Доризо Николай Константинович

Вдохновенье завтрашнего дня

О НИКОЛАЕ ДОРИЗО

Я поэт для читателей.

Не для поэтов…

Так сказал о себе со скромным достоинством Николай Доризо. И это верно. Сколько читателей разных поколений и в разные годы взяли себе в спутники слово Доризо — в труде, в беде и в радости. Лучшие его стихи обрели признание — прочное, заслуженное признание, пришедшее к поэту, которому весело и счастливо жить и работать для читателя. Эти лучшие стихи нашли путь к человеческому сердцу и стали необходимы, как задушевная песня.

Юный читатель вправе спросить: «Стихи — необходимы? А так ли уж они необходимы?» Конечно, речь идет не о буквальном понимании. Когда нам голодно, мы заявляем о своем желании отнюдь не стихотворным размером. Когда нам больно, мы не сообщаем об этом, прибегая к ямбу или хорею. Когда в нас пробуждается важная, неотложная мысль, мы не слагаем сонет. Всякий раз мы обращаемся к услугам «презренной», но, право, такой необходимой прозы.

Очевидно, всем нам стихи не бывают нужны всегда — как хлеб, воздух, вода. Но зато в определенные, значительные в жизни моменты именно стихи способны перевести на особенный, уплотненный и выразительный язык все то, что, невысказанное, дремлет в тебе, беспокоит, мучает. Потребность в любви, в красоте, в поэзии жива в каждом. Она может быть ущемлена или даже изуродована, и тогда проявится неузнаваемо, искаженно; она может также спать непробудным сном (словно принцесса из волшебной сказки, надежно охраняемая дремучим бором и стенами заколдованного замка), но она жива, доколе жив сам человек. У человеческой души есть и слух, и зрение, но они могут притупиться, душа может оглохнуть и ослепнуть. И поэт идет к нашей душе, расколдовывая препятствия, убирая препоны, чтобы пробудить в пае «чувства добрые».

Сказал мне кандидат наук:

Зимой ли,

вешнею порою

Прикосновенье

добрых рук

Деревья

чувствуют

корою.

Когда же тот,

кто к ним жесток.

Едва лишь

к дереву

подходит.

Как импульс,

беспокойный сок

В стволе

вибрирует,

не бродит.

Я сердцем чувствую:

он прав,

Я глажу ствол березки тонкий…

О, как легко

сломать сустав

Ее доверчивой ручонке.

Очеловечиваем боль —

Мол, только боль

людская

плачет…

Я понял,

что такое значит

Нечеловеческая боль.

Драгоценное чувство чужой боли свойственно многим стихам Николая Доризо, как и чувство Природы, ее великой тайны, ее гармонии. Вот почему «дитя природы», тысячелетним опытом предков соединенный с окружающим его первобытным миром, по-своему мудрец, хоть и не прочитавший ни одной книжки: «Да, он дикарь в моей библиотеке, но я дикарь в его лесу родном» («Дикарь»). Стихи о загадке мироздания, о предназначении на земле человека мы называем философскими. И таких стихов у Николая Доризо немало. Их отличает строгость формы, лаконизм, особенная сгущенность смысла, сжатого в тесное пространство восьми или даже четырех строчек.

Всякого поэта, который обращается к высокой материи, размышляет о «вечных проблемах», подстерегает опасность книжности, вторичности. Потому что он неизбежно идет тропою, но которой до него прошли уже другие — и великие. В чем спасение от этой опасности? Очевидно, в изначальных первичных впечатлениях, в обретении той поэтической родины, которой является как исток страна детства, «малая родина» поэта. Некогда Сергей Есенин сказал своему другу: «Знаешь, почему я поэт?.. У меня — родина есть! У меня — Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же!.. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Не найдешь — все псу под хвост пойдет! Нет поэта без родины».

Понятно, речь идет здесь об особой «поэтической родине» — сумме впечатлений, полученных непосредственно от какой-то близкой, кровно родственной поэту области жизни. В «жизненный состав» Николая Доризо, с самых первых, детских впечатлений, вошла его родная Кубань — «дымок испеченного теста, и жар самоварных углей, и лужиц весенних свеченье, и сумерек тихий секрет»; азиатская неоглядная даль Оренбуржья, где вокруг «все степя, да какие степя». Понятно, что впечатления эти — только родничок, давший жизнь большой поэтической реке (как безымянный ручей на склонах Эльбруса станет потом просторной Кубанью). Но без них и стихи не получат полнокровия, гемоглобина, а поэт утратит чувство художественного времени. У Доризо память о детстве ведет его от собственной биографии («Оренбуржье». «О. краски и запахи детства!..», «Люблю кубанский знойный борщ…», «Прохожий») к биографии исторической, биографии страны и народа.

Так возникают звенья поэтической летописи, которая складывается из мозаики стихов Николая Доризо — об отгремевшей жестокой войне, о друзьях-товарищах. не дошагавших с поэтом до нашего дня, о траурной надписи на фасаде ленинградского дома, сделанной детской рукой в блокаду. Поэт всякий раз идет от малого, но с помощью удачной метафоры, образа разворачивает это малое в символ, в обобщение. Вот стихи о солдатских прачках, об их натруженных руках, смывавших «с жесткой солдатской одежи кровавую потную глину большого похода». И они своим трудом приближали День Победы, день, когда наступили мир и тишина. И заключительные строки стихотворения «Солдатские прачки» уплотненно завершают этот символический образ:

А первое

Мирное

Синее небо —

Такое забудешь едва ли, —

Не ваши ли руки

Его постирали?..

Стихи о войне Доризо писал и под аккомпанемент боя, и с отдаленной дистанции, когда воспоминания становятся нежными и светлыми. Переполненные военные поезда под бомбежкой: детские руки солдатских прачек, вчерашних школьниц: новогодний подарок кубанского мальчонки, посланный на фронт; наконец, «главный пост войны» — Мавзолей Ленина, — из отдельных фрагментов складывается лирическая панорама длившегося почти полторы тысячи дней подвига нашего народа…

У поэтов, которых мы называем представителями фронтового поколения, с особой, обостренной силой выражены чувства дружбы и любви, верности долгу и справедливости. Все это они выстрадали в жестоких огневых испытаниях и познали им настоящую цену. Николай Доризо — поэт-лирик. У него много стихов о любви — чистой, трепетной, романтической. Любовь — поэтическое состояние души. Недаром, полюбив, человек, даже никогда не написавший ни одной поэтической строчки, тянется к перу, перо вычерчивает стихотворение. Любовь сродни вдохновению. Она способна (как в доброй сказке) превратить обреченную на кашу тыкву — в хрустальную карету, а маленькую замарашку Золушку — в необыкновенную красавицу. Продлить это чувство, распространить его за пределы кратковременного состояния души — наперекор житейской прозе, вопреки мусору обыденности, — вот за что ратует Николай Доризо. в своей излюбленной афористичной форме оберегая чувство от пошлости: «О, как мне жаль большого самолета, что намертво разбился о слова!»

С помощью поэтического слова Доризо стремится показать читателю, как богат человек. Душа каждого человека — это целая планета или, но крайней мере, огромный дворец. Однако далеко не каждый эту планету, этот дворец обживает, познает, наслаждается им. Есть и такие, кто весь свой век ютится как бы на коммунальной кухне, не ведая, что за великолепные покои таятся неподалеку. Подобно бедному папе Карло из сказки о золотом ключике, они живут и не знают, что и в их каморке существует своя волшебная дверца — в прекрасный мир красоты, любви и поэзии.

Для Николая Доризо это богатство, эта духовность жизни связаны с понятием отечественной культуры и прежде всего — с именем Пушкина. Пушкин — это наше национальное достояние. И у каждого из нас есть «свой» Пушкин, идущий от впечатлений детства. Вспомните каждый «своего» Пушкина. Пушкин — это некий центр, историческое прошлое и духовное будущее нашего народа («русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет», по словам Гоголя), его объединяющее начало. Невольно приходит на ум эпизод, рассказанный замечательным писателем-хабаровчанином, автором книги «Александр Пушкин и его время» Вс. П. Ивановым: «Пушкин молчалив, у него мало теоретических положений, и только потому, несмотря на дружные усилия теоретиков, он так глубоко вошел своими образами в сознание нашего народа. Помню такой случай: в Москве, зимой, подъезжаю к гостинице «Москва», вылезаю солнце, снег, мороз. И говорю: «Мороз и солнце», а шофер, подхватывая мой чемодан, продолжает: «День чудесный!» И пароль, и отзыв тут налицо, значит — мы дети одного народа. Вот он, метод Пушкина!.. Пушкин владеет образами неотвратимой силы, но он молчалив, и нам нужно всем искать слова, соответствующие этим чудесным картинам Пушкина…»

Мороз и солнце…

Строчка — ода.

Как ярко белый снег горит!

Доныне русская природа

Его стихами говорит.

Все в нем Россия обрела —

Своей красы любую малость,

И в нем увидела себя,

И в нем собой залюбовалась…

В этом отрывке из трагедии Николая Доризо «Третья дуэль», равно как и в стихах «Арина Родионовна» или «Профиль Пушкина в Дагестане», поэт стремится донести до нас своего Пушкина, в чем-то главном совпадающего с Пушкиным каноническим, традиционным, но с новыми красками и светотенью. Надобно тут отметить, что Доризо, автор крупных эпических полотен, в том числе и поэмы о Пугачеве «Место действия — Россия», великолепно знает и — что не менее важно — чувствует историю, прежде всего — историю России. Он свободно ориентируется в море нашей безбрежной Пушкинианы, изучил последние достижения в этой области — работы Ободовской и Дементьева, Н. А. Раевского, продвигаясь дальше уже с помощью художественных, интуитивных лоций.

В поэме «Третья дуэль» (откуда приведен в этой книжке отрывок) Доризо лишь единожды показывает самого Пушкина: образ его складывается из размышлений, реплик, откликов окружающих поэта — жены Натальи Николаевны и ее двух сестер, пылко-благородного Михаила Юрьева (в облике которого угадываются черты другого великого поэта — Лермонтова), коварного Геккерена, самовлюбленного Дантеса и множества других. Сходный прием некогда использовал блистательный наш писатель Михаил Булгаков, когда создавал драму о Пушкине «Последние дни». Тем самым автор уходит от опасности передавать «от себя» безграничный мир Пушкина, давая его портрет отраженно, через косвенные разноречивые характеристики.

Пушкин, его творчество принадлежат всем. Другое дело, однако, что каждый читатель, сообразно своим возможностям и интересам, черпает из пушкинского творчества собственной тарой: ведром или наперстком. Стихи Николая Доризо о Пушкине обладают важной «учительной» силой: они расширяют нашу любовь к Пушкину, а значит, и понимание его.

Для Николая Доризо характерно свободное передвижение по шкале времени — от эпохи Екатерины II и Пугачева и до наших дней. И все же его главные поэтические высоты связаны с современностью. В свое время вся страна пела песни на его стихи: «У нас в общежитии свадьба…», «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…», «На тот большак, на перекресток…», «Почему ж ты мне не встретилась…», «Ну, что ж сказать, мой старый друг, мы в этом сами виноваты…». Поныне заслуженно долгой жизнью живет стихотворение Доризо «Взрослые дочери», которое, став песней, приобрело всенародную любовь и признание. Это поистине народный эпос, где и драматизм прошедших лет, и боль и горечь утрат, и надежда на будущее…

Нас наша молодость

В годы военные

Долго ждала, заждалась,

Может, поэтому

Очень нам хочется

Видеть счастливыми вас.

Николай Доризо воспевает стойкость человека, его красоту и благородство. Но одновременно он пишет о том, что за эту человеческую красоту и — в конечном счете — за счастье необходимо бороться. Чтобы через всю свою жизнь, с юных лет, человек достойно нес это гордое звание.

Олег Михайлов

СТИХИ В УХОДЯЩУЮ КНИГУ

Боюсь я чистого листа,

И, очевидно, неспроста.

Завидую

безгрешным графоманам.

Ох, как наивна

Одержимость их.

Они

в забвенье

тешутся обманом.

Что каждый звук их —

Гениальный стих.

Боюсь

моих стихов

Из книги новой.

Когда на ней

Написано:

«В набор».

Уходит

недосказанное слово.

Не завершен

заветный разговор.

Уходит книга.

Все,

что в ней сказалось,

Не то,

не так.

Я в ней обидно мал.

Как будто жить мне

Час всего осталось,

А главного

я людям

не сказал.

Встревоженный,

Взволнованно молчащий.

С собой

я долгий разговор веду.

Чтоб

на подножку

книги уходящей

Хотя б строка

Вскочила на ходу.

СЛАВА

Бойся, друг,

Над людьми

Своего превосходства,

Даже если оно —

Ум твой и благородство.

Бойся славы.

Извечной отравы лукавой, —

Если ты от людей

Изолирован славой.

Даже если ты ходишь

В поэтах заглавных,

В каждом встречном дому

Равным будь среди равных.

Слава — не дифирамбы тебе и не гимны,

А любовь твоя к людям.

Что стала взаимной.

Но порою бывает она и такая.

Что возвысит тебя.

От людей отдаляя.

Ничего нет опасней,

Если думать о счастье.

Одиночества славы,

Одиночества власти.

НАКАНУНЕ

Я все время живу

Накануне чего-то —

Накануне строки.

Накануне полета.

Накануне любви.

Накануне удачи, —

Вот проснусь я —

И утром

все будет иначе.

То, что в жизни имел.

То, что в жизни имею,

Я ценить не умел

И ценить не умею.

Потому что все время

Тревожит забота.

Потому что живу

Накануне чего-то.

Может, я неудачник

С неясным порывом,

Не умеющий быть

И от счастья

счастливым.

Но тогда почему

Не боюсь я обиды.

Почему

все обиды

В минуту забыты.

Я им счет не веду,

Наплевать.

Не до счета, —

Я все время живу

Накануне чего-то.

"Выходит возраст мой на линию огня…"

А. И. Копытину

I

Выходит возраст мой на линию огня.

Как дом с порога,

Как роман с пролога,

Газету начинаю с некролога.

Живых друзей все меньше у меня.

Выходит возраст мой на линию огня.

II

Так високосный год мой начался.

Друзья уходят, остаются жены

И те ж, без измененья, телефоны,

Все те же цифры, но не голоса…

Так високосный год мой начался.

III

Чужая смерть страшна мне, как своя.

И, расставаясь у могилы с другом.

Как ни грешно, я думаю с испугом.

Что сам умру когда-нибудь и я.

Чужая смерть страшна мне, как своя.

IV

Есть только вечность. Вечной славы нет.

И даже вы, бессмертные поэты,

В конечном счете смертны, как планеты.

Как солнце — через сотни тысяч лет.

Есть только вечность. Вечной славы нет.

V

Ко мне пришло мое начало дня.

Пока живу, я все-таки бессмертен.

Хотя бы тем, что вновь забыл о смерти.

Есть мысль, есть труд, есть слово у меня,

И возраст мой на линии огня.

"Я столько раз бывал на тризне…"

Я столько раз бывал на тризне.

Но гроб Гудзенко — вот о чем, —

Гроб самый первый в мирной жизни

Доныне помню я плечом.

Оркестры похоронных шествий.

Венки. Сосновая кровать…

Но все же, все же мы ушедших

Все реже стали вспоминать.

То ли с годами мысль о смерти

Реальней — от того больней,

И мы в житейской круговерти

Забыть стараемся о ней.

То ли привык к смертям я? Бросьте,

Неужто я, как тот старик.

Что, словно сторож на погосте,

Давно к людским смертям привык?..

"В горах Кавказа жив еще старик…"

В горах Кавказа жив еще старик,

Могучий гений — гений долголетья.

Не покидал он горный свой Лерик —

Подумать только! — полтора столетья.

При Пушкине уже был взрослым он.

Мог бы обпить его вот этими руками.

Все человечество далеких тех времен

Ушло с планеты. Он остался с нами.

…Вхожу с почтеньем в тот спокойный дом,

В ту вековую тихую обитель…

И, как ни странно, думаю о том,

Что, может быть, я больший долгожитель.

Хотя бы тем, что выжил на войне,

Такой, что не бывало на планете.

И это по своей величине

Не менее, чем жить века на свете.

На Капри лето я встречал зимой,

А в тундре зиму первого апреля.

На тыщи верст помножьте возраст мой.

Ведь расстоянье — это тоже время.

И потому я старше, чем старик.

Задумчивый ребенок долголетия.

Не оставлявший горный свой Лерик

Не год, не два, а полтора столетья.

Я старше на моря, на города,

На трудные и легкие маршруты.

Не на года —

Я старше на минуты,

Что, может, больше стоят.

Чем года.

ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ

Быть равнодушным к близким —

грех.

И пить вино без меры —

грех.

Неверность —

грех.

И леность —

грех.

Неоткровенность в дружбе —

грех.

Но наибольший

грех

из всех

В том,

что я день спокойно прожил.

Что ни один

подобный грех

Меня

сегодня

не встревожил.

ФРОНТОВАЯ ЗИМА. ЛЕНИНГРАД

«Здесь жил Пушкин».

«Здесь жил Маяковский».

Мрамор славы.

Бессмертья металл.

Видел мемориальные доски.

Но такую, клянусь, не видал, —

Так и рвется наружу страданье.

Фронтовая зима. Ленинград.

От всего многолюдного здания

Лишь один обгоревший фасад.

А к фасаду прибита фанера.

Обведенная черной каймой:

«В этом доме жила тетя Вера», —

Нацарапано детской рукой.

СОЛДАТСКИЕ ПРАЧКИ

Вы с нами делили

Нелегкие

Будни похода.

Солдатские прачки

Весны

сорок пятого года.

Вчерашние школьницы.

Мамины дочки,

Давно ль

Полоскали вы

Куклам платочки?

А здесь,

у корыт,

Во дворе госпитальном

Своими ручонками

В мыле стиральном

До ссадин больных

На изъеденной коже

Смываете

С жесткой солдатской

Одежи

Кровавую

потную

Глину

Большого похода.

Солдатские прачки

Весны

сорок пятого года

Вот вы

предо мною

Устало

стоите.

Вздымается

Дымная пена

В корыте…

А первое

Мирное

Синее небо —

Такое забудешь едва ли, —

Не ваши ли руки

Его постирали?

ВОЕННЫЕ ПОЕЗДА

О военные поезда.

Людные,

Откровенные,

Отошедшие навсегда.

Как года

Военные!

В час бомбежки,

В кромешном аду.

Так я ждал

Вашей скорой помощи!

И цеплялся

За вас

На ходу.

За железные

Ваши поручни.

Как в ушко,

Пролезая в вагон,

Спал я стоя

В прокуренном тамбуре.

Находилось всегда,

Как закон,

Место мне

В кочевом

Вашем таборе.

Находились всегда

Для меня

На каком-то разъезде

Мелькающем

Полка верхняя,

Искра огня

Из кресала

Солдата-товарища.

Кто-то сало

Протягивал мне.

Кто-то спиртом

Делился по совести.

На войне я был,

Как на коне.

Если ехать случалось

На поезде.

Не имеют

Стоп-кранов

Года.

Лишь работает память,

Как рация.

Время гонит

Свои поезда.

Где вы, те,

Обожженные станции?

Где вы, те,

С кем в людской толчее

Недовстретился я,

Недообнялся?

Как нужны вы

Бываете мне

В толчее

Недовольной

Автобуса.

О военные поезда.

Людные,

Откровенные,

Отошедшие навсегда.

Словно годы

Военные!

Вы меня

Научили тогда

Верить той

Человеческой помощи.

Можно жить

Не минуту —

Года.

Только б крепче

Схватиться

За поручни.

МЫ С НИМ БЫЛИ РОВЕСНИКИ

Памяти брата Юрия Доризо

У меня был двоюродный брат.

Он мальчишкой

Погиб на войне.

Мы с ним были ровесники.

А теперь

Он годится мне в дети.

Он мне вспомнился вдруг

В югославской чужой стороне.

Здесь,

У русских могил,

На холодном

И влажном рассвете.

Я с ним в детстве поил

Деревянных коней,

И отлично жилось нам

На той,

Довоенной планете.

Он был старше меня

По серьезности тихой своей,

А теперь

Он годится мне в дети.

Он погиб

В самом первом бою.

Ничего,

Кроме нашей Кубани,

Он не видел на свете.

Я ж прошел сто дорог

За себя

И еще сто дорог

За него,

И теперь

Он годится мне в дети.

Для него была женщина тайной.

Была Аэлитой она.

Он еще ее губ,

Достающих до самого сердца,

Ни разу не встретил.

Новогодняя рюмка сухого вина —

Вот и все…

И теперь

Он годится мне в дети.

Мы с ним были ровесники.

Я, вернувшись с войны,

Избегал его мать,

Будто в чем-то

Перед ней был в ответе.

А теперь

Я смотрю ей в глаза

Без той прежней вины.

Потому что теперь

Он годится мне в дети.

Все равно

Нелегко мне

В глаза ей смотреть,

Это понял я в Сербии,

Здесь,

У русских могил,

На рассвете.

Но в одном

Он счастливей меня —

Он не будет стареть.

Потому что теперь

Он годится мне в дети!

* * *

Был он так молод в ту пору свою,

Так безмятежно и счастливо молод.

Жизнь —

словно белый распахнутый ворот.

Бед никаких,

Кроме смерти в бою.

ПРИНЕСЛИ ЕЙ С ФРОНТА ПОХОРОННУЮ…

(Баллада)

Ахнула,

потом заголосила,

Тяжело осела на кровать.

Все его,

убитого,

просила

Пожалеть детей, не умирать.

Люди виновато подходили.

Будто им в укор ее беда.

Лишь одни из нас во всей квартире

Утром встал веселый, как всегда.

Улыбнулся сын ее в кровати,

Просто так, не зная отчего.

И была до ужаса некстати

Радость несмышленая его.

То ли в окнах сладко пахла мята,

То ли кот понравился ему.

Только он доверчиво и свято

Улыбался горю своему…

Летнее ромашковое утро.

В доме плачет мать до немоты.

Он смеялся —

значит, это мудро,

Это как на трауре цветы!..

И на фронте, средь ночей кромешных,

С той поры он был всегда со мной —

Краснощекий, крохотный, безгрешный.

Бог всесильной радости земной.

Приходил он в тюрьмы без боязни

На забавных ноженьках своих.

Осенял улыбкой

перед казнью

Лица краснодонцев молодых.

Он во всем:

в частушке, в поговорке,

В лихости народа моего.

Насреддин

и наш Василий Теркин —

Ангелы-хранители его!..

"Как доверчивы эти солдатские лица!.."

М. Дудину

Как доверчивы

Эти солдатские лица!

Выступают поэты

В госпитальных палатах.

А в проходах бойцы —

С деревянными крыльями птицы —

На своих костылях

Неподвижно теснятся

В халатах.

Мы читаем о фронте,

О друге убитом,

А на лицах улыбки

Застыли доверчиво.

Зал натоплен овациями,

Как антрацитом.

И мы снова читаем,

Читаем

До позднего вечера.

— Есть вопросы? —

На минуту молчание в зале.

А потом,

Как команда.

Овация снова.

Мы уже все стихи

На ладонях солдат

Обкатали.

Мы надсадно охрипли

От счастья такого.

— Есть вопросы? —

И вдруг

В нарастающем гуде

Встает старшина.

Из кармана блокнот вынимает:

— Товарищ поэт.

Вопросов не будет.

Здесь таджики —

По-русски не понимают. —

Ну и что ж, старшина!

Я читал, бы им

Снова и снова.

Дорогой старшина.

Понимают поэзию

Люди по-разному.

Потому что поэзия

Больше, чем слово.

Потому что поэзия

В сердце любого,

Как инстинкт,

Как глухая тоска

По прекрасному.

БИНОКЛЬ

Мы,

стиснув зубы,

шаг за шагом,

Шли на восток,

шли на восток.

Остался там, за буераком,

Наш городок.

А боль разлуки все сильнее,

А в дальней дымке все синее

Кварталы.

А потом —

От городка

Лишь два кружка

В бинокле полевом.

Дома —

глядеть не наглядеться.

Река, сады,

картины детства

В двух маленьких кружках!

Мы городок к глазам прижали.

Мы, как судьбу, бинокль держали

В своих руках.

И тополя под ветром дрогли,

И покачнулись вдруг в бинокле

Сады и зданья все,

И только пыль

да пыль густая.

А городок

исчез,

растаял

В одной

скупой

слезе.

Бинокль…

Ты был

В походе с нами,

Ты шел победными путями

От волжского села.

На рощу,

на зигзаг окопа,

На пыльный тракт

глядел ты в оба,

В два дальнозоркие стекла.

И расшифровывались дымки,

Срывались шапки-невидимки,

В степи кивал ковыль,

И под твоим бессонным взглядом

Вдруг рыжим фрицем с автоматом

Оказывалась пыль…

Бинокль, бинокль,

какие дали

Тебя в те годы наполняли,

Какие скалы, реки, горы,

Дворцов готических узоры!..

И сколько дальних стран легло

На круглое твое стекло,

Пока тебя я в руки взял

Здесь,

у донских дорог,

Пока опять к глазам прижал,

Мой городок!

ПУШКИН

(Из трагедии «Третья дуэль»)

Все в нем Россия обрела —

Свой древний гений человечий.

Живую прелесть русской речи.

Что с детских лет нам так мила, —

Все в нем Россия обрела.

Мороз и солнце…

Строчка — ода.

Как ярко белый снег горит!

Доныне русская природа

Его стихами говорит.

Все в нем Россия обрела —

Своей красы любую малость,

И в нем увидела себя,

И в нем собой залюбовалась.

И вечность, и короткий миг,

И радость жизни, и страданье…

Гармония — суть мирозданья.

Лишь он одни ее постиг!

Все в нем Россия обрела.

Не только лишь его бессмертье, —

Есенина через столетье.

Чья грусть по-пушкински светла.

Все в нем Россия обрела —

Свою и молодость, и зрелость.

Бунтарскую лихую смелость.

Ту, что веками в ней жила, —

Все в нем Россия обрела.

И никогда ей так не пелось!

АРИНА РОДИОНОВНА

«Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только когда засну, то забуду вас… Приезжай, мой ангел, к нам в Михайловское, всех лошадей на дорогу выставлю… Я вас буду ожидать и молить бога, чтоб он дал нам свидеться… Остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Родивоновна».

Из письма няни Арины Родионовны Пушкину

Все было мудро предназначено

Судьбой — и сказки, и былины.

Его сама Россия нянчила

Руками крепостной Арины.

В светелке теплота перинная,

Свеча устало догорала,

И песня русская старинная

Его, младенца, пеленала…

Когда я в бронзе вижу Пушкина,

Стоящего в плаще крылатом,

Живое личико старушкино

Всегда мне видится с ним рядом.

Трудилась, господа не гневала,

Жила, как все… Вставала рано.

Но без нее, быть может, не было

У нас Людмилы и Руслана.

Хотя о нас она не грезила,

Когда с хитринкой, по-крестьянски,

То вдруг задумчиво, то весело

Ему рассказывала сказки.

Водила в сутолоке рыночной

На праздники народных зрелищ,

В душе звала сынком, кровиночкой,

А вслух — лишь Александр Сергеич.

С ним вы, Арина Родионовна,

В веках остались неразлучно.

Святое слово, слово Родина

Так с вашим именем созвучно.

ПРОФИЛЬ ПУШКИНА В ДАГЕСТАНЕ

Есть такая скала в Дагестане,

Что один поворот головы —

И в далеком ее очертанье

Профиль Пушкина видите вы.

Не мираж, чья мгновения причуда.

Не усталого зренья обман,

Эту явь, это зримое чудо

Знает с гордостью весь Дагестан.

Чуть растает тумана завеса,

И возникнет из каменных глыб

Подбородка знакомый изгиб,

Бакенбард синеватого леса.

Я видал его облик не раз

С той курчавой главой непокорной,

Но всей бронзы милей мне сейчас

Этот памятник нерукотворный.

Пушкин… Как же здесь любят его!

И в своей титанической силе

Горы Каспия, как волшебство,

В камне эту любовь повторили.

"Я поэт для читателей…"

Я поэт для читателей,

Не для поэтов.

Я не жду от поэтов

Особых похвал.

А когда-то

Под говор вокзальных буфетов.

На почтамтах,

В метро

Я стихи им читал.

Я хватал их за пуговицы

Убежденно,

Я неистово, нервно

Дымил табаком.

Но товарищ хвалил

Как-то так отчужденно,

Будто думал при этом

О чем-то другом.

А потом оживлялся,

Коль речь заходила,

Где, когда и какую

Он рифму нашел,

И глядел мне в зрачки,

Будто мерился силой,

Будто два наших локтя

Впечатаны в стол.

Нет, не ради себя

Я хочу быть старателем.

Я пишу для читателя.

Хоть одного.

Если есть у поэта

Тот редкий талант —

Быть читателем,

Я пишу для него.

ЛЮБОВЬ

Отыскала мой адрес,

С мороза вошла

И горючей

Своей красотой

Обожгла.

Нет!

Она не вошла —

Это слишком земно.

Как подбитая ласточка,

Залетела в окно.

И робеет, молчит

Как-то очень всерьез,

И большие глаза

Хорошеют от слез.

— Чем обязан?..

Простите, что без пиджака…

Но, по-моему.

Мы не знакомы пока? —

И притих

От притихших,

Доверчивых глаз.

— Я пришла…

У меня вся надежда

На вас!

Не с кем

Мне поделиться.

Молчу и терплю.

Понимаете,

Очень его я люблю!

Подружились

Еще мы на школьной скамье

Напишите стихи —

Он вернется ко мне!

Он послушает вас,

Он поверит, поймет.

Что нелепой.

Неправильной жизнью живет

Я молчу…

Виновато гляжу на нее.

Как петлей,

Перехвачено горло мое.

Что же мне ей ответить.

Когда в первый раз

Получил я такой

Социальный заказ?

О, святая наивность

Хороших людей.

Ничего нет прекрасней

Ошибки твоей!

«Он послушает вас!»

Только здесь я немой.

Да, но адрес

Взяла она именно мой!

Как укор, как награда.

Звучит в тишине:

Напишите стихи

Он вернется ко мне!

Нет! Конечно, не даром.

Ведь это ваш труд!

Вот на них гонорар…

Вся стипендия тут.

— О, святая наивность!

Постой, — говорю, —

Так за зельем любовным

Идут к знахарю!

И сижу одинокий.

Молчанье храня.

Если б так же безгрешно

Любили меня!

"Не для певиц в нарядных позах…"

Не для певиц в нарядных позах,

Поющих, словно соловьи, —

Хочу писать для безголосых,

Они Шаляпины мои!

Певицы простирают руки.

Платки привычно достают,

Но их заученные звуки

Как будто нам без них ноют.

Поют певицы в томных позах,

Как бы заводят патефон.

Хочу писать для безголосых,

Сам безголосым я рожден!

И мне на этой перекличке

Имен, ансамблей и эстрад

Милее в поздней электричке

Гармошка шалая в сто крат!

Хочу писать для безголосых,

Пускай они меня поют.

В рыбачьих северных морозах

Пусть создают себе уют.

Когда о щеки жарко трется

Норд-ост небритою щекой.

Пускай строка моя поется, —

Она, как спичка, под рукой!

Пускай в поселке за буранами,

Придя по зову огонька.

Звенит на празднике стаканами

Моя душа, моя строка.

Тяжелорукие и рослые

Поднимут песню — не прольют…

Запели б только безголосые,

А вокалисты подпоют!

"Не писал стихов…"

Не писал стихов

И не пишу, —

Ими я, как воздухом, дышу.

Им я, как себе.

Принадлежу.

Под подушкой утром

Нахожу.

Не писал стихов

И не пишу, —

Просто я себя

Перевожу

На язык понятных людям слов.

Не писал

И не пишу стихов.

Можно ли профессией считать

Свойство за обиженных

Страдать?

Как назвать работою.

Скажи.

Неприятье подлости

И лжи?

Полюбить товарища.

Как брата, —

Разве это специальность чья-то?

Восхищенье женщиной своей,

До рассвета

Дрожь тоски по ней.

Как назвать работою.

Скажи,

Это состояние души?

Я и сам не знаю.

Видит бог,

Сколько мне прожить

Осталось строк…

Нет такой профессии —

Поэт,

И такой работы

Тоже нет.

"Поднимаются ночью…"

Поднимаются ночью.

Тайком от семьи,

И мостят

Свои строки тернисто.

И тайком от семьи

Тратят средства свои

Не на девушек —

На машинисток.

Шлют свои бандероли

Опять

И опять,

И не спят,

И рискуют,

И смеют.

Как им нужен

Божественный дар —

Не писать,

Но они

Не писать

Не умеют!..

Как обидно и горько звучит:

Графоман —

Для поэта и для музыканта!

Графоман —

Это труженик.

Это титан.

Это гений,

Лишенный таланта.

"Благополучными не могут быть поэты…"

Благополучными

Не могут быть поэты,

И разлюбив.

И снова полюбив.

Стихи напоминают взлет ракеты:

Чтобы взлететь ракете,

Нужен взрыв.

К тому ж она ступенчата, ракета,

Лишь потому ракета и летит.

Ступени бед,

Потерь твоих.

Обид —

Ее носители.

Поэт, запомни это.

Но вот она достигла высоты,

И отделились от нее ступени.

Сгорели и исчезли в дымной пене.

Летит ракета.

Значит, счастлив ты!

"Ворочать глыбами минут…"

Ворочать глыбами минут.

Без сна ворочаясь в постели…

Какой мучительнейший труд —

Мое протяжное безделье!

Гулять, обедать — просто так

(Отягощенный сам собою).

А белый лист — как белый флаг

Опять проигранного боя.

Рванись, строка, из-под пера

И разогрей сердцебиенье.

Моя счастливая пора.

Мой отдых до изнеможенья!

"Чем же отличается…"

Чем же отличается

Гениальный художник

от бездарного?

В жизни

гениального художника

Бывает такая минута.

Когда он чувствует себя

бездарным.

В жизни

бездарного художника

Такой минуты

никогда не бывает.

"Мысль начинается не с мысли…"

Мысль начинается не с мысли.

А с чего?

С неизъяснимости волнения первичной,

С обиды, с гнева, с нежности обычной.

У мысли с чувством кровное родство.

Холодный ум, он вовсе не велик,

Мысль чувственна, и тем она прекрасна,

Лишь в муках чувства вдруг, в какой-то миг

Рождается ребенок мысли ясной.

ТВОРЧЕСТВО

Я потерял стихи.

В автобусе застрял —

И лучшие стихи

Сегодня потерял.

Я потерял стихи.

Таил до срока их

Не в книжке записной,

В предчувствиях моих.

За жизнь свою таких

Не сочинял стихов.

Отвлекся лишь на миг —

И нет начальных слов.

То близко за плечом.

То далеко слова.

Хоть вспомнить бы — о чем?

Да голова слаба.

Тот ключик, ту строку.

Тот изначальный знак

Припомнить не могу,

Убей меня, никак!

Какой-то тяжкий бред,

Обидно мне до слез, —

Была строка — и нет.

Да что это? Склероз!

Быть может, та строка

Дороже жизни всей,

Быть может, жить века

Ей в памяти людей.

Я ж потерял ее.

Когда в толпе застрял,

Я, может, с ней свое

Бессмертье потерял!..

А вдруг не в этот миг,

Бездумно и грешно

Свой самый лучший стих

Я потерял давно.

Среди забот людских,

Житейских передряг

Я потерял тот стих

И не заметил — как.

Вот он мелькнул опять.

Как призрак на пути…

Мне век его искать —

И, может, не найти.

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ШИЛЬОНСКОМ ЗАМКЕ. ШВЕЙЦАРИЯ

Когда бы был я заключен

Пожизненно, притом не в келье,

А цепью к плитам пригвожден

В средневековом подземелье.

Когда бы знал наверняка

Во мраке смрадного колодца.

Что ни одна моя строка

Отсюда к людям не прорвется, —

Я б все равно слагал тогда

Стихи, как бы вскрывая вены.

Пусть безнадежно, в никуда —

Как лбом о каменные стены.

Слагал бы, строки забывал

И вновь слагал, без упованья

На отзвуки людских похвал.

На хоть бы малое признанье.

Слагал, не думая о них.

О прометеевая мука!

И вот тогда пришел бы стих.

Мой лучший стих.

Бессмертный стих.

Хоть от него в веках ни звука.

"Поэт, будь в замыслах огромен…"

Поэт,

будь в замыслах

огромен.

И не в застольной похвальбе, —

В одном

ты свято будь нескромен —

В непримиримости к себе.

Возьми одно из самомнений.

Что для людей

трудней всего, —

Суди себя,

как судит гений.

Держи равненье на него.

О комфортабельная скромность!

Мол, Блоком я не родился, —

Так к черту дерзость

и рискованность,

С меня посильный спрос, друзья!

Не жди поблажки

и отсрочки.

Ты жив!

Итог не подводи.

Идти вперед с конечной точки —

Для всех живых

назад идти.

И если нету

драгоценной

Строки

сегодняшней

твоей, —

Что стоит слава жизни целой?

Как самозванец ты при ней!

Венчают лавры твой затылок,

Но, дорогой,

ты все равно

Живешь продажею бутылок,

Тобою выпитых давно!

Поэт,

будь в замыслах

нескромен.

Не уставая рисковать.

Ты не коня в кузнечном громе —

Сверчка

попробуй подковать!

Ты жив!

Ничто тебе не поздно,

И этим

Блока ты сильней.

Твой возраст,

твой всесильный возраст,

Как космос дан тебе —

Владей!

И, ощущая неуемность

Лишь с самой дерзкой высоты.

Ты вдруг поймешь.

отбросив скромность,

Как мало в жизни сделал ты.

"Вдохновенье завтрашнего дня…"

Вдохновенье завтрашнего дня.

На каком пути ты ждешь меня:

Может, веткой где-нибудь в саду

Ты меня коснешься на ходу?

Может, майским ливнем ты придешь.

Может, в стих звездою упадешь?

Может быть, ты залетишь в мой дом

Материнским ласковым письмом?

Вдохновенье завтрашнего дня.

Может, здесь ты, близко от меня,

Или, может, в стороне другой?

Может, надо гнаться за тобой,

Может, камнем, где степная тишь,

На могиле павшего лежишь?..

ИЗ ЮНОШЕСКОЙ ТЕТРАДИ

Твержу

в окопе

рифмы

снова.

О прелесть стихотворных строк!

Нет ничего превыше слова.

И все же,

если бы я мог

Из этих строк,

во мне звучащих,

Зовущих

ближнего любить,

Один костыль,

но настоящий,

В опору

раненому сбить.

ВДОВА

Елене Сергеевне Булгаковой

Мало

иметь

писателю

Хорошую жену,

Надо

иметь

писателю

Хорошую вдову.

Мне эта горькая истина

Спать не дает по ночам.

«Белая гвардия» издана,

Вышли «Записки врача»,

«Мастер и Маргарита»,

«Бег»,

«Театральный роман»…

Все,

что теперь знаменито,

Кануло б в океан.

Вы понимали,

с кем жили.

Русский поклон Вам земной!

Каждой

строкой

дорожили

В книжке его записной.

В ящик

слова

запирали,

И от листа

до листа

Эту державу

собрали.

Словно Иван Калита.

Тысячи подвигов скромных.

Подвигов

Ваших

святых,

Писем,

лежавших

в приемных

У секретарш занятых.

Собрана

Вами

держава.

Вся,

до последней главы.

Вы

и посмертная слава —

Две его верных вдовы…

"Мы вроде к ним пришли некстати…"

Мы вроде к ним пришли некстати.

Сидим поодаль от стола…

Из всей семьи

я помню скатерть:

Она была белым-бела.

И, все косясь на это диво.

Бокал в сторонку отводя,

Хозяйка разливала пиво.

Пожалуй, слишком погодя.

Хозяин жадно, педантично

Пытал о Шолохове нас:

Знаком ли нам писатель лично,

Что ест, что курит он обычно,

Женат ли он и сколько раз?..

Я встал в ответ, прямой и резкий:

— А говорят, Есенин пил,

А между прочим, Достоевский

В картишки резаться любил!

Я не хотел бы вас обидеть.

Ведь каждый кормится своим.

Но жаль мне тех,

кто может видеть

Не дуб,

а желуди под ним.

Я знаю Шолохова лично,

Так, что интимнее нельзя.

Не по-житейски,

не привычно.

А по душам — читатель я.

И не ищу такого случая,

Чтоб ненароком свел нас быт.

А вдруг он мне не скажет лучшего,

Чем то, что в книге говорит.

Я в нем люблю

свою Аксинью,

Знакомый с детства Тихий Дон.

Свою судьбу,

свою Россию —

Люблю в нем большее,

чем он.

"Писал стихи, опаздывал…"

Писал стихи, опаздывал,

Их так ждала редакция!

Попался том Некрасова.

И с ним не смог расстаться я

Своих стихов не хочется.

Померкло их значение.

Нет бескорыстней творчества,

Чем вдохновенье чтения.

САМОДОВОЛЬСТВО

Самодовольство.

Что ж,

скажет любой —

Это

мещанство,

зазнайство.

А знаешь,

Славлю

самодовольство —

довольство собой,

Если доволен собою

так редко бываешь.

Дело отнюдь не в пустой похвальбе.

Мы похвальбе предаваться не будем.

Как трудно

понравиться,

хоть на минуту,

себе.

Значительно легче

понравиться

людям.

РАЗГОВОР НЕМЫХ

О, разговор немых

В пивной или на рынке!

Красноречивы их

И взгляды и морщинки.

Движенья быстрых фраз

И тайна их значенья.

Восторги детских глаз.

Счастливых от общенья.

О, разговор немых!

Так зрим он и подвижен,

Что каждый возглас их

На расстоянье слышен.

О, разговор немых!

Он так же безыскусен,

Как речь берез лесных,

То радостен, то грустен,

Как трепет облаков

В день ясный и ненастный…

Есть что-то больше слов,

И в чем-то мы безгласны.

"Леса редеют, и мелеют реки…"

Леса редеют,

и мелеют реки.

Ведь это все не наше,

а его —

Того,

кто будет жить

в тридцатом веке.

Легко

потомка грабить своего.

Ты не поможешь —

кто ему поможет?

Ведь за себя

он постоять не может.

"Сказал мне кандидат наук…"

Сказал мне кандидат наук:

Зимой ли,

вешнею порою

Прикосновенье

добрых рук

Деревья

чувствуют

корою.

Когда же тот,

кто к ним жесток,

Едва лишь

к дереву

подходит,

Как импульс,

беспокойный сок

В стволе вибрирует,

не бродит.

Я сердцем чувствую:

он прав,

Я глажу ствол березки тонкий…

О, как легко

сломать сустав

Ее доверчивой ручонке.

Очеловечиваем боль —

Мол, только боль

людская

плачет.

Я понял,

что такое значит

Нечеловеческая боль.

"Инстинкт пчелы…"

Инстинкт пчелы,

Упрямо ткущей соты,

Скворцов,

домой летящих по весне, —

Великий разум

матери-природы.

Он

иногда

снисходит

и ко мне.

И так же властно

И необъяснимо

В ту редкую минуту волшебства

Мудрей меня

рождаются

слова…

Жизнь на планете лишь одним хранима

Инстинктом.

Если б не было его,

В безбрежном небе птицы б не летали,

Икру бы рыбы в реках не метали.

Стихи бы не слагались

без него.

Да и в науке

не было б открытий

Без инстинктивных

творческих наитий.

Инстинкту

все подвластно

под луной.

Он —

тайный смысл

Любовной

птичьей речи

И тайный смысл

гармонии земной…

А мы

лишь разум

славим

человечий.

"Чем отличается корявый этот сук…"

Георгию Гулиа

Чем отличается корявый этот сук

От дивного скульптурного творенья?

Прикосновенье человечьих рук.

Порой всего одно прикосновенье.

Не создавай все заново, о нет!

А лишь коснись натуры, словно Эрзя,

Самой природе, если ты поэт,

Как подмастерье мастеру, доверься!

ДИКАРЬ

Нагой дикарь в набедренной повязке,

Тысячелетья не читал он книг.

Читает он своих закатов краски,

Любой оттенок замечая в них.

Он понимает запахи и звуки,

Движенье трав, звериный хитрый след,

Пигмей — наследник дедовской науки,

Которой тоже, может, тыщи лет.

В своем лесу он знает все листочки,

Дитя природы, с детства он постиг,

Быть может, величайшую из книг,

В которой мне

Не прочитать и строчки.

Я не расист. Не буду им вовеки.

Я, как о брате, думаю о нем.

Да, он дикарь

В моей библиотеке,

Но я

дикарь

В его лесу родном.

"Крест-накрест окна…"

Крест-накрест

окна.

Тишины печать.

За десять лет —

Ни свадьбы.

Ни вечерки.

Стоит

деревня

В поле,

на пригорке.

Как старая

покинутая

мать.

"Есть полоса над крутояром…"

Есть полоса над крутояром.

Черным-черна.

На ней земля степным пожаром

Обожжена.

Где цвел осот, где прежде пели

Перепела,

Где васильки во ржи синели —

Зола, зола.

Но как-то раз сквозь пыль и пепел.

Что сер и сед,

Пробил упрямый тонкий стебель

Лазорев цвет.

И робко вспыхнул светлой, зыбкой

Голубизной.

Сверкнул, как первая улыбка

Вдовы седой.

ОРЕНБУРЖЬЕ

Азиатская даль

Оренбуржья.

Степь желтеет,

как шерсть

вековая

верблюжья.

А холмы —

как верблюжьи горбы.

Кран ты древний

Нелегкой судьбы.

Где-то здесь,

Средь простора стенного.

Звон копыт,

След коня Пугачева.

И не смыли

тот праведный свет

Все дожди

твоих весен и лет.

Как ты радуешь

Сердце весною

Своей зеленью

Нежно-льняною.

Одиноких деревьев шатры

И тюльпанов

живые костры.

Дед-казак,

Хоть и не был поэтом.

Так сказал

О просторе об этом.

Будто выдохнул

Он из себя:

— Посмотри:

Все степя,

все степя!.. —

И нежнее

Народного слова

Не найдешь

Для простора степного,

Чтобы было достойно тебя:

Все степя,

Да какие степя!..

"О, краски и запахи детства!.."

О, краски и запахи детства!

Вы там, на Кубани моей!..

Дымок испеченного теста,

И жар самоварных углей,

И лужиц весенних свеченье,

И сумерек тихий секрет.

И позднего солнца

вечерний,

Почти электрический свет.

Душистая свежесть навоза

На глине просохших дорог,

А ночью гудок паровоза.

Какой-то уютный гудок!

О, краски и запахи детства

Заветная память души!

О, краски и запахи детства,

Как после дождя,

вы свежи!

Какая ж великая сила

В тех красках и звуках степных!

Ведь мне до сих пор еще мило

Лишь то, что похоже на них.

А может,

обрадован летом.

Синицей, присевшей на пень,

Я в детстве

был больше поэтом.

Мир видел острей,

чем теперь?

О, как бы вернуть мне все это

Ей-богу, дороже в сто раз,

Чем детство,

которое где-то,

То детство,

которое в нас.

"Люблю кубанский знойный борщ…"

Люблю кубанский знойный борщ

С томатом,

с перцем

и с морковью.

И аромат его

и мощь

Полезны моему здоровью.

Могу прожить

сто с лишним лет.

Сто с лишним лет — и это мало.

Вот только бы начать обед

С него

и с розового сала.

Потом хоть кофе,

хоть халва,

Хоть что хотите

напоследок…

Да будет сыт

во мне

сперва

Мой украинский

древний предок.

ПРОХОЖИЙ

Закрыта наглухо калитка.

Стучу наотмашь —

Никого.

Хозяйка дома.

Как улитка.

Вдруг показалась из него.

«Вы кто такой?

К кому идете?»

В ее глазах вопрос немой.

Я крикнул ей:

— Не узнаете?

К кому?

К себе!

Куда?

Домой!

Не верите?

Откройте двери,

Вот там окошко в потолке.

Пять балок.

Можете проверить —

Их ровно пять

На чердаке.

В саду лопух цветет по-царски

Здесь все обычное для вас.

А я

сквозь стекла

той терраски

Увидел

солнце

в первый раз.

Где он,

тот мир родного крова.

Начало всех моих начал!..

Нет!

Не сказал я ей ни слова.

И в дом родной не постучал.

Забор, сиренью сплошь обросший,

За ним не видно ничего.

Но все стоит,

стоит

прохожий

У дома детства своего.

ТУДА НЕ ХОДЯТ ПОЕЗДА

Мой город,

снова на путях

Увидеть бы его,

Хоть день,

но побывать в гостях

У детства своего.

Войти в прохладный дворик вновь

По тропке из камней,

Чтоб после ливня,

как морковь,

Был свеж кирпич на ней.

Чтоб я с волненьем постучал

В тот дом далеких дней.

Чтоб где-то угольщик кричал:

«Углей!.. Кому углей!..»

Туда не ходят поезда —

В даль детских тех времен.

Из видов транспорта

туда

Доходит только сон.

У СТАТУИ ВЕНЕРЫ

Нет, ее красота

Не творенье всевышнее!

Так с какой же она

Снизошла высоты?

Взяли камень.

Убрали из камня все лишнее,

И остались

Прекрасные эти черты.

Жизнь моя,

Я тебя еще вроде не начал.

Торопился,

Спешил,

Слишком редко

Встречался с тобой.

Я троянскую

Хитрую лошадь удачи.

Словно дар, принимал

И без боя проигрывал бой.

Но с годами не стал я

Внутри неподвижнее.

В каждой жилке моей

Ток высокой мечты.

Взять бы жизнь.

Удалить

Все неглавное,

Лишнее.

И останется гений

Ее красоты.

"От всех смертей не могут медики..."

От всех смертей не могут медики

Раз навсегда людей спасти.

По всем законам диалектики

За мною смерть должна прийти.

Когда ж нам встретиться положено?

Где на меня нагрянешь ты —

На мостовой,

что мной исхожена,

Среди обычной суеты?..

Нарушу правила движения

Я, уцелевший на войне…

Вот только сделай одолжение —

Не приходи ко мне во сне.

Засну,

и все на этом кончится,

И утром не проснусь опять.

Так жизнь люблю я,

что не хочется

Мне даже смерть свою проспать!..

СОБАКА ЭДИТ ПИАФ

Жила певица.

Вместе с ней

Жил ее голос

Да еще

Ее старенький пес…

Так и жили

Втроем они.

Вместе.

Друг без друга

Никак им нельзя.

У певицы

Был голос и песни,

А у пса

Были только глаза.

Но с певицею

Голос расстался,

С бренным телом,

С усопшей душой,

Он живой

На пластинках остался,

Отошел от нее,

Как чужой,

И когда

Из квартиры соседней

Этот голос

Летит на мороз,

Слепо мечется

В тесной передней

И на стены

Бросается пес.

У собаки

Особая память.

Ей не пить

На поминках вино,

Ей не высказать

Горе словами,

Может, легче бы

Стало оно.

И на самом

Бравурном аккорде,

Когда песня

Подходит к концу,

Влажно катятся

Слезы по морде,

А точнее сказать.

По лицу.

ПОДМОСКОВЬЕ

Я соскучился в городе

По зеленой речушке,

Где воркуют, как голуби.

Пожилые лягушки.

Где осины пугливые.

Где прохладные травы.

Где берез молчаливые

Белоствольные храмы.

Сброшу жаркие тапочки.

Босиком — по дорожке.

А на листиках бабочки –

Лета яркие брошки.

"Трезвость раннего утра…"

Трезвость

раннего утра

с росистой травой,

Трезвость

неба,

что с каждой минутой

синее,

Трезвость

солнца и воздуха.

Трезвость

воды ключевой —

Ничего я не знаю

хмельнее!

"С горы на быстрых лыжах мчусь…"

С горы

на быстрых лыжах

мчусь.

Пью зимний воздух,

чтоб согреться.

И вдруг —

глоток

волшебный детства.

Давно забытого на вкус.

"Моя любовь — загадка века…"

Моя любовь —

Загадка века,

Как до сих пор

Каналы марсиан.

Как найденная флейта

Человека,

Который жил

До древних египтян.

Как телепатия

Или язык дельфиний.

Что, может, совершеннее.

Чем наш.

Как тот,

возникший вдруг

На грани синей

Корабль

с других планет

Или мираж.

Я так тоскую

по тебе

В разлуке!

И эта непонятная тоска,

Как ген.

Как область новая науки,

Которой

нет

названия пока.

Что ж,

может быть,

В далекий век тридцатый

В растворе человеческой крови

Не лирики,

А физик бородатый

Откроет

атом

Вещества любви.

Его прославят

Летописцы века,

О нем

молва

пойдет

Во все края.

Природа,

Сохрани от человека

Хотя бы

эту

Тайну бытия!

"Я был настолько молодым…"

Я был настолько молодым.

Что в пору,

в пору летнюю,

Девчонкой тоненькой любим,

Любил тридцатилетнюю.

Я прибавлял себе года

Не из пижонства пошлого,

А потому,

что мне тогда

Так не хватало прошлого!

Я зрелости,

как равноправья,

ждал,

Жил с дерзкой торопливостью.

Поскольку

молодость

считал

Большой несправедливостью!

Я был настолько молодым.

Что юность

оставлял другим.

"Прошу, как высшее из благ…"

Прошу, как высшее из благ.

Прошу, как йода просит рана, —

Ты обмани меня, но так,

Чтоб не заметил я обмана.

Тайком ты в чай мне положи.

Чтоб мог хоть как-то я забыться.

Таблетку той снотворной лжи,

После которой легче спится.

Не суетой никчемных врак.

Не добродетельностью речи

Ты обмани меня, но так.

Чтоб наконец я стал доверчив.

Солги мне, как ноябрьский день.

Который вдруг таким бывает.

Что среди осени сирень

Наивно почки раскрывает.

С тобой так тяжко я умен.

Когда ж с тобою глупым стану?

Пусть нежность женщин всех времен

Поможет твоему обману.

Чтоб я тебе поверить мог.

Твоим глазам, всегда далеким.

Как страшно стать вдруг одиноким,

Хотя давно я одинок.

"Он провожал ее в Москве…"

Он провожал ее в Москве,

У пятого вагона.

И сразу,

По-мальчишески лукав.

Встречал ее в Чите,

У пятого вагона.

В ТУ-104

Поезд обогнав.

А после

Стены

Общие,

Немые.

Сор

Мелких ссор,

Покорная тоска.

И кухонные,

Злые,

Примусные,

Слова.

И бигуди из-под платка.

Он в дом идет —

Ворота

Как зевота.

Бранливые,

Ворчливые слова…

О, как мне жаль

Большого самолета.

Что намертво

Разбился

О слова!

КУЛИСЫ

Арена цирка.

Крики.

«Бисы».

Кульбиты.

Смех.

И блеск и свет.

Но начинаются кулисы —

Опилки,

Клетки

И буфет.

В нем балерина

Ест свой ужин —

Кефир

На крашеных губах, —

В халатике,

В ботинках мужа,

В гигантских

Клоунских туфлях.

В нем фея,

Сказочная фея,

Что так летала высоко!

А здесь

Вблизи лишь бумазея

Ее поблекшего трико.

Она сейчас похожа очень

На елку

В блестках конфетти.

Что после новогодней ночи

Стоит в парадном

На пути.

Тягуч

Дремучий запах зверя —

Кружится гулко голова.

И я гляжу,

Глазам не веря.

На эти будни

Волшебства.

Как часто,

Занавес кулисы,

Ты падал

Вниз.

И оттого

Вдруг

Обнажались

Все карнизы,

Все балки

Счастья моего.

Так что же завтра

С нами будет?

Скажи мне

Вещие слова.

Что?

Волшебство

Житейских буден,

А может, будни

Волшебства?

"Быть может, я с тобою оттого…"

В.В.

Быть может, я

С тобою оттого.

Что ты меня

Мне

Лишь по крошке даришь.

Я о себе не знаю

Ничего,

Ты обо мне

И наперед все знаешь.

Красива ты.

И все же красота —

Не ямочек

Лукавая мгновенность.

Спасибо.

Что в тебе есть доброта

И высшая есть верность —

Достоверность.

Кем был я.

Кем я был без рук твоих?

Черновиком был.

Глиной был слепою.

Один мазок.

Один твой легкий штрих —

И наконец

Я стал самим собою.

Все отошло.

Что мне мутило кровь.

Нет от меня вчерашнего

Ни голоса,

Ни жеста.

Спросите:

Что такое есть любовь?

Я вам отвечу:

Жажда совершенства.

"Если ты зла…"

В. В.

Если ты зла,

Мне не надо добрее.

Не молода.

Мне не надо моложе,

А не верна.

Мне не надо вернее.

Такая любовь

На любовь не похожа.

А знаешь, быть может,

Мой прадед

Тревожно и смутно

Прабабку твою

Ожидал и не встретил.

Мой дед

Перед смертью

Невнятно и трудно

О бабке твоей.

О несбыточной.

Бредил.

И все это мне

По наследству досталось —

Довстретиться,

Если им недовстречалось.

Любовь к тебе

Мне перешла

По наследству,

Как линия рта.

Как движенье любое.

Куда же, скажи мне,

От этого деться?

Сомкнулось навеки

Кольцо вековое.

Разлука —

Работа труднейшего рода.

Таким я живу,

А не просто люблю.

Как самый последний

Глоток кислорода,

Сейчас телефонный твой голос

Ловлю.

ВОСПОМИНАНИЯ

Вкладывайте

деньги

в воспоминания.

Вкладывайте

деньги

в чудеса.

Помню,

летел я

к тебе

на свидание

Из Ростова

в Москву

лишь два часа.

Это

пришло,

как прозренье

к поэтам.

Вмиг

отмахнулся

от тысячи дел.

Я

еще утром

не думал

об этом,

А в полдень

к тебе

скорым рейсом

летел.

— Напрасная трата денег, —

друзья говорили, —

Студентик,

купил бы уж лучше себе

костюм выходной.

Но сколько

за все эти годы

костюмов

они износили,

Воспоминаниям

нету износа.

Они

и доныне

со мной.

Влюбленный,

Счастливый.

Я

вырвался

в небо

из будней.

Достал

до тебя я

заоблачным

сильным крылом.

В любви

Чем ведем мы себя

безрассудней.

Тем памятней это

с годами,

потом.

И я повторяю

как заклинание:

Нет,

не в сберкассу

идите,

Свои сбереженья неся, —

Вкладывайте

деньги

в воспоминания,

Вкладывайте

деньги

в чудеса!

"Опять в щенка смирил я львенка…"

Опять

В щенка

смирил я

львенка,

С послушной нежностью

притих.

Твои глаза

как два ребенка.

Никак нельзя

обидеть их!

ЖЕНЫ

Стихами слишком поздними

Хочу воспеть красавиц

С морозными, серьезными,

Замужними глазами.

Вы не были обещаны,

И я не смел влюбляться.

Для нас красивы женщины,

Которых не боятся.

Как часто в повседневности

С житейскою тщетою

Доступность мы по лености

Считаем красотою.

Я тоже по наивности

Считал былое новью.

Дежурные взаимности —

Единственной любовью.

Ведь даже в зрелом возрасте

Мы ждем любовь, как диво,

И сказка о серьезности

Нам так необходима!

Я славлю вас, красавицы.

Что взглядом нас минуют.

В которых не влюбляются.

Влюбившись, не ревнуют.

Идете не замечены,

А ваша стать прекрасна.

Вас чаще хвалят женщины

Им это не опасно.

…Невесты наши строгие.

Живете вы годами

С такими одинокими

Замужними глазами!

Одну я понял истину

Всем существом глубинным:

Как трудно быть единственным

И как легко любимым!

"Да. Есть любовь! И не идиллия..."

Да. Есть любовь!

И не идиллия,

Где каждый счастлив сам собой,

Любовь

не дареная лилия,

Не перемирие,

а бой!

Ежеминутный,

постоянный.

Бой,

незаметный для других,

Где раненый

не лечит раны,

А бережет

и нянчит их.

Где кровь своя,

свои законы

И где не нужен командир,

Где счастлив

пленный,

побежденный.

А победитель —

дезертир.

"Их две. Они различные…"

Их две.

Они различные.

А внешне

Так похожие.

С одною

Мы обычные

Далекие прохожие.

За ней

Я всюду рыскаю,

Слежу за ней лишь издали.

Другую мою близкую

Я будто знаю исстари.

Одна такая дальняя,

Чужая, равнодушная.

Другая моя тайная,

Понятная, послушная.

И коль, судьбою движимы,

Сойдемся с вами ближе мы,

То быль со сказкой скрестятся.

И женщины те встретятся,

И если они сдружатся,

Друзьями мы останемся,

А коль они поссорятся,

То, значит, мы расстанемся.

ПРОВОДА

Гляжу

В донской степи

На провода.

Они бегут

Неведомо куда.

Что,

если молния

Твоей любви

сейчас

Над головой моею

Пронеслась?

В своем

таком далеком далеке

Ты напиши

Хоть строчку

На листке.

Пусть руки

от волненья

Задрожат,

И сердца стук

Повторит аппарат.

Ты напиши:

«Люблю,

мой дорогой…»

И я

схвачусь

за провода

Рукой,

Чтобы поймать

то слово

На лету

Или обжечься

насмерть

О мечту.

"Такой любовью я любил…"

Такой

любовью

я любил,

Такой

огонь

меня сжигал.

Что, если б

деревом

я был,

Давно бы

горстью пепла

стал.

А если б

был я

океан,

Давно бы

выкипел

до дна…

Я человек.

Мне жребий дан

Ночами

мучиться

без сна.

То улыбаться,

Все забыв.

То зубы стиснуть.

Боль тая…

И этим пламенем

я жив.

И этой мукой

счастлив я.

"Луг, сверкавший, как алмаз…"

Луг,

Сверкавший,

Как алмаз.

Вешний окоем.

Мир

От звезд

до тихих глаз

На лице твоем.

Дон,

Подернутый дымком,

И в тиши ночной

Будто

пахнет

молоком

От воды речной.

Крики

первых петухов.

Жилки

пыльных троп.

Прелесть

пушкинских стихов.

Читанных

взахлеб.

Даже

этот краснотал,

Пух его ветвей, —

Все

в те ночи

я считал

Красотой твоей.

ТЕБЕ

Ты запомни строки эти…

Было так:

На белом свете

Жил какой-то человек,

Почему-то мною звался,

Очень часто увлекался,

Слишком часто ошибался

Он за свой короткий век.

На моей он спал кровати,

Надевал мое он платье,

И курил он мой табак.

Веселился он некстати.

И грустил совсем некстати.

Жил не так,

Любил не так,

Был он слаб,

А я сильнее.

Скуп он был,

А я щедрее,

Груб он был,

А я нежнее.

Нет такого в нем огня,

Если б он тебя не встретил,

Значит, не было б на свете

Настоящего меня.

БАБУШКА

Спешит

на свидание бабушка.

Не правда ли, это смешно?

Спешит

на свидание

бабушка,

Он ждет ее возле кино.

Расплакалась внучка обиженно.

Сердито нахмурился зять —

Спешит

на свидание

бабушка,

Да как же такое понять!

Из дома ушла,

оробевшая,

Виновная в чем-то

ушла…

Когда-то давно овдовевшая.

Всю жизнь она им отдала.

Кого-то всегда она нянчила —

То дочку,

то внучку свою —

И вдруг

в первый раз

озадачила

Своим непокорством семью.

Впервые

приходится дочери

Отчаянно стряпать обед:

Ушла

на свидание

бабушка. —

И это на старости лет!

Спешит на свидание бабушка.

И совестно ей от того…

Спешит на свидание бабушка.

А бабушке — сорок всего.

МАТЬ И ДОЧЬ

Две старушки —

мать и дочь.

Седенькие,

старенькие,

Не поймешь,

кто мать,

кто дочь —

Обе стали маленькими.

Доживают век вдвоем

Тихо,

однозвучно,

И стареют

с каждым днем

Обе

неразлучно.

Из-под шляпок

букольки —

Беленькие стружки.

Покупают бублики

В булочной старушки.

Как же так?

Я замер вдруг,

Недоумевая,

Ведь одну

из двух старух

Родила другая.

Нянчила и нежила,

Умывала личико,

Заплетала

свежие

Детские косички,

От простуды берегла.

Это ж было,

было…

Женихов разогнала —

Так ее любила.

ПЕРЕПЕЛКА

Охотник

Подарил мне перепелку.

Испуганно дрожавшую

В силке.

Я нежно гладил

Крохотную холку,

Зажав птенца

В бессильном кулаке.

В неволе

Эта пойманная птаха

Такою беззащитною была.

Живая ртуть

Ее слепого страха

Как бы огнем

Мне руку обожгла.

И тут

рванулась

Ввысь

моя душа.

Простер ладонь:

— Лети,

пичуга,

смело!..

Нахохлившись,

Испуганно дрожа.

Она

в ответ мне

Словно омертвела.

Какой простор

В разжатом кулаке. —

И эта синь небес,

И этот клевер в поле.

Она ж застыла

На моей руке.

О древняя

инерция

неволи!

……………………………………………….

Я вспомнил с болью

Друга одного

И женщину.

(Давно все это было.)

Та женщина,

Хотя и разлюбила.

Но до сих пор

уйти

не может

от него.

МОНОЛОГ ГЕНРИХА IV

Меня враги считали дураком.

О, я на них за это не в обиде!

Как куколку с потешным колпаком,

Я им себя протягивал — берите!

Играйте с ней и засыпайте с ней.

Когда Париж как замок заточенья.

Мне ваша снисходительность нужней

Опасного кровавого почтенья.

Настанет день. Придет моя пора.

Не далека развязка этой пьесы.

Башка шута не стоит топора.

Зато Париж, конечно, стоит мессы!

Что ж, хлопайте по заду, по плечу,

Есть голова, была бы только шея!

Я приручу вас, я вас приучу

К тому, что я ручной, что я вас всех ручнее.

О, господи, быть глупым помоги!..

В бокалах яд. Блестят кинжалы бледно.

Взойду на трон я, снявши башмаки.

Бесшумно, заурядно, незаметно.

Взойду на трон, и Франция сама

Склонит чело, на верность присягая.

О, высшая стратегия ума —

Обманчивая глупость шутовская.

Ну, а пока насмешки, как добро.

От королевских я приму фамилий.

Быть хитрым — это вовсе не хитро.

Куда хитрей казаться простофилей.

СТИХИ О ГОЛОМ КОРОЛЕ

Юноша стареющий,

Демон начинающий,

Ни во что не верящий,

Все на свете знающий.

Он сидит предо мной,

Отвечает лениво, не сразу,

Краснощекий, презрительный,

Очень довольный собой,

Он считает банальными,

Громкими фразами

То, во имя чего

Мы ходили на бой.

Он считает банальным

Хвалить, восхищаться.

Быть наивным боится,

Чтобы не поглупеть.

Быть совсем еще юным

В свои восемнадцать, —

Нет! — такую банальность

Он не может терпеть.

Он чуть-чуть снисходителен,

Будто знает такое,

Что не знают и те.

Кто давно поседел,

А в глазах его

Что-то стеклянное, странное.

Что-то чужое,

Будто он, как пенсне.

Их нарочно надел.

Он и горя не нюхал,

Рожденный в рубашке.

А послушаешь только

Его словеса!..

Неужели есть те,

Кто вот эти стекляшки

Принимают

За умные правдой глаза?!

Юноша стареющий.

Демон начинающий.

Ни во что не верящий.

Все на свете знающий.

Мне судьба

Невеселую юность вручила —

В сорок первом году

Мы хлебнули немало беды.

Но меня даже горе

Сурово учило

Жадно праздновать жизнь, —

Понимаешь ли ты?!

Жадно праздновать

Каждую эту снежнику.

Каждый дружеский взгляд.

Каждый заячий след.

Чтоб всегда было все.

Словно в детстве, в новинку.

А другой для меня

В мире мудрости нет!

Я готов есть на улице

В стужу мороженое.

Верить в самое лучшее.

Слово искать до зари.

Я готов подобрать

Твою молодость брошенную.

Если хочешь, взамен

Мою старость бери!

И усталость бери,

И морщинки в придачу.

Если зол, так в веселье

Пусть буду я зол!

Я, как самый наивный

Андерсеновский мальчик.

Тычу пальцем в тебя:

— А король-то ведь гол!..

ШВЕЙЦАР

В подъезде моем многолюдном

Живет ресторанный швейцар

Со взглядом

Расплывчато-мутным,

Улыбчив,

Услужлив

И стар.

Швейцаров немало на свете,

Хороших и разных притом,

Но я говорю

О соседе,

Об этом соседе моем.

Не сразу,

А как бы осмелясь,

Он вдруг забежит наперед

И, словно на солнышке греясь,

Клиенту пальто подает.

А дома

Яснеет глазами

И, выпрямив спину свою,

Грохочет о стол кулаками,

Истошно орет на семью.

Он кормит их всех чаевыми —

Он гордость свою

Не щадил:

Пускай, мол, походят такими,

Каким он на службе ходил!

Ему бы напиться,

Подраться,

Бесчинствовать,

Лезть на рожон,

Чтоб как-то с судьбой расквитаться

За каждый свой рабский поклон.

И логика неумолима,

И нету концовки другой:

Достаточно стать подхалимом,

И ты уже хам,

Дорогой!

ДОБРОТА

Доброта

Порою

как лосенок,

Что забрел доверчиво

В поселок.

Смотрит,

улыбается народ.

Даже те,

кто убивает зверя,

На него глядят,

Глазам не веря, —

Он ведь сам

Навстречу им идет.

Глупенький,

На тонких ножках длинных,

Ты не знаешь

Хитростей звериных

И не можешь

Обмануть картечь.

Я и сам

Лукавить не умею…

Верю:

беззащитностью своею

Ты себя сумеешь уберечь.

ОДА ВРАГАМ

Я возвращаюсь

К юности минувшей

И говорю:

За все спасибо вам —

Той женщине,

Внезапно обманувшей,

Верней,

в которой обманулся сам.

Мой враг,

Спасибо говорю тебе я

За факт существованья твоего.

И был без вас

Беспечней и добрее,

Счастливей был

призванья своего.

Вы

посылали

вызов на дуэли,

Вы

заставляли

браться

за перо.

Вы мне добра,

конечно,

не хотели,

И все же

вы

мне принесли добро.

Не раз я был

за доброту

наказан

Предательскою завистью людской.

И все-таки

не вам ли

я обязан

Своею,

может, лучшею

строкой.

СТИХИ ОБ ОДНОМ ДРУГЕ

Говорят,

что друзья познаются в беде.

Что ж!

В беде

он как раз

настоящий товарищ:

Даст взаймы,

если ты оказался в нужде,

За ночь глаз не сомкнет,

если ты захвораешь.

Если критик

стихи твои забраковал,

От души пожалеет

и вспомнит при этом,

Что когда-то неплохо

он сам рифмовал,

Но ему не везло,

потому и не стал он поэтом…

Если горя хлебнул

или сбился с пути,

Ты поймешь,

что он может быть истинным другом…

Но попробуй к нему ты

счастливым,

влюбленным,

Любимым прийти, —

Загрустит,

поглядит с непонятным испугом,

Так,

как будто тебе твое счастье

в вину,

Так,

как будто присвоил ты что-то чужое,

Так,

как будто увел от него ты жену.

И ему теперь

нету покоя!..

Да, он может помочь,

если будешь в нужде,

За ночь глаз не сомкнет,

если ты захвораешь…

Говорят,

что друзья познаются в беде.

Но порою

лишь в счастье

ты друга познаешь!

БАЛЛАДА О КОЗЕ

Шел балет «Эсмеральда»,

Плыл,

воздушный,

певучий,

Как рассветное облако

Всех цветов и созвучий.

Балерина

так трепетно

В этот день танцевала,

Что подобного чуда

На земле не бывало!

Танцевала

то ласково,

То печально,

то грозно,

И внимала ей публика

Религиозно.

Шел балет «Эсмеральда»,

Плыл,

воздушный,

певучий…

И случился на сцене

Удивительный случай.

Появилась коза,

Абсолютно живая,

Достоверность

спектаклю всему

Придавая.

Появилась коза

С бородою по пояс,

Как триумф режиссера,

Как творческий поиск!

Балерина

то вьется,

как пламя,

То струится

волшебной слезою,

Только люди

невольно

Следят за козою.

Вот коза

подскочила,

На суфлерскую будку полезла.

Кто-то вдруг засмеялся,

Где-то скрипнуло кресло.

Балерина танцует,

И легкость движений небесна.

Только

людям

следить

За козой интересно.

И коза победила,

Коза победила,

Потому что на сцене

В тот миг… наследила.

Это был поединок

Перед зрительным залом,

Поединок искусства

С веселым скандалом;

Поединок таланта

С козлиным копытством,

Поклоненья святому

С простым любопытством.

О, минутные козы,

Премьера сенсаций,

Что на миг

побеждали

Бессмертие Граций!

Не завидую вам,

Любопытство —

плохая награда.

Мне

сенца

от сенсаций,

Ей-богу, не надо!

КВИТАНЦИЯ

Впервые в жизни

Он пришел на станцию,

Немолодой черкес,

В двадцатые года.

Впервые в жизни

Получил квитанцию,

Обычную

Багажную квитанцию,

Квитанцию,

квитанцию,

квитанцию, —

Он слов таких

Не слышал никогда.

Таинственно,

заманчиво

и женственно

Звучало слово.

Пело слово в нем.

И дочь свою

Назвал черкес торжественно

Квитанцией

За праздничным столом.

Квитанция,

Квитанция,

Квитанция.

А он был прав,

Мечтатель и джигит,

Не хуже, чем Джульетта,

Чем Констанция,

Квитанция,—

Как здорово звучит!..

А я хожу

Открытой небу

Нивою

Так,

Будто я

Уже не раз здесь был,

А я гляжу

На женщину красивую

Так,

Будто я

Уже ее любил.

Нет,

Не отвык

При роде удивляться я,

И все-таки не я,

А он поэт, —

Ведь для меня

Не девушка —

квитанция,

А счет за газ,

за воду

и за свет.

ФИНСКАЯ ПРИТЧА

Отец и мать

Проплакали глаза —

Глухонемым

Их мальчик родился!

Ел за троих,

Крепчал,

Мужал

И рос.

Но хоть одно б словечко

Произнес.

Его возили в город

К докторам,

Искали знахарей

По хуторам.

Ни медицина

И ни колдовство

Не исцелили

Немоты его.

Мать исхудала,

Извелась вконец,

И раньше срока

Сгорбился отец.

А он молчал.

Спал ночью

крепким сном,

Ел за троих

И рос богатырем.

И вот однажды

В дом вбегает сын:

— Беда!

Скорей!

Скорей!

Горит овин!

— Заговорил!

Случилось чудо с ним!

— И прежде

Не был я глухонемым.

— Но почему

Молчал ты

столько лет?

— Что говорить,

Когда причины нет.

Хватало мне

Одежды

и еды.

Судачить с вами

Не было нужды.

Поэзия!

Коль нет больших причин.

Умей молчать.

Как этот мальчик-финн.

АГАСФЕР

Когда б я знал,

Что этот белый свет

Мне никогда не суждено покинуть,

Жить, вечно жить,

В тартарары не сгинуть,

Жить на земле и сто, и двести лет.

Каким бы я опустошенным стал,

Мне б показалась жизнь однообразной,

Безвыходной, ненужной, несуразной,

Я б наперед на сотни лет устал.

Не рад ни солнцу, ни метели снежной,

Я б понял вдруг, что в сотни раз страшней

То ощущенье жизни неизбежной,

Чем неизбежной гибели своей.

Как неподвижна бесконечность дней.

Живу века и даже не старею…

Жизнь такова — чтоб радоваться ей,

Нам так нужна боязнь расстаться с нею.

РАВНОДУШЬЕ

Смог бы я сегодня, нет, не сдуру,

А спокойно жертвуя собой,

Грудью ринуться на амбразуру

Огнеметной подлости людской?..

Равнодушье —

Нет хитрей соблазна,

Чем покой сговорчивый его.

До чего ж податливо опасна

Ложь благополучья моего.

Равнодушье —

Быть ему послушным,

Но тогда и жизнь мне ни к чему!..

Неужели стану равнодушным

Даже к равнодушью своему?

ИСТОРИЯ

С годами явственней звеня,

Так, что тесна грудная клетка,

Наружу рвется из меня

Далекий голос, голос предка.

Не знаю, где, когда он жил,

Мой русич, степью обожженный,

Но я клянусь, — он мне внушил,

Кого из женщин выбрать в жены

Он, может, песни не сложил.

Не шел с былиною по свету,

Но я клянусь, — он мне внушил

Строку негаданную эту.

История, ты не тома,

Что я читаю в час досуга.

История, ты жизнь сама,

А это больше, чем наука!

И живой шеренге вековой

Не первый я и не последний…

История, ты возраст мой,

Ты разум мой тысячелетний.

Content

Доризо Николай Константинович Вдохновенье завтрашнего дня

О НИКОЛАЕ ДОРИЗО

СТИХИ В УХОДЯЩУЮ КНИГУ

СЛАВА

НАКАНУНЕ

"Выходит возраст мой на линию огня…"

"Я столько раз бывал на тризне…"

"В горах Кавказа жив еще старик…"

ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ

ФРОНТОВАЯ ЗИМА. ЛЕНИНГРАД

СОЛДАТСКИЕ ПРАЧКИ

ВОЕННЫЕ ПОЕЗДА

МЫ С НИМ БЫЛИ РОВЕСНИКИ

ПРИНЕСЛИ ЕЙ С ФРОНТА ПОХОРОННУЮ…

"Как доверчивы эти солдатские лица!.."

БИНОКЛЬ

ПУШКИН

АРИНА РОДИОНОВНА

ПРОФИЛЬ ПУШКИНА В ДАГЕСТАНЕ

"Я поэт для читателей…"

ЛЮБОВЬ

"Не для певиц в нарядных позах…"

"Не писал стихов…"

"Поднимаются ночью…"

"Благополучными не могут быть поэты…"

"Ворочать глыбами минут…"

"Чем же отличается…"

"Мысль начинается не с мысли…"

ТВОРЧЕСТВО

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ШИЛЬОНСКОМ ЗАМКЕ. ШВЕЙЦАРИЯ

"Поэт, будь в замыслах огромен…"

"Вдохновенье завтрашнего дня…"

ИЗ ЮНОШЕСКОЙ ТЕТРАДИ

ВДОВА

"Мы вроде к ним пришли некстати…"

"Писал стихи, опаздывал…"

САМОДОВОЛЬСТВО

РАЗГОВОР НЕМЫХ

"Леса редеют, и мелеют реки…"

"Сказал мне кандидат наук…"

"Инстинкт пчелы…"

"Чем отличается корявый этот сук…"

ДИКАРЬ

"Крест-накрест окна…"

"Есть полоса над крутояром…"

ОРЕНБУРЖЬЕ

"О, краски и запахи детства!.."

"Люблю кубанский знойный борщ…"

ПРОХОЖИЙ

ТУДА НЕ ХОДЯТ ПОЕЗДА

У СТАТУИ ВЕНЕРЫ

"От всех смертей не могут медики..."

СОБАКА ЭДИТ ПИАФ

ПОДМОСКОВЬЕ

"Трезвость раннего утра…"

"С горы на быстрых лыжах мчусь…"

"Моя любовь — загадка века…"

"Я был настолько молодым…"

"Прошу, как высшее из благ…"

"Он провожал ее в Москве…"

КУЛИСЫ

"Быть может, я с тобою оттого…"

"Если ты зла…"

ВОСПОМИНАНИЯ

"Опять в щенка смирил я львенка…"

ЖЕНЫ

"Да. Есть любовь! И не идиллия..."

"Их две. Они различные…"

ПРОВОДА

"Такой любовью я любил…"

"Луг, сверкавший, как алмаз…"

ТЕБЕ

БАБУШКА

МАТЬ И ДОЧЬ

ПЕРЕПЕЛКА

МОНОЛОГ ГЕНРИХА IV

СТИХИ О ГОЛОМ КОРОЛЕ

ШВЕЙЦАР

ДОБРОТА

ОДА ВРАГАМ

СТИХИ ОБ ОДНОМ ДРУГЕ

БАЛЛАДА О КОЗЕ

КВИТАНЦИЯ

ФИНСКАЯ ПРИТЧА

АГАСФЕР

РАВНОДУШЬЕ

ИСТОРИЯ