Александр Филичкин

Разведчик, штрафник, смертник. Солдат Великой Отечественной

В оформлении переплета использована иллюстрация художника И. Варавина

© Филичкин А.Т., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается моему деду – Федору Терентьевичу Соболеву. Он начал воевать в конце 1939-го на Финской, брал Берлин, закончил в Китае на Японской, а вернулся домой лишь в начале 1947-го.

Посвящается моему другу Евгению и его отцу Григорию Павловичу Степанову, от которых я услышал большинство из этих историй.

Глава 1. Призыв в армию

В конце тридцатых годов на Урале строился грандиозный, самый крупный в мире комбинат по переработке асбеста. В честь этого необычного белого минерала и был назван новый населенный пункт. Этот новый огромный город ударными темпами возвели на месте маленького и весьма пыльного шахтерского поселка, некогда носившего смешное название Куделька.

Все вокруг изменилось так круто только благодаря одному обстоятельству. Оказалось, что это необычное, волокнистое и чрезвычайно огнеупорное вещество внезапно понадобилось зарубежной промышленности. Причем заказы поступали в невероятно огромных количествах. Естественно, что бурно развивающаяся советская страна захотела воспользоваться привлекательной ситуацией на международном рынке.

Недолго думая, коммунистическая партия приняла решение резко увеличить добычу ценного полезного ископаемого. Началась шумная пропагандистская кампания, и все газеты тотчас объявили комсомольский набор. Но сознательная молодежь почему-то не проявляла ожидаемого чиновниками энтузиазма и не захотела ехать на далекую и неустроенную окраину.

Поэтому людей очень не хватало, и молодых парней, работающих на строительстве, в армию не призывали. Так что уйти на военную службу со своими ровесниками 1920 года рождения Григорий так и не смог, хотя и очень сильно этого хотел. Честно говоря, ему уже порядком надоело торчать на Урале, и он частенько подумывал о том, что пора бы перебраться куда-нибудь поближе к матушке-Волге. А самым простым способом улизнуть с ударной комсомольской стройки было уйти в ряды РККА. Честно отслужить, а после демобилизации с чистыми документами поехать туда, куда захочется.

Однако совершенно некстати в дело вмешался райком ВЛКСМ. Какой-то чиновник изучил его личное дело и взял парня на особый учет как ценного технического кадра. После чего выписал ему непробиваемую «бронь», надежно защищающую от повесток, присланных из военкомата. Сначала Григорий очень сильно расстроился по этому поводу, но, как выяснилось год спустя, ему очень крупно повезло.

Дело в том, что уже в 1939 году мирный период в жизни страны неожиданно закончился, и СССР был вынужден вступить в череду кровопролитных войн. А началось все это в далекой Монголии, где стояли части Красной Армии. В мае японцы напали на пограничников, и завязались ожесточенные бои. В советских газетах писали лишь о победах и разгроме противника с минимальными потерями. Однако вскоре у Григория появились другие сведения.

Работал он в то время на возведении третьей очереди асбестового комбината. Был начальником участка, и основная масса его строителей являлась обычными заключенными. Как простыми уголовниками, так и политическими. Среди последних вскоре и появились участники недавнего военного конфликта. В отличие от официальных заявлений ТАСС сарафанное радио лагерей сообщало нечто другое.

Как тогда говорили, это были новости от агентства ОБС. Расшифровывалось эта аббревиатура очень просто – Одна Баба Сказала. Ну, так вот по этим, более достоверным источникам вырисовывалась совсем другая картина. Всего за время конфликта СССР потерял 207 самолетов, а Япония – 162. По всем остальным позициям была приблизительно такая же пропорция. Так что о легкой победе малыми силами не могло быть и речи.

Не успела закончиться локальная война на Востоке, как началась кровавая бойня на Западе. Немцы обвинили поляков в нападении на свою территорию и 1 сентября 1939 года бросили войска в бой. Франция и Англия громко закричали о неспровоцированной агрессии, но этим и ограничились. Вступить в сражение на стороне своего гибнущего союзника они почему-то не спешили. Гитлеровцы быстро сломили сопротивление славян и достаточно легко захватили почти всю страну.

Советские армии тоже не стали топтаться на месте. Согласно тогдашней доктрине – воевать малой кровью и на чужой территории, они выдвинулись вперед и заняли земли Западной Украины и Белоруссии. Тем самым правительство создало широкую буферную зону между СССР и фашистской Германией. Две страны заключили мирное соглашение и провели новую демаркационную черту.

Она в основном совпадала с «линией Керзона», рекомендованной в 1919 году Парижской мирной конференцией в качестве восточной границы Польши. Именно этот рубеж разграничивал области компактного проживания поляков с одной стороны, украинцев и белорусов – с другой.

Англия тотчас поддержала Советский Союз в присоединении территорий Западной Украины и Западной Белоруссии. Дело было в том, что Польша заняла эти земли лишь в ходе советско-польской войны в 1921 году. Вот так и получилось, что территории к востоку от рек Западный Буг и Сан были присоединены к Украине и Белоруссии. Это увеличило территорию СССР на 196 тысяч квадратных километров, а население – на 13 миллионов человек.

Все это время советские газеты взахлеб писали о несокрушимой поступи Красной армии, сметающей любое, пусть даже и самое ожесточенное, сопротивление. Однако через несколько месяцев в лагеря прибыло новое пополнение, и Григорий познакомился с очевидцами тех событий. Агентство ОБС в очередной раз разрушило радужную картину, рисуемую отечественной пропагандой.

По словам новоявленных зэков, польское командование дало приказ своим подразделениям не оказывать сопротивление наступающим советским частям. Отсюда и происходили невиданные темпы в захвате чужих территорий и практически полное отсутствие военных потерь.

Не успели отгреметь фанфары по поводу освобождения братьев-славян, как возник вопрос с очередной иностранной угрозой. По этому поводу Иосиф Сталин весьма мудро заметил финскому премьер-министру: «Мы ничего не можем поделать с географией, так же, как и вы… Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придется отодвинуть от него подальше границу».

Зимняя война продолжалась с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года и, по сводкам ТАСС, решила все поставленные перед ней задачи. Вот только красные командиры, прибывшие вскоре в лагеря города Асбеста, рассказали такие вещи, что просто волосы встали дыбом.

По их словам, СССР потерял там около ста тридцати тысяч бойцов, не считая четверти миллиона обмороженных. При том, что убитых противников насчитывалось в пять раз меньше. А обмороженных солдат у них и вовсе не нашлось. Но это были еще цветочки. Оказалось, что финны сбили самолетов в десять раз больше, чем мы. Плюс ко всему сожгли две с половиной тысячи танков, а мы ни одного. По той простой причине, что таковых у наших врагов просто не обнаружилось.

Все это сильно поколебало уверенность в непобедимости Красной армии и отбило желание парня идти служить. К сожалению, он не видел другого способа вырваться с Урала, густо застроенного лагерями. Вот тут судьба и решила пойти ему навстречу. Совершенно неожиданно его лишили «брони». Впрочем, здесь не было ничего удивительного. Сняли ее лишь после того, как основной объем работ был уже выполнен и число строителей, необходимых на площадке, стало понемногу сокращаться. Высвободившихся людей начали спешно мобилизовывать в армию. В конце концов очередь дошла до Григория, и его вызвали в военный комиссариат.

Нужно сказать, что ему снова, в очередной уже раз, очень крупно повезло. Дело было в том, что родной отец парня Петр Стратилатов попал под кампанию и был раскулачен в 1927 году. Естественно, что после его трагической гибели все имущество их семьи бесследно пропало. В том числе исчезло и свидетельство о рождении Григория.

Благоразумная мать мальчика посоветовалась со знающими людьми. После чего выписала своему ребенку новые документы, по которым он числился сыном красноармейца Павла Степанова. А это был не абы кто, а верный боец революции, героически сражавшийся в Гражданскую войну. Где он и получил многочисленные ранения и различные знаки отличия.

То, что парень потом переехал в областной центр, к счастью, нигде не фигурировало. Как и то, что он поселился у Михаила Федоровича, родного брата матери, и семь лет воспитывался в его семье. После неожиданного ареста жены дядя очень озаботился безопасностью своего племянника. Поднял все свои связи и «устроил» ему путевку на ударную комсомольскую стройку.

Только благодаря этому Григорий очень вовремя собрал вещи и уехал из Самары. Естественно, что документы немедленно отправились вслед за ним. Когда же чекисты собрались внести в досье важную запись, то стало уже поздно. К тому времени бумаги уже медленной скоростью двигались на далекий Урал. Между прочим, именно эта строка говорила о его связи с врагом народа – женой дяди и, соответственно, приемной матерью парня.

Видимо, особисты поленились сразу отправить сообщение в город Асбест, а потом закрутились и благополучно забыли о такой мелочи. Оно и понятно, работы у заплечных дел мастеров тогда было невпроворот. Так что в анкету парня эта запись тоже не попала. Стоит ли говорить, что тетушка была немкой по национальности и происходила из зажиточной семьи. За что, собственно, в тридцать седьмом году ее арестовали и расстреляли как фашистскую шпионку.

Если бы не счастливая цепь этих благоприятных случайностей, а именно – новое свидетельство о рождении, отсутствие в досье записей о дядюшке и тетушке, то дело бы обернулось очень плохо. В этом случае на парне всю жизнь висела бы каинова печать – «член семьи врага народа». Соответственно, работать по выбранной им специальности особисты Григорию уже не дали бы. Да и дорога в армию ему была бы закрыта окончательно и бесповоротно.

Вот так и вышло, что во всех его бумагах значилось только хорошее – активный комсомолец, «ворошиловский стрелок», значкист ГТО. Окончил строительный техникум, работал на ударной комсомольской стройке и к тому же знает немецкий язык. Правда, в многочисленных анкетах он везде благоразумно писал, что «владеет только со словарем», но и этого оказалось вполне достаточно. В военкомате сразу обратили внимание на его отличную физическую форму. Изучили «прекрасное» личное дело и дали весьма благоприятную рекомендацию: «Направить в армейскую разведку!»

После чего военком с чувством выполненного долга подышал на продолговатый резиновый штамп. Сделал аккуратный оттиск в «призывном свидетельстве», и там появилась фиолетовая печать: «Годен к строевой!»

8 февраля 1941 года Григория наконец-то призвали в ряды Красной армии. С местом службы ему тоже невероятно подфартило. На его счастье, парня направили не в далекую Монголию или какой-нибудь заполярный Мурманск, а в теплый и весьма благодатный Крым.

Набранная по всей стране команда таких же, как и он, удальцов собиралась достаточно долго. Поэтому многочисленная группа добралась до места назначения только в начале ранней весны. Но это на Урале она едва-едва начиналась, а здесь, в солнечной Тавриде, была в самом разгаре. Вся зелень уже распустилась, зацвели травы и деревья, и воздух оказался напоен чудесными запахами, приятно дурманящими голову.

Вместе с остальными кандидатами в разведчики Григория посадили в полуторку и отправили в путь. Немного повозили по степи и доставили в небольшой военный городок, расположенный недалеко от Севастополя. Здесь был проведен очередной, еще более тщательный медицинский осмотр. Врачи так сильно придирались к новобранцам, что парень только диву давался.

В результате долгих обследований большинство приехавших бойцов так и не смогли пройти эту невероятно строгую комиссию. В конце концов дотошные эскулапы признали полностью годными лишь тридцать человек. Остальных без всякого сожаления отправили в другие, менее престижные воинские части.

Старательно отобранных курсантов погрузили в крытые автомобили и тайно перевезли в другой пункт, на этот раз в учебный лагерь. Сразу же по прибытии на место началось интенсивное обучение в армейской спецшколе. Если оружейное дело и прочие военные науки преподавали обычные молодые офицеры, то со всем остальным дело обстояло совершенно иначе. Физическую подготовку и рукопашный бой вели суровые мужики, многое повидавшие за свою нелегкую жизнь.

Как Григорию шепотом рассказал один из самых пронырливых студентов, все они бывшие «пластуны». Услышав это странное слово, парень сначала даже растерялся.

– Что за пластуны такие? Что они пластали и где?

Хорошо, что информатор сразу заметил недоумение на лице слушателя и коротко сообщил, что это значит на самом деле. С его слов выяснилось, что до революции в царской армии так назывались диверсионные подразделения, состоящие из элитных казачьих войск. Чуть позднее ему по секрету доверили еще одну совершенно сногсшибательную новость.

Оказалось, что абсолютно все инструкторы долгое время сидели в различных лагерях, как «злостные враги народа». Вслух про это никто не говорил, но парни прекрасно знали об этом печальном факте. Активные комсомольцы, из которых были набраны молодые бойцы, откровенно недоумевали, почему таким подозрительным людям доверили обучение будущих разведчиков?

Однако очень скоро Григорий понял, каким образом это произошло. Скорее всего, решил боец, во всем виноваты многочисленные политические чистки, проведенные в Красной армии. Видимо, после них в войсках больше не осталось хороших специалистов этого профиля. Особенно таких, которые смогли бы преподавать столь сложный предмет. Вот и пришлось властям смирить гордыню и пойти на попятную. Спешно разыскать и освободить тех, кого долгое время гноили в гиблых северных зонах.

Нужно сказать, что казаки полностью оправдали возложенное на них доверие родной страны. Обучали они весьма основательно и безжалостно гоняли курсантов, что называется, и в хвост, и в гриву. Работали с зеленой молодежью, без преувеличения, до кровавого пота. Григорий всегда считал свои физические кондиции очень хорошими. Однако в первый же день тренировок понял, что слишком лестно о себе думал.

Пожилые, как ему тогда казалось, инструкторы сразу же показали, кто чего стоит. Серьезные мужики, все как один за сорок, с легкостью доказали ему, двадцатилетнему парню, что он настоящий слабак. Остальные, молодые бойцы, тоже не выдерживали никакого сравнения с седыми ветеранами. Пришлось им всем срочно подтягивать свою спортивную форму. Причем нужно было стараться изо всех сил, иначе запросто могли отчислить из подразделения. А каждый из бойцов хотел получить столь интересную, хотя и весьма рисковую профессию.

Очень скоро Григорий стал выходить победителем почти во всех единоборствах, которые проводили между собой курсанты. О том, чтобы сравниться с тренерами в ловкости и владении боевыми приемами, не могло быть и речи. Слишком мало парень еще занимался, и слишком велик был опыт у старых служак. Однако и он уже кое-чему научился. Стал достаточно хорошо стрелять. Освоил многие приемы боевого самбо. Уверенно орудовал ножом, штыком, саперной лопаткой и прочим холодным оружием.

«Видимо, не зря их освободила советская власть, – часто думал Григорий, едва не валясь с ног после изнурительных занятий. – Таких военспецов еще поискать».

Кроме того, курс обучения включал в себя и многое другое. Однако Григория особенно впечатлил краткий теоретический обзор приемов борьбы с крупными сторожевыми собаками. Причем боя без оружия, можно сказать, голыми руками. Инструктор рассказал им о нескольких, самых простых способах нейтрализации разъяренного животного. Он говорил и одновременно показывал движения, которые нужно выполнять во время схватки.

– Во-первых, ударить собаку кулаком точно в нос. Лучше всего это сделать в то время, когда она летит на тебя. Иначе, если зверь стоит на ногах, он увернется или схватит тебя за руку так, что мало не покажется. Но если ты попал куда надо, то все в порядке. После этого пес потеряет ориентацию и некоторое время будет находиться в легком нокдауне. Тут уж не зевай, добивай его как можно скорее.

Во-вторых, во время прыжка собаки нужно подставить ей для укуса левую руку, плотно обернутую тряпкой. Это касается только правшей, – добавил тренер и продолжил: – Для левшей, естественно, наоборот. Когда собака в тебя вцепится, нужно изо всех сил ударить ее кулаком по ребрам. А еще лучше схватить кобеля за яйца, а если это сука, то за горло, и всей своей тяжестью рухнуть на зверя. После такого падения у животного ломаются многие кости, и оно уже не в состоянии продолжать борьбу.

Третий способ можно использовать, если ты в тулупе или другой плотной одежде. В этом случае необходимо повернуться спиной, чтобы собака оказалась сзади. Затем присесть и вжать голову в плечи, чтобы она не смогла вцепиться тебе в шею. После того как она на тебя нападет, нужно отвести руку назад. Схватить зверя за любую лапу. Вытянуть ее вперед и сломать через колено.

Четвертый способ – если, конечно, удастся. Сунуть руку глубоко в пасть и схватить собаку за корень языка, тогда она не сможет сжать челюсти и станет совершенно беспомощной. После этого с ней можно сделать все, что угодно. Лучше всего убить сразу. Камнем, палкой или еще чем-нибудь. Короче говоря, тем, что попадется под свободную руку.

Пятый способ – если удастся, зайти в воду хотя бы по пояс, тогда собаке придется плыть к тебе. Утопить ее в этот момент не составляет никакого труда.

Шестой способ, самый надежный – действовать палкой, как штыком, стараясь попасть в пасть или, что еще лучше, прямо в глаза.

В начале лета, совершенно неожиданно для курсантов, инструкторы-пластуны исчезли неизвестно куда. На этом тяжелые, но чрезвычайно увлекательные занятия прекратились. Ничего не объясняя будущим разведчикам, их группу погрузили в крытые армейские автомобили и перевезли на аэродром, расположенный где-то недалеко от Перекопа.

Здесь бойцов сразу поставили на довольствие. К всеобщему разочарованию, им объяснили, что теперь они простые пехотинцы и будут охранять чрезвычайно важный военный объект. С этого и началась для них служба в обычной строевой части. Парней раскидали по разным взводам и стали посылать в наряды в сопровождении старослужащих солдат.

К своему искреннему удивлению, Григорий всегда невероятно легко находил общий язык со всеми окружающими. Судьба наградила его открытым лицом, добродушной улыбкой и простой манерой общения. Все это чрезвычайно привлекало людей. Почти мгновенно они чувствовали к нему искреннее расположение и проникались особым доверием. После чего рассказывали многое из того, чем никогда бы не поделились с другими. Видимо, поэтому один из напарников по патрулю вдруг решил поведать парню о своей прежней службе.

Дмитрий утверждал, что некоторое время назад служил в столице нашей родины, в далекой Москве. Причем не в какой-то там пехоте, а в элитных войсках НКВД. Работал, так сказать, в спецохране Кремля под руководством Николая Сидоровича Власика.

– Это, если кто не знает, начальник охраны Иосифа Виссарионовича Сталина, генерального секретаря ВКПб, – добавил он едва слышным шепотом.

С самим великим вождем он, конечно, не общался, чином не вышел. Хотя видел его достаточно часто. А вот любимого сына Сталина – Василия ему охранять довелось. Дмитрий чуть повысил голос и продолжил рассказ:

– Выпустили Васю из Качинской авиашколы 25 марта 1940 года. Летал он в то время на самолете-истребителе «И-15», самом лучшем аппарате, что тогда был в стране. Сейчас, может, и лучше есть, кто его знает. Так вот, учился, говорят, он неважно, но пилотировал просто замечательно, не хуже, чем Чкалов.

Вот только уж очень отец за него опасался и сильно берег. Не отпускал от себя и не разрешал рисковать понапрасну. Поэтому и не стал Вася таким знаменитым, как Водопьянов, или кто там еще у нас есть из самых известных сталинских соколов? Байдуков, Беляков, Громов, Леваневский. Так что после выпуска он остался поблизости от Кремля. Служил на должности младшего летчика 16-го полка, стоявшего в подмосковных Люберцах. Вот там мы его и охраняли.

В задачу нашего взвода входило «держать периметр». Мы находились на расстоянии в двадцать, самое многое тридцать метров от «объекта», и составляли дальний круг охраны. В среднем круге – в пяти-десяти метрах от Василия – «работали» уже совсем другие люди – настоящие «волкодавы», профессиональные охранники.

В ближний круг охраны входили только личные телохранители «объекта», и они постоянно были рядом, и днем, и ночью. Ох, и тяжело же им приходилось. Уж очень Василий был компанейский человек. Как говорится, рубаха-парень невероятно широкой души. Все время вокруг него крутились многочисленные школьные друзья и знакомые офицеры.

Если «приятелей» было всего два человека, то рядом стоял один охранник. Если «знакомцев» становилось три, четыре, подключался второй, который до этого держался в среднем круге. Ну, а коли их оказывалось еще больше, тут уж все бодигарды начинали «работать». А было их у него шестеро. Соответственно и все остальные подтягивались.

Несмотря на высокое родство и особый статус «объекта», люди его сильно уважали. Так что у всей аэродромной обслуги и охраны о Василии сложилось чрезвычайно приятное впечатление. Прямой и, нужно сказать, совершенно открытый человек. К тому же, честный солдат, который не прятался за спины других. Причем, учти, это было наше всеобщее мнение.

Но были у него и некоторые весьма существенные недостатки. Очень часто Василий со всей своей многочисленной компанией садился в машину и уезжал в Москву. Уж очень он любил покутить в тамошних ресторанах. Что там было и как, мы, к нашему сожалению, уже не знали. Во время этих отлучек нас не брали, а оставляли на аэродроме. В городе важный «объект» охраняли уже особисты в штатском.

Дмитрий мечтательно вздохнул:

– До чего же было там хорошо. На аэродроме мы жили отдельно от охраны и, тем более, от авиационной обслуги. Питались – дай бог каждому. Там же на месте с нами работали инструкторы НКВД. В свободное от охраны время занимались с нами по полной программе. Но тренировали уже как телохранителей. Предполагалось, что со временем мы войдем в средний круг охраны Василия. Ну, а там уж как карта ляжет… – на этом он закончил рассказ и надолго замолчал. Потом заговорил о чем-то другом и больше к этой теме никогда не возвращался.

Каким образом бывшего энкавэдэшника занесло из Москвы в Крым, да к тому же в простую воинскую часть, Григорий спрашивать не стал. Насколько он знал по собственному опыту, этого просто не могло быть. Зэки, с которыми он общался во время работы, говорили совсем другое. Обычно сильно проштрафившихся особистов просто расстреливали, чтобы не болтали лишнего.

Хотя, кто его знает? В нашей стране все возможно! Сам-то он каким-то чудом все-таки попал в элитную часть армии. Несмотря на то, что сын кулака и, вдобавок ко всему, племянник «врага народа». А вот поди ж ты. Жаль, что все так быстро закончилось и завершить обучение так и не удалось.

Как сам аэродром, так и его охрана территориально входили в состав Черноморского флота. Так что они подчинялись всем распоряжениям адмиралов, независимо от того, чего это касается. Будь то военные или еще какие другие дела. А в это погожее летнее время мореманы, как всегда, проводили традиционные соревнования по гребле и плаванию.

Летчики взяли под козырек и отрядили своих солдат на эту водную феерию. Однако командир не стал отвлекать от службы кадровых бойцов. Вместо этого он составил команду из бывших курсантов армейской разведшколы. Не мудрствуя лукаво, отобрал тех, кто заявил, что умеет хорошо грести, и отправил на тренировки. После недели усиленных занятий их шлюпка приняла участие во флотских соревнованиях.

Совершенно неожиданно для себя Григорий и его товарищи показали замечательный результат. Благодаря прекрасной физической подготовке они компенсировали недостатки своей корявой техники гребли и обогнали многие хорошо слаженные экипажи. К всеобщему удивлению, их шестивесельный морской ялик занял первое место, и парни стали чемпионами сезона на дистанции в один километр. За столь громкую победу команду тотчас наградили почетной грамотой, в которой выражалась благодарность от имени командующего.

Чуть позже намечалось проведение флотских соревнований по плаванию в открытом море. Чувствующий себя в воде, как рыба, Григорий с радостью вызвался поучаствовать в этом единоборстве. Потом он понял, что поступил весьма опрометчиво. К его ужасу, выяснилось, что дистанции оказались совершенно немыслимой протяженности – от пятнадцати до тридцати километров.

Так уж случилось, что парень никогда в жизни не плавал на такие большие расстояния. Раньше, когда он обретался в Самаре, он легко перемахивал через Волгу и тотчас, не давая себе отдохнуть, возвращался обратно. Но в те времена ее ширина у города не превышала шестисот метров. А это, сами понимаете, не совсем то, что требуется. Однако отказаться было уже невозможно. Пришлось снова ехать в Севастополь.

Там тоже никто не поинтересовался подготовкой бойцов. Без всяких тренировок группу пловцов посадили на моторный катер. Отвезли на сотню метров от берега и дали команду:

– Старт!

Григорий нырнул с невысокого борта и, к своему удивлению, тотчас вылетел на поверхность. Оказалось, что соленое море держало его тело намного лучше, чем родная пресная река. Парень облегченно вздохнул и воспрянул духом.

«Выходит, мне совершенно не приходится тратить энергию на то, чтобы держаться на воде, – подумал он радостно: – Так что я буду уставать намного меньше. Глядишь, повезет и я смогу добраться до финиша. – Боец сразу понял, что не стоит рвать из себя жилы, а нужно распределить силы на всю дистанцию: – Главное, не частить и держаться в общей группе, а там видно будет».

Он совершенно успокоился и направился вслед за матросами, прекрасно знавшими традиционный маршрут. Скоро он подстроился под неспешный ритм, в котором двигались опытные спортсмены, и втянулся в монотонную работу. Их группа плыла вдоль прекрасного побережья, но Григорий не видел ничего, кроме головы и мелькающих рук моремана, к которому пристроился в кильватер.

Так он и плыл, постепенно теряя чувство времени и расстояния. Все мысли из головы куда-то исчезли, и осталась только одна-единственная: «Главное, не отстать от своего ведущего. Главное, не отстать».

Сколько шли эти трудные соревнования, Григорий не помнил. Лишь когда его онемевшая ладонь неожиданно наткнулась на дощатый бок шлюпки, он понял, что, наконец, достиг финиша. Он прекратил работать руками и ногами и замер, лежа пластом на воде. Сил у него хватало лишь на то, чтобы держать голову над поверхностью и размеренно дышать.

Матросы ялика перегнулись через борт. Подхватили парня под мышки и словно куль втащили в судно. Словно тряпичную куклу посадили на широкое деревянное сиденье. Укрыли байковым одеялом и сунули в руки жестяную кружку с горячим чаем. Только сейчас Григорий понял, что жутко замерз, и, стараясь согреться, начал торопливо прихлебывать крепкий обжигающий напиток. Лишь пять минут спустя он в полной мере осознал, что в плавании на пятнадцать километров занял третье место, за что был отдельно отмечен высоким начальством. Так он получил еще одну, на этот раз уже персональную, почетную грамоту.

Спустя всего несколько дней после его триумфа все круто изменилось. Счастливая мирная жизнь внезапно закончилась, и началась Великая Отечественная война.

Глава 2. Начало войны

22 июня 1941 года, в 4 утра, без объявления войны фашистская Германия и ее многочисленные союзники напали на Советский Союз. Уже в 4 часа 6 минут начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Иван Дмитриевич Елисеев принял ответственность на себя. Он поднял трубку телефона и отдал команду:

– Открыть огонь по немецким самолетам, которые вторглись в воздушное пространство страны. – Своим своевременным приказом он навечно вошел в нашу историю. Это был самый первый вооруженный отпор, данный нацистам, напавшим на СССР.

Еще через десять минут это распоряжение достигло части, где служил Григорий. Дежурный офицер принял телефонограмму, включил рубильник, и над степью прогремел надрывный сигнал тревоги. Спящие солдаты вскочили с железных коек и бросились по местам, назначенным штатным расписанием. Григорий тоже выхватил свою винтовку из пирамиды и помчался к пункту сбора. Только здесь солдаты охраны узнали, что началась война. Парень встал в строй и посмотрел на аэродром. То, что он увидел, сильно напоминало потревоженный муравейник во время наводнения.

Застегивая на ходу шлемофоны, целеустремленные летчики торопливо бежали к самолетам. Сосредоточенные механики и оружейные техники уже суетились вокруг боевых машин. Тщательно проверяли двигатели и сноровисто грузили боезапас. Очень скоро все воздушные аппараты взревели мощными двигателями и начали один за другим выкатываться на взлетную полосу. Они по очереди становились в начале рулевой дорожки. Давали полный газ и начинали стремительный разбег. Быстро набирали нужную скорость и поднимались в воздух. Разворачивались над полем и уходили в сторону Черного моря.

Лейтенант охраны дал команду, и бойцы разбежалась по местам. Григорий тоже помчался к своему участку. Быстро добрался до недавно вырытого одноместного окопа. Прыгнул на дно и посмотрел вперед. Совершенно темная степь была так же тиха и безжизненна, как и всегда. Ни одного, даже самого крохотного, огонька не было видно на многие километры вокруг. Зато за спиной грозно ревели моторы взлетающих самолетов. Меж тем с каждой минутой шум на аэродроме становился все тише и, наконец, смолк совсем.

«Все машины уже в воздухе, – облегченно подумал Григорий. – Сейчас они перехватят немцев и зададут им жару». Затем он устроился поудобнее, и потянулись томительные минуты напряженного ожидания. Хотя, чего он конкретно опасался, парень и сам не знал. В глубине души он все еще надеялся, что это просто очередные ночные учения. Так уже бывало, и к тому же не раз. Но несмотря на эти расхолаживающие мысли, он продолжал внимательно следить за окрестностями. Кто его знает, что может произойти в следующий момент. То ли появится разводящий и объявит отбой, то ли начнется атака немецких диверсантов.

Время шло, а ни того, ни другого так и не произошло. Вызванное тревогой сильное напряжение стало понемногу спадать. Небо над степью быстро светлело, и раскинувшаяся вокруг равнина стала просматриваться все лучше. Она по-прежнему была совершенно пуста. Спустя полчаса в воздухе послышался отдаленный гул моторов.

– Наши возвращаются, – облегченно вздохнул Григорий. – Значит, все-таки учения. Начальство проверило готовность к вылету. Пилоты сделали круг над степью и назад. Нечего зря бензин жечь.

Он поднял голову и посмотрел на приближающиеся самолеты. Как и положено, они шли плотным сомкнутым строем и держали направление точно на аэродром. «Сейчас сделают круг и начнут садиться», – прикинул боец. Однако в следующий миг он понял, что не узнает силуэты машин. Парень присмотрелся и осознал, что это вовсе не те аэропланы, что совсем недавно взлетели с аэродрома.

То были хорошо знакомые советские истребители, а сейчас к базе летели аппараты трех совершенно непривычных типов. Судя по массивным обводам, в основном это были штурмовики и небольшие бомбардировщики. У некоторых из них Григорий рассмотрел странным образом изогнутые крылья типа «перевернутая чайка» и неубранные шасси, закрытые полукруглыми обтекателями. Посадочные стойки выглядели словно тонкие ноги, обутые в огромные башмаки.

Группа тяжелых самолетов начала вытягиваться в линию, а затем головные машины стали забирать влево и продолжали поворот до тех пор, пока над полем не образовался хоровод аппаратов, плотно идущих друг за другом. Прикрывавшие их истребители по-прежнему продолжали оставаться с внешней стороны круга. Только теперь Григорий рассмотрел тевтонские черно-белые кресты, нанесенные на крылья и фюзеляжи. Потрясенно охнул и пробормотал:

– Значит, действительно война!

Пилот ведущего немецкого бомбардировщика посмотрел вниз сквозь наблюдательное окно в полу кабины и отыскал нужную цель. На этот раз он решил напасть на длинное здание, которое обозначалось на схеме как склад боеприпасов. Летчик потянул красную ручку на себя. Выпустил закрылки аэродинамических тормозов и убавил газ. Резко крутанул штурвал вправо и перевернул самолет на сто восемьдесят градусов, кабиной к земле.

Послушная машина тотчас клюнула носом. Завалилась на крыло и мгновенно перешла в крутое пикирование. Теперь она летела почти вертикально и буквально падала на землю. Раздался мощный рев воздушной сирены, установленной под корпусом. Фашистский ас бросил быстрый взгляд на фонарь кабины. Там на стекле была нанесена вспомогательная градусная сетка. Он прикинул угол пикирования относительно горизонта и убедился, что все идет как надо.

Когда самолет приблизился к земле на пятьсот метров, загорелась лампочка на контактном альтиметре. Пилот привычно сжал ручки управления и вдавил кнопки сброса. Находившийся под фюзеляжем захват отвел бомбу в сторону от воздушного винта, и тут же включился механизм автоматического выхода из пикирования. Сирена мгновенно смолкла. Аппарат начал выравниваться и перешел в горизонтальный полет. Затем быстро набрал высоту и включился в карусель, вертевшуюся над взлетным полем.

Фашистские машины одна за другой с громким воем сваливались в пике. Сбрасывали бомбы и возвращались в строй. Тяжелые фугасы с жутким грохотом врезались в здания и разносили все в мелкие куски. Тысячи обломков и огромные тучи пыли взметнулись ввысь. Воздух заволокло плотным облаком ядовитого дыма и гарью от возникших многочисленных пожаров. Уши заложило от рева сирен и череды мощных взрывов.

Следом за пикирующими бомбардировщиками над полем появились вражеские штурмовики. Они проносились над землей на бреющем полете. Сбрасывали на аэродром десятки мелких бомб и поливали снарядами из авиационных пушек всю площадь базы. От страха Григорий закрыл глаза и упал на дно своего окопа. Сжался в комок и закрыл голову руками.

Потом он услышал, как где-то загрохотал пулемет «Максим». Следом за ним послышались одиночные выстрелы из трехлинеек. Лишь тогда он вспомнил, что у него в руках находится винтовка. Боец передернул затвор и вогнал патрон в ствол. Глубоко вздохнул, приподнял голову над бруствером и выглянул наружу. То, что он увидел, едва не заставило парня вновь броситься на дно траншеи.

Прямо на него летел фашистский самолет. Штурмовик мчался в нескольких метрах над землей и стрелял из всех бортовых орудий. Десятки двадцатимиллиметровых снарядов вгрызались в землю и во все, что встречали на своем пути. Длинная очередь со всего маху наткнулась на стоявшую полуторку и разнесла в мелкие щепки бортовой кузов и фанерную кабину машины. Мгновенно вспыхнул двигатель автомобиля, а следом с жутким грохотом взорвался полный бензобак.

Григорий вскинул винтовку к плечу и, почти не целясь, выстрелил прямо в сияющий круг пропеллера. Повторить свою попытку он не успел. Две длинные цепочки султанчиков дыма стремительно приближались к окопу и поднимали ввысь облачка пыли. Десятки мелких осколков засвистели в воздухе, и парень нырнул на дно окопа. Не задев бойца, рвущиеся снаряды унеслись дальше. Красноармеец развернулся, перезарядил винтовку и выстрелил вслед улетевшему немцу.

Увидел другой самолет и принялся палить по нему. Попал он или нет, разглядеть на такой скорости было практически невозможно. К тому же у штурмовиков наверняка имелась бортовая броня, надежно защищающая пилота и самые важные узлы машины. Так что сбить его из простой винтовки вряд ли было возмож-но. Однако Григорий не мог не действовать. Не мог просто сидеть на дне окопа, трястись от страха и собственного бессилия.

Как это ни странно, но, не имея зенитных орудий, защитники аэродрома все-таки умудрились сбить один самолет. Кто и как это сделал, так и осталось невыясненным, но мотор одного штурмовика вдруг громко зачихал. Из-под капота потянулся густой шлейф черного дыма, и машина начала плавно снижаться. Воздушный аппарат вышел из карусели, вертящейся над аэродромом, и потянул в сторону моря.

Очень скоро фашисты совершенно исчерпали запас бомб и снарядов для авиационных пушек. Прекратили атаки, выстроились в воздухе в походный порядок и направились на запад. Как и на рассвете, в центре шли тяжелые штурмовики и пикирующие бомбардировщики. По краям их охраняли верткие истребители.

К огромному удивлению Григория, за все время страшного налета в небе так и не появился ни один из легендарных сталинских соколов.

– Куда же они подевались? – недоумевал парень. – Они же ушли с базы. Неужели их всех сбили?

Как выяснилось чуть позднее, советские истребители тоже не бездельничали. Все они оказались в небе и были направлены командованием к побережью. Там они яростно защищали корабли Черноморского флота от нападения фашистских стервятников. Впрочем, так было далеко не везде. Во многих местах страны немцы уничтожили нашу авиацию прямо на аэродромах.

Едва только дым рассеялся, комендант аэродрома приказал найти и арестовать пилота сбитого штурмовика. Уцелевшие водители нашли почти не пострадавшую полуторку и быстро заменили пробитые колеса. Погрузили в кузов взвод охраны и отправились на поиски. Все остальные занялись расчисткой завалов и приведением хозяйства в должный порядок.

Григорий осмотрелся по сторонам и увидел, что все постройки аэродрома полностью уничтожены. На месте добротных зданий теперь виднелись лишь дымящиеся развалины. Все взлетные полосы оказались усеяны глубокими воронками. Самое печальное заключалось в том, что с минуты на минуту должны были возвратиться истребители, улетевшие по тревоге, а садиться им оказалось совершенно негде. Так что первым делом занялись рулевыми дорожками.

Невзирая на чины и звания, все, кто мог держать в руках лопату, вышли в поле и принялись за авральную работу. Солдаты и офицеры вместе торопливо засыпали возникшие ямы и наспех трамбовали рыхлую землю. Растаскивали обломки зданий и собирали осколки бомб. Аккуратно поднимали и относили в сторону неразорвавшиеся снаряды.

Григорий работал наравне с остальными, а в голове вертелся один и тот же вопрос: «Как же они так быстро нас нашли? Ведь наш аэродром находится в глухой степи. Здесь даже крупных поселков рядом нет». Парень даже не заметил, как произнес эти слова вслух.

Работавший рядом авиационный техник угрюмо буркнул:

– А чего ты удивляешься? Немцы здесь года три кряду жили и учились летать. Так сказать, тренировались после окончания наших училищ. Последняя команда убралась отсюда всего полгода назад. Так что они здесь все прекрасно изучили и прилетели как к себе домой. Выучили, называется, на свою голову.

Едва успели привести одну полосу в порядок, как в вышине послышался шум моторов, и в небе вновь появились самолеты. К счастью, это оказались наши истребители. Возвращались они уже не строем, как положено, а каждый сам по себе. Один за другим стали заходить на посадку и стремительно снижаться. Приземлялись они тоже без прежнего лоска. Многие почти плюхались на землю, словно у них уже совершенно закончился бензин. Один аппарат даже дал крутого козла и чуть не опрокинулся на кабину. К машинам тотчас бросились механики и техники. Люди руками откатывали истребители в сторону, чтобы дать другим аппаратам место для приземления.

Даже не подходя близко, Григорий видел, что фюзеляжи и крылья всех самолетов испещрены многочисленными пробоинами от пуль и осколков. Некоторые фонари были разбиты или даже забрызганы изнутри кровью. Двоих пилотов обслуга буквально выволокла из кабин. Неподвижных летчиков положили на плащ-палатки и бегом потащили туда, где раньше был санитарный блок. Возле развалин уже суетились военврач и сестра, одетые в грязные и изодранные, некогда белые медицинские халаты.

Вскоре пришла полуторка с поисковиками и остановилась возле обломков аэродромной столовой. Солдаты откинули задний борт и выпрыгнули на землю. Потом подхватили что-то лежащее на дне кузова и, словно тряпичную куклу, лишенную костей, положили на траву. Григорий подошел поближе и увидел, что это мертвый белобрысый парень, одетый в комбинезон немецкого летчика. Все лицо его было покрыто коричневой коркой свернувшейся крови.

К автомобилю подошел офицер. Командир отделения поисковиков козырнул и доложил:

– Самолет обнаружили в трех километрах отсюда. При посадке штурмовик задел стойками шасси за пригорок. Перевернулся, упал в балку и разбился. Пилот погиб. Стрелок-радист исчез. Видимо, спрятался в близлежащих оврагах. Прикажете продолжить поиски?

– Этим пусть занимаются соответствующие органы, – угрюмо бросил майор. – Я им сейчас сообщу об этом, а у нас и своих дел достаточно. Вы что-нибудь нашли в машине?

– Только это, – сержант протянул сверток бумаг.

Начальник взял документы и хмуро взглянул на мертвого немца:

– Похороните его за территорией базы, – сказал он на прощание и козырнул то ли сержанту, то ли погибшему пилоту. Развернулся и ушел туда, где солдаты спешно разбивали штабную палатку.

Именно с этого дня у летчиков начались каждодневные боевые вылеты. Невзирая на время суток, и днем и ночью самолеты регулярно уходили на смертельно опасные задания. Многие из них вскоре погибли, других сбили фашисты над своей территорией, и они уже никогда больше не вернулись на базу.

Тем же, кому посчастливилось вырваться из смертельного боя, не давали не то что почивать на лаврах, им не позволяли даже как следует отдохнуть. А все из-за катастрофической нехватки машин. Поэтому пробитые пулями во многих местах летательные аппараты торопливо чинили. Под завязку заправляли горючим и поднимали на борт необходимый боезапас. После чего едва успевшие немного вздремнуть или слегка перекусить пилоты забирались в кабины своих аэропланов. Поднимались в воздух и улетали в сторону быстро приближающегося фронта.

Меж тем для Григория и остальной охраны периметра почти все осталось по-прежнему. Они так же ходили дозором вокруг аэродрома и стерегли его от проникновения немецких диверсантов. Единственное, что изменилось с началом войны, так это то, что резко усилили наряды и стали намного чаще патрулировать окружающую территорию.

Кроме того, теперь бойцов довольно часто бросали на помощь аэродромной обслуге. В первую очередь они обустроили площадки для четырех зенитных установок, которые прибыли из Севастополя. Затем на аэродром потянулись полуторки и телеги со строительными материалами, и солдаты занялись маскировкой. Расчистили участок земли и создали фальшивую взлетную полосу, вдоль которой поставили фанерные макеты самолетов. Настоящие машины укрыли в вырытых капонирах и затянули сверху защитными сетками.

Вдобавок ко всему, нужно было постоянно разгружать автомобили и таскать на поле боезапас для самолетов. А после каждого налета фашистов приходилось разравнивать воронки от бомб и ремонтировать разбитые макеты. Несмотря на то, что ребята стали уставать, как собаки на охоте, никто из них не роптал. Все были уверены, что очень скоро, как сказал по радио товарищ Молотов: «Враг будет разбит, и победа будет за нами».

Однако суровая жизнь показала всю тщетность их несбыточных надежд. К концу сентября 1941 года немецкие войска с ходу овладели Смоленском и Киевом, затем блокировали Ленинград. На юго-западном направлении противник также добился весьма значительных успехов. В битве под Уманью и в киевском котле были разбиты основные силы Юго-Западного фронта РККА. Вскоре большая часть Украины оказалась занята гитлеровцами. В середине сентября вермахт вышел на подступы к Крыму.

Гигантский полуостров во все времена имел невероятно важное стратегическое значение. Так было и в годы правления Петра, так осталось и теперь. Именно через него сейчас лежал один из кратчайших путей к нефтеносным районам Прикаспия. Здесь фашистам нужно было всего лишь пересечь Керченский пролив и Тамань. Кроме того, Крым был жизненно необходим как база для нашей авиации. С потерей этого великолепного плацдарма советские самолеты лишались возможности наносить бомбовые удары по нефтепромыслам Румынии. Зато немцы могли почти беспрепятственно устраивать налеты на Кавказ.

Советское командование прекрасно понимало чрезвычайную важность удержания этой территории и сосредоточило здесь все возможные силы. Для этого руководство вскоре отказалось от обороны города Одессы и перевело ее гарнизон в Севастополь. Таким образом, оно надеялось сохранить хотя бы военно-морскую базу Черноморского флота.

24 сентября при поддержке артиллерии и авиации немецкие войска перешли в наступление на Перекопском перешейке. В ходе тяжелых боев к 26 сентября им удалось прорваться через оборонительные сооружения Турецкого вала и овладеть городом Армянск. Начались тяжелые встречные бои, не позволявшие развить наступление. Здесь фашисты завязли почти на месяц и принялись торопливо пополнять запасы боеприпасов и вооружений.

Когда к 11-й армии, возглавляемой Эрихом фон Манштейном, подошли свежие подкрепления, немецкий фельдмаршал отдал приказ начать атаку. 26 октября фашисты ввели в бой еще две свежие пехотные дивизии и 28 октября все-таки смогли прорвать оборону. Оказывая ожесточенное сопротивление, части Красной армии по всей линии медленно отходили к Черному морю.

Меж тем линия фронта вплотную приблизилась к аэродрому, где служил Григорий. Все находившиеся в рабочем состоянии самолеты спешно подготовили к вылету. В кабины уселись летчики, штурманы и стрелки-радисты. Многочисленные оружейники и механики устроились кто где смог. Так как здесь базировались в основном истребители, то свободных мест оказалось очень мало.

Некоторым счастливчикам несказанно повезло, и они разместились в бомбардировщиках прямо на подготовленных к сбросу фугасах. Остальным пришлось втискиваться в тесное пространство фюзеляжей, где находилось вооружение и боеприпасы.

В конце концов сильно перегруженные машины одна за другой вырулили на взлетную дорожку. По очереди тяжело разбежались по грунтовой полосе. С трудом оторвались от земли и исчезли в сумрачном предрассветном небе. Оставшуюся без дела охрану аэродрома пешим маршем перевели поближе к западному побережью Крыма и раскидали по разным строевым частям.

Хорошо вооруженные немецкие войска постоянно получали свежее подкрепление в оружии, в технике и живой силе. Немедленно бросали их в бой и наступали, наступали и наступали. Обескровленной тяжелыми боями Красной армии взять дополнительные ресурсы было совершенно негде. Сухопутный путь был давно и надежно отрезан вражескими отрядами.

Фашистские самолеты полностью контролировали крымское небо. Подводные лодки постоянно барражировали в море и топили все, что плавает на поверхности. Поэтому советским войскам приходилось медленно отходить, сдавая одну позицию за другой. Очень скоро фашисты подступили к самым пригородам, и база Черноморского флота оказалась в плотном вражеском кольце.

Глава 3. Первый бой

Не успела рота как следует окопаться, как из глубины степи появились первые немцы. Пара тяжелых дорожных мотоциклов с люльками, похоже, что «BMV R75», выскочила на открытое пространство. Фашисты увидели впереди свежую землю, выброшенную из траншеи, и тотчас повернули обратно. Им вдогонку грянуло несколько винтовочных выстрелов, но пули никого не задели, и разведчики благополучно скрылись из виду.

Отложив лопату, Григорий с трудом выпрямил затекшую от работы спину. Выглянул из окопа и осмотрелся. На его взгляд, позиция была не ахти. Если не сказать хуже. Впереди чистое поле, перерезанное пологими балками. В этих многочисленных оврагах вполне можно было очень быстро сосредоточить большое количество живой силы. Да что там говорить о людях. В них даже танки могли запросто укрыться и спокойно подготовиться к атаке. Затем почти мгновенно выскочить на ровное место и ударить прямой наводкой.

Оглянувшись, Григорий увидел, что позади траншеи участок степи коротким пологим склоном спускается к широкой мелкой реке. Топкие берега старицы густо заросли камышом и рогозом. По мнению парня, нужно было окапываться на противоположном берегу и заставить немцев под огнем форсировать водную преграду. Пока фашисты будут идти вброд, можно было бы их щелкать из винтовок, словно в тире.

А здесь что? Нам даже отступить некуда. Нет ни второй линии обороны, ни естественных укрытий. Вон лишь одна балка виднеется. Да и то она под прямым углом спускается прямо к этому сухоречью, оставшемуся после весеннего половодья. В этой промоине толком и не спрячешься. Уж очень она хорошо просматривается сверху. Единственное преимущество здесь в том, что вода недалеко. Не нужно будет за ней под огнем ползать.

Но делать нечего. Приказы не обсуждают. Раз сказано – удерживать эту позицию любой ценой, будь добр, выполняй. Как объяснил ротный: за это время на тот берег подтянутся основные силы и возведут линию укреплений. Да только что-то не видно там никаких боевых частей. Даже конных разъездов и то нет. Пусто до самого горизонта.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, парень вновь осмотрел свою работу и решил, что окоп слишком узкий. Едва-едва можно разойтись двум бойцам. Он немного подумал и вырубил небольшую нишу в стенке, обращенной в сторону немцев: «Встану в нее во время боя и буду оттуда стрелять, – подумал боец. – Глядишь, никому и не помешаю, когда народ мимо меня будет бегать».

Как и ожидалось, ночь прошла совершенно спокойно, а вот ранним утром все и началось. Чутко спавший Григорий услышал, как по окопу пронесся шепот часовых:

– Подъем!

Дремавшие на земле солдаты зашевелились и начали нехотя просыпаться. Тело болело после вчерашней тяжелой работы. Уставшие мышцы не столько отдохнули за ночь, сколько затекли от неудобного положения и жесткой каменистой почвы.

Посланные командиром бойцы сбегали к реке и принесли несколько котелков воды желтоватого цвета. Пара ржаных сухарей на брата да отдающая болотом некипяченая жидкость – вот и весь завтрак в суровых полевых условиях. Пользуясь обмылком хозяйственного мыла, бойцы кое-как быстро побрились. Сменили часовых и принялись ждать атаки.

В том, что она последует в скором времени, уже никто не сомневался. Об этом говорили легкие дымки полевых кухонь, поднимающиеся из балок. Значит, немцы скрытно подошли ночью и заняли эти овраги. Слабый ветерок доносил до советских позиций запах эрзац-кофе и какой-то каши, по всей видимости, с консервированной колбасой. Еще через час послышался рев нескольких танковых моторов. Как и говорил ротный, немцы уже сосредоточили достаточно сил и должны были вот-вот пойти в бой.

Услышав какое-то движение слева, Григорий повернул голову и увидел, как двое бойцов тащат по окопу огромную невиданную винтовку. Длиной она оказалась не менее двух метров. Имела массивные сошки и удобные ручки для переноски. Да и весу в ней, по виду, было побольше пуда. Бойцы установили свою бандуру на бруствер. Скинули с плеч холщовые сумки и достали оттуда несколько обойм, начиненных громадными патронами. Каждый из них оказался больше десяти сантиметров в длину и толще указательного пальца руки.

На стороне немцев раздался негромкий хлопок, и послышался мерзкий свист падающей мины. Григорий быстро присел и плотно вжался в узкий карман, который не поленился выкопать вчерашним вечером. В следующий миг снаряд достиг советских позиций. Упал на дно траншеи и разорвался с ужасным грохотом. Тысячи раскаленных осколков со страшным свистом разлетелись в разные стороны. Врезались в стенки окопа и в беззащитные тела солдат.

Настигнутые мгновенной смертью бойцы вскрикнули и рухнули на дно траншеи. В их числе оказались и оба бойца, что возились с громадной винтовкой. Несколько кусочков металла врезались в наплечный мешок Григория, который немного торчал из ниши. Резко дернуло скрученные лямки. Глухо звякнула жестяная миска в сидоре, и парень похолодел от мысли, что эти осколки могли вонзиться ему в бок.

Едва осела поднятая взрывом пыль, как он приподнялся. Выглянул из окопа и увидел, что прямо на него надвигается немецкий легкий танк. В голове что-то тихо щелкнуло, и Григорий вспомнил, что в разведшколе им рассказывали о переносных противотанковых системах. Следом из глубин сознания всплыла картинка, на которой была изображена похожая боевая машина. То ли «Т-2», то ли «Т-3». Следом возник монотонный голос инструктора:

– Лобовая броня толщиной пятнадцать миллиметров. Дистанция поражения из ПТР до пятисот метров.

Прикинув расстояние, Григорий понял, что до танка осталось не более двухсот. Он выскочил из своего гнезда. Подбежал к противотанковому ружью и оттащил в сторону мертвых бойцов. Быстро осмотрел винтовку и понял, что она однозарядная. Неловким движением открыл непривычный затвор и вставил в него огромный патрон. Вернул запирающее устройство на место и послал заряд в ствол. Прижал приклад к плечу и посмотрел в прорезь прицела.

Угловатая башня машины крепилась на прямоугольной коробке с почти вертикальными стенками. На ней виднелась какая-то нахлобучка с узкой горизонтальной щелью, длиной сантиметров тридцать и высотой в три-четыре пальца. Видимо, это было смотровое окошечко для механика-водителя. Григорий навел оружие на танк и прицелился чуть выше этого продолговатого отверстия. Глубоко вдохнул и задержал дыхание. Плотно прижал приклад к плечу и плавно нажал на курок. Ружье неожиданно мощно грохнуло. Отдача ударила так сильно, что мышцы заныли от боли.

Тяжелая пуля вылетела из длинного ствола. Мгновенно преодолела почти две сотни метров и врезалась в лобовую стенку танка. Пробила тонкую броню и ударила механику прямо между глаз. Слегка потеряв скорость, она сильно затупилась, но от этого не потеряла чудовищную убойную силу. Легко вмяла лобовые кости в глубь черепа. В кровавую кашу раздробила ткани мозга и выплеснула содержимое головы через разбитый затылок. Потом полетела дальше и расплющилась о перегородку моторного отсека. Водитель судорожно дернулся, засучил ногами, обмяк и выпустил из рук рычаги. Танк громко взревел и остановился.

Григорий открыл затвор винтовки и выщелкнул наружу дымящуюся гильзу. Взял второй патрон и загнал его в ствол. Приник к прицелу и увидел, что пушка танка чуть повернулась и теперь смотрит прямо на него. Бездонный черный глазок двадцатимиллиметровой пушки замер, и парень понял, что сейчас грянет выстрел. Он бросил винтовку и прыгнул в сторону.

Едва боец ушел с линии огня, как в то место, где он находился мгновение назад, ударил фашистский снаряд. Следом сдетонировали огромные бронебойные патроны. Мощный взрыв мгновенно оплавил тяжелое ружье и сбросил его останки с бруствера. Раскаленным обломком они упали на дно окопа и едва не придавили ноги парня. Красноармеец подхватил свою трехлинейку и отбежал в сторону. Встал в свою нишу и осторожно выглянул из окопа.

К их позициям неторопливо приближались еще три вражеских легких танка. Все машины, в том числе и подбитая Григорием, вели беспрерывный пушечный огонь по окопам. За бронированными чудовищами нестройными рядами двигались пехотинцы в серо-зеленых мундирах непривычного вида. Немецкие автоматчики шагали вперед и стреляли на ходу, не жалея патронов. Сверху частым градом сыпались снаряды, выпущенные из фашистских минометов.

Несмолкаемый грохот разрывов слился в один продолжительный рев. Холодящий душу, свист осколков и пуль не стихал ни на одно мгновение. Смертоносный металл косил окружающих красноармейцев одного за другим. Григорий быстро расстрелял все имеющиеся патроны и беспомощно осмотрелся по сторонам. Только тут парень заметил, что во всей длинной траншее лишь он один остался на ногах. Остальные солдаты лежали вповалку на дне окопа, и многие из них уже не шевелились. Дымящаяся кровь пульсирующими толчками вытекала из многочисленных ран быстро умирающих людей.

Меж тем атака еще не закончилась, и немецкие шеренги неумолимо приближались к советским позициям. Что делать дальше, Григорий не знал. В одиночку, да к тому же и без патронов, он от батальона немцев отбиться не сможет. Оставаться на месте, значит, либо сразу получить пулю в лоб, либо попасть в фашистский плен. Еще неизвестно, что из этого хуже. Оставался только один выход – постараться удрать от гитлеровцев и каким-то образом добраться до своих.

Схватив свою винтовку за цевье, Григорий пригнулся и побежал по окопу, стараясь не наступать на тела своих убитых товарищей. Выскочил к тому месту, где траншея выходила к небольшой балке. Рывком выпрыгнул наверх. Перекатился по ровному месту и нырнул в овражек. Встал на ноги, пробежал по дну узкой лощины и почти на самом выходе наткнулся на старое кострище пастухов.

Рядом с едва заметной кучкой золы виднелись чисто обглоданные части скелета барана. Среди выбеленных солнцем и непогодой останков Григорий заметил пустотелые берцовые кости. Причем у обеих напрочь отсутствовали суставные головки. Видимо, когда-то давно здесь отдыхали овчары. Как и положено, на привале они зарезали животное. Сварили и съели мясо. Отбили концы костей и вытряхнули наружу находящийся внутри мозг. Проглотили вкусный продукт, а все остальное выбросили.

Не зная, зачем он это делает, солдат на ходу подхватил оба обломка и помчался дальше. Оказавшись в устье овражка, он прислушался. Шум стрельбы за спиной стал постепенно стихать. Значит, скоро немцы подойдут вплотную к окопам и убедятся, что все мертвы. Затем начнут прочесывать местность и искать уцелевших красноармейцев: «Так что нужно торопиться», – подумал Григорий и осмотрелся.

Ложбинка дотянулась до подошвы склона и вышла на плоский берег. Судя по всему, по этой промоине каждый год стекают бурные потоки дождевой воды. Об этом говорил и тот факт, что прямо у устья балки плотная стена камыша была разорвана надвое. Благодаря чему образовался небольшой заливчик, и край травянистой степи упирался не в густые заросли, а спускался прямо в реку.

Справа послышались автоматные очереди. Григорий повернул голову и увидел солдата, мчащегося к камышам. В спину парня ударили пули. Он споткнулся и, пытаясь сохранить равновесие, пробежал согнувшись еще пару шагов. Упал лицом в воду и затих. Григорий чуть приподнял голову над густой пожелтевшей травой и увидел группу немецких автоматчиков. Фашисты шли редкой цепочкой и обыскивали берег.

Слева тоже послышалась стрельба и тотчас оборвалась. Потом все повторилось, но уже опять справа. То в одном месте, то в другом раздавались одиночные винтовочные выстрелы, затем начинали грохотать шмайсеры. Иногда раздавался взрыв немецкой гранаты, и все тотчас стихало.

«Ждать больше нельзя, – мелькнула мысль у Григория. – Скоро фашисты сойдутся возле ложбинки и пристрелят меня, как собаку». Солдат сбросил с плеч полупустой сидор и швырнул на землю бесполезную разряженную винтовку. Затем поднял к глазам и быстро осмотрел свои недавние находки. Только сейчас боец понял, что с самого начала хотел использовать их в качестве дыхательной трубки.

Берцовые кости оказались разной величины, и первым делом парень осмотрел ту, что подлиннее. Она чуть превосходила толщиной большой палец руки и была сантиметров двадцать длиной. С обеих сторон виднелись острые сколы, но трещин в стенке он не заметил. Внутри имелся пустой канал диаметром с мизинец. Второй обломок тоже смотрелся неплохо, но казался очень коротким, чуть более ширины ладони.

Солдат сунул маленькую трубку в нагрудный карман гимнастерки и скинул солдатский бушлат. Зажал облюбованную кость в правой руке и лег на живот. Вжался в мокрую землю и осторожно пополз к воде. Двигаясь по-пластунски, он всеми силами старался поменьше шевелить стебли высокой пожухлой осоки. Меж тем справа и слева слышались звуки перестрелки.

Почти не дыша от страха, Григорий полз и полз вперед. Он каждую секунду с ужасом ждал, что фашисты заметят колебания верхушек травы. Раздастся автоматная очередь, и десятки пуль огненными осами вопьются в его тело. Однако немцы были очень заняты добиванием других оставшихся в живых красноармейцев и не смотрели в сторону ложбинки.

К тому времени, когда обе цепочки гитлеровцев оказались в десяти метрах от овражка, Григорий уже благополучно добрался до реки. Осторожно сполз в воду по грудь и хотел оттолкнуться ладонями от дна. Тут он с ужасом почувствовал, что оба запястья ушли в жидкую грязь почти по локоть. Погрузились в толщу холодного ила, причем так и не достигли твердой поверхности.

Закинув голову как можно сильнее назад, он расправил грудь насколько мог. Набрал полные легкие воздуха и лишь затем попытался высвободить увязшие руки. Но стоило ему только потянуть их вверх, как его торс начал погружаться в топкую тину. Мутная вонючая вода поднялась сначала ему до подбородка, потом до губ, ноздрей и, наконец, достигла уровня глаз.

К счастью, к этому моменту ему удалось высвободиться из густой вязкой массы. Григорий раскинул руки и распластался на зыбкой поверхности. Он вспомнил детство, когда вот таким же образом чуть не утонул на илистой речной отмели, и начал двигаться по-лягушачьи. Загребая сразу всеми четырьмя конечностями, он стал медленно продвигаться вперед. Слой воды чуть увеличился, и она немного приподняла тело парня над поверхностью сапропеля. Солдат смог сделать новый вдох. Дальше все пошло гораздо легче. Правда, и сейчас он не столько плыл, сколько полз на животе по топкому дну.

Отдалившись от берега на несколько метров, Григорий почувствовал, что здесь стало немного глубже. Он уже решил, что теперь можно рвануться к противоположному берегу, и тут увидел, как слева от него из камышей выскочил какой-то парень. Молодой солдат бешено заработал руками и ногами и поплыл быстрыми саженками.

Он добрался почти до середины старицы, когда с берега ударило сразу несколько шмайсеров. Десятки автоматных пуль громко зашлепали по поверхности. Дорожки бурунчиков быстро догнали пловца. Несколько кусочков свинца нашли свою цель и вонзились в спину красноармейца. Раздался сдавленный крик, и голова бойца скрылась под водой. Послышалось тихое бульканье, и все стихло.

Григорий резко принял вправо и скрылся за полосой камышовых зарослей. Сквозь редкий частокол пожелтевших стеблей хорошо просматривался берег и склон, плавно поднимающийся к оставленным позициям. Две группы немецких автоматчиков медленно сходились к ложбинке, по которой парень сполз к реке. Боец опустил ноги и почувствовал, как они ушли в глубокий ил до самых бедер. Наполненные грязью сапоги и мокрая одежда потянули вниз. Красноармеец пригнулся и погрузился в воду до самого подбородка.

Поднял над поверхностью правую кисть и промыл зажатую в кулаке пустотелую кость. Выбеленная временем поверхность вызывающе выделялась на фоне темной воды. Григорий повертел головой и заметил рядом несколько кувшинок. Протянул руку и оторвал ближайший лист от длинного стебля. Аккуратно обернул им один край импровизированной трубки и обвязал его гибким черенком. Другой конец взял в рот и запрокинул голову назад. С макушкой погрузился в реку и стал размеренно дышать.

Две группы немцев сошлись возле ложбинки. Один из фашистов разрезал ножом лямки сидора, брошенного Григорием, и вытряхнул содержимое мешка прямо на землю. Пошевелил носком сапога кучку убогого солдатского скарба и не нашел там ничего интересного. Остальные гитлеровцы остановились на берегу. Достали мятые бумажные пачки эрзац-сигарет и закурили.

Сделав пару затяжек, щуплый солдатик в круглых очках сказал:

– Я где-то читал, что древние славяне прятались в воде и дышали через камышинку.

– Бред! – уверенно ответил плотный крепыш. – До войны я занимался плаванием в бассейне, и кто-то из нашей группы задал тренеру тот же вопрос. Так прежде, чем отвечать, наставник нам приказал: «Закройте пальцем одну ноздрю и дышите через вторую». Мы так и сделали. Через минуту он спрашивает: «Ну, что? Тяжело?» Мы все согласились. Потому что действительно почувствовали, что нам уже не хватает воздуха.

А мужик продолжает:

– А теперь представьте, что внутренний диаметр камышинки раза в три меньше, чем дыра в вашем сопливом носу. Да плюс ко всему человеку на грудь давит слой воды минимум в полметра высотой и затрудняет движение мышц. Пловцу просто не хватит силы легких, чтобы прокачивать через такую тонкую трубочку нужное количество воздуха.

– А как же это делают японские самураи? – не унимался очкарик. – Я сам видел это в кино.

– Мой другой приятель, – продолжил терпеливо объяснять крепыш, – спросил тренера то же, что ты сейчас. Видимо, вы с ним смотрели один и тот же фильм. Так вот, наставник ему ответил: «Скорее всего, они дышат не через камышинку, а через ствол бамбука. Он гораздо больше, и если внутренний диаметр такой трубки толщиной с мизинец, то это вполне возможно». Кстати, дыхательные трубки у ныряльщиков приблизительно такого же размера. Да еще не забудьте, что стебель бамбука разделен на сегменты плотными перегородками. Так что прежде, чем им пользоваться, нужно их проткнуть – вот и получается, что рассказ о древних славянах – это миф, который они сами и выдумали. Мол, вот они какие молодцы, эти недочеловеки.

– И все-таки мне кажется, что у этих легенд есть какие-то реальные корни, – не согласился дотошный ботаник. – Вон видишь, след в траве ведет от мешка прямо к воде, а пловца мы в этом месте так и не увидели. Не мог же он за один раз перенырнуть эту реку. На такое даже наш пятикратный олимпийский чемпион по плаванию Джонни Вайсмюллер, и тот не способен. Так что наверняка этот грязный ублюдок сейчас сидит под водой и дышит через камышинку. Захочешь жить, даже жабры себе отрастишь, – захохотал он. Вскинул шмайсер и полосонул длинной очередью по камышам.

Автоматные пули звонко зашлепали по поверхности, и Григорий увидел пенные следы, пронзающие мутную толщу воду. Цепочка раскаленных кусочков свинца приблизилась к парню, и один из них зацепил левое предплечье чуть выше локтя. Второй легонько чиркнул по правому боку.

Григорий дернулся от боли, но стерпел и облегченно подумал: «Повезло. Просто легкие царапины».

– Проверь еще с той стороны, – рассмеялся крепыш.

Очкарик вскинул автомат, но патроны в магазине уже закончились, и боек лишь сухо щелкнул. Заморыш достал из подсумка ручную гранату на длинной деревянной ручке. Сорвал кольцо и бросил снаряд в место, указанное напарником. Кувыркаясь в воздухе, он влетел в гущу камышей метрах в двадцати от Григория. Негромко бухнул глухой взрыв, и поверхность воды вспухла невысоким бугром.

Сидевшему в воде парню показалось, что со стороны места взрыва кто-то сильно ударил его в бок. Причем так здорово, словно со всей дури врезал толстой доской. Стало так больно, что он резко дернулся и едва не выскочил на поверхность. Но вовремя вспомнил про немцев на берегу, взял себя в руки и остался на месте. В голове громко гудело, в ушах появился противный комариный писк.

На счастье Григория, в тех камышах на дне реки лежал труп солдата, убитого несколько дней назад. В то время чуть выше по течению мимо старицы проезжала телега, наполненная ранеными бойцами. Немецкий самолет выследил легкую добычу. Спикировал на допотопный неторопливый экипаж и сбросил пятидесятикилограммовую бомбу. Взрыв разнес тарантас на мелкие куски и отшвырнул одно мертвое тело в воду. Слабое течение принесло его сюда и упокоило на илистом дне.

Процессы разложения сделали свое черное дело, и внутренности погибшего наполнились гнилостными газами. От мощной ударной волны, вызванной взрывом гранаты, покойник вздрогнул. Освободился от нежных объятий длинных плетей речных водорослей. Медленно всплыл на поверхность и закачался на легкой волне лицом вниз.

– Я же говорил, что он там сидит! – радостно завопил щуплый очкарик и указал пальцем на мертвеца. Из-за стеблей камыша была видна только спина погибшего. Так что фашисты не смогли рассмотреть, что на воде качается давний, раздувшийся труп, обтянутый рваной советской гимнастеркой. Немцы удовлетворенно хмыкнули и похлопали дотошного очкарика по плечу. Повернулись спиной к берегу и гурьбой двинулись в сторону занятых ими позиций.

Лишь пару минут спустя Григорий смог восстановить сорванное дыхание. Еще через пять он медленно протянул руку вперед и нащупал большой лист кувшинки. Аккуратно притопил и оторвал его от стебля. Положил себе на голову и приподнялся на ногах так, чтобы глаза и нос оказались над поверхностью воды. Повертел головой и увидел, что на берегу никого нет.

Парень посмотрел наверх и увидел трех часовых, расхаживающих по брустверу окопа. Остальные фашисты хозяйничали в траншее, отбитой у красноармейцев. Изредка оттуда слышались одиночные выстрелы. Затем гитлеровцы занялись очисткой позиций. Они деловито вытаскивали трупы бойцов и сбрасывали их вниз по склону. Стаскивали мертвые тела в воронки от мин и наскоро закидывали землей.

Глядя на все это, Григорий сидел в воде и размышлял, что и он мог оказаться в одной из этих безымянных могил, про которые уже завтра никто и не вспомнит.

Так он и просидел в реке до самой ночи. Все это время парень постоянно думал: «Хорошо, что я оказался в Крыму, а не в средней полосе, или хуже того, где-нибудь в Заполярье. Там бы я не смог столько выдержать. Давно бы окоченел и умер от переохлаждения».

Несмотря на ноябрь, было еще не очень холодно. Температура воздуха днем поднималась до плюс 16, а к ночи опускалась до плюс 10. Правда, сидеть при такой погоде в воде тоже не очень большое удовольствие, но делать было нечего. Или терпи, или иди под пули фашистов. У них место в воронках для него всегда найдется.

Как только стемнело, Григорий приподнялся из воды почти до пояса. И негнущимися пальцами сунул дыхательную трубку в карман гимнастерки. Затем принялся делать гимнастические упражнения. Энергично махал руками до тех пор, пока кровь не побежала быстрее. Разогрел плечевой пояс и помассировал мышцы ног. Минут через пять он почувствовал себя намного лучше. Зубы перестали дробно стучать, и прекратился жуткий озноб, колотивший его все последние часы.

Парню сильно повезло. Ближе к вечеру поднялся небольшой ветерок. Небо быстро затянули плотные облака и скрыли за своей пеленой ущербную луну и яркие южные звезды. Григорий лег на воду и тихим, практически бесшумным кролем направился к противоположному берегу. Держаться на поверхности в сапогах и мокрой одежде оказалось невероятно тяжело, но, к счастью, река была не более ста метров шириной. Так что парень все-таки смог добраться до мелкого места. Здесь он даже не попытался встать на ноги, а по-лягушачьи пополз по толстому слою жидкой грязи.

Благополучно доплыл до берега и сквозь заросли камыша выбрался на сушу. Нашел участок, где воды было немного больше, чем в других местах. Быстро скинул сапоги и разделся догола. Трясясь от холода, торопливо прополоскал брюки и гимнастерку. Все тщательно отжал и натянул на себя влажную форму. Затем вымыл изнутри сапоги и простирнул портянки. Отжал потертую ткань, обернул ступни и обулся. Встал с холодной земли и, не мешкая, двинулся в сторону Севастополя.

Глава 4. Возвращение к своим

К рассвету Григорий отошел от места своего первого боя всего километров на десять-двенадцать, не больше. Оказалось, что идти по ночной степи, когда на небе нет ни одной звездочки, то еще удовольствие. Уж на что парень хорошо различал предметы в темноте, и то постоянно спотыкался о какие-то камни и то и дело проваливался в непонятные углубления. То ли норы байбаков и сусликов, то ли просто промоины. Хорошо, что он всегда вовремя замечал обрывы балок и ни разу не сверзился в овраг. Спуск вниз и подъем наверх тоже оказались занятием не для хлюпиков. Особенно если, как говорится, не видно ни зги.

Когда совсем рассвело, Григорий увидел слева синеющие контуры Крымских гор и с облегчением понял, что не сбился с пути. Он давно согрелся от ходьбы и уже не трясся от холода. Зато теперь его начали мучить голод и жажда. Хотя еще несколько часов назад, когда он сидел по уши в реке, то искренне думал, что теперь очень долго не захочет пить. Судя по отсутствию каких-либо населенных пунктов, воды здесь рядом нигде не было. Даже наполовину пересохших русел сухоречий ему ни разу не попалось.

Солнце неспешно поднялось над горизонтом, и парень увидел, что далеко впереди, справа от него, появилось небольшое облачко пыли. Двигалось оно достаточно быстро и почти в том же направлении, что и боец. Вернее сказать, через несколько километров их пути должны были пересечься где-то там, почти у самого горизонта.

«Машина идет по дороге, – размышлял на ходу Григорий. – Скорее всего, наша. Немцы вряд ли бы катались тут в одиночку. – Он прибавил шагу. – Перехватить ее мне не удастся, но, по крайней мере, выйду на тракт. Глядишь, там кто-нибудь и подберет, или скажет, где тут стоит ближайшая воинская часть».

Видимо, проселок резко свернул в его сторону, и скоро Григорий рассмотрел, что это наша полуторка. У него отлегло от сердца, и парень резко прибавил шагу: «Вдруг заметят и притормозят?» – размечтался боец, и тут в вышине послышался отдаленный шум мощного двигателя. Парень задрал голову и увидел диковинный самолет. Летательный аппарат имел одно длинное крыло, сужающееся к обоим концам. На нем виднелись два мотора, размещенные ближе к середине, а точно между ними находилась кабина пилота.

Вместо привычного фюзеляжа аэроплан имел два достаточно тонких корпуса, выходящих прямо из мотогондол двигателей. Хвостовые балки оканчивались скругленными килями, между которыми имелось горизонтальное оперение. Судя по остеклению кабины, в ней помещался не только пилот, но и стрелок-радист, сидящий спиной к носу машины.

Григорий часто слышал об этом необычном разведывательном самолете, но сам его пока еще не видел. Солдатское сарафанное радио называло его «Рамой» и говорило:

– Раз «фокер» прилетел, жди беды. Или бомбардировщики явятся, или немцы шарахнут из дальнобойной артиллерии.

Однако на этот раз пилот подумал, что не стоит расходовать большие ресурсы на уничтожение полуторки. Тем более что она не воинская часть, на месте не стоит. Поэтому летчик решил сам разобраться с одиночкой. Он развернул аппарат и снизился до полусотни метров. Вышел в хвост машины и начал быстро ее догонять. Поравнялся с удирающим автомобилем, нажал на гашетку и сбросил небольшую авиационную бомбу.

Замерший на месте Григорий увидел, как нескладный грузовичок прибавил газу и торопливо запылил по проселку. Сидевшие в кузове бойцы вскинули винтовки и принялись стрелять в догоняющий их разведчик. Вдруг самолет перестал снижаться и выровнялся. От фюзеляжа отделилась темная точка и понеслась вдогонку за машиной. «Фокер» проскочил над автомобилем и стал набирать высоту.

Вдруг один из бойцов, ехавших в кузове, вскочил на ноги и встал лицом к движению. Оперся руками на борт и выпрыгнул из машины. Ловко приземлился на обе ноги. Согнулся в поясе, сгруппировался и покатился кубарем. Автомобиль промчался еще пару десятков метров, и в следующий миг в него сверху ударила авиационная бомба.

Раздался мощный взрыв, и в утренний воздух взметнулось огромное облако дыма. В нем замелькали обломки деревянных бортов и кувыркающиеся тела людей. Кабину и моторный отсек также разнесло в мелкие клочья, и по дороге запрыгал пылающий бензиновый двигатель. Впереди него на двух колесах быстро катился целехонький передний мост.

Стоявший неподвижно Григорий непроизвольно присел от невыносимого грохота и с ужасом посмотрел на то, что осталось от машины с людьми. Потом сорвался с места и побежал к месту трагедии. Вскоре, сильно запыхавшись, он добрался до дымящейся воронки и остановился. И тут парень увидел того самого человека, который выпрыгнул из машины за секунду до взрыва. Спиной к красноармейцу стоял молодой мужчина, одетый в замасленный комбинезон и шлем танкиста. Матерчатые валики, нашитые на его головной убор, были густо припорошены белесой пылью.

«Оно и понятно, – не к месту подумал Григорий, – он же кувыркался, как колобок». Солдат посмотрел по сторонам и понял, что совершенно зря так спешил. Помогать было совершенно некому. Все люди оказались мертвы, а если честно сказать, то и людей как таковых здесь не оказалось. Лишь разрозненные части окровавленных тел лежали вокруг. Отсеченные руки, ноги и головы перемешались со щепками досок и обломками обгорелого металла, покореженного взрывом. Танкист присел на корточки и порылся в куче мусора. Вытащил из-под обломка деревянного борта чей-то вещмешок и спокойно принялся развязывать тугой узел.

Подавив рвотный рефлекс, вызванный видом разорванных на куски пассажиров машины, Григорий с трудом проглотил горькую и вязкую слюну. Осмотрелся по сторонам и нашел взглядом винтовку, валяющуюся невдалеке. Подошел к трехлинейке, поднял ее и быстро осмотрел. Передернул затвор и убедился, что оружие в полном порядке. Повернулся к занятому поисками танкисту и сурово спросил:

– Мародерствуешь помаленьку?

Мужчина поднялся на ноги и протянул солдату фляжку с водой.

– Попей, рядовой, – спокойно сказал он. – Небось во рту пересохло, пока от немцев драпал. Видел я, как ты безоружный по степи топал. Винтовку-то свою небось потерял. Теперь за чужую схватился? – заметив, что Григорий не пошевелился, он добавил жестким командирским голосом: – Почему не отдаете честь старшему по званию?

Только тогда парень понял, что, судя по всему, перед ним механик-водитель, а то и командир танка. Значит, это в лучшем случае сержант, а в худшем целый лейтенант. А он на него чужой винтарь направил. Да за такое запросто под трибунал загремишь. Правда, сейчас легко можно и на немецкого диверсанта нарваться. Хотя диверсантов он уже видел. Обычно это пехотные офицеры, и к тому же они никогда не бывают такими чумазыми.

– Предъявите документы, – хмуро потребовал Григорий.

Танкист не стал возражать. Вынул из нагрудного кармана серую потрепанную книжку и подал бойцу. Тот осторожно взял ее левой рукой, отступил на шаг назад и бегло пролистал мятые засаленные странички. Все вроде бы было в порядке. И, к счастью, это оказался старший сержант, а не офицер. Григорий вернул бумаги, опустил винтовку и закинул ее на плечо. Вытянулся во фрунт и хотел было козырнуть, но вовремя вспомнил, что еще в окопе потерял пилотку. Поэтому просто доложил:

– Рядовой Григорий Степанов. Охранная рота аэродрома номер 15/27. Выхожу их окружения. Пробираюсь к своим.

– Вольно, – приказал сержант. – А я, как ты уже прочитал, танкист, Леонид Скоков. Можно просто Леня, – и без всякого перехода спросил: – Пить хочешь? – и, не дожидаясь ответа, протянул фляжку. Григорий взял, открутил колпачок и сделал несколько больших глотков. Затем опомнился и прекратил бездумно глотать теплую воду. Еще неизвестно, сколько им придется тащиться по степи. Нужно экономить.

Напарник отвернулся, снова присел и принялся рыться в чужом сидоре.

– Насчет мародерства, так ты это зря, – бросил он через плечо. – Им уже ничего не нужно, – он кивнул на разбросанные куски тел, – а нам с тобой еще придется всех убитых похоронить, а потом топать до ближайшей воинской части. А сколько до нее идти, неизвестно.

Пожав плечами, Григорий был вынужден согласиться со словами танкиста. Стараясь не дотрагиваться до погибших, он тоже принялся за поиски. Ему удалось обнаружить одну винтовку, почти не пострадавшую от взрыва. Механизм трехлинейки с виду был в полном порядке. У нее лишь откололась небольшая часть приклада, но все равно из этого оружия вполне еще можно было стрелять. Правда, неизвестно, как у нее теперь с точностью боя, но пока не попробуешь, это не проверишь. К сожалению, патронов больше отыскать не удалось. Так что с пристрелкой придется подождать.

Тем временем танкист нашел несколько сухарей, кисет с махоркой и кусочек сахара, завернутый в клочок старой газеты. Парни сели на отлетевший от машины задний борт. По-братски разделили скудную еду и, растягивая увлекательный процесс, съели все до крошки. Сделали по глотку воды и посидели пару минут. Сержант свернул самокрутку. Достал из кармана комбинезона коробок со спичками и задымил. Некурящий Григорий, как всегда, вежливо отказался от табака.

Леня досмолил самодельную сигаретку почти до самых губ и затоптал крохотный чинарик. Тяжело вздохнул и поднялся на ноги. Следом встал Григорий, и они занялись скорбным делом. Быстро перетаскали в воронку разорванные на куски останки людей. На многих частях тел еще сохранились обрывки бинтов, залитых черной запекшейся кровью.

Затем парни обломками досок закидали братскую могилу. Врыли на восточной стороне захоронения задний борт от машины. Танкист достал найденный в сидоре огрызок химического карандаша. Плюнул себе в раскрытую левую ладонь и, часто окуная грифель в слюну, написал несколько слов: «Здесь покоятся солдаты Великой Отечественной». Ниже он поставил сегодняшнее число и нарисовал немного кривую пятиконечную звезду. Бойцы склонили головы и с минуту постояли в полном молчании.

Потом закинули на плечи собранные Леней сидоры и найденные Григорием винтовки. Сержант достал из заднего кармана чью-то пилотку и подал напарнику. Тот немного помялся, но решил, что все правильно. Негоже солдату Красной Армии ходить как безродному беженцу. Он вздохнул и нахлобучил на макушку чужой головной убор. Они одновременно оглянулись на небольшой холмик, повернулись на юг и зашагали к Севастополю.

Едва парни отошли от места гибели полуторки, как Леонид сказал:

– Идти нам, по всей видимости, еще очень далеко. Ты младший по званию, так что начинай рубить дорогу.

Григорий удивленно посмотрел на своего попутчика. Тот перехватил его недоуменный взгляд и пояснил свои слова:

– Есть такая притча. Один старик собрался в дальний путь и взял в попутчики старшего сына. Как только они выехали за околицу, отец говорит: «Начинай рубить дорогу», – парень удивился, как ты сейчас, и спрашивает: «Что ты имеешь в виду?»

Мужчина поворачивает коня, возвращается домой и объясняет недоумевающей жене: «Мой старший очень любознателен, но недостаточно умен и послушен. Лучше я возьму в попутчики среднего сына».

Выехали они из деревни, старик повторяет свой приказ. Средний сын спрыгивает на землю. Выхватывает из ножен шашку и начинает бить ею по проселку. Старик разворачивает обоз. Снова возвращается назад и объявляет жене: «Мой средний очень послушен, но недостаточно умен и любознателен. Возьму я лучше младшего».

Вновь они оказались на дороге, и старик в третий раз отдает странную команду. Юноша поудобнее устроился в седле и принялся рассказывать разные смешные случаи. За его веселыми разговорами дорога и пролетела почти незаметно.

– Да нет в моей жизни ничего особенно веселого, – хмуро ответил Григорий. – Родился в Куйбышевской области. Окончил школу и строительный техникум в Самаре. Работал по распределению на возведении комбината в городе Асбесте. Потом призвали в армию и отправили охранять аэродром. Когда подошли немцы, все самолеты перевели поближе к Севастополю, а нас перебросили в пехотный полк. Вот и все, – парень умолк и задал давно интересующий его вопрос: – А почему ты выпрыгнул из кузова, а остальные нет?

– Я уже не в первый раз оказываюсь под бомбежкой и хорошо знаю по звуку, когда бомба упадет рядом. Поэтому, когда понял, что она сейчас врежется в грузовик, то выскочил на полном ходу. Хорошо еще, что здесь грунтовка и автомобиль ехал не очень быстро, а то бы ноги себе переломал. Кстати, я тогда крикнул всем: – Прыгайте! – да только остальные парни были тяжело ранены. Лишь трое из них могли сидеть и держать в руках винтовку. Да и они не смогли выбраться из кузова. Или не захотели.

– Как же ты попал в санитарную машину? Ты-то вроде не ранен? – продолжал допытываться Григорий.

– Два дня назад наш танковый батальон столкнулся во встречном бою с машинами Гудериана, и фашисты нас тогда здорово потрепали. Хорошо, что к нам вовремя подоспела пехота и отогнала немцев. Мы потеряли половину состава и отошли. Оставшиеся в строю тоже были так сильно помяты, что уже не могли как следует воевать.

Командование это сразу поняло, и нас отозвали назад, на переформирование. Мы прицепили покалеченные коробки к тем, что могли еще ехать, и потащились в тыл. Вот тут у моего «Т-30» двигатель и полетел. Взять нас на буксир было уже некому. Тот, кто мог самостоятельно передвигаться, уже кого-нибудь тащил. Поэтому ребята оставили нам ремкомплект и пошли дальше.

Кстати, это была уже вторая машина, на которой я воевал. Сначала, сразу после училища, я попал на «БТ-5». Тот танк оказался куда более внушительным изделием, чем следующий. Вес под двенадцать тонн. Экипаж три человека. Да и пушка там стояла сорокапятка, плюс пулемет. В общем, зверь, а не аппарат. И представь себе, я на нем механик-водитель. Да только недолго я там проработал.

Остановились мы как-то на привал. Я отошел в сторону. Сел на пригорок и взялся сочинять письмо домой. Тут пришла полуторка начпрода и привезла дымящую полевую кухню. Ребята набрали жратвы, уселись на броню и кричат: «Ленька, идем обедать, потом допишешь». Я им отвечаю, мол, сейчас. Нацарапал еще пару строчек и думаю: «Действительно, пора идти, а то все без меня слопают», – сложил листок в треугольник и сунул в карман комбинезона.

Вдруг слышу сильный пронзительный свист. Я упал на землю, а в следующий миг крупнокалиберный снаряд врезался прямо в нашу бэтээшку. Взрыв мгновенно снес башню и отбросил ее метров за пять. Затем сдетонировал боекомплект, и ударной волной разнесло бронекорпус на мелкие куски. На месте остались только днище, дымящийся двигатель да разорванные гусеницы. И оказался я и без машины, и без экипажа.

Поглядел я наверх, а там «рама» крутится и корректирует огонь немецкой артиллерии. В общем, покорежили нам фашисты треть состава, да и людей покрошили немало. В одном «Т-30» осколком убило старшего лейтенанта. А механик-водитель там вообще оказался зеленый пацан. Только-только взялся за рычаги. Других свободных офицеров у нас не нашлось, и посадили меня командиром танка. Благо что и стоящую там пушку я хорошо знал.

Вот так и получилось, что в один миг я вырос до большого начальника. Машина, правда, была так себе. Легкий разведывательный танк. Авиационная двадцатимиллиметровая пушка «ШВАК» да пулемет. Экипаж всего два человека. Тонкая броня, всего тринадцать миллиметров. У него еще башня на левую сторону сдвинута. Видел, наверное?

Григорий утвердительно кивнул.

– Однако и это мое счастье продолжалось не очень долго. Вплоть до того момента, когда у нас полетел двигатель. Мы с механиком провозились пару часов, но все-таки завели машину. Тут подлетает к нам на «газике» пехотный майор с бешеными глазами и отдает приказ:

– Выдвинуться на перекресток дорог и прикрывать отход моего полка, – дает нам десяток солдат и гонит в сторону немцев. Ну, делать нечего, повернули мы и потащились назад.

Добрались до указанной точки и сразу же попали под артиллерийский обстрел. Как шарахнули по нам немцы из пушки, так солдатики спрыгнули с брони и бросились кто куда. Я вижу, справа стоит небольшая рощица. Кричу механику: «Гони туда!» Он поворачивает машину, и мы на полном ходу въезжаем в густые кусты. Проломились сквозь заросли, выкатились на небольшую полянку и встали.

Короче говоря, торчим мы в чаще, а что дальше делать, непонятно. Рации нет, поддержки пехоты нет. Откуда по нам бьют, неизвестно. Куда отступать – тоже. Где-то рядом работает немецкая батарея. Так что лучше держаться от нее подальше. А то дернешься с места не в ту сторону. Попадешь под прямой выстрел, и каюк, поминай как звали. Останется от нашего «Т-30» обгоревшая коробка да пара прожаренных скелетов внутри.

Поглядел я в триплексы по сторонам, ни хрена не видать. Только ветки деревьев да жухлая листва, и ничего больше. Открыл я люк, высунулся из башни. Обзор, конечно получше, да только перед глазами все та же чухня, только вид сбоку. Пришлось вылезти из танка. Отдал я команду водителю: «Не глуши двигатель, я сейчас вернусь», – и пополз к опушке.

Только выбрался из кустов, как слышу, в небе взвыла знакомая сирена. Поднимаю голову: мама моя родная, – прямо на меня пикирует «лапотник». Сбросил фашист бомбу и тотчас вышел из пике. Следом раздался мощный взрыв, и тучи осколков полетели во все стороны. Несколько деревьев вырвало с корнем. Все ветки в округе посекло напрочь. Так что вместо густой рощи кругом видны только голые и ободранные стволы. А посередине стоит мой бедный «Т-30». Вернее то, что от него осталось, и горит жарким пламенем. И снова я остался совершенно один.

Вот тогда я почему-то и подумал: «Видно, не суждено мне погибнуть в танке. Если и убьют, то на свежем воздухе», – Леонид зябко повел плечами и продолжил: – Выбрался я из этой рощи и двинул прямиком на юг. Наткнулся на охранение, а они отвели меня в медсанбат. Я доложил начальнику, тот и распорядился посадить меня в санитарную машину вместе с ранеными и закинуть по дороге в штаб ближайшего полка.

Да только ты сам видел, чем дело кончилось. Напала на нас «рама», и все, приехали. Я и не знал, что она тоже несет на себе бомбы. Думал, что только и есть у этого разведчика пара пулеметов, чтобы от истребителей отбиваться, ан нет. Оказывается, она и сама может с кем хочешь расправиться. Хоть с машиной, хоть с танком, хоть с кораблем.

Сержант надолго замолчал, и некоторое время они шагали молча. Вокруг плохо наезженного проселка, до самого горизонта простиралась пустая, совершенно безжизненная степь. Высокая трава за жаркое лето вся высохла и выгорела, и лишь сухие ломкие стебли ковыля и прочих растений торчали из сильно потрескавшейся земли.

«Хорошо, что сейчас осень и уже не так жарко», – подумал Григорий и ощутил, как его вновь начала мучить жажда. Не останавливаясь, он снял фляжку с пояса. Отвинтил колпачок, сделал пару маленьких глотков и протянул полупустой сосуд своему попутчику. Танкист тоже пригубил воду и вернул баклажку парню. Потом тряхнул головой и сказал:

– Что это мы все о грустном? Поведай мне, рядовой, что-нибудь веселое.

– Да о чем рассказывать? – снова удивился Григорий. – Детские истории сейчас вспоминать неинтересно, а ни на комсомольской стройке, ни в армии ничего такого со мной не происходило. Пахали мы по двенадцать часов, как взнузданные лошади, да и только. Ну, а во время войны и подавно. Никакой радости, кругом только смерть, смерть и смерть.

– Ну, так слушай, что я тебе расскажу, – оживился вдруг Леонид. – Со мной таки произошла пара странных случаев. В самом начале войны прибыли мы из учебки в танковую часть. Причем отправили нас без всякого сопровождения. Посадили наше отделение в полуторку, сказали водителю, куда везти, и вперед. Когда добрались до места, время уже близилось к вечеру. Шофер нас выгрузил и уехал.

Стоим мы, семь зеленых пацанов, и не знаем, к кому обратиться. Кругом танки стоят, экипажи суетятся, а на нас никто даже внимания не обращает. Тут подошел к нам какой-то чумазый сержант и спрашивает: «Из тыла, что ли?»

Я как старший группы докладываю:

– Окончили такое-то училище и направлены в такую-то часть.

– Это к нам, – говорит служивый. – А пожрать у вас что-нибудь найдется?

– Да вот, – говорю, – старшина дал нам в дорогу по три воблы.

– Давайте сюда.

Мы растерялись, скинули вещмешки и достали свои небогатые припасы. Боец все это забрал и, ни слова не говоря, потопал дальше. Смотрим, а он шагает по машинному парку и раздает наши рыбины направо и налево. А мы продолжаем стоять, словно никому не нужные. Минут через тридцать к нам подходит пожилой старшина и спрашивает:

– Откуда, сынки?

Я опять честь по чести докладываю, кто мы такие и зачем сюда прибыли.

– Идите, – говорит, – ребята, в ту сторону. – И тыкает пальцем в небольшую рощицу: – Там сейчас стоит наша полевая кухня. Недавно привезла ужин. Поешьте, а потом укладывайтесь спать. Сейчас все устали после марша, так что завтра с утра будем вас по машинам распределять.

Мы взяли под козырек и двинулись в указанном направлении. Там нас без всяких разговоров накормили перловой кашей с мясом. Наелись мы от пуза и вернулись назад. Идем и думаем: у них в котле такая сытная жрачка лежит, а сержант какую-то пересохшую воблу у нас забрал. Зачем? Только через месяц я понял, что значит каждый день лопать одно и то же. Пусть это будет и самая вкусная еда в мире. Все равно скоро захочется чего новенького, пусть и самого простого.

Ну, так вот, вернулись мы на прежнее место. Смотрим, бойцы спать укладываются. Благо лето стоит. Тепло, сухо, благодать, одним словом. Танкисты кто где размещаются. Бросят на землю кусок брезента. Шлемофон под голову, и на боковую. А мы стоим и не знаем, как нам быть. У нас в училище было все очень строго. Целыми днями зубрили устав и матчасть, а утром после побудки и вечером перед отбоем общее построение. Сначала перекличка, а потом хором поем гимн Советского Союза. А здесь не пойми что. Какая-то казачья вольница, да и только. Совершенно никакой дисциплины. А нам говорили: боевая часть, на лучшем счету. Постоянно громит фашистов.

Смотрю, снова идет знакомый старшина. Я к нему и как комсорг группы спрашиваю:

– А когда мы гимн СССР будем петь?

Он посмотрел на нас так внимательно, потом глянул на часы и говорит:

– Да уж, пожалуй, пора. Пойте.

Я построил свое отделение, махнул рукой, и мы запели. Тянем мы мелодию, стараемся изо всех сил. А сами худые, как щепки. Ткни ножом, кровь не потечет. Шеи тонкие, как у полудохлых курят. К тому же из всей нашей группы ни у кого не оказалось слуха. Да и голоса у нас тогда были совсем мальчишеские, нетвердые, ломкие. То и дело кто-нибудь из нас да петуха даст. То один, то другой, то третий.

Гляжу, а вокруг стоят суровые матерые мужики, уже видимо, крепко битые жизнью, и с интересом смотрят на нас. От этого мы стали еще больше смущаться, фальшивить и издавать уже совсем дурные крики. Однако никто не смеялся. Сам знаешь, что за это бывает. Запичужат в лагеря лет на десять. А по военному времени так и просто шлепнут без всяких разговоров, как врага народа, насмехающегося над святыней. Короче говоря, так и орали мы наш гимн до самого конца, без музыкального сопровождения.

Танкисты нас выслушали, вежливо покивали головами и разошлись по своим местам. Тут к нам опять подошел старшина и тихо так говорит:

– Здесь, ребята, вам не училище, а фронт, и фашисты могут оказаться совсем рядом. Поэтому, если можно, то старайтесь вести себя потише. Не стоит выдавать свое месторасположение врагу, даже самыми патриотическими песнями. Так что в следующий раз исполняйте гимн про себя.

– Мы так и сделали, – закончил Леонид. – И больше уже вслух никогда не пели. А если честно сказать, то и про себя тоже. Не до этого было.

Григорий удивленно посмотрел на попутчика и промолчал, не зная, что и сказать. Уж он-то очень много пообщался на стройке с политическими заключенными. Поэтому ему было хорошо известно, что в лагерях полно людей, посаженных, казалось бы, за совершенно нелепые мелочи. Кто-то рассказал анекдот про советскую власть, кто-то использовал по прямому назначению газету с портретом вождя или спел по пьяни озорную частушку, где мелькают фамилии крупных руководителей.

Танкист с усмешкой взглянул на насупившегося Григория и подмигнул с выражением, которое парень расшифровал так: не трясись, мол, нас здесь всего двое. Причем оба отстали от своих частей и теперь выходим из окружения. Так что все равно никто из нас не будет болтать об этом разговоре. Самому дороже выйдет.

Чтобы как-то разрядить возникшее напряжение, Леонид начал рассказывать еще одну историю:

– Перед самым началом октябрьского наступления немцев прибыл к нам в роту новый комиссар. Сразу видно, что не боевой офицер, а обычная тыловая крыса. Похоже, что где-то проштрафился, вот его и отправили от греха подальше, прямо на фронт. Толстый был как бочонок. А вредный, ну просто жуть. К тому же такой службист, что просто мама не горюй!

Целыми днями ходил по машинному парку и всем тыкал. То пилотка криво сидит. То верхняя пуговица на гимнастерке расстегнута. То честь ему отдали не по правилам. В общем, замучил всех нас до смерти. А сделать ничего нельзя. Командир в его дело не вмешивается, да и требует политработник лишь то, что положено по уставу РККА. Против него не попрешь.

Меж тем немцы подошли почти вплотную, и мы оказались на второй линии. Встали в небольшом лесочке и начали обустраиваться. Первым делом вырыли яму под отхожее место. Аршин длиной, аршин шириной и глубиной в полтора метра. Положили на края две толстые доски. Поставили вокруг ширму из брезента, и все, сортир готов. Пожалуйте пользоваться.

Тут наступило некоторое затишье, и двое суток мы жили там как на курорте. На третий день прилетает «рама». Покрутилась над нами и улетела. Ну, мы-то тертые калачи. Знаем, что за этим последует. Тут или штурмовики нагрянут, или дальнобойная артиллерия начнет нас утюжить. Мы все подобрались и стали прятаться кто куда. Кто в танк полез. Кто под днище машины забрался. Вся охрана и обслуга по окопам попряталась.

И в это самое время наш необстрелянный комиссар двинулся в сортир. Только он, видать, там на жердочках устроился, как начался сумасшедший обстрел. Крупнокалиберные снаряды рвутся со страшным грохотом. Осколки летят во все стороны и визжат, что твоя циркулярная пила. Ну, ты сам знаешь, как это бывает. Страшно, аж жуть, и только мороз дерет по коже после каждого залпа.

Скоро ли, коротко, обстрел, наконец, закончился. Мы вылезли наружу. Потушили огонь на паре танков, которые загорелись от прямых попаданий, и перевязали раненых. К счастью, никто в этот раз не погиб. Когда немного разобрались с потерями, только тут кто-то вспомнил про комиссара. Мол, мы-то все спрятались кто где, а он в это время за брезентовой стеночкой сидел со спущенными штанами.

Никому даже и в голову не пришло предупредить его о скором налете. Хотя, может быть, кто-нибудь и подумал об этом, но ничего не сказал. Мол, пусть сам разбирается, раз такой умный. Ну, вредный он или не вредный, а все равно живой человек. Так что пошли мы посмотреть, что с ним такое. Может быть, погиб наш офицер, а мы тут радуемся.

Подошли поближе. Смотрим, все деревянные стойки сортира перебило осколками, и ширма просто валяется на земле. Ткань изорвана в клочья, а под ней вроде бы как и никого нет. Мы взяли дерюгу за края, убрали в сторону и сразу даже не уразумели, что это лежит перед нами. Мертвого тела, как мы ожидали, на земле не оказалось. Доски лежали рядом с выгребной ямой, а из нее торчала лишь одна голова в офицерской фуражке. Только чуть позже до нас дошло то, что мы разглядели перед собой, и мы поняли, в чем дело.

Судя по всему, комиссар впервые попал в такую жуткую передрягу. А тут еще, видимо, снаряд взорвался около сортира, и осколками кое-где посекло ткань. Офицер, конечно, заметался и не придумал ничего лучше, как сигануть в выгребную яму. Вскочил на ноги, натянул штаны и раздвинул жердочки. Прижал локти к бокам и солдатиком прыгнул вниз. На свою беду он оказался слишком толстым. Поэтому вошел в отверстие так плотно, что руки притиснуло к земляным стенкам, и он не смог вытащить их наружу.

Естественно, что дурно пахнущее содержимое туалета было вытеснено весьма тучным телом и поднялось ему до самого горла. Хорошо, что мы вырыли неглубокую яму. К тому же мы мало там стояли, и выгреб оказался почти пустым. А не то захлебнулся бы там наш бравый комиссар, словно в вонючем болоте. Мы заткнули себе рты, схватились за животы и разбежались в разные стороны.

Когда все отсмеялись, пришел ротный. Узнал, в чем дело, побледнел и приказал немедленно вытащить комиссара. Никто не проявил горячего рвения помогать противному службисту. Во-первых, это был вредный офицер, а во-вторых, никто не хотел пачкаться в дерьме. В конце концов, начальник ткнул пальцем в трех бойцов из охраны. Те взяли лопаты и, ругаясь по-черному, отправились спасать незадачливого политработника.

Хорошо, что рядом с лесочком протекала небольшая речка. Наш бедолага отправился к воде и там стирался и отмывался до самого вечера. Правда, после этого дня он уже к нам не приставал ни с какими вопросами. Даже если они касались требований устава. – Леонид со смехом закончил байку и серьезно добавил: – А потом началось мощное немецкое наступление и стало уже не до этого.

Бойцы взошли на небольшой пригорок и впереди, в нескольких километрах от себя, увидели какую-то крупную станицу. Вокруг нее палаточным лагерем расположились тысячи вооруженных людей. Судя по суете, царившей в этом населенном пункте, здесь находилась крупная военная часть, численностью не менее пехотного полка.

Еще через несколько сотен метров парни наткнулись на пулеметную точку, обложенную мешками, набитыми землей. Их остановили советские солдаты. Приказали сдать оружие и предъявить документы. Парни разоружились и доложили усталому лейтенанту, кто они и откуда. Тот выслушал пришельцев. Дал им сопровождающего и отправил в поселок. Там их разделили. Еще раз проверили бумаги и допросили. Леонида сразу же куда-то увели, а Григория отправили в пехотную роту.

Пожилой старшина равнодушно принял новобранца. Посмотрел на его обтрепанное обмундирование и отвел к интенданту. Дверь в склад оказалась закрытой. Служивый поставил солдата рядом с пакгаузом и сказал:

– Придет завскладом, скажи, что тебя Сидорчук прислал. Пусть он тебе даст какую-нибудь одежонку. У него еще кое-что есть в запасе. Потом вернешься ко мне. Скоро привезут обед, так что не опаздывай, не то останешься голодным.

Григорий кивнул и привалился к саманной стене. Стоять он больше уже не мог. Парень сел возле крыльца прямо на землю и вытянул гудящие ноги. Воспаленные бессонницей глаза закрывались от невероятной усталости. Почти сутки назад он участвовал в бою с немцами. Потом много часов просидел в холодной воде. Всю ночь без передыха шагал по степи. Встретил танкиста и снова топал и топал по пыльному проселку.

Рядом кто-то опустился на землю. Григорий с трудом разлепил слипающиеся веки и увидел хмурого Леонида. Тот не стал дожидаться вопроса и объяснил:

– Добрался я до самого командира полка. Тот дал команду связистам выяснить, где здесь ближайшая танковая часть, и отправить меня туда. Бойцы дозвонились до ближайшего города и передали мне трубку.

Какой-то лейтенант меня выслушал, а потом сообщил: «К сожалению, все бронемашины в крымских частях РККА уже закончились. Пополнения парка танков и автомобилей в ближайшее время не предвидится. Поэтому вам придется пока повоевать в пехоте», – после чего дал отбой. Я вернулся и доложил штабному офицеру. Тот записал мои данные и направил сюда. А напоследок заявил: «Если возникнет нужда в вашей боевой специальности, вас вызовут в канцелярию».

Тут на крыльцо поднялся тучный интендант. Достал из кармана огромную связку ключей и открыл дверь склада. Парни с трудом поднялись на ноги и вошли в темное помещение. Завскладом взглянул на двух оборванцев и не стал ни о чем спрашивать. Ушел в глубь каптерки и принес оттуда два комплекта флотской формы:

– Берите то, что осталось, – ответил он на недоуменные взгляды бойцов. – Скоро и этого не будет.

Красноармейцы переоделись в новое, непривычное обмундирование, и Леонид невесело пошутил:

– Вот уж не думал, что когда-нибудь стану моряком.

Они вышли из склада и направились прямиком в свою пехотную роту. Подоспели они очень вовремя. Получили по миске каши, куску ржаного хлеба и по кружке бледного несладкого чая. В один миг все съели. Сполоснули посуду у колодца и спросили, – где они могут хоть немного поспать.

Старшина взглянул на донельзя измученные лица парней и отправил их в свою палатку.

Глава 5. Старик

Очередная, чрезвычайно яростная атака противника вновь не увенчалась желанным успехом. Отлично вооруженные, хорошо одетые и сытые немецкие солдаты опять были остановлены и отброшены назад. Уже в который раз они так и не смогли преодолеть яростное сопротивление голодных и оборванных бойцов Красной армии.

Фашисты не сумели преодолеть хорошо простреливаемую полосу ничейной земли и снова не достигли своей цели. Им вновь не удалось вплотную подобраться к русским траншеям и закидать красноармейцев ручными гранатами. Шквальный огонь из нескольких десятков винтовок и двух пулеметов сорвал оперативные планы нападавших. Заставил сначала залечь, а затем медленно отползти к своим позициям.

На изрытой воронками земле осталось неподвижно лежать около двух десятков трупов, одетых в чужую форму грязного серо-зеленого цвета. Среди них были и те двое, что Григорий мысленно записал на свой счет. Именно они упали после того, как боец тщательно прицелился и выстрелил в ненавистные темные силуэты. Убил ли он их или нет, парень точно не знал, но очень надеялся, что хотя бы одним врагом стало меньше.

Убедившись, что все фашисты откатились назад, он облегченно вздохнул и перезарядил винтовку. Оставил ее лежать на бруствере и сполз на дно глубокого окопа, вырытого в полный профиль. Устало привалился спиной к стенке траншеи и вытянул ноги, трясущиеся от пережитого напряжения. С трудом ворочая непослушной, одеревеневшей шеей, он посмотрел по сторонам. Леонида видно не было. Перед боем его вызвал командир и зачем-то отослал в штаб полка.

Слева скорчился мертвый матросик, только вчера появившийся в расположении их части. Чуть дальше лежали два его убитых товарища. Они были из того же отделения, которое прибыло из Севастополя поздним вечером. Григорий даже не успел познакомиться с этими бравыми парнями. Сначала ребята достаточно заносчиво держались особняком. Ну, а как же еще? Чай не серая пехота, а настоящие моряки, можно сказать – мореманы.

Григорий и сам был одет в черную морскую форму, но молодые матросики по каким-то неуловимым признакам сразу поняли, что он не флотский. Поэтому даже не удостоили его своим драгоценным вниманием. Потом все торопливо съели скудный ужин и принялись устраиваться на ночь. А утром началась такая мощная атака, что стало уже не до церемоний. «Жаль парней!» – грустно подумал солдат.

Он перекрестился, повернул голову и посмотрел направо. Туда, где стоял его земляк Прохор. К своему удивлению, он увидел, что на месте приятеля находится незнакомый пожилой мужчина лет шестидесяти. Несмотря на теплую погоду, на нем был старый, видавший виды, потертый бушлат. Из многочисленных прорех непрезентабельной одежки местами торчали куски комковатой серой ваты.

«Видимо, во время атаки подошло подкрепление с соседнего участка, – решил боец. – А я в суматохе боя даже и не заметил, как они появились. Хорошо, что мужики успели прибежать, не то вряд ли бы мы смогли удержаться на этой позиции. Смяли бы нашу роту в два счета, и пришлось бы снова драпать по голой степи».

Григорий непроизвольно всмотрелся в лицо незнакомого солдата. Заметил сильно осунувшееся лицо и многочисленные морщины, глубоко прорезавшие лоб и щеки. «Совсем старик, – с неожиданным для себя состраданием подумал он. – Ему бы по проспекту с внуками гулять или в парке на скамеечке сидеть, а он тут с молодыми от немцев отбивается».

Секунду спустя вся жалость к Старику, как он мысленно назвал мужчину, напрочь вылетела из головы. Григорий увидел Прохора и похолодел. Приятель неподвижно лежал на животе, вытянувшись в струнку вдоль задней стенки окопа. Судя по всему, он был мертв, так же как и те молодые матросики. Но не это поразило парня, к виду покойников он уже немного привык.

Дело было в том, что незнакомый мужчина спокойно сидел. Причем не на земле, как все остальные, а прямо на теле недавно убитого сержанта! Сидел так, словно устроился на неодушевленном камне или на каком-нибудь бревне. Самое ужасное было в том, что Григорий немного знал этого некогда веселого, разбитного парня. Естественно, что он буквально вскипел от негодования. Однако прежде, чем боец сообразил, что нужно сделать, Старик тихо спросил:

– Давно на передовой?

Григорий на секунду опешил от неожиданного вопроса и недовольно буркнул:

– С начала ноября.

– Впервые попал в жаркую схватку? – не столько поинтересовался, сколько констатировал Старик. Мужчина посмотрел, как молодой солдат неопределенно пожал плечами, усмехнулся и добавил: – Ничего, через неделю таких боев ты уже не будешь обращать внимания на мертвецов. Но должен тебе сказать, что им теперь все равно, а живым нужно себя поберечь. Вдруг еще родине пригодятся? – И безо всякого перехода Старик внезапно сменил тему: – Спички есть?

– Кончились, – уже более спокойным тоном сообщил Григорий. Он уже решил, что не стоит затевать конфликт со старым и, видимо, весьма опытным солдатом. Возможно, этот боец в Финскую воевал, а то и в Первой мировой поучаствовал. Наверняка у него есть чему поучиться. Лучше постараться поскорее перенять его опыт. Может быть, еще понадобится.

Старик достал из кармана солдатского галифе замызганный кисет и развязал потертую тесемку. Вынул из мешочка кусок газеты, сложенный гармошкой. Аккуратно оторвал небольшой прямоугольник. Насыпал на него махорку и ловко свернул самокрутку. Легонько провел языком по краю бумаги и приклеил его к боку свернутого цилиндрика. Получилась почти настоящая сигарета. С виду не хуже фабричной.

Мужчина вставил ее в уголок рта и зажал губами. Только сейчас Григорий заметил, что Старик не оставил свой карабин на бруствере, как молодые бойцы, измотанные ожесточенным боем. Он продолжал держать его в руках, прочно уперев приклад в землю. Собеседник перехватил взгляд парня, утвердительно кивнул и сказал:

– Мое оружие всегда со мной. В случае чего, не нужно будет искать, где я его оставил. Да и чем меньше оно на земле валяется, тем надежнее работает.

Пристыженный словами солдата, Григорий привстал с земли. Стараясь не высовываться из окопа, взял свою винтовку за приклад и потянул на себя. В следующий миг в земляной бруствер ударила пуля, выпущенная немецким стрелком. Парень рывком сдернул оружие с наружной стенки окопа и мешком плюхнулся на дно траншеи.

– Увидел снайпер твой винторез и караулил, когда ты возле него появишься, – спокойно прокомментировал выстрел Старик. – На его месте я бы подождал, пока ты башку из окопа высунешь.

Григорий вытер ладонью разом вспотевший лоб. Затем, действуя рукавом гимнастерки, принялся тщательно счищать с оружия налипшую сухую землю.

– Да не трусь ты, парень, – лениво бросил Старик. – Тебе еще не скоро помирать. В ближайшие сутки ты точно не окочуришься.

– А вы откуда знаете? – дрогнувшим голосом спросил Григорий. Он и сам не заметил, как перешел на столь уважительное обращение в общении с этим странным оборванцем.

Мужчина ответил далеко не сразу. Никуда не торопясь, он достал из подсумка снаряженную обойму. Выщелкнул из нее один патрон и вернул магазин на место. Сильными, узловатыми пальцами быстро раскачал остроконечную пулю. Осторожно вывернул ее из гильзы и отбросил в сторону. Выдернул из прорехи в бушлате кусочек ваты и скатал ее в плотный шарик.

Совершенно не понимая смысла производимых действий, Григорий удивленно смотрел на новоявленного соратника. Однако поторопить Старика с ответом он даже и не попытался. Парень прекрасно понимал, что, пока боец не закончит свои странные, шаманские манипуляции, он ничего не скажет. А узнать, что тот имел в виду, хотелось очень сильно. Хотелось так, что даже появилась легкая дрожь в коленях.

Мужчина вставил ватный катышек в открывшееся отверстие и тщательно заткнул сужающееся устьице гильзы. Привычным, ловким движением откинул затвор карабина. Вставил в него странно приготовленный патрон и послал в ствол. Затем направил оружие на стенку окопа и нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул холостой выстрел.

Из ствола вылетело облачко дыма и какой-то небольшой комок. Тлеющий кусок ваты ударился в землю и упал на дно траншеи. Старик быстро зажал карабин между коленей. Свободной рукой подцепил багряный уголек маленькой щепочкой и поднес к самокрутке. Несколько раз затянулся, и по окопу разнесся едкий запах горящей махорки. Старик тонкой струйкой выдохнул дым себе под ноги и разогнал его свободной рукой.

Не успел боец досмолить свою сигарету и до половины, как с обеих сторон окопа к нему потянулись другие солдаты. В основном это были пожилые, битые жизнью пехотинцы. Каждый из них держал в плотно сжатых губах свернутую самокрутку и торопился поскорее оказаться возле открытого огня. Осторожно пригибаясь, они пробирались к Старику. Быстро прикуривали и тотчас возвращались на свое место.

«Хорошо, что я не привязался к этому мерзкому зелью, – неожиданно подумал Григорий. – А то мучился бы теперь, как они. Да и немцы могут заметить клубы дыма и шарахнуть по этому месту из всех стволов», – он нетерпеливо заерзал на месте. После чего постарался сообразить, в какую сторону лучше бежать, если послышится жуткий вой падающей мины. Вспомнил, что в трех метрах справа есть неглубокий карман в стенке окопа, и немного успокоился.

К счастью, все обошлось, и на этот раз обстрела не последовало. Старик докурил самокрутку до самого конца. Неторопливо растер подошвой сапога тлеющий кусочек бумаги, оставшийся от сигареты. Посмотрел на притихшего Григория и, словно не прерывался ни секунду, продолжил говорить тихим уверенным голосом:

– В самом начале этой войны я совершенно случайно оказался в полковой артиллерии и на старости лет стал заряжающим в расчете семидесятишестимиллиметровой пушки. Ну и тяжелая это работа, должен тебе доложить. Вроде бы шесть килограммов это не так и много, а ты попробуй понянчи эти проклятые снаряды. Побегай с ними, пригнувшись, туда-сюда во время боя. Сначала вроде бы ничего, а потом ноги болят, руки отваливаются, а спину так ломит, что и сказать нельзя.

Ну, да дело не в этом. Однажды утром около десяти немецких танков прорвали нашу оборону. В один миг смяли все шесть наших сорокапяток и выскочили прямо на мою батарею. Ну, тут, сам понимаешь, началась такая кутерьма, что не приведи Бог такое еще раз пережить. Вот тогда все и случилось.

Вражеский снаряд попал точнехонько в наше орудие и разнес его вдребезги. Хорошо, что я в тот миг помчался к ящикам с боекомплектом и успел отбежать от пушки на несколько метров. Одним словом, побило весь расчет насмерть, а меня лишь отбросило в сторону и очень сильно контузило.

Нужно сказать, что в тот раз позицию мы все-таки удержали. Фашисты сильно торопились к Москве, поэтому не стали нас добивать, а просто объехали капониры и покатили дальше. На наше счастье, за ними не шла пехота, как это обычно бывает. Не то перестреляли бы нас из своих автоматов, как куропаток на лугу. – Старик на секунду замолк. – Так вот, – продолжил он тотчас, – где был ближайший госпиталь, наш командир, естественно, не знал. Связи с тылом у него не было, так что остался я на батарее, как и все остальные раненые. На удивление быстро я отлежался и уже на следующий день вернулся к орудию. Понятно, что уже к совершенно другому. К тому времени у нас осталось всего около половины пушек, а прислуги и того меньше. Каждый человек был на счету.

Наших парней, тогда смерть косила, словно хороший жнец в летнюю страду. Не успевали пополнение подвозить. Только молодежь подъедет, глядь, после боя опять я почти что один в поле остался. Я даже говорил своему командиру батареи: «Что вы мне этих сосунков присылаете? Зачем их губить? Все равно сразу погибнут. Давай я один буду у орудия вертеться. Уж чего-чего, а в прущий на меня танк я в любом случае попаду. На прямой наводке не промахнусь». А он мне ответил: «Пока ты в одиночку разок стрельнешь, полный расчет с пяток снарядов выпустит. Глядишь, в кого-нибудь попадут. Вот и считай, сколько танков мимо тебя к Москве прорвется». Так и пошло дальше все, как было.

Ну, так я не об этом. Должен тебе сообщить, что та контузия, уже не помню, какая по счету, не прошла даром. После взрыва у меня начала сильно болеть голова и полностью пропал слух. Да еще перед глазами постоянно кружились, плавали и мерцали разнообразные разноцветные ленты. Правда, мне невероятно повезло, и спустя несколько дней почти все бесследно исчезло.

Почти, да только не все. Вскоре выяснилось, что я стал замечать на лбу некоторых парней какие-то круглые, очень яркие пятна. Они выглядели словно печати на документах и сильно походили на крупный светящийся глаз. Некоторое время я даже не мог понять, что бы это значило, но постепенно начал догадываться.

Старик неожиданно прервал свою речь и спросил:

– Кстати, тебя как зовут?

– Григорий, – выдавил растерявшийся парень. Он так увлекся рассказом, что даже не подумал представиться, тем более спросить имя пожилого собеседника. Мужчина кивнул, но сам почему-то не назвался и заговорил дальше.

– Дело в том, Гриша, что теперь я вижу головы людей не так, как раньше – только снаружи. Ну, там черты лица, кожа, волосы. Кроме всего этого, сейчас перед моими глазами появляется что-то вроде небольшой лампочки. Она глубоко сидит в башке каждого человека и, вдобавок ко всему, светится. И чем сильнее она горит, тем больше блеска просачивается сквозь кости черепа. Только цвет у этого сияния не желтый, а голубой с зеленоватыми проблесками. У некоторых людей оно становится настолько сильным, что пробивается сквозь лоб, словно яркий луч. Вот здесь, – Старик ткнул своим грязным пальцем себе в голову и указал на точку, расположенную прямо над переносицей. Как раз между бровями и границей седых волос. – Постепенно до меня дошло, что все те, у кого появляется печать на лбу, скоро погибают. Причем смерть приходит за ними в аккурат через сутки после проявки этого странного клейма. В этом я доподлинно убедился после одного совершенно невероятного случая.

В то время в наш расчет прибыл совсем молоденький, еще совершенно зеленый лейтенант. Он только-только окончил училище, так называемый ускоренный выпуск. Иногда их еще называют офицерским инкубатором. Короче говоря, его сразу послали на фронт, и уже через месяц он оказался в самом пекле. Ну, так вот, я сразу обратил на него внимание. А все потому, что сияние у него в голове было уже на полном пределе. Череп так и светится, словно железяка, разогретая в горне до белого каления.

Как-то утром случился массированный налет немецких штурмовиков. Ох, и здорово они тогда нас обработали. Многих сразу убило, а моего лейтенанта осколком бомбы сильно ранило в голову. Пока я накладывал ему повязку, смотрю, а блеск постепенно усиливается. Сияние пробивается сквозь кости, а потом на его лбу проявляется эта яркая горящая печать. Вот тогда я в первый раз и увидел, как она возникает.

Ровно через сутки к нам на батарею привезли снаряды. Полудохлую полуторку мы быстренько разгрузили, а в тесный кузов уложили всех раненых. К шоферу, естественно, посадили нашего молодого командира. Я тоже помогал таскать носилки и обратил внимание, что у всех изувеченных парней на лице сияют эти таинственные письмена, похожие на клеймо. Лишь у одного шофера санитарного автомобиля лоб был совершенно чистый.

Как сейчас помню, звали того шофера Федор Соболев. Короче говоря, машина развернулась и пошла прямиком в тыл. Не успела она отъехать и на сотню метров, как начался очередной артобстрел. Да такой мощный, просто жуть. И надо же такому случиться, что один из крупнокалиберных фугасных снарядов попал точно в задний борт кузова. Ну, думаю, всем конец! Но, как оказалось, я ошибся.

Да только все произошло совсем не так, как ты думаешь. – Старик отрицательно покачал головой, словно предвидя реакцию Григория. – Снаряд сработал, как надо, и раздался невероятно мощный взрыв. И тут, ты не поверишь, из огромного облака огня и пыли вдруг выкатилась совершенно невредимая кабина грузовика. Проехала несколько метров на двух передних колесах и скатилась в глубокую воронку. В следующий миг рядом взорвался еще один фугас. Огромный вал земли взметнулся в воздух и засыпал яму так, словно ее никогда и не было.

Как только обстрел закончился, я и еще несколько мужиков из нашего расчета поползли откапывать останки полуторки. В конце концов мы все-таки вытащили раненого лейтенанта из-под земли. Так что ты думаешь? На бедном парне не было ни одного живого места. Все тело бедняги оказалось иссечено осколками, а шофера, сидевшего рядом, только оглушило. Через десять минут наш несчастный лейтенант тихо умер, а Федор пришел в себя и стал после этого лишь немного заикаться.

Кстати сказать, парень оказался таким же везунчиком, как и ты, – Старик указал пальцем на лоб Григория.

– С чего вы взяли, что я счастливчик? – искренне удивился Григорий.

– Вижу, – твердо заявил Старик и продолжил. – Забыл сообщить, что перед самым отъездом полуторки я внимательно посмотрел на Федора. Лампочка у него в голове, конечно, горела, как у всех, но так тускло, что едва просматривалась. Прямо как у тебя сейчас. По нынешним временам, это очень редко встречается. Особенно на передовой, – Старик пытливо посмотрел на лоб Григория.

– Поэтому я тебе все и рассказываю. Очень похоже, что ты выживешь на этой войне и поведаешь обо мне другим людям. Может быть, какие-нибудь умные ученые заинтересуются таким невероятным случаем.

– А про себя вы что-нибудь знаете? – смущенно поинтересовался Григорий. – Я имею в виду эту яркую отметину?

– Сколько я ни старался, ничего у меня не получилось. Рассмотреть у себя на лбу печать смерти или эту самую непонятную лампочку мне так и не удалось, – печально вздохнул Старик. – Почему-то ни в воде, ни в стеклянном зеркале, ни на боку полированного самовара это странное сияние вовсе не просматривается. Я и на себя смотрел, и на других тоже.

Просто глазами я этот блеск у всех хорошо вижу, а от других предметов он совсем не отражается. Почему? Непонятно! Загадка природы! Так что про себя я ничего не знаю. Да оно и к лучшему, зачем трястись весь остаток жизни? Хотя… Если бы встретил такого же, как я, то обязательно бы спросил. – Старик грустно умолк.

Спустя несколько секунд он спокойно продолжил:

– На следующий день мы узнали, что немцы окружили нашу дивизию. Сколько тогда молодых парней полегло, страсть. А Федору хоть бы хны. Еле-еле бредет, качается от контузии, а все мимо него летит. Смотришь, другой парень хоть куда, и тихо кругом, а вдруг откуда ни возьмись пуля просвистит, и кранты ему. Или, например, когда в атаку идешь. Всех вокруг как траву косит. Ну, думаешь, все – погибель твоя пришла. Ан нет, еще не смерть впереди, а какая-никакая жизнь.

Тогда мы, считай, целый месяц пробивались к своим и с огромными потерями все-таки смогли вырваться из кольца. Тут же налетели особисты и взяли нас в оборот. За то, что в окружении оказались, все до одного, как предатели Родины, попали в штрафбат. Построили нас в колонну и отправили назад. Идем под охраной синих фуражек к передовой. Откуда ни возьмись на санитарной машине едет майор медицинской службы. Понятное дело, что мухой проскочил мимо нашей колонны. Тем более, мы все грязные, оборванные, заросшие щетиной. Считай, целый месяц не мылись, не брились.

И из всей этой огромной колонны жутких оборванцев майор углядел-таки Федора. Остановил машину и подозвал охранника. Говорит, так, мол, и так, этот солдат – шофер из моего медсанбата. Уехал на санитарной машине за ранеными и попал в окружение. Особист ни в какую. Мол, ничего не знаю, на месте разберутся. Майор полез в кабину и достал бутылку медицинского спирта. Отдал флакон охране, а вместо него забрал счастливчика. А мы, все до единого, загремели в штрафбат. Кто жизнью искупил свою вину, а некоторым, как я, повезло, отделались малой кровью. Так что мне, считай, тоже крупно подфартило.

Вот что еще хотел тебе сказать, Гриша! – резко перескочил Старик на другую тему: – Сменил бы ты свою форму. При первом же удобном случае махни матросское обмундирование на солдатское. Я под Одессой собственными глазами видел, как немцы на месте расстреливают всех краснофлотцев. Уж очень они не любят моряков. Меж тем простых солдат фашисты запросто берут в плен. Если те, конечно, не сопротивляются.

На этом их тихий разговор прервался, и вовсе не потому, что Григорию не о чем было больше спросить. Сверху посыпались мелкие камешки, и в окоп аккуратно сполз взводный. Следом неуклюже спустился незнакомый пехотный капитан. Всем своим штатским видом он походил на обычную тыловую крысу. Старик замолчал и внимательно посмотрел на лоб только что прибывшего офицера.

– Степанов! – окликнул лейтенант Григория. – Проводи корреспондента фронтовой газеты к подбитому вчера танку. Он сделает несколько снимков, и потом вы вернетесь назад. А мне еще в штаб полка нужно позвонить. – Ротный козырнул офицеру. Пригнулся и поспешил к своему блиндажу, ловко лавируя между мертвых тел. Фотограф расчехлил свою камеру и принялся снимать убитых, лежащих вповалку на дне окопа.

– Идемте за мной, товарищ капитан, – сказал Григорий. Приподнялся с земли, взял винтовку поудобнее и показал в противоположную сторону.

– Одну минутку, – пробормотал корреспондент и продолжил увлеченно щелкать затвором немецкой зеркалки.

Старик придержал солдата за плечо и быстро прошептал:

– Держись от него подальше! Печать на нем! Причем вчерашняя! – Молодой боец неуверенно кивнул.

Тут по цепочке шепотом передали приказ:

– Всем вернуться на свои позиции. – Старик протянул широкую, как лопата, ладонь. – Прощай, Гриша. Даст Бог, еще свидимся, – они обменялись крепким рукопожатием. Мужчина тяжело поднялся на ноги и медленно двинулся в сторону соседнего участка. Григорий посмотрел ему вслед. Сердце у парня внезапно защемило, и он понял, что больше никогда не встретит этого странного человека.

Солдат тяжело вздохнул и хмуро посмотрел на суетившегося капитана. Скоро офицер закончил съемку, зачехлил камеру и удовлетворенно кивнул. Григорий повернулся и повел его к подбитой бронированной машине.

– А что за танк? – спросил корреспондент.

– Да с виду обычный «Т-3», только пушка какая-то другая. У нее ствол раза в три длиннее.

– А какой калибр? Больше тридцати семи миллиметров?

– Намного больше. С виду, так все шестьдесят будет.

Они дошли до места, где окоп нырял в небольшую ложбинку. Солдат остановился и осторожно выглянул из-за бруствера. В этом месте немецкие позиции отстояли немного дальше от русских траншей. Так что вражеские снайперы здесь не очень зверствовали.

– Далеко, – пробурчал корреспондент. – Ничего не видно.

Обладавший прекрасным зрением Григорий удивленно посмотрел на очки капитана. Маленькие и круглые, они казались совершенно нелепыми на широком мясистом лице. Парень подумал: «Уж если ты сквозь окуляры не видишь, то зачем тебя послали на передовую?»

– Мои во время бомбежки разбились, – смущенно пояснил офицер. – Эти мне наш главный редактор дал. А в них линзы совсем слабые. Почти ничего в них не вижу, – заметив недоумение на лице бойца, он добавил: – Кроме того, мне его нужно сфотографировать сбоку. Чтобы можно было по снимку определить диаметр орудия и длину ствола. Так что придется нам подползти поближе.

Парень ничего не сказал. Уперся ногой в стенку и сильно оттолкнулся. Одним скачком выпрыгнул из окопа и ничком распластался на земле. Свою винтовку он держал в правой руке. Левую протянул капитану. Неуклюжий тыловой офицер с благодарностью принял помощь. Ухватился за запястье парня и с трудом выбрался наружу. Мешком шлепнулся в пожухлую траву и принялся озираться по сторонам. Потом неуклюже вскочил на ноги почти в полный рост и рванулся к ближайшей воронке. Подскочил к огромному углублению и, нелепо взмахнув руками, тяжело спрыгнул вниз.

Григорий по-пластунски добрался до убежища капитана. Ужом сполз на дно и лег рядом с тяжело дышащим фотографом. Немцы заметили выбравшихся из траншей противников и начали за ними настоящую охоту. Глухо кашлянул миномет, и в десятке метров от них раздался мощный взрыв. Не успела осесть пыль, как капитан вскочил на ноги и бросился вперед. Пробежал несколько метров и спрыгнул в еще дымящуюся котловину.

Волей-неволей солдату пришлось последовать его примеру. Он вновь упал возле своего подопечного и с недоумением посмотрел на него. Корреспондент правильно оценил его взгляд и пояснил:

– По закону вероятности, два снаряда не могут упасть в одно и то же место. Тем более в одно и то же время. Поэтому нужно прятаться в новых воронках. Чем дольше она существует, тем больше вероятности попадания в нее другого снаряда. Это я тебе как математик говорю. Понял? – Григорий неуверенно пожал плечами.

Рядом раздался очередной оглушительный взрыв. Корреспондент перебежал в новую яму и уже оттуда позвал парня. В это время обстрел настолько усилился, что солдат немного замешкался и остался на месте. Когда мины стали падать чуть реже, он решился переместиться к фотографу. Вскочил на ноги и увидел, как в то место, где прятался капитан, ударил крупнокалиберный снаряд.

Григорий упал на дно глубокой выемки и ошарашенно подумал: «Вот тебе и теория вероятности». – Следом пришла совсем другая мысль: «Выходит, не врал мне Старик. Действительно на капитане была печать смерти, и, по его словам, она появилась ровно сутки назад».

Солдат притаился в своем убежище и просидел в нем до окончания обстрела. Потом осторожно выбрался наверх. Подполз к воронке, в которую дважды ударил снаряд, и заглянул вниз. От незадачливого математика практически ничего не осталось. Лишь обрывки обугленного тряпья слабо дымились на фоне вспаханной взрывом земли.

Парень перекрестился. По-пластунски вернулся в свою траншею и обо всем доложил лейтенанту. Офицер передал сообщение по команде, и все благополучно забыли о погибшем корреспонденте. Все, кроме Григория, донельзя ошеломленного этими странными встречами. Всю свою долгую и трудную жизнь солдат помнил о таинственном Старике и несчастном близоруком капитане.

Глава 6. Немецкий танк

На этот раз Григорий и Леонид оказались в нормальных окопах. Все здесь было сделано по науке. Глубокие, в полный профиль, траншеи в три линии. Ходы сообщений между ними. Карманы для стрелков, и блиндажи в три наката. Сразу видно, что командование готовилось долго и упорно защищать этот рубеж. Оно и понятно. До Севастополя уже рукой подать. Видимо, тамошние городские жители здесь и вкалывали денно и нощно, пока не построили эти добротные укрепления.

Часов через пять после полудня вдруг началась мощная артподготовка и не затихала почти полчаса. Сразу после бешеного обстрела из минометов и пушек началась очередная немецкая атака. В глубине их обороны взревел мощный двигатель, и на ничейную полосу тяжело выкатился гитлеровский танк. Следом за ним поднялись шеренги фашистов. Они, как черти из коробки, выскакивали из своих окопов и, стреляя из автоматов, устремлялись вперед.

– «Т-2», – с видом знатока сказал Леонид, как следует разглядев контуры машины. – К тому же, всего один. Похоже, что и у них уже танки постепенно заканчиваются. По всей видимости, скоро мы будем ходить в штыковую и драться врукопашную.

Григорий ничего не ответил. Хотя и подумал: «Жаль, что нет у нас ни одного противотанкового ружья. Из него запросто можно подстрелить механика-водителя и остановить машину. А без поддержки танком пехота далеко не уйдет. Мы ее сейчас всю здесь положим». Затем он все свое внимание сосредоточил на стрельбе из винтовки.

Нужно было выбрать ближайшую к окопам фигуру. Тщательно прицелиться и плавно нажать на курок. Обычно, если все сделать правильно, то после выстрела фашист, словно бы спотыкался на ходу. Взмахивал руками и кулем валился с ног. Убил ты его или нет, это не очень важно. Пусть ползет обратно или перевязывает раны на месте. Главное, хотя бы на время вывести противника из строя. Чтобы он прекратил наступать и не мог вести огонь, лежа на земле.

Вдруг раздался глухой взрыв. В тот же миг из-под левого трака танка взметнулся клубок огня и белого дыма. Пыль, куски земли и раскаленного металла полетели во все стороны. Гибкое соединение между широкими звеньями лопнуло. Гусеница разорвалась и с металлическим лязгом расстелилась перед бронированным чудовищем. Двигатель возмущенно взревел на холостом ходу, и машина остановилась.

Верхний люк башни открылся, и наружу высунулся немецкий офицер. Григорий повернулся в его направлении и начал перезаряжать винтовку. Боец ждал, что фашист вылезет наверх целиком. Встанет ногами на крышу и лишь затем спрыгнет на корпус, а оттуда на землю. Даже если бы фриц проделал все очень быстро, то за это время парень вполне бы успел загнать патрон в ствол, прицелиться и выстрелить.

Однако молодой танкист повел себя совершенно неожиданно. Схватившись пальцами за край люка, он быстро повернулся влево, перегнулся в поясе и головой вниз соскользнул с башни. Оперся ладонями в кожух, закрывающий гусеницы. Стремительно перебрал по ним руками. Вытащил ноги из башни и кубарем скатился на землю. Распластался на грунте и исчез из виду.

Зато все остальные члены экипажа оказались не так проворны, как их чрезвычайно ловкий командир. Едва только открылись другие лазы и наружу появились механик-водитель и заряжающий, как со стороны советских окопов грянуло несколько винтовочных выстрелов. Пораженные пулями, фашисты судорожно дернулись и повисли на броне безжизненными тряпичными куклами.

Лишенная танковой поддержки немецкая атака мгновенно захлебнулась, и ураганная автоматная стрельба тотчас стихла. Густые фашистские шеренги повалились на землю, и солдаты поодиночке начали отползать назад. Красноармейцы тоже прекратили огонь. Григорий пригнул голову и снял свою трехлинейку с бруствера. Повернулся спиной к немцам, привалился к стенке окопа и сполз на дно траншеи.

Нервное напряжение, владевшее им все время боя, стало понемногу слабеть. Григорий повернулся к Леониду и удивленно спросил:

– На чем это он подорвался?

– А кто его знает, – пожал плечами танкист. – Скорее всего, на неразорвавшемся снаряде или мине. Вон сколько немцы их в нас швыряют. Бывает, что взрыватель и не срабатывает. А стоит только его чуть тронуть, как нате вам – получайте подарок.

По траншее пробежал небольшой шумок, и возле парней появился запыхавшийся ротный. Следом за ним спешил пожилой старшина. Командир осторожно выглянул из окопа и быстро оглядел подбитый танк. Повернулся к своему сопровождающему и приказал:

– Михалыч, где хочешь, найди мне танкистов, артиллеристов или, на худой конец, трактористов. И всех их сразу ко мне, – офицер пригнулся и побежал к своему блиндажу.

Старшина вопросительно посмотрел на окружающих бойцов, и слова командира побежали по цепочке в обе стороны окопов. Леонид не стал ждать очевидного вопроса и сразу доложил:

– Леонид Скоков, механик-водитель танка.

– Дуй к лейтенанту, – бросил Михалыч. – И ты тоже, – кивнул он Григорию. – Вдруг пригодишься.

Друзья поднялись на ноги и поспешили к землянке начальства. Когда они открыли щелястую дверь и вошли внутрь, там уже стояли два незнакомых красноармейца и докладывали командиру. Оказалось, что один из них бывший шофер, а второй тракторист. Затем вошли еще трое – старшина, пулеметчик и боец, который пару недель служил заряжающим при сорокопятке. Лейтенант вопросительно глянул на Григория. Парень козырнул и сообщил, что тоже знаком с пулеметом и немного занимался самбо.

– Вот и хорошо, – обрадовался ротный. – Я только что звонил в штаб полка, – он кивнул на полевой телефон, стоявший на грубо сколоченном столе. – Доложил замполиту, что мы подбили немецкий танк и он стоит на нейтральной полосе. Мне дали приказ: «Немедленно доставить машину к нам!», – он ткнул пальцем себе за спину. – Ваша задача – добраться до этой железяки и перегнать ее к начальству. Еще там сказали, что если справитесь, то всех представят к орденам». – Вопросы есть?

– У танка траки перебиты, – хмуро сообщил Леонид. – Даже если двигатель в порядке, то с места он не тронется. Поэтому немцы и выскочили из машины. На ней теперь никуда не уедешь. Будет вертеться на месте и все.

– Постарайтесь починить гусеницу, – приказал лейтенант. – Танкист и тракторист будут работать, остальные четверо охранять, чтобы немцы не застали вас врасплох. Я думаю, что фашисты не бросят свою технику и с раннего утра попробуют уволочь ее к себе. Так что будьте настороже. Ну, а коли с ремонтом ничего не получится, то развернете машину мордой к немцам. Артиллерист и пулеметчик залезут в танк, и если немцы пойдут в атаку, то начнут лупить по ним из всех стволов. Остальные останутся рядом и будут прикрывать их от пехоты. Мы все тоже поддержим вас огнем.

Ротный немного помолчал.

– Как только я увижу, что вы развернули пушку в сторону немцев, то тут же позвоню в штаб и скажу, что починить машину на месте не удастся. Пусть присылают тягач и стальной трос. Попробуем ее зацепить и вытащить на нашу сторону.

– Думаете, они дадут нам это сделать? – задумчиво спросил старшина.

– Попытка не пытка, – отрезал лейтенант. – На всякий случай возьмете с собой веревку, – он повернулся к старшине и добавил: – Получите ее у Михалыча.

Тот неопределенно пожал плечами: «Мол, где же я ее возьму?»

Не обращая внимания на пантомиму подчиненного, командир продолжил:

– Один конец оставите в окопе. Если тягач приедет, то мы привяжем к веревке трос. Вы его подтянете к себе и зацепите за танк.

– А если немцы подтянут сюда противотанковую пушку и подожгут нас? – взволнованно спросил артиллерист, видимо не раз наблюдавший, как это бывает в таких случаях.

Лейтенант тяжело вздохнул и ответил:

– Тогда отойдете назад, – снова помолчал и закончил: – Все ясно?

– Так точно! – негромко, но хором ответили все шесть «добровольцев».

– Тогда, как стемнеет, вперед.

Ужинать парни не стали. Кто его знает, что произойдет во время этой рискованной операции. Вдруг пуля в живот угодит. Как говорят старые солдаты, если получить такое ранение на голодный желудок, то еще есть слабый шанс выжить. Ну, а коли на полное брюхо, то тут уж точно кранты. Никакой медсанбат уже не спасет.

Григорий тоже отказался от скудной еды, хотя никогда и не верил в эту странную примету. Еще давным-давно кто-то из медиков ему говорил, что в кишечнике всегда есть какие-то гнилостные бактерии. Так что, если они попадут в вены, то тебе будет уже все равно, когда это произойдет. До жратвы или после. Лекарств, останавливающих заражение крови, наука покамест не придумала, и когда они появятся, никто не знает.

Как только стемнело, шестеро «добровольцев» осторожно выбрались из окопа и по-пластунски поползли в сторону подбитого немецкого танка. Тонкий серпик недавно народившейся луны и многочисленные яркие звезды совершенно закрыли плотные осенние облака. Поэтому вокруг было так темно, что, как говорится, хоть глаз коли. Все равно ничего не видно.

Время от времени в немецких окопах раздавался глухой хлопок. Затем с громким шипением в небо взлетала очередная сигнальная ракета. Вспыхивала в вышине ярким магниевым пламенем и заливала все вокруг ослепительным мертвенным светом. После каждого выстрела все бойцы дружно опускали головы вниз, к земле и замирали на месте.

Пока горела фашистская «люстра», двигаться вперед было нельзя. Если заметят немцы, то жди немедленной пулеметной очереди себе в лицо. А после того, как она гасла, глаза, ослепленные нестерпимым блеском, совершенно ничего не видели, и опять приходилось ждать некоторое время. Неподвижно лежать и хлопать веками, пока зрение не придет в норму и ты не начнешь хоть что-нибудь различать перед собой.

Прежде чем сдвинуться хоть на полшага вперед, Григорий тщательно ощупывал землю перед собой. Мало ли на что здесь можно было наткнуться. Например, на острый осколок снаряда или на неразорвавшуюся мину. Гранату с выдернутой чекой или на чей-нибудь прогнивший труп. Пусть даже и немецкий. Если он старый, то это уже все равно. Потом дня три от мерзкого запаха не отделаешься. Куда бы ты не пошел, он будет тебя преследовать день и ночь.

Стараясь издавать как можно меньше шума, «добровольцы» добрались до носовой части танка. Притаились и подождали, пока не погаснет очередная ракета. Стараясь держаться так, чтобы корпус машины закрывал их от немецких окопов, они медленно встали на корточки. Не разгибаясь, осторожно забрались на лобовую броню и, пригнувшись, шагнули к башне. Возле самой надстройки они приподнялись, чтобы сбросить на землю тела убитых танкистов.

Вдруг на кормовой стороне танка выросли какие-то темные фигуры. В тот же миг в небо взвилась очередная ракета, и ослепительный свет залил все вокруг. Сильная вспышка резанула по глазам, и сквозь выступившие от боли слезы Григорий увидел немцев. С одной стороны машины стояло шестеро советских солдат, с другой столько же фашистов.

Перед тем как забраться на броню, и те и другие переложили оружие в одну руку. Сделали они это чисто механически, лишь для того, чтобы второй можно было уцепиться за какую-нибудь выступающую деталь. Подтянуться и подняться на высокую железную громадину. Так что никто не смог не то что выстрелить, но и как следует навести ствол на противника.

Какое-то мгновение враги с ужасом смотрели друг на друга, а затем молча бросились в атаку. Сцепились в плотный клубок и упали на горизонтальную площадку. Распались на дерущиеся группы. Скатились сначала на кожухи, закрывающие гусеницы, а затем с них уже рухнули на землю. Григорию и на этот раз жутко повезло. Он каким-то чудом оказался сверху и припечатал фашиста к земле всем своим весом.

Тот глухо вскрикнул, но сознания от удара не потерял. Уперся руками бойцу в нижнюю челюсть и попытался скинуть его с себя. Голова парня сильно отогнулась назад, и он почувствовал, как затрещали шейные позвонки. Ничего не видя перед собой, Григорий впился пальцами в запястье фашиста. Другой ладонью нащупал на земле камень. Поднял его над собой и обрушил сверху на голову противника. Раздался противный хруст ломающихся лицевых костей и чмокающий звук разрывающейся плоти. Немец содрогнулся в предсмертной конвульсии, его тело выгнулось дугой и бессильно обмякло.

В небо взлетела новая ракета и осветила жуткую картину рукопашной схватки. Со всей силы руками, ногами и головами противники били друг друга куда попало. Душили, рвали зубами или всеми силами старались разорвать рот или выдавить глаза. Страшные удары, крики и хрипы разрывали тишину осенней ночи.

В обеих линиях окопов бойцы противоборствующих армий смотрели на страшную бойню и ничем не могли помочь своим однополчанам. Стрелять было нельзя. Можно зацепить своих. Рвануться на помощь тоже никто из них не решился. Во-первых, не было команды. Во-вторых, все прекрасно понимали, что стоит кому-нибудь тронуться с места, как на него обрушится огонь с другой стороны. Поэтому все молча наблюдали за смертельной дракой. Именно так в давние века ратники смотрели на бой поединщиков, решающих на поле брани, на чьей стороне сегодня Бог!

Разобравшись с соперником, Григорий не мешкая вскочил на ноги и бросился на помощь товарищам. Увидел, что дюжий немец сидит верхом на артиллеристе и душит его своими огромными лапищами. Боец судорожно сучил ногами, хрипел и всеми силами пытался ослабить смертельную хватку противника. Почувствовав, что продолжает держать в правой руке камень, парень со всего маху врезал булыжником по затылку фашиста. С сухим треском кости вмялись вовнутрь черепа. Гитлеровец громко захрипел и упал грудью на свою жертву.

Перед глазами мелькнул острый клинок. Не зная, каким образом, Григорий все же успел поставить блок и встретить своим запястьем руку противника, летящую к лицу. От сильного удара он не смог устоять на ногах и покатился по земле. Перевернулся на спину и увидел, как на него падает немец, в кулаке которого обратным хватом был зажат острый финский нож.

Парень опять умудрился перехватить руку фашиста и остановить удар, направленный ему в горло. Блестящее острие замерло в нескольких сантиметрах от кадыка, а затем фашист навалился грудью на запятник рукояти финки. Григорий понял, что он не сможет долго сдерживать бешеный напор противника. Сейчас трясущиеся от напряжения мышцы ослабнут, и холодная сталь распорет его гортань.

Когда он уже решил, что пора прощаться с жизнью, немец сильно вздрогнул и резко прогнулся назад. Хватка фашиста ослабла. Рот оскалился в жуткой гримасе, и на лицо Григория хлынула горячая пенящаяся кровь. Собрав последние силы, он сбросил с себя бьющееся в агонии тело и увидел, что из спины противника торчит советская саперная лопатка.

Не успел он поднять голову, как со стороны немцев на танк обрушился шквал пулеметного и автоматного огня. Визжащие пули яростно впивались в землю вокруг парня. Еще не придя в себя от пережитого ужаса и не соображая, что он делает, Григорий автоматически откатился в сторону и оказался за корпусом машины. Он уткнулся лицом в землю и закрыл голову руками.

Свинцовый град часто и громко застучал по броне. В следующий миг отозвалась советская сторона. Защищая своих, красноармейцы ударили из всех стволов по немецким позициям и огневым точкам. Впрочем, позиционная перестрелка гремела совсем недолго. Все прекрасно понимали, что это пустая трата патронов, и вскоре все стихло.

Только тогда Григорий оторвал голову от земли и посмотрел по сторонам. Тут он заметил, что рядом есть кто-то еще. Парень уже собрался броситься врукопашную, когда понял, что это Леонид.

– Кто-нибудь из наших еще жив? – пробормотал он севшим голосом.

– Похоже, что нет, – отозвался танкист.

– А артиллерист?

– По-моему, фашист ему шею сломал, – ответил сержант и кивнул в сторону лежащих в обнимку бойцов вражеских армий. Чуть дальше на земле распластались еще несколько темных безжизненных фигур. Сразу и не поймешь, где свои, а где чужие.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался Григорий.

– Пока ты тут валялся, я осмотрел разорванную гусеницу, – он немного помолчал. – Должен тебе сказать, что там два катка сильно повреждены. Так что ремонт в полевых условиях отменяется.

– И что дальше?

– Будем выполнять приказ, а пока отдыхай.

Спустя полчаса немцы немного успокоились и перестали запускать ракеты одну за другой. За это время Леонид шепотом объяснил Григорию:

– Сначала я лезу в командирский люк, потом ты. Только смотри, поаккуратней, не свались мне на голову. А то, чего доброго, еще шею мне сломаешь.

Парни дождались, когда между вспышками стали появляться достаточно длинные промежутки темноты. В один из таких моментов они быстро забрались на броню и торопливо сбросили мертвый экипаж на землю. Затем напарник ловко скользнул в нутро машины, залитое непроглядной чернотой. Следом спустил ноги в лаз и Григорий. В тот миг, когда в небо взлетела очередная «люстра», он уже спустился вниз и, наконец, оказался в непривычно тесной стальной коробке.

Никогда не бывавший в танке Григорий проявил разумную осторожность. Не зная, что его ждет в башне, он не стал опускаться так быстро, как это сделал бывалый Леонид. Он осторожно протиснулся в отверстие. Наткнулся на что-то твердое и повис на руках. Почувствовал, как танкист толкнул его ноги в сторону, и ощутил, что под ними свободное пространство. Боец разогнул напряженные руки и аккуратно сполз вниз.

В это время напарник зажег электрический фонарик, который им дал лейтенант, и осветил внутренности боевой рубки. Парень с интересом осмотрелся и увидел, что Леонид уже удобно устроился в брезентовом сиденье, расположенном слева от казенной части пушки. Под собой он разглядел другое подобное устройство. Видимо, это было место заряжающего. Боец немного поерзал и кое-как примостился на непривычном кресле.

Тем временем Леонид уже осмотрел пушку и остался очень доволен:

– У меня в «Т-30» была почти такая же. Автоматическая, двадцатимиллиметровая, – бросил он умиротворенно: – Видать, нашу по немецким чертежам делали. Мы же с ними одно время очень даже задушевно дружили. – Он повернул луч света немного в сторону: – Так, а вот и пулемет, тоже почти как наш, только, насколько я знаю, у них калибр другой. Чуть-чуть больше. – Он повозился с каким-то механизмом, и Григорий почувствовал, что башня пришла в движение.

– Сейчас развернем пушку в сторону немцев и будем ждать рассвета, – объяснил свои действия танкист. – Утром они попытаются отбить свою машину, а мы будем обороняться, сколько сможем. Ну, а дальше, как Бог даст.

– А мне что делать?

– Будешь вот эти кассеты со снарядами подавать и пулеметные диски, – Леонид кивнул на гнезда с боезапасом и показал, что и как нужно делать. – Пустые бросай вниз, – он ткнул пальцем себе под ноги, где Григорий разглядел место механика-водителя. – Я повожусь с пушкой, посмотрю, все ли в порядке, а ты пока обживайся на новом месте.

Парень с интересом повертел головой. Нашел несколько холщовых сумок, закрепленных на стенках кабины. В трех из них оказались противогазы. В четвертой находились какие-то увесистые жестяные цилиндры красного цвета. Диаметром они были миллиметров шестьдесят и длиной с указательный палец. Григорий вытащил один из них и повертел перед глазами.

Увидел на боковой поверхности немецкие надписи. Мысленно поблагодарил свою тетю – поволжскую немку, которая много занималась с ним языком. Присмотрелся к непривычному шрифту и прочитал. Оказалось, что это инструкция по пользованию сигнальной шашкой. Кроме всего прочего, там было написано: «Задержка две секунды». Парень снял ребристый колпачок с торца цилиндра и обнаружил внутри кольцо с привязанной к нему проволочкой. Стальная нить уходила вглубь и, видимо, должна была зажечь содержимое «дымовухи», если ее потянуть на себя.

«Очень хорошо, – подумал парень. – Пригодятся, когда будем удирать отсюда».

– Начинает светать, – тихо сказал Леонид и выключил фонарик. – Можешь посмотреть в боковой триплекс, – танкист ткнул пальцем в маленькое окошечко сбоку от Григория.

Парень прильнул глазами к узкой щели, но сквозь толстое, мутное и сильно запыленное стекло смог увидеть лишь сероватый свет, заливающий окружающую нейтральную полосу:

– Как танкисты умудряются хоть, что-то рассмотреть сквозь такие прорези? Тем более на ходу и во время боя? – подивился парень. – Наверное, для этого нужно очень долго тренироваться.

– Ну, вот и началось, – со злостью бросил Леонид. – Теперь не зевай! – едва он закончил, как раздался оглушительный взрыв. Уши парня заложило от страшного грохота, которому некуда было деваться в тесной коробке кабины. Пушка танка резко вздрогнула. Казенная часть стремительно откатилась назад, а затем быстро вернулась на место. В следующий миг загрохотал пулемет, закрепленный в одной маске с двадцатимиллиметровым стволом.

Все остальное для Григория слилось в один непрерывный кошмар. Выстрелы орудия следовали один за другим. Башня постоянно сильно дергалась и поворачивалась, то вправо, то влево. Атмосфера башни наполнилась жуткой вонью сгоревших пороховых газов. Хорошо, что люк остался открытым и мерзкий выхлоп пушки слегка разбавлялся свежим наружным воздухом.

Грохот внутри стоял такой, что парень решил, что он окончательно оглох и больше никогда ничего не услышит, кроме мощных разрывов снарядов. Он словно заряжающий механизм вертелся в тесном чреве машины и по командному движению Леонида подавал тяжелые кассеты со снарядами и круглые диски с патронами. В голову пришли слова кайзера Вильгельма: «Солдат – всего лишь автомат, к винтовке приставленный».

Времени на то, чтобы хоть бросить взгляд в мутный триплекс, у Григория абсолютно не было. Поэтому он совершенно не знал, что там творится снаружи. Парень мог лишь предполагать, что густые немецкие цепи сейчас идут в атаку. Леонид Скоков лупит по ним из всех стволов. А его, по мере сил, поддерживает огонь красноармейцев, ведущийся из советских окопов.

Сколько это все продолжалось, он тоже не запомнил. Парню показалось, что это длилось бесконечно долго. Но потом все внезапно изменилось. Наступил вдруг краткий миг тишины. В очередной раз башня танка немного повернулась, замерла, дернулась еще чуть-чуть, и Леонид выстрелил. В следующий момент в танк врезалось что-то невероятно тяжелое. Причем ударило настолько сильно, что девятитонная стальная машина содрогнулась, словно человек от мощной затрещины.

Судя по грохоту, прямо в лобовую броню впечатался немецкий снаряд и разворотил защитную маску пушки. Мощным взрывом орудие сорвало с креплений и сдвинуло внутрь башни. Пулемет разнесло вдребезги. Прильнувшего к триплексу Леонида отбросило назад. Его голова резко мотнулась и безжизненно повисла, уткнувшись подбородком в грудь. Из рассеченного лба толстой струей хлынула алая артериальная кровь.

«Отстреливаться нам теперь нечем, так что немцы скоро будут здесь, – мелькнуло в голове у Григория. – Пора уносить ноги», – он снял со стенки башни сумку с дымовыми шашками и выхватил одну из них. Сорвал рубчатый колпачок и дернул за кольцо. Внутри красного цилиндрика что-то зашипело, и появилась тоненькая струйка пламени от горящих химикатов.

Парень поднял руку над головой и вышвырнул сигнальную гранату наружу. За ней последовали все остальные. Причем парень старался разбросать их так, чтобы они ложились вокруг танка. Кто его знает, откуда там теперь дует ветер и куда он потянет в следующую минуту? «Дымовухи» падали на землю, и из них начинали валить огромные клубы плотного белого тумана.

Закончив с шашками, Григорий начал действовать так, словно давно все хорошо продумал. Действуя четко и слаженно, словно запрограммированный автомат, он снял со стенок все холщовые сумки. Отстегнул от них прочные брезентовые ремни и связал их друг с другом. Одним концом получившегося спасательного леера он крепко обвязал кисти Леонида.

Второй взял в зубы и полез наверх. Выглянул из люка и не увидел ничего, кроме клубящегося облака белесого тумана. Он бросил взгляд на корму машины и понял, что из двигательного отсека танка пробиваются тонкие черные дымки: «Сейчас пламя вспыхнет, взорвется бензобак, и нам кранты», – подумал Григорий и одним рывком выскочил наружу. Встал на броню спиной к немцам. Присел на корточки и потянул ремень на себя.

Леонид оказался настолько тяжелым, что у Григория мелькнула паническая мысль: «Смогу ли я его вытащить? – Он тут же себя оборвал: – Конечно, смогу! Он ведь вон какой худой. Да в нем весу всего килограмм пятьдесят. Самое многое, шестьдесят. Это все равно что мешок картошки вытянуть из погреба». – Парень присел на корточки. Намотал ремень на правый кулак. Руки танкиста поднялись вверх. Голова бессильно откинулась назад.

– Мне всего-то и нужно поднять его на один метр, – прикинул Григорий. Напряг спину и начал разгибать колени. Грубый ремень врезался в кожу. Ладони больно саднило. Ноги дрожали от невероятного усилия. Мышцы спины натянулись, словно канаты. Позвонки и суставы сухо захрустели. Наконец тело Леонида медленно появилось над обрезом люка. «Только бы он штанами за что-нибудь не зацепился», – твердил про себя парень.

Сначала показались локти связанных рук. Потом голова, болтающаяся из стороны в сторону. Затем грудь и, наконец, впалый живот. С огромным трудом красноармеец окончательно выпрямился и откинулся немного назад. Танкист опустился грудью на край лаза. Левой рукой Григорий отпустил ремень и схватил танкиста за шиворот. Прочная ткань флотского бушлата затрещала, но, к счастью, выдержала. Теперь Леонид лежал на башне всей верхней половиной своего тела. Вниз свешивались лишь его ноги.

Все это время со всех сторон слышался непрерывный грохот винтовочных, автоматных и пулеметных выстрелов. Пули яростно свистели вокруг головы и громко щелкали по стальному корпусу. Высекали снопы ярких искр и с противным, холодящим душу визгом рикошетили от брони. Григорий спрыгнул с башни на кожух, закрывающий гусеницы, и потянул напарника на себя.

Ноги Леонида выскользнули из люка, и оба красноармейца мешками свались на землю. Причем танкист врезался своим плечом в грудь бойца с такой силой, что у него перехватило дыхание. Придя в себя, Григорий положил напарника на спину. Повернулся головой в сторону советских позиций и лег на левый бок. Схватился правой рукой за ремень, опутывающий запястья Леонида. Действуя по-пластунски, он отодвинулся от друга на полметра и потянул его к себе.

Едва они таким макаром отползли на десяток метров, как дымовая завеса полностью рассеялась. Вдруг за спиной раздался громкий взрыв, и сверху посыпались горячие обломки железа. Парень испуганно повернул голову и разглядел пылающий, как огромный костер, фашистский танк, из которого они только что выбрались. Краем глаза Григорий заметил, что возле немецких окопов стоит еще одна неподвижная броневая машина. Ее башня как-то странно скособочилась, и ствол пушки смотрел не прямо, а куда-то в землю.

Возле стального монстра, подбитого Леонидом, суетилось несколько темных фигур. Они торопливо вытаскивали наружу раненых panzersoldat. Меж тем со стороны советских позиций стреляли, не переставая, всеми силами стараясь перебить врагов, оказавшихся на открытой местности. Прикрывая огнем своих санитаров, гитлеровцы тоже отвечали ураганным огнем.

«Молодец, Леонид! – подумал Григорий отстраненно. – Мало того, что не дал немцам отбить наш танк, так умудрился еще один повредить. Теперь не скоро эти машины встанут в строй». Затем все мысли ушли куда-то в сторону, и парень сосредоточился на том, чтобы как можно скорее доползти до своих. Так он двигался до тех пор, пока чьи-то крепкие ладони не подхватили его под локти и не втащили в знакомый окоп. Следом за ним внизу оказался бесчувственный Леонид.

Задыхаясь, словно после долгого бега, Григорий прохрипел пересохшим ртом:

– Развяжите ему руки, а то, наверное, затекли совсем. – Кто-то из бойцов кинулся распутывать брезентовый ремень, стягивающий запястья танкиста. Стараясь остановить кровь, текущую изо лба Леонида, другой боец достал какую-то тряпку. Наклонился над раненым и принялся обматывать ему голову. Третий сунул Григорию открытую фляжку с водой и побежал докладывать командиру о том, что вернулись «добровольцы».

Скоро появился запыхавшийся лейтенант. Присел возле привалившегося к стене окопа Григория. Крепко пожал ему руку и сказал:

– Спасибо за службу, рядовой. Я уже позвонил в штаб и доложил, что вы сожгли захваченный танк и подбили еще один. Там сказали, чтобы я написал на вас двоих представление к ордену. Обещали не тянуть с вручением.

Вместо того, чтобы браво ответить: «Служу трудовому народу», Григорий вдруг выпалил:

– А как же остальные четверо? Без них мы не смогли бы захватить танк, – и коротко рассказал, как было дело.

Ротный тяжело вздохнул. Хотел было перекреститься, но вовремя спохватился и вместо этого снял фуражку. Остальные бойцы последовали его примеру и стянули с себя пилотки и бескозырки. Лейтенант немного помолчал, нахлобучил головной убор и сказал:

– Представлю их к медали «За отвагу», – взглянул на пришедшего в себя танкиста и добавил: – Скокова немедленно отправить в медсанбат.

Четверо бойцов притащили плащ-палатку из блиндажа и расстелили ее на дне окопа. Бережно подхватили механика за руки, за ноги и положили его на брезент. Григорий подошел поближе и пожал вялую, почти безжизненную ладонь Леонида.

– Лечись и выздоравливай, – сказал он на прощание: – Рана у тебя пустяковая. Зашьют кожу на лбу, даже шрама не останется.

– Спасибо, что вытащил, – слабым голосом прохрипел бледный до синевы танкист. Голова у него сильно кружилась, глаза то и дело закатывались, и он почти терял сознание от полученного сотрясения мозга. – Говорил же, не суждено мне погибнуть в танке. Значит, мне повезет, умру на свежем воздухе.

Четверо бойцов схватили плащ-палатку за углы и, пригибаясь к земле, потащили раненого в тыл. Григорий проводил их взглядом и хотел было сесть на дно окопа. Откуда-то появился пожилой Михалыч. Наклонился к уху Григория и тихо сказал:

– Иди, сынок, в мой блиндаж. Я там для вас каши немного оставил. Как знал, что кто-нибудь да вернется. Поешь и поспишь немного, пока тихо.

Парень благодарно кивнул и двинулся вслед за старшиной.

Уже к полудню началась мощная артподготовка, а за ней очередная атака фашистов. Заслышав грохот канонады, Григорий проснулся. Быстро приходя в себя, потряс головой. Отогнал остатки сна и схватил трехлинейку. Выскочил из блиндажа и вернулся на свое место. Так вместе с остальными солдатами своей роты он продолжил упорно оборонять подступы к Севастополю.

Война оказалась совершенно не похожей на то, что показывали в популярных советских фильмах или описывали в тогдашних газетах и книгах. Отличие яркого художественного вымысла от жизни было еще более разительным, чем на ударной комсомольской стройке. Там, по крайней мере, была только одна политическая система. Здесь, на фронте, не на жизнь, а на смерть схлестнулись два непримиримых идеологических врага. Хотя всего несколько лет назад и те и другие громогласно утверждали, что они «братья навек».

Война никогда не казалась Григорию привлекательным занятием, но она оказалась намного хуже, чем он о ней когда-либо думал. Эта немыслимая бойня была невероятно страшной, невозможно вонючей и отвратительно грязной. Во время постоянных немецких обстрелов вокруг парня и его товарищей рвались сотни тяжелых мин и снарядов. В небо поднимались многие тонны земли и мелкой пыли. Свист тысяч осколков и картечных пуль терзал слух и холодил душу.

Воздух наполнялся отвратительным запахом сгоревшего пороха и тола до такой степени, что невозможно было дышать. Кроме того, отовсюду доносились густые гнилостные испарения, исходящие от давно не мытых мужских тел и нечищеных выгребных ям. Добавьте ко всему хронический голод, вызванный недостатком пищи. И зачастую полное отсутствие воды, отчего сразу появляется бытовая грязь, переходящая в полнейшую антисанитарию.

Однако не это было самым ужасным на проклятой войне, а то, что парню и всем окружающим постоянно приходилось убивать, убивать и снова убивать врагов своей страны. Или, по крайней мере, всеми силами пытаться это сделать. На что противник весьма рьяно отвечал тем же самым.

Оно и понятно, уж если политики не смогли договориться меж собой: то солдатам это и вовсе не по чину. Их дело маленькое, со всей тщательностью уничтожать своих поединщиков. Вот они и старались, как могли. Стреляли друг в друга из всех видов оружия. Начиная с пистолетов и заканчивая огромными корабельными орудиями. Обрушивали на чужие позиции сотни тысяч тонн разнокалиберных бомб, снарядов, мин и гранат.

Из всего этого выходило, что смерть подстерегала несчастных людей буквально на каждом шагу. Вот только-только кто-то из твоих знакомых был жив, здоров и о чем-то разговаривал с тобой. Смотришь, а секунду спустя его уже разорвало взрывом на мелкие куски, брызжущие во все стороны струйками дымящейся крови.

Или, что еще хуже, очередь из крупнокалиберного пулемета разрубила бедолагу пополам. Причем сделала это так легко, словно мощная промышленная гильотина перекусила тонкий пруток. А ты ничего не можешь с этим поделать. Ты просто смотришь на бьющиеся в агонии половинки, оставшиеся от человека, и тебя выворачивает наружу от тошнотворной вони развороченных внутренностей.

Да что там говорить, о таких страшных случаях. Даже маленькая дырочка, возникшая в теле от крохотного осколка снаряда, тоже порой была смертельно опасной. Обычно и этот малюсенький порез кожи говорил о том, что разящая сталь проникла во внутренние полости. Перебила сосуды и вызвала обильное кровотечение, а это не давало никаких шансов на то, чтобы выжить в полевых условиях.

Окружающие Григория люди гибли один за другим, как от сильных контузий и страшных увечий, так и от потери крови. Однако самого парня капризная «дама с косой» пока обходила стороной. Благодаря этому он продолжал жить и воевать в этих жутких, совершенно невыносимых условиях.

Постоянное нахождение в необустроенных окопах привело к тому, что очень скоро все бойцы в буквальном смысле заросли грязью. Следом пришла другая напасть. Вдруг на давно не мытых телах солдат развелось громадное количество паразитов, в первую очередь чрезвычайно зловредных вшей. Люди страшно страдали от кусачих тварей и ничего не могли поделать с этим кошмаром.

Нужно пояснить, что в те времена от этого бедствия было одно-единственное надежное средство – соблюдение правил гигиены. Вернее сказать, регулярное мытье с мылом, плюс тщательная стирка и пропарка одежды. Но ни того, ни другого, ни третьего в окопах, естественно, не оказалось. Тем более что, отступая под мощным натиском врага, позиции приходилось постоянно менять. Не успеешь обустроится на новом месте, как приходится отступать еще дальше.

Старые опытные солдаты, прошедшие уже не одну окопную войну, с ужасом ждали скорого появления страшной болезни – сыпного тифа. Даже молодой Григорий, знавший о ней только из книг, внутренне содрогался при одном упоминании об этой хвори. Однажды он сидел в окопе и вдруг услышал, как командир полка распекает капитана, заведующего хозчастью:

– Ты когда мытье людей наладишь? Все бойцы у тебя уже завшивели! Ждешь, когда мор начнется?

– Две недели назад в баню мина попала! – хмуро ответил завхоз. – А у меня нет ни каменщиков, ни печников. Некому восстанавливать!

Неожиданно для себя Григорий встал и завернул за угол траншеи. Сделал шаг вперед и, поражаясь собственной наглости, беспардонно влез в разговор своих военачальников:

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Обращайтесь! – зло бросил комполка и недовольно посмотрел на оборванного бойца, взявшегося неизвестно откуда.

– Разрешите доложить! – продолжил четко рапортовать Григорий. – Я окончил строительный техникум и три года отработал мастером на ударной комсомольской стройке в городе…

– Печь сложить сможешь? – оборвал его хмурый майор.

– Так точно, смогу! – бодро доложил обрадованный парень.

– Забирай бойца! – приказал начальник. – Чтобы через два дня баня работала! – он коротко козырнул подчиненным и, пригибаясь, двинулся во вторую линию обороны. Следом семенил молодой ухоженный ординарец.

Капитан заинтересованно оглядел бойца и спросил:

– В какой части служишь?

Вытянувшись во фрунт, Григорий доложил по всей форме.

– Веди к командиру.

Через десять минут все формальности с ротным были улажены, и Григорий наконец-то ушел с передовой. Он облегченно вздохнул и отправился в тыл ремонтировать объект, жизненно важный для обороны города. Капитан довел его до расположения хозвзвода и передал старшине:

– Печник. – Коротко представил он найденного умельца. – Проследи, чтобы все было в порядке.

Старый служака взял под козырек и отвел мастера к бане. Григорий осмотрел разрушения, полученные небольшим зданием. К счастью, их оказалось не так много, как он ожидал. Снаряд пробил стену небольшой парилки. Взорвался внутри и разнес в пыль угол обычной русской печки со встроенным в нее котлом. Тем более что сама чугунная емкость не пострадала и совершенно целая лежала рядом с кучей мусора.

Оставалось лишь заложить кирпичом дыру в кладке и отремонтировать трехходовую каменку. Так что, если постараться, то вполне можно было уложиться в назначенный срок. Парень потребовал себе толкового помощника и, пока старшина искал подсобника, приступил к давно знакомому делу. В первую очередь он занялся разбором завалов и отбором уцелевших кирпичей.

Спустя час вернулся начальник и привел с собой молодого крепкого солдата. Парни познакомились и принялись трудиться уже вдвоем. На пару они быстро восстановили помывочную и даже смогли уложиться в срок, назначенный комполка. Узнав об этом, капитан пришел и внимательно осмотрел готовую работу. Удовлетворенно кивнул и приказал печнику:

– Останешься в моей хозчасти! Вдруг завтра сюда опять попадет снаряд. Что же мне, снова печника искать?

Так Григорию удалось на время вырваться из того кровавого ада, в который превратилась передовая линия обороны города Севастополя.

Глава 7. Корабль из Севастополя

В начале лета 1942 года осажденный Севастополь буквально задыхался в тесном кольце блокады. С каждым днем, с каждым часом напор элитных гитлеровских войск становился все сильнее и яростнее. Для защиты крохотного плацдарма катастрофически не хватало ни здоровых людей, ни оружия, ни боеприпасов. С доставкой продовольствия тоже возникли большие, а если сказать правду, то совершенно непреодолимые трудности. Оборона буквально трещала под натиском противника и по всей линии медленно откатывалась к Черному морю.

Верховное командование в срочном порядке обсудило вопрос об эвакуации войск. Рассмотрело все возможные варианты и пришло к неутешительному выводу: вывести из окружения ВСЕХ защитников побережья технически невозможно! У Черноморского флота не хватает ни исправных кораблей, ни специалистов, ни, самое главное, времени. Поэтому было принято нелегкое решение – спасти хотя бы тех, кого удастся. Это распоряжение было немедленно утверждено Сталиным. Подписано ставкой и отправлено в штаб многострадальной армии, находившейся в гигантском котле.

На следующий день после совещания начался планомерный вывод руководства войск из зоны боев. Первым делом задействовали всю имевшуюся в наличии авиацию. На тот момент это было тринадцать исправных грузопассажирских самолетов «ПС-84»(«Дуглас»). Каждый из них мог нести от четырнадцати до двадцати одного пассажира.

Так что с их помощью удалось эвакуировать всего лишь около двухсот человек командного состава. Все они вылетели из Крыма и благополучно добрались до советского Кавказа. В этот дальний вояж генералы по привычке прихватили объемистые чемоданы со своими вещами, чрезмерно дорогими суровому солдатскому сердцу. Причем в пути они пользовались всевозможным комфортом. В каждом самолете важным гостям подавали коньяк, закуски, а прислуживали симпатичные и веселые буфетчицы, так в то тяжелое время называли стюардесс.

Еще около семисот старших офицеров вывезли несколькими подводными лодками. Этим кадровикам повезло несколько меньше. Их набили в субмарины, как сельдей в бочку. Счастливцы с самыми высокими званиями в петлицах удобно устроились на узких койках экипажа, стоящих в тесных кубриках. Они сидели рядком, по четыре человека на нижней шконке. А кое-кто из них даже лежал в полном одиночестве на верхней. Там было немного душно, но вполне комфортно.

Остальные, более низкие чины, всю дорогу стояли в проходах и прижимались к стальным переборкам каждый раз, когда мимо пробегал член экипажа. В связи с тем, что военные корабли не были приспособлены для перевозки такого числа людей, всем пришлось очень туго. Регенерационная система с огромным трудом справлялась с незапланированно высоким объемом углекислоты, которую выдыхали многочисленные офицеры. Воздух был настолько тяжелым, что некоторые теряли сознание. Бревном валились на пол, где и валялись без чувств, вплоть до прибытия в порт назначения.

Затем пришла очередь среднего звена, руководящего войсками. Всех командиров, имевших звание выше лейтенанта, спешно отзывали с передовой. Грузили на первые попавшиеся корабли и отправляли из осажденного города. Однако к тому времени боевые самолеты противника уже полностью господствовали в крымском небе. Они надежно контролировали воздушное пространство и безнаказанно уничтожали все, что движется. Поэтому многие плавсредства были потоплены в море, и всего лишь около двух тысяч офицеров смогли прорваться к своим.

Неповоротливые морские транспорты являлись прекрасной мишенью, поэтому руководство старалось не подвергать их излишнему риску. Так что тайная эвакуация велась только в самое темное время суток. В первую очередь это делалось в целях обеспечения максимальной безопасности. Кроме того, командование не хотело озлоблять солдат, остающихся во вражеском окружении.

В одну из таких тревожных ночей пожилой старшина разбудил Григория и его товарищей. Вытащил из тесной землянки и отправил в близлежащий морской порт. Измотанный бессонницей капитан осмотрел прибывшее пополнение и отправил к своему заместителю. Тот выслушал рапорт и молча включил ребят в небольшую команду, которая состояла из служащих медсанбата и хозяйственных подразделений. Прибывшие парни узнали, в чем состоит их задача, и без раскачки влились в производственный процесс. Они дружно поплевали на ладони и принялись за нелегкое дело такелажников.

Несмотря на позднее время, изнурительная работа на пирсах не останавливалась ни на минуту. Люди без передышки таскали санитарные носилки с ранеными офицерами и громоздкие ящики с документами. Тяжело загруженные посудины тотчас отваливали от причальной стенки и уходили в непроглядную темноту. Среди простых матросов ходили упорные слухи, что из города вывозят все наиболее ценное. В том числе и дорогие музейные экспонаты.

Как всегда это бывает на войне, противник оказался в курсе всех деталей текущей тайной операции. С точностью часового механизма немцы обрушивали на морской порт артиллерийские обстрелы и массированные налеты своей многочисленной авиации. Невзирая на сыпавшиеся с неба снаряды и бомбы, порт продолжал напряженно трудиться. Спешная погрузка не прекращалась ни на минуту, и корабли с комсоставом уходили в море один за другим.

Ближе к утру возле причала оказался очередной транспорт. Это оказался совсем маленький и очень старенький пароходик. Меньше чем через час вся палуба и трюм крохотного плавсредства были забиты массивными ящиками и людьми, стонущими от невыносимой боли. Стараясь не потревожить тяжелораненых, Григорий провел контуженого майора на нос корабля и помог ему там разместиться. В это время матросы вдруг засуетились и начали торопливо отдавать швартовы.

Пока боец пробирался к трапу, сходни уже сбросили и пароходик медленно отвалил от бетонного причала. Григорий в растерянности остановился у ограждения и уставился на полосу грязной воды, которая отрезала его от родного берега. Он смотрел на быстро расширяющуюся преграду и не знал, что же ему теперь делать. Меж тем, тяжело переваливаясь с борта на борт, пароходик упорно полз к выходу из Севастопольской бухты. Остановить его было уже нельзя, а прыгать за борт не хотелось. Поэтому шансы парня на то, чтобы вернуться назад, таяли с каждой секундой.

Стоящий рядом с поднятым трапом пожилой матрос повернул голову. Взглянул на обескураженного бойца. Насмешливо хмыкнул и поспешил его успокоить:

– Не боись, паря, жировать в тылу тебя не оставят. – И добродушно добавил: – Следующим рейсом вернешься назад с подкреплением, так что и соскучиться по городу не успеешь.

Потоптавшись у борта, Григорий решил, что нужно где-то присесть, как-никак уже несколько часов на ногах. Спускаться в душный, темный и донельзя грязный трюм отчаянно не хотелось. Побывав внизу множество раз, он хорошо знал, какая там стоит тяжелая и затхлая атмосфера. Боец осмотрелся по сторонам и решил остаться наверху. Тем более что на баке он углядел небольшой свободный пятачок.

Стараясь не задеть раненых, заполнивших всю палубу, парень медленно двинулся к своей цели. Осторожно лавируя между носилками с офицерами, он пробрался к острому носу корабля. Кое-как отыскал крохотный, никем не занятый клочок горизонтальной поверхности. Сел на деревянный настил и с наслаждением вытянул сильно уставшие ноги. Измученные за трудную беспокойную ночь конечности натруженно гудели.

Григорий удобно оперся спиной на кнехт с намотанным на него толстым канатом и стал смотреть вперед. Ночь уже почти приблизилась к своему концу, и начало понемногу светать. К тому времени пароходик уже чуть-чуть разогнался и теперь ходко плыл прямо на восток. Форштевень старой ржавой посудины уверенно резал спокойную соленую воду. Отливающие маслянистым черным глянцем невысокие волны широким веером расходились в разные стороны и таяли где-то вдалеке. Мрачные каменистые берега давно ушли за корму и совсем скрылись из виду.

Сиявшие над головой звезды скоро сильно поблекли, а потом и вовсе исчезли. Темный небосвод посветлел настолько, что уже можно было рассмотреть далекий и совершенно пустынный горизонт. Григорий поднял глаза чуть выше и увидел, что впереди над морем идет упорный воздушный бой. Он присмотрелся и понял, что несколько советских истребителей отчаянно дерутся с большой группой вражеских самолетов. Парень невольно затаил дыхание и стал внимательно наблюдать за схваткой.

Вдруг мотор одного из штурмовиков громко кашлянул и начал сильно дымить. Фашист заложил крутой вираж и постарался как можно скорее выйти из смертельной круговерти. Этот резкий маневр заметил русский летчик и тотчас развернул свою машину. Догнал удирающего противника и стал расстреливать его из всех пулеметов. Подбитый «Хейнкель» завалился в крутое пике и с душераздирающим воем устремился к воде. Не медля ни секунды, победитель прекратил свое преследование. Поспешил вернуться к дерущимся товарищам и с ходу ворвался в яростное кипение смертельного боя.

Меж тем пилот падающей машины торопливо отстегнул ремни. Откинул защитный колпак, пробитый пулями в нескольких местах. Встал с сиденья и с трудом перевалился через высокий борт. Оттолкнулся и кулем вывалился из кабины, уже объятой ревущим огнем. Немец камнем пролетел несколько десятков метров и лишь затем дернул за кольцо. Раздался негромкий хлопок парашюта. Белое шелковое полотнище сразу наполнилось плотным потоком набегающего воздуха. Купол почти мгновенно расправился во всю ширь, и его стало медленно относить ветром в сторону моря.

Разочарованным взглядом Григорий проводил летчика из погибшей машины. Повернул голову и продолжил увлеченно следить за скоротечной воздушной схваткой. Однако ни одной машины больше не сбили, ни с той, ни с другой стороны. Скоро безумная карусель боя распалась на две неравные группы, и каждое звено ушло в свою сторону. Немцы полетели на северо-запад, в захваченный ими Крым. Наши направились на северо-восток, в сторону Керченского пролива, а оттуда, скорее всего, в Тамань. Спустя минуту все самолеты уже пропали из вида.

«Бензин, наверное, кончается, – подумал парень. – А им ведь еще до аэродрома добраться нужно».

Не успел Григорий остыть от увиденного и перевести дух, как заметил небольшую темную точку. Она как-то вдруг возникла где-то у самого горизонта. Направилась к пароходу и теперь стремительно увеличивалась в размерах. Вскоре боец понял, что это летит еще один самолет, и, судя по непривычным обводам, это была немецкая машина. К тому же не истребитель, а тоже штурмовик или, скорее всего, небольшой бомбардировщик.

Парень прищурился и напряг зрение. Почти сразу он разглядел характерные обтекатели, закрывающие неубирающиеся шасси.

– Пикирующий бомбардировщик, – понял он, и сердце неприятно екнуло: – Лапотник! – самое ужасное заключалось в том, что вражеский пилот уверенно держал курс точно на нос их медлительного и совершенно безоружного парохода.

Совершенно неожиданно для Григория его зрение сильно обострилось. Теперь он чрезвычайно отчетливо видел все, что находится даже очень далеко. Ему казалось, что он смотрит на окружающий мир словно через мощный морской бинокль. В таком состоянии парень смог хорошо разглядеть даже самые мелкие детали. В том числе и лицо фашистского летчика, ухмыляющегося во весь рот. Донельзя довольная физиономия пилота прекрасно просматривалась сквозь радужный флер вращающегося пропеллера.

Григорий вздрогнул и подумал, что у него нет даже обычной винтовки, чтобы выстрелить в этот проклятый самолет. Парень в растерянности оглянулся. Сквозь мутноватое стекло рубки управления он увидел, что рулевой поднял руку. Схватился за свисающую с потолка петлю и потянул толстую проволоку вниз. Над морем пронесся густой, низкий звук пароходной сирены. Рядом с матросом появился морской офицер. В руке он держал тяжелый диск старинного микрофона.

Мощный гудок тотчас смолк, и из репродукторов донесся громкий голос, сильно отдающий металлом:

– Боевая тревога! Вражеский самолет прямо по курсу!

Откуда ни возьмись появилось несколько матросов, вооруженных винтовками. Пятеро из них вскинули оружие. Прицелились в бомбардировщик и начали стрелять. Посылают пулю за пулей в сторону фашиста. Двое подбежали к стенке рубки и по вертикальной лесенке торопливо полезли на крышу. Ловко, как обезьяны, они забрались на надстройку и сдернули брезентовое полотнище с какой-то непонятной штуковины, стоявшей наверху.

Под плотной тканью оказался самодельный зенитный пулемет. Четыре ствола системы «Максим» были установлены на плоской металлической раме. Под ними виднелись жестяные коробки с лентами. Вся эта конструкция оказалась закреплена на стальной тумбе, доходящей матросу почти до груди. Второй номер расчета присел на корточки и стал открывать коробки с запасными лентами. Стрелок схватился за ручки пулемета. Словно проверяя подвижность стволов, повел ими туда-сюда и повернул в сторону приближающегося самолета. Поймал его в круглую рамку прицела и надавил большими пальцами на кнопки гашетки. Все стволы разом включились в работу и яростно загрохотали.

Снаряженные бронебойными и зажигательными патронами матерчатые ленты пришли в движение и зазмеились, словно живые. Начали серыми полосами выползать из коробок и исчезать в приемных отверстиях оружия. Сотни пуль вылетели из четырех стволов и устремились навстречу самолету. Дымные следы трассеров указывали, куда мчатся выпущенные очереди. Поводя пулеметом, матрос постоянно корректировал прицел. Он изо всех сил старался попасть в стремительно летящий бомбардировщик.

Пилот заметил работающую зенитную установку. Увидел устремленные в его сторону стволы, и радостная ухмылка мгновенно сползла с его лица. Трясясь от нервного возбуждения, вызванного смертельной опасностью, он бросил встревоженный взгляд на бомбовый прицел. С огромным трудом дождался, когда пароход попадет в перекрестье волосяных нитей, и нажал на кнопку сброса.

В следующий миг от днища машины отделилась крохотная темная капля. Стремительно снижаясь, она продолжала прямолинейное движение самолета и теперь падала прямо на корабль. Спустя секунду Григорий неожиданно понял, что это летит крупная авиационная бомба. Лежавшие на палубе раненые вдруг зашевелились. Те, кто мог, приподнялись на носилках и повернулись в сторону носа. Сотни глаз впились в атакующий самолет, и на лицах людей появилось встревоженное выражение.

Первые пули, наконец, достигли своей цели и со всего маху впились в тонкую металлическую обшивку. Раздался жестяной грохот, словно крупный град застучал по фюзеляжу. Пилот резко потянул штурвал на себя и дал полный форсаж. Самолет задрал нос и по крутой траектории устремился в небо. Одновременно он стал уходить влево от корабля.

Пулеметчик вовремя заметил этот маневр и повел стволами вслед за уклоняющимся противником. Длинная, счетверенная очередь прошила голубоватое брюхо бомбардировщика от носа до хвоста. Сотни тяжелых остроконечных пуль, почти не снижая скорости, пробили дюралевые листы. Ворвались внутрь машины и начали рубить и рвать в клочья все, что встретили на своем пути.

Против них ничто не смогло устоять, и все оказалось мгновенно разрушено. В первую очередь вышел из строя мощный двенадцатицилиндровый двигатель. Затем разлетелись в клочья толстые лобовые стекла кабины, радиостанция и приборный щиток. Потом настала очередь сидений, тела пилота и стрелка-радиста. Дергающиеся в предсмертной агонии фашисты оказались буквально изрешечены летящим свинцом. Напоследок развалились шпангоуты корпуса и хвостовое оперение. Самолет рассыпался на отдельные детали и с протяжным воем рухнул в море. Немецкие летчики даже не успели передать сигнал бедствия.

Григорий снова беспомощно огляделся, и его мысли заскакали, словно сухие горошины, упавшие на пол. Сверху падала крупная авиационная бомба, которая через пару секунд врежется в палубу и взорвется. Кругом лежали сотни раненых людей, а он абсолютно ничем не мог им помочь. Оставалось только попытаться спастись самому. Не раздумывая дальше, парень вскочил на ноги и подбежал к борту. Не мешкая, перегнулся через высокий ржавый леер. Оттолкнулся ногами от дощатого настила и прыгнул вниз.

Ему чрезвычайно повезло. Пароходик был достаточно маленький, так что палуба располагалась очень невысоко над уровнем моря. Поэтому, падая вниз, Григорий не успел сильно ускориться. Он почти сразу оказался в воде и не ушел на большую глубину. Благодаря этому, его не затянуло под ржавое днище и не бросило под вращающийся винт.

Бешено работая руками и ногами, он быстро вынырнул на поверхность. Вдохнул полной грудью и стремительно поплыл в сторону от корабля. Стараясь изо всех сил, он пытался убраться от транспорта как можно дальше. Причем как можно скорее удалиться от этой старой посудины, обреченной на неминуемую и скорую гибель. Страшный вой падающей бомбы рвал душу парня на мелкие куски. Когда звук стал совершенно нестерпимым, солдат резко согнулся в поясе и, делая сильные гребки руками, нырнул.

В следующий миг пятисоткилограммовая бомба упала на крышу рубки управления. Пробила пол капитанского мостика. Пронзила надстройку насквозь и ударилась в перекрытие. От сильного сотрясения сработал чувствительный детонатор. Бомба мгновенно взорвалась, и раздался оглушительный грохот. Ударная волна сорвала с места стены и разметала обломки в разные стороны.

Рваные куски железа смели с верхней палубы все, что там находилось. Сотни беспомощных людей оказались изрублены острыми осколками в мелкую кашу и сброшены в воду. Крыша капитанского мостика взлетела высоко в воздух. Страшная сила, выпущенная из недр бомбы, развалила старый пароход на две части. К тому же сделала это с такой же легкостью, с какой острый нож разрубает молодой огурец.

Все, кто находился внизу, тотчас погибли. От мощного удара днище разорвалось, и на короткое мгновение нос и корма приподнялись над водой. Бешено вращающиеся, огромные лопасти винта вынырнули из воды и принялись месить воздух. В открывшуюся пробоину широкой рекой хлынула забортная вода. Соленая жидкость ворвалась в кочегарку и попала на стенки раскаленных паровых машин.

В тот же миг изношенный двигатель взорвался. Перегретый пар вырвался из котлов и ударил в проржавевшие листы корпуса. Изъеденные коррозией заклепки вылетели из своих гнезд, и металлическая обшивка рваными клочьями разлетелась во все стороны. Останки разрушенного судна стремительно погрузились в воду и исчезли с поверхности.

Не успел Григорий опуститься в глубину и на пару метров, как наверху раздался мощный взрыв. Затем боец всем своим существом ощутил невероятно мощный удар. Ему показалось, что тело сплющило так, словно он попал под заводской кузнечный молот. Из ушибленной груди мгновенно выбило весь оставшийся там воздух. В голове громко загудел тяжелый басовитый колокол. В глазах мгновенно помутилось, и парень потерял всякую способность самостоятельно двигаться. Он бессильно раскинул расслабленные руки и начал медленно опускаться в темную глубину моря.

Вдруг прямо над его головой что-то смачно плюхнуло. Да так звонко, словно по тихой глади воды шлепнула огромная ладонь гигантского сказочного великана. Григорий вздрогнул от очередного сильного удара. Очнулся и недоуменно огляделся по сторонам. Увидел внизу и вокруг себя лишь зеленоватую мглу и машинально задрал голову. Разглядел далеко вверху светлое пятно и, не совсем понимая, что и зачем он делает, изо всех сил устремился к нему.

От нестерпимого желания вдохнуть сердце заколотилось так сильно, что ему показалось, оно вот-вот разорвется на мелкие куски. Спустя невыразимо долгое время парень все же смог вынырнуть на поверхность. Широко открыл рот и с громким протяжным всхлипом, жадно втянул в себя живительный воздух. Затем начал усиленно вентилировать легкие, измученные удушьем. Ушибленная и сильно помятая грудь буквально горела от долгого недостатка кислорода.

Наконец Григорий кое-как смог восстановить сорванное дыхание и с большой опаской прислушался к своему организму. Парень быстро понял, что его дела обстоят совсем не так хорошо, как хотелось бы. Судя по всему, все признаки сильной контузии были налицо. В голове глухо гудело, в глазах все двоилось, из носа слабо сочилась темная густая кровь.

Немного придя в себя, боец постарался сфокусировать взгляд. Первое, что он увидел перед собой, была совершенно целая дощатая дверь. Выкрашенная белой, местами облупившейся краской, она лежала на поверхности и тихо покачивалась на легкой волне. Парень подгреб к деревянной створке, ухватился за нее и осмотрелся по сторонам. Вся вода вокруг, насколько хватало глаз, была усеяна какими-то мелкими обломками и рваными тряпками. Некоторые из них еще слабо горели и чуть дымились. Сколько солдат ни вертел головой, ни одной живой души около себя он так и не заметил.

Чтобы не тратить силы впустую, Григорий решил использовать дверь как маленький плот и попытался расположиться сверху. Он подплыл с длинной стороны и попробовал лечь поперек. Дощатое полотнище не выдержало его скромного веса и начало неторопливо погружаться. Парень быстро сполз в воду. Подобрался к своей находке с торца и принялся осторожно устраиваться. Из этого тоже ничего не вышло. Спасительный прямоугольник никак не желал оставаться на поверхности и стал тонуть.

Пришлось повторить все снова. После нескольких неудачных попыток солдат все-таки нашел нужное и достаточно устойчивое положение. Теперь он грудью и животом лежал на узком краю двери. Ноги бултыхались в воде, а деревянное полотно надежно держалось на глади моря.

Когда Григорий, наконец, кое-как примостился, стало совсем светло. Солнце уже выглянуло из-за далекого горизонта и показало над морем свой ярко-багровый краешек. Боец сориентировался по сторонам света и быстро определил, в каком направлении находится Севастополь. Григорий прикинул расстояние до порта: «В пути мы находились около двух часов. Пароход был старый и, вдобавок ко всему, сильно перегруженный. Так что вряд ли мы двигались быстрее десяти узлов.

Выходит, что я сейчас нахожусь километрах в тридцати от пристани. Значит, – решил он, – я запросто смогу добраться до места. Я же смог во время соревнований по плаванию проплыть пятнадцать километров. Причем там я был без всего. Получается, что верхом на двери мне запросто удастся преодолеть еще большее расстояние».

Хотя если сказать, положа руку на сердце, то возвращаться в этот бесконечный кошмар, в который превратился осажденный фашистами город, ему страшно не хотелось. Однако делать было нечего. Долг солдата перед Родиной, въедливая совесть и боязнь попасть под трибунал за дезертирство неумолимо кричали в его душе: вернись!

С другой стороны, ему и деваться-то было больше некуда. Не в Турцию же теперь двигаться. До Кавказа очень далеко, а все побережье Крыма, насколько он знал, сейчас находится под контролем немцев. Еще неизвестно, как они примут советского солдата, выбравшегося из Черного моря. В лучшем случае загонят в концлагерь, в худшем расстреляют на месте.

Неторопливо работая ногами и попеременно загребая руками, он осторожно тронулся с места. Медленно развернулся и выбрал нужное направление – северо-северо-запад. Глубоко вздохнул и начал неспешно двигаться назад, в сторону осажденного города. Однако Григорий не успел отплыть от района крушения корабля сколь-нибудь далеко. Менее чем в пятидесяти метрах от него гладь моря неожиданно забурлила и покрылась белой пеной огромных бурунов. Вздрогнув от неожиданности, парень замер.

В следующий миг на поверхность величаво всплыла немецкая подводная лодка. Об этом говорил номер с латинской буквой «U» написанный на боку надстройки. С крутых боков субмарины шумными ручьями стекала темная маслянистая вода, и от этих потоков возникали небольшие волны. Раздался протяжный скрип петель, и в покрытой ржавчиной высокой рубке открылся узкий продолговатый люк. На палубу невероятно длинного корабля выскочили люди.

Григорий с ужасом разглядел несколько матросов в куцых пилотках и непривычных мундирах. Странная форма оказалась совершенно черной, словно загустевший мазут. Двое стрелков стремглав помчались к станковому пулемету, расположенному на носу. Еще несколько человек побежали к корме, громко топая тяжелыми ботинками.

Застыв на месте, Григорий совершенно не представлял себе, что можно предпринять в такой нелепой и в то же время смертельно опасной ситуации. Сейчас по нему дадут очередь из пулемета, и все – кранты. Из-за крутого черного бока субмарины неожиданно выплыла небольшая резиновая лодка и направилась прямо к нему. На носу надувного ялика, лицом к солдату, сидел подводник с автоматом в руках.

Другой матрос быстро и ловко работал короткими алюминиевыми веслами. На его короткой шее тоже виднелся засаленный кожаный ремень от оружия. На корме с комфортом расположился молодой небритый офицер и задумчиво поигрывал длинноствольным пистолетом, зажатым в крепкой ладони.

Когда до парня оставалось около десяти метров, гребец начал резко табанить и лодка неожиданно быстро остановилась. Сидящий на носу матрос вгляделся в бойца. Обернулся к офицеру и разочарованно сказал:

– Опять русский! Где мы теперь будем искать этого пилота? – он вновь посмотрел на бойца. Поднял автомат на уровень глаз и начал выцеливать незадачливого пловца.

Григорий с ужасом осознал, что если он не хочет сейчас погибнуть, то должен немедленно действовать. Возблагодарив бога за неплохое знание языка, который ему очень легко давался в школе, солдат торопливо заговорил. Не раздумывая, он сказал первое, что пришло в голову. Причем на хорошем немецком:

– Прошу вас. Не стреляйте в меня, пожалуйста!

Донельзя удивленный чистотой своей родной речи, офицер встрепенулся. Посмотрел на дикого русского варвара, из чьих уст прозвучали вполне вразумительные слова, и бросил матросу:

– Подожди! – Лодка медленно подплыла на расстояние вытянутой руки. Подводник с интересом взглянул на чисто славянскую физиономию Григория и безо всяких обиняков спросил: – Откуда знаешь наш язык?

– Дружил с детьми из семьи поволжских немцев, – бодро отрапортовал солдат.

– Очень хорошо! – похвалил офицер и добавил: – Ты видел, куда упал самолет?

– Да! Да! – торопливо зачастил Григорий. – Штурмовик упал вон там, – и указал себе за спину. – А парашютиста отнесло ветром в ту сторону, – Григорий повернулся и показал направление. Он хотел было сказать и про бомбардировщик, сбитый зениткой, но вовремя прикусил язык. Еще разозлятся, чего доброго. Они ехали за одним пилотом, а теперь нужно будет искать двух. То есть придется лишнее время торчать на поверхности моря и подвергаться опасности нападения с воздуха.

– Отлично! – обрадовался офицер. Достал из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. Закурил и немного помолчал. После нескольких глубоких затяжек он задумчиво продолжил: – Взять тебя с собой мы, конечно, не можем… – неожиданно подводник перегнулся через упругий борт лодки и вставил сигарету в губы русскому солдату.

Совершенно не ожидавший такого странного поворота дел Григорий опешил. Сильно затянулся и чуть не поперхнулся непривычным дымом чужого табака. Едва сдержав рвущийся наружу кашель, он с трудом сглотнул и осипшим голосом вымолвил:

– Большое спасибо!

Офицер выпрямился и громко приказал матросу, сидящему на веслах:

– Быстро на субмарину!

Резиновый ялик развернулся на месте и поплыл к ржавой громадине. Немцы ловко поднялись на борт и втянули за собой легкое плавсредство. Вошли в рубку и с грохотом захлопнули тяжелый люк. Вновь бешено забурлила вода, и подводная лодка стремительно исчезла с поверхности. Спустя минуту Григорий остался совершенно один. Он по-прежнему лежал на дощатой створке посреди совершенно пустынного моря. О произошедшей невероятной встрече с противником напоминала только мятая немецкая сигарета. Зажав ее в бледных губах, парень держался за дверь и сильно трясся от пережитого страха.

Часто пыхая дымом, Григорий досмолил подаренный окурок до самого конца и вдруг со злостью выплюнул в воду крохотный чинарик. К этому времени он чуть-чуть пришел в себя. Звон в голове немного стих, и в глазах перестало двоиться от пережитой контузии. Оторопь, вызванная двумя совершенно неординарными событиями, случившимися одно за другим, тоже немного спала. Он задумался над тем, что сделал, и сильно раскаялся в своем поступке.

– Выходит, что я вымолил свою шкуру в обмен на жизнь военного пилота, – подумал он с глубокой тоской. – Направил подводную лодку на помощь вражескому асу. Спас себя и, возможно, помог выжить такому же немецкому летчику, который только что потопил наш санитарный транспорт. Уничтожил корабль, шедший под белым флагом и с красным крестом. Сбросил бомбу на головы раненых, беспомощных людей и убил их всех до одного.

Единственным обстоятельством, которое хоть как-то оправдывало Григория в собственных глазах, было то, что во время разговора с подводником он еще не совсем оправился от сильной контузии и плохо соображал, что делает. В конце концов парень немного успокоился и подумал: «Море большое. Даст бог, фашисты не смогут найти своего пилота. Еще лучше будет, если он окажется мертвым. Все-таки наш летчик изо всех стволов стрелял по кабине фашистского самолета. Будем надеяться, что одним стервятником в нашем небе стало меньше».

Парень перевел дух и поплыл к Севастополю. Он греб и греб. Час проходил за часом. Солнце поднялось к зениту и начало клониться к западу. Григорий впал в какое-то странное оцепенение. Его мозг почти полностью отключился, и лишь две небольшие зоны продолжали нормально работать. Та, что отвечала за синхронную работу рук и ног. А также участок, следивший за тем, чтобы он продолжал двигаться в нужном направлении.

Только к позднему вечеру Григорий смог-таки доплыть до своего берега. Обессилев от долгого пребывания в воде, он оттолкнул от себя опостылевшую дверь. Встал на карачки и с огромным трудом выбрался на землю. Совершенно без сил ничком упал на узкую полоску песка и затих. Спустя пару минут на пляж, протянувшийся вдоль скалистого берега, вышли советские солдаты со знакомыми трехлинейными винтовками в руках. Они подошли поближе и окружили парня.

– Вроде наш? – задумчиво сказал боец, разглядев на пловце знакомую форму. – Наверное, с потопленного транспорта. Давай посмотрим.

Подошел еще один дозорный, и общими усилиями они перевернули парня на спину. Григорий застонал от боли. Все тело нестерпимо болело.

– Пить… – прохрипел он.

– Живой! – обрадовался красноармеец. Снял с пояса фляжку и отвинтил колпачок. Поднес к губам пловца и дал выпить несколько глотков.

– Идти можешь? – спросил второй солдат.

– Если поможете подняться, – выдавил из себя Григорий.

Солдаты подошли с двух сторон. Подхватили его под мышки и поставили на ноги, подгибающиеся от сильной слабости. Повернули его лицом берегу и, поддерживая под руки, повели к своим.

Еще через полчаса он уже находился в темной землянке. Низкое тесное помещение перекрывали неошкуренные бревна наспех уложенного наката. Убогий штабной блиндаж едва освещала самодельная коптилка, сделанная из гильзы небольшого снаряда. Слегка покачиваясь от усталости, парень стоял навытяжку и смотрел на молодого лейтенанта, измученного беспрерывными боями. Превозмогая невероятную боль в натруженных мышцах, он подробно докладывал о себе. Стараясь не упасть на земляной пол, рассказывал почти засыпающему офицеру свою удивительную историю с начала и до самого конца.

Впрочем, о встрече с немецкой субмариной и разговоре с подводником он благоразумно умолчал. Парень прекрасно знал, что за это его бы расстреляли на месте как предателя Родины. Выслушав бойца, ротный встряхнулся и внимательно рассмотрел размокшую солдатскую книжку Григория. Пододвинул к себе коробку аппарата полевого телефона и стал звонить в Севастополь.

– Скажите ему, что этот солдат клал печь в бане! – подсказал задержанный офицеру. На счастье парня, лейтенанта почти сразу соединили с командиром хозчасти, и тот с радостью подтвердил личность незадачливого пловца. Григорию вернули документы и подарили старый матросский бушлат, недавно снятый с убитого краснофлотца. Накормили холодной перловой кашей и напоили крутым кипятком. Затем отвели в тыл и под охраной отправили к прежнему месту службы.

Сопровождающий бойца солдат передал его из рук в руки командиру роты. Получил расписку и отправился назад. С покаянным видом Григорий выслушал оглушительный нагоняй за разгильдяйство, проявленное во время погрузки транспорта. После чего все-таки получил разрешение вернуться в свой взвод. Боец козырнул, четко повернулся кругом и вышел из блиндажа. Облегченно вздохнул и направился в свою неустроенную землянку, которую покинул сутки назад.

Спустя два дня немцы подошли вплотную к городу, и всех способных держать в руках оружие, отправили на передовую. Вместе со всем хозвзводом Григорий тоже отправился пешком на огневой рубеж. Впрочем, идти оказалось совсем недалеко.

Глава 8. Выход из окружения

Немцы изменили своей излюбленной тактике и не стали проводить мощную артиллерийскую подготовку. Они вообще не сделали ни одного выстрела и не выпустили ни единого снаряда или мины. В ночь с 28 на 29 июня 1942 года передовые части 30-го корпуса Манштейна неожиданно пришли в движение. Бесшумно погрузились на легкие, надувные лодки. Скрытно переправились через бухту и внезапно атаковали позиции Красной армии. С ходу захватили участок берега и, преодолевая ожесточенное сопротивление советских войск, двинулись дальше. За ними следовали остальные силы противника. 30 июня пала последняя надежда обороны Севастополя – Малахов курган.

К этому времени у защитников города практически закончились боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Осознав всю безвыходность создавшегося положения, командующий обороной решился на единственный доступный ему шаг. Вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский срочно связался со Ставкой Верховного главнокомандующего. В ходе подробного доклада он обрисовал настоящее положение дел и запросил немедленную помощь.

Единственное, что он смог получить в сложившейся ситуации, оказалось формальное разрешение на срочную эвакуацию оставшегося в городе комсостава и партийного актива. Практически все эти люди уже покинули город, и к тому времени в Севастополе оставались лишь считаные номенклатурные единицы. Последним отбыл командующий Приморской армии генерал Петров. Он был эвакуирован на подводной лодке «Щ-209» вечером 30 июня.

Уже 1 июля сопротивление защитников прекратилось почти во всех районах многострадального города. Лишь некоторые отдельные, разрозненные группы все еще продолжали вести ожесточенные бои, которые продолжались вплоть до 9-го, а местами и до 12 июля. Основные части Приморской армии, лишенные высшего командования, организованно отошли на мыс Херсонес. Заняли оборону и мужественно сопротивлялись еще трое невероятно долгих и мучительных суток. Но позже сдались и они.

Поздней ночью 2 июля, вымотанный долгой бессонницей, младший политрук прибыл на передовую. Собрал немногочисленных бойцов, обессиленных непрерывными боями. Устало протер сильно покрасневшие глаза. Поднял руку и бережно потрогал свою забинтованную голову. Тяжело вздохнул и коротко объявил:

– Будем выходить из окружения! Идем на прорыв!

Дальше началась обычная для тех времен идеологическая накачка. Политрук много и убежденно говорил о партии Ленина и ее великом вожде Сталине. Горячо призывал всех, как один, отдать свою жизнь за Советскую Родину. Когда весь набор шаманских заклинаний закончился, он сказал главное:

– Прорыв назначен на сегодняшнюю ночь. Сигнал – красная ракета. Наступление будет проходить в том месте, где наша оборона клином врезается в позиции немцев. Приказываю: всем получить боеприпасы и к назначенному времени подтянуться к месту прорыва.

Кое-как державшимся на ногах красноармейцам раздали последние крохи боеприпасов. Бойцам, вооруженным автоматами и карабинами, досталось лишь по три патрона на действующий ствол. Другие не получили вообще ничего. Григорий и все те, кто имел на руках незабвенную трехлинейку Мосина, услышали слова хмурого старшины:

– У вас есть штыки, примкнете их к винтовкам и пойдете в атаку вместе со всеми!

После этих воодушевляющих слов солдаты стали собираться в небольшие группы и скрытно выдвигаться к назначенной точке. Идти приходилось в полной темноте и буквально на ощупь пробираться по извилистым ходам сообщения. Взрывы вражеских мин и снарядов сильно расшатали, а местами и вовсе обрушили деревянную обшивку окопов. Так что все траншеи оказались наполовину завалены осыпавшимся грунтом. Кое-где из рыхлой земли торчали руки и ноги погибших советских солдат. Хоронить товарищей, убитых фашистами, у бойцов не хватало ни времени, ни сил.

Вместе с жалкой кучкой людей, оставшихся от его подразделения, Григорий также направился к месту сбора. Они долго бродили по темным, сильно запутанным земляным щелям. Медленно, но верно двигались в ту сторону, откуда должно было начаться последнее наступление. Наконец наткнулись на солдат, плотно сбившихся у передовой линии, и остановились. Стоявшие впереди шепотом передали приказ командира: «Ждать сигнала».

Бойцы повалились на землю там, где стояли, и попытались уснуть. Однако нервное напряжение оказалось столь сильным, что Григорий так и не смог сомкнуть глаз. Он привалился к стенке окопа и устроился настолько удобно, насколько это было возможно на голой каменистой почве. Потянулись невероятно долгие часы томительного ожидания. Время от времени к ним подходили малочисленные группы красноармейцев. Получали тот же приказ, что и они, и устраивались рядом.

Возле Григория оказался незнакомый пожилой солдат.

– Словно в сорок первом, – пробурчал он недовольно. Парень вопросительно посмотрел на соседа.

– Под Киевом было почти то же самое, – счел нужным объяснить мужчина. – Только тогда людей был целый эшелон, а не такая жалкая кучка, как сейчас. Привезли нас в чистое поле и высадили из вагонов. Построили в три ряда и сказали, чтобы мы посмотрели на соседей в других шеренгах и запомнили друг друга. Мол, теперь мы пойдем в бой этими тройками.

Ну, думаю, опять вспомнили, как нас в царской армии муштровали. Тогда в штыковую атаку точно так же ходили. В центре и немного впереди – коренной. Самый крупный и сильный боец. По обе стороны и на полшага сзади – пристяжные. Те, что послабее. Пока средний берет на штык врага, который ему попался на пути, крайние его подстраховывают. Чтобы того с боку не ударили.

Вот только такое хитроумное построение не приносило бойцам совершенно никакой пользы. Дело было в том, что и германцы ходили в атаку тем же макаром, что и мы. Поэтому при первом же столкновении тройки сразу разваливались на составные части, и каждый дрался уже сам за себя. Без всякой подстраховки товарищей.

Единственное, чем мы тогда отличались от противника, так это штыками. У нас были такие же, как и сейчас, длинные и четырехгранные, а у германцев наподобие широких кинжалов. Так ведь хрен редьки не слаще. От их удара в живот кишки сразу вываливались на землю. А от нашего нет. Зато человек еще неделю потом мучился, пока его Бог к себе не приберет. Неизвестно, что лучше…

Рассказчик немного помолчал и хмуро продолжил:

– По своей дурости и наивности, я со страху решил, что сейчас командиры обеспечат нас всех оружием и тотчас бросят в штыковую. Да только я очень сильно заблуждался на этот счет. Все вышло еще хуже. Дали нам по одной винтовке на троих и по одной обойме патронов на ствол. Мы, конечно, зароптали: безобразие, что это такое? Как нам безоружными в бой идти? – а нам сурово так говорят: «Добудете оружие в бою! Или подберете винтовку, если убьют вашего вооруженного товарища».

Как услышали мы такой нелепый приказ, так просто обомлели. Завертели головами, соображая, куда следует бежать. Глядь, прямо за нашей спиной стоят тачанки с пулеметами, а на них сидят мордастые особисты. Смотрят на нас и так недобро ухмыляются, что уж лучше вперед бежать, чем назад. Видим, делать нечего. У германцев-то в руках лишь винтовки будут. Так что, даст Бог, промахнутся, а мы тем временем и до рукопашной доберемся. А от очереди в упор вряд ли спасешься.

Да только я, старый дурак, и на этот раз ошибся. Пошли мы в атаку, а навстречу нам прет густая цепь фашистов. Причем все как один с автоматами. Как дали они по нам из всех стволов, так почти сразу все наши и полегли. Я-то, тертый калач, успел повоевать в германскую. Знаю, что почем. Успел пригнуться и смотрю, а моего коренника уже убило. Я его винтовку поднял и начал стрелять.

В одного вроде даже попал. Да что толку? Пять патронов вмиг расстрелял, на этом все и закончилось. Со штыком против автомата не попрешь, и укрыться негде. Стою в чистом поле, как телеграфный столб в азовской степи. Бросил я эту бесполезную дуру на землю, сам упал и голову руками прикрыл. Вот так и взяли меня германцы в полон. К моему счастью, уже через день удалось бежать. Тогда нашего брата у них столько в плену было, что они не успевали за всеми следить. Выбрался я к своим и вот уже год, как воюю. – Солдат глубоко вздохнул и замолчал.

Григорий некоторое время ждал продолжения страшного рассказа, но мужчина тяжело задумался о чем-то своем и больше не проронил ни слова. Парень отвернулся, посмотрел вперед и с трепетом вспомнил, что им сейчас предстоит. Вздрогнул и со страхом стал ждать последней атаки, во время которой они наверняка погибнут все до одного.

Уже в который раз за последние дни пришли на память слова странного Старика. Тот настоятельно советовал сменить флотскую форму на общевойсковую. Тем более что с первых дней войны парень служил в пехотной дивизии и никакого отношения к морю не имел. Просто у интендантов не оказалось армейского обмундирования, и всех вновь прибывших солдат одели в то, что нашлось на складах Севастополя.

Разговор с тем пожилым, опытным мужчиной не выходил у Григория из головы. Старик рассказал, что фашисты на месте расстреливают абсолютно всех краснофлотцев. Уж очень насолили немцам «черные дьяволы», как называют фрицы матросов. Сразу после этой беседы боец твердо решил переодеться, как только ему представится удобный случай. Вот только за прошедшие недели такой оказии так и не появилось. Новую солдатскую форму взять было просто негде. А менять свою, хоть и грязную форменку на чужое отрепье, тем более снятое с трупа, уж очень не хотелось.

Ровно в три часа утра раздался негромкий хлопок. С ядовитым шипением в темное небо взлетела сигнальная ракета и ярко вспыхнула багрово-красным цветом. Начался смертельно опасный прорыв. Григорий поглубже нахлобучил бескозырку и, по перенятой у матросов привычке, закусил зубами концы черных муаровых ленточек.

В следующий миг, не издав ни звука, все бойцы выскочили из окопов и очертя голову бросились вперед. Почему-то немцы тоже молчали. В ответ на явное движение противника со стороны фрицев не раздалось ни единого выстрела. Недоумевая по поводу странного поведения фашистов, Григорий изо всех сил старался не отстать от других.

Он выставил штык винтовки перед собой и бежал что есть мочи. Вместе с другими красноармейцами он мчался в непроглядную, безмолвную и от того еще более страшную темноту. Григорий едва различал спину солдата, маячившего перед ним. Сковывающая тело боязнь вдруг куда-то исчезла, и в голове появилась навязчивая мысль: «Только бы не отстать от своих. Только бы не отстать…» – почему это было так важно, Григорий себе объяснить не мог и лишь повторял и повторял эти слова.

Спустя минуту все атакующие удалились от своих окопов уже достаточно далеко. Они оказались на широком участке ничейной земли, которая длинным клином врезалась в оборону фашистов. В этот миг началась настоящая бойня. На целеустремленно бегущих бойцов сразу с трех сторон обрушился шквальный, прямо-таки ураганный огонь. Оглушающий грохот выстрелов, визгливый свист пуль и хриплые крики раненых наполнили воздух. Многочисленные немецкие пулеметы косили нестройные цепи красноармейцев с той же легкостью, как серпы срезают стебли спелой травы.

Каждую секунду вокруг Григория десятками падали сраженные насмерть люди. Рухнул бежавший справа, потом слева, затем впереди, а он все еще был жив. Меж тем остававшиеся на ногах продолжали стремительно мчаться вперед. Очень скоро парень заметил, что рядом с ним уже почти никого нет. Лишь несколько человек еще продолжали упорно двигаться в направлении прорыва. Но и их с каждым мгновением становилось все меньше и меньше. Один за другим бойцы, как подкошенные, валились на каменистую землю.

На всем бегу Григорий споткнулся о выступающий из земли камень. Потерял равновесие и полетел в темноту. Упал на землю, кубарем прокатился пару метров и оказался на краю глубокой воронки от снаряда. Юзом сполз на животе по крутому откосу и упал прямо на мертвого красноармейца. Только что убитый молодой парень был еще теплым, словно живой. Кровь даже не успела запечься и тоненькой струйкой текла из его головы, пробитой немецкой пулей.

Григорий торопливо огляделся по сторонам. Заметил винтовку и поднял с земли. По привычке передернул затвор и убедился, что магазин пуст. Раздраженно отбросил в сторону совершенно бесполезную, незаряженную железяку. И только тогда заметил, что бескозырка и единственная его надежда, остро наточенный штык, куда-то бесследно исчезли. Скорее всего, остались наверху вместе с его трехлинейкой, а эта бандура была раньше в руках у покойника. Именно поэтому никакого другого оружия рядом не оказалось.

Вылезать из ямы и подставляться под пули очень не хотелось. Парень напряженно прислушался и понял, что ураганная стрельба понемногу стихает. Прошло совсем немного времени и, наконец, наступила полная, можно сказать, гробовая тишина. Глубокое безмолвие лишь изредка разрывали короткие очереди, выпущенные из немецких автоматов и пулеметов.

Спустя еще полчаса стало совсем светло. Поднявшись к верхнему краю, Григорий осторожно выглянул наружу и повертел головой. Вся земля вокруг была густо усыпана мертвыми советскими бойцами. Особенно много убитых лежало между воронкой, где он оказался, и вражескими траншеями. Сами немецкие позиции находились от него не более чем в пятидесяти метрах.

– Совсем немного не добежал! – тяжело вздохнул боец. – Секунд восемь всего не хватило, – о том, что он стал делать без патронов, если бы успел добраться до врага, он почему-то не подумал.

Вдруг из вражеских траншей один за другим стали подниматься веселые, широко улыбающиеся фашисты. Они неторопливо выстроились в плотную цепь и двинулись вперед. Изредка фрицы останавливались и в упор стреляли в лежавших на земле краснофлотцев. Иногда пинками поднимали с земли солдат. Если те сразу вскидывали руки и были в состоянии идти сами, их оставляли в живых. Ударами тяжелых прикладов пленных направляли в сторону немецких траншей и тотчас забывали о них. Всех строптивых или тяжело раненных без всяких разговоров добивали на месте.

Увидев все это, Григорий в панике скатился на дно глубокой воронки. «На мне морская форма! – испуганными птицами заметались мысли в его голове: – Говорил же мне Старик, чтобы я сменил ее на солдатскую! Так нет же, все откладывал на потом! И вот дождался!»

Тут его взгляд упал на убитого молодого красноармейца: «Ростом он с меня, и сложение похожее… – еще не додумав эту мысль до конца, Григорий бросился к убитому. Уже вошедшим в привычку движением руки закрыл широко распахнутые серые глаза. Затем начал судорожно раздевать бойца. – Мертвым теперь все равно, а живым нужно себя поберечь. Вдруг еще родине пригодятся?» – всплыли в памяти жестокие слова Старика.

Стараясь не испачкать вещи в крови, Григорий быстро стянул с парня грязную гимнастерку, а затем и брюки. Содрал с себя морскую форму и натянул солдатскую. На середине откоса воронки заметил армейскую пилотку. На карачках поднялся наверх, схватил головной убор и надел на голову. Все части обмундирования подошли так, словно были на него шиты. Ботинки он переобувать не стал. Документы тоже оставил свои.

Облачаясь в армейскую форму, Григорий чутко прислушивался к тому, что происходит наверху. Грубая, лающая немецкая речь слышалась все ближе и ближе. Стоя на коленях, Григорий натянул на убитого свои брюки и тельняшку. Надеть на покойника матросский бушлат времени уже не оставалось. Он просто набросил форменную куртку на плечи солдату и повернулся лицом к немецким позициям.

В ту же секунду наверху противно заскрипел битый щебень, потревоженный подошвами чужих сапог. Над краем воронки медленно появилась немецкая каска. Затем в яму осторожно заглянул один из фашистов и быстро отпрянул. Однако не увидел ничего опасного, подошел поближе и направил на бойца автомат.

Во время переодевания Григорий стоял на коленях. Подняться на ноги он не успел и решил не менять позы. «Буду выглядеть менее опасным!» – мелькнуло в голове. Увидев немца, он не стал делать резких движений. Медленно поднял руки над головой и закричал на хорошем немецком языке:

– Не стреляйте, пожалуйста!

Привлеченные звуком его голоса, в воронку заглянули еще два фрица. Молодой немец вскинул автомат и уже собирался выстрелить, но пожилой напарник тихо сказал:

– Не надо! – и приказал красноармейцу: – Иди сюда!

Встав на четвереньки, Григорий торопливо полез наверх. Вдруг над головой ударила автоматная очередь. Парень в страхе вжался в землю.

– Быстро! Быстро! – подстегнул его голос пожилого.

Испуганный пленный перевалился через край воронки и замер, не зная, что делать дальше.

– Встать! Руки вверх! – лающие команды посыпались одна за другой. – Иди туда! – старший немец ткнул стволом в направлении немецких позиций.

Вскинув руки над головой, Григорий неуверенно поднялся на ноги и мельком глянул в воронку. Его старый морской бушлат, наброшенный на тело убитого парня, был буквально изрешечен автоматными пулями. Григорий сделал один шаг, второй и нетвердой походкой двинулся в сторону фашистских траншей. Впереди него с воздетыми к утреннему небу кулаками шли еще несколько солдат. Сзади время от времени раздавались короткие автоматные очереди.

«Вот тебе и прорыв! – с горечью подумал Григорий. – Считай, всех положили без всякой пользы». Он опасливо приблизился к немецким позициям и замер. В траншее стояли чрезвычайно довольные фрицы. Они по очереди прихлебывали что-то из плоских фляжек и громко смеялись.

– Давай, Иван, давай! – на ломаном русском языке крикнул один из фашистов и весело кивнул головой в сторону второй линии.

Не опуская рук, Григорий перепрыгнул первый окоп и двинулся дальше, в глубь эшелонированной немецкой обороны. Он медленно шел вперед и перескакивал через многочисленные, хорошо укрепленные траншеи. Шагал до тех пор, пока не наткнулся на небольшую, совершенно голую ложбину.

По гребню котловины стояли десятки немецких автоматчиков. На дне безучастно сидели пленные красноармейцы. Как и следовало ожидать, никого из знакомых среди них не нашлось. Григорий приблизился к ближайшей группе измученных, хмурых бойцов и без сил опустился на каменистую землю.

«Слава богу! Выжил в этой мясорубке!» – подумал он.

Глава 9. Концлагерь в крымской степи

Место для содержания пленных красноармейцев оказалось невероятно унылым. Оно представляло собой совершенно голую ровную площадку, сильно вытянутую в длину. По обе стороны зоны располагались невысокие каменистые взгорки. Пологие холмы надежной стеной отгородили эту долину от окружающей степи. В дальнем конце тесного ущелья округлые возвышенности плотно сошлись друг с другом и образовали глухой тупик.

Со стороны моря в ложбину вел удобный ровный проход. Широкое устье надежно перекрывали два пулеметных гнезда, разнесенных в разные стороны. Фашисты тщательно обустроили временные огневые точки и обложили их крупными камнями и мешками, плотно набитыми мелким щебнем. Между этими хорошо укрепленными позициями стоял запыленный угловатый бронетранспортер и полностью блокировал дорогу. Стенки боевой машины украшали грязно-серые маскировочные пятна. Вооруженные автоматами охранники лениво прохаживались по гребням всех ближайших возвышенностей.

Никаких удобств для захваченных военнопленных немцы не предусмотрели. Честно говоря, они и не собирались этого делать. Вдобавок ко всему, за все время пребывания в лагере красноармейцев ни разу не накормили. Что уж тут говорить о еде, когда даже с питьем сразу же возникли большие проблемы. Несмотря на летнюю жару, воду привозили всего два раза в сутки – в обед и вечером. Причем в таком количестве, что каждый заключенный получал лишь по одной солдатской кружке за раз.

В первый же день фашисты включили микрофон и на ломаном русском языке громогласно объявили:

– Вода будет выдаваться в порядке живой очереди! Во время раздачи солдаты должны соблюдать четкий порядок! Никто не должен шуметь и драться! Никто не должен лезть без очереди! Никто не должен вставать в хвост шеренги во второй раз! За нарушение любого из этих правил виновный будет немедленно расстрелян!

Пленные красноармейцы внимательно выслушали грозное предупреждение, но далеко не все в это поверили. К тому времени недавние уголовники уже успели отыскать друг друга в разношерстной толпе. Они коротко переговорили на фене и выяснили, кто из них главнее. Затем сколотили небольшую группу, крепко спаянную суровой воровской дисциплиной. По укоренившейся в тюремных зонах привычке, они тотчас попытались все взять под свой жесткий контроль.

Едва подъехала первая водовозка, как к ней устремилось несколько крепких парней, по всей видимости, бывших зэков. Они быстро расшвыряли уже образовавшуюся очередь и с боем пробились к бочке с желанной влагой. Однако здесь зэки наткнулись на нечто неожиданное. Они, видимо, совершенно забыли, что впереди находились не давно привычные для них советские вертухаи.

Энкавэдэшники относились к уркам как к преступным, но все-таки к социально близким элементам. Поэтому смотрели сквозь пальцы на их дикие выходки. Бьют политических, ну и пусть бьют. Держат в узде всех остальных, и хорошо. Крепче будет дисциплина. Да и плохо ли, когда вместо тебя работает кто-то другой и смотрит за порядком.

На этот раз сплоченную группу уголовников встретили жестокие немецкие охранники. Вместо долгожданного питья «от пуза» все гопники получили автоматные очереди в упор. Немедленная казнь нескольких преступников сразу привела в чувство всех остальных. Так возле бочек с водой раз и навсегда установился должный немецкий порядок, который неукоснительно поддерживался до самого последнего дня.

Услышав стук тележных колес, пленные сбегались со всей площадки и выстраивались в длинные нетерпеливые шеренги. По очереди подходили к трем водовозкам. Возле каждой сидел какой-нибудь хмурый старик, по всей видимости, местный житель, пригнанный фрицами из ближайшей деревни. Кучер черпал мутную жидкость из грязной емкости и подавал подошедшему красноармейцу.

Трясущимися руками пленный получал свою мизерную пайку. Тем временем сзади напирала толпа людей, донельзя измученных жаждой. Поэтому времени насладиться водой ни у кого не было. Требовалось почти сразу вернуть посуду назад. А с полученной водой можешь делать все, что угодно. Хочешь, выпей залпом. Хочешь, быстро слей в свою кружку, миску или во фляжку и растяни крохотную порцию на целый день. Это при условии, что у тебя имеется сосуд, куда можно сцедить. То есть если ты ухитрился не растерять свое имущество во время смертельно опасного прорыва.

У каждого возничего было ровным счетом по пять солдатских кружек. И все они должны были оказаться на месте после раздачи воды. В первый день возле бочек все-таки возникла некоторая неразбериха, и в суматохе пропало целых три питейных сосуда. Немцы не стали разбираться, кто их стащил. Едва они заметили недостачу, как просто схватили первых же попавшихся под руку. Отволокли в сторону и немедленно расстреляли. Причем убили ровно столько людей, сколько пропало емкостей. После такого показательного урока никто уже не пытался присвоить лагерный инвентарь.

Оказавшись в таких ужасных условиях, пленные красноармейцы начали устраиваться кто как мог. Счастливые обладатели кружек, мисок и тем более фляжек мгновенно сбились в небольшие сплоченные группы. Потерявшие свои вещмешки, а среди них оказался и Григорий, стремились прибиться к этим стихийным командам.

Они всеми силами старались объединиться с теми, у кого сохранилась какая-либо кухонная утварь. Во-первых, вместе было легче отстоять от посягательств уголовников свое скромное имущество. Во-вторых, имея хоть какую-нибудь посуду, можно было выпить часть выдаваемой воды сразу, а часть сохранить на потом и проглотить чуть позже.

Как ни странно, но даже при полном отсутствии кормежки пленным сразу же понадобилось свое отхожее место. Оно образовалось как-то само по себе и стихийно возникло в самом дальнем, глухом конце долины.

Пленные красноармейцы прибывали в ложбинку еще несколько дней подряд. Бойцы из последних партий поведали просто страшные, невероятно жуткие истории. Из сбивчивых рассказов выяснилось, что когда патроны у всех закончились, немцы все равно не стали лезть на рожон. Они не хотели рисковать жизнью и драться с озлобившимися людьми.

Фашисты просто подошли вплотную к окопам и принялись выкуривать защитников при помощи ранцевых огнеметов. В хорошо укрепленных блиндажах фашисты динамитными шашками выбивали двери и забрасывали внутрь ручные гранаты. Так что до знаменитых штыковых атак, которые до небес расхвалил Александр Васильевич Суворов, дело так ни разу и не дошло.

На второй или третий день кошмарного немецкого плена Григорий бесцельно бродил по лагерю и случайно встретился глазами с щуплым молодым красноармейцем. Боец вздрогнул, как от удара, и быстро отвел в сторону хмурый напряженный взгляд. Только посмотрев на его забинтованную голову, парень понял, кто перед ним.

Это оказался тот самый комиссар, который до начала прорыва явился в траншею. Собрал людей и рассказывал измученным пехотинцам о том месте, где нужно сосредоточиться перед решающей атакой. Тот самый младший политрук, что призывал всех до одного отдать свою жизнь за Родину и Сталина. Вот только сейчас на нем была не добротная офицерская форма, а сильно поношенная одежка армейского рядового.

Парень тотчас изобразил на лице полное равнодушие. Быстро отвернулся и сделал вид, что не узнал пламенного агитатора и пропагандиста. Отошел в сторону и еще раз поблагодарил судьбу за свою несказанную удачу. За то, что ему невероятно повезло и все-таки удалось вовремя сменить щеголеватое морское обмундирование на невзрачные солдатские обноски.

На второй день, почти сразу после рассвета, немецкие охранники включили мощный громкоговоритель. В следующий миг на головы красноармейцев обрушились нестерпимо громкие звуки бравурных военных маршей. Следом прозвучало громоподобное объявление на ломаном русском языке:

– Этот сигнал означает, что наступило время пробуждения и утреннего построения, – потом скрипучий голос сухо добавил: – Если кто не выполнит команду, то будет немедленно расстрелян.

Забывшиеся тяжелым сном пленные торопливо поднялись с каменистой земли и как можно скорее выстроились в линию, вытянутую вдоль всей долины. Приблизительно через час появился лощеный немецкий офицер, одетый в черную эсэсовскую форму. Он медленно прохаживался перед длинной шеренгой оборванных бойцов и громко говорил по-русски:

– Германское командование создало Русскую освободительную армию. В нее входят советские солдаты и офицеры, не пожелавшие воевать против Великой Германии.

Возглавляет РОА широко известный генерал-лейтенант РККА Андрей Андреевич Власов. Он был командующим 2-й Ударной армией Волховского фронта. Весной 1942 года Власов со своими солдатами и офицерами перешел на сторону вермахта. Если кто-то из вас хочет служить в Русской освободительной армии, сделайте три шага вперед.

На плацу повисло гробовое молчание. Потом из шеренги несмело вышел один человек. За ним, так же робко, последовал второй. На этом все и закончилось. Офицер, казалось, вовсе не огорчился столь малым числом желающих вступить в вермахт, а вяло махнул рукой. К добровольцам немедленно подбежали немецкие солдаты. Весело похлопали их по плечам и увели с территории лагеря. Посадили в кузов армейского грузовика и куда-то увезли.

Эсэсовец невозмутимо подождал, пока машина уедет, затем буднично продолжил:

– Тех, кто не хочет служить великой Германии, ждет одно наказание – расстрел. Сегодня будет уничтожен… – при этих словах он достал из кармана френча изящные часы на цепочке. Откинул толстую серебряную крышку и посмотрел, сколько сейчас времени. На секунду задумался и, быстро приняв решение, продолжил: – Например, каждый двадцать девятый! – чуть позже он пояснил, что день ото дня это число будет меняться, варьируясь в пределах от двадцати до тридцати.

Потом офицер произнес:

– А начнем мы с цифры… – Он немного помолчал и закончил: – Например, с цифры восемь. – После чего развернулся и спокойно удалился.

Немецкие солдаты четко отдали командиру честь и немедленно принялись за дело. Один из них подошел к правофланговому. Ткнул ему пальцем в грудь и начал расчет с того числа, которое только что назвал офицер. Добрался до двадцати девяти и кивнул охранникам. Те ловко выдернули неудачника из строя. Отвели его в сторону и оставили под охраной группы автоматчиков. Потом фашист деловито продолжил свою работу. Причем опять с цифры восемь. Так он и действовал до тех пор, пока не дошагал до замыкающего шеренгу.

После окончания ужасной процедуры фашисты отошли в сторону. Всех тех, на кого выпал несчастный жребий, быстро согнали в отдельную группу. Затем выбранных пленных тут же построили в одну шеренгу. После чего наступила скорая и неотвратимая казнь. Немецкий унтер крикнул: «Огонь!» Автоматчики дали длинную очередь, и убитые люди повалились на землю.

Однако этим дело не кончилось. Трупы несчастных оставили лежать на площадке до тех пор, пока не появились пустые телеги из ближайшей деревни. На это ушло, ни много ни мало, около двух часов. Все это время шеренга оборванных бойцов должна была неподвижно стоять на месте и, не опуская глаз, смотреть на мертвые тела. Арестантов, отказавшихся это делать, ожидала та же участь, что и погибших.

После прибытия порожнего транспорта фашисты выбрали из строя несколько пленных, тех, что покрепче. Парни молча уложили мертвецов в убогие деревянные повозки. Пожилые кучера скорбно покачивали головами и терпеливо ожидали окончания погрузки. Затем взмахнули вожжами, тронули лошадей и уехали из лагеря. Лишь после этого охранники дали долгожданную команду: «Разойтись!»

На второй день во время построения возникла ожесточенная схватка за места в шеренге. Почти все преступники и многие из заключенных захотели встать во главе колонны. Причем желательно в первой пятерке. Охранники не стали ждать, кто победит в этом сражении. К свалке подбежало сразу несколько немцев. Один из них крикнул что-то вроде: «Прекратить!» – но разгоряченные люди его не услышали. Тогда раздались длинные автоматные очереди. Пули изрешетили дерущихся пленных, и все мгновенно закончилось. Тех, кто остался в живых, солдаты отправили в хвост колонны.

С этого дня никаких свар уже никогда не возникало. Все заключенные окончательно поняли, что угадать, какой номер будет сегодня расстрелян и с какой цифры начнется отсчет, совершенно невозможно. Так что стали просто уповать на свое везение и все безропотно вставали в шеренгу там, где придется. Так продолжалось изо дня в день.

Всегда находились слабые духом бойцы, которые все-таки решались покинуть строй пленных. Каждый раз из нескольких сотен голодных, измученных красноармейцев три-четыре человека выходило вперед. Причем не всегда это были бывшие преступники. Как ни странно, но и среди уголовников имелись очень разные люди. В том числе и такие, которые оказались совершенно не готовыми для того, чтобы идти на службу к немцам.

Вот так и получилось, что каждый день скорая и безжалостная смерть усердно собирала свою жатву. В этом случае каждый несчастный вел себя по-своему. Самые сильные духом молча делали шаг вперед и сосредоточенно шли к лобному месту. Другие, что пожиже в коленках, без всяких слов молча валились в обморок. Немцы не ждали, пока пленный очнется. Они подбегали к обреченному человеку, хватали его за руки и, словно грязный мешок, тащили к месту расстрела.

Некоторые, самые слабые, впадали в настоящую истерику и ни за что не хотели покидать строй, почему-то казавшийся им надежной защитой. Они крепко цеплялись за своих товарищей, всячески упирались и кричали дурными голосами. С такими отчаянными трусами немцы тоже совершенно не церемонились. Их безжалостно били прикладами и, в конце концов, все-таки отволакивали к месту скорой казни.

Однажды наступил день, когда смертельный жребий выпал на молодого политрука. Охранники выхватили его из строя и грубо швырнули к другим несчастным. И тут случилось то, что Григорию потом часто приходилось видеть в различных немецких лагерях. Вдруг комиссар упал на колени и принялся страстно целовать пыльные сапоги фашистов. Стоя на карачках, он бросался от одного фрица к другому, хватал их за ноги и с громкими рыданиями просил о пощаде.

Неожиданно для Григория на лицах немцев появилось странное выражение. До этого случая чужеродные физиономии охранников могли отражать все, что угодно. В основном безразличие или полное равнодушие. Чаще жестокость, а иногда и животную радость от того, что они могут безнаказанно избить, унизить или даже убить безоружного врага.

Однако сейчас парень увидел выражение брезгливости, а вернее даже сказать, гадливости, смешанной с чрезвычайно сильным отвращением. На этот раз фашисты ожесточились гораздо больше обычного. Они безжалостно топтали труса ногами. Наносили удары прикладами и с шумным ревом и гоготом гнали его к тесной группе обреченных. Никакие, даже самые униженные, мольбы парню все же не помогли. Фрицы поступили точно так же, как и во все предыдущие дни. Они безжалостно расстреляли абсолютно всех выбранных, без исключения.

После одной из экзекуций Григорий задумался: зачем офицер смотрит на часы? Он решил, что, видимо, эсэсовец хочет узнать, на какое деление указывает секундная стрелка. После чего делает какие-то арифметические действия в уме. Так как названные им числа постоянно колебались от одного до двадцати, то выходило, что он просто делит на три. Потом офицер называет итог своих вычислений, и лишь от этого зависит, с какой цифры начнется смертельный отсчет.

Всего через неделю после прорыва Григорий с ужасом понял, что начинает очень быстро слабеть. Столько тяжелых и безнадежных дней, проведенных без какой-либо пищи и достаточного количества воды, не прошли для него даром. Впрочем, как и для всех остальных узников. Каждое утро выяснялось, что несколько человек уже не могут самостоятельно подняться на ноги.

Заметив обессилевшего пленного, немецкие автоматчики подбегали к несчастному и, даже не пытаясь его поднять, расстреливали бойца в упор. Потом приказывали живым оттащить труп к месту, где обычно совершалась утренняя казнь. К ужасу окружающих, с каждым днем таких доходяг становилось все больше и больше. Каждый из красноармейцев с непереносимым душевным трепетом ждал, что вот-вот наступит и его черед.

Все без исключения пленные были твердо убеждены в своей скорой и неизбежной смерти. Григорий тоже пришел к такому же неутешительному выводу. «Фашисты просто решили заморить нас всех голодом, чтобы не тратить патроны попусту, – обреченно думал парень. – Об этом говорит и то, что вербовка в Русскую освободительную армию не проводилась уже два дня подряд».

Он не знал, радоваться отмене призыва в РОА или огорчаться. С одной стороны, Григорий не мог переступить через себя и совершить такую простую вещь, как выйти из строя. С другой, это был единственный шанс, чтобы уцелеть в этой безжалостной зоне смерти. Так что, кто его знает, как бы он поступил в следующий раз и не пожалел бы потом о любом своем решении. Когда сознание мутится от голода и жажды, а впереди только гибель от пули немецких охранников, всякое может прийти на ум. А так он уже точно не окажется на службе у немцев…

Вот тут и произошло событие, которого никто уже и не ждал.

На этот раз в долине появилось сразу несколько немецких офицеров. Ранним утром солдаты выгрузили из автомобильного тягача старую убогую мебель. Григорий прищурился и рассмотрел три обшарпанных конторских стола и несколько разномастных стульев. Охранники притащили их на территорию лагеря и расставили на небольшом возвышении. Над каждым рабочим местом натянули широкие тенты из брезента. На стульях с комфортом разместились эсэсовские офицеры. Рядом с ними на табуретках примостились штабные писари.

К обессиленным пленным подбежали автоматчики. Ничуть не церемонясь, фашисты стали поднимать истощенных красноармейцев и буквально пинками направлять к выходу из лагеря. Здесь заключенных быстро рассортировали и поставили в три длинные шеренги. Григорий занял место, указанное охранником, и огляделся. В строю, в который его загнали, оказались в основном молодые, здоровые парни без заметных повреждений. В другом находились крепкие матерые бойцы с легкими ранениями. В третьем ряду стояли только пожилые заключенные и полные доходяги.

Охранники тщательно обыскали каждого пленного. Отобрали документы и все остальное, что нашлось у них ценного. Лишь затем узника направляли в очередь, ведущую к столу. Документы передавали сидевшим офицерам. Те быстро пролистывали бумаги и беглым взглядом осматривали заключенного. Иногда что-то спрашивали на хорошем русском языке, а после этого называли номер команды. Находившиеся рядом писари заносили данные бойцов в толстые амбарные книги.

На ленивый вопрос офицера: «В каких частях воевал?» Григорий ответил на прекрасном немецком:

– Служил в хозяйственном взводе, герр офицер!

Немец с искренним интересом взглянул на славянскую физиономию бойца, стоявшего перед ним, и спросил:

– Откуда знаешь язык?

– Дружил с детьми из семьи поволжских немцев, – отрапортовал Григорий и вспомнил свою встречу с фашистским подводником. Вопросы фрицев явно не отличались разнообразием. Оно и понятно, о чем еще можно говорить с недочеловеком. Конечно же, о языке, на котором тот лопочет что-то невнятное, а вовсе не о высоком искусстве, не о бессмертной музыке и мировой литературе.

– Хорошо! – бросил офицер и добавил: – Команда «А». Следующий!

Не зная, что нужно делать в таких случаях, Григорий замер.

«Не благодарить же офицера за оказанное внимание», – мелькнуло в его голове. Он просто кивнул, мол, все понял, и двинулся к толпе пленных, уже прошедших регистрацию. На этот раз автоматчики не позволили всем опять смешаться в одну кучу. Теперь его направили в группу молодых и совершенно здоровых парней.

Пришлось довольно долго ждать, пока все заключенные не пройдут отбор и их не разделят по разным командам. Ближе к полудню всех заключенных построили в отдельные отряды, и уже знакомый офицер сказал на хорошем русском языке:

– Вы должны гордиться оказанным вам доверием. Всех вас отправляют в великий рейх! Уверен, что вы будете благодарны Германии за сохраненную вам жизнь! Вы сделаете все, что она от вас потребует! – Напоследок он добавил: – За попытку к бегству – расстрел на месте! – развернулся и направился к легковой машине, стоящей за воротами лагеря. К нему подошли остальные эсэсовцы. Офицеры сели в автомобиль и уехали.

Приблизительно через час команду «А» вывели из лагеря и вместе с остальными отрядами погнали куда-то на север. Длинная унылая колонна сильно вытянулась вдоль узкого немощеного тракта. Около трехсот измученных военнопленных сопровождали восемь мотоциклов с колясками. Легкие подвижные машины медленно ехали вдоль извилистого проселка. Причем они катили прямо по бездорожью. Ровная, как стол, поверхность степи не доставляла водителям никаких трудностей с управлением.

Три мотоколяски держались с правой, а еще три – с левой стороны этапа. Один мотоцикл указывал путь, другой замыкал скорбное шествие. На его долю выпало самое ужасное занятие – добивать тех пленных, которые падали от усталости и уже не могли идти дальше. Время от времени короткие автоматные очереди разрывали сонную тишину окружающей местности.

Составленная из самых молодых и сильных бойцов команда «А» молча шла впереди конвоя. Невысокий Григорий двигался в середине отряда и мысленно прикидывал: «Восемь мотоциклов. На каждом по три немца. Итого двадцать четыре автоматчика. Плюс восемь ручных пулеметов, закрепленных на люльках. Все это против трех сотен безоружных людей, изможденных голодом и обезвоживанием.

Выходит, что каждому охраннику достаточно убить не более двенадцати доходяг. Мотоциклы едут метрах в десяти от колонны. Даже если мы кинемся все разом, то пока дохромаем до фашистов, они нас благополучно перестреляют. Если по-хорошему, то на это хватит всего лишь одной длинной очереди. Дружный огонь из автоматов и пулеметов, и проблема с нашей колонной будет окончательно решена. Даже если кому-то вдруг повезет, он уцелеет и ему удастся скрыться в степи, что само по себе невероятно, то куда потом бежать? Весь Крым занят немцами!»

На этом Григорий и закончил анализ путей, ведущих к немедленному освобождению. Оставалось лишь терпеливо ждать дальнейшего развития событий. Возможно, еще представится удобный случай и удастся бежать.

Начиная с полудня и до самого вечера не было сделано ни одного сколь-нибудь короткого привала. Измотанные голодом и жаждой, военнопленные шли пешком по безводной степи, выжженной безжалостным летним солнцем. Шагали под палящими лучами раскаленного светила, без крошки еды и капли питья. Автоматически переставляя ноги, обессилевшие люди упорно тащились неизвестно куда. Григорий впал в какое-то непонятное забытье и теперь двигался вперед, словно странный, совершенно неодушевленный механизм.

К глубокой ночи их колонна все-таки добралась до какой-то маленькой железнодорожной станции. Судя по всему, она располагалась на глухой, давным-давно заброшенной ветке. Всех, сумевших добраться до перевалочного пункта, тщательно разделили по командам и выстроили перед пустыми товарными вагонами. Затем немцы смилостивились и разрешили железнодорожникам принести воду для заключенных.

На каждую теплушку пришлось всего по несколько ведер теплой, мутной жидкости. Путейцы наливали ее в пустые банки из-под немецких консервов и передавали пленным красноармейцам. Фашисты внимательно следили за порядком и за тем, чтобы заключенным досталось лишь по одной кружке воды и ничего более. Смертельно измученные узники были рады и такой скромной малости. Наконец-то они смогли смочить горло и слегка приглушить свою многодневную, совершенно безумную жажду.

После такого скудного ужина охранники спешно загнали людей в железнодорожные вагоны. Причем набили людей так плотно, что даже сесть было негде. Несчастные красноармейцы стояли, прижавшись друг к другу, словно оловянные солдатики в тесной душной коробке. Ровно в полночь поезд тихо тронулся с места и, мерно постукивая колесами, пошел на запад. Прямиком в фашистскую Германию.

Глава 10. Тренировочный центр в польской пуще

Григория сильно толкнули в спину и притиснули к стене товарного вагона. На этот раз парню несказанно повезло, и он очутился возле маленького низенького окошечка. Правда, тесный проем оказался надежно закрыт железной решеткой. Вдобавок ко всему, толстые прутья были опутаны колючей проволокой. Причем многочисленные ржавые петли лежали так плотно, что сквозь них едва-едва удавалось просунуть руку. Несмотря на все это, он скоро понял, что переменчивая фортуна опять одарила его своей скупой улыбкой.

Во-первых, из окна все время веял почти что свежий ветерок. Если, конечно, не принимать в расчет густую придорожную пыль и паровозную гарь. Так что, благодаря этому счастливому обстоятельству, ему не приходилось дышать застоявшимся воздухом. Вернее сказать, густым плотным смрадом, висящим в середине вагона. Десятки красноармейцев оказались плотно набиты в тесную коробку и плотно прижаты друг к другу. Жуткий запах давно не мытых мужских тел делал атмосферу внутри совершенно непригодной для жизни.

Во-вторых, в любое время дня и ночи он мог смотреть наружу. Это оказалось намного интересней, чем упираться взглядом в чью-то сутулую спину или постоянно пялиться в лицо совершенно незнакомого тебе человека. Тем более что физиономии всех окружающих пленных уже до самых глаз заросли клочковатой неопрятной щетиной.

Однако и здесь обнаружилось одно весьма негативное обстоятельство. В нашей жизни постоянно все так и происходит – одно уравновешивает другое. В довесок к чему-то хорошему всегда идет нечто совершенно невыносимое. Вот и на этот раз Григорию выпала особая, довольно-таки неприятная, привилегия.

Немецкие охранники очень сильно постарались и загрузили в каждый вагон так много пленных красноармейцев, сколько удалось в него запихнуть. Работая на стройке, Григорий часто разгружал такие двухосные теплушки и прекрасно знал, сколько они вмещают. Площадь пола в них равнялась всего лишь восемнадцати квадратным метрам. А, судя по всему, теперь на этом пространстве оказалось не менее ста человек.

Так что в крохотной клетушке постоянно кто-нибудь хотел сходить до ветру. Хорошо, что пленным оставили пустые консервные банки, из которых заключенных поили на первой железнодорожной станции. Часть из них узники договорились приспособить под «утки». Почему-то именно этим простым уютным словом называют отхожее судно в госпиталях и больницах.

В связи с тем, что Григорий оказался возле окна, ему постоянно приходилось работать. Принимать самодельные горшки, доверху наполненные нечистотами, исторгнутыми сокамерниками. Протискивать сквозь колючую проволоку и решетку и выплескивать смердящее содержимое из вагона. Зато, приподнявшись на цыпочках, парень в любое время мог хорошо рассмотреть то, что происходит снаружи.

Оказавшись в битком набитом вагоне, Григорий сразу вспомнил про пресловутый «трамвай». Этим невинным термином чекисты называли вид пытки, о которой с ужасом вспоминали некоторые политические заключенные. В городе Асбесте он часто слышал эти жуткие рассказы, но никогда и подумать не мог, что сам окажется в таком же положении.

Оказалось, что в некоторых случаях родные энкавэдэшники ни в чем не уступали проклятым германским фашистам. Только они делали это в стационарных тюремных камерах, а не в двигающихся по рельсам теплушках. Говорят, в наших застенках некоторые даже умирали от невыносимых мучений и продолжали стоять вместе с живыми по несколько дней кряду.

Неожиданно в голову Григория пришла совершенно нелепая мысль: «Интересно, кто придумал этот проклятый «трамвай»? Наши или все-таки немцы? Скорее всего, фашисты. У них было гораздо больше времени для того, чтобы изобрести такую ужасную пытку. Как-никак, свой опыт они копили еще со времен Римской империи и святой инквизиции. Наши «заплечных дел мастера» тоже были не лыком шиты, но все-таки они не жгли колдунов и ведьм в промышленных масштабах. Ну, а потом мы много лет дружили с Германией, видимо, тогда кое-что и переняли».

Долгое время поезд шел по территории СССР, оккупированной фашистскими войсками. Увиденная картина просто поразила Григория. Он почему-то думал, что нечто подобное произошло только с Севастополем и его окрестностями. Однако он сильно ошибался. Практически все здания вдоль железной дороги оказались буквально стерты с лица земли. Станции и вокзалы были разрушены почти до основания. Многочисленные поля и обширные пастбища давно заброшены.

Происходящая невероятная бойня оказалась воистину мирового, можно сказать, планетарного масштаба. Вот и здесь она прошлась жутким огненным валом и безжалостно разорила все вокруг. В течение нескольких месяцев фашистская армия походя уничтожила все, до чего только смогла дотянуться. Все то, что советские люди строили долгие годы и десятилетия.

Меж тем состоявший из товарных вагонов поезд продвигался на запад невероятно медленно. Он постоянно останавливался на безымянных разъездах. Подолгу стоял и пропускал встречные воинские эшелоны. Однако, в конце концов, он все-таки преодолел огромное пространство и покинул земли великой державы. Убогий состав пересек никем не охраняемую границу и въехал в другое – совсем чужое государство.

Тут вдруг выяснилось, парень – ближайший сосед Григория по вагону раньше жил в Западной Украине. Вдобавок ко всему, оказалось, что он вполне прилично говорит на польском языке. Боец увидел в оконце знакомые с детства надписи и хмуро сообщил об этом всем остальным заключенным. Лишь благодаря его словам пленные узнали, что поезд прибыл в соседнюю страну.

К удивлению Григория, она оказалась совершенно нетронутой варварскими бомбардировками. Вокруг виднелись чистенькие, ухоженные городки и поселки. Ничто не говорило о том, что где-то рядом идут регулярные боевые действия. Лишь огромное количество немецких солдат постоянно попадалось на глаза. Только это и напоминало местным жителям о близкой кровопролитной войне.

Всматриваясь в вылизанные идиллические пейзажи, парень с горечью подумал: «Видимо, поляки не очень-то сопротивлялись немцам. Не то что мы. Хотя… Мы-то вообще собирались воевать малой кровью и на чужой территории».

За прошедшую неделю фашисты лишь трижды покормили пленных жидкой свекольной баландой. Изголодавшиеся люди в один миг проглотили бурду, которую раньше крестьяне давали только свиньям. Кроме этого жалкого пропитания раз в день каждая теплушка получала пять ведер сырой воды. К счастью красноармейцев, погода была не такой жаркой, как в родном Крыму. Поэтому жажда их мучила уже не столь сильно.

В очередной, уже неизвестно какой, раз поезд остановился на крохотной станции. Григорий выглянул в окно и увидел, что состав находится возле густого соснового леса, почти нетронутого людьми. Дверь теплушки с грохотом откатилась в сторону, и пленным приказали срочно выходить из товарного вагона.

Изможденный голодом и теснотой, парень лишь безразлично пожал плечами. Он равнодушно отметил про себя, что они еще не пересекли границу Польши, а их уже выгружают. Хотя он прекрасно помнил слова эсэсовского офицера, сказавшего, что пленных отправят в Германию: «Возможно, сейчас нас отведут во временный лагерь, а потом поедем дальше. Надеюсь, там будет не хуже, чем в этой скотовозке», – подумал он и с трудом повернулся лицом к выходу.

Онемевшие от долгого стояния ноги отказывались служить сильно истощенным людям. При попытке шагнуть вперед колени у бойцов подгибались, и заключенные кулями валились на бетонную площадку. Чтобы не оказаться погребенными под телами тех, кто двигался следом, бойцы торопливо отползали в сторону от состава. Григорий увидел сумятицу, случившуюся у дверей, и почувствовал, что находится в таком же плачевном состоянии. Он понял, что едва может пошевелить своими сильно затекшими конечностями.

К тому времени половина бойцов уже вывалилась на перрон, и в теплушке стало немного свободнее. Парень ухватился руками за узкий подоконник окна. Превозмогая боль в суставах, он медленно присел несколько раз подряд. Выпрямлять согнутые колени было особенно мучительно. Поэтому парень скорее подтягивался на руках, чем вставал на ноги. Спустя минуту кровообращение ускорилось настолько, что мышцы стали чуть более подвижными.

Едва переставляя одеревеневшие конечности, Григорий ходульной походкой выбрался из теплушки и настороженно огляделся. Оказалось, что до этой станции доехал только один советский вагон, все остальные отцепили где-то в дороге. Вокруг тесного перрона стояли упитанные немецкие солдаты, вооруженные карабинами. Они с громким хохотом наблюдали за оборванными, донельзя худыми и грязными бедолагами, бестолково копошившимися на пыльном бетоне.

Наконец все заключенные с огромным трудом поднялись с площадки. Не разбираясь по росту, пленные красноармейцы торопливо построились в одну длинную, неровную шеренгу. Многие бойцы были истощены так сильно, что едва стояли на непослушных, подгибающихся ногах.

Из очень маленького, почти игрушечного здания вокзала появился холеный немецкий офицер, одетый в черную щегольскую форму войск СС. Он встал перед строем и на хорошем русском языке крикнул:

– Провести перекличку!

С правого фланга начался привычный расчет, только на этот раз он не прерывался до самого конца. Всего набралось сто семь человек. Выслушав доклад замыкающего строй, офицер заглянул в какие-то бумаги. Удовлетворенно кивнул и громко сказал:

– Сейчас вас отведут в пересыльный лагерь. Накормят и дадут немного отдохнуть. Затем распределят на работы. Должен предупредить, что те, кто попытается бежать, будут расстреляны на месте! Колонна – налево!

Измученные люди сделали неловкий поворот на месте. Некоторые из них не смогли сохранить равновесие. Не удержались на ногах и мешками повалились на перрон. Общими усилиями соседей по строю упавших бойцов все-таки удалось поставить вертикально.

Последовала новая команда офицера:

– В колонну по четыре – становись!

Возникла очередная заминка. Отупевшие от голода и длительных мучений пленные кое-как разобрались по шеренгам и выстроились в походный порядок.

– Шагом марш! – приказал эсэсовец. Легкой спортивной походкой сбежал с платформы по низенькой бетонной лесенке. Сел в легковую машину и куда-то уехал.

Услышав знакомую команду, красноармейцы не в ногу шагнули вперед и нестройными рядами направились к краю короткого перрона. Дошли до конца платформы и спустились вниз. Ступили на чужую, уже польскую землю и, медленно переставляя ноги, двинулись по дороге. Через сотню метров проселок привел их в густой, по-европейски ухоженный сосновый лес.

Нестройные ряды пленных красноармейцев шагали вразнобой и очень сильно растянулись на марше. Как ни странно, немецкие солдаты не обратили на это никакого внимания. Они шли по обеим сторонам колонны и вели себя совершенно беззаботно. Едва офицер скрылся из вида, как фашисты небрежно закинули карабины за плечо и принялись шумно переговариваться между собой. Охранники весело смеялись и подшучивали над каким-то весьма невезучим приятелем. На вчерашней вечеринке он дотла проигрался в карты, а потом сильно напился с горя.

Хорошо понимавший их беззаботный треп Григорий слушал пустую болтовню вертухаев. Он с удивлением размышлял о том, что немцы совершенно не смущаются от ужасного вида сильно измученных и оборванных красноармейцев. Кроме того, они абсолютно не опасаются военнопленных: «Впрочем, чего им нас теперь бояться? Нас сейчас даже слабым ветром качает. Ткни каждого пальцем, он и упадет. Так что напасть на них мы просто не в состоянии», – огорченно подумал парень.

Неожиданно в голову пришла совсем новая, совершенно неожиданная мысль: «Правильно говорили на политзанятиях, славяне для них всего лишь недочеловеки. Тупые, грязные и дикие животные, которым уготована лишь одна-единственная роль – служить рабами у чистокровных арийцев».

Очень скоро немцы устали обсуждать скабрезные детали вчерашней попойки. Они прекратили балагурить, и какое-никакое развлечение для Григория закончилось. Потянулись долгие, однообразные километры совершенно пустой лесной дороги. Монотонное движение по густому, нетронутому бору подействовало усыпляюще, и парень даже слегка задремал на ходу. Так он шел вперед, механически переставляя все еще плохо слушающиеся ноги.

Лишь через пару часов такой неторопливой ходьбы пленные, наконец, вышли к намеченному месту. Широкий, хорошо утоптанный проселок вдруг сделал резкий поворот. Лес неожиданно расступился, и они оказались на краю обширной продолговатой поляны. Утомленный маршем Григорий с трудом очнулся от дремоты. Вытянул шею и, выглядывая из самой середины строя, кое-как рассмотрел то, что находится впереди.

На уютной прогалине размещался совсем небольшой, можно сказать, крохотный лагерь. Вдоль одной стороны ограждения стоял длинный приземистый барак, сложенный из потемневшего кирпича. Судя по всему, когда-то давно там располагалась обычная конюшня. Напротив размещался добротный одноэтажный коттедж, наверняка принадлежавший коменданту.

Рядом находилось кирпичное здание, сильно смахивающее на казарму. К нему примыкали какие-то однотипные сооружения, походившие на хозяйственные пристройки. Между бараком для заключенных и помещениями охраны раскинулся грунтовый, хорошо утоптанный плац. От жилой зоны немцев он был отделен высоким забором из колючей проволоки.

«Вот и весь лагерь, – уныло подумал Григорий. – Ни тебе производственных мастерских, ни какой-нибудь лесопилки. Скорее всего, раньше здесь был обычный кордон местного лесника. Кругом растет глухой бор, так что, скорее всего, нас заставят валить и трелевать лес».

Дорога, которая привела их сюда, здесь и заканчивалась. Она просто упиралась в широкие ворота и обрывалась. По бокам и с другой стороны странной зоны густой стеной стояли высокие корабельные сосны. Скромную прямоугольную территорию окружал высокий, не менее четырех метров, забор из ржавой колючей проволоки. По углам площадки находились деревянные вышки, покрытые широкими дощатыми навесами. На каждой из них размещался ручной пулемет и два солдата, вооруженных автоматами.

Вертухаи мгновенно подтянулись и стряхнули с себя всякое благодушие. Взяли оружие наперевес и стали действовать по-деловому четко. Они выстроились с обеих сторон колонны и без суеты повели пленных к охраняемому периметру. Шаркая ногами, заключенные устало подошли к ограде. Перед ними находились единственные ворота, возвышающиеся на такую же высоту, что и ограждающий забор. Они оказались гостеприимно распахнуты.

Стоящие по бокам от входа фашисты подождали, пока пленные прошли внутрь зоны. Затем навалились на широкие тяжелые створки, сколоченные из массивных брусьев. Они густо и протяжно заскрипели. Медленно сошлись друг с другом и с громким шумом захлопнулись за спиной красноармейцев. У Григория сильно защемило сердце. С неожиданно нахлынувшей тоской парень вдруг подумал: «Выберусь ли я отсюда живым?»

Из уютного коттеджа вышел тот же немецкий офицер, который встречал пересыльный этап на маленькой станции. Не спускаясь с широкого крыльца, он громко распорядился:

– Построиться в одну шеренгу!

Пленные с трудом разобрались между собой и встали, как приказал эсэсовец. Последовала новая команда:

– По порядку номеров – рассчитайсь!

Провели еще одну перекличку. Как ни странно, но до лагеря добрались все сто семь человек. Офицер довольно усмехнулся. Развернулся и вальяжной походкой вернулся в дом. Подбежали охранники и загнали узников в кирпичный барак. Давно и прочно обжитое людьми помещение было абсолютно пустым. На грубых двухъярусных нарах почему-то не оказалось ни одного человека. Хотя потертые доски и сильно засаленные соломенные циновки говорили о том, что совсем недавно тут находилось множество заключенных.

«Наверное, это все-таки пересыльный лагерь. Иначе здесь жили бы люди!» – с облегчением подумал Григорий. Рухнул на первые попавшиеся нары и мгновенно уснул.

Ровно в семь часов утра во дворе лагеря надрывно завыла мощная сирена воздушной тревоги. В спящий барак плотной гурьбой ворвались немцы, и резкая лающая речь разнеслась по всему зданию. Сонные заключенные мгновенно слетели с жестких неудобных постелей. Выскочили в проход и встали между двумя рядами деревянных нар.

Безжалостно подгоняя пленных мощными ударами прикладов, фашисты деловито выгнали узников на пыльный плац. Заставили выстроиться в одну шеренгу и провели утреннюю перекличку. Как и следовало ожидать, за прошедшую ночь никто из красноармейцев не сбежал и, к счастью, не умер от истощения.

Начальник охраны благосклонно кивнул и продолжил свою работу. Открыл общий список узников и на ломаном русском языке прокричал:

– Сейчас я буду зачитывать ваши фамилии. Тот, кого я назвал, должен сделать один шаг вперед и выйти из строя. Я сообщу пленному его порядковый номер. Заключенный обязан запомнить эту цифру. Громко повторить и бежать на правый фланг шеренги. Там ему необходимо встать рядом с предыдущим арестантом. В дальнейшем вы всегда будете строиться в этом порядке!

Шеф вертухаев стал громко выкрикивать фамилии пленных и присваивать им соответствующие номера. Григорий Степанов оказался в списке сорок третьим по счету. Он трусцой перебежал в новую шеренгу и встал в строй. Повертел головой и запомнил своих соседей слева и справа. Это оказались такие же, как и он, неприметные парни, сильно истощенные и измученные немецким пленом.

Наконец охрана разобралась с новыми именами для пленных. Один из фашистов проскочил в ворота, отделяющие зону охранников от территории заключенных. Подбежал к коттеджу, стоящему в дальнем углу жилой зоны немцев. Взлетел на крыльцо и робко постучал в дверь.

Ленивой походкой барина из дома вышел уже знакомый эсэсовский офицер. Встал перед строем и громко объявил:

– Я комендант учебно-тренировочного лагеря! Здесь установлены следующие правила: за невыполнение приказов немецкого персонала – расстрел на месте! За невыход или опоздание на перекличку – расстрел на месте! За неопрятный вид, грязную и рваную форму – расстрел на месте! Сигналом к сбору на плацу служит звук сирены! Время на сбор тридцать секунд!

Офицер немного помолчал, давая пленным впитать в себя и осознать полученную информацию. Затем он продолжил:

– Завтра из Германии прибудут инструкторы немецкой армии и их подопечные. Вы будете спарринг-партнерами для этих служащих. Послезавтра утром начнем тренировки. – Офицер развернулся и вернулся в свой коттедж.

Начальник охраны вновь взял инициативу в свои руки:

– Сейчас вы получите новую форму! Потом пройдете в барак. Умоетесь и переоденетесь. Старое обмундирование приказываю аккуратно сложить на своей койке. Эти вещи вам еще понадобятся. Затем вернетесь на плац. Номера с первого по десятый – налево! – отдал он приказ: – К интенданту шагом марш!

Названные фашистом пленные молча повернулись и двинулись вслед за охранником, стоявшим с краю шеренги. Немец направился через плац, привел заключенных к вещевому складу и поставил перед открытой дверью. Каждому из бойцов быстро вручили по комплекту поношенного советского солдатского обмундирования.

Вещи оказались хоть и старые, но совершено целые и, что самое удивительное, чистые. Тем, у кого оказалась очень плохая обувь, выдали портянки и потрепанные сапоги. Вместе с одеждой каждый получил кусок белой ткани с номером, написанным черными чернилами.

Едва первый десяток успел получить форму, как его отправили в барак. Умыться и переодеться. Его место занял второй, за ним третий и так далее до самого конца. Затем красноармейцев вновь построили. Начальник охраны придирчиво осмотрел бойцов и сообщил:

– Сейчас вас накормят! Подходить к кухне будете в том же порядке, в котором вас называли. За нарушение этого правила – немедленный расстрел.

После раздачи пищи вернетесь в барак. Позавтракаете и пришьете на левый карман гимнастерки номера, полученные от интенданта. Потом займетесь своим старым обмундированием. Стирать будете в отделении для умывания. Заходить по очереди. Сначала первый десяток, потом второй и так далее. Долго в умывальной не задерживаться. Стирать быстро, воду без дела не лить. Охрана проследит за соблюдением порядка. Сушить одежду будете на своих нарах. А сейчас – налево!

Бойцы повернулись и направились к дальнему концу барака. Там виднелась полевая кухня, дымящая короткой, сильно закопченной трубой. Пленные дисциплинированно выстроились в очередь. Получили по деревянной миске перловой каши и ложке, вырезанной из обыкновенной липовой баклуши. Вернулись в барак, уселись на нары и принялись жадно поглощать скудную еду. После долгой голодухи даже эта грубая пища показалась Григорию настоящим лакомством, достойным стола королей.

Быстро проглотив свою порцию, один из парней неожиданно спросил:

– Кто-нибудь знает, что такое спарринг-партнер?

– Это напарник, с которым ты проходишь обучение, – пояснил другой боец, судя по виду, бывший спортсмен. – Например, твой противник в боксе или борьбе. – Он немного помолчал и тихо добавил: – Наверное, диверсанты будут на нас боевые приемы отрабатывать.

После этих слов все сильно приуныли, но делать было нечего, приходилось обживаться на новом месте.

Глава 11. Спарринг-партнер для немецких служащих

Однако эрудированный парень очень сильно ошибся, эсэсовский комендант говорил вовсе не об обычных парашютистах и диверсантах. Так что все было значительно хуже, чем они предполагали. Реальная действительность оказалась намного ужасней, чем они могли себе представить даже в самых страшных своих кошмарах.

Насколько знал Григорий, весь лагерь был разбит на две почти равные зоны, разделенные высокой стеной из колючей проволоки. В одной части размещался обширный плац и кирпичный барак для пленных. В другой находились жилые помещения охраны. Кроме того, там имелись склады и еще какие-то странные приземистые сооружения.

Увидев впервые такое великое множество зарешеченных дверей, Григорий сильно удивился. Все входы были расположены в длинной стене одного из зданий непонятного предназначения. «Что это такое? – размышлял озадаченный боец: – То ли небольшие птичники, то ли отдельные хлева для мелкого рогатого скота? Интересно, зачем они здесь?»

Вдобавок ко всем несуразицам лагеря, на плацу стояли дощатые щиты и деревянные брусья. Все это сильно походило на полосу препятствий в солдатской учебке. В начале своей службы Григорий, как и каждый боец тогдашней Красной армии, тоже прошел курс подготовки в подобном заведении. Но там все было понятно, а зачем они здесь, в польском лесу? Естественно, что эти вопросы остались без ответов, и парень решил, что со временем все разъяснится само собой. Так оно и вышло, и намного скорее, чем он ожидал.

На следующий день, ближе к полудню, Григорий вышел из барака и прошелся вдоль забора. Как всегда, там уже слонялись без дела несколько парней из его команды. Обещанные комендантом таинственные тренировки пока не начались, и заключенные были предоставлены сами себе. Отсыпались, латали старое обмундирование и бесцельно бродили по плацу. Как ни странно, но администрация лагеря этому совершенно не препятствовала.

В это время наружные ворота открылись, и на территорию вертухаев медленно вползли несколько крытых военных грузовиков. Григорий повернулся и увидел, как брезентовые тенты над задними бортами быстро откинулись. Потом из кузовов на землю стали спрыгивать молодые ловкие немцы. Прибывшие гитлеровцы сильно отличались от подразделения охраны, которое в основном состояло из сильно разъевшихся пожилых увальней. Все повадки фашистов говорили о том, что это сильные и прекрасно тренированные солдаты.

«Ну, вот и спарринг-партнеры пожаловали по нашу душу, – подумал парень, и неприятный холодок сжал его сердце. – Не убьют кулаком, так финкой зарежут. Как пить дать».

Некоторое время диверсанты энергично двигались и делали какие-то спортивные упражнения. Похоже, что фашисты приехали из достаточно удаленных мест. Поэтому теперь старались поскорее размять руки и ноги, затекшие от долгого сидения на неудобных лавках. Затем солдаты дружно принялись вытаскивать из машин продолговатые проволочные клетки.

Когда Григорий осознал, что в переносных вольерах находятся огромные немецкие овчарки, он буквально остолбенел от страха. Сильный, по-настоящему животный ужас заполнил все его существо. Драться с людьми ему доводилось довольно-таки часто, поэтому он хорошо умел постоять за себя, а вот сражаться с такими крупными зверюгами еще не приходилось.

Фрицы аккуратно ставили тяжелые контейнеры на землю и осторожно открывали проволочные дверцы. Поспешно брали бойцовых собак на короткий поводок и выводили наружу. Едва удерживая беснующихся зверей возле себя, инструкторы с огромным трудом вели их в сторону приземистых бараков.

Матерые псы так и норовили сорваться с привязи и сцепиться друг с другом. Поднялся оглушительный, злобный собачий лай. Проводники всеми силами успокаивали своих разъяренных подопечных. Подводили к низким дверям. Открывали створки и силком вталкивали питомцев внутрь тесных помещений. Спущенные с поводка овчарки остервенело бросались на зарешеченные стенки своих вольеров.

Остальные красноармейцы тоже услышали невообразимый шум, поднявшийся на территории охраны. Они высыпали из барака и подбежали к забору, отделяющему плац от питомника. Бойцы увидели, кого привезли автомобили, и в страхе застыли возле колючей проволоки. Всех заключенных охватила сильная, неудержимая паника. Округлившимися от ужаса глазами они смотрели на своих будущих спарринг-партнеров и не знали, что сказать. Вдобавок ко всему, собаки почуяли несвежий запах узников и разъярились еще больше. Овчарки всеми силами пытались вырваться из своих клеток и броситься на пленных красноармейцев.

– Ну, вот и пожаловали немецкие служащие, которых мы будем тренировать! – удрученно вымолвил кто-то. В ответ никто не смог выдавить ни единого слова.

На следующее утро комендант лагеря вновь появился на половине заключенных. Неторопливо прошелся перед строем и совершенно спокойным голосом сообщил:

– Наш учебный лагерь находится в самой сердцевине огромного польского леса. Кроме дороги, по которой вы пришли, отсюда ведут еще три неширокие просеки. Итого четыре пути на все четыре стороны света.

Ближайшее жилье находится возле железнодорожной станции, на которой вас выгрузили из вагонов. Вы сами убедились, что до этого места несколько часов пешего ходу. Остальные поселки расположены еще дальше. Да никто и не поможет вам ни одеждой, ни едой. Приют вам тоже никто не даст. Так что бежать я вам не советую. Некуда.

С сегодняшнего утра мы начинаем ежедневные тренировки. Каждого из вас будут по одному выпускать из лагеря и направлять на какую-нибудь из дорог. Вы можете двигаться куда захотите. Можете бежать по дороге или ломиться прямо через густой лес. Через тридцать минут по вашему следу будет пущена овчарка. Когда собака вас догонит, она на вас нападет!

Комендант сделал короткую паузу. Немного подождал, чтобы до всех дошло только что им сказанное, и заговорил дальше:

– Того, кто залезет на дерево, ждет немедленный расстрел на месте! Того, кто ударит собаку кулаком, ногой, палкой или камнем – ждет немедленный расстрел на месте! Того, кто что-то сломает собаке, лапу, челюсть или ребро – ждет немедленный расстрел на месте! – офицер опять замолчал.

Эсэсовец достал из нагрудного кармана френча золотой портсигар. Щелкнул отполированной до зеркального блеска крышкой. Достал сигарету и сунул ее в свои узкие, кривящиеся губы. Никуда не торопясь, выудил из черных галифе изящную зажигалку. Зажег длинный огонек и с удовольствием прикурил. Сильно, со вкусом, затянулся и замер, наслаждаясь ароматом душистого табака.

Выпустил дым из тонких, четко очерченных ноздрей и равнодушно добавил:

– Пока к собаке не подойдет инструктор, вы можете ее удерживать. Если сможете. Когда проводник возьмет ее на поводок, вы должны вернуться в лагерь вместе с ним. Того, кто не выполнит приказ инструктора, – ждет немедленный расстрел на месте! Того, кто нападет на проводника, – ждет немедленный расстрел на месте!

Комендант вновь прервал свою длинную речь. Немного помолчал для того, чтобы его слова в полной мере могли осознать все пленные, и равнодушно закончил:

– Номера, с первого по двадцатый включительно, два шага вперед! Шагом марш!

Первая группа заключенных неохотно выполнила команду. К ним подошли немецкие солдаты и увели их с собой. Остальных узников накормили скудным завтраком и предоставили самим себе. Как и многие другие, Григорий не находил себе места от волнения. Бродил по плацу и не мог думать ни о чем другом, кроме как о том времени, когда придет его очередь бежать через незнакомый лес.

Через пару часов в барак вернулся один из красноармейцев, входивших в первую двадцатку. Он шумно ввалился в казарму и подскочил к баку, стоящему возле дверей умывальной. Зачерпнул полную кружку воды и жадно напился. Все пленные сгрудились вокруг запыхавшегося бойца и молча ждали его рассказа. Парень сел на нары, перевел дух и с трудом начал говорить:

– Меня вывели за ворота и указали на просеку. Толкнули карабином в спину и приказали: «Форвард! Шнель! Шнель!»

Сначала я помчался прямо по дороге, потом немного подумал и свернул в лес. Топаю на север и через какое-то время слышу – за спиной раздался громкий лай. Я прекрасно знаю, что собака бегает гораздо быстрее человека, так что от нее не убежишь. Я и не стал стараться. Зачем без толку силы тратить? Остановился на небольшой полянке и принялся ждать. Овчарка выскочила из леса и бросилась ко мне. Я слегка пригнулся и жду, что будет дальше?

Когда до меня осталось около трех метров, она оттолкнулась от земли и прыгнула. Причем старалась вцепиться прямо в горло – тварь! Сам не знаю, как, но я умудрился перехватить ее на лету. Вцепился двумя руками в ошейник. А она тяжелая, сука, хорошо откормленная! Врезалась в меня со всего маху. Сбила с ног, и мы кубарем покатились по земле. Но ошейник я так и не выпустил. Сжал его как можно крепче, она и захрипела. Тогда я чуть-чуть отпустил, чтобы не задохнулась. Так и держал, пока немец с поляками не прискакали.

Кто-то из слушателей недоверчиво хмыкнул:

– Тебе удалось удержать такую огромную зверюгу?

– Да я в своей деревне кузнецом был! – шумно возмутился рассказчик. – Как-то по пьяни я поспорил, что свалю с ног трехлетнего быка. И свалил! Врезал кулаком ему в лоб. Он и упал. Поэтому, если бы было можно, я бы эту собаку двумя пальцами задушил. А так, пришлось ее держать очень бережно, можно сказать, нежно. Да только эта неблагодарная тварь не поняла своего счастья. Она махала своими лапами во все стороны и порвала мне гимнастерку и штаны. – Он указал на большие прорехи в одежде. Сквозь них хорошо просматривались глубокие царапины от толстых собачьих когтей.

Несмотря на все расспросы, ничего нового к своему рассказу кузнец добавить уже не смог. Он устало рухнул на нары и прикрыл рукой глаза. Заключенные не стали его больше беспокоить и молча разбрелись в разные стороны. Григорий вышел на плац и увидел двух беседующих инструкторов. Один из них вдруг громко рассмеялся и ответил другому:

– Да мой Рекс загрыз зайца за пять секунд. Похоронная команда уже тащит труп сюда. А как твой Марс?

– Никак! Мой русак сразу залез на дерево! Так что пришлось пристрелить этого труса! Ну и живучий же он оказался, просто ужас. Только третьей пулей мне удалось снять его с ветки.

Ошеломленный услышанными словами, Григорий вернулся в барак и передал подслушанный разговор соседям по нарам. Через минуту весь барак уже знал о судьбе своих товарищей по несчастью. Немного спустя к забору подошли около десятка солдат без оружия и одетых в кители, совсем не похожие на немецкие. Они подтащили к воротам что-то тяжелое.

Кто-то из пленных тихо сказал:

– Поляки! Их форма!

Немцы открыли одну створку. Похоронщики приволокли свою нелегкую ношу на плац. Брезгливо бросили ее на землю и поторопились уйти. С надрывным скрипом ворота захлопнулись за их спинами. Не сговариваясь, все узники бросились к проволочному забору. Вместе со всеми помчался и Григорий. Он подбежал поближе и увидел на земле своих соседей по бараку.

Одного взгляда Григорию оказалось достаточно, чтобы понять – обоих парней сильно покусали немецкие овчарки. Практически вся одежда на пленных оказалась изорвана в мелкие клочья. Во многих местах ткань насквозь пропиталась густой свернувшейся кровью. На оголенной бледной коже виднелись глубокие следы от огромных собачьих зубов. Ребята слабо шевелились и тихо стонали. У одного, видимо, было сломано предплечье. Несчастных бойцов тотчас подняли с плаца и быстро перенесли в барак.

– Он стоял и смотрел, как собака меня рвет! – едва смог прошептать парень со сломанной рукой. – А потом я потерял сознание…

К полудню в лагерь вернулись остальные красноармейцы, ушедшие в первой группе. Из двадцати человек в живых осталось только восемнадцать. Некоторые из них были искусаны так сильно, что не могли идти самостоятельно. Их притащила похоронная команда, состоящая из поляков. У многих парней оказались страшные рваные раны от острых клыков.

Как и следовало ожидать, немцы не стали оказывать помощь раненым людям. Поэтому пленные сами, как могли, ухаживали друг за другом. Некипяченой водой из-под крана они промыли страшные раны покалеченных арестантов. Порвали старое обмундирование на ленты и использовали их в качестве бинтов. Не имея под рукой никаких медикаментов, они наложили на укусы обычные сухие повязки. Затем стали отстирывать кровь с одежды и штопать порванное обмундирование.

После полудня в лес ушла вторая двадцатка. К вечеру в барак вернулось лишь семнадцать человек. К ужасу окружающих, их рассказы ничем не отличались от того, что поведала первая группа.

Все это время Григорий старательно вспоминал, чему его обучали в тренировочном лагере армейской разведки, расположенном под Севастополем. К огромному сожалению, ему так и не удалось пройти весь курс до конца. Началась война с Германией, и всех солдат срочно отправили на армейский аэродром, где они служили в охране.

К тому же курсантам давались в основном теоретические знания приемов борьбы с собаками. Два практических занятия, на которых курсанты встречались с живыми овчарками, можно не принимать в расчет. Парней надежно упаковали в стеганые бушлаты и брюки из толстого многослойного брезента. Тогда их специально так одели, чтобы не пострадали ни люди, ни, тем более, ценные, хорошо тренированные животные.

Кроме того, короткая ознакомительная программа совершенно не предусматривала бережного отношения к нападающим псам. Советские инструкторы-пластуны преподавали лишь навыки быстрого и эффективного уничтожения собак всеми доступными способами. Здесь же ему придется осторожно удерживать овчарку, не давая ей искалечить ни тебя, ни себя!

Уже на следующее утро настала очередь двадцатки Григория. Вооруженные карабинами охранники вывели парня за ворота лагеря третьим по счету. Его тщательно обыскали и повели направо, вдоль высокого забора из колючей проволоки. Втроем они обошли лагерь и оказались у начала просеки, подходившей к зоне с задней стороны.

Там их терпеливо ждал тот самый инструктор, который хвастался своим псом перед приятелем. На поясе у поджарого немца висела кобура с пистолетом. Возле его левой ноги сидела огромная псина и злобно рычала на пленного. За спиной фашиста стояли четыре поляка из похоронной команды. Григория подвели к Рексу, и инструктор дал команду собаке:

– Schnuppern! – овчарка послушно обнюхала ноги арестанта и отступила назад. Немец приказал парню: – Вперед! Быстро! Быстро!

Красноармеец развернулся. Рванулся с места и промчался по дороге, уходящей в глубь соснового бора. Пробежал в таком темпе около ста метров и свернул в лес. Спрятался за ствол самого толстого дерева, которое ему попалось на пути. Остановился и сел на землю. Быстро стянул оба сапога и снял с ног почти новые портянки, недавно полученные от немцев. Под ними оказались другие, старые – выданные родной Красной армией еще два месяца назад. Второй запасной комплект он предусмотрительно намотал на ступни перед самым выходом из барака.

Григорий тщательно обулся, встал и не спеша потрусил дальше. На бегу парень аккуратно намотал два куска ткани на левую руку и тщательно уложил плотную повязку прямо поверх рукава гимнастерки. Она закрыла все предплечье и надежно защитила от локтя до ладони. Свободный конец обеих тряпок боец крепко зажал в кулаке. Не успел он закончить приготовления, как за спиной послышался злобный собачий лай.

«Как скоро! – удрученно подумал парень. – А фашист говорил, что собаку пустят через полчаса. Видимо, хотят побыстрее закончить сегодняшние тренировки. – Григорий быстро осмотрелся по сторонам. Только сейчас он заметил, что лес словно вымели какие-то чересчур усердные и добросовестные дворники. Нигде не было видно ни подлеска, ни даже опавших сучьев. – Это чтобы мы не прятались в непролазных кустах и не отмахивались от собак толстыми ветками», – понял боец и продолжил вертеть головой.

Чуть левее он заметил толстую сосну, одиноко стоящую посреди небольшой поляны. Боец кинулся к дереву и встал лицом к приближающейся погоне. Прислонился спиной к шершавому стволу и постарался немного успокоиться. Сорванное бегом дыхание уже почти полностью восстановилось, но сердце никак не хотело умерить свое чрезмерно суматошное биение. Пульс частил с такой скоростью, словно парень только что вырвался из крепкой сумбурной драки.

И тут из леса живой стрелой выскочил матерый пес. Сильно разгоряченный азартной погоней, Рекс поднял голову от цепочки следов своей жертвы. Увидел Григория и огромными скачками бросился к безоружному человеку. Зверь вихрем проскочил разделявшее их расстояние. Оттолкнулся от земли и прыгнул на парня, целясь зубами в его голый кадык.

Неожиданно с Григорием произошло что-то совершенно невероятное. Такое, что никогда с ним раньше не случалось. Вернее, не с ним, а с его индивидуальным восприятием окружающей действительности. Течение времени вдруг сильно замедлилось. Оно стало двигаться подобно тягучей, густой патоке, плавно льющейся из перевернутой банки.

Огромное тело немецкой овчарки вытянулось в струнку и словно бы повисло в загустевшем воздухе. Парень выставил вперед левый локоть и закрыл им свое незащищенное горло. Распахнутые собачьи челюсти неторопливо приблизились вплотную к нему. Боец затаил дыхание и собрал все свое мужество в кулак.

Затем он протянул левое предплечье навстречу и сунул в широко открытую пасть. Наполненные огромными острыми зубами, мощные челюсти сжались с невероятной силой. В следующий миг Григорий почувствовал себя так, будто на его руке захлопнулся тугой волчий капкан. Сильная, нестерпимая боль пронзила мышцы от кисти до самого плеча.

Несмотря на все усилия, прилагаемые разъяренным псом, он так и не смог прокусить две достаточно толстые портянки. Однако злобная тварь всей своей массой продолжала лететь прямо на грудь Григория и даже не замедлила скорости своего движения. В самый последний момент парень начал смещаться вправо и почти успел вывернуться из-под тяжелого тела огромного Рекса.

Полсотни килограмм тренированных, сильных звериных мышц со всего маху врезались в худую, истощенную фигуру человека. Несмотря на то что основной удар пришелся вскользь, боец почувствовал, как затрещали его ребра. К счастью, основную часть энергии принял на себя толстый ствол сосны, на которую арестант опирался спиной.

Не ослабляя хватку, собака упала на землю и своим весом увлекла красноармейца за собой. Резкое столкновение с деревом все же слегка оглушило овчарку. На один миг Рекс потерял ориентацию и не успел вовремя вскочить на ноги. По какому-то наитию Григорий запустил правую кисть в мягкое подбрюшье пса. Схватил за причинное место и крепко сжал пальцы. Зверь резко дернулся и замер, но руку человека так и не отпустил.

Через несколько минут на поляне появился сильно запыхавшийся инструктор. Следом за ним тяжело топали два охранника и похоронная команда, состоящая из четырех поляков. Немец увидел Григория, прижимавшего собаку к земле, и несказанно удивился такому непривычному положению дел. Поводырь замер на месте и потянулся к кобуре. Быстро вытащил пистолет и лишь после этого вновь побежал к парню. Потрясенные охранники тоже схватились за оружие. Скинули карабины с плеч и взяли их на изготовку.

Почуяв запах хозяина, Рекс тихо и жалобно заскулил. Ошеломленный увиденной картиной, фашист подскочил к заключенному и приставил пистолет к его голове. Левой рукой он привычно защелкнул карабин леера на ошейнике и дал своему псу строгую команду:

– Фу! – зверь послушно разжал крепко стиснутые челюсти.

Немец сильно ткнул стволом пистолета в голову Григория и жестко приказал:

– Отойди от собаки!

Красноармеец осторожно разжал пальцы правой руки и отпустил причинное место пса. В ту же секунду Рекс оказался на ногах. Длинным прыжком отскочил в сторону и принялся яростно лаять. Натянув поводок, овчарка стояла позади хозяина и прямо-таки захлебывалась от бешеной, бессильной злобы. Однако напасть на бойца, лежавшего на земле, так и не решилась. Григорий прижал левую руку к животу и прикрыл ее правой.

Инструктор не обратил на это никакого внимания. Он прекрасно знал, что такие тренировки не обходятся без тяжелых травм. Поэтому решил, что Рекс больно укусил пленного, прежде чем тот смог ухватить пса за самый уязвимый мужской орган. Немец отошел в сторону и ласково потрепал своего питомца по мощному загривку. Пес перестал дрожать от злости, но все еще продолжал рычать и лаять на заключенного. Фашист повернулся к арестанту. Спрятал пистолет в кобуру и приказал:

– Встать! Марш в лагерь!

Не делая резких движений, Григорий медленно поднялся с земли и пошел назад. Левую руку он по-прежнему старательно прятал от инструктора. Немец с Рексом, два охранника и похоронная команда неспешно двигались сзади. Униженный человеком пес никак не мог успокоиться и продолжал безостановочно лаять, но кинуться на бойца почему-то не спешил.

По дороге в лагерь парень как можно незаметней размотал ткань. Аккуратно сложил портянки, сунул их за пояс и тщательно прикрыл подолом гимнастерки. Затем завернул рукав и внимательно осмотрел левое предплечье. Измятые зубами овчарки мышцы сильно болели. Кожа была в ссадинах и кровоподтеках, но, судя по всему, кости оказались целыми.

Вернувшись в барак, Григорий первым делом рассказал, как прошла его «тренировка» с немецким спарринг-партнером. Но к тому времени у сорока процентов заключенных был уже свой собственный и часто весьма печальный опыт. К тому же его история ничем не отличалась от всех прочих, не раз услышанных обитателями зоны. Вдобавок ко всему, мало было знать, что необходимо предпринять в таких страшных обстоятельствах. Нужно еще умудриться все это проделать без сучка без задоринки. Иначе не избежать тяжелых травм и глубоких укусов.

В тот день из леса не вернулось еще трое заключенных.

Поздней ночью у парня со сломанной рукой резко поднялась температура и началась сильная лихорадка. К утру ему стало совсем плохо, и раненый так и не смог самостоятельно встать с постели. Тогда к бойцу пришли на помощь соседи по нарам. Однако, едва больного подняли на ноги, как он обмяк и потерял сознание. Пришлось уложить его обратно и оставить на месте. Вот так и получилось, что красноармеец не вышел на утреннюю перекличку.

Когда очередь дошла до его фамилии, естественно, что никто не отозвался. Этого просто не позволял номер, нашитый у каждого на груди. Комендант отдал короткий приказ, и охранники бросились в барак. Спустя минуту немцы за ноги вытащили больного на середину плаца и бросили перед строем.

Медленно прохаживаясь перед шеренгой военнопленных, комендант спокойным голосом объявил:

– Согласно правилам внутреннего распорядка нашего лагеря, за невыход или опоздание на перекличку полагается наказание – расстрел на месте! – Он повернулся к солдатам и приказал: – Огонь!

Один из охранников передернул затвор. Вскинул карабин и выстрелил в голову парню, беспомощно лежащему на земле. Через минуту появилась похоронная команда из четырех человек. Поляки подхватили убитого за руки, за ноги и быстро унесли мертвое тело с плаца. Как ни в чем не бывало, немцы продолжили привычную утреннюю перекличку.

Второй выход в лес едва не закончился для Григория самым печальным образом. Видимо, в тот несчастливый день судьба решила сыграть с заключенным очень злую шутку. К ужасу парня, его спарринг-партнером оказался не обычный пес, а сильная матерая сука! Собака врезалась в грудь бойца и легко сбила его с ног. Они вместе рухнули на землю и, сплетясь в огромный клубок, покатились по жухлой, опавшей хвое.

Все было точно так же, как и с Рексом, вот только ухватить овчарку оказалось не за что. Придя в полное отчаяние, узник сжал в кулаке шкуру на животе злобной твари. Это не произвело на нее никакого впечатления. Яростно рыча, овчарка вскочила на лапы. Вырвалась из захвата и принялась яростно мотать головой из стороны в сторону. В то же время она изо всех сил пыталась перекусить руку пленного, обмотанную вонючими портянками.

Стоя перед ней на коленях, Григорий ухватился правой кистью за ошейник и пытался удержать мощные рывки зверя. Боль становилась все сильней, и казалось, что уже не было больше сил терпеть эту страшную муку. Потеряв самообладание, парень рассвирепел. Отпустил ошейник и кулаком ударил собаку в голову. В самый последний момент он все-таки сообразил, что за нанесенную зверю травму его расстреляют на месте. Он не смог остановить руку, летящую вперед. Однако успел разжать пальцы и уже открытой ладонью врезал псине в ее черный, блестящий нос.

Внезапно сука обмякла. Глаза у нее затуманились, и она безвольно разжала огромные челюсти. Григорий поспешил воспользоваться ее оглушенным состоянием. Пока овчарка пребывала в легком нокдауне, парень схватил ошейник обеими руками и вскочил собаке на спину. Он буквально оседлал злобную тварь. Сильно сжал коленями ее тело и всей своей массой придавил к земле.

Быстро просунул левую кисть под широкий ремень. Плотно сжал его в кулаке и потянул на себя. Широкое кольцо из толстой кожи пережало овчарке глотку, и она сдавленно захрипела. Затем Григорий схватил правой рукой за шкуру на загривке собаки и пригнул ее шею к земле. Когда псина немного пришла в себя, она уже не могла даже пошевелиться. Любое неосторожное движение грозило ей опасностью свернуть себе шею. Овчарка замерла и без движения лежала на животе до тех пор, пока не появился озадаченный инструктор.

Смертельно опасные занятия с немецкими спарринг-партнерами продолжались каждый день, без единого перерыва. Вследствие чего в бараке оставалось все меньше и меньше людей. Самые «счастливые» умирали на своих грубых нарах, забывшись в беспокойном горячечном сне, вызванном заражением крови.

Всех остальных парней – едва живых, сильно ослабевших от рваных ран и глубоких укусов, по-прежнему каждое утро гнали на «тренировки». В лесу их быстро настигали злобные сторожевые овчарки. Валили на землю и загрызали насмерть. Тех, кто не мог встать с нар и в очередной раз сыграть роль дичи для собак, безжалостно расстреливала немецкая охрана.

Глава 12. Прощальный банкет коменданта

Следующим хмурым и безрадостным утром очередная двадцатка ушла в лес. Часа через полтора Григорий услышал, как из лагерных репродукторов раздался раздраженный крик коменданта:

– Всем свободным от вахты инструкторам с собаками и солдатам охраны срочно собраться у въездных ворот.

Едва стих голос эсэсовца, как началась немыслимая суматоха. Из обрывков немецких разговоров Григорий кое-как сумел понять, в чем дело. Оказалось, что участвовавший в утренних занятиях проводник позвонил с резервного пункта на восточной дороге. Он сообщил, мол, кто-то из пленных попытался бежать. Комендант взбеленился и немедленно объявил общую тревогу. Вертухаи и тренеры со своими подопечными быстро погрузились в кузова грузовых автомобилей и куда-то уехали.

Только после полудня все машины вернулись в лагерь. Охранники быстро откинули брезентовый тент первого грузовика. Затем с жутким грохотом открыли задний борт и безжалостными пинками выбросили наружу сильно избитого красноармейца. Он молча упал на землю и остался неподвижно лежать на спине. Подбежала польская похоронная команда и сноровисто оттащила его в сторону. Потом из автомобилей выбрались усталые фашисты и овчарки.

В следующий миг раздался душераздирающий вой сирены. Находившиеся в лагере пленные торопливо выскочили из барака и выстроились на плацу. Ведущие на половину охраны ворота открылись, и на плацу появился разъяренный комендант. За ним шли хмурые немецкие солдаты с карабинами на изготовку. Поляки притащили пойманного беглеца и бросили его между строем заключенных и шеренгой охраны.

Парень слабо зашевелился. Перевернулся на бок и с трудом сел. Чтобы не упасть на спину, он прочно оперся руками о землю позади себя. Григорий всмотрелся в бойца и едва узнал в нем всегда веселого, добродушного кузнеца. Теперь все лицо красноармейца представляло собой огромный бурый кровоподтек. Обе ноги пленного не шевелились и, судя по всему, были прострелены.

Стараясь успокоиться, комендант немного помолчал. Набрал в легкие побольше воздуха и крикнул возмущенным до предела голосом:

– Эта русская свинья убила одну из лучших сторожевых собак этого курса. Затем он попытался бежать. Согласно правилам внутреннего распорядка нашего лагеря он приговаривается к немедленному расстрелу! – Не поворачиваясь к охранникам, комендант бросил через плечо, но уже по-немецки: – Курт! Отомсти за своего верного друга! Пристрели эту славянскую тварь!

Из строя фашистов вышел инструктор – проводник Рекса. На его потемневшем от злобы лице расплывался огромный фиолетовый синяк. Кузнец попытался сесть чуть поровнее и с трудом прохрипел:

– Дерьмо был ваш Рекс, а не собака! Хотя я и не собирался его убивать. Чуток задел кулаком, а он и подох. А вот тебя, Курт, я точно хотел грохнуть! Жаль, что не достал как следует!

Трясясь от едва сдерживаемого бешенства, инструктор подошел к сидящему на земле беспомощному пленному. Выхватил пистолет из кобуры и, почти не целясь, выстрелил в упор. Пуля попала кузнецу точно в переносицу. Руки у парня подломились, и он мешком рухнул навзничь. Вытянулся во весь богатырский рост. Содрогнулся своим огромным телом и затих.

Натаскивание немецких служащих продолжилось, словно ничего и не произошло. Оставшихся в живых людей было так мало, что теперь им приходилось играть роль дичи по два раза в день – утром и после полудня. К тому времени Григорий уже успел хорошо «познакомиться» со всеми собаками, участвовавшими в «тренировках». После первой, весьма неприятной встречи с ним собаки начинали себя вести совершенно по-другому.

Во время занятий спарринг-партнеры с легкостью догоняли парня. Однако, увидев, что он стоит, прижавшись спиной к дереву, звери больше не нападали на пленного. Каждой псине вполне хватало одного раза, чтобы понять – это не простой заяц, которого можно легко загрызть насмерть. С этим русаком лучше не связываться. Себе дороже выйдет.

На этом смертельно опасные столкновения с овчарками закончились. Григория по-прежнему гоняли на «тренировки». Он бегал по лесу до седьмого пота, но этим все и ограничивалось. Собаки кружили вокруг него на безопасном расстоянии. Рычали и захлебывались от лая до тех пор, пока не подходил инструктор. Потом делали вид, что честно выполнили свою работу, и затихали.

Инструкторы заметили эту странную особенность, но ничего предпринимать не стали. Их псы и так прекрасно выполняли свою роль. Находили по следу беглеца. Облаивали его и удерживали на месте до прибытия охраны. Что еще нужно от хороших сторожевых собак? А то, что они не рвут на куски этого заключенного, так это ничего не значит. Мало ли что у них в голове. С остальными зайцами они по-прежнему не церемонятся.

Через двадцать девять дней после начала «тренировок» из двадцати собак в живых осталось восемнадцать, а из ста семи пленных красноармейцев – всего шесть человек! В этот вечер все выжившие бойцы, не сговариваясь, покинули свои привычные места и собрались в дальнем углу барака. Находиться в пустой казарме вдалеке друг от друга у них уже не было никаких сил.

Парни хмуро посмотрели друг на друга, и Григорий неожиданно понял, что даже не знает, как кого зовут. Так уж случилось, что судьба разбросала их по разным группам. Поэтому, несмотря на то что все жили в одном бараке, они практически не пересекались. Пока одни отбивались от собак, другие ухаживали за своими менее удачливыми товарищами. Заодно стирали и чинили порванное обмундирование.

К тому же мало кто хотел знакомиться с другими пленными, находясь в такой жуткой обстановке. Зачем это делать, если каждый из твоих новых приятелей в любой день может не вернуться с очередной «тренировки»? К чему забивать память лишними именами и рвать себе душу по поводу гибели недавно обретенного друга?

Однако сейчас Григорий решил, что настала пора представиться. Не так уж много их осталось. Даже если и захочешь, то не перепутаешь. Он внимательно осмотрел своих товарищей по несчастью. Все молча сидели на деревянных нарах, и каждый думал о том, что им принесет завтрашний день. Чтобы прервать тягостную тишину, парень назвался:

– Меня зовут Григорий.

– Алексей, – неохотно откликнулся сосед справа. Слегка помедлив, следом назвались остальные: – Михаил, Александр, Иван и Петр, – на этом разговор сам собой увял. Никто не знал, о чем можно поговорить в такой безумной ситуации. Рассказывать о себе? Вспоминать довоенную жизнь? Кому это интересно сейчас, когда все находятся, как говорится, на краю могилы?

Иван вдруг спросил:

– Григорий, а что ты делал, чтобы справиться с собаками?

Ничего не тая, парень откровенно рассказал, как действовал в лесу.

– Я делал то же самое, только потом брал их за глотку! – ответил красноармеец. – Схвачу правой рукой за кадык, чуть-чуть придушу, они и перестают дергаться.

Оказалось, что Михаил и Алексей действовали таким же образом. Оставшаяся пара пленных почему-то не вступила в разговор и по-прежнему скромно молчала. Любопытный Иван обратился к Сане, тщедушному белобрысому пареньку:

– А ты что молчишь?

– Меня с детства все собаки очень любили, – потупившись, сообщил он. – Даже самые злые псы всегда ко мне ластились, словно к любимому хозяину. А эти спарринг-партнеры, – он кивнул в сторону питомника, – тоже хотели, чтобы я их погладил, но для них служба превыше всего. Поэтому они лаять лаяли, но кусать не кусали. – Он повернулся к последнему бойцу и как будто передал ему эстафету.

Хмурый, темноволосый Петр пожал плечами и, словно через силу, очень неохотно выдавил:

– Мой дед был потомственным знахарем. Так он своим взглядом разъяренного быка с ног валил. Взбесившиеся кони тоже становились как шелковые, едва он на них зыркнет. А про всякую мелкоту и говорить нечего. Кошки там, крысы или домашняя птица, так те могли даже замертво свалиться, если он на них случайно посмотрит. – Он немного помолчал и закончил: – Я-то намного жиже его буду. Хотя могу, конечно, волка или собаку к себе не подпустить. Будет вокруг скакать и рычать, но напасть на меня все равно не посмеет.

Подошел конец бесконечно долгого, месячного срока пребывания в зоне. Этот день преподнес заключенным очередной сюрприз. К всеобщему удивлению, в то утро традиционная утренняя сирена почему-то не включилась. Несмотря на отсутствие сигнала побудки, один из выживших пленных проснулся в положенный час. Он, как всегда, открыл глаза точно в срок, назначенный внутренним распорядком лагеря.

Измученные невыносимыми условиями, остальные парни спали, как говорится, без задних ног. Так что боец тихо встал, увидел сонное царство и в растерянности немного побродил по бараку. Затем все-таки разбудил пятерых «счастливчиков» и первым делом объяснил, мол, он сам очень хорошо чувствует время. После чего смущенно добавил, что сейчас уже пора идти на утреннюю перекличку. Бойцы спорить не стали. Быстро поднялись, вышли на плац и выстроились в куцую шеренгу.

Григорий со своими товарищами стоял в коротеньком строю и напряженно ждал неизвестно чего. Вот только на половину заключенных никто так и не пришел. Ни охранники, ни даже вездесущие подручные фашистов – поляки. Передвижная солдатская кухня тоже почему-то не дымила, как обычно, а стояла совершенно холодная. Кормить их сегодня, видимо, никто не собирался. Время выхода на «тренировку» тоже уже прошло.

Ближе к полудню поляки стали выносить из здания казармы столы и стулья. Прямо под открытым небом, на половине охраны, они соорудили длинный стол и накрыли его белой скатертью. Расставили многочисленные бутылки и тарелки с закусками. Вокруг разместили разномастные стулья и табуреты. Потом появился, как всегда, подтянутый комендант, немецкие солдаты и проводники собак. Все дружно расселись вокруг стола, и начался пир горой. Тосты раздавались один за другим. За гениального фюрера, за скорую победу, за великий рейх.

Пленные переглянулись между собой и благоразумно решили, что не стоит мозолить глаза пьяным фашистам. Они медленно отступили назад и, от греха подальше, укрылись в пустом бараке. Едва парни расположились на своих нарах, как прибежали поляки из похоронной команды. Они пинками подняли красноармейцев и приказали немедленно выйти на плац. К всеобщему удивлению, узников привели на половину охраны и поставили перед богато накрытым столом.

Будучи сильно на взводе, комендант взглянул на истощенных арестантов. Усмехнулся и весело крикнул:

– Принести лопаты.

Стоявший возле стола поляк опрометью бросился к казарме. Притащил шесть заступов и вручил их пленным.

– Ройте себе могилы! – смеясь, приказал эсэсовец. – Вон там, у стены! – и он указал на кирпичный интендантский склад, находящийся позади заключенных.

Понурив голову, Григорий повернулся вместе с остальными парнями и медленно побрел к низкому зданию. Конечно, можно было гордо вскинуть голову и презрительно плюнуть врагам в лицо, как это показывали в фильмах о пламенных революционерах. Однако, в отличие от довоенных кинокартин, за это его вряд ли бы убили сразу, а, скорее всего, избили до полусмерти и бросили на растерзание собакам. Так что уж лучше не злить палачей и в назначенное судьбой время умереть быстро и почти безболезненно. Во всяком случае, так говорят про расстрел. Но сначала нужно устроить себе нормальную могилу. По крайней мере, потом труп туда сбросят и закопают, а не оставят гнить в лесу.

Каждый из пленных отмерил себе участок в три аршина в длину и один в ширину. Затем все дружно принялись копать. Земля в этом месте сама по себе оказалась очень сухой и неподатливой. К тому же за долгие годы тысячи ног утоптали ее почти до предела. Так что теперь она достигла плотности настоящего монолитного бетона. Ни лома, ни кирки заключенным не дали, поэтому приходилось обходиться обычной штыковой лопатой. Вдобавок ко всему обе руки у парня нестерпимо болели, причем левая мучила особенно сильно. Избитые за время «тренировок» мышцы постоянно ныли. Да и жрать хотелось невероятно. Стараясь не смотреть на заставленный едой стол, он повернулся лицом к стене. Так же поступили и все его товарищи по несчастью.

Меж тем прямо за спиной заключенных продолжал шуметь веселый гомон пьяной немецкой компании. Несмотря на это, Григорий постепенно втянулся в монотонную работу. Сами собой включились навыки, приобретенные за долгие годы жизни в деревне. Плотный слой утрамбованной земли скоро закончился, и копать стало немного легче. Когда могила стала глубиной до шеи, парень решил, что для него уже хватит. Прекратил рыть и выбросил лопату наверх. С трудом вылез из ямы и встал перед ней.

– О! – восхитился охмелевший комендант. – Уже закончил работу? Молодец! Тогда помоги своему товарищу справа! Что-то он долго копается! – Все немцы громко заржали над незамысловатой шуткой начальника.

Красноармеец подошел к участку соседа и заглянул вниз. На дне ямы он увидел массивный камень, превышающий своим размером огромное ведро. Парень окопал его со всех сторон, но вытащить наверх один не смог, и теперь валун ему здорово мешал рыть дальше. Григорий спрыгнул в могилу, и они вдвоем едва выволокли тяжеленный обломок известняка.

Кто-то из немцев радостно воскликнул:

– Ну, вот, теперь у них даже надгробная плита имеется, – этот экспромт тоже жутко развеселил пьяную компанию.

Постоянно сменяя друг друга, парни закончили работать вместе с остальными пленными. Сначала Григорий вылез сам, затем подал руку измученному товарищу. Помог ему выбраться наружу и отправился на свое место. Подошел к куче рыхлой земли и воткнул в нее уже ненужную лопату. Встал в ногах могилы и повернулся лицом к веселящимся немцам. Все бойцы сделали то же самое.

– Очень хорошо, – сказал комендант и, широко ухмыльнувшись, приказал: – Фриц, Ганс, принесите сюда свою машинку!

Два немца вскочили с табуретов и, слегка покачиваясь, побежали выполнять команду начальника. Через минуту они притащили ручной пулемет «MG-34» с откидными сошками. Установили его посреди стола и направили вороненый ствол в сторону пленных. Несмотря на сильный хмель, один из немцев четкими движениями открыл жестяную коробку с патронами. Вставил ленту в затвор и передернул рычаг.

– Встаньте так, чтобы после выстрела вы свалились в яму и нам не пришлось марать о вас руки, – развязно скомандовал комендант.

Григорий повернулся и взглянул на свежую могилу. Прикинул траекторию падения своего к тому времени уже мертвого тела и решил, что ни в коем случае не промажет. Точнехонько войдет в яму, словно патрон в обойму. Неожиданно он подумал, что нужно бы повернуться грудью к немцам. Русскому солдату просто необходимо встречать свою смерть достойно – лицом к лицу.

Однако встать, как подобает свободному, гордому человеку, он, как ни старался, заставить себя не смог. У парня так и не хватило сил посмотреть в черный зрачок пулемета и спокойно подождать, пока из него вылетит его скорая смерть. Придя в отчаяние от своей трусости, он скосил глаза вправо и влево. Все стояли так же, как и он! Лицом к могиле!

«Значит, не один я такой!» – облегченно подумал Григорий.

– Огонь! – раздалось сзади.

Несущее неминуемую гибель автоматическое оружие оглушительно загрохотало за спиной пленных. Длинная очередь ударила слева направо. Многочисленные пули впивались в стену сарая прямо над головами красноармейцев. Острая кирпичная крошка мелкой шрапнелью полетела во все стороны. Колени у Григория предательски подогнулись. Он инстинктивно пригнулся, втянул голову в плечи и прижал грязные ладони к лицу.

Сзади раздался гомерический хохот. Парень удивился, что до сих пор еще может думать. Не веря себе, он медленно приоткрыл глаза и сквозь неплотно сжатые пальцы посмотрел по сторонам. Все его товарищи стояли так же, как и он. Все чуть пригнулись и закрыли голову руками. Однако все были живы и никто из шестерых даже не упал на колени!

Отсмеявшись, комендант приказал:

– Подойдите сюда! – пленные медленно развернулись и на негнущихся ногах направились к накрытому столу.

– Наш лагерь существует почти три года! – задумчиво сообщил офицер. – За это время мы воспитали огромное количество собак для концентрационных лагерей, разбросанных по всей Европе. Часть из них попали даже в Африку. В этом лесу, – он повел руками, указывая на сосновый бор: – побывало несколько тысяч пленных из разных стран. И никогда! Никто! Не доживал до окончания полного курса тренировок!

Он на секунду запнулся, шумно сглотнул и возмущенно продолжил:

– А тут осталось сразу шестеро недочеловеков, шестеро русских. И что прикажете мне теперь с вами делать? В инструкции о тренировочном лагере ничего не сказано на этот счет. Никто даже предположить не мог, что такое вообще возможно. Оставить вас на следующий курс я не могу. Наш лагерь переводится ближе к Восточному фронту, и тащить вас за собой я не вижу смысла.

Расстрелять вас, как отработанный материал, мне кажется не совсем справедливым. Вы ни разу не нарушили устав нашего лагеря. Не пытались бежать. Ни одна собака от вас не пострадала. Вы все храбрые и дисциплинированные солдаты! Очень жаль, что вы не согласились вступить в РОА. Такие стойкие воины очень бы пригодились великой Германии.

Мне почему-то кажется, что со временем вы передумаете и все-таки пойдете служить под командование генерала Власова. Поэтому я предоставлю вам еще один шанс. Дам немного дополнительного времени на размышление. Я подумал и решил отправить всех вас в фатерлянд. Там очень много трудовых лагерей, и сильные, здоровые рабочие еще пригодятся тысячелетнему рейху.

Ефрейтор Фридрих Баер будет вас конвоировать до места. Он родом из Гамбурга. Мой земляк. Хороший солдат и уже давно заслужил очередной отпуск для поездки домой. – Эти слова офицер повторил и по-немецки. Все фашисты одобрительно зашумели.

– Завтра утром вы получите документы и отправитесь в Германию! – он вновь перешел на русский язык. – Фридриху я дал письменный приказ – за малейшее неподчинение – расстрел на месте! За побег одного – расстрел на месте ВСЕХ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ! – он жестко выделил голосом окончание фразы.

Офицер повернулся к столу и приказал солдатам по-немецки:

– Дайте этим свиньям три бутылки шнапса, три буханки хлеба и три круга колбасы. Потом отведите их в стойло! А мы продолжим веселиться!

Несколько солдат рьяно вскочили со своих мест и радостно бросились выполнять приказ любимого командира. Пленных быстро отвели в пустой барак. Поставили на деревянные шконки подаренные бутылки с выпивкой. Рядом положили хлеб и колбасу. Развернулись и, весело гомоня, ушли на половину охраны, продолжать отвальный банкет.

Оставшиеся в живых шестеро парней облегченно вздохнули. Нашли под нарами пустые консервные банки. Откупорили одну бутылку и поровну разлили хмельной напиток. По давней русской традиции первый тост был «За погибших». Красноармейцы, не чокаясь, подняли «стаканы» и дружно выпили по несколько глотков. Шнапс оказался довольно-таки дрянным пойлом. Однако ничего другого под рукой не имелось и неизвестно, окажется ли еще когда-нибудь в ближайшем будущем. Прозвучал второй тост: «За собственное спасение!» Затем третий: «За победу!»

Голодные люди быстро разделили и съели без остатка весь хлеб и колбасу. После многодневной жизни впроголодь скромная еда показалась парням восхитительно вкусным деликатесом. Почти сразу у них началась обычная в таких случаях нервная реакция. От недавно пережитого волнения всех так сильно развезло, что красноармейцы еле-еле добрались до соседних нар. Они упали на голые доски и уснули мертвецким сном.

Глава 13. Этапирование в Германию

На следующее утро сигнальный гудок тоже не издал ни одного звука. Видимо, надсадный рев сирены не доставлял большого удовольствия фашистам, и они опять решили обойтись без шумовых эффектов. Хорошо, что у заключенных оказался свой живой будильник. Чернявый Петр – внук знахаря, как всегда, проснулся вовремя и поднял всех остальных. Не дожидаясь команды, военнопленные выбежали на плац и построились в короткую шеренгу.

Из ста семи красноармейцев, прибывших в лагерь месяц назад, выжили лишь шесть человек. Остальных либо загрызли немецкие овчарки, либо расстреляла фашистская охрана. Лишь некоторые «счастливчики» умудрились избежать этой страшной участи. Эти «везунчики» просто умерли во сне. Кто от гангрены, возникшей от собачьих укусов, кто от потери крови, а кто от сильного истощения.

Однако и оставшиеся в живых арестанты тоже представляли собой довольно жалкое зрелище. Каждодневное выполнение роли загонной дичи для сторожевых собак никому не пошло на пользу. Все сильно сдали и теперь едва держались на ослабевших ногах. Оборванные, измученные, заросшие щетиной до самых глаз люди стояли на плацу и безропотно ждали появления охранников.

Ведущие на территорию для пленных высокие ворота медленно открылись. На этот раз вместо десятка вооруженных вертухаев в зону вошел лишь ефрейтор Фридрих Баер. Причем он появился в гордом одиночестве, чего фашисты никогда не позволяли себе раньше. Хотя, чего ему было теперь опасаться? Шестерых доходяг, едва стоящих на подгибающихся ногах? К тому же остальные немецкие солдаты находились рядом и в любой момент могли прийти на помощь своему отчаянному соратнику.

Вчерашний отвальный банкет коменданта протекал очень шумно и не утихал до глубокой ночи. Громкие взрывы хохота и стрельба в воздух часто прерывали беспокойный сон утомленных парней. Так что утром они чувствовали себя неважно. Чего нельзя было сказать о бравом ефрейторе. Несмотря на бурную и весьма продолжительную попойку, в которой участвовал пожилой охранник, он выглядел на удивление свежим. Был чисто выбрит и благоухал цветочным одеколоном.

Баер встал перед коротеньким строем и, слегка заикаясь, заговорил по-немецки. Сказал несколько слов и понял, что его речь не доходит до основного числа заключенных. Фашист ткнул пальцем в Григория и приказал:

– Переводи! Я вижу, что ты хорошо понимаешь наш язык.

Парень не стал артачиться. Сделал два шага вперед. Повернулся и перебежал в начало шеренги. Встал одним боком к вертухаю, другим – к своим пятерым товарищам и с этого момента стал официально назначенным толмачом.

Ефрейтор бодро сообщил:

– Вчера герр комендант распорядился этапировать вас в Германию! Согласно подписанному им приказу, с этой минуты вы все поступаете в мое полное распоряжение. За малейшее непослушание вас ждет немедленный расстрел на месте! – охранник выразительно похлопал себя по кобуре с пистолетом. – За побег одного пленного всех остальных также ждет немедленный расстрел на месте! Надеюсь, что все из вас это хорошо запомнили.

Он подождал, пока Григорий переведет его слова, и продолжил:

– Сразу после завтрака идем на склад. Там вы получите новое обмундирование и сухой паек. Затем переоденетесь и приведете себя в порядок. Потом я отведу вас в комендатуру, где нам выпишут проездные документы. После чего мы выйдем из лагеря и отправимся на станцию. Налево! – скомандовал немец: – Шагом марш!

Оставшиеся в живых пленные дружно выполнили приказ и двинулись к воротам, ведущим в жилую зону немцев.

Спустя час тяжело нагруженные разнообразными вещами бойцы вернулись в свой барак. Их истощенные лица выражали крайнюю степень ошеломления. Еще бы, одного слова коменданта лагеря оказалось достаточно, чтобы заключенные мгновенно переместились из разряда никчемных животных в категорию настоящих людей. Пусть они и оказались существами всего лишь третьего сорта. Второе место по праву занимали поляки, верные и надежные слуги великого рейха.

За прошедшее время с пленными произошло столько невероятных чудес, что у них просто голова пошла кругом. Первым делом им выдали по миске пшенной каши и кружке жидкого эрзац-кофе. Мало того, что еды им наложили втрое больше, чем обычно, так еще и приготовлена она оказалась на кухне, которая обслуживала фашистов.

Правда, заключенным досталось лишь то, что не доели подручные немцев – поляки, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы накормить шестерых красноармейцев. Для изголодавшихся бойцов полученная пища показалась не только невероятно вкусной, но, что самое главное, очень питательной. После завтрака парни повеселели и двинулись по маршруту, намеченному Баером.

Осоловевших от обильной еды арестантов ефрейтор сопроводил к интенданту. Тот выдал им почти новую форму непривычного образца, по всей видимости, польскую. Вдобавок к одежде и обуви парни получили вещевые мешки явно советского производства. На продовольственном складе пленные затарились сухпаем, на этот раз немецким.

После чего пожилой каптенармус с осуждением посмотрел на их заросшие физиономии. Сокрушенно покачал головой и ушел в глубь темной каптерки. Скоро вернулся и совершенно неожиданно для красноармейцев вручил им тупые ржавые ножницы, маленький обмылок и опасную бритву известнейшей фирмы «Solingen». Правда от долгого употребления она оказалась сточена почти до половины, но ей все еще можно было бриться!

Пленные красноармейцы быстро вернулись в барак и принялись приводить себя в порядок. Как могли коротко остригли бороды и волосы на голове. Затем тщательно соскоблили щетину. Если с растительностью на лице все управились самостоятельно, то головы парням побрил расторопный Алексей. Затем он занялся собой. Как ни странно, он и свою черепушку выскоблил до зеркального блеска. Причем умудрился ни разу не порезаться.

Бойцы быстро умылись до пояса и переоделись. Не теряя ни секунды, торопливо схватили свои мешки и выскочили из барака. Построились на плацу и стали дожидаться сопровождающего. Спустя пять минут появился ефрейтор. Критически осмотрел пленных и откровенно порадовался перемене, произошедшей с ними. Он удовлетворенно кивнул и коротко бросил:

– За мной! – повернулся и направился к канцелярии лагеря.

Здесь он передал парней на попечение неказистого служащего. Бойцов сначала сфотографировали, а затем отправили к писарю. Немецкий крючкотвор тщательно опросил заключенных и заполнил уйму необходимых формуляров. К тому времени, когда он закончил бумажную волокиту, фотограф принес уже готовые снимки. Передал их начальнику и исчез.

Дотошный бюрократ тщательно сверил полученные карточки с лицами пленных. Вклеил в соответствующие документы и поставил печать. Лишь после этого появился Фридрих. Расписался в многочисленных ведомостях. Получил новенькие аусвайсы для заключенных и проездные документы. Спрятал бумаги в нагрудный карман гимнастерки и вышел на крыльцо.

Команда бывших смертников поспешила за немцем. Баер подвел их к высокому забору и остановился возле ворот. Там парней ожидал очередной сюрприз. Вдоль колючей проволоки стояли тринадцать разнокалиберных кожаных чемоданов. Они сильно отличались друг от друга своими формами, размерами и цветом, но все без исключения были очень туго набиты. Причем каждый из них оказался заперт на небольшой висячий замочек.

Ефрейтор взял самый маленький дорожный баул, больше похожий на саквояж, и отошел с ним в сторону. Потом приказал пленным разобрать остальные вещи и встать с ними в строй. Стараясь схватить то, что поменьше, все пленные опрометью кинулись к поклаже. Наконец шумная суматоха закончилась, но не все были довольны ее окончательным результатом. Еще бы, уж очень большая разница была в весе этих предметов. Поэтому бойцы с совершенно разным настроением заняли место в шеренге и поставили свою добычу возле себя. Григорий был, в общем-то, спокоен. Ноша ему попалась средняя, как по объему, так и по тяжести.

Сначала Фридрих внимательно осмотрел вытянувшихся во фрунт пленных. Затем изучил их груз. Он подходил к каждому по очереди и приподнимал его багаж. Немец сразу понял, что кто-то из парней ухватил то, что полегче, а кому-то досталось самое тяжелое. Немец отметил ощутимую разницу в весе и решил исправить все на свой лад. Сначала он переставил несколько чемоданов. Потом решил, что здесь нужен безмен, иначе все равно не получится полностью уравнять шансы, и задумался.

Охранник оказался по-своему справедливым и весьма рациональным человеком. Он не стал мудрить и заявил:

– Приказываю двигаться в одну шеренгу – гуськом. Интервал – два шага. Каждые полчаса ходьбы будете меняться чемоданами. Первый номер уступает свои вещи второму и так далее. Последний в строю передает груз ведущему. – Он отошел к своему саквояжу, поднял его и скомандовал: – Вещи взять! Налево! Шагом марш!

Все дружно подхватили тяжелую поклажу и цепочкой направились к воротам. Огромные створки протяжно заскрипели и, как показалось Григорию, очень медленно открылись. Радость узника, вырвавшегося из тюрьмы, до краев заполнила истерзанную душу парня. Он шагнул вперед и с громадным облегчением подумал: «Слава богу, я вырвался из этого ада!» Следом пришла пугающая мысль: «А что ждет меня впереди? Вдруг там будет еще хуже?»

Возле ограды стояли шестеро хмурых поляков, вооруженных кавалерийскими карабинами. Похоронная команда деловито окружила пленных. Двинулась вместе с ними и неотступно сопровождала во время всего долгого пути. Небольшой отряд медленно двигался через густой сосновый лес. Истощенные пленные едва волокли огромные тяжеленные чемоданы. Возникшая в момент выхода из лагеря эйфория постепенно угасла, и Григорий почувствовал невыносимую тяжесть своей поклажи. Огромный груз тянул мышцы и сухожилия. Сжимал кости и деформировал суставы.

– Если ты хочешь жить, – то и дело говорил себе Григорий, – то нужно терпеть и тащить эти проклятые шмотки через «не могу». – Он так и делал. Впрочем, как и все остальные его товарищи по плену.

На дорогу до станции, которую месяц назад заключенные преодолели за пару часов, на этот раз ушло около трех. Измученные пленные не могли двигаться быстрее, а поляки и не собирались им помогать. На упитанных лицах высокомерных шляхтичей явно читалось: «У каждого своя работа. У быдла – тащить груз. У нас, у благородных – охранять драгоценный обоз».

Маленькая группа тяжело навьюченных парней шла с небольшими, но частыми перерывами. Ефрейтор сразу понял, что понукать пленных совершенно бесполезно. Они до смерти рады, что остались в живых, и буквально рвут из себя последние жилы. Однако их слабых сил совершенно недостаточно, чтобы двигаться хоть немного быстрее.

Все эти часы Фридрих неукоснительно следил за планомерной ротацией вещей. Ровно через двадцать пять минут он командовал:

– Стой! Поставить чемоданы! Отдых пять минут!

Все заключенные мгновенно бросали неподъемный груз и без сил валились на землю. По прошествии назначенного времени Фридрих приказывал:

– Встать! – Пленные поднимались на ноги и занимали место возле своей поклажи. Баер командовал: – Два шага вперед! Ведущий, перейти в хвост колонны! Взять чемоданы! Шагом марш!

Только ближе к обеду тягловый караван заключенных, наконец, вышел из леса и оказался перед железнодорожной станцией. Возле здания вокзала вальяжно прохаживался немецкий патруль, состоящий из армейского офицера и двух солдат с автоматами. Баер о чем-то коротко переговорил с жандармами. Они просмотрели его документы и подошли к пленным. Поляки четко отсалютовали представителям новой власти.

Фридрих оставил заключенных под вооруженной охраной немцев и поляков и поспешил к кассам. Через несколько минут ефрейтор вернулся с пачкой билетов. Все это время патруль находился рядом с пленными и не отходил от них ни на шаг. Военные терпеливо дождались прихода поезда и не спешили уходить даже после его появления.

Подозрительные жандармы продолжали наблюдать за арестантами до тех пор, пока те не загрузились в поезд со всеми вещами. Лишь когда вагоны тронулись в путь, военные вернулись к своим делам. Они отвернулись от станции и неспешной фланирующей походкой вновь отправились по своему маршруту. Поляки построились в две шеренги и отправились назад, в тренировочный лагерь.

Бойцы втащили многочисленную поклажу в тамбур, и ефрейтор указал парням их места. Немец занял одно купе, остальные шесть человек с двенадцатью огромными чемоданами оказались запертыми в другом. Однако даже эта несусветная теснота не шла ни в какое сравнение с той, что пришлось пережить красноармейцам в старой двухосной теплушке. В те дни, когда они добирались до тренировочного лагеря, в их небольшой вагон было набито более сотни заключенных.

Ребята быстро рассовали громоздкий неподъемный багаж по верхним полкам. Правда, пришлось несколько раз перекладывать вещи, прежде чем они смогли достичь вполне приемлемого результата. В конце концов, им все-таки удалось выкроить сидячее место для каждого. Удобно устроившись на полках, бойцы облегченно вздохнули.

Ни с того ни с сего Михаил вдруг высказал неожиданную мысль. Мол, не мешало бы хоть одним глазком посмотреть, что они такое притащили с собой. Но остальные пятеро так шикнули на бойца, что он сразу затих. Хотя и пробурчал недовольно, мол, он и не собирался ломать замки. Лишь хотел аккуратно открыть и снова замкнуть их простой скрепкой, которую стащил в канцелярии. Причем, по его словам, он сделает это так ловко, что никто и не заметит, что их отпирали.

Григорий испытующе посмотрел на товарищей и понял, что никто не купился на весьма соблазнительные посулы. Похоже, что каждый подумал одно и то же. Не стоит рисковать жизнью из-за пустого любопытства. Из-за простого желания узнать, что там такое внутри? Хотя в чемоданах наверняка лежат огромные ценности, награбленные в Польше. Да будь там хоть килограммы золота и мешки с бриллиантами, куда с ними потом денешься? В чужой стране, без денег и документов и даже без нормальной одежды?

Первый же патруль сцапает, и тогда пиши пропало. В лучшем случае расстреляют на месте как мародеров. В худшем – сначала будут долго пытать, где взяли драгоценности? Ну, а потом засунут в такую дыру, что оттуда уже и не выберешься. Судя по лицам, парни молча взвесили про себя все за и против и решили, что не стоит лезть на рожон. Уж лучше ехать в качестве бесправных носильщиков, чем некоторое время иметь на руках баснословное богатство, а потом кончить в общей могиле. Кто его знает, вдруг комендант не врал и их отправят в обычный трудовой лагерь. Прибудем на место, осмотримся, а там видно будет.

Михаил тоже почувствовал общее настроение и пробормотал, глядя себе под ноги:

– А что я? Я только предложил. Если все против, то и мне это совсем неинтересно.

Бойцы молча переглянулись и от нечего делать начали смотреть в широкое, чисто вымытое окно купейного вагона.

Меж тем поезд шел и шел, и с каждым часом Германия становилась все ближе и ближе. Железная дорога вела строго на запад и пролегала через благоустроенные городки и небольшие богатые села. Мелькавшая за стеклом местность поражала Григория своей стерильной чистотой и невероятной ухоженностью. Его, как и всех парней, постоянно мучил один-единственный вопрос: «Чего же не хватало проклятым фашистам? Зачем они полезли в СССР с его нищими деревнями и убогими поселениями?»

Наконец Алексей не утерпел и высказал общее мнение. Ни к кому не обращаясь, он задумчиво предположил:

– Скорее всего, им не хватает свободных территорий. Все остальное у них уже есть. А когда фашисты захватят Россию, то каждый из них будет владеть огромным имением. Станет богатым барином, а мы окажемся их рабами. – Добавить к этому было нечего, и все удрученно промолчали.

Из того района Польши, где находился тренировочный лагерь, прямой поезд до Гамбурга, к сожалению, не ходил. Поэтому каравану навьюченных парней пришлось делать пересадки несколько раз подряд. В этом случае Фридрих выводил свою команду на перрон и сдавал жандармам пленных со всеми вещами. Полицейские отводили группу в какой-нибудь пакгауз и запирали до прибытия сопровождающего. Сам ефрейтор брал в руки свой бесценный саквояж и уходил в ближайшую комендатуру, где получал новые проездные документы.

Однажды, вернувшись назад, ефрейтор со смехом рассказал Григорию, что все чиновники чрезвычайно удивляются составу их необычной бригады. Однако никаких препятствий чинить не смеют. Все дело оказалось в том, что комендант лагеря имел очень крупный чин в войсках СС. Так что подписанные им бумаги всюду оказывали прямо-таки магическое действие и мгновенно устраняли любые препятствия.

Иногда случалось так, что пленным приходилось переходить с одной железнодорожной линии на другую. Несмотря на грозные сопроводительные бумаги, машину для пленных, естественно, никто предоставлять не спешил. Общественный транспорт тоже работал не так, как хотелось бы окружающим. Уже тогда у Германии часто не хватало бензина даже для армии, не говоря уже о том, чтобы тратить горючее на перевозки населения захваченных территорий.

Вот так и получалось, что каждый раз заключенные должны были пешком добираться от одного городка до другого. В этом случае им приходилось по несколько километров тащиться на своих двоих, неся в руках огромные, неподъемные чемоданы. К счастью парней, расстояния в Польше оказались весьма незначительными. Не в пример российским, где даже семь верст не крюк. Однако и эти не очень длинные перегоны основательно выматывали истощенных бойцов. Григорию иногда казалось, что у него вот-вот оторвутся руки или, в лучшем случае, они вытянутся до самых колен.

На очередную пересадочную станцию их состав прибыл уже поздним вечером. Охранник сходил в комендатуру и, как всегда быстро, получил проездные документы. Заодно он выяснил, что до соседнего городка, из которого отходил нужный поезд, почти девять километров. Естественно, что двигаться на ночь глядя неизвестно куда Баер не захотел. Он отправился к начальнику вокзала и обратился к нему за советом. Недолго думая, тот порекомендовал Фридриху остановиться в ближайшей гостинице, а пленных устроить в соседнем пересыльном пункте для перемещенных лиц.

Рационалист по натуре, ефрейтор обдумал это предложение. Быстро пришел к выводу, что совет по-настоящему дельный, и сделал так, как предложил местный житель. Тем более что лагерь находился всего в паре километров от железной дороги. Баер привел команду к высокому забору из колючей проволоки. Достал из кармана и предъявил охране внушительные сопроводительные бумаги, подписанные крупным чином СС.

Солдаты увидели грозную подпись и спешно доложили по команде. Прибежал раздосадованный комендант и сильно удивился странному желанию переночевать в его лагере. Однако тут же взял себя в руки и рассыпался в любезностях. После чего распорядился принять нежданных гостей и поселить их в бараке для нижних чинов, расположенном на территории охраны.

Фридрих вежливо поблагодарил и проводил свою команду в отведенное для них помещение. Вообще-то их оказалось два, и в каждом стояло по колченогому столу, по четыре солдатские койки и четыре табуретки. Однако ефрейтор рассудил по-своему. В одном номере он приказал складировать все чемоданы. Дождался, пока все пленные выйдут. Запер дверь и положил ключ в карман кителя.

Во втором номере разместились шестеро измученных парней. Так что все последующие сутки спать им предстояло без особых удобств. Или по очереди на кроватях, или в любое время на голом цементном полу. Конечно, решили отдыхать посменно. Четверо на койках, двое на табуретках возле стола. Чтобы решить вопрос, кто где устроится на первую ночь, честно тянули жребий. Те, кому не досталось постели, попробовали спать сидя. Они положили руки на столешницу, оперлись на них головой и попытались хоть немного подремать.

Перед своим уходом немец строго-настрого запретил парням выходить из барака.

– Мало ли что подумает охрана, – туманно объяснил он. – Чего доброго, перепутает вас со своими клиентами и загонит туда, откуда даже я не смогу вас вытащить. – Затем он задумчиво добавил: – Кстати, чуть не забыл сказать про колючую проволоку, которая идет по периметру зоны. Хочу вас предупредить, что все ограждение находится под высоким напряжением. Одного прикосновения к нему будет вполне достаточно, чтобы наступила мгновенная смерть. – После этого краткого инструктажа он взял свой неизменный саквояж, с которым не расставался ни на секунду. Сказал на прощание, что вернется через два дня, и исчез.

Накормили пленных, конечно, не так, как немцев, но пища оказалась значительно лучше, чем та, что давали им в тренировочном лагере. К великому изумлению парней, еду им принесли прямо в номер. Одетый в полосатую пижаму, донельзя худой заключенный прикатил тележку с судками. В них оказалось по миске ячневой каши на каждого. Плюс ко всему по куску эрзац-хлеба и по кружке жидкого морковного чая. Все последующие дни их кормили точно так же, но и это было просто замечательно для сильно изголодавшихся людей. Ребята отсыпались и понемногу набирались сил.

В небольшое окошечко барака была хорошо видна территория, предназначенная для содержания таинственных перемещенных лиц. Кто они такие, Григорий не знал, но подозревал, что это такие же пленные, как и он сам. В глубине лагеря стояли мрачные кирпичные корпуса с сильно закопченными стенами. Высокие трубы зданий дымили без перерыва, с раннего утра до позднего вечера.

По несколько раз в день мимо их казармы проходили большие группы узников. Почему-то у многих заключенных на одежду были нашиты желтые матерчатые звезды. Все арестанты всегда направлялись лишь в одну сторону, к тем странным сооружениям, походившим на огромные котельные. Шаркая ногами, люди медленно двигались по узкому коридору из колючей проволоки и исчезали в воротах кирпичных корпусов. Никто из них назад уже не возвращался.

Увидев этих невероятно истощенных пленных, Григорий невольно подумал: «Только кожа да кости. Сколько же времени они голодали? Даже в самые худшие дни, когда нас везли в теплушке и почти не кормили, мы не выглядели так плохо, как эти ужасные доходяги».

Сидеть без дела в тесной комнатке казармы быстро всем надоело. Хорошо, что жутко худой стюард объяснил, мол, сортир находится в конце барака. Поэтому у парней появилась возможность изредка выбираться из комнаты. Иногда они все же решались немного развеяться. По очереди выходили в коридор. Якобы направлялись в туалет и, стараясь не привлекать к себе внимания, прогуливались из конца в конец длинного помещения.

Проходившие мимо немцы недоуменно косились на бледных, поджарых бойцов в непонятной форме, но, к счастью парней, чрезмерного любопытства не проявляли и ничего не спрашивали. Видимо, строгий приказ коменданта заставил охранников относиться к непонятной группе, как к союзникам. Пусть немного и странным, но все-таки своим.

Григорий тоже не упускал случая немного проветриться. Однажды парень совершенно случайно подслушал несколько слов. Из обрывочного разговора немцев он вдруг отчетливо понял, где очутилась их команда. Причем все это произошло только благодаря таинственной отлучке Фридриха Баера. Выяснилось, что они находятся в концентрационном лагере, предназначенном для уничтожения людей. Тех самых несчастных, которые принадлежали к нациям, объявленным фашистами неполноценными.

Парень едва не завопил от ужаса, когда до него вдруг дошло, что на самом деле происходит в соседних мрачных зданиях. Получалось, что там каждый час убивают и сжигают тысячи ни в чем не повинных людей. С трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, красноармеец развернулся и с виду спокойным шагом возвратился в комнату. Морально раздавленный полученной информацией, он рухнул на шаткий табурет. С трудом успокоил сбившееся дыхание и пересказал услышанное своим товарищам.

– Воистину пересыльный пункт для перемещенных лиц, – хмуро процедил Петр. – Пересылка с этого света на тот.

– Вот удружил нам наш любимый комендант, – зло буркнул Саня. – Стоило нас тащить через всю Польшу, чтобы сжечь именно здесь.

– Да уж, – протянул Алексей. – Могли бы нас и в том лагере всех одной очередью положить. И могилы мы тогда для себя уже вырыли. И пулемет хорошо на сошках стоял. Достаточно надежно.

– А кто бы им тогда чемоданы с награбленным добром сюда притащил? – со злостью вставил Иван и мрачно добавил: – Вообще-то, эсэсовец сказал, что нас в Германию отвезут, а вот там нас наверняка…

– Что без толку гадать, – подвел итог Григорий. – Все равно мы ничего не сможем сделать. Придется сидеть и ждать дальнейшего развития событий. Или Фридрих вернется за чемоданами, или нас уничтожат здесь, как и всех остальных.

– Одно другому не мешает, – веско возразил Михаил. – Чемоданы он теперь и без нас сможет до места доставить. Тяглового скота у них тут полно. Глянь наружу. Со всей Европы сюда быдло согнали.

Все бойцы непроизвольно посмотрели в окно. Мимо барака медленно шла очередная команда, составленная из худющих людей, обреченных на немедленное уничтожение. В комнате надолго повисло угрюмое молчание. От нечего делать все тупо пялились сквозь пыльное стекло и мысленно прикидывали свои шансы на выживание.

Однако ничего путного придумать никто так и не смог. Удастся ли им выбраться из лагеря смерти или нет, знал лишь один Господь Бог. В Польше у них был хоть какой-то выбор. Или бороться с собаками и победить, или попробовать бежать. В конце концов, они в любой момент могли напасть на инструктора. Получить пулю в лоб и избавиться от дальнейших мучений. Насколько знал Григорий, некоторые парни так и сделали. Например, тот же кузнец, который кулаком убил громадного Рекса.

«Чем так страдать, уж лучше сразу схватиться за проволоку, – неожиданно подумал Григорий. – Фридрих говорил, что по ней идет такое высокое напряжение, что убивает человека в один миг, – в следующую секунду парень вспомнил, что за то время, которое они находятся в лагере, ни один доходяга не бросился на забор из колючки. – Каждый надеется, что это еще не смерть впереди, – мелькнули у него в голове слова ясновидящего Старика, – а какая-никакая жизнь».

Прошло двое суток, а Фридриха Баера все не было. Григорий уже потерял всякую надежду на то, что им когда-либо вновь удастся увидеть своего таинственного сопровождающего. Парень настолько отчаялся когда-нибудь выбраться из этого лагеря, что ожидал неминуемого ареста буквально каждую секунду. Ему казалось, вот именно сейчас или, возможно, в следующий миг в комнату шумной гурьбой ввалятся фашисты. Заломят им руки за спину и, подгоняя прикладами, выволокут наружу. Протащат по коридору из колючей проволоки и бросят в зловещее закопченное здание с дымящимися трубами.

Наконец, в середине третьего дня, ближе к полудню, появился пропавший ефрейтор. Мало того, что он был чрезвычайно бодр и весел, так он еще и напевал что-то бравурное. Вдобавок ко всему, при нем не оказалось кожаного саквояжа, с которым он не расставался ни на секунду. По довольному, сияющему виду охранника парни сразу поняли, что главное поручение коменданта немец успешно выполнил. Передал ценный груз кому надо, и теперь они немедленно отправятся в путь. Бойцы облегченно перевели дух и стали ждать приказов своего конвоира.

Фридрих не стал долго тянуть.

– Сейчас принесут обед, – провозгласил он. – Через десять минут я жду вас в соседней комнате, там, где стоят чемоданы. Того, кто опоздает, я оставлю здесь, – пошутил он напоследок и, весело насвистывая, вышел в коридор. Как по волшебству, дверь вновь открылась, и на пороге появился знакомый официант с тележкой.

Пленные красноармейцы молниеносно проглотили скудную еду и, обжигая губы, выхлебали противный эрзац-чай. Выскочили из комнаты и встали вдоль стены. Дверь в дальнем конце барака открылась, и появился ефрейтор, чрезвычайно довольный своей жизнью. Его сопровождал улыбающийся офицер в форме СС. Фридрих благосклонно посмотрел на свою команду. Достал ключ из кармана и отпер замок. Заключенные быстро разобрали чемоданы и построились гуськом.

Местный охранник проводил необычных гостей до выхода из так называемого пересыльного пункта и приказал солдатам открыть ворота. Опутанные колючей проволокой створки медленно, словно бы нехотя, распахнулись. Тяжело нагруженные пленные почти бегом пересекли границу зоны и наконец-то покинули территорию лагеря смерти.

– Слава тебе, Господи! – горячим шепотом возблагодарил всевышнего Григорий. – Уберег меня от смерти. Сподобил выжить и на этот раз.

Глава 14. Английские бомбардировки Гамбурга

Через пару дней произошло событие, которое ждали и которого так страшились все парни. Поезд, в котором ехала команда, без приключений пересек границу Польши и оказался в фашистской Германии. Как ни странно это прозвучит, но все вокруг стало выглядеть еще лучше. Хотя, честно говоря, Григорий думал, что краше уже и некуда. Асфальтированные дороги вдруг превратились в широченные автобаны, а здания стали походить на великолепные архитектурные макеты, выполненные в натуральную величину.

Этапирование пленных благополучно продолжалось, и красноармейцев неспешно везли к новому месту заключения. Почти каждый день Фридрих останавливался на какой-нибудь железнодорожной станции. Выводил свою группу из вагона и сдавал в жандармерию ближайшего городка. После чего бесследно исчезал с одним, а иногда и с двумя чемоданами.

Обычно пожилой ефрейтор возвращался лишь на следующий день и всегда был налегке. Причем после этих странных отлучек он постоянно оказывался с весьма сильного похмелья. Однако очень быстро приходил в норму и как ни в чем не бывало продолжал конвоировать своих носильщиков.

– Развожу семьям солдат посылки, отправленные с фронта, – как-то обмолвился ефрейтор, уловив немой вопрос в глазах Григория.

Количество чемоданов постепенно сокращалось, и военнопленные стали тратить гораздо меньше сил на переноску неподъемных тяжестей. Меж тем парням все чаще приходилось ночевать в каком-либо концентрационном пункте, предназначенном для содержания перемещенных лиц. Это объяснялось тем, что зоны обычно размещались рядом с железной дорогой. Как неожиданно выяснилось, на территории Германии их было огромное, прямо-таки невероятное количество.

«Да тут невольников едва ли не больше, чем самих местных жителей. Точно так же было и в древней Спарте, – с удивлением подумал Григорий. – Куда им столько невольников? Они что, сами уже совсем не работают? Хотя, кому здесь теперь вкалывать? Мужики-то все, считай, на фронте или, в лучшем случае, охраняют концентрационные лагеря».

На их счастье, не все подобные учреждения занимались уничтожением населения, неугодного Гитлеру. Чаще всего это были обычные уголовные или трудовые зоны. То есть места заключения, предназначенные для содержания преступников и современных рабов. Так что в лагеря смерти арестанты больше не попадали. За что были весьма благодарны своей такой переменчивой и непостоянной судьбе.

К концу этого трудного и неторопливого пути на всю бригаду осталось всего лишь два чемодана. Один принадлежал лично Фридриху. Хозяином другого, невероятно большого и тяжелого «сундука» являлся сам комендант польского учебно-тренировочного заведения. Того самого лагеря, где парни натаскивали сторожевых немецких овчарок.

Долго ли, коротко, но до вольного города Гамбурга команда бывших смертников добиралась чуть больше месяца. Хотя в знаменитый на всю Европу огромный морской порт пленные почему-то не заехали. В один ненастный день Фридрих Баер, как всегда, сдал свою команду начальнику очередной трудовой зоны. Забрал оставшуюся поклажу и вежливо попрощался. Однако на этот раз он забыл сказать парням, когда вернется. Вот так просто немецкий ефрейтор опять исчез из жизни Григория, теперь уже навсегда.

Прибывших из Польши заключенных привели в канцелярию лагеря. Отобрали аусвайсы и распределили в разные бараки, находящиеся достаточно далеко друг от друга. Бойцы получили разноцветные пропуска и сильно расстроились от мысли, что им все-таки придется расстаться. Красноармейцы понуро вышли из здания комендатуры. Пожали друг другу руки и крепко, по-мужски обнялись. Разошлись по новым местам жительства, и больше Григорий их уже никогда не встречал. Выжили они в той жуткой бойне или нет, он так и не узнал.

Казарма, в которой оказался парень, мало чем отличалась от всех виденных им ранее. Те же грубые двухъярусные деревянные нары и длинный проход между ними. Те же засаленные соломенные тюфяки, валяющиеся на грязных, неудобных шконках. Такие же истощенные голодом люди вокруг, одетые кто во что горазд. Вернее сказать, в то, в чем их арестовали.

Как и весь лагерь, этот барак тоже оказался интернациональным. Кто только не находился за высоким забором из колючей проволоки. Голландцы, бельгийцы, французы и прочие граждане Европы, оккупированной Гитлером. В небольшом количестве там имелись русские, украинцы и прочие славяне, отнесенные фашистами к неполноценным нациям. Единственным отличием, которое заметил Григорий, было то, что территория зоны разделялась на две половины, мужскую и женскую.

Парню опять несказанно повезло. К своей великой радости, он узнал, что его ближайший сосед по нарам тоже славянин. Более того, он оказался русским эмигрантом из так называемой первой волны. То есть был хоть и бывшим, но все-таки соотечественником. Каким-то совершенно непонятным образом этот мужчина очутился за рубежом еще в далекие двадцатые годы.

За какие грехи он попал в зону, заключенный, естественно, не говорил. Впрочем, Григорий его и не спрашивал. Слишком зловещим было это место, чтобы раскрывать свою подноготную перед первым встречным. Так что парень последовал примеру своего нового знакомого. Не вдаваясь в излишние подробности, боец кратко описал свое невольное путешествие из Южного Крыма в Западную Германию.

Сокамерник внимательно выслушал сбивчивый рассказ парня. Немного помолчал и кое-что объяснил новому узнику:

– Должен тебе сообщить, что кроме таких заведений, в котором вы побывали, у фашистов есть еще целый ряд учреждений самых разнообразных типов. Например, концентрационные пункты, предназначенные для перемещенных лиц, пригнанных из оккупированных стран. Кроме того, есть лагеря смерти, где пленных умертвляют газом и сжигают в огромных печах.

С внутренним содроганием Григорий вспомнил вид из окошка барака, где Фридрих Баер как-то раз оставил их на ночевку. В первую очередь, из подсознания всплыли образы мрачных закопченных корпусов, трубы которых дымились день и ночь. Затем перед глазами вновь промелькнули тысячи изможденных узников, медленно двигавшихся по коридору из колючей проволоки. А также желтые шестиконечные звезды, нашитые на ветхую одежду, изношенную почти до дыр.

– Вам, ребята, здорово повезло, что вы попали в обычную трудовую зону, – успокоил сосед разволновавшегося парня. – Здесь фашисты никого не уничтожают. Они просто используют заключенных как бесплатную рабочую силу. Вдобавок ко всему, местная охрана состоит в основном из вольнонаемных служащих, и все они живут за территорией лагеря.

Многие из надзирателей приезжают сюда на работу из близлежащих деревень, где имеют собственное хозяйство. Поэтому вертухаи особо не зверствуют. Так как завтра им самим может понадобиться дармовой батрак на ферме. Незачем доводить раба до такого состояния, чтобы тот захотел отомстить. Вдруг быдло разозлится, припомнит прошлые обиды, да и воткнет вилы в бок?

Так что подобный лагерь – наилучший вариант из всех возможных сейчас в Германии. Единственное, с чем здесь плохо, так это со жратвой. Кормят здесь впроголодь, поэтому, если не хочешь быстро превратиться в живой скелет, нужно постоянно наниматься на работу. Кто знает, может быть, и от хозяина еще что-нибудь перепадет из еды. Запомни, доходяг здесь не держат. Их сразу отправляют на уничтожение.

Местные бюргеры приезжают сюда по утрам. Набирают себе людей нужных специальностей и уводят с собой. Целый день ты у него работаешь, а вечером должен вернуться в лагерь. Удрать от немцев, конечно, можно, никто здесь за пленными особенно не следит. Только куда потом идти, не имея нормальной одежды, документов и денег? Ведь у тебя на руках будет только разовый пропуск, в котором прописан твой маршрут. От лагеря до дома бюргера и обратно. Учти, что кругом шастают вооруженные патрули – полиция, жандармерия, военные.

Хочу тебя предупредить, чтобы ты не заблуждался насчет побега. Каторжан вроде нас с тобой немцы ни за что прятать не станут. У них на этот счет очень строго. За помощь, укрывательство или за связь немки с мужчиной из пленных ждет одно наказание – расстрел. Причем шлепнут сразу обоих, чтоб другим неповадно было.

А вот за изнасилование заключенных женщин фрицев совершенно не наказывают. Ну, а если потом баба родит, так это даже хорошо, одним невольником больше будет. Ты, наверное, уже видел тут женщин с маленькими и совсем еще грудными детьми?

Григорий утвердительно кивнул.

– Так вот те, что постарше, родились до войны, на воле, или их матери попали в лагерь беременными. Другие бабы понесли уже тут от немцев. Их ведь здесь никто не спрашивает, хочет она или нет. Фашисты выдают ребятишкам свидетельства о рождении со свастикой, и все дела. Добро пожаловать в потомственное рабство.

С того самого дня и началась новая жизнь Григория в великом рейхе. Где только ему не приходилось работать в течение всех долгих последующих лет. Доводилось бывать на полях, животноводческих фермах, стройках, заводах и разнообразных фабриках. Однажды он целый месяц трудился на складе, где перебирали хрусталь и фарфор, реквизированный немецкими войсками в странах оккупированной Европы.

Десятка два рабочих осторожно выгружали из огромных ящиков разнообразную посуду. Тщательно осматривали и собирали из них сервизы на шесть, двенадцать и большее количество персон. Если на целый набор чего-то не хватало, добавляли нечто похожее по внешнему виду. Готовые комплекты аккуратно паковали в картонные коробки и куда-то отправляли. Совершенно случайно парень узнал, что отсортированная продукция потом распределялась между истинными арийцами. Причем за чисто символические деньги.

На этой странной фабрике у него даже возникла короткая романтическая история. Как это невероятно ни прозвучит, но это была интимная связь с молодой невзрачной немкой, уже успевшей стать вдовой. Как выяснилось позднее, женщина оказалась женой немецкого солдата, погибшего год назад, во время боев за Францию. В Германии уже тогда сильно не хватало здоровых мужчин, а меж тем человеческое естество настоятельно требовало своего.

Обычно их поспешные соития происходили в весьма краткий обеденный перерыв. В это время все немцы уходили из здания, и на складе никого не оставалось, кроме «влюбленных». Встречались молодые люди в самом темном углу склада, за огромной горой пустых фанерных ящиков. Нужно сказать, что никому из них эта связь не доставляла особого счастья, так как слишком многое оказывалось поставлено на карту. Неминуемая угроза расстрела отравляла все удовольствие от бурных плотских утех.

Так продолжалось почти три недели. Когда безумный жар внезапно вспыхнувшей страсти немного угас, немка резко изменила свое отношение к парню. Отдалилась от своего недавнего избранника и перестала его замечать. Как ни странно, Григорий этому только обрадовался. А спустя еще пару дней фабрика и вовсе отказалась от его дармовых услуг.

Изредка с парнем случались и другие любовные романы. Причем все они были похожи друг на друга, как гнилые яблоки, упавшие с одного больного дерева. К тому же эти интрижки оказывались весьма кратковременными и обычно не длились больше нескольких недель. Видимо, как только пленный наскучивал очередной немке, та попросту намекала своей матери, отцу или какому-нибудь другому родственнику, что данного рабочего больше не стоит брать из лагеря. К счастью, на этом все и заканчивалось. Хорошо, что ни одна из его пассий не была им разочарована и не решалась сдавать его полиции как насильника.

Сами бюргеры тоже очень крепко отличались друг от друга. Одни хозяева относились к пленным как к недочеловекам и вели себя с ними соответственно этому незавидному статусу. Другие наниматели оказывались более лояльными к иностранным рабочим. Они не издевались, не третировали и обращались с заключенными достаточно доброжелательно. Некоторые даже подкармливали пленных, а изредка давали им свою старую одежду и обувь.

Больше всех Григорию запомнился один старый фермер, который приезжал к лагерю на старом грузовичке. Он выписывал ордер на нужное ему число пленных. Выбирал себе рабочих и выгружал из кузова несколько старых велосипедов. Отдавал арестантам пропуска и уезжал по своим делам. Заключенные садились на двухколесные машины и без охраны отправлялись по указанному адресу. Этот странный бюргер не изводил батраков работой, хотя и бездельничать им тоже не позволял. Постоянно подкармливал истощенных людей. В отличие от многих других нанимателей, вечером он всегда отвозил невольников в лагерь на своем автомобиле.

Как-то раз Григорий разговорился с этим нетипичным немцем, и тот нехотя признался, что ему самому пришлось побывать в плену. Во время Первой мировой войны он, тогда еще молодой солдат, был ранен и оказался на русской территории. К искреннему удивлению, его не только не расстреляли как ненавистного врага, а еще и успешно вылечили.

После чего отправили на поселение в далекое заснеженное Поволжье. Там с ним тоже обращались вполне по-людски. Затем он благополучно вернулся домой, но до сих пор не забыл человеческой доброты, с которой к нему там относились. Благодаря этому, теперь он всячески старается оказать посильную помощь пленным славянам.

Такая размеренная жизнь бесправного заключенного трудового лагеря продолжалась у Григория вплоть до ночи с 24 на 25 июля 1943 года. Именно тогда британская авиация начала ковровые бомбардировки Гамбурга. Сначала самолеты сбрасывали фугасные бомбы, разрушавшие крыши и перекрытия домов. Затем обрушивали вниз множество зажигательных снарядов. Первый же налет произвел такие огромные разрушения, что десятки тысяч немцев остались без крыши над головой.

Ранним утром следующего дня, едва только рассвело, у ворот лагеря уже стояла огромная очередь из бюргеров, которым требовались квалифицированные строители. В очередной раз Григорий вспомнил свои навыки каменщика, которые приобрел на довоенной комсомольской стройке. Отправился в канцелярию лагеря и сообщил об этом клеркам, сидевшим в регистратуре. Ему тотчас выписали наряд на работу и послали в один из разрушенных районов города.

К удивлению парня, нанявший его немец оказался практикующим стоматологом. Он встретил пленного у ворот своего участка и провел в обширный, некогда хорошо обустроенный двор. Григорий осмотрелся и понял, что во время ночной английской бомбежки один из тяжелых фугасов упал возле самого дома зубного врача. Невероятно мощный взрыв сильно всколыхнул землю. От сотрясения перекосило часть фундамента, и наружная стена гостиной рухнула.

Предусмотрительный хозяин сумел каким-то образом договориться с охраной лагеря. Там вняли настойчивым просьбам эскулапа и пошли ему навстречу. Сделали исключение и решили, что арендованный пленный будет жить у нанимателя до тех пор, пока не восстановит здание. В связи с огромным числом разрушений возник огромный дефицит квалифицированных строителей. Так что напарника для Григория не нашлось и ему предстояло работать в полном одиночестве.

Меж тем, как выяснилось на месте, дел оказалось намного выше головы. Сначала нужно было разобрать огромный завал мусора, в который превратилась высокая стена. После чего выбрать из кучи хлама кирпичи, годные для повторного применения. Потом подготовить место для работы и лишь затем начинать новую кладку.

К тому времени врач, видимо, оказался в весьма сложном материальном положении. Вдобавок ко всему, ему нужно было срочно зарабатывать деньги на капитальный ремонт. Вот так и вышло, что он не мог больше откладывать встречи с больными, назначенные ранее. Поэтому мужчина быстро собрался и уехал в зубной кабинет, расположенный на окраине Гамбурга. Молодая жена стоматолога постоянно возилась с двумя маленькими дочерьми и помочь пленному тоже ничем не могла. А если честно сказать, то и не горела таким желанием. Мол, пусть быдло выполняет грязную работу.

Вкалывая в одиночку, Григорий провозился до самого вечера. Но, несмотря на все его усилия, конца утомительному процессу не было видно. Только одна разборка огромного завала и та грозила затянуться на весьма долгое время. Скоро стемнело настолько, что на расстоянии вытянутой руки стало просто невозможно разглядеть даже битые кирпичи.

Хозяйка поняла, что уже очень поздно, и разрешила пленному прекратить работу. Пригласила войти в дом и накормила пленного. Затем немного помялась и позволила ему лечь на диване в разрушенной гостиной. Парень, как смог, очистил мягкие подушки от толстого слоя цементной пыли. Не снимая запачканную одежду, лег на спину и с наслаждением растянулся на непривычно удобном ложе. Только-только Григорий начал проваливаться в тяжелую дрему, как раздался надрывный вой сирен воздушной тревоги.

В следующий миг сон слетел с парня, словно его и не было. Григорию вдруг почудилось, что он вновь находится в польском учебно-тренировочном лагере. Пленный резким рывком согнулся в поясе и сел. Всунул ступни в разношенные башмаки и вскочил на ноги. Красноармеец уже собрался мчаться на плац, чтобы встать в строй, когда до него дошло, что он находится совершенно в другом месте.

Боец растерянно огляделся по сторонам. Откуда-то сверху, с огромной высоты доносился басовитый гул тяжелых английских бомбардировщиков. Угольно-черное ночное небо тотчас испещрили ослепительно яркие лучи многочисленных мощных прожекторов. Они хаотично шарили по бездонному ночному куполу и старались найти самолеты противника.

Вспомнив, где он оказался, Григорий немного помешкал. Потом подбежал к двери, ведущей в неразрушенные комнаты дома, и снова замер. Одного слова молодой женщины было бы вполне достаточно, чтобы бесповоротно решить его судьбу. Достаточно ей лишь сказать, что заключенный ломился в спальню, и на этом все закончится. Первый же полицейский патруль, к которому она обратилась бы с таким заявлением, расстрелял пленного на месте. Причем сделал бы это без всякого суда и следствия. Парень тяжело вздохнул, а затем забарабанил в лакированную створку изо всех сил.

– Фрау! – закричал он на немецком языке. – Немедленно берите детей! Нужно срочно бежать в бомбоубежище! – За толстой дверью послышался громкий плач обеих девочек. Сама хозяйка почему-то не отзывалась. Григорий набрал побольше воздуха в легкие и медленно приоткрыл дверь.

Одетая лишь в тонкую ночную сорочку, молодая красивая женщина сидела в дальнем углу огромной комнаты. Она испуганно сжалась в комок и крепко прижимала к себе детей, оглушительно ревущих на два голоса. Ее мужа в спальне не оказалось, видимо, он заночевал на окраине города в своем рабочем кабинете.

На все обращенные к ней слова немка только безутешно рыдала и отрицательно мотала головой. Видимо, вчерашний налет так сильно ее напугал, что она не могла заставить себя даже тронуться с места. Григорий подошел к хозяйке и осторожно взял из ее рук младшую девочку. Однако впавшая в истерику женщина этого даже не заметила. Ребенок сразу обхватил парня за шею и перестал плакать. Боец поднял на руки вторую девочку и отступил на шаг.

– Фрау! – закричал он снова. – Нужно срочно идти в убежище.

Словно очнувшись, женщина слегка утихла и обеими руками потянулась к дочерям. Парень отступил еще на один шаг и повторил:

– Нужно идти в убежище!

Хозяйка медленно поднялась на ноги. Протянула вперед руки и, не переставая рыдать, двинулась за своими детьми. Григорий не стал искать выход на улицу, и они прошли прямо через разрушенную гостиную. Здесь он на минуту посадил старшую девочку на диван. Ребенок обиженно закусил губу и с удивлением посмотрел на непостижимых взрослых.

Парень сорвал с массивного стола огромную скатерть. Подскочил к хозяйке и накинул пыльное покрывало на ее голые плечи. Подхватил с дивана ребенка и побежал к пролому в стене. Когда они, наконец-то, выбрались из дома, вокруг уже вовсю рвались тяжелые авиационные бомбы. Григорий крепко прижал к себе напуганных детей. Пригнулся и помчался в сторону убежища. Время от времени он оглядывался и проверял, следует ли за ним хозяйка. Не отрывая взгляда от любимых дочерей, женщина усердно семенила за ними.

Лавируя между дымящимися воронками, они благополучно добрались до небольшого здания районной управы. Насколько знал Григорий, подвал этого неприметного сооружения был переоборудован под крохотное бомбоубежище. Совсем недавно парень сам принимал участие в его обустройстве. Все вчетвером они ворвались в открытый подъезд и по темным крутым ступенькам торопливо спустились вниз.

Тесное помещение оказалось битком забито жителями, примчавшимися сюда из всех окружающих домов. Немцы недовольно поглядели на оборванного пленного с двумя маленькими детьми на руках. Немного пошушукались, но все же потеснились и освободили место для вновь прибывшей женщины. Григорий передал младшую дочь матери.

Хозяйка уже немного пришла в себя. Поплотнее закуталась в огромную скатерть с бахромой и села на край деревянного топчана. Взяла ребенка, прижала к себе и благодарно кивнула. Парню свободного места уже не хватило. Он так и остался стоять и всю эту длинную, беспокойную ночь держал на руках старшую девочку.

Беспощадная ковровая бомбардировка Гамбурга началась ровно в полночь и продолжалась до самого рассвета. Сотни самолетов регулярными неотвратимыми волнами, одна за другой, накатывали на беззащитный город. Кругом бушевали мощные пожары, переходящие в настоящие огненные смерчи. От высочайшей температуры плавился камень и металл. Безумная вакханалия смерти закончилась лишь, когда восток чуть посветлел и над горизонтом поднялся кроваво-красный краешек горячего летнего солнца.

К счастью Григория и всех бюргеров, особняк, в подвале которого они прятались, уцелел и совершенно не пострадал от мощных фугасов. Выход из убежища тоже не завалило обломками, и уцелевшие люди без проблем выбрались наружу. Баюкая спящих детей на руках, парень и молодая женщина вышли на улицу. Осмотрелись по сторонам и не узнали окружающей местности.

Вокруг них находились лишь жалкие останки зданий, превратившихся в кучи тлеющих развалин. На месте огромного дома стоматолога теперь зияла глубокая дымящаяся воронка. Григорий усадил женщину на большой обломок бетона. Нашел в ближайших развалинах какие-то грязные тряпки и завернул в них проснувшихся детей. Откуда-то принес огромные тапочки и надел их на босые ноги хозяйки.

Меж тем, едва рассвело, врач уже был на ногах и спешил домой, стараясь как можно скорее узнать, живы ли его родные. Все пострадавшие от бомбардировки районы оказались завалены обломками рухнувших зданий. Огромные кучи мусора, в которые превратились некогда прекрасные дома, перегородили широкие улицы. Поэтому городской транспорт в тот день не работал, да и других машин тоже не было видно. Так что мужчине пришлось всю дорогу идти пешком и время от времени перебираться через возникшие тут и там баррикады.

Лишь через пару часов чрезвычайно взволнованный хозяин появился на своем обширном участке. Врач ворвался во двор, разрушенный бомбой, и застыл от ужаса. Перед собой он видел лишь огромную яму, возникшую на месте его некогда комфортабельного особняка. Затем он чуть повернул голову и заметил свою жену. Она понуро сидела на каком-то камне, оставшемся от стены шикарного жилища. Мужчина облегченно вздохнул и помчался к ней и детям.

Немного пришедшая в себя хозяйка уже слегка отошла от жуткого ночного кошмара. Увидев своего мужа, она вскочила на ноги и бросилась к супругу. Упала любимому на грудь и опять разрыдалась. Сквозь бурные потоки слез дама сбивчиво рассказала о воздушном налете.

– Если бы не он, мы бы все погибли! – постоянно повторяла она: – Все до одного!

Хозяин выслушал взволнованные слова женщины и подождал, пока она немного успокоится. Затем мужчина сообщил, что окраина Гамбурга совсем не пострадала от бомбежек. Он о чем-то тихо поговорил с женой, и они решили на некоторое время перебраться в уцелевший район города. Врач взял детей на руки, и усталая женщина тесно прижалась к супругу. Мужчина посмотрел на Григория, немного подумал и сказал:

– Пойдем с нами!

Только к полудню они пешком добрались до нужного места. Скромный стоматологический кабинет находился в небольшом частном коттедже и состоял всего из трех помещений. Самого зубного кабинета, приемной для посетителей и личных апартаментов. Там врач иногда ночевал, если задерживался на работе допоздна.

Все вошли в дом, и женщина с детьми тут же отправилась в жилую комнату. Мужчина провел Григория в просторную ванную, отделанную сияющим кафелем. Дал парню мыло, свежее полотенце и приказал ополоснуться до пояса. Пока пленный умывался, врач принес новую зубную щетку и порошок. Затем добавил к этому стопку поношенной, но еще вполне приличной одежды. Там оказалось нижнее белье, выстиранная рубашка и выглаженные брюки.

– Почисть зубы и переоденься, – приказал хозяин. – Потом проходи в кабинет!

Парень быстро привел себя в порядок и отправился вслед за врачом. Хозяин усадил его в стоматологическое кресло и тихо сказал:

– Вчера ты спас всю мою семью, и я очень благодарен тебе за это! К сожалению, все наше имущество погибло при бомбежке, и мне совершенно нечем тебя отблагодарить. Единственное, что я могу сейчас для тебя сделать, так это пролечить твои зубы. Открой рот.

Григорий послушно раздвинул челюсти. Врач осмотрел весьма запущенную полость и принялся за дело. Почти всю вторую половину дня хозяин пломбировал парню поврежденные зубы. Ближе к вечеру он заявил:

– Нужно поставить четыре коронки. – И стал снимать мерки. Врач усердно трудился над протезами еще несколько часов кряду.

Красноармеец так сильно устал за прошедшую ночь, что и не заметил, как задремал прямо в кресле. Он спал как убитый и даже не слышал, что английские самолеты совершили очередное нападение на город. К счастью, и в этот раз их окраина Гамбурга совершенно не пострадала от бомбежки.

Ранним утром врач установил коронки. Удовлетворенно осмотрел свою работу и устало сообщил:

– Поздравляю, Иван. Теперь у тебя во рту стоят зубы из настоящей крупповской стали! – Он проводил Григория к двери и напоследок предупредил: – Сейчас ты отправишься в лагерь. Если тебя будут спрашивать о вчерашней ночи, то скажешь, что во время бомбежки нас не было дома. Мол, мы куда-то уехали, а куда, не сказали. Тебя оглушило взрывом, и ты целый день провалялся без памяти. Как только ты пришел в себя, так сразу вернулся в зону. – Врач немного поколебался и протянул руку на прощание. Григорий крепко пожал сухую прохладную ладонь.

– Удачи тебе! – пожелал хозяин и закрыл за ним дверь.

В трудовом лагере царила такая оголтелая неразбериха, что до Григория никому не было никакого дела. Его тут же включили в большой отряд заключенных и направили на расчистку улиц. Ближе к осени все завалы были более или менее расчищены, и оставшихся без работы пленных опять начали сдавать внаем местным бюргерам. Потом началась уборка урожая, и все постепенно вошло в колею, уже привычную для Григория.

Как стало известно гораздо позднее, в рамках английской операции под кодовым названием «Гоморра», были проведены ночные налеты на Гамбург. В результате ковровых бомбардировок, продолжавшихся с 25 июля по 3 августа 1943 года, погибло более 50 тысяч человек. Около 200 тысяч получили различные ранения. Только в ночь на 28 июля, когда образовался огромный огненный смерч, погибло 40 тысяч человек. Около миллиона жителей были вынуждены покинуть сильно разрушенный город.

Глава 15. Следователь НКВД

К началу апреля 1945 года Германский Западный фронт фактически перестал существовать. Не встречая активного сопротивления фашистов, англо-американская армия активно продолжала вести атаки на всех направлениях. Вскоре быстрое наступление войск превратилось в совершенно беспрепятственное перемещение разрозненных формирований. Уже в начале мая английские солдаты достигли Шверина, Любека и Гамбурга.

Едва только разнеслась весть о приближении наступающего врага, как немецкая охрана трудового лагеря мгновенно куда-то исчезла. Ее место тотчас заняли бравые, подтянутые англичане, прикатившие в город на смешных американских джипах. Они быстро освоились с обстановкой и стали вести себя как полноправные хозяева. В первую очередь новая администрация занялась людьми, которые оказались более близкими им по духу. А именно теми, кого фашисты пригнали из оккупированных стран Центральной Европы.

Этих «привилегированных» узников спешно разделили по национальной принадлежности. Погрузили в вагоны и отправили в другие учреждения, специально подготовленные для арестантов «высшей» категории. На место убывших заключенных стали поступать каторжане «второго» сорта. Точнее говоря, советские военнопленные, привезенные из других мест обширной англо-американской оккупационной зоны.

По большому счету, от смены власти они мало что выиграли и для них почти ничего не изменилось. Лишь лающие звуки немецкой речи охранников сменились чопорным английским выговором. Зона как была местом пребывания невольников, так и осталась огромной тюрьмой для многих тысяч изможденных рабов. Никто не позаботился даже убрать сторожевые вышки и высокий забор из колючей проволоки.

Единственное улучшение заключалось в том, что всех стали кормить немного обильнее и чуть-чуть сытнее. Кроме того, произошло некоторое послабление режима. Теперь в нарушителей распорядка перестали стрелять без предупреждения и прекратили травить сторожевыми собаками. Людей просто начали лупить деревянными полицейскими дубинками.

Огромная территория лагеря была по-прежнему разделена на две почти равные половины – мужскую и женскую. Вот в этой зоне, предназначенной для прекрасного пола, Григорий и высмотрел свою суженую, свою будущую жену. Оказалось, что статная, хотя и сильно исхудавшая красавица родилась в Советской Украине. Как и многие другие в этом узилище, до войны она была вполне счастлива. Жила со своими родителями и многочисленными родственниками в большом богатом селе и горя не знала.

По отношению к ней природа не поскупилась и с лихвой одарила ее женскими прелестями. Так что к четырнадцати годам она уже была высокой и вполне сформировавшейся девушкой. Однако, к огромному сожалению юницы, это не пошло ей на пользу. Так уж вышло, что в один несчастный день мать послала свою рослую дочь в соседнюю деревню и велела передать какую-то пустяковую посылку. Отроковица благополучно навестила родственников, выполнила несложное поручение и уже возвращалась домой. На обратном пути все и произошло.

Совершенно неожиданно для окружающих сельчан началась массовая немецкая облава. Набранные из западных украинцев расхристанные, пьяные полицаи окружили деревню. После чего повели себя самым наглым образом и стали грабить дома и хватать всех без разбора. В основном выбирали молодых и здоровых парубков и самых пригожих дивчин. Грубо заламывали им руки. Бросали в кузова грузовиков и отправляли в сборные пункты для перемещенных лиц.

Пока родители узнали об аресте своей несовершеннолетней дочери, пока всеми способами пытались вызволить ее из фашистского плена, прошло достаточно много времени. Поэтому и случилось самое ужасное, что можно было только придумать. Вместе с несколькими сотнями молодых людей ее срочно погрузили в товарный эшелон и отправили на запад на принудительные работы. Привезли в фашистскую Германию. Поместили в трудовой лагерь и заставили бесплатно вкалывать на благо новой родины – великого рейха.

Именно здесь, за ржавой колючей проволокой, девушку увидел Григорий и понял, что это его судьба. Так уж вышло, что она тоже обратила внимание на молодого симпатичного парня. Состоялось несколько мимолетных свиданий у забора, разделяющего две половины зоны. Эти короткие, пылкие разговоры благополучно довершили дело, начатое капризной судьбой.

Парень совершенно потерял голову и полюбил Мотю Савченко на всю свою долгую и трудную жизнь. Первым делом он крепко-накрепко запомнил адрес ее родителей и поклялся девушке, что обязательно найдет ее после войны. Так уж вышло, что на этом они расстались, и только через год молодой влюбленный все-таки смог выполнить данное обещание.

Меж тем англосаксы не церемонились с красноармейцами, совершенно чуждыми им по духу и воспитанию. Победители быстро свезли в одно место всех пленных, захваченных гитлеровцами на Восточном фронте. Посадили на грузовики и, не мешкая, отправили в соседнюю часть Германии. Подогнали машины к демаркационной линии и перегнали пленных к союзникам, на советскую сторону.

Именно тогда Григорий узнал нечто совершенно неожиданное для себя. Он и раньше прекрасно знал, что жизнь заключенных в советских зонах тоже не сахар. Однако, к великому своему ужасу, парень вдруг понял, что теперь все изменилось. Сейчас для Родины он стал таким же «врагом народа», как и те люди, которые сидели за колючкой. Как оказалось, обращение с «новыми» узниками там может быть ничуть не лучше, чем у фашистов! Причем даже концентрационные лагеря оказались теми же самыми, в которых чуть раньше «работали» немцы и самозабвенно истязали военнопленных.

Тогдашние российские законы были весьма суровы, а если сказать честно, то откровенно жестоки. Невзирая на сложившиеся обстоятельства, любой человек, попавший в плен к врагу, автоматически считался предателем Родины. Недремлющее око партии – НКВД, в то время исповедовало главный принцип: «Бей своих, чтобы чужие боялись!» Поэтому особисты разных мастей черными воронами слетелись со всех фронтов и приграничных областей СССР. Ни минуты не медля, заплечных дел мастера рьяно принялись за вполне привычное и горячо любимое дело.

Изнурительные многочасовые допросы велись без каких-либо перерывов – и днем и ночью. Каждые несколько часов уставшие дознаватели менялись, а измученные узники оставались на своем месте. Скованные наручниками люди неподвижно сидели на табуретах, намертво привинченных к полу. Не имея возможности передохнуть, они безостановочно отвечали на одни и те же вопросы: «Где и как попал в плен? Почему не застрелился? Почему не бежал из лагеря?»

Впрочем, слова подследственных мало интересовали вертухаев. Все заключенные были для них на одно лицо, и никакие оправдания не принимались в расчет. Раз оказался на захваченной немцами территории, значит, являешься врагом народа и предателем Родины. Выходит, что тебе прямая дорога – в небезызвестный и приснопамятный ГУЛАГ. Будешь валить лес в далекой Сибири.

Как и все интернированные, Григорий с душевным трепетом ждал своей очереди. С ужасом готовился к встрече с жерновами этой жуткой мельницы, истирающей людей в мелкую лагерную пыль. Как это ни странно прозвучит, все вокруг него повторялось с той же страшной последовательностью, что и раньше. Какая, в принципе, была разница в том, что незнакомые парни теперь отправлялись на допросы, а не в лес, для натаскивания немецких сторожевых собак? Точно так же, как и раньше, многие соседи по бараку уходили и больше не возвращались назад.

Правда, некоторых заключенных иногда удавалось увидеть издалека, сквозь многочисленные ряды ржавой колючей проволоки. Практически все мужчины были так сильно избиты, что парню мнилось, будто этих людей совсем недавно рвали на куски злобные немецкие овчарки. Единственное отличиее от польского учебно-тренировочного лагеря оказалось в том, что похоронные команды здесь были одеты в советскую военную форму.

Пришло назначенное судьбой время, и Григория вызвали на первый допрос. Охранник открыл дверь, ведущую в мрачный барак, и громко выкрикнул его фамилию. Постоянно ожидая этого неизбежного момента, парень все-таки вздрогнул от неожиданности. Собрал волю в кулак и по-уставному откликнулся:

– Здесь! – В ответ слышал уже до боли привычный приказ:

– На выход!

Хорошо зная всю предстоящую процедуру, он тяжело вздохнул и медленно встал с деревянных нар. Понуро вышел из казармы и направился в блок, где раньше размещалась немецкая лагерная канцелярия. Парень медленно двигался вперед и прекрасно понимал всю безвыходность своего положения. У него не было ни одного шанса на то, чтобы оправдаться перед Родиной. Абсолютно все было против него. Неудачный прорыв под Севастополем, где его почему-то миновала неминуемая гибель под перекрестным огнем. Немецкий плен. Безводный Крым. Голодная и смертельно опасная Польша. Нищенское прозябание в Германии.

– Почему ты не погиб? Каким образом выжил? Как сотрудничал с фашистами? За какие заслуги был оправлен в трудовой лагерь с облегченным режимом содержания? – Вот те неумолимые вопросы, на которые ему придется сейчас отвечать. Твердить одно и то же много-много часов подряд.

Он обреченно вошел в кабинет следователя особого отдела. Замер на пороге и доложил о своем прибытии. За облезлым конторским столом расположился высокий, красивый, холеный офицер. Однако сквозь чеканные черты кристально честного и неподкупного служителя Фемиды неожиданно проступило что-то еще. Причем это никак не вязалось с шаблонным, плакатным обликом справедливого следователя.

Стараясь избавиться от странного наваждения, Григорий на секунду прикрыл глаза. Перед мысленным взором мгновенно всплыл далекий образ соседского вихрастого мальчишки.

– Витька! – чуть не закричал парень, но в последний момент успел прикусить свой язык и все-таки удержался от радостного возгласа. Он стоял навытяжку перед строгим и неумолимым энкавэдэшником и не мог прийти в себя от изумления. Не мог поверить в эту совершенно невозможную, абсолютно невероятную встречу. Такая непостижимая удача не могла ему привидеться даже в самых безудержных мечтах.

В то, уже чрезвычайно далекое, еще довоенное, мирное время, Григорий благополучно обретался в славном городе Самаре. Он вполне счастливо жил у своего бездетного дяди, причем находился не на правах бедного родственника, а в привилегированном положении приемного сына. Этому предшествовала целая история.

Спустя некоторое время после гибели своего первого супруга мама парня благополучно вышла замуж. Как это часто бывает, вскоре у «молодых» супругов появились общие дети. Вот тут, совершенно некстати, в их жизнь ворвался семилетний паренек. После гибели родного отца мальчику некуда было больше идти и он отправился к своей матушке. Благодаря ее заступничеству ребенка все-таки приняли в семью. Однако лишний рот откровенно тяготил сурового отчима. Жена боялась перечить грозному мужу и стала думать над создавшимся положением. Вот тогда она и вспомнила про своего старшего брата, живущего в Самаре.

Недолго думая, женщина написала письмо в город и рассказала все как есть. Напомнила Михаилу Федоровичу, что он не только дядя, но и крестный отец Григория, и слезно просила приютить несчастного мальца. Своих детей у мужчины не было, а должность по тем временам он занимал весьма значительную. Поэтому не был так стеснен в средствах, как его малограмотная сестра. Он посоветовался с женой – Эльзой Фрицевной, и ими было принято единодушное решение взять мальчишку на воспитание.

Вот так и оказался девятилетний деревенский паренек в интеллигентной семье, проживающей в областном центре. Приемный отец поселил отрока у себя. Одел, обул и устроил в престижную школу, расположенную недалеко от центра города. Правда, сначала Григорию пришлось довольно-таки туго, ведь до этого он никогда нигде не учился. Лишь немного знал грамоту, которую ему кое-как втолковал малообразованный старый пастух.

Узнав о бедственном положении своего воспитанника, дядя пришел ему на помощь и занялся с ним точными науками. Скоро Григорий догнал городских сверстников, и тут к делу его образования подключилась тетя. Несмотря на то что Эльза Фрицевна была из семьи поволжских немцев, она прекрасно знала русский, а также классическую музыку и литературу. Так что помимо школьной программы парню пришлось усиленно заняться гуманитарными науками. В первую очередь языком Шиллера и Гете. Как ни странно, у мальчишки оказались большие лингвистические способности, и вскоре он заговорил на немецком, словно прирожденный уроженец Берлина.

Все шло прекрасно, но ранним летом тридцать четвертого года его мать неожиданно написала своему брату. В коротком письме она сообщила, что сильно приболела, и настоятельно просила ненадолго прислать сына на хутор, где нужно было срочно помочь ей по хозяйству.

Приемный отец Григория не стал возражать и с первой же оказией отправил крепкого подростка в далекую деревню. Все то знойное, незабываемое лето парень провел в бедном домике своей матери. Вместе с ребятами ходил в ночное. Работал в поле и в огороде. По мере своих слабых сил помогал на сенокосе и на небольшом зерновом току.

Рядом с их участком в покосившейся избе жила большая, невероятно бедная семья. Единственным достоянием соседей была огромная куча ребятишек – мал мала меньше. Самый старший из них – Витька, оказался на целых два года младше рослого Григория. Поэтому особой дружбы между ними так и не возникло, но все же отношения стали почти товарищескими.

Однажды поздним вечером усталый подросток возвращался с дальнего заливного луга. Там он целый день помогал взрослым. Сгребал в кучи сухое сено и грузил его на телеги. Июньский день выдался очень долгим и чрезвычайно жарким. Трава оказалась страшно пыльной и ужасно ломкой. Так что уставший мальчик был облеплен мелкой колючей трухой с головы до пят.

Чувствуя себя невероятно грязным, он решил искупаться, чтобы поскорее смыть с себя липкую и горько-соленую корку, которая плотно покрыла его тело. Пареньку казалось, что пот буквально пропитал его насквозь. Подросток сошел с узкого проселка и повернул к реке, протекавшей за околицей их небольшого села. Уже на подходе к берегу он услышал истошные вопли ребятишек:

– Тонет! Витька тонет!

Как и всякий мальчишка, выросший в то время в Самаре, Григорий целыми днями проводил на Волге. Рыбачил, загорал и, естественно, купался почти до одури. С ранней весны и до самой поздней осени он практически не вылезал на сушу и поэтому отлично плавал и прекрасно нырял. Без этих чрезвычайно важных для паренька умений было практически невозможно ни наловить раков для еды, ни насобирать перловиц или беззубок для сдачи раковин.

Недолго думая, подросток отбросил вилы и, снимая на ходу рубашку, кинулся на отчаянный детский крик. Когда он выскочил на крутой обрыв, то сразу увидел, что на середине протоки бестолково барахтается щуплый соседский пацан. Лениво текущая вода медленно уносила утопающего ребенка вниз по течению. Мальчик все реже выныривал и с каждым разом все меньше времени удерживал голову над поверхностью.

«Ногу свело!» – с ужасом подумал Григорий. Скинул портки, съехал на заднице по песчаному откосу и с разбегу бросился в реку. Стремительными саженками преодолел с десяток метров и оказался на стрежне. К тому времени измученный пловец уже совершенно выбился из сил. Перестал барахтаться и окончательно скрылся из виду.

Подросток широко расправил грудную клетку, глубоко вдохнул и набрал как можно больше воздуха. Затем сложился в поясе и быстро нырнул. Оказавшись под водой, он открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Вокруг была видна лишь зеленоватая муть, не позволяющая что-либо увидеть на расстоянии более трех метров. Каким-то непостижимым чудом Григорию удалось разглядеть продолговатое светлое пятно. Оно медленно уходило в темную, нестерпимо страшную глубину.

Яростно работая руками и ногами, Григорий изо всех сил устремился вслед за тонущим мальчиком. Безвольно раскинув неподвижные конечности, приятель уже почти опустился на неровную и рыхлую подушку ила. В этот миг подросток ухватил Витьку за давно не стриженные волосы. Перевернулся в воде и попытался со всей силой оттолкнуться от дна.

Совершенно неожиданно его ноги провалились в холодную, буквально ледяную взвесь и ушли в нее сначала до щиколоток, а потом и до самых колен. Григорию показалось, что он продолжает погружаться в жидкую грязь и это будет длится бесконечно долго. Подросток вдруг подумал, что сейчас увязнет в этом болоте по самую макушку и никогда не сможет выбраться наружу.

Он уже почти решил бросить товарища и, пока еще не поздно, попытаться спастись самому. В этот миг его ступни неожиданно наткнулись на что-то твердое. Двигаясь по инерции, подросток немного присел. Изо всех сил оттолкнулся ногами и отчаянно прыгнул вверх. Рванулся что есть мочи, всей душой стремясь к светлому мареву, висящему над головой.

Плыть с грузом в руке оказалось очень неудобно и невероятно тяжело. В глазах у него вдруг потемнело, а в ушах раздался тягучий басовитый звон. Почти теряя сознание, подросток продолжал усиленно грести обеими ногами и свободной рукой. Ладонью второй он крепко-накрепко сжимал длинные пряди волос безвольно обмякшего приятеля.

Лишь ценой неимоверных усилий ему все-таки удалось выбраться на поверхность. К тому времени ни единой капли сил в мышцах, ни одного грамма воздуха в легких уже не осталось. На последнем издыхании Григорий вынырнул из глубины, и его лицо наконец-то показалась над водой. Он судорожно вздохнул и вытащил на воздух голову спасенного соседа.

В памяти мгновенно всплыли плакаты по спасению утопающих, много раз виденные мальчиком на пристани Волги. Он повернул Витьку спиной к себе. Прижал левой рукой к груди и, двигаясь боком, медленно поплыл к берегу. Грести, прижимая к себе пацана, тоже оказалось безумно тяжело. Особенно сразу после того, как ему едва-едва удалось вытащить товарища с большой глубины.

Истратив все свои последние силы, Григорий каким-то чудом все же смог добраться до мелководья. Встал на ноги и, сильно шатаясь, вышел на берег. Только здесь он с огромным трудом разогнул левую руку, которой держал приятеля. Ослабил судорожную хватку и бросил мальчишку на горячий песок. Пацан ударился спиной о землю и благодаря уклону берега перекатился на живот. Сильно закашлялся и исторгнул из себя мощный фонтан мутной воды.

Согнувшись в поясе, Григорий стоял рядом. Опирался руками на свои колени и от невероятной усталости с трудом сохранял равновесие. Оба паренька тяжело и хрипло хватали ртами живительный и невероятно вкусный вечерний воздух. Вокруг бестолково суетилась и наперебой галдела деревенская малышня. Наконец оба приятеля кое-как отдышались. Медленно оделись и вместе пошли домой.

Через неделю подросток уехал в Самару, и больше ребята никогда не виделись.

Офицер оторвался от многочисленных бумаг, лежащих перед ним, и поднял на Григория глубокие серые глаза. В следующую секунду в его взгляде промелькнула целая гамма противоречивых чувств. Они набегали одно за другим и торопливо сменяли друг друга. Начиналось все с полного равнодушия, переходящего к слабой заинтересованности. Затем вдруг возникло сильное недоверие, стремительно перетекающее в удивление. И, наконец, появилась радость полного узнавания, мгновенно сменившаяся страхом, перерастающим в настоящую панику.

Энкавэдэшник выпрямил спину и буквально окаменел. Несколько секунд он тупо молчал, а потом едва слышно пробормотал:

– Садитесь, – не дожидаясь, пока заключенный устроится на неудобном табурете, он принялся торопливо листать бумаги. Наконец оторвался от личного дела, заведенного еще в немецком трудовом лагере, и снова воззрился на нежданного знакомца.

– Ты? – сдавленно выдавил из себя офицер.

– Я! – вынужден был признаться подследственный.

Позвякивая горлышком графина о край посуды, особист налил полный стакан воды. Трясущимися руками поднял со стола и залпом выпил. На последнем глотке он сильно поперхнулся и мучительно закашлялся. Точно так же, как когда-то на речном берегу, многие годы назад. С огромным трудом он восстановил сорванное дыхание. Вытер рукой выступившие на глаза слезы и, немного придя в себя, тяжело откинулся на спинку кресла. Потом внезапно охрипшим голосом коротко приказал:

– Рассказывай!

Ничего не утаивая от следователя, Григорий подробно доложил о лагере военной разведки, где ему пришлось немного поучиться перед войной. Об обороне Севастополя и неудавшемся прорыве блокады. Тщательно перечислил все лагеря, в которые ему довелось попасть, и все даты, что удалось запомнить.

Единственное, о чем он благоразумно умолчал, так это о двух последних днях своего пребывания в польском учебно-тренировочном заведении для сторожевых собак. В первую очередь он забыл упомянуть о разговоре, состоявшемся на прощальном банкете, устроенном герром комендантом. И, конечно же, об особом мандате, выданном этим крупным чином СС. Ведь только благодаря этому странному приказу парень и оказался не в лесной могиле, а в трудовом лагере для перемещенных лиц.

Офицер усердно записал все услышанное от заключенного. Немного подумал и с трудом выдавил из себя:

– Я подам запрос о твоем пребывании в школе армейской разведки. Если бумаги сохранились, я всеми силами постараюсь отмазать тебя от ГУЛАГа. Сейчас формируются штрафные батальоны для войны с Японией. Боевой опыт у тебя есть, так что, надеюсь, ты еще повоюешь. Может быть, и жив останешься, а если сильно повезет, то сможешь смыть кровью свою вину перед Родиной.

Сейчас я распоряжусь, и тебя немедленно переведут в другой барак, где содержатся заключенные с легкими статьями. Не вздумай там ни с кем болтать! Вообще, не трепи языком! Ничего не говори ни о себе, ни тем более обо мне! Иначе и меня с тобой в Сибирь закатают на лесоповал! А то и вовсе расстреляют, как пособника врага народа! Понял?

Как ни странно, все нужные бумаги Григория оказались в целости и сохранности. Были тщательно пронумерованы, подшиты и хранились там, где им и положено находиться. Видимо, не зря парень многие ночи грузил тяжеленные ящики с документами в Севастопольском порту. Добрались-таки они до родных берегов, а затем неожиданно скоро отыскались и пришли по прямому назначению.

Все до единой характеристики на парня оказались неожиданно хорошими. В конце концов эти многочисленные положительные отзывы и сыграли основную роль в его нелегкой судьбе. Бывший сосед – некогда приятель Витька, а теперь офицер неумолимого и неподкупного НКВД, тоже не обманул и все-таки отмазал Григория от страшного ГУЛАГа.

Спустя всего месяц парень уже ехал на Дальний Восток. Теплушка для штрафников была битком набита такими же, как и он, суровыми мужиками, сильно тертыми неласковой жизнью. Все до одного они оказались бывшими заключенными, набранными из освобожденных немецких лагерей. Причем все считали, что им невероятно повезло. Ведь неумолимые следователи легко могли отправить их в родную Сибирь. Так сказать, закатать на легендарный лесоповал. Лет эдак на пятнадцать. Причем без права переписки!

В начале июня Григорий отправился на новую войну. На этот раз уже с Японией.

Глава 16. Штрафной эшелон

Много лет назад, в 1937 году, миллионная Квантунская армия стремительно захватила Северный Китай. Вышла к рубежам СССР и уже долгое время стояла возле границы. Это была самая главная, крупная и мощная группировка сухопутных войск Императорских вооруженных сил Японии. В течение всех наиболее трудных лет Великой Отечественной войны она словно дамоклов меч нависала над Дальневосточным краем и Южной Сибирью.

Многочисленное, хорошо обученное боевое соединение надежно приковывало к себе и держало в постоянном напряжении вооруженные силы молодого советского государства. Ежечасно опасаясь ничем не спровоцированного нападения, социалистическая республика попала в весьма сложное положение и все время была настороже.

Для отпора возможной агрессии стране приходилось держать в постоянной боевой готовности огромный воинский контингент. Не менее четырех десятков целиком укомплектованных дивизий были размещены на этих протяженных рубежах. Пусть очень дальних, но от этого не менее важных для великой державы. И это в то самое время, когда многострадальный народ буквально изнемогал в кровопролитной битве с фашистской Германией.

Только благодаря прекрасной работе Рихарда Зорге и еще целого ряда советских резидентов, Япония поверила в дезинформацию, подброшенную Москвой. В ней говорилось о том, что милитаристской державе противостоит такая огромная боевая машина, с которой ей вряд ли удастся справиться. Несмотря на все уговоры союзников, восточная империя так и не сподобилась начать войну с Россией. Получившая наглядный урок на Халхин-Голе, она топталась у границы и не решалась на открытую агрессию.

Победив фашистов, СССР оказался в моральном долгу перед своими союзниками. В первую очередь, это касалось самоуверенных американцев. Их флотские соединения сильно увязли в боях с Японией на островах Океании и нуждались в немедленной помощи. К тому же советское правительство уже больше не хотело терпеть у себя под боком мощную военную группировку.

Поработившая слабый Китай Квантунская армия сосредоточилась вдоль границы СССР и была способна в любой момент обрушиться на отдаленные районы страны. Меж тем, разгромив Гитлера на западе, советские войска получили бесценный опыт боевых действий и были полностью готовы к продолжению войны. Поэтому в Москве решили воспользоваться сложившейся ситуацией.

– Это очень плохой и весьма опасный сосед, – задумчиво сказал Сталин и отдал соответствующий приказ. В тот же час командующие фронтов получили распоряжения Ставки Верховного главнокомандования и дружно взяли под козырек. Погрузили бойцов в вагоны и направили в обратную сторону, на восток.

В огромном числе длинных армейских эшелонов двигался один совершенно неприметный железнодорожный состав. Так же, как и все прочие, он неторопливо шел на самый край обширного континента. Медленно ехал на Дальний Восток и вез в своих неуютных двухосных теплушках тысячи и тысячи штрафников, набранных из освобожденных немецких лагерей.

Глухо стуча колесами на стыках рельсов, поезд неспешно пересекал обширную территорию Центральной Европы. За прошедшее время здесь очень многое изменилось и теперь выглядело совсем не так, как когда-то запомнилось Григорию. Тогда все было так, словно на всей Земле давно и прочно царит безраздельный мир. Лишь на обратном пути домой он увидел ужасающие следы Второй мировой.

Только теперь эта «кровавая баня» планетарного масштаба добралась и сюда, в хорошо обжитую, густонаселенную Европу. Наконец-то она докатилась и до милых, уютных городков и деревень, некогда щеголявших чистотой, опрятностью и невероятной ухоженностью. И вот сейчас, спустя три года, на территории Германии и Польши были повсюду видны следы ожесточенных бомбежек и массированных артобстрелов. Некоторые населенные пункты оказались сожжены почти полностью.

Григория безмерно печалил вид прекрасных поселений, разрушенных жуткой войной практически до основания. Но кто был в этом во всем виноват? Проклятые восточные варвары? Скифы, которые ни с того ни с сего кинулись грабить благополучную Европу? Или Божий суд? Сидели бы тевтонцы у себя дома и горя не знали. Так ведь нет! Понадобились им чужие земли! Вот и решили напасть на соседей. Сожрали одного, другого, третьего. Дошла очередь и до России. Меж тем еще великий князь Александр Невский предупреждал надменный Запад: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет».

Однако, как ни жаль было чужие города, но то, что парень увидел, когда пересек границу СССР, превосходило всякое разумение. Здесь не осталось практически ни одного уцелевшего здания. Буквально все вокруг оказалось перемолото в мелкий щебень и бесплодную черную золу. Одинокие, сильно оборванные местные жители уныло рылись в развалинах, в тщетной надежде найти хоть что-то пригодное для употребления. Будь то помятые миски, ложки или изорванные и обгоревшие тряпки.

Впрочем, если глубоко задуматься, этому было свое логическое объяснение. Ведь по некогда благополучной Европе война прокатилась лишь в одну сторону, от Украины до Берлина. В то время, как по многострадальному СССР она прошлась в двух направлениях. Сначала от Немана до Волги, а затем вернулась обратно, тем же путем. Так что эта беспощадная бойня своей железной пятой походя уничтожила все, до чего смогла дотянуться.

А начался этот долгий путь на восток очень просто. Григория и тысячи других штрафников переодели в поношенную советскую форму. Сформировали из них роты, батальоны и пехотные полки. Под конвоем особистов отвели на близлежащую железнодорожную станцию. В очередной раз пересчитали, не потерялся ли кто по дороге. После чего разместили по стареньким двухосным теплушкам еще дореволюционной постройки, каждая из которых была размером менее трех метров на шесть с половиной.

Нужно отметить, что на этот раз вагоны были лучше приспособлены к перевозке людей, чем в начале войны. За прошедшие трудные годы путейцы все-таки смогли накопить немалый жизненный опыт. Тонкие дощатые стены оказались утеплены деревянными щитами. Откатные двери, находящиеся в середине обеих длинных стенок, тоже. Справа и слева от широких створок имелись трехъярусные нары, сколоченные из едва оструганного горбыля. Каждый этаж этих полатей представлял собой сплошной настил, раскинувшийся от одной стены до другой.

На нижнем расположились пожилые бойцы. На среднем – матерые мужики. На самом верхнем – молодые парни, среди которых оказался и Григорий. Всего в каждую теплушку запихнули по сорок человек или по восемь лошадей. Некоторым штрафникам привалило счастье путешествовать вместе с бессловесной скотиной. В этом случае одну половину теплушки занимали деревянные шконки, а вторую – стойло для четырех кобыл. Вдобавок ко всем прелестям такого соседства, животных нужно было еще кормить, поить и убирать за ними навоз.

Посреди каждого вагона, напротив выхода, имелось свободное пространство размером приблизительно два на три метра. Там находилась круглая чугунная печь-времянка, высотой по пояс обычному человеку. В народе ее кликали ласковым прозвищем «буржуйка», невесть почему прилепившимся к этому агрегату еще в годы далекой Гражданской войны. Жестяная дымовая труба выходила наружу прямо через крышу. Кроме этого отопительного прибора, на свободном месте размещалась армейская фляга с питьевой водой. Плюс ко всему отхожее ведро с крышкой, именуемое на зонах милым женским именем «Параша».

Поперек широких откатных дверей, на высоте пояса, крепился толстый деревянный брус, служивший своего рода перилами. Правда, ставили его лишь на тех вагонах, где ехали обычные солдаты. Так что эти счастливцы могли, если хотели, стоять, опершись на это ограждение. Чем они и занимались в хорошую погоду. То есть любовались на железнодорожные станции или окружающие пейзажи, пролетающие мимо. А также улыбались и махали хорошеньким девушкам.

Штрафников, как вышедших из доверия партии и народа, лишили даже этого скромного развлечения. Едва бойцы погрузились в вагоны, как вертухаи тотчас заперли откатные двери и закрыли их снаружи на огромные навесные замки. Поэтому смотреть солдаты могли только в четыре маленьких зарешеченных окошечка, которые находились на уровне третьего яруса нар.

В голове и хвосте длинного эшелона располагались плацкартные вагоны с энкавэдэшниками. Во время длительных остановок они выскакивали наружу и вставали цепью вокруг состава. Согласно уставу, бдительно несли службу и строго следили за тем, чтобы штрафники не разбежались. А куда им было бежать? Не имея ни гражданской одежды, ни денег, ни документов. К тому же каждый заключенный надеялся дожить до победы над Японией и вернуться домой свободным человеком.

На крупных станциях бойцам давали воду, продукты и разрешали дневальному вынести «парашу». Готовили солдаты себе сами. Еда была хоть и питательной, но весьма однообразной. Ржаной хлеб или сухари. Разнообразные каши, начиная со всем надоевшей «шрапнели» и кончая гороховым концентратом. Плюс ко всему пара банок американской тушенки, полученной СССР по ленд-лизу.

Через десять дней, не выходя из теплушки, бойцы устроили себе баню. Благо что печка есть, оставалось лишь раздобыть немного дров и несколько лишних ведер воды. Завесили окна шинелями, вот тебе и настоящая парилка. Использованную воду сливали в щель между дверью и полом. Как обычно бывает в такое время, солдаты сразу вспомнили случаи к месту. То есть кто, как и каким образом мылся на фронте.

Костя, сосед Григория по нарам, рассказал смешную историю, которая, впрочем, не отличалась большой оригинальностью. Однако парень оказался редким балагуром и записным весельчаком и смог подать ее так смачно, что народ просто покатывался со смеху. Хотя улыбаться там, если только вдуматься, было и нечему.

– Как-то раз сняли нас с фронта на переформирование, – похохатывая, повествовал юморной рассказчик. – На следующий день построили и отвели на небольшой хутор, в баню. А она, братцы, ну чистый парадиз. Настоящая деревенская мыльня, сложенная из старых липовых бревен. Запах там был такой, что просто не передать. Чистота, душистое дерево, распаренные веники и горячая вода. Правда, понежиться как следует нам не дали. Прогнали роту по-быстрому, и все дела. Зато после купания выдали всем чистое, совершенно новое белье и такую же, с иголочки, форму.

Только мы все таким макаром помылись и переоделись, откуда ни возьмись появились немецкие штурмовики. Первой же бомбой разнесли нашу баню в мелкие щепки. А потом эти мерзавцы всех нас еще полчаса гоняли пулеметами по колхозному полю. Так и бегали мы из одного края хутора в другой, пока у них бензин не закончился.

Потом мы построились и смотрим на себя. Волосы стоят дыбом и жесткие, как проволока. Вывозились все в пыли и теперь стоим такие чумазые, что до купания мы гораздо чище были. Почти у всех форма порвана. Многие подрастеряли ремни и пилотки. Ну, а что делать? Мыться-то больше негде. Ни тебе бани, ни целых домов вокруг не осталось, проклятые фашисты все по бревнышку раскатали. Так и отправились мы в свою часть не солоно хлебавши, а там еще до самой ночи чистились сухим армейским способом.

– Это что, – подхватил второй парень по имени Женя. – А нас как-то раз повели в баню в начале ноября. Пригнали к небольшой речке. Смотрим, на траве местами уже снег лежит и по воде плывет густая шуга. На пологом берегу нет даже захудалой избушки, а лишь горит небольшой костер. На нем стоит обычный чугунный котел средних размеров, наполненный кипятком.

Выдали нам на роту небольшой обмылок хозяйственного мыла и налили по кружке теплой воды. Что хочешь с ней, то и делай. Хочешь, пей вместо чая или просто вылей на землю. Переминаемся мы с ноги на ногу, жмемся на холодном ветру. Кто просто умылся да шею руками протер. Некоторые на голову себе вылили. Волосы сполоснули и снова шапку надели.

А на меня вдруг что-то наехало, и я не на шутку раздухарился. Скинул с себя все барахло. Схватил обмылок и голышом прыгнул в реку. Вода холоднющая, просто жуть. Зубы так сильно стучат, что друг на друга не попадают. Я быстро намылился, окунулся и вылез. Натянул на себя свои грязные тряпки, вот и вся баня. Не то что сейчас. Парься не хочу. – Однако это его замечание почему-то не вызвало всеобщего энтузиазма. Каждый снова вспомнил, где он находится, и все хмуро промолчали.

Делать в пути было совершенно нечего, и бойцы по вечерам обычно сидели вокруг «буржуйки» и травили друг другу разные байки. Особенно Григорию запомнилась история, рассказанная все тем же соседом по нарам Костей Ватолиным:

– Вот Женя прошлый раз рассказывал, как он в октябре голышом купался в речке. Судя по его словам, это было где-то на Украине. Там все-таки намного теплее, чем в России. А вот мне пришлось как-то раз в эти дни в Москве оказаться.

– Вы кто-нибудь про Парад седьмого ноября сорок первого года слышали? – обратился Костя ко всем окружающим. Кое-кто утвердительно кивнул, кто-то неопределенно пожал плечами. Григорий сказал:

– У нас в Крыму тогда очень сильные бои шли, так что радио слушать было некогда. Да и газет мы уже не получали.

– В то время я служил в сибирском полку, и нас всех посадили в эшелоны и перебросили к Москве, чтобы защитить ее от немцев. К ноябрю фашисты так здорово разогнались, что до столицы от них было всего от ста до пятидесяти километров. Ставка и все министерства уже собрали чемоданы и дружно переехали в Куйбышев на Волге. В полупустом городе из руководства оставался лишь один Сталин с охраной Кремля да его верные соратники.

Гитлер тогда повсюду кричал, что двадцать четвертую годовщину Октябрьской революции его доблестные войска отметят парадом на Красной площади. Говорят, что для этого фашисты даже парадную форму привезли из Берлина и напечатали пригласительные билеты на гостевые трибуны. Вот наш вождь и решил доказать всему миру, что брешут немцы, мол, не погибла еще Россия!

Короче говоря, к этому времени пригнали наш эшелон в столицу. Среди ночи собрали наших командиров и объяснили, в чем дело. Седьмого ноября в шесть утра подняли нас на ноги, и прямо из теплушек мы отправились на Красную площадь. Протопали пешком через всю Москву, а она совершенно темная и пустая. Только хмурые и голодные люди стоят у магазинов в огромных очередях за хлебом. К восьми утра мы уже прибыли на место. Построились в широкие церемониальные колонны, и начался наш парад, знаменитый на весь мир.

Нужно сказать, что мороз в тот день стоял под тридцать. Тучи шли такие низкие, что казалось, будто они цепляются за башни Кремля. Огромные хлопья снега валятся сверху, не переставая. В общем, погода была еще та, словно природа специально сделала, чтобы гитлеровские самолеты нам не помешали. Хотя наших соколов мы тоже так и не увидели.

Врать не буду. Я стоял слишком далеко от трибун. Поэтому, кто там еще был на Мавзолее, кроме Буденного, когда мы топали мимо, я не видел. А вот слова все слышал. Ну, а как речь Сталина закончилась, нас сразу пешим ходом на фронт бросили. Заступать дорогу фашистам. Говорят, что нас там шагало почти тридцать тысяч. Не знаю, может, и так, я видел только свой полк.

Одним словом, хорошо, что мы вовремя успели выйти немцам навстречу. Да еще нас здорово поддержали танкисты из Архангельска, что тоже были на параде. Короче говоря, добрались мы до позиций. Только успели закрепиться, а тут по нам немцы и вдарили. Да так здорово, что мы едва устояли. Много наших парней там полегло.

Костя на секунду замолк. Потом встряхнул головой и продолжил:

– Только я совсем о другом хотел вам рассказать. Про парад просто к слову пришлось, когда я о студеном ноябре вспомнил. Тогда в Москве не то что купаться в реке, руки в варежках леденели и вороны на лету замерзали. Ну, так вот, я ведь хотел вам сообщить, что чуть позже видел самого маршала Жукова. Причем так же близко, как вас сейчас.

– Да ладно тебе заливать, – недоверчиво хмыкнул кто-то. – То ты Сталина и Буденного слушал на Красной площади, то Жукова видел. Еще скажи, за ручку с ним здоровался. Да тебя бы на километр к таким людям не подпустили.

– За ручку не здоровался, а видел его очень близко, вот как тебя, – разозлился Костя. – В то время я служил поваром…

– Ну, я же говорил! – снова усмехнулся Фома неверующий. – Он что же, пришел солдатскую кашу хлебать из твоего котла?

– Да ты слушай, не перебивай! – отмахнулся Костя. – Варил я в тот день действительно кашу. Ну, вы хорошо знаете, какую.

– «Шрапнель», что ли? Или кашу из топора? – посыпались насмешливые вопросы со всех сторон.

Костя пропустил эти возгласы мимо ушей и продолжил:

– Тут прибегает вестовой и гонит меня к ротному. Я все бросаю на первого попавшегося солдата и мчусь в блиндаж. Лейтенант меня сурово так спрашивает: «Суп из курицы сварить сможешь?» – «Конечно, – отвечаю. – Была бы курица».

«Беги в штаб полка, там тебе все объяснят!» – Ну, я ноги в руки и помчался, осеря голяшки. Хорошо, что они тогда рядом с нами стояли. Километра три, не больше. Прибегаю, а меня сразу под локотки и куда-то повели. Ну, думаю, вот тебе и суп. Гляди, сам попал, как кур в ощип. Ан нет. Втолкнули меня в какое-то помещение, смотрю, а это большая кухня.

Подходит ко мне штабной офицер и говорит: «Нашего повара полчаса назад осколком серьезно ранило, и его срочно отвезли в госпиталь. Через два часа сюда приедет маршал Жуков. Делай, что хочешь, а чтобы суп из курицы был готов. Все, что тебе нужно, найдешь в кладовой. – И показывает мне на дверь. – А теперь иди и работай!» – повернулся, отошел в угол и сел на табурет.

Заглянул я в кладовую, а там, мама дорогая, всего навалом. Будто я снова попал в приснопамятный «Торгсин». Помните, были такие магазины?

– Помню, – задумчиво сказал кто-то. – Я даже был в таком один раз. Году в тридцать пятом, меня отец водил туда посмотреть. Хорошо тогда советская власть с иностранцами торговала.

– А твой отец что, богачом был? – заинтересованно спросил еще один боец.

– Куда там! – отмахнулся разговорившийся солдат. – Купил четверть фунта самых дешевых конфет за огромную сумму, и мы ушли. Потом мать его целый месяц пилила за эту экскурсию.

– Понятно, – подвел черту Костя. – Мне кажется, что и сейчас есть такие магазины, только теперь они называются как-то по-другому. Коммерческие, что ли? Сейчас уже и не помню. Когда мы шли по Москве, я видел похожие витрины, где было все, что душе угодно. Не то что в остальных лавках, где было шаром покати. Ну, так вот. Смотрю, посреди кладовой стоит клетка с живой курицей. Я спрашиваю у офицера:

– На сколько человек готовить?

– На шесть, – отвечает. – Будет маршал, двое или трое сопровождающих, наш комполка и начштаба.

Я не стал мудрить. Свернул голову курице и слил кровь. Ощипал, опалил и выпотрошил. Затем положил ее в пятилитровую кастрюлю, и на огонь. Как вода перекипела, добавил картошки, морковки и все остальное. Вот суп и готов. Потом я вынул вареную птицу и положил на противень. Сунул в духовку и запек до румяной корочки.

Тут прибегает ординарец, бледный, как смерть. Увидел, что у меня все готово, облегченно вздохнул и шипит:

– Маршал приехал! Неси все в столовую!

Перелил я варево в красивую фарфоровую супницу и принес в большой зал. Водрузил на стол. Смотрю, входит маршал. Как положено, я отдал ему честь, он просто кивнул. Я повернулся кругом и выскочил через другую дверь и на кухню. Потом пришел ординарец с пустой посудой и сказал, что Жуков похвалил мой суп. А чего бы он ему не понравился? Там все как надо было сделано. Так, как меня моя мама учила.

Короче говоря, маршал уехал, а наш полк бросили в бой. Вот тут и врезал по нам Гудериан так, что только пух и перья от нас полетели, что от той курицы. Да только сбить нас с позиций немцы так и не смогли. Обошли с обеих сторон и двинулись дальше на Москву. А мы оказались в окружении. Долго потом к своим пробивались, но все же вышли.

На следующий день нагрянули особисты и взяли всех в оборот. Генерал наш не вынес такого позора и застрелился. Остальных разжаловали и загнали в штрафбат. Потом я попал в плен. Добрался до Германии. Тут наши пришли и освободили, теперь вот опять штрафбат. – Костя посмурнел и достал потертый кисет. Свернул самокрутку и закурил.

Никто больше не проронил ни слова. Бойцы немного посидели и принялись укладываться спать. Григорий устроился на своем месте и вновь оказался рядом с балагуром. Парень не удержался и задал вопрос, который уже давно не давал ему покоя:

– По-моему, на кисете написано не твое имя?

Костя достал видавший виды небольшой мешочек и показал его соседу. Тот прочитал вышитые гладью буквы: «Любимому мужу Алексею от жены Нины».

– Так уж получилось, что пока мы были в окружении, я подружился с этим парнем. – Костя кивнул на кисет: – И мы договорись, что если один из нас погибнет, то второй найдет его родных и сообщит им о гибели товарища. Так вот, в том же октябре кухню мою разбомбило, и меня перевели в пехоту. Потом наше отделение послали в разведку. Мы прошли по намеченному маршруту, все тщательно проверили – немцев нигде нет.

Повернули и двинулись назад, а на обратном пути нарвались на засаду. То ли фашисты нас сперва не заметили, то ли они подошли к этому месту уже позже того, как мы там были, неизвестно. Одним словом, начался бой. На наше горе, их оказалось раза в три больше. Так что фрицы взяли нас в клещи. Да еще и сзади в тыл ударили. Деваться нам было некуда, и пришлось пробиваться вперед.

Мы потеряли половину людей, но с огромным трудом все-таки вырвались из ловушки. Вроде бы уже совсем от немцев оторвались, и тут шальная пуля попала Леше в живот. Все остальные, и я в том числе, к тому времени тоже были ранены, но еще кое-как передвигались. Однако, сам понимаешь, тащить его на себе уже не могли. Он сразу это понял и сказал: «Уходите! Я вас прикрою!»

Я оставил ему запасную обойму, и мы ушли. Все прекрасно понимали, что если он даже и не попадет немцам в руки, то все равно не сможет дождаться нашей помощи. Слишком холодно было в тот день. Да и тяжелая рана не оставляла ему никаких шансов на то, чтобы выжить. Прощаясь, он передал мне кисет и напомнил о моем обещании. Так я с тех пор и ношу его с собой. Надеюсь, что смогу найти родных Леши и передать им последние слова друга. – Костя спрятал мешочек с махоркой в карман. Повернулся на бок и уснул.

Так они и ехали день за днем, пока однажды все не проснулись среди ночи от резкого толчка. Штрафники вскочили с мест и поняли, что поезд не двигается. Оказавшийся у окошечка первым, Григорий выглянул наружу и увидел, что состав замер на длинном, плавном повороте железной дороги. Причем он изогнулся таким образом, что из каждого вагона был виден практически весь их состав. От паровоза впереди до тормозной площадки в самом хвосте.

Парень удивился, мол, почему застряли в чистом поле? И тут он вдруг увидел, что одна из теплушек, находящаяся в середине эшелона, сильно дымится. Видимо от тряски на стыках изношенных рельсов, дверца «буржуйки» открылась. Наружу выпали угли, и от них загорелись доски пола. Скорее всего, все хозяева крепко спали и прошляпили пожар. Хорошо, что еще другие люди вовремя заметили пламя. То ли особисты, то ли кочегары выглянули на повороте в окно и увидели огонь, пробивающийся сквозь доски вагона.

Одним словом, паровоз срочно остановили. Охранники схватили пенные огнетушители. Выскочили из своих вагонов и бросились к теплушке. Отомкнули замок и откатили дверь в сторону. Изнутри тотчас повалили клубы едкого дыма, а следом горохом посыпались полуживые штрафники. Содрогаясь от надрывного кашля, бойцы мешками падали на землю. Страшно хрипели и в приступе сильного удушья остервенело царапали свое горло ногтями и разрывали одежду на груди.

Энкавэдэшники открыли запоры ближайших вагонов, и общими усилиями штрафников и охранников вскоре удалось потушить пламя. К тому времени надышавшиеся дымом люди немного пришли в себя. Вертухаи провели перекличку, и выяснилось, что не хватает одного бойца. Они залезли в вагон и вытащили из-под нижних нар задохнувшегося человека.

Григорий сразу узнал этого низкорослого и щуплого, как подросток, солдатика. За весьма хрупкое сложение и невеликий рост этого паренька хорошо знали все штрафники и прямо в глаза называли его «сыном полка». Видимо, когда начался пожар, он проснулся от шума. Испугался огня и забился в самое, как ему показалось со страха, безопасное место. Там он и задохнулся.

Суматоха вскоре закончилась, и все погрузились в вагоны. Сильно кашлявшие погорельцы залезли в свою еще местами дымившуюся теплушку. Туда же занесли и тело погибшего бойца. Охранники закрыли замки, и поезд как ни в чем не бывало покатил по своему маршруту. На первой же крупной станции особисты сдали труп местной милиции, и эшелон пошел дальше, на восток.

Подавленные нелепой смертью маленького красноармейца, штрафники угрюмо молчали все следующее утро. Чтобы немного развеять тягостное настроение, Женя вспомнил историю из своей доармейской жизни.

– Весной сорок второго я жил в деревне недалеко от Нижнего Новгорода. – начал он рассказывать сразу после обеда. – Фронт тогда подошел уже достаточно близко, и фашисты постоянно совершали налеты на знаменитый на всю страну завод «Красное Сормово». Хотя к нам они не залетали и живых гитлеровцев мы и в глаза не видели.

– Век бы их не видеть! – пробурчал кто-то зло.

Женя не обратил внимания на эту реплику и продолжил:

– Всех мужиков к тому времени давно забрали на фронт, и мы, шестнадцатилетние пацаны, вместо них сели на тракторы. Как-то раз пахали мы на дальнем поле. Вдруг видим, со стороны нашей деревни летит большой самолет без опознавательных знаков. Причем оба двигателя у него сильно дымят, и аэроплан прямо на глазах теряет высоту. Тут люк в его борту открывается, и оттуда один за другим начинают прыгать парашютисты.

Мы остановили машины, вылезли наружу и смотрим открыв рот. Резко снижаясь, транспортник прошел прямо над нашими головами и пролетел еще около трех километров. Однако на поле сесть не успел и со всего маху врезался в огромные деревья, что стояли прямо на опушке. Взорвался от сильного удара и тотчас загорелся. Мы, конечно, забыли обо всем на свете. Заглушили двигатели и помчались к месту аварии.

Пока бежали до леса, наткнулись на нескольких десантников. Высота, с которой они прыгали, оказалась очень маленькой. Купола не раскрылись как следует, и при посадке все парни разбились насмерть. Мы остановились проверить, живые они или нет. Смотрим, а на бойцах пятнистые комбинезоны, а под ними наша советская форма. Только все оружие почему-то немецкое. Я заметил в траве пистолет «Вальтер» и на всякий случай сунул его в карман. Помню, подумал еще тогда: «Это так здорово, когда есть оружие!»

– Век бы его не видеть! – повторил кто-то свою емкую фразу.

– Сейчас я тоже так думаю, – откликнулся Женя и продолжил. – Прибежали мы к лесу. А там все горит. Самолет разлетелся на куски, и кругом лежат неподвижные солдаты. Мы наломали веток и быстро сбили пламя. Потом осмотрели людей, а там все мертвые, никто не выжил.

Начали мы стаскивать их поближе к дороге и укладывать в рядок. Затем принялись собирать оружие и складывать в кучу. Не успели оглянуться, подлетела полуторка с синими фуражками. Особисты выпрыгнули из машины. Оцепили место катастрофы и выгнали нас взашей. Напоследок нам сказали, что это были немецкие диверсанты.

Мы вернулись к тракторам и продолжили свою работу. Вечером возвращаемся пешком в село и еще на околице слышим какой-то непривычный шум. Мы переглянулись и припустились бежать. Выскакиваем к сельсовету и видим следующую картину. Представьте себе, прямо посреди улицы двигается шумная праздничная процессия. По краям идут наши девки, одетые во все лучшее, что у них есть. Держат друг друга под руки, как на первомайской демонстрации, и поют какую-то песню.

В центре едва хромают два рослых, белобрысых парня в советской форме. Головы у них забинтованы, а все лица в огромных синяках и свежих ссадинах. Зато в руках у одного из них гармошка, а у другого балалайка. Судя по всему, ни тот ни другой играть совершенно не умеют, но стараются изо всех сил.

Один просто растягивает и сжимает инструмент, словно кузнечные меха, и без разбора давит на все клавиши подряд. Второй со всей силы бряцает по струнам, не пойми как. Да еще и горланят на пару, что-то на ломаном русском языке. Шум стоит на всю деревню, хоть святых выноси. Меж тем наши девки будто и не слышат, что это вовсе и не музыка, а просто грохот какой-то. Поют во весь голос, заливаются. Время от времени некоторые из них с визгом и хохотом даже пускаются в пляс.

Мы как это все увидели, так просто обалдели. Потом бросились к девкам и попытались выяснить, кто такие эти парни? Однако наши подруги даже и разговаривать с нами не стали. Налетели на нас, как галки на кошку, и погнали взашей к едрене фене. Ну, мы, естественно, разозлились. «Ах, так, – думаем, – с нами, значит, они гулять не хотят, а с немецкими диверсантами – так пожалуйста!»

Мы отошли в сторонку, быстро посовещались и послали самого быстроного пацана обратно к лесу, за особистами. Мол, ты лети туда мухой, а мы тут пока побудем. Покараулим, чтобы немцы никуда не сбежали. Но парашютисты и не пытались никуда удирать. Да они и не смогли бы этого сделать. Наши девки висли на них, как репьи на собаках. Каждая старалась ухватить кого-нибудь под руку или хотя бы зацепиться за его пояс.

Мы молчком выстроились сзади. Идем смурные за веселящейся компанией и смотрим, что же будет дальше. Вдруг придется своих девок от диверсантов защищать. Я даже достал из кармана трофейный «Вальтер» на всякий случай. К счастью, он так и не понадобился. Не обращая на нас никакого внимания, они дошли до околицы, развернулись и в том же порядке двинулись в другой край села. Так и ходили туда-сюда и голосили целый час, пока не приехали синие фуражки.

Энкавэдэшники примчались в село, затормозили и выпрыгнули из полуторки. Подлетели к тем странным парням и хвать их под руки. Гармошку и балалайку отняли и отдали девкам, а бойцов поволокли в машину. Я посмотрел на них, и мне показалось, что на их лицах промелькнуло чувство некоторого облегчения. Теперь, по крайней мере, им стало все понятно. Не то что было до этого.

Наши девки все разом стихли, и машина уехала. Я подошел к своей подруге и спрашиваю:

– Где вы их нашли, этих фрицев?

А она мне отвечает:

– Да Танька с Веркой в поле работали и увидели, как солдаты на парашютах спускаются. Они прибежали на ферму и кричат, мол, военные к нам в деревню приехали. Мы коров бросили и побежали. Смотрим, а они раненые. Мы их в село притащили. Умыли и перевязали.

– Ну, это ладно. Но почему вы, вместо того чтобы в район сообщить, с ними по улицам вдруг гулять затеялись? – злюсь я. – Разве не видно, что у них рожи совсем не наши, сытые, гладкие да холеные. К тому же они оба блондины и еле-еле лопочут по-русски.

– Мы думали, что они из Прибалтики.

– Так ведь они же с парашютами прыгали, – удивился я бабьей глупости.

– Мы решили, что у них учения. Форма-то на них наша. Ну, что тут скажешь? После этого случая мы с девками целую неделю не разговаривали, но потом опять помирились.

Так штрафники и коротали долгую дорогу за разными байками. Один из парней как-то взглянул на банку с американской тушенкой, а там нарисована упитанная и очень веселая свинья. Он сразу и вспомнил, что когда его часть отступала, то проходила через Западную Украину. Так «освобожденные от поляков» год назад славяне вели себя как-то совершенно не по-братски.

Стрелять в спину, правда, не стреляли, но ничем и не помогали. Все делали вид, что вовсе и не понимают по-русски. Да еще и жратву от нас попрятали, а ты хоть с голоду подыхай. Хорошо, что наш лейтенант оказался решительным парнем. Достал из кобуры «ТТ». Пристрелил жирную свинью у одного кулака, а когда мироед начал что-то кричать, то дал ему расписку. Мол, хрюшка реквизирована на нужды Красной армии. Только благодаря этому поросенку наша рота тогда и наелась впервые за неделю.

Между тем поезд с заключенными двигался все дальше и дальше на восток. Постепенно необычные и веселые истории у людей закончились, и штрафники стали гораздо чаще думать о предстоящей войне. Как и все остальные, Григорий тоже со страхом ждал начала боевых действий.

Глава 17. Переход китайской границы

В начале июля состав пришел к границе с Китаем и остановился на каком-то глухом, безымянном полустанке. Штрафников спешно выгрузили из порядком надоевших вагонов. Обули в сапоги, одели в новую форму и разместили в летнем палаточном городке. Однако отдохнуть с дороги людям не дали. Сказали, мол, и так целый месяц ничего не делали и лишь валяли дурака. Только пили, жрали да спали. Вон какие ряхи наели.

За время пути бывшие пленные, конечно, слегка оправились от голодной жизни в немецких лагерях. Однако до полного восстановления нормальной физической формы многим было еще ой как далеко. Естественно, что никто из командования не обратил на это никакого внимания. Предстояло срочно подготовиться к наступлению на японцев, а в таких опасных операциях штрафные батальоны всегда идут впереди.

Уже через день после прибытия на Дальний Восток началась жестокая, непрерывная муштра, выматывающая все силы Григория и его новых боевых товарищей. Сначала солдат отправили на специальный полигон, где принялись усиленно готовить к атаке на мощные японские укрепления.

Первым делом им вместо привычных «трехлинеек» Мосина вручили новенькие советские автоматы. До этого момента штрафники только слышали о таком чуде технической мысли, но никто из них и в глаза его раньше не видел. Пришлось под руководством местных сержантов спешно изучать сложный механизм и приобретать навыки обращения с непривычным устройством.

Затем их вывезли на стрельбище, где некоторое время бойцы привыкали вести огонь из нового оружия. Новая машинка чрезвычайно понравилась Григорию и всем его соратникам. Автомат оказался очень удобным и был гораздо лучше немецкого шмайсера. А ведь именно о нем втайне мечтал каждый советский солдат в начале войны. Правда, наш был немного тяжеловат, но зато и магазин имел больше, чем у немца, и кучность попаданий оказалась намного лучше. Чему очень способствовал почти ружейный деревянный приклад.

После учебных стрельб солдат немедленно перебросили в другой лагерь. Этот участок представлял собой исходный рубеж, на котором отрабатывался прорыв сильно укрепленной обороны противника. Прибывшие из немецких лагерей бойцы заново учились всем приемам современных боевых действий. Они тренировались в преодолении многорядных заграждений из колючей проволоки. Отрабатывали взятие глубоких окопов и траншей сообщения. Упражнялись в борьбе с долговременными огневыми точками и артиллерийскими батареями, упрятанными в глубоких бетонных капонирах.

Третий полигон предназначался для отработки навыков форсирования водных рубежей. Захвата плацдарма с ходу и закрепления на противоположном берегу. Кроме того, штрафников усиленно мучили многокилометровыми кроссами и готовили к невероятно длинным марш-броскам по горно-таежной местности. Роль инструкторов здесь выполняли бывалые офицеры, много повоевавшие на Кавказе, в Карпатах, Татрах и даже в австрийских Альпах. Как случайно узнал Григорий, через подобные «военные городки» в то время проходили все подразделения Дальневосточного округа.

Спустя всего три месяца после окончания кровопролитной бойни в Европе СССР вступил в другую, не менее сложную, тяжелую и беспощадную войну. 9 августа 1945 года началась новая битва, на этот раз с милитаристской Японией. В тот же день батальону, в котором оказался Григорий, довелось принять участие в активных боевых действиях.

Накануне, через час после ужина, солдат неожиданно подняли по тревоге. Срочно погрузили в автомобили и отправили неизвестно куда. Скоро совершенно стемнело, но машины по-прежнему продолжали медленно двигаться с потушенными фарами. Как позднее узнал Григорий, советские войска действовали точно так же, как в тридцать девятом на Халхин-Голе.

Тогда Жуков приказал целый месяц гонять пустые грузовики вдоль границы с Китаем. Мало того, во многих местах звук от работающих двигателей специально усиливали и передавали через репродукторы на сопредельную сторону. К тому же советская сторона по ночам имитировала различные шумы с помощью мощных звуковых установок, в том числе грохот движения танков и бронемашин, рев самолетов и стук инженерных работ.

Меж тем все передвижения войск в прифронтовой полосе производились очень скрытно и только в темное время суток. Категорически запрещалось выводить войска на исходные позиции в местах, намеченных для наступления. Все рекогносцировки на местности командный состав проводил лишь в форме рядовых красноармейцев и передвигался на грузовых автомашинах. Скоро японцам надоело дергаться по каждому шороху, и они перестали реагировать на движение за рубежом. Так было и на этот раз.

К полуночи бойцов довезли до границы с Китаем и скрытно высадили в небольшом овражке. Затем по глубоким ходам сообщения провели к окопам, протянувшимся вдоль всей демаркационной линии. Проходя по траншеям глубоко эшелонированной обороны, Григорий заметил кое-что странное. По каким-то неуловимым признакам он понял, что в третьей линии окопов находятся войска, совершенно не нюхавшие пороха. Видимо, это были те счастливчики, которые благополучно просидели здесь всю войну и лишь создавали видимость грозной силы, готовой к нападению на Китай.

Судя по манере обращаться с оружием и некоторым ухваткам солдат, второй эшелон занимали бывалые бойцы, наверняка только что прибывшие из покоренной фашистской Европы. Передовая часть глубоких траншей оказалась совершенно пустой и необжитой. Ее-то и занял штрафной батальон, в котором оказался Григорий и его новые товарищи. Им приказали разместиться на новом месте и ждать сигнала к атаке.

Только прибыв на место, бойцы узнали, что им надлежит сейчас сделать. Командиров батальона, таких же штрафников, как и Григорий, особисты отозвали в сторону. Пошептались с ними и препроводили в блиндаж, находившийся совсем рядом, в неглубоком тылу. Там они получили устный приказ от незнакомого полковника, командовавшего их соединением. Затем вернулись назад. Собрали людей и коротко рассказали о предстоящей операции. Им предстояло атаковать и прорвать линии укреплений противника, расположенных вдоль границы.

В четыре часа утра в небо взвилась красная ракета, и Первый Дальневосточный фронт начал войну с Японией. К счастью для Григория и его товарищей, перед ними не оказалось мощных защитных сооружений. Да и местный гарнизон, привыкший к шуму на сопредельной территории, спокойно спал и видел сны про гейш, танцующих под ветвями цветущей сакуры. Или что они там привыкли рассматривать в своих ночных грезах?

Так что все произошло практически молниеносно. Удар Красной Армии оказался для самураев таким неожиданным, что они даже не смогли оказать достойного сопротивления. Пока большая часть солдат протирала глаза со сна, штрафники выскочили из своих окопов. Стремительно преодолели нейтральную полосу. Ворвались на позиции и положили автоматным огнем часовых, дремавших возле своих огневых точек.

Многие из противников даже не успели открыть огонь из станковых пулеметов. По крайней мере, так получилось на участке, который штурмовал Григорий и его товарищи. В других местах получилось немного по-другому. Если советские войска натыкались на приграничные укрепрайоны, то они не бросались штурмом, как совсем недавно это было в Германии. Теперь боевые части просто обходили их стороной. Блокировали пехотой оборонительные сооружения, а сами устремлялись в глубь китайской территории.

Относительно легко батальон прорвался сквозь ряды укреплений и, не останавливаясь, двинулся вперед. Следом шли кадровые строевые части, которые полностью зачистили траншеи от врагов и согнали пленных в лагерь. Оставили их под охраной особистов и также направились на юг. За ними неспешно, словно на прогулке, шагали малочисленные отряды Народной китайской армии.

Советское командование сначала хотело использовать своих союзников в качестве лазутчиков. Оно и понятно, те были того же роду-племени, что и окружающее население. Хорошо знали язык, обычаи и окружающую местность. Однако несколько попыток добыть при их помощи хоть какую-нибудь информацию о японцах закончились полным провалом.

Китайцы браво козыряли и уходили в рейд. Но едва удалялись от наших позиций, как сразу же разбегались в разные стороны. Прятались, кто где мог, и отсиживались там, пока не приходило время возвращаться на базу. Затем они являлись к своим командирам и на голубом глазу врали, кто во что горазд. Поэтому пришлось отказаться от их помощи в разведке и направить этих солдат на охрану пленных. Ну, а тех, кто хоть немного понимал по-русски, послали на работу военными переводчиками. Но что там толмачили хитромудрые и желтолицые жители Поднебесной, бог весть.

Не успев остыть от скоротечного боя, штрафники получили новый приказ: немедленно выйти к ближайшему городку и занять его. Солдаты построились в походный порядок и тронулись в путь. Пройдя около пяти километров, они увидели впереди небольшое село. Десятков пять или шесть небольших домиков, каждый из которых состоял из одной или двух крошечных комнаток. Григорий вспомнил, что такие убогие строения китайцы называли странным словом – фанза. А складывали их из небольших саманных кирпичей, изготовленных из соломы и мокрой глины.

Капитан дал приказ, и колонна рассыпалась в разные стороны. Бойцы растянулись в цепь и, пригибаясь к земле, короткими перебежками стали брать в кольцо поселок. Когда до ближайшего домика оставалось всего около десятка метров, из подслеповатого окошка высунулся ствол японского карабина. Раздался выстрел, и красноармеец, бегущий рядом с Григорием, вдруг резко споткнулся. Сделал еще пару шагов по инерции и упал лицом в землю.

Парень вскинул автомат к плечу и сквозь прорезь прицела увидел, как стрелок отшатнулся в глубь комнаты. Передернул затвор, выкинул дымящуюся гильзу и послал новый патрон в ствол. Не дожидаясь, пока враг поднимет винтовку, Григорий дал прицельную очередь в сторону домика. Цепочка пуль прошлась по стене и пересекла неширокое оконце.

Свинцовые цилиндрики легко пробили тонкие стены толщиной в один саманный кирпич. Почти не потеряв скорости, полетели дальше и вонзились в японца. Противник выронил оружие и схватился за грудь. Обильная кровавая пена выступила у него на губах. Самурай судорожно всхлипнул, сделал неверный шаг назад и рухнул спиной на перегородку. Сполз на глиняный пол и затих.

Раздалось еще несколько одиночных винтовочных выстрелов, затем последовали автоматные очереди, и все стихло. Бойцы быстро разбились на группы и проверили все домики. В них солдаты нашли лишь испуганных деревенских жителей да десяток мертвых японцев. Судя по всему, это были военные из гарнизона, недавно разгромленного на границе. Все они были полуодеты, так что, скорее всего, пришли сюда развлекаться с китаянками. Бурно провели ночь и совершенно не ждали нападения.

Разбуженные выстрелами местные крестьяне торопливо вскочили со своих убогих лежанок и быстро оделись. Забились в углы и дрожали там до тех пор, пока не стихла стрельба. Дождавшись конца боя, они выскочили из примитивных жилищ. Разбежались, кто куда, и попрятались в окружающих зарослях какой-то высокой травы.

Красноармейцы не стали задерживать штатских. Очистив поселение от противника, штрафники выставили охранение по всему периметру. Стащили японцев к местному кладбищу и уложили в рядочек. Мол, потом китайцы их закопают. Потом похоронили троих своих погибших. Перевязали раненых и разместились в опустевших глинобитных домиках. Закусили сухим пайком и завалились спать.

Сразу после рассвета в село въехал открытый армейский «газик». На заднем сиденье машины разместилось два автоматчика, а рядом с шофером находился какой-то молодой, но, видимо, очень опытный майор. Он выбрался из автомобиля, слегка похожего на американский джип. Подозвал часового и приказал вызвать командира. Когда прибежал заспанный ротный, офицер о чем-то с ним быстро переговорил и дал новую команду:

– Идти дальше на юг и двигаться до ближайшего поселка. Отсюда всего восемь километров по грунтовке. Остановиться там и ждать следующего приказа. – Напоследок он сказал: – Японцев там нет. Есть лишь десяток их приспешников из китайцев. Ночью наши там уже были. Разоружили сонную полицию и оставили десять человек из хозяйственного взвода. Так что прибудете туда уже на все готовое. Там вас встретят и еда, и жилье.

«Козлик» с офицером уехал, а рота построилась в колонну и двинулась дальше по узкому и пыльному проселку. Высылать разведку вперед командир не стал. Вокруг простиралась почти такая же голая степь, как и в Крыму. Поэтому засаду на ровном месте японцы устроить не могли, да и осматривать тут особенно было нечего. Ни тебе поселений, ни даже отдельных строений. Лишь чуть дальше синели какие-то лесистые холмы, но до них оставалось еще километров десять, не меньше.

Потянулись монотонные километры утомительного пешего марша. Григорий шагал вместе со всеми и от нечего делать прислушивался к разговорам соратников. Он очень долго работал с заключенными и хорошо понимал блатной воровской жаргон, на котором говорило почти все население северных лагерей. Также он прекрасно знал, что среди штрафников встречаются совершенно разные люди. Особенно много встречалось бывших заключенных. Поэтому парень не удивился, услышав, как за его спиной двое бойцов начали тихо «ботать по фене».

Один рассказывал второму о своих ночных похождениях, и в переводе на обычный русский язык это выглядело приблизительно так:

– После отбоя я вышел, как будто до ветру. Дай, думаю, поищу какую-нибудь бабешку. Тихо прокрался через огород и углубился в заросли высокой травы, где попрятались крестьяне. Не успел сделать и пару шагов, как наткнулся на спящую китаешку. Смотрю, а она такая симпатичная. Волосы черные, стрижка короткая. Правда, одета, как все желтолицые, в какую-то бесформенную рубаху и штаны.

Я приставил ей нож к горлу, она дернулась и проснулась. Вытаращила свои узкие глаза, смотрит на меня и трясется от страха. Я ей жестами показываю, мол, держи язык за зубами и медленно вставай. Поднял ее на ноги и повел подальше в кусты, чтобы часовые не услышали. Оттащил деваху немного в сторону и стал стаскивать с нее штаны. А она вдруг тихо так и говорит мне на ломаном русском языке: «Не надо! Не надо! Я тоже жеребец!» – представляешь, потеха? Ну, я плюнул со злости. Дал ему пинка под зад и вернулся не солоно хлебавши.

– Да, я уже обратил внимание, – посочувствовал ему товарищ. – Здесь все китайцы одеты одинаково. Прически у них тоже на один манер. К тому же такие тощие, что и не поймешь, кто перед тобой, мужик или баба.

– Пока не пощупаешь, не узнаешь, – согласился неудачливый насильник.

Отряд поднялся на пригорок, и Григорий увидел впереди деревушку, мало чем отличающуюся от той, что они покинули два часа назад. Спустя пять минут рота подошла к поселению. Разделилась на две половины и зашла в деревню сразу с двух концов. Затем обе части рассыпались в цепи и короткими перебежками двинулись по единственной улице навстречу друг другу. Хоть и говорил майор, что здесь нет японцев, а кто его знает, что тут произошло за прошедшие часы? Вдруг подъехала какая-нибудь самурайская часть и теперь прячется в низких крестьянских домиках?

Однако то, на что они здесь наткнулись, оказалось намного хуже внезапной встречи с врагом. Осматривая дом за домом, штрафники выдвинулись к середине поселка и встретились на некоем подобии маленькой площади. Здесь стояло единственное на всю деревню здание, сложенное из бревен. Скорее всего, это было какое-то правительственное учреждение, вроде заготконторы или сельсовета.

Вот тут Григорий и увидел то, от чего у него волосы встали дыбом. Несмотря на все ужасы войны, прошедшие перед его глазами, с таким чудовищным зрелищем парень еще никогда не встречался. Прямо на бревенчатой стене были распластаны десять советских солдат. Но не так, как был распят на обычном кресте наш спаситель Иисус Христос. Раскинув руки и ноги в разные стороны, они висели, словно жуткие пародии на пятиконечные звезды.

Вбитые в запястья и щиколотки огромные гвозди удерживали голые мертвые тела в вертикальном положении. Лбы и талии покойников охватывали веревочные петли, концы которых оказались закреплены на стене. Эти ремни не давали головам казненных свеситься на грудь и притягивали торсы несчастных к бревнам, потемневшим от крови.

Однако на этом мучения погибших советских солдат не закончились. Судя по всему, кости конечностей у них были перебиты во многих местах. Кожа исполосована ударами плетей. У всех покойных оказались выколоты глаза и отрезаны носы, губы и уши. Так что обезображенные лица пялились на штрафников пустыми черными глазницами и скалились обнаженными челюстями. Кроме того, безжалостные палачи аккуратно рассекли гортани несчастных и сквозь эти разрезы вытащили наружу их языки. Багрово-сизые мясистые утолщения свешивались на грудь, словно чудовищные галстуки.

Натешившись невероятными страданиями советских бойцов, трудолюбивые китайцы осторожно распороли им животы. Вынули неповрежденные внутренности погибших. Бережно их расправили и опустили вниз. Густое переплетение кишок и прочих органов теперь бесформенными лентами свешивалось на землю и лежало в дорожной пыли. Деревенские куры, кошки и собаки крутились рядом, клевали и грызли нежданную поживу. Полчища жирных зеленых мух облепили скорбные останки людей.

Начинавший войну лейтенантом, командир штрафников с боями прошел всю войну. Дослужился до майора, но потом за некий неблаговидный проступок был снова разжалован в малый офицерский чин и сослан в штрафбат. Он многое повидал за свою боевую карьеру, но когда узрел эту невероятную картину, то соляным столпом застыл на месте. Потом вдруг потемнел лицом и хриплым голосом приказал:

– Погибших похоронить! – С трудом сглотнул ставшую вязкой слюну и добавил: – Все население деревни расстрелять на месте! – повернулся на пятках и, слепо спотыкаясь на ходу, ушел в степь.

Озверевшие от увиденной картины чудовищной расправы штрафники схватились за оружие и кинулись выполнять команду. Они врывались в тесные мазанки и прямо от дверей полосовали автоматными очередями по всем, кто находился внутри. Стреляли, не обращая внимания на то, кто находится перед ними. Мужчины, женщины, старики или дети. Минут через двадцать кровавая бойня закончилась, и совершенно опустошенные бойцы, сгорбившись и волоча ноги, вернулись на сельскую площадь.

Григорий и еще с десяток солдат, которые не смогли броситься убивать всех подряд, занялись другим скорбным делом. Аккуратно, словно боясь разбудить, они сняли погибших со стены. Осторожно вложили внутренности в опустевшие полости и тщательно перебинтовали разрезанные животы. Затем сорвали деревянные двери с ближайших домов и наскоро сколотили некое подобие ящиков. Другие парни нашли несколько заступов.

Вернувшиеся с казни крестьян солдаты вскинули на плечи домовины погибших соратников и вынесли их из проклятой деревни. Поднялись на ближайший пригорок и вырыли одну большую братскую могилу. Аккуратно опустили в яму гробы и закидали каменистой землей. Когда штрафники закончили подравнивать небольшую насыпь на месте погребения, к ним подошел их командир. Постоял с непокрытой головой и приказал:

– Первое отделение. Одиночными. Троекратный салют. Огонь! Огонь! Огонь!

Едва отгремели нестройные залпы, как на пригорок вылетел «газик» со знакомым майором. Он посмотрел на могилу. Тоже снял фуражку и молча постоял с минуту. Потом отозвал ротного в сторону и приказал:

– Доложите обстановку. – Выслушав рапорт командира штрафников, побледнел и тихо сказал: – Вы арестованы и будете препровождены в штаб полка для выяснения всех обстоятельств. Сдайте оружие!

Лейтенант не стал перечить. Только глянул на своих бойцов и взглядом остановил тех горячих парней, которые хотели встать на его защиту. Достал из кобуры «ТТ» и рукоятью вперед протянул майору. Офицер бросил пистолет в бардачок. Усадил штрафника в машину и отправил в тыл под охраной своих автоматчиков. Затем повернулся к бойцам и сурово проговорил:

– Сами натворили делов, вот сами и расхлебывайте. Немедленно зарыть всех погибших китайцев. Сровнять могилу с землей и дотла сжечь деревню. Выполняйте!

К вечеру штрафники, как могли, замели следы расправы над китайской деревней и сели у обочины немного передохнуть. Над дорогой вновь появился столб пыли, и к догорающему селу подъехала знакомая машина. Только теперь в ней сидел совершенно другой лейтенант. Это оказался совсем молодой пацан, только что вылупившийся в инкубаторе для офицеров.

Он браво выскочил из «газика» и подбежал к майору. Вытянулся в струнку и срывающимся мальчишеским голосом доложил:

– Прибыл по вашему распоряжению.

Глядя на показную молодцеватость, бывалый кадровый офицер слегка поморщился и приказал:

– Назначаю вас командиром штрафной роты.

У парня буквально глаза полезли на лоб от удивления. Заметив его реакцию, майор поспешил его успокоить. Достал из бардачка машины планшет. Развернул карту и поманил к себе новоиспеченного военачальника. Ткнул пальцем в северный край листа и сказал:

– Сейчас мы находимся вот здесь. Приказываю вам пройти с ротой вот сюда. – Для наглядности он указал на темнеющие впереди холмы: – И передать личный состав под командование командира дисциплинарного батальона. После чего предписываю вам вернуться в распоряжение штаба полка. Задача ясна?

Воспрянувший духом лейтенант козырнул и четко ответил:

– Так точно!

– Выполняйте! – хмуро бросил майор. Сел в машину и уехал.

Новоиспеченный командир проводил старшего офицера тоскливым взглядом и повернулся к солдатам. Когда он понял, что остался один перед целой сотней озлобленных и вооруженных штрафников, то восковая бледность залила его мальчишеское лицо. Губы слабо зашевелились, но он так и не смог ничего произнести.

Видя несостоятельность нового начальника, ему на помощь пришел бывший офицер-разведчик.

– Рота! – гаркнул он громовым голосом. – В колонну по два становись, – почувствовав жесткую командную руку, штрафники быстро выстроились в две шеренги. Дождавшись, пока недовольные сменой руководства бойцы разберутся по номерам, старшина отряда подошел к трясущемуся от страха пареньку. По-уставному козырнул и доложил: – Личный состав построен! Разрешите выполнять распоряжение товарища майора!

– Выполняйте, – едва смог выдавить из себя лейтенант.

– Рота, направо! – приказал боец, взявший на себя бразды правления. – Шагом марш! – Солдаты слаженно выполнили команду и зашагали на юг.

Старшина стоял рядом с лейтенантом до тех пор, пока не прошли последние бойцы. Потом повернулся к офицеру. Снова козырнул и сказал:

– Разрешите доложить. Бывший капитан разведки, – подождал, пока до собеседника дойдет эта информация, и продолжил: – Покажите на карте, куда мы должны выдвинуться. Я должен знать, куда мне вести людей.

Трясущимися руками молодой лейтенант протянул ему свой планшет.

Глава 18. Война с японцами

Выяснилось, что отряд должен пересечь широкую гряду пологих лесистых холмов и выйти в долину, расположенную в двадцати шести километрах от сожженной деревни. К тому времени, когда рота дошагала до подножья этих возвышенностей, уже наступила темная китайская ночь. Солдаты наткнулись на ручей, сбегающий на равнину. Выставили охранение и устроились спать прямо на земле. Благо, что на дворе стоял сухой август, а не морозный октябрь.

По расчетам командования, они должны были ночевать в предыдущей деревне и ни палаток, ни спальных мешков у отряда не нашлось. Да и с едой оказалось не ахти. Сухой паек уже подходил к концу, а впереди еще почти десять километров по горам плюс пятнадцать по равнине. К тому же неизвестно, кто им встретится в месте назначения. То ли родной дисциплинарный батальон, то ли японские войска, разъяренные нападением СССР.

Но боевому майору было виднее, что делать. Вот он и убрал ославившуюся штрафную роту с дороги основного потока советских войск. Послал их через перевал к соседям справа. Им тоже нужны штрафники. Вот пусть там и повоюют. Авось за это время шум в штабе полка, вызванный их расправой над жителями деревни, немного утихнет.

А там, глядишь, все и забудут об этом ужасном инциденте. Накажут одного командира, отдавшего такой страшный приказ, и сошлют его в лагеря. Остальные бойцы будут воевать дальше, а не париться на зоне. Ну, а коли во время перехода они наткнутся на японцев и полягут все как один, так что тут поделаешь? Такая у простых солдат судьба. Класть свои буйные головы за «царя и отечество».

Ранним утром старшина поднял всех на ноги. Солдаты наскоро позавтракали тем, что осталось у них в вещмешках. Попили сырой воды из ручья и двинулись в путь. На этот раз лейтенант вместе со своим «заместителем» шли впереди. Дорога поднялась на склон невысокого холма и принялась причудливо петлять по увалам. Проселок то поднимался на некрутые гребни, то нырял в тенистые ложбинки. Вдоль обеих неухоженных обочин стоял лиственный лес, почти нетронутый вырубками.

Не успела рота углубиться в заросли и на один километр, как вышла на совершено прямой участок грунтовки, длиной около сотни метров. Вдруг солдат, шедший в первом ряду, резко вздрогнул. Захрипел и споткнулся. Схватился руками за лоб и рухнул на дорогу лицом вниз. Из пробитой пулей головы вытекла тонкая струйка алой крови. Тотчас впиталась в мелкую пыль и превратилась в лужицу вязкой коричневой грязи.

Услышав непонятный для штатского шум за спиной, лейтенант обернулся и увидел мертвого бойца, бьющегося в агонии. Побледнел как смерть и застыл, словно изваяние. Опытный старшина действовал по-другому. Он мгновенно пригнулся. Подскочил к офицеру и резко толкнул его в бок. Свалил с ног и, падая на землю, крикнул:

– Снайпер!

Немало повоевавшие штрафники прекрасно поняли, в чем дело, и бросились врассыпную. Кто-то скатился с проселка в небольшой кювет. Кто-то прыгнул в придорожные кусты, некоторые укрылись за толстыми деревьями. Вместе с остальными Григорий нырнул в заросли. Через мгновение просека опустела, и лишь остывающий труп убитого человека говорил о том, что здесь только что находилось множество людей.

– Оружие на изготовку, – продолжил командовать старшина. – Смотрите по верхам деревьев. «Кукушка» сидит наверху.

Парень хотел было потянуться за оружием и с удивлением понял, что уже держит его в руках. Предохранитель был скинут, затвор передернут, а вороненый ствол шарил по кронам деревьев. Когда он успел это совершить, Григорий не помнил. Он просто все сделал, как говорится, на автопилоте и теперь высматривал японского стрелка.

– Короткими перебежками! Вперед! – раздалась следующая команда. – Всем смотреть наверх!

Рядом затрещали кусты. Кто-то сделал несколько быстрых шагов и упал на землю. Следом за ним Григорий вскочил на ноги. Промчался пару метров и укрылся за толстым стволом сосны. То слева, то справа кто-то проскакивал немного вперед и замирал, словно куропатка, скрывающаяся от охотника. Парень совершил несколько перебежек. Укрылся возле огромного пня и вдруг заметил какую-то странную сосну.

Он пригляделся повнимательней. Сравнил ее с соседними деревьями и понял, что его насторожило. Уж очень странной оказалась крона у этого лесного великана, стоящего недалеко от обочины. Дело было в том, что нижние ветки росли так часто, что сквозь них совершенно не просматривался достаточно толстый ствол. Чрезвычайно густая хвоя плотно закрывала его от взгляда снизу.

Повертев головой, Григорий увидел бойцов, лежащих справа и слева. Все дружно задрали глаза к небу и напряженно всматривались в верхушки сосен. Один из солдат почувствовал на себе его взгляд. Повернул голову и вопросительно дернул головой, мол, чего тебе? Парень указал взглядом на странное дерево. Тот присмотрелся к ветвям. Сделал удивленные глаза и показал большой палец.

Григорий кивнул и начал действовать. Осторожно, стараясь не качнуть ни одну травинку, высунул ствол автомата из-за пенька. Прицелился и нажал на спуск. Одновременно с ним загрохотало оружие соседа. Десятки пуль влетели в густые заросли. Посекли ветви и хвою и все-таки нашли свою цель. На вершине сосны послышался сдавленный крик. Раздался треск ломаемых сучьев, и на землю кулем свалилось что-то темно-зеленое, бесформенное и лохматое. Следом вниз упала длинная снайперская винтовка.

– Занять круговую оборону! – послышался новый приказ капитана-разведчика: – Смотреть в оба!

Солдаты ощетинились стволами автоматов во все стороны. Напряженно всматриваясь в заросли, они полежали на земле еще несколько минут, но все было тихо. Не раздалось больше ни одного выстрела снайпера. Не послышались гортанные команды самураев. Окружающую местность снова заполнили обычные лесные звуки, медленно успокаивающие взбудораженную душу.

Старшина и лейтенант короткими перебежками двинулись вперед и скоро оказались возле странной сосны. Григорий тоже подтянулся поближе. У корней толстого ствола ничком лежал человек, закутанный в маскировочный халат. Всю поверхность его одежды украшало множество тонких ленточек, выкрашенных в цвет хвои. Кто-то из бойцов, пригнувшись, подошел вплотную и ткнул оружием лежащего в бок. Убедился, что он мертв, и перевернул на спину. Перед ними лежал щуплый японец, с виду совсем еще мальчишка.

– Ты его первым заметил? – спросил «капитан» Григория. – Молодец, у тебя просто рысьи глаза, – повертел головой и несколько раз тихо позвал: – Снайперы, ко мне.

С другой стороны дороги к ним прибежал молодой незнакомый боец. Присел на корточки и доложил:

– Я был снайпером!

– Забирай винтовку. Еще пригодится!

– Тогда я и халат его прихвачу! – предложил солдат. – Уж очень хороша маскировка.

– Бери. А сейчас лезь на дерево и посмотри, что там в гнезде, – он повертел головой. – Вы двое, – обратился «капитан» к штрафникам, оказавшимся рядом. – Снимите с японца балахон. Оттащите тело в ближайшую ложбинку и как следует закидайте ветками. Чтобы не сразу нашли, – затем посмотрел на бледного неопытного лейтенанта и объяснил ему суть происходящего.

– Раз на дороге сидит «кукушка», значит, где-то рядом находятся японцы. Сколько их и где они расположены, нам сейчас неинтересно. У нас своя задача. Пересечь эту гряду и выйти к своим. Там доложим начальству, пусть думают, что делать с этими лесными самураями.

С дерева спустился снайпер и положил перед сидящими на корточках командирами две холщовые сумки. В одной оказались патроны к винтовке. Во второй полная фляга с водой и нераспакованный японский сухой паек.

«Капитан» осмотрел снаряжение убитого стрелка и сделал вывод:

– Судя по всему, «кукушка» лишь перед нашим приходом залезла в это гнездо. Так как она тут одна, то, скорее всего, японцы прошляпили наш приход. Оно и понятно. К холмам мы двинулись, когда солнце уже начало садиться, а добрались до них лишь к наступлению темноты. Тень от холмов закрыла дорогу, по которой мы шли, вот они нас и не заметили. Поэтому нам нужно как можно скорее драпать отсюда. Но не так беспечно, как раньше.

Бывший офицер вновь тихо позвал в разные стороны:

– Разведчики, ко мне.

По зарослям пробежал легкий шумок. Минуту спустя к «капитану» подбежали два парня и козырнули.

– За линию фронта ходили? – поинтересовался старшина.

Оба бойца утвердительно кивнули.

– Берите в свое распоряжение по четыре человека. Выбирайте тех, кто знает лес. И двигайтесь вперед вдоль дороги. Ты – справа, ты – слева. Увидите японцев, в бой не вступать. Посмотрите, сколько их, и пришлете бойца с донесением. Вместе подумаем, что делать. То ли напасть, то ли обойти. Выполняйте! – разведчики исчезли в зарослях. Вернулись бойцы из похоронной команды и доложили, что спрятали тело самурая.

– В колонну становись! – приказал «капитан».

Дождался, когда штрафники выполнят его команду, и отдал новый приказ:

– Первое отделение. Растянуться вдоль колонны и двигаться по лесу слева. Второе справа. Третье в арьергарде. Ваше дело смотреть по сторонам и не прозевать появление японцев. Короче говоря, остальные будут идти, как под надзором вертухаев. Каждый час охранение будут менять отделения, которые шли по дороге. Все понятно? Выполняйте.

Таким порядком колонна и двигалась дальше все оставшиеся десять километров. Но это по карте, напрямую было десять, а по увалам и петлям проселка набежало все пятнадцать. Несколько раз приходили донесения от разведчиков, что впереди замечены дозоры японцев. «Капитан» не хотел вступать в бой и выдавать врагам присутствие своего небольшого отряда. Поэтому приходилось сходить с дороги и делать крюк лесом. Это тоже добавило к их пути пять, а то и все семь километров.

Ко второй половине дня рота все-таки пересекла гряду невысоких гор и вышла к краю холмов. Остановилась в полусотне метров от границы со степью и затаилась. «Капитан» приказал:

– Выставить охранение. Остальным отдыхать!

Уставшие солдаты рухнули на землю кто где стоял и с трудом перевели дух. Меж тем самозваный командир не повалился в траву, как все остальные. Подозвал к себе Григория, и они вместе с лейтенантом крадучись вышли к опушке. Залегли под крайними кустами и посмотрели вперед. Парень увидел обширную равнину, протянувшуюся во все стороны почти до самого горизонта. Справа виднелся пологий холм, который выходил из гряды и длинным языком выдавался далеко в степь.

«Капитан» осмотрел раскинувшуюся перед ними долину. Сверился с планшетом и сказал:

– Нам нужно добраться до той высокой одиночной горы. – Он показал на конусообразный холм, стоящий километрах в двенадцати от них. – По прямой часа три ходу. Вот только на нашей карте здесь нарисовано сплошное слепое пятно. Нет на бумаге ни одного оврага или деревни. Поэтому во что мы упремся, если двинем вперед, непонятно. К тому же кто сейчас хозяйничает там, внизу, неизвестно. То ли наши, то ли самураи. Если враги засекут нас на открытой местности, то вызовут авиацию или пригонят пехоту с танком, и нам кранты.

– А почему бы нам не пройти по лесу до конца этого мыса? – спросил немного обвыкшийся лейтенант. – Сократим путь по равнине на пару километров.

– Потому, что там наверняка сидит японский пост и наблюдает за границей холмов по обе стороны, – начал доходчиво объяснять разведчик. – Стоит нам там появиться, как они сообщат своим, и все. Мы окажемся между молотом и наковальней. Мы не знаем, сколько самураев у нас за спиной и, тем более, какие силы впереди. Поэтому лучше всего дождаться здесь ночи, а потом по холодку добежать до своих. Если они, конечно, уже вышли к той горе. Могли и завязнуть где-нибудь по дороге.

– Вроде бы тихо кругом. Если бы там шли бои, то до нас бы уже донеслись звуки канонады, – влез в разговор Григорий.

– Я слышал, что ты закончил строительный техникум, – вдруг спросил «капитан». – Ты знаешь, что такое кроки?

– Знаю, – насторожился Григорий и вспомнил, что действительно, пока ехал в теплушке, как-то раз упомянул о своей учебе. Но, заметив, что командир ждет продолжения, закончил: – Это чертеж участка местности, отображающий ее важнейшие элементы, который выполнен при глазомерной съемке.

– Сделать сможешь?

– Не уверен, – пробормотал парень. – У нас было всего несколько занятий по этой теме. Больше я этим не занимался. Да к тому же, сколько лет с тех пор прошло?

– Не важно. Все равно кроме тебя, меня и лейтенанта никто в роте даже этого слова не знает. Поэтому пойдешь в разведку, – заметив сильное сомнение на лице парня, он постарался успокоить бойца. – Не дрейфь. Я скажу ребятам, чтобы они берегли тебя пуще глаза. Так что они костьми лягут, а тебя вытащат, но и ты нас не подведи.

– И что я должен делать? – севшим голосом спросил Григорий.

– Сейчас узнаешь, – «капитан» обернулся и приказал лежавшим сзади солдатам позвать разведчиков. Минуту спустя оба парня появились рядом с командиром, и он продолжил: – Каждый из вас возьмет по два солдата из тех, с кем вы сегодня бегали в рейд. Берите тех, кто получше. Потом прихватите с собой «геодезиста», – начальник кивнул в сторону Григория, – и скрытно пройдете на самый край того мыса, – он показал на длинный холм. – Если там японцы, постарайтесь их тихо убрать и спрятать тела. Не стрелять ни в коем случае! Действовать только ножом. Пока самураи придут со сменой, пока поймут в чем дело, уже стемнеет, и мы смоемся отсюда. А ты, – он повернулся к Григорию, – тем временем нарисуешь кроки местности. От холма до нужной нам горы. Потом все вернетесь сюда, и мы подумаем, как нам действовать дальше. Выполняйте.

Вместе с разведчиками Григорий отполз назад. В зарослях они встали на ноги, и бойцы приказали «геодезисту» попрыгать. Парень сделал, что велено, и услышал, как что-то бряцает в сидоре.

– Переложи вещи, – приказал невысокий сержант. Остальные тоже проверили свою поклажу, и команда из семи человек отправилась выполнять задание. Небольшая группа выстроилась в тот порядок, который им задал «капитан». В середине был Григорий. Двое разведчиков отошли от него метров на пять. На столько же отодвинулись друг от друга и устремились вперед. Другая пара немного отстала, тоже рассредоточилась и прикрыла арьергард. По одному бойцу отступили в стороны и заняли позиции по бокам от «геодезиста».

Таким макаром они вышли к началу мыса и тщательно его обшарили. Следов того, что здесь ходят люди, не обнаружили и, немного передохнув, устремились дальше. Чем ближе подходили к концу холма, тем осторожнее двигались разведчики. Наконец они легли на землю и поползли по-пластунски. Григорий тоже прильнул к траве. Замер и напряженно прислушался. Впереди было совершенно тихо, и лишь только слабо шелестели листья над головой, да еще сердце нестерпимо громко бухало в груди.

Аккуратно раздвигая высокие стебли руками, парень медленно перемещался к цели, пока не наткнулся на невероятно густой, совершенно непроходимый кустарник. Лезть напролом – значит, придется ломать ветви и создавать излишний шум. Нужно обойти, но куда лучше двигаться? Где кончается эта куртина? С какой стороны ее лучше обойти? Это было совершенно непонятно.

Григорий приподнялся на руках, повертел головой и ничего не разглядел. Оторвался от земли, оказался на коленях и вновь ничего не увидел. Затем присел на корточки – тот же результат. Создалось впечатление, что он оказался в непролазных джунглях, где и на полметра ничего не видно, кроме зеленой листвы. Парень взял автомат на изготовку. После чего принялся медленно разгибать ноги и осторожно вставать.

Наконец он окончательно выпрямился, и голова оказалась над кустом. В тот же миг его взгляд наткнулся на узкоглазое лицо рослого японца. В глазах самурая мелькнул испуг, смешанный с невероятным изумлением. Григорий испытал тот же набор сильнейших эмоций. Ошеломленные внезапной встречей враги замерли от неожиданности. Указательные пальцы обоих противников буквально примерзли к спусковым крючкам.

На ум парню пришла абсолютно несвоевременная фраза: «Столкнулся нос к носу!» – следом появилась еще более дурацкая: «Вот это и значит мексиканское противостояние, когда любое движение вызовет выстрел в упор. Даже если ты нажмешь на курок первым, то враг все равно успеет пальнуть в тебя. А промахнуться с такого расстояния совершенно невозможно. Тем более что у него в руках тоже какой-то автомат».

Затем в голове появились более рациональные мысли: «Оружие у него висит на правом плече. Значит, ему намного удобнее вести стволом влево, а не в другую сторону. Соответственно, для меня его правая сторона является левой частью зоны обстрела. Выходит, нужно медленно отступить немного назад. Прыгнуть влево и уйти с линии огня. Так у меня появится хоть какой-нибудь шанс на выживание».

Еще не додумав все до конца, Григорий начал медленно отступать назад и понемногу смещаться влево. Видимо, те же самые мысли пронеслись и в голове японца, и самурай стал делать то же самое, что и советский солдат. Отойдя на пару метров друг от друга, противники прыгнули в сторону. Причем каждый рванулся влево. Парень упал боком на землю. Перекатился еще на метр и замер на животе, наставив оружие на густую листву.

С той стороны куста раздался сдавленный хрип. Послышалась негромкая возня, и все стихло. Рядом, словно из ниоткуда, вдруг появился сержант-разведчик. Присел на корточки рядом с тяжело дышащим Григорием и вытер окровавленный нож о траву:

– А ты молодец, «геодезист». Все сделал правильно. А я уже думал, что ты начнешь палить. И сам погибнешь, и весь лес переполошишь. Пошли дальше, этот был последний.

Боец поднялся на ноги и сказал:

– Иди за мной след в след. Чуть ближе к концу мыса у них все заминировано.

По неприметной тропке они вышли на самый край холма, и Григорий увидел каменистую площадку, накрытую маскировочной сеткой. На самом краю находилась огневая точка, тщательно обложенная камнями. В гнезде размещался станковый пулемет на станине, позволявшей вести огонь во все стороны. Вниз уходила тропинка, в конце которой двигались несколько японских солдат.

– Вовремя мы подоспели, – сказал сержант. – Они только что сменились. Так что у нас есть время до темноты. Потом появится разводящий и начнутся поиски этих, – он пренебрежительно кивнул в сторону трех трупов, лежавших на камнях. – Ты не стой, работай. А мы пока всех самураев спрячем. Затем нам еще нужно возвращаться к своим.

Чувствуя, что ноги уже не держат, Григорий присел на камень. Достал из сидора планшет и трясущимися руками открыл его. Вынул лист чистой бумаги и закрепил его уголками. Достал из гнезда очиненный карандаш и замер в полнейшем отчаянии. Ему вдруг показалось, что он не сможет провести ни одной точной линии. Парень тяжело вздохнул. Взял себя в руки и принялся рисовать кроки. Пока он занимался тем, от чего отвык давным-давно, разведчики нашли вещмешки убитых японцев. Разделили на семерых найденные продукты и все плотно перекусили. Запили водой из трофейных фляжек, и бойцы легли прямо на траве.

Поев, Григорий не стал отвлекаться на отдых, а вернулся на свой пост и продолжил рисование. Постепенно огрубевшие пальцы вспомнили движения, которыми пользуются чертежники, и он понял, что у него стало понемногу получаться. Еще через час он закончил работу и показал ее парням. Те критически сравнили набросок с местностью. Ткнули в пару мест, где оказались некоторые неточности, и «геодезист» исправил их замечания.

Потом группа собрала свои вещи. Ребята выдернули из пулемета несколько мелких деталей и забросили их подальше в кусты. Заминировали огневую точку и подходы к ней со стороны тропы, ведущей снизу. Углубились в лес и тем же путем отправились назад, к своим товарищам.

Обратную дорогу Григорий запомнил плохо. Он настолько устал, что готов был упасть в траву и уснуть. Если бы не помощь разведчиков, которые все-таки смогли немного отдохнуть на мысу, то вряд ли бы он сам дошел до места. Но в конце концов они добрались, и Григорий вручил рисунок «капитану». Дал некоторые пояснения и совершенно без сил рухнул на землю.

Почувствовав, что кто-то трясет его за плечо, Григорий открыл глаза и ничего не увидел. Только через пару секунд он понял, что уже стемнело и пора выходить в путь. «Капитан» проложил маршрут таким образом, чтобы обойти стороной небольшую китайскую деревню и пару глубоких оврагов, которые с мыса заметил «геодезист».

Штрафники крадучись вышли из леса. Спустились на равнину и двинулись к горе, едва видневшейся на фоне темного звездного неба. Впереди шли разведчики и время от времени останавливали колонну. Рота резко меняла направление своего движения. Обходила возникшие на пути препятствия и двигалась дальше. Ближе к полуночи лазутчики доложили, что наткнулись на японские окопы. Солдаты еще раз проверили оружие и приготовились к бою.

Двое самых опытных бойцов поползли к вражеским позициям. Как там было на самом деле, Григорий не знал. Он, как и все остальные, лежал на земле. Сжимал в руках автомат и каждую секунду ждал, что сейчас японцы заметят штрафников и обрушат на их головы ураганный пулеметный огонь. Однако, судя по тишине, которую так и не нарушили выстрелы и крики, разведчики благополучно преодолели линию вражеских укреплений. Пересекли ничейную полосу и оказались у своих.

Уже на рассвете с советской стороны ударили пушки, и сотни снарядов взорвались на японских позициях. Разметали в пыль блиндажи, заграждения из колючей проволоки и расчистили путь для прохода роты. Едва только стихла канонада, штрафники вскочили на ноги и молча бросились вперед. Поливая из автоматов мечущихся в панике самураев, солдаты прорвались через разрушенные обстрелом укрепления и вырвались на ничейную полосу. С советской стороны увидели бегущих бойцов и прекратили стрелять. Лишь на флангах этого небольшого участка все еще продолжали дробно стучать станковые пулеметы, расстреливающие японскую сторону.

Григорий добежал до своих траншей, спрыгнул на дно окопа и только тогда поверил, что им все-таки удалось прорваться. Штрафников мгновенно разоружили и отвели в тыл. Там оставшихся в живых бойцов загнали в какой-то большой сарай и взяли под охрану «до выяснения». Капитан пехотинцев выслушал доклад вконец осмелевшего лейтенанта и сказал:

– Благодарю за службу. Я напишу рапорт на представление вас к правительственной награде.

Молодой офицер вытянулся в струнку и браво гаркнул:

– Служу Советскому Союзу! – О роли бывшего капитана-разведчика он скромно умолчал.

Глава 19. Штурм крепости

К счастью, выяснение обстоятельств не затянулось. Роту накормили, вновь вооружили и отправили к новому месту службы. Лишь когда все штрафники выдвинулись на исходный рубеж, им сообщили о предстоящей задаче. Выяснилось, что на долю их соединения выпало чрезвычайно трудное и смертельно опасное испытание. Главной целью атаки оказалась высокая сопка, находящаяся прямо перед их позицией. Все солдаты непроизвольно привстали и осторожно выглянули из окопов. В почти непроглядной тьме Григорий с трудом рассмотрел огромный холм с чрезвычайно крутыми склонами. Вдобавок ко всему, оказалось, что это природное образование было основательно обустроено неугомонным противником.

За долгие годы японской оккупации тысячи китайских крестьян трудились здесь не покладая рук. Благодаря их подневольному, почти рабскому труду естественная возвышенность сильно изменилась. За это время она превратилась в мощные, практически неуязвимые оборонительные позиции. К этому необходимо добавить многочисленный вражеский гарнизон, который надежно укрепился в несокрушимых бетонных казематах.

Хмурый командир коротко сообщил своим солдатам:

– Проклятый холм находится возле перекрестка двух стратегически важных дорог и надежно контролирует всю окружающую местность. С макушки этой высотки, – капитан ткнул пальцем себе за спину – прекрасно простреливается огромная территория, раскинувшаяся вокруг. Поэтому нам необходимо срочно отбить у врага такую крайне опасную позицию и открыть путь советским войскам в глубь страны.

На этом краткий инструктаж закончился, и бойцы молча разошлись по своим местам. Все стало предельно ясно. Выполняя приказ, подразделению штрафников предстояло практически с ходу вступить в жестокий ночной бой. Ввязаться в смертельную битву, которая наверняка окажется последней для большинства солдат. Григорий еще раз выглянул из окопа и со страхом посмотрел вперед.

Громада японской крепости грозно нависала над округой и, казалось, не давала ни единого шанса на победу. Идти с автоматами против пулеметов и орудий, надежно укрытых в толще горы, было форменным самоубийством. Единственным утешением было обещание командования произвести мощный артобстрел перед самым началом атаки.

Парень присел на корточки и стал ждать сигнала, до которого оставалось совсем немного. В это время в окопах первой линии началось непонятное шевеление. Григорий повертел головой и увидел, что к нему приближается незнакомый солдат с автоматом. За ним, сильно пригнувшись, двигались еще двое. В руках они тащили стандартную армейскую флягу, в которых на позиции обычно доставляли горячую пищу. Запыхавшиеся бойцы остановились в двух шагах и поставили свою тяжелую ношу на землю. Один из них повозился с замком и откинул вверх круглую крышку. По окопу мгновенно разнесся сивушный запах низкосортной водки.

– Сучок принесли, – удовлетворенно хмыкнул Григорий. – Сто грамм наркомовских перед атакой.

Второй солдат достал из-за пазухи алюминиевый мерный стаканчик, прикрепленный к длинной ручке.

– Точно такими же, только емкостью в один и в пол-литра, разливают молоко в городских магазинах, – невольно вспомнил парень далекое довоенное время. От тоски по счастливому прошлому сильно защемило сердце.

Учуяв хорошо знакомый запах, штрафники дружно завозились. Скинули на землю свои сидоры и принялись развязывать туго затянувшиеся лямки. Григорий тоже достал из походного мешка мятую солдатскую кружку и встал в очередь к фляге. Разливающий драгоценную влагу солдат привычно опускал мерную тару внутрь емкости. Зачерпывал водку и шустро вытаскивал наружу.

Очередник подставлял свою кружку, и «огненная вода» выплескивалась на дно предъявленной посуды. Все делалось быстро и четко. Получивший свою порцию боец отходил в сторону. Шумно выдыхал и залпом выпивал лекарство для храбрости, предписанное славным наркомом. Тем временем на его место вставал следующий жаждущий. Пока виночерпий разливал напиток, два других солдата внимательно следили, чтобы никто не попытался встать в очередь во второй, а тем более в третий раз. После такой дозы, да еще и без закуски, не то что бежать вперед и воевать, даже и двигаться будет уже неохота.

Проглотив свою скромную порцию, Григорий скривился от мерзкого вкуса. Убрал кружку в сидор и вернулся на свое место. Рядом сидел на корточках незнакомый штрафник и втихую смолил самокрутку, спрятав крохотный чинарик в огромном кулаке.

– Хорошо, да мало! – угрюмо процедил боец. – Дали бы перед атакой хотя бы еще по одной сотке. Все равно помирать! – Перехватив понимающий взгляд соседа, мужчина тихо продолжил: – Два года назад мы пошли в разведку. Проплутали почти трое суток. Собрали кое-какие сведения и к вечеру вернулись назад. Пришли голодные, как волки, и выяснили, что наша база куда-то съехала.

Мы кинулись к пехотинцам. Так, мол, и так, покормите, братцы. А они нам в ответ: – Нет ничего проще, садитесь к котлу, – мы подбежали, а там невесть что в баке булькает. А запах до того мерзкий, что и словами не передать. Ну, мы естественно пришли в полное изумление и спросили: – Что это такое вы жрете?

– Да вот, – говорит нам старшина, – сами почти неделю уже ничего не ели. Думали, что подохнем тут с голоду, да только сжалился над нами Бог. Вон в том доме, – и показывает нам на какие-то развалины. – Нашли сегодня на чердаке сыромятную лошадиную шкуру. Мы ее уже с утра варим. Сейчас сольем третью воду, и можно будет ее есть.

Ну, мы нос, конечно, отворотили и рассыпались по ближайшим окопам. Вдруг что-нибудь получше найдем. Да где там. Эти места уже до нас много раз тщательно прочесали. Кругом только вот такие закрытые фляги валяются. – Он кивнул в сторону емкости с водкой. Меж тем бойцы уже закончили раздачу наркомовских ста грамм. Закрыли крышку и потащили свою неудобную ношу во вторую линию.

Мужчина проводил их мрачным взглядом и закончил:

– Причем и наши термоса, и немецкие валяются вперемешку. Какой ни откроешь, а там нет никакой еды. Только водка или, что еще хуже – ихний вонючий шнапс. Ну, а ты сам знаешь, на пустой желудок эта дрянь совсем не идет.

Так что вернулись мы к котлу несолоно хлебавши. Голод не тетка, пришлось жрать, что дают. Стали отрезать от шкуры тонкие полоски кожи и понемногу их есть. Жуешь ее, жуешь, а она такая жесткая, такая вонючая. Но делать нечего. Мало-помалу всю до конца и съели. Даже и не заметили как. Радости, конечно, никакой, но все-таки три дня на ней продержались, пока полевая кухня с кашей не подъехала.

На этом разговор сам собой увял. Выпитая водка растеклась по телу, и страх немного отступил. «Даст Бог, и здесь выживу», – подумал Григорий и снова посмотрел на японскую крепость.

В назначенное время из глубины территории, занятой Советской армией, послышался слитный залп сотен дивизионных орудий. Тяжелые снаряды плотной тучей вылетели из темноты и яростно обрушились на предполье вражеских укреплений. В следующий миг раздались громоподобные взрывы, от которых земля содрогнулась на многие километры вокруг.

Шум продолжавшейся канонады тотчас перекрылся грохотом срабатывающих зарядов и визгом разлетающихся осколков. В воздух взвились огромные массы каменистой почвы, и вся поверхность степи покрылась великим множеством глубоких воронок. Смертоносный вал из раскаленного железа ни секунды не стоял на месте. Он двинулся вперед и быстро проутюжил нейтральную территорию. Заложенные противником ловушки мгновенно сгорели в бушующем пламени, и заградительные минные поля перестали существовать.

Затем полоса обстрела шагнула еще дальше и огненной волной прокатилась по широкому полю. Переместилась на подошву сопки и стала подниматься на крутые склоны холма. Тяжелые, мощные фугасы падали с неба так же часто, как валуны во время бурного камнепада. Их ужасающий свист превратился в сплошной, непрерывный вой, раздирающий душу на куски.

Густые плотные облака пыли повисли в воздухе и скрыли вражескую крепость от взгляда Григория. «Только бы сюда снаряд не залетел, а то разнесет меня в клочья, и следов не найдут». Он испуганно присел и сжался в комок на дне траншеи. Следом пришла другая мысль: «Как жаль, что в первые годы войны у нас не было столько пушек».

Тянувшиеся невыразимо медленно минуты обстрела предполья, наконец, закончились, и оглушающий грохот частых разрывов немного отдалился. Парень приподнялся на ноги и осторожно выглянул из глубокого окопа. Теперь смертоносные фугасы сыпались прямо на бетонные оборонительные укрепления и постепенно перемалывали их в мелкую крошку.

По всей видимости, вражескому гарнизону стало не до несения караульной службы. Спасая свою жизнь, они прекратили наблюдение за окружающей местностью и дружно бросились в подвальные этажи казематов. Этим обстоятельством и воспользовался командир штрафного батальона. Он огляделся по сторонам и отдал приказ:

– Ползком, вперед!

Передаваясь от одного бойца к другому, команда пробежалась в оба конца траншеи. Затем вернулась обратно, и стоявшие по бокам солдаты сообщили, что все готовы. Капитан подождал еще полминуты и, плотно прижимаясь к земле, вылез на бруствер. Закусив губу от нервного напряжения, Григорий последовал за офицером. Вместе с ними выбрались и все остальные бойцы. Растянулись плотной цепью и по-пластунски двинулись в сторону вражеской крепости.

Еще сидя в окопе, парень намотал на левую руку ремень автомата и крепко обхватил его пальцами за цевье. Сейчас он полз вперед и, чтобы немного отвлечься, сосредоточил все свое внимание на автомате. Он изо всех сил старался держать оружие так, чтобы песок не попал на затвор и тем более в ствол. Любая песчинка, попавшая внутрь, могла в любой момент заклинить механизм и превратить грозное оружие в никчемный кусок металла.

Ориентируясь на соседей справа и слева, он механически двигался вперед и с ужасом наблюдал за огненным адом, который бушевал уже на самой вершине неприступных укреплений. Глубоко перепаханная снарядами, рыхлая поверхность земли сильно мешала перемещаться по некогда ровному полю. Постоянно нужно было то съезжать на животе в глубокие дымящиеся ямы, то карабкаться наверх, увязая в рыхлой, горелой почве. Причем все время приходилось следить за своими соседями, чтобы ненароком не вырваться вперед или, упаси Бог, не отстать.

Пока артиллерия продолжала массированный обстрел сопки, солдаты ползком подтянулись к самой подошве огромного холма. Укрылись в многочисленных воронках и замерли. Не успел Григорий передохнуть, как мощная артподготовка закончилась и над степью повисла совершенно невероятная, какая-то даже вязкая тишина.

В следующий миг в небо взвилась ярко-красная ракета, и, подчиняясь сигналу, штрафная пехота дружно рванулась вперед. Вместе со всеми парень выскочил из воронки и что есть сил побежал в гору. Так же, как много раз на учебном полигоне, ему опять пришлось торопливо карабкаться по невероятно крутому склону. В бесконечно длинном косогоре оказалось градусов сорок, никак не меньше.

Никто из бегущих штрафников не кричал: «Ура!», тем более:»За Сталина!» – и прочие благоглупости, про которые обычно пишут в советских газетах. Всем атакующим было сейчас не до этого. Каждый из них старался не привлекать к себе внимание противника и как можно дольше сохранять размеренное и ровное дыхание.

Меж тем японцы уже оправились от первоначального испуга и полностью пришли в себя. Быстро вылезли из своих казематов и обнаружили, что их крепость атакуют какие-то темные силуэты, стремительно взбирающиеся к вершине сопки. Раздался гортанный самурайский вопль, и в ночной воздух взвились японские осветительные ракеты.

Всю местность вокруг залило нестерпимо яркое белое сияние. Привыкшие к темноте глаза сильно резануло вспышкой света, и Григорий на миг ослеп. Последовала новая команда японского командира, и с вершины холма дружно ударили из всего, что только может стрелять. Следом полетели ручные гранаты и раздались частые глухие взрывы.

Вокруг головы Григория визгливыми шмелями засвистели многочисленные пули и осколки. Соседи справа и слева так же, как и он, неудержимо мчались вперед. Их темные фигуры то появлялись, то исчезали в облаках пыли, плотным пологом висевших в сыром воздухе. То один, то другой из них падал на землю и уже не вставал. Никаких других дум, кроме мысли о том, что нужно как можно быстрее бежать наверх, у парня не было. Еще в голове упрямо бились слова: «Как во время прорыва…»

Все остальное его внимание оказалось занято лишь одним очень важным действием. Он следил только за тем, куда поставить ноги, чтобы не оступиться на острых камнях, не подвернуть ступню и не упасть. К тому же боец сразу потерял всякое представление о времени. Ему казалось, что он уже много часов лезет по этому проклятому и невероятно крутому склону.

В течение этого весьма странного, с одной стороны – монотонного, а с другой – очень стремительного, движения он неожиданно потерял свою каску. Что-то громко взвизгнуло возле самого уха, и толстый кожаный ремешок оказался перерублен острым, как бритва, осколком. Горячий металл полоснул по щеке, и из глубокого пореза тотчас побежала горячая струйка крови.

В следующий миг шальная пуля сильно ударила в навершие стального шлема. Тяжелый стальной колпак съехал на затылок и слетел с головы. Упал на спину, свалился на землю и укатился вниз по склону. Времени на то, чтобы посмотреть, куда он делся, у парня не было, и он продолжил почти на четвереньках взбираться на проклятый косогор.

Наконец Григорий добрался до первой линии вражеских укреплений. Поудобнее перехватил оружие, перевалился через бруствер и спрыгнул на дно окопа. В тот же миг из-за поворота траншеи выскочил здоровенный плотный японец. Парень начал поворачиваться к нему и понял, что уже не успевает. Вдруг секунды опять как бы затормозились и потекли, словно загустевшая краска.

Ужасаясь своей неторопливости, штрафник нестерпимо долго пытался встать лицом к врагу. Меж тем к нему, словно в замедленном фильме плавными скачками летел огромный самурай. Как показалось бойцу, росту в нем было не менее чем два метра, а весу куда больше центнера. В правой руке верзила держал карабин, а в левой была зажата немецкая противопехотная граната.

Наполненная тротилом тяжелая металлическая банка прочно сидела на длинной деревянной ручке. В следующий миг она взметнулась вверх и с невероятной силой обрушилась на голову запыхавшегося бойца. От мощного удара по черепу у парня все поплыло перед глазами. Последнее, что он запомнил, было инстинктивное движение указательного пальца правой ладони.

Автомат задергался в руках и выплюнул в сторону врага короткую очередь. Несколько пуль впились в грудь противника и отбросили громилу назад. Он ударился спиной о бетонную стенку. Упал на бок и почти целиком оказался за поворотом траншеи. Граната, которую он держал в руке, взорвалась, и из-за угла выметнулся огромный клуб огня и дыма. Затем свет окончательно померк, и красноармеец провалился в черное небытие.

Когда Григорий пришел в себя, то почувствовал, будто лежит на спине и его то покачивает, как на волнах, то трясет, словно в старой телеге. Он попытался приподняться на локтях и осмотреться. Единственное, что он смог понять, было то, что его куда-то несут на носилках. Затем сильнейшая слабость охватила все его существо, и он без сил откинулся на узкое и неудобное брезентовое полотнище.

Через какое-то время он очнулся во второй раз и увидел, что уже находится в просторной палатке медсанбата. Там его внимательно осмотрели полевые врачи. Признали травму очень серьезной и срочно направили в прифронтовой госпиталь. Вместе с другими ранеными бойца погрузили в кузов старой полуторки и повезли в ближний тыл.

К тому времени, когда Григорий добрался до места, он несколько оправился от удара. Первым делом парень попросил у медсестер бумагу и химический карандаш. Ничуть не удивленные стандартной просьбой бойца, сестрички тотчас принесли писчие принадлежности. Преодолевая сильнейшие головные боли, он с трудом сел на жесткой кровати и наконец-то написал сразу несколько писем.

Это такое простое, но весьма важное для него событие произошло с ним впервые за последние три года изнурительной войны. Первым делом парень написал своей зазнобе на Украину. Следующие послания ушли к матери в деревню и к дяде, приемному отцу, в Самару.

От удара гранатой по голове на черепе Григория осталась довольно значительная вмятина. С правой стороны, прямо над ухом, у него образовалось такое обширное углубление, что все врачи сильно удивлялись тому, что боец до сих пор еще жив. Однако ничего не проходит бесследно, и у красноармейца начались жуткие головные боли. Они были так сильны, что медики не смогли ничего с ними поделать и отправили раненого в военный госпиталь, расположенный во Владивостоке.

По приезде в краевую столицу парень узнал, что его уже ждут несколько писем от родных и знакомых. Из первого послания он с огромной радостью узнал очень хорошие новости. Выяснилось, что его любовь, Мотя Савченко, с которой он познакомился в лагере под Гамбургом, в полном порядке. Особый отдел признал ее малолетней узницей немецких лагерей и благополучно этапировал на родину. Она сама написала ему это письмо из своей деревни и в конце добавила, что с нетерпением ждет Григория.

К счастью, его мать тоже была жива, вполне здорова и очень ждала возвращения сына домой. Еще она сообщила такое, что совершенно невероятным образом почему-то проскочило мимо бдительной армейской цензуры. Видимо, особисты просто не обратили никакого внимания на депеши, которые шли не на фронт, а в далекий тыловой госпиталь. Иначе бы и пожилой женщине, да и самому Григорию, очень не поздоровилось.

В этом послании мать писала, что из Самары пришли очередные ужасные известия. Соседи его крестного отца через общих знакомых передали детали того, что случилось с ее родственниками. После того, как по чьему-то доносу его тетю, Эльзу Фрицевну, объявили немецкой шпионкой, ее арестовали. Затем закрытым судом женщине присудили пятнадцать лет лагерей. Без права переписки!

Однако и после этого НКВД не отстало от их семьи. Власти конфисковали все их скромное имущество. Его дядю, Михаила Федоровича, как члена семьи «врага народа», тотчас уволили с высокой должности. Отобрали самую большую из двух комнат, в которых он жил с супругой. Оставили ему лишь маленькую пустую каморку, где раньше обретался Григорий. После расстрела жены крестный сильно запил и тихо, совершенно никого не беспокоя, в одночасье умер.

Дальше пошли новости получше. Выяснилось, что младший брат матери Петр Федорович до войны успел закончить техникум. Выучился на геолога и всю войну скитался по дикой Сибири. Там он достаточно успешно разведывал месторождения стратегических материалов, необходимых для военной промышленности. Сейчас живет в Самаре, но с ней связь почему-то не поддерживает. Наверное, боится общаться с бедными родственниками, среди которых некогда имелись и «враги народа».

В связи с тем, что Григорий был ранен, он уже не числился бойцом штрафного батальона. По тогдашним законам считалось, что он искупил кровью свою вину перед Родиной и полностью реабилитирован. Поэтому врачи краевого госпиталя во Владивостоке вплотную занялись парнем и провели массу дополнительных исследований. В конце концов направили на рентген и нашли у него обширное затемнение в легких, которое он, видимо, заработал в фашистских концлагерях.

Лечить эту болезнь тогда еще не умели, и его тут же комиссовали. Через месяц он немного оправился от ранения и был выписан из госпиталя. Получил в комендатуре проездные документы и отправился домой. В деревню к своей матери. На этом Великая Отечественная война для Григория закончилась.

Content

Александр Филичкин
Разведчик, штрафник, смертник. Солдат Великой Отечественной

Глава 1. Призыв в армию

Глава 2. Начало войны

Глава 3. Первый бой

Глава 4. Возвращение к своим

Глава 5. Старик

Глава 6. Немецкий танк

Глава 7. Корабль из Севастополя

Глава 8. Выход из окружения

Глава 9. Концлагерь в крымской степи

Глава 10. Тренировочный центр в польской пуще

Глава 11. Спарринг-партнер для немецких служащих

Глава 12. Прощальный банкет коменданта

Глава 13. Этапирование в Германию

Глава 14. Английские бомбардировки Гамбурга

Глава 15. Следователь НКВД

Глава 16. Штрафной эшелон

Глава 17. Переход китайской границы

Глава 18. Война с японцами

Глава 19. Штурм крепости