из двух наложенных треугольников, она называется Звездой Шаму. Это тоже, как ты выразился, обозначение жизненных стратегий, но не одного человека, а целых народов, и не изменение, а, наоборот, основа, базис жизни. Сверху над верхним лучом — Благо, Свет, как они это называют, внизу под нижним — Зло, Тьма. Приложи КУБ своей рукой так, чтобы центры граней были на лучах звезды. — Пришлось направить его руку, он не сразу понял, чего именно я от него хочу. — Три верхние грани — вершины первого треугольника, три, которые сейчас не видны, — второго. Вот так, а теперь смотри! Первый треугольник — три народа мысли: «тулед» — да, Империя, «атсал» — Ожерелье, «киит» — мы. Второй треугольник — три народа чувства: «хутель» — вы или степняки, «махаф» — варвары к северу от Империи, а «шагадес» получается Имлан, но не такой, как он сейчас, сейчас это вообще непонятно что, а такой, как двести лет назад, при королеве Маллах, когда там был культ Госпожи Смерти и людей в жертву приносили, словно домашний алтарь гирляндой украшали. Идеально ложится, не так ли?

Он не сразу, но кивнул. Однако поразительно — это второй человек после Салура, которому под силу угнаться за скоростью моего объяснения «в третьем темпе»!

— И действительно, если поменять Свет и Тьму на Порядок и Хаос, как у тебя, то наибольший Порядок — «тулед», наибольший Хаос — «шагадес». Поскольку Звезду изобрели в Империи, нет ничего удивительного, что Светом оказалась именно она... Вот только ближе к «туледу» пара «хутель» — «махаф», а у тебя совсем наоборот, «атсал» — «киит». А Звезду Шаму вообще-то принято делить по уровням свободы снизу вверх — вы и северяне свободнее нас и Ожерелья, тут и спора нет, однако самый-то несвободный получается Имлан, Распад, а самая свободная — Империя, Развитие... Вполне верю, что, когда придумали Звезду, она была моложе и никто не мог спорить с тем, что она Развитие. Но что из этого следует? А следует то, что вам, когда давали этот КУБ, просто поменяли полюса, заставили считать высшим благом нечто совсем противоположное!

Он слушал. Прах его побери, он очень внимательно слушал меня, и я откуда-то знала, что если с его языка сейчас сорвется очередная «рыбья требуха», то это будет относиться отнюдь не к моему объяснению...

— Вот только что тогда обозначают числа от одного до шести, нарастание какого свойства — я совсем не понимаю. «Нарастание Хаоса» — слишком на поверхности, чтобы быть правильным ответом... — И тут меня с некоторым опозданием осенило. — Постой, так ты гадал на этом КУБЕ, и тебе выпала я — «киит», потому ты и цепляешься за меня с такой силой?

Его глаза неожиданно сверкнули, словно две молнии. На миг я снова увидела перед собой не морского варвара, пусть даже и человека власти, а тень своих снов, облаченную в золото...

— Намного хуже. Мне выпал «шагадес». А ты — всего лишь возможность его сломать.

Я умолкла потрясенная. Не будь я сейчас «в третьем темпе», еще долго переспрашивала бы, что да как, но сейчас его слова мгновенно улеглись на должное место в моем сознании.

— И кажется, ты уже его ломаешь. — Он ткнул пальцем в мой чертеж и неожиданно прибавил: — Например, только что.

После почти двух дней вынужденного поста жареные ракушки оказались необычайно вкусными. Я заедала их молодыми побегами медоцвета, набранными по дороге, предложила и Орхэзу, но он почему-то отказался.

Надо все-таки приучаться звать его Малабаркой, тем более что, по сути, это имя значит почти то же самое, а звучит, пожалуй, даже красивее...

После еды меня снова потянуло в сон. Вчера днем я, правда, выспалась, зато потом не спала всю ночь. Но перед этим следовало выбраться в лес и принести дров для костра — невеликий запас, оставленный рыбаками, мы сожгли, когда жарили ракушки. Можно было бы — и даже нужно — послать за ними одного Малабарку, но вид его раны неожиданно разбудил во мне совесть.

В конце концов, он и так вчера целый день таскал меня за собой, как кошка котенка.

И кстати, не так уж удивительно, что он успевал за моим объяснением. Судя по тому, как он вчера расправлялся с моим конвоем, ему тоже дан дар иногда жить быстрее бега времени. Вот только я никогда в жизни не захотела бы тратить этот дар на драку. Опьянение боем — какая это ерунда перед опьянением открытием, перед сознанием, что через тебя идет в мир что-то новое! Наверное, эта радость даже больше, чем от рождения ребенка, ибо не бывает омрачена ни кровью, ни болью. Вот как сегодня, когда я раскладывала золото силы по Звезде Шаму — мне хотелось смеяться, хотелось отшвырнуть мелок и закружиться по гроту в танце, хотелось прыгнуть на шею Малабарке и расцеловать его только за то, что он слушал с интересом и даже вроде бы понимал!..

— Малабарка, — тихонько окликнула я его, — ты из того, что я объясняла про твой КУБ, сколько понял? Половину, больше, все?

— Почти все, — ответил он в своей обычной отрывистой манере. Кстати, он все время говорил только на моем языке, хотя я старалась отвечать ему на его канналане. Наверное, оттого же, отчего и я — когда говоришь на плохо знакомом языке, сам выбираешь слова, когда же слушаешь, всегда рискуешь не понять что-то. Спасибо Кайсару за его уроки. Хотя Малабарка, похоже, куда лучше владеет моим языком, чем я канналаной, раз понял даже мою двуязычную мешанину.

— Ты умен, маннаэл макаль. — Почти против моей воли в голосе прорвалась легкая насмешливость. — Даже странно, что вчера ты так позорно провалил мое испытание...

— Испытание? — Он недоуменно уставился на меня.

— Когда я заговорила с тобой про убийство женщин. Думаешь, я не понимала, что в моих словах есть противоречие? Ты мог бы заставить меня замолчать одной-единствен- ной фразой: «Если женщина хочет считаться солдатом, пусть будет готова к тому, что ее убьют как солдата». А ты вместо этого начал вспоминать про какую-то имперскую квадре...

И вот тут он действительно заставил меня замолчать — только не фразой, а попросту зажав мне рот. Я возмущенно рванулась, но слава Луне, не успела вскрикнуть.

— Тише! — еле слышно шепнул он в самое мое ухо и резко указал в сторону моря. Теперь и я увидела лодку, медленно выплывающую из-за дальней скалы, и стоящую в ней одинокую фигуру со знакомой до боли прической на рыбьем клею.

Жрица-страж, прах ее побери окончательно и бесповоротно! Как хорошо, что наш костер успел прогореть...

— Вряд ли это по наши души. — Мой ответный шепот был не слышнее шелеста травы под легчайшим ветерком. — Там, намного дальше, есть камень в воде, на котором когда-то принесла себя в жертву Первая жрица Эллах. Считается, если помолиться на нем в полном одиночестве, Лоам и Серенн даруют ответ на какой-нибудь вопрос. Вот за этим она скорее всего и плавала. В глубине грота нас не видно, так что пусть себе плывет. Мы здесь прекрасно отсидимся.

— А если она спрашивала о том, где искать тебя? И получила ответ?

В этот миг лодка покинула тень скалы, и прическа Стража сквозь перламутр загорелась густым медовым отливом. Именно тем отливом, на который я невзначай обратила внимание, наблюдая сверху за страшной гибелью Салура! Не было никакого сомнения, что это та, вчерашняя тварь — на нашем острове такой цвет весьма редок, а жрицы волос не красят, им это ни к чему, раз под серебром все равно почти ничего не видно.

— А если даже и так, — я рассмеялась беззвучно, но от этого не менее злорадно, — у нас есть прекрасный способ это проверить!

Я почувствовала, как «третий темп» снова подхватывает и несет меня, подобно большой волне. Стиснув руки Малабарки в своих ладонях, я заглянула ему в глаза:

— Я никогда и никого так не просила, я вообще не умею просить. Но сейчас я прошу тебя, маннаэл макаль: дай мне твою магию! Слей свою силу с моей, ибо там, в лодке, одна из убийц моего учителя и единственного близкого человека!

— Ты хочешь мстить? — Его дыхание обожгло мне лицо, когда он прошептал это.

— Прежде всего я хочу знать! — отрезала я. — А там будет видно.

— Я не маг. Моя магия — нищая. Что тебе в ней толку?

— Наконечник тоже лишь малая часть копья, — возразила я, — но без него копье не более чем палка. Только с помощью мужской силы я могу сломать преграду, за которой спрятаны ключи от ее воли. Это наш единственный шанс — застать ее врасплох!

Несмотря на всю страстность нашего разговора, он продолжал оставаться еле слышным шелестом. Ну, тень моих снов, услышь же меня! Если нам и вправду назначено совместное деяние, почему бы не начать прямо сейчас?

— Ну хорошо. Твой бой, командуй, что мне делать.

— Просто представь, что протягиваешь мне на ладони... да хоть жемчужину. Остальное я возьму сама.

Слияние произошло быстро и четко, значительно легче, чем с Салуром — с ним сила каждого из нас тянула в свою сторону, здесь же я всей своей мощью обволокла протянутую мне сверкающую крупинку. Губы сразу же вспомнили слова заклятия, которым прежде доводилось пользоваться всего раза два, да и то на простых смертных, для тренировки.

«Хай дара тану, най дана лэй...» Сознание мое уже метнулось туда, в море. Медоволосая дрянь не ждала моего нападения, сосредоточенная на управлении лодкой. Удар! Зеркальце на ее груди вспыхнуло и разлетелось осколками, она вскинулась, но поздно, «...хара на тэй!» Новый удар! Воля ее подобна крепкому столбу, но моя сила — веревка, надежно захлестнувшаяся вокруг него. Теперь осталось лишь потянуть за эту веревку...

Мучительно сглотнув, зеркальная развернула лодку в сторону нашей бухточки.

Когда она пристала к берегу, мы уже поджидали ее. Для пущего эффекта я соткала вокруг себя и Малабарки призрачное золотое сияние. Зеркальная, с расширившимися глазами под лицевым покровом, замерла напротив, я рванула за магическую веревку, и она рухнула перед нами на колени.

— Ты знаешь, кто я такая? — спросила я ее, стараясь говорить как можно более жестко и бесстрастно.

— Нет, госпожа. Я никогда прежде не видела вас. — Голос ее дрожал. Странно, я в общем-то ждала от нее ненависти, а вовсе не страха...

— Отвечай на мои вопросы. Ты не можешь солгать мне. Как твое имя?

— Лехфир, госпожа.

— Зачем ты плавала к камню Эллах?

— По поручению Храма. Купец Кармадиш решил выделить часть кораблей старшему сыну и спросил у богов совета, что именно лучше всего отдать...

— Все понятно. — Я перевела дыхание. Обычное поручение, знатные горожане регулярно просят подобного совета в важных делах... — Ты присутствовала вчера при том, как библиотекарь Салур был отдан во власть Ахну-Серенн?

— Да, госпожа.

— Тебе известно, в чем состояла его вина?

— Он был сообщником принцессы Ланин в осквернении Древнейшего Храма. Это приговор, который он услышал, но главная его вина была в ином: он знал о силе принцессы и оказывал ей помощь в овладении магией.

— Как... — теперь я сама с трудом подавила дрожь в голосе, — как была доказана его вина?

— Вчера утром моя напарница Инсин была послана в келью послушницы, которой принцесса воспользовалась, чтобы проникнуть в Храм. Инсин должна была изучить оставленный принцессой магический след, но неожиданно оказалась в центре гексаграммы, начертанной на полу одной из библиотечных комнат. Библиотекарь, увидев не ту женщину, которую ожидал, был очень перепуган и тем изобличил себя. Вскоре он был взят и допрошен самой Хранящей Престолы. Как раз тогда пришло известие о странной гибели конвоя, посланного с принцессой к Дому, и исчезновении принцессы...

— Достаточно, — перебила я словоохотливую жрицу. — Почему принцессе солгали об испытании взорами Ахна-Лоама и Ахну-Серенн?

— Никто не лгал ей, госпожа! — горячо воскликнула Лехфир. — Это официальная формулировка приговора, только и всего. Истинно невиновного боги не тронули бы... только на моей памяти такого ни разу не было.

— И все-таки ей солгали. — Я ткнула зеркальную носком сапога, и она с готовностью распростерлась передо мной в белом песке. — О каких взорах может идти речь, если ваши гадины слепы, как кроты! Теперь отвечай, почему ваш поганый храм запретен для женщин дома Исфарра?

— В них может проявиться кровь Ассиди... Способность к причастности, не знаю, как сказать точнее... Об Ассиди говорили, что силу ей посылает сама Луна, минуя своих детей. Но это противно Ула-Лоаму и Улу-Серенн, а потому рано или поздно такая сила сводит человека с ума и заставляет разрушать все, до чего он дотянется. Ассиди была человеком железной воли и к тому же погибла всего тридцати восьми лет от роду, только это ее и спасло. Эта сила ничего общего не имеет с обычной магией, скорее, если сравнить силу богов с озером, то женщина с кровью Ассиди — всего лишь канал для полива полей...

— Но принцесса занималась самой обычной магией! — снова перебила я Лехфир. — Разве это не доказывает, что и сила ее была самой обычной?

— Судя по тому, что рассказал Салур, характер того, что ей давалось и не давалось, с очень большой вероятностью указывал на способность к причастности. Но такую силу должен кто-то пробудить, она не просыпается сама. В храме это сделать очень легко, обычному магу труднее, но тоже возможно. Салур обучил принцессу магии вопреки запретам и тем прогневал богов куда сильнее, чем своим жалким ритуалом...

— В таком случае что случилось бы с лринцессой, если бы она коснулась престола Улу-Серенн?

— То самое разрушительное безумие, только мгновенное, сразу после прикосновения.

«Ты лжешь!» — хотелось воскликнуть мне, но магический допрос при связанной воле исключал самую возможность лжи. Так вот что на самом деле готовили мне мои боги, мои дорогие прародители, прах их побери тридцать три тысячи раз! Так сказать, мой собственный личный «шагадес»!

«Шагадес»? Ох ты, постой...

— Последний вопрос. Ула-Лоам и Улу-Серенн — дети Луны, но кроме матери, у детей всегда должен быть отец, они не берутся ниоткуда. Есть ли в тайном храмовом знании сведения о том, кто был отцом Лоама и Серенн?

— Незримый Владыка, что превыше и людей, и богов, и всякой твари, безликий и непостижимый, — отчеканила мне в лицо Лехфир именно то, что я заподозрила мгновение назад.

— Рыбья моча! — ахнул за моим плечом Малабарка.

— Она самая, — мрачно бросила я ему. — Теперь, Лехфир, ты сядешь в свою лодку, возьмешь курс на подводный камень в двух полетах стрелы за той скалой и разобьешь ее об этот камень. Потом ты доплывешь до берега и вернешься в храм пешком. К тому моменту, когда ты ступишь на берег, ты забудешь про наш разговор и будешь помнить только, что тебя швырнуло на камень волной и что свое зеркальце ты разбила, выбираясь вплавь. Поняла?

— Да, госпожа. — К концу разговора в голосе зеркальной прорезалась прямо-таки собачья преданность.

— Тогда выполняй. — Я отпустила конец магической веревки и с размаху захлестнула его вокруг шеи Лехфир — не удавкой, скорее, шарфом. Стражи через три само рассосется, а к тому моменту моя зеркальная все будет помнить только так, как я ей приказала.

Пока лодка Лехфир не скрылась за скалой, я все так же стояла, глядя вдаль, и только после этого погасила золотой ореол и, спотыкаясь, добралась до травяной постели в гроте.

— Спасибо тебе, Малабарка, — выдавила я из себя, когда он осторожно опустился рядом. — Огромное спасибо...

— Мусор за собой надо убирать, — сказал он в ответ. — Зачем отпустила?

— Как бы ее не хватились... — проговорила я, утыкаясь лицом в сухую траву. — Любой другой вариант вызовет подозрения, а любое подозрение сейчас — лишняя ниточка к нам.

— Все еще хочешь мстить за учителя? Самоубийство на людях — дурная затея.

— Его этим не вернешь. — Конец фразы против моей воли утонул в зевке. — Да и кому мстить? Даже если мы прирежем Хранящую Престолы, то вскоре назначат новую, так какой в этом смысл? А теперь прошу простить меня, но я должна поспать хотя бы то время, которое солнце будет идти вон до того куста на склоне. Иначе я не сумею восстановить силы. Прах побери, так и не успели с тобой за дровами сходить...

Проснулась я самую малость позже того времени, которое сама себе назначила. На кострище уже лежала немалая охапка дров, но Малабарки не было ни в гроте Кеннаам, ни в бухточке.

Впрочем, за его судьбу я не волновалась: перед тем как уснуть, я совсем позабыла разорвать магическую связь между нами, и, если бы с ним произошло что-то нехорошее, я узнала бы об этом в тот же миг, что и он. На всякий случай я коснулась его мыслью — легко, словно перышком, и совсем мимолетно — и сумела понять, что сейчас он занят поисками какой-то целебной травы.

Я решила воспользоваться его отсутствием, чтобы вымыться в ручье. Не то чтобы я стеснялась раздеваться перед ним — мне было абсолютно все равно. Как говорила в такой ситуации Тмисс, вряд ли он увидел бы что-то принципиально новое. Но в свете его подчеркнутого равнодушия к моему телу такое поведение было бы слишком похоже на провокацию. Мне не хотелось быть обвиненной в попытке получить над ним власть с помощью своих женских достоинств.

Вот уж что никогда бы не рассчитывала найти в морском варваре — мой ум ему был нужнее, чем моя плоть! Хотя, может быть, по его меркам я совсем некрасива. Какой бы незаурядной личностью он ни был, все-таки вырос он среди варваров, и это не могло не наложить отпечатка — для них женщина без мясистого зада и огромного вымени почти не женщина. А впрочем, нет — сказал же он мне, когда я переодевалась, что я хороша...

За что я люблю грот Кеннаам, так это за то, что здесь удобно мыть голову. Во-первых, в одном месте ручей срывается со скалы небольшим водопадом, под которым одно удовольствие промывать волосы, во-вторых, в одной из проток, которые наполняются только весной, есть небольшой выход голубой глины. Не яичный желток, конечно, но тоже весьма правильная вещь.

Вымывшись, я уселась сушить волосы на самом солнечном месте. Конечно, зеркальное облачение было куда чище, чем то, во что переодел меня Малабарка, и здесь, в безопасном убежище, можно было бы без страха надеть его... но вдруг я поняла, что после всего, что случилось за последние два дня, эти тряпки вызывают у меня лишь отвращение. Тем более что и серебро с ногтей уже полностью слезло — мытье головы этому способствует, как ничто иное.

Все здесь навевало мне воспоминания о Кайсаре. После его отбытия с острова я ни разу не бывала в гроте Кеннаам, и сейчас то и дело казалось, что вот-вот мелькнет среди камней белая с желтым одежда, раздастся знакомый отрывистый смех... С удивлением я поняла, что могу предаваться этим воспоминаниям так же легко, как прежде: слишком давно все это было, и даже то, что вся моя прежняя жизнь сейчас превратилась в одну кровоточащую рану, никак на это не влияло.

Вот и хорошо. Пусть хоть что-то останется нетронутым — прядь сильно вьющихся черных волос, тонкий шрам на скуле, задевающий мочку уха, плащ цвета обожженного кирпича, на котором мы предавались ласкам. И еще звук флейты, не нашей, а короткой и тонкой, какие бывают у народа Малабарки — этому Кайсар тоже выучился в плену. Иногда под его наигрыш я тихонько напевала одну из тех четырех или пяти песен, которые умею воспроизводить, не фальшивя...

— Не дергайся, это я.

Малабарка, легок на помине. Я так глубоко ушла в воспоминания, что даже не расслышала плеска шагов по воде. Лицо у него несколько... разгладилось, видимо, что-то нашел, хотя то ли, что искал — не знаю.

— Слушай, Малабарка, — спросила я, когда он опустился рядом со мной на прогретый солнцем песок. — Тебе что- нибудь говорит имя Кайсар Лиртена?

— Ничего, — равнодушно отозвался он. — Кто это?

— Один... в общем, один аристократ из метрополии, который лет десять назад попал в плен к твоему народу.

— Не слыхал. Скорее всего не к нашей стае, не к Крысам. Так это он выучил тебя канналане?

— Именно. — Я вздохнула. — Просто так, ради развлечения. Вот кто, кстати, был по твоей символике сильнейший «махаф». Даже следы от него в песке оставались неглубокие, словно не человек прошел, а вестник богов на крыльях ветра...

— Красиво говоришь. — Малабарка сплюнул в лоскуток то, что жевал все это время, и засунул в рот еще горсть листьев. — И освоилась быстро.

— Просто это то, что я умею лучше всего, — объяснила я. — Тебе жизнь даровала радость вести людей в бой, а мне — понимать знаки и символы. Это как минимум столь же достойно уважения. И зря ты говоришь, что «махаф» труден для понимания. Ничего трудного: «атсал» — купец, «киит» — маг, жрица, «хутель» — наемник или, извини, разбойник, а «махаф» — уличный актер, танцовщица. Или такой авантюрист, как Кайсар.

На это он не ответил ничего, впрочем, я и не требовала от него ответа. Некоторое время прошло в молчании. Солнце медленно клонилось к закату, мои волосы почти высохли, в лоскуток легла новая порция целебной жвачки...

— Знаешь, — наконец выговорила я, — пока я не начала разбираться с твоим талисманом, у меня было такое предположение: твои и наши боги — враги. Поэтому один из вас, выброшенный на наш остров, должен либо погибнуть, либо перейти под власть Лоама и Серенн. Но это все равно что пойти на службу к врагу, и по возвращении к своим такого человека ждет судьба предателя. А вот теперь, когда я узнала, что и ваша, и наша магии имеют в истоке Незримого Владыку, совершенно не знаю, что и подумать. Одно знаю: все это нравится мне чем дальше, тем меньше.

— Мне тоже! — Малабарка зло сплюнул.

— Да, кстати, — заметила я, — про то, что случилось со мной, ты уже все знаешь. Половину тебе рассказала я, вторую половину ты видел своими глазами. А вот я еще ничего не знаю про то, за что маннаэл макаль Черных Крыс удостоился такой странной чести, как изгнание к нам...

— О, Аххаш... Для меня это бессмыслица. Пережил и забыл... — Он взглянул на меня изучающе, словно взвешивая: а стоит ли начинать? Наконец решился.

— Тебе понравится... Мы, вся стая Крыс, промышляли в хорошем месте. Самые дальние гавани Империи, если идти к полночи. Туда мало кто добирался из морского народа, овцы нестрижены... Одиннадцать кораблей — большая сила. Мы работали их шутя. Раз, другой, третий... Гарнизоны разбегаются, мало кто лезет на рожон, черви, даже схватиться в полную силу не пришлось. На четвертый раз попался в плен их офицер, куча дерьма, захотел жить, а на бою его изувечили, отрубили три пальца. Бесполезная груда падали, жертвенное мясо. Так вот, захотел жить. Рассказал, что явилась специальная команда. Три когорты, три сотни лучников, наемные варвары и какие-то еще неустрашимые. Займутся нами как надо, мол. Мы, конечно, занялись ими как надо. Высадились, где нельзя высадиться, застали их спящими, зарезали каждого третьего, прочие разбежались. Была там кучка настоящих. Ловкие, как придонные братья. Они только и остались на месте, не побежали. Эти, что ли, и были неустрашимые? Вот же снасть камбалья... Я взялся за их старшего. А все смотрят, Аххаш, как мы на мечах рубимся. Я его и так, и этак, не идет на меч, хорош. Он тоже все свои финты показал, но и я ему не даюсь. Вот же чума! Работаем наравне. А вокруг наши, смотрят. По двадцать наших на одного их бойца. Голыми руками не возьмут, конечно... Но положат скоро. А эти... не боятся. Как мы, понимаешь, совсем как мы, не боятся умирать, Аххаш Маггот! Уважил я его. Отпустил как человека, не дал прикончить, как ползучего краба. Его, старшего, и десяток бойцов при нем еще оставались, так им я тоже разрешил уйти подобру- поздорову. Он мне: мол, нужна будет помощь или что, я, префект Наллан Гилярус, добро забывать не приучен. Я ему: давай, говорю, иди живее, мол, какая мне от тебя помощь, подумай сам, сухопутник, ты живешь на неверной земле, а я — в вольном море, какая же мне помощь — от тебя, червяка? Говорю ему: мол, я, Малабарка Габбал, жалую тебя: иди прочь. Ушли. Тут вылез Ганнор, корабельный мастер, это у нас...

— Ты можешь не объяснять. Я понимаю, о чем идет речь.

— У нас и раньше были нелады. Он взбунтовал остальных. Мол, одиннадцать человек могли стать нашей добычей и не стали. Мол, абордажный мастер...

Я механически повторила за ним эти слова, словно откованные из звенящей стали:

— ...маннаэл макаль...

— ...да, абордажный мастер, мол, много на себя берет, против закона пошел. Лишил вольных Крыс одиннадцати рабов... Судить его, сбросить его! — так он кричал. Гнилой топляк, старый, хитрый, давно готовился... Это я сейчас понимаю. За мной пошло меньше людей, чем за ним. Намного меньше. Безнадежно. Закон такого не разрешает, точно, но наша вольность стоит дороже. Так я думал, дерьмо. Моих было совсем мало, я решил зря не губить их. Приказал сидеть смирно. Но и сдаться так просто было бы против... да против всего. Взял с собой троих самых отчаянных, они бы все равно не стали пережидать. Схватился с прочими, пусть убьют, твари, что мне, смерть в глаза не глядела? Вышло иначе. Этих троих положили, а меня взяли. У двух Ганноровых крабов я, правда, сам забрал жизни. Но они меня взяли. Так бывает иногда...

Он умолк. Заходящее солнце щедро обливало золотом его лицо, руки, волосы, поблескивало на кольце в волосах, превращало черное рванье в тусклую темную бронзу... В этот миг он не был тенью моих снов, но и от варвара в нем было мало, как никогда. Меня вдруг посетило острое желание уговорить его тоже вымыть волосы — просто для того чтобы придать его облику чуть больше благородства. Прах побери, я бы даже не погнушалась сделать это сама!..

— Эй, Ланин! — Впервые за все время я услышала в его голосе некую нерешительность. — Тебе раны промывать приходилось?

— А что? — Все во мне так и замерло.

— Надо мою дыру в боку очистить, прежде чем мазь класть. Человеку со стороны это делать удобнее, чем мне самому.

— Ты мне доверяешь? — радостно переспросила я.

— Потроха карасьи, если б не доверял, не попросил бы!

Вне себя от радости я вскочила на ноги:

— Прах тебя побери, я целый день жду этого твоего разрешения! Теперь, когда ты его дал, в моей власти вообще убрать твою рану без всякого следа! Моей магии на это с лихвой хватит!

* * *

На этот раз я зажгла костер сама, вспомнив, как прошлый раз мучился Малабарка. Весь побелел, на лбу капли пота выступили, и все равно язычок пламени в его ладони возник с большим запозданием. Наверное, это рана выпила его силу. Я слегка, словно лаская, провела над дровами рукой, и пламя почти сразу же взлетело очень высоко. Люблю огонь — еще лет семь назад, когда я только-только постигала основы магии, он уже прекрасно меня слушался.

Когда я промывала его рану, он только зубы стиснул. Закусил бы хоть рукав, герой с дырой, и морскому ежу ведь понятно, что ты от боли дух не можешь перевести! Как ты еще умудрялся бегать и сражаться с такой раной? Я пять раз меняла лоскутья, прежде чем вычистила достаточно гадости, чтобы разглядеть особенности раны. Весь подол храмовой блузы на это истратила...

— Глубокая у тебя дыра, — озабоченно выговорила я. — Хорошо хоть ребро не задето. Это тебя чем: камнем, металлом или чем-то еще?

— Еще на корабле, — выдавил он сквозь зубы. — Нож с зазубриной.

— Да-а... — протянула я. — Это все усложняет. Камень я могла подобрать с земли какой попало, но в этом случае мне очень нужен нож. На худой конец, сгодится и другой кусок металла, например, твое кольцо для волос, но тогда мне трудно будет дать какие-то гарантии. Я ведь не настоящий целитель, и все приемы у меня собственного изобретения. Ну так как, дашь или нет?

Он замялся. По его лицу было видно, что он до сих пор не может решиться.

— Чего медлишь, маннаэл макаль? По-моему, то, что я никуда не делась за время твоего отсутствия, хотя могла, лучше любых слов говорит, что мы с тобой одно. Почему я это понимаю, а ты все еще нет?

Ох, как полыхнули его глаза! Однако свой нож он выдернул из-за ремня и положил в мою ладонь совершенно спокойно.

— Вот и отлично. — Делая вид, что все невысказанное им относится не ко мне, я опустилась на корточки у костра и погрузила лезвие в пламя.

На самом деле моя задача не усложнилась, а даже упростилась. Металл всегда слушался меня почти так же хорошо, как огонь, и много лучше, чем камень, Теперь я была абсолютно уверена в успехе своей затеи.

Левой рукой я начала тихонечко отбивать такт по камню для печения ракушек, затем вплела в ритм свой голос — так низко, как только была способна. Песня, которую я завела, считалась совсем не женской — этот тягучий гортанный распев я подслушала у наемников из степи, — зато металл ее слушался просто прекрасно. Если можно так сказать, она ему просто нравилась — и железу, и бронзе, и даже меди. О-о-о-о, хай-нарарай-нарарай...

Помни мои слезы, дикая страна,

Помни мой голос, гнедой скакун!

Сто ударов сердца боевого сна

Слушайте зов потускневших рун!

Похоже, песня нравилась не только ножу, но и самому Малабарке — мне показалось, что замер он не только потому, что боялся спугнуть мою ворожбу.

Раскаленный нож трепетал в моей руке как живой, когда я вынула его из огня и поднесла к ране. Оборвав напев резким вскриком, я несколько мгновений прислушивалась к себе и миру вокруг нас...

— Что отворено клинком, да затворится клинком же! — наконец произнесла я тихо, но отчетливо, почти торжественно. — Сталь разящая да станет исцеляющей в руке моей! Да уйдет боль, да очистится тело нареченного Малабаркой и станет цело, как никогда не ранено!

И вдруг ведомая странным наитием я выкрикнула:

— Не властью богов, что обманули меня, и не волшебством книжным, но своею причастностью тому, что неведомо мне, повелеваю: стань по слову моему!

Одновременно я коснулась ножом — раны и своим сознанием — сознания Малабарки, не позволяя боли прорваться в него. Пусть эта боль от раскаленного железа и длилась бы всего десяток мгновений, все равно лучше без нее.

И снова он даже не ахнул, когда увидел, как на глазах затягивается его рана, только вздрогнул, да зрачки расширились. Я не успела досчитать даже до ста, а его бок был уже целым, и только кожа, чуть нежнее и розовее, чем положено, напоминала о том, что было.

— Спасибо тебе, сталь, — выговорила я совсем тихо. Поднесла клинок к губам, быстро лизнула горячее лезвие — раздалось шипение, словно на раскаленную плиту капнули водой. Все, как и положено...

— Вот и все. — Я устало вздохнула и протянула Малабарке его нож. — Вот я тебя и починила.

Черная хроника Глава 7. Пепел жизни

...Она отдает мне нож. Беру его. Целую лезвие и возвращаю.

— Это будет твоим оружием.

Большего ни одна Крыса не сделает. Большее трудно придумать. Отдать жизнь за кого-то из своих — меньше, чем подарить оружие.

Она садится напротив меня и смотрит в глаза. Кажется, понимает. И я смотрю ей в глаза. Между нами танцует oгненный мятеж, над язычками пламени — теплое марево. Что мы теперь друг для друга? Девочка! Все проклятое магическое серебро облезло с тебя, осталось только то, что в глазах. Она волнуется, моя Ланин, ее трепет я чувствую отсюда.

Тебя, что ли, показал мне Хромец в поганом сне? Да что за чума! Тебя, кого еще. Мы должны были убить друг друга. Сталью. Аххаш, ты! Мастер чеканить сны фальшивее маргской монеты, где серебра едва-едва половина... Помогла тебе твоя вонючая хитрость? Помогла? Я спас ее сталью от смерти. Она спасла меня от смерти такой же сталью. А ты как, а, Аххаш? Весло тебе в задницу.

Пришло время подсчитать, кто, кому и сколько должен.

Мой народ изгнал меня. Мои боги захотели обмануть и погубить меня. Мой брат, одна со мной кровь, и тот продал меня.

Еще недавно я готов был вынуть меч из ножен и пойти против них. Против всех. Моему гневу нужно было очень много крови людей и чуть-чуть крови богов, если получится. Теперь я холоден. Кто помогал мне и спасал меня?

Капризная девка Астар... Ну не шипи так, все знают тебя! ...И только для того чтобы досадить мужу. Тебе я должен немного: ты бросила меня. Если выберусь, Аххаш Маггот! — пожертвую тебе денег или вина. Хоть ты и не друг мне теперь, свои долги я помню. Отец... Аннабарка! Слышишь ли меня? Благодарю. Когда мы встретимся на дне морском, я тебе поклонюсь. А у живых нет счетов с мертвецами. И чужачка, гадюка, виноградная лоза, вот дерьмо. Похоже, мы квиты с нею. Во всем, кроме одного. Кажется, теперь она — мой народ. А твой народ — он всегда должен тебе... а ты ему. Если нас не прибьют, если мы спасемся, хотя якоря не летают, если спасемся все-таки, мы, наверное, всегда будем должны друг другу. Увидим.

И тут огонь потянулся ко мне. Там, в костре, множество вооруженных мужчин пытались достать врага, который где-то наверху. Или, может быть, плясали на трупах врагов, которые внизу. Похоже, кто-то позвал меня прямо из огня. Давай, иди! Иди!

Что я должен делать?

— Встань! Что сидишь? Встань! Скинь чужое! Встань!

Я встал. О, Аххаш!

Огонь отпрянул от меня...

— Да это говорю я так, Хромец ни при чем...

— Скинь чужое! Где твои руки? Где твои ноги? Скинь чужое!

Тоненький голосок тростниковой флейты. Почти свист. Р-рыбье дерьмо! Моя рука вспомнила какое-то движение, моя голова ответила ей другим. Почему ладонь пошла вниз? Почему голова повернулась вправо?

— Давай! Давай же! Где твои руки? Где твои ноги?

Ударил далекий барабан.

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Флейта.

Тень далекого года. Как шквал дождя со снегом. А! Пусть тело само вспомнит, оно, выходит, умнее меня. Ну!

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

— Скинь чужое! Скинь чужое! Скинь чужое!

Флейта.

— Что ты делаешь, Малабарка?

— Разбираюсь со старой судьбой.

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Флейта, флейта!

— Скинь чужое! Ну!

Этот танец... дикие, рыбья моча, рывки, махания руками, дрыгания, прыжки и падения... Я танцевал уже когда- то все это... но иначе, иначе!

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Флейта!

Мой народ выкинул меня за дверь? Так больше это не мой народ!

— Малабарка, не объяснишь ли, зачем ты скачешь по песку, как сумасшедший?

— Снимаю чужое, девочка.

— Скинь чужое! Скинь чужое! Скинь чужое!

Так давно... Еще Аннабарка был жив. Все мы, десять мальчиков-одногодков, танцевали одно и то же от восхода и до заката...

— Черное солнце в зените! Давай! Пляши! Скинь чужое!

Мой брат продал меня? Больше это не мой брат!

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Флейта! Флейта! Флейта!

— Малабарка, безумный танцор, что делать мне?

— Отдай долги!

Так давно... Сколько лет прошло? Нас мучили испытаниями и испытывали заковыристыми вопросами целых пять дней. Десять из тринадцати дошли до последнего дня. Теперь каждый пятый из нас должен был погибнуть, а значит, всего двое... Те, кто упадет от усталости первыми, — их ждут неумолимые ножи стариков.

Зарокотал второй барабан. Невидимый мастер выбивал дробь. Барабаны владели моим телом, они приказывали ему...

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Да-да-да! Да-да-да-да-да-да-да!

Да-да-да! Да-да-да-да-да!

Д-р-р-р-р-р-р-р-р!

Р-Р-Р-р-р-р-р-р-а!

Флейта.

— Подожди, Малабарка! Я буду танцевать вместе с тобой! — Наши ладони на несколько мгновений соединились над костром. Пламя облизывало их, но не жгло, не жгло!

— Черное солнце над головой! Пляши! Прыгай! Сбрось чужое!

Так давно... Восемь стали мужчинами, когда пролилась кровь двух. Весь этот день женщины лежали в своих длинных домах на дальнем краю поселка, не поднимая лиц от земли. Смерть, Аххаш, мгновенная безболезненная смерть — лучшее, что ты смог бы даровать той, которая отважилась бы выйти из дома...

Ланин танцевала совсем другое. Какой-то сложный узор. Глаза и руки, руки и глаза. Медленно... быстрее... очень быстро... как я...

Д-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Дерьмо! Я танцевал все это наоборот. Каждое движение было изнанкой того, что совершил я когда-то, очень давно...

— Черное солнце в облаках! Давай! Давай! Давай!

Ланин изламывала тонкие руки молниями...

Мои боги губят меня? В бездну таких богов!

И впрямь черное солнце поплыло по небу. Или в моих глазах, придонные братья, зачернела смерть? Как тогда. Я упал сразу после второго, и темный диск плыл надо мной...

Флейта издала невыносимо тонкий звук.

И-и-и-и-и-и-и-и...

Я сорвал Куб с ремешка и бросил его в огонь.

— Уходи! Уходи! — Я кричал, сам не зная, кому и чего требуя... — Уходи, проклятое дерьмо! На дно! В бездну!

Ланин уставилась на меня. Пошарила взглядом. С чем расстаться ей, проклиная свой народ, своих богов и свою прошлую жизнь? Схватила нож, собрала волосы в пучок и косо отхватила их одним движением. О, Аххаш! Ее последнее богатство.

Так вышло, что волосы упали как раз на Куб. Огонь вмиг добрался до них и, наверное, до КУБА, не видно... Вспышка! А! Пламя взорвалось... Исчезло... Почти все исчезло, кроме двух-трех упрямых язычков. Пласт снега в полкострища. Снег...

Черное солнце упало, поганая тварь, прямо мне налицо, я покачнулся... Откуда оно, проклятие? Над головой крыша из матерой скалы, над крышей — тусклое время первой ноч ной стражи, настоящее солнце уже закатилось. Откуда же оно?

— Уходи! — кричали мы оба.

Чернота лопнула. Мне показалось, полился дождь из золотых искр. Падаю... Рядом в изнеможении опускается на песок моя Ланин.

Она гладит мне лоб. Осторожно. Успокаивает. Не хочет вызвать желание... даже не думает об этом. Успокаивает. Ей приятно, ей безмятежно. Спрашивает:

— В семь лет у вас это было, ведь так?

— В шесть.

Морщит лоб. Как видно, сверяется с какими-то книгами, с чем-то еще.

— Я читала, что у народов вроде твоего такое бывает в семь. У нас тоже — в семь, но только у девочек.

— А у нас — в шесть.

— Ой, правильно, в шесть. Я просто по-женски посчитала: у нас принято отмерять годы с зачатия, вот и насчитала лишний...

Я говорю:

— Ланин... У меня сейчас один народ. Это ты. Только что я спалил Крыс, и всю свою старую судьбу тоже спалил.

— Я не столь глупа... не столь слепа, чтобы этого не видеть. Я ведь тоже взяла и отрезала все, что было со мной прежде.

— А сама?

— Что ж... пожалуй, и от себя кусок отрезала. Нечто вышло из меня.

— Не желаешь поменять имя?

Она отвечает не сразу. Я очень хорошо чувствую, не хуже, чем первое дуновение ветра после трех дней с пустым парусом: она понимает, что именно мы выплясывали у костра. Понимает, и отлично. Понятливая баба.

— Наверное, нет. А зачем? Я против своего имени ничего не имею. А ты, Малабарка?

— Нет.

— Не ответила, когда ты сказал... про народ из двух человек. Я пришла к выводу: это похоже на правду. Только мы еще не настоящий народ. У настоящего народа должно быть кое-что свое, а мы только отказались от чужого, но пока ничего не приобрели взамен. Мы пусты. У нас нет иной ценности, кроме...

— ...нас самих. Тебя у меня, меня у тебя. — Я посмотрел ей в лицо. Ну же, каракатица, признай, так и есть.

— Да.

Девочка...

Нерасчетливая щедрость — спать обоим одновременно. Еще вчера мы были, Аххаш... нет, не враги. Вчера мы были никто друг другу. Сегодня первая часть ночи — моя, а вторая — ее. Никогда еще не бывало, чтобы женщина охраняла мой сон... Но нам нужно много сил. Нам нужно очень много сил. Один день истрачен из нашей отсрочки, а мы не приблизились к побегу с проклятого острова ни на шаг. Слишком много шума мы наделали. Слишком много магии кругом. И, снасть камбалья, что-то слишком мало толковых идей, как убраться отсюда наверняка.

Скоро мне будить ее. Аххаш Маггот! За те две стражи, пока она спала, я перебрал вроде бы все, но, куда ни ткнись, шансов мало.

Итак, столбик расходов.

Во-первых, из меня ушло много умений. Мне больше никогда не разжечь костер без огнива. Я не чувствую магии вокруг себя. Никакой. Знаю, что из Ланин она должна... — как бы поточнее сказать? — сочиться, наверное, так я раньше чувствовал. Теперь не чувствую. Во-вторых, у нас осталось всего двенадцать дней. В-третьих, уйти с острова можно только на лодке или на корабле. С кораблем нам вдвоем не справиться. Аххаш Маггот! Откуда его взять-то, угнать прямо из порта? А лодок я не видел тут ни разу. Рыбаков, что ли, нет на острове? Да, потроха карасьи, быть того не может. Где тогда лодки? Ни одну волна морская не ласкает. Да и что — лодка? Дойти на ней отсюда до имперского побережья — один шанс из четырех. Не больше. Так что лодка — на самый худой конец...

Теперь доходы.

Во-первых, у меня есть союзник. Приличный боец меня бы устроил больше, но и девочка — не брос. Совсем не брос. Во-вторых, я жив и цел, спасибо, подлатала меня Ланин. Это, собственно, все. Черта под доходами.

Плохая торговля, как в Марге, где от людей ацал рябит в глазах, так что легче пришибить купца на месте, чем выторговать лишний медяк. Плохой итог. И все-таки: что там с лодками? Рыбья моча, с утра вызнаю у нее в подробностях... Лодки, лодки, лодки...

Одна мысль меня точит, как вредные жуки деревяшку, спасу от них нет. Одна мысль. Все боги ополчились на нас. Мне бы мертвым быть уже раза три, а может, и все четыре. Да и ей назначен был хоть один разочек, но верный. Или два... это то, что я сам ее едва не прирезал. До фальшивых снов дело дошло, крупная игра. Отчего ж мы живы? А, Нергаш? Или ты, Аххаш, ответь? Что? Почему?

Молчат, конечно.

Одного из них на нас двоих с лишком хватило бы. Чтобы из обоих, значит, выжать дерьмо, а остальное развеять по ветру. А еще эти ее... змеи. Тоже ведь, не просто змеи, дотянутся до меня и Ланин, если захотят. Сумеют дотянуться, надо думать. Нет, не боюсь, против любого вышел бы с мечом... но и любой бы меня убил, это я точно знаю. Рыбья моча, да тот же Гефар, самый слабый, и он — прикончил бы.

А мы — живы. Не сходится.

Что, каприз у них прошел, нами заниматься?

Так не бывает. Не проходят у богов капризы. Мы, вольные люди, — их народ. Народ темных богов из морской бездны. Мы — то, что они сделали из нас. Любой народ, снасть камбалья, то, что из него лепят его боги. Но они лепят собственные подобия. Боги — те же мы, только намного сильнее. И что за чума выходит? А вот какая чума: мы, вольные морские люди, отступили бы только перед еще большей силой. Значит, есть сила, перед которой отступили они. Есть какой-то боец, который за нас. Мешает им. Боец могучий, сильнее Нергаша, сильнее их всех. Может быть, сильнее даже Незримого. Он хочет от нас того, чего они все не хотят.

Как там девочка сказала? «Мы пусты»... Не-ет, у нас есть кое-что. Только мы сами не знаем, что именно. У нас, рыбья моча, есть то, что он от нас хочет. Знать бы только, зачем понадобился ему отставной абордажный мастер Ма- лабарка и принцесса Ланин без прав на престол? Знать бы, знать бы... И еще лодки.

...проснулась от одного прикосновения.

— Пора?

— Пора, Ланин. Ближе сотни шагов сюда не должен подойти никто. Иначе нам не уйти отсюда. Буди при любом постороннем шуме...

Она слушала внимательно. Она даже не пыталась сказать, что вот, мол, знаю, не девочка, читала, мол... Очень хорошо.

Небо, наверное, чистое. Луна шпарит вовсю, как груда денариев, если сложить их рядом со свечой. Ланин устроилась у самого выхода из грота. Силуэт ее вычертило лунным светом. Сидит, подбородок на коленях, ладони под бедрами, своевольная кошка, думает, кажется, обо мне. Что-то такое, непонятное, но не злое, тянется от нее ко мне.

Неожиданно я почувствовал желание. Даже вздрогнул, как это пришло: моментально и остро. Аххаш! Еще не хватало. Не стоит думать об этом. Не стоит тратить на это силы. Не вовремя.

Но желание меня не отпускало.

Мне стоило изрядного усилия погасить все это. Но почему? Баба как баба. Конечно, именно такие бабы мне и нравятся. Не малявки, как любит Милькар, весло ему в задницу... Но и не так, чтобы с одной стороны — вымя до пупа, а с другой — мясная лавка до земли. Как раз такие, точно такие как Ланин, мне всегда и нравились. Я как будто отыскивал одну, лучшую среди схожих... Давно у меня не было никого. Аххаш! Разве в этом дело? Ведь баба как баба, ничего особенного... Раньше я бы сумел подавить желание в один миг. Что в ней? Я пригляделся.

Ланин из тех женщин, которые очень долго остаются похожими на девушек. Долго не стареют, но когда приходят их пора, ломаются скоро; как стрела в сильной руке. Только что была красивая женщина, глядь, — а уже старая плесень... Ладно, до этого далеко. Так вот, в них есть что-то от девушек. Тонкие, стремительные, чуть-чуть неуклюжие, не знают причуд собственного тела. Отдельно ходят ноги, отдельно двигаются руки, отдельно улыбаются губы, все вместе — как десять флейт, поющих одновременно и не в лад. Как воин, который много лет думал про свой меч, что это острая железная палка, а потом попал к хорошему учителю, и тот показал, какие чудеса этой палкой можно творить... Воин еще не умеет владеть мечом, но уже почувствовал вкус силы и свободы, исходящих от умения работать. Так же и женщины вроде Ланин застывают в мгновении перехода, многое им говорит, как это должно быть, и ничто пока не указало путь, приводящий в это самое как... Уже не один мужчина взял их, а они все еще невесты, никак не становятся женами до конца. Как птицы, которым суждено летать, и они машут крыльями, но не умеют оторваться от земли. Кажется, раза два или три я едва не научил летать такую птицу, но все как-то не выходило до конца. Астар! Ты не захотела помочь?

Вопрос ушел в пустоту. Ну понятно.

Не научил, а всегда хотелось. Не как с Фалеш, нет, это не как с Фалеш, та мне стала сестрой, женой и лучшим другом сразу. Вот же чума! Как жалко.

Я думаю о них обеих одновременно. Обе хороши, и притом ничем не схожи. Очень разные. Одна — как своя же ладонь, или, скажем, ступня. Другая — не ступня, а ступенька... то ли вверх куда-то, то ли неведомо куда.

Ланин.

...Если поднимется такая в воздух, следишь за ее полетом и не веришь, что ей необходимо опускаться на землю. Неуклюжести живо приходит конец. Это трудно передать на словах. И вообще редко случается. Вот взяли мы имперскую квадрирему, так же редко и с женщинами-птицами. Все в них меняется очень быстро. Они так же стремительно расцветают, как и вянут. Милькар как-то пересказал мне, что ему самому поведал Аннабарка Кипящая Сковорода много лет назад: отцу досталась такая чудесная птица. Лучше, чем бой, лучше, чем пангдамская водка, даже лучше, чем быть мастером... Милькар смеялся и не принимал всерьез: всего лишь баба... да куда ей! А я запомнил.

...Она обернулась.

— Прости, ты еще не спишь, Малабарка?

— Нет.

— Я хотела бы попросить тебя, Малабарка, об одной мелочи, которая, быть может, незначима для тебя, но для меня важна.

Ну да, конечно, принцесса. Я бы сказал попросту: «Хочу то-то и то-то. Как?» А она, видишь, узоры по деревяшке вытесывает... «незначима для тебя»...

— Что?

Она отвечает необыкновенно резво и с досадой:

— Дай я волосы тебе помою, наконец!

Серебряная хроника Глава 7. Сталь и золото

Я не ожидала, что он так покорно наклонит голову под водопад — даже сейчас, после всего, что случилось с нами. Если уж и среди наших мужчин забота о своей внешности часто считается чем-то недостойным, то что говорить о каких-то варварах, тем более морских!

Но он был — иной. Или не был, а стал... я не знала. Я и про себя сейчас ничего не знала.

Волосы Малабарки, такие жесткие с виду, оказались куда тоньше и послушнее моих — таким не глина потребна, а скорее яичный желток. Да только где его взять на морском берегу — разве что слазить в лес, разорить гнездо, но делать такие вещи я не умею и не люблю... А кожа его в тех местах, где я к ней прикасалась, была горячей, особенно по сравнению с моими давно замерзшими пальцами. Его кожа, заласканная солнцем, она и не могла быть иной...

Никогда бы не подумала, что мне будет так приятно прикасаться к мужчине. Просто прикасаться, без всяких задних мыслей, просто ощущать живое тепло кончиками пальцев и быть счастливой от одного этого. Может быть, потому, что он был моим, а я — его. Ни о ком, даже о Кайсаре, я никогда бы не могла сказать, что он мой.

Гребня у меня, разумеется, тоже не было, а ведь такое добро надо расчесывать, пока влажное, иначе так перепутается... Но все, что я могла для него сделать, это подсушить его роскошную гриву остатками зеркального облачения. Какая все-таки замечательная ткань, прах ее побери, не хуже льняных полотенец воду впитывает.

За все это время Малабарка не проронил ни слова. В конце концов я начала ощущать от этого некоторую неловкость: я не умела понять, приятно ему или же он просто из уважения ко мне покоряется женскому капризу. Я всегда так плохо разбиралась в людях...

— Твои волосы... Они даже влажные вьются. — Я сказала это только для того, чтобы как-то сломать эту стену молчания. — Ты — человек моря, и они — как волна за волной... А я человек берега, и у меня они прямые, как трава. И жесткие, как трава, которую сожгло солнцем... — По-моему, неловкость между нами лишь усилилась оттого, что я все это выговорила, и я окончательно смешалась.

— При том, что у вольного народа волосы чаще прямые, а у ваших лунных, наоборот, волнистые. — В глазах Малабарки что-то мелькнуло, когда он это сказал, и я вдруг поняла, что он с не меньшим усилием пытается сломать эту стену неловкости со своей стороны. — Но мы с тобой — неправильные.

— Да, — я попыталась улыбнуться ему, — мы оба неправильные. И видимо, с самого рождения.

Неожиданно он протянул руку и взял в горсть мои волосы:

— Не жесткие. Кто это вбил тебе в голову?

В безумии отречения я отхватила волосы где-то по линии подбородка, то, что осталось, даже шею мне не прикрывало. Поэтому Малабарка, трогая их, невольно коснулся моей шеи на полпути между ухом и затылком — и от этого прикосновения я так и вздрогнула.

— Никто не вбил. Просто они в любую прическу ложатся с огромным трудом. — Я произнесла это, как в тумане, лишь бы отвлечься от прикосновения, которое ударило меня, словно молния из хвоста недобитого рыбаками ската. — Вот возьму теперь и буду всю жизнь так носить, а то с длинными одна морока.

— В Империи так ходят только рабыни. Не боишься?

— Тогда чуть-чуть отпущу, чтоб можно было на затылке стянуть. Но ни в коем случае не длиннее, чем у тебя сейчас: то, что длиннее, в костре сгорело... А ты что, хочешь увезти меня отсюда в Империю?

— Больше некуда. Маг’гьяр не терпят чужаков. Куда еще? Не в Ожерелье же. Там нас продадут в рабство на третий день.

— И не в Имлан, прах его побери совсем... — Слова цеплялись одно за другое, но все это уже не имело никакого значения. Мы выговаривали их, как во сне, словно пытаясь отгородиться от того, что творилось с нами обоими — да, и с Малабаркой тоже, я понимала это каким-то уголком сознания, которого у меня раньше никогда не было...

Я зачем-то протянула руку, желая еще раз поправить его влажные волосы — он невольно отступил на шаг, чуть повернулся... Лунный свет окатил его с головы до пят, отразился в обсидиановой черноте глаз. Глаза из моих снов. И эта поза вполоборота, когда свет немыслимо резко обводит линию скул — тоже из снов, он бы и нарочно так не встал. Его ноги босы — не пожелал мочить сапоги в ручье, и правильно сделал, — рубашка чуть приспущена с плеч, и тонкий кожаный шнурок, с которого он сорвал гадальный кубик, перечеркивает ключицы, словно тонкий порез с уже запекшейся кровью... О высокое небо, все силы земли и моря, почему же я только сейчас осознала эту его красоту, ничего общего не имеющую с привлекательностью внешней оболочки? Я же всегда так гордилась, что умею видеть не только глазами!

— Это все-таки ты... — еле слышно слетело с моих губ. — Прости, что прежде не признавала тебя в таком обличье...

Я не успела договорить. То самое стремительно-легкое движение из моего последнего сна — я узнала его и на мгновение испугалась, коротко вскрикнув, — но в его руке не было никакого ножа (да и не могло быть, он уже стал моим), и он не бросил меня на песок, а, наоборот, подхватил на руки, опалив плечо дыханием:

— Ланин... Девочка моя...

И тогда я обвила руками его шею и торопливо, неумело коснулась губами того, до чего дотянулась — кажется, скулы. Капля с его волос упала в вырез моей рубашки, скользнула по левой груди.

— Я нашла тебя...

— Нет, я нашел тебя. — В следующий миг его губы медленно и неотвратимо накрыли мои. Долго, мучительно долго, я извернулась и снова встала на землю, но он каким-то образом не позволял мне прервать поцелуй, и тогда уже я сама потянула его за собой на песок.

Он рывком сбросил рубашку, укладывая меня так, чтобы я легла на нее головой и плечами. Его рука проникла под мою одежду, торопливо скользнула по кончикам груди... Небо, это было почти как ожог по силе своей! Я уже задыхалась, мне не надо было никакого искусства — мое тело жаждало немедленного соединения. И он не обманул этой жажды, ибо и в нем не осталось силы владеть собой. Мои пальцы едва-едва успели понять, как гладка его кожа и как неприятно рвут эту гладкость старые шрамы...

Когда мы слились, с моих губ сорвался не стон — крик. Остро, ослепительно, не дробясь на отдельные вспышки — сплошным водопадом, лавиной, не давая перевести дыхания... Я давно не слышала своего голоса, я выпала из пространства и времени и уже не понимала, что плывет перед моим затуманенным взором — реальный Малабарка со спутанными прядями мокрых волос или золотое видение из сна... Да, золотое, это было почти грехом — представлять его в серебре, а не в золоте! Они были здесь оба, и были — одно. А меня вообще не было, я сгорала, возрождалась и снова сгорала в тот же миг, и никогда, даже под угрозой пытки, не смогла бы после сказать, сколько это длилось — десяток мгновений, полстражи или вечность...

Прежняя Ланин никогда бы не смогла так — и слава, уж не знаю кому, что пляска у костра просто отменила прежнюю Ланин, как изживший себя указ правителя.

Крика Малабарки я тоже не слышала. Я просто знала, что с ним сейчас творится то же самое, но не могла сказать, ни откуда я это знаю, ни что он делал со мной, а я — с ним. И когда мы наконец вновь стали отдельны друг от друга, я еще долго лежала без движения, и наслаждение медленно стихало во мне — каждый новый толчок был чуть слабее предыдущего...

— Люблю тебя, — шепнула я, бессмысленно глядя в разверстое надо мною звездное небо. — Люблю тебя, как никого никогда не любила — и люблю того, кто послал мне тебя. Люблю, люблю, люблю...

— Люблю тебя, — эхом откликнулся Малабарка, садясь рядом со мной на песке. — Ты мое чудо.

— Ты мое золотое солнце. — Я нашарила его кисть и прикоснулась к ней губами. Затем напрягла кончик языка и аккуратно тронула им его ладонь, внутреннюю сторону запястья, изгиб локтя... — Теперь мы с тобой окончательно едины. Отныне и навеки. То, что нас связало, превыше любых таинств.

Вместо ответа он просто провел рукой по моему обнаженному телу — одежда лежала рядом, но я не помнила, как снимала ее. Или это тоже сделал Малабарка? Медленное, скользящее движение от груди к бедру, почти не ласка, словно глаз ему было недостаточно и он пытался рассмотреть меня кончиками пальцев...

— Ты совершенна, птица моя огненная. — Я и не подозревала, что его голос может быть так нежен. — Сотни женщин видел я прекраснее тебя, но ты одна — совершенство. Как волна. Или как звезда рассвета. Или как утренний ветер...

Приподнявшись на локте, я тоже села на песок — боком, опираясь на правое бедро — и снова обвила руками шею Малабарки, прижимаясь к нему всем телом. И даже так я продолжала ощущать кожей его шрамы — сколько же их у него, с ума сойти! Даже у степных наемников (они часто ходят обнаженными по пояс) я ни разу не видела такого количества.

— Все твое тело — в отметинах прежней жизни, — тихо-тихо сказала я прямо ему на ухо. — Только на лице — ни единого шрама... Словно судьба нарочно хранила тебя, чтобы в означенный день я смогла узнать ее послание...

— Что за послание? — Он чуть напрягся, но не разжал объятий. — Ты имеешь в виду наше сходство, словно в нас одна кровь? Ты ведь заметила.

— В общем, да. — Я потерлась о плечо Малабарки, чтобы откинуть прядь волос, некстати упавшую мне на лицо. — Я ведь раньше тебя во сне видела, много раз... то есть не совсем тебя, но мужчину, схожего со мной лицом именно как одна кровь. И это сходство лиц — знак общей участи, не могу сказать, откуда я это знаю, но вот знаю.

— Даже так? — На лице Малабарки проступил неподдельный интерес.

— Да. Правда, на нем было облачение властителя, и еще... он словно старался пробиться ко мне откуда-то издалека. Даже заговорить не мог и не слышал моих слов. Теперь мне кажется, что это наши поганые дети Луны его ко мне не подпускали, вплоть до того, что нарочно отметили его знаками своего служителя, чтобы сбить меня с толку. — Я скрипнула зубами. — Гадины проклятые! Но, наверное, когда я проникла в храм, преграда между нами отчего-то стала тоньше — опять же не знаю, где здесь причины, а где следствия. И тогда ему было дано прийти ко мне в твоем обличье — вот потому я и сказала про послание судьбы...

— Значит, общая участь? — Малабарка коротко хмыкнул. — Мне тоже были знаки на этот счет. Так что все именно так, как ты говоришь. Кроме одного.

— Чего же?

— Кто бы ни был тот, из сна, я не послание от него. Он — послание от меня. Запомни это.

— Пусть даже и так. — Я еще крепче прижалась к Малабарке, и неожиданно волна терпкого желания нахлынула на меня с новой безумной силой. — Главное, что ты со мной. Теперь и всегда...

Он как-то странно заглянул мне в глаза, уголки губ чуть дрогнули в подобии улыбки:

— Твое тело снова жаждет моего. — Скорее утверждение, чем вопрос. Незримая искра уже проскочила сквозь кожу и теперь зажигала в нем такой же пожар, как во мне. Хотя и угли прежнего еще не остыли...

В ответ я снова напрягла кончик языка, но на этот раз тронула ямку над его ключицей.

— Страсть твоя бездонна... — Теперь уже его сильные руки повлекли меня на песок. — Никто и никогда прежде не добирался до ее дна, может, и я не доберусь. Просто прими от меня этот дар — и одари в ответ, девочка моя...

На этот раз мы очень старались быть ласковыми друг с другом, но неведомая сила, колдовское варево из судьбы и желания, вновь властно повлекла нас друг к другу, едва позволив попробовать кожу другого на вкус... и снова круговорот смерти-рождения, неведомо сколько длящийся... Может, и к лучшему — раньше в близости я только брала, считая это единственно допустимым для женщины своего положения и способностей, жадно принимала ласки, почти ничего не давая в ответ. И теперь, впервые в жизни пожелав сама оделить другого, испугалась, что не сумею сделать это должным образом. Но все к лучшему — мы снова были едины, и ничто не могло быть правильнее. Просто был берег моря, как в моем давнем видении, и тень моих снов была со мною наяву, и от одного этого прекраснее, чем в самых лучших снах...

Каким-то образом мы перекатились по песку, и в тот миг, когда я оказалась сверху, крик Малабарки вплелся в мой стон — теперь я его услышала.

Потом мы долго лежали на песке, приходя в себя, не видя ничего вокруг — даже друг друга. Слова были абсолютно не нужны, да мы оба и не умели говорить уместные слова. Изредка наши руки пытались встретиться, но его пальцы натыкались на мое бедро или мои — на его спину... В любом случае в этих прикосновениях уже не было ничего, кроме теплой и странно несмелой благодарности, третий заход был невозможен и не нужен.

Первым нарушил молчание Малабарка:

— Надеюсь, это не оскорбит тебя... Полагаю, ты хочешь есть.

— В гроте еще остались печеные ракушки. — Я потянулась и неторопливо поднялась на ноги. — Пойдем? — И, прихватив одежду, медленно двинулась к гроту, зная, что Малабарка смотрит на меня. Пусть запомнит меня такой, под водопадом лунного света, а одеться можно и у костра.

Наверное, так счастлива я не была никогда в жизни. Я не из тех, кто умеет жить текущим моментом, но сейчас весь страх, все лихорадочные расчеты вариантов спасения — все это откатилось куда-то в небытие. Осталось только тепло костра, вкус нежного мяса во рту, сильная рука Малабарки, то и дело касающаяся моей, память о безумном восторге слияния и предчувствие чего-то сияющего впереди.

Машинально я вертела в руках обломок ракушки — точнее, самую ее сердцевину, нечто среднее между изящным жезлом и рукоятью кинжала искусной работы. Или крохотным сосудом для благовоний — верхняя часть внешнего края откололась так, что стала похожа на ручку кувшинчика... Неожиданно мне в голову пришла замечательная идея.

— Малабарка, — попросила я, — ты не мог бы подарить мне свой шнурок с шеи? Все равно он тебе ни к чему — кубик твой в огне сгорел...

— Держи. — С некоторым удивлением он сдернул шнурок через голову и протянул мне. — Зачем он тебе?

— А вот зачем. — Я развязала концы, продернула шнурок в «ручку кувшинчика» и, снова связав, повесила на шею. Закачавшись под моей грудью, сердцевина ракушки обрела еще большее сходство с флакончиком для благовоний. Малабарка смотрел на все это, как мне показалось, несколько скептически:

— Красивая безделушка...

— Извини, Малабарка, — перебила я его, — но вот сейчас ты действительно ничего не понимаешь! У меня ведь жених до свадьбы умер, я была илрессан — «вечно скорбящая». Мне НИЧЕГО цветного в одежде не полагалось, я даже фиалку в волосы воткнуть не имела права! Только черно-бело-серое, и так почти десять лет. А теперь, когда я все это послала в бездну... Смотри, она же огненно-розовая, как заря! Как заря нашей новой жизни! И мне ее можно, мне теперь можно все, что ни захочу!

— Теперь понял. — Малабарка потянулся к моему новому украшению и осторожно погладил его кончиком пальца. — Пусть так. Пусть это будет твой... нет, наш талисман. Знак новой судьбы. Которая у нас будет. — Он вздохнул и неожиданно зло закончил: — Если мы только выберемся с вашего дерьмового острова. Хотел бы я знать, потроха карасьи, куда подевались все здешние рыбачьи лодки. Словно змеи ваши языком слизнули, моча рыбья.

— Насчет змей ты почти угадал, — невесело отозвалась я. — Тебя к нам выкинуло как раз после праздника Выхода из моря, а после него дважды по шесть дней любой лов под запретом. Так что именно сейчас, на шестой день, даже самые горькие пьяницы допили все, что у них было, и теперь приводят лодки в порядок.

— Шесть дней сидеть и ждать, пока проконопатят эти дырявые лоханки? — Малабарка сделал выразительную паузу, а затем совершенно так же, как обычно говорят «Добрый день, уважаемый сосед», произнес: — Дерьмо, дерьмо и дерьмо. — Как и раньше, он поминал их богов буквально через слово, но сейчас, после того, как мы не глядя швырнули наше прошлое в огонь, что-то неуловимо изменилось в его интонации. Словно эти четыре слога — «Аххаш Маггот» — приобрели привкус тухлятины, никак иначе я это выразить не умела...

Я еще раз как следует прислушалась к себе. Да, несмотря на то что невеликая магия Малабарки ушла из него водой в песок, со мной все еще не произошло ничего подобного. Что-то было не так, как прежде, но что именно, я никак не могла понять. Однако все мои обычные, фоновые магические ощущения оставались при мне: я, как всегда, без труда могла бы сказать, насколько отличается направление ветра парусов от ветра облаков, а сосущая боль истерзанной короедом пинии на обрыве, кажется, стала слышна еще отчетливее. Да и умение зажигать огонь прикосновением по-прежнему было со мной — я просто знала это так же уверенно, как знает человек, болит у него что-то или нет.

Что ж, если тварь по имени Лехфир была права и моя магия — от самой Луны, то выходит, что мое отречение от ее детей никак не повлияло на ее хорошее отношение ко мне. Хотя вероятнее всего, жрицы просто обозвали Луной некую высшую силу, которую и я-то пока не умела постичь, а они — тем более... Во всяком случае, наше отречение явно пришлось этой силе по нраву. Но в таком случае... в таком случае я должна бы не только не потерять, но, напротив, прибавить в магических возможностях, ведь теперь между этой силой и мной не было ничего, что могло исказить ее дары!

— Не такое уж дерьмо, как может показаться, — наконец выговорила я. — В гавани сейчас полным-полно мелких торговых судов: где праздник, там и торговля. Если поищем, найдем какую-нибудь посудинку, для управления которой не надо больше троих-четверых человек. А если сорвемся отсюда прямо сей миг, то успеем в порт почти за целую стражу до рассвета. Сам понимаешь, в это время народ там отнюдь не толпится. А если кто и попадется, я им глаза отведу, надо только для этого одну нужную травку сорвать по дороге... Снимемся с якоря еще затемно — и прямиком к имперскому побережью.

Теперь задумался Малабарка.

— Три или четыре человека для управления? Мы с тобой — меньше, чем полтора. Даже если отвести глаза всем заинтересованным...

— А я накличу попутный ветер до самого побережья Империи, и тогда, смею думать, хватит и полутора. — Я и не подумала обижаться на его слова. Если и есть на свете чисто мужское занятие, то это именно море, а вовсе не война.

Малабарка смерил меня недоверчивым взглядом.

— Веришь ли, — я взяла его за руку и заглянула в глаза, — это куда проще, чем исцелять тебя. Во всяком случае, для меня проще — ветер всегда был моим лучшим другом. Огонь и металл — преданные слуги, а ветер — почти брат.

— Тогда незачем медлить. — Он тут же встал на ноги. — Нам нужна твоя трава. И еда в дорогу.

— На таких суденышках всегда бывает запас еды на несколько дней, — возразила я.

— Рассчитывать надо только на себя. Я займусь ракушками.

— Ладно, — согласилась я. — Запас и в самом деле мешок не тянет. Я тогда вылезу, поищу какой-нибудь съедобной зелени. Угли еще не прогорели, так что костер для прожаривания ты и без моей магии разведешь...

Черная хроника Глава 8. Побег

До порта — меньше одной стражи хода быстрым шагом.

В третий раз я споткнулся, когда мы блуждали по кривым предпортовым улочкам, минуя сточные канавы, издалека обходя редких ночных сторожей. Не то чтобы они были слишком узки, эти улочки, слишком тесны или слишком неровны... Напротив, скорее, они напоминали дороги, дома были разбросаны далеко друг от друга и как-то... беспорядочно. Вроде ракушек на дне. Кривые глинобитные домики, кое-где — кирпичные, но все больше не дома, а сады, огороды, пустыри. То ли дело Пангдам: всем городам город, там за каждый локоть земли, огороженной крепостной стеной, надо платить золотом, не скупясь...

В четвертый раз ноги меня подвели в самом порту. Да что за чума! Видно, что-то не так. Не умею я ходить, как пьяный нищак, сроду не умел, а за последние четыре года совсем разучился. Что-то не так. Не знаю почему, но колыхание предрассветной мглы и птичьи крики, слабеющая на пороге света луна и едва живой сырой ветер, пена на волнах и звук наших шагов — все сообщало мне: Малабарка, постой, нарвешься на шквал, да сядешь на мель, да пойдешь на дно, Нергашу служить... Не вы ли, проклятые боги, боги- предатели, нашептываете мне слова тревоги? Да забери вас бездна.

Раньше я бросил бы Куб, решаясь на такое дело.

У нас одна фляга воды и дня на два пиши. Если понадобится тянуть — то на три. Ланин уверяет, что рыбаки держат на своих корабликах запас сухарей и соленого мяса. Аххаш, лучше бы она не ошиблась... Девочка хорошо держится. Не показывает страха.

Прежде это был очень большой порт. О, даже верфь тут была, на порядочные посудины рассчитана. Волнорезы. Набережную добротно облицевали камнем, и еще не везде, чума болотная, этот камень осыпался. Склады старые, низкие, деревянные... Видно, что больше половины — заброшены. Маяк на мысу, когда-то был, наверное, очень высоким, это нетрудно заметить, а сейчас там все в развалинах. Большие серые камни. Другой маяк, поновее, совсем маленький, из дерьмового кирпича. В здешней бухте мог бы укрыться целый флот на полсотни трирем. И что я вижу? Одна быстроходная галера, хороша для разведки, на посылках или мелкие купеческие суда работать. Как раз таких, «легких» купцов — еще с десяток. Все остальное — рыбацкие кораблики, тьфу и тьфу, прибрежные крабы... Лодки. Лодок много — где старый маяк, и у причалов, и напротив волнореза. Почти все вытащены на берег. Но это лодки, а не корабли. Корабли — во-он там. Целых два, по середину мачт в воде, топляки, гниль, зелеными бородами обросли... самые большие суда в этом порту! «Тяжелый» купец здесь, наверное, целое событие... Весь городок, надо думать, собирается.

Дряхлеющий порт, как и дряхлеющий человек, безобразен.

Ланин уверенным шагом довела меня до забора с воротцами. Что-то вроде таможни. И там эти, их миннан. Держат караул. Девочка поворачивается ко мне.

— Малабарка, таможню нам не миновать.

— Вижу.

— Кстати, лучше бы нам поменьше шуметь, тут недалеко, если я не ошибаюсь, еще один... еще одно место, где стоят стражницы.

— Караул.

— Именно так, Малабарка, — она вытащила свою травку, — как раз поэтому я и подумала об огнецвете. Поверь мне, это очень хорошее, сильное средство, я знаю толк в подобных вещах.

— Я доверяю тебе, Ланин.

И действительно, я доверял ей. Но про себя отметил: «Всего три. Их там всего три».

Она коснулась кончиками пальцев одежды у меня на груди. Так женщины говорят: сейчас у нас нет времени, но я помню, сколь прекрасным было то, что произошло раньше, и желаю продолжения в будущем. Я погладил ее ладонь. Простое мужское «да».

— Нам надо подобраться поближе, Малабарка.

И у нас это получилось.

Ланин торопливо бросила в них одну из веточек огнецвета, шепнув вослед:

— Как не увидеть цветка огнецвета ночью, так не увидеть тебе нас! Верно, истинно, не ложно!

Стражницы заметили нас в тот миг, когда цветок уже летел в их сторону.

...шагали по деревянному настилу в пятнадцать локтей шириной, уходившему далеко в море. Наверное, под ним насыпь из камней. Когда-то, Аххаш, предки моей девочки кое-что понимали в портах, причалах и кораблях. Теперь — другое дело. Я все никак не мог выбрать что-нибудь подходящее для нас. Эта рухлядь совсем старая. Эта тяжеловата. С этой нам не справиться вдвоем. Эта плавает не лучше морского ежа. А эта не хуже багра. Эта...

— Малабарка, прости, но у нас совсем немного времени.

Вот же чума! Ее страх так и хлещет, как кровь из перерезанной глотки. Шибает за три шага. Девочка, если б ты знала, как быстро мы расплатимся, выбрав не то...

— Меньше, чем ты думаешь...

После того как я зарезал двух первых миннан, третья, последняя, закричала. Позвала на помощь. Услышали ее? Я выбил у нее меч, подобрал и приставил оба клинка к горлу. Заткнулась. Проклятое дерьмо, ведь не скажет... Ну, когда будет смена? Когда? Хочешь жить? Ланин стояла рядом, кусая губы. Рыбья моча! Не знала куда деваться от стыда. А то бы тоже пристала: не убивай. Караульная, дикая кошка, едва не шипит, смотрит так, будто я собрался утопить ее детенышей. Что ей выбрать? Жизнь? Или ее кошачий гнев?

Что у нее, дуры, было за голенищем сапога? Тогда, в темноте, я толком не разглядел. Кажется, нож. Нож, маленький и тонкий, как шило. Падая, она так и не выпустила его. Аххаш и Астар, бесполезная, но достойная смерть.

Я забрал две фляги. Почти полная с водой и почти пустая с каким-то сладким дерьмом. Бабы.

Впрочем, смена скоро. Итак, понятно. Мутное время утренних полусумерек, между светом и тьмой — оно же между холодом и теплом. Холодно было полстражи назад. Обычному человеческому телу. Моему — почти все равно. Но я знаю, когда другим должно быть холодно. Вот они попытались нас остановить, запутались в собственных теплых вещах... потеряли время... — в плащах, значит, привыкли, что вокруг еще холодно, значит, еще не почувствовали тепла. Выходит, заступили больше полстражи назад. Или, скорее, три четверти стражи. А караул твари лунные меняют раз в стражу. Всегда. Везде.

Рассчитывать надо на четверть стражи, не больше...

Наконец я выбрал. Легкое суденышко, маленькое. Ходит под косым парусом. Изящные обводы. Вот же чума! Не ко времени у меня на роже расползается улыбка. До чего хорошо суденышко, все на месте, глаз радуется. Хорошо, хорошо! Чем-то похоже на мою Ланин... С таким корабликом не пропадем.

Ступили на палубу. Мои ноги, мои проклятые ноги обрадовались тому дереву, что пляшет на воде. Кончилась наконец-то неверная земля. Началось родное. Если бы мои ступни умели смеяться, они хохотали бы во весь голос.

Почти рассвело. Время застыло за полшага до портовой суеты.

Ланин попыталась мне объяснить, что вот, мол, так и так, не сработали ее цветочки, может, в темноте не совсем то сорвала. И тут же, самую малость капризно, мол, все равно добрались до места, все равно мы уже на борту. Уже, значит, не так боится. Я чувствую, как уходит из нее страх и готовится девочка показать себя во всей силе. Махнул рукой. Чего ждать от магии! Надежных результатов? Магия — не то дерьмо, от которого можно ждать надежных результатов.

Я завозился с парусом. Сейчас. Еще немного. Дерево пляшет на воде.

Ланин шепчет, бормочет невнятно, кто их разберет, все эти магические дела...

Спина моя почувствовала: что-то изменилось. Поворачиваюсь. У девочки с лица сползает все предвкушение. Никакого предвкушения не остается, одна только рыбья моча.

— Снасть камбалья, в чем дело?

Никогда прежде не видел, чтобы человека так колотило. Аж зубы пощелкивают.

— Ну!

— Малабарка! Малабарка... малабарка-малабарка-малабарка...

— Что, Аххаш, ч-чума?!

— Не получается, Малабарка... У меня ничего не получается. Третий раз подряд. Извини меня, кажется, я не совсем понимаю, что происходит... У меня ничего не получается.

— Еще разок.

Шум. Какой-то шум. Ну да. Как раз вовремя. Я выбрал швартовочный конец, поставил парус. Висит, как тряпка. Ланин закрыла лицо ладонями, шепчет-шепчет, резко развела руки и... ничего. Только ужас в глазах.

По настилу к нам неторопливо шагают миннан из портовой стражи, целый отряд — человек двенадцать — пятнадцать, столько же мужчин с топорами, баграми и сариссами. Слишком много, я просто не успею... Куда им торопиться. Мы попались, как безмозглые головастики. Лодка стоит. Настил перегорожен. Прыгнуть в воду — под стрелы. А кто виноват? Моя магическая каракатица? Ну нет, ведь я чуял все это проклятое дерьмо заранее...

— Ты хорошо плаваешь?

— Не знаю, Малабарка. В общем, скорее нет...

Так.

— Ланин, закрой глаза.

Она то ли не расслышала, то ли не поняла, то ли хотела разъяснений.

— Глаза закрой!

Послушалась. Мне нужно было несколько мгновений. Сосредоточиться. И чтобы никто не смотрел на меня с ужасом и безнадежностью. Ну, есть шансы? Или мне следует умереть? Я отрешился ото всего, что было со мной только что, день назад, седьмицу назад, всю жизнь. Есть. Если мы сумеем танцевать на лезвии ножа и не обрезаться, тогда — есть.

— Ланин, мы начинаем.

— Что ты задумал, Малабарка? Я не хочу попасть к ним в руки живой...

— Иди за мной. Иди за мной.

И она пошла. Шагнула на настил.

— Три шага назад, за мою спину. И что бы ни случилось, не становись впереди меня. Идем.

Убить их всех я не успею, но вот испугать... Со мной рядом — самая страшная ведьма на проклятом Лунном острове. В одиночку голыми руками она прикончила столько народу! Что ей стоит оживить мертвеца? Как это у них называют, в темной стране Имлан? Арчарг-атль? Один раз я видел, самая бездна, лучше бы не видел ни разу... Как там он... лицо... в смысле харя... два меча лезвием книзу... как ножи... как пилы на лапках у богомола...

Работаем...

И я пошел. Первые две просто не успели испугаться как следует. Третья отшатнулась, но ей свои же не дали убежать.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о! — Моя глотка выводила басовитый гуд, за такой гуд человека надо жечь без разговоров или выбрасывать за борт: какой он, Аххаш, человек!

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

Попятились. Страшно? Еще одна. И еще один. Лучникам мешала толпа. Толпе мешало мое лицо, мои руки, мое все. Арчарг-атль. Они лучше меня знают, что это такое.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

И тут меня повело. Нергаш, твои проделки? Я на самом деле почувствовал себя арчаргом. Мечи кружили передо мной. Гуд перешел в такой визг, который моя глотка, чего бы я над ней ни вытворил, никогда не сумела бы издать. Вот же дерьмо, вот же проклятое лежалое дерьмо, откуда столько силы в моем теле? Да я уже почти не управлял им... И лицо, лицо...

Они, весь отряд, как один человек, боялись меня. Еще кое-кто поднимал оружие, чтобы умереть. Но боялись — все. Так, как невозможно бояться чего-нибудь простого, земного, например, меча или огня. Те, кто стоял подальше, развернулись и побежали. Те, что поближе, роняли топоры, щиты, копья и смотрели мне в глаза, не в силах оторваться, сделать хотя бы шаг. Один за другим они падали, падали, падали...

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

Ланин, как и все храбрые новички, захотела для себя роли в этом бою. Аххаш Маггот! Напрасно. Лучше бы она удержалась... Выскочила вперед, столкнула кого-то в воду. Взглянула на меня — как, мол, одобряешь? — и выронила свой длинный нож.

Она увидела то, что и все прочие. Перекошенное лицо, по мышцам проходит рябь, как по воде, глаза — с денарий размером, выпучены, как у краба. Иду... Не знаю, как это описать. Если бы я был из дерева — ходил бы именно так. Очень быстро, но тем, кто стоит рядом, кажется, что медленно. Раскачиваюсь из стороны в сторону. Руки сами по себе, ноги сами по себе, шею сводит судорога. Две металлические палочки выкашивают людей на моем пути, а я даже не смотрю на тех, кого убиваю. Что больше всего пугает их? Они видят на моем лице не дикую пляску мышц. И не выпученные глаза. Они видят маску полнейшего равнодушия. И, может быть, чуть-чуть удивления: кто вы, почему стоите тут, передо мной?..

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

Мы прошли сквозь отряд, как нож сквозь масло. Мои руки, мои ноги и моя шея никак не желали слушаться. Я остановился. Нет, так не пойдет, вы будете слушаться. Будете, я сказал. Мне срать на всю эту поганую магию. Срать, я сказал. Ну!

Получилось.

Ланин стоит рядом, смотрит на меня, как на придонного брата, вылезшего на берег из подводной могилы... Что я? Обманул ее. Стал кем-то для одинокой принцессы-смертницы и вдруг обратился в чудовище. Что творилось с ее глазами! Она старалась справиться с собой. Она искала надежду. Не находила. Искала силу, которая помогла бы ей теперь жить. Чудовище... Каждая пора ее кожи источала едкий запах кошмара, каждый волос ее кричал: «Неужели?»

Некогда разбираться. Мы должны жить быстрее ветра.

Я схватил ее за руку и потащил за собой.

— Бежим! Скорее!

Аххаш Маггот, эта каракатица даже попыталась вырваться. Не хочет решать, не поняв сути. Как вовремя, девочка...

— Беги, Ланин, потом я тебе все объясню.

Видимо, надежда не совсем покинула ее. А может, она послушалась меня по привычке. Мы неслись по скользким деревянным мостовым. Моряки и торговцы шарахались в стороны. Чайки покрикивали над нашими головами. Призрачный шанс обмануть смерть ускорял наш бег. Когда Ланин отставала, я брал ее за руку и тянул, тянул за собой. Девочка больше не выдергивала пальцы.

Выбрось рыбину на берег, и она будет бить хвостом, разевать рот и хлопать жабрами. Потом устанет. Хвост можно сбросить со счетов. Потом затоскует. Рот тоже сбрасываем. Но жабрами хлопать морская тварь не перестанет ни за что.

Мы лежали на траве и хлопали жабрами, не в силах предпринять еще что-нибудь. Краешек леса у самой границы города. Здесь, на проклятом Лунном острове, у вонючего лунного города нет даже низенькой поганой стены. Ниче го, кроме маленькой цитадели в самом центре. Не боятся. Когда-нибудь они за это заплатят, проклятые вонючие поганые уроды.

Мне было худо. Давно, Аххаш, не бывало мне так худо. Уж и не припомню, когда в последний раз. Каракатица моя устала. Просто устала, запыхалась, понятно. А я вот... Нет, они ни разу всерьез не достали меня. Всех дел — две царапины. Рыбье дерьмо, а не бойцы... И не должен был я уставать. Но тело мое платило за все фокусы, которые выкидывал в порту фальшивый мертвец. Аххаш, Аххаш и Аххаш! Может, стоило все-таки подохнуть? Суставы вроде бы не умеют так болеть...

Она повернула голову. Мы лежали глаза в глаза. О, Темный Владыка! Подохнуть все-таки стоило. У нее даже злиться сил нет. Тянет от нее страхом, досадой, а еще дикой смесью гребца, который попался, попытавшись удрать с рабской скамьи на галере, загнанной лошади и невесты, которая нашла труп на брачном ложе. С ума сойдет, камбала моя безмозглая. Точно так, сначала заплачет, потом закричит, а в конце концов сойдет с ума, Аххаш, как рыба на нересте.

Нет, благодарить она не умеет по праву рождения. Камбала крови. Аххаш Маггот! До чего же худо. Неужели не возьмет в толк, что от ее проклятого лица хочется вернуться и подохнуть. Особенно от глаз. Камбала из рода...

Тут ее рожа, наконец, вспыхнула.

— Мне противны твои рыбные аналоги! Ты окажешь мне большую услугу, если оставишь этот тон...

И тут же, безо всякого перехода:

— Я тебе верю, Малабарка... — жабрами хлоп-хлоп, — не понимаю, но верю.

Глаза у моей строптивицы набухли слезами.

Ее ладонь ищет мою и утыкается в колено. Ни у людей, ни у магических тварей глаз на руке нет. Ланин перевела взгляд и нашла, наконец, что требовалось. Я пытаюсь присесть. А! А! Кто это шипит? Я? Я... Вот же чума.

— Попользовалась настоящим живым мертвецом? Поводила его на веревочке? Теперь сделай так, чтобы у него ничего не болело.

Молчание. Но уже вполне сносное, потроха карасьи, молчание. Без гребцов, лошадей и невест.

— Извини. Извини. Кажется, я поняла, в чем дело...

Ланин застыла на мгновение. Потом схватила меня за руку и прижала ладонь к земле. Вся боль, что бродила по костям, суставам и мышцам, рванулась туда. На миг у меня почернело в глазах... Легче. Теперь легче.

Трава под моими пальцами поседела.

— С моей точки зрения, маннаэл макаль, гибель двух беглецов, даже если это ведьма и арчарг-атль, — дело времени. Нам не дожить даже до того момента, когда солнце поднимается в зенит. На острове нет места, где мы могли бы спрятаться от зеркальных. Они теперь знают, что принцесса Исфарра жива и...

Ланин замолчала. Ну да, спрятаться нельзя. Спасибо тебе во второй раз, Аннабарка... Как бы они не догнали нас на проклятой галере. Еды маловато, жалко. Наши шансы сокращаются, как у корабля, которого несет на камни и ватага никак не может отвернуть. Спасибо и тебе, девочка. Жалко, я не могу восстановить твои цыплячьи силенки. Они нам скоро пригодятся.

— Ланин! Ты понимаешь, что я думаю?

— Почти нет. Сил нет. — Она попыталась сосредоточиться. — Прости, Малабарка, не могу прочитать связно... Какая-то каша, ругань... У нас осталось совсем немного времени. Помни, я не хотела бы оказаться живой в их руках. Будь добр, помоги мне с этим. Вряд ли у меня получится... собственными руками. Меня, знаешь ли, всегда страшила физическая боль.

Молчу. Куда ты торопишься, девочка? Ланин продолжает:

— Так вот, нам дарована маленькая отсрочка. И я хотела бы потратить ее с толком.

Ее губы требовательно прикоснулись к моей шее. Пальцы Ланин нежны и чуть-чуть неловки, как у ребенка. Зато движения стремительны...

Я выдержал паузу. Аххаш, я — не ты, женщина волнует меня чаще, чем раз в луну. И не стал бы я равнять Ланин с тем, что называют просто женщина. На краткое время я почувствовал: Хромцу все равно, зато как бесится Астар!

Как трудно остановить ее губы и ее пальцы! Все еще пауза... пауза... больше нельзя.

— Девочка, мы потратим время на другое.

Глаза дикой кошки.

— Вставай. Мы будем жить, Ланин. Только надо поторопиться.

Пока тебя не убили, ты жив. Пока тебя не поймали, ты не в плену. Это знает любой вольный человек, хоть Крыса, хоть Чайка, хоть кто.

И все-таки мы с Ланин будем жить, только если нам очень повезет...

Старый маяк построили на отшибе. Мыс, обрыв, тропинка к морю, лодки. Пустынное место. Тихо. Только ветер да прибой. В точности так, как показал мне отец. Вся охрана — тощая беременная кошка. Очень старая. От старости глаза ее полиняли, как ношеные тряпки. Я почуял в ней столько злобы и тоски, сколько бывает в человеке. Котята убьют ее.

Кошка выскочила нам навстречу, прижала уши, утробно взвыла. Да что за чума! Кого караулишь, дура?

Нам нужна подходящая лодка. Ланин, оглядывая все эти хлипкие посудины, заметила:

— Либо нам очень повезет, либо... мы проживем дольше, чем до полудня.

Одна показалась мне понадежнее прочих. Я перевернул ее и подтащил к воде. О! Встав на волну, лодка подпрыгнула не хуже лошади, которая норовит лягнуть, и неожиданно оказалась вдалеке от меня. Аххаш... Попробуем достать... Как бы не так.

Та же история повторилась со второй, а потом и с третьей посудиной. Тут мне стало страшно. Мне давно отбили то, чем люди боятся. Надо будет — против Хромца выйду на мечах. Но... мне страшно. Мое море, мой дом — предает меня. Боги! Ваши ли, бездна вас забери, игрушки?

Хохот издалека.

Значит, ваши. Проклятие. Проклятие. Я бессилен. Проклятие. Да что за... Я бессилен.

— Что-то случилось, Малабарка?

— Да. Еще разок. Только у меня.

Еще разок? Еще разок?

«Ты, — обращаюсь я на немой речи, — незнакомый боец, который за нас. Я даже имени Твоего не знаю. Помоги нам, и я поверю в Твою силу. Получишь любые пожертвования, только сам назови цену и вытащи нас из этого дерьма!»

Лодки покачиваются поодаль, проклятые лодки, волна не гонит их ни к берегу, ни от берега. Проклятая магия.

«Ты! Не вини меня за неучтивость. Покажись, и я буду знать, как обращаться к Тебе, как просить и что предлагать. Если не брезгуешь бывшей Крысой, бывшим абордажным мастером и нынешним плавучим дерьмом, будь мне другом. Помоги!»

— Малабарка!

Что я ей отвечу? Что море взбунтовалось? У нее самой уже бунтовал ветер.

«Ты! Может, Тебе надо, чтобы я признал Тебя своим господином? Я признаю. Ты бог, Ты даже сильнее богов, не знаю, кто Ты, но будь господином. Только помоги».

Ничего.

Не напрасно ли я зову Его? Или там нет ничего, одна прорубь и пузырь посередине? Нет. Спокойно. Может быть, я ничего не могу Ему дать? Тогда как?

«Помоги. Просто помоги. Я очень прошу Тебя, помоги».

Та, самая первая посудина пошла ко мне кормой, против ветра и против течения... Я оглянулся на Ланин. Девочка тащит четвертую лодку к воде. Не видела. «Кто бы Ты ни был, благодарю Тебя. Если я Тебе понадоблюсь, я — Твое».

— Ланин! Я держу лодку, залезай!

Кошка на берегу то жалобно взмяукивала, то шипела вслед нашей посудине. Тварь, может, и сама бы сбежала отсюда, да куда ей деться.

Я сел на весла.

Отлив благоприятствовал нам. Очень хорошо. Девочка моя заулыбалась. Через четверть стражи остров начал расплываться в туманной дымке. Ланин с ненавистью стянула сапоги и уже было вознамерилась выбросить их за борт. Не торопись, девочка. Умная принцесса не станет выбрасывать сапоги. Умная принцесса, Аххаш и Астар, побережет сапоги. А потопит сапоги в море только настоящая чума, чума, а не принцесса... В общем, она все-таки посмотрела на меня.

— Знаешь, что у тебя на лице, Малабарка?

— Что?

— Время от времени к нам приплывают торговые корабли из Марга. Так вот, тамошние купцы излучают умеренность и благоразумие как раз в тот момент, когда подсовывают простакам гнилой товар... Вот у тебя на лице сейчас именно...

— Подлые лукавые люди! — перебил я ее.

Мы рассмеялись. Хозяин Бездн так и не получил в жертву пару добротных сапог.

— Прах побери, Ланин! Анналы не помнят людей бережливее нас с тобой...

Она чуть не выпала из лодки.

Серебряная хроника Глава 8. Тень высоты

— Все, — выдохнул Малабарка, опуская, нет, почти роняя весла. Он ничего больше не прибавил к этому «все», но остальное было отчетливо написано на его лице: изнемогаю, надо отдохнуть, а сколько этот отдых продлится — даже богам неведомо...

Свою помощь предлагать я даже не стала: это было бы смешно. Я и с легкой прогулочной лодочкой Зарека еле управлялась, а уж с такой, где по-хорошему надо грести двум сильным парням, по одному на весло...

А Малабарка ведь еще и ночь не спал, неожиданно вспомнила я. Я же ему спать и не дала со своим мытьем головы, а дальше пошло-поехало.

— Как ты? — осторожно спросила я, глядя, как он опускается на дно лодки.

— Терпимо. Через стражу приду в себя. — Он попытался улыбнуться, и почему-то это лучше всяких слов сказало мне, что стражи может оказаться недостаточно.

— Хоть голову на колени мне положи. — Это было единственное, чем я могла облегчить его положение в таких обстоятельствах. Малабарка с благодарностью кивнул и начал устраиваться поудобнее.

— У нас нет времени... — еле слышно пробормотал он уже в полусне. — В гавани, Аххаш, стоит оч-чень неприятная галера... Не галера, а сплошная неприятность.

...Самое большее через четверть стражи я поняла, что все мое тело неимоверно затекло. А солнце, как назло, жгло все сильнее и сильнее... а зеркальное облачение я порвала в клочья. Остатков как раз хватило, чтобы сделать тюрбан на голову и краем прикрыть лицо: я хорошо знала, какие ожоги бывают на такой светлой коже, как моя. По воде, казалось, растеклось второе солнце, слепя и сверху, и снизу, прах все подери окончательно и бесповоротно!

Безумно хотелось спрыгнуть за борт и немножко поплавать, если уж совсем не движемся: и размялась бы, и остыла. Да только нельзя было. Даже пошевелиться было нельзя: это могло разбудить Малабарку. Он ведь как устроился, так почти сразу и выпал из мира. Один раз я уже не позволила ему выспаться, хватит.

И все-таки до чего же жарко было в этом черном! И не то что нужного нам ветра с полудня или полудня-захода — вообще ни ветерка не было с самого утра. Сейчас, конечно, тихое время, но чтобы до такой степени... По воде пробегала даже не рябь, а какая-то нервная дрожь. Никогда бы не могла подумать, что море может быть настолько спокойным. Одно утешало: в такой штиль нас по крайней мере не унесет в непонятном направлении, где встали, там и будем стоять.

Небо и вода, вода и небо. Синее, сомкнутое с голубым. И только наша лодка посередине... да, мне и раньше приходилось плыть на корабле вне видимости берега, но по сравнению с многолюдной галерой лодка была почти ничем. Жалкая деревянная скорлупка, спящий человек у моих ног — и я, одна под палящим полуденным солнцем. Я судорожно сжимала обломок ракушки на своей груди, но даже мой знак зари не мог защитить меня от одиночества и страха.

А если (маловероятно, но все-таки) отсутствие лодки было обнаружено и сейчас на нашем хвосте висит погоня? А мы тут болтаемся рыбьей требухой на воде, как сказал бы Малабарка!

Эта мысль добила меня. Слезы бессилия так и хлынули из моих глаз — слезы, которым я не позволяла пролиться ни в Древнейшем Храме, ни на горе, под которой казнили Салура, ни после нашего во всех отношениях запредельного прорыва из гавани. А сейчас они лились и лились, жгучие, как настойка полыни, и хотелось упасть лицом вниз, в кровь разбить кулаки о борт, взвыть раненой волчицей... Но я не смела — Малабарка спал! — и лишь тихонечко скулила себе под нос, чем распаляла себя еще больше. Только сейчас я осознала, на что похоже настоящее, абсолютное бессилие.

— Слышишь, ты, как там тебя? — наконец прошептала я, и шепот мой был отчаяннее крика. — На что мне эта моя хваленая причастность, если даже ветер, брат мой названый, перестал меня слышать?!

Ответа, разумеется, не было. Я и не рассчитывала на ответ — просто не осталось сил держать все это в себе. Рухнула плотина, упали засовы, ворота слетели с петель... Я плакалась куда-то в пространство, Не подбирая слов:

— Что тебе надо, скажи! Скажи, я же умная, я пойму! Я все сделаю, как ты захочешь! Почему огонь зажигается и боль уходит из тела, а отвод глаз, вернейшее из верного, не работает? Почему? Почему ветер не слышит моего зова, ты, дарующий силу превыше детей Луны? На что мне эта сила, если я не властна подобрать к ней ключей?

Тишина. Хоть бы чайка над водой крикнула...

— Ну пожалуйста, прошу тебя! В бездну мою гордость, все равно была принцесса, да вся вышла. На колени встать не могу, уж прости — разбужу человека...

Тишина — но что-то неуловимо дрогнуло, я так и не поняла что. Может быть, всего-навсего Малабарка во сне?

— Или ветер завидует, что огню я пою, а с ним так, запросто? Так не умею я петь, фальшивлю, и сама слышу, как фальшивлю, и ничего с этим поделать не могу с самого детства! Если так хочешь, спою как умею, но уж не обессудь. Я же не голосом пою, а тем, что внутри меня... сердцем, наверное... — Не удержавшись, я громко всхлипнула. Голос срывался, огромного труда стоило собраться, чтобы слова не утонули в рыдании:

— Ветер — никого на свете он не заприметит на пути своем... Где те взрослые и дети — ветер не ответит, ветер ни при чем...[2]

Положение мое осложнялось еще и тем, что песни для ветра я не знала. Единственное, что пришло в голову, — мой собственный перевод имланской баллады, корявый уже в силу того, что имланский язык короче моего родного. Зато он неплохо ложился на один старинный рыбачий напев, где я, наоборот, знала мелодию, но не слова...

Что же ветер не поможет?

Совесть не загложет,

не придет во сне...

Кто же ветер потревожит.

Вознесет, низложит

в светлой вышине?

Почудилось? Нет, тоненькая струйка воздуха, ласковее руки Малабарки, скользнула под моей рубашкой, мимолетно охлаждая разгоряченную спину. Слезы с новой силой хлынули из моих глаз, но неимоверным усилием я проглотила комок в горле.

Стоит умереть в покое,

Веря — не построить храма на воде?

Воет ветер в тон прибою,

Что это такое?

К счастью ли, к беде?

Неожиданно на последних словах мой голос окреп и обрел такую глубину, будто и вправду шел из самого сердца. Откуда-то из неведомой дали нахлынула вера, что получится! Озарение промелькнуло молнией, и, повторяя припев, я чуть-чуть изменила слова:

Воет ветер в тон прибою,

Знаю, что такое —

к счастью, не к беде!

Свежий порыв плеснул с полудня и захода, рванул промокшую от слез ткань, которой я прикрывала лицо, и она забилась у меня над плечом, как маленькое знамя. Новый порыв, еще сильнее, чуть не сорвал с головы тюрбан, затрепал мои широкие рукава...

Теперь голос мой лился широко и свободно. Я по-прежнему отчаянно врала мотив, но это уже ничего не значило — ветер бил мне в лицо, однако мой голос без труда летел навстречу ему:

Ближе! Может, ты обижен,

Что я неподвижен, словно неживой?

Вижу: чайка ниже, ниже,

Падает... Смотри же!

Ветер надо мной!

Последние слова я, наверное, выкрикнула так громко и радостно, что Малабарка вскинулся как ужаленный:

— Что? Что такое?

— Ветер, Малабарка! — воскликнула я, смеясь от счастья. — Ветер, сам пришел, я его напела! Ставь парус — теперь это надолго! — Я и в самом деле ощущала, что надолго. Легкая, звенящая уверенность — может быть, это и есть причастность?

«Да», — неожиданно пришел безмолвный ответ.

Малабарка уже возился с парусом. А я раскинула руки, словно пытаясь обнять этот уверенный поток с полудня и захода, который осушил мои слезы и почти мгновенно смыл с тела всю усталость. Затем перескочила на нос лодки и, поскольку слова в песне кончились, просто завела голосом тот же напев, наслаждаясь свободным полетом звука.

Ветер ударил в парус, и лодка рванулась, как пришпоренная чистокровная кобылица. Малабарка опустился рядом со мной, чуть приобнимая одной рукой, и его счастливый смех вторил моему голосу. Та же ослепительная радость, что и во мне, била из него ключом. И пусть у него она была от того, что он снова в море, а у меня — от сознания своей силы, я отчего-то понимала, что его и моя радость в равной степени угодна тому, кто услышал песню из моего сердца.

Я вплетала в свой напев обрывки других, невесть где и когда слышанных, зная, что вряд ли когда-нибудь смогу это повторить, и не жалея об этом ни мгновение. А лодка летела по волнам выпущенной из лука стрелой, унося нас прочь от моей родины к какой-то новой, но, несомненно, прекрасной жизни...

Черная хроника Глава 9. Междуштормье

Море гневалось на нас два дня и две ночи. Я не знал, когда восходит солнце, а когда появляются звезды. Небо опустилось, лохматые мочала туч цеплялись за верхушки волн. Мгла клубилась над морем, а под ней вздымались неровные зубы валов. Может, солнечный диск и плавал на своем благодатном корабле по высшему небу, но лик его был от нас закрыт. Может, звезды и пели свой холод, как всегда, по ту сторону мира живых, но нам не было видно темного порога... Просто я чувствовал, Аххаш, чувствовал, как будто у меня в брюхе спрятаны водяные часы, ведь их точность не зависит ни от медленного плавания солнца, ни от звездостояния, ни от лукавых игр луны; так вот, я какой-то неведомой проделкой знал и понимал: прошло примерно два дня и две ночи. И если дальше так пойдет, нам верный конец.

День и ночь мы ровно шли по ветру, чья сила покорилась моей девочке. Как я радовался ее силе и ее удаче! Чума непереносимая! Как я радовался. Когда-то я ходил вместе со всей стаей на старый и богатый город Лиг; я не был тогда ни абордажным мастером, ни даже мастером баллист и катапульт, я был храбрым щенком, крысенышем из рода Милькара. Тогда мы избегли страшной опасности, обманули горожан и взяли хорошую добычу... Я радовался: как хороши Черные Крысы в деле, как спокойно и умело они работают. Так же и сейчас мне понравилось ее искусство, ее работа. Ланин воспрянула духом, и даже движения девочки изменились. То есть в лодке ходить некуда, ноги стоят в резерве. Но руки, руки! И раньше я замечал: когда она говорит, пальцы вычерчивают в воздухе круги, линии, непонятные знаки... Как человек, который уверен, что до его собеседника скорее всего не дойдет смысл сказанного, и надо говорить громко, четко, подробно передавать все оттенки мысли, да еще помогать себе руками, — тогда, может быть, до упрямо ленивых мозгов доберутся хотя бы отдельные слова. С кем она тут имела дело... Нам не удалось как следует поспать. Наша пища — редкое дерьмо и прибавляет мало сил. Ракушки, Аххаш? Ракушки? Кажется, легче всего совершить медленное самоубийство, питаясь ими с нашим упорством. Силы наши таяли. Несмотря на все это, Ланин охватил такой восторг, что движения ее рук чуть- чуть не превратились во взмахи крыльев. Размеры ее невидимого алфавита возросли вчетверо. В Пангдаме в день избрания нового верховного архонта его имя высекают на особой стене буквами локтя по полтора высотой. Моя девочка рассказывала мне истории о своих охотах, о паршивом псе Кайсаре и об учебе у того достойного старика, Салура, а ладони ее высекали на воздушной стене имена такого архонтища... О!

Все было хорошо, парус тащил нас, куда нам и требовалось. Потом в скулу нашему доброму ветру, от которого и мне хотелось пуститься в пляс, задуло недобрым холодком. Я огляделся.

— Ланин, ты не чувствуешь?

— Не чувствую чего, Малабарка? Счастья? О да. Чувствую. — За день и за ночь мы сказали друг другу много приятных слов.

— Опасность, Ланин. Посмотри: оттуда идет опасность. — Аххаш, меня пробирает ознобом.

Она повертела головой, уставилась на темноватое облачко в той стороне, куда я показал. Пожала плечами, мол, ну облачко, прах его побери, ну темненькое, беды не вижу.

— Я по-другому устроена, Малабарка. И я сейчас гостья в твоем доме, в море. По правде говоря, я полагала, что твоя очередь быть проводником... Я люблю тебя.

Все произошло стремительно. Я слышал от стариков, сколь быстр гнев Хозяина Бездн и сколь редок. С двенадцати лет я хожу на длинных кораблях, но никогда, никогда — Аххаш! не видел ничего подобного. Я все еще произносил свой ответ Ланин. Тот самый ответ, которого она ждала и желала, тот ответ, который — правда... Последние слова я проглотил вместе с парой глотков соленой воды. Упрямо договорил. Договорил, Нергаш! Хоть бы ты бесился в три раза страшнее, я хочу сказать Ланин все, что следует сказать, и ты мне не помешаешь. Да что тебе за дело до нас!

— Ланин, девочка моя! И я люблю тебя.

В считанные мгновения нас накрыло шквалом. Небо потемнело, море сделалось как лицо сына, только что бросившего на волну труп отца.

— Держись!

Первый вал поднял нас высоко. Будь он крепостной стеной, мы разбились бы в щепы, ахнув вниз. Второй навис над нами не хуже могильной плиты над покойниками — так хоронят в Ожерелье. Нас мотало, как прибой мотает жалкий плавник, ударяя им о гальку. О, проклятые боги тьмы! Я не боюсь! Я не боюсь!

Маленькая ручка Ланин вцепилась мне в плечо, встряхнула меня. А? Оказывается, я смеялся, глядя на водяные валы, я поносил их, забыв обо всем. Рыбья моча! Смерть наша спереди и сзади, слева и справа, она повсюду.

Я привязал руку Ланин к уключине. Таким узлом, чтобы держал крепко и только затягивался, когда волны будут вышибать человеческую плоть с нашей посудины... Но, если девочка все-таки вылетит, ей хватит одного движения, чтобы отвязаться. Иначе нельзя. Ей не удержаться пальцами, ногтями, зубами, да чем угодно.

В первые же сутки шторма мы потеряли весла. Проклятие!

В самом начале я успел убрать парус, но это нам ничуть не пригодилось: мачту сломало ветром ровнехонько посередине. Дважды нас переворачивало. Лодку нещадно заливало водой. Однажды нас завертело так, что я просто не понял, как и почему мы остались живы... Оружие, даже оружие смыло за борт!

Кроме ножа, с которым я выбрался на берег. Что ж, ухожу, с чем пришел.

Давясь, мы поглощали ракушки. Запихивали в рот комья пресной жвачки, не давая ветру отобрать и это. Аххаш Маггот! В такой шторм триремы переламываются на волне быстрее хвороста. Почему мы до сих пор живы?

Раз или два она принималась петь, хваталась за ракушку у себя на шее. Упорная девочка. Хорошая. Славная. Упрямая. Жизнь того стоит, чтобы поупрямиться. Как только Ланин открывала рот, ее тут же заливало водой с ног до головы. Она принималась вновь, и вновь Нергаш бил ее наотмашь пенной пощечиной... В конце концов девочка замолчала. Темный Владыка заткнул ей рот, ошеломил ее. Еще так недавно Ланин показала всю силу свою, всю свою мощь, а тут сидит, едва удерживаясь в лодке, кусает губы, и Хозяин Бездн лупит ее непрестанно... Мы вымокли до нитки в первую же четверть стражи шторма, если не раньше. Море вымазало нас обоих соленой водой с головы до пят, не раздевая... Но на ее лице мне нетрудно было отличить брызги от слез бессилия.

Множество раз я хотел обратиться к Нему, к незнакомому бойцу: давай, спаси! Но останавливался. Проклятое чумное дерьмо! Пусть меня разорвет, убьет, раскрошит, потопит! Пусть эти поганые боги сделают из меня топтаную медузу! Да что угодно! Не привык Малабарка Габбал, сын Кипящей Сковороды и внук Тарана, то и дело клянчить помощи. Не хочу! Желаю сам спастись и выручить свою женщину. Не буду просить! Неужто я не стою ни гроша?

На вторые сутки я не стоил ни гроша. Нергаш размял меня, как гончар глину. У нас вышла вся пища и вода. Я держал мою Ланин за локоть, а пальцы ее другой руки впились мне в плечо. Она оставалась в сознании по двум причинам. Во-первых, крепкая девочка, хорошо. Во-вторых, она цеплялась за мою руку, Аххаш и Астар, как раз затем, чтобы не уйти.

Но все-таки мы оставались в живых. И я опять и опять хотел воззвать к Нему, но не делал этого. Сам. Я сам. Мы с ней сами. Я сам. Я не хочу делать такие долги... По Ланин я видел: она то и дело проваливается прямо с открытыми глазами. Да будь оно все проклято!

Я утешал себя тем, что Он, быть может, не властен над морем. Иначе не разгулялся бы так Нергаш... Но вот же чума, вот же какая чума болотная выходила: нам давно полагалось сгинуть. Очень давно, Аххаш, очень, очень давно мы должны были отправиться на дно, Темному Владыке в услужение. Либо нам везет, как старинным героям в дедовских байках, либо... Он и сам хранит нас, не дожидаясь зова. Или все-таки везет? Что вернее?

Не хочу. Нет.

...Солнце так и не появилось. Утро серое, мутное, над водой стоит жиденький туман, Нергаш отдыхает, волна — спокойнее озерной. Волна до того тихая, что только камбала на отмели, на своей хитрой лежке, бывает тише. Ну, Нергаш, пес, топляк гнилой, справился с нами? Ну?

Посудина наша полузатоплена, сил нет вычерпывать воду. Небо — рукой подать, и оттуда ровно льет пресной водой... Дождь.

Тут я очнулся. Дождь! Я стянул с себя рубаху, стащил одежду с неподвижной Ланин, оставив на ней только шаровары. Разложил наши лохмотья и время от времени отжимал: фляга осталась при мне. Ее я привязал к поясу намертво. Эта мутная жижа сейчас нам нужнее всего...

Ланин улыбается. Видно, припоминает, как это было, когда я впервые увидел ее обнаженное тело. Улыбка — на полпути от забытья.

— Два дня назад я сказал это слишком невнятно. Так вот... я люблю тебя.

Она едва заметно кивнула. Ее сил хватило только на то, чтобы ответить мне глазами.

Лил холодный дождь.

Ничего не осталось от гордой принцессы Исфарры. Ничего не осталось от госпожи ветра, от бесстрашного бойца, шагнувшего вместе со мной на настил, от гневной смертницы, дерзнувшей допросить зеркальную. Ее тело лежало, как лежат шкуры, если бросить их на лавку: середина пластом покрывает дерево, остальное же тянет книзу. Рука смертельно усталой девочки свесилась за борт, неестественно вывернулась в локтевом суставе, длинные пальцы склонились к воде ветвями ивы. На шее вспухли волдыри: нежней шая белая кожа сгорела еще в первый день от солнечного зноя; ниже все то, к чему мои ладони когда-то прикасались с жаждой и благоговением, было покрыто синяками и ссадинами. Лицо! Аххаш, хуже всего лицо. Два черных диска слева и справа от переносицы, рот — неровная щель, скула рассажена в кровь. Губы едва-едва шевелятся, силясь вытолкнуть слова, и не могут.

Ланин почти мертва.

Только глаза... глаза еще не сдались. Какие у нее глаза! Две горсти раскаленного пепла затаились в глазницах, как две бесстрашные рыси.

Глазами она говорит мне совершенно отчетливо, мол, ничего, я, как видишь, Малабарка, совсем лишилась сил, но ты, маннаэл макаль, верь: если понадобится вместе с тобой драться хоть с людьми, хоть с богами, хоть с этой жестокой стихией, я буду драться... Потому что, видишь ли, теперь мы одно.

— Мы будем жить, девочка. Мы будем жить. Нам совсем немного осталось до берега... — Где он, проклятый берег, откуда мне знать! Ни солнца, ни звезд, ни птиц, ни медуз, ни рожна... — Не для того мы, девочка моя, унесли ноги с твоего поганого острова извини вполне приличный остров извини не зря же мы спаслись мы теперь обязаны выжить и мы выживем я это знаю я это чувствую...

Подтянул из-за борта руку Ланин, погладил ее пальцы своими. Рассказал ей одну историю, как мы всей стаей плавали далеко на полдень, как нас кружило и выворачивало ураганом, но вот, гляди-ка, остались целы... Еще одну историю рассказал и еще. По глазам ее вижу: верит. Она так слаба, что ей сейчас, видно, легче поверить: может быть, я знаю и понимаю кое-что ей неведомое... Аххаш! Пальцы полумертвой принцессы едва заметно сжали мои.

Одно это движение — больше всего того, что мы получили друг от друга на острове. Намного больше. Если бы меня научили плакать, я бы, наверное, заплакал в то мгновение.

Всей тиши, всего междуштормья хватило на одну стражу или около того. Нергаш собрался с силами и опять взялся за нас. Лодку замотало, как распоследнее дерьмо. Ну что же, на волне умирать достойнее, чем в змеиной пасти или в бабьем застенке...

Сколько раз пытался потом вспомнить, да вот беда, не выходит... Сознание я все ж потерял. Ушел отсюда, рыбье дерьмо, ушел, как безмозглый головастик. Но успел ли я в последний миг попросить: «Помоги! Вытащи!» Успел? Успел? Или все-таки не сделал этого?

Нет, не помню.

ЧАСТЬ 2 ЛАНИН И МАЛАБАРКА

Алая хроника Глава 1. На магической привязи

Окончательно пришла я в сознание только в трюме. Память возвращалась медленно, как чувствительность в онемевшую ногу, и столь же болезненно. Шторм, да... Не знаю, сколько он длился, в любом случае для меня, лишь ненадолго всплывавшей на поверхность из бессознательных глубин, этот срок равнялся вечности.

И в последний раз пришла в себя я совсем не оттого, что кто-то выплеснул мне в лицо бадью воды. На мне и так уже давным-давно сухой нитки не было, да и морскую соль я хлебала все время, пока нас убивал шторм, причем куда большими порциями... Нет, не от этого, а от пугающего до внутренней пустоты осознания, что рядом со мной нет Малабарки. Словно вырванный зуб, но во сто крат сильнее и внутри... Я не умела этого описать, со мной никогда прежде такого не было. Только потом уже пришло понимание, что мы с ним как соединили свои силы в гроте Кеннаам, еще до отречения, так и не удосужились произвести формального размыкания, так что в конце концов это переродилось в какую-то внутреннюю связь совершенно особого рода, всю насквозь пропитанную той самой трудноосмысляемой причастностью... Наверное, теперь мы уже не смогли бы расцепиться, даже если очень захотели бы этого, но мы бы и не захотели... Не важно. Все не важно.

Вместо Малабарки надо мной склонился человек с характерным длинным лицом и красноватым оттенком кожи. Его спутанные лохмы были прихвачены через лоб засаленным трехцветным шнуром — черно-бело-красным. Имла- нец. Я даже не успела понять, хорошо это или плохо, как рядом появилось еще одно лицо, такое же длинное и почти полностью скрытое черным капюшоном. Но даже в тени я отчетливо разглядела выражение его глаз. Это был взгляд даже не хищника — змеи, тяжелый, с оттенком презрительной скуки. Так могла бы смотреть на меня проклятая гадина Ахну-Серенн, надели ее глазами мать-Луна. Этот, в капюшоне, что- то отрывисто скомандовал другому — я не поняла, хотя и считала всегда имланский почти вторым родным...

В этот миг в моих глазах приснилось — буквально на миг, но я успела разглядеть мертвую птицу, свисающую с верхней перекладины одной из мачт, словно куропатка в лавке торговца дичью. Зачумленный корабль!

Леденящий ужас сковал меня всю, до последнего волоска. Я хотела крикнуть — но язык мой присох к гортани, и пальцы отказались повиноваться, когда я потянулась к знаку зари на своей груди. Затем ужас сменился какой-то неистовой мысленной судорогой. Ты, неведомый, кому причастна я, кто так странно, но доказывает мне свою любовь, — ОБОРОНИ!!!

«Оборони...» — почти против воли шевельнулись мои запекшиеся губы, язык тяжело провернулся во рту куском разбухшей доски. Но перед тем, как сознание снова ускользнуло от меня, я успела заметить, как тухлое змеиное выражение в глазах носителя капюшона сменилось невыразимым изумлением (по крайней мере, мне так привиделось, и я хотела в это верить) с немалым испугом...

Потом был трюм, точнее, какой-то небольшой его отсек, напоенный редкостным зловонием. Зловоние было первым, что восприняли мои органы чувств, когда я снова оказалась в дневном мире. Потом включилось зрение и сразу же сообщило мне нечто небезынтересное.

Дело в том, что в трюм снаружи не проникало ни единого лучика света, и единственным, что разглядели мои глаза, было призрачное свечение толстого каната, протянутого вдоль одной из стен. От него отходили, так же тускло светясь, три веревки потоньше, каждая с петлей на конце, и одна из этих петель охватывала мою талию — не причиняя особого неудобства, всего лишь подобием тесного пояса. Однако в попытке ощупать веревку мои пальцы встретили пустоту — и снова ужас оледенил меня от волос до кончиков пальцев. На практике я никогда не сталкивалась с магическими путами такого рода, но если это было то, о чем говорилось в старинном трактате «Цепи и кольца Рат», то... Дикари считают «раз-два-три-много», цивилизованный же человек знает тысячи и миллионы, но и для него существует предел, за которым числа утрачивают смысл и есть лишь слово «много». Так вот, по самым приблизительным моим прикидкам, количество силы, необходимое для поддержания пут такой длины хотя бы сутки, можно было обозначить только таким вот цивилизованным «много». «В три руки не взять», — как сказала бы Тмисс.

А отсюда следовал вполне логичный вывод: даже вели- кий-могучий-на-редкость-живучий маг не стал бы сажать на такую привязь простую пленницу — обыкновенная цепь была бы и дешевле, и практичнее. Значит, светящуюся петельку имело смысл рассматривать как знак особого внимания. Столь особого, что сопряженные с ним неприятности, судя по всему, тоже обозначались любимым выражением Тмисс.

Вот только за что мне такая честь? Сейчас я выглядела как беглая рабыня — волосы криво обрезаны, чужая одежда не вполне моего размера истрепалась от беготни по лесам и, до хруста задубела от морской соли, ноги босы... А уж во что превратились мои лицо и тело после всего, и в особенности после шторма, даже представить было страшно. В общем, даже тот, кто прежде знал меня в лицо, вряд ли сумел бы признать во мне бывшую великолепную принцессу Ис- фарра.

Значит, причина — магия, которую почуяли во мне? Но опять же, мой опыт подсказывал, что обыкновенную магию, которой я обучалась по книгам, совершенно нереально распознать в человеке, несколько суток пребывающем без сил и сознания, почти на грани жизни и смерти, который не способен даже пылинку взглядом остановить... Так что, похоже, дело снова было в моей хваленой причастности непонятно кому и чему. Я уже некоторое время назад заподозрила, что существует определенная категория людей, которая эту причастность ощущает столь же отчетливо, как простой смертный — вонь тухлой рыбы. И очень вероятно, что все, кто получает свою силу от Незримого владыки, в эту категорию входят — хотя бы потому, что врага надо знать в лицо.

Пр-рах подери, кто бы еще подсказал, на каком основании они считают меня своим врагом, а главное — почему ТАК боятся? Моя сила ведь такая неверная, поставь сейчас против меня хорошо обученного чародея — чем я ему отвечу? Песней?

А самое главное — к чему все эти сложности на корабле, которому еще неизвестно, суждено ли вообще пристать к берегу? Имланцы, мы, народ Малабарки, люди Ожерелья, имперцы — этот знак понятен каждому: издревле убитая чайка на мачте означала, что на борту корабля зараза, чума или еще что-нибудь похуже...

Чайка?!

Только теперь я поняла, что же ввергло меня в такой ужас, когда меня окатывали водой на палубе.

Прибитая к мачте птица вовсе не была чайкой. Я мало что успела разглядеть, но ржаво-коричневые перья и крючковатый клюв могли принадлежать только хищнику, причем из тех, что водятся довольно далеко от морского побережья.

Рука моя снова зашарила по груди, ища знак зари, и на этот раз пальцы без помех сомкнулись на гладком, словно полированном теле сердцевины ракушки. Как ни странно, это почти успокоило меня, во всяком случае, полностью вернулась способность анализировать происходящее.

Почему-то мне оставили эту вещь. Посчитали простой безделушкой? Но тот, кто способен унюхать во мне эту самую причастность, должен был понять, что данная штучка несколько больше, чем просто украшение. Или... или здесь никто никому ничего не должен? Я почти ничего не знала о своих странных возможностях, но не была уверена, что на свете есть хоть кто-то, кто знает больше.

Да, кстати... для человека, которого целую вечность выкручивало штормом, как старую тряпку, я что-то чувствовала себя слишком хорошо. Нигде ничего не болело, так что не сразу пришло в голову, что вообще-то болеть должно во многих местах.

Но — вот чудеса! — даже слабости особой я не ощущала, не говоря уже о головокружении или там тошноте. В чем причина: в той же магии, что надела на меня путы, или снова в моей причастности?

Тьма вопросов, и ни одного ответа. И самый главный вопрос, главнее даже мыслей о собственных неприятностях: где Малабарка и что с ним? Все, о чем с уверенностью позволяла судить наша нерасторгнутая связь, — он был жив. Очень может быть, что, если бы он был мертв, я бы тоже сейчас не жила. Но больше я не знала о нем ничего, и от этого хотелось плакать — не рыдать, а тихонечко скулить, как в детстве после незаслуженной обиды...

Магию пустить в ход я даже не пыталась: то, чему я училась, просто не имело никакой силы в этом месте, от опытов же с причастностью меня что-то удерживало. Скорее всего ясное понимание, что вероятность поплатиться за них головой весьма и весьма высока.

Постепенно мое зрение освоилось с особенностями здешнего освещения — я начала различать очертания стен, покрытого вонючей слизью пола и тел, продетых в две другие магические петли. Оба моих товарища по заключению оказались женщинами. Та, что ближе ко мне, была имлан- кой моих лет в лохмотьях дорогого наряда. Другая — пожилая и вроде бы моя соотечественница (ладно, пусть бывшая соотечественница, сейчас это вряд ли было важно), правда, судя по одежде, не с Лунного острова, а с континента. Этими сведениями пришлось ограничиться — обе они спали, и я не посчитала нужным их будить. Рано или поздно проснутся, тогда и расспрошу.

Спали они на какой-то невероятно грязной ветоши, и, пошарив, я обнаружила и под собой ком такого же дерьма. Огрызок сухаря в головах у старухи дал понять, что кормить меня будут, хотя скорее всего обед окажется под стать помещению. Еще через некоторое время я выяснила, что моя привязь отличается от обычной веревки на поясе лишь тем, что ее невозможно было бы развязать или порвать. Но руки и ноги мои были ничем не связаны, и я даже имела некоторую свободу передвижения — достаточную, чтобы добраться до зловонной посудины в углу, служащей отхожим местом, но слишком малую, чтобы подняться по лесенке, ведущей к люку в потолке.

В конце концов я почувствовала, что неизвестность и бесплодные размышления утомили меня до того, что не осталось сил даже на страх. Тогда я устроилась на своей подстилке так, чтобы голова оказалась на наиболее чистом и сухом месте, и провалилась в сон даже быстрее, чем рассчитывала...

Проснулась я рывком — в лицо мне ударила струя свежего морского воздуха, луч света из приоткрытого люка упал рядом с моими коленями, а затем точнехонько туда же опустилась корзина на веревке. Я еще не успела как следует продрать глаза, как имланка бросилась выгружать содержимое корзины — шесть больших сухарей, три рыбины, вроде бы вяленые, и глиняную бутыль.

— Воды бы побольше надо, — крикнула она со странной смесью заискивания и наглости. — Нас-то теперь трое — новенькая очнулась!

— Ничего, на двоих вам как раз. — Почему-то я сразу поняла, что отозвался тот самый тип с налобным шнуром. — Все равно ты старухе ничего не даешь. — С этими словами люк снова захлопнулся.

Только сейчас я осознала, как мучит меня жажда. Да и неудивительно: последний раз я пила из фляги Малабарки в первые часы шторма. Скорее достойно удивления, что лишь сейчас я ощутила эту жажду в полной мере. В общем, я тут же схватила бутыль и начала пить большими глотками, совершенно не отслеживая, сколько еще осталось, пока имланка не выхватила у меня воду.

— Все, хватит, — отрезала она. — Твоя доля уже в тебе. Это нам на день дается, так что в следующий раз будешь экономить.

Швырнув старухе ее долю сухарей и рыбы, она отпила из бутыли пару глотков и принялась за еду. Я последовала ее примеру, тихо радуясь, что рыба была практически несоленой — будь иначе, я рисковала бы совершенно обезуметь до следующей раздачи.

Закончив еду, имланка отпила еще немного и поставила бутыль с остатками воды так, чтобы старуха не могла дотянуться до нее.

— Ты действительно не собираешься делиться со старухой? — переспросила я, не очень поверив словам типа со шнуром — имланка не выглядела тварью, готовой беззастенчиво издеваться над ближними. Впрочем, я всегда знала, что не мастер читать по лицам...

— Перебьется. — Ответ имланки прозвучал с некоторой заминкой; мне показалось, что мой безупречный столичный выговор вызвал у нее легкое замешательство. — Сколько здесь торчу, никакого от нее проку: сидит в своем углу и ни слова не говорит. Зачем поить сумасшедшую?

Теперь в замешательство пришла я, и отнюдь не в легкое.

Как поступить? В первый раз я со всей ясностью осознала, что право приказывать утрачено мною бесповоротно — а никак иначе воздействовать на людей я не умела. Только логикой, но я с детства знала, что такую вот наглую силу никакой логикой не прошибешь.

— Даже животное не заслуживает таких мучений, — наконец выговорила я. — А она, даже потерявшая рассудок, все-таки человек.

Ответом мне был непристойный жест. Имланка растянулась на своих тряпках и уставилась в потолок. Прах побери, никогда не могла понять страсти этого народа к жестокости, обыденной, как еда и питье. Да, жизнь — на редкость грязная штука, и есть веши, ради которых не только убивают, но и пытают. Но как можно мучить другое существо просто так, не в воздаяние за преступление и не ради раскрытия тайны, а просто чтобы насладиться чужой болью? Этого я не то что не могла понять, но, будь моя воля, убивала бы таких на месте, одним прикосновением!

Увы, проделать это с имланкой я при всем желании не могла.

Впрочем, та вскоре снова задремала, и тогда я, стараясь не шуметь, добралась до бутыли с остатками воды и подошла к старухе.

— Пей, бабуля, — шепнула я на своем родном языке. Старуха окинула меня цепким, вовсе не безумным взглядом, но больше никак не отреагировала.

— Пей, пока дают. — Я поднесла бутыль к самым ее губам.

По-прежнему даже не подняв руки, чтобы перехватить сосуд, она сделала несколько жадных глотков. Но тут за моей спиной раздался шорох, и острые ногти впились мне в плечо.

— А ну отдай! За чужой счет добрая, да? Свою-то воду вмиг вылакала! В следующий раз принесут, пои каргу из своей доли, если захочешь, а мою трогать не смей!

От неожиданности я выронила бутыль. Как назло, та упала аккурат на выпирающий из пола брус-ребро и с не громким треском раскололась. Остаток воды моментально был впитан старухиной подстилкой. Увидев это, имланка окончательно озверела.

— Ах ты, сука! Ну ты у меня сейчас поплатишься, тварь подзаборная!

С этими словами она кинулась на меня. В первый момент я растерялась: так уж сложилась моя жизнь, что сама я ни разу не дралась с женщинами, хотя очень хорошо знала, что, если уж разозлить их как следует, правил для них не существует, а потому они куда опаснее мужчин. Я сама в детстве была такой — если уж сцеплялась с мальчишками, то ни зубы, ни когти не оставались без дела.

Первый же бросок имланки по логике вещей обязан был оставить меня без правого глаза — но вместо этого ее ногти лишь расцарапали мне лоб у самых корней волос. С трудом извернувшись, насколько позволяла привязь, я ухватила противницу за давно не чесанные длинные волосы, свалявшиеся, как пакля. Зашипев, как вода на раскаленной плите, она попыталась сделать со мной то же самое — но рука ее снова без толку скользнула вдоль моих плеч, докуда обрезанные волосы просто не доходили... Догадка ударила молнией: она меня не видит! Неизвестно почему, но для нее не существует света магических пут, и она вынуждена кидаться на шум!

Осознание этого придало мне силы. Конечно, имланка, как большинство женщин, была массивнее и сильнее меня, но в данном случае это лишь упростило мне задачу. Я даже почти ничего не делала, только уворачивалась. Противница сама запуталась в магической привязи, наступила себе на подол (раздался треск рвущегося шелка) и с невероятным шумом рухнула на пол. Я не отказала себе в удовольствии пнуть ее коленом в бок.

— Так ты что, видишь эти веревки? — выговорила имланка, тяжело дыша, и вдруг разразилась потоком оскорблений: — Ведьма злоедучая! Тварь навозная! Подстилка солдатская!

Я, поморщившись, порылась в памяти и выдала знаменитый Кайсаров «малый крюк» в переводе на имланский:

— Во все дыры много раз отыметая первая производная шелудивой суки старшего золотаря и стада недоеных козлов, жрущая...

Что именно положено жрать столь гнусному созданию, я изречь не успела. Старуха, до сих пор взиравшая на нашу возню (или только прислушивавшаяся к ней? Может, и для нее не существует света магической веревки?) с полным безразличием, вдруг задрала голову к потолку и пронзительно завизжала. Так могла бы визжать тринадцатилетняя девчонка, увидевшая скорпиона у себя на подоле, но уж никак не женщина, чьи годы перевалили за полсотни.

От этого визга оторопь взяла не только меня, но и имланку.

Некоторое время мы в оцепенении внимали этому нечеловеческому звуку. Потом над нашими головами послышались голоса. Ближе, ближе, и наконец люк с грохотом распахнулся, позволив нам услышать последнюю реплику, произнесенную холодным, почти без интонаций, голосом:

— Делай что хочешь, но эти стервы нужны мне живыми и целыми.

Вслед за этим по лестнице скатился тот самый носитель трехцветного шнура, который передавал нам пищу. В руках его была многохвостая плеть, которой он тут же огрел старуху. После пятого или шестого удара та замолчала столь же внезапно, как и заверещала. Тогда внимание стража переключилось на нас — каждой досталось по два удара. Я с трудом увернулась, чтобы не получить по лицу, поскольку плеть гуляла, как когда-то говорил Салур, «не прицельно, а принципиально».

— За что?! — взвыла имланка у моих ног. — Эта тварь оставила меня без воды и вдобавок поколотила — ее и бейте!

— А вот не надо мучить других жаждой, — сквозь зубы отозвалась я. — Благодари своих богов, что не случилось ничего похуже...

Не говоря ни слова, тип со шнуром подошел к стене и оторвал наши с имланкой петли от несущей веревки столь же легко, как если бы это были стебельки травы. Держа в руках оборванные концы, он сделал неуловимое движение обеими руками сразу — и тотчас же светящиеся путы оплели нас обеих, скрутив руки за спиной и обняв горло. Свободными остались лишь ноги.

— По лестнице вверх, живо, ну! — скомандовал наш страж, одной рукой перехватывая концы магических привязей, а другой замахиваясь плетью на меня и мою противницу.

Ох, какое же это было наслаждение — снова выйти на свежий воздух и размять затекшие ноги! По сравнению с этим никакого значения не имело даже то, что тип со шнуром вел нас с имланкой, как двух собак на поводке. А если прибавить к этому еще и возможность осмотреться, то унижение воспринималось вполне приемлемой платой за такую прогулку.

Имланка по-кошачьи щурилась на дневной свет, как и положено человеку, слишком долго просидевшему в темноте, и безмолвно злилась. Я же, не тратя времени даром, впитывала новые сведения.

Люк, из которого мы вылезли, находился на самой корме, и теперь нас зачем-то тащили через весь корабль. Дул ровный ветер и, судя по солнцу в зените, гнал корабль как раз на северо-восток — в общем, туда, куда и стремились мы с Малабаркой.

Я поискала взглядом мертвую птицу на мачте — и снова вздрогнула от необъяснимой жути. Неведомые мне ржавокоричневые хищники, не живущие на побережье, свисали с обоих концов реи.

Мало того, в том месте, где у всякого уважающего себя корабля должна быть носовая фигура, болталась целая связка этих тварей!

О небеса!

По сравнению с этим сущей мелочью казалось то, что, даже на мой неискушенный взгляд, команды на корабле было раза в три меньше, чем необходимо, чтобы с ним управиться.

Теперь я окончательно убедилась, что корабль, подобравший меня в шторм, был пропитан магией, как праздничный пирог патокой. Причем магия эта была самого омерзительного свойства.

Правда, последнее меня ничуть не поразило: корабль был имланский, а имланцы всегда славились умением делать с помощью магии разнообразное непотребство. Одни живые мертвецы — именно такого изобразил тогда Малабарка на причалах хитемского порта — чего стоили!

Тот, с тухлыми глазами под капюшоном, теперь стоял у борта, рядом с человеком, одетым в доспехи искусной работы.

Сейчас капюшон его был отброшен на плечи, не мешая видеть лицо — даже красивое, но стянутое ледяной жестокостью в застывшую маску. Летящие по ветру молочно-белые волосы составляли с этим совсем не старым лицом пугающий контраст. Но особенно не понравилось мне полное отсутствие всяких безделушек, горделиво именуемых «рабочими» — ни перстня на пальце, ни там тебе обруча на голове или амулета на шее. Даже облачение его было сшито из темной, достаточно хорошей ткани, но отнюдь не из черного атласа, как водится у имланских черных магов высшего разряда.

Эффектность, как известно, злейший враг эффективности.

Можно было представить себе объем эффективности этого деятеля, если он вообще не склонен отвлекаться на внешние эффекты...

Его спутника я разглядеть не успела — мы проследовали мимо них слишком быстро. Доведя нас до носовой части корабля, наш провожатый толкнул нас с имланкой в другой люк, пошире первого и без крышки. Спустившись, точнее, скатившись вниз по узкой лесенке, мы оказались на гребной палубе корабля.

Плеть еще раз ожгла нас по плечам:

— Смотрите!

Я честно посмотрела. Н-да, приятного в этом зрелище было мало. Я, конечно, не из тех изнеженных девиц, что впадают в полуобморочное состояние от подобной картины, но все равно предпочла бы оказаться избавленной от созерцания этого. Самым кошмарным были не грязь, не цепи, даже не искаженные пропорции тел, не лица, многие из которых почти утратили человеческое выражение, — нет, не это, а с полсотни, дальше я не видела, одинаково нехорошо горящих глаз. И все эти глаза смотрели на нас — больше, конечно, на имланку, как на более лакомый кусочек, но и на меня тоже.

— Видели? — спокойно уронил наш страж. — Так вот, еще одна такая драка из-за воды или еще из-за чего — я не буду разбираться, кто прав, а просто отдам вас обеих этим людям.

Хозяину вы нужны живыми и целыми — ну так целыми вы и останетесь, кроме того, что у вас давно уже не цело. — Он мерзко усмехнулся. — Никто ничего с вами делать не будет — просто употребят по прямому назначению. Столько раз, сколько позволит магия этих пут, а позволит она много, она же вас силой подпитывает. Поняли?

И тут... И тут мои глаза встретились с глазами Малабарки.

Он сидел у правого борта, средним на восьмом от меня весле.

Разумеется, мы не сказали друг другу ни слова — но словно какая-то искра пробежала от него ко мне и обратно. Ты здесь, кричали мои глаза, значит, мы вместе! Ты здесь, читала я в его взгляде, вдвоем как-нибудь выпутаемся. Не можем не выпутаться — ведь наше неведомое предназначение еще не исполнено!

Я поспешно перевела взгляд на имланку. С той разом слетела вся наглость — она дрожала от испуга и чуть не плакала. Вот дурочка! Неужели ей неизвестно, что мужчина, изнуренный столь тяжелым трудом, уже вообще ничего не хочет и не может?

— А ты не храбрись, змеепоклонница. — Тип со шнуром словно прочитал мои мысли. — Думаешь, тут у всех все отсохло давным-давно? Ничего, десятка два способных наберется, а тебе и этого хватит за глаза и за уши. Ладно, пошли отсюда...

Во время обратной прогулки я с трудом прятала усмешку: меня хотели запугать, а вместо этого просто так, на тарелочке, поднесли массу ценных сведений. Теперь я знала, где находится Малабарка, знала что магическая привязь способна дать мне силу, знала курс корабля, да, в конце концов, просто размялась после сидения в зловонном трюме...

Мы снова миновали стоящих у борта чернокнижника и воина в дорогих доспехах. На этот раз мне удалось разглядеть лицо воина, и оно почему-то показалось мне смутно знакомым.

Загнав нас с имланкой назад в наше узилище, страж легко швырнул концы наших пут в сторону несущей веревки — и они мгновенно приросли на старое место, попутно освободив нам руки и горло. Люк захлопнулся.

— Ну давай знакомиться, ведьма, — как ни в чем не бывало сказала имланка, усевшись на своей ветоши. — Меня Тохаль зовут, а тебя как?

— Тмисс, — бросила я первое, что пришло в голову, не имея времени на раздумья и не желая произносить свое имя в этом скверном месте. — Только с чего ты взяла, что я ведьма?

— А кто ж еще? Одета, как простолюдинка, волосы острижены, а руки — видно, что ни работы, ни меча не знают, как у знатной дамы. Но не знатная дама — та бы от одного вида гребной палубы в обморок грохнулась, да и ругаешься ты совсем не как госпожа.

Опять же из поклоняющихся змеям — а по-нашему говоришь, словно всю жизнь в столице прожила. Ну и самое главное: веревки эти невидимые видишь, а их не то что я — надсмотрщик наш не видит, на ощупь ловит. Ведьма, она и есть ведьма.

— А ты кто в таком случае? — Эта Тохаль совершенно не оставила мне времени на обдумывание своей вымышленной истории, поэтому единственным способом не рассказывать правду о себе было самой перейти в наступление.

— Я-то? Я женщина честная, ни про какое колдовство ничего не знаю, даром что пять лет была замужем за магом. За что только угодила на эту веревку, ума не приложу...

Вскоре я уже знала, что Тохаль была дочерью крупного торговца вином, а в шестнадцать лет за красоту была взята второй женой в дом местного мага. Маг был уже немолод, и Тохаль жила, ни в чем не нуждаясь и не зная почти никаких обязанностей, даже завела любовника. Но когда маг умер, пришла расплата за эту безбедную жизнь, ибо жена, не заимевшая от умершего детей, была обязана последовать за ним туда, откуда не возвращаются. В самый последний момент ее любовнику удалось найти рабыню, очень схожую с Тохаль, и подменить этой рабыней мою соузницу. Саму же Тохаль любовник увез в столицу, где они беззаботно прожили еще полтора года, пока им не пришло в голову отправиться в морское путешествие на купеческом корабле — просто так, чтобы посмотреть дальние страны. По дороге корабль попал в бурю, Тохаль почти сразу же смыло за борт, некоторое время она барахталась, потом захлебнулась — и пришла в себя на магической привязи.

— Когда меня сюда засунули, старуха уже тут сидела, — заканчивала свой рассказ имланка. — Если кормят нас два раза в день, значит, я здесь уже три четверти луны. И за все это время старуха не сказала ни слова. Этот урод, который нас гребцами пугал, тоже до объяснений не снисходит. Так что о том, зачем мы здесь и почему все так странно, я знаю не больше тебя.

Все время, пока Тохаль работала языком, я пыталась припомнить, где же раньше могла видеть этого воина, стоявшего рядом с чародеем. У меня не слишком хорошая память на лица, так что припомнить удалось лишь к концу ее рассказа...

Одно из самых первых моих воспоминаний: столица. Я, совсем маленькая девочка, сижу на коленях у Ситан и в который уже раз уворачиваюсь от ложки с кашей. Та вздыхает: «Когда же ты начнешь есть как следует?» «Когда мне будет четыре годика!» — с готовностью отвечаю я, для большей убедительности растопырив соответствующее число пальчиков на руке.

Мужчина с каштановой бородкой, с тремя розовыми аметистами в золотом обруче — мой отец — смеется: «Давай, начинай скорее, не дожидайся четырех лет! Сыну царя Нааля нужна здоровая и сильная невеста!» И, заслышав свое имя, вторит смехом моему отцу другой мужчина — меднокожий, с агатовыми глазами и алыми нитями, вплетенными в смоляные волосы...

Тот человек у борта был точной копией Нааля. Того, давнего Нааля тридцати с небольшим лет — но в минувшем году царю Имлана исполнилось пятьдесят. Не говоря уж о том, что веселая усмешка взрослого, наблюдающего за забавным ребенком, была ни при каких обстоятельствах непредставима на лице воина в дорогих доспехах.

Может быть, сын? Нет, царевич Ха-Катль, наследник престола, родился на полгода позже меня и сейчас еще никак не должен был выглядеть столь зрелым. Так мог бы выглядеть мой жених — если бы был жив...

И тут я вздрогнула всем телом, окончательно поняв, ДО ЧЕГО додумалась.

— ...Э, подруга-ведьма, да ты совсем меня не слушаешь! — Тохаль потрясла меня за плечо. — Засыпаешь, что ли?

— Засыпаю, — выдавила я из себя. Мне вдруг резко расхотелось общаться с имланкой. Я прекрасно понимала, что являюсь для нее лишь средством скрасить скуку долгого заключения. Отсюда и все ее нарочитое дружелюбие, мгновенно сменившее вражду. Даже не в угрозах стража дело — одиночество в темноте, должно быть, пострашнее любых гребцов...

— Ну и ладно, засыпай, — не стала спорить та. — Я тоже вздремну. А про себя ты и потом успеешь рассказать. По всему видать, нас еще очень не скоро выпустят отсюда.

Имланка уснула, но мне все равно не удалось остаться наедине со своими мыслями: пришла боль внизу живота, какая бывает в первый день женской крови. Правда, сама кровь пока что не текла, в чем я убедилась, воспользовавшись по назначению мерзкой посудиной в углу. В сущности, если верить словам Тохаль, что я провисела в петле без сознания четверо с половиной дней, то ей как раз пришло время. Однако более неподходящее место для этого трудно было вообразить. Тихо ругаясь, я некоторое время копалась в ветоши, ища лоскуток почище, а затем, когда поиски не увенчались успехом, свернулась в комочек на своей подстилке, предчувствуя скорую мерзость собственной нечистоты. Боль постепенно усилилась до такой степени, что уже не позволяла не только думать, но даже бояться. Поэтому с треть стражи я пролежала, тихонько постанывая, а потом и в самом деле заснула.

...Я стояла в центре древнего мрачного храма. Прежде я никогда не бывала в этом храме, но сразу же узнала, где нахожусь: Место Крови, главное имланское святилище. По правую руку от меня в каменной чаше метался призрачный синий огонь, которому ничто не служило пищей — разве что воздух.

Прямо передо мной высилась створка огромных бронзовых ворот, и в ней я видела свое отражение, хотя не была полностью уверена, что это я: лицо отражения, как и положено имланской аристократке, скрывал плотный слой косметики. Кроваво-красные губы на белом лице, брови, выгнутые так, как никогда не изгибались мои собственные... под всем этим могло быть что угодно. Высокий головной убор из лаковой ткани, с застежкой под подбородком, обрамлял лицо подобно шлему и довершал его сходство с маской. Платье на мне тоже было имланское: два куска черного шелка, надетые на массивную шейную гривну и прикрывающие тело спереди и сзади. С боков одеяние было ничем не скреплено, лишь схвачено очень широким ярко-алым поясом, который обнимал мое тело между грудью и бедрами.

— Достойна ли эта женщина стать твоей женой, высокородный Дарн-Нааль? — раздался за моей спиной громкий торжественный голос.

В соседней створке ворот отражался тот самый воин в дорогих доспехах, ко теперь я не видела и его лица: оно было закрыто забралом вороненого шлема.

— Достойна, — прошелестел еле слышный голос из-под черного металла.

— Тогда повернись к пламенной чаше и вложи свою руку в пламя, дабы соединилась она с рукой той, кто теперь твоя навеки.

Тот, кого назвали именем первого сына царя Нааля, повернулся лицом к чаше — и вместе с ним, словно зачарованная, повернулась и я. Теперь мы стояли глаза в глаза, но я не различала его глаз за забралом, лишь не покидало ощущение зовущей ночной черноты... Медленно-медленно его рука в боевой перчатке с бронзовыми чешуйками потянулась в синий огонь — и моя повторила ее движение даже против моей воли. Вот-вот наши пальцы должны были встретиться...

— Остановитесь!!!

Неожиданно створки полированных ворот приоткрылись, и в них боком, как-то очень поспешно, протиснулся Салур. В руках у него был простой глиняный горшок с водой. Секунду мне казалось, что сейчас он выплеснет ее в пламя, но вместо этого мой учитель резко облил водой воина в дорогих доспехах. Из-под забрала донесся жалобный стон, а затем повалил ржаво-коричневый дым, причем не только из-под забрала, но и из прочих сочленений доспеха. Наконец доспехи начали оседать и вдруг с оглушительным звоном упали на каменный пол — абсолютно пустые.

Только теперь я торопливо обернулась — но за чашей была лишь темная пустота, и никого, кто мог бы произносить слова брачного ритуала. Я снова повернулась к приоткрытым бронзовым воротам и на этот раз отразилась в них такая, какая есть, без краски на лице и с короткими волосами. Платье же мое, оставшись имланским по крою, теперь стало розово-алого цвета зари — и пояс, и оба куска ткани, а гривна, на которой они висели, теперь была из чистого золота.

Я кинулась к Салуру, попутно отметив, что его обычная хламидка из плохо отбеленного льна вместо узкого ремешка опоясана лентой того же розово-алого цвета, что и мое платье.

Но неожиданно он сделал запрещающий жест:

— Нет, Ланин, ты не должна прикасаться ко мне ни в коем случае! Я и так позволил себе слишком много.

Я замерла в полушаге от Салура, подчиняясь давней привычке не противиться его указаниям в рабочей обстановке.

— Все-таки не зря я взялся тебя обучать... — произнес он с легкой грустью, окидывая меня теплым взглядом. — Что ж, я честно исполнил свой долг...

— Откуда ты взялся, Салур? Что вообще все это значит, прах побери? — Я вскинулась, но мой учитель, отступая к створкам ворот, приложил палец к губам:

— Молчи! Огонь в покрове ветра — это молния. Только один удар, больше невозможно в тенетах Незримого — но ведь молнии больше и не нужно, так? Ты — молния, Ланин, запомни это! — Последние слова он торопливо проговорил, уже снова исчезая за бронзовыми створками. Щель сомкнулась, и я осталась в Месте Крови один на один с призрачным пламенем.

Зачем-то я дунула в чашу, словно желая загасить свечу, — и почти не удивилась, когда синий огонь тут же погас. Я оказалась в полной темноте...

...и снова очнулась в зловонном трюме, сжавшись в комок на немыслимо грязной подстилке. Рядом металась, вскрикивая сквозь сон, Тохаль, но мне было абсолютно не до того, чтобы отгонять от имланки ее кошмары.

Было совершенно очевидно, что этот сон — не просто послание для меня, но призыв к каким-то немедленным действиям. Расстроенная свадьба и особенно Салур — все это было совсем как наяву, словно и вправду никто и не думал казнить моего учителя, просто я убежала, а теперь судьба снова привела встретиться... Но что значили эти его слова, что я — молния? Очевидно, он имел в виду какое-то приложение магии, вот только какое? И главное, как осуществить его на этом проклятом корабле, не поплатившись шкурой еще до завершения воздействия?

Неожиданно в голову мне пришла мысль, показавшаяся удачной. А не связано ли это как-нибудь с тем, что магическая привязь подпитывает нас силой? Ведь маг тем и отличается от обычного человека, что способен усваивать энергию не только чисто телесно, но и на более тонких уровнях. Похоже, что у меня незаметно скопился некий магический запасец, особенно если учесть, что чувствовала я себя на редкость превосходно, невзирая даже на приближающуюся кровь.

Осторожное обследование — привязь во время него странно мерцала, и я каждую секунду боялась, что нагрянет тип со шнуром и потащит меня на расправу к местному некроманту — выявило некоторое количество рассеянной энергии. Будучи собрано воедино, оно соответствовало бы шаровой молнии размером с абрикос. Это уже было кое-что.

Знать бы еще, на что я могла употребить эту энергию в предложенных скверных условиях. Обычная магия была бесполезна и бессильна, я не сомневалась в этом ни мгновение. Но, может быть, можно сотворить что-нибудь путное с помощью моей причастности? Ты, кому я причастна, подскажи, уж будь так любезен!

Неожиданно ответ накатил, словно теплая волна: все, что угодно. Любое действие, на которое хватит этой энергии, стоит только пожелать. Но с одним условием: оно должно быть почти мгновенным, иначе я рискую расточить энергию зря. Условия ведь и вправду скверные, даже более скверные, чем я способна представить...

— Спасибо тебе, кто бы ты ни был, — прошептала я со слезами на глазах, а затем приступила к привычной, сотни раз проделанной за годы учебы процедуре концентрации. Энергия собиралась в комок медленнее, чем обычно: то ли враждебная магия корабля была тому виной, то ли, что тоже возможно, мое надвигающееся кровотечение.

Я стянула уже две трети запаса, как вдруг Тохаль потянулась и села, опираясь спиной на стенку трюма.

— Эй, Тмисс, — позвала она, как обычно, громко и бесцеремонно. — Ты все еще спишь?

— Не сплю, — выдавила я сквозь зубы.

— Знаешь, а мне такой жуткий сон сейчас снился! Как будто я занималась любовью со своим мужем-магом прямо в его могиле. Причем я не понимала, живой он или все же нет, но удовольствие чувствовала, несмотря ни на что.

— Очень любопытно, — произнесла я несколько более заинтересованно. В сопоставлении с моим собственным сном картина получалась действительно заслуживающей самого пристального внимания. Я бы очень и очень не отказалась обсудить это поподробнее, но прерывать процесс собирания энергии мне не хотелось еще сильнее.

— Между прочим, это уже третий раз у меня такой сон в этом трюме, — продолжала болтать Тохаль, даже не выяснив, слушаю я или нет. — Первый раз был в самом начале, я всего лишь во второй или третий раз здесь уснула, и тогда меня сначала все-таки похоронили заживо с мужем. Второй раз — уже без похорон, просто любовь, и вот теперь опять... Это, наверное, морда того мага на меня так действует — как увижу, так после всякая жуть снится.

— Слушай, Тохаль. — Как ни интересен был мне рассказ имланки, я все же решилась перебить ее. — У меня женская кровь пришла. Мне сейчас так не по себе, что я от боли почти ничего не соображаю. Дай отлежусь хоть полстражи, потом приступ пройдет, тогда и поговорим.

— Ой, бедная! — Тохаль даже снизошла до того, чтобы провести рукой по моим волосам в знак утешения. Я, всегда переживающая что бы то ни было очень сильно и тяжело, никак не могла приспособиться к этим ее мгновенным сменам настроения. — Конечно, отлеживайся, раз такое дело. Жаль, что ничем помочь не могу...

Не обращая больше на нее внимания, я продолжила стягивание. Снова открылся люк, оделив нас обычным набором пищи, при этом наш страж не обратил на меня никакого особого внимания, что несказанно меня обрадовало. Тохаль занялась едой, я же продолжала лежать неподвижно и заниматься своим делом.

Еще не минуло назначенные мною самой полстражи, как комок силы был полностью собран и теперь мягко шевелился где-то в районе моего горла. Ну так на что же он может сгодиться?

Я не заметила, как мои мысли снова сорвались в «третий темп». Разнести вдребезги корабль — не хватит, безусловно — да и что это даст — кстати, он идет нужным нам курсом, ну и пусть идет — прибить главного — змеи наши проклятые разберут их, кто у них главный — мага, конечно же, не пройму: мало сил — воин в дорогих доспехах — не знаю — интересно, а если бы там, во сне, он снял свой шлем, небось оказался бы под ним голый череп — да ну его куда подальше — где не разбираешься, там не суетись — сорваться с привязи самой — да, безусловно, только много ли я смогу одна — и чревато вдобавок: порву привязь, такое магическое эхо пойдет — освободить себя и Малабарку — нет, молния бьет один раз, а живая собака на двоих не делится — точечный удар — освободить одного Малабарку, порвать цепь...

Эта идея показалась мне наиболее удачной. Тут я еще очень к месту вспомнила, как он в одиночку справился с четырнадцатью, когда отбил меня у храмовой стражи — и последние сомнения покинули меня без следа.

Я положила руку себе на горло — комок силы теплым зверенышем ткнулся в пальцы. Я совершенно не знала, что надо делать, чтобы воздействие получилось, однако опыт последних дней подсказывал, что этого и не надо знать. Всякий раз, когда у меня что-то выходило, я просто очень хотела этого и импровизировала на свой страх и риск, делая то, что казалось правильным в текущее мгновение.

Попробовать еще раз?

У меня не очень хорошая зрительная память, поэтому я просто потянулась к Малабарке каким-то, неизвестно когда вошедшим в привычку, внутренним движением. Это помогло, картинка, пусть нечетко и отрывисто, но всплыла: вечер, солнце уже село, но закат еще не погас, ровный ветер гонит корабль, и гребцы сидят без дела; средний на восьмом весле правого борта меняет одну неудобную позу на другую, столь же неудобную, пытаясь немного подремать...

Как там я выразилась, когда бок Малабарке заращивала? «Не властью богов и не волшебством книжным, но своею причастностью тому, что неведомо мне...»

Кончиком пальца той же руки, что сжимала ласковый комочек, я зачем-то снова погладила свой знак зари. А затем, даже не задумываясь о явной нелепости своих действий, изо всей силы размахнулась и метнула сгусток силы туда, в умозрительно представляемую картинку. Удар — лязг распавшейся цепи — взрыв! В глазах моих полыхнули все виденные мной когда-либо фейерверки сразу, а затем настала полная темнота.

Я невольно вскрикнула и, полностью лишенная сил, упала головой в вонючую слизь. Мне было уже все равно, сознание наполняла одна мысль: получилось, снова получилось! Кроме этого, ничто другое более не имело значения — даже то, что я, может быть, ослепла от этой вспышки. Впрочем, последнее предположение не подтвердилось — когда я чуть перевела взгляд, то различила тончайшую полоску света, обводящую люк. Что-то случилось с магическими привязями — или я, как все, просто перестала их видеть?

Вот оно, значит, на что похоже — быть молнией... Слышишь, Малабарка? Я люблю тебя!

— Что с тобой, Тмисс? — прозвучал в темноте встревоженный голос Тохаль. — Тебе плохо? На, хлебни воды!

Я с благодарностью сделала глоток из поднесенной к моим губам бутыли. Как ни ничтожно было затраченное на это усилие, оно оказалось той самой последней соломинкой на спине осла. Снова, в который уже раз с того момента, как кончилась моя прежняя жизнь, сознание ускользнуло от меня, ускользнуло прежде, чем я успела прошептать «Я люблю тебя» во второй раз...

Стальная хроника Глава 1. Три способа умереть

...Это летающее дерьмо цвета ржавчины я видел два раза в жизни. У Лунного острова мы как-то встретили имланскую трирему. Такую же, как эта. Вся увешана была дохлятиной. Ветер добрый стоял, рыбья моча, у нас два корабля против одного. Бери их — чего ж еще? Нет, вышло по- другому. Давнее дело. Я тогда был простой номер в абордажной команде, а вел нас Магон Волдырь, старший брат Реннона, редкой силы мастер, потом издох от пангдамской водки. Он говорит: «Уходим!» Тут ветер стих. Волдырь как заорет: «Весла на воду! Шевелитесь, медузы бахромчатые! Шевелитесь!» Волдырь страха не имел ни к чему. Ни к железу, ни к воде, ни к зверью, ни к людям. В драке, бывало, пену пускал, норовил зубами глотку перегрызть... А тут, видишь, перекосило его. Аж визжит. Ну, мы ушли. Я потом его спрашивал, какое, мол, дерьмо про тот корабль? Да и многие тоже: мол, ты спятил, Волдырь? Может, менять тебя пора? Он: «Удушу, как котят. Менять! Кто сказал? А про этих — как увидите, так заворачивайте и гребите, что есть силы. Все. Убирайтесь прочь, кончен разговор». Соваться к нему никто больше не стал. И впрямь, порвал бы...

Другое дело было, когда мы с Серыми Чайками ходили на полночь, за Зелтский маяк. Там тоже встретился нам корабль с дохлыми птичками. Даже не знаю чей. Никогда таких не встречал — ни раньше, ни позже. Кораблем-то не назовешь, так, лохань мелкая... Серых Чаек было больше, они верховодили. Кто-то там из них, умный, решил, что и такая посудина — добыча. Из баллисты пугнули: копье легло у самого борта. Тут меня такая чума пробрала, уходить надо! Уходить! Чую, даже не вижу, а так, Аххаш, просто чую нутром, — потянулась от этой лохани черная лента в самую пучину, к придонным братьям, нашаривает там что-то. Вижу, кое-кто из наших тоже не в себе. Лица белые. Уже некоторые пошумливать начинают. А Серые Чайки — ничего, подбираются к добыче поближе. Видно, корабельный мастер и прочие высокие люди были у них в тот раз глухие, как наш Ганнор. Вдруг, видим, из моря выперла чья-то круглая туша. О, Аххаш! Не вся, только спина, но такая, что целую стаю со всеми кораблями на той спине разбросай, и — два раза по столько же места останется. Флагманский корабль стаи Серых Чаек подняло на этой спине — ровно посередине — поволокло к берегу, и там эта тварь их так стряхнула, что длинная хорошая бирема намертво застряла на мели. Туша тут же убралась к себе домой, на дно. Рыбья моча! Пришлось бирему бросить. Только многие тогда говорили Серым Чайкам: мол, легко отделались, уроды...

Теперь, снасть камбалья, вижу в третий раз.

И сейчас я знаю, почему этих надо бояться...

А ведь хороший корабль. Да что за чума! Отличный корабль. Очень большая трирема, можно совершать на ней дальние морские переходы, можно держать такую абордажную команду, что никому не поздоровится... И люди хорошие. В смысле враги, но умелые. Таких следует убивать, не теряя уважения...

От придонных братьев меня вернули пинком под ребра. Пнули вроде отсюда, твари, а не оттуда, но от этого удара я не издох, а очнулся. Лежу на палубе пластом, весь размятый, как дерьмо на дороге. Значит, буду жить. Прямо надо мной — две медные рожи. Тощий и толстый. Тощий, рыбье дерьмо, еще раз меня — ногой. Мало ему, что я глаза открыл. Говорит толстяку:

— Жив, сука. Я уж думал, падаль подобрали.

Так и есть, имланский. Худо.

Где Ланин? Жива или нет? Не чувствую, что она умерла. Нет! Аххаш Маггот! Я бы почувствовал.

Толстый взялся двумя руками за ворот моей рубахи, приподнял и в лицо глядит, рыло свинячье. Глаза умные, внимательные, вглубь заглядывают, что, мол, ты за человек и с какой стороны от тебя ждать подвоха? В общем, какие у судового надсмотрщика должны быть глаза, такие у него и есть. Безмозглые надсмотрщики долго не живут.

Приподнял он меня всего на миг. Спрашивает на кан- налане, грязной, как трюм у имперского «легкого» купца:

— Ты кто?

Всего миг он меня держал на весу. Потом та гнилая тряпка, которая была раньше моей рубахой, треснула. В руках у него остались два черных клочка, а мой череп крепко приложился о деревянное чрево корабля. Запах у палубы правильный, хорошее дерево на нее пошло... Вот же чума! Мысли путаются, в руках-ногах слабость, лицо горит, кожа потрескалась, а соль морская въелась в борозды... Если б не Ланин, ударил бы одного, другого, крикнул бы им в хари что-нибудь мужское напоследок. Ну, забили бы они меня, такого, бросили бы в воду, так хорошая же смерть! Нет, надо жить. Надо взять у них свое и уйти.

И все-таки я чуть было не возблагодарил богов за этот миг. Потом, конечно, припомнил, кто они мне теперь, и послал тварей в бездну. В общем, удачный миг. Во-первых, я увидел мою Ланин. Девочка... Она лежала шагах в десяти от меня и шевелилась. Хорошо. Хоть это хорошо. Во-вторых, я увидел берег. Так. В полутора полетах стрелы от корабля. Узнаю. Лабиринт островов. Империя. Нет, уроды, подохнуть? Якорь в задницу! Мы будем жить, и мы будем свободны. В-третьих, он меня хорошо взболтал, этот меднорожий надсмотрщик. В голове чуть прояснилось. И я не стал ему отвечать. Я не знаю канналаны. Не висит на мне Куб, слава... не знаю кому, — но кто-то же нам помогает! Ничего такого на мне нет, чтобы эти увидели и враз перерезали бы глотку, а потом напоили морской водичкой. Какого я племени? Да уж точно, не вольного народа, снасть камбалья, и за борт я не полечу сегодня... Если б я был из вольных детей моря, то у этих медных харь не осталось бы никаких оснований оставить мне жизнь. Я для них — пес с ядовитыми клыками. Они для меня — вроде акул: злые, опасные, но тоже еда.

Боги страны Имлан старше и темнее моих — тех, с которыми еще недавно я заключал сделки, под чьей рукой я плавал и дрался. Старики говорили, будто раньше эти были хозяевами морей. А теперь что? Теперь мы. То есть... вольный народ. Я уже — другое... Но эти, с дурной красной кожей, какая бывает у мертвецов после трех дней камышовой лихорадки, не исчезли и не ослабели, как лунные... Они просто отдали море... Чем они владеют взамен?

Вольный народ моложе. Одни будут резать и топить других, Аххаш, пока Имлан не оставит море совсем, до конца. Это говорю я, бывший абордажный мастер Черных Крыс, и я знаю, что говорю.

— Ты кто?

Теперь он спросил меня- на портовом наречии Империи. Я развел руками.

— Ты понимаешь меня? — Так говорят в Ожерелье вольных городов. Со странным пришепетыванием... я слышал это в Марге... и в Рэге.

Отвечаю:

— Да! Да! — Города поставляют настоящим отличных рабов: сильных и смирных. Таких рабов берегут. Пусть берегут меня, медные рожи.

И надсмотрщик поберег меня: размахнулся и влепил по уху. Еще разок. Еще — в скулу. И еще. Смотрит. Спокойно так, внимательно. Если я стерплю, покорюсь, палубу примусь разбитой рожей красить, хороший я раб. Раб, какого и надо. Если посмотрю на него зверем, то меня следует смирять. Долгое и очень болезненное для раба дело. Милькар три седьмицы обучал меня этому делу специально. Если брошусь, меня убьет лучник, который стоит в двадцати шагах и думает, что я его, гадину, не вижу. Строптивый раб — хуже трупа. Труп не мешает, а от дерзкого раба жди убытков.

«Ланин... — подумал я, — Ланин! Ланин...»

— Не надо, господин, — я сказал ему. — Не надо. Я буду делать все, что велите. Я понимаю.

И подумал: «Не знаешь, какого цвета у тебя потроха? А посмотреть хочешь?»

Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь...

Тощий отбивает ритм, ударяя ладонью в маленький, обтянутый козлиной кожей барабан. После обеда его сменит Коротышка. Иногда за барабан садится сам Толстяк. Но это — если капитан отыщет работу обоим его помощникам... Иначе никогда не сядет. Ненавижу его, как и все рабы, но понимаю: он свое уже отбарабанил.

Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Иначе нельзя: когда толкаешь тяжелое весло, прикладываешь к нему весь свой вес и силу мышц вдобавок. Весло толкает воду, вода толкает трирему. А тянешь его, проклятую деревяшку, когда оно в воздухе... и хватает одной мышечной силы.

Ветра нет совсем. Парус, поставь его команда, лег бы на мачту усталым членом. Аххаш Маггот! Мы, рабы, — вместо ветра и паруса. От весла у меня появились мозоли на ладонях. Отвык.

Меня два дня кормили как следует и две ночи давали отоспаться. Мне даже мазали трещины на коже каким-то черным тягучим дерьмом. И у Тощего, который занимался этим делом, в глазах стояли денарии... Вот, мол, сука полудохлая, какие деньги на тебя уходят, моя бы, мол, воля, полетел бы ты за борт... Знаю я все их ужимки. Когда у раба ничего нет, кроме жизни, каждая тварь на корабле покажет ему: жизнь твоя, падаль, тоже — милость. Им нужны гребцы. У них мало гребцов. Много скамей пустует. Меня вот накрепко привязали к такой скамье... Капитан велит иногда заняться делом абордажной команде и лучникам. Те ворчат, но на весла садятся. Видно, по контракту им положено. Попробовал бы кто-то из моих вякнуть! Живо научил бы закону... В общем, нужны им гребцы, и они будут беречь меня.

Лучников тут шесть. Двое спят. Двое едят, играют в кости или занимаются какой-нибудь работой. Еще двое дежурят с колчанами за спиной. Лабиринт островов — место нескучное. Черные Крысы, например, любят Лабиринт. Да и ловцы имперские — тоже любят...

Мечников — двенадцать. И команда.

И еще одно рыло. Расхаживает в черном балахоне, все норовят обойти его за три шага, только бы краешком не коснуться. В двух шагах за ним вечно следуют два телохранителя. Неотступные, как тени, поджарые, как охотничьи псы, одеты в черное подобно хозяину. Этот балахонник, по всему видно, важная птица. Даже важнее дохляков на мачте. Я пригляделся к нему. Человек как человек. Только ступает враскоряку. Больной? Яйца ему, что ли, недавно отрезали?

О! Где были мои глаза...

На тыльной стороне ладони у балахонника ясно видна татуировка: черный круг размером чуть больше денария. Некромант. По силе — ровно половинка бога. Если опытный. И не какого-нибудь дрянного молодого бога, а Милькариля, например, или Гефара. Старики так говорили. Как не бояться кораблей с птичьей падалью, как? Вот же рыбья моча, как их не бояться, когда некроманты — мало того что маги, им еще подчиняются тела мертвецов, людей и зверья, вплоть до безмозглых рыб и чудовищ с глубины вроде того, что угробило бирему за Зелтским маяком... Если плоть еще не разложилась до конца, если от тела осталось хоть что-то, кроме костей, некромант вызовет его и превратит в раба. Может быть, на день. А может быть, на десять лет.

Чтобы такая тварь отправилась поплавать, нужны очень особенные обстоятельства. Каждому некроманту определен круг, в которой он имеет право жить. Кому-то — целая область, кому-то город с выселками, а кому-то маленькое селение да кладбище рядом... И все они должны босиком ходить по земле, по дереву, по камням внутри этого круга. Если кто- нибудь из них ступит на чужую землю, чужой камень или, тем более, на воду, ему конец. Правда, в собственные сапоги всегда можно насыпать своей земли... Но как же это должно быть неудобно! Ходит... как гнилой бабой меченый.

Чума! Что ему здесь надо? Наши таких не жалуют, а в Империи их просто жгут не глядя. Если поймают, конечно.

На третий день они, видно, решили: хорош, быстро не подохнет. Поставили гребцом. Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь...

За ногу приковали к скамье. Цепь — длинная, чтобы не мешала грести и тут же спать, есть, справлять нужду за борт. Приложили к плечу клеймо... Я верещал, будто мне отрезают руку. Мужчины из Ожерелья городов любят поверещать. Потом взглянул — на плече пламенеет дубовый лист... Многие из наших бывали рабами. В этом нет позора, если ты освободился и у тебя в руке заостренное железо. Так что в этом позора нет. Наверное.

Еще через два дня наутро я увидел мою Ланин. Зачем- то вывели ее на палубу вместе с еще одной бабой. На руке — свежий рубец от плети, на лбу кровь. Хоть руки-ноги не переломаны. Уже хорошо... Как будто из моего тела вырезали кусок, обучили его ходить, одеваться, разговаривать и посадили под замок. Тело тоскует по части своей, часть тоскует по телу; вот их показали друг другу, но не дали воссоединиться; хорошо, что никто из меднорожих в тот миг не посмотрел мне в лицо... Девочка, поняла ли ты? Я жив до сих пор, потому что нам обоим надо выжить. Иначе сдохнуть было бы почетнее. Девочка, я не тороплюсь умирать. Я не собираюсь расставаться с тобой. Мы и впрямь — одно. Я собираюсь жить долго, я хочу, чтобы сыновья и дочери, которых ты родишь от меня, сделали меня дедушкой. Бояться смерти нельзя. Но лучше всего умереть именно так — дедушкой.

Взять свое, убить, уцелеть!

...Мы ползем, как собака с перебитыми лапами. Ночью медные рожи боятся плыть через Лабиринт. Правильно боятся. Всех мелей и всех подводных камней тут не знает никто. Стоят в полуполете стрелы от берега, ведут себя тихо-тихо. Днем — тоже опасаются: видно издалека, имперцы затравят. Поэтому в полдень и в полночь мы отсыпаемся, а работаем веслами утром и в сумерки.

Милькар, пока хотел быть мне старшим братом, учил многим вещам. Он сам умеет вязать узлы из собственного тела... Наверное, я сумел бы вывернуть стопу таким образом, чтобы «браслет» сошел с ноги. Наверное. Но для этого нужно с четверть стражи растирать сустав, а потом — еще полстражи приводить ногу в порядок. Допустим, никто моих дерьмовых трепыханий не заметит. Допустим. Допустим также, рыбья моча, что я способен буду после этого в полную силу работать. Допустим. Еще допустим: мне удалось мимо бодрствующих лучников, мимо помощника надсмотрщика добраться до Ланин, вытащить ее и уйти за борт. Допустим. И напоследок допустим уже сущую дурь и полное дерьмо: нас не достали ни стрелой, ни магией, не стали догонять на берегу и не взяли на мечи. Тогда — мы живы. Сколько шансов из сотни? Да не больше пяти.

Уходить отсюда надо с шумом, с громом, так, чтобы этим было не до нас. И, понятно, уходить надо со здоровыми ногами.

Я ждал шторма. Или хорошей зыби. Или иной какой- нибудь неприятности, чтобы все эти медные хари вымотались до смерти, чтобы спали покрепче. Иначе, выходило, — никак.

А пока... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь... Вперед и вверх — толкаешь, назад и вниз — тянешь...

...В закатный час пятого дня мне почудилось, будто лунная дорожка двоит. Нет. Не-ет. По коже прошел холодок. Я встрепенулся, огляделся... Аххаш! Ведь кто-то меня предупреждает: давай! не спи! будь готов! не спи! мы начинаем! Ланин? Или, может быть, Он, невидимый боец? Кто из них?

Т-тах!

С едва слышным щелчком цепь распалась. Сосед мой, не успевший еще заснуть, выпучил глаза, как рыба на песке. Я приложил к его губам ладонь. Тихо, родной. Сейчас все будет. Потерпи.

Замок на всех цепях одинаковый. Ключ к ним всем — один. И он — на поясе у Толстяка. Значит, мне нужен этот хряк копченый... Вон он. Тоже не спит еще. Чем привлечь его внимание? Драка? Слишком шумно. Корчи какие-нибудь на меня нашли? Он эти штучки знает не хуже меня. Ну?

Я просто-напросто позвал его. Мол, подойди, кое-что покажу. Он подошел.

Убив Толстяка, я вежливо придержал его тело левой рукой, в то время как правая добывала на поясе цепной ключ. Шагов с пяти-восьми стороннему человеку видно было одно: надсмотрщик склонился над рабом, то ли учит его уму-разуму, топляк гнилой, то ли рассматривает что-то. Шагов с пятнадцати картина моей беседы с трупом — и вовсе не тревожная. Я отдал ключ соседу. Он тоже был из Ожерелья, я сказал ему на тамошнем торговом наречии:

— Отомкни цепь и передай другим. Я дам сигнал к драке, пускай ждут.

По скамейкам пошел деловитый шумок. Если кто-нибудь и боялся драки, то крик поднимать все равно не стал. Свои вмиг задавят...

Из оружия у меня одна цепь. Ну что же, цепь — не последнее дело.

Один из лучников, кажется, пригляделся к нам с Толстяком. Потроха карасьи, пора.

— Рви уродов!

До Некроманта с его двумя псами было четырнадцать шагов. Я пролетел это расстояние в четыре прыжка. Как камень, который долго дожидался своего часа, лежа на медной чашке катапульты, и наконец взвился в воздух — ну! где борт чужой галеры? Как видно, толковых людей проклятый колдун отбирал себе в охранники. Они не успели изготовиться к бою, но сумели почувствовать меня, повернуться и загородить своими телами господина... Их глаза не отпустили меня до самой смерти. Хорошая, честная гибель, встретимся на дне, братья. Третий удар я нанести не смог. Цепь растворилась у меня прямо в ладони. Была цепь, а стал дымок. Белесый такой.

Тварь эта в мужском обличье стоит в двух шагах от меня и смотрит мне в лицо. Очень спокойно смотрит. Выбирает, как убить поинтереснее, гадина.

И я смотрю на него. Всё это у нас длится совсем недолго. Не дольше, чем один вдох. Но я накрепко запомнил: такое не должно жить. Лицо у него, как у имперского аристократа, — холеное, бледное, кожа тонкая, губы в струночку, глаза как будто остановились в одной точке. Волосы белые, белее окаменевшего собачьего дерьма, какая мать только сделала такого урода... Те, кто желает напугать, руки перед собой держат, пальцы растопырив: мол, сейчас скручу тебя этими пальчиками... пока не отрубишь по самый локоть. Или бормочут несусветную тарабарщину: мол, по- годи-ка, не оставлю от тебя мокрого места своими жуткими заклинаниями. Заклинания хорошо лечить топором в голову, да так, чтоб железо потом из черепа не сразу вынималось. Этот, гнилушка болотная, руки как держал за спиной, так и держит; и не бормочет ничего, конечно. На харе его бледной жилочка не дрогнет. Ему не надо пугать, он работает. Вдруг я на его месте увидел черное размытое пятно. Да что за чума! Что за дерьмо поганое! Нет, чувство магии так и не вернулось. Видно, показали мне, кто передо мной. Тут-то я и понял: такое жить не должно... Навсегда это в меня вошло, железом не выжжешь.

За спиной у меня — звуки мятежного шевеления.

Видно, не ожидал Некромант от меня особой прыти. То ли разнежился, давно не пробовал хорошей драки, то ли стал высокомерным. Добыча не уйдет, так он рассчитывал, надо думать. Или отвык от мысли, что воину, у которого нет в руках оружия, все равно есть чем ударить... Потому и помедлил чуть-чуть…

Никогда не думал, что настоящего матерого гада, хозяина мертвецов, тьму ходячую, можно остановить простым ударом кулака. Хоть бы челюсть ему попозже в один кусок собрали...

Одно странно. Падал этот карась вяленый рожей ко мне, а на роже — смертное изумление. И не то чтоб от удара. Он как бы... узнал меня. В глазах его было: «Ты?!» Ну, я. Зубы собери.

Времени у меня не было — добить наверняка. Товарищей моих по рабской цепи уже вовсю убивали. Раб, чего бы ни говорили, — дерьмо против солдата. А против настоящего — хуже дерьма, так, прелый лист под ногой. Кто поумнее, попрыгали за борт. Этих выцеливали лучники...

Теперь у меня был меч. Если б я бросал жребий на одну свою жизнь — чего же проще, подрались бы... Но мне нужно было вытащить Ланин. И я постарался быть невидимым в этой свалке. Больше двигался, чем бил. Но лучников, тех двух, которые готовы были к драке, пришлось убить, покуда они не занялись мной самим. Железо дважды пело в моих руках тоненьким голоском ребенка. Хорошее чувство: работаю.

Остальные их стрелки еще очей не продрали как следует. Я прыгнул вниз, в трюм, и там был кто-то, я не разглядел. По звуку — он там из ножен потащил какое-то железо... Умер почти мгновенно. Наконец я отыскал их. По запаху. У баб особенный запах, а тут за полет стрелы в нос шибает — то ли дерьмо, то ли пот — словом, вонища какая- то не мужская.

— Ланин!

Копошатся.

— Ланин, быстрей ко мне!

Какая-то чума кинулась на меня и отскочила. Темнота непроглядная. Не вижу ее, но чувствую: не Ланин. Испугалась, как видно, заголосила, навозная блямба. В углу старушечий кашель с мокрым прихрюкиванием.

— Ланин!

— М-м-м-м-м...

Кусок мяса.

Я подхватил ее левой рукой и забросил на плечо. Как тогда, на острове — колени в ребра... Жива. Хорошо. Быстрее.

Вышел наверх. Ударил одного. Поставил ногу на фальшборт с той стороны, где берег. Лучники, те, что живы, уже не дремлют. Оттолкнулся. Ушел в воду глубоко. Задерживал дыхание, сколько можно. Дальше — она задохнется. Вынырнул на миг. Слишком близко. Они нас достанут. Опять ушел под воду. Еще немножечко. Ну, еще. Ее тело ожило у меня в руках и забилось. Наверх. Наверх!

— Жива?

— М-м-м-м...

Тут-то я и получил стрелу. И пусть это всего лишь дырка в руке, не ко времени мне эта дырка.

В третий раз я не выходил на поверхность, сколько мог. И ей не давал вырываться. Мы всплыли наконец. Сюда они все еще могут добить, но вряд ли попадут... Что ж, от магии я сегодня не умер и от стрелы тоже не умер. Хороший день.

— Жива?

Ланин сделала хриплый вдох.

— Маннаэл макаль...

Третью стражу мы шли по берегу острова. Я не видел и не чувствовал погони. Но погоня может быть разной. Особенно, снасть камбалья, если их поганый Некромант жив. Надо уходить. Дальше, дальше, дальше. Нельзя успокаиваться, успокаиваться рано...

Вдруг Ланин остановилась.

— У нас есть время, Малабарка?

Я смотрю на нее, смотрю в глаза. Две капли черной блесткой смолы... Мы так долго не были вместе! Неуместно долго. Неестественно долго. Пять дней.

В один миг наши желания переплелись, как две линии, которые вычерчивают влюбленные птицы, играя друг с другом высоко над землей. Я пожелал ее. Столько дней моя воля подавляла даже самую ничтожную мысль об этом. Надо бы так поступить и сейчас. Мы на пустынном берегу, в небе — жирная сметана луны, от меднорожих мы сбежали, но еще не ушли. Все во мне кричало об опасности. Слишком открытое место. Слишком недалеко мы от врагов.

Я слишком люблю ее.

Я пожелал ее против здравого смысла и против долга. Тогда, в гроте, я ожидал найти жадность или, в лучшем случае, женское искусство. А обнял ветер с искрами огня... А взял узор из тонких знаков пламени, щедро рассеянных по гневным потокам бури... Невозможно отказаться от этого, невозможно не желать этого.

Я прикоснулся к ее шее пальцами. Мои губы отыскали ее волосы. Ее ладони легли мне на грудь. Каждое движение распускало тот узел, который накрепко связан был волей за эти дни. Мое тело заново знакомилось с телом Ланин, как будто мы не знали друг друга, как будто ее рукам не знакома моя кожа, и они никогда не вздрагивали нервно, касаясь заживших дыр, оставленных на мне чужим железом.

Она неожиданно сильно сжала меня в объятиях. Ей мало было простого желания, ей надо было убедиться, что мы живы, что я с ней, что я по-прежнему ее. То, что внутри нее желало меня, трепыхалось неровным огоньком на ветру, я не мог не почувствовать это. Она искала какой-то высокий смысл в нашей близости. Тогда я наклонил голову и соединил наши губы.

Как будто два колодца, наполненных зноем, плеснули друг в друга. Ее огонек вспыхнул, вознесся, расправил крылья. В ту же секунду и я почувствовал: разбилась какая-то скорлупа, отделявшая меня от нее. То, что металось и ждало подтверждения, то, что искало ее и едва теплилось во мне, за один храткий миг вновь восстало во всем блеске и соединило меня с Ланин нерасторжимо. Если бы можно было две страны с реками и холмами, кораблями и людьми, городами и лесами сжать в ладони, так, чтобы дворцы одной из них выросли прямо из моря другой, чтобы птицы свили гнезда на шпилях храмов, чтобы священные места и простые дома проросли друг сквозь друга, чтобы цветы расцвели на мостовых... Тогда получилось бы то, что мы есть. Малабарка и Ланин. Корабль с мачтой, перевитой лозой.

Мы все еще стояли. Волосы наших теней переплелись.

Я взял ее на руки и опустился на колени. Наше ложе — опять в двух шагах от воды и в шаге от рассвета.

Ланин вскрикнула.

— Спина моя... охх! Прах побери, ведь сидела на этой проклятой привязи — вообще ничего не болело! А тут...

Аххаш Маггот! То, что творилось с ее сгоревшей спиной, никакими словами не опишешь. Пунцовая дрань. Крупная острая галька просто прикончит Ланин. А ничего иного здесь нет.

— Сядь на меня, Ланин.

Она склонилась надо мной, ее губы отправились в долгое ласковое путешествие по моему лицу. Как ветер, играющий с парусом: то наполнит его, то отпустит, то притронется единым своим дуновением, то ударит изо всех сил...

Ее внутренний огонь, было исчезнувший от боли, вновь появился. Вздрагивая, будто котенок, непривычный к человеческой руке, он выпускал понемногу львиные лепестки. Мое желание горело ровно и высоко.

Чужая тень быстрой полосой скользнула по моему лицу. А! Дерьмо проклятое. Выпустил-таки Некромант свою падаль с крылышками... Рыбье дерьмо, сука, жаль, не добил.

Птичий силуэт кружил высоко над нами. Сыскался... тухлый разведчик.

Надо было вставать. Ланин еще ничего не видела, но уже поняла это. Может, оно и к лучшему. Я думал, что помню, каким сокровищем мы владеем на двоих. Но нет, оказывается, я помнил слишком мало. Да и знаю еще не все... Мы оба почти ничего не знаем про нас. Выходит, так. Наша неудача прошла через меня огненным обещанием, и боги знают, как далеко мы способны уйти... Не стоит сорить золотом в неподобающем месте. Для этого золота нужно хранилище, ларец какой-нибудь, драгоценнее всего, что я могу себе представить... Нам двоим, как видно, мало простого желания, чтобы становиться одним. Вся наша судьба должна быть выстелена подобно чистой материи на ложе. Иначе... иначе... будет получаться меньше, хуже, проще, а на это нам поздно соглашаться.

— Ты ведь знаешь, Ланин, мы соединимся...

— ...еще множество раз, Малабарка. И каждый раз будет...

— ...высоким, выше неба над парусом, и...

— ...и прекрасным, как летнее утро. Я знаю, Малабарка. В другое время и в другом месте...

— ...у нас будет все то, чему и названия-то нет.

Мы встали и обняли друг друга напоследок. До другого места и другого времени. Надо было идти, вались оно все в бездну.

...Мы перешли вброд маленький проливчик. Он отделял остров, на который мы попали, от другого. А тот, второй, вроде должен быть поближе к материку... Точно, мы обошли половину островка по прибрежному песку и увидели то ли очень старую дамбу, то ли мель, вылезающую наверх при отливах. Всего в полполета стрелы длиной, не более того. А там, за ней, — широкая полоса песка, холмы, лес... Таких крупных островов тут нет. Это я твердо помню. Значит, не остров.

Солнце еще не взошло. Свет и тени, камни и вода — все было серым. Мы молча шли по холодному песку, а кое-где шагали по щиколотку в воде. Ржавая птичка вилась над нами. Летучая падаль.

Наконец мы добрались до берега.

— Ланин, посмотри на землю. Ничего особенного не замечаешь?

— Ты ведь не забыл, что я могу бывать у тебя в голове? Это земля Империи. Я очень хорошо чувствую: ты никогда не любил ее. Мы и десятка шагов не сделали во владениях имперцев, а у тебя уже испортилось настроение.

Моя земля — вода. Как ей это объяснить?

Земля — всегда хуже, чем вода. Все равно где. Земля, она... зыбкая. Как студень в медузах. Нет в ней надежности. Да что за чума! И на земле с делами как-то управлялся. Не в том дело. Одна судьба ушла от нас. Сгорела, будто обноски в костре. Надо бы устроиться где-нибудь в укромном месте и пораскинуть мозгами, как и что теперь. С чего начинать жизнь двум никто?

— От одних мы ушли. Но, Аххаш, кто мы для других?

— Два вражьих лазутчика и дозор береговой стражи... Небо не видело больших друзей! Тут ведь, если я ничего не путаю, существует именно береговая стража? Я ведь, сам понимаешь, и об этом только читала...

— Существует. Как ей не быть? Старые знакомые...

Она замолчала, раздумывая над новой задачкой. В последнее время мы слишком много бегаем, плаваем, деремся и слишком мало думаем. Нас мотало не хуже кучи дерьма на волне. Да, Аххаш, мы выживали. А теперь пора жить, хотя бы и заново.

Мы брели по песчаной полосе, с одной стороны — море, с другой — круча. Впереди берег делал резкий поворот, образуя мыс. За ним, наверное, залив... На мысу виднелись домики, а к ним тянулась едва заметная тропа, извилистая, как веревка, брошенная на палубу без смысла и порядка. Удачная тропа. Подарок для тех, кому хочется свернуть себе башку без посторонней помощи.

А это что еще?

— Похоже, девочка, от тех мы еще не ушли.

Со стороны ближайшего острова прямо к нам неслась какая-то тварь с солдатами на спине. Аж волны перед ней расступались. Не знаю, что это было, но хорошо, что оно не ходит по земле. Слишком большое. Так. Скинуло свой десант.

— Командуй, Малабарка. Что мне делать?

По мелководью к нам направлялись шесть меднорожих. Один лучник и пять мечников. Надо думать, меньше не разрешил отправить Некромант, а большим не рискнул капитан. Лучник — опытный. Держится чуть поодаль от своих, чтоб не загораживали ему цели.

У нас — меч на двоих. Я не могу дать ей хотя бы нож. И дыра у меня в руке совсем некстати. Бежать — глупо. Они свежее нас, и у них лучник.

— Ланин, ты можешь вылечить мне руку?

— Во мне сейчас магии не больше, чем бывает шума от шевеления травы.

— Так можешь?

— Нет.

— А справиться хоть с одним из них? Как тогда с зеркальной?

— Нет, Малабарка.

— Стрелу отвести сумеешь?

— Видишь ли, я никогда прежде не пробовала делать это...

— Сумеешь?

— Мне кажется, стоит попытаться. Насчет стрелы я не уверена, а вот глаза лучнику, может быть, отведу.

Уже хорошо. Все, чем я могу сейчас вооружить ее, это увесистый камень.

Ланин взяла меня за руку.

— Похоже, я поняла, о чем ты думаешь. Не стоит. Я не уверена, что смогу кого-нибудь убить вот так... руками.

— Я люблю тебя, Ланин.

— Сколько у нас шансов?

— Шансов нет у них.

— Люблю тебя. Верю тебе.

Вот и верь, девочка. Чуточку уверенности тебе не помешает. Потому что наши шансы — один к двум. Возможно, один к трем. В их, разумеется, пользу. Я видел их еще на триреме. Они умеют работать. Не так, как вольный народ, мои Крысы, например, но порядочно. Снасть камбалья, очень порядочно.

— Держись за моей спиной, Ланин. Не ставь вторую мишень своему подопечному.

Ржавая дохлятина пролетела совсем низко. Я метнул в нее камень. О! О! Булыжник едва задел ее, но птичка вдруг взорвалась, разлетелась какой-то дерьмовой мелочью. Перья, труха, кости, потроха сушеные... Тьфу. Дерьмо, мертвечина.

«Ты, Невидимый боец, прости меня. Я опять обращаюсь к тебе и не знаю до сих, чего ты хочешь от нас. Моя жизнь отдана тебе. Если желаешь дать нам новую судьбу, помоги. Помоги мне сейчас! Я не боюсь смерти, ты знаешь. Я боюсь за нее. Помоги, Бог или кто ты там есть! Ты вроде собирался дать нам какой-то смысл или какую-то работу. Позаботься о нас, я верю в твою силу. Ты знаешь, я под твоими знаменами».

Медные хари приближались, не торопясь. Лучник пустил на пробу две стрелы. Очень быстро. Вторая уже слетала с тетивы, когда первая еще не достигла мишени. Впрочем, какая ему мишень! Головой мотает, глазам не верит, дерьмо рыбье. В сторону ушли его стрелы. Видно, хорошего песку насыпала моя девочка в самые очи уроду... Он разозлился, наладил третью.

Тут уж мне стало не до него. Давай, девочка. Мой меч закружился бешеной каруселью. Я достал одного. А другой чуть не достал меня самого. И вдруг застыл. Уронил меч, упал. Готов, Из-под ребер перышки торчат. Все остальное в животе, значит...

Кто?

Оглядываюсь. Ба! Полтора десятка конных имперцев, и каких имперцев! Значит, от меча мы тоже не подохнем. Очень хороший день.

Лучник уже лежит, морская водичка через лицо перекатывается. Трое мечников пустились бегом по песку. Правильно. За такие дела на земле Империи меньше смерти не дают. Бегите. Дольше проживете, папу вспомнить успеете...

— Это и есть береговая стража?

— Нет. Это серьезные люди.

Как-нибудь потом я объясню тебе, моя Лоза, что такое неустрашимые. Боги не так уж несправедливы. Должно же быть хоть что-то настоящее у той бадьи с помоями, которую называют Империей...

Долговязый породистый офицер на караковом жеребце. Старый знакомый. Просил у Него новой судьбы? Получи. Похоже, для начала новая судьба свяжет нас доброй имперской веревкой.

— Здравствуй, законник.

Язык у них простой, правильный, как медный гвоздь.

Вижу, этот хлыщ вспомнил меня, вспомнил Пангдам.

— Вожак банды Черных Крыс, если не ошибаюсь... Абордажный мастер Малабарка Габбал. Так-так. Знаешь ли ты, любезный, что за твою голову обещано сто двадцать монет? — Офицер обернулся ко всем прочим. — Взгляните, друзья. Вы видите своего рода достопримечательность. По всему полдневному побережью Империи этого человека зовут Железным Волком... Так, я не ошибаюсь?

Это он уже мне. Вернулось, гляди-ка, старое имя. Да, я был главным волком, таким волком, за которым без страха идут свои.

— Ошибаешься. Сейчас я никто. Я даже драться с тобой не буду, хотя успел бы убить. Веришь? Держи! — Я протянул меч рукоятью к нему.

Он не стал спорить. Знал, что это правда: убить — успею. Второй раз так выходит между нами. У имперцев про честь свое понятие: они любят, когда лицо как камень, что бы ты в это самое лицо ни говорил. И на лице у долговязого спокойный холод: мол, ну убей... Взял меч, помолчал недолго, потом спросил:

— Кто это с тобой? Такие лица бывают у лунных... С каких пор ты имеешь дело с лунными? Я знаю, ваши брезгуют ими. Кто она?

Ланин выплыла у меня из-за спины. Не глядя на долговязого, сделала какое-то движение правой рукой, голову по-особому наклонила, уметь надо. Целому народу триста лет надо уметь делать такие, Аххаш, жесты, чтобы у моей любимой Гадюки все выходило мило и. легко. Она стоит в своей рванине, волосы как шторм, еще не сказала ничего, а нам всем, и мне, и имперцам тоже, ясно видно, какая куча дерьма этот долговязый, что до сих пор сидит на лошади перед ней.

— Принцесса Ланин из царствующего дома Исфарра. — Чище вроде на языке имперцев они и сами не говорят. Только слова произносит тягуче, нараспев.

Долговязый застыл. Теперь он бы и слез с жеребца, да только хватил его столбняк. Из-за солдатских спин выехал человек в дорогом темно-синем плаще с золотом. Вот чума! За такой плащ можно бы, наверное, целую галеру получить, да еще с гребцами.

— Марк, эти люди мне нужны. Я их забираю.

— Но галиад...

— Властью префекта и прокуратора провинции я забираю этих людей! — Уже в тоне приказа. И чуть дружелюбнее: — А о галиаде не беспокойся, мы с Гаем договоримся.

Поворачивается ко мне:

— Что, Железный Волк, не узнал меня? Темно было, конечно...

Голос! Ну, снасть камбалья, точно.

— Наллан Гилярус, ты, что ли?

— Я.

Алая хроника Глава 2. «Именем того, кого не ведаю...»

Никогда бы не подумала, что пройдет чуть больше половины луны, а дом префекта Гиляруса уже утомит меня до предела.

О да, сначала все было просто прекрасно: мазь на ожогах и ранах, утишающая боль, купальня под названием «термы», где было вдоволь и горячей, и холодной воды... Мыло здесь, пожалуй, было похуже того, к которому я привыкла, зато набор благовоний и разных прочих массажных масел поражал своим разнообразием. Платье на первых порах, правда, все-таки пришлось носить белое льняное, как ни мечтала я о шелке цвета зари, в который облеклась во сне... Но пока раны мои не зажили окончательно, иначе было нельзя — я не могла не пачкать мазями то, что было на мне надето.

День, другой, третий... а потом я неожиданно поняла, что выживание закончилось. Теперь надо было снова жить и, наверное, жить как-то по-иному, совсем не так, как прежде.

Но это «не как прежде» неожиданно оказалось вывернутым наизнанку.

Во-первых, абсолютно все мелочи быта были непривычными для меня — от расположения комнат в доме до застежек на сандалиях и формы гребней. Я прекрасно понимала, что у каждого народа свои обычаи и не мне, изгнаннице, возмущаться неудобными мне порядками, — но тем не менее продолжала пребывать убежденной, что за обеденным столом надо сидеть, а не возлежать! Но это еще можно было как-то пережить.

Гораздо хуже было то, что я оказалась в мире главенства мужчин. Только теперь, в полной мере прочувствовав, что значит «женская половина дома», я поняла, как свободна была в той, прежней своей жизни, сгоревшей в костре вместе с моими волосами.

Из-за волос-то и начались мои проблемы. Элоквенция, двоюродная сестра префекта, которой меня скинули на руки, только руками всплеснула, увидев мою прическу, и тут же приказала рабыне заказать в городе накладную косу. Я, решив быть последовательной в своем выборе, отказалась, объяснив, что принесла волосы в жертву богу, спасшему меня, — в известной степени так ведь дело и обстояло, а частности Элоквенции были абсолютно ни к чему. Повздыхав, та смирилась, но заметила мне, что так это выглядит «ужасно неподобающе».

Это слово — «неподобающе» — теперь преследовало меня каждый миг. Неподобающе было ходить так быстро и размашисто, как я, — впрочем, традиционное имперское платье и не позволяло делать широкие шаги, ибо было слишком узко. Распашные же юбки и широкие штаны, которые я носила на родине, исключались абсолютно, как не просто неподобающие, а неприличные. «А как же в этом садиться на лошадь?» — недоуменно спросила я и услышала в ответ, что на лошадях, точнее, на ослах, ездят только крестьянки на рынок, а знатная дама, если желает куда-то отправиться, пользуется носилками.

Неподобающе было также выходить за порог дома, не «^прикрыв голову и плечи легким покрывалом. Неподобающе было танцевать на приеме перед гостями — «для этого существуют женщины легкого поведения!» Неподобающе было сидеть и наблюдать, как Малабарка упражняется на мечах со своими новыми друзьями. Неподобающе было ходить на кухню и самой хвататься за нож, чтобы показать, как правильно режутся твердые груши для фруктового салата по-хитемски... Сидеть с коленями, поднятыми к груди, было где-то на грани между «неподобающе» и «непристойно», но это право я себе выговорила, сославшись на то, что моя правая нога, якобы поврежденная в ходе наших приключений, регулярно требует именно такой позы.

Зато умение держать в руках иголку было в высшей степени подобающим. Нет, не для того, чтобы сшить или починить платье — для этого тоже были рабыни, — а чтобы тончайшим золотом вышить на покрывале виноградный лист или унизать бисером нарядный пояс. Но что я могла поделать — то, что руки для подобной работы у меня вставлены не тем концом, выяснилось еще при жизни Ситан.

Таким образом, из дозволенного времяпровождения мне оставались лишь заботы о собственной внешности да вылазки в город. Впрочем, в последнем я почти не видела смысла — ведь наблюдать из носилок за непривычной жизнью иного народа тоже было не слишком подобающим. А что еще? Посетить храм? Местные боги интересовали меня разве что как любопытная часть здешней культуры, и не более того. Гадалку? Как практикующий маг, я хорошо знала, чего стоит по- настоящему заглянуть в будущее, и всегда презирала подобных шарлатанов. Причем после бегства с острова мое презрение, пожалуй, даже усилилось. Общественные места для ухода за собой? Почти весь набор процедур я могла иметь и дома, но там к нему не прилагалось полудесятка назойливых местных дам. Лавки с тканями и красками, ювелирные мастерские? Они были единственным, что занимало меня чрезвычайно. Тем более что в тратах на женские радости меня не ограничивали: во-первых, Гилярус, видимо, задался целью обеспечить мне все, что пристало принцессе, во-вторых, он и сам как-то не по-мужски был неравнодушен к роскошной одежде — шитые золотом плащи, узоры из драгоценных камней на кайме туники, тончайшее тиснение на ремешках сандалий... Но и тут я отдавала себе отчет, что это лишь первый голод после долгих лет в черно-белом и самое большее через год он пройдет без следа.

Разумеется, еще была библиотека Гиляруса — не менее роскошная, чем его наряды. От сокровищ, найденных в ней, у меня просто дух захватывало. Тексты едва ли не по всем отраслям человеческого знания, на самых разных языках, в том числе и на таких, которых я не знала, рукописи, свернутые в свитки и сшитые кодексом, и даже какие-то очень древние и странные — на пластинках позеленевшей от времени меди и табличках из обожженной глины... Показывая мне эти чудеса, Гилярус горделиво сообщил, что самым старым из них больше тысячи лет. Казалось, в этой библиотеке можно было провести жизнь и ни разу не заскучать. Но и тут имелись два «но».

Первым из них была госпожа Элоквенция. Как я потом выяснила, настоящее ее имя звучало вроде бы как Поппея, но почему-то считалось созвучным чему-то неприличному. Поэтому слуги обращались к ней просто «госпожа», двоюродный брат же наделил ее прозвищем Элоквенция, что означало «та, кто много говорит» — попросту говоря, трепло. Будучи старше меня на целых три года, сия достойная женщина умудрилась не только не выйти замуж, но даже не обзавестись устойчивым любовником. Так что мое пребывание у Гиляруса избавило ее от необходимости тащиться к приятельницам в город каждый раз, как захочется почесать язык. Теперь вместо этого она просто шла в библиотеку и буквально с корнем выдирала меня из очередного сочинения.

«Ланина, а сколько у тебя было любовников? А правда, что ваши женщины занимаются этим только сверху на мужчине? А может быть, попробуем завить твои волосы? Я знаю в городе одну вдову, она умеет делать с волосами все, что угодно!»

Прах бы меня побрал в тот миг, когда я согласилась только ради того, чтобы отвязаться! Больше стражи сидеть с волосами, накрученными на раскаленные железки, терпеть боль и непрерывно бояться, что мастерица причесок случайно тебя обожжет — а в результате стать настолько непохожей на себя, что даже не понимать, красиво это или нет. Малабарка, зашедший ко мне поделиться свежими новостями, увидев этот кошмар, лишь хмыкнул и ничего не сказал — и тогда я окончательно поняла, что не повторю эту ошибку никогда в жизни. Слава уж не знаю кому — наверное, тому, кому я причастна, — что через четыре дня мои волосы сами распрямились под собственной тяжестью.

Малабарка, да... За эти пол-луны мы так ни разу и не были близки. Сначала, когда все боли, жившие в моем теле, но почти не замечаемые из-за постоянной опасности, разом навалились на меня — он сам не соглашался, боясь, что в таком состоянии я не испытаю должного удовольствия. Потом, когда все поджило, ко мне наконец-то пришла женская кровь, да такая обильная... Моя служанка даже предположила, что я зачала-таки от Малабарки, но не удержала из-за всего, что на меня обрушилось. Не знаю... Вряд ли это было так — магия дает возможность отслеживать подобные вещи.

Но несмотря на это, он все равно каждый день заходил в мои покои. Наши пальцы и губы соприкасались, и произнесенное с придыханием «Люблю тебя» или «Ты мое счастье» то и дело разрывало разговор в каких угодно местах...

Говорил больше Малабарка: в моем существовании я не видела почти ничего, заслуживающего рассказа. А он рассказывал о своих новых друзьях, о неком воинском содружестве при особе префекта... Как-то раз Малабарка обмолвился, что у Гиляруса есть какие-то свои планы по поводу нас с ним, но настолько запутанные и нечетко выраженные, что он даже пересказывать их мне не рискнет. Тогда я не обиделась на эти его слова — обида пришла позже, когда я ворочалась на своем ложе, не способная уснуть из-за ночной духоты.

Он там что-то делает, собирает воинов, готовится участвовать в каких-то планах — я же как протирала юбкой сиденья в библиотеке Хитема, так и здесь протираю. И того, что теперь эта юбка не распашная с завязками на правом боку, а длинная и узкая со складками сзади, прах побери, слишком мало для новой участи!

Почему Малабарка живет полной жизнью, а я опять — нет?!!

И вот эта-то мысль и была тем вторым «но», которое отравляло мне все удовольствие от чтения, причем куда вернее, чем болтовня Элоквенции.

Сегодня мне наконец-то принесли новые платья, сшитые по моей мерке — имперские женщины вообще невысоки, а Элоквенция так и вовсе была низенькой толстушкой, так что на ее гардероб я даже не пыталась посягать.

Разумеется, первым я примерила платье цвета зари — со вставкой на груди из более темного, малинового шелка и золотой каймой, яркой, как первый луч солнца. Потом — изумрудно-зеленое с рукавами, подколотыми к плечу, а спереди расшитое мелкими хрустальными бусинками, похожими на капли росы в зеленой траве.

И наконец, охристо-золотое, вообще без рукавов, зато с пурпурной полосой от горла до носков сандалий, подчеркивающей стройность стана и горделивость осанки, и отделкой из рубинов, подобных капелькам крови. Все три платья были узкими, прямого кроя, и под грудью стягивались назад вшитым поясом. Таким образом, спереди ткань красиво облегала тело, придавая ему несколько статичное величие, а сзади собиралась в каскад складок.

В общем, это были наряды моей мечты — если не считать того, что они сковывали мою походку еще сильнее, чем белый лен.

Мириться с этим решительно не хотелось, но, поразмыслив, я пришла к выводу, что на моей не слишком рельефной фигуре задние складки драпируются особенно пышно. А значит, никому не будет бросаться в глаза, если я сделаю в них разрез — хотя бы чуть выше колена, если уж нельзя до бедра, даже это весьма упростит мне жизнь.

Я всегда была нетерпелива и любую удачную идею, пришедшую мне в голову, порывалась воплотить в жизнь тут же, на месте. Поэтому я сразу послала за рабыней по имени Верена — большой искусницей по части шитья, которая к тому же слишком привязалась ко мне за эти пол-луны, чтобы рассуждать о том, что подобающе, а что нет.

Однако моя служанка вернулась одна.

— Госпожа Ланина! — Я поморщилась, бессильная отучить имперцев приставлять к моему имени лишнюю букву. — Верена не может прийти. У нее несчастье — ее мальчик опрокинул себе на ноги горшок с кипятком и очень сильно обварился...

— Лекаря уже позвали? — перебила я служанку.

— Его нет... Госпожа сегодня отослала его в город, чтобы он полечил мигрень у ее подруги. Там, правда, сидит старая Лара, может, сделает что-нибудь...

Пр-рах побери их тридцать раз крестообразно! Почему у них нет своего целителя для прислуги?! Когда я была тем, чем была, у моей прислуги он имелся... рыбья требуха, как сказал бы Малабарка!

— Веди, — приказала я служанке. — Хоть посмотрю, в чем там дело.

Растолкав любопытных рабынь, столпившихся у входа, я протиснулась в низенькую каморку Верены. Та, белее льняного полотна, стояла у стены, прижимая руки к груди, губы ее прыгали. В середине комнаты на подстилке лежал Фели, что значит «котенок», хорошенький четырехлетний сын Beрены, и жалобно стонал уже охрипшим голоском. Волна боли и страха, катившаяся от него, накрыла меня с головой так, что у меня даже дыхание перехватило. Над Фели склонилась какая-то старушенция жуткого вида, с бородавкой над губой, занося палочку с ветошью, чтобы смазать ножки ребенка оливковым маслом...

В самый последний момент я кинулась на старуху, успев выхватить масляную палочку и отбросить ее далеко в сторону.

— Дура старая! — заорала я на нее. — Кто же ожоги маслом мажет, не остудив сначала в холодной воде? Ведь не лили вы ему воду на ноги, я же вижу — и подстилка, и пол сухие! А если сразу маслом намазать, то под ним весь жар так и останется, и боль никуда не уйдет!

Старуха выпрямилась и посмотрела на меня так, как ни один раб не должен бы смотреть на своего господина.

— Если ты такая умная, госпожа, занимайся сама его ожогами, а не учи. Небось не захочешь руки свои белые в нашем дерьме пачкать...

— Пошла прочь, — бросила я, пытаясь скрыть за тоном хозяйки внезапно уколовший меня страх перед ответственностью.

Огляделась — да, в углу имелось ведро, полное на две трети. Вода, правда, была не холоднее воздуха в комнате, но быстро найти что-то получше я вряд ли сумела бы...

И тут меня снова осенило. Вода... но ведь и Фели обварил ноги кипящей водой! А если попробовать, как тогда, с Малабаркой — подобное подобным?

— Фели, котенок мой, — зашептала я, — сейчас будет совсем не больно. Веришь, что будет совсем не больно?

— Верю, тетя Ланина. Только вы скорее сделайте, чтобы не болело...

Одной рукой я привычно нашарила ракушку, теперь висевшую на золотой цепочке, а другой зачерпнула воды из ведерка и щедро плеснула на ноги мальчика.

«Да утишит вода боль, водою же причиненную! Не властью богов и не волшебством книжным, но своей причастностью Тому, кого не ведаю...»

— ...стань по слову моему! — Оказывается, я даже не заметила, как проговорила все это вслух. И почти тут же потрясенный вздох всех собравшихся пронесся над моей головой.

Вода, катящаяся по обваренной коже, словно смывала красноту, оставляя за собой ничуть не пострадавшую плоть, кажется, даже тронутую загаром, как и остальная кожа мальчика. Я плеснула еще раз, еще... Вода в ведре не кончилась, а ноги Фели были уже в полном порядке.

— Правда не больно, — как-то даже удивленно выговорил сын Верены и вдруг вскочил на исцеленные ноги и уткнулся головой мне в подол, обняв мои колени.

— Спасибо, тетя Ланина...

— Ты исцелила его! — Теперь и Верена отлипла от стены и рухнула передо мной на колени. — Как я могу отблагодарить тебя, госпожа, за это чудо?

— Да не было никакого чуда, — бросила я устало. — Так, немного магии и очень много моего страха перед болью. А что касается благодарности... Если ты сейчас пойдешь со мной и поможешь мне переделать платья так, как я покажу, то не надо мне будет никакой иной благодарности. Или лучше не сейчас, а чуть погодя — сначала приди в себя, а то у тебя руки так трясутся, что все пальцы иглой исколешь...

Еще через два дня я, уже в желто-пурпурном платье с надлежащим разрезом сзади, остановилась на рынке у навеса гончара и взялась перебирать керамику, желая отобрать для украшения своих покоев две-три вазочки поизящнее.

— Так ты и есть та самая госпожа Ланина Лунная, что именем Единого исцелила мальчика?

Я обернулась в невероятном изумлении. Передо мной стоял высокий старик в скромной коричневой одежде, чье положение в обществе я никак не могла определить. Вроде бы ремесленник, да только не бывает у простого ремесленника такой величавой осанки — даже не аристократа, а жреца...

— Не удивляйся, сестра, — чуть улыбнулся странный старик. — Я узнал тебя по обрезанным волосам.

— Не уверена, что прихожусь вам сестрой... — начала было я, но он перебил, мягко коснувшись моего плеча:

— Все, кто верует в Единого, — братья и сестры. Придет время, и ты привыкнешь к такому обращению.

— Это вам кто-то из служанок Гиляруса наболтал? — произнесла я уже менее любезно. — Могу себе представить, как было искажено то, что случилось. Никакого Единого я не призывала, я вообще не знаю, кто это такой. Так и сказала: «причастностью Тому, кого не ведаю».

— Вот именно! — Лицо старика озарилось неподдельным торжеством. — Но даже не ведая, ты имеешь власть творить чудеса Его именем — какова же будет твоя сила, когда ты познаешь Его?

Я заинтересовалась.

— А что, есть кто-то, кто способен помочь мне... познать?

— Воистину. — Теперь торжественность на лице старика была такова, какая допустима, наверное, только на параде во время равнения на штандарт правителя. — Это мы — община верующих в Единого Истинного бога...

Стальная хроника Глава 2. Железный Волк в овечьем городе

Прежде всех прочих дел Наллан Гилярус задал вопрос: откуда имланцы? Я сказал, Аххаш и Астар, мол, так и так, трирема, столько-то команды и с ними еще этот гнилой топляк, уродище. Гилярус живо разослал четырех своих людей. Одного — в порт, снимайтесь, мол, с якоря, есть работа. Другого — к соседнему прокуратору, мол, жди, может, будут гости. Третьему говорит: два дозора поставь туда- то и туда-то. Хорошо поставил. Я бы и сам так поставил, а я это побережье знаю. Четвертый побежал в храм старших богов. И тут мне его логика понятна: против магической дряни лучше бы иметь какую-нибудь другую магическую дрянь — так, может, местные боги снизойдут. Дельный человек. Только вряд ли он изловит Некроманта. Потому что их имперские боги — падаль.

Привел к себе домой. Ланин отвели куда-то на женскую половину, а меня он пригласил на задний двор, у него там садик. Ну и, времени впустую не тратя, объяснил суть дела.

— Я тебе должен. Так что будешь жить, Малабарка Габбал. Ведь так тебя зовут?

— Да.

— Будешь жить, пока ты у меня в доме, со мной вместе или хотя бы в моем городе. С меньшей долей вероятности — пока ты на территории моей провинции. В других местах тебя скорее всего казнят. Со мной ты тоже не можешь жить вечно. Потому что ты разбойник и убийца, хотя и очень достойный человек, как я вижу. А раз ты разбойник и убийца, префекту положено распять тебя при стечении народа. Это и впрямь было бы полезно для блага Империи. Понимаешь?

— Да.

— Тут нам с тобой надо выбрать одно из двух. Во-первых, почему бы тебе не сбежать от меня, прихватив денег сколько нужно, маленький денежный сундучок тебе как раз попадется по пути. Дальше сам о себе думай. Во-вторых, почему бы тебе не стать подданным императора? Правда, это не так просто. Здесь твоя волчья слава может даже пригодиться. Бывший князь пиратов и персона по всему внутреннему морю известная, увидев, сколь просвещенной и благоустроенной стала жизнь в Империи при государе нашем светозарном Констанции Максиме, возжелал бросить разбойничье ремесло и пойти под руку великого императора. С ним иноземная принцесса, ей тоже надоело жить привычной жизнью, а в Империю она влюблена с детства, так что прошение подпишете вдвоем. Его будут зачитывать на всех форумах Империи. В такое время очень полезно иметь хотя бы маленькую победу... Шесть против одного — тебя помилуют и примут под высокую руку. Все-таки ты был чем-то вроде варварского царя, а к царям другое отношение, не то что к простым пиратам. Только я не льщу себя надеждой. Ты ведь выберешь первое, не так ли? Как видишь, я не столь уж плохо знаю вольный народ...

Этот человек видел меня второй раз в жизни. Он даже слова не сказал, каково, потроха карасьи, придется ему, имперскому префекту, после побега двух преступников из его собственного дома. Ведь каждый третий заподозрит: были у них там делишки, ясно, уж больно все ловко вышло у Железного Волка. У них тут строго. Закон любят больше родного отца... Этот человек видел меня второй раз в жизни. Аххаш! Ему бы надо родиться моим братом, а не Милькару...

— Я выберу второе, префект.

— Почему?

— Я больше не Крыса. И я больше не из вольного народа. Я сам по себе. Могу бежать дальше, но меня нигде не ждут.

Чудо — я не стал ему разъяснять, Аххаш, — какое чудо — найти хоть здесь какую-то зацепочку. Не иначе, опять о нас позаботились.

— А как же твоя... спутница?

Мастера они тут слова выворачивать... Спутница...

— Она смертница у лунных.

— За что?

— Что-то с магией. Я не разбираюсь.

— Может быть, ты очертишь круг ее собственных магических способностей? У нас не очень-то любят магов.

— Спроси у нее сам. Она не кусается.

Молчит, думает. Виды у него кое-какие на нас появились, понятно.

— Вот уж не ожидал. Признаться, думал, что надолго ты тут не задержишься... Давай-ка, Малабарка, поподробнее, как ты сюда попал. Сюда, во внутренние воды, на имперское побережье у самого города Лабии!

Я рассказал. Побольше о себе, почти ничего о Ланин: раз они здесь не любят магов... Я имперцев понимаю, снасть камбалья. Но моя Лоза важнее всей их Империи, не надо бы им к ней соваться.

Наллан Гилярус меня удивил:

— Про заварушку в Хитеме я от лазутчиков знаю. Они до сих пор не поняли, какая лиса бродила в их курятнике.

Быстро же они тут...

— А теперь, господин Малабарка Габбал, покажи клеймо.

Я бы тоже проверил. Он смотрел оч-чень внимательно, каждую завитушку на моем дубовом листочке глазами ел. Даже пальцами потрогал.

— Я тебе верю. Живи пока в этом доме со своей принцессой, а я поведу переговоры с Мундом о прошении... Мунд... знаешь?

— Ваша столица.

— У тебя декада, чтобы научиться говорить «наша столица». Научишься?

— Да. Одна вещь, префект...

— Говори.

— Не лиса. Хорек. Очень злобная тварь.

Небедный городишко эти самые Лабии. Вдоволь дорогих вещей, дома приличные, исправные. И только из камня, никаких деревянных домов. Наверное, и денег тоже вдоволь. В порту — всегда купцы. Легкие, тяжелые, имперцы, пангдамцы, лунные. Аххаш! Да кого там только нет. Ну и, конечно, квадрирема, на которой, говорят, в команде большой недобор, так что больше она там для устрашения стоит, чем для дела. Галера при ней — на посылках. А рядышком — два настоящих сторожевых пса, две биремы с баллистами и длинными бронзовыми таранами. Новенькие и... поджарые какие-то, точно собаки. Вот кто гоняет здесь вольный морской народ, ясно.

Три года назад мы с Серыми Крысами задумали взять этот городишко на меч. Серые Крысы — ближайшая родня Черных, кораблей у них маловато, всего четыре, зато абордажные команды — человек к человеку. Потом послушали лазутчика, лазутчик у нас тут был из маг’гьяр, мелкий торговец. Он говорит: солдат полон город. Дозор настоящий, солдат бьют и лишают жалованья, если найдут спящими на посту, так что дозор — настоящий. Мы с Серыми подумали-подумали... в бездну. В бездну это дело. Имперские города неудобно грабить. Не бедные они, да, но в Ожерелье народ богаче. Аххаш Маг- гот! Намного богаче. А гарнизоны тут сильнее. Так что получаешь меньше, а теряешь больше, невыгодная работа. Откуда они тут берут столько воинов? К большим городам толком не подберешься. Только если городок где-нибудь в глухой провинции, у самого моря. Такими одно удовольствие заниматься. Или когда у имперцев война с кем-нибудь, смута... так, чтобы всерьез, чтобы флот отовсюду собирали по кораблику, чтобы, чума, снимали по половине гарнизона. Десять лет назад тут было аж три императора на всю страну. Дело, конечно, мужское, старший должен быть один, и один, самый сильный, как видно, прочих то ли зарезал, то ли ослепил... Пока они друг друга рвали, мы рвали им задницу и бока. За год разжирел вольный народ! Никогда и нигде такого не видел, чтобы на рабов цену запрашивали в медной монете... Потом имперцы сожгли у Красных Чаек за один день три корабля, и все понятно. Мясом больше не угощают, осталось как раньше — кости выгрызать. Помню, Зеноал-Ямма, абордажный мастер Красных Чаек, сам себе кишки выпустил от горя и позора...

Теперь я по этому городишке хожу, как волк по овчарне. Меч Гилярус попросил меня не носить, запрещено в городе с оружием шляться, уродский запрет, ладно, хоть нож я в сапоге припрятал. Что за чума! Говорят, за нож тут положено отрезать ухо, если лезвие длиннее твоего указательного пальца, а ты с ним, с ножом этим, разгуливаешь по улицам. Страже имперской, когда среди города встречаю, улыбаюсь. Срать я хотел на их законы. Без оружия мне как-то неспокойно. Будто голый...

Так вот, ровно матерый волчина среди овец. Люди тут медленные, вялые, полудохлые. Солдаты тоже — даром что металлом увешаны — какие-то неуклюжие, как сонные мухи. Обленился гарнизон, жиром зарос. Знал бы раньше, нимало б не сомневаясь, взял бы городишко на меч. Безо всяких Серых Крыс, с одними своими. Теперь что? Если нападут мои же Черные Крысы, кого я сам стану резать: имперцев, по привычке, или родню свою? Родню, понятно. Мы теперь с Крысами моими на разных кораблях. Аххаш Маггот, выходит, мне, волку, надо любить овец и даже грызться за них. Жаль, пахнет от них ото всех, ну, почти ото всех, как от мяса, а не как от настоящих людей. Так что трудно мне их полюбить, трудно принять за своих. Галеры — они ведь плавают, а не летают. А камень, например, он не летает и не плавает, он тонет.

Улицы тут мостят серыми плитами очень прочного камня. Середина улицы — там, где ездят всадники и повозки — пониже, а по обеим сторонам чуть возвышаются узкие ленты для пешеходов. В местах, где надо перейти улицу, выложена дорожка из здоровых камней наподобие больших хлебов, только с плоской верхушкой. Все замусорено какой-то ветошью, черепками, да и прямо дерьмом. На улицах, когда безветрие, страшная вонища. Дождя нет, а то бы месиво вышло изрядное... Правда, раз в десять дней рабы чистят улицы, но через два-три дня опять мостовые бывают засраны вкрутую. Так что лучше и впрямь, Аххаш, — по камешкам перебегать.

Дом у префекта Наллана Гиляруса кого хочешь разнежит. Посередине — квадратная яма с водой, крыши над ней нет. Вокруг комнаты понастроены — кухни, спальни, кладовые. Вроде дом, а вроде целый двор. Имперцы так любят строить, я и раньше знал. Стены мазней разрисованы: какие-то церемонии, охота, сражения... Мозаик много. Всяческое зверье. Хищное зверье грызет прочее зверье. Как живые. Медведя увидел — вздрогнул. Медведь вот только- только задрал лошадь, с когтей кровища капает, пасть разинута, глаза навыкате, гляди, сейчас в голос заревет... Даже у входа, перед самой дверью, и то мозаикой выложено: «Здравствуй, друг!» И рядом с надписью — злобная псина зубы показывает: мол, друг ты там или нет, по вкусу понятно будет... За дверью, правда, не собака, а стражник. С коротким мечом, луком и увесистой дубинкой. Предусмотрительный человек Наллан Гилярус: говорят, ворье в городе не переводится... Стражников я всех тут по очереди перепробовал на мечах. Аххаш! Они и сами горазды поразмяться. Ничего. Для стражников — ничего. И оружие у них добротное. Прислуги несчитано, тут и свободные, и рабы. Вода по трубам идет, воды сколько хочешь. По бедным домам водоносы ведра таскают, а в богатых — трубы, фонтанчики. Даже баня своя собственная у Гиляруса есть, «термы» называется. А не хочешь в термы, залезай в ванну, она здоровая, из зеленого полированного мрамора, ручки у нее бронзовые: какие-то имперские божки зубами держат обручи. Ванна потянет на двадцать монет, не меньше.

Мне, когда из ванны выбрался, массажиста предложили. На выбор, мужчину или бабу, кого захочу. «Бабу», — я сказал. Пришла баба, по пояс голая, все трясется у нее, и задница шире плеч. Мнет она меня, мнет, ловко у нее выходит, пальцы как дерево. Вдруг эти самые пальцы стали забираться куда не надо. Что это она, думаю. Переворачиваюсь на бок. А она, массажистка, дырки на моем теле разглядывает. Ну, каракатица косорылая! Щупает. Вот — на боку, а вот на бедре, а вот свеженькая, еще толком не зажила — на руке... Рожа сделалась у нее красная, Аххаш, сиськи торчком стоят, ручонки меня в боевое состояние норовят привести. От шрамов моих завелась, дура. Еще чего! После Ланин с этой... — как с козой переспать, «Иди прочь», — говорю. Спокойно говорю. Почему она убежала, будто я пальцы ей отрезать пообещал? Масло дорогое забыла в кувшинчике. Кувшинчик блестящий, лощеный, будто черным лаком покрытый. Принюхался. О! Масло пяти монет стоит, а может, и шести. А вот кувшинчик, хоть и блестящий, — дерьмо.

Бывал я в имперских городах, хотя, моча рыбья, к мелочам приглядываться времени не оставалось. Какое там приглядываться. Мы работали. Так вот, бывал, но богатства такого не видел. И порядка не замечал. Разумно у них тут устроено. И с водой, и что улицы их засранные кто-то убирает, и во всем виден толк. В Ожерелье — иное дело. Там, что ни возьми, роскошнее, чем в Империи. Зато устроено все ненадежно, грязно, безмозгло.

Сам Гилярус по утрам уезжает в рощу под городом, и там рубится со своими, и по всяким деревяшкам скачет, и коней полудиких объезжает. Словом, не дает мясу на костях обвиснуть. Хорошо. Я тоже с ним повадился. Он доволен, не пойму, от чего больше. Вроде, моча рыбья, нравится ему, что я как бы с ним вместе, думает, нельзя ли каких-нибудь серьезных дел совершить на пару. Другое дело, как префект, он рад-радешенек убрать хоть на полдня волчий запах из города, а то у многих ноздри нервно подрагивают... Живет наподобие якоря: то на вольном воздухе, то едет в город заниматься делами, и тут будто под воду ныряет — иначе говорит, иначе ходит, даже лицо у него делается другое, серьезный человек.

В роще у него собираются верные люди, несокрушимые. Иногда собирается сотня, иногда полсотни, а бывает — всего двадцать человек. Уйти от них просто, а вот берут они к себе не каждого. Вот эти мясом не пахнут, эти настоящие, этих есть за что уважать. Я раз спросил у Гиляруса: зачем ему такая затея? А он молчит, лицо грустное, потроха карасьи, молчит, молчит... «Знаешь, — говорит, — сколько нас всего?» — «Хочешь, так скажи». — «Всего четыреста мечей. Неполных четыре сотни, Малабарка. Но если есть у нашей старушки Империи какая-нибудь надежда, то как раз в этих четырех сотнях она и заключается». Не стал я говорить: мол, для такой большой страны четыреста мечей — вроде рачьей сопли. Сам понимает, умный. Он мне: давай, мол, приходи на завтрашний день вечером в большую обеденную комнату, мы там собираемся. Мы, в смысле те, кто может влиять на дела. Я ему: а Ланин? Морщится. Женщин, говорит, допускать не принято, больно язык длинный и шума много. Но рассказать ты ей сможешь все, что захочешь, особых секретов там не будет. Молчу, думаю: смотри-ка, к делу приставить хочет. Давай-давай. Хочется ему и колется. Все-таки я — чужак, Железный Волк, страшило для детей. А мне- то хочется? Да. Да, Аххаш, да. Непривычно лежать на боку наподобие какой-нибудь лохани, ветром на берег выброшенной. Полежишь так, полежишь, снасть камбалья, и гниль заведется... Но я опять молчу, нужен я Гилярусу, так он все сам скажет, а не нужен, тогда я сам о себе позабочусь. Не последний я боец, море знаю, найду чем на жизнь заработать. Он: не придешь — второй раз не приглашу. Хорошо, понятно, тоже цену себе знает. Молчу. Он: и вот что, Малабарка, больше молчи и смотри, ты наших обычаев не знаешь, а люди к тебе приглядываться станут, не рискуй почасту рот открывать... Знакомься, но не подставляйся. Ну, думаю, тоже правильно говорит. Отвечаю ему, как человеку: приду.

Мы разошлись. Он по делам поехал. И тут такая зябкость в моих кишках завелась, такая чума... Не пойму, откуда взялось. Как будто я корабль, и команда на мне хороша, и припасов полно, и капитан опытен, но кругом полный штиль, ползу я на одних веслах, дело плохо. Парус — не лучше сисек у старой бабки. И вдруг повеяло, повеяло, тряпка висячая на мачте у меня едва-едва заколыхалась, еще ветер не встал в полной силе, но уже затеял играть с материей. Опять приблизились ко мне беды и удачи, словом, жизнь заворочала плавниками...

У Ланин дела обстояли хуже моего. Что ей досталось? Хорошая пища и чтива по грудь. Ну и жизнь, конечно, вместо верной гибели. Я видел ясно, как мало этого моей девочке.

Она заметалась. Попробовала один наряд, другой, с волосами что-то сделала... С волосами, Аххаш, совсем напрасно. Боги, конечно, посылают иногда кошмар, такой, чтоб поднять тебя с ложа за полночь и превратить тех, кто спит рядом, в испуганных крабов, — так ты орешь... Но зачем самому становиться ночным кошмаром?

Ей некуда пойти в Лабиях и нечего делать. От скуки связалась с каким-то сумасшедшим отребьем. Ничего я о них не понял с ее слов. Собираются, чтобы есть под землей. И что? Требуха, воры, какие-нибудь ацал — они любят завести неведомо куда, а там выманить деньги, — чума, и больше ничего. В городах всегда водилось множество вонючих ацал. Как клопов...

Все, чего она хочет, Аххаш Маггот, — это узнавать что-нибудь новенькое и применять свой магический дар. Кому он здесь нужен... Тут боги стары и слабы. Странные боги: состарились молодыми, так и не войдя в силу.

Мои прежние темные боги умели убивать и одаривать. Прежние боги Ланин, похоже, умели заставлять себе служить, пропади они пропадом. Имланские боги страшнее всех, веет от них пустой и напрасной смертью. Все они не нужны сейчас ни мне, ни ей, но хотя бы могущественны, есть на что посмотреть! И есть Тот, о ком мы почти ничего не знаем. Кроме того, что он умеет заботиться, не прося ничего взамен. Жаль, его дыхание нас покинуло...

А тут боги — пустое место. Имперцы устраивают праздники во имя богов, приносят жертвы, чтут жрецов, но так уж у них туг положено. Таков закон. А кто невежлив к богам и жрецам, тот вроде мальчишки или деревенщины. Солидные люди с такими дел не ведут и в дом не зовут. Может, раньше местные боги и делали что-нибудь великое, сражались, например... Теперь они торчмя торчат вокруг фонтанчиков, как гнилые коряги на болоте, никто их не боится, никто их не любит. И в силу их подавно никто не верит. Вот, есть судьба, она вроде нити, вьется, изгибается, рвется... В нить судьбы тут верят. Боги, они если что-нибудь и могут, то колебать эту нить, делать ее, Аххаш, чуть попрямее, попроще или, наоборот, завязывать на ней узлы. И все.

Сила моей Лозы, Аххаш, тут вроде снега в летнюю пору: не нужно, непонятно, жутковато. Одна дерьмовая нелепость. Они тут запретили магию не потому, что боятся ее, а потому, рыбья моча, что не хотят даже и мысли допустить, будто она существует.

Я рассказал ей кое-что из наших с Гилярусом разговоров. Но не все. Пока была одна болтовня. А о делах стоит говорить, когда это такие дела, снасть камбалья, что можно их попробовать на зуб или хоть руками пощупать. Ничего подобного я не вижу. У береговых червей дела идут медленно, у них все идет медленно. Надо привыкать. И не надо напрасно балаболить.

Я не мог ей дать ничего. Вот же чума! Вытащить ее из такого дерьма, три смерти за день миновать и еще десяток — за седьмицу, а в простой и обычной жизни мне нечего подарить ей. Как нестерпима эта простая обычная жизнь! Потрохами чую, не для нее нас спасал невидимый боец. Да мы и сами не для нее родились. Хуже нет — ждать неизвестно чего.

Я не могу даже соединиться с ней, пока... пока ее бабье естество не уймется. Может, это и хорошо. Если б нас держало вместе только то, что я раньше делал с тремя десятками шлюх, да еще с Фалеш, цена была бы нашим бегам и нашим жизням два дерьмовых медяка. Я искал подарок для нее. Такой, чтоб ей легче стало терпеть. Такой, чтоб она не свихнулась от простой обычной жизни. Она должна опять почувствовать, до какой степени мы вместе. Мне не надо читать ее мысли, чтобы знать их.

Я искал подарок, смотрел во все глаза.

И я нашел.

— Пойдем, — я ей сказал. — Пойдем. Покажу тебе кое- что.

Она не стала расспрашивать что да почему. Наверное, привыкла ко мне, моя девочка, знает: если зову, значит, не просто так. Я вывел ее из города. Здесь двойные ворота: большая дыра в стене — для скотины, повозок, всадников и рабов, а еще малая дыра с дверью — для свободных людей, которые на своих двоих. И то, и другое закрывают на стражу позднее захода солнца. Успеем.

Дело было вечером, за полстражи до заката. Для нее, наверное, в самый раз, как в ванне с теплой водой или с парным молоком. Не слишком жарко и не слишком холодно. Мне-то все равно. Если не жарят и не бросают в морскую воду, когда стоит поздняя осень и от холода верный конец, то мне все равно.

Цикады и прочая мелюзга в траве еще не унялись, стрекот стоит одуряющий.

У самого моря, на черных камнях тянутся на целую морскую милю развалины. Что у имперцев тут было: вилла какая- нибудь или крепость? Нет, на крепость не похоже. В начале — каменный лом, но дальше нашлась добрая, совсем еще не разрушенная лестница. Мы поднялись. Я говорю Ланин:

— Смотри.

С одной стороны — сплошные обломки. С другой, как ни странно, почти целая длинная галерея, сложенная из глыб белого известняка. Камень поседел от времени, сделался будто обветренное лицо у морского человека или степняка, а кое-где искрошился. Но все равно остается он почти белым, белым над черными прибрежными скалами. Давным-давно его расписали веселыми красками, еще видны здесь и там тела людей и яркие одежды, деревья и корабли, морские звезды и придонные чудовища, но все это поседело вместе с камнем, превратилось в почти незаметные цветные разводы на белом... на ослепительно белом. Круглые колонны — книзу поуже, кверху пошире, — держат остатки потолка, тяжелые прямоугольные плиты не смеют упасть с их верхушек...

Мы идем в молчании. Длинная юбка Ланин взбивает белесую пыль. Пальцы моей Лозы у меня на плече. Справа от нас — роща низкорослых сосен, между ними серые стволы огромных платанов, как будто запятнанные разноцвет ной грязью, трава густая, яркая, летняя. Слева — спокойное море ощупывает каменные зубы, торчащие из дна, поливает их пеной. Доброе море, хитрое море. Тут глубоко. Вода необычного цвета, редко где увидишь. Я как-то пил молодое черное вино в Марге. Я как-то дарил девке из Панг- дама браслет с бирюзой. Если б можно было растворить камешек бирюзы в черном вине, вышла бы именно такая вода. Мы идем в молчании.

Ланин останавливается, поворачивается к морю, кладет ладони на шершавую белизну очень старого камня. Лицо у нее... Лицо у нее... Аххаш и Астар! Лицо у нее такое, как будто она встретила на песке следы бога и молится, не открывая рта.

— Спасибо тебе... Спасибо, что привел меня сюда, Малабарка.

— Так строят в городах лунных. Очень похоже. Я думал, тебе понравится место, где все так, как ты привыкла. Я заглянул сюда и почуял: тебя это место должно обрадовать. Как ножом кольнуло.

— Видишь ли, Малабарка, это построили не лунные. Да и что мне теперь в моем прежнем народе?! Поверь, я отрезала от себя Хитем и всех его жителей. Даже мысли о них не приходят ко мне в голову. Но это место... да, ты правильно почувствовал: меня здесь словно отрывает от земли... Весь мир бесконечно прекрасен, только мы его немного портим. Но, наверное, мы просто не способны испортить его до конца, Малабарка. Иногда встречаются места, где легко почувствовать, насколько прекрасен мир и какой подарок сделали людям, поселив их тут. Здесь, на галерее, именно такое место.

Место необычное, что-то в нем есть, точно.

— А кто построил?

— Очень древний народ. Не имперцы.

Я ожидал продолжения. Обыкновенно Ланин отыскивает смысл потаенных символов, видит в простых вроде бы вещах разное магическое дерьмо и вспоминает, что написали древние о том и об этом. Но нет, меняется моя девочка. Ей уже не надо рассказывать, какой это был народ, какими тайными знаками его наделили и сколько трактатов...

— Ты не совсем прав, — она улыбается, — тайны мне очень даже нужны, да и потаенные символы тоже не стоит отвергать вот так просто. Неужели я столь много болтала на острове?

Я вздохнул.

— Понимаю. Я люблю тебя, Малабарка.

— Я люблю тебя, Ланин.

Мы стояли, смотрели друг на друга. Нам даже не нужно было прикасаться плотью к плоти.

— Просто нет никакой тайны в том древнем народе. Ему принадлежало полмира, он знал больше, чем лунные, Империя и — добавь, кого хочешь, — вместе взятые. И все равно умер. Задолго до того, как сюда пришли варвары, построившие Империю.

— Аххаш Маггот! От чего?

— Так сразу и не скажешь... От многих причин. Их история хорошо известна, я много читала о них. Им не везло в конце. Но вернее всего будет сказать, что они умерли от старости. В старости никому не везет, наверное, от стариков отворачиваются высшие силы.

— Не знаю. В старости не хватает силы для везения.

— Все движется от рождения к смерти. Таков естественный ход вещей. По правде говоря, это меня ничуть не печалит.

— Меня тоже. Жизнь все равно не исчезает. «Не было и года, чтоб ветер не надул парус хотя бы одному кораблю, а рыба не пришла в сети».

— Откуда это?

— Старики так говорили.

— Мы с тобой тоже умрем когда-нибудь, Малабарка.

— Не стоит особенно волноваться.

— Прах побери, сколько раз говорила другим: нет смысла загадывать судьбу. А теперь сама загадываю. На закате... мне хотелось бы быть с тобой. Ты понимаешь?

—Да.

...Мы прошли по галерее чуть дальше. Парочка. Обо всем забыли, обнимаются, до нас им дела нет, довольны, как ватага с добычей на обратном пути.

Там была лестница. Низенькие, стертые ступеньки вели вниз, к морю, и уходили под воду. Мы спустились к самым волнам. Ланин обняла меня, а я ее. На виду у богов и людей, на виду у молоденьких сосен, древних стен и еще более древнего моря Лоза положила мне голову на грудь.

Только один раз, Аххаш, я видел вокруг себя столько людей в богатых одеждах. Крысы взяли караван какого-то князя из лунных на пять галер. Влезли ребята в один сундук, вытащили такое, что только царям, рыбье дерьмо, впору носить. Все в золотых нитках, в серебряных, застежки с жемчугом, с изумрудами, а за материю цену бы надо просить в пангдам- ских золотых солидах... Крысы еще от боя не отошли, все в краснухе, им еще плевать, что и сколько стоит. Они откупорили пару амфор с вином, выбили дно у бочонка с водкой, нацепили на себя все эти тряпки и упились прямо в них, да так, что вином плескали друг другу в рожи. Когда проспались, торговый мастер всем растратчикам вычет сделал на две трети доли в добыче. А я ему — на всю долю. Его дело смотреть за барахлом. Не умеешь — уходи.

Теперь вот вижу такое во второй раз. Важные имперские господа вокруг меня собрались. И каждый второй, как вижу, запросто купил бы корабли для целой стаи — из средних.

Говорят, у них неспокойно на границе. Говорят, их дела хуже некуда на полночной границе. Этим петухам стоило бы только скинуть пару цветных перышек. Хватит на то, чтобы привести сюда войско из одних вольных, ну а уж они-то им любую границу расчистят... Правда, потом обдерут и самих петухов. Могут.

Первым пришел сам хозяин, префект Наллан Гилярус. Пришел, привел меня, указал место... высокое ложе на девять человек, подушки, валики, какое-то бесконечное дерьмо. Ложиться я, конечно, не стал, потребовал себе кресло под задницу. Заднице хорошо, да и мне удобно... Потом друзья его начали собираться. Пригляделся я к этим друзьям. Странное дело! Как будто специально собрали ровнехонько половину к половине — серьезных толковых людей и каких-то болтунов. И лица у них очень разные. Кое-кто пришел развлечься... но у некоторых совсем другое в голове. Поглядывают друг на друга, ждут чего-то, какого-то серьезного дела. Если бы они тут решили зарезать к придонным братьям своего императора, то и поглядывали бы друг на друга точно так. Да что за чума! И если бы решили, мол, в бездну Империю, будем жить вольным княжеством, каких тьма, Аххаш, тоже бы так себя вели. Ну а прочие «друзья» — пена пивная, опилки от бревна, прочие для отвода глаз. Император, может быть, уже интересуется ими, уже прислал тайное слово: приглядывать... Куда пригласил меня префект? Ну, посмотрим.

Мимо меня как будто проплыла огромная рыбина, а я, наподобие ныряльщика за жемчугом у лунных, задержал дыхание, булыжник в руках, и волна от плавников качнула меня лего-онько так. Смотри, мол, не проспи, будет что-то полезное, невидимая пока, но такая нужная тебе возможность изменить житье.

Гилярус хорош. Только сейчас я как следует присмотрелся. Видно, он тут не самый богатый, хотя из первых. Может, и не самый знатный: у того вон, в углу, вместе с Законником пришел, рожа — спесивее некуда, будто бы он внучок бога неба или императорский наследник. Кто из них тут больше всех работать горазд, не знаю. Кое-кого я видел с железом в руках, есть настоящие. Но Гилярус у них вроде хищной птицы в курятнике. Он не ругается, не повышает голос, он им всем улыбается — каждому по-своему, — пошучивает, но только ясно видно, рыбья моча, кто старший. Он все время в центре. На него смотрят, от него ждут ответов. Гилярус высокий, конечно, человек, но тут есть и повыше. Есть-то есть, однако самым высоким все равно кажется именно он. Лицо у префекта правильное, как нарисованное или как у статуи отпиленное, лоб высокий, нос прямой, прямее ножа, зубы во рту белые, ровные... правильное, правильное все... А подбородок, точно как при строительстве корабля все вымеряют, так и тут: вымеряли точнехонько, в самый раз, и отрезали без ошибки. Волосы черные, ровные, короткие; уложены, Аххаш, не как у бабы или мужеложца, никаких завитушек, все строго, но только ясно видно: мастеру, который с его волосами работал, плачено золотом. Руки белые, как у девки, нипочем не скажешь, что эти руки умеют выделывать с добрым клинком...

Я знаю: ему тридцать семь лет. А выглядит на сорок пять.

Был тут один мозгляк. Худой, мелкий. Дурная порода: устроился посередине, на роже написано, что самый умный тут он, взгляды бросает на всех, мол, могу наградить беседой. И даже фразы какие-то начинает произносить, но никто на него не обращает внимания. Мозгляк как-то хитро говорит, плетет зачин, потом переходит к сути, по дороге примеры вставляет... Только прямо на зачине тот, к кому он пристал, уже смотрит в другую сторону. Потом отходит подальше. А Мозгляк все тянет свою речь, все тянет, никак не угомонится, его не слушают, а он все молотит языком... Так бы и заткнул ему пасть двумя живыми крабами. Движения у него какие-то тряпичные. Видно сразу, что не умеет ни далеко ходить, ни быстро бегать, ни резво грести, ни... В общем мешок с дерьмом.

Еще один все на меня поглядывал. Весь какой-то ветхий. Одежда старого покроя. Не знаю я, что у них тут в Империи считается старым, а что новым, но этот оделся в такой неудобный, такой тяжелый и чудной плащ... Любому понятно: все по какому-то древнему обычаю, такому, Аххаш, древнему, древнее только загон для свиней в городе Марге у сторожихи на кладбище: ее еще мой дед Таран застал старухой. Рожа у него, будто всем отец. Седой, грузный, солидный, везде складки набрякли, смотрит на тебя: вот, мол, помогу если что, советом или еще чем, мудрость моя сбережет тебя от неприятностей, молодость твоя, снасть камбалья, радует тараканов в моей голове, какой ты, юноша, многообещающий, Аххаш Маггот и весло в задницу! Знает, конечно, как надо жить. В смысле как жить правильно. Мой настоящий отец, Кипящая Сковорода, сильный был человек, хотя и не буйный. Я его плохо помню, он недолго был со мной. Но уж когда был, все учил меня чему- нибудь, что было бы мне полезно. Чему-нибудь дельному. А этот... деревянный какой-то. И, Аххаш, верно, тоже болтливый. Правда, одежда эта его чудная, старинная, ловко прилажена. До чего надо дотянуться — все висит удобно, обе руки свободны, материал хороший, недорогой, но добротный. Ветхий-то он, Ветхий, а цену вещам знает.

Один из префектовых друзей мне понравился. Невысокий, кряжистый, шея бычья, волосы выстрижены накоротко. Один глаз, как видно, выбит, глазница повязкой закрыта. Второй, целый, глядит цепко и зло. Будто хорошая сторожевая собака смотрит на тебя. У лунных как раз такие псы — зря не лают, но хватка у них мертвая. Посмотрел на меня, оценил. Что за чужак? За один вдох оценил: опасно. А заодно предупредил глазами же: я и сам опасный. Устроился поодаль, не на виду. Не толстый, а массивный, движения скупые, очень точные движения. Такого человека, будь он врагом, приятно было бы убить, а убив, следовало бы сбросить на волну с почетом, оружие ему оставить, и даже сказать волне, что был он хороший враг, достойный и крепкий. А будь Одноглазый другом... Друзей, Аххаш, у таких не бывает. Зато командовать и подчиняться командам эта порода умеет лучше всех прочих.

Явился, конечно, Законник, мой старый знакомый, кивнул мне. Без злобы и радости. На лице — все то же равнодушие. Холодная куча дерьма, почти окаменевшая... Может быть, напрасно он мне не нравится, вдруг — дельный чело век? Надо приглядеться. Ладно. Оказывается, зовут его Харр. С ним вместе пришел какой-то вихлявый живчик, вот онто и одет богаче всех, на пальцах перстни с булыжниками по сотне солидов ценой, на морде спесь, как у барсука, мол, равных мне здесь не вижу... Этого ограбить было бы приятно, а убивать — как клопа давить.

Всего собралось девять человек, считая меня и Наллана Гиляруса. Последними пришли двое — полная противоположность друг другу. Махаф с киитом рука об руку... Одного я знал. Он бывал в роще, дрался на мечах как придонный брат. Его звали — Тит, но чаще я слышал кличку Варвар. За глаза, конечно. Бабка у Тита была из маг’гьяр, а здесь их не любят. Однажды он сломал руку человеку со слишком громким голосом. Того человека предупреждали: мол, попридержи язык. Но, видно, не перевелись на свете любители жрать горячее, не остудив... Тит Варвар — настоящий красавчик. Холеный, как Гилярус или Законник. Но те выглядят так, как им положено выглядеть. А этот завивает волосы, носит тунику с длинными рукавами, желтую, как лимон, с багряной каймой, на руке пристроил браслет монет за четыреста — тяжелое чеканное золото, и на браслете четыре пары занимаются любовью разным манером. Так и просится Тит Варвар, чтоб его по заднице погладили или в рожу дали. Худой, длинный — с меня ростом, руки тонкие — девки позавидуют. Глаза шалые, такие у моих ребят бывали перед работой, сам гибкий, верткий, не хуже кота. Вечно улыбается. Смотрит на собеседника будто говорит: о, какие интересные вещи я слышу, жаль, от тебя, дурака... Того, кто рискнет погладить по заднице или дать по роже, Тит Варвар, наверное, убьет. Знаю я таких людей. В абордаже нет их полезнее: первыми на копья лезут, работают наподобие живых таранов. Но в спокойное время один от них убыток: вечно затеют свару в ватаге, изувечат кого-нибудь, против закона пойдут... Ненадежный народ. Точно, вроде котов, ходит такой вокруг тебя, рот хмылит, Аххаш, а видишь зверюгу: зверюга спину горбом выгнула, уши прижала, голову к земле наклонила и пасть разевает.

— Привет, Малабарка.

— Привет, Тит.

Варвар тоже попросил кресло, сел рядом со мной.

Второй одет попроще, поплоше, но не бедно, хотя и очень небрежно. Впопыхах, что ли, собирался? Волосы черные, вьющиеся, торчат во все стороны, вроде прутьев в вороньем гнезде. Толстый, неуклюжий, ни для какого боя не годный. Настоящий прибрежный червяк. Может, из купцов? Но потом вижу, потроха карасьи, вроде бы серьезный человек. Устроился поближе к Одноглазому, поздоровался с ним, как со старым знакомым. И только тогда принялся меня осторожненько ощупывать глазами. Вот же чума недобрая! Я почуял: Толстяк старается запомнить каждую мелочь, каждую деталь. А мне его отсюда толком не разглядеть... Умен. Лицо у Толстяка грустное, причем видно, что грусть у него на лице устроилась пожить не на день и не на два. Житье у нее там постоянное.

Пятеро носят золотые кольца: сам хозяин, Спесивый, Харр, Одноглазый и Ветхий. Знак чего? У Тита Варвара, при его-то цацках, простенькое колечко из железа...

Как видно, они сюда пришли не столько пировать, сколько поговорить. Мясо лежит, конечно. Рыба лежит. Какая-то дрянь, червяки, кузнечики, что они тут жрут, с ума посходили. Хлеб. Тит Варвар мне и говорит:

— Там, друг Волк, сосуды с вином, там — с водой, а вон там — вино, разбавленное водой. Не ошибись.

Вот уже я кому-то друг. Быстро у них тут. Ошибусь я или не ошибусь я, какая, Аххаш, разница? Вино имперское от воды по крепости мало отличается. Зачем они его разводят? Не все ли равно?

— Благодарю тебя, друг Тит.

Прямо среди настоящей еды расставлено баловство. Виноград, орехи, мед, хлебцы какие-то сладкие... Вот, скажем, рыба на круглой тарелке с углублением посередине — соус туда налит, а рядом с рыбой — финики. Так. Так. Потроха карасьи, что-то серьезное Гилярус затевает. Обычно все это у них по очереди вносят, прислуга с кухни одно принесет, другое у тебя из-под носа унесет. А тут все скопом. Выходит, выгнал Гилярус кухонных рабынь, ни к чему они тут. Музыкантов не видно. По стенам бабы нарисованы, почти голые, вроде бы танцуют, так и хочется потрогать... рядом дудки, деревяшки со струнами, глиняные миски с виноградом и яблоками... Все как настоящее, ярко нарисовано, заглядишься. Миски я такие вижу не только на стенах, но и перед собой. Правда, тут они серебряные. Виноград вижу. А вот баб и людей с дудками что-то не замечаю. Аххаш, пир у них тут с особинкой. Пир или что?

Префект Наллан Гилярус встал, призвал всех поднять чаши с вином. Кое-кто поднял с водой. Я так делать не стал, хотя и нужна мне с ними трезвая голова. Нет, не стал. Заподозрят какую-нибудь хитрость: мол, умным хочешь быть, не пить и разговоры наши запоминать, при тебе, пожалуй, болтать не стоит. Налил себе разбавленного вина. На вкус, я знаю, выйдет как помои с винным запахом. Ладно.

Выпили — кто что.

— Друзья мои, этерия! Начнем с новостей, — говорит Гилярус. — Наш друг Арриан привез из Мунда добрые вести.

Вот, значит, какая у них тут чума с весельем. Этерия. Каждый каждому друг. Так.

Аррианом оказался Толстяк. Голос у него хрипловатый, ровный, тихий. Говорил он очень правильно, как все люди, которым нравится читать. Вроде Гиляруса, Аххаш Маггот, или моей Ланин. Только Гилярус и Ланин учатся, как говорить, когда читают, а этот, видно, сам кого хочешь научит. В словах у него, снасть камбалья, сила. Какая — не пойму. Будто бы он сам чертит на свитках, а уж его, именно его свитки читают Гилярусы и Ланин...

— Наш друг Ликиний Луп в течение трех месяцев служил секретарем и помощником у трибуна Басса Щенка. Теперь я говорю вам: радуйтесь. Мы обрели то, к чему достойнейшие из нас приложили свой труд и свое влияние...

Денег, я думаю, дали.

— Чрезвычайный корабельный налог, возложенный на господ сенаторов и господ всадников, прошел. Вето отменено. Богатейшие люди Империи наконец дадут кое-что на флот.

Додумались, значит, перышками поделиться...

Этерия одобрительно загудела. Ветхий высказался:

— Я вижу в этом возрождение старинных обычаев. Здравое разумение обязывает всех нас заботиться об отечестве.

Толстяк ему:

— Мой друг Патрес Балк, я понимаю твою радость. Но сколь долго иной раз пробуждается в наших согражданах здравое разумение!

— И сколь дорого стоит! — шепчет мне на ухо Тит. — Двести тысяч денариев...

Гилярус утихомирил всех и указал на меня:

— А это наш новый друг, Малабарка Габбал. Кое-кто из вас уже познакомился с ним. Прежде его знали в Империи как Железного Волка. Теперь он изъявил желание служить императору и Империи. А вместе с ним — принцесса правящего дома Исфарра. Многие слышали, быть может, о его жестокости и военной удачливости. Мне на собственном опыте пришлось убедиться в его благородстве. Малабарка — достойный человек.

— С бабой, значит, приплыл... — Я так и не разобрал, Аххаш, кто это сказал, а жаль. Не очень-то оно мне понравилось.

Как они по-разному на меня смотрели! Спесивый — с ненавистью, Патрес Балк — с любопытством, Арриан — с сомнением, что, мол, затеял наш друг Гилярус, чудит он в последнее время... Тит ухмыляется, на роже у него написано: глядите, дружок у меня что надо. Харр — никак. От Мозгляка сквозит ужасом: кого, кого вы допустили в одну комнату со мной! Одноглазый глядит настороженно, мол, посмотрим, где у тебя зубы спрятаны...

Что им сказать?

— Теперь я с вами.

Префект быстро уводит разговор в другую сторону, а я склоняюсь к Титу:

— Почему эти трое — против меня?

— Кто?

— Вон тот, с камнями в перстнях... Видишь?

— Вижу. Его зовут Корнелий Бревис. Кто еще?

— Одноглазый... да. И этот вот, мелкий, Мозгляк.

— Откуда ты его прозвище узнал? Глабр Мозгляк. Неужели угадал? Он просто дурак и трус. Корнелию Бревису ты когда-то причинил очень большой убыток. А Одноглазый тебя ловил, да не поймал. Его зовут Септимий Руф, он центурион и лучший в этерии на мечах. После меня, конечно...

Тут Гилярус объявил:

— Наш друг и чтимый всеми нами поэт Глабр принес героическую песнь о царе Квинте Клодии, дабы усладить слух своих друзей. Внимайте.

Мозгляк встал, развернул свиток и принялся читать. Читал он, Аххаш, нараспев и с завываниями, слова там были какие-то незнакомые, я не все понял. В общем, был у них древний царь, он как будто всех предков имперцев привез сюда на кораблях, а эти самые предки спасались от врагов. Тут они всех местных расшвыряли и зажили богато. Мудрый царь. Хвала богам. Мозгляк сначала то в свиток смотрел, то на лица. Потом глаза закатил, потом и вовсе закрыл. Воет.

А мне попался жилистый кусок мяса, никак не могу откусить, сколько надо. Что за чума...

Только он закончил, Корнелий Бревис заявляет каменным голосом:

— Гениально. Лучше этого я никогда ничего не слышал и, думаю, уже не услышу. Никто еще так точно и правильно не говорил о важности кораблей в человеческой жизни.

Арриан:

— По-моему, очень похоже на Сервилия. Больше ничего не могу сказать.

Тит Варвар с ухмылочкой:

— Совершенно правильно заметил наш друг Гилярус: все мы чтим Глабра. Тонкость его творений способна восхитить самый просвещенный ум. Особенно мне понравилось это место... как же... А! Вот: «О воины мои, сейчас нам в бой идти! Сгрудимся же...» И слова как поставлены... истинное удовольствие для понимающего человека... Послушайте: «И окоем пред корабельным строем...» Или вот: «О мужества фиал в сердцах отважных воинов, о ботало судьбы в божественных устах!» Каково? Гений! Гений! Божественный Майориан должен бы целовать стопы у нашего Глабра.

Странно они его тут чтят. И в ноздрю, и в подмышку.

Опять Корнелий Бревис:

— Зато о древних богах наших сказано с почтением. А какие герои были у нас раньше! Теперь все прогнило. Нет фиала мужества в сердцах, даже честного торговца некому оборонить от разбойников... — и на меня поглядывает, косит, как свинья, которую разозлили.

Патрес Бал к откашлялся и тоже заговорил. Этот говорил долго и со вкусом. Сначала, снасть камбалья, объяснял, что ничего в поэзии не понимает. Потом начал про язык: словами всякими под старину вся песнь уставлена, но предки имперцев на самом деле так не говорили, нет, не говорили они так. Тут и я понял, почему не понял половину... Еще Патрес Балк помянул какую-то «Историю деяний», будто бы Аррианом написанную, вроде бы там сказано, что про царя Квинта Клодия — все выдумки. Точно, говорит, в священных хрониках ничего про него не написано. А история у Империи богатая, найдутся непридуманные люди, коих стоило бы похвалить... Зато к богам — он тут согласен с козлом потрошеным Бревисом — почтительное отношение, похвально, очень похвально...

Центурион забурчал:

— Боги наши... хых... слабей курицы... только и умеют... хых... что дурные предзнаменования присылать... тоже, боги! Хых.

— Ты не прав, друг Руф...

Арриан перебил Патреса Балка. Заволновался, древняя история очень ему интересна. На самом деле, то-то и то-то. А последние двести лет, особенно последние пятьдесят лет, все идет к худшему. О! Тут мне стало интересно. Выходит, и на полночь имперских земель было больше, и Ожерелье тоже все им принадлежало, а не как сейчас: войска для защиты у Империи, Аххаш, нанимают, а живет каждый город сам по себе... Какая же она была, Империя?!

Дальше они говорили между собой в два — в три голоса. Патрес Балк под шумок обратился ко мне:

— Мой друг Малабарка... А ты что думаешь о наших богах? Я полагаю, следует соблюдать умеренность и уважение. Ведь когда-то и вся наша Империя вышла из лона богини...

— Как? Рожают мужчины.

Он уставился на меня, как на пляшущего барана. Что, мол, за чума?

— У нас... женщины.

— Да, — говорю, — ребенок лезет из бабы. Понятно. Но отец стоит рядом, и жрец, связавшись с Астар, всю боль передает ему. Так что у нас отцы трудятся, а матери только носят и извергают.

Вижу: понял. Блеск в глазах появился. Вот, мол, и тут боги, и тут их воля видна!

— Похвальный обычай, отрадно слышать о столь самоотверженном поведении ваших мужчин... Не согласишься ли ты, друг Малабарка, продолжить нашу беседу завтра утром?

— Да. — Я зайду за тобой через стражу или две после рассвета. — Да.

Стоит шум. Вино пьют, расплескивают... Мозгляк и Бревне говорят громче всех, почти орут, улыбаются друг другу. Дураки — они почти что родня. У Бревиса в руке сосуд с вином, горлышко у сосуда с тремя сливами, чтоб, я понял, слуга мог налить сразу в три протянутые чаши. Эйнохоя называется. Бревис лакает из одного слива, среднего, а с двух других струи — на пол. Ему уже все равно. Толстяк сцепился с Балком, очень им, Аххаш, важно, при каком императоре был потерян город Картахан со всей провинцией... Законник чего-то захотел от Одноглазого, за общим гомоном не пойму, чего именно... Снасть камбалья! Бестолковщина пошла.

Тит Варвар осторожненько касается моего локтя.

— У тебя многообещающая слава, Железный Волк...

«Мой друг» он не говорит. Плевать ему на то, как у них здесь принято.

— Лучше — Малабарка, — отвечаю.

— Хорошо. Не желаешь ли размяться на мечах? Это воистину благородное удовольствие, если противники достойны друг друга... Я ценю его выше дружеской беседы, хотя бы и с очень умными людьми.

Он как будто хочет разозлить меня. Вот же, еж морской, иголки топорщит: «Если противники достойны...» Понятно. Гилярус сказал: знакомься с людьми. Так что самое время попасться на уловку Тита. Заманивает, гнилой топляк! Давай-давай.

— Не откажусь.

— Тогда завтра, за две стражи до заката. Ты знаешь, где мой дом?

— Нет.

Тут я вижу, Гилярус ему глазами показывает что-то, головой кивает... Что? Ты, мол, и... Куда он смотрит? Ага. Ты и Харр. У Тита на лице все та же улыбка. Понял, но виду не подает, раздумчиво так, не торопясь, объясняет мне:

— Слева от Вилейских ворот, у самой крепостной стены. Ты поймешь. Там у входа — надпись. Обращение ко всяческим странникам... Могу ли я считать, благородный Малабарка, что мы договорились?

— Да.

— Тогда, если ты не сочтешь это оскорблением, я покину тебя и перемолвлюсь словечком с почтенным всадником Харром...

Всадником? Где конь-то его? Или это звание у них такое? Ладно. Запомнить: Харр — всадник... А я сапожник. Потому что сандалии на мне, а сапог нет.

Вижу, отцепил Тит Варвар «всадника» от Одноглазого. Вывел во двор. Тит руками размахивает, в лицо Харру заглядывает, необычайно важный у них разговор, потроха карасьи. Гилярус живо подобрался к Руфу. Говорят тихо, быстро, отсюда ничего не слышно. Но мне, Аххаш, и не надо слышать, я по губам читаю. Одноглазый:

— ...когда?

— Через... — Не разберу, что префект ответил.

— ...неизбежно?

— Да.

— Очень не вовремя. Нет ни... — Опять не разобрал, чего у них там нет.

— Я знаю.

— ...придурок... (кто-кто?) ...не сумел откупиться?

— Проконсулу Гнею Клодию Тару не дарован талант к ведению переговоров, зато его ценит сам... (кто?)

— В прошлом году он почем зря погубил целый... (что?)

— ...Арриана?

— На таможню... — Тут их обоих заслонили два упитанных карася — Патрес Балк и Арриан. Не видно. Впрочем, этого достаточно. Вот в чем дело.

Аххаш, Аххаш и Аххаш! Есть у меня предчувствие, почти уверенность, что Гилярус в самом скором времени предложит мне кое-что. Такая уверенность, дырка бабья, слов нет. Кишки у меня в утробе уверены, ногти на пальцах уверены, был бы хвост — и тот бы уверился. Надо подождать еще немного.

Пиры у них тут тянутся до рассвета, случается — и позже. Пока руки чашу к пасти подносят, а пасть раскрывается. Эти... этерия... разошлись не позднее полуночи. Почти все. Пьяный Бревне и пьяный Глабр остались ночевать у префекта. Самые ненужные из всех, как я понял.

...Патрес Балк не пользовался носилками и предпочитал пешие прогулки конным. «Чтобы никто не посмел называть меня стариком, друг мой Малабарка... Ибо еще «сила моя крепка», как возгласил поэт. Предки наши сильны были пехотой, крепконогой и неутомимой. Мы, потомки, слишком изнеженны. Слава Громовержцу, не все из нас готовы пребывать в немощи...» Он говорил, не переставая. Слова лились из него, как понос из проклятого пса, сожравшего тухлятину. Да, сильны вы были пехотой, потому что конница у вас хуже некуда. Вот это правда.

За нами шли шесть воинов. Четверо — любимая его крепконогая пехота, нагрудники блестят, лбы тоже блестят: с утра стоит жара, хорошо одним кузнечикам, они наяривают как сумасшедшие, а этим четверым лучше бы удавиться, иначе к полудню изойдут на пот. Жуткая смерть, если подумать. Еще двое тащат какие-то значки: то ли прутья, то ли жезлы, то ли маленькие топорики, не стал приглядываться. Патрес Балк, как оказалось, проконсул в соседней провинции, которая называется Вилея. Этим прутоносцам и телохранителям положено шагать за проконсулом, иначе выйдет конфуз, несоблюдение какого-то вонючего обычая. Балк говорит, ему было запретили таскать за собой солдат с прутняком, мол, проконсулу не положено, так он отсудил, вытащил такой древности закон, что уже никто не помнит: отменили его или нет... Под ним, под Балком, — большая, настоящая провинция, не то что здесь, где наместником поставили всего-навсего прокуратора, а столичный город — Лабии — ценится не выше кучи конского навоза. Для Нал- лана Гиляруса, я понял, наместничество в Лабиях вроде наказания. Не по его росту должность. Вся префектова земля, Нижняя Лирия, — крестьянская провинция, да еще тут есть виллы богатых бездельников, настоящие, говорят, дворцы для увеселений. Что славного можно здесь совершить?

— Не завороваться, — ответил Патрес Балк. И опять понес про изнеженных потомков старого сурового Мунда. По одной фразе, Аххаш, я понял, как непрост этот старый сыч.

Отчего же он сам не в Вилее, отчего живет он уже целую седьмицу в Лабиях? Там, оказывается, стоит со своим гали его племянник, молодой человек, исполненный всяческих добродетелей, способный служить живым укором ленивой молодежи наших дней, почтительный и благородный нравом. Наделенный естественным честолюбием, племянник не отказался взять на себя дела дядюшки по управлению и приглядом за нравами провинции. Всего на пару декад...

Прошла сотня вдохов, другая. Пошла третья. Балк все заливался о достоинствах родственника. Я понял, что при первой же встрече с этим карасем добродетельным, ни слова не говоря, вырежу у него печень и сожру ее сырой. Потом Балк понес о важности дел, которые он ведет с Налла- ном Гилярусом, причем, Аххаш, важного ничего не сказал, все общими словами, вокруг да около. Я спрашиваю:

— Его наказали?

— Когда?

— Когда отправили сюда.

— Да, мой друг Малабарка.

— За что?

— Спроси сам.

Патрес Балк, хитрый хряк, умел говорить долго и не сказать ничего. Он так же умел в двух словах показать самую суть дела.

Мы, не торопясь, идем по городу к самому центру. Проконсул хлещет словами не хуже осеннего ливня. Нет времени отвратнее осени — выходить в море... Он перешел к своему роду. Оказывается, по отцу он, сыч то есть, восходит к богу воров и торговцев, а по матери — к царице страны, которой теперь нет, но была очень большой. Один его предок сам был царем в Мунде, другой дважды получал консульство, Аххаш, не знаю, что это такое, но, видно, два раза он был очень важным человеком. Третий, хоть и не пошел дальше звания претора, — кто это, Аххаш? надо думать, поменьше консула? — зато добился введения закона против роскоши, закон так и назвали по его имени — «Таблица Авла Балка». Разумный, мудрый, исполненный умеренности закон, друг мой Малабарка. В обычный день никому не следует тратить более ста денариев, помимо чужеземцев, а в праздник — не более двухсот денариев. Как же иначе? Наше серебро и наше золото утекают в Ожерелье за какие-то бирюльки, женские цацки, благовония, горячительные напитки, чжунские ткани, за притирания, изготовленные, боги знают из чего, и воздействующие на здоровье, боги знают, как... При императоре Гнее Хабе, двадцать лет назад, некие злоречивые сластолюбцы добились отмены закона, но недолго им осталось торжествовать.

— Наверное, очень полезный закон для Империи... — До которого мне нет никакого дела. Как и до всех законов прибрежных червей.

— Да! Знал бы ты, сколь рад я найти мудрость в речениях молодости! Порой истинная добродетель видна в отношении к очень простым вещам... — И опять он заладил про своих предков. — Жаль, прадедушка сплоховал, примкнул к заговору республиканца, сенатора Проба... Очень прискорбно... достойно порицания... Правда, покойный разбил гарбалов в Марроманском лесу... Кроме того, он был великолепным оратором и часто выступал в судах — неизменно к выгоде тех, кого защищал...

«Стоп, — подумал я, — стоп. В отношении к очень простым вещам, говоришь... Спасибо за предупреждение. Чем еще ты меня проверять будешь, сыч поношенный?»

— ...конечно, я помню цензорский эдикт против философов и риторов, принятый в консульство Марка Маркиана и Туллия Эпидия. Я помню его наизусть, как и другие законы наших предков, достойные почитания и уважения: «Дошло до нас, что есть люди, которые завели науку нового рода, к ним в школы собирается юношество, они приняли имя риторов и философов великого Мунда. В их училищах молодые люди бездельничают целыми днями. Предками нашими установлено, чему детей учить и в какие школы ходить; новшества же, творимые вопреки обычаю и нраву предков, представляются неправильными и нежелательными. Поэтому считаем необходимым высказать наше мнение для тех, кто приобвык посещать их. Нам это неугодно». Лишь неблагоразумный человек станет спорить с мудростью прежних поколений. Но в ту пору мы еще не были готовы принять такое знание, не порушив порядок в умах. Позднее разум народа нашего стал более зрелым, и тогда иные, не менее разумные, правители издали эдикт, позволявший кое-что. Здесь видна добродетель, которой обладают мужи, способные видеть удобное время для тех или иных государственных деяний, не спешить излишне, но и не медлить чрезмерно.

Он вглядывался мне в лицо оч-чень внимательно. Думаю, Балк не смог на нем прочитать ничего, кроме моей скрытности. Каких бед он там искал? Что мне до риторов? Что мне, Аххаш, до философов?

— Мы пришли. Взгляни-ка, друг мой Малабарка.

Гляжу. Мне приходилось тут бывать и раньше. Скотину тут продают. Бычий рынок. Вон там — старый, обветшалый храм какого-то их бога, они его почитают под двумя или тремя именами, не разберешь. И под всеми именами он покровительствует торговцам, ворам, путешественникам, гонцам... Тот самый урод, который зачал первого Балка. Это? Нет. Не туда смотрит проконсул. О!

Еще один храм. Точнее, храмик. Совсем маленький и совершенно новый, новее горшка, только что снятого с гончарного круга. Колонны — круглые, простые, безо всяких украшений, как бревна, поставленные торчком, если бы только водились бревна из граненого мрамора. Расставлены по кругу. Странно. Я не видел ни в Лабиях, ни в каком-нибудь другом имперском городе круглых храмов. Здесь любят все квадратное. И крыша... откуда они ее взяли — такую? Простенький конус. Видно: тесали из цельной каменной глыбы, Аххаш, сколько тупого труда! А похожа она на соломенную, будто бы на хижине, а не на храме. Вон бороздки всякие, неровности, специально их не зашлифовали, чтоб издалека казалось — солома и солома... А вокруг роща. Молоденькие дубки, орешник. Я и раньше удивлялся: посреди города — роща... Земля тут стоит ничуть не дешевле, чем в Ожерелье. Особенно в черте городских стен. Вот же чума! Сколько надо было истратить денег, чтобы купить эту землю, снести дома, построить храм и посадить деревья!

Воистину, очень богатый человек проконсул.

Он и сам не прочь рассказать. Точно, по праву высокого рождения Балк, оказывается, состоит аж в трех жреческих коллегиях. В первой он хранит пророчества, в другой — гадательные книги, а в третьей — священные хроники города Мунда. Очень обеспокоен неблагоразумием, охватившим весь народ. Во что превратились боги? В чучел, друг Малабарка. Прочная вера в их силу утрачена. Все верят в судьбу, а значит, в ничто. Все ждут, какого цвета будут внутренности жертвенного животного и как истолкует их гадальщик, но мало кто думает о пользе самой жертвы; а ведь изначальный смысл именно в помощи божества, полученной ценою пожертвованного...

Это я понимал. Да. Здесь слишком сильно верят в самих себя — и напрасно. А в силу тех, кто стоит за порогом, верят слишком мало. И тоже — напрасно. Отвечаю ему:

— Нельзя жить без богов. Не потому, что тяжело. Просто, когда отказываешься от богов, которых выбрал ты, то все равно будешь служить — богам, которые выбрали тебя... Иное невозможно.

А я? Выбрал ли я Его? Он ли меня? Чума! В любом случае я добровольно встал под Его руку...

Патрес Балк стоит, довольный, видно, насколько довольный, уголки губ кверху загнулись, в глазах даже сияние какое-то.

— Именно, мой друг Малабарка, именно! Превосходно сказано! Как будто под сводами Сената. Я давно добиваюсь помощи от императорской казны. Приличия и благоразумне требуют восстановить заброшенные храмы, а их, поверь, слишком много. Полагаю, нам нужно возвысить почитание старинных божеств, витавших над городами и полями сражений в ту давнюю пору, когда народ наш наводил ужас на соседей.

«Вот уж, — думаю, — совсем давняя пора!»

— Жаль, забота о святынях значит для государственных мужей нашего времени намного меньше, чем забота об устройстве увеселительных игрищ! Этот храм... — он не то чтобы показал, а... простер руку, точно статуя на центральном форуме, — ...возведен на мои средства. Ты не откажешься посетить его?

— Пойдем.

Раз уж ты привел меня...

Мы пошли по мощеной дорожке к входу. Свита проконсула осталась снаружи. Три мраморные ступеньки. Перед нами молча склонилась женщина в белой тунике, с венком из веток и листьев орешника на голове.

— Это, мой друг Малабарка, святилище Лесты. В древние времена, когда Мунд был не больше Лабий, она почиталась нашим народом как дева-воительница. Потом ее больше знали как покровительницу семьи, домашнего очага...

Внутри никого, кроме единственной жрицы, не было. Посередине — бронзовая чаша, очень здоровая посудина. В ней огонь. Знаю я эту манеру имперцев, любят палить масло, жир, иной горючий состав. Это у них, снасть камбалья, называется вечным огнем. Рядом столик для подношений. На нем два медяка и пестрая деревянная игрушка: баба с во-от такими сиськами. Негусто. О! О! Жрица от меня шарахнулась. Балк стоит с выпученными глазами. Ровно кот травы дурной объелся. Что?

Да ничего. Пламя из чаши вытянулось на три шага в мою сторону. Здравствуй. Слышу тебя, Астар. Помню, должен.

Я выгреб серебряные денарии и медную мелочь — словом, все деньги, которые дал мне Гилярус. До последней монетки. Бросил на столик рядом с деревянной бабой. Жри. Я знал: Астар может рассердиться. Ей бы крови хоть пару капель, она любит живую кровь. Обойдешься, сука. Я не твой теперь. Ну точно. Она мне шепчет: «Долго не проживешь, предатель! На тебе мое проклятие». Давай-давай. Злится она!

Эта самая Леста заплясала над чашей в бешенстве. Искры — во все стороны. Леста... Вот тебе и Леста! Жрица с моим Балком остолбенели на пару. Вот же чума! Как они могут верить в своих богов, если пугаются их появления! Даже те, кто стоит к ним ближе некуда... Радоваться должны, крабы.

Ко мне потянулась огненная лапа. Язык пламени, а из него как будто пальцы торчат. Тянется, тянется, в полушаге от лица остановилась лапа, чуть-чуть не хватило... Ну что ж, я пожму тебе руку, сучка-Астар. Наши ладони соприкоснулись, наши пальцы переплелись. Я давал ей палить себя, левую, конечно, руку, на протяжении двух вздохов. Хватит. Мы расцепились.

Ты сделала мне больно, гадина. Я дал тебе шанс, вонючая падаль, причинить мне боль. Ты не отказалась. Этого-то и нужно. Теперь ты мне враг. «Я запомню, предатель. Ты будешь умирать долго, намного дольше, чем захочешь». Хорошо, Астар. Покажешь. Мне интересно.

Леста...

Кожа на руке покраснела, кое-где шкварки отойдут. Ладно.

Балк подходит... По всему видно: хочется ему поклониться, но не знает, уместно ли кланяться варвару.

— Богиня отметила твою щедрость и послала великое предзнаменование. Не знаю пока, к чему ее знак — к добру или к лиху. Тут нужен весьма сведущий и опытный толкователь. Одно неоспоримо: тебя, друг мой, ожидает высокая судьба. Я счастлив, что привел тебя в святилище... хоть и испытывал некоторые сомнения. Мои глаза удостоены были видеть явление силы божественной, дух мой ликует!

Знал бы ты, сыч, как тепло и душевно мы с твоей богиней побеседовали...

— И я благодарю тебя, друг мой Патрес Балк.

Проконсул велел жрице позаботиться о том, Аххаш, чтобы столь необычное и великое дело попало в хронику святилища. Здесь, значит, тоже хронику завел. Мы вышли. Балк говорит, мол, он пережил бурное смятение духа и вынужден проститься, дабы в уединении вновь обдумать происшедшее и привести в порядок чувства. Но само знакомство со мной имеет для него немалую цену, он смеет и впредь желать встреч со столь достойным человеком, как я. Да бездна забери всех говорунов!

Что бы сказать ему приятного? Я пожелал покровительства богов его потомству. Молчит. Что-то не так. Стоит, плечи поникли... Куда девался патрикий знатного рода, богач, наместник в большой провинции, сиделец в каких-то там коллегиях? Да что с ним? Выглядит то ли как заболевший пес, то ли как свежий утопленник.

— У меня нет детей. С женой я давно развелся. Был сын... Был сын, Вольтацилий, но он умер четыре года назад. Здесь, в Лабиях, от чумы. Безо всякого смысла... Никакие жертвы не помогли. Он так... мучился...

Лицо у Патреса Балка сделалось каменным. За четыре года он, как видно, научился не плакать на людях, когда говорит о сыне. Только внутри, чувствую, все у него дрожит. Аххаш, тут я понял старика. Несчастный старик, нет у него никого, только Империя.

Я сказал ему:

— А у меня отец погиб. Хороший был человек.

...У самого входа — мозаика. Никаких рисунков, только надпись: «Привет, путник! Посети приют смирения и милосердия». Скромная такая, Аххаш, черно-белая мозаика. А когда входишь, прямо перед носом у тебя — другая, во все цвета. Мужик, здоровый, голый, снасть у него мужская торчит кверху, вроде клюва у горластого петуха. И эта самая снасть не короче ног и не тоньше двух тяжелых копий, если сложить их вместе. Мужик держит в руке весы, на одной чашке — та же снасть, на другой — куча гирек. Снасть, понятно, перевешивает.

— Вот урод... — говорит мне Тит Варвар, заводя к себе в дом. — Редкий урод. Только затем я и велел его изобразить, чтобы отпугивать занудных людей, вроде Патреса Балка, без лишних слов. Увидят — сами уберутся. Одолел тебя старый сыч?

— Он немного говорлив...

— Да что ты, ничуть. Торговки с рыбного рынка в самое бойкое время болтают меньше него, точно. Значит, он молчалив.

Я улыбнулся. Тит — хозяин дома.

— А ты приметил Мегеру на той стороне улицы?

— Какую из них?

Напротив дома Тита Варвара — лупанар. Самый большой в городе. Уже открылся, тут они рано открываются, задолго до захода солнца. Баб там было столько, что всем не хватало места. Целому десятку пришлось выйти за двери и выстроиться у входа. Их тут зовут лупами, волчицами... На любой вкус. Имланки, лунные, гарбалки, еще какие-то рыжие, этого народа не знаю. Но больше всего местных. Толстые, худые, кривые, рябые, коротышки и оглобли... Какая из них?

— Мегера... послушай, не мегера, а Мегера... — он руками развел, понятно, потроха карасьи, каких она размеров, стояла там одна такая... — так вот, Мегера одна. У нее самые сияющие, самые чистые зубы в городе. Ей одной из всех городских луп я посвятил стихи. Их, кстати, некий неизвестный недавно выбил на колонне, прославляющей подвиги императора Констанция Максима... Послушай:

Белы резцы у Ливии из Лабий,

Черны — у Юлии-императрицы,

Зато свои...

— У вас тут не принято опасаться... неожиданных бед? Я слышал, в Империи такое дерьмо...

— О, проницательный Волк! У нас тут — принято. Но я — не у нас. Я у меня.

Он провел меня через внутренний дворик, у него здесь тоже квадратная яма, как у Гиляруса. Какая чума им в ямах с водой, не пьют ведь эту воду и не моются в ней?

Дальше у него был еще один дворик, поменьше. Вместо входа — арка. Они тут любят арки. Выиграют у кого-нибудь сражение, праздник справят, триумф называется, да и арку построят. Везде арки. У Тита Варвара ма-аленькая арочка. Настолько же меньше настоящей большой, насколько кошачья кучка меньше лошадиной. На больших арках у них солдаты с копьями, бабы с крыльями, не знаю, богини какие-то? Еще оружие грудами набросано. Обязательно этот их император — или здесь, или там. Такой торчок с венком на голове, вот он-то и есть император. У Тита Варвара на арке скотина бредет. Бык, баран, козел, осел, пес, петух. Жирная такая скотина, видно, как мышцы играют. Все — мужчины, понятно, снасти у них заметные. У козла на рогах венок... — вот и думай.

Дальше, за арочкой, у него ямы, бревна, железные стержни — все так ловко понавтыкано, чтобы руки-ноги работали, они это называют, Аххаш, «упражняться». И площадка, хорошая, ровная. Дал он мне оружие выбрать по руке, тупое, конечно, дал щит и на площадку выводит.

— ...вообще-то я люблю наших волчиц... — И смотрит на меня. Да мне-то что, кого он там любит, хоть бы он любил, как речной рак, задом загребать, какая мне, Аххаш, забота.

— ...не баловаться, конечно, с ними. Баловаться с ними не изящно, для этого существуют замужние матроны. — И опять на меня смотрит. Да хоть с деревянной лавочкой, Тит!

Он, не прекращая болтать, начинает работать. И работает Тит очень прилично. В чем-то лучше, чем Гилярус. В чем-то даже лучше, чем я. Легкий, гибкий. Имперский короткий меч — они тут любят очень короткие мечи — знает как свои пять пальцев. Одно мне не нравится: что он пляшет, ровно девки за ним смотрят? Что ноги выкручивает? Никого же нет, кому он все свои танцы показывает? Мало ему ложный удар нанести, он еще и выверт какой-то изображает... Напрасная трата сил. И болтает.

— ...я люблю купить десяток луп сразу, дать им вина, почитать перед ними стихи божественного Майориана... а если вот так? не достал... божественного Майориана или софизмы остроумного Тразимаха... а так? ага!.. Один раз попалась такая умница, я ей софизм о богах начинаю, а она мне его продолжает. Империя славится... бесполезно, Ма- лабарка!.. хорошо образованными шлюхами...

Неудобно молчать. Я спросил:

— Софизм о богах?

— О! Волк проявил вкус к мудрости! Овцы могут отдохнуть... В этом месте я должен был тебя оцарапать... если бы боевое... не вышло... жаль... О богах: я ничего не хочу о них знать, есть они или нет их. Почему?.. Сам вопрос не ясен, а жизнь слишком коротка, чтобы разбираться в таких неясностях. Я не Патрес Балк. Мне... боги не нужны... даже для приличия. Ты не желаешь отдохнуть?

— Нет.

— Ты прав! Не стоит прерывать такое наслаждение. Ведь не каждый день тебе предложат лучшего фехтовальщика Империи... — И подмигивает.

Не пойму: это он, что ли? Его мне предложили? Или это похвала: мол, лучший фехтовальщик Империи Титу сегодня достался?

— Воистину, изысканное занятие... Лучше, чем политика, которую так любит наш друг Гилярус... К тому же... нет, Волк, это я знаю... К тому же человек, способный проигрывать, теряет обаяние...

— Проигрывать?

— Не столь уж много он проиграл, а все же... Как ты ловок, мой милый волк... а все же Гилярус уже не столь высоко летает... проявил слишком много упорства... когда хотел отдать солдатам-ветеранам землю бывшего лжеимпера- тора Геродиана... эту землю у Констанция Максима проси ли люди повыше Гиляруса... просили для себя, а не для каких-то ветеранов... даже не думай, Волк, зря... Теперь Гилярус торчит в убогих Лабиях, а мы, кто попал вместе с ним под горячую руку... можно сказать, легко отделались... еще, может быть, вернемся в Мунд...

Он устал. Пот катит градом, я вижу, Аххаш. Болтать не надо было. И выверты строить. На мечах учат биться, потроха карасьи, чтобы убивать, а не чтобы представления показывать. Кое-чему меня учили с одним условием: мол, Малабарка Габбал, сын Кипящей Сковороды, брат Милькара, это должен видеть только тот, кому предназначена смерть. Это — секретное искусство. А когда я показал: вот, умею, запомнил — мне выжгли на лодыжке маленькую крысу. Смотри, мол, отдашь секрет — отдашь жизнь, боги ее живо заберут. Что мне теперь их темные боги? Но ведь убью Тита, хоть бы и тупым оружием. Мог бы убить уже не один раз, Аххаш. А он все пляшет. Гиляруса я не убил когда-то, хотя префект послабее Тита. Зато осторожен..,

— Ты даришь мне тонкое наслаждение, варвар...

А сам-то ты кто? Я чувствую, как в нем закипает раздражение. Ему не удовольствие от приличного рубаки вроде меня понадобилось. Он очумелый, этот Тит. Хотел просто забить меня, ан не вышло. И теперь уже точно не выйдет, весло в задницу.

— Знаешь ли, ты понравился тут многим, Волк... Глабр до вчерашнего вечера все на меня поглядывал, да на Корнелия Бревиса... потом... на тебя глаза выпучил...

— Мужеложец?

— У нас это называют «поклонник необычного».

Я захотел спросить: а остальные? Если они там все друг с другом спят, дела никакого, рыбья моча, не выйдет. Перессорятся. Тит Варвар нанес удар и чуть-чуть не добрался до моего колена. Сам виноват, меньше думать надо о всякой чуши. Как хочется ему, дураку, победить, даже зубы заговаривает!

— Глабр один такой в этерии... про Бревиса, правда, не знаю. Глабра никто не принимает всерьез...

Кончилось тем, что я дважды выбил у Тита меч и рассадил ему кожу на правом предплечье. Был бы клинок заточен, руку бы сбрил начисто. Он злой, как придонный брат, угрюмый, через силу улыбается. Благодарит: мол, как чудесно провел время, а я в нем чувствую грозу, и надо бы убраться отсюда, потому что вот-вот полыхнет, зачем мне ссора с человеком Гиляруса? Аххаш Маггот!

— Ах, милый Волк! Мой друг Малабарка. Жизнь скучна. В ней нет ничего по-настоящему ценного. Ведь человек — мера всех вещей. Существующих — что они существуют, несуществующих — что они не существуют... Когда я долго гляжу на какую-нибудь вещь, она перестает существовать, ибо мне вновь становится скучно, и вещь эта для меня уже несущественна. А значит, она не существует. То же можно сказать о людях и о любых занятиях человеческих. Все сделалось легче и неполновеснее. Нет, вещи не изменились с тех древних времен, которые так обожает наш друг Балк. Просто мы разучились чувствовать тяжесть вещей... Жизнь осталась, смысл исчез. Ты видишь какой-нибудь смысл?

— Долгий разговор.

Он не обратил внимание на мои слова. Сам с собой, что ли, разговаривает, акула драная?

— ...Драгоценно и полновесно лишь то, что внутри нас. Наши подвиги, наше изящество, наше искусство играть с судьбой. Мне, по правде говоря, не скучно только в компании с самим собой. Или с новой вещью, тяжесть которой еще не улетучилась, еще ощутима для моих ладоней... Но это ненадолго. Сегодня мне не было скучно, мой друг. Благодарю тебя.

Угостил вином и проводил за дверь. Ишь ты, еж морской. Иголки-то я тебе пообломал. И врага себе нажил. А как еще надо было? Ладно.

* * *

Вечером префект опять позвал меня в садик.

— Что скажешь, Малабарка?

— Когда война, префект?

— Через декаду. Или полторы. Но не позже. Ты не должен был расслышать...

— Я и не слышал ничего. Кто из них за вами приглядывает? Тит? Корнелий Бревис?

Он засмеялся. Будто показывает гостю свой корабль, а гость, смышленый человек, задает вопросы, и из вопросов видно: понимает в кораблях толк.

— Тит — никогда. Скорее палец себе отгрызет. От купцов всего Полдня Империи за нами действительно... э-э... приглядывает Корнелий Бревис. А от галиада — Харр. И хорошо, что именно он. Умный, честный, достойный человек.

«Только ухо с ним надо держать востро, — подумал я, — а то как бы, Аххаш, избыток его честности боком не вышел».

— Корнелий Бревис — от купцов? А выглядит как самый знатный патрикий из вас всех.

— Знатный? Патрикий? Да он владелец верфей и ростовщик в десятом поколении! Если не в двенадцатом. Отец его купил патрикианство — тогда это как раз разрешили. Правда, до сих пор мало кто понимает, как можно купить патрикианство? Предков обновить? Бревис такой же знатный, как пегий козел у меня на вилле под Мундом. И тот — с родословной.

«Ты, стало быть, родовитее. Понятно».

— Самый знатный из нас, Малабарка, — центурион Септимий Руф.

— Одноглазый? А я думал, простой человек.

— Не проще нас с тобой. Небогатый — да. Но его знают все. Давно бы мог стать претором, консулом, галиадом, наместником... Только пожелай! Его четыре раза удостаивали дубового венка за мужество и спасение подданных императора от неминуемой гибели. Год назад он первым вошел в ворота столицы, когда армия возвращалась из похода на гарбалов... на Полночь. Первым, Малабарка, первым! Значит — перед императором.

«Стало быть, у них тут важно, кто первым вошел в ворота».

— И — центурион?

— Да, всего-навсего центурион. Старший центурион четвертого лабийского гали. Говорит: «Не всем же быть трибунами. От моей правой руки пользы больше, чем от дюжины вихлявых языков». Такой человек.

— Я был сегодня у Тита Варвара и разговаривал с Патресом Балком. Со вторым мы поладили. С первым — не особенно.

— Если бы ты сказал, что поладил с обоими, я бы не поверил. Что ж, оба они — наши мешки с денариями. Оба чудовищно богаты. Но Балк нам нужнее, поскольку надежнее. Кстати, он казначей этерии несокрушимых.

«Видит своих людей насквозь. Зачем ему нужны тогда все эти Варвары и Бревисы?» Гилярус тут же говорит, как будто в мысли мне залез:

— У серебра и мечей имен нет. Это я готов взять от любого.

Мы оба молчим. Ну, кто первый начнет?

— Ты спрашивал меня, Малабарка, зачем мне все это.

— Да.

— Ты ведь не поверишь, если я скажу, что мы рады послушать умные речи, насладиться обществом умных и добродетельных людей, поговорить об исправлении нравов в Империи...

— Нет.

Он вздохнул.

— И будешь не совсем прав. Это ведь тоже не столь бесполезно, как может показаться... А сам ты о чем подумал?

— Не так уж сложно зарезать вашего Констанция Максима. Но порядки свои вы потом все равно не установите. Тут люди привыкли жить спокойно, слегка воевать и скудно работать. Кроме рабов, конечно. Сброду выдают хлеб в подарок. Развлекают на дармовщину. Солдаты — куски дерь ма с кровью. Я знаю такие места. Здесь никто не захочет жить иначе.

— Ты ошибаешься только в одном. Мы не хотим убить одного императора, чтобы заменить другим, нашим. Остальное, к несчастью, верно.

Он опять вздохнул, на этот раз — как ослик с тяжелой поклажей на спине.

— О боги, я не предполагал, что наша слабость до такой степени очевидна со стороны...

— Я уже не со стороны. Я внутри.

— Сколько ты... внутри? Всего ничего. Малабарка! Наша цель — продвинуть достойных людей, где только можно. И защитить от разрушения старые законы. Империя похожа на очень большую катапульту: машина из дерева, металла и ремней. Мы хотим, чтобы она работала. А для этого при ней должны быть сведущие люди. Те, кто знает, как она работает.

Я ему поверил... не до конца. Сменится император — сам собой, без них. Сменит чиновников. Опять начинать заново? И так каждый раз упираться рогами без видимой цели? Не поверю. Другие, его же люди, может быть, поверят. Да еще и корысть свою в таких делах отыщут. А я Крыса по рождению, мне все надо проверять на зуб. Должен быть тут какой-то особенный смысл, потроха карасьи, смысл — для него одного, для Наллана Гиляруса. Префект смотрит на меня и понимает, Аххаш. Умный.

— Послушай меня, князь пиратов... Империя стара, и она умирает. Рано или поздно умирает все: деревья, люди, народы и даже боги. Она прожила девятьсот лет. Ей пора.

Он поглядел на меня, словно хотел удостовериться, принадлежат ли ему мои уши. А может, ему очень не хотелось, Аххаш, увидеть улыбочку у меня на лице. Ну понятно. Для него это важнее жизни.

— Я слушаю тебя.

— Многие народы поднимались высоко, выше гор, вровень с облаками. Но никто не бессмертен. На месте Империи дважды великие царства раскидывались, подобно могучим дубам, под кронами которых можно уместить целые рощи... Их нет. Там, где сейчас маг’гьяр, когда-то жили кочевники, потрясавшие ойкумену от края до края. Куда они пропали? Даже имени не осталось. Десяток нищих приморских деревень да древнее прозвище — «Черные Повязки»...

Что-то говорила моя Лоза о людях, которые построили белую галерею... Тоже, наверное, были вроде дубов.

— Малабарка, ты должен бы спросить: а лунные? а Милан? Они еще старше Империи, почему они не гибнут?

Молчу. Срать мне и на лунных, и на Имлан. Честно тебе скажу, префект: срать.

— Так вот. Имлан — странное место. У них как будто есть источник жизни. Черной, страшной жизни, ты ведь, наверное, знаешь о них...

— Знаю.

— Но при всем ужасе их существования судьба Имлана бесконечно длинна. Стоит ли одно другого?

— Не знаю. По мне так лучше подохнуть в свой срок, но достойно. Незримый из кого хочешь сделает раба. Или ходячего мертвеца еще при жизни.

— Незримый? Какой-то их культ?

— Источник их долгой, как ослиный член, жизни.

— Не знал... Я не раз натыкался в рукописях то на Незримого, то на его дела, то на его слуг, но везде это как-то смазано. Нигде толком ничего не объясняется. Он и тут, и там, но в то же время, нигде. Он могуществен, кажется, и он никто...

— Писать о нем — уже опасное дело. Даже говорить, Аххаш, как мы с тобой. В бездну. Давай о твоих делах.

— Хорошо... Не стану обещать, что мы не вернемся к этому разговору... Но сейчас действительно уместнее обратиться к нашей теме. Итак, лунные. У них не столь много земли, как у нас, да и не так уж она хороша. Соответственно, и охотников отбивать их города и острова, их землю и их скот — мало. Но лунные, думаю, протянут ненамного дольше нас... Найдутся для них свои провожатые в царство мертвых.

О простых вещах так долго рассуждает! Дохлятина лунные, точно. Что тут еще говорить?

— Спасти нас может только чудесное вмешательство богов. Или необыкновенная удача. Мы можем протянуть еще довольно долго, если повезет. Империя — очень большое и очень сложное здание. Оно намного прочнее, чем кажется извне, хотя и намного менее прочно, чем думает большинство самих имперцев... Мы... этерия... нужны по-настоящему и всерьез только для одной цели. Когда богини, ткущие нити судеб, помашут перед носом у высокого престола, у базаров и казарм, у богатых вилл и нищих горских деревень чудом... ну, хотя бы удачей, должен быть кто-то, способный разглядеть это и как следует ухватиться. Чудо тоже надо уметь удержать в руках, Малабарка.

Тут и спорить нечего.

— А если не будет ни чуда, ни удачи?

— Тогда мы исполним свой долг до конца. Так, чтоб помнили: умирающая Империя оставалась Империей. Те, кто когда-нибудь напишет о нашей гибели в хрониках, не должны усомниться ни в нашем мужестве, ни в способности прямо стоять под ударами судьбы. Пусть они скажут о нас: «И в последнем возрасте государства добродетель не иссякла; существовали люди, чей дух не утратил отваги и благородства, они были энергичны, выносливы и подготовлены ко всяким обстоятельствам так, что даже смерть, губя, не побеждала их». Ты понимаешь меня?

Я понимал. Тут половина самого Гиляруса, треть толстого Арриана, а все остальное и впрямь, снасть камбалья, от старости. Они тут через одного устают жить за полсудьбы до дряхлых лет. Заранее старятся. Дельный человек Гилярус, но думает не о том. У наших, у Крыс, было как? Допустим, двое по закону должны выйти на поединок. Всем ясно, кто кого убьет. Но даже самый слабый поединщик, про которого все знают, что он не жилец, да и сам он знает, все равно, Аххаш, не к смерти готовится, а все думает, как бы ему изловчиться и зарезать второго, хоть бы и против судьбы. Ладно. Наллан Гилярус был откровенен со мной.

— Если тебе понадобится моя помощь и если нам с Ланин это не будет стоить рабства, казни или унижения, можешь рассчитывать.

— Я благодарен тебе, Малабарка. Я рад твоему решению.

Мне и до твоей Империи дела нет, префект. Испустит она дух, не испустит, когда испустит... Нергаш ведает. Но сам ты мне по душе.

— Вот что, Малабарка. У нас есть древний обычай... Очень древний, еще с тех времен, когда Империя была не больше Мунда с окрестностями, слова «император» не существовало, а правили цари. Понимаешь, Малабарка, мы не любим отменять древние обычаи, если они не слишком сильно мешают нам жить...

В первый раз он говорил вот так об имперцах: «мы», «нам». Как о своем народе. В его голосе не было фальши. И в первый раз, Аххаш, я почувствовал тоску: нас с Ланин только двое...

— Этот обычай называют «налог кровью». Тот, кто служит в действующей армии, на войне, считай, выплачивает налог собственной кровью. Если он чужак вроде тебя, но не берет денег хотя бы за три месяца службы, то становится одним из нас. Я, конечно, повел разговоры о вашем прошении. Это дело долгое и не до конца верное. Может быть, ты пожелаешь решить все проще и быстрее? Война — вот она, заглядывает нам в глаза...

«Одним из нас...» Макрель потрошеная! Все вроде верно. Только, мне кажется, Аххаш, это ему надо стать одним из нас. Одним из... не знаю кого. Из тех, кого сейчас только двое. Чума! Тут нет никакого смысла. Но как-то... оно... правильнее.

Конечно, этого я ему не сказал.

— А Ланин? — Как бы тебе это объяснить... Мы находимся в состоянии вечной вражды с лунными. Э-э... в состоянии непрекращающейся войны. Никому и в голову не приходит предложить им мир. Они, кстати, придерживаются того же мнения. Э-э... в сущности, мы похожи на двух стариков, которые живут по соседству и смертно друг другу пакостят. Один никак не может задавить другого. И вот они приглашают других соседей — помочь в драке... Кончится тем, что соседи помоложе задавят обоих... Впрочем, я увлекся. При всем том важнее иное: Ланин, кем бы она ни была, прежде всего женщина. Если она станет женой императорского подданного, никто не станет задавать вопросов.

Я ожидал какого-нибудь дерьма в этом роде. Ладно, мы на их земле. По какому обряду нам с Ланин соединяться? По нашему? По лунному? По имперскому? Под рукой какого бога? Того, чье имя нам, снасть камбалья, не открыто? Надо бы крепко поразмыслить. Есть тут какая-то уловка, какая-то хитрость...

— Кем я буду?

Заулыбался. Все-таки вышло по его, пристроил меня к делу. Ладно. Работа привычная.

— Я, как префект, обязан набрать для галиада, так у нас называется командир...

— Я знаю.

— Очень хорошо. Я должен дать галиаду вспомогательные войска. Хоть немного. Я нанял двести сорок человек сброда из разных мест. Тут и наши, и варвары... Прости, если это слово задевает тебя. Я не вкладываю в него ничего оскорбительного. Просто в нашем языке нет другого слова, которым я мог бы назвать...

— Мне все равно, Гилярус. — Чуть было не сказал «мой друг Гилярус». И ведь не соврал бы, Аххаш, откуда ни посмотри, не соврал бы.

— Вербовщики мелких и малосильных не брали. Так что наемники должны быть не так уж плохи по отдельности. Правда, в одном строю они никогда не стояли... Лошади и оружие — за счет казны, из арсенала провинции. Еще у меня есть восемьдесят маг’гьяр.

— Уже кое-что.

' — Да. И у меня нет командира для них всех. Железный Волк — подходящее знамя для такого отряда. Ты не находишь?

Что ж, я взял у Империи много крови. Пора выплатить должок... А!

Тут меня холодком пробрало. От макушки до пят. Что-то говорило мне: вот! смотри, само идет! не упусти! иди, иди в эту сторону! ну! давай! сюда — будет правильно! должок? налог? дурак! просто тебе нужно именно сюда! ну! ну! не упусти!

Как странно, рыбья моча! Очень странно. Я почувствовал себя старой корабельной баллистой. Вот на мой желоб приладили тяжелую стрелу. Вот зацепили тетиву лука, покрутили колесико... Я кожей и плотью ощутил, как меня выгибают для выстрела, как мои деревяшки поскрипывают. Каждая деталька меня-баллисты наполнилась радостью. Вот оно, Дело, для которого меня предназначили...

— Да, — говорю я префекту Наллану Гилярусу. — Да!

Алая хроника Глава 3. Солнечный луч

Не знаю почему, но вот уже десятый или одиннадцатый день буквально все вокруг меня шло наперекосяк. То слуга, несущий воду для моего купания, поскользнется и все разольет, то сломается застежка сандалий, причем на максимально возможном расстоянии от дома, то в библиотеке с самого верха стеллажа свалится какая-нибудь важная рукопись и порвутся нитки, которыми она сшита... Элоквенция с умным видом говорила, что судьба порой посылает нам такие необъяснимые полосы невезения, поделать с этим ничего нельзя и лучше просто подождать, пока оно само минует нас. Но подобные благоглупости лишь сильнее выводили меня из равновесия. Я чувствовала, что еще немного такой жизни — и я либо сорвусь в слезы из-за пустяка, либо во внезапно накатившей вспышке ярости изобью в кровь кого- то из рабынь. Последнего особенно не хотелось — такие взрывы случались со мной редко, но после каждого из них я бывала так противна сама себе, словно искупалась в яме с помоями.

Вот и сейчас я с огромным трудом удержалась, чтобы не запустить в Мартиала — или Марсиала, я так и не усвоила, как это правильно произносится — чем-нибудь из того, обо что мы то и дело спотыкались в узких неосвещенных проходах катакомб.

— Конечно, пути Единого неисповедимы, — продолжал разглагольствовать проповедник Истинных детей Божиих, словно все еще восседал во главе круглого каменного стола. — Возможно, Он просто не пожелал исцелить старую Биндис, ибо знает за ней какой-то нераскаянный грех...

— Знаешь ли, почтенный Мартиал. — Я из последних сил сохраняла почтительность, но уже осознавала, что если разговор и дальше пойдет в таком тоне, то этих сил мне хватит весьма ненадолго. — Если по отношению к силе над миром вообще применимо выражение «не пожелал» — то не пожелал лишь потому, что Биндис ничего не выиграла бы от этого прозрения.

— Почему это? — Даже в мечущихся сполохах факела я ясно разглядела неподдельную досаду на лице своего спутника. Еще бы — он так долго твердил членам общины о моей причастности, что те искренне уверовали в мою особую благодать и только что ноги мне не целовали. И вдруг вместо долгожданного чуда — такая досадная осечка!

— Считай сам. Бревно ей на голову упало в пять лет, а сейчас ей шестьдесят один. Пятьдесят шесть лет она видит только во снах, и кто поручится, что эти ее видения имеют хоть какое-то отношение к окружающему нас миру? Мало видеть дом, дерево и собаку — надо еще уметь соотнести их с тем, что она знает о них от других чувств. То есть польза от ее глаз весьма спорная — а вот вред бесспорен. Она ведь кормится не только от плетения корзин, ей за ее слепоту то и дело добрые люди что-нибудь подбрасывают. А будут ли так же добры к ней, когда она прозреет? По-моему, вряд ли. Вот поэтому ничего и не вышло, а вовсе не потому, что Фели я исцеляла в платье из простого льна, а сейчас на мне шелк и кораллы!

Я с трудом подбирала слова, чтобы донести до Мартиала то, что вдруг поняла в мгновенной вспышке, едва лишь возложила руку на голову этой Биндис и шевельнула губами, чтобы изречь уже привычное «именем Того, кого не ведаю». Поняла — и сразу же словно опустела изнутри, как после активного и толкового применения магической энергии. А то, что в таком опустошении чудес не творят, на мой взгляд, и морскому ежу понятно. Не то чтобы у меня ничего не вышло — я просто не стала делать бессмысленную попытку.

— Беда твоя в том, что ты слишком привыкла к сложным объяснениям, — вздохнул Мартиал. — Нет в тебе простоты.

— Если, как ты уверяешь, все мы сотворены Единым, значит, моя непростота зачем-то ему понадобилась, — отпарировала я. — Не всем же сеять хлеб, ловить рыбу и махать мечами — кто-то должен читать книги и хранить знание.

— Однако ни одна из тех сотен книг, что ты прочитала, не помогла тебе узнать, что есть Единый. — Этот назидательный тон Мартиала и раньше доводил меня до белого каления, теперь же я прямо-таки взвилась:

— Не уверена, что и пребывание среди вас намного приблизило меня к этому знанию! Во-первых, если ваша вера превыше любой иной и Единый лучшая оборона своим детям, почему мы собираемся, чтобы чтить его, здесь, в этой грязи, как какие-то землеройки, да еще и по ночам вдобавок? Или Единый Единым, а эдикт о почитании императора как бога — вроде той кошки, страшнее которой зверя нет? Во-вторых, эта ваша так называемая аскеза, прах ее побери! Не перебивай, знаю, что ты скажешь: забота о богатстве тела — преграда на пути к стяжанию богатства духа. Так я с этим никогда и не спорила. Но вы же не от богатства, вы же от самой радости отрекаетесь!

— Высшая радость для нас — прикосновение к Единому. — Теперь проповедник Истинных детей подпустил в голос праведной суровости. — А той, кого Он отметил промеж иными, как возлюбленную дочь, не пристало красить лицо подобно девке из лупанара!

— И вовсе не как девка, — теперь уже откровенно огрызнулась я. — Я красную краску на губы не кладу, только золотую, а румянами вообще не пользуюсь. А что до украшений, то они ничего общего с богатством не имеют. Даже простой рыбак, продав улов, купит не только припасы, но и цветной шнур на голову себе, а жене — медные серьги. Да еще и вина выпьет, и балаган на площади сходит посмотреть. Если Единый сотворил этот мир, то он и постановил, чтобы, помимо хлеба насущного, людям были нужны красота и веселье! А вы, получается, его же дары и отвергаете!

— Мы не отвергаем — мы всего лишь ограничиваем...

— Да не то вы ограничиваете! Почему та же госпожа Петуния, которую вы постоянно ставите мне в пример, носит платье из тонкой шерсти, а не из холстины? Пусть на нем нет узоров и каймы — а сколько труда стоит отбелить такую ткань, ты знаешь? А досточтимый Альбин — куда вы денетесь без его богатства, десятую часть которого он жертвует на нужды общины? Подаяние собирать пойдете? Так и я, можно считать, подаянием живу. Все эти шелка на мне — милость Гиляруса.

— А что будет, если он отберет эту милость?

— Наймусь в богатый дом детей учить, — отрезала я. — Или танцовщицей стану. И все равно буду глаза красить, потому что если для Единого души важнее тел, то моя причастность от краски на глазах не зависит!

Впереди замерцал дневной свет — точнее, еще не дневной, а неверный утренний. Оставшиеся до выхода несколько метров я и Мартиал прошли в напряженном молчании. Ур- рин, телохранитель, специально нанятый для меня Гилярусом и всегда провожавший меня на собрания общины, как обычно, поднялся из-за каменного выступа, за которым укрывался от свежего утреннего ветра. Мы загасили факелы. Мартиал кивнул мне, как показалось, чуть холоднее обычного и без излишней торопливости зашагал прочь, в город.

Плакать расхотелось почти сразу же, как он исчез из виду, но глухое раздражение, смешанное с усталостью, не проходило: я опять не сумела ничего доказать.

Стыдно было признаться — но пришлось, ничего с этим не поделаешь, что мне просто льстило поклонение этих странных людей, считавших меня чем-то вроде живой священной реликвии. Но теперь, после сегодняшнего эпизода со старухой Биндис, их вера в меня просто не могла не пошатнуться.

И что теперь?

То, что никакого особого знания я здесь не получу, я осознала пусть не сразу, но довольно быстро. Ну еще один бог, пусть выше и сильнее иных, настолько сильнее, что весь мир — целиком его творение. Но если разобраться, такой же вздорный, как отринутые боги Малабарки, и не менее мстительный, чем проклятые гады Лоам и Серенн. Пусть даже прихоти его были иными — все равно это были прихоти, и не более того. И то, что он Единый, в таком случае означало лишь полную невозможность вырваться из- под его руки, как вырвались мы с Малабаркой из-под власти тех, кому были обещаны едва ли не с рождения.

Вот только никак не увязывался в моем сознании этот Бог Гневный, бог, карающий целые города за вину немно гих и требующий отрешиться от всех благ жизни ради призрачной надежды уцелеть в финальной катастрофе, которую он же и обрушит на мир — с тем ласковым теплом, что касалось меня ласковее Ситан, а понимало полнее и глубже, чем Салур... Его прикосновения ко мне были мимолетны, как взмахи ресниц, но в эти краткие мгновения я ощущала себя одновременно повелительницей мироздания и маленьким котенком, доверчиво лежащим на теплой ладони.

К тому же знание о том, что все мы — творения Единого, каким бы он ни был, никак не помогало мне разобраться с моей причастностью и тем, что я творила с ее помощью. Единственное, что я уяснила, причем без всякой помощи общины, — это то, что приемы научной магии из книг только мешают свободному потоку льющейся сквозь меня энергии. Однако, судя по тому, что этот поток мог изливаться отнюдь не через каждого встречного, дело было не только в нем, но и в каких-то лично моих особенностях. Но к пониманию того, каких именно и что с этими особенностями делать, я не приблизилась ни на волос.

В конце концов мне пришла в голову мысль затащить на собрание общины Малабарку. Я знала, что занятия с наемниками вообще не оставляют ему свободного времени, порой похищая даже стражу-другую от сна, — но до сих пор нам все удавалось именно тогда, когда мы действовали сообща. Я верила, что этот довод будет для него достаточно убедительным, чтобы пожертвовать одну ночь на исполнение моей просьбы.

Я заранее знала, и Малабарку предупредила, что Мартиал и другой проповедник, Антоний, скорее всего не пустят его за каменный стол, а оставят ждать на скамьях по ту сторону прохода, где обычно сидят так называемые «полубратья» — те, для кого еще не кончился испытательный срок. Я-то, как заведомо отмеченная Единым, не сидела на этой скамье ни дня, но обычно срок определялся от луны до года, и лишь после этого следовал обряд «отмечания звездой», после которого человек получал право именовать себя одним из Истинных детей Божиих. Кстати, я и обряду этому тоже не подвергалась: Мартиал и Антоний не были уверены, есть ли у них вообще право что-то мне давать, или я настолько выше их со своей причастностью, что им меня с земли рукою не достать... Не важно и еще раз не важно.

Важно было лишь то, что, когда я уходила в зал для собраний вместе с остальными, во взгляде Малабарки сквозило откровенное раздражение. Не на меня, разумеется — я достаточно четко объяснила ему, чего хочу: не переубедить Мартиала, не одержать над ним победу в споре, а всего лишь попробовать повернуть наши бесконечные препирательства несколько иным боком и, может быть, хоть так понять нечто, до сих пор ускользавшее от меня.

Нет, злился Малабарка не на меня, а на все это пещерное действо вообще. «Поганые атсал!» — читала я на его лице так же ясно, как в кодексе. И была с этим совершенно согласна: поганые или нет, не мне судить, но вот что «атсал» — двух мнений быть не могло. Подменять суть формой, ставить на одну доску доброе дело и совместное моление за круглым столом, высеченным из цельной глыбы камня... Почему-то я не могла избавиться от ощущения, что на таком столе хорошо насиловать девственниц в сугубо некромантических целях, а не пить за ним кисловатое вино, заедая плохо пропеченными лепешками, и не соединяться руками в кольцо, распевая гимны — столь же самодельные, как и лепешки.

Все сегодня текло мимо меня, даже проповеди Антония — сегодня была его очередь — я почти не слышала. Главное было впереди.

После моления некоторые из членов общины сразу двинулись к выходу, но большинство вместе со мной, Мартиалом и Антонием направилось к месту «полубратьев». Похоже, слух о предстоящем диспуте каким-то образом проник в народ...

— Слышал я, что есть среди вас некий молодой человек, еще не ведающий о том, кто есть Бог Единый, но жаждущий узнать это, — первым заговорил Мартиал, не дав Малабарке обратиться к нему и полностью подтвердив мою догадку о разошедшемся слухе. Малабарка, чуть усмехнувшись на обращение «молодой человек», коротко кивнул.

— Бог сей — Творец всего сущего, а потому единственный заслуживает поклонения и почитания, — начал излагать Мартиал то, что я слышала уже неоднократно. Даже, кажется, с той же самой интонацией. — Когда-то так оно и было, ибо все люди были одним народом и знали одного бога — истинного. Но после людей стало много, и к тому же погрязли они во грехе, так что одни назвали себя Империей, другие — Имланом, третьи — Ожерельем Городов, иные же гарбалами, или морским народом. И каждый сочинил богов себе под стать, частью из вымыслов и заблуждений, частью из деяний вождей и героев, частью же из перевранной памяти о своем Творце. И повели с этими богами дела, как торговцы на ярмарке, надеясь богатым приношением купить себе блага, ибо пожертвовать храму овцу не в пример проще, чем соблюдать законы, данные Творцом, и вести праведную жизнь. Но един бог, и гневается, видя погрязших в пороке людей, и ни золотом, ни каменьями не откупиться грешнику от гнева его...

— Извини, что перебиваю, почтенный Мартиал, — прервала я его словоизвержение, — правильно ли я поняла, что у каждого народа среди богов есть кто-то, кто на самом деле — Творец?

— Искаженный и полузабытый образ Творца, — поправил меня Мартиал с непередаваемой важностью. — Часто его зовут отцом всех богов либо старым богом, правившим землей до прихода молодых. Но поскольку каждый народ происходит от тех, кто когда-то поклонялся Единому, образ его есть у всех. Здесь, в Империи, его чтят как Громовержца, у гарбалов он зовется Тиваром, Иткалем в Имлане, у вольного же народа, насколько я помню, Нергашем...

— Эгхм! — не выдержал Малабарка. Мы быстро переглянулись с ним, как уже не раз делали, ища друг у друга подтверждения: ты тоже подумал то самое, что и я? Прах побери, так откровенно Мартиал не проговаривался ни разу...

— В таком случае кто является образом Творца на моей родине? — Только человек, близко знающий меня, смог бы понять, сколько откровенной издевки вложила я в этот свой вопрос. — Ула-Лоам, уж прости, не дотягивает, а других богов-мужчин там не чтят.

— Это достаточно сложный вопрос... — начал было Мартиал, но тут его перебил Антоний:

— Просто вы, лунные, далее всех отстали от правильной веры! Женщины у вас правят, вот вы и решили, что не отец, а мать — первопричина всего, и назвали Творца Матерью Луной.

Тут я, не выдержав, расхохоталась так, как не смеялась уже очень и очень давно. Малабарка подождал, пока я отсмеюсь, а затем бросил коротко и презрительно:

— Я мало знаю о нем. Но вы — не знаете ничего. Ни к чему было приходить сюда.

Как и следовало ожидать, Антоний от таких слов тут же взвился, как сигнальный флаг над мачтой корабля. Как же, ему, всегда и везде Знающему, Как Надо, вдруг швырнули в лицо такое оскорбление!

— Ты, варвар и невежда, смеешь говорить такое нам, людям, свято исполняющим данный им закон!

— У него, может быть, и есть закон, — с той же презрительной четкостью отозвался Малабарка. — Только я не вижу, чтобы вы его знали,

— Как же мы его не знаем, если вся наша жизнь подчинена ему одному! Заповедано Богом-Творцом: не убивай, не стяжай земного богатства, помогай убогим, слушайся старших, не предавайся разврату, а главное — чти имя его и ни к работе, ни к трапезе не приступай без молитвы. Только так спасен будешь. Тех же, кто не чтит сих заповедей, да еще хулит Истинных детей Божиих, ждет за смертью мука страшнее имланских пыток, страшнее гибели в огне, ибо нет грозы грознее, чем божий гнев!

Малабарка дал ему выговориться. А потом произнес медленно:

— Не разберу — слепые вы или обманщики? Он... он вроде тучи: сеет на землю дары, как дождь. Чем отдарить дождевую каплю? Она, потроха карасьи, просто упадет тебе на макушку и никаких почестей взамен не потребует.

— Спасибо, Малабарка! — Я даже подпрыгнула на месте от удовольствия. — Я так и знала, что ты в конце концов сформулируешь! — и повернулась к Мартиалу: — Слышал, что он сказал? Это главное — ничего не прося взамен! А это возможно только тогда, когда любишь! Тот, кто даровал мне свою силу, любит меня, как мать, друг и любовник, вместе взятые — а это значит, что ваш Бог Гнева не Единый, а кто- то еще! Может быть, даже, не к ночи будь сказано...

— Бог наш именуется Единым потому, что нет в этом мире ничего, что не исходило бы от него! — Казалось, Антоний понял, какое имя чуть не слетело с моих уст, и поторопился оборвать меня, дабы не осквернило оно подземного святилища. — Все мы — его дети, и право отца — карать своих детей за непослушание!

— А что, ты бы предпочел, чтобы твоя Лавиния боялась и не любила тебя? — тут же парировала я.

Антоний вспыхнул:

— Лавиния — дочь, полностью покорная отцовской воле! А я считаю, что достаточно строг с ней!

— А подарки ко дню рождения ты ей покупаешь за покорство твоей воле? Или все-таки только потому, что она твоя дочь?

Меня понесло, я чувствовала себя на своем месте, как никогда в жизни:

— Мать отшлепает маленького ребенка, если он вытопчет ее любимые цветы или изорвет свою одежду — но отшлепает, а не убьет, ибо хочет научить, а не выместить гнев. Если же ее сын вырастет и станет разбойником, она сможет лишь печалиться за него — но и такого будет его любить. Ваш же Бог Гнева не любит людей, а просто желает навязывать им свою волю. Да, мы дети Единого — но какой родитель пожелает, чтобы его дети вечно оставались несмышленышами?

— Воистину так! — неожиданно раздался из глубин толпы звонкий мужской голос с незнакомым мне акцентом. Мартиал и Антоний заоглядывались, и даже Малабарка быстро скосил глаза в ту сторону. В следующий миг тот, кто произнес эти слова, протиснулся сквозь собравшихся и встал рядом со мной. В неверном подземном освещении я не могла разглядеть его как следует: высокий, гибкий, в светлой одежде, светлые волосы выбиваются из-под головной повязки, какие носят варвары-северяне. Но общее впечатление от него было, как от языка пламени, пляшущего над факелом в моей руке — что-то легкое, яркое и беспокойное.

— Светлая Ланин права. — Он бросил на меня лишь один пронзительный взгляд и повернулся к толпе. — Вы, что прячетесь от солнца, как кроты, вообразили себя малыми детьми сурового отца, твердите о страданиях за веру и надеетесь, что получите за это непонятно что. С каким сожалением смотрит на ваши самоистязания Тот, в ком ничего от страха и все от радости!

— Кто это? — Вопрос Антония, заданный предельно раздраженным тоном, был обращен к Мартиалу, но незнакомец счел нужным сам ответить на него:

— Раэмо из земли Лайолен. В двух или трех городах Империи известен также как Подстрекатель, на моей же родине подобных мне именуют Чеканщиками Слов. — Последняя формулировка прозвучала даже не как звание, а как какой-то странный титул.

Не обращая более внимания ни на поднявшийся вокруг гул, ни на гневные восклицания обоих проповедников, он повернулся ко мне:

— Ну здравствуй. Кажется, я нашел то, что безуспешно искал по всей Империи, — и, видимо, перехватив угрюмый взгляд из-за моего плеча: — Не стоит беспокоиться, Малабарка Габбал: я имел в виду всего лишь человека, который думает точно так же, как я сам.

— Значит, ты тоже испытывал это... причастность? — наконец задала я рвавшийся с моих губ вопрос.

— Наверху уже рассвело. — Мартиал, как более благоразумный, нашел-таки способ прекратить разговор, на корню подрывавший авторитет его Гневного бога. — Если мы сейчас же не начнем расходиться, могут быть неприятности со стражей.

...Когда мы поднялись на поверхность, первые лучи солнца уже легли на склон. Раэмо ступил в один из них, и я увидела, что волосы у него — светло-рыжие и чуть вьющиеся, глаза одного цвета с рассветным небом, а сам он... Да прах подери, перед собой притворяться не имело смысла — именно рядом с мужчинами такого типа мое естество обычно и давало слабину. То ли что-то во мне считало, что любой, чья походка подобна походке Кайсара, должен быть не менее искусен как любовник, то ли это просто был предназначенный мне тип — Малабарка как-то обмолвился, что женщина-«киит» часто бывает неравнодушна к мужчине-«махафу»...

Даже оглядываться на Малабарку не имело смысла — я и без того всегда знала, что он не слепой.

— Был бы безмерно счастлив, если бы удалось продолжить наш разговор о богах и причастности им... — Еще и голос вдобавок!

По-моему, за одно соединение такого голоса с таким обликом этого Раэмо давно уже должны были прирезать где-нибудь в темном переулочке.

— Вряд ли. — Ответ Малабарки был самую малость поспешен, но одно это дало мне понять, что он оценил ситуацию совершенно правильно. — Через три дня я ухожу на войну.

— В таком случае прошу у тебя официального разрешения немного подокучать Ланин в твое отсутствие. Поверь, для меня эта тема не менее важна, чем для нее.

Сказано это было столь искренне, что Малабарка просто не мог не кивнуть — я хорошо помнила, какое у него тонкое чутье на правду и ложь.

— А ты, светлая Ланин, как на это смотришь?

Мои мозги еще не успели должным образом осмыслить этот вопрос, как язык мой, будучи всего лишь одной из частей тела, уже ответил:

— Всегда рада достойной беседе — особенно если к ней не прилагаются подземные лабиринты и плохое вино.

Стальная хроника Глава 3. Тень Бога

Некоторые люди, Аххаш и Астар, как решат что-нибудь, так и идут прямой дорогой, ни на что не глядя. Другие, бывает, решат раз, потом перерешат, а потом опять решат наобратное, а потом и вовсе в третью сторону... План у них все время меняется. А иные вовсе ни на что решиться не могут, мечутся, ровно крабы по песку без всякого толку. Префект был ни то, ни другое, ни третье. Он, я вижу, вроде скототорговца. Есть у него большое стадо решений, и там пасутся решения тощие и толстые, пегие и рыжие, решения-кобели и решения-кобылы. На любой случай, одним словом. Приходят к нему: мол, нужно, добрый торговец, то-то и то-то. Пожалуйста! Обождите, сейчас притащат. В общем, какой-нибудь план или подходящее решение у Гиляруса имеются до того, как префект узнает, что именно они ему понадобились...

Поэтому очень быстрый он и верткий по жизни, Наллан Гилярус. С делами живо управляется. Хор-рош!

Ночь прошла с тех пор, как я дал ему согласие, день и еще одна ночь. Наутро повел он меня на конюшню. Подводит к чалому жеребцу, говорит, мол, твое. И грамотку сует от Тита Варвара. В грамотке, не помню уж в точности, этот еж морской сладенько начинает: так и так, милый варвар, очень мне понравилось с тобой перемогаться на мечах, какое изящество! Вот, коня дарю, ибо нынче ты — защитник Империи, с чем и поздравляю. В конце попросту сказано: надо бы еще разок помахаться, отыграться очень хочется. Ну, понятно.

— Я думал о нем хуже. Я думал, Аххаш, он подгнил...

— Тит намного более достойный человек, нежели он сам хочет казаться.

— Мой меч он получит, когда пожелает.

А конь хороший, отличный конь. Я не мастак скакать и фокусы на лошадях выделывать, потому что не маг’гьяр. Вольный народ знает конный бой, но не любит. Меня, снасть камбалья, научили когда-то, как и всех Крыс, — на всякий случай. Знаю, как торговцы определяют коням цену, и по всем признакам, цена у Чалого, так и буду его называть, высокая. Но чем эти признаки в деле скажутся, Нергаш знает. А мне ведь его не продавать, мне на нем ездить...

Второй подарок был от Патреса Балка. Гилярус мне долго объяснял что к чему, но голова у меня так устроена: лишнее само выветривается. Есть у имперцев то ли должности, то ли чины, не разберу... Местные овцы выбирают баранов, то есть старших. Вот консул, например, очень большой баран. А претор — помельче, и трибун тоже помельче. А император — несменяемый баран, это я и так знал. Кое-что идет по жребию, и тут мне противно: имперцы через одного в богов не верят, а жребий на людей кидают... Наверное, уже и сами, Аххаш, не помнят, зачем жребий кидать и какой бог им раньше по какому жребию совет подавал. Некоторые бараньи чины может подарить император, а чтоб уж наверняка подарил, надо бы ему самому сделать какой-нибудь подарок. Очень подходящий и душевный подарок — деньги. Патрес Балк всю эту карусель знал в тонкостях. И он дал денег, точь-в-точь столько, сколько надо, чтобы меня обаранить в квесторы. Это еще один имперский бараний чин. Ну и какого придонного брата мне в квесторах делать? А такого, Гилярус мне поясняет, очень даже такого! И смотрит на меня, как на тупую и неблагодарную каракатицу. Точно, вижу, умно сделано. Полгода целых буду я квестором, и чего б ни натворил тут, ни одна собака меня не тронет. На то нужен особый суд или особый императорский указ, а вся местная плотва такой власти не имеет, да еще и уважать обязана. Квестор Империи! Не морковка псиная. Ладно. Где Патрес Балк? Хочу поблагодарить его, старик и впрямь позаботился, как о сыне родном А! Нет проконсула, уехал в Вилею, неотложные военные приготовления позвали его... Жалко.

— А я, — говорит Наллан Гилярус, — без затей, даю серебра на дорогу. Жалованье тебе ведь не положено.

— Многовато я вам всем буду должен.

Он мне в глаза заглядывает.

— Ты теперь один из нас. И если дашь кому-нибудь кусок хлеба, тысячу денариев или жизнь, не думай, что тебе будут должны.

— Спасибо.

Наллан Гилярус сделал мне много добра. А добро я не забываю.

В тот же день он отвел меня к наемникам.

Для них устроили лагерь. Рядом с городской стеной, там, где ворота на Вилею. Гилярус меня спросил:

— Должен ли представить тебя им как нового командира?

— Нет. Теперь они — мои.

Префект ушел по своим делам.

В лагере, кроме моих, были еще четыре строевых десятника из городского гарнизона. Двое заставляли наемников бегать и прыгать через ямы, а двое спали. Сменами, значит, работают. Так. Я нашел двух спящих. Выбрал того, что постарше, и пнул как следует под зад. Проснулся, под головой шарит, забыл, где у него ножны с мечом. А ножны — у левого бока. Грозный, Аххаш, как рубленный на части крокодил. Усы длинные, висячие. Сунул я ему под нос буковки: гляди, простокваша, я твой командир. Встал, имя и чин мне в рожу выкрикнул как положено.

— Коней покажи, — говорю.

Он отвел меня. Лошадей я осмотрел, как осмотрел бы наш торговый мастер. Дерьмо. Добрых, исправных — треть. Прочие либо староваты, либо стары, либо совсем дряхлы. Двух одров я велел вывести и прикончить, пусть хоть сдохнут без мучений. Поколебался, Аххаш: выдержит — не выдержит — и еще одного забивать отправил. Десятник, гляжу, уважать начал. Видно, понимает кое-что в лошадях, иначе из гарнизона в наемники не попросился бы. Думает, наверное, что и командир его недоделанный тоже кое-что понимает... Проклятие, почему они не пехота. Руф, правда, говорит, у них тут пехоту учат долго и основательно, я с непривычки должен бы и сам подучиться. Ладно. О! Десятник мне четвертого показывает. Ну, точно: умела бы скотина нож ухватить, сама бы себе в пузо воткнула... Что говоришь? На чем солдаты ездить будут? А сколько их тут? Двести сорок и восемьдесят два? Многовато, десятник. Хочешь, на твое жалованье первое поспорим: есть лишние? Правильно. Спорить тебе со мной не стоит.

Сходил к маг’гьяр. Так. Клан из младших мужчин от четырех семей. Старший в клане — некий Лакош. Я на руки его посмотрел, на ноги, как и что на нем навешено, как он ходит, как на коне сидит... Этот — настоящий. Вопрос только один.

— В этом таборе я буду старшиной. Ты обязан мне подчиняться. Я убью тебя, если ты не выполнишь приказа. Но я не буду тратить твоих людей зря... — Дальше мне оставалось сложить ладони одну поверх другой перед грудью. Либо он сразу признает меня старшим, либо и впрямь придется зарезать его.

Лакош, видно, тоже приглядывался ко мне: кто я, что я... Ни слова не говоря, он наклонил голову и лбом прикоснулся к верхней ладони. Нижнюю я положил ему на макушку. Кончено дело. Для него я — старшина табора, для меня он — абордажный мастер ватаги в моей стае. Хорошо. Хоть это хорошо. Лакош собрал своих людей, показал меня и каркнул, что положено. Мол, ходите под его рукой... Лошади у маг’гьяр куда исправнее. И у каждого по одной — по две запасных.

Больше мне у маг’гьяр делать было нечего.

Потом я велел десятникам остановить бега, Аххаш, и поставить людей в три ряда. Посмотрел. Цыплята бок о бок с головорезами.

— Меня зовут Малабарка Габбал. Я ваш командир. И я могу с любым из вас сделать, что захочу. Устав мне позволяет сечь вас, лишать жалованья и даже убивать. Все это, рыбье дерьмо, мне не придется делать собственными руками. Палач всегда готов заняться вашими тушами... — Это мне рассказал Одноглазый. Центурион знал устав, как придонные братья дно. — Но при случае я свернул бы шею любому из вас без всякого палача... — Для начала они должны меня испугаться и бояться больше, чем любых гарбалов. Уважать и любить научатся потом. Если уцелеют.

— Наверное, кто-то этим недоволен. Наверное, какой- нибудь мешок с навозом мне не поверил. Тот, кто желает проверить, может выйти из строя и прикончить меня. Давайте. По одному. Десятники потом будут свидетелями: я сам разрешил убить меня. Только сегодня. Потом у вас не будет такого шанса.

...Первый был тупой скотиной. Здоровенный хряк. Его отнесли в палатку. Ничего, к вечеру оклемается. Второй орал: мол, варвар-варвар; гибкий, молодой, двигается отлично. Только дыхание теряет. Мне пришлось заставить его извиниться передо мной. Громко извиниться, так, чтоб весь строй его слышал. Сначала он не хотел, пыхтел, выл, извивался, но боль — хороший учитель, по себе знаю. Никто не смеет поносить командира. Ни при каких обстоятельствах. Третий был просто дурак. Карась подтухший. Я приказал ему взять щит и копье, а потом сломал левую руку. Он потерял жалованье, а я — одного солдата. Пусть так. Нельзя быть таким самоуверенным дерьмом. Тоже — ни при каких обстоятельствах. Четвертый оказался серьезным человеком. Низенький, с тонким, загнутым книзу носом, глаза холодные, мышцы как корни у старого дерева. Он заранее извинился, сказал, мол, не желает зря задираться, но ему интересно попробовать такого мастера; в любом случае он понимает меня и готов подчиняться моим приказам; потом, конечно... Он успел ударить меня. Это было больно, к вечеру нога опухла. А потом еще раз достал меня в бок, под ребра. Но второй раз не в счет: у него уже глаза закатывались, в ударе не было порядочной силы. Пока он встать не мог, рассмотрел я его татуировки, клейма рассмотрел. Да... Одна каторга в Рэге чего стоит! Охранял Бана Лобача, убийцу из убийц, даже Крысы Бана сторонились... Хорошо, хоть сам Носатый не убийца. Другая у него, снасть камбалья, специальность была, пока не завязал.

Три вещи радовали меня. Никто, кажется, не заметил, как больно моей ноге. Больше желающих попробовать свои поганые силы не сыскалось. Вроде бы я нашел первого младшего командира для этой оравы... Так. Надо бы еще двух.

— Лечь!

Неторопливое копошение.

— Встать! Лечь! Живее.

Ну... не быстрее беременных баб.

— Встать! Лечь! Живее. Встать! Лечь! Живее.

На восьмой или десятый раз они начали понимать, что такое «живее». Еще трех придурков, которым не хотелось подчиняться, я вышиб из отряда искать другую работу. В нужное время они не должны колебаться ни единого мига. Капризных солдат не бывает. Бывают трупы капризных солдат.

Десятникам велел: продолжать бега до заката. Пошел к Лакошу и переговорил с ним. Дал денег на расходы. На следующее утро все было готово как надо. Поворотные деревяшки, горшки на палках, мишени, стоячие чучела с головами из сырой глины... Все, чтобы наемники подучились рубить с коня, хотя бы и не на скаку, метать дротики, копьем тыкать куда надо и не слетать наземь при этом. Вышло, как и думал, Аххаш. Половина — люди совсем случайные. Еще четверть — слабосильные либо неумелые. Рубили чучела, так поранили трех коней: бабки им секли при ударе. Пришлось выгнать еще одного новобранца, вконец косорукого.

Я приметил среди прочих долговяза со шрамом на подбородке. Делал все, снасть камбалья, играючи. Еще другим показывал, как и что. И этот сброд его слушался.

— Имя?

— Тиберий.

— Откуда знаешь конный бой?

— Бывший командир турмы.

Вроде Руфа, значит.

— Тогда почему ты здесь?

Молчит, лупает на меня угрюмо.

— Ну!

— Ударил воинского трибуна.

— Меня не ударишь.

Так. Я позвал вислоусого десятника.

— Это твой командир, десятник. Выбери любых восемьдесят пачкунов, отдели от прочих и построй вон там. Покажешь им старшого. Тиберий, остальных семь десятников назначишь сам. Жалованье будет как положено. И у тебя, и у них. Дашь слабину, порву от шеи до задницы. А потом разжалую. Вопросы есть?

— Нет. — Это они оба мне ответили.

— Вперед.

К вечеру я опять их построил и приказал скинуть одежду. Да, всю. Что? Десятники за вашим барахлом приглядят. Ты и ты: вопрос из строя стоит двадцать ударов розгами. Через мою палатку — по одному. Ты, ты и ты: гогот в строю стоит тридцать ударов розгами. Живее.

Обходил их кругом, искал вшей в волосах, даже в задницы заглядывал. Гнилые мне не нужны, все равно, где у них там гниль завелась... Тут меня вербовщики не подвели. Хорошие тела, здоровые. Изо всех отчалили только двое. У одного мужская хворь, аж капает. У другого какая-то чешуя на коже, говорит, не заразно; иди, в бездне с тобой разберутся, заразный ты или нет. Пачкунов с длинными волосами велел обрить налысо везде. Завтра все отправятся в баню — на префектовы деньги.

Признал старого знакомца. Имени, Аххаш, не помню, татуировку помню. На груди и на шее — дерутся пес и кот. В таких деталях сработано! Мастер делал. А имени — не помню. Настоящий бугай, подбородок каменный, глаза к самой переносице сбежались, быка взглядом напугает. Был в пангдамской милиции старшим над полусотней. Какая чума его сюда принесла? Одолжал? Из ямы долговой дал деру? Ладно, Пангдамец, одевайся.

Между Носатым и Пангдамцем я разделил всех прочих пачкунов, которые не достались Тиберию.

Последний ко мне в палатку одетым заходит.

— Чего ждешь?

Скинул тряпки... То есть скинула. Баба. Баба! Да сядь ты на мель! Точно, баба.

Высокая, кряжистая, настоящая бочка на коротких ножках. Лет тридцать. Руки как бревна, среднего мужчину одним ударом собьет с ног. Кожа белая, загар ее не взял. Местные, имперцы, смуглые, а эту белянку, Аххаш, солнцем едва-едва подпекло. Волосы рыжие, короткие, каким-то ножом неровно откромсаны.

— Как тебя... Имя?

— Эарлин.

А голос высокий, звонкий женский голос. Почти ому- жела баба, только сиськи остались да голос. Голос, голос, голос... Как у Фалеш.

Эарлин... имени такого я никогда не слышал. Что за народ, а? Она ответила на незаданный вопрос:

— Я талтиу.

Этих не знаю. Ладно. По-имперски говорит как-то... коряво, что ли... Глаза мои ощупывали ее тело. Какое тело! Нет, я не почуял желания. В иное время положил бы ее под себя. Из-за голоса. Да и... нравились мне бабы крепкие, как кочерыжки. А сейчас, Аххаш... Моя Ланин прочнее любой двери запирает тот дом, где раньше гостили женщины. Нет, не в том дело. Живот, груди, плечи, бедра и шея все в шрамах у нее. Эту плоть рвали когтями, дырявили зубами, метили железом... Сколько боли ей досталось!

Я встал и обошел Эарлин кругом. Она смутилась, опустила глаза.

Сколько же боли! Сколько, сколько! Я никогда не видел такого. Аххаш Маггот! Я много что видел, и в моем мясе дырок хватает. Вот уж никогда не хотел их получать, да выбора не было. Но такое... Никогда.

Вопросы свои я оставил при себе. Прежде надо с делом разобраться. Не то чтобы баб никогда под значок не ставили... У лунных вообще бабы верховодят, у имланцев я тоже видел, даже на корабли их пускают... Здесь, говорят, изредка бывало... Только вот мне ни разу не приходилось работать с ними в одной ватаге.

— Одевайся.

Она собрала тряпки с земли.

— Раньше где служила?

— Нигде. Я на земле работала.

— Думаешь, годна в солдаты? Почему?

— Меч знаю. Копье знаю. Из лука бить умею. На коне скакать по-мужски. С топором управляюсь.

Когда она оделась, смотрю, вроде бы лицо мне знакомо. Снасть камбалья! Ну, точно. У подземных видел ее. Сидела, молчала, лицо угрюмое. Она была с тем самым прыщом, молодым и худосочным, который полез из тамошних гусаков перья дергать. Рыжий, как она. Брат?

— Срать как будешь? В общей-то куче.

— Разберусь.

Взяли мы мечи, я велел ей напасть. Так. Теперь защищаться. Так. Лучше чем средне, хуже, чем хорошо. Десятника позвал. Как она, мол? Прочих не плоше? Десятник: она? Что, баба? У! Как это он за столько дней не приметил?

Ну, понятно. Отпустил десятника.

— Гожусь я? — спрашивает.

— Где научилась железом орудовать?

— Я выступала в цирке. Как гладиатор.

Давно меня так не удивляли. Снасть камбалья, наверное, даже на лицо удивление выскочило.

— Шрамы...

— Да.

— За деньги?

— Нет.

— Бывают еще, потроха карасьи, случаи, когда людям очень надо выжить...

— Нет.

— Ты годна в солдаты, Эарлин. Я хочу знать, кто у меня тут, в отряде. Но ты, видать, молчунья. Вольна не рассказывать. Тебе не за это денарии платят.

— Я думала, ты знаешь, брат...

— Ты... — И тут я осекся.

Брат! Они друг друга называют братьями и сестрами, да, помню. Но я-то... Брат! Или есть что-то такое, поважнее всех подземных обычаев, и тогда я все-таки брат для Эарлин? Брат! Милькар, брат по крови, предал меня. Гилярус, брат по... не знаю чему... по войне, которую надо выиграть, обошелся со мной лучше родного. Брат! Брат! Брат! Или оба мы, и я, и она, знаем нечто, делающее нас братом и сестрой?

Я не хотел ее обманывать. Дыры в ее теле заслуживают уважения.

— Я был в подземном святилище всего один раз. И мне это дерьмо не понравилось.

Улыбается.

— Они как дети. Слышали кое-что о Нем, путаное и невразумительное. Не пойми чего наслушались. Путаники! Напридумывали обрядов, кто во что горазд. Дурь и блажь. Точно, как у детей. Но души у них добрые, хорошие души. Вот, завели себе начальников, а начальники — спесивые дураки. Вроде петухов на насесте.

— Ты говоришь «Он». А кто — «Он»? Тот, кто привел меня сюда, не имеет имени. Или это я его имени не знаю?

— Его называют по-разному, брат. Иногда — Творец. Иногда — Единый. Иногда — Спаситель. Но чаще всего просто — Бог. Еще... Я иногда его зову, когда молюсь, Избавителем... Он утешил меня...

— А я — Невидимым Бойцом...

— Моего брата помял медведь. Приходили великие учителя из священной рощи и сказали: умрет, не спасти. Приходила знахарка. Тоже говорит, не жилец. Я молилась, я просила его: спаси, спаси, пожалуйста! Ни одной молитвы я не помню слово в слово. Плакала-плакала. Спаси, Его просила, избавь меня от горя. И Он утешил. Кости у брата стали срастаться сами собой. Теперь жив-живехонек.

Я вывел Эарлин из палатки, вывел из лагеря. Лишние уши. Сердце у меня колотилось. Один корабельный мастер из Красных Чаек говорил как-то: мол, у него сердце одним способом стучит, рыбья моча, когда чует шторм. И по-другому, когда добрый ветер. Ну! Что? Буря или благодать? Первая весточка от Него. Кто Ты? Чего Ты хочешь от меня и моей Лозы? Ее губами скажи, ее языком. Скажи!

Давай, женщина, рассказывай. Откуда ты знала, что можно обратиться к нему и попросить помощи? Рассказывай подробно. Не торопись. Он видит, я готов слушать.

— К нам в деревню приходил Его ученик по имени Элат... — начала Эарлин. — У Элата было много историй.

— Ученик Бога? Разве у богов есть ученики?

Она поглядела чуть сердито, мол, нечего меня перебивать. Потом опять заулыбалась.

— У богов учеников нет, квестор Малабарка. Потому что нет богов. А у Бога может быть кто угодно и что угодно. Точно тебе говорю. Я так чувствую.

— Продолжай.

— Вот, ученик рассказал: десять лет назад или пятнадцать, не помню уже, ходил по деревням человек. Лечил больных, кормил голодных, говорил, что всех любит и всем бы надо любить друг друга. Обычаи нарушал. Еще говорил: минет время, и люди будут прощены, утешены, счастливы. Все, кто поверит и полюбит. С мудрейшими учителями спорил и всегда их побивал. Еще о нем говорили, будто бы Он — сын рекса и сам реке всего на свете, а выше Его только отец. А Отец Его видел в людях непутевость, это уж и впрямь есть... Вот и отправил сына: принести им слово. Такое слово, чтоб аж сияло. А сын пошел учить сначала в деревни, а потом в Лезию, столицу провинции Виллиу, нашей земли. И там сказал Отцу: меня там, наверное, убьют. Никто не знает, что Ему ответили. Может, Отец сказал: увидят, что ты делаешь, вспомнят твои слова, хождения твои вспомнят и исправятся. А может, иначе сказал: собой их долги оплатишь. А может, иное было сказано. Сын научил учеников так же говорить, как Он сам. Ученик, который у нас был, очень хороший человек. Потом Он учил еще немного в столице провинции. А после Его мучительски казнили.

— Как казнили? Он ведь... Он ведь со мной был!

— Труп все видели. Мертвее мертвого.

— Бога нельзя убить. Или это не Бог.

— Его и не убили, брат.

— Убили же!

— А Он воскрес, пяткой от земли оттолкнулся и к Отцу на небо ушел. Тела никакого не осталось. Значит, и все мы так можем. Он вроде нам ...разрешил не умирать.

— Так кто Бог-то, Он сам или Его отец? Я не возьму в толк.

Она призадумалась. Потом брови у нее вверх вскинулись, вспомнила.

— Наши тоже спрашивали. Ученик Его тогда котел с горячим варевом открыл, глядите, мол, вот отец. Потом чуть-чуть в плошку из котла набрал. А это, он сказал, — сын. Над котлом пар поднимается, так это его чудесная сила, ее хватит на весь мир.

— Отец и сын — одно и то же?

— Выходит, да. Не мучай меня вопросами. Я путаюсь. Может, я как-то неверно объяснила, но если все и не так, то почти так.

— Ну а шрамы откуда у тебя?

— При нынешнем императоре вышел эдикт: всем поклониться Констанцию Максиму как богу. Имперцам привычно: кого тут только за бога не считают! А нам... как? Он ведь мучился за нас. Просто так пошел на муку и на смерть пошел. С нас ничего не спросил. Он нас, выходит, любил, жалел и миловал, а мы какому-то чучелу поклонимся? Ну нет.

Мне это понятно. А как же еще? Нельзя кланяться тому, кто заставляет тебя кланяться.

— Кто отказался, тех всех побрали в Лезии, посадили в темницу. И меня тоже, и брата, и ученика Его. Скоро ученика взяли наверх и там истребили. Потом к нам подступили. Мол, казнить бы надо тебя с малым, но если хочешь пожить и малому дать пожить, будешь в цирке со зверями драться, ты-де здоровенькая... Ну так, Значит, и вышло. Полтора года меня для боев содержали. Все уже, с кем я в темницу попала, умерли. Брат мой, он грамотный, какому-то начальнику зубы заговорил и выбрался. Меня, однако, вытащить не смог, не дали ему. А я каждый раз, когда выходила, просила Его: спаси! Дай мне сил! Он и давал. И против зверья. И против убийц-смертников. Отметинки, конечно, кое-где остались...

Смотрю на Эарлин... Сказать нечего. Честный человек. Если за любовь надо платить болью — платит. Если смертью — тоже платит, не боится. Терпит и любит. Я за честь платил, за добычу, за собственную жизнь. Мне не жалко. Такая судьба по мне. А она-то, она, она... за Избавителя, которого в глаза не видела ни единого раза. Терпит, стоит, не шатается. Такая сила в ней! Я... я... мне даже сказать ей нечего. Нечего сказать.

— Бежала?

— Нет. Зрители один раз пальцами показали: дать ей свободу! Вот, освободилась. Купцам в охрану нанималась... денег мало. Думаешь, замуж меня такую возьмут? Три года прошло, вроде не так уже и страшно на меня глядеть...

— Обязательно возьмут.

Я обнял ее, а она меня. Слез из меня не выжмешь, легче воду из камня выжать. А она, вижу, ревет. Ревет тихо, неслышно, только тело вздрагивает. Голова ее у меня на плече. Эарлин шепчет:

— Брат... брат...

— Нет, Малабарка. Армию возглавлю не я. На днях сюда, в Лабии, явится Луций Элий Каска, приближенный самого императора. С ним будет отряд всадников и секретный приказ о назначении.

Я даже не спросил, откуда он, Аххаш, знает, если приказ секретный, а Каска еще не прибыл. Видно, не последним человеком был Арриан в столице...

— Каска, — говорит префект, — далеко не худшее, что может быть.

Ладно, тебе лучше знать.

— С тобой, Малабарка, будут наши друзья. Септимий Руф — ему велено помогать тебе во всем. Он расскажет, что позволяют воинские уставы Империи, а что запрещают. Какие наказания есть за нарушение этих запретов. Как сражается имперская армия и какие приняты уловки, приемы... а еще... то, что солдаты должны бы уметь, но на деле выполнить не смогут... это тоже надо знать.

— Уже.

— ?? — Это лицо у него такое сделалось.

— Про уставы он мне все уже рассказал.

— Тогда о гарбалах. Это лесные племена, их... море, настоящее море — на Полночь. Гарбалы на этот раз, по всем признакам, решили пощипать нас всерьез. Харр приведет вам подмогу, когда будет, что приводить...

— А Тит Варвар?

Наллан Гилярус замялся. Седьмицу назад он, надо думать, соврал бы мне что-нибудь сладкое про Тита Варвара. Сейчас другое дело. Сейчас, потроха карасьи, совсем другое дело, потому что я ему нужен и потому что он, я вижу, перестал держать меня за чужого. Оба мы, я для него, а он для меня... не пойму... Как будто ниточка между нами, только оба не говорим: мол, вот, у меня один конец ниточки, а у тебя другой. Он мне врать не будет. И я ему врать не хочу.

— Тит исключен из списка имперских всадников. По мнению цензора, который вел эти списки, у него слишком распутный характер для столь гордого звания.

— А на самом деле?

— А на самом деле он развлек жену цензора.

— Аххаш Маггот! Он не желает служить в каком-нибудь отряде вроде моего? — И впрямь, его стая, его земля, что еще тут? Ведь он не трус.

— Нет. Видишь ли, Тит, во-первых, необыкновенно честолюбив, во-вторых, не любит оставаться на обочине великих дел: ему нужны зрители; в-третьих, подчиняться приказам, хотя бы и очень достойных, доблестных людей — не его стезя...

«А доблестных, как видно, не больше, чем щедрых архонтов в купеческом городе Пангдаме...» — этого мне префект не сказал, но тут никаких слов и не надо.

— ...и поэтому Тит прежде всего слушается своей непредсказуемой гордости. Пять лет назад он на собственные деньги снарядил корабль для войны с Ожерельем городов. Три года назад, когда гарбалы добрались до Вилеи, Тит нанял отряд в двести человек, сам себя назначил его командиром и дрался, как подобает достойному человеку. Мятеж лжеимператора Геродиана его не заинтересовал. Весь Мунд готовился к большой резне, к проскрипциям, сотни тысяч людей дрожали. А он заявил: «Эта потасовка лишена изящества. Не желаю участвовать в ней ни с какой стороны, дабы не испачкать рук...» И занялся женой другого цензора.

— Он что, как выдра на случке: можно не кормить, но дай покувыркаться?

— Боюсь, нашего друга не столько интересуют женщины, сколько... э-э... забавные истории, возникающие вок руг его имени. Нынешняя война его тоже не заинтересовала. Вчера Тит отправился в столицу. Знаешь ли, зачем?

— Устроит попойку для каких-нибудь изящных баранов?

— Ты почти угадал. Он знает, что война предстоит нешуточная. Успех в ней для меня лично — предмет серьезных сомнений. Так нет же, Тит устраивает игры в честь «будущих триумфов императора». Каковых триумфов может и не быть. И сам он выступит на сцене в качестве гладиатора.

— Издевается...

Гилярус не подтвердил мою правоту. Но и говорить не стал: мол, дурь какая, что, мол, ты несешь... Он проще сказал:

— Столичные магистраты и сам Констанций Максим отменить ничего не могут. Ибо уместно ли сомневаться в «будущих триумфах императора»?

— Шея у него... просит доброго морского узла.

Шесть дней назад показал мне Гилярус этерию свою. Потом я за дело взялся. От проклятого, Аххаш, рассвета до самого заката я торчал в лагере. Бревна мои ходячие тесались туго. Семь ни на что не годных людей я вышиб из отряда. В бездну. Медузок щупать.

Сегодня утром явился префект посмотреть, как идут дела. Что, мол, сдвинулось за несколько дней или на мертвой точке? Не стал ничего говорить, но, я понял, понравилось Гилярусу. Чтоб он пропал со своей конницей... Говорит, война идет вот уже два или три дня. Большое войско пошло прямо на Полночь, сам император у них за главного. И против него, императора, тоже...-как Гилярус-то сказал... «будто весь лес на три дня ходу выдернул корни и взял оружие в сучья и ветки». Чума! В руках у меня зуд. Не то чтобы так уж тянуло кишки выпускать лесовикам. Просто дело мое ожидало меня. Война — моя настоящая родина. И только та война, где я беру верх.

Нас ожидало другое дело. Гарбальский реке Аламут... рек- сов у них несчитано, Руф объяснял, один реке горделивее другого, но этот — серьезный человек, давний знакомец. Так вот Аламут вошел в землю Империи, разметал войска в провинции Средняя Аннония, взял один город, другой, останавливаться не собирается. Надо встретить друга...

Наместник Средней Аннонии бежал, видел я его, жабу брюхатую, в Лабиях. Префект толкует: то ли измена вышла, то ли ударили гарбалы неожиданно... чума! В провинции было раза в полтора больше сил, чем здесь, у Гиляруса. И все разметано. Измена, говоришь? Неожиданно? Проиграл — сам виноват. Не они были сильнее, а ты — слабее. Одноглазый рассказал, что в старину, когда имперцы были покрепче, у них тут любили говорить: «Горе слабым, горе побежденным». Вот это правильно.

— Сам я, — продолжает Гилярус, — останусь в Лабиях. Нужно отремонтировать городскую стену в двух местах. Портовая башня обвалилась изнутри. Запас следовало бы сделать лун на шесть осады. А сейчас у меня всего на три седьмицы.

Понятно мне. В армии первым будет Луций Элий Каска, вторым — галиад Гай Маркиан, еще я не видел его, а кем быть Гилярусу? Для него не нашлось места.

— Не веришь, — говорю, — что мы их остановим?

— Верить можно в богов. А вы — мясо, кости и железо.

...Был у меня еще один вопрос к Эарлин. Да только, снасть камбалья, вряд ли она мне ответит. Душа у нее простая. Верит сердцем, больше ничего не надо... Сила Творца мне понятна. Милость Его мне тоже понятна. Дарит щедро и ничего не берет в оплату, потому что любит. Мы все вроде Его родни или соватажников. Или детей. Что взять у сына, у мальчика, он же ничего не имеет, кроме себя! А может, как в Гилярусовой этерии: дают, Аххаш, не в долг, а только в дар... Одного не пойму. Если Он — Бог, то боги — кто? И почему их нет? Вот, сладкая девочка Астар только что целовала меня с огоньком...

— Может быть, Малабарка, Эарлин принесла тебе ключ от тебя самого...

— Ключ?

— Прах побери! На всех людей существуют ключи, которыми нетрудно повернуть душу или даже перевернуть ее. Может быть, тебе не хватало матери... Надеюсь, не жены?

Крысы иногда знают своих матерей, но после трех лет матери уже не нужны. Старики и отцы воспитывали нас. Что мне мать? Вот сестра... Я даже не знал, как это — когда есть сестра.

Мы разговаривали ночью, и мне оставалось три стражи быть вместе с Ланин. Еще четверть стражи — дойти до лагеря. И еще четверть — поставить моих пачкунов на ноги и выйти с ними за ворота при полном порядке.

Последние дни я слишком мало бывал с ней. Теперь остались считанные глотки, Аххаш, и я все не умел напиться ее присутствием.

Она хочет разделить со мной ложе. И я хочу. Видит Творец, нас ведущий по этой жизни, как я, снасть камбалья, этого хочу! Ее последние слова, они вроде зовущего прикосновения: ну! давай же. Я готова тебя принять. И еще, может быть, она хочет успокоить меня. У тебя, мол, Эарлин, у меня — Раэмо, ничего это не значит...

Ее пальцы погладили мой локоть. Ее волосы оказались невыносимо близко от моих ноздрей.

Мы ляжем с нею и насытимся друг другом. О! Я голоден. И мою Лозу ее собственное тело тоже заставляет томиться голодом. Я знаю. Ее желание течет сквозь поры в коже. Аххаш! Я чувствую. И у нас будет то, чего не удавалось мне получить ни от одной прежней женщины, а ей ни от одного мужчины. Даже если считать мою Фалеш и ее этого Кайсара. Это будет очень много, может быть, больше, чем тогда, на острове. Это будет настоящее смятение... А потом наши тела устанут, ее голова ляжет мне на грудь, я буду пропускать пряди ее волос между пальцами. Я скажу моей Лозе, как нуждался в ней все эти дни. Я скажу, какое это озорное и немыслимое счастье — соединяться с ней. Она ответит мне... все равно что... но я услышу в ее голосе ту шепчущую глубину, которая обозначает высшую благодарность в любви. Тогда я скажу... все равно что... лишь бы и она услышала эту глубину в моем голосе. Мы будем долго лежать в молчании. Потом кто-нибудь первым отпустит шуточку, второй ответит, мы захихикаем, как дети.

Я знаю, как это будет. Но этого не будет.

Я устал, и в моей голове стоят солдатские упражнения, недостача стрел, три дерьмовых десятника у Пангдамца и прочая армейская мелочь... Мне нельзя было уставать, но и не устать было невозможно. Между нами с Ланин стоит призрак самого простого и дерьмового страха в ее зрачках: вот, уйдет и не вернется. Война же. Я не сумел научить ее не бояться. И еще какая-то неровность и кривизна — там же, в глубине пепельных глаз... Как это можно? Как выходит у женщин, Аххаш и Астар, в одно и то же время любить тебя, желать тебя, желать кого-то еще, не верить, что они желают кого-то еще, до дрожи в коленях бояться твоей смерти и ждать, когда же ты наконец выйдешь за ворота?! Я не знаю.

Точно, мы ляжем, и между нами все будет как раз так, как я мечтал. Но получится меньше, чем было на острове, и проще, чем было на берегу, хоть там ничего и не вышло. Сегодня мы недостаточно чисты.

— Я люблю тебя, Ланин.

Она посмотрела мне в глаза с ужасом. Ведь может же читать мои мысли, пусть не все и не всегда... Прощание — серьезная вещь. Но, видно, Ланин не была готова, что выйдет все так серьезно.

— Я... я тоже тебя...

Тут она метнулась ко мне, согнулась, обхватила руками мои бедра и припала головой к животу. Со стороны, может, и некрасиво, но я разом, снасть камбалья, выбрал столько счастья, сколько не получил бы от целой ночи любовного буйства... может быть. Плачет моя Лоза.

— Ничего у нас не будет, Ланин. Слышишь?

—Да.

— Ничего у нас не будет сейчас. Я очень тебя люблю. Слышишь?

— Да.

— Хорошо. И я вернусь к тебе. Тогда мы и соединимся. Слышишь?

— Да.

— Ты веришь мне?

— Да! Да!

— Я хочу тебя, как сумасшедший. Но я отложу все. Я уверен... Я точно знаю: вернусь целым, невредимым. И ты уверься. Тогда все у нас с тобой будет...— Я ведь почти не врал ей. Аххаш, Аххаш и Аххаш...

— Да, мой любимый. Я могу тебе что-нибудь дать? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Напиши свое имя...

Так я получил от Ланин клочок мятого пергамента.

...Я ушел от нее в радости и беспокойстве. Взрослая женщина, любимая и необходимая, останется одна... а в глазах у нее посверкивает шальной огонек. Будто язычок пламени над светильником — то стоит ровно, чуть потрескивает, тянется кверху и ярко светит. Он кланяется жизни, куда ему, Аххаш, деться, когда сквозняк гнет его, гнет, гнет, норовит прикончить. Жизнь раздувает его свежим ветром, жизнь и убьет, если буйное ее крыло махнет над огоньком слишком сильно... Но бывает еще и так: огонек качнется в сторону, отклонится от прямоты, беспокойно колеблясь... если рядом с ним окажется чье-нибудь дыхание. Косо, косо пританцовывает огонек в ее глазах. Аххаш Маггот! Ланин горит в моей ладони, как в бронзовой чашке. Она заколебалась. Среди чужих. Своим рукам не находя достойного дела. Моих рук не чуя на своей коже. Что делать моей девочке? Моей Лозе? Ей бы надо отыскать какую-то важную мелочь для себя... Без чего нет ей покоя. Как вороток у баллисты: невелика вещь, а без нее, хоть сядь ты на мель, никак не выстрелить. Не может покуда моя Лоза найти ее, так пусть хоть наиграется. Пусть. Этот прыщ, но... я не чувствую в нем ни зла, ни зависти, ни силы. Задуть Ланин он не сможет. Да и вряд ли захочет. Зачем это ему? Он вроде стрижа. Носится по воздуху, легкий, очень легкий. Где ему? Оторвать от меня — тоже не оторвет. Если тебя для чего-то предназначили, ты либо переломишься и подохнешь, либо наберешь силу в своей колее. Должен погубить кого-то, так набухнешь тяжестью, вроде топора, и упадешь на чужую шею без промашки. Судьба тебе других вести за собой, править и побеждать — будь ты какой угодно кривой и тупой, — тебя все равно выпрямят и заточат, станешь не хуже меча. А если тебя привели к той, ну или к тому, с кем будешь до смерти, то и захочешь, а не оторвешься...

Но я как представлю себе, дерьмо рыбье, ее черные глаза напротив его глаз, так и хочется решить дело наверняка. Пойти и выпустить ему кишки. Нет мужчины — нет его лап на твоей женщине...

Почему я не зарезал его тогда? До самого почти сигнала к походу руки чесались.

Первое дело, увидела меня Эарлин. То ли подозревала она что-либо, то ли такое лицо у меня, снасть камбалья, сделалось... словом, она подошла. Выждала, когда около меня никого не будет, и подошла. Ничего говорить не стала. Ладони мои взяла, сжала в своих, но не сильно, а так, с утешением, оттеплить меня захотела неведомо от чего. Подержала и ушла. Я на землю присел, подумал: ведь эта рыжая медведица на арене распарывала животы смертникам. А ей бы не понравилось, прикончи я этого. И тому, кто ее от гибели спас, тоже не понравилось бы. Я всеми потрохами чую, нет, не понравилось бы это Ему. Ладно. Утишилась моя тревога самую малость.

А еще, уже под утро, неведомо кто, может, и Творец, выпрямил меня. Я и сам просил: очисти, не дай дерьму из меня потечь. Ты силен, дай мне чистоты!

То ли Он дал просимое, то ли я сам справился.

Какой бездны! Мне воевать надо. Мне стаю за собой вести. Мне добрую нашу с девочкой жизнь в Империи надо купить. И я о таком дерьме тут думаю! Да пропади оно все пропадом. Я сделаю свою работу как надо. А потом вернусь к тебе, Лоза, как обещал, целым и невредимым.

И греми оно коробом!

Алая хроника Глава 4. Смерти нет

Только на следующий день Малабарка дозрел до того, чтобы спросить, привлекает ли меня Раэмо. Я абсолютно честно ответила, что даже более чем привлекает. И добавила, что, слава высокому небу, хорошо понимаю разницу между любовью к желтым розам или эмали тонкой работы и любовью к дому, где вырос. В имланском для этого даже придумали два разных слова: «хали» и «кетли».

Малабарку мой ответ вроде бы удовлетворил. И когда я провожала его в поход на гарбалов, то не сумела разглядеть в его глазах никакой омрачающей их тени...

На следующий вечер Верена передала мне записку — замызганный клочок пергамента, судя по всему, криво отхваченный ножом от низа какого-то важного документа. Неровным острым почерком на нем было начертано: «Завтра в полдень я буду у лавровых зарослей возле Кермийского потока. Буду счастлив, если встречу там тебя. Раэмо аи Лорнарай».

Утром я одевалась с особым тщанием. Надела самое новое, лишь вчера дошитое платье, состоящее из двух частей: верх из коричневой ткани, затканной золотом, спереди был чуть выше колен, сзади же доходил до середины икры, и из-под него струилась нижняя юбка из ярко-алого, как кровь, шелка. Из того же шелка были сделаны вставки на груди и рукава верха. В целом силуэт получался вполне имперский, но при этом давал несравненно больше свободы движениям. Я сама придумала этот покрой и тихо надеялась в ближайшее время ввести его в моду хотя бы в Лабиях.

Украшений я не стала надевать никаких, кроме своей обычной ракушки, зато капнула в волосы немного благовоний и ярче, чем обычно, подвела глаза. И прах побери, я не ощущала ни малейших угрызений совести, когда делала все это. Ну куда мне еще было так наряжаться в этом занюханном провинциальном городе? Не на рынок же и тем более не на собрания общины!

До Кермии — так называлась гора, более всего похожая на дракона, приползшего к морю напиться — от Лабий было ходу где-то треть стражи моим шагом. Уррина, своего непременного сопровождающего, я оставила у подножия горы. Сама же, подобрав юбку, полезла вверх по узкой тропинке к Кермийскому потоку — не то небольшой речке, не то просто ручью, срывавшемуся с горы и почти сразу же пропадавшему в море.

— Да пребудешь ты вечно в радости, светлая Ланин.

Раэмо, завидев меня, вскочил на ноги и склонил голову — слегка, как перед равной, но при этом достаточно почтительно. Рядом с ним на траве, уже сожженной летним солнцем, валялся какой-то странный предмет в кожаном чехле.

— Ты хоть представляешь, что было бы, назначь ты здесь встречу кому-то из лабийских матрон? — Запыхавшись от крутого подъема, я даже забыла ответить на приветствие Раэмо, а когда поняла свою оплошность — уже поздно было исправлять ее. Но он лишь чуть улыбнулся:

— Потому-то я и послал тебе такое приглашение, что ты, хвала Единому, не лабийская матрона и никогда ею не станешь. — Он аккуратно, двумя пальцами коснулся края моего рукава. — Странный покрой, хотя очень красивый. Так носят на Лунном острове?

— Так никто не носит, кроме меня. — Я расправила юбку и опустилась на траву боком, подобрав под себя ноги, как принято в Хитеме. — Я это сама сочинила.

— С твоей красотой может сравниться лишь твое воображение, но и то, и другое превосходит твоя смелость. И да не покажутся тебе мои слова ни лестью, ни обычной любезностью.

Мне вдруг отчего-то стало так легко и просто, словно мы с этим Раэмо все детство были не разлей вода. Бывает такой момент на пирах и прочих сборищах — как правило, не раньше конца первой стражи после полуночи, — когда отходишь с кем-нибудь куда-то в уголок и начинаешь говорить о самом важном, наплевав на все условности, словно переливаешь смысл из своей головы и сердца, минуя слова... Так вот, Раэмо, похоже, умел разговаривать только так, и я, не задумываясь, приняла это как данность.

— Пожалуй, тут даже никакой особой смелости не надо. Я сейчас себя знаешь как чувствую? Из одного народа вышла, в другой не вошла, сама по себе между небом и землей. Какому обычаю ни следовать, все равно он мне не родной, так что могу и такое выдумать, чего прежде никто не видал.

— Пусть так, — отозвался Раэмо, и мы оба замолчали, но даже в этом молчании я не ощущала ни малейшей неловкости. Со старым другом ведь не обязательно все время говорить — можно и просто вместе глядеть на то, как ветер шевелит жесткие листья лавра, как скачет по камням вода Кермийского потока, как ослепительно горит на ней солнце...

Странно: сейчас, при ярком свете, я ясно видела, что Раэмо не обладает никакой исключительной красотой, а в одежде его, пусть непривычного мне покроя, не было и тени той изысканности, что обычно отличает подобных Кайсару. Так, льняная рубаха на шнуровке, потертые штаны из светлой кожи, а вместо имперской туники — что-то вроде накидки: несшитое в боках полотнище с вырезом для головы, заправленное спереди под широкий ремень, а сзади свободно развевающееся. Ноги его вообще были босыми, как у раба, в пыли и грязи. И все равно я не могла отвести от него взгляда — даже сейчас, когда он спокойно сидел и не завораживал танцующей гибкостью движений. Из-за чего: только ли из-за того, что внешность Раэмо была внешностью народа, прежде незнакомого мне? Или вот из-за этой мягкой полуулыбки, казавшейся солнечным бликом, упавшим на его лицо?

— Расскажи о себе, — вдруг попросил Раэмо, глядя не на меня, а куда-то вдаль. — Я ведь знаю о тебе лишь то, что говорят между собой люди Мартиала, а они порой говорят очень странное. Например, что ты принесла свои волосы в жертву Единому и за это он наделил тебя чудотворной силой.

И я принялась рассказывать. Только сейчас, последовательно излагая свои приключения внимательному слушателю, я вдруг с холодком на спине поняла, как же на самом деле мало времени прошло с того момента, когда я ступила в круг свечей в хитемской библиотеке. Меньше луны минуло, а кажется, все это случилось жизнь назад...

Раэмо слушал внимательно, но спокойно, всего раз или два переспрашивая не вполне понятное. А я все говорила и говорила, с каждым мгновением сильнее чувствуя, как это хорошо, когда можешь рассказать все, как есть, и тебя поймут и не осудят.

Наверное, прошло больше стражи, прежде чем я умолкла — тень от лавровых кустов сильно сместилась, так что мы дважды были вынуждены перемещаться вслед за ней.

— Да, — произнес Раэмо, когда я наконец умолкла. — Кажется, я нашел даже больше, чем просто единомышленницу...

— Извини, Раэмо, — перебила я его, не особенно вдумываясь в смысл его последней фразы, — могу я глотнуть из твоей фляжки? А то у меня в горле пересохло от долгого рассказа. Что у тебя там, вино или вода?

— Белое вино, но совсем немного, глотка три-четыре. Но если хочешь, я разбавлю его водой из ручья. Кстати, здешние жители считают, что лучшего напитка для питья в жару просто не существует.

— Тогда разбавляй, — кивнула я.

Опуская горлышко фляги в ручей, Раэмо слегка подтянул правый рукав рубахи, не желая мочить его. Моему взгляду открылся странный узор на его предплечье: обнимающий руку браслет из сплетенных веток двух растений — черные длинные шипы и зеленые треугольные листья.

— Что это у тебя за знак? — спросила я его, любуясь непривычным ломким изяществом рисунка.

— Ах, это... — Раэмо встряхнул наполненную фляжку, чтобы лучше перемешать содержимое, и протянул мне. — Прости, я все время забываю, что ты прибыла слишком издалека — местные-то наши обычаи более или менее знают. Это всего лишь клановый знак, которым метят всех мужчин талтиу в год совершеннолетия.

Лорнарай — Терновник — клан моего отца, но моя мать была из верховного клана, Остролиста, к которому принадлежит и сам реке, поэтому в моем узоре они сплетены воедино.

— Талтиу? — удивилась я. — Но ты же сказал, что родом из некой земли Лайолен...

— Просто страна талтиу состоит из трех земель, каждой из которых правит свой реке. Лайолен — основные, коренные земли моего народа. Еще есть Тинтара на западе, там все чуть- чуть по-иному. А на юго-востоке — Хэллиу, которую импер- цы называют Гелией и уже двести лет не могут решить, способны удержать эту землю под собой или все же нет.

Талтиу... как Эарлин-гладиаторша, о которой говорил мне Малабарка. Я очень мало читала об этом народе, даже не знала его самоназвания. Но знала, что они поклоняются своим богам в священных рощах, разговаривают с деревьями, а певцы пользуются у них каким-то особым статусом. И именно их я подвела под знак «махаф», разбираясь с кубиком Малабарки, потому что не знала никого другого, достойного этого символа.

Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я тронула кончиками пальцев предплечье Раэмо, осторожным движением обвела сначала плеть остролиста, потом шипы терновника, а затем и вовсе накрыла рисунок ладонью...

Внезапно лицо Раэмо дрогнуло, и он резко перехватил мои пальцы другой рукой. Подержал несколько мгновений — и выпустил, словно отбросил.

— Ланин, этого между нами не будет никогда.

«Что именно?» — хотела переспросить я, но вместо этого с губ сам собой слетел настоящий вопрос:

— Но почему?

— Хотя бы потому, что теперь я знаю, кто для тебя Малабарка.

— Я это тоже прекрасно знаю. — Только тут на меня жгучей волной накатил запоздалый стыд. Как ни берегла я свое сознание от этой мысли — но ведь и новое платье, подчеркивающее грудь, и золото с лиловой каймой на веках были нужны мне лишь потому, что я втайне рассчитывала — а вдруг все-таки случится? Причем мою верность Малабарке это ожидание нисколько не поколебало.

Так, одно из удовольствий жизни, вроде вкусного персика или жасминовых лепестков в воде для омовения.

Раэмо пристально посмотрел мне в глаза — и я готова была поклясться, что два осколка неба сверкнули на миг синеватой сталью.

— Знаешь, сколько мне лет, Ланин?

— Чуть больше, чем мне самой, — осторожно ответила я, все еще пылая от неловкости. — Года на три, может, на четыре...

— Тридцать пять, — отчеканил Раэмо. — Я на восемь лет старше Малабарки, тебя же — больше, чем на десять. И я прекрасно знаю, что счастье твое не там, не между ног — оно выше.

Я была готова расплакаться. Поняв это, он снова коснулся моей руки — осторожно-осторожно, уничтожая малейший намек на ласку:

— Я все равно не пара тебе, Ланин. Я из тех людей, которые вообще не могут любить женщину по-настоящему... Да не дергайся ты! Вовсе не потому, почему ты подумала. Я люблю вас всех и всеми восхищаюсь и, может быть, поэтому ни с одной не могу удержаться дольше нескольких лун. Остаться же другом, после того как перестала быть любовницей, не всякая женщина способна — потому-то я и не хочу близости с теми, чья душа для меня сродни сокровищу. Лучше быть друзьями долгие годы, чем навсегда расстаться после пяти или шести ночей, не так ли?

На алом шелке моей юбки образовались два багровых пятнышка — я все-таки не удержала слезы в глазах и, испугавшись, что размажу свою краску, ощутила себя окончательно неловко. Фляжка с винным напитком лязгнула о мои зубы, когда я судорожно отхлебнула из нее.

Похоже, Раэмо понял все без слов:

— Если хочешь, давай сейчас просто разойдемся. Пока это стоит между нами, любая беседа не в беседу. Завтра я не смогу, а вот послезавтра давай снова в полдень, здесь же, и уже тогда поговорим по-настоящему. Ладно?

Я смогла лишь кивнуть. Поведение этого человека поразило меня до глубины души.

Отправляясь на вторую встречу, я учла опыт предыдущей и прихватила с собой не только две объемистые бутыли с водой и вином, но и небольшую корзинку с хлебом, сыром, копченым мясом и зеленью. Что-то говорило мне, что на этот раз я вернусь домой не раньше вечера.

Раэмо ждал меня под тем же кустом и вообще выглядел так, словно во время прошлого свидания ничего такого не произошло. В общем-то я была даже благодарна ему за то, что он сделал выбор за меня. А страх, что прежней легкости в общении уже не будет, растаял без следа, стоило Раэмо улыбнуться и взмахнуть рукой, едва завидев меня.

— Теперь твоя очередь рассказывать о себе. — На этот раз я решила приступить к настоящему разговору сразу после обмена приветствиями. — Мне кажется, ты позвал меня сюда неспроста: не знаю, по какой причине, но и тебя однажды одарили радостью так же, как Малабарку и меня.

Раэмо снова улыбнулся.

— Не совсем так. Не знаю, с чего начать... Наверное, с того, что в моей земле нет жрецов в вашем понимании этого слова. Есть три разряда людей, принадлежащих богам: во-первых, Учителя, хранящие законы и предания, во-вторых, фийнеу — что-то вроде ваших магов, проводники воли. И третьи — мы, Чеканщики Слов, что сказанным словом изменяют мир и людей. Каждый служит богам на свой лад, и у каждого свое место в обряде. Был весенний праздник, на котором я и еще несколько получили свое посвящение. И на этот праздник к нам явился человек, назвавший себя учеником Единого...

— Эарлин тоже рассказывала Малабарке о каком-то ученике Единого, — припомнила я.

— Ничего удивительного, — кивнул Раэмо. — Она ведь талтиу, как и я, и мы с ней слушали одного человека, хотя и в разное время — она родом из Хэллиу, куда тот добрался позже.

— Я поняла. Продолжай.

— В общем, этот ученик Единого вступил в спор с моим наставником, из рук которого я принимал посвящение. Спор был как раз о том же, о чем у тебя с этими проповедниками из-под земли — о правилах, придуманных богами для людей. Ученик Единого сказал, что те, кто придумывает такие правила, на самом деле никакие не боги, а силы тьмы. Настоящий же Единый, наверное, сам живет по определенным правилам, но никому их не навязывает — однако если люди исполняют этот закон, то как бы уподобляются ему и могут иметь долю в его силе. Я передаю тебе, как запомнил... на самом деле запомнил я очень плохо, но тогда у меня осталось чувство, что за этим человеком стоит какая- то высшая правота. А за моим наставником не было такой правоты, хоть он и был один из лучших Чеканщиков Слов в Лайолене. Тогда я промолчал, не посмев изменить своему учителю. А ночью мне приснился сон, будто стоит этот человек, привязанный к столбу, и в него целятся из луков имперские солдаты. Вот уже стрелы слетели с тетивы... и тогда в последний момент я вскинул свою арфу, как щит, и закрыл его. Еще успел увидеть, что одна стрела вонзилась прямо в сердцевину цветка, вырезанного на деке, и проснулся. Я лежал в темноте и чувствовал, как ниоткуда накатывают и расцветают во мне слова странной песни. Я едва успел записать их на бересте и, проснувшись утром, не сумел понять, о чем эта песня. Но все же я расчехлил арфу, желая подобрать мелодию к этим словно дарованным мне свыше словам...

Он придвинул к себе свой странный предмет. Теперь я поняла, почему до сих пор не опознала его: на моей родине ручную арфу делают симметричной и более округлой. Развязал чехол...

В центре пятилепесткового, похожего на шиповник, цветка на деке зияла рваная дырка.

— Вот и я увидел то же, что сейчас видишь ты, — заметил Раэмо совершенно спокойно. — А потом, спустя несколько лет, Эарлин поведала мне, что именно такую смерть этот человек и принял: у столба, от имперских стрел.

— И что было с тобой потом? — наконец сумела выговорить я.

— Прошло всего две или три луны, и я окончательно понял, что больше не верю своим прежним богам и не желаю им служить. Но при этом я вовсе не собирался отказываться от звания Чеканщика Слов — только, если можно так сказать, хотел бы чеканить свои слова от имени Единого. В таком положении мне оставалось одно — уйти из родных мест. Я и ушел, сначала в Хэллиу, а потом и на земли Империи. Я не мог нести людям речь Единого, ведь я почти ничего не слышал и не знал, только чувствовал. И слагал песни, повинуясь этому чувству беспредельной радости, которое приходило ко мне чаще и чаще, пока не осталось со мной навсегда.

— Он одарил тебя богаче, чем меня, — отозвалась я. — У меня соединения с ним не так уж часты, и к тому же я не могу ими управлять.

— У тебя иное, — легко возразил Раэмо. — Я словно все время нахожусь с ним в одной комнате, но ни разу он сам не заговорил со мной. Ты же не просто говоришь с ним, но и способна менять мир его именем.

— Значит... — Я замялась, еще не до конца улавливая, куда катится разговор, и смертельно боясь нового разочарования. — Значит, и ты тоже ничего не можешь мне рассказать о нем самом?

— О нем? — Улыбка снова мимолетно тронула губы Раэмо, словно солнечный луч, на миг отразившийся от полированного металла: был — и нет. — Я даже не до конца уверен, что правильно говорить «он». Иногда соприкосновение бывает таким, что хочется сказать: она, Единая, потому что это как ласка матери или возлюбленной... А впрочем, какое имеет значение — он, она? Единственное, что надо знать, — то, что его благость совершенна. Где есть любовь и радость, где люди надеются и творят — там он. Где этого нет — там есть кто угодно, кроме него. Но ты ведь и без меня все это понимаешь, не так ли?

Я машинально кивнула, пытаясь распутать клубок собственных мыслей. Было трудно понять, есть в словах Раэмо какая-то зацепка или нет. Мать, Единая... «Достойнейшей бывает та мать, что оберегает, не мешая развитию» — эту строку из «Поучений Ассиди» я затвердила еще в далеком детстве, разбирая по складам прописи, начертанные для меня Салу- ром. Развитие — распад — «тулед» — «шагадес»... Да ерунда это все, можно подумать, я до сих пор не понимала, что наш Единый, совершенный в своей благости, и тот, кого Малабар- ка звал Незримым, а люди Мартиала — Гневным богом, так же противоположны друг другу, как свет и тьма...

Или все-таки понимала, но не до конца? Ведь и тьма не отдельная стихия, а просто отсутствие света!

А впрочем, что мне толку во всех этих выкладках, если я своими глазами убедилась, что никакого развития в этой разнесчастной Империи давным-давно нет! Один сплошной распад...

— Похоже, я, сам того не желая, только сильнее запутал тебя. — В который уже раз я подивилась проницательности Раэмо. Словно голова моя была стеклянной и творящийся в ней хаос можно было увидеть обычными глазами. — Что поделать, я никогда не умел все раскладывать по полочкам, как мой учитель или тот, кого я закрыл своей арфой во сне...

Я вздохнула.

— Знаешь что? Спой мне ту песню, которая пришла к тебе ночью. Мне почему-то кажется, что таким способом ты выражаешь свое видение мира куда лучше, чем пытаясь что-то объяснить... — Я осеклась. — А впрочем, ты же сложил ее на своем родном языке, так что все равно я ничего не смогу понять.

Лицо Раэмо просияло так, что я начала смутно понимать, каково это — все время быть с Единым в одной комнате.

— Ничего нет проще! Я уже давно перевел ее на язык Империи.

Он тронул струны... Голос его инструмента оказался глубок и чист. Я не так уж много смыслила в музыке, но мне показалось, что арфа Раэмо настроена ниже, чем принято в Хитеме, и, пожалуй, это придавало ее звучанию особую проникновенность.

Вступление было довольно долгим, из нескольких фраз, и только после этого голос Раэмо сплелся с голосом арфы:

Желтых стен раскаленная гладь,

Катакомб каменистая пасть...

Я пришел сюда, чтобы пропасть,

Не ищи меня, это напрасно.

Пыль лежит покрывалом невест,

Тишина на три лиги окрест,

Лишь бродяга, сидевший в пыли,

Подмигнул мне лукаво и ясно...

Когда танцует Прекрасная Лань,

Она знает, что смерти нет,

И сияет солнечный свет

Над ее шальной головою,

А те, кто ходит с ней под сенью олив,

Светлы, как сон, и без вина во хмелю...

Открой лицо свое, Город-и-мир —

Они взяли тебя без боя![3]

На словах «Прекрасная Лань» голос Раэмо странно возвысился, и... я не поняла толком, что же произошло, но и солнце словно вспыхнуло ярче, и музыка зазвучала удивительно громко и отчетливо:

Я стоял там, где высится ель,

Я не понял ни гнева, ни слез —

Над холмами встал радужный мост

И дарил их потоками ливня,

И с омытых водою небес

Я услышал счастливый смех

И слова: «Так немного из всех

Знают, что значит — быть со Мною!»

Что, что такое творилось СО МНОЮ? Никогда прежде не испытывала я ничего похожего — меня и Раэмо словно накрыли непроницаемым куполом, отделяющим от всех прочих людей. Вот только внутри этого купола помещался целый мир, и мир этот был ярок, как никогда; словно синева моря, зелень лавров и рыжевато-красные склоны Кермии только что вышли из-под кисти искуснейшего художника... объяснить свои ощущения понятнее мне было не под силу.

Раэмо тряхнул головой — солнце вспыхнуло в светлых волосах, и на миг вокруг головы певца-талтиу возник светящийся ореол. В этот миг я готова была принять его за кого-то большего, чем обычный человек, но не умела обозначить словом это большее.

Неужели и я, когда пела ветру в нашей утлой лодке, казалась Малабарке ослепительным сиянием, заключенным в человеческую оболочку?

И мы танцуем среди копий и пик,

Мы танцуем у жарких костров,

И меж теми, чей лик суров,

Наши лица светлы, как прежде.

Нам рукоплещет императорский цирк,

Град камней гладит наши тела,

Но я не ведаю ни болм, ни зла —

Кровь, как роза, цветет на одежде...

Он уже доиграл и убрал руки со струн, а я все еще слышала над собой последние тающие аккорды и никак не могла осознать, что песня кончилась.

Наши взгляды снова встретились. И тогда я, надежно защищенная своим куполом от любого страха и любой скверны, выговорила, как во сне:

— Ты сказал там, под землей, что нашел то, что искал, потому что твоя песня была предназначена именно мне. Ведь так?

— Да. — Это короткое слово упало, как созревшая ягода в подставленные ладони. — Я долго не понимал, о чем эта песня, но увидел тебя и понял: ты и есть Прекрасная Лань.

Я даже не удивилась. Только по самому краю сознания проскользнула тень не то мысли, не то чувства: вот оно и произошло.

— Имя — я понимаю, это всего лишь знак, но слово «лань» на моем родном языке созвучно твоему имени. Словно нарочно, чтобы я не мог перепутать, словно мало в этой песне иных примет...

— Но для чего?

— Для того, чтобы свет солнца наконец-то упал на землю, что жаждет его, и земля расцвела невиданными доселе цветами.

— Ты говоришь загадками, Чеканщик Слов...

— Никакой загадки нет. Свет — дары Его, благость Его. Равно изливаются лучи на каменную стену и морскую гладь, но лишь плодородная земля способна принять их и вернуть миру — новой жизнью. Солнечный луч не возьмешь в горсть, но цветок украсит, а зерно насытит. Так и ты: сила, дарованная тебе, — делать неизреченное изреченным, непостижимое — понятным, а вспышку озарения облекать в плоть знаков. Только ты, и никто иной, способна дать людям это знание так, чтобы они сумели его взять.

— Я?

— Именно ты.

— Но ведь Мапабарка тоже...

— Малабарка — слишком отсюда. Для таких, как он, зерно всегда будет превыше цветов, и вера его проста и бесхитростна. Его участь — дать людям новый порядок и новую, невиданную прежде, Империю. Но лишь в твоей власти дать ответ на вопрос: «Зачем все это?»

— Однажды я сказала ему... или он мне, уже не вспомнить... что мы с ним — как лук и стрелы. Значит ли это, что участь Малабарки — разить цель, моя же — посылать его к этой цели?

— Был бы счастлив ответить тебе «да», но так не будет. Ты не возьмешь даже той власти, которая дана жрице. У тебя не будет вообще ничего — кроме произнесенных тобой слов, и люди будут помнить, что слова эти сказала ты, лишь тот краткий миг, пока они звучат. Но за эти слова люди будут умирать и убивать, а самое главное — будут творить с этими словами на устах. Готова ли ты принять такую участь, Прекрасная Лань?

— Ты говоришь так, словно в твоей воле наделить меня этой возможностью или отобрать ее...

— Наделяю не я, но Тот, кого мы оба зовем Единым, не умея дать ему другого имени. В моей же воле — лишь передать тебе его блага. Так прими же их, чтобы все бывшее стало не напрасным!

Глаза в глаза... Неожиданно всплыл в памяти странный сон на имланском корабле — сон, в котором я встретилась с Салуром...

— Я огонь в покрове ветра, — выговорила я отчетливо и уверенно. — Вспышка молнии длится мгновение, но молнии хватает этого мгновения, чтобы ударить. Да будет так.

— Да будет так! — Раэмо стремительно опустился передо мной на одно колено и поднес к губам край зеленого шелка, в который я оделась сегодня. Я не успела никак отреагировать на это внезапное изъявление почтения, а он уже поднялся с колен — и снова был всего лишь очень притягательным для меня человеком, а не существом из чистейшего света. Мало того, на миг мне почудилось в его глазах легкое замешательство, словно он не был вполне уверен в том, что сказал мне все эти высокие слова.

Оба мы понимали, что произошло — и оба, судя по всему, не до конца. Надо было срочно как-то разрядить это напряжение, и я робко выговорила:

— Кстати, я не поняла в твоей песне еще одну вещь. Что значит: «Там, где высится ель»?

— Это тоже обычай талтиу, — отозвался Раэмо, как мне показалось, со странной грустью. — Тех, кто виновен перед нашими богами, фийнеу оставляют умирать привязанными к деревьям. Тот человек, что спорил с моим учителем, рассказывал, что Единый был повешен на стволе старой ели. И когда женщины пришли забирать его тело, все сухие ветви этой ели оказались покрыты молодой хвоей...

...Солнце уже скрылось за вершиной Кермии, и от воды потянуло холодом, когда мы наконец расстались, уговорившись снова встретиться на этом месте через два дня, в полдень.

По дороге домой я не замечала ничего вокруг и не удостоила Уррина ни единым словом. Снова и снова песня Раэмо поднималась во мне, как волна над мелководьем, и я без остатка растворялась в ее ритме, таившем в себе чистейшую радость:

Это — то, что не смог старый храм,

Это — больше, чем знаем мы все,

Гневный бог в обветшалой красе —

Что ты можешь теперь поделать?

Пал на город рассветный туман

И накрыл собой пурпур и сталь.

Я пропал, безнадежно пропал

Среди стен, поседевших от мела!

Пока танцует Прекрасная Лань,

Я уверен, что смерти нет,

И сияет солнечный свет

Над моей шальной головою,

Пока мы ходим с ней под сенью олив,

Светлы, как сон, и без вина во хмелю,

Я говорю тебе, Город-и-мир:

Мы взяли тебя, мы взяли тебя,

Мы взяли тебя без боя...

Как правило, между нашими встречами проходил день или два. Лишь однажды перерыв увеличился до четырех дней: госпожа Элоквенция устраивала пир, и я не посмела оскорбить ее своим отсутствием. К тому же мне крайне интересно было посмотреть, как отреагируют ее приятельницы на коричнево-алое платье. Я ожидала внимательных взглядов, охов, ахов, прицокивания языками и идиотских возгласов: «Как смело, как любопытно» — но никак не могла предположить, что Валерия, по прозвищу Лиса, первая красавица Лабий, на три дня выпросит у меня Верену, чтобы та научила ее рабынь шить такие платья!

Впрочем, меня все это занимало очень мало. Впервые за всю свою жизнь я жила, подхваченная мощным потоком, почти не думая о вседневном, словно вынутая из времени и из круговерти людских забот. Я даже не пыталась разделить, о чем мы говорили в третью нашу встречу, а о чем — в четвертую, пятую и шестую. Раз за разом — один и тот же склон, копченое мясо с хлебом и слабое вино, короткие прогулки вдоль Кермийского потока: все-таки мои нынешние наряды были созданы не для того, чтобы продираться в них сквозь заросли. Белая накидка, крылом взлетающая над плечом Раэмо, когда усиливался ветер с моря. Голос его арфы — иногда он пел мне свои песни на языке Империи, чаще — что-то непонятное, но безумно красивое на языке талтиу, а пару раз просто наигрывал мелодии, под которые я танцевала прямо здесь, на неровном склоне Кермии.

Обрывки разговоров повисали как бы отдельно от всего этого, словно во сне или в пустоте...

— Ты говоришь: дать людям ответ на вопрос «зачем?». Но смогу ли я это сделать, если сама не знаю ответа на вопрос «как?».

— Просто придумай. Как придумала свое платье, как придумываешь танцы на мою музыку. Напиши, расскажи, увидь во сне, начерти план... Ты умеешь делать то, чего никогда не было, а это мало кому дано. Обычно люди способны лишь расставить в ином порядке то, что унаследовали от предков или взяли у соседей. Но тебе на долю выпало странное счастье — тебя почему-то не научили желать того, что принято желать.

— Как это?

— К примеру, девочке едва ли не с рождения говорят, что хорошо быть женой богатого и знатного, и она вырастет, стремясь только к этому. Или всех женщин Империи приучили, что надо ходить в платье, так ни одна из них никогда не захочет носить штаны, хотя и у твоего, и у моего народов это нормальная женская одежда. А ты просто живешь, как будто ничего этого нет. Не тратишь тепло своей души на то, чего хочешь не ты сама, а те, кто когда-то определил, что подобает и что нет. Может быть, поэтому твоим желаниям дана такая сила. Захочешь по-настоящему, чтобы на голой скале расцвел цветок, — так ведь расцветет!

— Значит, я творила все свои чудеса только поэтому?

— Похоже. И именно поэтому никогда не сможешь творить их по указанию — даже своему собственному. Ты ведь знаешь, что просто решить в уме «должно быть так» и по- настоящему захотеть — совсем разные вещи?

— Знаю. Но ведь платье не появилось у меня лишь оттого, что я этого захотела, потребовалась Верена, чтобы его сшить.

Если не знаешь, как воплотить в жизнь то, чего хочешь...

— Верены всегда отыщутся. Мало умеющих придумывать, но тех, кто способен очароваться новым и предпочесть его старому, намного больше. Быть может, лишь поэтому мир еще не пережеван пастью созданий тьмы — и верю, что этого не случится никогда...

Однажды я спросила его, что связывает их с Эарлин, кроме общей принадлежности к талтиу. Раэмо, слегка потемнев взглядом, рассказал, что встретил гладиаторшу вскоре после ее освобождения, когда та просто не знала, как дальше жить и куда себя девать. Какое-то время они были любовниками: Эарлин очень хотела подтверждения своей женской полноценности, сам же Раэмо обладал счастливым умением влюбляться в душу, не замечая уродства тела. «А сейчас вы кто?» — «Просто друзья, ну и еще в какой-то степени единоверцы...» — «Значит, Эарлин и есть та редкая женщина, которая умеет остаться другом, перестав быть любовницей?» — «Не завидуй. Она тоже из особенных созданий Единого, которых мало под солнцем — что-то вроде абсолютной опоры, щита от любой беды. Только предназначение ее еще не исполнилось, и когда это будет, я не знаю...»

Лето утекало водой сквозь пальцы, трава, похожая на жесткие спутанные космы уличного мальчишки, медленно умирала под моими сандалиями и босыми ногами Раэмо, едва уловимо менялся оттенок неба. А арфа, раненная стрелой, пела: «Возьми мою жизнь, мне не будет больно, возьми и держи — теперь, пока я помню, — terra mеа...»

К очередной встрече я приготовила Раэмо подарок.

Надетая на голову, эта полоска ярко-голубой тесьмы, прошитой серебряной нитью, казалась обручем из какого- то невиданного металла. Шов, соединяющий концы тесьмы, был упрятан под кусочек черного бархата в налобье, и этот бархат служил великолепным фоном для яркого, как звезда, голубого камешка.

Госпожа Элоквенция уверяла, что это настоящий сапфир, но я слабо верила в это: за всю свою жизнь я ни разу не видала сапфиров такого оттенка. Зато он идеально совпадал с цветом тесьмы, а главное, то и другое в точности повторяло цвет глаз Раэмо.

И кусок тесьмы, и «сапфир» я позаимствовала из остатков отделки новой туники Гиляруса — почему-то я воспринимала синий и голубой цвета совершенно неприемлемыми для своей одежды. Сама шила, безумно стесняясь, таясь и от Элоквенции, и от служанок, не желая, чтобы хоть кто-то видел, как много сил ушло у меня на такую простенькую работу...

В полдень я пришла на наше обычное место, но Раэмо там не оказалось. Я прождала его две стражи, все сильнее беспокоясь и машинально поедая припасы, заготовленные на двоих. Наконец, так и не дождавшись, я отправилась домой, и слезы досады вскипали на моих глазах. Дома, обругав служанок последними словами, я потребовала в свою комнату поднос с фруктами и развернула свиток с историей о том, как какой-то мелкий имперский бог за непочтительность превратил некую девицу в рысь. Но, как ни занятны были приключения девушки-рыси, сейчас я была не в том состоянии, чтобы они могли удерживаться в моей голове. Прочитав кусок текста, я почти сразу же забывала его, и наконец, когда за окном начало смеркаться, отшвырнула свиток прочь и уткнулась в мокрую от слез подушку.

Однако так пролежала я совсем недолго. На первый камешек, влетевший в окно и громко брякнувший о медный поднос, я не отреагировала, но после второго удара вскинулась, повернулась к окну...

— Эй, Ланин! Не спишь еще?

Окно моих покоев выходило на задний дворик, заросший разными цветущими кустами, — что-то вроде садика. И в этом вроде садике, запрокинув голову, стоял Раэмо. Как ему удалось сюда пробраться, я могла только гадать: преодолеть охрану у главного входа и высокую стену с острыми штырями поверху казалось мне равно невероятным.

— Как ты здесь оказался, Раэмо? И, прах побери, почему не пришел в полдень на наше место?

Вместо ответа он протянул ко мне руки.

— Кричать из окна — всех на ноги поднять. Прыгай сюда, здесь и поговорим. Не бойся, я поймаю тебя.

Вздохнув, я задрала юбку чуть ли не выше колен, перекинула подол через руку и полезла на подоконник. Сильные руки подхватили меня, и я еще не успела испытать по этому поводу никаких чувств, как уже стояла на земле.

— Что это значит?

— Прости, что так получилось, светлая Ланин... В общем, я пришел с тобой проститься. У нас есть стража, может быть, полторы, но потом я должен уйти из Лабий.

— Но почему? — Растерянность сразу обессилила меня, и я, не смея искать поддержки у Раэмо, прислонилась к стене дома.

— Помнишь, я говорил, что в некоторых городах Империи меня знают как Подстрекателя? Мои песни слушали везде, но только в Вилее и Орике, послушав их, начали отказываться воздавать императору божеские почести. Власти очень быстро выясняли, в чем исток непотребства, но всякий раз мне удавалось уйти до того, как заваривалась серьезная каша. Здесь, в Лабиях, я был достаточно осторожен, однако все сложилось еще хуже.

Оказывается, в городе уже какое-то время отирается чиновник из Вилеи, который неплохо знает меня в лицо, а я, наоборот, совершенно его не знаю. Сегодня, когда я отправился к Кермийскому потоку, меня попытались схватить. Я чудом ушел и весь день таился в самых невообразимых местах...

Только теперь я присмотрелась к внешнему виду Раэмо. Состояние одежды полностью подтверждало правоту его слов — кожаные штаны в грязи, рукав разодран так, что виден нарисованный браслет, на накидке брызги крови, а щиколотка туго перетянута головной повязкой.

— Не беспокойся, я не ранен, — перехватил мой взгляд Раэмо. — Пара царапин да сильный ушиб стопы. Перетянул в основном потому, что всю ночь идти. Но не простившись с тобой, уйти я не мог.

— Спасибо... — Что еще я могла сказать? Чувства — не знаки и символы, их я не то что правильно выразить — осознать не всегда могла.

— Пойдем посидим немного на прощание. — Раэмо чуть тронул меня за плечо. — Вон под теми розами — кажется, там есть очень подходящие для этого камни.

...Разговор не клеился. Да, конечно, с Раэмо можно было и просто молчать, от одного этого на душе делалось теплее, но молчать сейчас, в наши последние мгновения, казалось мне неправильным и недопустимым. Тем более что во мне все крепло и крепло ощущение, что эта ночь предназначена стать в моей судьбе почти такой же переломной, как та, когда мы с Малабаркой жгли свои прежние жизни. Но что поделать — ничего серьезного и важного не шло на язык ни мне, ни Раэмо. Обмен парой малозначительных фраз — и снова молчание...

— Кошачья Звезда поднялась в зенит. — Раэмо с видимой неохотой поднялся на ноги. — Мне пора, Ланин. Если не трудно, помоги мне взобраться на оливу у стены, а то с арфой да с жесткой повязкой на ноге это так неловко...

С третьей попытки я все-таки подсадила Раэмо на толстый сук, почти ложившийся на ограду дворика. Сделала шаг назад — и тут меня рвануло за шею. Какой-то сучок зацепился за цепочку, на которой висел мой знак зари. Не разобравшись что к чему, я дернулась, пытаясь высвободиться.

Все произошло в мгновение ока — тонкая золотая цепочка порвалась, ракушка упала с нее, скользнула по гладкому камню вдоль стены и исчезла в уходящей под стену канаве, по которой в проулок стекала грязная вода из дома. Когда я вскрикнула, было уже поздно — помои сомкнулись над моим талисманом.

— Что случилось, Ланин? — Раэмо свесился с ветки, рискуя упасть и тем свести на нет все мои старания.

— Мой знак новой участи! — всхлипнула я. — Прах подери все на свете... — Уже не первый раз за сегодняшний день из моих глаз хлынули слезы. Впрочем, Раэмо, как всегда, понял меня без объяснений.

— Погоди чуть-чуть. Сейчас я спрыгну, и попробуем достать...

— Не смей! — Я так и вскинулась. — Во-первых, второй раз я тебя туда не закину, а во-вторых, провозимся полстражи, и при этом неизвестно, достанем ли. А тебе уже бежать пора... — Я всхлипнула еще громче. — Проклятие, хоть бы в реке или море ее утопить — все не так обидно было бы, так нет же — в сточной канаве!

— Ты права. Лезть в темноте в эту гадость, даже не будучи уверенным, здесь оно или уже по ту сторону стены... — Раэмо снова завозился на своей ветке, высвобождая одну из рук. — Только не плачь. Ни одна побрякушка на свете, будь она хоть трижды знаком, не стоит твоих слез. Может быть, вот эта вещица утешит тебя?

Он запустил руку в вырез рубашки и аккуратно уронил мне в руки какое-то украшение. В слабом ночном свете — луна только-только начала подниматься на небо — я с трудом рассмотрела подарок: простенькая медная цепочка, позеленевшая от долгого ношения, а на ней — камень, в первый миг показавшийся мне капелькой смолы. Казалось, даже в почти безвидной ночи он сияет теплым медовым сиянием, отдавая моим рукам и глазам силу обласкавшего его солнца. У себя на родине я видела такое чудо всего несколько раз — его называли каплями застывшей крови драконов, побежденных Лоамом и Серенн, и ценили выше всякой меры.

— Солнечная слеза, — пояснил со своей ветки Раэмо. — У нас, талтиу, их дарят таким, как я, в день посвящения. Считается, что этот камешек удесятеряет силу сказанного слова. Так что владей невозбранно во славу Единого.

— А как же ты сам?

— Силу моих слов удесятеряет вот что. — Он похлопал по чехлу с арфой. — Мне этого хватит, иначе плохой из меня Чеканщик Слов.

— Что ж, как говорила когда-то моя няня, подарки требуют отдарки. — Только теперь я вспомнила про изделие своих рук. Выхватив тесьму из рукава, я резко швырнула ее вверх:

— Лови! За слезу солнца — глаз неба!

— Ох ты! — Судорожным движением подхватив мой дар, Раэмо долго рассматривал его, а затем кое-как одной рукой пристроил на голову. «Сапфир» сверкнул над его бровями голубой звездой. — Даже неловко носить такую красоту...

— Ничего, носи. В память обо мне. А теперь беги скорее, а то и в самом деле будут неприятности. Да хранит тебя Единый, Раэмо Терновник!

— Да пронесет Он тебя по жизни на своей ладони, Прекрасная Лань! Прощай! — С этими словами Раэмо перелез по ветке через стену. Удар босых ног о мостовую, сдавленный вскрик: видно, прыжок отозвался в ушибе изрядной болью. И последний возглас — уже незримым, из-за стены:

— Запомни навсегда — смерти нет!

Я еще довольно долго стояла, прислонившись к стволу оливы, устремив взор в никуда... Только что по узкому грязному проулку от меня ушел человек, с которым я могла быть счастлива всю жизнь. Лучший собеседник, которого я когда-либо знала, все понимающий и прощающий, щедро дарующий свое тепло всем, кому оно нужно. И, может статься, один из самых искусных любовников, какие только рождались на свете. Человек, с которым мне было бы достаточно просто жить. Делить один кусок хлеба, танцевать под его арфу, вместе молиться Единому, а все свои необыкновенные идеи сразу же высказывать в доверительном разговоре... и не желать им иного слушателя.

И никогда не исполнить свое предназначение. Никогда не изменить мир с помощью того, что даровано только мне. Никогда не стать Прекрасной Ланью, навсегда оставшись только Ланин. В самом деле, зачем что-то делать, куда-то двигаться, если все, что надо для счастья, уже дано тебе в готовом виде?

Только сейчас я до конца, до последней капли, осознала, что вовеки не пожелаю себе иной судьбы, кроме Малабарки.

— Спасибо тебе, Единый, за то, что свел меня со своим посланцем, — прошептала я, надевая подарок Раэмо. Медная цепочка оказалась короче золотой, и солнечный камешек лег мне как раз на сердце. — И трижды спасибо — за то, что снова развел.

Подойдя к окну в свою комнату, я снова намотала подол на руку, на этот раз обнажив и бедра. Да, без посторонней помощи залезть назад будет не так просто...

«Не надо никуда залезать», — вдруг раздался во мне какой-то странный внутренний голос. «То, чему суждено исполниться в эту ночь, уже на пороге».

От неожиданности платье выскользнуло из моей руки. Что это такое? Уж не ты ли, Единый, заговорил со мной снова?

Ответа не последовало.

Скажи хотя бы, что от меня требуется!

«Просто иди во двор и жди. Последние капли вытекают из разбитого сосуда, имя которому ожидание. Скоро, скоро...»

Осторожно, стараясь не нашуметь, я проскользнула через дом — иным путем из заднего дворика в главный двор попасть было нельзя. Сердце мое, неизвестно почему, забилось учащенно.

В главном дворе я прождала самую малость. Затем на улице послышался перестук копыт, звяканье сбруи, негромкие голоса... четыре всадника, нет, только три... Размеренный цокот замер у самой двери в стене. «Кто там?» — вскинулся привратник, очнувшись от полудремы.

— Малабарка Габбал. Открывай давай!

Дверь приоткрылась, и я успела заметить лишь плащ цвета моря в теплый летний вечер — надо же, я и не знала, что у него есть такой...

В полном молчании, забыв даже вдохнуть, я кинулась в объятия того, кто стал моей судьбой, и обняла его с силой, какую даже не подозревала в своих довольно слабых руках.

Стальная хроника Глава 4. Шепот оседающей пыли

От Лабий два дневных перехода до маленького городишки Регул Каструм, а это уже и есть Средняя Аннония. Конечно, рассказал мне одноглазый центурион Септимий Руф, переходы бывают разные. Одно дело, хых, сколько проходит пехота. Другое дело, хых, сколько конница проходит. И опять же, пехота бывает разная, а конница — и подавно. Так вот, в большом войске, когда двигаются отряды и пеших, и конных бойцов всякого рода, переходы считают по тяжелой пехоте. По галиарам. Так и только так. Их ведь больше всего. И они решают дело.

Иными словами, от Лабий до Регула Каструма два раза по столько, сколько пройдет тяжелый пехотинец-галиар со своим квадратным щитом за два дня. Если его, снасть камбалья, не торопить, но и не давать расслабиться.

Этих, галиаров, и впрямь всегда большинство. Руф говорит, когда он, карась копченый, родился, так было, и надеется, что вот уйдет душа в подземное царство, в смысле помрет он, а все еще так и будет. Устройство, мол, толковое, лучше не придумаешь. Не знаю, поглядим, каково оно в деле, устройство это. В гали — десять когорт тяжелой пехоты: лучников и мечников. Ну копейщиков чуть-чуть. Когорты делятся на манипулы, а манипулы на центурии. Всего четыре тысячи строевых бойцов, не считая офицеров, лекарей, обозников, писцов. Еще положено иметь восемьсот человек легкой пехоты — с пращами, луками, дротиками. Эти должны первыми накидываться на врага, силенки прощупывать, пугать. Что в них толку, Аххаш, так я и не понял. Зачем щупать, зачем пугать? Ладно. Еще должна быть тысяча конницы. Или больше. Всего, то есть, тысячам к шести. На моей памяти, вольный народ такими купами не собирался. Это, наверное, десять или пятнадцать стай, если их вместе свести. Старики рассказывали, еще при деде моем Таране был великий поход на лунных... И то собралось только восемь стай. А тут считают — не большой важности дело, маленькая армия из маленькой провинции...

Правда, шести тысяч они не собрали. И пяти-то тысяч не собрали. В Регуле Каструме позвали меня на военный совет. Прихожу в палатку претора — так имперцы старшого у себя называют. Тут и галиад Гай Маркиан, он вроде помощника или заместителя у претора, и старший центурион Руф, и трибуны воинские, четыре головы, никак имен не запомню, кроме одного, Гая Манлия. Про Манлия люди хорошего мнения, да и Руф тоже. Мол, ничего, отличает дротик от бабьей сиськи, знает, мол, что иначе ухватываться надо... Чем их трибуны занимаются, я не умею понять. Кем-то они по очереди командуют, но кем? Наверное, сам Нергаш не объяснит. Еще командир легковооруженных — пузатый, весь оплывший, как он только хребтину коню своему еще не сломал? Сам претор, Луций Элий Каска. Седой, на вид крепкий еще, глаза глядят сурово, на коня резво запрыгивает. Только знаю я таких людей, в них снаружи все крепко, а внутри, Аххаш, нет нужной прочности. Раз вдаришь — стоит. Другой вдаришь — стоит, нормально. А на третий раз ты в нем дыру кулаком проделаешь, был вояка и нету, кулак твой у него из поясницы торчит, труха осыпается... Ну точно. Руфая хотел расспросить: какие, мол, у нас мастера, что за народ, дело знают? Руф кочевряжился. Не может он своих перед чужим ругать, не в характере это у Одноглазого. Потом сказал: Гай Маркиан — знатный человек. Хорошего рода. И оратор порядочный. А Луций Элий Каска по роду и знатности еще выше стоит, к самому Громовержцу род его восходит, отец у Каски был умный человек, а мать — порядочная, добродетельная женщина, в трех войнах сам претор участвовал, будучи на разных командирских местах, император Констанций Максим его хвалит, а еще претор смолоду отличался такой силой, что в кулачном бою снискал себе венок.

Я оторопел:

— В деле-то они... как?

Руф злится:

— Сказано, в кулачном бою снискал себе венок!

— Вот же чума! А по камню он не мастер резать?

— Нет, — говорит мне Руф.

Какая дурь выходит, если я понял правильно: Каска от Маркиана отличается точно настолько, насколько здоровое крепкое дерьмо лучше жидкого поноса. Выпало нам с Руфом невезение. Не той гранью кубик лег.

Я по привычке посчитал, сколько нас тут собралось, в палатке. Давно не считал. К чему? Те боги ушли, этот бог, наверное, даст иные приметы и обычаи... Вышло худое: несчастливое число 13. Пустое, конечно, дело. Но что-то из-за этого мне сделалось зябко.

Каска завел разговор о том, сколько у нас всего людей. Он рассчитывал на пять тысяч шестьсот, но впечатление другое. Я опять удивился: чего ж он вышел, таких вещей не зная? Торопились, конечно, но... Ладно.

Принялись считать. Сам претор из Мунда привел и в Лабиях набрал пять сотен конницы. Того, вернее, что в Империи конницей называют. Я так понял, в конниках у них тут служат молодые парни из богатых семей. То-то, вижу, у них шлемы разной масти, оружие все в затеях, серебро-золото, плащишки расшиты всякими зверями-цветами, хороших денег стоит... Обязаны служить, вот и служат. Кое-кто, правда, вместо себя наемника поставил, но тут надо было доказать: мол, здоровье хлипкое или императорское разрешение, или еще какая-то дребедень, только бы не служить. В общем, пять сотен. Моих людей триста десять. Ну, нас одного за половинку считают. Носы морщат, не говорят, но понятно: сброд вы, и ничего иного. А настоящий-то сброд у Каски за легковооруженную пехоту сошел. Вот где бродяга на бродяге, как бы им оружие свое до боя донести и по дороге не пропить, хотя б и под страхом смерти... Такие оборванцы! Этих — три сотни, понемногу подходят еще отряды из разных мест. Может, соберется их с шесть сотен голов. Главный недобор у галиаров. Изо всех сил старался Наллан Гилярус, но не вышло у него в бедной провинции набрать столько солдат. Галиаров три шестьсот. Правда, выглядят они исправно, нехватки почти ни в чем нет, разве, жалуются, стрел маловато, да оружие каждому третьему досталось из каких-то старых трофеев, на новое денег не нашлось.

Итого, значит, четыре тысячи семьсот с мелочью. Хмурится Каска. Поздно, дурак, хмуриться. Корабли не в море латают.

Потом разговор зашел о гарбалах, мол, их-то сколько? Выходит, и тут нет ясности. Во-первых, императорские лазутчики сообщают о десяти тысячах... Зашумели. Верится с трудом, такая силища... Раньше такого не бывало, мол. Во-вторых, проконсул вилейский Патрес Балк вызнал от купцов: точно, собрал их реке Аламут больше чем обычно народу, по всем признакам, на обычный набег не похоже. Это одно. А другое говорит местный, аннонский пропретор. Предали его, в засаду загнали, от малых отрядов пострадал, попросту, от варварских банд. Да и не бывало никогда, чтоб через Анно- нию и Лирию гарбалы в тяжкой силе проходили. Так, скорым изгоном, за добычей и обратно... К тому же префект Гилярус обещал прислать еще солдат, когда соберет. Сколько? Ну, этот вопрос до конца не ясен... Аххаш! Гадают. По всему выходит, хочется тут кое-кому отличиться, дать гарбалам как следует, разогнать «варварские банды»...

Руф голос подал:

— Патрес Балк — уважаемый человек. И опыт его всем известен. Он бы не стал напрасно шум поднимать. Надо бы встать нам тут, у Регула Каструма. И стоять крепко, пока не будет ясно, сколько людей идет за хвостом волка-Аламута.

И на меня косит: не подумай чего, мол, ты тоже в волках числился, а теперь в цепные псы перешел, вроде меня. Я кивнул ему.

Встает Гай Маркиан. Лицо важное. Приосанился.

— О, мои товарищи по оружию! О, храбрецы! О, защитники Великого Мунда! Ужели привыкли мы бояться врага, сколь бы страшным он ни был? Ужели робость овладела сердцами? Ужели духи предков не вопиют?

Луций Элий Каска его не останавливает. Тот нажимает голосом:

— ...Я взываю к вашей доблести. Мужи стойкие, обученные сражаться правильным строем, гордые своей принадлежностью к сильному народу, не должны бояться никакого врага. Сколько их, этих варваров? Пять тысяч? Десять? Пятнадцать? Одного нашего солдата поставлю, не колеблясь, против трех гарбалов! Я не говорю об их варварском бесчинии. Я не говорю об отсутствии дисциплины. Я даже не говорю о полном отсутствии опыта правильной большой войны у их вождей. Я лишь вопрошаю вас: доколе терпеть нам их дерзость? Доколе не верить нам в слова доблестного аннонского наместника и пропретора? Доколе робость наша будет препятствием нашей славе? Напряжем наши мышцы! Поразим врага оружием! Вот путь, достойный сынов Великого Мунда.

Махнул рукой снизу вверх и сел.

Руф буркнул что-то невнятное, но, потроха карасьи, я точно расслышал слово «дурак». Впрочем, каждый в этой палатке мог сделать вид, что не расслышал. Тихо было сказано.

Претор спросил, кто разделяет мнение галиада, а кто — центуриона. Звучало хитро, Ганнор так умеет: сразу ясно, мол, кто прав — вот же целый галиад, а вот всего-навсего центурион... Не дело они тут делают.

За Руфа был сам Руф, Гай Манлий и я.

Каска подвел итог:

— Двинемся на врага немедля. А для верности я вышлю вперед конную разведку.

Я голову подымаю: вот, дело. А он поглядывает на меня с прищуром: мол, знаем, отличиться желаешь, да не выйдет, пускай более достойные заслужат отличие. Ну, точно, дает задание отправить офицера из столичных всадников и с ним еще десяток солдат. Ладно.

Чума! Я, Малабарка Габбал из Черных Крыс, бывший абордажный мастер стаи — здесь не главный. Мне надо заслужить достойную жизнь для себя и Ланин. Мне надо быть кем-то, хотя бы и не волком, а цепным псом. Я умею подчиняться не хуже, чем отдавать приказы. Но отчего мои пальцы, бездна и вертел, так хотят сжать чье-нибудь горло?

Когда Крысы брали корабли и города, подчиняясь движениям моей руки, хорошо, очень хорошо, если никто не думал обо мне так, как думаю я теперь о Каске и о Гае Маркиане!

Когда мы вышли из палатки, я спросил у Одноглазого:

— Почему Каска согласился с этим дураком?

— Дерьмо собачье! Потому, что пропретора и наместника Средней Аннонии зовут Гней Элий Каска.

— Брат?

— Угу.

От Регула Каструма до того поля, где претор Каска решил лечь бревном у гарбалов на пути, четыре дневных перехода. Или три, если бы 4-й лабийский гали вел я.

Луций Элий Каска выбрал это поле потому, что оно загораживает сразу две дороги. А еще потому, что всадник со своими людьми явился из разведки и доложил: проклятые варвары на носу, а больше выяснить ничего невозможно: всюду их дозоры, едва, мол, ноги унес. Тоже, окунь пучеглазый, хорош. Была бы сила, да мама на горшок носила. А еще мне Носатый сказал, Аххаш: поле оч-чень хорошее, за спиной лес, есть куда убежать, когда побьют. А я ему говорю: точно, оч-чень-оч-чень хорошее поле, перед носом у нас болото и добрая половина правого фланга им от гарбалов закрыта. На болоте две гати, и наша стража на гатях не стоит. За болотом чащоба, а в ней «проклятые варвары», снасть камбалья, и нам не видно, сколько их, где они там, зато им отлично видно, сколько уродов я повешу утром за трусость. Что, говорит, за трусость? Да он, мол, он, да он... Вот и заткнись, говорю. Что ты — это ты, я знаю. А болтать нечего, не порть людям кураж, и так его на чуть. Заткнулся.

Претор велел поставить лагерь. Грядки выкопали, канавы тоже нарыли, посреди грядок заборчик пристроили. Я у Руфа спросил: зачем? Он говорит, мол, по уставам положено — становиться в поле за рвом, валом и частоколом... ...пока он не заорал, что прибьет меня, я никак не мог остановиться. Все хохотал, чуть наизнанку не вывернулся.

Часовых Каска выставил, хорошо. Но и здесь без деревян- ности не обошлось. Стоят его часовые реденько, друг друга не видят, между ними проползти нетрудно... Опять, видно, из-за устава их претор сна лишил, а не из-за гарбалов. А ведь раньше, наверное, иначе выходило. Уставы, Аххаш, навыдумывали для самых слабых, нерадивых и тупых, — вроде подсказки. А теперь смысл потерялся, сути не помнят, не думают, Аххаш, о сути, стаю свою не жалеют, как надо бы жалеть. Уже и подсказки не помогают. Почему все? Да больно велик их гали, родни мало, совсем почти нет родни, а о чужих не так заботятся. И надежда на чужих, крабья стать, не та. Грустно мне стало. Прежде я смеялся над ними, а теперь вижу: что тут смеяться? Нет, смеяться тут ни к чему. Недостойно. Как над безумными или обеспамятевшими... Предки у имперцев, точно, толковые были люди. По многому видно. Умели дела устроить, еще на их старом устройстве многое, Аххаш, держится. Да где они теперь?

Позвал к себе четверых своих командиров. Говорю:

— Я по-имперски худо пишу. Тиберий, ты напишешь кое-что у меня с голоса.

Он принадлежности разложил, ждет. Я коротко им сказал, как и что, смотрю, глаза вылупили. Все, конечно, кроме Лакоша. Пангдамец взвился:

— А почему бы не мне?

— Я так велю.

Молчат. Я повторяю коротко, довожу их, свиней, до ясного понимания:

— Будете слушаться Тиберия, как меня. Иначе претор вас казнит, у Тиберия — мой приказ. Ну да вряд ли он понадобится. Я прогуляться, дерьмо рыбье, иду, а не потроха свои в болото вываливать. Ждите до рассвета. Потом он будет у вас командиром. Но не раньше.

Смотрю, у Носатого в зрачках такое дерьмо посверкивает, хоть сразу шею сворачивай. Пангдамец сопит. Говорю:

— Лакош, дай мне двух твоих. С ними на ту сторону лазить сподручнее. И еще четверо за Тиберием приглядят. Чтобы худа не вышло, пока я не вернусь или пока претор о моем приказе не узнает.

Лакош кивнул.

...Много всего интересного в ту ночь было. Мы полезли тихо-тихо, даже не по гати, а рядышком, по кочкам, по мху. И водой плескать не надо бы, и на виду быть, в смысле на самой гати, упаси Нергаш... шел бы он в бездну. Хотя Нергаш вроде и так там... Разок мимо нас проползли гарбальские лазутчики, четверо. Пропустил их. У нас свое дело. Другой раз гарбальский часовой в двух шагах от меня стоял, однако дремал он, а потому жить остался. Ладно. На обратном пути попался нам часовой повнимательнее, даже успел рот разинуть, но и все...

Вернулись мы за стражу с лишком до рассвета. Все в болотной тине аж по самые брови. Чуть свои нас не прикончили — я в дозор поставил маг’гьяр, так те собственных сородичей признали не сразу. По лагерю тревога, все при оружии.

Переоделся я, пошел к претору. Не спит Каска, переполох у него. Я ему рассказал: так, мол, и так, насчет десяти тысяч не знаю, но семь — точно есть, а может, и все восемь. Стоят они, потроха карасьи, нет, это не еда такая у нашего народа, это я для звонкости в речь добавляю, так вот, стоят они за самыми гатями. Конных, может быть, половина или больше, трудно понять, в такую темень сапог-то своих не разглядишь... Я? Без приказа? Нет, конечно, лучших бойцов отправлял, подданных императора. Настоящие герои! Храбрецы. Претор мне рассказан: у них тут прямо на линии частокола трех часовых зарезали. Невесть как. И только четвертый перед гибелью своей сумел шумнуть...

Что ему ответить, Аххаш? Я говорю:

— Хорошая работа.

...Они долго не начинали. Уже солнце перевалило зенит, и тени потянулись к вечеру, а боя все не было. Галиары с утра стояли в строю, жарились, что твоя свинина на сковороде. Когда трое или четверо рухнули, не выходя из шеренги, в нагрудниках, щит уронив, Луций Элий Каска велел каждому центуриону назначить по два водоноса. Пусть, мол, таскают мехи с водой по очереди. Птицы над полем цвиркают, река пеной играет, галиары мрут стоя. Гляжу, Руф велел своему манипулу сесть на землю. Рядом сели еще два манипула. Каска, вижу, поскакал туда, руками машет. Один манипул поднялся, Аххаш, вот дерьмо, второй... Одноглазый своим встать не позволил, хорош, хорош, пес зубастый! Хоть бы ему галиад, хоть бы не галиад, плевать. Хых.

Мои давно спешились, кто стоит, кто сидит, коня привязав. Но я для Каски — меньше, чем никто. А наемники мои — меньше, чем я. Он к нам не поехал. Ладно.

Справа от меня — река. Впереди — глубокий ручей. Я поставил два десятка маг’гьяр смотреть, чтоб лодки нас не обошли, пловцы или по дну никто с тростиночками не полез... Но нет никого. Эти — не проглядели бы. Слева от моих людей — прямоугольники манипулов. И вот перед ними-то в лесу видно копошение. То одна рожа из-за деревьев видна, то другая, то целый десяток выйдет на открытое место. А сколько их там всего, никому, снасть камбалья, не ведомо.

Наконец, надоело им солнечным жаром вымаривать галиаров. Гляжу, задвигались, задвигались, по всей кромке леса. И против моего крыла тоже шевеление. Пошли. Пехота их пошла, прямо через ручей, через тину, грязь, болото. Где-то по пояс, где-то по колено, а низкорослым пришлось по самую грудь. Только мало у них низкорослых. Все больше здоровяки. Волосы ничем не собраны, по плечам раскиданы, как на подбор — светлые, чуть не белые. Ну красавчики... Бороды едва не до пупа. Мечи длиннее имперских намного, но клинки у них дерьмовые, видел. Делают из болотного железа, делают худо, таким мечом легче забить насмерть, чем зарубить. Топоры. Эти лучше, тяжелые, ухватистые. Булавы с железными и каменными шипами. И луки. Луков, смотрю, не так уж много. Но гарбалы, они лесовики, зверя и птицу из луков бьют, должны быть хорошими стрелками. Идут. По гатям так чуть не бегом, давай-давай, ребята, давай!

Хороший момент ударить как следует. Негде им развернуться, из болота вылезая... Каска, вижу, не телится. Манипулы стоят как стояли, легкая пехота вперед не вышла. А мои... Приказано: бить по тем, кто будет как раз напротив. Гати у меня — не напротив, а чуть сбоку. Но так чуть-чуть, что почти напротив...

Тут я велел своим тронуться с места в первый раз. На пробу. Запретил брать в галоп. Запретил метать дротики. В первом случае они ухнут в воду и завязнут в этом болоте. Во втором случае у них не будет нужной силы удара. Чума! Не из-за этого ли все, кто ни попадя, бьют имперскую конницу? Пристрастились дротики метать, а с ходу не умеют, притормаживают, бросают, промахиваются, и тут-то их и размазывают, как масло по хлебу... Отряды Пангдамца, Тиберия и Носатого на рысях ударили по первым гарбалам, выбравшимся из болота. Те даже строй поставить не успели. Легли. Не так уж плохи, бездна и вертел, мои наемнички в деле... Уж потом они, как заранее говорено, повытаскивали дротики, у кого были, и давай дырявить ими лезущих по тине гарбалов... Те повернули назад. Не сами, гляжу, повернули, старшие у них сигнал подали каким-то свистом, Аххаш, забавно... Ну, правильно, ни к чему им в трясине людей терять. Маг’гьяр занимались теми, кто шел по гатям. Я им запретил мечи из ножен вынимать. Не требуются здесь их мечи. Одних луков тут хватило. Пехота на каждой гати десятка по три оставила, а то и по пять. Тут они без приказа завернули. То есть был и здесь свист, но на пару вдохов позже, чем они повернули. Так и надо, Аххаш.

Надолго я своих там не задержал, подал сигнал возвращаться на место. Гарбалы, вижу, опомнились, набрали людей с большими щитами — у кого простые деревянные, у кого кожаные, у кого из прутьев витые, у кого трофейные имперские, короче, месиво, — поставили две стены из щитов и пошли по гатям. Только по гатям. Стрелой их особенно не возьмешь, коннице моей тут не развернуться... Да и сами гарбалы принялись из-за кустов стрелы пускать; дерьмо, точно бьют, как и думал. Я своих наемников развернул. Хорошая работа. В первой сшибке взяли их крови больше, чем оставили своей. Намного больше. У людей кураж появится, уверенность. Теперь их так просто не сожрешь. В драке побывали, живы остались, на железо краснухи приняли. Все как и должно быть...

Вышли гарбалы на бережок, давай шеренги ставить. Не такой уж они дикий народ, как мне говорили. Дурной толпой на врага не кидаются. Строй знают. Приказов слушаются. Очень быстро слушаются приказов.

Тут бы ударить манипулам. Они бы опять всю гарбальскую пехоту вбили в тину по уши. Квакать бы заставили. Нет, дали построиться. Потом выставили пращников. Совсем негусто было у Каски пращников. Я думал — больше. И не понять, кому от этих пращей и свинцовых шариков хуже приходится! Из гарбалов, точно, падает кое-кто, отсюда видно. Однако пращников имперских они чуть ли не в большем числе достают из луков. О! Ненадолго же их хватило. Раненых подобрали, потащили к манипулам... Шарики кончились? Или совесть? Ладно.

Вместо пращников пошла на гарбалов первая линия гали. Красиво идут, ровно. В первой линии у имперцев лучники. Эти лучники обучены еще и на мечах биться, так что, говорят, иногда натиск первой линии решает все дело. Мне отсюда видно один манипул, кажется, будто слышу я шелест стрел, но вряд ли, ничего я не должен слышать за общим шумом, такое дерьмо.

Недолго они друг друга стрелами поливали. Гарбалы сомкнули ряды, выставили копья и двинулись вперед. И надо бы лучникам убраться назад, больно дистанция коротка, нет, снасть камбалья, стоят, стреляют... Много народу они, конечно, положили. Но и стояли недолго. Ударились о гарбальский строй, вздрогнули, остановились и чуть не сразу же покатились назад. Нет, не бегут, просто ломят на них гарбалы, гнут их, заставляют пятиться. В такой тесноте, наверное, заживо кого-нибудь раздавило. Внутри строя.

Вижу, вторая линия манипулов на выручку своим пошла. У них там в передних двух шеренгах копейщики, идут за тяжелыми высокими щитами. А потом — солдаты с короткими мечами и топориками. Ход набирают. Быстрее шаг, быстрее, быстрее... Им сигналы подают из крученой дудки. У имперцев как манипулы поставлены? Чтоб первая линия могла в случае чего отойти через проходы между манипулами второй, а вторая — ударить через те же проходы между манипулами первой. Вот такая чума. Ударили. Треск такой стоял, ушам больно! Словом, дерьмо рыбье, хороший удар. Выровнялись. Нет, не потеснили имперцы гарбальскую пехоту. Ничуть, Аххаш, не потеснили. Просто дальше она не идет. Так стоят, режут друг друга — кто кого больше зарежет. Пыль клубами, мало что видно.

Тут ко мне прискакал какой-то торчок, латы раззолочены, мышцы на латах нарисованы, перья из шлема растут, ровно у петуха из хвоста. Чего-то лопочет. Жирный. Запыхался. Устал заставлять свою лошадь таскать мешок с поносом и в латах.

— Громче!

— Претор Луций Элий Каска убит стрелой. Галиад Гай Маркиан тоже убит. Армия теперь будет подчиняться войсковому трибуну Гаю Манлию.

— Передай войсковому трибуну Гаю Манлию... ладно.

— Что?

— Ладно! Вот что.

Ускакал. Это был единственный приказ, Аххаш, который я получил за все то сражение.

Вижу: третья линия пошла. Значит, дела наши не очень. Наши? Первый раз я так подумал. Так. Каска перед боем в третью линию поставил самых лучших и надежных, ветеранов. Да еще свою отборную когорту. Ее тут все так и называли: мол, «преторская когорта», сила! Посмотрим, какая она сила. Последний, Аххаш, резерв.

Да, точно, кое-какая сила еще в них, в имперцах, осталась. Как в старой собаке: уже ей не побегать и не подраться, но если вцепиться — не оторвешь. Первые две линии из свалки отозвали, так они кучами, кучами кинулись, какой уж тут строй! Центурионы орут, беснуются, шеренги ставят. Получается у них, Аххаш, хуже, чем срать при запоре... Ну ветераны свое дело знают, прогнули гарбальскую пехоту, еще чуть-чуть, и побегут лесовики.

Я своих опять в дело посылаю. Бок у гарбалов голый, строя нет, так, бахрома из людей, россыпь. Наемники мои на этот раз в галоп взяли, врубились... Нехудо, вижу, врубились, вопят лесовички, сами по трое — по четверо к болоту заворачивают. Лакоша я и на этот раз придержал, только из луков пускай бьют, никак иначе.

Рыбья моча! Не дал я своим дракой увлечься. Только гарбалы к трясине побежали, я их назад отозвал. В тине по конское брюхо — много не навоюют... Гляжу, устали. Вторая атака за сегодняшний день, а еще полдня под солнышком стояли, железо нацепив. Устали мои наемнички.

Пангдамец застрял что-то, рубиться, видно, ему понравилось... Медленно, медленно ворочается, потерял больше всех. Могу под суд отдать, из командиров погнать. Даже выпороть прилюдно могу. И надо бы. Но все это для потом. А для сейчас подзываю к себе.

— Не торопишься, вижу. Что, потроха по дороге растерял? Никак собрать не мог?

— Да мы их, Малабарка! В куски! В щепу мелкую!

И пасть хмылит, дерьмо стоячее. Я ему прямо в эту пасть кулаком засадил, нормально. Из губы краснуха потекла. Пангдамец белеет, глаза выкатил. Ну сейчас на железо мне ломанется, дурак. Говорю ему:

— Резче мослы кидай, когда я сказал.

Спокойно говорю.

И он так медленно из тумана выбредает, глаза как у человека делаются. Заугрюмел Пангдамец, понимает.

— Я виноват, Малабарка.

— К своим иди. В другой раз твоими же яйцами тебя накормлю.

Ушел. Довольный. Потому что живой.

У Носатого четверо убиты, двух в обоз унесли — не бойцы. У Тиберия выбыло пять человек. У Пангдамца — одиннадцать. У Лакоша — один.

Смотрю, пехоту свою гарбалы отзывают. Опять же свистом, а где-то и барабанным боем. Пехота резво бежит. Тут меня затошнило. Ну беда какая-то сейчас будет...

Прямо своей пехоте навстречу пошла гарбальская конница. Сколько их, Аххаш, сколько! Мы едва-едва пехоту одолели, выдохлись, по всему видно, а их еще море безбрежное. Третья линия, даром что ветераны, быстро попятилась. Конный удар был, видно, как обухом топора по темечку. Те из первой и второй линий, кто не разбежался, а все-таки построился, тают, тают, потроха карасьи, как жир на горячей сковородке. О! Топот, всадники имперские — если через левое плечо оглянуться, едва ли не за спиной, — целая толпа имперских всадников. Хваленые ребята. Даже для приличия не стояли. Щиты, шлемы, значки всякие кидают, а в спину их гарбалы язвят. Где там войсковой трибун Гай Манлий? Что-то не видно его. В какую задницу забрался?

Плохо дело. Если дорогу на Регул Каструм гарбалы нам загородят, останется — врассыпную, кто куда. Была армия — и нет ее.

Чуть погодя весь левый фланг и центр пали. Там кого- то дорезают, кто-то к лесу бежит... Мой, левый фланг, однако, держится. Вижу: преторская когорта, хоть и подох сам претор, медленно-медленно отступает, не теряя строя. В середине — орел на палке. Двух за одного отдают, но дерутся. Хорошие люди. Вон еще одна добрая куча — размером с когорту или даже больше. Туда же ползут. Мерещится мне или нет, Аххаш? Ну да, ты, пожалуй, ответишь! Вроде мой старый знакомый, центурион Септимий Руф орет на своих овец: мол, не разбегайтесь, строй держите, без строя нас всех тут волки перегрызут... И видно — что в Руфе с его ребятами, что в преторской когорте — доброе упрямство. Может, триста лет назад вся Империя сильна была таким упрямством. А может, еще пятьдесят лет назад. Бьют их, убивают, до леса им не дойти, да только они бьются из одного упрямства, мол, возьмите нас, ну-ка! Уже едва руками ворочают.

Что мне было делать, снасть камбалья? Вокруг них там вьется тысячи две гарбалов, а может, и больше. Этакая туча! Влезут туда мои три сотни — уже не вылезут, а жить нам или нет, это как жребий ляжет. Не пойму. Вот же чума! И себя погубить, и их не спасти. Пока дорога открыта, лучше бы уносить ноги, все три сотни будут целы...

...Очень не люблю конный бой. Не мое это дело. Но одному гарбалу я кишки тогда выпустил. Спасли нас две вещи. Одна, Аххаш, это что мои маг’гьяр не устали. Они там очень удачно поработали. А второе — стемнело раньше, чем одно из двух: мы до леса не добрались, да и гарбалы не добрались до наших глоток. Темень пришла, и они оставили нас в покое.

Я вывел всех, кто оставался, на дорогу и заставил шагать до полуночи. Потом остановил. Подозвал торчка с орлом и велел всем вокруг него собраться: мои, преторская когорта, солдаты Руфа, кто еще к нам прибился... Под орлом, не считая меня, — девятьсот пятьдесят один ходячий труп.

Наутро я поднял всех, кто смог подняться. Три десятка безнадежных раненых и десяток недоносков, сбивших себе ноги, я оставил на вилле неподалеку. Остальных погнал скорым шагом, гнал весь день, всю ночь и все утро, бросая отставших. Аххаш! Слабосильные спасут себя сами. Армия должна жить. Сам не садился на коня. Пусть смотрят на меня, я не устал, я иду.

Чума, куда подевался Гай Манлий? Сгинул безвестно.

Разъезды гарбалов висели у нас на плечах. Лакош едва отгонял их. Как видно, реке Аламут отставал на один дневной переход, не более того.

К нам прибилось сотни три беглецов. Я принимал только тех, кто не бросил оружие. По крайней мере не все оружие. На ходу, не останавливая ошметки гали, я из них составил третью когорту. Третью — помимо преторской и того сброда, который прибился к Руфу. Старшим назначил Тиберия. Этот сладит.

На следующий день, когда солнце поднялось в зенит, мои наемники начали падать с коней. Кое-кто, рухнув, снасть камбал ья, так и не просыпался. Пехота брела, мешая строй и оставляя за собой шлейф из умирающих — стоя. Ладно.

Я остановил колонну и объявил привал до сумерек. Командирам велел выставить дозорных. Лакошу сказал разделить людей на две смены: одни спят, другие не слезают с коней. Маг’гьяр выпало спать вдвое меньше всех прочих. Ничего. Эти настоящие, как-нибудь выдержат.

Разошлись солдаты с дороги, легли под деревьями. Дорога до Регула Каструма — новая. Старые, те, что во внутренних областях Империи, — каменные, в смысле, потроха карасьи, камнем мощенные. Тут еще не успели, тут всего-навсего утоптанный грунт. Галиары валяются по обочинам, а над самой дорогой все клубится пыль. Только что тут звякало железо, десятники ругались в полный голос, конские копыта взрывали подковами землю. А теперь — никого, только пыль медленно-медленно оседает, и как будто слышен ее недовольный шепот: «Хххходитеееее... тревооооожшшшшитеееее... шшш». Я помотал головой. Чума болотная, нельзя позволять себе тупеть. Если я отупею, всей стае — каюк.

Спать хочу смертно.

...Подошел ко мне Руф. На лбу — грязная повязка, ухо чем-то замотано, кисть левой руки тоже едва-едва из кровавых тряпок вылезает. Не пойму, улыбается или морщится.

— Я знаю, — говорит, — что ты спать хочешь, Малабарка...

Смотри-ка, первый раз меня по имени назвал.

— Может, сперва со мной вина выпьешь? Хых.

Протягивает бурдюк, уже не тугой, уже досталось кому-то радости. Упьются, дерьмо, как я их подниму?

— Не думай, солдатам не давал. Только двум раненым. Все равно подохнут к вечеру, пусть хоть вина хлебнут. Ну, будешь?

— Давай.

Он бурдюк на землю бросил и обнимает меня. И я его тоже обнимаю. Как мы живы остались, одна только бездна ведает. Еще бы чуть-чуть, и всем нам лежать на том проклятом поле, уже бы мухи в ноздри залезли. Такая чума...

— Если б не ты, — говорит, — мои ребята — трупы. И я с ними.

— Ты тоже хорош, старый торчок. Смерти не боишься?

Он отхлебнул и мне передал.

— Смерти не боюсь — да. Хых. Привык. А вот говенной смерти не хотел бы.

— Что, плохая война?

— Давно дерьма такого не видел. Солдат мало. Стрел нет. Жратвы нет. Хых. Дырок в заднице, если проверить, наверно, тоже по одной на двоих... Какая тут война? Режут, будто свиней. Троих за одного берут, сучье отродье. Надо было откупиться на этот раз.

...Поздно ночью остатки 4-го гали — три неполных когорты и мой отряд — вошли в Регул Каструм. Я занял под штаб большой дом префектуры, а самого префекта вышиб в бездну, к придонным братьям. Солдат велел разместить по частным домам. Городок маленький, не больше собачьей кучки, вместительных казарм нет, провизии нет, ни хрена нет, префект не понял меня с первого раза, на второй раз я выбил ему два зуба. Судиться будешь, сука? В дерьмо по уши засуну, червям скормлю, солонина протухшая... Кто варвар? Я не бью. Это я не бью. Это я тебя глажу, как бабу по заднице...

В таком позоре я никогда еще не участвовал. Это не мужчины. Это рыбы.

Аххаш! Не привык.

Я лег животом на пол и прикоснулся лбом к холодному камню. Все то дерьмо, от которого я злился и досадовал, стало понемногу переходить в него, в этот спокойный и неподвижный камень. А ко мне приходило успокоение, но только внутри что-то каменело. Завтра убью кого-нибудь за неповиновение.

Мы в двух дневных переходах от Лабий. От Ланин.

Спасибо, друг камень...

Я кликнул дежурного центуриона. Велел ему собрать военный совет завтра на рассвете. И чтобы эту навозную муху, префекта, тоже приволокли. Да, хоть бы и волоком. Сколько у них тут гарнизона? На вид — всего ничего. Отправил гонца к Харру. Здесь, в Регуле Каструме, стало известно: он идет с двумя когортами и двумя сотнями конных к нам на подмогу. Так пускай поторопится, снасть камбалья. Выслал три дозора по трем разным дорогам, откуда могли явиться проклятые лесовики. Прикинул, удержимся ли мы тут завтра... Если Харр подойдет не позднее завтрашнего заката, тогда мы вставим этим затычку в пасть. Река тут подходящая, удобная, берега болотистые, не для драки. Перекрыть переправы. Тогда они либо будут таранить, и мы еще посмотрим, кто кого, либо оставят заслон на той стороне и пойдут в глубокий обход... потеря темпа. Для них выйдет потеря темпа, а у нас появятся кое-какие шансы. Только не пойдут они в обход. Чума! Я уверен, в обход они не пойдут. Потому что звери, видно же, и до драки охочи пуще, чем до девок... Аххаш! Это если Харр успеет. А если нет, если нет... если нет... Мы не удержим реку. Нам понадобится позиция покрепче, где она тут есть? И, дерьмо рыбье, где центурион Руф? Вот кто мне нужен. Нет, с такими мужчинами реку мы не удержим. Они когда здоровые — как больные. Когда усталые — как умирающие. Вялые, как медузы. Бывает, перед штормом у самого берега собирается весь призрачный народ медуз. Медленный и тусклый, будто души мертвецов. Может, это и есть — души наших мертвецов, из вольного народа? Только вряд ли. Наши должны бы становиться зубастыми тварями, а не какой-нибудь голубой слизью. Для наших рай — пировать и биться на дне морском. Впрочем, для каких это наших? Кто теперь для меня — наши? Чума. В бездну. Так. Эти имперские вояки — точь-в-точь медузы у берега. Пока держатся скопом, еще на что-то годны. И то чаще всего — на мясо. Нет, без свежих галиаров мне реку не удержать...

Вышел к дежурному. Дремлет, навоз. Хоть не спит в открытую.

— Посыльного — за центурионом Руфом Одноглазым. Живо.

Затрепыхался, карась из лужи.

Руф должен припомнить порядочную позицию...

Вскоре в штаб пришла Эарлин. Я велел пускать ее в любое время. Галиары у входа заухмылялись. Ухмыляйтесь, пыльные хари. Завтра увидим, каковы будете в деле.

Я заколебался. Как назвать ее?

— Здравствуй, сестра...

Она молча подошла и прикоснулась пальцами к моей груди. Моей душе стало теплее. Моей душе стало... Но центурион Руф прибудет через четверть стражи — самое позднее. И у меня тысяча с лишком людей, а времени в обрез.

— Мне нужно совсем немного времени, Малабарка. Прости, что лезу к тебе сейчас. — Она замолчала на мгновение. — И я рада. Ты решился назвать меня сестрой.

— Я слушаю тебя, Эарлин. Я рад, что ты здесь.

— У меня есть брат, Малабарка. Он живет тут, в Каструме. Два года живет. Даже свое родное имя променял на имперское — Константин, Брат не беден, он владеет кораблем и сдает его купцам.

— Брат...

— Родной. И по вере — тоже. Это странный человек. Он почти все время молчит. Когда-то Константин сказал мне: «Я не желаю разговаривать попусту. Я взываю к Богу, а когда делаешь это ежедневно и ежечасно, не стоит напрасно тратить время и не стоит сбиваться».

— Ему отвечают... отвечает?

— Я не знаю. Я не уверена. Иногда брат говорит: не делай того, не делай сего. И всегда оказывается прав, хотя никто не мог заранее знать, куда дела покатятся... Он проведал, что ты здесь, и захотел увидеть тебя. Меня трудно удивить. Но... Ради тебя он вышел из дома первый раз за целый год...

— Прости, Эарлин. У меня совсем нет времени... Я не могу.

Эарлин вся как-то подобралась. Будто стала выше. Аххаш! Я-то полагал, беседа наша идет к концу. Ан-нет, она еще и парус не подняла... Аххаш, Аххаш и Аххаш!

— Квестор Малабарка Габбал. Брат. Ты должен выслушать его и должен поступить, как он скажет. Не ради моей прихоти. Я не могу тебе объяснить, но чувствую, что всех нас троих ведет воля Его. Ей повинуйся.

— Зови.

...Очень худой человек в белом... Вот же чума! В белом- не-помню-чем, короче, замотан в материю, как любят им- перцы — чтоб одна правая рука торчала наружу. Лет двадцать ему или двадцать пять. Невысокий, ниже сестры. Я думал, будет отшельник какой-нибудь: бледный, плоский, будто сушеная рыба, на голове — дранка. Нет. Этот Константин — сама аккуратность. Да ходит как-то... соразмерно. Как большой косяк рыбы: каждая в точности повторяет движения всех. И у него все движения точны, согласованы друг с другом, снасть к снасти... Приятно посмотреть, как ходит. Так бывает, когда кого-нибудь учили мечу на протяжении многих лет. Или учили танцевать. Или еще чему- нибудь долго и с толком учили. Мастерство в одном, Аххаш, придает блеск всему. Хоть сядь ты на мель, а так оно и есть. Загорелый, безбородый, волосы русые, коротко подстриженные. Не в родню пошел — ни единой рыжинки в волосах... Все время чуть-чуть улыбается. Эту породу я тоже знаю. Редкая порода. Милькар таких терпеть не мог. Ему все казалось — насмехаются. Нет. Нет, не так. Этим хорошо внутри, что бы ни происходило снаружи. Им всегда хорошо, вот они и улыбаются, при чем тут насмешка? Просто радуется человек и никак не может остановиться.

Вся эта требуха пронеслась в моей голове за один вдох. Потому что на втором вдохе он меня крепко удивил. Аххаш Маггот! Очень крепко. Константин поклонился мне в пояс и коснулся пальцами пола. Здесь так не кланяются. Даже раб перед хозяином так не гнется в Империи: достаточно склонить голову. Только один человек по местным законам достоин поясного поклона и касания земли... Император.

— Мужчина не сгибается перед мужчиной.

— Я стою перед своим государем, — ответил он, выпрямившись.

— Ты пришел сказать мне нечто важное. Но я не понимаю тебя.

— Мне нечего сказать тебе. Правда моих слов и действий станет ясна потом. Завтра. А сегодня я только желаю предупредить: будь готов на третью стражу после рассвета отправиться в путь. В Лабии. Мне велено сделать Ланин твоей женой.

— По какому обряду? — спросил я, не сдержав насмешки в голосе.

— По такому, какой тебе нужен.

Он был явно из породы людей вроде нас с Эарлин и Одноглазым. Не болтает лишнего. Цедит слова, как ростовщик выдает свое скупое серебро. Ладно.

— Пустой разговор. Завтра у меня здесь будет война.

— Не будет.

— Не ты ли ее остановишь?

— Мне такой силы никто не давал. Послушай! Утром к тебе явится гонец с императорским посланием. Думаю, он будет примерно через стражу после рассвета. Этот человек принесет перемирие. Император Констанций Максим вступит... наверное, уже вступил в переговоры с гарбалами.

— Откуда ты знаешь?

— Мне было сказано...

— Кем?

— Ты понимаешь, кем. А если нет — завтра поймешь. Это не важно. Мы должны выполнить то, что нам назначено. Я понимаю твое упрямство и твое неверие сейчас, но я надеюсь на твое благоразумие в будущем.

Он повернулся и ушел. Эарлин выскочила за ним. Я подошел к двери. Аххаш, что творится! Она, гладиаторша, со смертью сто раз обнималась, на голову выше своего братца, старше его на сколько-то там и в полтора раза шире, а говорит с ним, как побитая собака. За меня она там извиняется? Чума.

Наконец этот ее Константин остановился и повернулся к сестре. В голосе досада:

— Тупоумный! Я бы трепетал от счастья. Ради того, чтобы один солдафон мог жениться, Он остановил войну...

Эарлин, Константин и я едем по хорошей мощеной дороге вот уже полдня с лишком. Сумерки рождаются из расплывчатых теней. Чалый потерял подкову и хромает. Брат и сестра о чем-то еле слышно поругиваются. Кругом — ухоженные поля. Отродясь, Аххаш и Астар, за плуг не брался... есть там за что браться-то? Но даже мне видно: поля очень ухоженные, люди-тулед ковыряют тут землю не один десяток поколений.

Я думаю: еще немножечко осталось, и можно будет обнять мою Лозу... И еще я думаю: вот какая чума выходит, имперцы стали мне почти как свои. Не так уж мало тут настоящих. Гилярус, конечно. Руф Одноглазый. Тиберий — тоже толковый офицер, очень толковый... Ну, Патрес Балк, выяснилось, изнутри лучше, чем снаружи. Наверное, Тит. Не люблю таких, но уважать — должен бы. Трибуна Гая Манлия так я и не узнал, Руф говорит, вот из кого настоящий галиад получился бы. Некоторых я не понимаю. Потроха карасьи, ну непонятны они мне, так бывает иногда, что поделаешь, однако люди крепкие и, видно, по-своему хороши. Харр... или, скажем, Арриан, двух слов я с ним не сказал... Я прижму к себе Ланин и вдохну пряный ветер, которым пахнут ее волосы... Опять же дорога... Дороги они, имперцы то есть, делают лучше всех, ожерельским тут против имперской работы и выставить нечего. Водопроводы, бани, крепости — вообще все, что можно строить, в Империи делают как надо. На совесть, Аххаш, делают. Оружие куют порядочное. Посмотрел я на гарбальский меч, из болотного железа кованный, так он дерьмо дерьмом, если положить рядом с мечом имперской работы... Моя Лоза научила меня соединять губы, как иглу и нитку, медленно, осторожно, едва касаясь, не наносить поцелуй вроде удара топором, а рисовать его. Я тоскую по ее лицу. Я тоскую по ее губам. По ее голосу. По ее пальцам... Если бы я родился имперцем, строил бы корабли. Никогда не делал этого, но такая работа по мне, я знаю. Я не люблю порядок, когда мне надо кому-нибудь подчиняться, особенно когда тот, старший, плох, слаб или глуп. Но вот же, моча рыбья, бывает и в Империи добрый порядок — вроде у столяра и скорняка на рабочем месте: все прилажено так, чтоб легче дотянуться, взять... Еще такой порядок бывает, когда войско в строю ожидает врага... Ланин... Был бы настоящим волком, бежал бы к тебе быстрее собственного хвоста. Ни одна женщина на свете не могла путать мои мысли. У тебя получается. Ланин... Знаешь ли ты: я научился задавать тебе вопросы и слышать твои ответы, пребывая в нескольких дневных переходах от тебя... Мне нравится упрямство этих людей. Когда-то оно было у имперцев настоящей силой. Теперь, Аххаш, в нем не больше смысла, чем в бегах каракатиц. Но, если дать ему новый смысл, может, опять оно наполнится силой... Ланин! Ланин!

Кто они мне теперь? Родной народ? Не очень родной, но свой? Не очень свой, но жить можно? Все вроде бы, снасть камбалья, катится к лучшему. Но почему так часто они не правы, а я прав? В делах простых, житейских, в военных делах хотя бы... Они и стали бы мне своими, родными, если бы были вроде детей, а не хозяев дома.

Я достал клочок пергамента. Раньше мне было легче не прикасаться к нему. Теперь другое дело. Развернул. «Ланин Исфарра, твоя жена»...

...С утра я собрал офицеров на совет, префекта чуть не силой втащили, жирного кота. Руф мне порядочную позицию отыскал. Это Руф. Мы прикидываем так и этак, чтоб людей хватило. Людей, Аххаш, не хватает, а дерьма — аж по самые уши, котлом не вычерпать. Но вроде кое-что выходит. Туго выходит, риск большой, как у Нергаша под пяткой, а все-таки может получиться...

Тут явился Харр. Потом говорили мне: два десятка галиаров не выдержали марша, по канавам придорожным расползлись, в деревнях отлеживаются... Прибыл Харр днем раньше обещанного. Теперь дела пойдут на лад.

Я смотрю на него, а он ищет глазами, кто здесь старший командир. Подписывал же я послание к Харру, кого ему еще надо, понятно вроде? Все прочие отворачиваются от Харра, потому что они признали меня мастером. Я ему:

— Займи место, Харр. Сколько человек ты мне привел?

И ведь он не сразу ответил... Не верит, как это бывший Железный Волк и вдруг верховодит имперской армией! Тут меня самого пробрало: как быстро все вышло! Я их повел, и они все, а не только наемники, стали моей стаей... А в Империи дела иначе делаются, тут порядок другой. Смотрит на меня Харр во все совиные лупала и никак не возьмет в толк. Чужак — да какой чужак! — взял и перепрыгнул через десяток начальственных голов. Наверное, кое-кто из моих офицеров в тот миг припомнил, снасть камбалья: были, были условия самому сделаться старшим... у начальника преторской когорты зрачки куда-то в сторону убежали... он по чину старше меня, топляк гнилой. Ладно. Зайдем с другой стороны:

— Я квестор Империи, Харр. Ответь на мой вопрос!

Какая перемена! Стоило только подсказать, два слова произнести, и Законник нашел причину подчиниться.

Две полных когорты, восемьсот мечей. И полсотни всадников. Так. Значит, конных он меньше привел, чем обещали... И всего у нас будет тысячи две, а с этими силами, Аххаш, закрыть гарбалам путь у Регула Каструма можно.

Харр сел с нами и поинтересовался, что да как. Ему рассказали. Пошло дело дальше. Хорошо. Аххаш Маггот! Очень хорошо. Наллан Гилярус — сильный человек, но не гилярусами держится Империя, а руфами и харрами. Они здесь вроде хребта всему. Раз эти двое меня признали, значит, Империя признала меня.

А потом, не успели мы закончить, прибыл гонец из Лабий. Император Констанций Максим велит прекратить боевые действия...

Э? О!

Я сдал команду Септимию Руфу.

И вот мы трусим по старой имперской дороге. Константин — неразговорчивый, мне едва-едва знакомый человек, расспрашивать его, думаю, без толку. Я решил выяснить у Эарлин: почему он думает, что может совершить над нами обряд?

Оказывается, ученики Его получили чудесную силу совершать многое, и такой обряд в том числе. Что-то вроде того пара над котлом, — Эарлин, помню, рассказывала, — только маленькое, потроха карасьи, совсем маленькое... А в темнице Элат передал это, не знаю, как назвать, Константину. И так быстро его, Элата, казнили, что даже рассказать ничего толком не успел. Пояснил только: мол, не узнал ты, и ладно, проси помощи у Него, и Он сам будет водить твоими руками, сам положит нужные слова на язык. Соединяй и разрешай, мол, тебе позволено. Только не задавайся. Ты, мол, сделан из того же мяса и тех же костей, что и все люди...

Мы тряслись на лошадях день и полночи, почти не отдыхали. За две стражи до рассвета я слез с Чалого у дверей префектова дома в Лабиях.

Не знаю, какое предчувствие подняло ее с постели посреди ночи. Видно, Ланин может издалека узнавать о моем приближении. Она была одета и ждала меня во дворе. Луна бледной пеленой лежала на ее зеленом одеянии... Стиснула в объятиях. Так, что бусины на груди Ланин впились в мою грудь. Мы долго не могли сказать ни единого слова. Аххаш! Да как можно! Ведь это вроде странной и величественной магии: будто у меня отрубили кусок тела, а потом пришла пора приращивать его обратно; моя плоть смыкается с моею же плотью, выпускает невидимые нити, нити соединяются и притягивают одно к другому. Зарастают раны, исчезают шрамы и рубцы... Мы — одно. Девочка... Мой корабль возвращается в твое море.

— Никто не делил со мной ложе, Малабарка, пока ты воевал. Ты должен знать это.

Видно, не забыла моя Лоза, как я уезжал и какая язва терзала мои потроха.

— Я люблю тебя. Я вернулся, как обещал, целым и невредимым.

Она ничего не спрашивала, словно была ко всему готова. Долго приглядывалась к Константину. Или, вернее... прислушивалась... не пойму. Вид у нее был чудной. Вроде... ухо к стене прикладывает, хочет расслышать что-то... Аххаш... только стены в помине нет. Потом успокоилась, разобрала, видно: есть у него внутри нечто, может Константин совершить обещанное. Имеет такую силу.

Гиляруса не стали будить. Зажгли светильники. Константин вынул из дорожной сумки два венка, сплетенных из придорожных трав. Один дал Эарлин, держи, мол, над головой Малабарки. Другой — сторожу, того любопытство мучило, что за обряд такой, вот и согласился участвовать. Сторож держал венок над головой Ланин. Константин прочитал коротенькую молитву. Потом сказал:

— Творец! Посмотри на нас! Я соединяю двух людей под твоей рукой.

Только успел Константин выговорить последнее слово, и впрямь Он заглянул к нам в души... Передать невозможно, как это. На тебя смотрит не один человек и не десять, а что-то огромное, невыразимо огромное... целый мир. Люди, поля, леса, города, зверье, все сразу, и еще нечто сверх того... Если б ожил мой отец, сделался размером с гору и захотел бы мне улыбнуться, мол, не робей, сынок, у тебя за спиной несокрушимый победитель, и он тебя любит... Вот так я почувствовал Его взгляд. Ланин потом говорила, что у нее был свет и счастье, словами тоже трудно объяснить, у нее было иначе, но и она почувствовала присутствие Бога.

Константин достал два грубых колечка из простой меди и дал нам.

— Малабарка и Ланин, помните одно. Людей можно обмануть, а Его обмануть нельзя. Совершаемое сейчас, совершается перед лицом Его. Ложью, неверностью, леностью, предательством вы с этого мига не просто оскорбите друг друга. Вы оскверните союз, заключенный Им, хотя на земле для этого понадобился я. Будьте нерасторжимы. Любите друг друга. Теперь скажите, хотите ли вы стать мужем и женой навсегда, до самого конца жизни?

Ланин:

— Мы и так...

— Да или нет?

— Да! — ответили мы в один голос.

— Хорошо. Эарлин и... ты. Венки положите им на головы. Малабарка и Ланин, теперь наденьте друг другу эти кольца. Будете звеньями одной цепи.

Мы надели.

— Бог был вашим свидетелем. Отныне связываю вас как мужа и жену.

Взгляд Его перестал быть осязаемым. Кончено. Только что Творец был со мной, теперь со мной губы Ланин.

Стояла ночь. Но я чувствовал другое. Как будто глубина тьмы уже миновала, как будто ушло размытое утро, и в двух шагах от меня медленно, словно лодка, идущая против течения, поднимается к зениту золотое солнце. И мы с моей Лозой, усталые гребцы, вместе с солнцем почти добрались до зенита...

Алая хроника Глава 5. В двух шагах от зенита

Ложе в моей комнате было слишком узким, поэтому я постелила на пол все покрывала, какие только у меня нашлись, и в придачу к ним синий плащ Малабарки. Поверх накидала подушек и еще каких-то шелков — получился, как говорят на моем родном острове, «весенний луг». Запалила маленькую масляную лампу — красноватый огонек заплясал над алым стеклянным сосудом в форме головы лисицы...

Говорить уже не хотелось: говорили мы там, во дворе, после свершения обряда, перебивая и не очень слушая друг друга, между делом пытаясь уговорить Эарлин и ее брата остаться ночевать у нас. Те, однако, не пожелали обременять даже не столько нас, сколько Гиляруса, и отправились куда-то в город, где Эарлин останавливалась раньше.

Сейчас же слова были просто не нужны. Пришло время телу говорить с телом без посредников.

Как давно я мечтала вот об этом — чтобы неторопливо, среди мягких подушек, тишины и пляшущей полутьмы... Мечтала — и страшилась: что, если в гроте Кеннаам нас швырнули друг к другу лишь застарелый голод и эйфория очищения? А в покое выяснится, что не так уж мы и подходим друг другу, что Малабарка нетерпелив, а я неискусна!

Но сейчас, после обряда, страх растаял без следа. Даже робкое предположение, что хоть что-то может быть не так, казалось беспредельной глупостью и вдобавок кощунством по отношению к Единому. Пламя нашей страсти горело ровно, высоко и уверенно, как никогда — и, может быть, поэтому мы позволяли себе медлить. Медленно, очень медленно я стянула через голову зеленое платье в хрустальной росе, не торопясь распустила узел платка на бедрах. Сандалии пока оставила — мне самой очень нравились эти тонкие черные с золотом ремешки, крест-накрест охватывающие ноги от стопы до колена, и я не сомневалась, что и Малабарке это тоже придется по вкусу. Оставила и слезу солнца, каплей меда горевшую у меня над сердцем. Тем временем Малабарка расплел наши свадебные венки и широким движением, словно выпускал в полет птиц, разбросал цветы по шелкам.

Медленно, медленно, медленно я опустилась на наше ложе, откинулась назад, опираясь на руки и выставив колени, запрокинула голову — в прежней жизни мои волосы рассыпались бы от этого движения по покрывалам, сейчас же просто упали на спину платком из черного шелка, но это было ничуть не хуже.

— Ты дразнишь меня, огненная птица? — Малабарка тоже успел сбросить тунику и сапоги, оставшись в одних штанах и нижней рубашке. — Что ж, дразни, дразни... Так не терпелось в дороге — а сейчас хочется ласкать тебя долго-долго, истомить всю, и лишь потом...

— Делай, что пожелаешь, счастье мое. — Мой голос мне самой показался шорохом ветра в листве. — Я твоя — теперь и до края судеб. Пролейся дождем на сухую землю, любимый мой, муж мой...

Опустившись передо мной на колени, он легко, одними кончиками пальцев провел по моему телу — от ремешка под коленом по бедру и выше, по животу, груди, на мгновение сжав ее кончик и тут же отпустив вновь...

— Как я истосковался по твоему телу... Бела, как снег, твоя кожа и, как снег, тает под моими пальцами. Никогда никому не говорил раньше таких слов — словно ждал тебя всю жизнь и берег их для тебя одной... — ...От груди к ключице, через шею, затылок — к другой ключице, спускаясь той же дорогой, какой поднимался, с такой же мгновенной остановкой у другой груди. — Теперь ты... Не бойся, просто дай волю своим рукам и губам, девочка моя — твое тело знает об этом много больше, чем ты сама.

Огонек лампы тускло отразился в бронзовом кольце, стянувшем своеволие его волос. Единственная вещь из прежней жизни, которую Малабарка упорно хранил, хотя имперцы порой бросали косые взгляды на такую прическу. Однажды он обмолвился, что до него эту вещь носил его отец...

Но сейчас мои руки легли на его плечи, соединились на затылке, обнимая, и разомкнули кольцо, освобождая волосы из плена. Я пропускала это богатство сквозь пальцы, одновременно слегка касаясь его шеи — от корней волос до ямок над ключицами.

Затем скользнула рукой за воротник рубашки, окуная пальцы в ласковое тепло...

— А я истосковалась по твоему теплу, — произнесла я ему в самое ухо одними губами. — По твоему теплу и еще по запаху твоей кожи.

Да, именно так — тепло и запах. Не то чтобы я не была способна любоваться мужским телом, вовсе нет — просто всегда словно слепла, когда дело доходило до настоящей близости. Тот, кто дарил моему телу песню наслаждения, виделся мне прекраснее не только людей, но и богов — но смотрела я на него не глазами, а чем-то еще... словно проникая сквозь оковы плоти, напрямую касалась того, что не ведает смерти. Сейчас это ощущение было сильно, как никогда — сверкающая сущность Малабарки текла сквозь мои пальцы, и этим пальцам не было никакого дела до отметин прежней боли, навсегда врезанных в тело любимого человека.

Осторожно распустив шнурок у ворота, я потянула с его плеч льняное полотно. В ответ его руки снова коснулись моих колен, расстегивая пряжки сандалий, а затем медленным ласкающим движением избавили мои ноги от путаницы ремешков.

— Правильно: снимем все, что нам мешает. Пусть останемся только ты и я — тело и тело...

Его губы на моей щиколотке, под коленом, на бедре — нежность, непередаваемая нежность прикосновения к высшей святыне. Только теперь я до конца ощутила смысл обычного присловья наших сказок, когда речь заходит о близости героев: «Воздал ей честь сначала руками, потом губами и, наконец, всем, что у него было». Я постаралась ответить, как умела, лаская его грудь, и высшей наградой мне был хриплый стон, сорвавшийся с его губ.

Мы не торопились. Для всего, что у нас есть, пора придет в свой срок, а пока пусть будут только руки и губы...

То, что было после, удержалось в моей памяти весьма приблизительно: видимо, из-за полного отсутствия слов, в которые можно было бы перелить это, необыкновенное... Казалось, что руки Малабарки везде: на моей груди, животе, бедрах, и тело под их касаниями расцветало огнем запредельного наслаждения. А как я сама отвечала на эти сверкающие дары, сознание и вовсе не удержало — волны наслаждения катились через него, как через песчаную косу, и без следа смывали все, что было начертано на этом песке. Я даже не могла бы точно сказать, сколько раз мы сливались воедино — три или все-таки только два.

Все, что удавалось вспомнить, — то, что в один из этих раз я, сидя сверху, свернулась в кольцо так, что мела волосами по собственным ступням, и мимолетно удивилась, откуда вообще взялась такая странная поза.

Сколько времени это все длилось, я могла только гадать. Наконец, наши объятия распались сами собой — плоть обессилела раньше, чем внутренний огонь. Мы слегка откатились в разные стороны, не желая красть друг у друга пространство для отдыха, и блаженно вытянулись на измятых и скомканных шелках.

— Как прекрасно это было... — прошептала я, пряча лицо в подушке. — Я даже представить себе не могла, что можно взлететь ТАК высоко...

— Теперь ТАК будет каждый раз, — отозвался Малабарка, и усталость мешалась в его голосе с какой-то необыкновенной тихой радостью. — Когда захотим, тогда и будет. Веришь ли?

— Конечно, верю. — Я чуть повернула голову, глядя на своего любимого искоса, вполглаза. — Ведь нас соединил Единый, а Единый — это радость. И теперь эта радость наша навсегда.

В этот миг взгляд мой упал на обнаженное плечо Малабарки — и я не смогла сдержать изумленного возгласа. Посмотрела еще раз — нет, не показалось, все так и есть.

— Что такое? — Малабарка проследил направление моего взгляда. — Что ты там увидела?

— Имланское клеймо, — сказала я со спокойствием, удивившим меня самое. — Еще когда ты снимал рубашку, оно было — а сейчас исчезло.

Он, приподнявшись на локте, повернул голову вправо, выдав изумление лишь задержавшимся дыханием:

— И вправду нет... Заметил, когда ты ласкала меня, что твоя рука все возвращается и возвращается к этому месту. Словно старую боль стереть хочет. Заметил и тут же выбросил из головы.

— А я этого и вообще не помню... — проговорила я растерянно. — Я всегда сразу же забываю подробности, помню только, что сгорала от наслаждения. Ты хочешь сказать, что это Единый стер твое клеймо моей рукой?

— Не знаю. Не стал бы я говорить об этом, как о простом деле... Что бы там ни было, это добрый знак. — Он придвинулся ко мне поближе, чуть приобнял и сразу же отдернул руку: — Эй, да твое пламя горит так, словно между нами ничего не было! Неужели ты все еще хочешь меня?

Я опустила ресницы.

— Если совсем честно — да... Знаешь, это как печь для хлебов: если уж растопил, то дальше все поддерживается само собой, успевай только топливо кидать. Сколько ни бросишь — все сгорит.

— Я теперь до завтра ничего не смогу. Ты меня выпила досуха. — С этими словами он осторожно накрыл ладонью мое лоно. — Но если хочешь, возьми это еще раз просто от моих рук...

Отвечать я не стала, но ответа и не требовалось: горячая волна вновь захлестнула меня с головой, и Малабарка безошибочно угадал ее по трепету моего тела...

Лампа догорела, и бледный свет утра понемногу вползал через окно вместе с холодком. Я, завернувшись в покрывало, жевала один из трех персиков, остававшихся на подносе.

— Через полстражи мне уходить. — Сам того не желая, Малабарка повторил слова, которые я уже слышала этой ночью от другого. — В Регуле Каструме моя стая, и война не окончена.

— Эарлин зайдет за тобой?

— Нет, мы встречаемся на выезде из города. — Повернувшись ко мне, Малабарка положил руку на мое плечо и пристально заглянул в глаза: — Я уже говорил, что вернусь к тебе целым и невредимым, и у нас будет все — и вот оно. Сейчас я говорю то же самое: я вернусь, и на мне не будет ни единой царапины.

— Я знаю, — просто ответила я. Мне показалось, что такой ответ понравится Малабарке больше, чем «Я верю».

Усталость бессонной ночи понемногу брала свое — мысли мои начинали путаться, а глаза — слипаться. Персиковая косточка выпала из моих испачканных соком пальцев куда-то в шелка, а я не имела сил даже поднять ее...

— Не помнишь, кто из нас тогда, в гроте, говорил про две части одной головоломки? И я не помню... Так вот, тогда мы действительно были две части, а после этого обряда стали просто — одно. То, что было с нами вот здесь, на этих покрывалах, — продолжение обряда... или закрепление, не знаю, как сказать, но, наверное, ты меня понимаешь.

— Да, — коротко кивнул Малабарка. — Раньше мы вместе творили любовь, а теперь можем... — он замялся, пытаясь подобрать слово, — нечто великое...

— Все, что угодно, — пришла я ему на помощь. — Целый новый мир.

Он усмехнулся.

— Да, новый мир — это как раз тот дом, который сможет вместить нас двоих. Люблю тебя, моя Лоза.

— И я тебя. — Я потерлась лицом о его запястье. — Очень-очень-очень люблю.

Малабарка отыскал мои губы своими, но не стал целовать по-настоящему, лишь тронул слегка — и нехотя стал нашаривать среди разбросанных тканей свою одежду. Я следила за ним, как сквозь туман, и во мне не было ни страха, ни тревоги — только усталость и спокойствие. Я действительно ни на миг не сомневалась, что война не посмеет тронуть того, кто отныне и навеки — моя жизнь.

— Приподнимись, я заберу плащ.

— Он не подо мной — вот, держи. Ох и измяли мы его в эту ночь...

— Он и был мятый. — Застегнув пряжку на груди, Малабарка сделал несколько шагов к двери и снова обернулся ко мне: — Жди меня, жена моя. Я вернусь, и мы сотворим наш мир вдвоем.

— Я дождусь тебя, муж мой, — ответила я ему в тон, все так же распростертая на ложе нашей любви.

Когда он ушел, я отбросила покрывало, обнаженная подошла к окну и, зачем-то доедая персики, стала смотреть, как над уходящими в гору домами разгорается восход. Дождалась, пока алый краешек солнца, одновременно холодноватый и ласковый, проглянет из-за ветвей, позволила багряному лучу омыть свое лицо и грудь. Затем снова упала на «весенний луг» и зарыла лицо в тканях, хранящих запах моего любимого. Последним усилием я опять завернулась в покрывало, но на то, чтобы подсунуть под голову подушку, сил уже не хватило — сон навалился и вырвал меня из мира, даруя благодать абсолютного, совершенного покоя.

Примечания

1

В языке Лунного острова отсутствует звук «ц». Поэтому Ланин в словах из других языков, где этот звук есть, заменяет «ц» то на «тс», то на «т», то на «с». Она просто не в состоянии воспроизвести его правильно.

2

За основу взяты стихи Людмилы Смеркович. — Примеч. авт.

3

За основу взяты стихи Ларисы Бочаровой.

Content

Володихин Дмитрий и др Золотое солнце

Черная хроника Глава 1. Морская Крыса на берегу

Серебряная хроника Глава 1. Гадюка в кругу свечей

Черная хроника Глава 2. Враги морской Крысы

Серебряная хроника Глава 2. Невеста мертвеца

Черная хроника Глава 3. Борьба божественных супругов

Серебряная хроника Глава 3. Бросок Гадюки

Черная хроника Глава 4. Крыса и скорпионы

Серебряная хроника Глава 4. Застенок

Черная хроника Глава 5. Танец темного пламени

Серебряная хроника Глава 5. Крыса и Гадюка носом к носу

Черная хроника Глава 6. Золото и вино

Серебряная хроника Глава 6. Плоть и сталь

Черная хроника Глава 7. Пепел жизни

Серебряная хроника Глава 7. Сталь и золото

Черная хроника Глава 8. Побег

Серебряная хроника Глава 8. Тень высоты

Черная хроника Глава 9. Междуштормье

ЧАСТЬ 2 ЛАНИН И МАЛАБАРКА Алая хроника Глава 1. На магической привязи

Стальная хроника Глава 1. Три способа умереть

Алая хроника Глава 2. «Именем того, кого не ведаю...»

Стальная хроника Глава 2. Железный Волк в овечьем городе

Алая хроника Глава 3. Солнечный луч

Стальная хроника Глава 3. Тень Бога

Алая хроника Глава 4. Смерти нет

Стальная хроника Глава 4. Шепот оседающей пыли

Алая хроника Глава 5. В двух шагах от зенита

Примечания