Андрей Иванов

«Копенгага»

ThankYou.ru: Андрей Иванов «Копенгага»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

КОПЕНГАГА

Новелла

Первые два месяца в Копенгагене я не жил, а плавал в воздухе, как большой мыльный пузырь, покрытый чувствительными ресничками, которыми я осязал этот незнакомый город. Меня изумляло все, особенно звуки на улице, к которым я прислушивался, полеживая в спальном мешке, надувшись пива или накурившись контрабандного табаку, за которым дядя ходил каждый второй четверг к какому-то знакомому курду.

Я подолгу оставался в его студии один, поэтому чутко прислушивался ко всему, что происходило за окном; в целях конспирации к окошку было лучше не подходить, поэтому я по-своему пытался расшифровывать то, что слышал, лежа пьяным с закрытыми глазами, — и чудилось мне всякое!

Звуки то ошарашивали холодностью, то щекотали непривычностью, никак не желали укладываться в инвентарную систему образов, ни под один шаблон не подходили, а если подходили по форме, то не вписывались по размерам.

Когда я говорил об этом дяде, он ехидно посмеивался и приговаривал: «Привыкай, привыкай… Тут и двери такие, ключи, замки, ступеньки, сами дома, и дверные косяки — посмотри! — совсем иные стандарты! А еда… Какая еда, вот на, попробуй!»

Да, двери были странные — мне это сразу бросилось в глаза, когда мы подошли к дому, где он снимал студию. Дядя вставил ключ в дверь подъезда, повернул его — и перед нами распахнулся лифт! Огромный грузовой… Но это меня не беспокоило; меня беспокоили звуки… Они закрадывались в меня и оживали в виде странных снов, которыми я бредил наяву.

Иногда, лежа на полу на картонной подстилке, пуская кольца в потолок, я рассматривал ими навеянные сны и с трудом мог себе представить, каким должен быть источник этого шурум-бурума, что распахивался в голове как стая разноцветных зонтиков.

Я даже пытался их сортировать… Резкие и грубые были такими, как везде, только отчего-то заставляли тревожиться сильней, чем обычно. От некоторых я даже обливался холодным потом. Скользкие и мягкие были мало приметны, в них жила какая-то пряность и робость; застенчиво предлагали себя, стелились ненавязчиво, но стоило мне к ним присмотреться, как они поселялись во мне на день, два, всплывали в памяти, играли в позвоночнике. Грохот тоже был совершенно не тем привычным грохотом; он тоже долго тлел в сердце и не уходил, как пьяный — выругался и стоит над душой. Мне было трудно с этим справиться, переварить; вспомню, как гневно громыхнул грузовик или пронзительно взвизгнула роллетная решетка на витрине ранним утром, и задвоится в глазах пойманный зайчик, и поплывет похмельная земля под ногами, точно голова моя снялась с плеч и покатилась с прилавка кочаном по асфальту под ноги прохожему, который перешагнет через нее и, чуть не столкнувшись с курдским мальчиком, усмехнется, бросит взгляд на то, как мальчуган поднимает кочан, и пойдет себе дальше.

Каждый незнакомый звук влек за собой маленькое внутреннее приключение. Мягкие и нежные выплывали тоже; они словно ласкали меня, и я мурлыкал, умилялся, улыбался под нос, хмыкал: «А это забавное подсасывание… Наверное, какая-нибудь вентиляция… Хотя вряд ли… Приятно, и все же: что это? Что это за устройство, которое производит его?»

Однажды это нежное подсасывание воздуха включилось, когда мой вечно занятой дядя пытался настроить телевизор, который, как он сказал, купил, чтобы мне веселей жилось в его комнатке, и я спросил его:

— А что это за странный звук?

— Какой?

— А вот этот, с улицы!

— Хм, — сказал дядя, — не знаю, какой звук ты имеешь в виду… Я ничего не слышу…

— Да как же! — изумился я. — Вот скребется слегка, подсвистывает, будто тянет воздух… Должно быть, машинка какая-то… Может, такой пылесос, которым убирают улицу?

Дядя оторвался от телевизора, повернулся ко мне, посмотрел серьезно сквозь очки, отвернулся и сказал:

— Не знаю, о каких пылесосах ты говоришь, для уборки улиц есть специальные машины… Но я не слышу ничего! Никакого звука с улицы, кроме дождя, нет.

Я подошел к окну. На улице был дождь. Я подошел к окну, несмотря на то, что мой дядя не любил, когда я подходил к окну, потому что считал это нарушением правил конспирации: я не должен был мелькать. Но он меня так озадачил тем, что ничего не слышал, в то время как тихий звук так отчетливо сосал у меня под ложечкой, что вставали дыбом волоски — так приятен он был! — что я не выдержал и выглянул в окно: улица была мертвой, не было ни души; ряд тоскливых бледных фонарей, каждый из которых смирно светил себе под ноги — ни метром дальше; мертвые машины, мертвые окна домов, глухие двери, гофрированные жалюзи и решетка арабского магазинчика; тоскливая телефонная будка, из которой, по признанию дяди, он звонил нам в Эстонию несколько раз с дешевых пиратских карточек, купленных тут же, в магазине (звони по всему миру за сто крон!), и все это держал в своих влажных ладонях дождь, неторопливый бессмертный дождь. Действительно, не было ничего, что могло бы производить этот странный звук. Но звук был… Он был со мной и позже… На Юлланде… и на Фюне… в Норвегии и Голландии… Звук этот время от времени возникает и теперь, где бы я ни был… все, оказывается, зависит не от погодных условий, а от степени отупения. Вот ведь как просто! Стоит только провалиться в сугроб отупения, как тут же рядышком просыпается и начинает скрестись невидимая мышь…

Помимо воображаемых шумов, которыми я обзавелся в Копенгагене (а может, и раньше, как знать; может, не замечал?.. я ведь много чего не замечал), были и другие звуки, вполне реальные. Я их впитывал…

Оставшись один, я брал стакан и, прильнув к нему ухом, прослушивал комнатку, пиявкой ползая по стенам, одержимый, как проглоченный Левиафаном доктор Измаил в поисках сердца рыбины, приставлял стакан к полу, влезал на стол и слушал потолок… И чего только я не услышал вот так! Чего только не шептали мне эти стены!

Чем сильнее я скрючивался, чем сильнее замирал сердцем, чем труднее мне было удерживать стакан, тем более странные слова я слышал… Раз совершенно отчетливо подслушал ссору моих бабушки и дедушки, их голоса рвались сквозь поток воды из душа, следом включилось щелканье машинки, которую испытывал безумный изобретатель… Это был телетайп, при помощи которого безумец посылал свои письмена в будущее, чтоб там его услышали, он отправлял сигналы в будущее ежедневно.

Как тот радист, про которого писали в газете (кажется, в «Комсомольской правде» или в «Труде», это мог быть и «Труд», потому что они и про тюменского инопланетянина писали), он отстукивал на Марс свои жалобы: в правах ущемляют — капиталисты прибрали к рукам все фонды — денег не дают — мы утопаем в дерьме, — а потом все это случайно отловили, эти сигналы, не дойдя до Марса, прибились к ушам какого-то случайного радиолюбителя, и он их по ошибке принял за сигналы с Марса… И, как писала газета, ЦРУ изловило того радиста, и его долго пытали, по кусочкам резали!

Но этот сосед был не такой дурак, он был амбициозный, и правильно: прагматиком надо быть. Он все рассчитал: в будущем его сигналы оценят и ему пришлют денег, проспонсируют, надавят тут на кого надо… По нему было видно, что он просто так не изобретал бы свои машинки, у него все было учтено, каждый болтик вписан в послание, он за все требовал возмещения! Этот не стал бы просто так корпеть на благо человечества из каких-то филантропических принципов. Он не романтик, нет-нет, конечно, у него нет иллюзий на этот счет, он не сентиментальный чудак, ничего просто так не бывает, он не какой-то там дурашка. Глядя на него, все становилось ясно: такой суровый, бородатый, с закатанными рукавами, с морской татуировкой, гнусавый куритель трубки и самокруток… Нет, он бы и пальцем не шевельнул во имя человечества! Все его старания должны были возместить потомки, и немедленно, прямо сейчас из будущего — перевод — сто тысяч датских крон ежемесячно и пожизненно! Иначе он уничтожит свои открытия! И тогда им там несдобровать! Их там вообще не будет — кабы не он тут!

Вот такие у дяди были соседи… Все они были такие странные…

Через месяц я попривык. Научился предчувствовать возникновение тех или иных звуков, одомашнил их и стал вполне осмысленно с ними обращаться. Хромал по комнате вместе с подволакивающим ногу безумным изобретателем, ходил, покашливая, оживляя машинки… Когда включалась валторна, я знал, что это философ снимает стресс (так мне объяснил дядя). Монотонные, как на резиночках, скрипы сообщали мне о том, что взялся за монтаж своих фильмов обнюхавшийся порнографист. Я отличал принтер фотографа от факса горе-предпринимателей, голоса посетителей психолога — от репетирующей свои роли актрисы… Одним словом — освоился.

Иногда выходил в коридор, и, подложив газету, чтоб не захлопнулась дверь, прогуливался до большого фойе, становился на стол и смотрел из окна во двор и дальше, в окна другого здания. Там шли активные заседания, большие конференц-залы были набиты людьми в пиджаках, там даже женщины были в пиджаках и с галстуками; они смотрели какие-то фильмы, что-то писали на стенах, спорили, разворачивали, а потом рвали какие-то ватманы, махали кулаками в воздухе, швыряли друг в друга предметами… О, это было очень интересно!

Но даже это были пустяки в сравнении с тем, как расширялся город; стоило только остаться одному где-нибудь в городе, он наполнялся грандиозными нотами вселенского размаха, и все мое тело струилось, замирало и оживало вместе с огнями маяков…

Такие дни случались, если мой дядя уходил куда-нибудь по делам, а дел у него была куча (семерым не переделать). Дела бывали столь важные, что ему никак было не взять меня с собой, и тогда — на свой страх и риск — он предоставлял меня самому себе. Мы с ним просто договаривались, что я буду ждать его в парке, или на остановке автобуса, или на перроне станции… И пока он ходил куда-то с бумагами, утрясая какие-то последствия недопонимания каких-нибудь букв закона, с ним приключались такие оказии на каждом шагу, и все якобы ввиду его недостаточного знания языка, чем он постоянно умело пользовался, пока он там то да се, я отдавался городу целиком! Свивался с ним в болезненном соитии, содрогаясь вместе с его цистернами и пружинками, курился и выплескивался из его труб, стонал, зажимая свой рот, потому что мне представлялся в эти моменты мой дядя. Как он сильно озабочен делами, в то время как я — обдолбанный — растекаюсь по скамейке. Как он сидит у двери какого-нибудь кабинета — он постоянно был записан в какую-нибудь очередь (вся его жизнь уже расписана по каким-то очередям!). Как он сидит перед ссохшимся с папками важным чиновником, клянчит незначительную ссуду на некий захудаленький бизнес (ему всю жизнь всех вокруг удается убедить, что он занимается бизнесом). Я смеялся, хохотал, представлял, как он, преодолевая в себе неловкость, ведет свою тринадцатилетнюю дочь, чтобы она за него поговорила с каким-нибудь очередным тугодумом, который отказывается понимать по-английски… Пока он был чертовски занят, я мог прошвырнуться по городу, не особенно отвлекаясь от маршрутов, которые он мне рисовал на карте. Часто он приклеивал к ней желтый листок с напоминанием: в таком-то часу, в таком-то месте, и рисовал восклицательный знак. Серьезно грозил пальцем: «Ни минутой позже! Я не стану тебя искать! Сам выкручивайся!». Я кивал, подыгрывая ему (пусть думает, что я полный придурок и он может мною командовать, сейчас он отвернется, и я сострою ему козью морду), кусая ногти, он уходил, я корчил ему в спину морду и шел в парк, курил, закрывал глаза и вслушивался, направляясь душой в сферы, где не было никого… Боже, совсем никого! Только бряцающие бронзовые бляшки, только эмалированные пуговки, ржавые цепи и алюминиевые хлястики, клепки да ослепительные сварочные швы, только падающие с неба свинцовые дробины, только плывущие в тумане лепестки стальных роз, роняющих ртуть на головы прокаженных политиков… Все эти видения навевал мне Копенгаген, который исторгал из своих легких жаберный неземной гул.

Да, Копен дышал иначе, нежели Таллин… что тут говорить! Это был совсем другой город… серо-зеленый и ветреный, слегка окислившийся и холодный, пронзающий, пьянящий, неторопливо растопыривающий перепонки… и дыхание его было дыханием впавшего в спячку сытого ящера…

Я прозвал его «Копенгага». Это целая симфония, которую играет изо дня в день город, его звуковой фантом, его аудио-тень. Ультразвуковой узор, аура, душа города! Его невещественное отождествление, фантасмагорический оттиск, который, как пыль в луче света, плывет в параллельном разрезе, движется в онейрическом измерении, между видимым и невидимым, покачивается на струящихся паром нитях, как привидение девочки, которая давно соскочила с качелей и села на иглу, а детские качели все скрипят, все никак не перестанут тревожить мое воображение… Этот колоссальный призрак переливается нотами, поблескивает приглушенно своими гигантскими колбами, в которых замешиваются гудки и скрежет порта, плеск моря, шелест шин, чавканье слякоти и шорох сигаретных бумажек… Закрыв глаза и вслушиваясь, я видел громадные лампы с волосками накаливания, излучающими грохотание строек и вздохи умирающих, мышиный писк и стук печатей, разноцветные провода уносили возгласы людей, ими сказанные слова закупоривались в пробирки, чьи-то ноги бежали по мокрому асфальту, за ними ввинчивались взвизги дрелей, летело шипение до упора открытых кранов, ползли с бурчанием кофеварки, предсмертным клекотом коктейльных трубочек захлебывались вокзалы, где-то поодаль прогуливалось постанывание кораблей, и над всем этим часовым стоял храп беззвездных отелей. Мне грезились сквозь густое облако протянувшиеся мосты Копенгаги; подвешенные над твердью черепашьей рутины, они выдерживали тяжесть сверкающих молниями облачных колесниц, по ним текли желеобразные сгустки, бежали ручейки лавы, падали друг на друга доминошки. Эти мосты были отблеском, радиоактивным протуберанцем города; даже менее зримые, нежели отражения подлинных мостов в каналах, они крепились на очень тонких вибрациях в совсем ином небе, не таком, какое над Копенгагеном… не такое, как небо, отраженное в каналах Копенгагена… нет, там совсем-совсем другое небо… небо полой тишины… выемка величиной с беспредельность…

Сидя на скамейке, запрокинув голову, подставив бледное горло холодному лучу, забинтованный этими видениями, как мумия, раскатывая перегуд моей симфонии по телу, я уговаривал себя, что нахожусь на другой планете, и мне ничто не грозит, я в полной безопасности. Копенгага — это планета, где я свободен, — мечталось мне, — на ней нет ни одной твари, которая жаждет моей крови… я могу расслабиться… могу разжать пружину страха… меня нельзя убить, потому что я тоже звук… я — маленькая сюита, аккорд, встряска мелочи в моих карманах без ключей, без ключей… что может грозить человеку без ключей?.. Ведь в этом чертовом мире без ключей жить нельзя… а я живу… ergo: не в этом мире!

Но нет, такой игры я долго не выдерживал, мне не удавалось успокоиться до конца. Это было невозможно. Столь же невозможно, как нельзя было переселиться целиком в Копенгагу. И до сих пор не удалось; вот уже больше десяти лет, как я пытаюсь разжать эту тисками сдавившую сердце боязнь за мою жалкую шкуру, и все бессмысленно, все бессильно, — чего только я не пробовал, какие средства не применял, — все напрасно, все зря. Страх, однажды пустив корни, поел меня изнутри, как грибок, и ни одно зелье уже не в силах изгнать его оттуда; страх из меня уйдет только тогда, когда мое тело, прогнив насквозь, рухнет и не сможет двигаться дальше, тогда с последним дыханием выйдет он из меня… и Копенгага… Мой предсмертный стон будет последним звуком этой симфонии!

Я собирал Копенгагу, полагаясь на случай; как слепой, я шел на звук, забредал в странные места и слушал, закрыв глаза. Замерев, мог простоять минут двадцать, вслушиваясь в плеск канала или грохот отбойного молотка в конце улицы, в работу шпателя или лопаты, скребущей по нерву асфальта; находил скверики, стелил себе толстую газету (Berlingske Tidende), которую подобрал в поезде и не расставался с ней ни при одной вылазке, она всегда была со мной — неизменная деталь камуфляжа, сидел и слушал, прикрыв глаза, зажмурившись, всасывал воздух, ловил тонкие нити птичьих посвистываний, впитывал звуки шагов, паутинки шорохов, вздохи автобусов, проносящийся как по льду ровный бег поезда… Застывал возле дерева, держа его за веточку, как старого друга за руку… О, никто не был столь близок к стуку сердца этого города, как я! Я стал его кардиограммой! Я распахнулся навстречу его дыханию, позволил ему себя проглотить и поплыл по его капиллярам…

Заходил в магазины, задавал вопросы по-английски, слушал ответы, прикрыв глаза ладошкой, или, когда обзавелся солнечными очками, просто закрывал глаза и слушал, перемещая голоса в свою симфонию, записывал в памяти, долго проигрывал, расщеплял, разбивал ответы на части, сплетал, скручивал, превращал в рожки, гобои, флейты, творил необыкновенное, слова становились каплями, падающими с сосулек в лужи под окнами кирпичных домов с бумажными цветами за стеклом, междометия превращались в хлопушки или вспышки, некоторые фразы извилисто загибались и становились клавирным менуэтом, пробирающимся сквозь трущобные уличные всхлипы, шмыганья, плевки, шлепки, шарканье, смешки и вопли на перроне… Ступеньки аллюром бежали вниз, потом вверх, ползли эскалаторы, зеркала врали, крали мой образ, пережевывали и выплевывали, отлив свое представление обо мне, передавали парфюмерному отделению, где для меня уже была отлита палитра запахов… Все это могло вытеснить не только мой внутренний образ (то самое отражение, ты знаешь), но и заместить меня самого, лишить глаза цвета, руки — ногтей, рот — зубов, язык — слова!

Убегал в букинистические магазины, перебирал книги, передвигался плавной походкой от одной полки к другой, незаметно выходил с книгой, которая закралась мне под пальто, чтобы отоспаться, как котенок в шкафу на полке вязаной одежды, — порывисто листал, читал отдельные слова, а затем гневно выбрасывал в какую-нибудь мусорницу в парке, где невозможно было не только читать, но даже просто находиться: всюду были глаза, глазки, прищур, размышление, спекуляции, фотоаппараты, видеокамеры, приличные люди или собаки, собаки и голуби, голуби…

Снова шел в книжные магазины… Настойчиво дергал двери… Так, хорошо… Что у нас тут?.. Прохаживался, все обстоятельно изучал… Ну, предположим… Притрагивался к корешкам книг, как к органным трубам брустверка… отдергивал руку, как если бы по ним бежал кипяток… Дабы отвлечься, доставал вопросами продавцов, просил, чтоб мне нашли книгу Аргуса МакКвинна «Шорохи пустоты»… Они ничем не могли помочь… Раздраженный, шел вон… Ну, конечно!.. Ничем не можем помочь!..

Быстро перебегал улицу, словно наискось перечеркивая страницу, некоторое время стоял, зажав уши, вслушиваясь, как грузно отваливается черновик, и шел дальше, начинал наново — в музыкальный магазин, чтобы перебрать начисто сотканное… Заговаривал с инструментами, трогал трубы, ронял руку на клавиши, невзначай прикасался к струнам, был галантен как настоящий любовник, поэт, подходил к стендам с дисками, искал группу Chamberpots… Разумеется, безуспешно… Ничем не можем… Уходил, громко хлопнув дверью… Придурки! Руками не трогать! Музей, что ли?!

Долго курил в парке, успокаивался, выкуривая из себя бешенство, прислушивался, с закрытыми глазами или уставившись в воду: не изменилось ли что-нибудь в Копенгаге?.. Может, мне удалось внести маленькое скерцо в мою симфонию?.. Но все было так же монотонно, как и прежде, — ничто не менялось; и это успокаивало: ничто не могло поколебать твердыню, непогрешимость симфонии была неизменной, — да, думал я, вот так и жить — не расплескать!

Однажды забрел в больницу и, подобрав какую-то бумажку (с виду как справка или рецепт), долго бродил коридорами, прислушиваясь, внимая голосам и рокоту колесиков, металлическим и пластиковым передвижениям, шуршанию тканей и воздуха… Когда меня, наконец, спросили, чем бы мне могли помочь, во-первых, это — я протянул бумажку и сказал, что нашел это и хотел вернуть человеку, который это потерял и, несомненно, теперь ищет, за что меня тут же поблагодарили, «...and secondly, I'm looking for my dad, MR Green, MR Peter Harris Green, — сказал я с достоинством. — Не was taken to hospital this morning, I wonder where he is…»[1] Меня учтиво направили в регистратуру, откуда я благополучно нашел выход на улицу…

Так собиралась моя симфония… из самых неожиданных поворотов… Все то время, что я жил у моего дяди в маленькой студии на отшибе Копенгагена, я мысленно вил мою «Копенгагу»: подхватывал крючком тот или иной звук, подтягивал его и завязывал в узелок, сплетал, к примеру, взвизг пилы с криком чайки, или намазывал гул самолета на суховатый скрип кузова мусороуборочной машины, а под боёк тарахтящего мопеда подкладывал пистон медленно падающего ящика с конвейерной ленты упаковочной фабрики, на которой работал мой дядя…

Он брал меня с собой иногда, в ночную смену, потому что:

— Было бы лучше, если б ты был со мной этой ночью, — говорил он. — Все-таки студия, в которой я временно живу, не предназначена для ночевок… Видишь ли, это такая студия… Потому хотя бы раз в неделю пусть там действительно никто не живет. Да и мне с тобой веселей!.. И ты посмотришь, что такое датская фабрика, а?

Я ничего не имел против; датская фабрика — отлично! Послушно ходил, собирал звуки, настойчиво вслушивался, как вибрирует под моей кожей двигатель машины, приводящей в движение конвейер, волоски на коже дрожали, сквозь нее проступали капилляры, кровь — наверняка — тоже дрожала.

«Вот как тесно я связан с моей Копенгагой!» — с восхищением думал я, прикрыв глаза, визуализируя дрожь моих кровяных телец.

½

Завернувшись в спальный мешок, как в раковину, подтянув коленки к груди и заломив руки, ощущал себя получеловеком, личинкой, зародышем, головастиком, и от всего мне было жутко. Страх, холод и выкуренная на Кристиании грибная смесь роковым образом повязали меня, приковали, сплюснули. Я устал бороться. Симфония угасла, в душе наступил мрак. Обессилев, я стал открыткой, которую дядя уронил, когда брал с полки «Похождения Симплициссимуса», и забыл поднять; на открытке была башня, высоченная башня (кажется, де Кирико), она бурила темно-синюю даль и вдобавок отбрасывала катастрофически неумолимую тень… Вот эта мрачная тень, вкупе с тем фактом, что дядя забыл — забыл! — поднять дурацкую открытку, это и решило мою судьбу — вот это-то меня и сводило с ума! Открытка выпала — ее не заметили — осталась лежать… Хотелось орать до потери сознания, но я сдержался; никто не сдержался бы на моем месте, а я сдержался.

Старался отвлечь себя от мыслей о страшном, взывал к Копенгаге, пытался нагнать ее, мысленно следовал за убегающим вдоль туманной улицы случайно потренькавшим два раза велосипедистом, пытался ухватиться за его клетчатую рубашку, развевавшуюся на ветру — на нашей улице — огибая Дом культуры; спицы, обмотанные цветной проволокой, издавали ко всему прочему резкое щелканье прищепкой… Как ни старался, мне не удавалось спастись… Ветер уносился за поворот, за который я не мог зайти: там ждали ступени, ступени, колонны, громадные зеленые флуоресцирующие буквины, разинутая пасть распахнутых дверей… и гулкое эхо многолюдной толпы, люди во фраках, пюпитры, дирижер, инструменты, которые расчленят мою Копенгагу, стоит мне только показаться!

В такое отчаяние я впадал иногда, неописуемое…

* * *

Несмотря на то, что все, казалось бы, было предельно просто, на самом деле — все было невероятно сложно. В моем конспиративном положении, более чем сомнительном, надо было залечь, чтобы спасти свою шкуру, и пять лет не попадаться ментам. За это время меня не только сняли бы с розыска, но и мир изменился бы настолько, что в нем, я надеялся, не осталось бы места кровожадным крокодилам, которые клацали челюстями у меня за спиной, — они бы пережрали друг друга за эти годы, я был просто уверен в этом. Такие твари долго не живут; они должны были сдохнуть; от чего угодно. А пока — залечь, затаиться…

Простое правило девяностых; одно из самых простых; входило в устав практически каждого… Каждый знал: случись что, надо затаиться и ждать!

А случиться могло все — что угодно и с кем угодно…

Надо ждать… Девяностые… Они не могут тянуться вечно…

О да! Для меня девяностые — это не распад Союза, не дефолт, не паспорт иностранца, а возвращение в каждодневный быт «воронка» в виде «бумера» и средневековой дыбы, где в роли инквизиторов пробовали себя бритоголовые братки, — вот чем для меня стали девяностые. Введение в норму пыток, которым люди с улицы находили вполне житейские объяснения, приводя в действие механизм сплетни: «пропал человек» — «да потому что задолжал, вот и пропал…» и т. п. Очень просто все объяснялось: «платить долги надо» — этой фразой всякое бесчеловечное действие узаконивалось, пытка или смертоубийство конвертировались в акт вполне законный и даже человеческий, а подвальные палачи обретали статус санитаров города, добрых робин гудов. Но ведь долги-то вешали и так, да такие, что сколько ни плати, а они все растут, а менты потирают руки, потому что в доле; ведь человек пропадал и просто так, просто потому, что подставили, не приглянулся лицом, бросил косой взгляд, сказал не то или не так и — бултых! — на дно карьера. На улице могли подъехать и запихать в машину, никто слова не скажет: Берия и Сталин поработали над генофондом, превратили людей в скотов, покорных, трусливых. Сто лет понадобится, чтобы взрастить личность… Только не выйдет… Нет у человечества этих ста лет… Все слишком ускорилось: интернет-инкубатор поглотил первые всходы… Девяностые со всей красноречивостью продемонстрировали бесчеловечность человека и готовность общества к дальнейшей дегуманизации. Следующий шаг эволюции: робот послушный.

* * *

Короче, надо было ждать. Просто переждать пять лет…

Казалось, проще не бывает. Ну, куда уж проще?! Что тут сложного?!

И все же…

Банальность сценария — почти дважды два — как раз и была самым уязвимым местом. Слишком жесткая конструкция. Ни тебе скобок, ни тебе интерлюдии, ни тебе отступлений, вариативность не предусмотрена: ждать и точка. Сухая облигаторность. Хотя бы фуршет за кулисами — фиг!

К тому же мой дядя все видел иначе. Он не умел смотреть на вещи так просто, ему всегда надо было все пропустить сквозь стереоскопическую призму своего сознания, он не мог по-другому, он устроен не так, как все, и ему необходимо было всем об этом напоминать. Отсюда всякие сложности… Вместо того чтобы просто предоставить мне кров, в том же спальном мешке на картонке, он превратил все это в детектив, он вел себя так, словно укрывал всемирно известного террориста!

В первый же вечер он развернул передо мной карту мира — целиком: будто может понадобиться весь мир! — ткнул в нее пальцем и сказал:

— Вот Дания!

— Так, — сказал я сухо.

— А вот, — ткнул он еще раз. — Норвегия…

— И?.. — спросил я.

— Хм, родина Мунка и Гамсуна… Думаю, что тебе надо именно туда… пока еще не совсем поздно, — говорил он, неуверенно постукивая карандашом по Мадагаскару. — Я вот, — он развернул какие-то программки, — уже и расписание паромов узнал… Вот тут у меня было отмечено… Вот! Паром идет из Фредериксхавна…

— Зимой? — спросил я недоверчиво.

— Да, и зимой тоже, — подтвердил он. — Скагеррак судоходен круглый год! Тем более что виза пока у тебя есть. Если б ты приехал летом, я непременно посоветовал бы ехать в Исландию…

— А мы не можем подождать до лета?.. Я с удовольствием поехал бы в Исландию! Я только и мечтал всю жизнь, что об Исландии!!!

— К сожалению, время не терпит, — причмокнул он, сворачивая программку, — законы меняются… Надо ехать в Норвегию, пока не поздно.

— И что я там буду делать?

— А это я тебе за двадцать дней, пока твоя виза действует, и объясню…

Вот так! Не успел приехать, как уже собирает, условия выдвигает! Уже вяжет по рукам и ногам. Диктует, планирует, зомбирует, пакует. По его планам я должен был сдаться в Норвегии в Красный Крест. Он меня убеждал в том, что там еще более-менее мягко рассматривают дела. Он придумал бы мне легенду, я выкинул бы паспорт, мою личность не установили бы никогда. Так он считал. Он был просто уверен, что это сработало бы, потому что личности-то у меня никакой, по его мнению, и не было! Да, это сработало бы, несомненно, — но почему-то только в Норвегии. Не в Дании, нет, не в Дании точно. В Дании такие проныры, они и в штанах мертвого человека учуют запах остатков разложившейся личности! Посадят, а потом на родину отправят — посылочкой!

— Тут все изменилось. Да, да… Эх-хе-хе… Не те времена… Жестко обращаются с беженцами, дела разбирают быстро, негативы дают направо и налево, не задумываясь, так как насмотрелись, наглотались… А вот Норвегия пока нет, туда еще не проникло столько паразитов, как в Данию. Там еще может прокатить. И, возможно, даже не придется долго ждать, как тут, — сказал он оптимистично наполняя бокалы. — Тут могут и в тюрьму закрыть! — добавил он и посмотрел на меня серьезно. — Надо ехать в Норвегию, там даже нет закрытого лагеря… Информация из достоверного источника! Интервью на Би-би-си слушал: закрытых лагерей в Норвегии на сегодня нет! Вот так…

И все равно, даже если там и не было закрытых лагерей, все это звучало слишком авантюрно, даже для меня. Он ухмыльнулся, покачал головой, повел усами и сказал, что все это как раз наоборот: очень просто! Вот он какой! Все это было неизмеримо сложно даже для моего воображения, а для него наоборот: очень просто!

Да, ему было просто говорить, не себя он сажал на паром, отправлял в Норвегию. Но таков он оказался. Простое дело, которое он многократно усложнил, для него становилось простым, а в самой простой вещи ему мерещились непреодолимые сложности. Он был, как в коконе, который находился в лабиринте. До него было не добраться. Паутина сложностей нужна была ему, чтобы создавать видимость своей весомости. Сомнительную важность в свою персону он вдувал соблюдением каких-нибудь правил, кругом были условности. Какой-то дурацкий разговор и тот он превращал в нечто такое, отчего тянуло блевать, так он держал вожжи в своих клешнях, не отступив ни словом в сторону, — как же: все должно развиваться по продуманному им сценарию.

Мы ведь с ним никогда толком не говорили, ни разу по сути. Наши телефонные разговоры были полны пауз и напряженного ожидания, вслушивания в зияние между словами. Наши письма состояли из претенциозных и в сущности ничего не передающих о нас самих конструкций. Но все это перестало меня тревожить за несколько месяцев кошмара, который меня поджарил в Эстонии, та смерть, которую мне обещали на протяжении последних недель перед отъездом. Мне уже было плевать на все, на кинематограф и литературу в первую очередь. Я приехал к нему, чтобы укрыться, а он мне: Норвегия! Фон Триер! Роб Грие!

Человек только что вышел из каземата, только что бежал от удавки… Ну что я мог на это сказать?.. Но он не ослабевал хватки, высасывал из меня силы потихоньку — возможно, он считал, что таким образом возвращает меня к жизни… через фон Триера и Норвегию…

— Расслабляться нельзя! — говорил он. — Надо сохранять пружинистость мускула! Вот ты сейчас на многое готов, и на этом запале надо двигаться, ехать дальше!

Дальше была Норвегия; и там я должен был обрести новую личность, потому как старая ни к черту не годилась! Ну не годилась совсем! Вон, посмотри-ка, чуть не угодил под самосвал исторического кала… Ну что это такое? Романтикам в этом мире не место! Запомни раз и навсегда! Засунь свой сентиментализм в задний проход и воздержись, пока не получил европаспорт! А лучше и не откупоривай до конца, потому как никому понос души чмошного гомо советикуса не нужен! Понял? Ну вот и хорошо…

Да, вот так — и над этими холодными словами шуршали шероховатые крылья Копенгага, взмахи… еще раз взмахи… легкие столкновения архивных небесных ящиков, — треск… гром и молнии!!!

Комнатка у него была маленькая, тесная. Его речи никак не вмещались, они застревали и стояли в стенах, как и дым нами выкуренных папиросок, которые он скручивал при помощи хитрой машинки (сколько ни пробовал, ни разу не скрутилось ни одной — еще бы, с такими руками!); сквозь облако дыма мне мерещились горы и фьорды Норвегии!

— Мне надо все обдумать, — сделал я серьезное заявление.

— Конечно, — согласился он, сворачивая карту, — думай, думай как следует!

Я думал, думал…

…

…

Все это мне казалось слишком малоубедительным; все это было как-то подозрительно…

…и не серьезно… малоубедительно и не серьезно!

* * *

Однажды, пока его не было, я покопался в его вещах и нашел записную книжку. Не удержался, полистал. В ней он записывал примерные наброски своих дел (купить: рейки для рамок, ватные тампоны для ушей, напомнить сестре про горчичники, спросить, как ребро у отца и т. д. и т. п.). Там же были планы, адреса, телефоны, названия инстанций, куда он ходил по поводу всяких лизингов и прочего, и паутинные тезисы к тем разговорам, что у нас состоялись незадолго до того, как я вылетел. Там у него было написано: спросить, что говорит мать; спросить, что сказал адвокат; как скоро будет сделана виза; можно ли делать визу, если подписка о невыезде; поинтересоваться, есть ли какие-нибудь материальные ресурсы на первое время, — вот это у него было твердой холодной рукой в записной книжке записано, нет — занесено, в то время как у меня там земля под ногами горела и плавились штаны от горячего поноса, который валил из меня от ужаса.

Прочитав это, я понял, что дядя мой человек меркантильный и сугубо прагматичный, к искусству отношения не имеющий, — сколько бы ни старался развешивать картины на гвоздиках, сколько бы ни восхищался Фассбиндером, Шиле, Набоковым, у него есть и всегда будет в шкафчике вот эта записная книжечка, которая не позволит, никогда не позволит стать ему художником.

Когда я был маленьким и залезал к нему в комнату, рылся в его тетрадях, книгах и кассетах, я находил у него маленькие карточки, на которых он по-английски писал примерно такие же наброски к его беседам с девушками. Помню там было написано так:

Sveta: mention Franky Goes To Hollywood

Tania: mind gloves![2]

Те записки на меня производили волнующее впечатление; я мало что понимал, то есть — не понимал, какой смысл вкладывался в эти слова, но восхищался его подходом; воображал этих девушек (портрет одной из них был на стене); я тоже пытался подражать, рисовать я не умел, так хотя бы записки; но у меня ничего не выходило, записные книжки не приживались, на картонках писать я не умел, почерк у меня был не бисерный и аккуратный, как у него, а кривой, крупный, да и вообще…

* * *

Мы продолжали жить в гордой конспирации… Во избежание подслушивания дядя задраил щели в окнах, законопатил вентиляцию и даже хотел завесить окно, если бы это не считалось в Дании признаком очень дурным, но каким-то образом ему удалось сделать так, что в студию перестали проникать приятные нежные звуки, и только грубые и резкие прорывались и тиранили мой внутренний мир. Входя в его студию, я впадал в ступор, мою душу охватывала глухота, симфония переставала струиться. Поэтому когда мы возвращались с прогулки, я начинал сжиматься и задыхаться от негодования. Я тянул с возвращением, находил разные предлоги, уговаривал его пройтись по парку, свернуть в обсаженную тусклыми фонарями аллею, постоять покурить на пристани, прислушиваясь к всплескам воды, поскрипыванию снастей, посидеть в пустом кафе на набережной с бокалом Irish coffee… Я был согласен говорить о чем угодно — о Триере, Линче, Фассбиндере и даже о литературе; просил его не торопиться в студию, мне хотелось сделать пару рейдов по грязным улицам, где шатались узкозадые педики в кожаных куртках с меховыми воротниками, они игриво поводили плечиками, громко друг с другом спорили, ходили парами, мелькали блестками на сапогах и помахивали красными или оранжевыми перчатками, тоже отороченными мехом… Я хотел оставаться на улице как можно дольше; я хотел быть там, где продавались наркотики и перебранивались сиплыми голосами грязные проститутки, я хотел быть там, где в воздухе витала шмаль, где брызгали во все стороны автомобили, из которых высовывались черные под громкий бой квадро-системы, где тебя могли на ходу ошарашить скороговоркой: «Кокаин?.. амфетамин?.. героин?..» или нагло толкнуть плечом и обложить бранью… Я хотел быть там… Но он торопил меня поскорее в комнатку, приговаривая: «Разве ты не продрог?.. Разве не хочется тебе согреться?.. Посидеть с бокалом виски и закуской?.. Поговорить о литературе?..» (Мы с ним ни разу за все это время так и не поговорили о литературе!).

Ничего не оставалось, как возвращаться… К тому же он всегда мотивировал тем, что слишком поздно возвращаться в студию нельзя: могли спросить — и тут он делал противный голос: «А когда вы собираетесь покинуть студию?.. В каком часу?..»

Я плелся за ним. Как в воду опущенный. Меня раздирали всякие противоречия. Клокотали возмущения. Мне чего-то не хватало, чего-то хотелось: слияния с живыми существами, грезились пальцы рук, которые трогают мои татуировки, в воспламененном сознании проплывали ленты, вспыхивали бенгальские огни, журчал смех в горле, которое я сжимал… Но вместо этого я должен был идти и задраить свою Копенгагу в дядином склепе. Мой мозг принимался орать: неужели я должен платить вот этим? Если я выжил, если я помилован, то расплата моя — вот эта до унизительности тесная и неприспособленная для проживания комнатушка? Он что-то говорил и об этом тоже. У дяди была философия, и она строилась на каких-то одному ему понятных этических нормах.

Мой дядя — высоко моральная личность, в отличие от меня, низкого… Например, он однажды ляпнул, что за все нужно в каком-то смысле платить и все вещи и действия в природе взаимосвязаны и пребывают в каком-то взаимодействии. Так он подвел к тому, что получив куш, человек, может статься, должен заплатить за это частью души, или, например, выигрыш в лотерею может повлечь за собой смерть близкого родственника. Я подумал, что он намекал на смерть бабушки; он, разумеется, это не считал совпадением… Нет-нет… Совпадений не бывает: всякое совпадение суть логика вещей! Ну да, конечно… Так он считал! Логика вещей, а значит: во всем был виноват я, подлый…

Но при этом я ясно видел, что жизнь его тоже не очень-то разумно устроена, даже по большей части она получалась какая-то бестолковая. У него было полно свободного времени, и он не знал, как им распорядиться. В его жизни было много пауз, наполненных какими-то размышлениями, прогулками, в которых было много ветра, шума, моря, каналов, поездов, гула пароходов и всплесков воды, — и что он со всем этим делал?.. Его прогулки были направлены в те части города, где проходили странные трассы, магистрали, он ходил вдоль улиц, мимо витрин, перемещался подземными переходами, катил в поезде или автобусе, блуждал в гипермаркетах; носил себя по городу, как воду в решете; делал несколько вещей одновременно; старался выйти из дому так, чтобы убить семь зайцев одной поездкой в центр; составлял списки, строил планы, расписывал свое будущее на несколько месяцев вперед. Это выметало вдохновение из его жизни. Она была пустой. В ней было столько смысла, что не оставалось места для инспираций. Он передвигался, нисколько не зачерпывая пройденное; мелкие делишки разрывали его на части, толку от этого не было ровным счетом никакого. Он часто таскал меня с собой, чтобы что-то показать. Хотя, что именно, сам не очень-то знал. Любимых мест в Копенгагене у него не было. Он уже ненавидел этот город. Я не знал пока за что. Потом понял. Этот город предлагал так много всего, и все это было моему дяде недоступно. Еще меньше, чем прежде. По той же причине: ограниченность в средствах. Надо признаться, что, когда я сел на стульчик в его студии, сделал пару глотков пива, закурил да огляделся, я подумал, что ради этого не стоило продавать трехкомнатную квартиру в Таллине, потому что эта студия была ничем не лучше той общажной лачуги, в которой он долго жил, пока советское государство не выдало квартиру в блочном доме на Ласнамяэ. Так получилось, что дядя мой ушел на Запад, но вскоре Запад пришел туда, откуда он ушел, что само собой обесценило и подвиг рывка, и его достижение. Думаю, ему самому эта мысль частенько приходила в голову. Вся его эскапистика была бессмысленна. Потому что там, куда он бежал, себя найти не смог, а возвращаться было поздно… да и не к чему… оторвался он и завис где-то в тамбуре между тем и этим мирами.

Тогда я и сформулировал приблизительно следующее: стремиться к лучшему (в мечтательном преломлении) совершенно бессмысленно. Сводишь концы с концами и ладно. Вообще, зачем к чему-то стремиться? Это же глупость! Гора не придет к Магомету, так пусть Магомет и идет в горы! Я лежу на картонке и курю самокрутки, мне ничего не надо больше… Потому что любое «больше», любое «лучше» рано или поздно оказывается чем-то банальным, еще более скучным, нежели то, от чего бежишь, перед тем, как прыгать! Запросто может оказаться, что, прыгнув, ты повиснешь в пустоте, и пока так висишь, все тебя тихой сапой обставят!

* * *

Копенгаген… Длинные проспекты, пруды, каналы, холодные стекла, пустоты, пустоты… Было много незнакомых своим выражением лиц, странных построек, новых запахов… Шаги на лестнице звучали иначе. Кофе пах как-то не так. Музыка текла подневольно, словно прорываясь сквозь тугую пелену. Дождь был другим. Небо было низким. Вода в каналах тянулась медленно и мучительно влекла за собой: хотелось идти и идти вдоль канала, идти…

Сам Копенгаген существовал вне моего знания о нем. Я это отчетливо ощущал. Он существовал не для таких людей, как я или мой дядя. Мы тут были случайные персонажи, мы были точно не к месту и не у дел. Это было совершенно очевидно. Копенгаген своей строгостью и завуалированной помпезностью как бы старался исподволь дать это понять, ощутить, чтобы я осознал это и сам убрался поскорее. Этим мне Копен напоминал Питер. Безразличием, холодом, серостью, погодой, водой. Золотая спираль Церкви Нашего Спасителя напоминала Адмиралтейскую стрелу. Здания биржи с парламентом тоже что-то напоминали. Кругом были позеленевшие крыши и скульптуры. Какие-то короли на конях, какие-то драконы со спиралевидными хвостами. Каналы. Разводные мосты. Я всегда мучительно переносил поездки в Питер, куда каждое лето меня тащила с собой мать, чтобы провести по музеям, церквям и паркам, чтобы я «пропитался культурой». Ей надо было меня «приобщать к истории». Таким вот смешным образом. Ей непременно надо было пройтись по набережным. Сфотографироваться возле какой-нибудь толстенной цепи или ростральной колонны. У нас дома было так много бестолковых фотографий, и все черно-белые! Сделанные дядиной «Чайкой II». Теперь мне казалось, что случилось самое жуткое: я попал в серию таких черно-белых снимков — то у колонны, то у цепи. Дядя наделал их в избытке, я был в самой различной одежде, при самом разном освещении, чтобы потом слать их матери, в течение года, а то и двух. Смотря как пойдет… Он запасся… Ведь это ему за мной разгребать…

«Потому что может случиться так, — говорил он, сглатывая, — что тебя забросят куда-нибудь далеко, на Юлланд, где ты не станешь делать фотографий и слать их мне, и тем более матери. Ты вряд ли станешь. Я тебя знаю…»

Он был прав. Я не стал бы и не слал. Поэтому он загодя их лепил. Он думал о сестре. Его заботило ее психическое здоровье. Ведь я его так подорвал. И доверие… О да, негодяй… Маленький негодник. Почти шпана. Валяется на полу. Курит. Не желает ехать в Норвегию. Все делает в пику. Глупец не чует, чем пахнет.

Дядя придумал мне новые приключения. Раз уж не Норвегия, то этап по кэмпам Дании, игра в бойскаута! Я не хотел идти сдаваться, не хотел уезжать. Я понимал только одно: теперь я должен был жить и стараться, из кожи вон лезть, чтобы зацепиться в этом городе, который был еще ужасней, нежели Питер, потому что тут все говорили, словно только что вышли от дантиста с набитым тампонами ртом. Это было пыткой. Но лучше это, чем тампоны в твоем собственном рту, или твоя печень в чьем-нибудь теле…

Запахнувшись всем сердцем, я пробирался сквозь кошмары тайком, воровато, плотно не затворяя за собой двери, избегая замкнутого пространства и стыдливо опустив глаза, засунув руки в карманы, старался ни к чему лишний раз не прикасаться. Я понимал, что оказался тут чудом и вряд ли надолго. Боялся, что сон растворится, я открою глаза и увижу перед собой разводы зеленой краски на стене и почую вонючий шконарь под собой. Я так часто бродил по Копену с закрытыми глазами… Находил прямую длинную аллею, закрывал глаза и шел, шел, шел… Открывал их плавно и, видя, что аллея не растаяла, улыбался. Все эти дни меня не покидал трепет в груди. Надо было чудо беречь. Надо было чудо использовать. И я дул в мехи воображения, вдувал гулкие ноты, творил мою симфонию… Пока она играла в голове, я был цел и я был с собою в ладу! Случись что, — думал я, — ну мало ли… сума, тюрьма… так у меня с собой в душе хотя бы это будет… Копенгага…

Но иногда меня крепко допекали страхи, начинало лихорадить, слышались голоса, которые разрывали на части все мои партитуры, рвались струны, ломались подмостки, в панике толпа рвалась на сцену, языки пламени взбегали по шторам, балкон обрушивался, лестницы проваливались, черная гарь смыкалась над сердцем, я задыхался от ужаса…

Все время хотелось обдолбаться. Но с этим никак не получалось. Всюду был он. А если он меня отпускал, я оказывался без денег и далеко от Кристиании. Или он меня попросту запирал у себя в комнатке. Все было не так…

Из окна его студии я видел крыши, окна, в которых редко появлялись люди, и даже когда появлялись, интереса не вызывали, как статисты в дурацком кино; я видел улицу, бар, но все это особого значения не имело. Приходилось восполнять эту скудость по-своему…

Я вытягивал из себя Копенгагу, чтобы подавить одиночество и те страхи, которые жались ко мне, как пиявки, выплывая из теней. Я заставлял свои ноги звучать, руками скреб стол или подбрасывал спичечный коробок, посвистывая в пустой студии, и прислушивался… настойчиво прислушивался к лифту, к тому, как кто-то шагает по коридору, звякнув ключами, открывает и затем закрывает дверь. Я укладывался на пол, накрывал глаза полотенцем, заматывал голову, как чалмой, чтоб ослепить себя, и, обострив таким насильственным образом слух, просачивался в Копенгагу, как нитка в игольное ушко… становился облачком… скользким угрем вился вокруг спицы… шершавым точилом лизал сталь… гонялся против ветра за брызгами насмешника-дождя… плакал над разбитой бутылкой… танцевал звонкой монеткой… вылетал шипящей струей из сифона!

Но затем откуда-то из глубины гулко вырастал лифт, подвозил ноги к нашей двери, включал свет. «Что с тобой?» — «Это я медитировал, — вскакивал я, собирая в комок полотенце, неловкость, пальцы, — йога… совет даосских старцев…» — «А-а… — говорил дядя. — А то я подумал… Мало ли… Плохо стало…»

Да, мне нужна была музыка, нужен был потаенный край — Копенгага… потому что иначе было нельзя… Моя жизнь — то есть та часть ее, что сопряжена с паспортными данными и исчисляется сменой сезонов, — сократилась, сжалась, как джинсы после стирки, упаковалась, как бандероль, покрытая штампами, стала устрашающе простой, но при этом изнутри меня распирала, как пружина, моя симфония, моя Копенгага! Сам я под гнетом дядиных наставлений и своих собственных опасений уменьшился в росте, усох и продолжал сжиматься. Так нервничал, так боялся, что меня сцапают и выдворят, что не только сутулился, но даже поджимал пальцы ног в ботинках. У меня появилась совершенно дурацкая привычка ковырять большим ногтем заусенцы на пальцах. Не замечал, как раздирал до крови. Потом откусывал и жевал. В голове постоянно шла какая-то мышиная возня. Каждый раз, когда мы возвращались после прогулки, подходя ближе и ближе, я начинал потеть, пристально оглядывать всех прохожих, искать признаки засады. Все мне казалось странным и подозрительным. Мерещилось, что следят. Боялся даже думать, что происходит дома. Каждый звонок от матери меня приводил в ужас. Я начинал трястись. Отказывался с ней говорить. Дядя совал мне трубку. «На… Да ну же на, поговорите…» А я мотал головой и отворачивался. Еще больше паниковал, когда дядя совершенно спокойно звонил матери домой и обсуждал с ней «мои дела», избегая вещи называть своими именами, шифруясь и говоря обиняками. Я готов был расхохотаться, прыгать вокруг него клоуном и вопить: «Ты еще в полицию позвони! Ты им расскажи про права человека и Красный Крест! Страсбургский суд! Давай! Расскажи!»

По улицам я передвигался нервной прыгающей походкой, поглядывая на все беглой дурацкой улыбочкой обреченного. Мне все думалось, что меня вот-вот вырвут, грубыми щипцами, как сгнивший зуб, вырвут из этой теплой насиженной жизни и окунут лицом в рыхлую кровавую кашу земли. Чувствовал себя подвешенным в воздухе на длинной и очень ненадежной эластичной лиане, которая то натягивается, то сокращается, и в глазах колеблется и вздрагивает какой-то цветной волосок. Вспышки, всполохи, зарницы угасающего сознания… Так тревожно. Так тяжело становилось. Ноги не шли! Внутри все перехватывало. То взлетишь, то нырнешь. То вглубь куда-то уходило. А потом вдруг несло куда-то ввысь, охватывала эйфория, хотелось скакать и буянить, творить невероятные вещи, говорить немыслимый бред. И снова: трепет, холодный пот, головокружение… и казалось, хлопнешься в обморок, и наплевать!

Дядя ничего этого не замечал. Он не замечал, что я на грани помешательства. Он не видел, что я не могу отвечать за себя. Он не мог знать и даже вообразить, как у меня танцуют зайчики перед глазами, какая свистопляска в черепе идет! Он был слишком увлечен собой, чтобы обращать на меня внимание. Ему было важнее сохранять спокойствие и видимость своей значимости в любом случае. Его заботило то, как он выглядит, какое он производит впечатление. Было видно, что он следит за каждым своим жестом и словом, тщательно выстраивая образ. Хитрые манипуляции с зеркалами, которые устраивают фокусники в цирке, ничто рядом с ним! Сам я его мало заботил. Я оказался в стране, в которой у меня не было никого, кроме дяди, да и тот на мне поставил крест, жирный красный крест. Придавил меня этим крестом и поторопился стать жрецом новой религии, в которую ему не терпелось меня обратить. Он меня уже видел в лагере, с голубой картой каждый четверг в очереди за карманными денежками. Я уже был Адамом Гудманом. Я должен был зверски картавить. Я должен был знать все о Житомире. Он вырастил меня в своей комнатке, как гомункула в каком-то колпачке, взялся воспитывать, учить жить, чтобы я был похожим на всех прочих. Такова была схема моего благоустройства. И если мне, видите ли, не угодила Норвегия, я должен был пробовать задержаться в Дании.

— Но, — предупреждал он, — могут промариновать лет семь-восемь…

Он заставлял меня часами писать письма домой. На много месяцев вперед. Под его диктовку. Чтобы он потом посылал, вложив их в свои письма.

— Конспирация должна соблюдаться, — твердил он. — Такое забудут нескоро, — добавлял он, чтобы внушить мне побольше страху…

Он надеялся, что я стану послушным. Это начинало душить. Мне быстро наскучила эта игра. И не только это… Он часто вспоминал родину, а я старался ее забыть, хотел ехать в Париж. Он брезгливо фыркал: «Париж… Что ты там будешь делать?.. Ты же там пропадешь!»

Однажды ночью мы разругались в пух. Я не выдержал, встал и ушел.

Был неприятный дождь. Я долго чавкал до центра, всю дорогу говорил с самим собой по-французски, читал на память Бодлера, напевал Брэля, подбирал упавшие звуки, как сосульки, как бумажки… насобирал листьев… Возле каждой телефонной будки нарисовал пальцем невидимый знак. Заклинал свой путь как мог. Делал его безвозвратным. Я не хотел возвращаться — никуда! — я принял решение двигаться только вперед.

Вперед! — говорил я. — Будь, что будет!

2

Трое суток пытался снять какую-нибудь бабу на нескольких ночных дискотеках. Последнюю ночь провел на Кристиании; так обкурился, что не смог уйти, залез на какие-то доски, укрылся пластиком, уснул на несколько часов, прилипнув к стенке, от которой струилось хлипкое тепло (возможно, воображаемое). Очнулся одеревеневшим от холода. Стена перестала греть. Погасли деревья, в ветвях которых запутался карнавал. Стоял седой мрак, вынашивающий день, который предстояло убить, упаковать в пластик и спихнуть в канал.

На последние деньги, не считая отложенных для дискотеки, я купил три джоинта не то оранжа, не то хэйза, впрочем, не важно… Один выкурил, чтобы набраться смелости, а два других приберег на потом, так как не знал, где буду потом, и что это будет за потом такое… Испытывал упадок в настроении, жутко комплексовал, две предыдущие ночи меня лишили всякого оптимизма, они истощили меня, я оброс, провонял потом и дымом. Внутренне бесился, пытался зацепиться хотя бы за самую непривлекательную датчанку, пусть даже старше меня и значительно, но ничего не выходило! «Что за черт, — ругался я на себя, — может, что-то с моей одеждой?.. Прической?»

Конечно, я не говорил по-датски, а иностранцев близко не подпускают — разве что цветных, на них большой спрос. Куда мне?! «Надо действовать! — говорил я себе. — Это моя последняя ночь!»

Я был в отчаянном положении. Ночь действительно могла оказаться последней. Копенгага вздрагивала, изрыгая сонмы пепла и плача. Виза истекла месяц назад, деньги кончились — полиция проехала мимо. Я докурил мой косяк у статуи Ариадны в парке, недалеко от Пешеходки, — сумрак окутывал Копенсодом, загорались огоньки, пруд становился глянцевым, стекла прозрачными, и то, что в них отражалось, казалось реальнее того, что было по эту сторону. Холод подбирался к сердцу. Кляксы плодились в сознании. Снег крошился на Копенгоморру; я шел в самую крупную дискотеку на Пешеходке, которая славилась своими туалетами. То есть тем, что там происходило. Но я — стараясь идти твердо и решительно — шел не за тем, чтоб кто-то там мне отсосал под столиком или что-то в том духе, нет, — я шел навстречу своему будущему. В тот момент я через что-то переступил в себе, через какой-то образ, или штамп, или то, что принято называть менталитетом, я понял, что больше не могу оставаться собой (то есть человеком, в котором ровным счетом ничего интересного никогда не было), чтобы выжить в такой дикой ситуации, необходимо стать новым существом, гражданином Копенгаги, вершителем судеб, ворошителем рыжих шлюх! В этот момент, думаю, и произошел алхимический всплеск в моей крови, и — под звон бьющихся тарелок и падающих монет — я стал Плутом, Мюнхгаузеном, я умер и возродился. Поэтому теперь ни в коей мере не виню тех, кто поторопился разнести нелепую весть о моей смерти. Думаю, что в какой-то степени они были даже правы.

До полуночи я вращался по залу в полном одиночестве. Нет, конечно, там было много людей, в парах или в одиночестве, как на обычных дискотеках. Был, например, очень маленький негр, который с несравненной улыбкой терся о задницы датчанок, а те взвизгивали.

И вот он, момент! Я неожиданно попадаю в ритм, чувствую, что во мне появляется страсть и чувства, которые были притуплены голодом и усталостью. Меня охватывает пресыщение моей собственной плотью… и как-то вдруг наплевать на то, что мне голодно, наплевать, что я грязен и все такое… Мне просто хорошо; мной овладел ритм…

Я отбросил мысли и поплыл по залу, просто отправился в плавание, среди людей, и где-то на одном из витков попал в область вращения волоокой девушки с большой грудью. Она отчаянно встряхивала волосами, при этом ее выдающаяся задница вздрагивала так, что сквозь ткань можно было уловить, как перекатывается плоть. Она была одна, совсем одна, я это как-то понял… так бывает, если человек пришел один, то это как-то сразу видно… она сама давала это понять… Отметил с удовлетворением, что она некрасива, хотя чем-то притягательна. Я моментально возбудился, чего не случалось со мной на дискотеках раньше. Она мне показалась доступной — я вдруг захотел ее настолько, что это уже не имело особого значения. Я бы овладел ею, даже если б она была недоступной, холодной и пришла не одна. В ней было что-то… животное и отталкивающее. Я стал вертеться подле нее; почти так же заискивающе, как тот маленький негритенок, похотливо приседая; она это заметила, стала бросать мне улыбки, подыгрывать мне, и когда заиграло что-то медленное, она повалилась мне в руки, стала тереться о мою шею… Триумф! Она сразу поняла, что я возбужден, и стало как-то все просто… и ясно. Мы будто поняли друг друга…

Она спросила мое имя, я сказал, что не говорю по-датски, но сказал, что меня зовут Эжен…

— Бодил, — крикнула она и перешла на английский. — Откуда ты взялся?

— Я — русский моряк с корабля, который месяц назад отбыл, а я остался, — не мешкая, соврал я.

— Почему?

— Ну, я решил остаться, потому что всю жизнь мечтал об этом городе. Это же скандинавский Париж! Не удержался! Город-мечта!

— О! — сказала она. — Ты интересно рассказываешь. Я никогда не слышала, чтобы кто-то прежде говорил о Копенгагене так красиво! Я не слышала, чтобы моряки, увидев Копенгаген, бросали корабль и оставались тут.

Я сказал, что я, видимо, первый, потому что я еще и поэт, и композитор авангардной музыки.

— А-а-а, — сказала она, — а меня на днях уволили. Ну и черт с ними, правда?

— Конечно. Тебя уволили, и ты встретила моряка, который бросил корабль, чтобы остаться в Копенгагене, в твоем родном городе.

— Sounds fucking romantic, doesn't it?[3]

Я согласился; она сказала:

— Я просто умираю от скуки… Нет у тебя чего-нибудь от скуки?

— Ну, разумеется, — сказал я, — какой же моряк без допа?

Мы вышли вдохнуть лекарства. Выкурили джоинт, и повело — ее качнуло, мы слиплись, она потребовала, чтоб я ее проводил… или отвел… или отнес… или отбуксировал… Мы поплыли по улице… Нас несло обоих… Не имело значения, куда… Было много углов. Было странно идти в ту ночь. Копенгага овладела моим телом. Копенгага оказалась ребристой, как кубистическая картина. На каждом повороте что-нибудь кусало или кололо. Она терлась спиной об угол здания, как кошка. Я впивался в нее, как голодный пес в жирную мясистую кость. Чем больше было поворотов в ту ночь, тем быстрее нам хотелось дойти, наконец. Но мы шли очень медленно, останавливались и целовались, а потом были влажные бока, липла рубашка, ударился коленом и хромал, она меня повалила у вокзала на асфальт и громко хохотала, поднимаясь и валясь на меня, валяя меня с боку на бок, заворачивая в стеклянную лужу, шлепая громкими смешными ладошками по влажной спине и роняя на меня слюни. Ввалились в пустой поезд. С хохотом расползлись. Только не в поезде!.. Нет, конечно, не в поезде… Наверное, успели на последний. Пустой и облеванный. Ха-ха-ха!

— Трекронер, — сказала Бодил, протягивая грязные ноги.

— Что Трекронер? — спросил я, окончательно тупея (в кармане разломался джоинт и раскрошился, я вонял марихуаной, как рождественская елка! И дурел от этого с каждым вдохом сильней и сильней! Сущий хейз!).

— Запомни, мы выходим в Тре-кро-нере… — Она икнула, язык заплелся, глаза уже не открывались.

— Угу, — только и ответил я ей, но она уже отрубилась мне на плечо.

Я не стал закрывать глаза. Я смотрел в окно. Вагон болтало из стороны в сторону, за окном рвались и рассыпались медные трубы… Копенгага рыдала от желания, ей не терпелось отдаться мне… О, пьяная моя Копенгага!

…

…

Вошли в полной темноте, нигде не включали свет. Быстро и бурно поеблись, мгновенно уснули. Я даже не понял, где мы. Куда мы вошли. За собой не закрыли. Ни на что не обратил внимания. Ничего не разглядел. Был сплошной мрак. Играла тихо музыка. Бежали строчкой маленькие огоньки на проигрывателе возле пола. Я был настолько обдолбан, что хотел только три вещи: отодрать эту бабу, пожрать и уснуть. Первое должно было осуществиться непременно. Чем-то одним из двух прочих можно было пренебречь. Мы так выдохлись от танцев, прогулки и ебли, что не стали шарить жратвы, просто уснули.

Утро было шоком. Я проснулся на диване, рядом спала Бодил, за столом у окна сидела парочка. Они что-то ели, хрюкала кофеварка, вылетели тосты, мимо нас по комнате ходили какие-то люди. Я скрылся под одеялом, повозился в поисках одежды, кое-как оделся, выбрался с виноватым видом, нащупал стул, сел на ладони, потом — уверовав в присутствие надежной опоры под моим рассудком — на стул. Было похмелье. А разве я пил?.. Вспомнил, как она покупала нам в баре… перед тем, как выйти обдолбаться. Люди на меня смотрели как на жертву несчастного случая, с пониманием, не изучали меня, не приставали с вопросами… Суббота в календаре над кухонным столом. Это многое объясняло и в их лицах тоже. Я не отказался от кофе, которое мне предложил молодой человек, — сплошная вежливость и болезненная тихость, самого колбасит, подмигнул он, — я достал сигарету, спросил можно ли курить, — можно, стрельнул у меня одну на двоих, они закурили. Из туалета вышла девушка, парень рванул в туалет. Вышедшая из туалета села за стол, вздохнула, глоток кофе, тост, italiansk салат. Покурили на двоих мою сигарету. Что за место! Окна в крыше — это какой-то чердак, но очень добротно сделанный чердак, чертежная доска с каким-то планом, еще постель, в которой кто-то спит… Парень выбрался из туалета — с таким больным видом, как пес, взглядом ищет сочувствия, — всем плевать: у всех и так больной вид, — я тоже хотел в туалет, но почему-то не решился. Он сел рядом со мной, вздохнул, пожаловался: ужасное похмелье, его только что вырвало, я посочувствовал, сказал, что у меня то же самое… Все-таки сходил.

— Кстати, меня зовут Магне, — сказал он, наливая еще кофе. — Я из Норвегии.

Действительно, кстати, — подумал я и сказал, что я русский моряк и меня зовут Евгений.

— Русский моряк? — спросил он. — А я художник.

— А я композитор… — добавил я, бродя взглядом.

— Композитор? — смутился он.

— Да, композитор.

— Но ты сказал, что ты — моряк!

— Да, — подтвердил я, — конечно, я работаю моряком, а так — я композитор: я сочиняю симфонию…

— Какую симфонию?

— «Копенгага», — сказал я с достоинством.

Он нахмурился. Попросил повторить.

— «Копенгага», — торжественно выбросив руку перед собой, нараспев произнес я, устремляя при этом затуманенный взгляд вдаль. Это подействовало. Магне даже открыл рот.

— То есть у вас, у русских, можно быть и композитором, и моряком…

— Конечно, — сказал я, — никто не запрещает морякам быть композиторами!

Тут он расхохотался, стал грозить мне пальцем.

— Я понял, — сказал он, — я понял: это была шутка! Это шутка!

Он хохотал, сморщиваясь, как поганка. Я тоже улыбался, кивал (пусть думает, что шутка, да, пусть лучше думает, что шутка). Он так смеялся, так сотрясался, будто сквозь него ток пустили, ему даже стало плохо; как-то вдруг ему стало невмоготу — я подумал: с сердцем, что ли? Но нет… он нырнул в туалет, чтобы опять проблеваться как следует… пустяки…

Я сел в пустое кресло, развернул какую-то газету, в ней шевельнулись и потекли бумаги, поймал: распечатка какой-то пьесы, с какими-то странными персонажами и монологами… сразу стало ясно, что дурка, персонажи все из сказок… чушь!

В соседней комнате ожил барабан, к нему подключилась басуха, барабан спотыкался, басуха, заикаясь, бубнила что-то с бодуна. Норвежец вернулся, предложил по «Туборгу». Я не отказался, но заметил, что вообще-то жду, когда проснется Бодил, чтобы попрощаться.

— Ну, она будет теперь целый день спать, — сказал он. — А ты что — куда-нибудь торопишься? Кстати, слышишь музыку, барабан — это тоже русский парень, а бас — это парень из Ирана. Они неплохо зарабатывают, по правде говоря, наш kollektiv на них и держится. Кстати, Бодил недавно уволили. Она была в жуткой депрессии, и если ты уйдешь, думаю, она впадет в депрессию снова. Ей не везет на парней, — прошептал он в мое ухо. — Хочешь, покажу мои работы?

Взяли еще пива… Магне неторопливо показывал картины…

— Это невероятное… Это незримое… Тут без названия… Этюды… А это эскизы… эскизы… наброски… портрет моей бывшей девушки… Это так, ерунда… Восход! Да, восход солнца… Это просто горы… то есть не просто, а норвежские горы… Хенефосс… Ты был в Норвегии?.. Нет?.. Вот это на самом севере… фьорды…

— У-у-у, — сказал я многозначительно.

— Тебе следует съездить…

— Я знаю, мне уже советовали… Уже собираюсь потихоньку… Планирую…

— Помогу, если что… Напишу маршрут… У меня там знакомые хиппи, есть где заночевать, если что!

— Спасибо… Это как раз то, что нужно!

— Да?.. — спросил он, вглядываясь в меня.

— Конечно! — подтвердил я. — Хиппи… Что может быть лучше?

— Ну… да… Ты же композитор, я и забыл… — Он снова прыснул и возобновил показ своих работ: — Это вечер… Тоже норвежское… Озеро в горах… Осень… Снова осень… Это моя мать… Это бывшая подруга…

— Тут она не похожа на себя…

— Это другая подруга…

— У…

— А вот это — Сатана, — сказал он таинственно. — Ты веришь в Сатану?

Я, конечно, кивнул, и это его удовлетворило, он шевельнулся, будто по его спине пробежал озноб; долго держал передо мной Сатану, с такой тихостью, точно сличал: получилось или нет, как если бы рисовал с натуры. Я, наконец, сказал, что картина производит самое сильное впечатление. Это вдохновило его на отрыжку:

— Ну, потому что это самое главное!

Трясущимися руками он достал другую папку — противного зеленого цвета. Там было только «самое главное»: сплошной макабр во всех ипостасях и всюду Сатана. Я делал вид, что впечатлен.

Когда его работы кончились, а он все еще горел желанием меня удивлять, он спросил, видел ли я когда-нибудь картины Нердрума. Я сказал, что слышал о нем, но ничего не видел. Он взял с полки книгу, начал листать. Я пил пиво и повторял: «ой-ла-ла…» Так мы с ним пили пиво, пока не появилась Бодил: в халате, волосы подобраны, в глазах скука.

Она меня познакомила со всеми. Две девушки с Юлланда, парень с Фюна, басист из Ирана, Юра, очень приятно, хитро улыбнулся, ничего не спросил, я предложил джоинт, никто не отказался, достал, раскрошил в руке… комично сгребал в ладонь… моментально зарядил тем самым обстановку! Всем не терпелось… Показалось, маловато на всех. Юра с подмигиванием добавил из своего кармана, скрутил великолепный тройной! Пока курили, потягивая каждую ниточку дымка, Юра предостерег меня по-русски:

— У нее ужасный характер. Ее только что уволили. Сама виновата. Не хуй на работе пить. Датчане этого не любят. Моментально записывают в алкоголики и отправляют лечиться. Хорошо, что ты тут. С документами все в порядке?

Я смущенно:

— Ну, да — в порядке, никаких документов нет.

— Ну и слава богу, — сказал Юра. — Не пропадай. Есть тема насчет документов. Потом расскажу, если тебе интересно. Если ты не горишь желанием возвращаться туда, откуда приехал. А пока, у нас небольшой гиг в баре неподалеку, если хочешь с нами…

Всю ночь протанцевали в баре с Бодил. Юра несколько раз за вечер подходил и шлепал меня по плечу, приговаривая: «Недурная травка, крепко держит уже третий час!» Угощал пивом — делился с нами тем, что ему наливали за игру; снова и снова шлепал меня по плечу и говорил: «Ну и шмаль! Уже пять часов держит! Где достал? Из Казахстана привез?» Я в ответ хитро улыбался. Он снова уползал за барабаны. Бодил раскошелилась на пару водок, и потом мы опять и опять танцевали… ублажал ее, как мог… она была довольна!

* * *

У Бодил кончились деньги; она стала нервной; мы не могли даже потрахаться нормально. Так она говорила, кричала об этом, чтобы все слышали. Потом она за столом объявила, что устала жить в kollektiv, что она хочет отдельную квартиру, с видом на море, еще лучше дом, с несколькими видами. Но стоило нам курнуть с Юрой и послушать музыку, как она млела и шептала, что о такой жизни можно только мечтать…

Мы много гуляли по Копену; я посвятил ее в тайну моей симфонии, научил слышать Копенгагу… Мы подолгу гуляли в парках, сидели на скамейках закрыв глаза и слушали… то на одной скамейке… потом на другой… Быстро слетались голуби, они все портили; Бодил бесили голуби, она терпеть их не могла… Мы вставали и шли куда-нибудь в порт; но там были чайки, они гадили, всегда было холодно, у нее не было теплой куртки, она быстро мерзла, у нее портилось настроение, ей хотелось в бар, выпить виски или глинтвейна… Но денег не было. For satan! Дни распадались на сине-зеленые водоросли, тягучие ядовитые слюни… слюни ее раздражительности…

* * *

— Кстати, а где ты в Ялте жил? — спросил Юра, когда мы вернулись из казематов Эльсинора, где пили пиво у пруда, курили щепоть Юриного гашиша, бродили как потерянные с итальянскими туристами по черным лабиринтам, смотрели на Хольгера-датчанина, пытались его разбудить (Бодил даже задрала юбку), целовались в потемках, плевались от пыли, смотрели на уплывающий в Хельсинборг паром…

— Где именно в Ялте?.. Тебе адрес нужен? — удивился я. Юра стушевался, протянул тлеющий косяк и сдавленным голосом (под гнетом удерживая дымок) сказал, что вовсе не имел в виду точный адрес, он не собирался писать писем… Я тут же его успокоил, дунул, сплюнул и понеслось: наврал про улицу генерала Горохова, про самого генерала, который на подводной лодке протаранил немецкий крейсер. Наврал про ресторан Атлантида, где собирались новые русские, которые никак не могли поделить Ялту, про то, что он был взорван вместе с группировкой из Твери или Казани… Затянулся еще… Развернул пейзажи и пирсы, волнорезы и набережные… Моя ложь была стройна и складна. К тому же он не бывал в Ялте… Фуникулер, променад с пальмами, прогулка на ракете в Евпаторию, где пляж песчаный и больница для умственно отсталых… Херсонес, Гагры и так далее… и так далее… Я становился Евгением все больше и больше; обретал плоть. От потока вымысла моя голова кружилась; я поймал настоящий хлестаковский кураж; я был живым, как никогда прежде, ощущал себя, как в театре, когда играл Грумио в «Укрощении строптивой», в сцене, где дразнил Катарину пластмассовой бараньей ногой; под конец меня поперло так, что я потерял ощущение тела и почувствовал себя Богом, который создал мир Копенгаги, я полностью пропитался верой в то, что все они, жители этого студенческого коллектива, — звуковые казусы моей грандиозной симфонии! Включая его, косматого… с его пьесой, Башмачкиным, Чеширским Котом и иранцем на басе!

Юра похлопал глазами, ухмыльнулся и сказал:

— А я и не знал, что ты сочиняешь симфонию… Сказал бы раньше, попробовали бы сыграть…

Я отмахнулся.

— Не до этого, как видишь… Некуда кости кинуть…

Он вздохнул с пониманием и сказал, что, если я хочу остаться в Дании, мне необходимо со всем этим расстаться, забыть все, всю жизнь. Шепнул, что я должен изменить имя, должен придумать другую родину, и этот несравненный забиватель косяков скрутил тройной джоинт, вместе с ним дал мне какой-то телефон, подмигнул и сказал, чтоб позвонил, сам он тоже сперва позвонит и предупредит, этот человек поможет…

— Его зовут Хаджа. — Всплеснул руками, и перед моим носом возник огонек.

— О'кей, — сказал я, затягиваясь.

Я был крепко обдолбан — мне было все равно; вдохновение меня покидало; я выплеснул себя целиком… почти целиком… я хотел ему рассказать о своей первой любви, о купаниях в сентябре на Жемчужном пляже, о том, как по ночам, в бреду, мне снится шкворчащая галька… как мы пинцетом вытягивали из прибрежных скал крабиков… как заспиртовывали их… как ныряли за жемчугом с воздушными шариками… как строили под водой бункер… как сачками ловили нимфу… как… Но сил уже не оставалось: дурман сковал не только мое тело, но взял и за глотку; я больше не мог выговорить ни слова… Краешком сознания я понимал, что все, что Юра мне нашептывает, подмигивая и как бы заискивая, все это идет по той же схеме, по тем же рельсам в шаткой вагонетке: фальшивая легенда — подполье — лагерь — бессмысленное ожидание позитива…

— Да, да, — говорил я ему на каждую фразу, — конечно, я понял… угу…

Юру прорвало: ему захотелось излить душу; теперь он жаловался:

— Пока ты в лагере, то кое-как можешь экономить, откладывать… А как получил позитив, социал такой маленький, за квартиру плати, за то плати… Ни на что не хватает! Вот выручили студенты: снимаем вместе — это так экономно! Правда, опять же — как в лагере… И я не студент! По идее — нарушаю, не могу я тут… Должен искать что-то другое, но я встал на очередь и буду поступать, пойду на курсы, сказал, что уже на курсах… Соврал, видишь, приходится юлить… Со студентами весело… И это все-таки лучше, чем лагерь… Датчане народ не такой проблемный, как лагерные… Но все-таки… Эх… Хорошо там, где нас нет! — заключил он философски, вздохнул и принялся мельчить гашиш.

— Это верно, — согласился я, имея в виду свое: где нас нет, там хотя бы надежда есть, что все наладится, потому что с такими людишками, как мы, он да я и нам подобными, — надежды не может быть никакой! Потому лучше оставаться там, где мы есть: не все так безнадежно в мире будет! Где-нибудь что-нибудь да проклюнется… не у нас, и то ладно…

* * *

Наконец, мы с Бодил поругались. Всему причиной были деньги, которых не было, — она психанула и ушла; я думал, что не вернется, но она вернулась с котом в домике. Большой белый пушистый кот. Глянув на домик, я подумал: мне бы вот так, в таком вот домике… не знал бы я печали!

— Кастрированный, — громко сказала она, будто это меняло что-то.

Ей тут же сказали, что по договору с хозяином — никаких животных! Строго! Она стояла на своем.

— Я и кот остаемся! — кричала она. — Потому что я заплатила за этот месяц, и еще две недели до конца месяца, и уж эти-то две недели я буду тут жить — и с котом!

Ей сказали, чтобы она не порола чушь, что, если хозяин узнает, будет худо; кот не может оставаться в квартире. Кота не будет, — говорили ей. — И прятать его никто не станет! Ее саму никто не выгоняет. Она заплатила, и она остается, хоть на два месяца. Но кот не платил. Кот не может платить. Кот по договору не может остаться. Кот не остается. Кот идет туда, откуда пришел!

Бодил плюнула и пошла — туда, откуда пришел кот, и я, как дурак, поплелся за ней… На улице она мне сказала, что кот к тому же болен, что оставшиеся деньги пойдут на лечение (значит, оставались какие-то деньги!), что она во что бы то ни стало кота вылечит, хотя неизвестно, где они с котом будут жить. Обо мне речи вообще не было, кот важнее, он занимал больше места в сознании Бодил, кот из ее сознания вытеснил меня целиком, я был просто посторонним, будто между нами ничего не было. Чистейшая шиза!

Она сидела на скамейке и повествовала о перипетиях и странствиях белого кота. У нее был какой-то сложно закрученный комплекс вины по отношению к этой твари. Она чувствовала, что должна сделать кота счастливым, счастливчиком, победителем конкурсов, обладателем престижных кошачьих премий, лордом — во что бы то ни стало! Как можно скорей! Скорей, чем сказка сказывается! Быстрей, чем блоха ловится! Он-де настрадался, бедненький. Он устал ждать в своем домике… На секунду я задумался: может, в ее сознании я и кот перепутались?.. И это она про меня?.. Но нет, Бодил быстро все расставила по местам. Кот был кот, белый и кастрированный, а меня не было вообще! Я сидел и растворялся в ее рассказе: ее тетка, оказывается, кормила несчастного какими-то объедками, заставляла ловить мышей, даже летучих; младший брат издевался над ним: сажал в коробку и сталкивал с крыши в черт знает какие бездны, на веревке погружал в колодец, привязывал к руле и пускал с гор, отправлял в плавание по каналу на льдине… А мать кормила его собачьим — представь, собачьим! — кормом. Все это она говорила по-датски, жестикулируя, — я почти ничего не понимал. Она говорила припадками, на меня не обращала внимания, смотрела вскользь, как на первого случайного встречного, как говорят пациенты в больницах, как нанюхавшись амфика, кстати, шмыгала носом, плевала под ноги, поправляла свои пшеничные волосы, делала много лишних движений и говорила, говорила, говорила… Кот безмолвно сидел в своем домике, он был в полном порядке — еще бы: в таком-то домике! — он сидел и подремывал, ждал, когда решится его судьба — и она решилась.

Бодил стала ругаться, беситься, рассказала мне, насколько я понял, о том, что я сам видел, — о скандале со студентами. Потом стала кричать на меня, будто я был во всем виноват, будто я уговаривал ее не платить за кота, которому нужно было срочно сделать какой-то жизненно необходимый укол. Я стал ее успокаивать, пытался образумить, но она продолжала кричать, что коту нужен чертов укол, прямо сейчас, топнула ножкой, схватила домик — и тут волшебная дверца распахнулась, кот выскочил и побежал, неспешно, вразвалку, бока его сотрясались, шерсть переваливалась, он был стар, неуклюж, непривычен к пробежкам на воле. Даже хотелось его подбодрить — беги, котяра, беги! — понаддать ногой… так неторопливо он убегал. Бодил всплеснула руками и побежала за ним, крича ему вслед: «Снелли!.. Ком ну, тилбэ, Снелли! Ох, Снелли!..»[4]

Так от меня ушла Бодил. Или вернее — убежала. Неуклюже сверкая пятками, отбивая степ по камням Коп-коп-копенгагена, вниз по улице, степ-степ-степ своими сбитыми туфлями без задников, убежала она вниз по улице Меллера за своим старым — кастрированным — белым котом. Кот был грязен и клочковат, он был очень похож на одну из кучек снега, внезапно обратившуюся котом.

Я остался один, ошарашенный, стоял на холодке, ветер поигрывал моим красным шарфиком, я задумчиво сжимал в кулаке двадцатикроновую монету — еще пять минут назад я собирался купить нам пива… Кот перебежал улицу, остановился, махнул хвостом, оглянулся на шлепанцы Бодил, которыми она его отпугивала, и побежал дальше. Я не стал досматривать эту сцену, бросил взгляд на кошачий домик, развернулся и пошел к телефону. Вставил монету в аппарат. Мне предстояло путешествие на Юлланд, которое оттягивало только одно: Бодил и ее кот. Как только они самоустранились, я набрал номер, который мне дал Юра, мне сказали, что меня давно ждут, объяснили, как добраться до места, человек на том конце провода так тщательно все описывал, с таким дурацким акцентом, что едва хватило двадцати крон! Поплелся к Юре просить денег в долг, он ссудил пятьсот крон, сжавшись при этом так, словно пытался пролезть сквозь очень тесно пригнанные доски в заборе.

— Я верну, — приговаривал я, словно помогая ему пролезть сквозь эти воображаемые доски, — верну, — говорил я, засовывая бумажки в карман, — как заработаю там у них, так сразу и верну.

Но он был не в состоянии расправить гримасу и разогнуться. Он доверял своим ощущениям…

Я взял билет до Ольборга и поехал до Фредериксхавна. На сэкономленное купил в дорогу дешевого вина на завинчивающейся пробке (две бутылки) и сыру. Сидя в автобусе с закрытыми глазами, хлебнув как следует, я мысленно попрощался с моей Копенгагой, но поклялся, что вернусь… «И Юре деньги верну», — добавил я вслух и поймал себя на том: как же ненатурально это прозвучало. Как не по-русски!..

Через семь с половиной часов у дверей подполья я встретил Ханумана, представился композитором из России. Поправил очки. Он сплюнул, тоже поправил очки и спросил:

— А что ты сочиняешь, композитор?

Я сказал, что сочиняю симфонию, которая называется «Копенгага»…

— Я работаю над ней, работаю… в этот самый момент! — Я старался казаться одержимым.

Хануман смотрел на меня с заторможенной серьезностью, как смотрит психиатр на пациента, на глазок взвешивая порцию аминазина. Он сразу принял решение меня использовать. Я это понял по тому, как он улыбнулся уголком рта, как в глазах его сверкнула усмешка. Он решил, что перед ним легкая добыча. Я про себя с ним согласился: пусть использует, пусть дурачит, — сказал я себе, — меня устраивает, если он будет думать, что я псих, я это использую в своих целях!

Так мы и договорились.

RICE-N-CURRY

Новелла

Непалино влился в круг каких-то религиозных деятелей, стал регулярно водить их в нашу комнатушку.

Кажется, он это сделал в обмен на рис…

Потому что они ввалились с пачками риса. Непалино был ими нагружен как маленький мул. Он нес их в руках, сразу несколько, как грудных младенцев, и даже на шее и плечах его были навьючены мешочки с рисом, и рюкзак на спине тоже был забит рисом до отказа. Вслед за ним шли миссионеры, каждый нес по пакетику риса, больше не могли прихватить, им было неловко, им было жалко… их души не вынесли бы прихватить риса побольше… И еще несколько дней кряду Непалино куда-то уезжал с ними, плотно застегнувшись в свою грязную курточку-дождевичок, и приезжал — с рисом!

А потом началось…

Эти хмыри стали зомбировать наш лагерь, стучаться во все двери, приглашать в нашу комнатку всех на чай и кексы… И мы должны были принимать у себя гостей… В основном, приходили тихие афганцы, они только что прибыли, им хотелось посмотреть на датчан, поговорить, попить чаю, пожевать кексов. Но у нас не было кексов. Хануман намекал, чтоб кексы привозили сами, и они — зажав за губами жабу — приезжали теперь и с кексами. Приходилось терпеть.

А что делать?..

Не одни, так другие… Не те, так эти… Их там было много, из самых разных сект и конгрегаций, постоянно шныряли по лагерям со своими журналами и прочими причиндалами.

С радостью распахнули перед непальцем свои объятия. Стоило только пожаловаться на нехватку риса, и рис посыпался с неба, как манна! Только подставляй мешки!

Непалино забил рисом все полочки в своем ящичке, все свободное пространство под кроваткой, даже в кроватке у него были мешочки с рисом…

А потом ему перестали выдавать рис.

Сказали: а зачем тебе столько?.. Еще тот не съел, а уже просишь…

Вместо риса он теперь приносил журналы, а потом у нас поселилась Библия на датском; а затем еще на каком-то языке… хинди или черт знает каком…

Библия, журналы и прочая макулатура с Иисусом и апостолами занимали слишком много места; намозолили глаз; пропал сон…

Именно тогда я впервые открыл для себя, что не могу спать в одной комнате с Библией, даже если она на языке, на котором я не умею читать…

И вообще, всем стало как-то тяжело. Грузно стало, удушливо.

Непалино вдруг захворал, его просквозило у какого-то моря. Его вывозили, за ним приезжали — наконец, чтобы он не болел больше, ему привезли одежонку, приодели, и снова забирали, и куда-то везли, кажется, даже кормили; так мало-помалу он проник в секту. Они готовы были принять кого угодно.

Хануман поразмыслил и сказал, что тоже мог бы попробовать; Непалино принялся уговаривать, сказал, что, возможно, нам выдали бы еще рису; Хануман согласился попробовать посещать собрания.

— Там полно молодых баб, — заметил он, прихорашиваясь перед собранием, — можно зацепиться, а потом, когда паспорт в кармане, можно бросить ее и слинять, куда угодно… В конце концов, зачем еще нужна жена, как не для того, чтобы получить паспорт?!

И засмеялся своим издевательским смехом.

Через неделю они с Непалино уже устраивали у себя регулярные приемы. К нам приходили чистенькие аккуратненькие датчане, я с верхней полки наблюдал за ними, зевая, слушал, как они молились, обсуждали Иова и Магдалену, шелестели книжицами, пили чай. Меня эти звуки славно усыпляли. Шуршание, молитвы и чтение нараспев действовали как снотворное. Стоило остаться одному, как сон моментально улетучивался, становилось тоскливо, хотелось встать и идти куда-нибудь; хотя идти было некуда — везде были дождь, ветер, грязь, сумерки… Потому сидел один и ждал очередного явления…

Явиться теперь мог кто угодно; кто угодно вообще… И я ждал.

Приходили в основном святые. Со мной здоровались тоже, приглашали; наливали и мне, перепадало и пирожное; если со мной заговаривали, я притворялся придурком, тупо улыбался, делал вид, что ничего не понимаю. Их это устраивало, а меня тем паче!

Хануман мне подыгрывал; махнет в мою сторону, скажет что-нибудь вроде «не обращайте на него внимания, это полный придурок, он даже ничего не понимает, он из Сибири, из Сибири, из тайги!», и они садились подальше от меня, бросали пугливые взгляды в моем направлении, как на ручную обезьяну, а потом и вовсе перестали замечать. Привыкли.

Рассаживались на стульчиках, читали журнальчики, спрашивали Ханумана и Непалино, что они думают о том да о сем, как бы они поступили в том или ином случае, что им казалось правильным, а что — нет…

Непалино послушно выпускал бесцветные монотонные фразы, зазубренные до бездушности. Он их проговаривал как молитву.

Никто не обращал внимания, если он их произносил невпопад и не по делу. Никто не обращал внимания, если он каждое занятие произносил одни и те же фразы. Все им были очень довольны. Они радовались, что он вообще что-то говорит, что он сидит с ними и улыбается. Так мало им надо было: втянуть лягушонка в секту!

Я косился на них сверху, поражался, какой там разыгрывался каждый раз спектакль. Эти чистоплюи в лагерь пришли проповедовать. Миссионеры! В лагерь эти идиоты ходили, потому что им было больше некуда ходить! Все нормальные датчане не подпускали их к себе на пушечный выстрел, так они в лагерь стали ходить. Вот где они себя почувствовали людьми! Даже героями! Они оказались на самой передовой! Тут они могли и поругать датское правительство, и сказать, что датчане — народ холодный! А вот сами они были не такие! Потому что они были ближе к Богу! Они были совсем другого замеса, потому что открыли в себе Бога, себя открыли для Бога, Бога открывали в других и каждому готовы были открыть Бога! Это были совсем иного склада люди. Почти святые. В них, конечно же, не было меркантильности. Они переродились! Они не считали каждую крону. Они их просто не тратили. Они отказались от наличных. У них были пластиковые карточки. Они не прикасались к банкнотам вообще. Ведь это же грязь! И на машинах они ездили только дизельных. Гамбургеры не ели. Ведь котлетки из курочек и коровушек, которых выращивают на гормональных уколах! Это бесчеловечно! Проповедовали ветряки, солнечные батареи, не голосовали, не мылись джонсонами, не пили кока-колу и срали бабочками. Они не были лицемерами! Они просто не договаривали если что. Они себя чувствовали чужими среди датчан! Им было бы проще жить в Африке!

Я смотрел на них сверху и хотел спросить: отчего же они туда не поедут? Отчего не поедут в Африку? Езжали бы в Африку и там миссионерствовали! Отчего нет?

* * *

Хануман как-то съел грибков, забыл, что миссионеры должны были пожаловать, он не удержался, съел грибков, что мы насобирали на полянках с коровьим навозом, в округе их было ой-ой как много!

Это он сделал не подумав. Ладно я — ко мне никто не приходил и не мог прийти. Я мог себе позволить закинуться, раствориться в воздухе, выпасть из мира сего… Ну а он-то… Он-то… Ханумим, Ханумбад… Как он мог забыть, что он стольким людям нужен?! Он не имел права выпадать из мира! В этом мире стольким могла понадобиться его помощь!

Когда они приперлись, он был на пике. Его перло, да покрепче моего! Меня перло дай Бог, а его просто носило! Я по глазам видел — он был ни-ка-кой!

Служители культа расселись на стульчиках, открыли журнальчики, приготовили вопросник, раскрыли библии на необходимой главе, стали читать, задавать вопросы.

Ханни притворился, что приболел, пытался отмазаться, спровадить их, надеялся, что те отстанут, уйдут, но не тут-то было! Они не собирались уходить, они стойко пили чай, читали брошюры, между делом говорили, что он как-то плохо выглядит, спрашивали, не привезти ли ему лекарств?.. Они заметили ему, что у него глаза красные. Он говорил, что болен, что у него жар, что у него простуда, что у него то да се, мать их! Они трогали его лоб и во всем с ним соглашались.

С него пот градинами катил! Его крутило, вокруг него бесы летали. Мне было страшно на него смотреть! Меня самого выворачивало…

Замотавшись в тряпки, прикусив простыню, я спрашивал себя: почему бы им не убраться? Почему не оставить человека в покое? Почему не посочувствовать и не дать отлежаться?

Нет, никак нельзя! У них было предусмотрено занятие на четверг. Им надо было отсидеть свои три часа тут, потому что они должны были заниматься служением Господу с пяти до восьми, и Непалино и Хануман должны были в этом участвовать! Такое мероприятие отменить было никак невозможно! Хануман должен был с ними ходить по билдингам и общаться с людьми. Он должен был с ними шататься от комнаты к комнате и стучать в двери, приглашая принять участие в посиделках.

Его перло, у него из ушей вываливались разноцветные младенцы, его ноги врастали в пол, выныривали на Манхэттене, гуляли по Сохо, его руки стали кольцами Сатурна, его член стал Эйфелевой башней, а они ему задавали вопросы, про верное служение, про любовь и прелюбодеяния, и он должен был отвечать на их вопросы, должен был ходить по лагерю, по коридорам и заводить беседы с азулянтами! Втягивать их в секту! Это было невыносимо!

В тот раз, однако, все обошлось, а после следующего сеанса «служения Господу» Хануман решил приударить за одной совершенно отвратительной девчушкой, которая у них там пронзительным голосом нараспев читала псалмы. Это длилось совсем недолго, ибо очень скоро он понял, что все было напрасно. Ничего-то с ней у Ханни не выходило. Совсем ничего. Уж не знаю почему… Может, он просто устал, или у него иссяк заряд артистизма, он не мог больше умело притворяться… Не знаю…

Она была ему противна, это было очевидно — и, наверное, не только мне; но сам он говорил, что у него с ней, безнадежной уродкой, ничего не вышло не потому, что он не смог скрыть своего отвращения, а потому, что она была слишком умна! У нее, как оказалось, были мозги, черт побери!

— Надо же! — возмущался Ханни. — В Дании бабы все-таки умные, даже очень умные, даже очень, ну очень умные! Они иначе относятся к мужчинам! Они совсем не то, что азиатки или русские! Те боготворят и моют ноги мужчине хотя бы за то, что он мужчина. А эти только если так захотят… да и то вряд ли будут кому-то мыть ноги, только если это будет входить в их профессиональные обязанности, например, в доме ухода за старичьем! И это верно! Потому что, — тут он сделал многозначительную паузу и набрал воздуха в грудь, точно перед тем как нырнуть, — потому что в этой стране мужик уже ни на что не способен! В этой стране бабы всем управляют! Бабы, я тебе говорю! Оглядись! Мужикам бы пива всосать да завалиться в койку! Полное скотство! Даже менты женоподобные! Форма датским ментам нужна для того, чтобы стильно фетишево выглядеть! Они ее носят, как в секс-игры прикалываются! Даже если у них премьер мужик, управляют всем бабы!

Он все чаще и чаще выпускал такие странные фразы, и мне было ясно, что мыслил он все с большим скрипом. Что-то туманное было в его голове, что-то такое мутное в ней происходило. Не только его слова, но и жизнь его стала похожей на бред. Я не понимал: зачем ему эта золотушная толстушка?

Он пытался быть с ней куртуазным — с этим заведомо безнадежным продуктом! Я-то думал, что именно это все и испортило. Если бы он не кривлялся, то, как мне казалось, она бы не вскипела. А в итоге эта рябая девка его попросту расколола. Эта толстая кривоногая баба ему высказала так много всего. Она ему сказала все, что она о нем думает.

Она сказала, что терпеть не может этих беженцев, которые виснут на датчанках, только чтобы поджениться да остаться тут жить. У нее несколько подруг уже содержали таких темных парней, которые кислые ходили, ничего не делали, только пили пиво да все ругали правительство, погоду, на что б ни посмотрели, все ругали и, чуть что, говорили друг другу: «Ну, это Дания, мой друг, чего ж ты хотел…»

— Во-первых, — сказала она Хануману, — они не учат датский и говорят постоянно, что не собираются тут жить, что надо ехать работать в Германию, так что нет нужды учить датский. Во-вторых, они ничего не делают для того, чтобы получить разрешение на то, чтобы ехать работать в Германию. Они даже не знают, кем они будут работать в Германии. Они говорят, что будут работать в Германии, только чтобы не работать в Дании и не учить язык. Да, они ходят в школу для иностранцев и учат язык, но они скорее отбывают некую повинность, делают вид, будто учат, а на самом деле просто судачат со своими дружками по лагерю и никогда не пытаются говорить по-датски со своими женами и нами, подружками. Друзей среди датчан у них нет. И самое противное, что они никак не избавятся от этого лагерного арго, этой афроамериканской манеры уродливо говорить по-английски. Есть еще сербские парни, эти то же самое, только на свой лад, постоянно слышишь «в пичку матерь» и ничего больше…

Она откровенно призналась, что считает Ханумана обманщиком; он не верит в Яхве, не верит в Элахима, не верит вообще ни во что, даже в Будду своего не верит; она сказала, что он — самозванец, не беженец, а аферист.

Попала в яблочко!

Сказала, что он хочет использовать ее, веру, обстоятельства, он хочет просто использовать всех. Потому что он такой. Но у него ничего не выйдет. Потому что, как она считала, он обязательно будет наказан. Потому что рано или поздно все получают воздаяние за грехи и поступки свои.

Она сказала, что: а) ей его жалко, потому что он оступился и теперь падает, и чем раньше он поймет это, тем лучше, а чем позже он поймет это, тем больнее будет падение; б) она не такая девушка, которую можно водить за нос, потому что у нее глубокий духовный опыт и она все чувствует!

Да, она была права, эта рябая юлландская баба; да, эта жирная хуторянка, отец которой чинил тракторы и доильные аппараты, она была права. Поэтому пришлось ему с ней завязать… Но ничего… Баб было много…

Он ухлестывал еще за одной параллельно. Ей было прилично за двадцать. Какой, ей было под тридцать! У нее был богатый опыт. По глазам было видно. Особенно, когда она их поднимала: сперва глаза, потом откидывала прядь волос, а потом губку приоткрывала… Она была достаточно испорчена. Диско-девочка. Знала вкус семени, и ей хотелось чувствовать большой член промеж грудей. Она работала в книжном, в отделе канцелярских изделий. В крохотном городишке, как Фарсетруп, только еще меньше. Не город, а киоск! И кому там такой магазин нужен был? Тоска… Проливной дождь… Ангары в полях, тракторы, воронье…

Хануман приходил к ней поболтать. Брал меня с собой для прикрытия. Мы вставали возле книжных полок, брали в руки Ван Гога, листали, листали, он косил, делал вид, что что-то мне объясняет. Когда она к нам подходила, он произносил высокопарно, что разъясняет мне тайну вангоговского мазка, и затем они оставляли меня с Ван Гогом, уходили болтать о своем, я ставил Ван Гога на место и уходил в никуда.

Он пытался ее соблазнить, но она в последний момент вывернулась и выскочила — буквально в один день! — замуж за мальчика девятнадцати лет! Это был младший братец рябой толстухи! Я был знаком с мальчишкой, мы пару раз пили пиво в порту; он рассказывал, что работал почтальоном, сочинял песни, играл на гитаре и сильно краснел. Он был романтик, романтик на велосипеде, романтик с сумкой на ремне. Он говорил, что быть почтальоном — это очень романтично. Утром прыгаешь на велосипед, с первыми лучами солнца катишь и развозишь первые утренние газеты и письма, катишь себе и поешь… Он находил в этом романтику.

— Какой дурак! — кричал Хануман. — Мальчишка! Она старше его на шесть лет! Его одурачили!

На одной из вечеринок они объявили о том, что поженились. Хануман просто развернулся и ушел. Тихо вывернул по направлению к полю и пошел, пошел через поле, черпая ботинками говно. Ему было насрать на всё и на всех.

Он перестал пить чай, звонить, отвечать на звонки и вылезать из комнаты. Он читал газеты. Он приказывал, чтоб никто не включал музыку и телевизор. Он слушал радио, ловил какие-то странные радиостанции. Он пытался изобрести беспроводной Интернет. Он часами просиживал у окна, просто глядя на кукурузу. Он смотрел, как росла кукуруза. В его лице росло ожидание.

Мы тоже затаились и ждали, чем это все кончится.

Когда за ним и Непалино приезжали сектанты, чтобы вытащить его с утра пораньше на прогулку с дежурной раздачей журналов, он уходил в туалет и там оставался до тех пор, пока те не убирались без него. Я слышал их изумленные голоса в коридоре, потом слышал изумленные шаги по гравию, слышал, как хлопали дверцы машин: одна с таким сдержанным негодованием, а другая — с обидой. Потом Хануман возвращался в комнату, заваливался и дрых до полудня. Проснувшись, он долго валялся, курил и пил свой чай со сливками, заставлял Непалино снова и снова варить его, а надувшись чаю, принимался шататься по лагерю без цели. Все время бранился. Цеплялся к людям. Издевался над всеми. В его глазах мелькали какие-то огоньки. Вспышки, всполохи бешенства…

От безделья он стал вытворять странные штуки. У него завязался роман с женой иранца Эдди. Он придумывал всякие способы, как бы отправить того куда-нибудь, чтобы тут же забраться ей под юбку.

Самое противное, что вся его изобретательность шла почти всегда через меня. Я так или иначе оказывался вовлеченным в его проделки, помогал ему осуществить его комбинации. Одна из них была до бесчеловечности жестокой… жестокой по отношению ко мне, конечно.

* * *

Хануман решил сплавить Эдди по делам на свалку, чтобы как следует оторваться с его женой. Хотя бы на местную свалку.

Он сказал его жене, чтобы она послала его за чем-нибудь, за какой-нибудь вещью для комнаты. Та придумала торшер. Дескать, света в комнатке мало, старшему ребенку надо делать уроки и так далее.

Стала пилить Эдди.

Тот хотел было сгонять в секонд-хенд, но она сказала: глупо покупать то, что можно бесплатно принести со свалки. Вон, мол, соседи со свалки постоянно носят всякие вещи — и совершенно бесплатно. Она сказала, что деньги еще пригодятся, чтобы поехать куда-нибудь или чтобы обживаться тут. Чтобы покупать такой торшер, совсем не обязательно было идти и тратить деньги в секонд-хенде. Все ходили, мог бы и он. Отчего нет?

Для Эдди это было целым приключением. Он никогда не ходил на свалку. Он почти никуда не ходил. Раз к зубному, другой раз — в магазин. А так сидел целыми днями дома да зубрил датский. Он боялся всяких контейнеров и заборов. Он через лужу-то перепрыгнуть не мог, что уж говорить о заборе, который надо было перелезть.

Он думал несколько дней.

Она продолжала пилить.

Он думал…

Затем мне Хануман сказал, чтобы я как бы случайно подъехал к Эдди с разговорами о свалке, что, мол, собираюсь посмотреть там кое-что, мол, там новый контейнер завезли, куча всего.

По плану Ханумана Эдди должен был клюнуть. Один бы он не пошел, а вот со мной, поскольку у нас сложились недурные отношения, он бы пошел.

И точно. Эдди клюнул. Мы договорились идти вечером на свалку. Он готовился к этой вылазке, как армия союзников к высадке в Анцио в 44-м! Он начал готовиться с предыдущего вечера и готовился всю ночь. Собирался как в экспедицию.

Идти было до смешного недалеко. Свалка была на окраине города.

Хотя Фарсетруп настолько мал, что говорить, будто у него есть окраина, просто смешно! Он сам по себе был окраиной чего-то; меня постоянно томило ощущение, будто тут неподалеку (может быть, на месте библиотеки, туристического бюро или пожарного музея) что-то раньше было, нечто существенное, возле чего и возник Фарсетруп, как и ему подобные маленькие городки; возможно, какое-нибудь предприятие, какой-нибудь концерн или завод, но все это куда-то исчезло, оставив бесхозными эти строения. Особенно покинутой и ненужной казалась свалка.

Свалка была маленькая. На ней никогда ничего нельзя было найти толкового. Одна фигня. Тем не менее она была обнесена высоким забором с колючей проволокой и с огромной щелью в расползшихся воротах. Обычно перелезали по дереву. Так и мы полезли.

Хануман все рассчитал. Я должен был подвести Эдди к одному из контейнеров, самому большому и самому пустому; должен был сказать, что это был как раз тот контейнер, который был нужен Эдди. Я должен был помочь Эдди в него влезть — по моим плечам, шее, голове. Для этого я одолжил у Ивана шапку и куртку.

Эдди перелез.

Хануман сказал, что Эдди начнет ползать впотьмах по контейнеру. Хануман был уверен, что так как у Эдди было плохое зрение, то он сверху не разглядит, что внутри нет ничего для него нужного, и прыгнет.

Так и вышло. Эдди прыгнул в контейнер.

Тут-то, считал Ханни, Эдди и должен был попасть в мышеловку.

Так и случилось. Он с трудом влез внутрь, а оттуда без посторонней помощи он никогда не вылез бы. Расчет был точен.

По инструкциям Ханумана, как только Эдди попал в ловушку и пока он этого еще не понял, а только начал шарить в сумерках по контейнеру, как слепой крот, я должен был ему сказать, чтоб он вел себя как можно тише, замер и не двигался некоторое время, потому что якобы кто-то идет, какие-то люди, возможно, сторож.

Эдди жутко всего боялся, особенно попасться; он считал, что любое нарушение неминуемо должно было повлечь за собой немедленную депортацию, во всяком случае: ухудшение состояния его положения, нарушение, считал он, влияло негативно на рассмотрение дела в целом, хотя всюду было написано, что дело рассматривалось вне зависимости от поведения азулянта в период ожидания рассмотрения дела. Но Эдди был жутко боязлив.

— Это нужно использовать. Если его чуть-чуть напугать, — говорил Хануман, — он наложит в штаны и заткнется, замрет.

По плану Ханумана, чтобы довести Эдди до полуобморочного состояния, я должен был включить фонарик и водить им, прохаживаясь вокруг контейнера, изображая на разные голоса, будто датские сторожа ходят по свалке и что-то изучают.

— Это должно его напугать до полусмерти! — хихикал Хануман, потирая ладони.

После такого спектакля я мог, по словам Ханумана, убраться со свалки, идти в лагерь, пить мое пиво, курить гашиш, жрать рис с карри, который будет меня ждать в комнате китайца Ни…

— Эх, rice-n-curry?.. — почесал я затылок.

— Да, — сказал Хануман, ухмыляясь, — rice-n-curry, man! И не возвращайся на свалку, пока я не дам сигнала!

Всё так и вышло.

Эдди партизаном залег на дне контейнера.

Я вошел в комнату Ни; на табуретке: rice-n-curry, курочка, пиво и моя набитая трубка. Ни в седьмой раз смотрел «Титаник».

Я покурил, меня прибило, и было как-то все равно, что смотреть, «Титаник» так «Титаник». Тем более с Ни смотреть можно было спокойно, потому что он не задавал никаких вопросов. Не то что Михаил или Иван; эти сколько-то понимали по-английски, и оттого было только хуже, потому что все, чего они не понимали, просили перевести; смотреть с ними фильмы было просто невыносимо!

Китаец не имел абсолютно никакого языкового запаса. Такое облегчение! Ничего говорить не надо: все равно не поймет; и ждать от него тоже нечего. Он мог сказать только «о'кей-o'кей-о'кей» или «гуда-гуда-гуда», отрицание он показывал очень-очень выразительно: «най-най-най-най-най!!!» И все. Он ничего спросить у меня попросту не мог. Это был идеальный обитаемый остров! Мы только улыбались друг другу. Если я входил в его комнату, он просто улыбался, показывал на стул, на койку, на телевизор — это было все. Больше и не на что показать-то было!

Жить с ним было бы идеально, он сам с собой тоже весьма здорово уживался, в полной гармонии со своими потребностями. Даже то, что его комнатка была так мала, даже это его никак не смущало. Такой счастливый он был!

Комнатка у него была до неправдоподобности тесная. Там не было места даже для шкафа. Там стояли две койки, столик и маленький телевизор на тумбочке. Все! Вещей у Ни тоже практически не было. Спортивный костюм, кеды и зимняя куртка. У него зато было несколько шапочек. Все лыжные. И еще перчатки. Все это лежало в сумочке под кроваткой. Он очень редко куда выбирался. Ни с кем не общался. Только с Непалино. Он только коротко спрашивал его о чем-нибудь. Никто не мог знать, о чем именно китаец спрашивал непальца, только Непалино ему почему-то приносил то фильм, то моющие средства. Фильм он постоянно приносил один и тот же — «Титаник»; собственно, поэтому ничего другого Ни и не смотрел. Я ни разу не видал, чтобы Непалино ему приносил что-то другое. Видимо, китаец ничего другого и не спрашивал.

Для него я был «руссия-руссия». Меня это устраивало. Вполне. Хоть он точно так же звал и Ивана, и Михаила, и прочих русскоговорящих (разве что Аршака всегда называл по имени, и говорят, что быстро выучил его имя). Но мне было плевать, как он их звал. Потому что лично для меня в этом «руссия-руссия» было столько вожделенной анонимности, о которой я даже мечтать не мог!

* * *

Его соседом по комнатке был еще один непалец, который гонял Непалино и где-то подпольно работал. Звали его Сом.

Был он квадратноголовый, лепешколицый, с ужасной ямочкой на подбородке. И какой-то черный. Еще более пятнистый и серый, нежели Непалино. Он был очень грубо отесан, этот Сом. У него не было манер совершенно. Он только огрызался и вел какую-то только ему известную войну с Хануманом.

Постоянно пытался играть со мной в шахматы. Хотя это было бесполезно… Он и сам знал, но все равно настаивал, и было в этой его настойчивости нечто похожее на игру в спортлото, он садился передо мной, расставлял фигуры на доске, двигал их так, точно ждал удачи: авось повернет таким образом, что он выиграет?! Но не получалось: все время проигрывал, и все равно опять бросал вызов. Думал подолгу над каждым ходом, но проигрывал всегда одинаково безнадежно. Никогда не оказывал хоть чуточку больше сопротивления, чем обычно. Проигрывал — и все. И не просто проигрывал, а проваливался. Пролетал как ведро в колодец! Со свистом!

Однако у Ханумана выигрывал. Собирался, как самурай на схватку со смертью. Зазывал его издалека, расставлял фигуры, бросая колючие выстрелы-взгляды, поигрывая желваками, а потом очень напряженно сидел, чеканно передвигал фигуры. Так сосредотачивался, что я даже вместе с ним в кухне не мог находиться — такое от него тогда исходило напряжение; даже воздух вокруг него наливался электричеством его ненависти, он аж вибрировал. Думаю, нипочем я не выигрывал бы у него, если б он и на поединки со мной собирался так и с таким вот злым ебалом сидел, постреливая ядовитыми глазюками.

У него была необычная по сравнению с прочими в нашем лагере ситуация, которая позволяла ему вызывать в других не раздражение, а сочувствие. В его деле не было никакого политического прошения, никакого религиозного конфликта, ничего такого. У него была немецкая жена. Вот и все. Он был женат на немке. В этом и состоял его кейс. Там было что-то с визой…

Приезжала она к нам частенько.

Отвратительная, в рыжий крашеная алкоголичка. Ждала, когда Сому разрешат въехать легально в Германию, чтобы их брак возымел силу. Не могла дождаться. Все приезжала и приезжала.

Но немцы отчего-то не давали Сому визы. Они все ему писали, чтобы он ехал к себе в Непал и оттуда попросился. Сом ехать в Непал не желал, он сидел в лагере беженцев в Фарсетрупе и пытался получить визу в Дании.

Датчане отказывались способствовать ему в этом.

С какой стати?

Сом ругался. Постоянно ругался. Негодовал! Он, видите ли, уже устроил свою судьбу, ничего другого ему не надо, только позвольте въехать и поселиться с женою в Германии! Но нет, эти чертовы мерзавцы ему чинили препятствия! Не было человека во всей Дании, кто бы не знал эту историю. Про него даже в газетах писали. Потом сняли какой-то фильм про беженцев, очень дурацкий, и Сома там тоже показали. Он в нем на плохом датском рассказывал свою историю. Несмотря на то, что он говорил по-датски, все его слова прописали субтитрами снизу — так вот плохо он говорил.

Но даже после этого фильма ему не дали визу. Наоборот, еще раз посоветовали ехать в Непал, делать там свой непальский паспорт, который давно уже весь вышел… и вот тогда, может быть…

Сом ходил синий от ярости. Немецкая жена была в отчаянии. Она приезжала к нему каждые две недели на старом «фольксвагене».

Это было зрелище, которое нельзя было пропустить. Она громко хлопала дверцей, выносила ящик пива, тащила по-мужицки — коленками врозь — в его комнату. Китаец загодя испарялся. Она хозяйничала, что-то громко выговаривала Сому, который стыдливо тащился за ней с сеточкой какой-то жрачки, с блоками сигарет и бутылью виски. Они запирались и не показывались долго-долго, а потом выходили в халатах и шли мыться. И мылись долго-долго-долго.

Бедный Сом был всегда так изможден после ее наездов…

Она была, очевидно, много старше его. Даже принимая во внимание антропологическое свойство желтых долго сохраняться и выглядеть мальчиками в сорок пять лет. Даже знание этого не спасало положения. Было видно, что ей уже далеко за сорок, а Сому, вероятно, не было тридцати. В любом случае, такая мерзкая была она баба, что сколько бы ей ни было, это дополнительно ничего не смогло бы сообщить их союзу.

Сом ее очень стеснялся. Прятал в своей комнате, громко исполнял свой супружеский долг, а потом торопил обратно в Германию. Но та никак не торопилась уезжать. Частенько случалось, что, напившись, она выбиралась из комнаты, выходила на кухню и заводила с кем-нибудь беседу. Приставала к эфиопу Самсону. Тот был такой смазливенький, но плохо говорил по-немецки. Только лыбился Аршаку за картами, а Аршак мне говорил:

— Этот Непал ей очко лижет. Я в окно видел! Прикинь, очко ей лижет, урод! А ты с ним в шахматы играешь…

Потом она отваливала от этой компании, приближалась к другому столику и тужилась, выдавливала из себя длинные философские фразы, которые тянула изо рта как жвачку в направлении сомалийца Камаля.

Тот долго жил в Германии и говорил по-немецки гораздо лучше ее самой, а жена его говорила на семи языках, и на каждом лучше, чем Камаль на родном! У нее было два образования. Об этом часто говорил Камаль. Он этим гордился. Его жена и по-русски говорила, но только тогда, когда ей Камаль позволял открыть рот. Без разрешения она не говорила, все время молчала, даже если его не было в лагере. Но если надо было произвести на кого-нибудь впечатление, мол, какая у него дрессированная жена, он мог ее притащить на кухню, усадить перед человеком и заставить говорить на каком угодно языке.

Так, со мной она поговорила по-русски о Петербурге, в котором изучала психологию. Говорила она действительно хорошо. Просто поразительно хорошо. Только это был единственный раз, когда я мог в этом убедиться. Больше Камаль не дал мне такой возможности. Ему больше не надо было, чтобы его баба трепалась с русским. Он произвел на меня впечатление и погнал ее в стойло. Теперь он мог ходить, задрав нос к потолку!

У них было пятеро детей, и жили они в комнатке едва ли больше, чем комнатка Ни и Сома! Но им хватало, ведь они спали на полу. Им много места не надо было! Главное, что платили пособие на всех, а уж как там они поместились, это было их дело. Они были готовы страдать бесконечно, лишь бы платили.

Камаль строил из себя образованного тоже, постоянно ходил с какой-нибудь книгой в руках. Выходил пакет с мусором вынести, глянешь на него — а у него книга подмышкой. Книги все были одинаково массивные, с могучими переплетами, с крупными золотыми буквами. Почти всегда по-немецки, и почти всегда классика: Гёте, Гейне, Гегель или что-нибудь еще похуже, если бывает хуже.

Немке это «импонировало», как она говорила. Она брала из его рук книгу. Начинала листать, на чем-нибудь останавливалась, громко читала сквозь пьяные слезы, а потом цеплялась за какую-нибудь строку, начинала ко всем подходить и повторять эту строку, задавая какой-нибудь вопрос.

Никто не понимал. Все понимали, что ее просто клинит; над ней смеялись. Получалась неловкая ситуация. Сом наливался кровью, не понимая, то ли ему следовало вцепиться в горло тем, кто над ней смеялся, то ли взять и утащить ее в комнату. Но он не мог решиться ни на то, ни на другое. Он просто сидел и синел от ярости. Играя желваками своей квадратной челюсти. Бросая молнии сквозь свои узкие глаза-бойницы.

Ей этого спектакля было мало. Ей нужно было что-то еще. Она цеплялась ко всем. К кому не попадя…

Однажды она влезла в душ к Непалино и стала намыливать ему спину. За это Сом стал колотить Непалино. Прямо там, в душе. Они долго ругались. Устроили свалку. Сом несколько раз уронил несчастного Непалино в лужу и бил его ногами. Немка пыталась вмешаться, но он ей что-то сказал обидное по-немецки, и она убежала, расплакавшись. Сом продолжал колотить Непалино. Делал он это с вызовом, бросая косые взгляды на Ханумана, словно бы ожидая, что Ханни вступится за лягушонка, и тогда будет повод сцепиться с индусом. Но не такой дурак был Хануман, чтобы лезть в драку из-за куска непальской задницы. Он цинично смотрел, как Сом валяет Непалино по полу; Хануман смотрел на это как-то высокомерно, как барин мог бы смотреть на драку двух своих холопов; его глаза при этом были несколько прикрыты, уголки рта опустились глубоко вниз, подбородок задрался. Мне он казался тогда таким важным и постаревшим. Если б не дурацкий халат из секонд-хенда, я бы сказал, что в тот момент он как никогда был похож на настоящего принца. На принца, который сам отдал приказ наказать Непалино, и Сом исполняет его приказ и посматривает на Ханумана не с вызовом, а стараясь угадать по его выражению лица: достаточно ли валять Непалино?.. или продолжать?..

В билдинге поднялся настоящий шторм ругани. Люди стекались. Сом бил мочалкой по Непалино и во все стороны летели хлопья пены. Это была самая красивая драка, которую я когда-либо видел.

Однако скоро гам поднялся такой, что комедия перестала казаться смешной. Столпился народ. Сом вошел в раж. Подстегиваемый участливой толпой, он, казалось, готов был убить Непалино.

Женщины стали кричать.

Мы с Хануманом перепугались, что сейчас не дай бог кто-нибудь сдуру вызовет ментов. Когда услышали звук колес, мы готовы были сигануть в окно. Мы уже одной ханумановой ногой были на улице, а другой моей в поле, но, как оказалось, это были не менты, а Петер, один из стаффов, самый миролюбивый.

Петер все уладил, всех успокоил. Дольше всех он успокаивал немку. Посадил ее к себе в машину и привез утром. Уже совершенно спокойную.

Сом никак на это не отреагировал. Он воспринял это очень спокойно.

Собственно, именно это спокойствие и было его реакцией; он просто картинно надулся на нее. Но так, чуть-чуть, ровно настолько, насколько мог без ущерба своему положению позволить себе это.

Она долго извинялась, тоже в меру, чтобы не сожалеть потом, если что; купила ему кучу подарков — дешевую дребедень в «Риме 1000». Какой-то свитер, какие-то рубашки, ботинки. Он все это спрятал в сумку; они поплакали. Он сказал, что ему надо работать, и засобирался. Она вздохнула и сказала, чтобы шел работать, не терял времени даром, каждая крона на счету. Он сказал: да. Они подержались за руки, похмыкали носами. Она, наконец, сказала, что раз он идет работать, тогда она поедет обратно в Германию. Он сказал, чтоб тогда ехала. Она села и уехала, а он пошел работать.

Но потом она еще приезжала и приезжала. И все эти концерты разыгрывались снова и снова, но уже не так, а все менее жарко, затухая, менее чем в полоборота.

Непалино с тех пор избегал немку, прятался, когда та приезжала. Но напрасно, потому что я заметил, что сама немка тоже избегала Непалино. Если он вдруг нечаянно появлялся на кухне, она тут же вставала из-за стола, будто протрезвев, и прямиком шла в комнату к Сому.

* * *

В этот раз у китайца не было Сома, и я мог растянуться на его койке. Сом где-то работал. Может, рубил на гильотине фанеру, как знать. А что еще? Что еще мог бы он делать?

Мы с китайцем смотрели «Титаник».

В соседней комнате пыхтел Хануман.

«Титаник» погрузился ровно наполовину к тому моменту, когда Ханни закончил; по пути в душ постучал к нам.

Я пошел на свалку извлекать Эдди из контейнера.

Там же нашел для него какой-то торшер. Или что-то похожее на торшер.

Он так трясся, что мне пришлось спуститься внутрь, показать фонариком, за что цепляться. Подсадить его.

Он цеплялся за меня как кошка, бил ногами по моим коленям, рукам, плечам, наступал мне на голову, пыхтел, сопел, брызгал слюной. Затем я сам взобрался, спрыгнул; мы перелезли через забор, сползли по дереву; я дал ему торшер.

Надо было видеть, как он обрадовался этой штуковине! В темноте. Когда вышли на свет, он радовался нисколько не меньше. Я сам посмотрел и заметил: вполне приличный торшер.

На следующий день он так меня благодарил… сказал, что его жена была так рада, так довольна, что ее муж принес ей такой вот торшер… Только одна вещь его беспокоила: жена ему сказала, что раз у него так неплохо получается по свалкам ползать, он мог бы сходить и принести карниз или вешалки на стену, ну что-нибудь, что там есть. Что-нибудь…

У меня потемнело в глазах. Перспектива пережить такое ночное приключение еще раз меня нисколько не вдохновляла. Эдди меня так помял своими тяжелыми ботами… с ужасом представил, что мы снова должны будем повторить этот трюк, и он снова будет мне вставать на колени, плечи, голову…

Я отказался. Сказал, что якобы ничего для себя там не нашел и у меня не было больше причин топать на свалку.

Через месяцок разве что…

Хануману тоже отказал. Посоветовал самому топать на свалку, а потом бежать в лагерь драть жену Эдди: одна нога там, другая здесь, слабо, Ханни?

У того нашлись другие идеи; ни дня без идеи!

Помимо свалки есть другие места, куда можно пригласить Эдди. Например, в библиотеку!

— Отличная идея! Библиотека! — кричал Хануман, хлопая себя по лбу. — Не надо никуда лезть. Никто тебя не помнет ботинками. Все стерильно… Библиотека: книги, Интернет — это классика, Юдж!

Я послал его к черту, сказал, что он может драть жену Эдди, сколько угодно, но я ничего не хочу знать об этом, ни тем более участвовать в этой мышиной возне, хотя бы косвенно.

Хануман попытался меня подкупить… rice-n-curry, как всегда… но это не сработало…

— Поищи что-нибудь получше, — сказал я.

Он хлопнул дверью.

ИНТЕРСИТИ: РОСКИЛЕ — ОДЕНСЕ

Новелла

Ехать было прилично. До поезда оставалось минут двадцать. Мы быстро скрутили один небольшой косяк, дунули недалеко от станции, не особенно крепко задерживая дыхание. Но все равно — продрало до слез.

Сканк, чертов сканк! — сквозь кашель ругался Ханни. Но в его брани было удовольствие. Он был доволен терпкостью оранжа. Он был доволен вкусом конопли. Едкая, она проедала горло, выходила сквозь ноздри, оставляла на зубах привкус хвои! — Кре-пка-я чертовка, — кряхтел он.

Очень, — приговаривал я, выпуская дым, впадая в столбняк.

— Смотри, я вон… на пальцах у меня… во, Ханни, смотри, смола от нее… скаталась, пока крутил…

Скатай гашиш себе на маленький, — пошутил он, и загоготал, плюясь дымком. Я тоже зашелся смехом…

О, какой момент! О, как нас выбило! Хорошо, что предусмотрительно до того мы отыскали нашу платформу.

И все равно после этого косяка мы ее вторично искали. В два раза дольше!

Затолкались в вагон. Вроде забыли купить билет. Вспомнил, что я купил билеты, я просто забыл об этом и чуть не купил их у контролера…

Мы втроем посмеялись над этим. Контролер с пониманием приговаривал, чтоб мы поосторожней, чтоб мы повнимательней… Фигню там какую-то плел себе под нос, прикладываясь к козырьку… Дуралей старый… И все жестами показывал, чтобы, мол, в вагоне ни-ни, ни буль-буль… И подносил воображаемый стаканчик к губам, да пальцем грозил. Он думал, что мы напились. Мы ему в этом усердно подыграли. Показали запечатанные бутыли вина и сказали, что не собираемся их открывать в вагоне — нечем, нечем открывать… Дома, дома откроем… Он снова погрозил нам пальцем. Палец его долго висел в воздухе восклицательным знаком, и я не знал, к какому бы предложению его приделать. С чего бы ни начал разговор, язык не поворачивался, и палец контролера так и качался надо мной, как стрела.

Ехать было далеко… Выбило так, что дорога стала бесконечной… Станции выплывали из темноты медленно, неохотно; синяя ночь удерживала, не отпускала, вплеталась в слова, держала за душу…

Как только мы тронулись, Хануман стал говорить, но с каким трудом он выговаривал слова! Он их вынимал из себя всем телом, всеми морщинами на лице… А потом пружина сорвалась, форточка хлопнула, в вагоне образовался сквозняк, и его понесло… его было просто невозможно остановить! Его прорвало!

Меня носило не только со сканка, но еще и с грибов, накатывали легкие волны, поэтому фрагменты его рассказов перемешивались, выстраивались в абсурдную цепочку, станции шли не по порядку, не в соответствии с картой, мост нарисовался не там, где надо, мир опрокинулся, он стал нарезкой, я чувствовал руку редактора, он криво наляпал, он забыл, что за чем следует… в голове плыли разноцветные шарики, переворачивались и кувыркались гномики, забивались какие-то гвозди, почему-то резиновые…

А разве есть резиновые гвозди?..

Ну, если есть резиновые пули, почему бы не быть и резиновым гвоздям?!

Резонно… Продолжай!

Он продолжал: сказал, что недавно встретил Свеноо, бывшего стаффа в Фарсетрупе, он снова взялся за молоток, опять за старое, плотничать!

Резиновыми гвоздями?

Нет, совсем без гвоздей! Строит какие-то домики, викингские юрты, коттеджи, избы, хер знает что! Малый совсем пропил себе мозги! Говорит, что платят очень хорошо. В Дании, говорит, на это спрос.

С чего бы это?

Я с грустью подумал о том, что однажды Свеноо одолжил мне по пьяни огромную сумму денег — и я ее, естественно, не вернул. Доверчивый мужичок решил помочь нелегалу… Я давно в нем приметил неконтролируемое сумасбродство и альтруизм, преданность гуманистической идее — «всем помогать!», ну и не мог не воспользоваться… Грех было не нагреться…

Хануман сказал, что Свеноо обрадовался ему, и когда спросил про меня, то говорил без злости, а с грустью, по-доброму, мол, как там Йоган, как там у Юджина дела, хотелось ему знать: все ли у меня в порядке… Ханни утверждал, что ему показалось, будто на самом деле Свеноо переживал за меня, а не про бабки вызнавал. Он сказал Свеноо, что сто лет не видел меня и что я обязательно отдам ему деньги, как только у меня все наладится. Свеноо стал отмахиваться, как только были упомянуты бабки.

Я сказал Хануману, что никогда ничего не отдам Свеноо, даже восьми долларов из восьмисот, которые тот мне ссудил.

Свеноо, конечно, хороший человек, — сказал Хануман, — но, ты прав, капусту ему возвращать необязательно…

Ханни рассказал, что жена Свеноо, с которой он давно не жил, подала на развод. Потому что нашла кого-то. Свеноо запил пуще прежнего. На развод почему-то требовалось тридцать тысяч. Он постоянно таскал Ханумана по барам, пил и цедил сквозь зубы: «Тридцать тысяч! Тридцать тысяч!».

Он стоял перед выбором: продать либо мотоцикл, либо машину.

Ну, ты же знаешь, как он любит мотоцикл! Он его ни за что не продаст, — усмехнулся Хануман. — Но машину он тоже не сможет продать, она ему так необходима!

Ханни опять усмехнулся. Дилемма, перед которой оказался Свеноо, смешила Ханумана. Но он как-то горько усмехался. Мол, с жиру пес бесится.

Мы так много пили, — продолжал он, — что я думаю, мы пропили не меньше половины той суммы. Мне кажется, у него еще прилично денег на счету, не знаю, зачем он так надрывается…

Рассказал, что Эдди накопил денег и купил фальшивые паспорта для всей своей семьи!

Они пытались бежать в Америку, представляешь! Хэх! — всплеснул руками Хануман, словно подбрасывая в воздух пригоршню конфетти. — Добрались до Германии. Там их сняли, в аэропорту. Они не прошли паспортный контроль. Идиоты. У них были билеты, взятые на чужие имена, и имена были какие-то европейские. Билеты были куплены кем-то, какими-то знакомыми, а паспорта вообще британские! Ну какие они к черту англичане! Они потратили на эту вылазку все свои бабки! И все это разметал ветер, как муку, как муку… Но не напрасно… Эдди попал в дурку, он, правда, свихнулся после этого. Натурально. Сперва он слег с сердцем. Говорят, был небольшой удар, легкий такой, и это откликнулось в голове. Он стал бродить, приставать к детям с глупыми вопросами. Он начал бредить, петь какие-то песни, и его действительно диагностировали как умалишенного, и всей семье дали позитив! Представь, как это меня убило. Какого-то иранского недотыкомку признали, а меня — артиста — подняли на смех, когда я пробовал косить!

Хануман пытался прижиться у служителей культа.

Я ухмыльнулся; он скривил рот.

Ну а что ты хотел? Выбирать не приходится. Как-никак лучше тюрьмы…

Я согласился.

Он признался, что старики Свайсю когда-то давно, еще в те дни, когда они с Непалино принимали их у нас в фарсетрупской комнатенке, высказали вслух предположение, что могли бы, наверное, приютить одного человека у себя, если б ситуация сложилась совсем безвыходная. Хануман запомнил эти слова, но никак не мог найти повода вернуться на бороздку этой темы. Те это сделали вскользь, как всегда датчане делают, вложив как можно больше юлландского тумана в свои вздохами надутые фразы, — нет-нет, они не особо заострили на этой мысли внимание. Скорей всего, они это высказали вслух ради красного словца: вот, мол, мы настолько святые, что даже укрывали бы у себя нелегала, только б помочь, только б пособить, раз государство отказывает. Ляпнули и долго, полгода или больше, не вспоминали об этом. Все ждали, когда им напомнят. Но когда Хануман заявился, там уже поселился Непалино.

Я не поверил своим ушам. Неужели?

А ты как думал! Хех! Юрк — и уже там! Я слишком много шакалил на стороне и упустил их из виду, — задумчиво изрек Хануман. — Этим и воспользовался Непалино…

Мы посидели пять минут молча; у него был слегка расстроенный вид, точно он обдумывал ходы, приведшие к поражению в шахматной партии.

Ох, эти старики Свайсю, — вздыхал Хануман. — Он с ними еще намучается. Проклятый лягушонок! Они же полные идиоты! Она — безумная бабка, юлландская старуха, которая так и не обзавелась своими детьми, все хотела усыновить какого-нибудь ребенка. Лучше бы черного. Так она говорила. Лучше б меня! — вскрикнул Хануман, тыча в себя щепотью нищего. — Почему нет? Чтобы жизнь ее стала в точности такой же, как на обертке их идиотских журналов! Она даже учила какие-то странные языки. А ее муж — еще лучше! Больной, шизофреник! У него припадки страха, паники, он боится кары Господа неизвестно за что! Не знаю, что он в прошлом наворотил… Но его порой начинало трясти так, что вся мебель в доме ходуном ходила, — это было похоже на землетрясение! Прикинь, сцена: он зеленеет, выпучивает глаза, она протирает его влажными салфетками. Салфетки липнут к нему, как пиявки! Последний раз это случалось за рулем их развалюхи. На полном ходу! Его как паралич взял! Скрутило за баранкой! Они меня так отвозили! Когда я от них уезжал… У него, видимо, совесть взыграла, что они не смогли меня пригреть… Не знаю, не знаю… Что там такое должно в голове вертеться, чтоб так перекосило. Мэн, представь, что я вытерпел?! От Фарсетрупа до Виборга! С паралитиком за рулем! Могло весьма плохо кончиться. Буквально в кювете жизни! Хех…

Он помолчал, глядя наружу: мимо текли потоки воды, островки… Это был бесконечный мост. Можно было многое вспомнить, обдумать… У Ханумана в глазах стоял туман.

Я даже не жалею, что там не я, а Непалино, — сказал он наконец. — Потому что это дурка! И они так часто выезжают… На свои собрания… Утром, днем, вечером… Мотаются по всему Юлланду! Вдоль и поперек! У Непалино превосходные шансы сыграть в ящик вместе с ними! Хэ-ха-хо!

За те несколько ночей, что Хануман провел у них в гостях, непалец рассказал ему про то, как ему удалось устроить свою задницу. Оказалось, всю осень непальчонок лез из кожи вон, старался угодить, ползал у них по огороду, ломал себе спину. Он окучивал грядки, скреб грабельками, стриг кустики, полол и копал, копал и полол. Он так трудился — прорыл тоннель до Германии, наверное! Он им готовил обеды. Ему много не надо было, им подавно. Он умел из ничего приготовить шикарное блюдо. Экономия его довела. Он стал мастером из куриной шкурки готовить плов на шестерых! И свинины не надо! Он мог всех троих накормить одной луковицей! Он так изящно ее резал, что у них от восхищения на глаза наворачивались слезы! Они с замиранием сердца смотрели, как тот крошил морковку, — им большего и не надо было! Они были сыты одним представлением! Однажды он улучил момент и пожаловался на судьбу, на то, что его хотят депортировать, и те его оставили, трудоспособного детоподобного мужчинку. Поселили его в маленькой вонючей, пыльной, гробоподобной комнатке.

Хануман сказал, что было смешно наблюдать за ними. Непалино скажет что-нибудь старикам. Те ему ответят невпопад, наугад. Он их не поймет, скажет что-то свое. Они тоже не поймут. Сидят, мусолят журналы. Там они находят общие слова, темы проложены, как рельсы, истины зазубрены, скрижали затвержены. Так им проще общаться. Это их единый языковой космос. Но все равно они живут в параллельных мирах, хоть и под одной крышей. Ходят в один туалет, похожий на шкафчик. Они встречаются за столом. Мумия наливает непальчонку суп, непальчонок говорит tusind tak, вылавливает свою котлетку, съедает, возит ложкой в жиже, надеясь отловить чего-нибудь еще. Отвечает невпопад на невпопад заданные вопросы, снова говорит tusind tak и отправляется в постель мастурбировать. Его по субботам вывозят в люди. На собрания. Там он слушает, ничего не понимая. Там он привлекает к себе внимание. Вызывает в людях жалость своим серым раскосым лицом, вызывает жалость той тоской, которая сочится сквозь тоненькие трещинки его глаз, и ломким жестом, и пущенным вскользь словом он заставляет людей сострадать. Его демонстрируют как некое экзотическое домашнее животное. И ему это нравится. Он счастлив, потому что знает, что рано или поздно эти старики запишут на него эту халупу, и он станет единоличным собственником, что обусловливает право на его пребывание в стране; его просто не смогут согнать с этой земли! Хех! Он получит прописку. Он останется. Это — дело его жизни. Таков его нехитрый расчет. Ему все равно, какой ценой. Для него главное — сдохнуть на этой земле. Это его достижение. Это его цель. Цель его жизни. Испустить свой вонючий непальский душок где-нибудь в Европе. На своей земле. И почему не в Дании, почему нет? Это шикарно. Просто шикарная смерть! Весь Непал будет завидовать. Весь Непал будет говорить тысячу лет о том, что вот был такой непальчонок, который жил и умер в Дании. Он станет новым великим героем эпоса. Его родственники будут приезжать в Данию, чтобы пожить у него. Он будет их учить жизни. Они будут смотреть ему в рот. Для них он станет датским гуру. Он так мечтает об этом. Для них он станет богом. Богом, живущим в Дании. Для непальцев бог больше не живет в Катманду. Дух концентрируется не в ступах и ашрамах. Подлинные боги для них живут в Дании, Германии, Лондоне… Вот где живут их боги. Стать одним из таких богов — это его мечта. И, кажется, она скоро осуществится.

Хануман снова долго молчал; мост не кончался… Вода тоже: водяная сталь текла и вращалась, заворачивалась… Чайки летали над водой…

Хануман принимался говорить — говорил он, глядя сквозь стекло на море…

Сколь мало ни занимал бы Непалино места на своей раскладушке, для Ханумана так и так места не было. Ему дали понять. Полунамеками, как всегда. На пару ночей — velkommen, надолго — никак, места нет, бюджет не тот и т. д. и т. п.

У них было две комнаты (вся нижняя часть дома сдавалась под мастерскую — это был единственный, кроме пенсии, доход этих людей!).

Мастерская занимала в два раза больше площади, нежели вся остальная часть шикарного некогда дома. Проклятая мастерская была отдана в руки какому-то мебельщику, он чинил шкафы и стулья, лакировал и клеил, прессовал шпон и творил чудеса с калеками-кушетками. Он так активно работал, что за каких-то несколько лет погубил великолепные апартаменты первого этажа. Реанимировать весь первый этаж под жилье было уже делом немыслимым (тем более что мастак предлагал выкупить его и весь остальной дом — так недурно у него шли дела!). Запах красок и масла, растворителей и лаков и еще чего-то немыслимого настолько въелся в дом, что люди обходили его стороной.

Иногда Хануман думал, что концентрация растворителей и прочих взрывоопасных смесей так высока, что, возможно, они могли и взлететь на воздух, зажигая свечи на ужин!

За ужином старики бесконечно пересказывали ему свою жизнь и жизни людей, с ними соприкасавшихся, — сутками, безостановочно, наливая Ханни ромашковый чай, от которого его тянуло блевать.

Еще хуже обстояли дела с обедами! На обед они готовили суп, в котором было больше воды, чем воды в море. Суп, в котором плавали три мясные котлетки. Котлетки, которые готовят из мясо заменяющего теста. В этих супах плавала вареная безвкусная морковь. Резиновая на вкус. Там плавали редкие медузы плохо рубленого лука.

Это тот самый суп, Юдж, тот самый суп, черт побери, тот самый суп из пакета! Замороженные супы, помнишь?

Как не помнить! Мы их с помойки как-то набрали, мы не знали, что с ними делать. У нас их было так много, а жрать было совсем нечего. Пришлось жрать эти супы. Мы их заправляли чили, карри, жарили чеснок с луком, ингефиром, жарили морковь и бросали в этот бульон. Но эта параша все равно оставалась безвкусной. Она отдавала металлом на зубах. Это хуже любой баланды. И они, эти старики, они ели, ели этот самый дешевый в Дании суп три раза в день. Чтобы поддержать организм.

Каждый день! Семь раз в неделю! Суп и все тут! — кричал Хануман. — Хех! Им больше ничего не надо. Они же такие старые. Зубы вставные. Они могут на этом жить. Они — да, но не я! Юдж, я не могу так жить! Даже в индийской тюрьме, что бы ни писал в своих книгах Рушди, даже в индийских тюрьмах кормят лучше — да, поверь мне, мэн, лучше!

Он рассказал, как он с ними однажды сел за стол и ему дали бутылку пива. Мерзкого безалкогольного наидешевейшего пива. Ему открыли ее. Из нее пошел запах тухлого болота, в которое ходят подыхать слоны. Он даже не притронулся к пиву. Он отставил бутылку подальше от себя. Тогда старик отхлебнул пару раз, и старуха схватила, закрыла пробкой и убрала в холодильник. Кнуту пиво было нельзя. Нет, даже если б Ханни уговаривали там с ними остаться, он бы отказался.

Хануман качал головой, глядя на море, и божился: ей-ей, отказался бы!

А Непалино остался. Потому что ему все равно, что ему нальют: баланду, суп с одной котлеткой из протеина или вообще — мочу! Ему все равно. Ведь бесплатно. Он и не такое жрал. Воду пил из болот — и ничего! Главное: бесплатно. И в Дании! Какая разница, как он живет?! Какая разница, что он жрет?! Ведь он живет в Дании! Это достижение всей его жизни. Чем угодно можно пожертвовать! С чем угодно смириться! Дания, а не Непал какой-то занюханный! Европа, что ты! Непалино остался. Он принял веру. Он стал свидетелем и участником великой драмы человеческого духа, которая происходила каждый день в этой ветхой халупе. В этой халупе человеческий дух овеществился в альбомах, что листают две мумии каждый вечер после ромашкового чая, приговаривая: де ба хюггелит, так уютно, так мило…

Теперь они носятся с непальчонком, как с подлинной кошкой; он их единственная забава, — ядовито и горько изрек Хануман, приглядываясь к какому-то пассажиру. Я внутренне напрягся: он мог что-нибудь затеять… Но его взгляд потускнел, он снова отвернулся к окну.

Могу себе представить, как он там живет, — говорил он. — Зимой… Что он там будет делать? Что можно делать на Юлланде зимой? Ничего! Он уже тогда ничего не делал, даже выходил редко. Лежит, смотрит телевизор, робко высказывает свое мнение на своем убогом датском, которого никто не понимает, — да и важно ли это? Какая разница, что говорит кошка!

Хануман сказал, что тот к нему приставал ночью, прилип, лежал, поглаживал, шептал в слезах, что мог бы Хануману по-братски уступить комнатку, а сам бы поехал к дяде в Копенгаген, но Хануман прекрасно понимал, что никуда не поедет лягушонок, ни в какой Копенгаген, блядское существо там уже пустило корни. Хануман ведь не дебил, чтобы не понять того, что непальчонок просто из раболепия перед Хануманом предложил поменяться; он просто выпрашивал у него ласк, напоследок. Пустые были то слова, это Хануман понял, когда увидел, как тот сидел в кресле, подобрав под себя ноги. Хануман сказал, что тот подтянул их так легко и так мягко подмял под себя, прямо как кошка, и было столько в его позе насиженности, что даже у самого жестокосердного тирана в мире не поднялась бы рука на Непалино. Непалино сидел в этом кресле так, точно всю жизнь там у них жил.

Ханни сказал, что именно тогда он понял, как я был прав, когда прозвал Непалино кошкой.

Ханни продержался несколько ночей на раскладушке и уехал к Свеноо, а Непалино остался листать с ними их фотоальбомы…

У них было так много альбомов. Сперва Хануман думал, что то были корешки книг, энциклопедии… Но нет! То были альбомы. Они стояли на полках как книги! Сорок восемь томов! Там было много фотографий их конгрегации. Там были фотографии и всей их сумасшедшей семейки. Кнут Свайсю рассказывал про всех. Ханумана заинтриговала одна дамочка, про которую Кнут с восторгом сказал: «Она не простая, она продает машины! Машины!!!», но тут же выяснилось, что машинами она торговала в прошлом, до того как попала в секту. Как только она уверовала в Бога, она все бросила, и Хануман сильно расстроился, потому что она была даже и ничего собой…

Сумасшедший старик рассказывал Хануману, что у него есть брат, который так долго жил в Канаде, что у него появился смешной акцент, поэтому он стеснялся общаться с датчанами и предпочитал общаться с иностранцами. Чтобы не говорить по-датски. Он постоянно болтал теперь по-французски и говорил, что это самый красивый язык, а по-датски он стеснялся говорить, стеснялся своего акцента и боялся, что его могут принять за иностранца!

Это смешной комплекс! — кричал Кнут.

Хануман кивал, подзадоривал…

Но я его понимаю! — развивал тему старик. — Датчане такой народ, что если ты говоришь с акцентом, ты уже не датчанин! Датчанина датчанином делает датский язык!

Старший брат Кнута, Ким Лэссе, был намного энергичнее, чем его младший брат. Старший брат помнил войну лучше, хотя выглядел значительно моложе и свежее. А вот Кнут был бледен, сух и изможден, хотя был младше лет на восемь. По мнению Ханумана, он был изможден верой в Бога…

У Кима Лэссе было красное живое лицо, и он не верил в Бога. Оно было напитано эмоциями и светом. А его младший брат ничего не излучал, у него лицо было почти пепельного цвета. Он словно целиком выгорел.

Ким Лэссе очень хорошо помнил войну. Кнут сидел дома, его не выпускали, он занимался уроками и делами по дому. Он совершал вылазки на велосипеде, за это его наказывали и сажали в погреб под замок. А старший брат, Ким, был побольше, и отец его брал с собой на работу. Их отец тогда работал таксистом. Поразительно: война, их бомбили, а он работал таксистом! Жили они в Копенгагене. Это потом они перебрались на родительскую ферму на Юлланд, поднимать хозяйство. А до того они жили в Копенгагене. И отец его работал каждый день. Он считал это обязательным — выгнать машину, вымыть ее и поехать по улицам. Он работал даже в те дни, когда Копенгаген бомбили, его отец садился и ехал, как ни в чем не бывало. Он брал с собой старшего сына. Старик Ким Лэссе вскакивал и на красивом английском вскрикивал: «Копенгаген был в огне! В небе летали самолеты! Звучали сирены! Рушились дома! А мы с отцом ехали по улицам, и отец говорил, что денек не задался! Денек не задался!»

Подъезжаем к Нюборгу, — сообщил голос. — На подходе Нюборг…

Хануман некоторое время оставался в Фарсетрупе…

Со вздохом утер пот с лица и сказал, что Бачо, наконец-то, выслали.

Для меня даже сейчас это какое-то облегчение, — с изумлением сказал Хануман, поворачивая ко мне свое истомленное лицо. — Казалось бы, ну какая разница… Но ты не представляешь, как он всех достал под конец…

Тут Хануман рассказал, что незадолго до своего депорта Бачо устроил в лагере настоящий террор. Он буквально грабил и обирал людей. Приглашал к себе посмотреть краденое, предлагал примерить или выбрать что-нибудь, а потом отбирал деньги и выставлял. Он обнаглел настолько, что взламывал комнаты. Шастал по билдингам с ломом. Постучит — никого, и ломает! И с ним Аршак, как шакал, на шухере. Говорят, дома датчан тоже взламывали… Но потом их депортировали, и некоторое время в лагере было тихо.

Сербов было не так много, и те семейные. Только Александр, одинокий вор, был исключением. Его выпустили, и он опять за героин взялся.

Хануман несколько раз вмазался с ним. Сразу после вызова в полицию. Так его за жабры взяла измена. Так его припекло от страха.

Меня вызывал к себе Иверсен, — хмуро сказал Хануман.

— Иверсен?.. — Я даже ноги под себя подтянул от ужаса.

* * *

Иверсен мне казался воплощением всей ментовской мерзости; вся она вобралась в его пакостное могучее тело, одного вида его было достаточно, чтобы вогнать весь Фарсетруп в депрессию. Как только он подъезжал к лагерю, дети бросали свои игры, шли домой; африканки прекращали готовить, потому что считали, что всякая еда становилась несъедобной; беременные вычитали этот день из срока беременности; а мужики начинали крутить самокрутки, словно готовясь к этапу.

Каждый боялся, что Иверсен пожаловал к нему. Визит его был неизбежен, как смерть, как неминуемая депортация. Все знали, что раз в месяц он заявится, все так и говорили: «Скоро, наверное, Иверсен объявится, давненько его не было»; все ждали, что он придет оборвать череду спокойных дней, знали, что рано или поздно он должен приехать, и все равно боялись. Когда его видели издалека, прятались в комнатах, тряслись и гадали: «Не по мою ли душу?»

Мне даже казалось, что его боялись больше смерти. Смерть страшна не сама по себе, а ее ожиданием или сборами в последний путь, — так вот этого мента боялись не как саму смерть, а как ее провозвестника, как Харона, который отправлял на борт самолета, уносящего человека в ад, из которого тот бежал когда-то, чтобы глотнуть воздуха демократии и свободы, но в итоге убеждался лишь в том, что менты всюду одинаковые. Впрочем, я никогда не верил в датские сказки о добрых ментах; какие бы райские фонтаны тут ни били, чего бы только ни выдумали, изобрести доброго человекоподобного мента они все равно не смогли и вряд ли смогут.

Когда Иверсен садился перед азулянтом (оставляя совсем мало места для переводчика), чтобы зачитать отказ, когда он спрашивал, в какую страну и каким способом желал бы отказчик ехать, он как бы выпытывал: «Хочешь, чтоб тебя изжарили перед смертью или поместили в прорубь? Ну, выбирай!» Каждый знал, что будет до последнего отказываться от депорта, каждый знал, что скажет менту «нет!», и все равно каждый боялся этой процедуры. Даже страшно наглые, дерзкие, оторванные воры, такие как Бачо или Аршак, даже они менялись в лице, когда приходил Иверсен. С ними он говорил без переводчика, потому что они говорили по-немецки, и на них еще висели подвиги, которые они совершили в Германии, на них можно было много нераскрытых дел повесить, об этом, видимо, он с ними говорил с глазу на глаз в своем кабинете… Они говорили свое «нет!», мент записывал «отказ от добровольного возвращения», рычал, цокал языком, фотографировал и уезжал, и если Аршака или Бачо потом спрашивали, что было, те, конечно, говорили: «Что-что, мент хуй кушал, вот что», — но это звучало не слишком убедительно, и глаза у них были тусклые, неподвижные, не как обычно — быстрые, с огоньком безумства.

Иверсен был какой-то особенный, особенно сильный, особенно рьяный, и вел себя бесцеремонно и вызывающе. Он нес в себе непоколебимую ярость, он черпал ненависть к азулянтам из бездонных внутренних запасов. Было совершенно ясно, что за годы работы с лагерным отребьем он спаял в себе непогрешимые убеждения, в соответствии с которыми в нашем кэмпе все до единого должны были быть депортированы, все были воры, все — наркоманы, все до одного — шваль и отбросы. Он, видимо, считал: нечего тут разбирать, отказ и hinaus![5] Вел себя так, словно вознамерился вымести всех тараканов, вывести всю плесень, выгрести в сусеки страны закравшуюся нечисть. Тяжелой поступью он растаптывал гуманистическую галиматью, которую вливали в уши азулянтам работники Красного Креста, разрушал иллюзии о человеколюбии и братстве, сметал их, как песочные городки, вваливался в комнатки и тут же давал понять: «Все! Сентименты и прочий кал кончились! Настала реальность! Надо правде смотреть в лицо, а не лгать и изворачиваться! Красный Крест свою работу закончил! Ты перешел в мои руки! Решено отправлять! Пора на хаус! Домой! Дело закрыто! Отказано! Негатив! Да — негатив! Сам Красный Крест пришел к решению, что негатив! Ответ отрицательный — ты должен ехать домой! Вот так! Распишись! Скоро едешь! Давай! Вот! Так! Все!»

Однажды мне довелось его рассмотреть. Это было в городе, на автобусной остановке. Иверсен стоял там как рядовой пассажир, беседовал с каким-то почтальоном, ждал автобус. Были и другие люди, тоже стояли, что-то читали, говорили… Все как всегда. Человек и человек. Даже не сказал бы, что мент. На меня он даже не глянул, так был увлечен беседой. Я стоял рядом, как возле хищного зверя, и искоса поглядывал на него, ловя головокружительный прилив адреналина. Такое испытываешь разве что на краю пропасти. Я даже не слушал, о чем они говорили, и не пытался, там были просто какие-то обычные интонации, почти домашние, совсем родственные… Меня занимал сам Иверсен (а это был он, без сомнения). У него были большие плоские уши, сильно оттянутые назад, седые коротко стриженые волосы, сквозь них проглядывал мясистый череп; многие видели, как лицо его и сам череп с готовностью наливались кровавой краской, если беженец отказывался подписывать «белый паспорт». У него были лепные щеки, маленький упрямый нос, от носа отходили сурово наложенные морщины, в обрамлении которых жили тонкие быстрые акульи губы, за ними плотным строем солдат стояли грозные зубы хорька; под белесыми бровками целились маленькие глазки. Глаза у него были особенные. Узко посаженные. Они были ядовито-зеленые и словно пульсировали. Они сжимались и разжимались, сужались и расширялись, как будто транслируя что-то. Он был высок, тяжел, ему было около шестидесяти, но чувствовалось, что сил в нем было еще на пару десятков лет точно; у него были квадратные плечи и квадратные руки. В тот раз на нем был бежевый плащ; обычно он приезжал в кремовой куртке. Всегда в тяжелых ботинках, которые были словно задуманы для того, чтобы втаптывать людей в грязь, давить, утрамбовывать черепа и кости в зловонные поля, окунать в помои, давать пинки под зад, запихивать в каталажку, сопровождать в тюрьму, наступать на грудь и так далее. Этот человек ни на что другое не был предусмотрен самой природой, но, — думал я, — родись он, допустим, в Венгрии или Тибете, наверняка стал бы ментом и там! Такова была суть замеса. Он не был рассчитан Творцом на что-то другое, кроме как служить своей суке-стране, отдавать и выполнять приказы, расти в чине, ширясь в теле, наливаясь кровью ненависти, как помидор на ветке. Освободитель родины от смрада и мрази, достойный сын своего отечества; его перемещениям в пространстве сопутствовали самые резкие звуки. Он хлопал дверьми, трубил в платок, топал, стучал, орал, пинал какой-нибудь подкатившийся к нему мячик в коридоре или подвернувшуюся под его страшный ботинок туфлю. Он был ужасен. Он вторгался в мои сны, хватал меня за шкирку, кидал в камеру, допрашивал, произносил мое подлинное имя (это было страшнее всего), затем зачитывал депорт и триумфально сопровождал в аэропорт. Я просыпался, точно он меня депортировал из сна. Я жутко боялся его, всей своей кожей. Когда мне представлялась моя поимка, то рисовался именно он, Иверсен. По крайней мере, я представлял его чаще других.

* * *

— Да, Иверсен, — вздохнул Хануман.

— И что?.. — тихо спросил я.

— Что что?..

— Как это было?

— Ты так спрашиваешь, будто не видел других…

— А у тебя? — Я не верил, что Ханни мог тоже сдрейфить.

— Да как и у всех, — сказал он с отвращением. — Меня пропустили через мясорубку, потом выжали, как белье, короче — отъебали… Я несколько дней не мог в себя прийти… Решил заглушить все героином. Скинулся с Александром. Потом еще раз. Потом еще. И понеслась! Даже Александр не мог выдержать такого темпа. Сказал: «Надо бы сделать паузу, отдохнуть чуть-чуть…» Какой к черту отдохнуть? Какая пауза? Зачем делать паузу, когда есть деньги и когда так хочется вмазаться? Вмазаться, чтобы лежать пластом и ничего не соображать. Ну, ты понимаешь меня…

Я кивнул, сглотнул, подумал: Иверсен… еще бы! От него еще и не так подкинет!

Хануман пошел на какие-то курсы для беженцев. Просто так. Чтобы чем-то заняться. По окончании курса их повезли в Силькеборг. На экскурсию. Поселили в отеле. Хотели показать музеи.

Для Ханумана оказалось абсолютным сюрпризом, что они ехали на трое суток. Он об этом узнал только в автобусе. А то, что они куда-то ехать собирались, он узнал только тогда, когда пришел в школу. Он перестал следить за событиями.

Хотел сойти на первой же остановке, чтобы прыгнуть в автобус и ехать в обратном направлении.

Трое суток он не выдержал бы. У него даже щепотки гашиша не было с собой! Его уже лихорадило! Трое суток!

Однако Израэль оторвался от газеты и сказал, чтобы тот держался с ними. Они с Хуссумом собирались устроить особенный вечер. Так он сказал и подмигнул.

Израэль был из Палестины. Хуссум — из Ливана. Оба жили в одной комнате в лагере в Фредериксхавне.

Про Израэля говорили, что он прожил в лагерях десять лет. Ему уже было под пятьдесят. Если не больше… Высокий, с вьющимися редкими волосами, был он чем-то симпатичен Хануману… иногда Израэль, при определенных ракурсах и при падающем сверху слегка подкошенном солнечном свете, был похож на Билла Мюррея… Одного этого было достаточно, чтобы расположить к себе Ханумана.

Израэль был парнем бывалым. Он повидал в жизни всякого. Ханни поглядывал на него, думая, что тот имел в виду под пониманием особый вечер; тот мирно читал «Эль-Хайят», покачиваясь в автобусе и чему-то улыбаясь.

Хануман слышал, что Израэля выставила жена из дома. Ей, наверное, больше был не нужен мужик. Такой, во всяком случае. Пропойца. Который не работает и шляется невесть где. По каким подворотням. Израэль вдобавок еще и натворил чего-то. Как это бывает, его снова кинули в лагерь. Теперь он опять был в шкуре беженца, с голубой картой в кармане, в очереди за пособием каждую вторую неделю.

Хануман слышал несколько версий жизни Израэля, но ни одна из них не давала ответа на то, почему он снова был в лагере, почему он провел в лагерях в целом почти десять лет. Но Израэль ни разу ничего никому не сказал. Ему было как-то наплевать. Он читал газету. Он смеялся своим беззубым ртом. Говорил, что ему даже нравится такая жизнь.

Жить в Дании скучно, — говорил Израэль. — Жизнь в Дании скучна и однообразна. А в лагере — это почти как вне Дании, это внутренний мир, там все время находишь своих, всегда новые лица, свежие газеты, постоянно прибывают новые и новые беженцы, пьешь с ними, слушаешь истории, истории из первых рук, рассказы из-под бомбежки. Такого в датском пабе не услышишь. О чем они там треплются? О всякой ерунде! О кредитах, о работе, о фирмах и компаниях, о своих министрах и партиях, о Глиструпе,[6] о Якобе Хауго,[7] о сиськах соседской бабы, о «Евровидении», о том, где сколько платят, кто кого видел… Это же скука!

Мы вышли в тамбур покурить. Он продолжал.

Израэль много пил. И не что-нибудь, а виски. Он в огромном количестве покупал виски у воров и каждый день пил.

Пол-литра, — говорил Израэль, — это моя норма!

Хуссум это подтверждал. Израэль нисколько не был религиозен. А Хуссум был, даже очень. Он молился каждые три часа, он даже на уроках отходил в уголок, стелил коврик себе там и принимался…

Израэль был христианином, но завязал с Богом. Сказал, что лучше будет пить виски. В этом был хоть какой-то толк.

Хуссум молчал. Никогда не высказывался. Он был темной личностью, как скала. Играл в шахматы безбожно здорово. Ставил мат в пять минут. Если партия длилась чуть дольше, это уже само по себе было комплиментом для его соперника.

Но с Израэлем они играли часами…

Хуссум говорил, что Израэль мог бы стать гениальным шахматистом. У него был дар, которого тот в себе не находил. Хуссум выигрывал только потому, что очень много учился тому, как надо выигрывать. Израэль никогда ничему не учился. У него даже образования не было. Никакого. Однако он говорил по-арабски, на идиш, по-английски, по-французски немного и здорово чесал по-датски.

Хануману нравился Израэль, но он его почему-то побаивался.

Может, потому что сквозь улыбку этого прожженного пьяницы проглядывало неминуемое и устрашающее будущее Ханумана.

Он не хотел об этом думать.

Может, по этой же причине Израэлю нравился Хануман. Потому что видел в нем себя в молодости…

Может, по этой же причине он тихо ухмылялся и не договаривал…

Пока они ехали до Силькеборга, Хануман передумал все, что мог. А когда они въехали, его уже заломало.

Он занял комнатку вместе с Израэлем, Хуссумом и еще одним афганцем.

Хануман пластом лег на койку и уже не мог дышать тихо.

Израэль молча стал крошить гашиш, подшучивал и успокаивал Ханумана.

Хуссум расставлял шахматы и ни на что не обращал внимания.

Афганец суетился возле Ханни и высказывал робкие предположения по поводу того, что Ханни, возможно, заболел и у него жар.

Скрутили.

Сейчас будет легче, — пообещал Израэль.

Покурили. Медленно, вдумчиво, подолгу задерживая в себе дым, курил Израэль, Хуссум курил осторожно, почти не отрываясь от доски, афганец курил боязливо, все называл каннабис ядом (за что и поплатился в конце), рассказал какую-то историю о том, что однажды какая-то тетка в Афгане накурила его. Его так прибило, что он боялся со стула встать, потому что ему казалось, что он не на стуле сидел, а на огромной скале, и что если бы он встал со стула, то полетел бы вниз, в пропасть; так далеко, ему казалось, было до пола.

Теперь он боялся, что это могло повториться.

Израэль сказал ему, что бояться не надо. Сказал, что если он почувствует себя опять сидящим на скале, то ему стоит смотреть не в пол, а в потолок. Тогда пропасть будет наверху, над ним, и никуда падать не надо будет.

Все посмеялись.

Хануман прилег. Медленно отпускало.

Израэль достал бутыль виски, сделал коктейль Хануману.

Ханни сказал, что испытал такую благодарность, что даже прослезился.

Затем их повели в пиццерию. Они долго шли по городу.

Хануману казалось, что это была бесконечная прогулка. Отель, в котором они остановились, находился у озера, над которым нависал узорчатый мостик. Они прошли по мостику, и он глянул вниз, увидел себя на мосту, отражающимся в озере, и чуть не потерял сознание. Он бы упал, если бы его не подхватил с одной стороны Израэль, а с другой — Хуссум. Израэль засмеялся в голос. Хуссум молча поправил очки, глядя по-прежнему вперед. Рядом плелся афганец, его уже распирало, он начал жаловаться на потовыделение и волны какого-то озноба. При этом он утверждал, что ему жарко.

Пока дошли до пиццерии, Хануман три раза умер и четыре раза воскрес. Последний раз, когда они вышли на площадь. Он неожиданно вспомнил, что уже был в Силькеборге, и даже на этой самой площади. Его обдало ветром, который рванул голубей с площади. В душе заколебались сомнения. Какая-то часть полетела со стаей. Какая-то часть продолжала идти в толпе беженцев в направлении пиццерии. Но все уже было ненастоящим.

Израэль молчаливо подмигивал ему, бросал шуточки в стороны от себя. Хуссум смотрел в тарелку. Афганец жаловался учительницам на повышенное давление. Он говорил, что у него учащенное сердцебиение. Ему было плохо. Он все с себя порывался снять свитер. Но ему не позволяли остаться в майке. В сторону Израэля он кидал слова «яд», «отравитель», грозил пальцем, но в шутку. Израэль смеялся. Хуссум молча ковырялся в тарелке.

Вечером снова курнули. Говорили. Афганец не курил. Он сказал, что больше никогда не станет пробовать этот яд. Он чудом остался жив и был счастлив; больше испытывать судьбу он зарекся.

Перед сном Хуссум и афганец очень долго молились.

Израэль и Ханни вышли на воздух. Остались вдвоем, решили скрутить последний косяк на сон грядущий. Израэль крутил. Глянул с прищуром на Ханни и сказал, что не верил, не верил, что про него и Александра говорили.

Про Александра верил, про тебя нет, — сказал он. — Обманчивый ты. Производишь впечатление человека, который знает, куда идет, а сам — мятущийся и слепой.

Хануман ничего не сказал.

А что я мог сказать, если это чистая правда! — И метнул в меня взгляд уличного попрошайки.

Больше он не ширялся. Затаился, ушел в себя. И тут началось…

Власть в лагере опять поменялась. Наехали конголезы. Да такие кабаны, что даже грузины и армяне, какие еще оставались, притихли. Негры сколотили себе баскетбольную площадку, играли в футбол и всех заставляли заниматься спортом. Они перетрахали всех девок в Фарсетрупе. Они сильно отличались от тех негров, какие обычно приезжали в Данию из Африки.

Подъезжаем к Оденсе…

Хануман засобирался…

— Потихоньку отпускает, — сказал он.

Вышли в тамбур, на всякий случай, чтобы не пропустить… Мало ли…

— Да, ты прав…

Он несколько минут постоял молча, просто глядя в темноту сквозь стекло дверей…

— Кофе хочешь? — спросил я.

— Нет, — сказал он.

— А я выпью…

Подошел со стаканчиком…

— Дай попробовать, — попробовал, — дрянь…

— Знаю…

И тут он заговорил о своей жизни, которая пошла коту под хвост, как машина с обочины. С того самого злосчастного дня, когда он увидел, как в лесу, где он имел несчастье делать свои снимки, подглядел, как трое парней — городских, как и он (и он их даже узнал), — изнасиловали деревенскую дурочку. Он не рискнул вступиться. Но сделал снимки. Когда те с грохотом улетели на своей машине, он отвел девушку в участок. Все засвидетельствовал. Девушка написала заявление. Сделали медицинскую экспертизу. Все, как полагалось. Парней разыскали. Его статья со снимками немедленно вышла в газете. И его тут же уволили, выгнали из института, упекли за решетку, предъявив ему обвинение в лжесвидетельстве. У одного из насильников (заводилы) отец был генералом. Быстро обернули дело против Ханумана, обвинили в шантаже, девушка отказалась от показаний, подписала все, что подсунули, и таким образом Хануман стал злодеем, который якобы застращал девушку написать то лживое заявление.

Поезд притормаживал. Проглядывал сюрреалистический перрон. Неоновые боги включили свет. Нас ждали сумерки.

Отец Ханни был не без связей, герой двух войн, орденоносец, дважды раненый — в подмышечную впадину и копчик, ветеран в чине. Вытащил сынка из-за решетки и отправил, пока не поздно, на Крит, где тот учился, получал какую-то стипендию, а потом пустился в свое бесконечное странствие…

— Вот так я оказался здесь, — сказал он.

— В этом поезде, — добавил я.

— Да, в этом поезде, — согласился он.

Двери раскрылись.

Мы вышли.

ЧЕТВЕРТЫЙ ОБОРОТ

Новелла

1

Иоаким взял гитару и заиграл. Это и была та самая народная мексиканская песня, с которой у него было так много связано. В глазах его стояли слезы, но губы смеялись. А может, это дым, который всех нас укрыл на несколько часов, заставлял его губы так загибаться, точно он смеялся. Дым пускал водоросли, крался по лицу Иоакима, его тело вздувалось, члены гнулись и ломались, будто лучи в воде, китайская ширма, возле которой он сидел, тянулась во все стороны, Иоаким стал изображением дракона на ней. Меня несло. В ушах свистел ветер. Развилась бешеная внутренняя скорость, она не вязалась с внешней тягучестью и мелодией, которую играл Иоаким. Его пальцы двигались по грифу медленно, но порывисто, и я их отчего-то ощущал на своей шее.

Наконец, дым окутал и поглотил всех, все мы плыли на облаке. Вагончик, замок, деревушка, остров Фюн — все растворилось. Я закрыл глаза, стараясь удерживать мелодию. Слова тоже были, но не было сил разбирать. Смесь испанского и чего-то еще, как мне казалось в дыму. Хотя, может, Фредерик был все-таки прав насчет того, что Иоаким пересочинил ее на свой лад.

Сперва он играл с холодком, постепенно набирая обороты, а после того как он выплел из струн цветок невиданного соло, где перебор перебивался постукиванием костяшек по гитаре, прищелкиванием языком да притопыванием, Иоаким вошел в раж и только прибавлял жару.

Мне казалось, что ничего лучше в жизни мне слышать не доводилось, хотя я ничего не понимаю в музыке, и вообще, плевать, когда так некисло обдолбан.

Что меня прикалывало, так это его шляпа и то, как ее соломенные поля загибались; когда он наклонял голову, края шляпы едва зримо шевелились, создавая удивительное впечатление, будто не шляпа, а громадная бабочка разместилась на голове Иоакима, и для нее он старается, играет и поет, а та, знай, обмахивает его крыльями.

Пот струился по лбу, вискам, шее Иоакима…

Он привез несколько песен из Мексики. Теперь эти песни расширят репертуар Хускего. Все будут учить их и петь; каждый по-своему; многие будут искажать слова; смысла не будет понимать никто; но все будут петь вот так же, как Иоаким: поначалу с холодком, с каждым оборотом заводясь, но не так сильно, как Иоаким, а подражая ему; они будут говорить, что это народная мексиканская песня, и покачивать головой с прищуром, как он…

Это их позабавит некоторое время. Все, что им нужно, лекарство от скуки, когда трава и грибы уже не вставляют.

Думаю, когда приедут индейцы, которых все так ждут (а ждут их они сильнее, чем старик своих монахов), те посмеются, когда кто-нибудь споет им хотя бы одну, хотя бы куплет…

Иоаким меня все время поражал. Он очень красиво говорил, торопливо, нервно, вставляя скользкие усмешки. Он не только играл мастерски, он еще здорово готовил и крутил джоинты. Но тогда он превзошел себя самого. Когда-то он был настоящим профессионалом, которого приглашали на радио и телевидение, о нем писали в газетах, звезда, надежда, все такое… и другие ребята, да, многие другие тоже…

Они туровали по Европе. Он, Фредди, Хенрик, Джош, и еще был вокалист, который покончил с собой. Они были пионерами фанка, делали такое, что многим до и после них даже не снилось; много играли в Испании; больше года; снимали дом, в котором всегда был праздник; это была сумасшедшая жизнь.

Он вкусил этого безумия и не удержался — уехал в Мексику. Фредерик писал ему письма: все спокойно, никто его не ищет и так далее…

Никто не знает, что Иоаким сделал. Мне думается, он что-то ограбил; может быть, ювелирный или почту, какая-нибудь мелочь. Никто не знает, что именно, но все знают, что он что-то сделал, потому что он никогда не накопил бы на билет. Ему ничего не говорят в глаза, но все немного осуждают. Он это знает, но ему наплевать — и точка.

У них был кот, которому тогда еще не придумали клички, но он уже совсем по-свойски вел себя в доме братьев.

Фредерик сказал, что кот появился в ночь полной Луны, и это следовало бы как-то связать с кличкой.

Кот долго жил под коробкой, которой братья накрывают место костра в их садике; он не решался покидать место; был худ, слаб, грязен, его шерсть была клочковата. Братья приносили ему еду; он боязливо принимал подношения, глаза поблескивали в глубине коробки. Со временем он поправился, осмелел и однажды вошел в дом, забрался на стул у окна, с тех пор это его место, никто его никогда не сгоняет оттуда.

Теперь трудно поверить, что это тот самый кот. Он лоснится, он начесан, он смел и не дает себя гладить; он никогда не мурлычет, никогда не мяукает. Он по-прежнему дикий, несмотря на то, что живет с людьми.

Почему-то думается, что именно такой кот и должен жить в доме братьев.

В принципе, это не был дом в привычном смысле — это был большой железнодорожный вагон, его тут поставил их отец, когда был таким молодым, как они. К нему братья пристроили парочку вагончиков строительных… Это был самый холодный дом в Хускего: здесь было холодно даже летом, в самый жаркий летний день. Даже в Исхусе (Дом Льда) у Патриции и Жаннин было гораздо теплее, а в летние дни у них бывало даже жарко.

* * *

Я часто заходил к братьям по вечерам. Иоакима почти никогда не было. Он бегал или возился в огороде. Мы с Фредериком выходили в садик, чтобы разжечь костер. Иоаким мог возиться на грядках часами — полный рабочий день! Мы усаживались у огня.

Фредди крутил джоинт и говорил:

— Опускаются сумерки, скоро будет очень красиво.

Мы курили и поглядывали на спину Иоакима. Она была бронзовая. Иной раз он замирал и стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, прислушиваясь к чему-то…

— Иоаким просто свихнулся, — как-то сказал Фредди у костра, набивая джоинт. — Все время бредит Мексикой. Ему больше не интересно играть фанк. Мне придется его долго уговаривать, чтоб мы собрались и сыграли на фестивале, как это бывало раньше. Я боюсь, он не захочет играть то, что мы когда-то играли. Он говорит, что устал десять лет играть одно и то же. Ни одной новой песни! А чья в том вина, скажи? Он же ничего не пишет! Убежал в Мексику, оставил там сердце, как он говорит. Теперь вот бегает, носит шляпу, и мы больше ничего не слышим, как о его Юкатане, и эти мексиканские народные песни…

Да, это была сущая правда. Иоаким ни о чем не говорил, он только рассказывал про Мексику. Ни о чем другом он и думать не хотел. Как только кто-то открывал рот и начинал что-то рассказывать, Иоаким смотрел на человека взглядом «если это не о Мексике, можешь даже не продолжать».

В нем было столько презрения ко всем, кто не бывал в Мексике, что все стали избегать братьев.

Меня и Дангуоле он терпел только по одной причине: мы постоянно говорили, что мечтаем уехать в Мексику…

Мы с этого и начинали: завидев Иоакима в его шляпе, мы махали ему рукой…

— В Мексике, наверное, сейчас жарко! — кричали мы ему.

— Не то слово! Убийственно! — отвечал он, приближаясь с улыбкой.

— Вот было бы круто сейчас перенестись в Мексику… — говорили мы.

— Не то слово! — говорил Иоаким. — Фантастически круто!

Ему нравилось обмениваться такими фразами. Хотя бы призрачно, мечтательно, но Мексика жила где-то в нас, он это чувствовал. Поэтому иной раз приносил нам грибки… Мы жевали их, он принимался рассказывать…

О Мексике он мог говорить бесконечно. Он говорил, что был единственным, кто по-настоящему впитал Мексику, путешествия всех прочих просто чепуха, жалкий туризм по сравнению с тем, что пережил он, потому что его путешествие было самым настоящим экстримом.

Он поправлял свою шляпу и рассказывал совершенно невероятную историю о кокаине, про какой-то ресторанчик на побережье, где он жил. Насколько нам стало понятно, жил он в какой-то лачуге, с какой-то оборванкой, которая любила его щекотать, дергала за волосы вокруг сосков, шептала в его ухо странные заклинания, нюхала с ним кокаин и делала такое, чего ни одной бабе в Европе в жизни не придумать.

В своих рассказах он постоянно возвращался к одному и тому же: к трассе контрабандистов, которые возят наркотики мимо Юкатана. И когда к ним приближается таможенный катер, контрабандисты выбрасывают товар в море, и волны прибивают его к пляжу, где его может подобрать кто угодно.

В его сознании этот воображаемый товар постоянно плыл и плыл по волнам к побережью, где его мог подобрать кто угодно. И этим «кто угодно» должен был стать он — и никто другой. Мысль о том, что где-то там, на волнах или уже на берегу, есть дармовой кокаин, не давала ему покоя, и он выходил из дома в сумерки и бежал, бежал по лесу.

— Свихнулся! Ему не следовало нюхать это дерьмо, — говорил Фредерик. — У него и так голова не на месте, а тут еще кокаин!

— И эта шляпа, — зачем-то сдуру добавил я, будто мог что-то знать об Иоакиме, чтобы так вот ляпнуть.

— Да-да, точно, — вдруг торопливо согласился Фредди. — Вот именно, и эта чертова шляпа!

Иоаким совершал пробежки не просто так. Он готовился к кроссам вдоль побережья на Юкатане. Он говорил, что будет стараться каждый раз пробегать как можно большую дистанцию на пляже, каждое утро он будет бежать вдоль побережья, дольше и дальше, насколько сил хватит, чтобы таким образом расширять зону поиска товара, увеличивая тем самым вероятность его обнаружения.

Так он готовил себя… и еще к чему-то… к какой-то новой вылазке…

Но об этом можно было только догадываться. По тому, как подолгу он сидел в одной позе, надвинув свою соломенную мексиканскую шляпу на глаза, потягивал мате, курил самокрутки, облизывал губы…

Люди не сидят подолгу так просто… Когда такой человек (как Иоаким!) задумчиво сидит сутки напролет, это не просто так…

Разумеется, он сидел не просто так…

Он думал!

Думал, глядя на восток, прикрыв мечтательно глаза, иногда накручивая на палец волосы…

Потом садился лицом на запад, наливал себе мате, скручивал другую самокрутку, закуривал и снова думал… думал, думал… О, сколько напряжения было в этом сидении!

Когда я видел его в этой позе, день тут же приобретал какое-то поэтическое значение. Внутри меня поселялась тишина, исходившая от фигуры замершего, как статуя Будды, Иоакима!

— Он опять что-то планирует, — шептал Фредди, когда Иоаким, надувшись мате, уходил отлить в кусты, которые он теперь называл «чапаралем». — Он планирует какую-то фигню. Я знаю моего брата. Все это плохо пахнет, все это просто смердит!

Фредди все время очень переживал за него, всю жизнь он боялся за своего старшего брата, потому что тот был донельзя эксцентричный, ходил по перилам самого высокого моста на Фюне, лазил на какие-то горы в Испании, опускался в какие-то пещеры, прыгал с парашютом, творил невероятные вещи…

— Он даже играл сам с собой в русскую рулетку, когда у него был пистолет, — как-то шепнул мне Фредерик, сделав страшные глаза. В глазах было беспокойство. — Когда я спросил его: Иоаким, зачем ты это делаешь? Знаешь, что он ответил?.. От скуки, Фредди! Я это делаю от скуки, понял?!

Фредерик даже думать боялся о том, что мог планировать его сумасбродный брат. У него все еще мог быть где-то спрятан пистолет. Фредди всегда переживал, когда делал уборку, даже начинал заикаться — так он боялся найти этот пистолет.

Вот уже год, как Иоаким приехал из Мексики, и вот уже скоро два, как он что-то планирует. Потому что планировать что-то он начал еще в Мексике.

Сам он признался как-то: сделать что-то в Мексике у него в жизни духу не хватило бы. Ему даже не хватило бы всего кокаина Колумбии, если б он мог загнать его одним залпом в ноздрю, это не помогло бы, чтобы набраться духу что-то провернуть в Мексике… Поэтому планировать что-то он начал в Мексике, дабы провернуть это что-то в Европе. Он и меня не раз подбивал… Показывал пистолет, предлагал «верное дельце»… Я, разумеется, отказывался (мне и своих забот хватает!); Фредерику я об этом ничего не сказал…

Я только пытался успокоить его, говорил, что Фредди напрасно волнуется: уже ничего не случится. Нет-нет, ничего не будет…

— Когда что-то так долго планируют, — рассуждал я, — обычно ничего не происходит. Случается только тогда, когда ничего не планируешь. Берешь со счета фирмы деньги, которые не принадлежат тебе, и бухаешь их в казино. В одну ночь сто сорок тысяч! Двести пятьдесят! Полмиллиона! Потом бегаешь от копов и бандитов. Так вот это и случается. Не подумав ни минуты… А когда сидишь сиднем, взвешиваешь, планы рисуешь в воображении, то никогда ничего не сделаешь. Если и сделаешь, то уж точно совсем не по плану. Или, если по плану, то не по твоему…

Фредди кивал, кивал, а потом вставил:

— Из своего опыта знаешь, сразу видно… нет-нет, я шучу, шучу…

Он пытался отшутиться, всегда… И постоянно легко потряхивал головой, покачивал ею из стороны в сторону, как бы выражая согласие и в то же время отливая прищуренным глазом сомнение: мол, ну да, да… и все же… как знать, как сказать…

— К тому же, — добавил я, — Иоаким живет такой жизнью, ему все меньше и меньше нужны деньги. Он — аскет!

— О да, это точно! — воскликнул Фредди. — Он — настоящий аскет! Я таких и не видал!

— Да он больше аскет, нежели старик Винтерскоу! — сказал я.

Фредди кивнул, кашлянул, усмехнулся, опять кивнул, очень нервно оскалившись, — с этим он не мог не согласиться. Иоаким был настолько аскет, что старик Винтерскоу, который попивал вино и ел фрукты и не отказывался, если его угощали рисом с курочкой и специями, никак не мог против Иоакима считаться настоящим аскетом. Иоаким в этом отношении обошел старика. Он был редкостный аскет. Он бегал, ел два раза в сутки, носил одну и ту же одежду, был неприхотлив. Слабостями Иоакима были курение и туалет. В туалетах он предпочитал опорожняться с открытой дверью, потому что терпеть не мог замкнутого пространства. Но и это он преодолевал, когда часами просиживал со мной в бойлерной. И даже если я его оставлял в ней одного, чтобы выйти за углем или чем-то еще, Иоаким не выбегал из бойлерной в панике, а терпеливо сидел внутри, ждал, не сдвигаясь с места, сидел и даже не скручивал папироску! Кажется, он преодолел в себе уже все, что мог в себе преодолеть житель Хускего!

Еще немного, думал я, и Иоаким совсем потеряет ощущение того, что ему нужны деньги, и зачем куда-то ехать, проворачивать там что-то.

— Ведь он не был с женщиной целый год! И он говорит, что ему больше не нужен секс! — сказал Фредди, закатывая глаза.

— Он говорит: зачем теперь секс, если его уже год не было? Если сейчас будет секс, то какой смысл было не иметь его целый год до того? Это он мне так говорит… Я не понимаю, зачем мне он это говорит, если я в первую очередь не понимаю, как можно жить без секса, и почему он целый год не спал с женщиной или дружком?! Я не понимаю… Целый год — ничего! Мне кажется, он уже достиг того состояния, когда не нуждаются вообще ни в чем. Еще чуть-чуть — и он станет таким, как отец. Но даже отец, он ведь живет с женщиной… А Иоаким — уже нет!

С другой стороны, Иоаким мог провернуть что-то только ради забавы, просто, чтобы себе самому устроить небольшую встряску. И это больше всего нервировало Фредди…

Дангуоле тоже так считала.

— Вероятней всего, что он задумал себе приключение просто от скуки, — сказала она.

Я доверял ее интуиции…

* * *

Сначала я познакомился с Фредериком (Иоаким приехал позже), и Фредди для меня навсегда стал как бы оригиналом. Его манера быстро говорить и говорить много; его скользкие усмешки над собственными шуточками, пущенными словно в скобках; его мимика — все это для меня стало его и только его собственностью. Потом, когда из Мексики приехал Иоаким, который старше Фредди на три года, все, что я нашел в Иоакиме, включая их внешнее сходство, мне казалось пародией на Фредерика. Я не мог отказаться от мысли, что Иоаким, старший брат, подражает младшему брату, Фредерику, и это заблуждение сохраняется до сих пор. Фредерик мне кажется старше, умнее, рассудительнее и намного талантливее старшего брата. Иоаким живет с чертенком в голове, он его слушает и поступает не как человек. Он много курит, а теперь еще и кокаинит, больше не пишет…

— Так, побренчит на гитаре свою мексиканскую народную — но разве это практика? — качал головой Фредерик с джоинтом в зубах, чистя площадку возле костра. — Откуда берутся эти камни? Откуда берется этот хлам? — возмущался он, швыряя камни в гущу «чапараля».

Он метал их туда и говорил:

— Там поднимутся горы! — Кинул туда огрызок яблока и многозначительно изрек: — Скоро там будет сад, яблоневый сад!

Он запустил туда металлический предмет и сказал, что там будут построены заводы. Кусок стекла — туда же:

— Там взойдут небоскребы из стекла и пластика!

Фредерик любил перформансы. Из всего он старался сделать спектакль.

— Жизнь — это карнавал, — говорил он. — Скучать нельзя. Если человек скучает, это значит, что он не умеет ощутить карнавала, не умеет свою жизнь наполнить весельем… Таких людей было бы жалко, если бы они не отравляли атмосферу и не мешали другим наслаждаться карнавалом! Поэтому этих людей надо отстреливать! Просто стрелять!

И тут же, лукаво улыбаясь уголком рта, добавлял:

— Это была шутка.

Он не любил, когда его воспринимали всерьез или думали, что он серьезен.

— Серьезным быть вредно, — говорил он.

Поэтому всегда не договаривал, а если и договаривал, то старался затем все повернуть таким образом, будто сказал это полушутя, не на самом деле. Он боялся показаться пафосным. Боялся, что все подумают, что он моралист или кого-то может осуждать за что-то…

У него было полно всяких странных опасений, они в нем были, как носовые платки; чуть что, из кармана выныривало опасение, которое, как платок, стирало с лица улыбку, и он начинал путаться в экивоках…

На стене их домика была табличка: «Falkoner alle»[8] — тень Копенгагена легла и на маленький домик в Хускего.

— Откуда взялась табличка? — как-то спросил я.

Фредерик ответил, что его отец когда-то прилепил ее.

— Мы живем на Falkoner alle! — сказал и засмеялся, несколько раз сгибаясь от смеха, повторил: — Мы живем на Фальконер алле! — Успокоился и сказал: — Это своего рода фуск![9] Обманка!

Я тоже посмеялся над этой иллюзией. Да, у них все было «фуск», ирония над собой, халтура, шутка, подделка, наёбка… Фуск. Они из самих себя делали фуск! Притворялись и выворачивали себя наизнанку, лишь бы не показаться излишне черствыми. Они играли в самих себя, и над своими словами и поступками первыми и посмеивались, приговаривая:

— Я сфусковал! Это был фуск! Не поймите меня неправильно! Фуск, всего лишь фуск!

— Верить в то, что ты живешь на Falkoner alle… — начал говорить Фредерик, но сбился. — Или нет. Верить в то, что ты живешь в Хускего… Или, что ты живешь вообще… Что это ты, а не кто-то другой… Все это такой же фуск, как верить в то, что мы живем на Falkoner alle!

* * *

Однажды Фредди, Иоаким, Джошуа и Хенрик решили в первый раз отправиться за грибками.

Это были те самые желтенькие на тонкой ножке грибки, похожие на сосок.

Чтобы грибки показались, как это было принято у хускегорцев, надо было первый найденный гриб непременно съесть — и Фредерик съел.

Ошибки быть не могло. Грибки показались. Они начали собирать, но Фредерик почему-то продолжал их поедать. Он не замечал никаких изменений. Он хотел собрать больше всех, поэтому каждый второй найденный гриб отправлял в рот, чтобы показалось еще и еще больше грибков. При этом ничего не менялось. Он себя хорошо чувствовал. Ему было одиннадцать лет. Он привык курить травку. Грибки не действовали. Он продолжал кушать. И вдруг — началось…

Что было потом, он не помнил. Он вел себя странно. Джошуа, Иоаким и Хенрик испугались и убежали. Несчастного нашел лесник. Он долго пытался добиться толкового ответа от мальчика. Это длилось несколько часов. Потом все прошло.

С тех пор Фредди не ест грибки. С тех пор он не такой, как все. Он всегда торопится что-то сделать, чем-то занять себя. Торопится бросить одну подружку, чтобы найти другую. Чтобы поскорее бросить и ее. Он спешит домой, чтобы набить косяк и написать песню. Дома ему не сидится, он прыгает на мотороллер и мчится куда-то, чтобы поскорее забыть обо всем. Он мчится куда-то, чтобы где-то там написать другую песню или сыграть вновь написанную, придумать историю, рассказать или услышать анекдот, который он торопится рассказать всем дома, в Хускего, и никто не смеет его задерживать. Он вечно кому-то нужен. Его всегда кто-нибудь где-то ждет. Его мотороллер с треском проносится и перечеркивает вечернюю синь, как телеграммный пунктир. Его можно слышать несколько раз в сутки: то туда, то обратно. Он вечно кого-то ищет, ждет от кого-то звонка, по десять раз на дню проверяет электронную почту, мобильный телефон, сумку в Коммюнхусе,[10] сумку, в которую почтальон кладет письма. Он всегда говорит, что должен встретиться с кем-то. Он всегда нервно подсасывает воздух губами, закатывая глаза. Он прикладывает руку к горлу, не успев пожать вашу, и уже прощается с вами, уже тает во мгле, потряхивает на ходу рукой в воздухе, будто ошпарил ее, показывая тем самым, что у него все горит. Он спешит на встречу с Полом, чтобы быстро проститься с ним, потому что ему надо встретиться с кем-то еще, кто давно его ждет, еще раньше, чем он договорился с Полом, и он уже actually late.[11] У него много ингейджментов, договоров, групп, с которыми он играет, певцов, которым он подыгрывает, учеников, баров, где его ждут в дыму сумрачные личности, напитанные алкоголем и травкой, намечено вечеринок всякого толка, где он должен играть… Он всюду и везде… там и тут, как Фигаро. Он торопится жить, старается не замечать, что живет. Он совершенно безумная личность.

И еще он гениален.

Так говорят музыканты. Многие считают: то, что делает этот двадцатитрехлетний мальчик на своем клавесине, просто высший пилотаж.

Пол иногда зовет его Моцартом. И конечно, Фредерик играет у Пола. Там все держится на нем. Без Фредди у Пола музыки нет, одна тоскливая гитара.

Фредди сочиняет тоже, но смеется над своими сочинениями, хотя они мне кажутся восхитительными по своей гармонии и простоте.

* * *

Фредди взорвал джоинт, потянул-потянул, передал мне и заиграл мне песенку, которую сочинил две недели назад. Пустил в пляс пальцы по клавишам и запел, смешно, становясь практически анимационным.

Когда петь было не нужно, он нейтральным голосом объяснял мне, что это пародия на датскую народную песенку.

Я кивал, умиляясь…

Он пел, пел…

Что-то про какую-то Камиллу, которая неизвестно где шляется по ночам, а он якобы ее ищет, ждет, тоскует по ней, ох, Камилла, ах, Камилла, где же ты? Уу, Камилла…

Я понимал только в общих чертах.

Песенка была простенькая, игривая.

Это было самое главное.

Все остальное не важно…

Особенно, когда так некисло обдолбан…

Он прервался и сказал, что уже успел ее несколько раз выдать за датскую народную!

— Фуск, в общем-то, — жеманно усмехнулся он, — но люди поверили…

— Ты настоящий фускер, — сказал я.

Он отмахнулся.

— Я всего лишь сын своего отца…

И снова пустил пальцы в пляс…

Ах, Камилла, Камилла…

— О, да, — кивал я, — о, да…

Я знал его отца…

* * *

Их отец — чистокровный англичанин, зовут его — Ли.

MR L. Переиграли в «Ли». Целиком его имени никто не произносил.

Мы с Дангуоле звали его мистер Лав, или Лавсанг Бампа, потому что он очень почитал Лобсанга Рампу.[12]

Он говорил, что верит во внеземной разум, внеземное происхождение человека, великий эксперимент, теорию космического взрыва, летающие тарелки, вселенские пузыри, Атлантиду, Лемурию и прочую дребедень.

Стройной системы верования у него не было, да и вряд ли ее можно было ожидать у человека, который так много и так давно курит.

Он давным-давно переступил через мыслительный барьер и жил в безмолвии. Ему давно не нужна была вера или религия. Он был за пределами всего мелочно-бытового, всего человеческого. Его сознание было абсолютно гладким, как зеркало; в нем отраженные вещи светились как одна подлинная истина, которая переполняла этого человека.

Он был так мудр, что с ним невозможно было говорить. Он опережал во всем. Только успеешь о чем-то таком подумать, а он уже отвечает на вопрос, который, возможно, возник бы у тебя в связи с тем, о чем ты подумал.

Его жизнь — это полный покой и непрекращающаяся медитация. У него великолепная молодая любовница. Она бросила своих молодых парней после того, как он посмотрел, только посмотрел на нее. После того, как он ей сказал несколько слов, она впала в транс, из которого так и не вышла и вряд ли когда-нибудь выйдет. Он знает все о Тибете и Индии, и ничего — о Китае. Он знает все о Фредерике, и ничего — об Иоакиме. Он произносит великолепные тосты, которые затягиваются на десять-пятнадцать минут или бывают короткими, как танка, но он в любом случае не пьет, даже не пригубит.

У него дома, о чем я знал по рассказам Дангуоле, было много всевозможных статуэток. От очень больших (в человеческий рост) до совершенно малюсеньких (нэцкэ).

— Они кучкуются повсюду, — говорила она.

Убирать в его доме для нее было сущим адом! Надо было протереть каждую, каждую поднять, протереть и поставить на место.

Зато он хорошо платил. Иногда давал своей травки и советовал время суток (вплоть до часа) и место в лесу Хускего или комнату в замке, где было бы благоприятнее всего покурить. Мы так и поступали — и самые невообразимые ландшафты мысли раскрывались перед нашим внутренним взором.

* * *

Мистер Ли и мистер Винтерскоу были очень дружны, несмотря на курение первого и полное отрицание внеземного происхождения человека вторым.

Никто никогда не видел, чтобы они спорили.

Правда, никто не мог сказать наверняка, о чем они обычно говорили, с глазу на глаз, но на людях они говорили о вещах тривиальных.

Кажется, этим двум мудрейшим людям доставляло огромное удовольствие говорить о печах, дровах, трубах, крышах, пилах, машинах и даже мобильных телефонах.

Кто-то в магазине мобильных телефонов настроил старику совершенно гадкий тон звонка. Это бесило не только его, но всех! У него выработался жуткий комплекс: он боялся своего телефона. Он боялся носить его с собой. Он оставлял его дома, делая вид, что забыл. Потом говорил, что забыл телефон дома, он говорил это тем, кто ему звонил, звонил и не мог поймать его. Старик был многим нужен. Без телефона было никак. Скорее телефон был необходим не самому мистеру Винтерскоу, а тем, кому старик был нужен. Хотя далеко не все те, кто ему звонил, были нужны ему. Когда ему кто-то звонил, он бесился от этого унизительно писклявого тона. Тон был такой отвратительный, в нем были нотки такого вредного, пакостного свойства, что казалось, будто в кармане у старика включалась какая-то игрушка, вроде диснеевских хохотунчиков. Когда бы ни включался этот позор, он хватал поскорее телефон, бежал подальше от людей и рычал в трубку с какой-то неистовой ненавистью. Он мог ни с того ни с сего наорать на звонившего только потому, что его бесил тон звонка.

Никто ни разу не сказал старику, чтобы тот сменил настройку. Потому что ему вообще никто ничего давно не говорил. Все боялись что-либо советовать, так как тот никого никогда не слушал и всегда ругался. Даже из-за ничтожного пустяка, как срубленная ветка дерева. Не говоря о крыше замка, счетах за электричество и мусор. Поэтому такую деталь, как тон мобильного телефона, старались не замечать вообще.

И только мистер Ли тактично посоветовал ему сменить тон. Это было сюрпризом для старика. Он и не подозревал, что это возможно. Он думал, что ему подсунули идиотский телефон. И мистер Ли без лишних хлопот выбрал ему тон, за что мистер Скоу был ему очень благодарен. С тех пор при любом удобном случае он говорил, насколько мистер Ли практичен.

* * *

Мистер Ли славился своей практичностью. Он жил в великолепном доме, глубоко в лесу, не в деревушке. Никто не знал точно, что он делал. Что-то говорили про гороскопы, но это так, это вряд ли. У него было много денег. Это знали все. Такое количество денег скрыть было трудно, практически — невозможно! Этого нельзя было не заметить. Когда такой «ровер» у дома стоит, когда такая аппаратура и новейшая компьютерная система дома! Видеонаблюдение за домом! Иногда он одевался как денди. Иногда в шелковые персидские халаты, иногда в индийские одежды. У него была большая коллекция кальянов, украшений, он много путешествовал, чтобы пополнять эту коллекцию безделушек, весьма дорогостоящих безделушек. Он платил Дангуоле все больше и больше, так как ей приходилось убирать пыль все с большего и большего количества статуэток…

Когда я впервые увидел его, я подумал, что передо мною индус. Он был очень странно одет, вплоть до тюрбана. Тогда он только вернулся из своего путешествия по Индии, у него был бронзовый загар, местами с чайным отливом. В нем была какая-то восточная кротость. Заподозрить в нем европейца в тот момент было просто невозможно. Я думал, что это и есть гуру, которого ждал старик. Я сложил руки перед грудью, сказал «намастэ» и поклонился; он тоже сложил руки и тоже сказал «намастэ», поклонился и спросил, как ни в чем не бывало: «Кья кар та хэ?».[13] Я, хоть и понял вопрос, разумеется, ничего ответить не смог. Поэтому перешел на английский. Тогда, впервые в жизни, я услышал подлинно блистательный английский. Я был просто парализован. У меня отнялся язык. Я боялся что-либо сказать, потому что почувствовал себя заикой рядом с ним. Так красиво он говорил. Так плавно, так маслянисто и тягуче текла его речь, что я ощутил себя попавшим в смолу жучком.

Он очень силен в астрологии. Составляет какие-то сложнейшие гороскопы. Увлекается не на шутку нумерологией. Раскладывает карты Таро. Это такое же простительное увлечение, как и коллекционирование статуэток.

Мистер Ли — знаток физиогномики. Он мог многое сказать о человеке с первого взгляда. Через пять-десять минут общения с человеком он обычно охладевал к нему; еще через несколько фраз он терял к человеку всяческий интерес и искал способы уйти. Свою бывшую датскую жену он избегал. Ему было противно, когда его спрашивали, какая будет погода. Он ничего не хотел слышать о погоде вообще. Он начинал скучать, когда с ним заводили разговор о каком-нибудь тайфуне, который погубил сотни две несчастных тамильцев или американцев. На это он обычно отвечал:

— Вообразите, сколько погибло кошек и собак!

Никто не знал, чем можно было заинтересовать мистера Ли. Никто не знал, о чем с ним можно было говорить, чтобы не вызвать появления на его тонких губах язвительной улыбочки. Его называли снобом. Но назвать его снобом было мало, этого было настолько мало, что не покрывало даже мизинца снобизма. Говорили, что он мизантроп, что он интересуется только собой.

Клаус мне как-то сказал:

— Если старик нас не уважает потому, что мы курим травку и не читаем книг, то мистер Ли не уважает нас за то, что мы курим травку, не читаем книг, играем на музыкальных инструментах, верим в Будду и по-прежнему не вызываем у него интереса. С ним невозможно разговаривать. Он начинает зевать до того, как ты успеешь что-то сказать!

* * *

Он просто невероятная личность. Многие считали, что люди ему надоели до зубной боли, — они якобы нужны ему только для подтверждения его гороскопических расчетов, ни для чего больше!

Мне тоже казалось, что ему с людьми было скучно. Он с такой надменностью посматривал вокруг, будто всё про всех знал.

Было замечено, что мистер Ли не говорил ни с кем больше пяти минут. Он произносил пару непонятных фраз и уходил, оставляя собеседника с идиотской улыбочкой на лице и озадаченностью в сердце.

Он мог прийти и спросить:

— Ну, как дела на этой неделе у Жаннин?

И Патриция начинала рассказывать, и если что-то совпадало с тем, что он уготовил в своих астрологических расчетах для несчастной Жаннин, он таинственно ухмылялся и уходил, просто поворачивался со словами «О'кау then, that was lovely»[14] и уходил…

Говорили, что он превосходный оратор, но никто ни разу не слышал, чтоб он произнес спич.

Его побаивались, его избегали… Дети прятались от него, а если он с кем-то вдруг оказывался за одним столиком, все от него сбегали, потому что боялись, что он может на них как-то повлиять, или может им рассказать о них нечто такое, что их ввергло бы в пучину отчаяния…

Этого, однако, не случилось со мной, когда я случайно оказался с ним за одним столиком…

На какой-то вечеринке в Коммюнхусе мы с ним проговорили пару часов.

Он там оказался случайно. Впервые за восемь лет он выпил.

Тогда же, впервые за десять лет, покурила Зайчиха. Она сказала, что теперь будет курить каждый день, потому что они скоро уезжают, и теперь она жалеет, что десять лет не курила. Мистер Ли скрутил ей свой косяк. Этого хватило, чтобы она пустилась в пляс и проплясала до утра. Такого еще не видел никто. Клаус ползал от столика к столику и хихикал:

— Лазарь-то воскрес! Ах, Лазарь-то в юбке, а? Воскрес!

Мне об этом позже рассказала Дангуоле, я не замечал, мы с Ли говорили, говорили по большей части о всякой чепухе, на мой взгляд…

Пили с ним испанское вино и говорили о том, что распад Союза и развал Берлинской стены был спланирован в США. Я вставил в разговор, что недавно видел по немецкому каналу, как Горбачеву вручили орден, при этом нижняя строка на экране сообщала: «M. Gorbatschov, Die Deutche Asylbewerber».[15]

Его это невероятно рассмешило. Он хохотал. Все вокруг озирались. Никто глазам своим не верил.

Возможно, если бы кто-то другой ему сказал эти же самые слова, он бы брызгал слюной от брезгливости, но не в моем случае…

Затем мы пили французское вино и говорили о всякой чепухе, о том, как французская полиция отлавливает цыган.

— Как бродячих кошек или собак, — повторил он несколько раз.

Мы перешли на чилийское вино и заговорили о путешествиях Тобиаса Шеенбаума.[16] О его книге Keep the river on your right.

Он с неожиданным воодушевлением заговорил о том, как Шеенбаум описывает сцены каннибализма и эндоканнибализма.[17] Но превыше всего меня удивило то, что мистер Ли восхищался темой гомосексуализма перуанских индейцев. И когда я сказал, что вышел любопытный документальный фильм о том, как Шеенбаум жил в Гвинее и у него там был в каком-то племени друг-джюджю, мистер Ли вскочил, вскрикнул:

— О чем мы говорили все это время? Напрасно потерянное время! Почему мы сразу не заговорили о Шеенбауме? — И выбежал вон из Коммюнхуса.

Как выяснилось позже, я ему показался таинственной личностью. Так он сказал Дангуоле. С ней он мне передал маленький мешочек, в котором был какой-то хрусталик на веревочке. Я спрятал его и постарался забыть где, от греха подальше…

2

Как-то ночью на Урале[18] в Хускего въехал Глеб. Он ворвался, как фейерверк, с оглушительным треском, в облаке пыли, из которого вырывались искры. На нем была старая кожаная тужурка, кожаный шлем и круглые мотоциклетные очки, так одевались разве что в старых фильмах, и сам он, как оказалось очень скоро, был совершенно советским человеком (даже думалось, что он въехал в Хускего на машине времени).

Он был пьян и безумен. Влетел на полном ходу, прыгая по колдобинам и рытвинам, громко матерясь. Всю деревню поднял на уши ревом своего истекающего кровью и похотью мотоцикла. Фара металась по дорожкам между елочек. Стоял дикий хруст костей. Вломился в замок, как захватчик. Штаны цвета хаки, военные ботинки со шнуровкой чуть ли не до колена; волосы длинные, наполовину седые, борода тоже здорово седая. Повалил рейки, обрушил пустые ведра. Крабом полз по ступенькам, ревел, как глухой:

— Я — Глеб! Я из Львова! Я каждый год тут у лесника подрабатываю. Там, — махнул рукой в сторону леса, — на елочках! Понимаете? Сейчас ночь, и я не хочу тревожить лесника! Они все спят, конечно. Я тут переночую, в библиотеке или где, а завтра переберусь к леснику…

Он готов был заночевать прямо на ступеньках.

Ему нашли комнатку, чистое белье, приготовили немного еды и чаю. Засели полуночничать. Литовцы скрутили косяк — он твердо отказался.

— И так голова не на месте, — словно извиняясь, шмыгнул он, — вы уж не серчайте, люди добрые. Нельзя мне это употреблять! Я уж и от горькой отказаться пытаюсь… Но слаб волей!

Налили чай, дали подушек, аж три большие. Он хихикал от восторга и благодарил, прижимая руку к сердцу. Сказал, что очень хочет спать, но если можно пообщаться перед сном, то было бы за радость. Потому что дорога была длинная, все на мотоцикле…

— Спину ломит, рук не чувствую, — жаловался он, — а поговорить охота…

Достал потихоньку из пакета литровую бутыль вермута. Литовцы глянули на эти «чернила», их аж перекосило, деликатно отказались, сказали, что им спать надо, завтра работа, работа не волк, выпить успеем… выкурили свой косяк, разбрелись по комнаткам.

— Эва, — протянул Глеб горестно. — Вот как получается. Каждый мальчик в свой чуланчик…

Я заулыбался. Уходить и не думал. Увидел его — сон как рукой сняло. Глеб мне показался неимоверно потешным. Подсел к нему. Закинул ногу на ногу. Сижу, улыбаюсь. Жду свою порцию «чернил». Глеб бродил, искал стаканы, двоился в перекрестном свете свечей, расставленных на полках, перебирал рассеянно свои вещи, натыкался впотьмах то на стол, то на какие-то оттоманки, из него сыпались ключи, монетки, украинские словечки. Вывалился из-за пазухи плейер. Я спросил, что он там слушает. Он сказал, что Вопли Видоплясова,[19] добавил, что больше вообще ничего не слушал последние лет семь-восемь.

Нашли стаканы, налили вермут, выпили за знакомство до дна; он принялся обустраиваться, первым делом из рюкзака достал книги: Лесков, Федор Сологуб, Олеша…

— Вот, запасся, — сказал он с несколько смущенной улыбкой, заботливо расставил книги на полке, отступил, глянул и сказал: — О, прям как дома!

Выпили. Совсем захорошело.

Его сезон должен был начаться через несколько месяцев, но случился запой, там, махнул он рукой, на родине, сдуру сел и поехал, опомнился только на границе, когда проверяли паспорт, светили фонариками в лицо, тогда он понял, что назад дороги нет, — так он сказал. Еще он собирался продать тут одному типу свой Урал.

— Клаус знает одного коллекционера, — с надеждой в голосе говорил он. — Может, не пожалеет… Хотя я сам уступил бы не задорого. Мне бы чего домой привезти… А то там целый год стариков кормить как-то… Да и самому тоже… Вот, решил, продам мотоцикл… Но так, чтоб не прогадать. Вся надежда на Клауса!

Он долго рассказывал, как он это место нашел, как привыкал, в какие глубокие депрессии порой проваливался, когда проживал у лесника.

— Там, у лесника, совсем тоскливо, — сказал он. — Там даже по-английски ни слова не говорят. Все работа. И работа такая муторная. Ползай под елками да ствол снизу обстригай. А потом с пилой ходи да помеченные елки спиливай. Потом отбирай их по сортам. Потом в сети через машину пропускай. А уж только потом собирай, грузи да на тракторе отвози.

Он еще всякой прочей ерундой занимался. По хозяйству. Занимал себя работой так, чтоб некогда думать было. Пришел, поел, стакан водки или вина выпил и на боковую. На следующий день то же самое. И так каждый день. Тогда что-то можно домой привезти. Дома у него старики, совсем уже хворые, пенсионеры. Сам он холост и никогда женат не был. Сперва в хиппарях ходил. Потом в религию ударился. Но в церковь так и не ушел. Окунулся разок, поглядел по сторонам, увидел, какие они все там, под покровом, под рясами, спруты да акулы, какие у них там запруды, водовороты, ямы и подводные течения, аж помутнело на душе. Нет, решил Глеб, в это лучше не влезать. Так ненароком и в дурке окажешься.

Я ушел от него под утро с тяжелой головой. Последнее, что помню, был Львов, который стоит на каких-то болотах, построен он на деревянном фундаменте, и вот после того как взялись осушать те болота, город стал оседать и куда-то проваливаться. Глеб драматично оседал в кресле, опуская и плечи, и голову, и руки, точно сам проваливался в трясину. «Многие дома дали трещины», — шептал он. Мне эта ситуация напомнила наш поселок Пяэскюла, там тоже дом рухнул…

Напоследок я ему сказал:

— Осушать болота ни в коем случае нельзя. Болота надо оставить так, как они есть. Их ни в коем случае нельзя осушать!

Он со мной соглашался, прижимая обе руки к груди, а сам уже валился, валился…

Глеб приехал слишком рано, чтобы приниматься за работы у лесника; пришлось просить старика Винтерскоу, чтоб приютил… Хоть как-нибудь! Старик моментально решил эту проблему. И работа для Глеба тут же нашлась! Все полы, которые я разворотил в подвале замка, Глеб покрыл более-менее хорошей доской. Но тоже старой. Старик одобрил каждый брусок, каждый гвоздь благословил! Дангуоле каждую доску шкурила и красила химическим средством под звон тибетских колокольчиков и тарелок. У нас гремела ее шаманская музыка; мы пили втихаря, курили мастырки, смеялись; работа спорилась: пыль — стеной, дым — коромыслом.

* * *

Глеб часто к нам заходил с вином и кексом. Тогда мы пускались бродить по замку, находили какую-нибудь комнатку, в которой и выпивали. Глеб все время пытался говорить на какие-то космические темы. Нагонял сумраку, как говорила Дангуоле. Как-то он заговорил о Солженицыне. Тот, дескать, говорил, что, если мы хотим изменить человечество, в первую очередь надо изменить систему образования.

— И это прямо как по Библии! — восклицал Глеб. — Ну, как те сорок лет, когда Моисей водил евреев по пустыне! Понимаете, что имел он в виду — возвращение к Христу!

Говорил он обычно нудно, как пономарь или моторчик в колодце, а тут воодушевился, весело стукнул кулаком по столу, я даже обрадовался. Какой концерт! Но его обрезала Дангуоле. Сказала, что это полная чушь. Добавила, что про евреев вообще ничего слышать не может, кроме анекдотов. А затем произнесла фразу, которая теперь для меня самая драгоценная из всех, что она произнесла:

— Если все на Земле будут такими, как евреи, как же тогда жить?

О, ничего смешнее она ни разу не сказала! Ни до, ни после этого! Вот и весь ее антисемитизм. Вот и вся она. Ну как тут не улыбнуться?! Глупая девочка… Зачем ей все это было нужно, я не мог понять…

У Глеба обо мне были самые неправильные представления. Он воображал меня писателем-диссидентом, человеком гонимым, который пострадал за правду, за свободу мысли… или что-то вроде того.

Ему было приятно так думать. Ему надо было так думать. Тогда пьянки, которые мы устраивали, сразу принимали иной окрас.

Мою лаконичность он тоже по-своему объяснял. Он видел в этом жизненный опыт. Как-то он сказал, что мы пьем и говорим о многом, а молчим о еще большем. Давал понять, что о чем-то догадывается, понимает, что все мы тут не просто так, что на то были причины. Мы, мол, не говорим о том, отчего мы тут, но мы-то знаем, о чем молчим… И поэтому говорим о христианстве, буддизме, Шаламове, Гражданской Обороне и прочей ерунде. Но это так, — подмигивал он, — антураж. За этими афишами у нас припрятаны куда более значительные переживания. Примерно так это у него все выстраивалось.

А что еще он, семидесятник, битник, хиппи, мог придумать своими мозгами? Ведь он читал Солженицына и «Эдичку» в каком-то сарае за городом, пил «Рубин» и «777», курил махру и читал, роняя первые поросли недозволенной волосатости на страницы. Он прятался от всех, таился, носил в себе придуманную истину, свято верил в то, будто что-то знает… Как он мог с этим расстаться? Такой наркотик… Почище любого опиума! Ему и теперь это надо. Он уже не может без того, чтобы не придумывать что-нибудь такое. Совок распался, тоталитаризма не стало: надо что-то придумывать.

Что он про меня мог знать? Сидит тут какой-то бородатый парень, пишет что-то, или уже написал, никому свое имя настоящее не говорит, откуда приехал, тоже не рассказывает, уклоняется от вопросов, в глазах тоска, страх, недоверие… Вот он и придумал: диссидент, беженец, изгой.

Как-то он мне сказал:

— Жаль, вот, жаль, что никому там, на родине, я не смогу рассказать, что познакомился и жил в замке под одной крышей с таким вот человеком… Я же понимаю, ваше положение, оно, так сказать, обязывает молчать. И я никому. Никому не скажу…

Я ничего с этим поделать не мог. В конце концов, это его дело.

Меня пьянила мысль, что я мог как-то пошатнуть его представление обо мне…

Я вообще был бы рад хоть сколько-то быть уверенным в том, что все вокруг думают, будто Дангуоле — настоящая антисемитка, а не так, дурочка с переулочка. Что за всеми ее разговорами о «маленьком Иерусалиме» есть нечто. Но ведь это неправда. Ничего-то там и не было. Она не была антисемиткой. Она была слишком сентиментальна для этого. Чтобы быть антисемитом, нужно быть грубо отесанным болваном. Если бы она на самом деле была антисемиткой, она бы сразу обратила меня в свою веру. А раз этого не случилось, значит, никакой антисемиткой она не была. Потому что тогда я рад был во что угодно обратиться. Хоть в черта. Так я сам себе наскучил. Только ничего не выходило. Никто на меня не наседал. Никто меня ни во что не втягивал. Никому я не был нужен. Сам ничего себе придумать не мог, а принять чью-то веру не хотел из брезгливости. Да и аморфен я по жизни настолько, что вылепить из меня, видимо, ничего нельзя. Даже расиста. Казалось бы, чего уж проще?! Но и этого из меня не вышло.

В те дни, пока Глеб жил в замке, я часто крутил последний диск Игги Попа. На том диске была песня Nazi girl… Я курил и слушал ее бесконечно… пил с ним «чернила» и ловил каждое слово… так она мне нравилась… И хотя Глеб английский знал очень слабо, все же мог бы разобрать название песни и выдумать меня заново… сделать каким-нибудь «баркашовцем» в бегах… О, тогда бы я значительно вырос в собственных глазах! Жаль, что я до всего этого не додумался тогда! Было бы смешно…

* * *

Мы с Дангуоле крутили старые пленки, все те пленки, что остались после Абеляра. Мы их нашли, когда я обрушил антресоль в нашем вагончике.

Там было много всякого хлама: маленькие индийские ножички, миниатюрные (сотня, не меньше) календарики, бумажки с заклинаниями, картинки, иконки, будды, лотосы, всякая мелочь и кассеты — аудио и даже видео.

Кассет было много, это были записи радиостанции Кристиании. Музыка и радиоспектакли, которые играли сами хиппаны из Кристиании. Это было невыносимо смешно, потому что понять было невозможно, но энтузиазм, с которым там говорили, чувствовался сразу, от одних голосов нас вставляло так, что и грибы жевать не надо было! Такие они были всегда кривые и хохотливые, плавающие, тонущие в избыточной распирации, в волнах собственного жара, это были голоса, которые тянули и тянули мысль, как жвачку, иногда настолько старательно, что зажевывало и пленку.

Качество было ужасное, музыка — нелепая. Но нам очень нравились те кассеты.

Дангуоле их включала и начинала готовить или писала свои письма. Я тоже много писал под этот гвалт, было ощущение, будто находишься в Кристиании, посреди столичной жизни, посреди карнавала.

Многие кассеты были записаны в какой-нибудь праздник (Ночь Длинных Джоинтов, например), и возникало ощущение, что слушаешь радио, что все, что там играется, происходит на самом деле где-то недалеко, что это не кассета, а живая трансляция, и становилось весело, возникала иллюзия приобщенности к событию, которое случилось, возможно, лет десять назад. Но какая разница, когда оно там случилось, если ты приобщаешься к нему через пуповину восторга, время и пространство роли уже не играют, ты срастаешься каждым нервом с этой блудливой шайкой кристианитов, закуриваешь сам, по эту сторону времени, и время буксует, а затем и вовсе делает реверс… Нам этого было вполне достаточно!

Мы нашли там одну особенно любопытную видеозапись, которую сделал Абеляр. Это были фрагменты фестиваля в Хускего. А так как мы очень ждали грядущий фестиваль, нам было особенно любопытно увидеть, что у них происходило тогда…

Мы внимательно смотрели ту кассету, фестиваль глазами Абеляра Мадсона. Это был коллаж. Абеляр снимал все подряд: с разных углов, самые разные моменты, самые странные сценки. Там были люди, которые просто бранились, выясняли отношения, там были переодевающиеся клоуны, сборка шатра, натягивание тентов, настройка инструментов, разливание напитков, встречи, объятия, чей-то зад, на карачках уползающий в кусты… и т. д. и т. п.

Черт знает, когда все это было снято…

Дангуоле сказала:

— Не имеет значения, когда это было снято, потому что каждый год, на каждом фестивале происходит то же самое, всегда одно и то же, из года в год…

Меня потрясла длинная помпезная и очень абсурдная сцена посвящения мистера Винтерскоу в самураи.

Ему вручали самурайский меч.

Старик стоял на небольшом возвышении, на символически обозначенной сцене, все это происходило в цирковом шатре, на арене, за его спиной томились клоуны, готовясь выскочить; старик задерживал программу, видимо, самурай втащил старика в это дело спонтанно, не оговорив сценку с другими, — очень находчивая импровизация: сделать мистера Винтерскоу участником карнавала, посмешищем, чучелом из самого себя. То есть все то, чем он был, и то, каким мы его знали в повседневной жизни, вдруг стало карнавальным пугалом, изображавшим его самого… А само действо — посвящение в рыцари да еще с самурайским мечом в руках псевдояпонца — превращало карнавал в подлинно триумфальную пародию!

Скорее всего, Абеляр понял это тоже, потому что сосредоточился на этой сцене, яростно продрался сквозь толпу (сцена была снята с разных позиций: вначале далеко от арены, затем ближе, и в конце — совсем близко от сцены).

Картинка, конечно, подрагивала, но ничего, ничего…

Псевдояпонец, двоеженец чертов, изрыгал вопли, призывал богов и духов в свидетели, метал искры и слюни, топал ногами, кричал на старика… Так, наверное, требовал обряд! Отвратительный клоун, этот коротышка… Эта обезьянка не смогла в моих глазах унизить старика, ему не удалось сделать из него Дон Кихота больше, чем он был… Старик был настолько абсурдной личностью сам по себе, что подобная церемония уже ничего не могла сообщить или добавить его могучему в своем гротеске образу!

Но «японец» старался, лез из кожи вон, все артикли его сложного костюма подрагивали, поблескивали, волосы взлетали и падали…

Сам он был ничто, полное ничтожество подле гиганта Винтерскоу…

У «япошки» был цирк велосипедисток на одном колесе. Девочки в коротеньких юбочках, Лолиты на моносипедах. Наверняка он был тайный педофил, этот «япошка». Его вторая жена со спины была похожа на юношу. Некоторое время я считал, что он живет с парнем, белобрысым длинноволосым парнем. Он сам считал себя почему-то самураем, у него даже были какие-то аргументы или документы. Он постоянно носил кимоно из черного шелка.

— Чтобы быть самураем, — как-то сказал он мне, — не обязательно быть японцем. Самураем, как и рыцарем, может стать каждый. Не каждый, а… — И тут следовали аргументы.

Он пил саке, говорил, что является обладателем палочки, которую он выиграл в каком-то состязании, у него был черный пояс и какой-то там дан, разумеется, у него были все атрибуты настоящего самурая… Он делал все, чтобы каждый в нем с ходу мог признать самурая. У него были пышные усы, косица и зычный голос.

Он, этот клоун, посвящал мистера Винтерскоу в самураи.

Сцена потрясла меня еще тем, что была так затянута. Абеляр делал паузы, перекладывал камеру из одной руки в другую. Метры и метры пленки ушли только на эту сцену… Я столько раз ее смотрел… Сам Абеляр, видимо, тоже — пленка была изжевана до безобразия, местами приходилось останавливать кассету и выправлять…

Бородатый, кудлатый старик стоял на арене цирка, возвышался над «японцем». Старик, этот борец с глобализацией, этот утопист, мечтавший вернуть православие к своим буддистским корням, человек, веривший, что может что-то изменить в этом насквозь прогнившем мире, человек, который вынашивал сорок лет свой невероятный по замыслу проект передачи замка в руки Российской православной церкви, он стоял там, на арене цирка, в своем каждодневном рубище, огромных ботах, папахе, рукава были с веревочками, поясок свисал, трогательно болтаясь… «Японец» был в кимоно с блестками, весь такой вычурный, такой ненастоящий, словно из-под стекла вынутая игрушка. Цирк — одним словом. Ритуальные слова были произнесены. В зале вспыхивал и угасал омерзительный хохот, пролетал ракетой свист, что-то на самом деле летело в старика, кажется, шарик. Старик стоял твердо, насупившись, он терпеливо ждал, когда все стихнет, когда вся тупость выйдет из шакалов; вот, кажется, утихомирились, он взялся жевать свою торжественную речь, держа японский меч на вытянутых руках, словно готовясь сразиться с толпой.

— Я воспринимаю это все очень серьезно, — говорил он.

Медленно так говорил, с паузами. Слова его звучали как предупреждение:

— Я очень серьезный человек (пауза), поэтому я очень серьезно отношусь ко всяким ритуалам.

Снова пауза, уже несколько грозовая, предупредительная.

— Я уважаю этого человека (пауза), я уважаю… (произнес его имя, я не смог разобрать, и снова пауза), я уважаю культуры всех стран и народов!

Длинная пауза, так и не собравшая желанной тишины и внимания к словам, сколь значимей бы те ни становились, толпа жила отдельной жизнью, ее потеха только начиналась.

— Он принял решение посвятить меня в рыцари (пауза). Мне это делает честь. Я знаю, что он серьезный человек (пауза). Он не станет просто так делать таких вещей. Прошу вас отнестись к происходящему серьезно, прошу вас…

Слова утонули в хохоте, снова что-то залетело на сцену, кажется, окурок.

* * *

Накануне фестиваля Джош затянул меня на покурку с братьями, где мне предложили скинуться и поработать: сделать какой-нибудь бизнес.

Я не сразу врубился. Как это можно предлагать такому лоху, как я? Я не понял.

Мы сильно покурили. Иоаким попробовал объяснить, в чем суть… Его слова потянулись из угла, затянутого облаком, откуда я видел только кеды и шляпу… Объяснения Иоакима блуждали как туман, они повисали в воздухе и не доходили до меня… Он объяснял… Старался… Объяснения цеплялись за крючки и гвозди, что торчали из стен плохо обитой кухни, его слова не достигали моих ушей, они дымом укладывались на полку рядом с блохастым котом…

Иоаким старался, даже жестикулировал, от напряжения двигал кедами, останавливался, дышал как рыба, распахнув пасть и тупо глядя на что-то перед собой; его глаза в дыму плавали, как медузы; он протягивал руку вперед, отдергивал ее, сглатывал, поборов в себе стихию, которая готова была его потопить, начинал объяснять снова…

— Купить мороженое, — наконец долетело до меня. — Много мороженого, омбре! Продать подороже во время фестиваля, все дела…

Я немедленно вошел в долю, дал восемьсот крон. Это все, что осталось от того, что мне заплатил старик за июнь-июль. Ничтожная сумма, но все же. Они мне предложили постоять продавцом. Согласился и на это.

3

Gøglertrcef 2000

Фестиваль. Я давно не был в такой толпе обкуренных и пьяных. Они мочатся повсюду, самое противное, что даже под нашим деревом.

Ненавижу толпы и многолюдные места, терпеть не могу крики и вонь. Толпа — это море из мяса, где каждая волна может окатить тебя отвращением.

Старался ничего не замечать, продавал мороженое и пирожки, которые испекла Дангуоле.

Пирожки пошли на ура, мороженое тоже уходило очень хорошо.

Дангуоле не участвовала в этом балагане, она была повсюду с мистером Винтерскоу. Помогала ему приготовить все к семинару: комнаты, белье, мебель, посуду и так далее. Он ей диктовал мысли, она записывала. Она стала его секретарем. На несколько дней. Того потребовали обстоятельства. Иначе ему было не справиться.

Да и этот фестиваль… Добавилось хлопот и неудобств! В замке появлялись странные люди… Приходилось выгонять, выяснять, кто такие… Мельтешили под ногами какие-то дети, которые вечно теряют своих родителей и потом плачут, тянут руки во все стороны…

Некогда! Некогда! Старику нужны чистые матрасы… Матрасы, на которых будут спать поляки… и Глеб из кожи вон лез, выуживая какие-то мешки, набитые опилками, из шкафов, которые разваливались, как только он к ним прикасался. Но старик потирал руки: матрасы! Поляки написали, что они не спят на диванах и кроватях, они спят только на полу! Такие вот странные люди. Не все поляки спят на полу, а эти спят, только на полу, равномерное распределение энергии вдоль позвоночного столба, приток сна к голове, сновидения, они странствуют в сновидениях, и им нужны специальные матрасы, маты, а не просто матрасы, чтоб не нарушалась связь с космосом… Они будут путешествовать в астрал прямо из нашего замка! Надо что-то придумать!

И он думал, шел направо, уходил налево, спотыкался, чертыхался, уносился в Коммюнхус, влезал на чердак: «Нет ничего! Где взять маты? Где?» — кричал он на Глеба и Дангуоле. Они разводили руками. Старик торопился в ангар, но не успевал: там матов не было к его приходу. Когда он врывался в ангар с факелом в руке, там оставались только асбестовые тени и вороны… Он приказывал Глебу проверить в ангаре каждую пядь, а сам уходил: «Мне надо работать, работать… Столько дел!»

Он продолжал работу в офисе, он клевал носом над клавиатурой, просыпался и стонал, писал письма, искал матрасы и маты, бился над решением этой проблемы…

Ко всему прочему надо было закупить овощей, особенно — свеклы, потому что поляки постоянно делают себе свекольные супы и свекольные салаты…

— О, конечно! — воскликнул тут Глеб. — Бурачковый суп! Я умею готовить!

Дангуоле перевела старику; тот воодушевился. Ах, как хорошо! Как кстати! Записал название: «бурачковый суп».

— Как необычно, какое совпадение, — причмокивал от удовольствия старик, записав и трижды перечитав новые слова.

— Наверняка не все поляки едят такой суп, — пытал он, — не все, а? Только эти, вот такие особенные… Я отправляюсь на поиски свеклы, а вы готовьте суп!

— Из чего? — изумилась Дангуоле. Старик Винтерскоу вышел из себя:

— Ну, из чего там его готовят? Откуда мне знать! Вы сказали, что знаете! Так начинайте готовить, начинайте! Некогда! Некогда! Я ищу свеклу — вы работаете на кухне!

Он уходил, бормоча себе под нос, будто рассказывая кому-то, что, несомненно, это очень странные совпадения, все эти поляки, литовцы, украинцы, которые свалились в одночасье, как снег на его седую голову… особенно поляки… которые спят на полу… питаются сугубо свеклой… вот и на семинар они едут не с пустыми руками, а с фильмо-проектором, дорогая вещь, хрупкая, они будут делать слайд-шоу! Вот это да! Они привезут видеофильм с выступлениями какого-то Джонотана Сайкса… В замке будет многочасовая лекция с демонстрированием антиглобалистских выступлений в других точках планеты. Покажут фильмы, фильмы… запрещенные фильмы! Мы все должны это посмотреть! Мы просто обязаны это посмотреть! Мы все должны бросить и двинуться на поиски свеклы и матов!

Мне было плевать. Я торговал мороженым и пирожками. От мелькания рук и лиц у меня рябило в глазах.

Флуоресцентные кегли жонглера посыпались прямо на него. Он стоял в самом центре поляны и очень долго жонглировал, и вот они начали падать на него, а мне дико сдавило кишку.

Попросил Иоакима меня подменить. Мне надо в туалет. Срочно. Дело нешуточное.

Он глянул на меня как-то странно, здорово обкурился, крикнул Джошу, чтоб принес бумагу, рукой показал в сторону кустов, сказал что-то по-испански, я понял только слово «чапараль». В этот момент он был похож на футболиста, дающего указания товарищу по команде. Но я не врубился. Или он не совсем понял меня. Он был просто загнан торговлей. Народу тьма. Жара. Суета. Шум. Он дал мне понять жестом, что меня подменит Джош.

— Эй, hombre! — крикнул он. — В туалет идти бессмысленно, там километровая очередь. Все — бабы…

Я сказал, что сбегаю в замок, «чапараль» не для меня… не в этот раз! Он махнул рукой, сказал по-испански, чтобы я поспешил.

— Джошуа не в себе, — кивнул он в его сторону. — Он скурил охапку травы, курит, как сатана. Он тебе такого в кассе наделает, ты потеряешь всю выручку, эрмано! Так что поторопись!

Вприпрыжку в замок…

Пока сидел, слышал чьи-то суетливые шаги, кто-то бешено бегал по комнатам, хлопал дверьми. Опять кто-то обдолбался и бегает, переколбашенный, ищет вчерашний день.

Вышел. Шаги убежали вверх по лестнице. Это были другие шаги. Это были шаги старика. Да, это должен быть он. Его шаги я узнаю из тысячи!

Последовал за шагами. Они обрели какую-то целеустремленность и даже смысл. Они двигались с некой уверенностью, даже восторгом.

Услышал звук приоткрываемого люка. Это был ход на чердак, шаги устремились на чердак.

По лестнице — за шагами. Влез по лестнице как можно тише. Шаги ходили по чердаку. Туда-сюда, туда-сюда. Затем — тишина.

Приоткрыл люк. Посмотрел в щелку.

Старик Винтерскоу бродил по чердаку с блокнотом, приподнимал доски, записывал, приподнимал ковры, записывал в блокнот, сдвинет ящик — и в блокнот что-то запишет, заглянет в сундук — и снова в блокнот… Все как всегда. Старик в поисках…

На цыпочках, на цып-цып-цыпочках. Надо торопиться. Надо спешить.

Иоаким посмеялся над тем, что я увидел на чердаке. Предложил дунуть, я отказался. Иоаким сказал, что у Фредди новая любовь. Пока я бегал в замок, он нашел себе новую любовь.

— Пока ты срал в замке, этот придурок влюбился! — презрительно сказал он. — Видал такого?

Он сказал, что это была какая-то голландка, она певица, Фредди сперва влюбился в голос. Он услышал ее голос и сразу влюбился. Он долго всматривался в гущу толпы, хотел разглядеть, кто так красиво поет. Пошел на голос, увидел девушку с длинными белыми волосами, одетую в какой-то национальный фламандский костюм. Целая толпа голландцев сидела вокруг. Какие-то геи и травести, и среди них была она, настоящий джем фестиваля, эта девушка, этот голос, эта песня…

Она пела на непонятном языке. Фредерик сразу решил, что это была старинная народная фламандская песня. Среди переодетых людей ему, оглушенному толпой, циркачами и клоунами, пригрезилось, что он попал в Средневековье. Он сразу решил им всем сыграть народную датскую песню. И мы все услышали, как заплясал его клавесин, мы все услышали: «Ах, Камилла, Камилла…»

Иоаким омерзительно хохотал: «Ах, Камилла!..»

Пирожки и мороженое. Пирожки и мороженое…

Марианна приносила нам ирландский кофе. Она тоже была в доле. В ее интересах было, чтоб мы не уснули. В доле были, кажется, все хиппаны Хускего. Так много мороженого я никогда не видал! Я даже думал, что нам не продать все! Даже если каждый, кто приехал на фестиваль, купил бы по три штуки!

Иоаким еле держался на ногах, много курил. Он бесился, что Джошуа вырубился, он должен был его подменить.

— …look at this motherfucker, hermano!.. he's supposed to be helping me!..[20]

Чего он хочет? От Джошуа прятать травку нет смысла. Он найдет сотню способов, как обдолбаться.

Недалеко от нас крутился кот, которому еще не придумали клички, потому что он превосходно обходился без нее. Крутился с таким видом, будто присматривает за нами. Вдалеке, в ночи, играл клавесин Фредерика. Уже пятый раз он играл свою «датскую народную песню». Я впал в дрему наяву. Это было под утро, когда «эрмано» свалился.

— Не представляю, откуда все эти люди берутся, — были его последние слова.

Я сказал, что одни засыпают, другие просыпаются, всем хочется утолить жажду или перекусить. Но он меня уже не слышал, он спал прямо на стуле, выронив свой язык на зубы. На груди его амулеты, татуировка, нитки, волосы, слюна… Точно так на стуле под деревом спал один смешной чувак, он был в доску пьяный, он был просто мертвый, он был просто полено, просто кусок камня. Возле него прилепили на ствол дерева смешную надпись: «Пейте воду во время жары!» Странный юмор, чуть-чуть смешно. Вот когда не спишь двое суток, то даже такие вещи кажутся смешными.

Кофе, уже без виски; ко мне приближается кто-то — в том-то и дело, что кто-то, — не уверен, что это человек. Он ко мне приближается, встает напротив меня, пристально смотрит — и я вдруг узнаю его: это Абеляр Мадсон с видеокамерой в руке, которую он направляет на меня, улыбаясь… Нет, это не улыбка; он просто прищурился, вглядываясь в окуляр смотрового объектива, как врач в отоскоп. Он очень высок, у него длинные выгоревшие волосы, он как-то странно одет, но это ничуть не странно, он мне что-то говорит, но это испанский, я ни слова не понимаю, мне очень хочется что-нибудь сказать, я лепечу «буэнос утрос», он хохочет мне в лицо, кричит: «Проснись, эрмано!.. Эрмано!..»

Иоаким расшевелил меня.

— Эрмано, к нам идут люди, — сказал он. — Мы продолжаем торговать…

Больше никто к нам не приходил, только покупатели… Марианна не приносила нам кофе. Джошуа, сукин сын, храпел так, что кот шарахался от него.

Люди просыпались и сразу хотели мороженого или пирожков. Они только этим и питались!

Подъехал Клаус с новой порцией товара. Клаус принес кофе. Сердце работало, как загнанный конь. Мы вертелись, как белки в колесе. Пошел последний день фестиваля.

— Вот когда кока просто необходима, омбре! — крикнул Иоаким и поднес к моим губам палец с серым порошком.

— Ешь, ешь! — сказал он, и я съел, и меня понесло.

Мороженое, мелочь, пирожки, мелочь! У меня выросли еще три руки и одна дополнительная нога, чтобы на ней делать фуэте! Я, кажется, продавал мороженое даже на другом конце Хускего. Я его продавал в замке и Коммюнхусе. Я его продавал возле туалетов и на поляне подле ступы. Я кружил вокруг ступы и раздавал мороженое, набивая карманы мелочью.

— Ну, как кока? — спросил Иоаким.

— Супер! — ответил я.

— Специально сберег на последний день, — объяснил он, — я знал, что без этого не обойтись… Надеялся, что справимся… Но видишь, как получилось, пришлось…

— Да, да, да, — лихорадочно стучал я зубами, облизываясь, как пес.

— У меня еще на ночь, на гиг осталось, — суматошно молол языком Иоаким, — но это я берегу для себя и ребят, понимаешь, ведь нам играть, — сказал он извиняющимся тоном, прикладывая ладонь к сердцу.

— Я понимаю, — ответил я, тоже прикладывая ладонь к сердцу эмпатично, — мне хватит, оставь на гиг, силы понадобятся…

— Спасибо, эрмано, за понимание, я ценю понимание превыше всего, брат, ты настоящий хускегорец!

Ребята собирались играть свои старые хиты. Я не представлял, как мог бы играть Джошуа, но Иоаким засунул ему палец с кокой в рот и заставил его прийти в себя.

— Соси палец, — приговаривал он, — это кока, дурак, кока!

Джошуа медленно возвращался к жизни…

— Эрмано, тебе играть!

— Я буду петь месс-сиканские песни, — сопел Джош, — да, месс-сисканские пес-сни…

Фредерик смотрел на всех с расстройством в лице. Солисты стояли в стороне. Притопывая, переминаясь. Про них говорили, что это лучшие солисты фанка в Дании. Да, так про них говорил Фредди. Он с ними работал полгода, выкраивал время, учил текстам, давал им слушать их пласты, посвящал и просвещал. Он работал с ними, черт возьми! Он работал ради всех них! А Иоаким плевать хотел: новые солисты, старые песни…

Белый вокалист что-то уже напевал, пока что себе под нос, но довольно громко. Он здорово жмурился, когда брал чуть выше. Он был похож на боксера, который разогревался перед поединком. Рядом топтался длинный черный вокалист, марокканец. Переминался так, словно должен был тоже участвовать в поединке. Его волосы были заплетены в дреды, он уже рэпповал вовсю, он уже нес какой-то понос по-французски. Фредерик пытался привести в себя Джоша.

— Что ты ему там подсунул? — ругал он брата.

Иоаким брезгливо отворачивался.

— Что ты подсунул ему? Я тебя спрашиваю! Он сейчас у меня на руках сдохнет!

— Успокойся, паникер, это всего лишь кока! Вон, посмотри на нас с Юджином, мы в порядке, и Джош через пять минут встанет на ноги, строго!

Так и было.

Через пять минут Джош поднялся, в его глазах стало заметно прояснение. Марокканец довольно громко рэпповал, комментируя пробуждение Джоша, ловя косой взгляд Фредерика. Признался, что ни черта не помнит и будет импровизировать. Фредди потускнел в лице еще больше. На него было больно смотреть. Чувствительный мальчик. Ему важна была честь банды. Они так долго играли. А потом очень долго не играли. Он полагал, что все ждали от них чего-то. Так думал Фредди. Ведь они были легендой. Ни одна датская фанк-банда не делала того, что делали они. Они были пионерами, десять лет назад…

Всем было наплевать на легенды, от них давно никто ничего не ждал, в этой стране не знают, что такое честь, в этой стране знать не хотят, что такое фанк, все хотят рэпповать, как марокканец, и он притопывал, подгоняя время, время неслось вперед, сумерки густели, густели… Зажигались факела, кто-то жонглировал в стороне. Джошуа блевал в кустах «чапараля». Эрмано учил толстого белого коротконогого вокалиста мексиканской народной песенке. Он сумел всех убедить, что они будут петь хором…

Фредди построил всех. Всем дал понять, что он не позволит глумиться над честью и достоинством называться профессионалом. Он всегда себя считал профессионалом, он сызмальства шел к этому, этому его учил отец. Он все это почему-то говорил по-английски. Может, потому что по-датски это не прозвучало бы столь убедительно. Для Фредди нет разницы, на каком языке говорить, но в тот момент он предпочел выразиться по-английски. Он апеллировал взглядами, хотел, чтоб я все это видел. Это как бы и для меня разыгрывалось. Марокканец кивал, говорил, что он тоже себя считает профессионалом:

— Mais oui, bien sur, tout a fait professionel.[21] — говорил он и приговаривал, что будет очень профессионально импровизировать. — Все равно никто тут французского не знает!

— Ты так считаешь? — злился Фредди.

— Ну, не так хорошо, чтобы понять мою импровизацию.

— Хорошо, — сдался Фредди, — только не заикайся и не сбивайся. Да, хорошо, вы можете спеть свою мексиканскую песню, только в самом конце, когда все это превратится в полный бордель…

— Ну, о чем ты говоришь, мужик, — промычал Джош.

— Но программа, основная программа должна быть сыграна! От А до Я, слышите, профессионально! Все должно выглядеть так, будто не было всех этих перерывов, не было. Мы играли, репетировали, была практика. Здесь есть журналисты, всякие люди из шоу-бизнеса. Я заметил Мартина. Ты видел Мартина, Джош?

— Нет.

— Ну и что? Плевать я хотел на Мартина! — зло огрызнулся Иоаким.

— А мне нет, мне не плевать. И вот этим парням — им тоже не плевать. Они хотят работать. И Хенрик тоже хочет работать. Нам всем надоело быть нищими. А здесь могут быть возможности начать новый тур, или записать альбом, хотя бы хит, ты понимаешь, возрождение, понимаешь?

— Я все понимаю, — сказал Иоаким. — Я слышал это тысячу раз. Никто никогда не подходил к нам после нашего концерта. Да, к нам подходили, чтобы выразить свое брезгливое «это было неплохо», «вы дали жару, ребята», «вы в хорошей форме, мальчики»… Все только похлопывают по плечу, смеются и идут дальше. Мы никому не нужны. Мы упустили волну. Все сто раз слышали наши номера, и никому это больше не нужно…

— Так пусть услышат в сто первый! — заорал истерично Фредди. — И пусть это прозвучит так же хорошо, как десять лет назад, понял?

Мне хотелось верить, что это было лучше, чем в прошлый раз. Возможно, это было так же хорошо, как десять лет назад. С другим солистом, который покончил с собой.

Коротконогий толстяк начал буйно, очень буйно начал плевать звуки в микрофон; Джош дал неистовую дробь; взвизгнула ошпаренная гитара Иоакима, он дернул ее, дрыгнув ногой, мотнул гитару в сторону, боднул грифом воздух, гитара еще раз взвизгнула на полуприседе, и все это покатило, это покатило так, что мне показалось, будто шатер тронулся, и мы все куда-то поехали…

Толпа в зале заорала, хлынула, кто-то упал со скамейки кому-то на голову, началась суматоха. Марокканец зарычал и принялся зло импровизировать, кидая в толпу коктейли отборнейшей французской брани. Это звучало лучше, чем иной контрабас. Я не пожалел, что знаю французский. Наконец-то, и французский пригодился. Это было так красиво, но смысла не было никакого. Он мешал ругательства с какими-то лозунгами, рекламами и тем, что, видимо, встречал на порносайтах. Он просто раздевал словами девушек в зале. Он лизал их груди, кусал соски, срывал зубами трусики, запускал язык в анусы. Он делал самое невероятное в своих пулеметных речитативах.

Вместе с ритмом, который задавал безумный Джош, и соло, совершенно потрясающим соло Иоакима, все это летело быстрее времени.

Я сходил с ума от счастья. Я понимал, что имел в виду Фредди, на ком в принципе держалась и ехала вся эта машина, теперь мне казалось, что я понимал… Ради этого стоило работать, стараться выжимать из себя последние капли таланта. Ради этого стоило выкраивать время, занимать деньги, голодать, нищенствовать. Ради такого можно было пойти на любые жертвы…

Какого-то фанка здесь не было. Я не понимал, о каком фанке они могут говорить. Это были виртуозы, больные, сумасшедшие ребята, которые отдавались музыке. Бесплатно, совершенно бесплатно. Более того, они выложили сколько-то денег, чтобы взять напрокат барабаны, которые давно пропил давно не упражнявшийся Джош. Я смотрел на Джошуа, который только минуту назад не стоял на ногах, его трясло, мутило, он бессвязно бормотал пошлости, и вот он колотит, как остервенелый, его взгляд носится по сторонам, он в прострации, кока овладела им и толкнула навстречу музыке, для него больше не существовало реальности, он жил только одним ритмом.

Фредди был очень спокоен, сосредоточен, как хирург, который вскрывает и штопает, снова вскрывает и опять штопает тело клавесина; время от времени он закатывал от счастья глаза. Девчонки визжали, парни ревели, все были без ума от Иоакима. Они тянули к нему руки, он их провоцировал, приближался к краю арены, приседал на одно колено, склонялся к ним, а потом отступал. Они кричали ему какие-то странные датские слова. Они кричали: «Иоаким, ты — звезда!» Они хватались за голову. Они пялились на его пальцы, они мотали головами, потому что не верили, что музыка, которую они слышат, извлекается движением этих пальцев. Иоаким боролся с гитарой, как Самсон с рыбиной, извергая на толпу струи звуков. Фредди тонкими пальцами щекотал клавиши, с садистской улыбочкой неврастеника и благостью святоши в глазах. Басист Хенрик тянул длинную гусиную шею, отодвигаясь куда-то в сторону, словно намереваясь свалить. Про него говорили, что в детстве он проглотил пятиграммовый кусок гашиша и с тех пор кайфует пожизненно. Я верю: у него всегда что-то странное с глазами, они блуждают, будто он сновидит наяву.

Переходя из песни в песню, из состояния в состояние, я тек вместе с ними… Ехал вместе с ними, пока эта машина работала, пока все это куда-то двигалось, и мне все равно было — куда, все равно — лишь бы двигалось…

К песне седьмой или восьмой все это стало сдуваться, медленно затухая. Их не отпустили сразу, но Джош уже не мог продолжать, он упал, он превзошел себя и свой профессиональный лимит, поднялся, ушел за шатер, блевать… Ребята играли акустику, марокканец нес пургу, прогоняя все то же в третий раз; влезли на сцену обдолбанные парни без рубашек, втянули девочек за собой, все превратилось в свалку.

Все закончилось тем, что Фредди назвал «борделем».

Иоакима завалили на пол, и уже лежа он все-таки сыграл свою мексиканскую песенку. Почти одновременно с ним Фредди играл свою «Камиллу», марокканец сидел на сцене и бросал комментарии в зал, заводил разговор с какими-то голландскими русалками. Блондин-вокалист и Хенрик стояли в стороне и курили.

Стало скучно.

Вышел…

Ночь была туманной, зябкой, и все вокруг было стянуто какой-то тоской. Тоску изливали редкие в небе звезды, редкие огоньки свечей, что помаргивали на ступе в поле, в фонарях, подвешенных на крючья и гвозди заборов; тоску изливали деревья и кустарники, шурша своей влажной от слез листвой…

Я ощущал себя оглохшим, отупевшим, частично парализованным…

Вот так, оказывается, можно выйти из шатра, и все — музыки нет, праздника, жизни… Такова наверняка и смерть…

Нашел Джоша в кустах, мне хотелось высказать ему мое не знаю что, но он был в бессознательном состоянии; вывалились ребята вместе с толпой. Сказал им, что это было потрясающе, это было…

Фредди буркнул, что это было не так уж и плохо, не так плохо, как могло бы быть… но бывало и лучше, гораздо лучше, — кинул он с укором в сторону Иоакима.

Того окружила и удерживала многорукая толпа, все трогали его, все хотели его, это была его ночь, ночь полная восторженных голосов и искушений. Марокканец уже проделывал на практике то, что только что было его речитативной импровизацией…

Фредди попросил меня, если мне не трудно, помочь ему унести его инструмент. Я, конечно, само собой… о чем речь! Я понес бы его самого, прокатил бы как рикша по всей Европе! Только играй! Играй!

Фредди связал в клубок провода. Потопали. Он нес свой клавесин с каким-то похоронным выражением лица. Как человек, который только что похоронил Моцарта или саму музыку вообще. Я думал, что мы тащим этот гроб, как какой-то диван. Пытался пошутить, сказал, что мы, наверное, сейчас похожи на пингвинов.

Фредди улыбнулся и лаконично отрезал: «Penguins don't carry keyboards».[22]

Поставили инструмент на ножки; но он не раскрыл футляр. Он оставил его стоять так. Это как-то нелепо выглядело… Инструмент в тяжелом футляре стоял на ножках… Это было ненормально… Но он на это не обратил внимания. Он даже не замечал его больше; может быть, даже намеренно… Нервно курил, но сигарету почти не вынимал. Рукава белой и мокрой от пота рубашки были закатаны, он был чем-то похож на хирурга, который только что сделал какую-то сложную операцию, которая завершилась смертью пациента.

Футляр стоял, как труп в черном мешке.

У окна сидел кот на стуле — в глазах презрение.

Я наблюдал за Фредди. Я был в легком шоке от того, как он ходил по вагончику, совершенно потерянный, почти как старик Винтерскоу с блокнотом на чердаке. У меня было странное чувство, будто я нахожусь один на один либо с инопланетянином, либо с сумасшедшим. Такое было впечатление, что Фредди не понимал, где он находился. Он зачем-то ходил по комнате и все оглядывал с каким-то странным любопытством, точно впервые оказался в своей комнатке, он что-то бормотал, перебирал пластинки, рассказывал себе под нос о каких-то легендарных личностях, заглядывал в какие-то коробки, жалуясь на отсутствие травки и какой-то крупы.

— Можно было бы выпить хотя бы пивка, — сказал он, — но все выпито… Видишь ли, эндорфин, адреналин… Все идет на убыль… А когда жрешь бетель, с него лучше плавно съезжать на пивке… Иначе можно хапнуть депрессию!.. Надеюсь, что не дойдет, до этого не дойдет…

Он вел себя так, будто ничего не было пять минут назад, он не играл, он не горячился, он не закатывал глаза, он не…

Я спросил: разве то, что только что было, не имело для него какого-либо значения?

Он усмехнулся, задумчиво сказал, что сделал несколько ошибок, которых никогда не делал.

— Ну, в общем, все это так, — сказал он, — ребята правы. Это все ерунда. Кажется, пора завязывать с этими гигами… Пора себе признаться, что Испании не вернешь… В Испании было круто… Ну, знаешь, так круто, как только это может быть… Так круто это было… Так уже не будет… Да, и к тому же я сфусковал немножко… В одной песне, когда Иоаким увлекся, я так заслушался, что зазевался и не вступил как надо, когда он сделал обрыв…

Улыбнулся растерянной улыбкой сумасшедшего; и тут мы услышали выстрел, другой, третий…

4

Михаилу тоже надо было кое-что на свалке — ему всегда что-то надобно, а на свалке так вообще…

Да и за травкой в Оденсе ездить…

— За травкой сам бог велел, — говорил Михаил, — как же мы без травки-то?..

Ездить сам за рулем он уже не мог: примелькался, пару раз опять попался, получил еще десять тысяч штрафа сверху, ну и перестал ездить. А у Корнея права были, международные, самые настоящие, не на каком-нибудь ксероксе скопированные, а корочки! Permis de conduir![23]

Михаил посадил Корнея за руль, сказал, что вместе будут кататься на свалку, да и в город, в Оденсе вместе смотаемся, а?.. пивка попьем, травку покурим, ты как?

А тому все равно, лишь бы развеяться и на халяву пива попить.

Поехали.

И я с ними. Меня Хануман снарядил. Наказал травку купить. Денег дал.

Сперва поехали к Ярославу, оторвали его от важной шахматной баталии со старым звонарем, что приютил жирного русского беженца у своего холодильника.

Мы застали его за рюмкой. Ярослав разворачивал перед звонарем стратегию чеченской войны и ткал какие-то пышные обоснования боевым действиям, а также что-то свое… отсебятину вперемежку с курочкой…

Впустив нас, он покончил с шахматами, проклял старика, пообещал вернуться с какими-то аргументами, громко хлопнул дверью, уплотнив свое обещание, и тут же сказал, что познакомит нас с необыкновенными людьми.

— Сейчас будет музыка! — кричал он, хлопая нас по плечам, целуя нас сальными губами. — Настоящая русская музыка!

Поехали в какой-то кабак, в котором должны были играть русские музыканты, должны были играть какие-то испанские мотивы, баларе, бандалею, джипси кингз и прочий кал.

Корней, перекошенный от огней, запаха шмали (мы дунули с Мишкой; как же без этого?..) и движения, вращал глазами-блюдцами, разинув пасть, топорща бороденку во все стороны, рулил наугад.

Я всю дорогу вынимал кусок курятины из уха, что засел у меня после смачных лобзаний Ярослава.

Ехать в кабак мне не хотелось. Никакой музыки я, конечно, слушать не желал. Меня воротило от всякого такого…

Но мы ехали. Потому что Потапова вдруг поперло. Он и так был без ума от всей этой цыганщины! А тут — курнул и покатило! Мимо такого он проехать никак не мог. Как же без музыки?! Он сам музыкант — его профессиональное любопытство влечет! Там ему и шлюхи привиделись… Ну, кабак все-таки… Авось!

Ну и поехали…

Русскими музыкантами оказались какой-то очевидный цыган в искрящейся шелковой красной рубахе, безрукавке и шароварах с сапогами поверх, натертые голенища блестели, пояс горел, глаза метали искры, самый настоящий Ромалэ, так его все и звали, и тот самый Трехомудьев, про которого Ярослав мне все уши давно прожужжал.

Они отыграли… я еле вынес это многочасовое действо отвратительно низкого пошиба. Михаил глотал слюнки, подпевал, когда пошли Калинка и Тройка, он все прикрикивал в восторге: «Ну ты только глянь! Во дают! Смотри, как пальцы бегают! Профессионалы!»

К ним пристроился с тамтамом какой-то негр, который потом неоднократно появлялся в Хускего, он долго долбил в тамтам, неистово, безумно, а потом бросил его демонстративно и еще более демонстративно ушел. Сделал вид, что его обуял порыв вдохновения, вот он и швырнул тамтам и ушел так манерно, мол, плакать, спрятать слезы в туалете…

Меня просто затошнило, когда Трехомудьев полез к нам троекратно целоваться, по-русски. Как он сказал, по-братски. Он называл нас земляками, много пил и требовал, чтоб мы еще и еще купили вина. Он тек маслом, говорил, что его достало тут все.

— Тут все не настоящее! — кричал он, тряся руками у груди.

— Поймите! Тут нет чувств! Они все роботы! Они все машины. Они запрограммированы и не могут чувствовать. Русскому человеку тут мрак. А музыканту подавно. Только ирландцы спасают. Только ирландцы… я с ними, с Полом, Томом. С Фредди, Иоакимом и Джошуа — молодые ребята наполовину британцы, по отцу, так что они еще чего-то на одну половину могут. Вот еще Ромалэ! Эй, Ромалэ, ты куда? Уже уходишь? Что так рано? Какая жена?.. Ну да ладно, давай… Если бы не он, давно бы загнулся, спился с горя. Купи, купи еще вина, и поедем на точку. Я кафе-шоп один знаю. У Оловянного солдатика… Такая шмаль, что башню сносит! Сейчас возьмем и ко мне! У меня и раскуримся, ох раскуримся! С пацаном одним клевым познакомлю! Настоящий музыкант! Такое творит, просто башню сносит! Давай, давай за руль — и шпарь вдоль по Питерской да на тройке лошадей!

В кафе-шопе мы пополнили запасы травы, еще разок наскоро сдолбили щепоть в трубке, и моя голова неожиданно стала какой-то стеклянной. Просто прозрачной. Нашло понимание всего…

В первую очередь понял, что мы были в очень экстравагантном месте. Оценил. Еще понял, что рядом со мной сидят редкостные ублюдки, не люди, а черти, вурдалаки. Последний к нам присоединившийся «клевый пацан», на самом деле лизоблюд, был из Костромы, как и Корней. Они даже в чем-то были похожи. Не внешне, но в чем-то, трудно было сказать, в чем заключалось их сходство.

(Чуть позже я суммировал: они держались совершенно одинаково, одинаково складывали ручки, приседали на стул краешком, не целиком, а одной ягодицей; одинаково боязливо посматривали вокруг. Одинаково смотрели в рот говорившему, улыбались, что-то думая про себя, ничего не высказывали вслух, только поддакивали; и говорили совершенно одинаково, и все это при полной прямоте спины, они не сутулились и не расслаблялись вообще! Короче — парни из одной деревни).

Он был флейтист. Длинная золотая челка, молочность-мучнистость лица. Большие розовые губы младенца. Над ними золотистый пушок. Такой же пушок крался по щекам. Большие печальные коровьи глаза. Бесполезно сложенные большие, белые, нежные руки. Мешковатость пальто. Дорогие ботинки.

Мать его вышла за дунца — так он сказал. Сказал и потупил глаза, уронил челку.

Сам он отчима возненавидел с первого дня.

Взял с табуретки бумажный стаканчик и выпил.

Для него появление датчанина в роли так называемого отчима было личной трагедией, возведенной в гамлетов комплекс, иначе и не скажешь. Он с трудом переживал эту драму. Вот и запил.

По-видимому, ему больше нечего было переживать в жизни. Столь коротка она была! Надо было присовокупить к безделью, выпивону, курению марихуаны какую-нибудь драму. Это сообщало некий смысл его жалкому иждивенческому существованию, и он не хотел с этим расставаться. Ему необходимо было мучиться. Он дул в свою флейту и никому не позволял играть на нем, как на флейте…

Он тянул свою трубку, дурел, начинал говорить глупости.

Первая же глупость, которую он из себя выдул, была следующая…

— Ну вот, живем помаленьку, на своей шкуре испытываем, что Лимонов писал в «Эдичке». — И за подтверждением к Трехомудьеву: — Правда?

Тот насмешливо:

— Не знаю, вот не знаю… что именно ты имеешь в виду… там много чего написано… у Лимонова… — И хихикнул некрасиво.

А малой обиженно мычал:

— Нн-ну, как нн-не знаешь, Володь!.. Ну сам же говорил… последняя волна эмиграции…

А гитарист ему:

— Кури уж, последняя волна эмиграции!

По всему было видно, что всплывали глупости, которые Володя втирал молодому с глазу на глаз — неизвестно с каким прицелом…

Потом Трехомудьев потащил нас к себе, но там мы не задержались. Вальдемар, сделав страшные глаза, сказал, что устал, бля-пиздец, ему посреди всего внезапно потребовалось прилечь, на хуй. Ну хотя бы минут на сорок! Потому что спину, сука, ломит так, что хоть петухом кричи, ёбаный в рот! Поэтому, обняв-встряхнув Михаила за плечи, он попросил, чтоб ему отсыпали и чтоб еще купили вина, златокудрому юноше с флейтой кидал фразы: ну ты-то куда пойдешь? Ночь уже! Сиди, сейчас курнем, еще и вина ребята принесут, правда? Не оставите же вы нас на голяке, а?

Я купил им пакет дешевого вина, Михаил отсыпал травки. Трехомудьев глянул, как тот отсыпает, и сказал:

— Но-но, не скупись, жидовская морда, чо ты щепотку какую-то сыпанул тут, по-братски давай, у нас вся ночь впереди…

— И подмигнул мальчику…

Провожая нас, он опять хотел нас всех наспех расцеловать (на этот раз я не дался), а потом стал чесать в паху. Все бросал взгляды на растерянного юношу, который почему-то не мог расстаться со своим пальто и все порывался уйти вместе с нами, даже сказал было вяло, что сам за вином сходит.

— Куда ты пойдешь? — зашипел он на флейтиста, понижая голос (и это было страшнее крика). — Сиди, я сказал, ты что — не понял, что ли?.. Вся ночь впереди…

Было даже неловко, так он хапал мальчишку за рукав, за воротник… Тот одергивал его руку, а Вальдемар уже терял над собой контроль, у него пена выступала на губах, он источал едкий запах, и, не видя себя со стороны, не понимал, насколько он безобразен: оскал, пустые глаза, мелким бесом шевелюра и волнение в теле… то самое волнение, которое выдает себя в порывистых жестах и движениях бедер!

Мы оставили их вдвоем…

Корней долго кружил, не мог выехать из Оденсе. Крутил баранку, крутил и крутил. От травы повело, а тут еще этот кружит до одури… Меня преследовала какая-то галлюцинация. Комната Вальдемара, его властная манера, его голос все еще звучал в ушах, и его рука все еще сжимала мою. Запах в его квартире был какой-то странный, запах туалета, и туалета мужского, именно мужского туалета, не общественного, а туалета в квартире, в которой живет одинокий мужчина (так пахло у моего дяди — осенило меня), стоял смешанный запах одеколонов, кремов, которые были в огромном количестве повсюду, флакончики, пузырьки, пробники для духов, всякая дрянь, бумажки, рекламные листики, журналы, хлам. Просто хлам.

Комната была необжитая, голые стены, посреди комнаты стояли огромные колонки, на столе — центр. Первым делом Трехомудьев включил новый диск Тупака, сказал, что вчера купил, сборник лучших вещей, двойной, всего лишь за двести крон, копейки, это бесценный материал, во-во-во… послушайте вот это. Вот это было: Something never change и California — и это орало на всю комнату, колонки были огромные, мне почти по пояс. Учитывая малость комнаты, они были избыточно сильные и слишком громко включены.

Юноша робко спросил меня, как мне понравился последний альбом какого-то Чижа. Я ответил, что первый раз слышу о таком человеке. Он поджал губку, тряхнул шевелюрой, засунул в рот трубочку, сказал:

— Такое надо, надо слушать! Не знать Чижа нельзя, нельзя!

Корней кружил, меня укачивало. Хотелось срыгнуть все эти видения… Михаил говорил ему, чтоб съезжал с кольца, поворачивал направо! направо!

Но Корней говорил:

— Я сам знаю, что направо, налево надо! обкурился идиот, — сказал себе под нос Корней, — сам не знает куда едет!

Он думал, что думает эти слова, но произносил их вслух, он был в состоянии сильного аффекта, это было очевидно. Еще чуть-чуть — и он убил бы нас там. Он накручивал, продолжая бубнить:

— Да какой направо! как же направо! знаю я! направо! что он там лепит, направо! налево надо! налево, конечно, налево!!!

И почему-то ехал вперед!

Так он посадил на хвост ментов. Нас остановили. Я окаменел от ужаса. Стал прощаться с волей.

Менты были в гражданском. Машина тоже гражданская, хоть и с мигалкой. Показали удостоверения, спросили, кто такие и куда.

Наверняка, какие-то особые менты, подумал я. Ну, все, хана — скис окончательно.

Тут Корней как выскочил из машины, как завертелся на месте волчком, приседая перед ментами.

— Это все они! Они! — тыча в нас пальцем. — Я что! Только за рулем! Вот мои права, пожалте! Права чистые! А вот карта беженца, пожалте! Тоже правильная! Хорошие права! Ага! Рус-сиск я, руссиск, и права тоже руссиск! А этих проверяйте! Проверяйте их! Я их вообще не знаю, не знаю! Я только рулил!

Я глазам не верил, такой stand-up comedian… Руками машет, приседает как петрушка, подергивается… Панталоне! Меня даже страх отпустил: настолько неправдоподобен он был в эту минуту!

— Что, попались?.. — кричал Корней. — Машина-то, небось, краденая! Купил он машину, ну да, так мы все и поверили! Все мы так и думали, что краденая! Просто так не останавливают! Сейчас вас тепленьких…

Михаил спокойно предъявил бумаги на машину, по-английски объяснил, что сам уже не водит, соблюдает, не нарушает, извинился, что так много раз нарушал, теперь водителем обзавелся.

— …he is ту driver ту personal driver, — сказал он несколько виновато. — I pay him he drive me around and don't know town stupid him![24]

Подобострастно ухмыльнулся. Мент тоже ухмыльнулся, и вдруг сказал:

— Все в порядке… Нема проблем! Поезжайте по кольцу направо… Потом выедете на шоссе и прямо на Свенборг… Туда, все время туда… Хорошего пути!

На меня даже не взглянули. Я на заднем сиденье остекленел от ужаса, стал прозрачен, как невидимка.

— Я же сказал направо, — зарычал на Корнея Михаил. — Направо, дурья башка! И перестань трястись! Соберись! Ты же говорил, что Москву знаешь!

Корней говорил, что Москву знает, как свой родной город. Много раз туда ездил, говорил, что подрезает лихо, еще лучше москвичей. Хвастал, что он в любом городе хорошо сориентируется. Но даже в таком маленьком городе как Свенборг, в котором прожил три месяца уже, все еще не мог найти дорогу к собственному дому. А тут так облажался! Просто скандал!

За ним это водилось. Странности… Он слишком много пил. Однажды он вез домой ковер, вез его на велосипеде. Спускался с горы. Развил скорость, увидел ребенка, который перебегал дорогу, а может, и не перебегал, а думал перебегать или нет, а может, и придумал ребенка, на всякий случай (а вдруг ребенок?.. как я поступлю в такой ситуации?..), сдуру так нажал на передний тормоз, что перелетел через руль и каким-то образом ударился почками и головой. Пролежал двое суток в больнице. Ссал кровью. Стонал. Блевал — сотрясение мозга. Вот и сказалось…

Ходил под окном молдаван и стонал:

— Ох, и тошненько мне, ох-хе-хе, как тошненько…

Все экономил, потому что табак дорого стоит. Курил всякую дрянь; лепил всякие пластыри; дышал в какие-то трубочки… Ничего не помогало: курить хотелось ему больше и больше…

* * *

Мистер Скоу с возмущением объявил мне, что Михаил Потапов остался ему должен огромную сумму.

Сорок три тысячи крон! Двадцать пять он у него взял в долг для закупки чего-то в России. Чего-то, что могло бы быть продано в Дании и принесло бы неслыханный барыш. Что именно это было, я так и не понял. А может, старик и сам не понимал, что хотел Потапов. Одно ясно: старик перевел эти деньги кому-то на какой-то счет.

Он показывал мне факсом пришедший контракт. Он назвал его juridical confirmation.[25] Он показывал штамп с двуглавым орлом, несколько подписей. Он носил эту бумагу адвокату. Адвокат назвал это жалкой бумажкой, которая не была факсом, а просто была отпринтована из Интернета. Сказал старику, что сожалеет, ничем помочь не может. Да и никто теперь, пожалуй, был не в состоянии ему помочь! Ни один адвокат мира, даже силы безопасности вместе взятые не могли бы ему помочь. Никакого товара старик не получил. Деньги ушли неизвестно куда. Засудить за мошенничество тоже было некого, так как теперь Потапова не было тоже. Он испарился, как химера, как бредовый фантазм спящего воображения. Он исчез так, будто его вообще никогда не было. Да и правда, раньше, как выяснилось, его тоже никогда не было, он был выдуман, был человеком, который выдавал себя за некоего Михаила Потапова, а на самом деле был кем-то другим. Черт знает, кем он был! Выудил у старика двадцать пять штук, плюс нажег электричества и за ренту должен остался, итого — 43 580 крон, которые теперь не с кого требовать. Вот так.

Имущество, разве что…

Оставшееся после него имущество все пошло с молотка. Барабаны ушли к Джошуа, микшер осел у братьев, гитары, ди-ви-ди, видео, камеры, кассеты, одежда…

Об этом имуществе Фредерик и ссорился с Иоакимом. Иоаким говорил, что ему противна сама идея этим заниматься, а Фредди пожимал плечами, разводил руками — выражал недоумение: а что тут такого?.. ну барахолка… ну и что?..

Фредди хотел устроить барахолку. Он без этого жить не мог. Он даже к нам приходил с Ионни, они долго пили у нас пиво и говорили об этом… Я ничего поделать не мог, я пообещал, что если речь на собрании зайдет о его барахолке, я поддержу его, почему нет?.. и они сразу пожали нам руки, встали и ушли. Вероятно, Фредди таким образом обошел и убедил всю коммуну и мистера Скоу. Все имущество пошло в Коммюнхус, который он временно превратил в секонд-хенд, расставил вещи Михаила, смешав со своими и привезенными с разных «лопет маркетов» и «лау присов»,[26] что-то принесла Патриция, что-то Жаннин, что-то вплыло из замка, приехали гости из города, соседи, Фредди встречал их в пиджаке с галстуком, предлагал горячий кофе, мягко торговался… Деньги шли в копилку коммуны и на погашение долга за ренту и электричество, которое накрутил Михаил. На самом деле проследить, куда ушли деньги, было невозможно. Потому что, как говорил Хануман, деньги — это деньги, куда идут деньги, знает тот, у кого их столько, что ему больше незачем об этом думать!

В том же феврале еще одно объявление появилось в Коммюнхусе, которое было написано тем же аккуратным слегка детским нетвердым почерком:

Ионни выпустил новый сингл

They ain't gonna stop us now!!!

Если хотите поддержать молодого певца, можете приобрести диск в киоске «Ф&И» (120 крон)

Ионни, тот самый толстый вокалист, который пел в группе братьев на фестивале, видимо, очень рассчитывал на Фредерика, раз все никак не мог съехать из Хускего; целыми днями шлялся по деревне; курить он не курил — боялся потерять голос, зато ел йогурты с гашишем, толок в них пластилин и ел, а потом кайфовал и на Фредерика смотрел влюбленными глазами, подолгу смотрел, а потом говорил:

— Фредерик, ты как, в порядке?

— Вроде бы в порядке, — отвечал Фредди, но тут же добавлял:

— Хотя кто знает, кто знает… Может, и не в порядке… Может, только кажется, что все в порядке, а на самом деле меня уже накрыло, и все в любой момент померкнет, как тогда на полянке…

— Фредерик, у тебя воротничок выбился, — говорил тогда толстячок, и Фредерик подходил к зеркалу, поправлял воротничок, нервно приговаривая:

— Вот видишь, воротничок, а я и не знал… выбился… а я и не видел… я думал — я в порядке, в полном порядке, а воротник, чертов воротник выбился… Вот я и говорю: никогда не можешь знать наверняка, накрыло тебя уже или еще нет…

Так они и ходили по кругу, ездили на концерты, появлялись в барах, репетировали, ездили за табаком и пивом в Германию, продавали барахло в Коммюнхусе, писали отчеты старику Скоу, считали деньги… Фредди курил, толстяк ел йогурт и говорил:

— Фредерик, ты как?.. Опять не в форме… у тебя на губе табачинка повисла…

Фредерик все бросал: деньги, табак, гашиш, бумажки, — подбегал к зеркалу и искал табачинку на губе, а потом вскрикивал:

— А это не прыщик?.. Посмотри, Ионни, это не прыщик?..

Толстяк подходил к нему очень близко, долго рассматривал его губы влажными от любострастия глазами и говорил:

— Нет, Фредерик, это не прыщик, и даже не табачинка… Ты в полном порядке! Ты само совершенство, Фредерик!

Когда стало ясно, что группа не сложилась (Иоаким поссорился с Фредди из-за киоска, который открыл Фредерик в их доме), Фредди взялся за Ионни. Стал продвигать его, без всякой группы. Они стали с ним делать сольник.

Я хотел поддержать певца (и Фредерика), так как тот, и правда, недурно пел, этот лысенький толстячок.

Да, — думал я, — парень здорово, просто здорово поет, но у меня нет ста двадцати лишних крон, нет, сами деньги в данный момент есть, но на диск с двумя песенками у меня нет ста двадцати крон, потому что мне еще жить на эти деньги и жить. Поэтому я решил просто зайти и посмотреть, как это выглядит…

Стопочка дисков с синглом лежала там же, где стояли банки пива, орешки, табак, шоколадки и прочее.

Когда я увидел это, я подумал, что, может быть, действительно Иоаким прав. Потому что музыка у Фрэдди продавалась так же, как и шоколад.

Теперь я думаю, что даже если Иоаким и прав, то разве это меняет что-либо?

Даже если старший брат прав, указывая на материализм и меркантильность младшего, разве это что-то меняет?.. разве убывает от этого гений младшего?.. разве при этом младший не может быть прав?.. разве он не может продавать свои синглы вместе с шоколадками? Как это делается во всех киосках всего мира?.. ведь очень многие синглы с этого и начинают, и в любом случае все этим заканчивают — это точно.

Я спрашивал себя: «Если диски продавали в одном шкафу с шоколадками и пивом, на одной полке, переставала ли музыка при этом быть гениальной? Даже если допустить, что изначально она была гениальной, сама музыка… Переставала ли она быть гениальной, угодив на полку с пивом и орешками?»

Я не знал, что думать. Поэтому не удержался и взял диск послушать.

Мы с Дангуоле не стали курить. Решили, что послушаем диск на свежую голову и покурим потом, если потребуется. Мы послушали песню. Вещь была ритмичная, вызывающая, но вся насквозь ненастоящая. Было ощущение, что она была записана людьми, которые делали ее, заранее зная, что будут продавать ее в одном шкафу с пивом и шоколадками.

Я подумал, что это предвзятое мнение, потому что я уже видел диск на одной полке с пивом и шоколадками. Но я не говорил Дангуоле об этом! И у нее тоже возникло какое-то недоверие к песне. Может, потому что она почувствовала мое недоверие. Что-то прочла в моих глазах. Мне от нее редко удавалось что-то скрыть. Даже если и удавалось, она все равно чувствовала.

В данном случае, в первую очередь, сомнение вызывали слова, которые никак не накладывались на сентиментальные проигрыши Фредди. Проигрыши вносили в песню лирику, которой не должно было быть в песне. Напора не было, были переливы игривого клавесина, и это не стыковалось как-то со всем тем, что очень неплохо пел толстяк. В песне было: «прорыв», «восстание из праха собственной постели», «амбуланция, которая увозит очередной черный пластиковый мешок», «еще десяток кусающих пыль книги смерти, помешивая утренний кофе»… и так далее.

Все это было как-то неубедительно.

Мы послушали еще раз, еще раз, и это чувство усиливалось, усиливалось и продолжало нарастать с каждым разом. Под конец я понял, что Фредди съедаем изнутри червем некой датской провинциальности, некой мелкомасштабностью, которую он принял в свое сердце, узаконив свое ничтожное существование и позволив себе быть таким, каков он есть. Он возвел это все на уровень некой оптимальности. Дескать, каждый имеет право решать то, каким он должен или хочет быть. Это типично. Они тут этим все прикрываются. Этой свободой выбора. Они все покрывают свою ничтожность вот этим: правом выбирать себя. И требуют, чтоб это право уважали, так как они выбор других и свободу этого выбора и сами уважают! Им нужна свобода, чтобы иметь право сказать «это мое право: что я делаю и как я делаю». Этой свободой они оправдывают свой выбор. И требуют от других, чтобы, уважая выбор, они уважали то, что из него вытекает: такие вот синглы. Поэтому рассмотреть за всеми этими конвенциальными «правами» саму свободу, подлинное уважение (не говоря об искусстве) уже никак невозможно. Таким образом, он утвердил законность своей ограниченности, и, как некоторые прописываются космополитами, он навсегда прописался в Хускего, и ничем другим, как гением в размерах Хускего, он быть не мог. Играй он хоть с Полом, Томом, Трехомудьевым, блюзовиками или Фрейей…[27] Он так и будет, так и будет хускегорцем, с душком секонд-хенда, он будет сутулиться и щуриться, как проживший всю жизнь в подземелье крот, как человек, который привыкает к хромоте, если всю жизнь носит тесную обувь.

Ты его хоть в хорошую банду засунь, он будет и там таким же хромым. Он может только бегать от бара к бару, из клуба в клуб, из школы в школу, играть для тех и этих, подыграл здесь, подмазал тому, а свое… ох, свое… На свое ему не хватает сил разогнуться. Сгорбленный под грузом мелких шутовских делишек, он даже написать не может ничего толкового, большого или стремительного, как всплеск молнии. Куда там! Что ты!

Он только может замахнуться, гаркнуть: вот, как клево — «Теперь им нас не остановить!» — и, отыграв, он кладет свой сингл, свой вызов, свою революцию в тот же шкафчик, в котором продает контрабандный шоколад и пиво с орешками.

В этом была какая-то жуткая импотенция, уродливая зажатость, скукоженность эмбриона, который не может покинуть утробу.

* * *

Сразу после первого снега (а снег случился в тот год какой-то ранний и робкий) в Хускего появился Ярослав. Важно уперев руки в бока, он что-то возмущенно говорил мистеру Винтерскоу. Они стояли на поляне возле Коммюнхуса, и хотя Ярослав был едва ли выше меня, все равно казалось, что старик был ниже Ярослава. То ли он такую позицию занял, то ли встал на кочку, но мистер Винтерскоу издалека выглядел много меньше пузатого Яро.

Я тут же пожалел, что выполз из бойлерной за мешком угля. Начал шарить глазами, куда бы слинять; еще и машину Трехомудьева приметил на паркинге, из окна торчала длинная ручища и валил дым.

Я шмыгнул в кусты, притаился. Подкрался, стараясь не шелестеть, поближе к полянке.

Ярослав стоял с широко расставленными ногами — пузо навыкат, он громко ругался, пузо вздрагивало, как буй на волнах его гнева.

Я прислушался…

Что-то касательно какого-то старого долга. Очень скоро я разобрал: Михаил остался должен не только старику, коммуне, мне, Хануману, Полу, Красному Кресту, Вальдемару, но и Ярославу. Конечно! А кому он не был должен? Но для Ярослава это было делом принципа. Он считал этот долг вещью весьма важной. Михаил ему должен был не сколько-то там, а тысячу крон! Ярослав тряс руками перед лицом старика, умывался красными ладонями, пальцами зачесывал волосы, пытаясь как можно драматичнее выразить потрясение в связи с нехваткой такой суммы. Давал понять, что для него тысяча крон значила столько же, сколько для иного десять тысяч! Он топырил пальцы, выкатывал глазищи, старался, говорил, что он так рассчитывал на эти деньги, именно сейчас, в такие дни, такие трудные дни… И вот такой удар, так некстати!.. Ох! Он так рассчитывал на эти деньги!

Старик спокойно смотрел на все эти жестикуляции, воспринимая пантомиму Яро как своеобразный танец дервиша. Не прерывал. Давал тому выговориться. Сам время от времени кивал, говорил «яа-яа» и качал головой, даже, кажется, чего-то смущался, может, того, что пригрел на груди такую змею.

У меня мелькнула мысль, что Ярослав из кожи вон лез, чтоб попытаться выудить из старика возмещение, хоть каким-то образом, хоть в виде некоторых вещей, которые оставались после Потапова.

Он несколько раз повторил: «Вы понимаете, как много значит каждая крона, когда ты в таком положении?!»

Мистер Скоу превосходно знал о положении Ярослава — он и старый звонарь работали вместе много лет. Скоу знал, кто такой этот Яро, он даже знал, что Яро много пьет, он даже знал, кем был Яро на самом деле, а Яро этого не знал, старик про него знал даже больше, чем тот сам про себя знал.

Ярославчик… Наивный дурак!

Старик знал, что Ярослав напрасно так убивается, потому что о нем все равно позаботится звонарь и мифический андеграунд.

Я с удовольствием подметил, что у старика не вызывала доверия вся эта клоунада с ломанием рук. Я ухмыльнулся.

Ну-ну, давай, распыляйся, — пробормотал я, присаживаясь в кустах.

Глядя на то, как нетерпеливо Трехомудьев курит в машине, я подумал, что тот мог быть закулисным режиссером всей этой миниатюры. Ведь он контачил с Фредди, мог узнать, что во всю идет распродажа старых вещей, и потаповских в том числе, смекнул, придумал эту нехитрую схему, запустил Ярослава…

Да, да, конечно! Затем он и привез Ярослава, чтобы урвать с паршивой овцы последний клок. Чтобы тут же нажраться вместе. Вполне возможно, вполне возможно…

Да, наверняка, так и было. Чего гадать! Никак иначе!

Судя по тому, как Яро умывался своими руками, топырил пальцы, округлял глаза, забрасывал голову назад, смотрел в небо, дышал рыбьим ртом, судя по тому, как нервно курил гитарист в машине, — так все и было!

Рассуждать тут было не о чем: Ярослав приехал не потребовать долг обратно, — он уже знал, что не с кого что-либо требовать, — он приехал хоть что-то себе вернуть, в виде вещей. На пару сотен развести старика… Думали, старый маразматик поддастся, предложит ему что-то выбрать, и он бы выбрал гитару или еще что-нибудь… Как бы не так!

Старик качал головой да говорил, что Михаил остался должен и ему тоже, и коммуне огромные деньги! Гораздо больше тысячи! Гораздо больше десяти тысяч! Даже больше двадцати тысяч! А полиции он должен больше ста тысяч!!! Но требовать эти деньги не с кого, потому что Михаила больше нет. Нет — как не было. Такой человек никогда не существовал. Он назывался чужим именем. А настоящего его имени мы никогда не узнаем. Так что нам следует смириться с потерей денег. Принять это как факт, как неизбежное.

— Могло быть и хуже, — философски сказал старик. — Лучше уж как оно есть теперь. Лучше пусть этого человека не будет здесь, в Хускего, в Дании, потому что его присутствие могло обернуться для нас еще большими потерями или неприятностями. Лучше один раз потерять тысячу или даже десять тысяч, чем постоянно терпеть его и терять по сто тысяч каждый год или месяц.

— Да-да, вы правы, сэр, — сказал Ярослав. — Но какая же редкостная свинья!

— Свинья хорошее животное, — отрезал мистер Скоу. — Свинья никому вреда не делает, и в долг точно не берет!

Ярослав не слушал старика, он уже ругал Михаила, он поносил его, чихвостил его и так и этак, почему-то мешая его вместе с чеченцами и армянами.

Мистер Скоу остановил его.

— Напрасно вы расходуете нервы и красноречие, молодой человек. Такие люди, как Михаил, тоже имеют право на существование. Они даже нужны. Как гиены, стервятники, крысы, тараканы…

Ярослав попытался его перебить, но старик не оставил ему шанса вставить ни слова. Он продолжал напирать как танк.

— Многообразие форм, молодой человек, многообразие форм является условием непримиримой борьбы, без которой ни прогресса, ни эволюции, ни стремления к совершенству быть не может на нашей планете, — говорил старик. — Так было задумано. Мы не можем постичь, почему. Не было бы плохих людей, не было бы и хороших. Хорошие бы загнили. Остановились в развитии. Не становясь лучше. Люди, которые доставляют нам неприятности, необходимы как испытание. А то, что вы инкриминируете чеченцам и армянам — это просто борьба за выживание. Вы же знаете, что армянский народ был на грани исчезновения. Турки могли истребить их. А у малых народов, которые на краю пропасти, своя логика при борьбе за существование. Так и чеченцы. Вот если бы на вас, молодой человек, навалился бы в лесу медведь, что бы вы делали? Наверняка не стали бы с ним вести поединок по правилам лондонского бокса, а схватились бы за что потяжелее. У тех, кто пытается выжить, своя логика и свои методы. И это тоже с православной точки зрения испытание. Которому надо радоваться. Потому что Господь нам посылает трудности, чтобы мы их преодолевали, закаляясь и приближаясь к истине! К Истине! Слышите?

Ярослав ничего больше не сказал. Он стоял с открытым ртом.

Да, — подумал я, — это тебе не со звонарем водку пить да в шахматишки играть.

Я почему-то очень был рад тому, что Михаил выудил из Ярослава эту штуку крон. Я ненавидел Михаила, но очень радовался, что Ярослав никогда не получит своих денег обратно. А то, что он никогда их не получит, для меня было очевидно. Потому что Михаил Потапов перестал существовать, не физически, так документально. Он перестал наличествовать. А это самое главное. Человек, который не существует документально, не может быть должен кому-либо каких-то денег, тем более такому же выдуманному Ярославу.

Сам-то он тоже, не пойми кто да неизвестно откуда…

Как, впрочем, и я сам.

На мне Михаил тоже неплохо нагрелся да поездил. Не о деньгах речь. Их у меня почти никогда и не было. Он попил моей кровушки от души, упырюга.

Хорошо, что его больше нет.

Его исчезновение меня как-то успокоило, точно он вообще перестал существовать. Видимо, потому что то, что предстояло Михаилу, было гораздо страшнее смерти.

Я мог об этом догадываться, только догадываться; наверняка я знал только одно: человек, который столько говна делает всем вокруг и своим близким, должен и будет платить. И сейчас он — платит, дай бог, своей задницей на камне в каком-нибудь централе или «лебеде».

Эта мысль меня успокаивала.

Говорят, когда за ним приехали менты, он был растерян, бледен, пытался возмутиться, но сник, побелел, сжался и послушно полез в машину, отправляясь в свое страшное путешествие по всем гальюнам и петушатникам российских тюрем.

О, какой славный путь для пакостного негодника! Туда ему и дорога.

Жаль, что я сам не видел, как его забирали. Мне тоже было бы страшно на это смотреть. Страшно, но сквозь страх за свою шкуру я бы не удержался и позлорадствовал. Не удержался бы! Как тут удержаться! Такое удовольствие видеть эту тварь обосравшейся!

Могли нагрянуть и по мою душу. Михаил мог меня сдать или просто ляпнуть, что он-де не единственный в Хускего нелегал, или что-то в этом роде. Просто так, чтобы напакостить напоследок. Ведь он не сможет пережить, что его забрали, а вот я или Иван, мы остались дальше кайфовать. Где справедливость? Он будет сидеть, а эти курить да небо коптить? Никогда!

Это нервировало. Поэтому я решил затаиться. Сказал себе: надо лечь на дно и не показывать носа. Сидел в кустах, как кролик, над которым в небе уже кружит зоркий сокол. Смотрел вслед Ярославу. Видел, как вразвалку он идет к машине, где его поджидал Вальдемар, нетерпеливо настукивая ритм пальцами на руле.

По губам прочел, как тот спросил Ярослава:

— Ну что?

Яро развел руками, видимо, сказал:

— Да ничего!

Я просто давился от смеха в кустах.

ЗОЛА

Роман

1

Мы жили у болот. Во дворе у нас рос большой куст шиповника. В жаркие дни меня сажали на стульчик в тени этого большого куста. Куст гудел. В нем жили пчелы. Наш кот там прятал своих мышей. Мама говорила, что он забирался ко мне в коляску, когда меня выкатывали спать на свежем воздухе в саду. Я был тогда совсем маленьким и все время спал. Была зима. Меня оставляли спать в саду под яблонями, и мама поглядывала в окно. Она видела, как Васька запрыгивал в коляску, осторожно ко мне забирался внутрь и, пригревшись, начинал устраиваться спать рядом. Мама, само собой, выходила на улицу, чтобы его выгнать. Но все равно, сколько бы она его ни выгоняла, каждый раз, когда она приходила за мной, в коляске снова оказывался сонный кот.

Потом была весна, а потом лето… Меня сажали на стул, который смастерил отец. Он его даже расписал маслом и покрыл лаком. Там были Микки-Маус и цыпленок. Такого стула ни у кого не было. Только у меня. Я уже мог сидеть, хотя меня и привязывали. Сажали под кустом. Я слушал, как летают и гудят пчелы. Куст был огромный. Такой большой, что пришлось его вырубить, — он настолько вольно разросся, что калитка уже не отворялась. Он так наседал на забор, что тот прогибался и казался беременным. Однажды он рухнул под этим напором, превзошел перегиб собственной кривизны, не выдержал и рухнул прямо на дорогу. Забор упал и лежал в пыли, неожиданно прогнивший, трухлявый, как скелет большого животного, — даже было странно, как он так долго мог простоять. Он лежал на дороге, как поверженный, а над ним стоял куст, как выживший его паразит. Куст стоял, расправив все свои ветки, казалось, став еще больше.

У нас потом долго не было забора, и к нам бегали лисицы воровать кур. Но мне все еще часто снится и забор, беременный кустом шиповника, и дом с разбитыми ступенями, и зеленый ящик «для писем и газет» на густо-синей двери. Мне снится, что дверь слегка приотворена — так, самую малость, но этого достаточно, чтобы протиснуться в прошлое сквозь мой сон. Снится над дверью желтый фонарь, какие в тюрьмах в каждой камере, намертво завинченные, чтобы первоходы не добрались до лампочки, дабы вскрыться и загреметь на денек-другой на больничку. Из куста шиповника поднимается кривой столб, похожий на нашего одноногого соседа дядю Климу. Еще дальше две огромные березы рогатиной подпирают небо. Оттуда, из-под самого неба, из своих шапок-гнезд на нас смотрят и каркают отвратительные вороны. И над всем этим ползет, тянется багровыми облаками, расплывается охряным закатом, глумится душный вечер.

На столбе вижу ржавую табличку, на ней — «31». Для меня эти две цифры не были числом, не были чем-то целым, они были обломком бессчетного количества цифр, которые не могли уместиться в моей голове, как и на табличке. Когда я встречал в других местах дома с табличкой «31», я либо негодовал про себя, либо испытывал странный трепет. На заборе была другая табличка, на ней было написано на двух языках: Ilvese — по-эстонски, и Ильвезе — по-русски. Что означает «рысья». Говорят, я родился, когда еще можно было встретить на нашей улице рысь, но последнюю застрелил мой отец до того, как я начал ходить.

Мы почти все время ходили в сапогах. А когда болота поднимались, приходилось идти на станцию через огород дяди Климы. Он всегда сидел на своем крыльце на низкой табуретке, курил и, когда видел нас, встречал шутками: «Ага! Проведать пожаловали, вспомнили старика… что?.. опять дорогу затопило?.. ага, не пройти, не проехать?.. что, даже в сапогах не можете?.. на кой тогда вам ноги?.. чтобы насморк лечить?.. а мне насморк не страшен!» Выставлял свои ноги напоказ и говорил, что вот ему-то, безногому, море-то по колено, ему-то, мол, и сапоги не нужны. Одну ногу ему отняли «по пояс!» — он кричал у нашей пивной, а вторая по колено деревянная, обувь ему не нужна вообще, и насморк ему не страшен. И смеялся.

Зубов у него тоже было немного, и желудка была четверть. Умер он скоро, сразу после того как мы перебрались в город. Я тогда часто спрашивал маму или бабушку, что случилось с ногой дяди Климы, и где теперь она, нога… Ответа я не получил. Как и на многие прочие глупые вопросы… Только когда он умер, я подумал, что теперь дядя Клима отправился туда же, куда ушли его ноги. Иногда, в полудреме, мне воображался он, скачущим на костылях по какому-то пустырю. Скакал он резво, зло, усердно, преследуя свои бегущие впереди ноги. Одна была длинная, а другая короткая, чуть больше обычного сапога. Он скакал на костылях по пустырю, ветер гонял бумаги, гнулись проволочки и репей, в воздухе летал тополиный пух, который мне часто мерещился перед сном…

Над нами, на втором этаже, жила Дианка — с ней было почему-то запрещено общаться с некоторых пор. Хотя поначалу нас даже вместе купали. Мы играли вместе на пляже, голые ползали по песку, отыскивали в песке камешки и пытались поместить их в пупок. В мой пупок помещались даже сравнительно крупные камешки, потому что он был «колодцем», а в пупок Дианки вообще камешки не помещались — ее пупок был «пуговкой». А потом почему-то нам запретили играть вместе. Никаких объяснений не было дано. Нам просто запретили играть и разговаривать; нас стали водить в садик в разное время; отцы и старики меж собой как-то натянуто общались.

С ними жила бабка. Была она совершенно безумная. Она вела переписку с самыми прославленными личностями нашей страны. Ее самым любимым адресатом был Юрий Гагарин. Она никак не желала понять, что он давно погиб. Она всех убеждала в обратном и в качестве доказательства его нетленности и здравия цитировала письма, которые якобы получила от него, и совсем недавно получила. «Недавно» это было, как правило, «в сочельник». Она вряд ли сама понимала, что говорила. Она также писала Брежневу, докладывала, что творится в мире. В ее мире, конечно. Она жаловалась Громыко на ворон, которые не дают ей спать; Суслову — на желтый пепел, который падает на ее огород; Подгорному — на вонь, которой тянет со свалки; Шелепину — на огромную трубу, которая всему виной: неурожаю огурцов и малины в этом и прошлом году, и будущем тоже, и даже в смерти своего мужа она винила эту трубу, которая торчала в небе, поднимаясь из черного массива леса, — эта вот труба, она, дескать, ее мужа довела до греха.

Письма ее были бесконечны. Как и безумие. Она бродила одна, шепча что-то. Ее видели блуждающей в лесу, на свалке, в болотах. Она пропадала в огороде. Собирала листики и складывала их в конверты, чтобы послать в МВД или МИД СССР как некое вещественное доказательство какого-нибудь злодеяния, которое задумали ею воображаемые американские агенты. Агентов она видела в людях, которые ей были незнакомы. Очень часто это были геодезисты или маркшейдеры, озабоченные геофизическими породами, на которых находились осушаемые болота и дома нашего поселка. Эти люди ей были подозрительны. Завидев их, она останавливалась, доставала бумаги и бралась писать, поминутно слюнявя карандаш и бросая на подозрительных личностей ядовитые взгляды. Письма подчас были такие большие, что она покупала особые конверты, в которые демонстративно запихивала свои эпосы. Она слала их с завидным постоянством. Но никто никогда не видел, чтобы ей приходили ответы.

Девочка, с которой я дружил когда-то, была смешная. Только когда выросла, лет в двадцать пять, довела мать до инфаркта — та скончалась дома, на кухне, в процессе извлечения груды белья из стиральной машины (ее так и нашли — носом в лужу с водой, которая из машинки вытекла и проявилась большим призывным пятном на потолке в бабушкиной комнате).

Почему-то все говорили, что это именно она довела мать до инфаркта, — почему-то все сделали именно такой вывод. Но тогда, в три-четыре года, девочка была смешная, бойкая, энергичная. Она здорово танцевала чечетку. Или то, что ее родители называли чечеткой. У меня остались яркие воспоминания о ее пятках. Они были розовые, как кирпич. Когда мы все укладывались спать, мы слышали, как она наверху бегает, громко ударяя своими пятками. Ее присутствие в моей жизни в те дни было несравнимо более физическим, чем даже некоторых женщин, с которыми я впоследствии переспал. Я лежал в постели, слушал, как она бухает, гремит, и мне воображались ее розовые пятки. Меня это будоражило. Это было даже как-то страшно. Я не мог понять, почему она так громко ходит. Потому что у нее розовые пятки, думал я. Дед говорил, что ее надо бы поставить на горох. Этого я не мог понять. Но думал, что пятки у нее розовые потому, что, видимо, она частенько стоит на горохе. Я как-то хотел спросить ее об этом, о горохе, да еще о том, почему у нее такие розовые пятки, но почему-то спросил: «Кем работает твой отец?» Она сказала: «Стекольщиком». Я это знал.

В доме у нас был общий погреб… В нем было тихо, сыро и темно, как в подвале этого замка. Но там даже света не было. Мама называла погреб непонятным тогда словом «кунцкамера». Дианка верила, что там живет домовой, и шарахалась, если кто-нибудь, скрипнув дверцей, выходил оттуда (обычно выходили пятясь, потому что не развернуться было). А я прятался там от всех. Мне нравилось в погребе. Там стоял большой темно-красный газовый баллон, над ним росла огромная паутина, и сколько бы с ней ни боролись, она всегда там была.

Как и мышь… Громко хлопала мышеловка, и я бежал смотреть, как отец выносит мышь за хвостик, бросает во двор рыжему коту Ваське. Мы все снова садились за стол, некоторое время было тихо, но на следующий день она снова начинала скрестись. Я думал, что Васька наигрался с мышью и отпустил ее, и она вернулась обратно в погреб. Тогда отец шел и снова ставил мышеловку. Но все было напрасно… Сколько бы он ее ни ставил, сколько бы мышь в нее ни попадалась, сколько бы ее ни бросали Ваське, она все равно возвращалась в погреб.

Как и муравьи… В большой картонной коробке со стружкой по яблокам всегда ползали муравьи. Берешь яблоко, стряхнешь стружку, муравьев и только потом ешь.

Там были помидоры и огурцы в банках. Думаю, что именно из-за этих больших трех- и пятилитровых банок с огромными, неправдоподобно разросшимися помидорами и огурцами, мама прозвала погреб «кунцкамерой». Это моя догадка. Она пришла мне в голову лет двадцать спустя. Спросить ее как-то забывал, а теперь она и не вспомнит. Да и не имеет это никакого значения. Все это теперь так — как выгребание золы из топки.

Еще в погребе стояла огромная бутыль вина, вино было кислое, но веселое. Когда его пили, все смеялись, а отец начинал танцевать и громко гикать, хлопая себя по пузу, бедрам, груди и ногам… Иногда он мог войти в раж, схватить ружье со стенки и выстрелить пару раз по гнездовьям ворон на березах — вороны взлетали, начинали каркать, и мне становилось страшно, тревожно, жутко… В прохладном погребе хорошо было прятаться летними днями от жары и всех. Там можно было найти варенье, ковырять его пальцем, а потом всю ночь сосать его — и всю ночь палец бывал все еще вкусным. Там меня ставили, если я провинился, но для меня это не было наказанием, мне было интересно в погребе. Когда отец поймал в сарае летучую мышь, он повесил ее на сумку, в которой бабушка держала какие-то пахучие травки, но потом мышь улетела. Там я прятал игрушки, которые находил на свалке; находил бутылку водки, которую прятал дед, выливал водку и наливал в бутылку воду, и наблюдал, как в его лице появляется смутная растерянность и досада, а потом злость. Там были сальные металлические банки тушенки, которые хранила бабка сверху на случай голода или войны; бутыли с маслом и уксусом, канистра с водой, песок, в который ходил Васька, огнетушитель. Там повесился дед Дианки. Его нашла моя бабушка. Он был электриком, всегда говорил, что надо проложить проводку в погреб, вкрутить лампочку, нужен свет, и когда бабушка увидела его под потолком, подумала, что он, наконец, пытается что-то сделать — проложить проводку или вкрутить лампочку, — она даже было заговорила с ним, а только потом поняла…

* * *

Наш дом стоял на краю болот, возле самой большой свалки, на которой было столько ворон и чаек, сколько звезд на небе, даже больше, гораздо больше, потому что, когда они взлетали, нельзя было видеть небо — так много их было! Мы жили возле самой последней дороги, которую очень часто заливало, если болота поднимались. По дороге каждый день на свалку ехали грузовики, их было много, так много, что в ушах долго стоял гул после того, как они проедут, и еще закладывало уши от непривычной тишины, когда их вдруг не было. В жару грузовики поднимали такое облако пыли, что ничего вокруг было не видно. Затем мы слышали печальный, вкрадчивый скрип, будто скулил кто-то, жалуясь на судьбу; скрип приближался к нам по той же дороге; это была тележка дяди Тоомаса, сам он был весь в белой пыли. Клима насмешливо кричал ему: «Ну, как, Тоомас?.. Не сильно запылился?» Дядя Тоомас не отвечал: стиснув зубы, толкал свою тележку. Позже купил мотороллер, прицепил тележку, и она уже не скулила, а, подпрыгивая задорно на кочках, поднимая пыль или брызгая по лужам, посмеивалась, как моя жестяная клоунская машинка «хи-хи», и дядя Клима уже ничего не успевал крикнуть Тоомасу, только завистливо провожал его взглядом и сплевывал…

Из кухни я видел маленький трухлявый заборчик, сквозь который проросли кусты малины и розы, за этим заборчиком мелькал цветастый платок тети Маши, ее кашель был далеко слышен; малина, розы, туберкулез — три вещи, которые воскрешают в моей голове тетю Машу.

Из спальни я видел другой забор — высоченный, до самого неба, основательно выстроившийся аж до поворота, — за этим заборищем жил жуткий крик.

Крик возникал неожиданно, мог длиться бесконечно долго, или, всколыхнув в груди тревогу, затихнуть на день, два; мог звучать долго, серийно, целый день вспыхивая в разных местах.

Забор тот был необычный, не из гладкой доски, — на нем была кора, жесткая, шершавая. Летними жаркими днями на коре выступали капли смолы, поблескивали. Лешка полагал, что забор не делали, он сам вырос, с корой, как дерево, и до сих пор растет. Лешка любил страшные сказки и рассказывал всякие истории; выдумка с живым забором была в его духе. Мы с ним и близнецами ходили колупать кору, чтобы подсмотреть в дырочку, — нам хотелось узнать, откуда берется этот крик, который блуждал за забором, разрезая тишину дня, как сигнальная ракета, пронзал душу и сжимал сердце. Но сколько бы мы ни колупали кору на заборе, сколько бы ни искали в нем щелки, ничего увидеть было нельзя. И однажды Лешка сказал: «Ну, конечно!.. Крик увидеть невозможно!.. Ты же не видишь моих слов, когда я говорю!» Я с ним тут же согласился, и близнецы тоже. Но потом оказалось, что он был не прав. Крик можно было все-таки видеть, когда тот выходил из-за забора, когда он шел и возникал вместе со стариком в кепке, про которого говорили, что он старый «омакаец».[28] Но достоверно не было известно; всего лишь болтали, потому что кепка у него была такая особенная, черная, кирпичом, с пуговками, которыми по бокам пристегивались уши, с квадратным козырьком — такие часто в кино почему-то носят полицаи и перебежчики… Вот за это, наверное… Хотя кто знает…

Старик плелся и вместе с ним — крик, как ореол, как всплеск в болоте, как вой в колодце.

Старик с трудом волочил свои огромные сапоги; думалось, в них он исползал все болота, истер не одни портянки, в этих сапогах прели его больные ноги, когда дезертиром замирал он в землянке, прильнув ухом к умирающему радиоприемнику… Чего только не представлялось, глядя на него!

Старик хромал вниз по тропе, что вела к изможденному руслу заболоченной речки; шел, минуя насыпь и колодцы, разбитую солдатскую вышку, полные жижи воронки, вспугивая уток в камыше; смешно взмахивая левой рукой, поправлял свою кепку, иной раз тянул себя за шарф, словно был на привязи; ни с того ни с сего мог остановиться возле березы, потрогать ее сережки, посмотреть на все вокруг с открытым ртом, мог сорвать веточку вербы, понюхать ее… и тогда вдруг снова появлялся КРИК!!!

* * *

Жили мы едва ли в черте Таллина: тридцать минут поездом, до которого идти почти столько же; сорок минут автобусом, на котором меня никогда не возили, потому что здорово укачивало. Место называлось Пяэскюла. Я до сих пор не представляю, что бы то могло значить. Улицу время от времени затапливало, и когда сходила вода, дорога становилась вязкой, грязь чавкала, пытаясь засосать сапоги. Так мы играли, проваливались в грязи, а затем с чмоканием выдергивали ногу, потом другую, иногда оставляя сапог, — и тогда смеялись…

Улица была небольшая. Да и улицей Ильвезе не назовешь. Это была дорога, вдоль которой возникли сами собой домишки, там и тут, вразброс, как грибы.

Все дома были на две семьи, не больше. По соседству с нами жил дядя Клима, он жил один, с ним никто жить не хотел, он шибко пил, курил злую махру да ругался так, что стекла дрожали. Он все проклинал кого-то, кто лишил его ног. Он знал виноватых. «Это все они, доктора, коновалы», — говорил он. Когда на него находило буйство, он метался по дому, во всех комнатах зажигая свет; было видно, как он горбато скакал за окнами, размахивая руками.

Домики были квадратненькие. Сползая по склону, они напоминали брошенные в игре кости, брошенные и все еще катящиеся по обочине… Некоторые были повернуты к дороге одним окном, некоторые двумя. Один, побольше, был всегда с закрытыми ставнями; кособокий, с крышей набекрень, дом улыбался свежим алюминием водостока — как пластина на зубах, которой улыбалась Иришка, старшая девочка со второго этажа. Она была конопатая и носила платье в горошек, у нее была сумочка, в которой было зеркальце, ножнички, булавка, которой она больно колола нас, и увеличительное стекло — им она выжигала слова на газетах, — а также пуговички, их у нее было так много… как звезд на небе!

Теперь, после стольких лет, я уже и не припомню, сколько стояло домов вдоль дороги, — так они размножились у меня в сознании. Иногда мне думается, что их было пять с каждой стороны. А потом кажется, что пять — было бы слишком. Не такой длинной была та дорога! Зато она резко бежала вниз, и мы всегда очень быстро по ней сбегали, поэтому она могла показаться короче обычной… Там, где три дома, там и пять, да еще они плотно стояли друг к другу… Но это не так важно. Эти дома были малоинтересны. Любопытен был дом, в котором жил Алешка, не в этом ряду, а в самом тупике улицы, уже за нашим поворотом. Он тусклыми грустными окнами смотрел почти из болот и производил наижутчайшее впечатление. В этом тупике все было мрачно, там даже фонаря не было, зато доносился лязг тяжелых цепей — они держали несколько собак!

Под рогатиной берез жили пьяницы; голоса у них были грубые, сиплые, они постоянно ругались между собой, а за ними и вороны начинали… или наоборот: вороны начнут, а следом эти… И если отец выпалит из ружья, собаки в тупике непременно залают. Все удивлялись, как они там живут, с воронами?.. «Оттого и пьют», — говорил дядя Клима, и тетя Маша ехидно спрашивала: «А ты, Клим, отчего ты пьешь?..» — «А оттого, что калека я! Неужели непонятно!» Думаю, тем пьяницам было плевать на ворон, им уже было все равно, настолько они опустились… Грязные, кривые, сморщенные, как их трухлявый дом. Он потихоньку сползал в яму, склонялся с обрыва, словно хотел напиться из высохшей речки.

Лежа в сырой бойлерной с закрытыми глазами, вижу дома как бы сверху, точно повисая над ними воздушным змеем, пущенным рукой моего отца, лечу и вижу: домики, правда, здорово похожи на брошенные кости, которые катятся, вертятся, кувыркаются, никак не остановятся…

Все эти дома не были правильной формы; они были похожи на кубики, вылепленные из хлеба в тюрьме пальцами Эдьки Нациста (кривые, с умом помятые, они слушались только его руки и вставали шестерками да пятерками кверху); в постройках на нашей улице не чувствовалось равновесия, как и в жизнях обитателей Пяэскюла. Улицу, казалось, собрали на часок-другой, понарошку, заполнили людишками для какого-то бесхитростного растительного существования: ни основательности, ни заложенной перспективы, ни глубины, ни драмы, ни какой-то гарантии — все это хлюпало и бултыхалось между болотами, свалкой и огородами. Дворики были набиты мусором и обломками чужих жизней со свалок, и все это казалось каким-то коммунальным сном, в котором мы все проживали под скрип колес тележки дяди Тоомаса, под пьяное пение дяди Климы, под вопли чаек, воронье карканье и громыхание грузовиков.

* * *

Раз в год, а может, и чаще появлялся человек, бородатый, суетливый, нервный, чем-то озабоченный. Он шел широким, слегка надтреснутым под левым коленом шагом. За ним бежали собаки, всегда громко лая, но боясь подойти близко, и близнецы с автоматами, тарахтение которых можно было слышать издалека. Было очевидно, что он приезжал на мотоцикле, только не было ясно, где он его оставлял. У него всегда на боку болталась военная кожаная планшетка (сквозь прозрачную пластинку наружу выглядывала карта), на плече он нес нивелир на штативе, на груди болтался зачехленный бинокль; он всегда был одет одинаково, чтобы, видимо, его легко признавали (можно, однако, допустить, что то были разные люди, но одевались по роду профессии одинаково, и так как профессии объединяют и роднят людей, все они могли быть бородатыми, нервными и так далее). Он носил смешные круглые мотоциклетные очки, зеленый яйцевидный шлем, резиновое пальто и, конечно, высокие резиновые сапоги, которые оставляли впечатляющие отпечатки. Следы встречались повсюду. Даже в самых неожиданных местах: в курятнике, на чердаках, два белых известковых следа от его сапог я обнаружил в погребе — никто и представить себе не мог, как ему удалось туда прошмыгнуть.

Человек этот всегда расхаживал там и тут, вставал аистом в картофельном поле, взлетал по насыпи, работая сапогами, сталкивал лавины песка в прожорливую воду; хромал вверх и вниз по дороге; делал какие-то измерения, ставил в разных местах треножник, мурлыча себе в усы, что-то высматривал… застывал на холме с сигареткой… на все смотрел с прищуром, будто предчувствуя дурное, а может, искал убедительное доказательство того, что очень скоро случится непоправимая катастрофа, которая подтвердит его личную теорию и продвинет по карьерной лесенке… Он ходил задумавшись, совершенно не замечая, что за ним следили Лешка, близнецы, старуха, дядя Клима… и я.

Иногда его видели сидящим на корточках с веревкой у колодца, в размышлении почесывающим бороду; видели, как он лежал на земле на боку, всматриваясь в бинокль, изучая что-то в таком странном положении. С ним сталкивались, когда он выходил из-за угла, доставая из планшета свою синюю тетрадь, не замечая никого вокруг. Он маячил на холме с лопатой и большим шестом; затем издали смотрел на этот шест, согнувшись у треножника с насыпи, а за его спиной в камышах тревожно покрякивали утки. Он мог вынырнуть из колодца, весь в мыле, шепча обрывок какой-то фразы. Появлялся на скамейках во дворах, то что-нибудь записывая в синюю тетрадь, при этом опять же разговаривая с самим собой, то просто покуривая и млея на солнце. Наконец, он обязательно обходил все дома, застенчиво, даже не стуча, а постукивая в двери, как если бы не просился войти, а проверял что-то, и если не слышали, он, еще больше робея, стучал в окна, и когда впускали, еще более застенчиво он спрашивал у хозяев разрешения сделать замеры, задать несколько вопросов…

Вопросы, которые он задавал, каждый год были одни и те же, но он всякий раз озадачивал ими жителей нашего поселка. Вопросы были такие: «Не чувствовали ли вы неких легких сотрясений, не так давно?.. может, замечали нечто странное?.. что-нибудь вроде… ммм… вещей, которые падают сами по себе?.. может, стакан, или кружка, или тарелка упала со стола?.. или книга с полки, а?.. нет?.. пальто с крючка не падало?.. ничего такого?.. может, что-то разбивалось на осколки, не так давно?.. Вы уверены?.. ну… может, случалось заметить какие-то странности в доме, изменения… мебель сдвигалась… нет, не так чтобы слишком… совсем чуть-чуть… нет?.. хорошо… еще нет… Не возникали ли проблемы с дверями, косяками, не так давно?.. ваши двери все так же хорошо закрываются-открываются, как и прежде?.. может, какие щели или отверстия образовались за прошлый год?.. на потолке нет?.. на стенах ничего?.. странно, странно…»

Люди смотрели на него широко раскрытыми глазами, излучали на него изумление, будто пытаясь растопить его этим взглядом, как сосульку. Ничего ответить не могли.

Только благодаря документу, который он непременно имел с собой, моя бабушка пускала его на порог и не вызывала дурку.

Все эти бессмысленные разговоры заканчивались тем, что он быстро, порывисто, нервно делал измерения всего, что подворачивалось под руку. Он проверял уровнем стены, измерял углы, ровность полов, подоконников, косяков, дверей, глубину колодцев и так далее, и так далее… Записывал он все это в большую синюю тетрадь, расшаркивался и убегал в сопровождении близнецов с автоматами и стайки шумливых собак… А потом мы целый год его не видели…

Как позже выяснилось, показания его измерений, да и ответы на одни и те же вопросы менялись. Все: косяки, потолки, стены, глубина колодцев, высота столбов, подпирающих небо, наклон земной оси и расположение звезд — все, оказывается, менялось. Углы становились все более тупыми, двери закрывались-открывались все хуже и хуже; подоконники уже не могли удерживать горшки с цветами; колодцы становились глубже, крыши становились ниже, и само небо тоже садилось на плечи старикам у забора и шептало им что-то. А те в ответ: «Да-да… годы идут… а что ты думал… вот так вот… да-да… а что ж ты хотел… вот-вот… и я тоже… говорил же… да-а…»

Да, дома неумолимо съезжали по склону в обрыв, ничто не могло предотвратить этого обвала. Они съезжали вниз как замедленная лавина — сантиметр в год. Но с годами сантиметры растягивались в метры. Дома съезжали в сточную канаву, в которой плавали утки, жили нутрии, тритоны, лягушки и змеи. Канава когда-то была рекой. Реку отвели, и образовалось болото (хотели сделать озеро, как это было модно в те годы, а получилось болото). Когда начали болото осушать — потому как ни пройти, ни проехать, — все это стремительно начало куда-то валиться. И вот в 1991 году самый крайний и давно заброшенный дом наконец-то рухнул, и все это смешалось и потеряло вдруг смысл.

Для меня, и для меня только, этот закуток таллинского пригорода со своей соскальзывающей ситуацией, с криком, мусором, ковырянием в носу, свалкой и прочим хламом — все это давно превратилось в некую метафору к той исторической миниатюре, которая была неумело разыграна в начале девяностых. Разыграна и тут же увековечена Голливудом в смешной и еще более нелепой киноленте (названия не помню, что-то про «поющие свечи»). Но это в моей голове сложилось в одно намного позже, намного позже, уже после того, как я позорно бежал из Эстонии…

Пока мы там жили, в моей голове вместо слов и мыслей был шум проезжающих грузовиков, крик соседа, лай Акбара, сопение кота Васьки; меня беспокоило тарахтение игрушечных автоматов, будоражил стук пяток соседской девочки сверху, пугало буханье составов. Меня наполняли простые вещи: кудахтанье кур, хруст капустного листа на зубах кролика, шуршание камыша, поблескивание солнца в болотной воде. Пыль на дороге. Хлопок мышеловки. Пепел из трубы фабрики. Крик ворон, чаек, сладковатый запах свалки, масла, гари. Труба за лесом, болота, сырость погреба. Слова, написанные на стенах гаражей; отдельно произнесенные слова плыли, плыли, как пузыри, а потом, не зная к чему пристать, лопались, и образовывалась пустота, из которой я вышел и от которой все больше и больше удалялся.

А еще был гул в печи. Точно такой же, как в этой топке. Теперь у меня есть четыре тонны угля и бойлер. И живу я в замке. Для всех я исчез, пропал, растворился. Меня наверняка давно записали в покойники. А я жив, и живу я в датской хиппанской деревушке. В замке.

Если я когда-нибудь вернусь, и меня спросят, где я был, скажу, что жил в Дании. Если меня спросят, что я там делал, отвечу: отапливал замок. И ничего объяснять не стану. Не обязательно докладывать, что замок в сущности руины и что жил я в основном в подвале, возле бойлера.

* * *

Бойлерную выбрал сам. В замке шестнадцать комнат. Шестнадцать комнат! И ни в одной спать невозможно. Бойлерная. Единственное место в целом замке, где как-то можно согреться. Я отсюда совсем не вылезаю. Только с золой. Так много комнат, и ни в одной невозможно жить. Сквозит повсюду, сыро везде, холодно и неуютно. Сколько угля ни жги, ничего не меняется. Можно спалить весь замок, все равно не согреться. Плесень въелась под кожу. Испытал печи в каждой комнате. Все они чадят и ни черта не греют. Некоторое время спал в очень маленькой, похожей на чулан комнатушке с театральной драпировкой.

Хиппаны сняли сказку «О потерянном свете». Зачем она была им нужна? Мальчик бегает и ищет свет, чтобы вернуть его в мир, который все больше и больше погружается во тьму. Вот они чем дышат. Вот чем живут.

В этом чулане остались некоторые атрибуты ведьмы. Метла стояла в углу, над ней на гвозде шляпа, в шкафу нашел мантию, на столе был стеклянный шар со светодиодами внутри. Меня это все рассмешило, и я решил попробовать жить в этой комнатке. Тем более там была электрическая батарея, которыми в Хускего запрещается пользоваться ввиду экономии (у датчан даже в хиппи-коммуне полно всяких запретов, правил и исключений). Пока нет никого, можно ею пользоваться, — никто не заметит. Я включал ее по ночам, ставил к самой спине, вернее, сам к ней придвигался, с опаской… До первого дождя. Там так капало, что измотало все нервы. Я боялся, что меня током шарахнет. Батарея была старая, с хрусткой пружиной накаливания, к тому же была она прикована цепью к стене! Ушел я оттуда. От этой сырости. Весь второй этаж такой. Всюду течет. И вид из окна был печальный — на поляну с засохшими деревьями. Старик почему-то не разрешал их спилить.

— Надо убедиться, что деревья умерли и не продолжают жить, — так он говорил, когда к нему приходили с просьбой о дровах, о валежнике…

Говорил он редко, и только у себя на семинарах или на своих собраниях. Это случалось не так часто, но коли рот откроет, тут уж, будь здоров, такое услышишь, чего ни в одном театре никогда не услышать. Про комнаты он тоже тогда так красиво завернул… Хотя, может, он и прав; может, он и мог бы разместить сорок пять человек в замке… если надо, мог бы и сто. Я в этом уверен. Он и без воды мог обходиться в Индии. Кружка воды на все, рассказывал он мне.

— Кружка воды, чтобы помыться и напиться. Кружка воды в сутки! — восклицал он, делая страшные глаза, изливая укор.

Тем самым он хотел сказать, что нам-де грех жаловаться; я, мол, тут у него, как сыр в масле… Ну-ну… Сорок пять человек в шестнадцати комнатах. Если надо, он бы тут военный лазарет устроил! Шестнадцать комнат! Только ни в одной из них я почему-то спать не мог, не говоря о постоянном местонахождении.

Даже в той комнате, в которую меня изначально поместили с ногой, завелась какая-то вонь. Возможно, это я тогда кальян разбил. Из-за этого. В нем было старое вино, сквозь которое уже полкило гашиша скурили, и оно въелось в ковер. Воняет теперь. Войти тошно. И ничего не сделаешь. Смешно подумать, ковры тут в большинстве случаев прибиты к полу гвоздями. Я был поражен, когда первый раз заметил. Настоящие ковры, которые старик возил с хиппанами со свалки, прибиты к полу гвоздями. Точь-в-точь, как у Лешки дома было. В общем, я тут не случайно. Я тут на своем месте. Меня этот замок ждал. Ведь я родился на болотах. Я плоть от плоти житель Хускего. Я как очухался в замке, как пришел в себя, носом повел, чую — родной дух, меня аж за душу взяло. Никто другой сюда не мог угодить истопником вместо меня. В этом есть своя логика. Только думать не хочется обо всем этом. Можно принять свою судьбу, можно смириться, но анализировать тошно. Можно понять почему, можно восстановить цепь событий, только кому это надо? Если убрать «судьбу», то останется одно — я. А этого уже не вынести.

Одно понятно: все-таки есть нечто, некая сила, которая следит за порядком и распределением воли в мире. Меня сюда словно направили, как по директиве извне, как шар в лузу. Место меня словно ждало. Они тут говорят, что никто другой и не мог быть истопником замка; ни у кого не получилось бы так, как у меня…

«Ты так вписался! — восторгаются они. — Так справляешься!»

Чушь! Никто другой просто не стал бы возиться, ковыряться в этой дыре. Они все неверно толкуют. Язык хиппи причудлив и поэтичен, как в мифах. Только уводит от сути. Все гораздо проще: другого такого дурака и быть не могло! такого дурака, который согласился бы отапливать эти руины, нельзя было найти! этим идиотом мог быть только я. Если бы я не объявился, никто и не топил бы. Ведь до того и речи не шло о том, чтоб запускать систему в замке. Никто и не заикался. Об этом заговорили, как только подвернулся я. А то, что никто не подошел бы на эту роль лучше меня, это уже другой вопрос, к сути отношения не имеющий. Просто никто другой не стал бы сидеть в этой тьме. В этом пекле. Это они меня подбадривают; хотят, чтобы мне моя возня в потемках не казалась совсем отчаянной и бессмысленной. Но я не куплюсь на эту лесть, я знаю, что я делаю, и знаю — ради чего, а это самое главное. Я никогда не забываю, что сказал мистер Ли. Зашел в бойлерную, посмотрел и захохотал.

— Отапливать этот замок так же глупо, как топить скалу! — сказал он.

Я с ним согласился.

— Отапливать этот замок так же бессмысленно, как варить морской чай! — добавил он.

— Да, конечно, — пожал я плечами.

— Опусти кипятильник в море и вари себе на здоровье морской чай! — вскрикивал он, взмахивая руками. — То же, что топить этот замок!

Я спорить не стал. Я со всех сторон согласен: топить этот замок так же бессмысленно, как скалу. Это точно. Да, но пока в этой скале живу я, замок будет отапливаться. Пусть смеются. Мне плевать. Я буду топить!

* * *

Мистер Винтерскоу, хозяин земли, замка, пастор на пенсии, философ, аскет и мистик, был похож на тролля.

Я лежал в низкой постели, почти на полу, — у постели не было ножек. Возможно, это был просто матрас. Старик навис надо мной глыбой. Он был гигантом из скандинавской сказки. Это был бред. По телу бежали струйки. У меня был жар. Старик казался огромной каплей, которая вот-вот упадет и потопит меня.

У него был большой нос, косматые брови, суровый взгляд серо-голубых глаз. Большая седая борода обрамляла лицо под подбородком, на шее и на баках. Всю остальную растительность со щек и вокруг губ он сбривал. Иногда он походил на старого моряка, иногда — на датского философа Грунтви (портрет висел в холле замка). Он носил странную папаху. У него было пальто, на котором в разных местах были пятна известки, краски, пыли. Из рукавов торчали веревочки (даже не тесемки), которыми он что-то там подвязывал внутри. Вместо кушака тоже была веревка. Сапоги были тяжелые. Его было слышно издалека. Грохот шел по лестнице, приближался по коридору, потом я слышал, как грохот вытирал сапоги, и только затем он стучал и входил.

Приходил он каждый день. Приходил с исправностью сиделки. Сопел, спрашивал, как идут дела. Утирал каплю с носа и расставлял посудины. Приносил книги, которые я листал, листал, закрывал и в бессилии откладывал.

Я спрашивал его:

— Когда приедет Хануман?

Он не мог ответить на мой вопрос, молчал, мял свои руки.

Мне даже казалось, что он думает, будто я брежу.

Сам я не мог справиться со своей головой и решить для себя эту задачу: знал старик Ханумана или нет.

Он мял руки, оглядывал комнату, шамкал губами, наклонялся, заглядывал в глаза, спрашивал:

— Are you alright?[29]

Я утвердительно кивал, он утирал каплю с носа и уходил. Возвращался к полудню, приносил еду, чай, переставлял по комнате посудины, чтобы ловить капли, которые блуждали, капая то в одном, то в другом месте.

Я снова спрашивал его:

— Что-нибудь известно о Ханумане или нет?

Он беспомощно разводил руками, вздыхал, пожимал плечами, причмокивал губами, спрашивал, как я себя чувствую, но на мой вопрос не отвечал. Некоторое время сидел в кресле, оглядывая комнату, пытаясь завести разговор. Выплескивал воду в окно, опять расставлял по комнате посудины, как фигуры на шахматной доске, и уходил куда-то наверх. Я слышал, как гулко бухали над головой его сапоги, что-то где-то скрипело, даже сыпалось.

С потолка капало. Вода была повсюду, она даже в постель натекала. Я лежал в луже воды; меня покачивало, как на волнах. Я думал так: возможно, старик не врет и мне повезло… и ногу не придется резать… и все действительно прошло более-менее гладко… но если схвачу воспаление легких, тут уж не отвертеться — придется в больницу ехать, и тогда начнется: вопросы, документы, депорт и так далее…

Я даже глаза закрывал от ужаса, как только мне это воображалось.

Мистер Винтерскоу приносил мне рис, хлеб с сыром и дешевым печеночным паштетом. Чай был всегда с лимоном. Обязательно стакан молока. Салат: помидоры, огурцы, лук, какие-то травки. От такого питания я стал быстро поправляться.

Врач приходил пару раз. Выдавил гной из ноги и вопли из моей глотки, дал мази, наказал мазать и больше не появлялся. Да я и сам видел, что дело идет на поправку. Таблетки я пил исправно. Жар сошел, опухоль спала, рана окрасилась в человеческий цвет. На мне заживало, как на кошке.

Вскоре начал вставать, ходить. Было неприятное ощущение, когда ставил ногу на ковер. Казалось, что нога моя размякла и вихляет, как резиновая. Но это всего лишь сырой ковер проминался. Так, вихляя, дошел до шкафа, в котором нашел три халата, галстуки, пиджаки, смешные шапочки (каждый артикль имел ярлык с именем «Matthew»); красный пакет «Дагли Бругсен», набитый до отказа дырявыми носками, платками, салфетками, окурками… На отдельных полочках стояли пузатенькие божки, пучеглазые жабы, слоники, танцующие богини, иконки, распятия, маленькие трубочки с чашечками и без, мундштуки, пакетики с зернами, странного цвета порошками, пудрой, крохотные бонги и прочее. На самом дне был ад из тапок, ботинок, туфель; отдельно стояла пара сапог, навытяжку, как солдаты; за ними притаился кальян, выглядывал, как змея из кувшина; в кучу были свалены журналы, тетради, папки; приятно удивила аккуратно перевязанная красной тесемкой кипа газет, она лежала в этом бардаке, будто поджидая меня, как подарок. Я выудил ее и несколько дней от скуки перебирал газеты. Самая свежая была за девяносто третий год. В ней были фотографии беженцев из бывшей Югославии, которым дали убежище в Дании. Они прославились тем, что украли — кажется, со склада какого-то магазинчика, — несколько ящиков пива и пили недалеко от места преступления, в парке, где их и арестовали по наводке доброхота.

Старик принес мне палку, и мы стали с ним гулять по коридорам замка, а когда дождь кончился, вышли и прошлись по деревушке.

Первый раз, когда я увидел замок снаружи, меня объял легкий обморок: неужели в таком ветхом здании я провалялся три недели?! Замок стоял в лесах и выглядел, как насквозь прогнивший зуб. Казалось, убери леса, и он рухнет. Балюстрада была совершенно обломана. Три частично уцелевшие колонны торчали из балкона, как клыки. Сам балкон слегка провис. Над ним из крыши росла маленькая березка, она покачивалась на ветру, как зеленый флаг. Пучки травы там и тут. Вьюн покрыл замок почти со всех сторон, но облезлые стены — не желтые, не оранжевые — все-таки проглядывали. В одном месте была пробоина до красного, цвета свежего мяса, кирпича; а так стены были розовыми, поблекшими. Замок крошился, истончался. Битые ступени парадного крыльца разъезжались в стороны. Фрагменты ваз и львов под навесом, где кто-то, кажется, когда-то что-то пытался вылепить из них.

Я спросил, кто бы это мог быть?..

Старик сказал, что два года назад начал какой-то Мэтью (я вспомнил вещи в шкафу).

— А теперь мы ждем архитектора-скульптора из Москвы, — важно объявил мистер Винтерскоу. — Он уже был в прошлом году. Ему кое-что удалось выправить, что этот Мэтью тут наворотил. Он все разобрал, разломал, обещал сделать, но не довел дело до конца, как и все, как это у него было… Тоже ирландец, — объяснял старик, очевидно заговариваясь. — Он друг вашего друга, Пола, который вас привез, кстати. Тоже много чесал языком. Язык как тряпка. Без костей. Запускал журавлей в небо! Мэтью жил у нас тут некоторое время. Теперь он живет на Кристиании…[30] От него только та военная машина осталась, на которой он приехал. Он хотел на ней ехать в Иерусалим. Но не доехал. Остановился у нас из-за поломки. Ремонтировал целых два года. Так и не починил. Бросил тут. Теперь она стоит и ржавеет, занимает место. Мы собирались строить мастерскую, но не могли. Надо было ее отогнать. А у нее даже колес не хватает. Потом парник думали ставить. Так опять эта машина. А тягач вызывать — это тоже деньги! Если ее теперь убирать, то сразу на свалку. И тоже плати! Мэтью нам остался должен. Он никогда ни за что не платил, и ничего делать не умел. Он — химик, биолог, он пытался выращивать что-то в лесу… Лучше пусть не возвращается. Пусть несколько тысяч останется должен, чем опять тут появится. Лучше несколько тысяч, чем экологическая катастрофа, не так ли?.. А потом был молодой человек из Москвы. Он тут все формы сбивал. Архитектор, скульптор, ученый… Сделал красивые формы, отлил вон те два фрагмента… Недурно, не правда ли? Чувствуется, что человек учился, не так ли? Жаль, что гипс кончился, да и ехать ему надо было. Этим летом обещал вернуться, но пока мы не уверены, приедет ли?.. не уверены… — Старик впал в бормотание. — Трудно что-либо сказать! А вот батюшка уже подтвердил. Две недели назад мы получили факс. Вот он тут, у меня. Вот, — достал факс. — Приедет на семинар со своим учеником. Будет смотреть замок. Батюшка из церкви святого Михаила. Очень многое зависит от его решения. Если он примет замок, то приедут монахи или монахини. Это очень важно. Для нас это очень важно. Для нас это большой шаг вперед. Мы так долго топтались на месте. Толкли воду в ступе, как говорится. А теперь у нас есть мотивация. Мы сдвинулись с мертвой точки и очень близки к осуществлению проекта. Поэтому нам надо приводить замок в порядок, нужны люди, которые что-то умеют делать. Вы, извините, какими-нибудь строительными профессиями владеете?

Я сказал, что был сварщиком; старик захлопал глазами.

— Как хорошо! — воскликнул он, справившись с изумлением.

— Вот это да! Мистер О'Каллахен говорил, что вы ему что-то построили в доме… Но не говорил, что вы — сварщик!

— Построил?.. Нет, это Пол преувеличил, — отмахнулся я.

— Не то, чтобы построил, а так… как аматер… Водосточную трубу подвесил… Да гвоздик в дверной рукоятке загнул, — замял я, понимая, что лучше не договаривать, чем я загнул тот злополучный гвоздик.

— Это нормально! У нас практически все аматеры. Это у нас уважается. Специалистов не так много. Аматеров почти нет! Никто ничего не хочет делать! А специалисты у нас немного устали все на себя брать… Вот Нильс, он — настоящий профессионал. Он дороги строил! Большие дороги! В Германии даже работал! Мы собираемся тут тоже дорогу строить. Смотрите, какие у нас тут рытвины — не пройти, не проехать. Нильс сказал, что как только будет материал, мы можем на него рассчитывать. А как вы думаете? Могли бы вы поучаствовать?

— Если ваш Нильс объяснит, что нужно делать…

— Объяснит? — усмехнулся старик. — Но он умеет только по-датски!

Я сказал, что пойму; поди не Вавилонскую башню строить — дорогу. Старик заулыбался. Ему понравилось, что я немного понимаю по-датски, и он продолжал:

— Это хорошо, что вы по-датски можете. Это здорово! Ведь у нас такой непростой язык! Я некоторых молодых людей совсем не понимаю. Нильс тоже, он человек уже немолодой и ни на каком другом языке не говорит! Представляете, только по-датски! Редкий человек в Дании, который говорит только по-датски. Значит, я могу на вас рассчитывать. Это хорошо… Это великолепно! Хороший аматер в цене. Трудно найти профессионала. Но еще трудней найти человека, который взялся бы что-то делать, будучи при этом аматером…

Мы вернулись в замок, старик меня провожал и все приговаривал, ему уже не терпелось, чтоб я поправился и впрягся в работу с Нильсом. Именно тогда я и увидел надпись над входом в большую залу: «Институт Гармонии и Миролюбивых Исследований» (по-английски, по-датски и по-русски).

Я глазам своим не поверил, даже поморщился.

Старик подумал, что это из-за моей ноги.

Я же поморщился оттого, что нет ничего хуже для такого человека, как я, оказаться в месте, где занимаются изысканиями подобного рода. Так я тогда полагал.

— Это что? — настороженно спросил я. — Какая-то декорация?

— Нет, — сказал старик. — Это самый настоящий институт. Только мы нуждаемся в ремонте и поддержке, как видите… Нам никто не помогает. Гармония никому не интересна!

— Еще бы, — ляпнул я.

— Именно, — сказал он, заглядывая в глаза, словно нашел во мне отклик. — Вот, приходится своими силами мир спасать. Пока не поздно!

Мне на это сказать было нечего, развел руками и подумал, что именно в таком месте и должно это происходить. Более подходящего места и не найти.

Он стал подробно рассказывать о сути своего проекта, о том, как и зачем пытается передать замок в руки питерских православных монахов. Добавил, что к русским монахам он хочет подселить непальских буддистских лам, чтобы вернуть православие к своим буддистским истокам. У меня от этого голова пошла кругом. Мне его слова казались каким-то бредом. Я смотрел на него, древнего, облезлого, замшелого, слушал, как он мне рассказывает про то, что всякий неверно толкует Писание, ежели не может прочесть древние письмена на санскрите, а значит, все лютеранские и католические священники, которые не читали индийские письмена, нарушают клятву, которую дают перед тем, как принять сан, и тем более грешат перед Господом, коли отрицают связь между Святым Писанием и теми документами на санскрите. Я уже ничего не понимал. О чем он толкует? Какие письмена? Какое Писание? В голове моей вдруг установилась мертвая тишина, как это со мной бывает от шока или усталости. Я смотрел на него и думал: сон, самый настоящий сон!

Между тем мистер Винтерскоу продолжал говорить, и говорил он о том, что должно быть сделано в замке к началу семинара. Семинар был намечен на вторую неделю августа. Рассказал о семинаре, долго говорил о своих проектах, сказал, что в мире есть три сотни религий, целых три сотни религий.

— Подумать только, — восклицал старик, выкатывая на меня глаза, — человеку понадобилось три сотни религий, чтобы найти связь с Богом! Три сотни! Но если понадобится придумать триста первую, — вставил он, — мы сделаем это. Хотя это не является нашей целью.

Я спросил его о цели, и он загнул нечто такое извилистое, что вошло в одно ухо и с невероятной легкостью выскользнуло через другое, оставив только эхо в голове.

— Название семинара еще обсуждается, — серьезно говорил старик. — Еще не решено окончательно, под каким названием пройдет семинар. Хотя давно известно, чему будет посвящен семинар. Все в рамках Запад-Восток!

Я не сказал ни слова. Слушал. Старик продолжал:

— Уже есть заявки… Например, ДВИЖЕНИЕ ДОБРА ВСПЯТЬ ДЕСТРУКТИВНЫМ СИЛАМ ПСЕВДО-ПРОГРЕССА И ГЛОБАЛИЗАЦИИ. Это смелое название, не так ли? — спросил он.

— О!.. Весьма! — сказал я и вскинул брови.

Старик заметил мимоходом, что семинар пройдет сразу после фестиваля. Я хотел спросить про фестиваль, но старика несло, он бормотал, что-то перебирал в памяти, словно разговаривая не со мной, а с какими-то невидимками.

Я решил больше вопросов не задавать. Решил, что для начала достаточно.

Мы стояли на балконе северного фасада замка, сверху видели всю деревушку, почти всю, мимо по тропке проходили какие-то странно одетые люди.

Я спросил его, кто они такие. Он сказал, что они проживают тут. Знакомить с ними не стал. Даже рукой не помахал. Люди были одеты как бродяги. Хиппи в лохмотьях и странных шапках. Все сплошь вязаные! Они встали и смотрели на нас снизу, улыбались, ждали, что с ними заговорят. Но старик меня потянул за рукав и увел внутрь. Предложил пить чай. Так с его идеями я познакомился гораздо раньше, чем с жителями деревни.

От них он меня всячески ограждал, никого ко мне не впускал. Только Хокон проник.

Он когда-то играл в филармонии. Играл он на флейте. Издавал скользкие неуловимые звуки, которые оставляли в черепе странное дрожание. Он умел проникать в закрытые для прочих комнаты. Был он до сахаристости вежлив, аккуратен и безгранично добр ко мне. Приносил по утрам завтраки: термос кофе, свежеиспеченный хлеб, сыр, масло, салфетки. Если я спал, он оставлял поднос на столе. Потом, когда приходил за посудой, садился и заводил разговор. Говорил об экологии, толерантности, Greenpeace, лесах Амазонки, парниковом эффекте, льдах Антарктики, Чернобыле и прочем.

Я некоторое время переживал, беспокоился, что у него ко мне однополый интерес возник. Но потом, обнаружив Хокона у меня, старик выставил его и объяснил, что Хокон шизофреник, он всюду шастает в поисках, у кого бы взять в долг денег.

— Он уже взял в двух банках кредиты на миллион с лишним, — раздражался старик. — И тут успел влезть в долги. Патриция дала ему семь тысяч — под залог. Семь тысяч! Какие деньги! Залогом была его флейта. Он утверждал, что она стоит не меньше семнадцати тысяч. Какая-то особая работа. Какого-то мастера. Восемнадцатый век. Флейта красивая. Она всем ее показывала и говорила, что ей в музыкальном салоне специалист сказал, что эта флейта стоит не больше трех тысяч. Специалист сказал ей, что это самая обычная флейта. Старая — да, но никак не восемнадцатый век. Просто обычная красивая старая флейта, на таких играют в оркестрах. Она требует у него свои деньги. А он все ходит и обещает, что вернет. Обижается. Скандалит. Он нам всем задолжал за аренду и электричество. Я уверен, что ни Патриция, ни мы, ни банки, в которых он взял кредиты, никто от него ничего никогда не получит. Потому что он — шизофреник. Это факт. Специалисты делали сканирование мозга. Он — шизофреник! Вот так! Меня уже не интересует, как он выкрутится. Меня не интересуют его долги. Я знаю, что мы ничего не получим. Мне всего лишь любопытно: куда он дел все эти миллионы? Куда человек может деть столько денег? Ведь у него нет ничего! Совсем ничего!

Я пожал плечами, развел руками.

— Были б деньги… — туманно сказал я, и только. Старик продолжал шамкать, а я подумал: шизофреник — это ничего. Брать в долг у меня нечего. Я гол как сокол. Сам готов в долг просить.

Хокон потом всем нажаловался, как старик обошелся с ним. Хиппанам не нравилось, что старик так бережно ограждает меня от них. Они волновались. Думали обо мне невесть что. Готовились к худшему. Потом мне сказали, что они боялись, что старик вырастит из меня своего сторонника, который будет их ненавидеть покрепче его самого. Ведь он это умеет: настроить, промыть мозги, заразить идеями. К тому же он так любит русских. А тут еще писатель, философ, поэт… и так далее. Это он всем так про меня говорил. Так ему сказал Пол, так сказал Хануман, а индусы для него такой же авторитет, как и «специалисты». Хануману необходимо было меня куда-нибудь сплавить, пристроить где-то, вот он, когда сдавал меня на временное поселение («Пусть он тут у вас, мистер Скоу, отваляется, — мне прямо представилось, как говорил Хануман, поглаживая старика по плечу, — а как в себя придет, сам уйдет, как кот!»), наболтал старику черт знает каких небылиц! И старик тоже всем стал такое болтать про меня. Все это потом было просто невозможно вытравить из их прокуренных черепов. Да я и не особо усердствовал.

* * *

Вначале засел в замке. Кропал чуму всякую. Старик приносил бумагу. Я жевал сухарики да пописывал. Он с уважением посматривал. Сопел в нос с восторгом и трепетом. Завелась жизнь в замке… а какая, похоже, ему было все равно… хоть тля, хоть грибок!

Прежде чем войти, он спрашивал: «Не помешаю ли я?». Мы с ним чаи гоняли и вели самые бессмысленные на свете беседы. О пустом, как говорится.

Как-то старик вошел в мою комнатку и серьезно сказал:

— У нас никто не живет просто так. Все работают, что-нибудь делают на пользу коммуне. Таковы правила. Старинные правила Хускего! Никто не может просто так жить у нас, нужно либо платить, либо работать. Да! Нужно уважать старинные правила: на них держится порядок и традиции Хускего!

Он будто сердился на меня за что-то. За то, что не мог для меня исключения сделать, наверное… Но как серьезно он говорил эти слова! Старинные правила! Надо уважать старинные правила! О, традиции! Что делать, надо уважать…

Я не стал выбивать из-под его старческих ног этой опоры, пошел навстречу: сказал, что готов на любую работу, — старинные правила, как не понять! Уважаю традиции всей душой! С пониманием отношусь ко всему… Скажите, что делать?

И какое-то время мы с ним выпалывали сорняк в саду, где росли ивовые деревья. Мы ползали вокруг саженцев, руками выдирали траву. Пользоваться инструментами он строго-настрого запретил, дабы не повредить корни деревцев. Только руками. Задами кверху, сорняк, сорняк, компост, сорняк; сопели, кряхтели и переговаривались. Он мне все втолковывал, что ивы чистят воду. А вода у них очень грязная. Он был недоволен тем, как у них обстояли дела с водой. Ту воду, что качал большой насос, пить было нельзя. Это были грунтовые воды. В такой воде даже стирать нельзя! Ввиду сильных гормональных удобрений, которые использовал сосед на плантациях рождественских елочек.

— Их там тысячи! Целая плантация! — кричал старик. — Их даже отсюда видно, наверное. — Он завел меня на холмик, втянул на компостную кучу, простер руку. — О-о, сколько! Он миллионер наверняка! Он их выращивает, чтобы потом продавать в Германию. Фурами гонит! По пять, шесть фур за раз!!! Он использует гормональные удобрения. Никакой экологии! Хоть потоп после — вот так он живет. Они необычайно красивые. Таких елок в природе нет. Высокие, пышные. И стоят дольше обычных. Могут два месяца стоять! Так они в своей рекламе пишут. Они и в Интернете рекламу сделали. Так они известны. К ним специалисты едут из других стран. Они показывают, как и что. Только то, что остается после вырубки плантации, этого они не показывают. Вся земля как выжженная лежит, сохнет, в руку возьмешь — она как пыль. Мертвая земля, и надолго. А у нас вода такая, что стирать страшно. Раньше мы воду из ручья брали, потом он ушел под землю, пришлось вызывать работников и рыть глубокий колодец, устанавливать насос, чтобы качать ее оттуда. Напрасно. Такая плохая вода стала из-за этих удобрений, что нам пришлось подключиться к водопроводу коммуны острова, и мы теперь платим за воду сумасшедшие деньги! И за электричество тоже, такие деньги, что — даааа… А многие тут у нас не платят и не работают, а воду и электричество используют. Некоторые даже электрические обогреватели используют. Но это у нас запрещено. Как и асбестовые строительные материалы. Вы видели вокруг знаки? Старинные ржавые знаки. Уже давно пора покрасить. Но разобрать пока можно. Мы думаем над этим… Кто-то должен этим заняться… Мы решаем, кто бы это мог быть… Кто-нибудь однажды обязательно покрасит знаки… Думаем, это будет Вилли, он — художник, каждый вечер зажигает свечи на ступе и по всей деревне, и фонари, следит за иллюминацией. Он — буддист! Ходит вокруг ступы утром и вечером, читает мантры. У нас настоящая ступа! К нам из Катманду приезжали ламы, строили! Вилли может рассказать, он знает, он и его жена с ними вместе работали, помогали. Он нам кажется подходящей кандидатурой… Надо непременно ему об этом сказать… Спросить, что он сам думает по этому поводу… Ведь мы работаем добровольно! — вдруг встрепенулся старик. — Мы никого не принуждаем! Вас тоже никто не принуждает! А?

Я кивал, кивал, соглашался, никто не принуждает, нет-нет, что вы!

— У нас мусор тоже так: пластик в один контейнер, металл в другой, а стекло отдельно, пищевые отходы тоже отдельно. Так надо! Таковы правила! Только мы еще не все решили с контейнерами и машиной. Мусор у нас подолгу стоит. Денег нет. Нужно заказывать специальную машину. Такую машину, которая мусор вывозит. Вы понимаете? Ведь не так все просто! Все это необходимо согласовать с коммуной острова. Потому что мусор вывозится на свалку. За это тоже надо платить. Не все так просто. Над этим мы тоже думаем… Фредерик говорил, что у него есть знакомые в этой области. Ему-то мы и поручим этим заняться… Но он такой человек, специфический… Музыкант, гений!.. С ним не так просто: все забывает! Но он обещал, а раз обещал, однажды сделает! У него и верхолаз есть какой-то знакомый. Обещал водосточные трубы поставить. Потом почему-то передумал. Крышу тоже посмотреть обещал, с большой скидкой. Только не приехал, отказался, у него много заказов, там другие платят гораздо больше, чем мы могли бы ему заплатить. Фредерик сказал, что у него и электрик есть знакомый, тоже к нам хочет переехать. Не знаю… Надо подумать… Мы должны городу большие деньги. За электричество и воду. Тут еще этот ураган случился под Рождество… Повалил столько деревьев. Не представляю, как будем убирать. Этого они не понимают. Не понимают, что все это на мне! Что я не для себя с них деньги требую, а для того, чтоб их долги оплатить! А они только свои бесполезные советы давать умеют. Надо делать то, надо делать это! Я все, говорят они, не так делаю. Я ничего, они говорят, не понимаю. Только кричать на меня умеют, шипят как змеи, а потом курят гашиш и играют музыку, вот и вся работа! Бездельники! Ладно бы аренду в срок платили. Должны за электричество, за воду, за все — кто десять, а кто и пятнадцать тысяч! Пятнадцать тысяч! И еще кричат на меня! На меня! Я их всех могу выгнать и продать землю коммуне города! Поставят кемпинги, построят кро,[31] и сюда будут люди ездить, отдыхать. Но я этого не делаю, потому что у нас традиция, потому что иду им навстречу, а они не ценят. Говорят, что это абсурд, сажать ивы — это абсурд! Невежественные идиоты! Конечно, лучше ничего не делать, курить гашиш да тренькать на гитаре, чем заниматься очищением грунтовых вод!

Мы вернулись к прополке. Поползли от компоста к свинарнику, в котором он жил (временно, пока аварийное состояние замка не будет исправлено). Работали молча. Минут сорок. А потом он опять завелся:

— Если бы мы могли собрать деньги на ветряк! Вот тогда у нас было бы свое электричество! Гюнтер говорит, что это вполне возможная вещь. У нас тут на пригорке хороший ветер… Гюнтер уже проводил замеры, ловил ветер, ставил прибор, определил, что ветра у нас в году достаточно для ветряка, для одного ветряка у нас и места хватит на холме… Можно вполне и ветряк поставить! Представляете? Кроме того, у Гюнтера есть связи в этой области. Он там для них какие-то работы делал, компьютерные… Он же специалист. Он программист. Он у нас чинит всем все. Гюнтер знает здесь больше всех. Он интеллигентный человек. Немец. Это прогрессивный в технической области народ. И он не играет ни на одном музыкальном инструменте! Я однажды видел, как он читал сыну книгу. Он читал ему про Нильса и гусей. Он и сам запускает змеев и самолетики. У него самые точные сведения о погоде. Гюнтер мне помог освоить Интернет. Теперь у нас свой сайт есть. Нам очень многие пишут. Мы теперь известны в мире. Если бы был ветряк, у нас было бы свое электричество. Если бы мы могли экономить на электричестве, мы имели бы средства для замка и для других проектов. Это было бы большим шагом вперед. Мы уже давно думаем над этим… Мы думаем над этим… Если б у нас был ветряк, то мы отключились бы от электричества коммуны города — и были бы почти независимы. А за воду мы сейчас боремся… Мы боремся за ассенизацию… У нас тут экологически чистая среда… Но совершенство впереди… Мы работаем над этим проектом… Те, кто зовут нас дураками сегодня, завтра будут пить нашу воду. Они потом поймут, как были близоруки. Мы не будем смеяться над ними. Невежество было и будет. Оно существует рука об руку с эволюцией. Так было всегда. Мы не станем заострять наше внимание на этом. С невежеством невозможно бороться. Оно неистребимо. Мы будем делать свое дело. Мы будем работать над проектами. Ивы очищают грунтовые воды. И мы сажаем ивы. У нас тут больше сотни ивовых деревьев посажено. Уже пять лет, как сажаем. По двадцать деревьев в год. Скоро будут новые деревья посажены. Надо как можно больше их посадить. Тогда мы сможем вернуть воду и будем независимы, как прежде…

* * *

Я начал постепенно обживаться, подыскивать себе подходящую комнату. Облазил весь замок…

Некоторые комнаты в замке были просто как черные дыры: кто бы в них не зашел или что бы в них не оставили — все пропадало. Были комнаты без потолка и, соответственно, без пола. Я любил, сидя у провала в таких комнатах, смотреть вниз, в другую комнату, как в колодец. Иногда, покурив, я засыпал на полу, просыпался от того, что внизу начинали шуметь. Так я однажды увидел мистера Скоу, который в растерянности ходил по комнате внизу, спотыкаясь о выкорчеванные половые доски, ощупывал свое пальто, карманы, снимал папаху, приглаживал волосы, перебирал какие-то коробки, смотрел в окно… и был похож на сумасшедшего в своей палате. Замок был настоящей клиникой. Я стал подумывать о вагончике, бродил по деревне, искал подходящий… Постоянно путался… все дома были одинаковые, чем-то они походили на партизанские постройки. Сразу было трудно понять, какие из них обжиты, а какие нет. Пустовавшие вагончики были в жутком беспорядке, но все равно мало чем отличались от занятых. Я не сразу привык. Закутков в Хускего много. Между домиками тропинки, обсаженные кустами и деревцами, на ветвях которых какие-нибудь игрушки или штучки болтаются, за кустами и деревцами огороды, за огородами сады, а в них снова домики, домики, и живут в них люди или нет, сказать совсем не просто…

Некоторые тропинки вились вокруг одних и тех же вагончиков. Покрашены все домики были одинаково: в красно-бело-зеленые и вдобавок синие и оранжевые цвета. Поэтому первое время мне казалось, что домиков в Хускего гораздо больше. Например, вагончик Фредерика и Иоакима находился чуть в стороне от других. Если я шел к нему мимо пирамиды через сад Эдгара, то вначале видел пристройку их кухни (сам дом выглядел просто массивной зеленой постройкой с фонарями над входом в кухню), и узорчатую террасу с полосатыми красно-белыми столбиками не было видно совсем; если я топал из замка через сад Патриции и Жаннин, то видел их террасу, часть патио, полянку с местом для костра, на которой могли быть забыты беленькие стульчики; а когда я терялся и выходил к домику Ивонки, то шел уже оттуда и выходил к огороду Иоакима, откуда видна тыльная, запущенная часть дома братьев, и было совершенно очевидно, что это обычный строительный вагончик. Короче, как ни пойдешь, отовсюду он разный!

Домик Гюнтера найти было тоже совсем не просто. Он притулился к трем постройкам: мастерской, пустому вагончику, в котором окотилась кошка Марианны (мы с Дангуоле пошли смотреть котят и попали вместо этого в мастерскую, где нас, держащихся за руки, увидела жена Гюнтера и улыбнулась), и ангару. Домик был такого скромного и неприметного вида, точно подражал хозяину, застенчивому до крайности немцу; казалось, домик мог сжиматься и даже прятаться за елки, уходя от смущения под землю. Был он построен робко и неуклюже, это чувствовалось сразу. Строили его годами, и до сих пор чего-то в нем не хватало, где-нибудь что-то топорщилось, какая-нибудь доска отломилась, оголив прокладку, зубья проволоки, клочья стекловолокна.

Я несколько раз искал Гюнтера и попадал в мастерскую, которая напоминала казарму. В ней устраивали барбекю, возле дерева, что проросло сквозь бетонный пол, от него во все стороны тянулись впечатляющие трещины. Ветвистое сильное дерево уходило вверх, в небо, сквозь пролом в крыше! Меня это завораживало. Попадая в мастерскую, я оставался в ней на несколько часов. Что-то меня там постоянно задерживало. Я сидел на полуобгоревшей покрышке, глядел на ствол дерева, поднимал глаза от пролома в полу к пролому в крыше, посматривал на обшарпанные стены, выглядывал в пробитые и обросшие мхом окна, перебирал ржавые инструменты, рылся в металлических коробочках, изображая слесаря, вспоминал моего мастера на седьмом судоремонтном заводе, бродил по каменному полу, пиная какую-нибудь крышку от банки, повторяя «как это все бессмысленно!.. как бесполезно!..», курил, разглядывая прекрасные трещины, сквозь которые пробивались сорняки. Из мастерской потихоньку переходил в ангар, в котором была просто свалка. Оттуда можно было не уйти вообще. Там можно было остаться навеки: столько всего там было!

Чаще всего мне приходилось бродить по деревне в поисках старика Винтерскоу…

* * *

Как-то тихим вечером я сидел в своем вагончике один (Дангуоле уехала на похороны дяди, а, как позже выяснилось, попала на свадьбу брата), думал… ставил водочные компрессы на ногу, делал коктейли, топил печь… выдавливал письмо матери…

Зашел старик. Попить чайку или поболтать. Я не разобрал его предлога. Он его недостаточно разжевал.

Спросил про ногу. То да се. Слово за слово… Котенок прыгнул ему на колени. Старик гладил его, восторгался: «Какие голубые глаза!..»; сказал, что у меня самая лучшая печурка в Хускего. Улыбался. У меня поднялось настроение. Я ему искренне обрадовался: больше не мог мучиться с письмом, не мог придумывать матери детали того вымышленного мира, который я и мой дядя посредством редких писем и телефонных звонков выстраивали у нее в воображении, — все это изводило меня. Я готов был говорить с ним хоть всю ночь, лишь бы не возвращаться к письму.

Старик пришел не просто так. Это было очевидно. Он никогда просто так не заходил. Он, конечно, хотел что-то сказать. Как всегда, начал издалека. Сделал вид, что ни с чем таким не пришел; сделал вид, будто по-приятельски зашел, так просто… Я налил чаю. Он сказал, что зашел, потому что долго размышлял над моими словами…

Я поинтересовался, над какими именно, — к несчастью, дабы произвести на него сильное впечатление, я много всяких глупостей успел посеять в его уме. Теперь у него было достаточно поводов для начала любой беседы.

Он вспомнил, что я как-то ему сказал, что датчане мне интересны, они кажутся мне загадочными…

Я подтвердил…

Он спросил:

— Вы все еще так считаете?

Я кивнул.

— Очень странно, — пробормотал он, — очень странно… Датчане народ пустой, ничем не выдающийся, а язык?.. что вы скажете о языке?..

— Это необычный язык, — сказал я. — Чем-то отдаленно напоминает нидерландский…

— Примитивный! — отрезал он, но, не остановившись на этом, запальчиво начал ругаться: — Язык кухарок и фермеров! На этом языке великих вещей не выразишь! Так, как на латыни или санскрите, например… Датский язык, молодой человек, очень ограничен, очень. Вы этого еще не понимаете, потому что не говорите, не знаете этого языка в должной мере, чтобы почувствовать эту нехватку… А вот когда выучите и попробуете общаться, вы тогда поймете, как не хватает слов для того, чтоб о себе рассказать! Только о себе рассказать, не говоря о вещах космических, не говоря о философии! Куда там! Без заимствованных слов не обойтись. В датском очень, очень много заимствованных слов. Теперь датский в точности, как наши магазины техники, в которых практически ничего нашего не продается. У нас нет такого богатства, такого языкового наследия, как у немцев в философии, у французов, итальянцев, русских или англичан в литературе. По-датски не было написано ничего, что можно было бы сравнить с такими шедеврами, как Божественная комедия, Госпожа Бовари, Война и мир… Никого, кого можно было бы рядом поставить с Боккаччо или Достоевским…

— Был Кьеркегор…[32]

— Ах, да это исключение из правил. Он в нашей истории случайный гений, я вам так скажу. А гений, как дух, выражается знаками, не словами. Гению все равно, чем себя выражать. Это редчайший дар в веках. Да и тот до сих пор не оценен… Не понят до конца… Ох, если бы он был оценен и понят, мы жили бы совсем в другой Дании! А тут, — он постучал пальцем по ручке кресла, заземляя нас окончательно, — этого нет вообще. Даже близко. В этой глубинке… Хм… Тут одна мышиная возня. В этом месте собраны исключительно невежественные представители датской нации. Мне даже неловко перед таким талантливым и образованным молодым человеком, как вы, что вам приходится сталкиваться с этой бездной невежества тут. Но это, может, и хорошо. У вас хотя бы не будет иллюзий на этот счет.

Понизив голос и глядя на меня с какой-то мистической болью, он сказал:

— Они не читают книг… Они не читают книг вообще! Они только играют музыку и курят гашиш. Из поколения в поколение. Я видел беременных женщин, которым теперь пятьдесят, как они курили гашиш. И потом родились вот эти парни, которые…

Он сделал паузу, вздохнул.

— Да и что от них ждать, — продолжил он, — если их матери, вынашивая их, курили гашиш! Гашиш! Беременные! Нудистки! Они теперь тоже играют музыку и курят гашиш. Только играют и курят! Тот же Фредерик… Еще бы мы могли на него полагаться! Чему тут удивляться? Мусор не вывезен — водостоков нет как нет — электрик уже в караване, уже пьяный и с какой-то оравой таких же пьяных… мочатся на кусты мяты и наши ивы! Возмутительно! — Он глянул на меня и мгновенно остыл, собрался: — Но я зашел, чтобы предложить вам задержаться на зиму Вы ведь не собирались никуда ехать, не так ли? Вот и замечательно… Дело в том, что надо топить замок. Да, надо прямо сейчас пробовать запускать систему. Это единственное, что может приостановить действие разрушительных сил, работающих над стенами замка вдвойне усердно зимой. Да и есть вероятность, что я вернусь не один.

— Вы уезжаете?

— А разве я не сказал? Да, я еду в Россию, у меня уже все улажено, виза и так далее, меня, можно сказать, ожидают, чтобы оформить всякие документы, сделать визы монахам… Тем более нам нужен порядок в замке. Я всего лишь предлагаю вам пока подумать об этом. То есть — у нас нет человека, которому мы, то есть я, мог бы доверить регулярный уход за замком и следить за котлом. Потому что топить замок — дело вовсе не шуточное. Это старая система, за которой нужно присматривать. Тут так просто не обойдется. Каждый час надо смотреть. Это серьезное дело. Доверить какому-то наркоману это дело я не могу. Мы не имеем права рисковать. А вам я доверил бы. Так что прошу вас подумать над моим предложением. Пока подумайте, а я потом зайду, и если вы согласитесь, то можно будет обсудить детали. Только прошу побыстрее думать, потому как завтра я уезжаю.

— ???..

— Завтра я еду по делам. За специалистом. Он будет осматривать систему. Мы будем пробовать ее запускать. В прошлом году мы пытались, он сказал, что система будет работать еще сто лет. Посмотрим, что он скажет теперь, посмотрим, что происходит… Может, вообще все напрасно. Я не хотел вас беспокоить до того, пока систему не опробовали… С другой стороны, я не знал, стоит ли пробовать завести систему, если вы не согласитесь… Имеет ли смысл ее запускать, если некому за ней присматривать? Если вы согласитесь, то мы завтра же запустим ее и купим запасы вечером… или через час. Через час Нильс едет в город, он нас подбросит. Вам надо что-нибудь в городе?

— Да… было бы неплохо, чего-нибудь купить пожевать.

— У вас есть деньги?

— Совсем немного.

— Немного… Тогда собирайтесь. Плата, разумеется, как обычно. И бесплатное питание включительно. Мы посовещались тут и решили, что вы были бы самой подходящей кандидатурой. Так что думайте… Через час я зайду.

— Я согласен, — сказал я кротко.

* * *

— Система старая, — сказал старик, кладя руку на трубу — мягко, чувственно, с любовью. — Такая громоздкая… потому как построена уже после испанской чумы… слышали, конечно.

— Да, — ответил я бодро, — конечно, слышал. От испанки Шиле умер.

— И еще двадцать пять миллионов… Система старая, поэтому топить придется осторожно… и понемногу… Лучше часто, помаленьку, чем нагрузить и взорвать замок… Понимаете, о чем я говорю?

— Как же, конечно, понимаю. Я работал истопником. Я знаю, как надо.

— Ага, это хорошо, хорошо. А я думал, вы в школе работали.

— Ну, я сторожем работал… и топил заодно.

— Ага.

— Просто истопник пил и засыпал. Топить было некому. Вот я и начал. Потом платили за двоих.

— Ага, понимаю. Это по-русски называется убить двух зайцев. Sich zwischen zwei Sttihle setzen, по-немецки будет, хм…

— Мда… Там, правда, поновей система была и поменьше, — стал лопотать я на всякий случай, — да принцип тот же, я полагаю…

— Будем пробовать… Это эксперимент… Значит, нужно соблюдать осторожность и следить за показаниями индикатора. Чтобы вода в бойлере не закипела! Не забывайте об этом!

— Конечно, конечно…

* * *

Где тут она тебе, дед, закипит. Жди! Размечтался! Уголь просто фантастически горючий. Прогорает как сухой спирт. А система разболтана, из всех щелей так и валит. Хорошо если до шестидесяти градусов дотянет, да только что толку — не держит ни черта! Закинь ты хоть сто килограммов, он как порох сгорит — и все! Ни тепла, ни шлака. Все выветривается. Браги в таком котле не сваришь! Что уж говорить про кубометры воды!

Я три дня топил вприглядку — забрасывал каждый час по ведру, никакого эффекта.

Люди приходили посмотреть, заходили в бойлерную, стояли, косились на индикатор, удивлялись: неужели работает?.. Я отвечал, что вроде бы работает… Старик все ходил из залы в залу, из комнаты в комнату, трубы трогал, едва теплые, носом воздух нюхал, мебель переставлял. Было не совсем ясно: греет или нет…

Басиру пришел с чайничком своего зеленого чая, попили чаю, он спел песню на своем, исполнил ритуальный танец джю-джю, пожелал удачи, расцеловались, попросил следить за черепашкой и отапливать их дом тоже, уехал с Ивонкой на фестиваль в Пакистан или Индию… прощался как навсегда! Прижимал меня к себе, похлопывал по спине огромными ладонями, в глазах — слезы.

Старик гремел своими ботами наверху, трогал трубы, прикладывал руку к батареям, заодно на прочность проверял. Теплые. Ржавые. Чуть греют. Слегка разболтаны. Мой котенок всюду шастал за ним. Тот его заметил, закудахтал: блё ойне! Голубоглазик! Поймал, посадил за пазуху. Так с ним куда-то и ушел…

Приходил мистер Ли, за ним — сыновья, покурили, поболтали… Я расспросил их о Мэтью. Они сказали, что он был сущий черт! Посмеялись.

— Он хотел посеять целое поле конопли, — засмеялся Джош.

— Убеждал старика, что так он сможет получить очень много конопляного масла и вдобавок — веревку, самую прочную на свете веревку, из которой можно плести канаты… — пояснил Фредерик.

— Он хотел открыть мануфактуру, — сказал Иоаким, — он так это называл: Huskegaard&Co.

— Да-да, точно, — вспомнили ребята и засмеялись, обыгрывая это название: Huskegaard&Co — Fuskegaard&Co.[33]

Иоаким рассказал, что размолвка между стариком и Мэтью началась после строительства общежития для монахов. Как-то мистер Винтерскоу объявил, что скоро приедут монахи, надо что-то строить, какое-нибудь общежитие, какой-нибудь временный хостел… Старикан был в панике! Мэтью быстро подогнал человека, который в считанные дни возвел старые стены баронской конюшни, врезал шикарные рамы на модерновых замках; они привезли воз сена-соломы для крыши, стекло, двери, даже тумбочки… Но тут мистер Скоу получил известие из Питера, что никто не приедет: старик останавливает работы, а Мэтью уходит с головой в грибную митоту,[34] и с тех пор его уже не интересовали ни хостел для монахов, ни замок, так как это были всего лишь осколки им отрицаемой реальности.

— Таков был Мэтью… — сказал Джош.

— Это далеко не все, — заметил Иоаким.

— Да, он был горазд на выдумки, — кивал Джош.

— Он пытался получить особый вид магического гриба, — припомнил Иоаким. — Чтобы странствовать в мирах… Круче ЛСД. Долго бился над какими-то лампами и удобрениями…

— Он в замке устроил целую лабораторию! — воскликнул Джош. — А?

— Да, да… Там вышел целый скандал! — кивал Фредди. — Что там случилось, Ким?

— Он чем-то накормил нашего оленя… — сказал Иоаким. — У нас тут в парке бегает олень…

— Ну, не олень, он не такой большой, — сказал Джош. — Но бегает быстро. Влетит во двор, пронесется как ветер… Не сразу и поймешь, что это было! Он так мою рубаху украл! Рогами зацепил и побежал… Нет, не олень. Просто козел.

— Это датский олень, hombre, — поправил его Иоаким, — датский олень! — добавил он, посмотрев строго на Джоша, а затем продолжал: — Мэтью накормил его чем-то, какой-то химической гадостью, вот он и бегал, как интерсити. А Мэтью за ним, рыскал по лесу и полям в целлофановом костюме, в маске, с совком, пакетами, охотясь на дерьмо оленя… Патриция или Жаннин, короче кто-то решил, что раз он так оделся, должно быть, использовал что-то радиоактивное… А сам знаешь, как у нас тут с этим делом… Экология! Природа! Не дай бог какую срань просыпал или разлил! Выкинут к чертям! Вот его и прищучили… У него в замке несколько канистр убойных химикатов обнаружили. Никакой техники безопасности, все правила хранения были нарушены, сроки вышли… Старик был в панике! На собрании коммуны суд устроили… Он тогда как-то вывернулся, но потом старик не вытерпел и выгнал его с концами… за что, не помню… Фредди, за что Скоу выгнал Мэтью?..

— А?.. Не помню… Там было за что… Там много чего было… Жаль, что ты его не видел, — вздохнул Фредди, хлопая меня по плечу, — ты бы сразу все понял… Это был такой тип… такой тип! Второго такого просто нет!!!

— А фотография?.. — выпучил глаза Джош. — Покажем ему фотографию! Ким? У тебя должны быть фотографии!

— Да нет никаких фотографий! — скривил лицо Иоаким.

— Он всем запрещал его фотографировать. Он же считает себя учеником Хуана…[35] и не фотографируется!

— Да-а… — засмеялся Фредди, хлопая себя по ляжкам. — К нему приходил дон Хуан!

— В сновидениях, — пояснил Иоаким.

— Что вы плетете? — вдруг встрепенулся Джош. — Первый раз слышу!

Братья посмотрели на него с улыбкой, покачали головами…

— Неудивительно, — сказал Фредди.

— Ты так много куришь, — заметил Иоаким. — Передавать дальше надо, hombre! — Иоаким вырвал джоинт из пальцев Джоша. — Хорошо, если ты завтра вспомнишь, о чем мы тут сейчас говорили…

Приходил Клаус, раздевался до татуировок, курил и говорил, что английский язык произошел от датского, даже приводил примеры: skip — ship, hand — hånd, for — for, tree — tree, son — søn, daughter — datter, eye — øje… Даже сказал, что некоторые города называются в точности, как датские, например: Middlesbrough — Middelfart… Derby…

— В Дании много городов, которые оканчиваются на «Ьу», потому что в переводе с датского это значит «город». — Клаус упал на мой топчан и заснул, а я отправился искать старика. Тот сам объявился, с термометром, обросшим паутинками, где-то нашел, старый-престарый, с кровавой каплей на дне, ходил с ним по замку, как вампир в поисках жертвы, вешал на крючки, сидел в каждом кресле с котенком на коленях, ждал, что покажет. И так засыпал. Потом просыпался, вставал, смотрел на термометр. Поворачивал его так да сяк. На свет. В тени. Ничего.

— Наверное, сломался, — заключил он. Встряхнул его, подержал над остывшей печью. — Ничего не меняется. Сломался! Но мы не будем останавливаться. Нужно продолжать эксперимент!

Продолжать так продолжать… В топку уголь кидаю, на индикатор посматриваю. Уголь горит, время идет, а время — деньги: двадцать крон в час! Так что мне это только на руку… Пусть хоть год, два, три твой эксперимент продолжается, я все топить буду, даже и за двадцать, и за десять, и за пять крон! Через пару лет наступит срок давности, дело мое пойдет в архив, на все остальное я вообще клал. А термометр… сломался он или не сломался — это меня не касается. Тут что топи, что не топи — одна фигня. Дело не в угле, не в термометре и даже не в топке. Замку нужна нормальная крыша, водосточные трубы и стекла в каждом окне, и желательно — двойные! А так, что толку…

Котел такой громадный, как паровоз, — после испанки построен… Обалдеть можно! Кому расскажу — никто не поверит! В Дании люди топят котлы двадцатых годов! И они работают — во всяком случае не взрываются и не текут!

У нас, в коплиской[36] Реставрации, бойлер был раза в два меньше, поновей, конечно, один раз закинешь, и через час идешь мыться. А тут не то что мыться — не согреться! Хоть прилипни! И уголь у нас был не такой хороший. Уголь был все хуже и хуже. Как от СССР отломились и еще не нашли, к чему бы такому присосаться, так и уголь стал хуже, и сахара не стало. Мыло кирпичами по талонам выдавали. Ножами то мыло строгали. Потому как не мылилось оно, пока не настругаешь! А уголь… Такой под конец девяносто третьего был уголь, что вываливаешь в два раза больше, чем закинул. Руду выбиваешь, как шахтер. А тут — ничего. Пыль, а не зола. Летит. Нечем дышать. Ест глаза, сука…

Зато как горит! Как ракета! Только банку горючки плеснул, спичку кинул, и полыхает. Как легко загребать, прямо пух. Так легко, что и не зачерпнуть… Бесконечно легкая вещь, от прикосновения взлетает.

Посветишь фонарем — она лежит там, как зверь в норе, поблескивает, будто шерстью, шевелится, точно дышит. Несешь совок, а она тебе словно шепчет. Не чувствуешь вообще ничего. Никакого шлака. Одна пыль.

Трубы не текут. Система работает. Уголь горит, вода бежит, да только не греет.

Ну и пусть не греет! Главное, что мне есть чем заняться. И пускай платит старик копейки… Главное, что меня никто здесь не трогает; никто не просит предъявить документы. Можно и уголь таскать. Можно и в подвале пожить. Система работает, эксперимент продолжается… И еще лет сто работать будет. Так сказал специалист!

Для старика слово «специалиста» — закон. Если специалист сказал, значит, никак иначе и быть не может. Первое время я боялся крутиться возле бойлера. Загрузив, старался поскорей уйти в коридор. Специалистам я никогда не верил. Тем более датским. Тем более тем, что давно на пенсии. Для него это уже почти как религия… Системе скоро сто лет! Какие на хрен гарантии?.. Побаивался, но втянулся. Совок за совком. Вошел в ритм. Если надо, лет сто топить буду!

Зола. Вот неудобство. Больше ничто меня не беспокоит. В этот железный чан так неловко ссыпать. Руки трясутся. Нет-нет, да и сыпанешь мимо. Облако поднимается, хоть вон беги. Да и неудобно с ним, с чаном. Не обойти. Кадка такая, неохватная — не подступиться. С какой стороны ни зайдешь, а все одно мимо. С совка так и сыплется. Уже весь пол как в снегу. Плевать. Кто видит? Убрать потом можно. Кружка воды, тряпка — и вся недолга! Все равно ничего лучше не придумать.

Старик выкатил этот чан из какого-то закутка на свет, вытряхнул трупики мышей, паутину шапкой смахнул, тряпкой бегло протер, с любовью по нему постучал, сказал, что вот это подойдет под золу, и добавил осторожно:

— Возможно, в этом чане когда-то шведскому барону, хозяину замка, прачка стирала белье. — И посмотрел на меня выпученными глазами.

Я-то что, ничего не сказал… Собирать золу… в чан или в папаху его, мне-то без разницы!

А шведский барон… Досужие все это домыслы. Какая прачка? Все это байки.

Может, этот чан кто из хиппанов приволок…

Может, даже Мэтью… как знать… чтобы свое хитрое удобрение настаивать…

Шведский барон…

Я уже не верю, что тут жил кто-то прежде хиппарей и его, старого… Так они тут все известью своих помыслов утопических пропитали! Не могу я представить в этом замке кого-то еще!

Всюду им шведы мерещатся…

Может, и барон. Какая мне разница, что там ему прачка в этом чане стирала? Даже если и был…

Интересно, что этот шведский барон делал в этой глубинке?

Что ему тут делать? То же, что и у нас, в Эстонии, наверное, как тот барон из Мяэкюла. С ума сходил. Да баб портил. Больше ему было нечего делать в этом замке. Это точно.

Ох, как они тут раньше жили! Подумать — жуть берет… Как они тут ползали, в каких потемках, до того как мост на Щилэнд построили… Паром ходил. Раз в сто лет. И никакого телефона. Караул!.. Вот он и крякнул со скуки.

Чего они тут только ни говорят; чего только ни придумывают… про барона этого… Всякие мифы про то, что он был последователем маркиза де Сада или Мазохи. Изобретал летательный аппарат и перегонял ртуть в золото и обратно. Приплели кольца на чердаке. Якобы, он своих жертв там держал. В цепях. И плетью охаживал. Содом и Гоморра. Это даже выдумками не назовешь. Сами ничуть не лучше. Показывали мне их старые альбомы. Литовцы нашли на чердаке. С тех времен, когда они все в замке жили, одной большой дружной семьей. В семидесятые что ли. Все голые. Венки на головах. На шеях бусы.

Я понимаю, почему старик их за людей не держит, лает на них и плюет им вслед. Все эти хороводы вокруг костра, весь этот шабаш — это даже хуже, чем то, что они врут про шведа. Противно слушать. Тем более про человека, которого уже сто лет нет как нет. Что может быть скучнее, чем слушать истории про человека, который давно умер! Про человека, который ко всему прочему ничем примечателен при жизни не был. Ладно бы приписали ему безобидную инфантильность, скрепили бы ее с телескопом, найденным в старом футляре на чердаке (говорят, там и треножник был, да только дети сломали, пытаясь сладить из него барабанную установку), и дополнили бы это подагрой, онанизмом, геморроем, тихим помутнением рассудка. И все было бы ничего. Так им надо было из него изувера сделать и навеки поселить призраком в этом замке. Для повышения популярности места. Мало им идолов, ступы и масок, которыми они тут все обставили да обвешали. У них тут даже Будда глиняный сидит под дубом, сверкая стекляшкой во лбу. Все это только затем, чтоб народ к ним приезжал и, открыв рот, на них смотрел. Глядишь, кто и купит чего. Маску или открытку. Нет, им мало того, что они сами обернулись чучелами в кришнаитских да растаманских прикидах. Им нужна еще и легенда, и призрак в замке, и скелеты в шкафах. Теперь шведскому барону приписывают такое, что не приведи Господи. Он тебе и алхимик, и член масонской ложи, и состоял в заговоре с немцами. И в том, что датчане так позорно выступили в Первой и Второй мировой, виновата Швеция и ее эмиссары, которые отрицательно повлияли на политику страны, и наш барон в частности. Он, говорят, приносил в жертву Сатане девственниц и младенцев. Пил молоко молодых матерей, закравшись ночью в постель, как упырь. Измывался над своими детьми, как компрачикос. Кровь лилась рекой. Крики стояли, как в клинике. Смерть гонялась за смертью, как собака за собственным хвостом. И все это прямо в этом замке.

Наверное, они все это рассказывали, чтобы мне веселей тут жилось.

Хорошо, все разъехались. Надоели. Все надоели!

За исключением нескольких человек.

Эдгар, Клаус, Гюнтер…

Да, Эдгар обещал устроить на елочки, его-то я и жду из Голландии, все прочие могут не возвращаться… Желаю им лучшей жизни в Голландии! Пусть там всем вдруг станет хорошо! Пусть их там прет каждый день да так, как никогда прежде не перло! Пусть остаются! В Голландии всяко лучше! Не надо нам их…

Эдгар почти всегда молчит. Про него говорят, что молчать его научило африканское солнце. Двадцать лет чувак прожил в Африке. Это не шутка. Это жара!

Клаус. С этим я всегда готов покурить. Скорей бы он приехал. С ним быстро время летит. За пивом на мотоцикле с ветерком. Любитель сварить глега кастрюльку, чинно посидеть с джоинтом, поговорить… и не все ли равно о чем?.. Ох, скорей бы приехал Клаус! Будет закручивать джоинты и кормить рисом, а я — обещаниями. Он мечтает о шинели советского солдата периода Второй мировой. Я обещаю, что свяжусь с родственниками, попрошу выслать, если найдут… или хотя бы ремень… или бляху, на худой конец. Курить с ним одно удовольствие… Всегда что-нибудь новенькое, какая-нибудь история, какой-нибудь хиппи-музыкант не вернулся из Непала, молодая стриптизерка из Молдавии, четыре марокканца на одного Джоша… Да… Вот еще молодые, братья и Джош, пусть подтянутся — и никого больше не надо!

От остальных меня уже воротит. Разъехались — и слава богу.

Эдгар собрал, кого смог, молча посадил в свой автобус и повез в Голландию, в деревеньку-побратимку. К таким же хиппанам, на фестиваль.

Клаус лег на обследование. Подтверждает свою инвалидность. Проверяет неизлечимость своей спины. Уже в третий раз за последние семь лет. У них так положено. Постоянно надо проверять. Вдруг наладилось? Тогда отнимут пенсию. Погонят работать. А ему это надо?

То же Хокон: подтверждает свою шизу. Молодец.

Остальные сами расползлись по щелям, как тараканы. Как дожди зарядили, так и не видно никого. И на душе как-то полегче стало. А то придут, обкурят тебя и байки травят. А байки такие, что кровь в уксус сворачивается.

Да только мне глубоко наплевать. Мне все равно, есть тут призрак безумного шведа или нет.

Главное, чтоб не было ментов и агентов службы по делам иностранцев.

Вот это то, чего стоит бояться. Действительно, бояться. Почище любых вампиров! У меня из-за этих ублюдков натуральная паранойя. Я уже с людьми и говорить по-человечески не могу. Разучился. В каждом гражданском подозреваю переодетого агента. Они тут все такие. Рады стараться. Стучать готовы на каждого. Даже на чучело в соседском огороде. Им только дощечку подставь, лишь бы стучать!

Нет, главное, чтоб никто не мелькал. Чтоб никто подозрительный вокруг замка не шнырял, не заглядывал в окна. А какая нечисть внутри, так это мне все равно. Мы с нежитью одной масти. Я уже так в саже извалялся, стольких страхов натерпелся, так свою душу измотал, что скоро натурально сквозить начну, как призрак, настолько меня законы достали! Готов податься и в бесы, лишь бы не приставали с вопросами!

* * *

Сколько там золы, мать ее! И чан этот просто бездонный. Еще и половины нет. Вот морока с этой золой. Придумал же такое, старый пень! Но после всего, чего я тут насмотрелся, зола — это так, шутка.

Старик утверждает, что в золе может возникнуть надобность. Может пригодиться. Для ивового сада. Сейчас замок отапливаем, золу собираем, а по весне будем золой ивовый сад посыпать. Экклезиаст старый!

Я уже три мешка собрал. Есть чем порадовать. Хоть какой-то толк от отопления замка. Ни себя, ни замок не согрели, так хотя бы золы насобирали.

Человеку идет девятый десяток, а он все еще спасает мир и каждой пылинке пытается найти в нем место и применение. Не знаю — плакать или смеяться. Весь мир, глядя на него, поделился на плачущих и хохочущих. Равнодушных нет. Да и кто равнодушным останется, увидев этакое чучело! Даже издали! Его уже все знают! Его самого и его Институт гармонии и миролюбивых исследований. Придумать же такое.

Я так и думал, что именно в таком месте и надо искать гармонию с миром. И миролюбивые исследования, вообще изыски подобного гуманистического направления должны вестись в таком жутком месте. Где все насквозь отсырело, даже под ногой хлюпает, и вот-вот на голову рухнет… Лучшего места для миролюбивых исследований и не найти! Потому как суть-то мира она такая вот и есть, как этот самый замок!

И чего тут только не происходит! Чего тут только не творится! Кто к нему только не едет! О чем тут только не говорят! Его семинары собирают самых легендарных личностей! Гуру, которые питаются солнечной энергией, как растения. Борцы с глобализацией, которые не чураются самых крайних мер. Представители различных религий, которые преследуются или сами кого-нибудь преследуют. Все они тут заседают месяцами, решая проблемы мирового сообщества и каждого отдельного индивида в частности. Где он их только находит?! И каждый что-то или кого-то с собой обязательно чуть ли не на ремне тянет. Каждого, коли рот откроет, выстрелом не остановить! Вот на таких субъектах, как мистер Винтерскоу, наш мир и держится. Не будь таких, как этот блаженный старик, давно бы сук, который все мы пилим, обломился под нами, и полетел бы наш мирок вверх тормашками!

Еще была тут одна девушка из Питера…

Я тогда только-только в себя приходить начал, еще не освоился, почти никого не знал. А тут она, как снег на голову, со своими иконами и французскими глаголами! Все ходила, спрягала, учила назубок исключения. Набивалась ко мне на частные уроки.

Старик постарался. Он ей про меня набрехал.

Это было поздно вечером. Его тяжелые боты я узнаю, даже если меня лишат слуха (я их кожей почую). Вошел, ввел ее, застенчивую, напуганную, огромными серыми глазами на все глазеющую. Сказал, что вот, только что из Петербурга… Сразу ко мне, пока не выветрился из ее волос и кожи дух Невы! Как подарок диковинный усадил со мной рядом. Сам сел напротив, сидит, любуется.

«Ну вот, этого только и не хватало», — подумал я.

Назвал меня писателем, философом, поэтом, представил ее как студентку, которая работает в аи pair.

Как выяснилось, они знали друг друга с того времени, когда он посетил их православный институт, там они и познакомились на лекции, которую он читал или просто что-то рассказывал бессвязное.

В Питере она снимала комнату у какой-то бабки, которой было за радость с человеком посудачить о Боге и прочих глупостях; работала по вечерам в каком-то киоске, ее мама жила где-то в Череповце, у мамы было что-то со зрением, девушка училась, вышивала лики каких-то святых, показывала фотографии с выставок, говорила об этих работах с гордостью и трепетом. В глаза бросилась тихость, кротость, необычность говора, плавность жестов, вечно опущенные ресницы и напряженность позы.

Ей было интересно, о чем я пишу. Я, конечно, не мог показать ни отрывка из своего сочинения, потому что у меня через слово были fuck и тому подобное. Потревожить ее внутренний мир своим психозом я не хотел, поэтому мягко постарался отделаться.

Чтобы поддержать разговор, сказал, что читал книгу, которую издал ее институт, как мне кажется. Книгу написал переводчик Джойса. О религиозных деятелях первой половины двадцатого века. Книга мне попалась в библиотеке старика (я тогда еще не изжил в себе кретинизм, не смог пройти мимо, даже почитал немного).

Девушка пришла в восторг от моей начитанности. Она так искренне хвалила ту книгу, что мне стало неловко. Я там ничего не понял вообще. Кроме зачина, который мне показался каким-то игривым. И куда бы я ни кинул взгляд, попадались слова незнакомые и фразы настолько узловатые, что с моими гнилыми зубами там делать было нечего. У меня такой пародонтоз на все эти термины… Не стал читать (я вообще уже давно ничего не читал). Но этого я ей, разумеется, не сказал. Притворился восторженной овцой.

Она зачастила, привозила булочки, сама пекла, спрашивала, как продвигается роман.

Я пожирал ее пирожки с капустой или яйцом, причмокивал да приговаривал: продвигается, продвигается, скоро закончу…

Мы с ней гуляли по лесу, ходили на холм, к ручью, к оврагу. Я еще хромал, брал с собой палку, но надобности в ней уже не испытывал, брал так, для выпендрежа, у меня выросла страшная борода.

Все это на нее, видимо, действовало. Даже если я и не хотел этого. Она как-то обронила, что философа признают по длине бороды и неловкости жеста. Я стряхнул ее слова вместе с воображаемой пылью с рукава.

Знакомил ее со всеми, кто попадался, все показывал. Поначалу она изумлялась, а потом начала критиковать хускегорцев, их постройки, образ жизни и мышления, музыку… даже музыку!

Во-первых, по ее мнению, по-английски они все говорят тут со страшным акцентом; во-вторых, одеваются жутко, ну и отсутствие гигиены налицо; добавила что-то о бесовском, об отсутствии веры, хотя бы даже в Будду. Она сказала, что тут Будда нужен только для украшения места, тут полный эклектизм, нет какой-либо духовной работы, мысли и самого искусства как такового она не наблюдает, декаданс чистой воды.

Принесла несколько газет, которые привезла из Питера. Газеты издавались в их институте. В этих газетах батюшки писали статьи и делали какие-то заявления.

Я не смог это читать. Она говорила, что ей не нравится работа, которой сейчас занимается. У нее сумасшедшие дети, приходится работать больше десяти часов, на себя времени нет совершенно.

Я не понял этой фразы — «на себя времени нет». Глядя на нее, у меня создалось впечатление, что на себя у нее не было времени никогда; она собой и не занималась, и не знала, что значит заниматься собой.

Одевалась она, как монахиня, вела себя странно, говор у нее тоже был какой-то необычный, как у человека замкнутого, необщительного, слишком медленный, причесанный, как и ее волосы, прямо и гладко. Говорила она все больше с опаской и как бы с оглядкой на сказанное…

Несколько позже она отказалась от работы в той семье, позвонила в свое агентство, или что там у них, сказала, чтобы ей подыскали другую семью, поближе к Копенгагену… по причине того, что тут, в этой семье, якобы нарушались многие пункты, означенные в контракте. Она почти месяц ждала, когда ей подыщут что-то еще, и все это время она проживала в замке, в соседней комнате. Она работала в библиотеке, и мне приходилось с ней видеться каждый день. Это была пытка.

В библиотеке она убирала пыль, перекладывала книги с полки на полку, старик назвал это архивной работой. Устроила такой кавардак, даже обрушила несколько полок, при этом поранила руку, ей потребовалась медицинская помощь. Затем она сказала, что нужно построить несколько полок, и это почему-то должен был сделать я. Когда я возился с полками, она все ходила вокруг да посматривала. Потом заключила: с руками я не дружу. Похоже, это и был первый крестик, который она вышила на канве списка моих недостатков.

Вскоре к ней приехала подружка, из этой же студенческой братии, она тоже кого-то там воспитывала, каких-то мальчиков, которые за нею в душе подглядывали… Эта была из Москвы. Была она еще ужасней. Сплошной Булгаков. Незамедлительно последовало сравнение нашей деревни с домом Булгакова. Она меня поразила своим арго: «маза», «выдвиже» и так далее… Была она какая-то активистка в прошлом, сама произнесла другое слово — ужасное, отвратительное — «выдвиженка»! В ней все было такое — «выдвижное»… Нижняя губа, брезгливо выдвинутая, большая грудь с эрректными сосками, которые пробивались сквозь ее лифчик, толстый зад, ходивший во все стороны, точно старался разболтать равновесие моей сонной жизни. Стены замка начинали двигаться и вибрировать, когда она ходила из холла в холл, громко выкрикивая: «Господи! и как тут жить! Го-о-осподи! это же тоска и коклюш! кино и немцы! мама, не горюй!»

Я впервые от нее услышал, что есть такая певица Zemphira, и мне в один голос сказали, что я обязан прослушать кассету! Вслед за кассетой мне вручили книгу, которую я тоже должен был прочитать. Это был продвинутый писатель, о котором я тоже никогда ничего не слышал. Пелевин какой-то, Поколение Пи, Чапаев и Пустота, чушь несусветная, но сделал вид, что прочел…

Этот безостановочный кошмарный треп московской бабы меня мучил каждые выходные — я не мог этого выносить, убегал в лес, запирался и не открывал… Она привезла нам свежие вести о том, что Гоголь был педофилом, и это доказано. Пушкин тоже. Ведь Татьяна Ларина была ребенком. Нашли черновики, откопали прототипа чуть ли не из какой-то могилки в какой-то глубинке, установили, что, дескать, была такая вот девочка в соседнем имении, недалеко от Михайловского. О ней-то все и написано! Так, мол, все и было. Утверждала, что делали какой-то анализ текста (думаю, при помощи какого-нибудь излучения бэте). Установили, что Евгений Онегин — произведение, во многом предвосхитившее Лолиту, которую Набоков, кстати, украл у какого-то австрийца, потомки которого теперь пытаются содрать с потомков Набокова возмещение за вопиющий плагиат. Выдавала как из рупора, голосила, как оголтелая, все это было похоже на сводки «СПИД-инфо». И этого было так много, всего такого, кубарем влетающего в мой прокуренный череп, что меня даже тошнить от всего этого начало, как от быстрой езды. Все это с московским говором, крикливо, не слушая, затыкая на полуслове, и хмыканье на каждом шагу: «Алкоголики-наркоманы, полный отстой!»

Меня она записала в отшельники, провинциалы — короче, лох педальный!

Вот это последнее я подслушал случайно, из окна, и сразу обрадовался: слава богу! Стоял у окна и, примитивно радуясь, подслушивал, осторожные взгляды кидал. Они прогуливались за замком, питерская девушка пыталась оформить свои странные противоречивые чувства по отношению ко мне, а московская крыса сказала:

— Даже думать забудь!.. лох педальный!.. всю жизнь будешь мучиться!.. Тебе это надо?.. Та же русская бытовуха-чернуха!.. Нищий художник!.. Не насмотрелась на них в Питере?.. Поезжай в Москву, сходи в ЦДХа,[37] может, поймешь… И что тебе в жизни-то надо?.. — вздыхала она по-бабьи, очень деланно. — Чего ищешь ты, дэвушка?

Тут питерская ляпнула нечто такое, от чего меня в пот бросило, и понял я: окажись в руках этой тихони, законопатила бы она меня, запечатала бы в однокомнатной квартирке с общим туалетом каким-нибудь да на рынок на «жопике» за картошкой с помидоркой гоняла бы! Что она там брякнула, взъерепенясь, я не помню, может, и не уловил самих слов, но суть, суть-то от меня не ускользнула! Материализм и обустройство собственной задницы — вот что там было! Не меньше, чем в той московской выдвиженке, только завуалировала она его иконками да скромностью напускной, вот и все.

Тогда же, вечером уже, один, покуривая, обсасывая услышанное, рассматривая в сумерках оба образа этих молодых и столь прочно заматеревших женщин, я вдруг понял раз и навсегда, понял все и про питерских, и про московских: москвичи — это надутые вальяжные львицы, которые всегда себя важнее прочих считают, обо всем все знают, хозяева жизни, в общем, баре; а питерские — ядовитые змеи.

— Эх, — вздохнула московская баба. — Ну, а зачем тебе русский?.. Чтоб устроиться в этом капиталистическом мире, мужик нужен практичный, а не фантазер-наркоман!.. Лучше, подруга моя, ищи себе датчанина!.. надо идти дальше… по-новому устраивать жизнь!.. В Европе! Потому как Россия, милая моя, в жопе! Жить в ней — себя не уважать! Лучшие люди из России давно уехали… Вот и нам, раз уехали, зацепиться надо!

Так она сама и поступила. Показала пример. В две недели дело было сделано! Познакомилась с каким-то датчанином, прыщеватым тормозом в очках, который возил ее на маленькой «шкоде» в кафе «Макдоналдс», в какую-то «французскую шоколадницу», а потом — в кино! На фильм с динозаврами! Она с ним познакомилась в доме культуры своего Миддельфарта, в шахматном кружке. Подъехала к нему на кривой козе: а научите-ка в шахматы девушку играть, молодой человек. Ну и юбку задерите заодно, что ли, — я так себе это представляю. Свою жизнь она моментально устроила. Зацепилась в Миддельфарте, ее муж — инженер, она ходит в школу для эмигрантов, где с себе подобными крысами из Свердловска, Ростова, Пскова плюется, поливает грязью все: Данию, мужа, язык, все… Теперь ее от всего тошнит, потому что она еще и беременна… Я видел ее в супермаркете, она расталкивала всех пузом с таким видом, будто у нее в животе бомба. Да, для нее я лох педальный, это точно!

…

…

…

Сколько раз мне снилось, что я их драл, обеих! Это вообще…

Мне так дурно было потом весь день, некуда было деться… куда ни пойду, всюду вспоминаются эти кошмары, мерзкие, отвратительные, такие студенческие потрахульки, как в какой-то общаге, при свете шестидесятиваттной лампочки, под музыку какого-нибудь идиотского альбома либо Генезис, вроде Уммагумма, или еще хуже Пинк Флойд…

Но ведь так оно все и проходило у нас в те годы — в подвалах, на хазах, с пивом или в лучшем случае сухим вином, бывал портвейн, чаще блевали, чем что-то могли… Да, так вот убого и было наше прошлое.

Теперь даже те, кто никогда и не принимал участия ни в чем подобном в своем целомудренном прошлом, не отмоются. Они все равно уже примыкают каждой перепонкой ко всему этому общему сраму. Даже если есть среди нас такой чистый человек, который несет и бережет свое прошлое, как вымпел или кубок, с которого каждый день сдувает пылинки, хочет он или не хочет, но и его прошлое уже слилось с всеобщим прошлым, и, как кусок угля, принадлежит куче, и будет сгорать в одном большом пламени, превращаясь в золу. И не имеет значения, чье прошлое не понесло шлака, а чье выделило сколько-то мерзкой руды, — все равно, все равно — так много шлака от нас всех останется, что это уже все равно… Все, что от тех времен осталось, это бесконечный укор одного моего знакомого, который за бутылкой любил так извилисто бросить свой горький камешек в огород нынешней молодежи, мол, нам раньше бабы давали за одно то, что мы пели Сидя на красивом холме да читали Генри Миллера, а теперь…

И от этого я бежал тоже!

Но меня всюду настигала моя собственная болезнь. Записки, этот непрекращающийся понос души. Мне постоянно нужны были бумажки утереть дерьмо, которое из меня так и лилось. Куда бы я ни шел, я таскал за собой чемоданы незримых книг, за мной вприпрыжку следовала стайка моих воображаемых героев, и всюду я обязательно находил какое-нибудь живое существо, которое в какой-то момент, неосознанно для себя, становилось для меня идеальным зеркалом, в котором я вдруг видел свой подлинный образ, но будто бы искаженный. И лгал себе, что меня опять не поняли, что меня опять не разглядели, в то время как наоборот: как раз разглядели, и поняли, и увидели все мое невежество, ничтожество, недоразвитость членов, уродство, немощь, болезнь. Всякий раз я старался удалиться в гордом молчании. Найти себе успокоение в какой-нибудь мысли, которую начинал пестовать, доводя собственный ум до такой белоснежной чистоты, что даже каток, на котором проходят выступления фигуристов, не выглядит столь ровным и гладким, как гладь мной укатанной мысли, под прессом все возрастающей ненависти к себе.

Ненависть к действительности во мне росла из самого корешка моей личности. В детстве, когда мне было лет пять или шесть, я ненавидел зеркала. Потому что из них на меня смотрело мое отвратительное лицо. Я в себе ненавидел все. Мои толстые ляжки, безвольный подбородок, по-заячьи смеющаяся губа, ровный ряд белых зубов, невинное выражение лица, взгляд любопытного кролика, идиотские прически, которые мне делали толстые женщины, наваливаясь на меня своими телесами и пыхтя вокруг меня, точно лепили из теста невиданный торт. Вот в конце концов и вылепили!

Я ненавидел рейтузы, свитера, шарфы, сапожки с пряжками и сандалики с дырочками. Это все тоже составляло меня. Я неплохо учился, но не для себя, а потому что должен был быть «примерным мальчиком», таким, каким меня хотели видеть бабушки и дедушки, учителя, которые подзуживали меня принимать участие во всяких олимпиадах и КВНах, — меня это тоже бесило. Я не мог выбирать себя; я шел в шеренге и делал то, чему меня научили, как собака, которая прыгает через барьеры и получает за это медальки. Я всегда мечтал быть плохим, наглым, злым, и чтобы меня боялись, чтобы про меня говорили, что вот этот у меня вчера пятнадцать копеек отобрал, или вот этот курит, мы его видели, он курил за школой. Но я не курил за школой. Я туда даже боялся зайти. Я не отбирал денег, а сам побыстрей отдавал, если спрашивали. У меня духу не хватало стать плохим, злым, страшным. Я был одним из тех, кто смотрел косо в сторону Чибы и Тимохи, и про себя думал: проскочить бы, чтоб не докопались, проскочить бы… и сжимал в кармане двадцать копеек, чтобы откупиться, если что… Жалкий, гнусавый трус!

Как я отворачивал лицо, искривив подбородок и губы, когда Валик схватил меня за пиджачок и стал подтягивать к себе, чтобы удобней расположить для удара! Как я утирал с лица слюну старшеклассника! Как я испуганно побежал по платформе, чтобы войти в другой конец поезда, когда эстоха настаивал на том, чтобы я купил у него лотерейный билет за три рубля. За все за это…

У меня много еще там, в загашнике души, подобных эпизодов. У меня есть много причин, чтобы себя ненавидеть, чтобы негодовать на свою трусость. За те тщетные потуги стать чем-то, что-то доказать неизвестно кому. В глубине лихорадочной рудниковой ночи мог воображать, как я побеждаю всех. Тем больше мог себя ненавидеть следующим утром, когда ежась выбирался на свет, становясь тем же маленьким трусливым кроликом. Изливал интеллектуально выверенными формулировками презрение в своих дневниках, которые вел на протяжении нескольких лет. Я был ничтожен, как устрица, на которую давят стенки собственной раковины. Все, что я мог, — выделять под этим давлением желчь и страдать от изжоги. Пожалуй, никто так не ненавидел себя, как я.

Вот, возлюби ближнего своего как себя самого, да?

Я люблю, люблю ближнего, правда, но себя ненавижу.

Во всяком случае, я ненавижу себя больше, чем ближнего и дальнего.

Вот поэтому я здесь, поэтому хиппанская деревня, поэтому травка, замок, именно поэтому уголь и все остальное — только поэтому.

То, что я сюда угодил, в этом нет ничего случайного. Какую-то строгую неопровержимую закономерность, явную линию, которая привела мои ноги сюда, рассмотреть в хитросплетениях случайно возникших узоров трудно, практически невозможно. Даже некую одну общую тенденцию, лейтмотив такой, ведущую ноту жизни найти не так просто. И все же…

Для меня нет ничего необычного в том, что я оказался наконец тут, по уши в грязи, сырости, холоде, с полуиздохшим бойлером и четырьмя тоннами угля. Это то же болото — как ни крути, замок не замок, тоже сырой погреб жизни. Было бы удивительно, если бы у меня была хорошая работа, бизнес какой-нибудь, киоски, на которых я мог бы раскрутиться, как тогда говорили (ведь возможность такая была, и не однажды). Но этого не случилось. Почему? Не потому ли, что — болото?

Ко всему прочему, мы жили в районе Каламая,[38] который был когда-то в прошлом знаменит рыбным заводом, всегда знаменит был исторической Батарейной тюрьмой, которую я познал со всех сторон. Еще он славился рассадником малинников, своим дешевым и убойным самогоном, что варили почти в каждом доме на Большой Батарейной и Фабричной, пивными и алкогольными магазинами, еще баней, в которой было пиво, бляди, все как полагается, и, конечно, ворами, гопотой, щипачами и прочими. Ну какое тут образование…

Я был обречен идти с этим вонючим клеймом по жизни. С кем бы я ни говорил, я чувствовал себя изгоем.

Не был я задуман таким образом, чтобы стать благородным или благодарным, но обозленным; не был задуман таким образом, чтобы раскрутиться и получить какой-то там приз, но вечно проигрывающим; не было так задумано, чтоб я пошел дальше завода. Было задумано, чтобы я осел на заводе, и я бы осел, осел, если бы не Аня…

У меня был шанс, но я его упустил.

Если я кому-то из своих друзей говорил, что я родился на болотах Пяэскюла, их это удивляло.

Если бы я сейчас кому-нибудь сказал, что вот родился я на болотах, никто бы этому не удивился, нисколько.

Дядя Тоомас говорил, что болота шепчут в его костях, когда они болят…

Тетя Маша часто говорила, что сырость болот закралась ей в легкие, и таким вот образом у нее приключился туберкулез…

Говорили, что болота, жадные, ненасытные, проглотили многих…

Алешка говорил, что болота съели ноги дяди Климы…

Болота властвовали над нашим детским воображением. Не было ничего более могущественного, чем болота.

Коммунистическая партия, Москва, прогресс, эволюция, пятилетки, 26-й съезд, гонка вооружений, полет на Луну — все это было слишком далеко, все это было от нас так далеко, что не могло на нас воздействовать так сильно, как болота.

Потому что болота были здесь, и каждую секунду. Они серебрились зимой корочкой льда; они поблескивали глянцем на солнышке летом; они давили на сердце мутной жижей и ряской в непогожие дни…

Там, на болотах, всегда что-нибудь происходило; там кого-нибудь насиловали, находили чей-нибудь труп; там прятали краденое, искали клад и подрывались на минах; там делали землянки, варили жуткие супы в катакомбах, скрывались в бегах; там было все то, от чего можно было свихнуться…

Надолго, навсегда.

2

У самого последнего поворота дороги, на другом ее конце, мы однажды встретили лося. Это было у железнодорожных путей. В соснах. Лось бродил и мотал головой. Было тихо. Никого вокруг не было. Посвистывала какая-то печальная птичка. Она всю жизнь мне покою не дает. Вскрикнет три-четыре раза, замрет, и в этом неожиданном молчании зияет такая тоска, что хоть вешайся. Лось отрешенно бродил меж сосен, будто потерял и искал что-то. Было отчетливо слышно приглушенное топанье его копыт по мягкому мху. Мама сказала, что лось, наверное, заблудился. Он, наверное, старый, слепой. Забрел к нам из леса. Она говорила шепотом, чтобы он нас не услышал. Потом налетел шумный поезд, выпустил на платформу двух-трех человек, долго не стоял, полетел дальше. Лось потихоньку ушел, и мы отправились смотреть афиши кинотеатра.

Кинотеатр был больше, чем книжный магазин. Книги я еще читать не мог. Но слово КНИГИ и слово RAAMATUD я уже знал. И я мог дойти по дороге до кинотеатра. Там мы садились на скамейку в холле и отдыхали. Ноги гудели. Мы сидели, и я задавал много глупых вопросов. Например, я спрашивал: а фильмов в кинотеатре больше, чем книг в книжном магазине? А сколько книг в книжном магазине? Тысяча тысяч? А сколько фильмов в кинотеатре? А что больше: один фильм или одна книга? А может так быть, что один фильм будет как десять книг? А может такое быть, чтоб книга была как сто фильмов? А сколько фильмов в кинотеатре Космос? Сколько звезд на небе? А почему мы не ходим в Космос смотреть фильмы? А когда мы пойдем в кинотеатр следующий раз? Снова в воскресенье? А почему только в воскресенье мы ходим в кино? А почему не пойдем смотреть кино про этого медведя, про которого ты читаешь мне книгу? И так далее, и так далее…

Ноги гудели. После прогулки у меня случались судороги. Тогда мама брала какую-то мазь, нагревала ее в ложке на огне и растирала мне ноги. Укутывала их в шерстяные шарфы. И они начинали гореть.

Мы гуляли каждый день. Так велел доктор. Чуть-чуть гулять каждый день. Разрабатывать легкие и ноги. Мне больше не ставили банки. Не лепили горчичники. Не заставляли дышать паром. Не делали уколы. Я больше не пил лекарства. Я гулял.

Мама наворачивала на меня кофты, шарфом прикрывала рот, нахлобучивала шапку, от которой чесались лоб и уши.

Вначале мы ходили вверх и вниз по дороге, вдоль забора, за которым прятались домики с двориками, сады с дикими яблонями, крыжовником и красной смородиной. Я подолгу смотрел на кур и свиней. Рассматривал облезлые машины, тележки, чучело в огороде…

Мимо нас пролетал человек на мотороллере.

Я помню, как мама сказала: это дядя Тоомас…

Мама читала мне таблички, которые были на заборах и калитках. «Осторожно, злая собака». «Siin valvan mina».[39]

Мне все хотелось увидеть, все хотелось понять, я всем махал рукой и говорил «здрасьте!». Иногда мне отвечали. Это меня здорово радовало.

Затем мы стали ходить до остановки, до магазина, потом как-то перешли дорогу, дошли до путей. И вот однажды дошли до кинотеатра — и дальше этого кинотеатра мы не ходили.

Вниз идти было легче всего. Хотелось бежать, но мама не отпускала мою руку.

Мы гуляли по дороге. Куда бы мы ни пошли, мы всегда шли по дороге. Дорога вилась. Мы вслед за ней.

Иногда мы шли в обратном направлении, там тоже было много интересного. Доходили до останков бетонной постройки, возле которой стояли ржавые скелеты военных машин, трактора и еще чего-то, в чем уже было не угадать породы. Это нечто выказывало все свои механические внутренности, было изъедено ржавчиной, навьючено колючкой. Рядом лежали трубы, в которые мы ухали, друг на друга смотрели, заглядывая с разных концов. Гнили старые доски, на которых сидели кошки; намертво лег прицеп кирпича, прибывший сюда с целью стать частью чего-то, но так и остался лежать, спаявшись в один целый кусок, позеленевший от времени. Еще было что-то, покрытое шифером. Там я впервые увидел ящерицу. Она грелась на канализационном люке, высоко подняв голову. За кирпичами возникал непокрытый и очень опасный колодец, к которому мне возбранялось приближаться. Дальше этого места ходить было нельзя вообще. Дальше были песок, щебень, большие камни, а за ними — лес и болото. На этом обрывалась моя прогулка.

Шли обратно…

Мои познания о мире ограничивались кинотеатром у железнодорожной станции с одной стороны и вот этой полянкой. Все это было моей жизнью, которая протекала на этой дороге…

Строилась она тогда из мелких происшествий. Например, котенок, которого спас из колодца отец. Это была настоящая история! Мне ее рассказывали, как сказку. Я просил много раз, и дед садился на скамейку, прочищал горло и говорил…

Был вечер. Лешка услышал плач котенка, обошел всех, никто ему не поверил, а отец сказал: «Ну пошли, посмотрим» и пошел. Оказалось, что Лешка ничего не придумал. Котенок, и правда, был в колодце, он плакал. Тогда отец по веревке спустился в колодец, посадил котенка за пазуху и поднялся вместе с ним. Дед смеялся и говорил, что мама переволновалась и все повторяла: «Какая глупость, как это глупо…»

Когда отец вылез с мокрым котенком, он сказал:

— Повезло чертенку, что бревно туда кто-то кинул, на бревне сидел, не было бы бревна, сразу утонул бы и пикнуть не успел!

Так у нас появился кот Васька.

Помню, как тетка моя посадила в гнездо птенца. Мы нашли его под березой в саду, он громко пищал, разевая пасть.

— Слава богу, — сказал дед, — что мы нашли его первее Васьки.

Тетке сделали чалму на голове, посадили в нее птенца, и она полезла. Она лезла медленно. По лестнице, потом по стволу дерева. Она шибко ободрала свои толстые крепкие ноги, мы долго рассматривали ссадины… Мать порывалась помазать их зеленкой, а отец говорил:

— Хорош тебе приставать, само пройдет, и не такое бывает.

А потом у нас сгорел курятник. Не у нас, а у соседей. Никто, кроме кур, не пострадал. Я всем говорил, что во всем виноват Кощей. Я имел в виду ту табличку, которую дед повесил на свой сарайчик, где он хранил макулатуру и сушил веники. Дед занимался различными делами по дому: дровами, топил, по огороду немного, но самым его любимым занятием было сидеть в сарае, вязать веники, попивать водочку, разбирать старые газеты и журналы, он что-то из них вырезал, подклеивал какие-то статьи в большой альбом «для рисования», за что на него злилась бабка, злилась и приговаривала:

— Да когда ж это кончится! Господи боже мой! Мало тебе одного раза! Нет, надо опять свой нос не в свое дело сувать! И когда ты уймешься! Ты ж знаешь, какая у нас соседка! Какие она письма пишет! Бог его знает, что написать, куда надо, может!

Дед на это реагировал однозначно: махнет рукой, скажет «Не каркай ты!» и снова идет в сарай, вяжет веники, разбирает макулатуру да курит свою махорку.

Бывало, к нему туда заглядывал дядя Клима — и тогда они бегали в магазин садами.

А потом мы с Лешкой стали к нему залезать, шарить, курить махорку. Лешка умело крутил большие сигары из газеты, поджигал и тут же умело задувал — и они курились, и ели глаза. Однажды мы так здорово курили, что дед подумал, будто у него схватился сарай, прибежал, а там мы — курим. Нам попало от него тогда, за уши отодрал бесенят. После того случая дед предупредительно прибил на дверь сарая табличку «Осторожно! Высокое напряжение». На ней был нарисован череп, сквозь который била молния. Это и был Кощей.

Мы поначалу боялись, швыряли в Кощея камнями, а потом Лешка, отодрав доску, влез через проем в задней стенке, мы накурились, мне даже стало плохо, нас снова поймали и наказали. Лешку отослали к родителям, и его отлупил отец, которого все звали Инженер, хотя никаким инженером он не был, а был он сварщиком.

Лешка всегда сильно обижался на лупцовку, убегал из дому, отбежит, побитый, встанет на насыпь, за которой начинались лес да болота, и кричит:

— Не буду с вами жить! Ухожу от вас! А от тебя первого ухожу! Инженер ёбаный!

— Скатертью дорога! — кричал ему папашка.

И мне воображалось, как по нашей дороге бежит, расстилаясь, длинная белая скатерть; мне это часто воображалось перед сном: наша дорога, покрытая белой скатертью, по которой бежит Лешка, криво наклонив голову, перебирая своими неуклюжими инертными ногами в сапогах, убегая все дальше и дальше…

* * *

Дорога от остановки шла резко под уклон. Она была расхлябана и изрыта колесами в дождливые дни осени; в жаркие летние дни она была сухой и пыльной, плоской, желтой, с множеством ямок, как кусок сыра или как оспой изъеденное лицо деда, тоже медно-желтое. Дорога была своенравная, ухабистая, она из меня выбивала всю дурь, когда дед катал меня в своем ЗИЛе.

Не представляю, как он целыми днями по ней колесил, возя щебень на свалку…

Говорят, ближе к болотам дорога становилась совершенно невыносимой…

Говорят, однажды пьяный шофер съехал прямо в болото, и оно проглотило грузовик: ам — и нету…

А дед мой колесил целыми днями, и ничего…

Хотя он тоже всегда был поддатый…

* * *

Дорога в Хускего, которую мы с Нильсом ровняли, была и того хуже! Бесполезно выравнивать… разве что засыпать щебнем и залить цементом… но денег на это не было, и старик сказал, что пока и так сойдет.

«Нильс — специалист, — сказал мистер Винтерскоу, — у него образование! Он не хуже иного англичанина знает, как надо ровнять дорогу! У вас все получится, должно получиться, не может не получиться… В любом случае, даже если чего-то не получится, не забывайте, что совершенство всегда впереди, если было бы иначе, в жизни не было бы никакого смысла, не к чему было бы стремиться, все бы только сидели, пили пиво и курили гашиш, тренькая на гитаре!»

Повернулся и оставил нас с Нильсом на дороге.

Ямы да колдобины: ехать и при дневном свете было страшно. Только Клаус на своем Нептуне[40] как-то умудрялся и мчаться, и махать нам рукой, и улыбаться, при этом его чау-чау Русти, который сидел в коляске, казался тоже очень довольным, его черный язык покачивался, он словно по-тибетски приветствовал нас…

Нильс сидел в кабине трактора, я стоял в кузове, балансировал, дергался, как паралитик, пока Нильс подвозил к месту. Полный кузов песка, щебня, мусора — натаскали со свалки Хускего, выгребли из ангара, из мастерских, из заброшенных домов…

Начали сразу за вязами, возле мексиканской бани, где заезжие индейцы разбивали вигвам, зажигали внутри костер, на раскаленных камнях раскладывали свои куренья.

Нильс потихоньку подгонял трактор к очередной колдобине, плавно, осторожно, выходил, смотрел, вздыхал, молча указывал мне, куда сбрасывать песок, куда щебень; выбирался сам повозить лопатой, потоптаться; влезал в кабину, оглядывался, проверял, держусь ли я; я махал ему рукой, он улыбался и мы ехали. Улыбался он с сознанием бесполезности всей этой затеи.

Наполнив колдобину щебнем, насыпав песка сверху, мы двигали дальше. Снова останавливались возле ямки. Подкатывались. Я сбрасывал щебень, песок. И так всю дорогу. Два с половиной километра. Часто приходилось возвращаться за щебнем. Потом он кончился. Тогда стали бить кирпич, уже старый, уже колотый и никчемный. Толкли кирпич и мешали с песком. Но потом и кирпичи кончились. Работы прекратились. Ни с того ни с сего старик остановил все «крупные проекты». Ему пришла в голову другая идея… Он должен был подумать… поэтому он остановил все работы вообще… Литовцы побросали кисти и молотки, закурили; украинцы кое-как раскидали цемент и принялись за брагу… Через несколько дней кончились запасы риса и макарон, и тут все обнаружили, что старик исчез.

* * *

Дорога в Пяэскюла вилась, как та змея, которую мы нашли раздавленной…

Змея лежала на дороге совсем неподвижно, она была плоская и затвердевшая, но будто все еще куда-то пыталась увильнуть… в ее мертвом теле запечатлелось движение, как на фотоснимке…

Лешка сказал, что змею раздавило в тот самый момент, когда она переползала дорогу, и грузовик или мотороллер Тоомаса просто переехал ее и раздавил, и ее вот так сплющило, и все выдавило наружу, вот это все — и кровь, и яд там, кишки и все…

— Может, это даже был грузовик твоего деда! — предположил Лешка, делая большие глаза.

Я сказал, что, может быть, да…

Змея лежала между выбоинами, чуть в сторонке от весело поблескивающей лужи. Она сохла на солнце. И когда окончательно высохла, Лешка подобрал ее, поднял в воздух и сказал:

— Во! Совсем засохла! Твердая! Зыко!

Она висела в воздухе, точно извиваясь…

Да, мертвая змея все еще вилась, но никуда не могла деться…

Как и дорога… Она тоже вилась, но никуда не могла уползти; мертвая, раздавленная колесами грузовиков; они выдавили все ее внутренности, которые остались произрастать на обочине.

Тогда я ничего такого не мог помыслить, потому что сам там рос, как подорожник, возле поворота, у столба с перекладиной и ржавой табличкой «31». Столб был похож на циркуль, которым отец делал чертежи. Он был шаткий, и поэтому, когда зажигался фонарь, заливая двор и комнату несвежим желтым светом, кусты, забор, ступеньки, вишни, стол, стулья, комод и сервант с выводком фарфоровых уточек — все легонько дрожало, как в квартире бабушки и дедушки, которые жили в городе, за мостом, возле железной дороги… Я просыпался, смотрел, как тени вишен змеятся на потолке, и ждал, когда все это лопнет, лопнет, как пузырь.

От столба дорога бежала вниз и, сузившись, виляла между деревцами вдоль канавы с высохшей речкой, обросшей камышом, между двумя большими березами, вдоль колодцев к лесу, за которым были бескрайние болота… тьма!.. только большая красная труба торчала и чадила, изрыгая желтый дым.

Там была фабрика. Ее начали строить пленные немецкие солдаты. Потом целая рота саперов пыталась очистить катакомбы от мин, но на них продолжали взрываться. Саперы ушли, ушел полк пограничников, появились стройбатовцы. Таджики и казахи разматывали проволоку, выламывали доски в заборах, крали кур и капусту, помидоры и огурцы, приставали к девушкам и детям, меняли что попало на самогонку, пили ее в канавах у больших сумасшедших костров, пели свои песни, дрались, что-то кричали, шатались в темноте, спотыкаясь и бранясь. Их отлавливали и увозили на гауптвахту, но они возвращались, или им на замену приходили другие, такие же оторванные, и концерт продолжался. Офицеры связи собирали свои провода, но концы не сходились с концами — провода и телефоны всегда пропадали, а в казармах появлялись пьяные шатуны. Орудия потихоньку демонтировали, боевые машины отогнали, штабные конюхи увели лошадей с пустыря. Полосатые древки, через которые военные спортсмены прыгали на скакунах, быстро покосились, облезли, попадали и долго сохли на площадке, сквозь щебень которой мало-помалу проступали болотные лужи, пробивалась травка. Лошадей и в помине не было. Зато сухие кругляши конского дерьма нет-нет да попадались. Одним солнечным днем, легонько подмоченным грибным дождиком и окрашенным радугой над болотами, несколько больших машин и автобусов увезли всех стройбатовцев. Стало тихо на несколько месяцев. Затем загремели по дороге грузовики с мусором и щебнем, потянулись к болотам. В одном из них был мой дедушка.

Я часами просиживал у окна, ожидая его синий ЗИЛ с флажком в колонне с другими, синими, зелеными… Они ехали по пять-шесть штук. Бывало и больше… Я считал, загибая пальцы, а потом показывал маме: во сколько проехало! Я слышал их приближение задолго: они надвигались как гроза.

Иногда моя тетя в босоножках выбегала к нему на обочину. Передать сверток с едой.

Я видел в окно, как она вставала у дороги, как останавливалась машина, видел руку деда с закатанным рукавом клетчатой рубашки, хлопала дверь, и машина неслась дальше. Из кузовов выпадали куски фанеры, опилки, летела пыль, просыпался щебень. Они ехали и ехали, сердясь, скрипя зубами. Так продолжалось годами…

Так часто и так много они ездили, что вскоре наша свалка стала самой величайшей во вселенной.

Но все равно болота оставались, болот было все еще много, — болота не уменьшились даже на четверть.

Они были огромны…

…

…

Болота…

Болота меня не отпускают; держат, как они держали землю, которую дед с отцом отвоевывали у них. Они засыпали болото песком, землей, удобрениями, сажали картошку, снимали урожай, другой, а потом болота поднимались и заливали их участок, и старый огород в придачу, будто напоминая, кто здесь хозяин, будто заявляя, что сдали землю в аренду и в любой момент могут отобрать ее.

Так и я…

Они меня держат, я пропитан их сыростью, мое сердце с плесенью, в колодце души — ряска, вонь этих болот въелась в мою кожу и волосы, все внутриличностные операции скрипят, как ржавые петли, — это все моя беспомощность и самокопание, презрение к себе самому. Внутри себя нахожу муть и тину болот и свое отражение в этой грязной жиже. Это страшно. Потому что я ничего не могу изменить; рано или поздно болота во мне поднимутся и поглотят, заберут то, что им принадлежит. Ничего не поделаешь; сколько ни вейся волчком, конец один. Все вокруг назовут это смертью. Для меня это будет просто призвание. И никто не будет знать, что именно со мной произошло, и насколько ужасно это было…

Я боялся их… По вечерам я подходил к окну, вглядывался во мглу. Смотрел за огород, туда, где стеной вставали мрак, лес, и воображал, как лося может запросто поглотить трясина, если он оступится. Меня пробирал озноб, когда я воображал, что меня болота тоже могут засосать быстрее, чем лося. Я боялся, но при этом еще и гордился тем, что мы жили у болот, потому что верил, что мы жили на Краю Света…

Алешка жил ближе всех к болотам, и он был самый чокнутый из всех нас. Я не помню того дня, когда нас познакомили, — наверняка еще до того, как я стал различать людей и прочие предметы, до того как бессознательность отпустила меня.

Мне всегда везло на друзей…

Он видел странные вещи в сумерках, мы часами сидели под яблонями, слушая шорох листвы или редкое и необычно громкое падение яблока, и он заставлял меня видеть то же, что видел сам. Я ему подыгрывал, говорил, что тоже вижу летающие фонари в небе, вижу повисшую над кустами мягкую тень. Он картавил, не выговаривал некоторые звуки, например: «л» (говорил не «белка», но «бейка», «бука» вместо «булка»). Слово «варежка» он не мог произнести вообще, он говорил «эти» — и показывал руки. Слова «эти», «это» или «та» он говорил очень-очень часто. Мне запретили с ним играть, когда заметили, что я ему подражаю, и меня потянуло к нему еще больше. С другим мальчиком, который уныло просиживал у окна в соседнем доме (над ним измывалась жирная тетка), я и знаться не хотел. Про него говорили, что у него одно яйцо, что он вообще почти не мальчик, к тому же был он такой жирный, и его всегда кутали, как куклу!

Я дружил с Лешей, несмотря на запрет. Мы с ним убегали из дома. Это была его идея: жить на свалке, собирать ягоды и грибы в лесу, охотиться на уток и ловить рыбу. Он рассказывал, что Обинзон так прожил сто лет. Он говорил, что, если жить одному и не знать, сколько прошло дней, если не думать, сколько времени прошло, можно не стариться и не умирать! Еще он утверждал, что он — робот и может не есть: ему было достаточно посидеть, глядя на солнце несколько минут, чтобы подзарядиться. Он рассказывал историю про моряков, которых унесло и кидало в море сто дней, они съели кожаные ремни и сапоги! Подбивал меня уйти из дома.

— И где мы будем жить? — спрашивал я.

— На свалке! На свалке сколько угодно сараев! Сколько угодно жвачки! Я столько жвачки там нашел! Жвачкой можно заделать щели! Я там даже нашел батискаф! — восхищенно говорил он и начинал прыгать на месте, размахивая руками. — Вот такой ог-омный! А может, это кусок космической станции! Она упала к нам на свалку! Пойдем покажу!

Мы украли кое-какую еду из дома и ушли. По пути через лес, топая тропками между ямами с гнусной болотной жижей, мы жевали горбушки, и Лешка мечтательно говорил, что мы могли бы уйти так далеко, что нас никогда не нашли бы.

— И не надо идти в школу, таскать навоз с Инженером. Мы будем идти и идти, долго-долго. Так мы уйдем в другую страну!

— Какую? — спрашивал я.

— Не знаю, — говорил он, — может, Сойнечный го-од, а может, Изумвудный, посмотрим…

Мы уходили, нас искали, находили и били.

В домике, где дед вязал веники, сушил рыбу, Лешка видел призраков и говорил с ними. Он был с вывихом в голове. И с отметиной. У него был страшный шрам от клыков собаки по всему лицу. У них всегда были большие страшные псы. Он имел обыкновение дразнить их. Один пес сорвался и чуть не загрыз мальчишку. Наложили девятнадцать швов! Собака была застрелена той же ночью, умышленно недалеко от дома, чтобы другие псы слышали, и застрелена так, чтоб не сразу насмерть, а взвыла перед смертью. Но этот случай нисколько не изменил Алешку. Он остался тем же. Охотился с луком, лазил по свалке, выискивал бомбы, взрывал их в кострах, курил и говорил на запрещенные темы.

У них дома всегда был жуткий беспорядок, а в огороде было целое поле мака. В то время я был еще слишком мал, чтобы связать эти две вещи, чтобы понять, что одно было следствием другого: мак и беспорядок. Намного позже это объяснило все, что я видел в их доме, что я слышал от них самих и о них. Там я впервые получил урок настоящей анатомии. Отец Леши освежевал и повесил за лапки обтекать большого кролика. Тушка болталась, кровавая, голая, все мышцы и связки были видны, по телу ползала жирная ленивая муха; мухи были везде, у них их было очень много; с тушки капала кровь, капала в тазик. Игрушки у них все были только со свалки, они никогда не покупали игрушки, и все в их доме пахло — в их дом въелся этот отвратительно приторный свалочный запах.

Они были очень странными людьми. Отца его называли Инженером, то было, скорей всего, воровской кличкой, которую ему дали либо за его толстые очки, которые он никогда не снимал (Леша говорил, что отец и спал в них, чтобы лучше во сне видеть), либо за что-то еще, может, за изобретательство. У него был странный взгляд, был он немногословный, грубоватый и всегда будто слегка пьяный, хотя никто никогда не видел, чтобы он пил. И дома у них алкогольных напитков не было, даже бутылок. Мать его тоже была странная; вся краснощекая, с прыщами, конопатая, рыжая, вечно придурковато улыбающаяся, и голос у нее был визгливый. Их речь всегда как-то странно заплеталась.

Бабка его была просто Тортилла, так мы ее и звали. Сестра тоже была с приветом, вечно пряталась где-нибудь, в конуре одной из собак или в курятнике, ее всегда долго искали, до самой темени слышно было, как они голосили: «Си-има! Си-ма!» Годы спустя моя бабушка рассказала, что Лешка изнасиловал ее, и у девочки случился шок, паралич, она перестала говорить, есть, двигаться… но потом чуть-чуть ей стало лучше, она стала говорить немного и даже ходить. Когда это случилось, Инженер снял со стены ружье, из которого когда-то пристрелил собаку, но насильник удрал без дробины в заду и долго скрывался на болотах. Его потом нашли, отощавшего, одичавшего, обросшего, как Робинзон, он жил там ужасной жизнью, с бомжами, на болотах и свалке, как раз той жизнью, какой он меня соблазнял, когда мы были совсем маленькие. Он получил то, о чем мечтал.

Думая о нем, я нахожу мою жизнь необычной. Мне везло на странноватых товарищей. Такое впечатление, будто некий незримый властный дух выискивает в толпах самых ненормальных типов и сводит меня с ними, чтобы позабавиться, посмотреть, как я себя буду вести. Играет в своеобразный бильярд человеческих душ.

Если я скажу, что мне не совсем понятно, зачем это нужно, то это будет идиотизмом. Это прозвучит так же глупо, как та фраза, которую я услышал от матери. Она как-то вошла ко мне в комнату с книгой, листая и мямля под нос: «…вот тут в Тайной доктрине мне одна вещь непонятна…»

Обалдеть можно! В Тайной доктрине ей одна вещь непонятна… Как будто все остальное понятно!

Слышать такое не смешно, а как-то физически отвратительно. Так нехорошо, словно ты понимаешь, что сколько бы ни притворялся человеком, сколько бы ни воображал, что он некое высокоразвитое существо, что именно он — это нечто, а не пустой звук, — ни фига! Вот когда вдруг слышишь такое, понимаешь: чушь все это, чушь! Человек — это обычная невежественная скотина, которая вечно будет что-то воображать о себе, стараясь как можно дальше уйти от возможности понять то, чем является на самом деле, то есть — свою ничтожность.

* * *

Когда меня спрашивали в детском саду, где я живу, я с гордостью выстреливал ответом: НА БОЛОТАХ!!!

Надо мной все, конечно, смеялись.

Я не понимал, почему они смеются, и дополнял: около свалки!

Все смеялись еще сильнее.

Мне это было не понятно. Я-то думал, что все тут же понимали, что я живу там, где кончается Свет и начинается Тьма. Я-то гордился этим!

Громче всех, пожалуй, смеялся Мишка, темненький парень, из какой-то туркменской семьи. Мы с ним быстро сдружились, пели патриотические песни, шкодили, курили. Нас вместе наказывали. За то, что мы болтали в тихий час, поджигали осеннюю листву, убегали из детсада, крали игрушки, кидали песок и камни в машины. Нас ставили в разные углы, а мы пели песни… я слышал, какую начал он, и подхватывал — нам дивились. Он пел так красиво, что ему разрешалось петь, а мне — несуразному — затыкали глотку, запрещали. Потом он стал известным певцом и танцором, он недурно подражал Джексону, вел какие-то элитные дискотеки, был нарасхват. В конце концов он прославился как аферист. Убедил всех, что пригласил Рикки Мартина — сделал рекламу! — продал сколько-то тысяч билетов и смылся, говорят, в Штаты, только его и видели. И почти никто его не осуждал. Наоборот! Смеялись и говорили: «Ох, кинуть всех тех, кто ходит на такого урода, как Рикки Мартин, да это ж святое дело!»

Нам не давали спать по соседству, потому что мы забирались друг к другу в постель и исследовали свои гениталии. Нам наказывали спать в разных частях спальной. В этой большой спальной было пятнадцать или даже двадцать ребят.

Я однажды выполз, когда нянечка вышла, и пополз к его койке. Полз я медленно, осторожно, попутно изучая пыль, собиравшуюся в комочки, залегая в трещинах пола, колупал местами замазку, изучал пружины и матрасы над головой, полз дальше, оставляя козявки и лужицы своей пузырящейся слюны, полз так старательно и долго, что когда дополз, он уже крепко спал.

Я пытался его разбудить, но его, видимо, так сморило, что он не реагировал вообще. Открыл один глаз, его глаз смотрел на меня, но сам Мишка продолжал спать. Я долго открывал и закрывал его глаз, поражался: глаз открыт — но не видит!

Тут вошла нянечка, схватила меня, поставила в угол на тумбочку. Я стоял в одних трусах у всех на виду целый день, пока не обмочился. Все смеялись, показывали, как по ноге у меня бежит струйка. Громче всех опять смеялся Мишка. Это было совсем странно. Меня это так обидело, что я разрыдался и обоссался совсем.

Когда нянька увидела, что я натворил, отвела меня в туалет помыться, ругала, говорила, что отрежет мой петушок и положит на большой стол или на полку игрушек, чтобы все видели мой петушок, чтобы все приходили и смотрели, вот он, ссыкун, вот он, петушок его!..

В наказание меня поставили в пустой спальне на подоконник, за шторой. В окно с третьего этажа я видел старого котельщика, который сидел рядом с кучей угля. В первый же день нас научили бояться кочегарку, нам сказали, что это очень опасно, можно обжечься, обвариться, сгореть заживо — так нас держали подальше от кочегарки. Нам сказали, что котлы очень старые и могут взорваться в любой момент, и старый похмельный котельщик, дымя своей трубкой, утвердительно кивал и говорил: «Так точно… в любой момент… ба-бах! И нас нет…» И это было правдой, потому что однажды так и случилось, и детский сад закрыли чуть ли не на месяц. Это было лучшее время той зимой. Хотя и страшное, потому что я боялся оставаться один, меня запирали, и мне нечего было делать, у меня начинались страхи, я паниковал и начинал орать, как сумасшедший… приходили соседки, говорили со мной через дверь, успокаивали… особенно одна молодая эстонка, которая жила на первом этаже, снизу приходила и спрашивала, в чем дело… у нее был маленький ребенок, мальчик только-только родился… она меня очень ласково успокаивала, просила не кричать… потому что у нее маленький ребенок, он пугался, когда я начинал выть… она говорила мне, который час… она была такой сметливой, что на плохом русском через дверь научила меня понимать время, хотя отец до этого бился над этим неделями, а я ничего не понимал в часах… эта молодая эстонка как-то просто мне все объяснила, куда идет маленькая стрелка, что она значит, что показывает большая и как это понимать… как только я в этом разобрался, я перестал бояться и больше никогда не выл.

С подоконника истопник казался совсем маленьким. Мы звали его чертом — этот человек был нашим чертом, потому что он топил котел, и там было жарко как в аду, — сказал Мишка и назвал его чертом, потому что он весь в саже.

Из-за занавески я видел сады, старшие пацаны рвали яблоки, которые еще не поспели, они их рвали, чтобы кидаться.

Видел женщину с арбузом, она шла очень медленно; я очень долго на нее смотрел, мне казалось, что это никогда не кончится, она никогда не пройдет, она все шла, шла, шла… и мне становилось грустно.

Сквозь зубы я торопил тетку с арбузом; я почему-то вообразил, что она препятствует появлению моей мамы, я так хотел на том месте увидеть маму!

Пробегали машины, они были, как насекомые, они были совсем другие…

Закрою глаза и вижу: улицы были другими, город был совсем не таким…

Поезд прострочит горизонт и затихнет, оставив стынущее в груди эхо…

Мамы все нет, и день не кончается, светит яркое холодное солнце, ползут облака, по лицу бегут слезы, и бегут они, как моча по бедрам, горячие…

* * *

Теперь я тоже где-то на краю, на самом дне.

Подхожу к окну. Распахиваю. Сырость туманным облаком входит в комнату. Отсюда, сверху, можно смотреть на лес и чувствовать его дыхание. Тревожное ощущение.

Теперь я за шторой от всего мира. И никто не знает, где я. Почти как тогда, на подоконнике…

Я стоял, смотрел на улицу, вглядывался в улицу и ждал, когда там, в начале дороги, из-за поворота появится знакомая фигурка мамы. В своем чехословацком костюме с причудливыми рисунками, которые были разбиты на фрагменты: цари, замки, пламя, деревья, тучи, рыцари, кони, люди, драконы — все это было перемешано, словно костюм был сшит из множества лоскутков. Ее я узнавал сразу. Мама всегда была с большой холщовой сумкой и книгой в ней.

Книга называлась Табак, какого-то польского автора,[41] мама говорила, что книга была о большевиках, революции, подполье. Книга была тяжелая, огромная; в ней было больше тысячи страниц, на каждой странице, должно быть, было не меньше ста строк, в каждой строке по тридцать слов, никак не меньше! Она ее читала годами. Начала задолго до моего рождения. Когда она мыла электрички в депо. Она садилась с книгой в электричке и читала: по пути к бабушке с дедушкой, по пути в садик со мной, из садика, на работу, с работы, на пляже на Штромке, на пляже в Пирита, на пляже в Клоогаранд, она лежала, читала, перелистывая раз в полчаса, не чаще. Книга мелькала там и тут дома, и, казалось, чтение никак не подвигалось.

До сих пор не знаю, закончила она книгу или нет, может, просто бросила. Я не могу понять, зачем она ее вообще читала. Я часто ее спрашивал: «Интересно?», и она отвечала серьезно: «Да, это важно!»

Да, это было не так и важно, интересна книга или нет, главное, чтобы книга была «важной». Я склоняюсь к мысли, что она не дочитала и сдалась. Интересные книги всегда дочитывают, а «важные» не дочитывают никогда.

Думаю, для нее читать такую необычайно громоздкую историю было своего рода вызовом. Она, должно быть, пыталась доказать что-то, или таким образом отдавала дань своим кумирам. Когда работала на стройке маляром и была беременна мной, в обед она поднималась на крышу высокого дома (в том доме, где работала), смотрела в небо, в даль, открывала книгу и читала…

Ей нужно что-то такое в жизни. Какая-нибудь стройка гидроэлектростанции в Нарве, куда она убежала от родителей на целый год. Потом она даже вынашивала планы уехать на Амур или Байкал, и только беременность ее остановила. Когда отец с головой погрузил нас в кромешный ад, она часто говорила мне о том, что можно было бы поехать куда-нибудь в Заполярье, на Камчатку, или вообще…

Вообще, она могла бы стать одной из жен декабристов, если бы жила в те дни; подорваться на собственной гранате под колесами кареты какого-нибудь безобидного губернатора; найти себе место в братской могиле для пятисот тысяч солдат и санитарок; ее могли забить шомполами казаки, изловить в ночной копоти с кипой листовок в сумке и замучить в охранке — все что угодно… вообще…

В ней есть это: бороться до последней капли крови, жертвовать собой во имя идеи, не понятой до конца (да и имеет ли это значение?), замерзшими руками из последних сил тянуть два оголенных проводка со смертельно искаженной гримасой ради одного единственного — возможно, бесполезного — взрыва, но все равно, все равно, она будет, будет тянуть…

И почему?..

Да потому что если делать каждый день гимнастику навсегда сохранится гибкость суставов, а это самое главное в теле важна гибкость и тогда старость не приходит, а старость начинается с утраты гибкости поэтому нужно все время тянуть суставы и делать наклоны… Потому что если сидеть сложа руки то никогда ничего не выйдет и волны точат камни и надо хотя бы по три новых слова учить и в году 365 дней и это уже больше тысячи слов в год будет так за несколько лет весь английский можно выучить и Гагарин вот так же начинал, и Толстой, и Ленин, и Брежнев, и Камо… Потому что если солнце в глаза светит нужно не щуриться, а смотреть вниз под ноги опустив веки вот так, а не щуриться потому что если будешь щуриться то появятся морщины… Потому что телевизор надо не смотреть по три фильма подряд, а делать перерыв так глаза спортитъ можно и не читать книги лежа, а прерываться и смотреть вдаль в небо из окна чтоб глаза отдыхали или гимнастику для глаз делать вращать глазами вот так вот так… Да потому что она вырезала в тетради статьи из газет потому что собирала «умные фразы» и афоризмы… Да потому что выписывала такие журналы как Наука и Религия, Наука и Жизнь, Роман-газета, читала книги вроде Табак, Сердце Бонивура, Молодая гвардия, Тихий Дон, Поднятая целина, Будьте счастливы! Лягушонок на асфальте… и другие.

Отец пил и издевался над нею, поэтому мы прятались от него в подвале или на чердаке, убегали от него, съезжали пятнадцать лет, слова человеческого не слышали, дрожали каждый день в ожидании вечера, благословляли каждое дежурство, когда его не было дома. Она ходила в общество по борьбе с алкоголизмом, записывалась на семинары, слушала лекции по психологии алкоголиков, занималась самолечением, покупала справочники: медицинские, травники, сонники, а позже стала ходить в рериховское общество, читать альманах АУМ, употреблять слова «абсолют», «прана», «асана», «спасение», «учитель». У нас завелся колокольчик, какие-то странные запахи… Встречалась с какими-то блаженными бабульками, которые бойко, чуть ли не нараспев, рассуждали о Лемурии и зачитывали наизусть из Разоблаченной Изиды, Упанишад, Говинды, советовали ей читать Успенского, Гурджиева, Бейли, Папюса, Кардака, Майринка… давали целые списки! Они все ходили в общество какой-то Знаменской, которая читала им лекции и заставляла рисовать какие-то лишенные смысла картины, даже не картины, а просто «освобождать космическое Я» посредством подсознания; для этого надо было отключить логику будничного сознания, то есть водить рукой по бумаге, как обезьяна, или складывать из разноцветных фигурок странные аппликации, как сумасшедшие в клиниках. Вот поэтому; вот поэтому…

Еще потому, что в детстве у нее было такое богатое воображение, что, не успев уснуть, она начинала с открытыми глазами видеть сны наяву. Она видела себя идущей по шоколадной улице, обсаженной магнолиями и банановыми деревьями, вместе с ней браво шел дядя Степа, неся на плече стремянку. С ними шла ее любимая игрушечная собачка с покусанным носом, шагала кукла с одним стеклянным глазом и большим синим бантом, но тут в комнату входили либо мама, либо отец и били ее по голове, заставляли закрыть глаза и спать, а не дурью маяться. Но у нее снова приключались сны наяву, вокруг нее парили арбузы, тыквы, дыни, сосед шагал по облакам, пошатываясь и горланя: Где эта улица, где этот дом…

Ее водили к врачу; врач сказал такое бывает, это пройдет. Но у нее снова это приключалось, она боялась, что родители «это» заметят, и тогда она притворялась, что спит. Она закрывала глаза и делала вид, что спит, как люди, что ей, как и всем, снится сон, хотя и не понимала: ни что такое сон, ни что такое спать, но потом потихоньку научилась, и видения прекратились. Она боялась родителей, она всегда от них получала тумаки и упреки, всю жизнь.

Даже взрослую, уже при мне, ее уводили на кухню, закрывали дверь, дед уводил меня в комнату, где беседовал со мной или смотрел телевизор, а на кухне два-три-четыре часа бабушка давала наставления матери, а потом бабушку сменял дед, и давал новые и новые наставления.

В детстве она была грязнулей, она всегда успевала запачкаться, даже не дойдя до улицы, когда они только выходили из подъезда, у нее все лицо уже было в саже, которую она успевала собрать пальцем. В пионерском лагере ей дали флажок почетной замарашки. Бабушка ее била, когда она приходила с улицы вся в грязи. Она была рада остаться на улице, на обед не приходила, питалась на улице, лазила по садам, собирала бобы, яблоки и ягоды…

Жили они тогда на Штромке, возле леса. Район строился, ее часто запирали одну. Тогда она выбрасывала из окна игрушки, стараясь таким образом привлечь к себе внимание детей с улицы, за это ей, конечно, доставалось. Она от скуки занималась ерундой, часами ставила катушки — одну на другую (бабка работала на катушечной фабрике). Мама находила в комоде кофеиновые таблетки и ела их, а потом опять ей что-то чудилось. Приходили родители и лупили ее. Когда они уходили, она включала радио и начинала танцевать, кружилась до тошноты.

Вокруг шла стройка. Она смотрела в окно и видела, как ездит каток, как грузовики везут доски, а обратно едут порожняком. Домики росли как грибы. Появлялись полные щебня ямы, в них сверкали загорелые спины солдат, лопаты. Потом поднимались стены, в них появлялись окна. Из своего окна она подслушивала разговоры строителей, которые пили в тени тополей пиво из банки, закусывая воблой, смеялись, — над ними плыл пух. Над стенами поднимались крыши, в дома въезжали люди, на окнах появлялись занавески с цветами, птицами, разноцветными полосами. Шум блуждал вокруг дома, постепенно ослабевая, пилы визжали тише, тише… молотки стучали все более приглушенно… голоса тоже удалялись… слов было не разобрать…

Она включала радио и кружилась, воображала себя балериной. Придумывала себе море, над которым она парит, словно чайка. Говорила с диктором радио, повторяла странные длинные слова, кривлялась перед зеркалом, перебирала мамины вещи, назначения которых не понимала, снова находила таблетки и ела их. Ее снова рвало, и снова ее лупили…

По пути в школу ей обязательно нужно было попытаться перейти огромную лужу на цыпочках. Она отдавала свой завтрак собакам, приносила в дом котят, которых дед выносил из дома в ведре.

Она страдала графоманией и полным отсутствием логического мышления; она не запоминала дат, но могла выучивать длинные бессмысленные лозунги и формулировки, которые повторяла, как попугайчик. Вот за это ей ставили оценки и переводили из класса в класс. Так было до тех пор, пока не попался жуткий учитель математики, который сказал, что она закончит школу только в том случае, если уйдет в другую. Ушла в вечерку. Потеряла год или два, затем уехала на стройку Нарвской ГРЭС. У нее там был поклонник, он долго писал ей письма, которые сжигали то бабка, то дед… Мне в этом признался дядя, уже в Дании, когда мы крепко выпили, его вдруг прорвало, и он наговорил всего такого… Смущался, вздыхал, когда рассказывал: знал и ничего не говорил ей про те письма, знал, что родители сжигали их, и молчал, даже тешился отчего-то… «Вот отчего?.. отчего я тешился?» — сам себя спрашивал дядя, качал головой, не мог ответить. Сказал, что теперь сильную вину перед ней за это испытывает.

Потом завелся другой, волосатый, носил дудочки и рубашку с длинным воротником, пел под гитару Girl…

У нее были туфельки «лодочки», которые она однажды дала поносить какой-то бойкой девице, и та с ними укатила в Москву. Мама недолго думая купила билет до Москвы и нашла ее там. В три часа утра она позвонила в дверь к незнакомым людям, спросила некую Козлову, та вылезла заспанная: «Ты?». Мать потребовала у нее туфельки, та в свое оправдание сообщила, что выходит замуж. Моя мать утверждала, что этим она, конечно, обязана ей, то есть туфелькам, которые она дала ей поносить на один вечер, а та сносила за две недели так, будто безостановочно танцевала в них месяц!

А потом был отец, роды и все остальное. Это было своеобразное бегство от родителей, или просто бегство в другую жизнь. Но в итоге из одного тошного кошмара она шагнула в другой, в котором единственной отрадой был я. Именно мне она и посвятила всю себя. Я этого никогда не ценил — принимал это как должное. Черствый эгоист.

Когда я стоял на подоконнике за занавеской в детском саду, глядя в окно с третьего этажа, ожидая ее, я на нее сердился. Сердился за то, что она не идет так долго. Аж бесился, злился на нее за то, что она меня поместила в это ужасное идиотское заведение, в этот детсад, в котором я ненавидел буквально все! Ненавидел каши, подгорелый пудинг, кисели. Полы, натертые мастикой, татарку-уборщицу, ее выцветший вонючий халат, ее платок на голове, ее шаги и пыхтение, потому что меня беспокоили ее движения, она была порывиста и суетлива, как крыса, и глаза у нее были навыкат, кровавые и дикие. Терпеть не мог, как она прочищала горло; ее бесконечные платки, в которые она так часто и мощно сморкалась. Особенно ненавидел звук, тяжелый, редкий, основательный звук ведра, которое она переставляла в зале при уборке в тихий час, слегка при этом бряцая шпорой ручки ведра, и шуровала, как пыхтящая крыса, под столами, громко задевая шваброй ножки столов. Это нервировало. Мне представлялось ведро, полное мутной воды, как из болота набранной, и то, как в это ведро ныряет нутрией ее тряпка; еще представлялось, будто в зале не уборщица, а делает редкий шаг одноногий великан (огромный дядя Клима)…

Ненавидел запахи и пары из кухни. Ненавидел, как беспокойно громко расставляли тарелки, визгливые ложки в мисках, эхо стульев и голосов; пыль, которая каталась по полу; постельное белье, грубое, хрустящее… Оно скрипело на пальцах, пахло кипятком и хлоркой, чужим миром, в котором нет покоя, биения теплой жизни. Простыни напоминали о женщинах, которых я видел у паровоза, что намертво встал в тупике у Балтийского вокзала и служил прачечной. В ней работали женщины, необыкновенно крупные, в свободных белых рубахах, платках, с тяжелыми вислыми грудями, закатанными рукавами, мускулистыми руками, толстыми шеями, узлами волос, черными мохнатыми бровями, в передниках и галошах (ненавижу галоши!). Паровоз иногда выдувал белую струю пара; бабы гоготали…

Мама ходила покупать билет в вокзальной кассе, стояла в очереди, я терпеть не мог очереди, сидел на скамейке, на платформе, ждал ее и рассматривал тех женщин… Они пили чай из стаканов с подстаканниками, как в вагоне, они были пропитаны парами, влагой, дымом сигарет, потом… Они были настоящие. Они принадлежали паровозу, были частью этого стального динозавра; их красные щеки, мощные тела, розовые руки, громкий хохот, песни, шутки — все это было жуткой правдой о жизни, которой я боялся, потому что она не имела ничего общего с лаской мамы, драконами и рыцарями, замками и принцессами на ее костюме, сказками, которые она мне читала, мехом ее воротника, инеем на траве, шепотом ее нежных слов, которые проглатывал вой электрички, разрезал скрежет стальных колес, душил шум голосов; толпа, вагоны, автобусы, ветер над болотами… мир!

Эти бабы и паровоз были сродни грохоту грузовиков, мастерской и гаражу отца. Было что-то общее у них с трубой, свалкой, истерическим смехом дяди Климы и криком за высоким забором. Над всем этим, как и над свалкой, парили чайки. Над всем этим, как и над болотами, хохотало воронье; они сидели в своих жутких гнездах под крышей неба и ждали, когда мы все сдохнем, и когда сдохнем, они слетятся и выклюют нам глаза, а потом сквозь глазницы доберутся до мозга; потом будут ждать, когда мы подгнием, чтобы легче клевалось, будут затевать меж собой свалки, отвратительные драки, с криком, хлопаньем крыльями, карканьем. Но мы этого не увидим, мы будем гнить, неподвижно лежа на дорогах, полянках, ступеньках, потому что бабка сверху сказала, что однажды они из трубы выпустят такой красный дым, от которого мы все умрем — и нас всех пожрут вороны. И я думал, что так будет лучше. И Лешка тоже после взбучки со слезами на глазах говорил: «Чтоб вы все сдохли, суки!»

Жить было тошно потому, что жизнь была расписана, как трамвайный маршрут. А скучнее трамвая, на котором мне приходилось ездить, вещи на свете не было. После школы я должен был пойти в армию, об этом часто говорили, сверлили мозг, готовили… Я воспринимал мое пребывание в школе и прочих местах как обязательное. Теперь я подобрал наиболее подходящее слово — принудительное. Все мое существование имеет оттенок принудительности: меня насильно извлекли из чрева и теперь, куда бы я ни двинул в этой жизни, меня всюду понукают шлепками, бранью, пинками. В этом мире все принудительно, и что самое отвратительное — от этого не уйти, только ногами вперед. И почему тут все принудительно? Да, потому что я родился у болот, а те, кто родился на болотах, те — лишние, избыток жизни, ничто! Обрили головы, построили в шеренгу — и вперед! — на бойню в Афган, Вьетнам, Корею, Ирак. В очередь! — ждать какого-нибудь чуда или пенсии, паспорта или визы. Получили — расписались — и под вопли лающих мегафонов колоннами к коммунизму марш! Через Беломорканал и Соловки!

Нас слишком много; нас чертовски много; нас целая Африка! весь Китай и вся Индия! Пакистан, Казахстан, Амазонка; нас много там, где пустыня, нас там так много, что не сосчитать… и не надо считать, через одного покойник, вповалку, облепленные мухами, пиявками, струпьями, лишаями, нас там так много и нас там уже нет, так что и считать незачем, просто промолчать. Да, минуты молчания достаточно. Или один большой концерт Машины времени вместе с U2. Одного такого благотворительного концерта на всех хватит. Сыграть, зажечь спички и помолчать. Прослезиться и почувствовать себя в этом молчании хорошо, и главное — вместе. Молчание. Нет, не вопль убивает людей, а молчание.

Но сколько бы ни давили, всех войн не хватит, чтоб вывести болотную тварь, недостаточно лагерей и газовых камер, костров инквизиции, крестов, чумы, сибирской язвы, СПИДа… Нет, недостаточно! Давай еще! Клеймо, ярмо, парниковый эффект… Нас все еще слишком много! Мы размножаемся как крысы, с каждым днем нас все больше и больше! Плодимся как вирус. Выползаем из-за плинтуса пылевыми клещами… Пожираем отбросы, но живем, живем и жуем свалки, сжирая планету до дыр, до пустыни. Из нас выжимают последнее, мы бьемся в конвульсиях, чтобы они там кофе на консилиуме попили. Мы живем во имя Господа, которого нам придумали, становимся патриотами этой эфемерной структуры, которая вытягивает из своего народа все соки, обращая их в доллары в иностранных банках. Белками вращаем колесо фортуны, чтоб они ставили то на красное, то на черное. Ради этого и живем! Ради этого мы умираем… и гордимся, что умираем гражданами своей страны. Парадокс, который мне не понять, и я не хочу его понимать.

Сколько можно гордиться историей того, что нас увечит и грабит каждую секунду? Сколько можно восхищаться теми, кто нам лжет каждый день, предает, посылает на бессмысленные войны? Сколько можно восторгаться поэтами, которые воспевали и воспевают отечество, которое пило, пьет и будет пить нашу кровь, слипаясь в союзы, распадаясь, будто дурачится ванька-встанька?

Почему мы не выйдем на улицу и не начнем жечь книги, взрывать банки, топтать бюсты гипсовых богов, кромсать на лоскутки конституции, декларации, указы, кодексы, униформы?

Сколько можно терпеть? Терпеть и пить эту чашу…

Сколько для нас придумано и навязано всяких цепей, какими тяжелыми якорями тянут нас на дно этой братской могилы православные и католические кресты!

Каждый обречен умереть рабом в своей несвободе, так и не осмыслив того малого, что нам было дано.

Так доведем до блеска этот гамбит! Давайте сразу построим один большой мировой концентрационный лагерь и станем копать одну большую могилу! Чего ждать? Чего еще ждать? Хватит кривляться! Даешь смерть! Даешь великую отечественную смерть! Даешь единый могучий смертный хрип и всеобщий вздох облегчения!

Только здесь, в подвале этого замка, я могу это осмыслить, потому что тут я нахожусь добровольно, и это наибольшая свобода, которой я когда-либо достигал. И то, что всем кажется бессмысленным, для меня — и еще для старика Скоу — имеет огромное значение.

Даже выгребание золы из топки для меня значит больше, чем в той жизни могли бы значить признание, ученая степень, тепленькое местечко на кафедре. Даже выгребание золы из топки имеет больше смысла.

Потому что оно актуально, а та моя жизнь, по ту сторону страха, смерти, предательства, боли, жалости, слюней, слез — все то, что осталось по ту сторону, было просто так пусто, так склочно, так убого, что и жизнью-то не назовешь, какая-то жалкая аппликация, а не жизнь.

Потому, верно, у меня и не дрогнуло внутри, когда возник соблазн стряхнуть с себя игрушечную жизнь, чтобы ощутить сердцевину.

* * *

Я пока не совсем четко разбираю старые карты — трудно быть археологом собственного помешательства, но еще труднее было бы это доверить кому-то другому. Просто невозможно.

Тут, в пустой бойлерной, как-то проще все это.

Да, я не основателен, я пока что скольжу по поверхности, снимаю первые совки с краев. Потому как если сразу копнешь в середину, так повалит — возни не оберешься! Но скоро я прорву эту пленку и уйду в глубину, скоро я доберусь до ядра, скоро станет до прозрачности просто, и я буду смотреть на вещи, как смотрит опытный хирург на сгнившую печень, которую только можно взять да и выкинуть, как эту золу.

3

Про тех, кто ушел, либо хорошо, либо ничего. Но для меня отец все еще жив.

Вчера проснулся в полном мраке и долго пытался определить, кто я и где (в каком из временных разрезов моей тридцатилетней жизни). Мне почудилось, будто он тут, и некоторое время я лежал в ожидании его голоса, находясь в том времени, когда он мог ворваться в мою комнату, сорвать одеяло, закричать… Именно вчера, посреди плотной, как битком набитая этапка, ночи, я понял, что он никуда не ушел. Он катит по Ильвезе на своем велосипеде с динамиком и колонками, веселя жителей Пяэскюла; позвякивая замками на сандалиях, он оживляет педалями крохотный приемник, и с треском вырывается пронзительное: Один раз в год сады цветут…

Они могут говорить, что угодно: умер, кремирован, точка — но нет, мой отец улыбается солнцу, показывая свой сломанный зуб, вращает педали, поднимая пыль, загорелый, тяжелый, круглоплечий — так он и въехал в вечность, поскрипывая своим стареньким велосипедом (немецкая рама, русская втулка, колеса с «Украины», цепь с «Минска», длинный руль с «Десны»)…

Кажется, он всегда будет рядом. Внутри меня будет эта улица, по которой он так едет и едет… приближаясь, и я понимаю, что он сильно пьян, когда он начинает выть: Один раз в год сады цветут…

Я все еще ребенок. С полным ужаса сердцем дую на мой страх, как на корочку ранки, как на полную кружку, пытаюсь остудить этот ужасом стягивающий сердце черствый обморок человеческого достоинства. Пытаюсь вывернуться из собственной шкуры, чтобы оставить его в дураках.

Бреду из комнаты в комнату с библиотечной лесенкой в поисках, где бы вывернуть лампочку, иду, иду, путая след, стараюсь выбраться из кошмара, придумываю себе способ избавиться от него, выскользнуть в другую жизнь, в которой его нет и никогда не было.

* * *

У бабушки в шкафу было две фотографии: белого офицера с крестом на груди (я так и не узнал, кто это был) и отца (в день, когда он пошел в первый класс). Маленький, худенький, лопоухий мальчуган, взгляд исподлобья, серая рубашка, белый воротничок, волосы бобриком. Потом они почернели, стали жесткими и кучерявыми; год за годом лицо его расширялось, упрочняясь, как панцирь, уши прижимались, уголки глаз вытягивались, в них завелся бесовский блеск. Чем больше отец соприкасался с жизнью, тем меньше напоминал того мальчугана на фотографии (потому, верно, и не любил ее).

В пятилетнем возрасте он прожил семь месяцев на барже, неделями не ступая на берег; баржа ходила вверх и вниз по Волге; он жил с одноруким капитаном Матвеем Борисовичем. Отец вернулся из армии, они с дедом выпили, отец припомнил все, что было и чего не было, ну и кончилось все мордобитием. Дед спасался на карачках, а отец бежал за ним на кривых пьяных заплетающихся ногах и наносил, как мог, удары. На Волге отец ел малину с кустов, растущих на берегу, он ел ее не сходя на берег, подплывал на лодке и рвал крупную спелую ягоду чуть ли не горстями… В детстве он лазил по болотам, иногда проваливался по грудь, несколько раз болел воспалением легких. Бабка его била за сырую обувь, и он уходил из дому… Тогда болота были непроходимыми. Лучше всех тропки знал дядя Тоомас. Отец шпионил за ним, вызнал, как можно безопасно уходить в самую глубь, — так он нашел катакомбы, в которых немцы после себя оставили консервы, бензин, зажигалки, радиоприемник, оружие… там были даже письма, фотокарточки, портсигары, медальоны, карты, записи… было много немецкой формы… Они с другом и псом там жили неделями… Я видел фотографию, на которой он стоит в какой-то жуткой пещере с факелом и пулеметом наперевес, у ног сидит пес. Его били какие-то кретины, и он им сказал, что перестреляет их всех. Они не поверили, что у него есть оружие; тогда он сказал, что на закате, у тех бочек даст три пулеметные очереди. «Это буду я, — сказал он, — и если еще раз тронете, положу вас всех!» Дал в положенный час три очереди — и бить перестали, обходили стороной, после этого никто не отваживался лазить по болотам.

Бабка его била, дед лупил. Ему надоело терпеть: он пришел с автоматом и стал стрелять по окнам, палил и хохотал как сумасшедший; приехали менты, отобрали оружие — он сам отдал, сказал: «Берите — не жалко, у нас этого добра много!» Его допрашивали, где он взял, а он сказал, чтобы они сами шли на болота да поискали…

С ним возился дядя Родион, прививал культуру. Своих детей у него не было, вот он и взялся за отца. Они стали вместе собирать приемники, давить чеканки. В шестнадцать отец сделал щит в натуральную величину с тигриной мордой (когда много позже он принес его на ментовскую выставку, никто из сослуживцев не поверил, что это его работа, — как ему горько было тогда!). Я помню, как он долго возился с большой чеканкой «Александр Невский». Она висела у него в комнате, а на другой стене — фрагмент картины «Утро на Куликовом поле» (Дмитрий Донской на фоне знамени с ликом Христа).

Были и ружья, собранные им самим; надраенные стволы, собственноручно вылитые курки и бойки; он вырезал такие красивые приклады, что дух захватывало, так они переливались лаком: кто брал и прикладывал их к плечу, тут же хотел идти на охоту, даже если ненавидел убийство животных и птиц.

Ружья тоже висели на стене, под ними крест-накрест шашка со шпагой, два кортика, один — немецкий с рифленой ручкой и кровостоком, другой — советского морского офицера, подарок дяди Родиона, его кортик (по преданию он им пустил кишки одному гаду, но деталей рассказано не было).

Чеканки пахли как-то особенно; еще у него был какой-то зеленый камень, которым отец натирал медь до блеска, он тоже пах как-то особенно. Мозолистые руки отца были в заусеницах. Он мне говорил, что ладонь настоящего мужчины должна быть сухая и плоская, стертая, изборожденная морщинами и мозолями, как пустыня или поле, которое много раз пахали. Смуглый, волосы до смоли черные. От него пахло потом, бензином, табаком, алкоголем и луком; а запах, который верней прочих для меня воскрешает его, это запах канифоли.

Отца бесили вороны. У нас на березах осенью, когда листвы не было, заседали стаи ворон. Глянешь на березу, а она вся черная, вся облеплена вороньем, и по утрам, бывало, стоял жутчайший грай, аж спать невозможно. Как начнут каркать, хоть вешайся! Тогда отец брал ружье, открывал форточку и палил в березу из обоих стволов и кричал, хохотал, бил себя в грудь, а воронье разлеталось с воплями, затмевая небо, и казалось, что в небе летает не стая птиц, а невообразимое количество жуткого, крупного черного пепла. А потом мы переехали.

Мы получили квартиру в районе, где он был участковым. Как переехали в город, отец начал быстро спиваться, превращаясь в психопата. Он мне постоянно твердил, чтобы я смотрел в оба, запоминал странных личностей. Приносил фотографии тех, кто были в розыске, заставлял запоминать. Он часто бывал на взводе, заставлял сидеть в противогазе, говорил о войне, о колотых, резаных, пулевых ранах, дезинфекции и повязках…

Новая квартира была до жути мрачная, в ней очень долго пролежала мертвая старуха, поэтому там все провоняло трупом. Мы несколько лет жили с этим запахом, а потом привыкли и не замечали, но гости спрашивали, чем это у нас попахивает, и я по-глупости говорил: «Мертвой старухой!» Мало-помалу к нам перестали ходить, мы не отмечали праздники. Отец просто напивался, и мы от него убегали… в новогоднюю вьюжную ночь, поскальзываясь и падая, он бежал за нами с гиканьем, — ему эта погоня доставляла огромное удовольствие, — прохожие смеялись, махали нам бенгальскими огоньками… они и представить себе не могли, в каком мы ужасе…

Когда мать увлеклась Востоком, она однажды пришла к выводу, что это была карма той старухи, все из-за того, что она не смогла умереть нормально, и не была вовремя похоронена, отпета и так далее. Присутствие в доме призрака ощущалось долго, пока я не повзрослел, и даже тогда в квартире сохранялись многие вещи, которые напоминали о ней: маленький шкафчик в моей комнате с ручками-львами на дверцах, крючки для ключей и одежды, печь, дверные ручки, кран и умывальник. Как-то мы сдирали с мамой обои, которые они с отцом поклеили, когда въезжали, и под их обоями мы нашли старые за бог весть какой год. Они въелись в стену, доски под ними прогнили, а под доской так много осыпалось известки, что нам пришлось вызывать мастера, который установил, что надо сносить стену. Пришли мужики, осторожно вынули часть стены, вставили кусок арматуры, проложили утеплитель, помазали, покрасили и ушли, унеся с собой кусок старой стены. Напоследок они сказали, что все равно весь дом прогнил, тут все надо ремонтировать. Слышимость была такая, что мне казалось, будто я сплю головой на улицу, я мог слышать, что говорят прохожие, а когда на крыше начинали возиться голуби, было просто невозможно спать. Вообще, жизнь там была невыносимой…

Наша улица начиналась в парке у верфи. Верфь еще при Петре строили, да так и не достроили. Парк был когда-то кладбищем, но от него оставались тогда только редкие ржавые кресты да плиты с немецкими именами. Еще была разбитая часовня, в которой нашли труп мужчины в темно-синем костюме. Сама улица начиналась кучей щебня, наваленной у стены судоремонтного завода. По той куче щебня мы забирались на стену и, продравшись сквозь колючую проволоку, попадали на территорию завода, шли в гавань купаться или ловить рыбу. Улица выползала асфальтовой дорожкой из-под стоптанных ботинок и рваных сандалий алкашей, что толклись возле пивного ларька. Ларек был знаменит тем, что работал даже по субботам и воскресеньям, а также в праздники. Там всегда была либо толкучка, либо очередь. Подвозили в цистернах. Мы с ребятами забирались на кучу щебня и смотрели оттуда, как в цистерны подливают воду, по несколько ведер воды. Оттуда выскальзывала улица и взбиралась круто вверх, латаная-перелатаная. Еле тянулась покосившимися заборами, обнажая изнанку дворов, показывая прохожим скелеты своих полурухнувших сараев, что опирались на загибающиеся, извивающиеся глистами яблони, сливы, вишни… Кое-как, точно пьяная, улица вилась рыхлыми домишками, уронившими всякое достоинство вместе с балконами, карнизами, козырьками, утратившими вместе с водосточными трубами да дверными ручками право называться зданиями. Так же, как и их обитатели, которых трудно было назвать людьми. Слепой фабрикой с побитыми фонарями вставала улица возле опасного перекрестка. Скалилась решетками на пыльных окнах, громко журчала канализационной водой. Стояла так в раздумье, а потом двигалась за хромой старушкой, старушка с трудом спускалась в булочную, а улица бежала вдоль металлического забора (шипы на нем были, как на кладбищенских оградках, через один спиленные). Расправив плечи, шагала шеренгой кленов ровней, выкатив грудь и делая глубокий вдох возле Дома культуры. Шумно пробегала школой, и — смешно сказать — заканчивалась отстойником пивного погребка, обраставшего по вечерам рожами тех, из-под чьих ног она выскальзывала утром. Все любители разливухи, что давали в парке, все бедолаги, похмелявшиеся этой мыльной дрянью, то и делали, что двигались по нашей улице от киоска к погребку, с канистрами, банками, бидончиками, как кровяные тельца. Это движение впоследствии затянуло всех моих знакомых; всем нам нет-нет, да пришлось хлебнуть горькой разливухи. Тот не был подлинным жителем улицы Калева, кто не испил ее отравы.

Район Каламая (в переводе «Рыбный дом») — место странное. На каждом шагу можно было встретить нечто необыкновенно уродливое. Ненормальности, которые я наблюдал в каждом доме и на каждом углу, были рутиной нашей улицы. Например, кабак «Леэло», из которого чуть ли не каждый день со скандалом кого-нибудь выводили; или маленькая инвалидная машина, из которой выбирался на костылях длинноволосый художник. Был он крохотного роста, шел медленно, с большим трудом взбирался по ступеням парадного входа, долго взбирался, а мы сидели, открыв рты, затаив дыхание, наблюдали… Мы его никогда не дразнили — он внушал нам уважение: с таким усердием он преодолевал на костылях все те бесконечные ступеньки… и еще — он носил длинные волосы и большие темные очки! С вахтершами он говорил по-эстонски, очень низким басом, с достоинством. Был он чем-то похож на Федорова.[42] И выглядел, несмотря на горбатость и малый рост, как настоящий артист! Заметив его, я так и говорил: «Опять артист приехал», — затыкал тех, кто начинал смеяться. Кто-то придумал, что он — художник-мультипликатор, мне эта идея понравилась; кто-то сказал, что он, может быть, музыкант и сочиняет музыку, — мне это тоже очень понравилось. Можно сказать, что явление инвалидной машины и волосатого артиста на костылях было чуть ли не единственным светлым пятном в те дни. Был там еще горбатый старик, который целыми днями выгуливал свою одряхлевшую овчарку. Шел и еле слышно говорил ей что-нибудь по-эстонски. Он едва передвигал ноги; часто останавливался и дышал, сипло, с клекотом, широко раскрыв рот. Кто-то говорил, что он немец, что все дома на Каламая когда-то принадлежали ему. У него была большая старая палка светло-коричневого цвета с пластмассовым набалдашником на конце, черный берет, коричневая куртка, огромные очки на длинном носу, а щеки у него были впалые и изборожденные морщинами; он был весь серый, как пасмурный день, всегда клекотал кашлем, точно вот-вот разразится грозой или прольется ливнем. Он ходил очень медленно, сильно горбясь. Собака у него тоже была такая древняя, что частенько в семьях обсуждалось, кто сдохнет первым: овчарка или старик. Мой отец, как кинолог, утверждал, что собака. Он даже знал, от каких болезней и когда она сдохнет. Все прочие склонялись к мысли, что старик должен умереть первым. Однако так никто и не узнал, кто сдох первым, потому что они исчезли одновременно. И это не сразу заметили.

— А вы заметили, что старик перестал выгуливать собаку? — спросил я однажды, вспомнив о нем.

— Да, — ответили мне обыденным тоном, — давно уже не видно…

И весь ответ.

Окно мое выходило на Дом культуры. Серое, строгое здание, задуманное в дождь, — типичный выкидыш советского периода. В каждой семье был содом, переходящий в бедлам, или бедлам, перераставший в погром, и так до бесконечности… Раньше за всем этим процессом был приставлен следить мой отец. Он так пил, что начал сходить с ума. Мы долго терпели. Наконец, мать дошла до крайности и решила спровоцировать развод. В очередной раз, когда отец пришел с работы в стельку пьяный, она увидела, что он пришел с пистолетом; она побежала в участок, где он работал (два поворота направо и один налево), написала на него докладную, в которой указала на то, что отец пришел с оружием и — пьяный! Ему на работе дали почитать то, что мать накатала, сказали, что он может порвать эту писульку, но о вступлении в партию — тряс пальцем майор — об этом можешь и думать забыть, понял!

Ох, как тут мой отец взъелся на мать! Бил ее, поносил по любому ничтожному поводу, взрывался и пил, пил без удержу «Все Охотское море выпил», — говорила бабка.

Мать тряслась, когда ехала с работы, тряслась, когда забирала меня из садика, тряслась, когда подходили к дому. Если окно было распахнуто и слышалась музыка, она просто садилась на скамейку у Дома культуры и начинала плакать. Она не могла идти, она плакала, а вокруг гуляли люди, дети, которых я знал, они и не подозревали о том кошмаре, который нас ждет дома. Из окна оглушительно ревела музыка: «миллион — миллион — миллион алых роз…» Эти розы стелились нам под ноги на ступеньки, и каждая ступенька была как нож гильотины. Эти алые розы были как галлюцинация, которая повисала перед глазами в воздухе вместе с сигаретным дымом. В хрипловатом голосе Пугачевой для меня сошлось все: вой моего пьяного папашки, вонища перегара, звук его тяжелой поступи, хлопок двери — вот он, подлинный бизар моей жизни.

Если его подолгу не было, мать начинала печенкой предчувствовать скандал, с каждым часом накручивала и накручивала себя, изводилась так, что на нее страшно было смотреть: отсутствующий взгляд, дрожащий голос, трясущиеся руки… Она вскакивала от каждого хлопка в подъезде… К одиннадцати ночи она бывала просто синей, словно побои у нее на лице уже выступили. Но самый ужас начинался, когда дверь подъезда громыхала характерно мощно, залихватски распахнутая, а затем небрежно брошенная, и вслед за хлопком мы слышали тяжелые и быстрые шаги, безумные шаги. Ближе, еще ближе… Страшнее и еще страшней… Слышали его голос, его уханье, покашливание. Топот ног, усиливающийся, нарастающий, а потом брань, ругательство, и опять гулкое уханье его пьяного голоса… Все скоропостижно начинало умирать в нас, словно чувства впадали в обморок.

Он вваливался и сносил все на пути. Мать и я ныряли в шкаф, ждали, а потом — когда он уходил в свою комнату (он ее запирал от нас, а внутри поставил сейф, в котором прятал от нас что-то), и мы слышали, как он начинал возиться у сейфа, выбегали из квартиры и неслись в подвал, или лезли на чердак, или в сарай уходили… Там, в нашем укрытии, она мне рассказывала о своей жизни, о бабушке с дедушкой, обо всем… о своем брате, о его друзьях, о своих друзьях, о своей школе, о нарвской стройке, о Битлз, о том, как они красиво поют, она мне тихо напевала «о, геооол… о, геооооол»… и я засыпал…

В подвале мать держала кучу макулатуры, там были и всякие ненужные учебники. Она читала учебники английского, переводила тексты, благо были они написаны простенько, да и ее собственный карандаш там и тут еще оставался на полях. Тексты повествовали о первом человеке на Луне, о том, как Оливер Твист жил с воришками, о том, как Джэйн Эйр страдала от голода и холода в каком-то жутком доме с другими девочками, там был рассказ про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, там был рассказ про доктора Джэкила и мистера Хайда. Как сейчас помню, мама мне сказала:

— Вот и наш папа, как доктор Джэкил с мистером Хайдом… если не пьет, то вроде приличный человек, а как выпьет, так настоящий мистер Хайд. Это болезнь, — говорила она, — алкоголизм, химическая зависимость, от этого и психика, и все меняется, разрушается совершенно, и тело тоже, печень, почки, мозг, все становится трухой…

Она снова читала: отрывок из Джека Лондона, из Хижины дяди Тома, ну и тому подобное…

Вот так, в подвале, я получал мои первые уроки английского. Иногда она пела французские песенки. В школе она учила французский. Английский начала в вечерней школе, потому что попала в вечерку, где не было французского. Она совсем чуть-чуть читала по-французски. Тоже какие-то тексты, совершенно бестолковые. Про парижское метро, день независимости, про то, как французский народ в один прекрасный день разобрал Бастилию по кирпичикам и сделал на ее месте площадь Звезды, про то, как строили Эйфелеву башню, про Эсмеральду и Кваземоду. Больше рассказывала, чем читала. Все это было нужно только затем, чтобы отвлечь меня от того ужаса, который наполнял нашу жизнь; жизнь, которая рушилась где-то наверху, — так начали совершаться мои первые побеги от реальности в подвал с английским и французским… Мне тогда было пять, шесть, семь лет, и длилось это довольно долго… и будто не в рост все шло, не в гору, как это обычно бывает: цифры взбирались вверх, а мы словно проваливались с каждым годом глубже и глубже, света в нашей яме становилось совсем мало… тускло было, как в этой бойлерной!

* * *

Мать подавала на развод, но им не дали развестись. Мы перебрались к бабке. Я спал на раскладушке, мать на софе дяди, сам дядя спал в спальном мешке на кухне, и тоже бывал пьян. Мать мне в те вечера рассказывала о своей жизни, о своей первой любви, она читала мне странные книги, большие взрослые книги.

Бабка и дед нас недолго терпели, вскоре погнали жить к папашке обратно. Мать этого не желала. Поэтому она спровоцировала развод еще раз. Она как-то пошла на квартиру, где мы жили, и стала, по ее словам, собирать вещи для ребенка, и тут вошел отец и…

Она сказала, что он напал на нее. По словам отца, мать обрушилась на него с табуретом — судья предпочел его версию. Медицинская экспертиза показала: след на его щеке и шее от острого края табурета и следы кожи на табурете тоже были найдены. Все было в его пользу (то, что он вырвал из ее рук табурет и тут же отдубасил ее до полусмерти, посчитали за самооборону). Он и засадить ее мог. О чем очень часто напоминал. А меня он собирался отправить в детский дом и позаботиться, чтоб я прошел хорошенькую школу жизни. «А то растет невесть что… — говорил он ей, сидя на полу по-турецки, пуская дым в печь. — Сопляк, как твой братец, тьфу!»

Мать лежала в портовой больнице. Мы с бабушкой ее навещали. Она носила большие солнечные очки, за которыми прятала следы побоев, но я все равно видел синяки, и она мне говорила, что это возникло на почве побочного эффекта от уколов, она говорила мне, что у нее болит живот, и ей делают уколы, от которых вздуваются на лице синяки.

Подробности я узнал, подслушав разговор деда с бабкой из туалета через вентиляционное отверстие. Они сидели на кухне, и голос деда становился как никогда внушительным и сильным, голос бабушки — каким-то чужим. Слова, которые они произносили, и предметы, которые они переставляли на столе, — все приобретало неслыханный вес, как это бывает во сне, когда пытаешься бежать и не можешь, наливаешься страхом и тяжестью. Так и там, там было то же самое. Вещи, о которых они говорили чужими голосами, становились как никогда реальными и внушительными, сам мир, услышанный сквозь вытяжную трубу, казался мне строгим, жестоким, пугающим, самым что ни на есть настоящим. То был мир взрослых: взрослых людей, взрослых отношений, взрослых вещей, взрослых, и в него я был посвящен посредством подслушивания. Впрочем, так было всю мою жизнь. В мир взрослых я проникал как-то тайком. То слушая, как в соседней комнате насилует мою мать отец, то украдкой с Власом листая порнографические журналы, то подглядывая, какие взрослые фильмы мои родители смотрят по финскому каналу… Но вытяжное устройство… это было самое страшное посвящение. Там-то мне и открылась история развода, табурета, побоев и всего остального…

Это событие, со всеми эксцессами, все равно ничего не изменило, скорей усугубило наши враждебные отношения, мы так и жили вместе — еще хуже, чем прежде.

Он пил больше, ругался сильнее, и так мы прожили еще дюжину лет, которые были украшены миллионами алых роз. Это были годы, сквозь которые, как сквозь тайгу, брели олени, были и яблоки на снегу, и здесь вам не равнина, здесь климат иной, и лавины шли одна за одной, и в итоге и Высоцкого, и Розенбаума — всю музыку отца я просто ненавидел. И его самого — как я его ненавидел! Все в нем мне было противно, все! Каждое движение: решительное, рубящее, точное; каждое слово, в котором слышалась сталь раз и навсегда отрезающих ножниц; его голос, в котором слышался клекот вулкана и лай всех собак, которых он отдубасил; его дыхание: глубокое, дремучее; его запах — чужой, первобытный, его тело впитало в себя запахи всех болот, что он прополз на своем брюхе.

Он был стихией — землетрясением, наводнением, цунами…

* * *

Отец стремительно опускался, он в первую очередь ничего не замечал вокруг, он даже, наверное, не замечал, что я повзрослел. Он так пил, что ничего не видел вообще! Его пытались остановить, ему пытались помочь или делали вид, что пытались. К нам приходил майор, который как бы взял на себя некое шефство над моим папашкой. Он приходил, пил чай на кухне, говорил с ним на отвлеченные темы. Мать к его приходу наряжалась, как полагается, они говорили о рыбалке, о том, что отец взял нас на Чудское на две недели, там он практически ни в одном глазу; спорт, они говорили о том, что он занял там какое-то место по самбо и боксу, неплохо пробежал кросс, поучаствовал в футбольной команде. Отец показывал рубцы на голени, говорил, что вон у нас футболист растет, и кивал в мою сторону. Майор улыбался, потом сидел на моей кушетке, спрашивал, как у меня дела в школе, мама показывала ему мой дневник, говорила: а тут вот пошли тройки… вот десятого по русскому… вот тринадцатого по математике… в эти дни… двоек пока нет, но вот троек до этого не было…

К нам ходили какие-то бабки. «Подослали», — кряхтел отец. Они были матерями каких-то служивших, каких-то начальников, была одна бабка, мать какого-то полковника, она все травами пыталась отца лечить. Приходили по две, по три… Они просиживали в комнате отца у телевизора, говорили о политической обстановке в мире, о том, что ситуация такая нестабильная, что надо быть начеку и нельзя себе позволить расхлябанность, с чем отец целиком и полностью соглашался, при этом они мельчили буханку хлеба в ведро, с которым по завершении сеанса выходили на улицу и кормили голубей на площадке перед Домом культуры. Запомнилась одна в беретке и зеленом пальто с платочком в птицах, в толстенных очках, очень пластилиновая бабка, вся такая тряпичная, кукольная до невозможности. Она долго настойчиво твердила, что отец непременно должен сделать душ в нашей квартире, повесить газовую колонку, чтобы он мог принимать душ, и все мы тоже, потому что душ снимает нервное напряжение.

А он:

— Мы в баню по субботам ходим.

Она ему:

— Баня тоже хорошее дело, но душ каждый день просто необходим.

И мать моя:

— Да, точно, под душем поры кожные открываются и тело дышит.

Он:

— Нуты… поры… скажешь…

Бабка:

— А Люба, между прочим, права, так оно и есть…

Травы, которые она носила, мать прятала, потому что отец их выбрасывал. Бабка часто рассказывала одни и те же истории про то, как она училась в институте здравоохранения, на каком-то факультете фармакологии и трав. Травы потом закрыли, но она сохранила все свои записи, приносила и показывала нам, и, в конце концов, оставила матери; та их спрятала, по вечерам, когда отец был на дежурстве, доставала и читала, как некоторые в те годы читали перепечатанного на машинке Солженицына.

Эта бабка проходила к нам дольше прочих, видимо, травы ей, и правда, здорово помогли сохраниться. Когда я подрос, она мне давала всякие интимные советы: во-первых, надо одно место всегда мыть и держать в чистоте, потому как там микробы очень быстро плодятся, там такая среда, способствующая гниению… И еще один из таких советов она сформулировала так: если появится такое желание необычное, побыть с женщиной, или там в голове фантазии вдруг начнут появляться, чтобы избавиться от этого, нужно встать в тазик с холодной водой, взять влажное льняное полотенце и обтираться им докрасна, тогда все сразу пройдет… Но я не хотел, чтобы это проходило, я не желал избавляться от этих фантазий. Поэтому ни разу в жизни не последовал ее совету. Как и мой отец: он тоже слушал ее, слушал — и все равно закладывал. Пьяный он часто говорил, что эти старухи, которые приходят к нам и толкуют про политику да здоровье, все они стукачки, проклятые сучки, приставлены к нему следить и пить его кровь. Чем больше он пил, тем меньше они ходили и, наконец, перестали доставать нас совсем. А он, сбросив с себя бремя этих ведьм, запил так, что уже ничто не могло его остановить. Отец часто мог притащиться с собутыльниками, финном Монданином и его братцем. Они садились на кухне и слушали Таганку или На Большом Каретном, пили какой-нибудь самогон. Дым стоял столбом, они перекрикивали друг друга, о чем-нибудь спорили, о каких-нибудь резисторах-транзисторах, вспоминали какие-то ламповые телевизоры, восхищались светодиодами или говорили о машинах. Братья отрубались, отец сидел до последнего, скрипел зубами и водил медведя: «…я тебе чо го-орю бля… я те чо сказал бля… я гоорю те нах…» и так далее, бред, просто бред. Потом он отрубался тоже, у него уже не было сил, чтобы крушить все вокруг и кричать, и доказывать всему миру, что «у него есть кураж».

* * *

О смерти его я узнал из письма дяди. Принесла его Дангуоле, принесла и убежала куда-то, кажется, проверить электронную почту. Я вскрыл письмо, ожидая просто какие-нибудь очередные упреки, напоминание о том, что надо бы письмо маме написать, и так далее.

Дядя всегда писал короткие письма, выражался предельно сжатыми предложениями. Но это было самое короткое его письмо; это вообще, наверное, самое короткое письмо, которое я когда-либо получал. Он написал: «такой-то умер, смерть наступила от сердечной недостаточности на фоне сильного алкогольного отравления, кремирован такого-то» — все!

Письмо меня взбесило. Ком, переходящий в лавину. Мне не было грустно, что отец умер, мне было как-то не по себе. Меня что-то начало душить изнутри. Гнев, который вскипал в крови. Вот эта лаконичность дяди добавила какой-то досады за отца, непонятные мысли стали приходить мне в голову. Все это клубилось, как копоть. Скрутил самокрутку, сел перед печкой, как он когда-то, смотрел на то, как горит письмо, и думал: «Неужели мой отец ничего большего не заслуживал? Ничего больше этой лаконичности?.. Вот если бы моему сыну так сообщили о моей смерти… Да и не имел он права так о нем, о его смерти, писать! Сколько бы плох ни был мой отец, сколько бы лучше его ни был дядя, — не имел он права о его смерти так вот сообщать! Тем более мне, сыну его!»

Знал бы он, что такое быть участковым в районе, где каждый второй дом — притон, чуть ли не малина, а каждый третий мужик сидевший, и нам приходилось в этом районе жить!

Отец говорил, что сам часами изучает портреты тех, кто в розыске, и меня поучал запоминать лица, тренировать память, даже приносил портреты разыскиваемых, показывал и заставлял вспомнить, не видел ли я кого-то и так далее… Иногда он издевался над матерью; он говорил ей, что засадит ее брата в тюрьму, ее лишит материнства, а меня отправит в детдом. Он, бывало, придет и выльет суп в унитаз — вари новый! Сварит — снова выльет со словами «будешь варить, пока не научишься»; или заставлял мыть полы: не успеет высохнуть — снова мой, пока не научишься! И пьян не был, был просто не в духе. Порой забавлялся, как ребенок; у него было спрятано не только оружие, но и всякие петарды, в том числе трубчатый артиллерийский порох; мы его в фольгу заворачивали, заряжали в тонкую длинную трубку, как в миномет, и поджигали — заряд с шипением вылетал и летел, сгорая на лету, фольга сыпалась, отпадая красивыми порхающими, завивающимися огоньками, в сумерках это было красиво.

Когда я подрос и, как дядя, стал отращивать волосы, даже заикнулся о джинсах, отец сквозь зубы сказал:

— Ты что, в американского ублюдка превращаешься! Ты что, советский гражданин… — и так далее…

Годы спустя, когда «все голосовали за Когана» и люди выходили с плакатами, писали на стенах всякое, разбрасывали по подъездам листовки, призывали голосовать, я просто сказал за обедом, что вообще ни за кого голосовать не буду. И отец бросил о пол кружку и зарычал:

— Не будь дураком! иди и голосуй за Вейдеманна! за эстонца голосуй! и голосуй за революцию! за их гребаную свободу иди голосуй! Может, потом, и правда, гражданство получишь!

А я, дурак, не послушал, упрямый глупец, а ведь он прав был, хоть ничего не понимал, а выходит он больше меня понимал. Если б я пошел и проголосовал за свободу — революцию — триколор, катался бы я сейчас без виз… А так приходится сидеть нелегал нелегалом, курить в печное отверстие и с этими хиппи каждую крону выкраивать на бутылку.

И все-таки он был сумасшедшим, настоящим психом… Это безумие выражалось по-разному. Оно прорывалось, вспыхивая в его глазах. И он брал ласты, баллоны, подводное ружье и уходил в море. Он рассказывал, как неожиданно зависал над бездной, где нет дна, — только чернота, только бездна, и трудно удержаться, чтоб не погрузиться в этот манящий душу мрак, и он погружался, до тех пор, пока над ним и под ним не было ничего, ничего кроме мрака.

— И тогда, — говорил он, — не знаешь, в каком направлении надо плыть, чтобы выбраться, куда ни плывешь, везде одно и то же — чернота…

Думаю, нет: я знаю, просто уверен, что унаследовал это его безумие, я в меньшей степени, но тоже безумен. Меня распирает та же неистовая, бьющая ключом энергия, но я не рискую гонять на машинах; я не переношу высоту, хотя влезаю на замок по шаткой лесенке, замазываю трещины, и тогда мне кажется, что я хоть на сколько-то приблизился к нему. Я не хочу погружаться, но ведь я закончил водолазные курсы и все-таки погружался.

Заслышал тогда шаги на веранде. Легкие веселые шаги. Дангуоле возвращалась из Коммюнхуса. Она ничего не знала и не должна была знать о моем отце. Я должен улыбнуться и скрыть мою грусть. Нелегал в розыске не имеет права рисковать свободой ради кратковременной слабости. Я не мог ей себя приоткрыть; сколько бы она ни говорила, что любит меня; сколько бы я ни верил ей, я не имел права ради минутного порыва себя сдать. Потому что она — часть этого мира. Открыл рот, шепнул, и мир тебя услышал. Так можно накликать беду. Поэтому ничего не сказал. Она так и не узнала о его смерти. Я не мог сказать, никому не мог сказать, что мой отец умер. Я узнал о его смерти, а вокруг все осталось по-прежнему. Так что умер он во мне для всех, окружавших меня, совершенно незаметно. Будто и не умер. И не сумев его как следует похоронить да помянуть, я ношу его в себе; поэтому для меня он все еще каким-то образом жив. Он умер для меня окончательно только после моего возвращения. Пять лет спустя.

Нас навестила бабушка. Мать меня готовила к этой встрече, как ребенка, наряжала, и все пыталась подсунуть те одежды, которые я носил до того, как уехал. Видимо, чтоб одомашнить; я все казался ей чужим. Мне было неловко. Бабушка сидела на моей кушетке; она была полуслепа; сидела и плакала. Рассказывала, как он там жил, на болотах, после того как мы поругались. Меня это резануло. Ведь я его практически выгнал. Так выглядело, будто я его выгнал. То есть он сам перебрался к болотам за город и поселился там. Еще до той ссоры. Он туда перебирался годами. То из подвала свои инструменты перевез. Потом машину в гараж. Потом свои чеканки, сабли, ружья. Поэтому было естественно, что он там осел. Но последним толчком стала наша ссора. Однажды приперся пьяный, стал ломиться. Я был в подвале, перебирал картошку. Услышал его рев. Поднимаюсь. Стоит. Качается.

— Твоя мать меня не пускает, — говорит.

— Правильно, — говорю, — делает, что не пускает. Ты — пьяный.

Он хитро так:

— Я принес картошку, капусту, помидоры, тут бабушка передала.

Я говорю:

— Сам жри свои помидоры.

Что с ним стало тогда! Он задергался. Побежал мешковато вниз. Стал судорожно распахивать окно подъезда. Будто собираясь выброситься. Вытряхнул сумку. И все приговаривал:

— Так я и передам бабушке, так и передам. Вот так и передам…

Бабушка долго ходила и все мирила нас, мирила… Я один раз съездил, повидался. Разговор получился ни о чем. Это была наша последняя встреча. Я его запомнил с большим бронзовым пузом, с тяжелым ключом от гаража на груди, в закатанных по колено военных штанах и сандалиях.

Бабушка рассказала, что он все бизнес какой-то начинал. Ухмыльнулась даже тихонько. Таскал со свалки двери машин, правил вмятины и толкал на рынке. Потом вулканизация, покраска, ремонт. Затем купил какой-то старый ЗИЛ, чтобы на нем перевозить что-то. Какой-то металл. У него было много идей. Как всегда. Жил он с какой-то бабой и двумя ее детьми. Жили они на его ментовскую пенсию. Этого, конечно, не хватало. Он пил все больше и больше. Работать ему не удавалось, его отовсюду гнали за пьянку. Сказала, что они порой так нуждались, что одной зимой даже полом топили. В это было трудно поверить. Жить посреди леса и топить полом?! Бабушка говорила, что отец докатился до самого предела. Сам он ей это объяснил тем, что не запасся дровами потому, что был занят отопительной газовой системой. Он провел газ в дом. Он ей даже демонстрировал. В огороде он завалил старый колодец гнилыми листьями, провел от них трубу в дом, и гниение давало те самые испарения, натуральный газ, которым он собирался топить. И даже топил! Он подключил плиту к этой трубе. У него все было на высшем уровне. Даже тумблер был. Трубки, перетянутые металлическими жгутиками. Газ, шутка ли! Я представляю, с какой важностью он этим занимался. Скорей всего, чувство важности усиливалось сознанием значимости дела и той халявы, которой он собирался пользоваться. Из дерьма качать газ, отапливать им целый дом, да еще и еду готовить! Можно нарыть побольше колодцев, весь огород завалить дерьмом, протянуть трубы к соседним домам, взимать небольшую плату и в ус не дуть. Но зимой ударили морозы, листья замерзли, топить стало невозможно. Пришлось рубить пол. Меня бросило в холодный пот от этой истории.

Дальше — хуже. Он стал пить всякую дрянь, спирт, брагу, он спивался, спивался и спился окончательно. Бабка его у себя держала. Приходил к ней больной, как кот изможденный. Она его отмывала, поила супом. Он трясся, блевал, заваливался в койку, а спать не мог, его трясло. Они с дедом ему бальзам Биттнера давали по ложке, тогда его как-то отпускало. Недели две-три держался, потом срывался, уходил… И начинал все по новой. К тому времени он потерял всякую работу; кое-как тянули лямку вчетвером, он, его баба, ее дети. Бабушка сказала, что под конец было совсем плохо, так плохо, слов нет; какие-то бомжи со свалки у него там жили, какая-то гоп-компания, все ходили, побирались, воровали, лазили по огородам — жуть! Он приходил к ней реже и реже; пытался завязать, спрятаться, залечь у нее. Просил, чтоб не отпускала его; просил, чтобы привязала. Это уже было безумием. Начинал метаться, спрашивать, где я, хотел со мной повидаться напоследок. Она говорила, что я уехал в Россию, на родину дедушки, учить детей русскому языку и литературе, плела, что на ум приходило, лишь бы он успокоился… Он уходил.

Последний раз он как-то совсем успокоился, ушел, потом нашли его: по пояс голый, с ключом от гаража на груди, с пустой бутылкой водки, в сбитых сандалиях, он лежал под яблоней, которую только что покрасил, в том саду, где когда-то в коляске спал я.

4

Никогда не знаешь, в какое время суток выходишь. Окна нет, часов нет — прикидываешь на глазок. По котлу определяешь. Каждый час просыпаешься. Стаж — семь лет сторожем в двух местах. Забыл, что такое сон без задних ног. Да и травка уже не держит. А без нее вообще сна нет. Потом с этим индусом связался. Еще тот перекати-поле. С ним совмещение ночи и дня завершилось. Теперь выйдешь ночью — изумляешься. Выйдешь днем — опять изумляешься. Все одно. Дождь. Сумрак. Тоска до костей проедает. По-быстрому до сарая и обратно. Только елки меня и видели. Раз в неделю. Зола теперь единственный повод выйти из замка. До этого целый месяц еще два дома отапливал. Кормил котов и чертову черепашку. Неблагодарная тварь.

Ивонна и Басиру попросили присмотреть за домом. Черепашку им подарил какой-то непальский мальчик. Она там что-то у них символизирует. Для нее был специальный корм оставлен; он лип к пальцам… Кормить ее надо было раз в сутки. Руки пахли кормом постоянно.

Дом Басиру и Ивонны выстроен из бывшей конюшни, чувствуется в нем какая-то изворотливость человеческого ума; надуваешь воображением комнаты, наполняешь их теплотой домостроя, стараясь не замечать каменного пола, сводчатого потолка, низких подвальных окошек, бревенчатых колонн. Четыре комнаты — одна к другой. Как стойла. Рядком. Две по обе стороны прохода. И черный выход есть. Сквозной дом. Холодный. Топить надо.

Уехали на фестиваль этнического искусства, куда-то в Индию. Они тут все стремятся в Индию. Аборигены из Индии бегут в Европу, потому как у них там даже крысы живут лучше, чем люди, а эти, любители экзотики, наоборот, туда, в храмы, к крысам. На фестиваль теперь какой-то намылились. Столько денег потратили. И все зачем? Чтобы поучаствовать. Подергать музыку за струны и мудрость за бороду. Потом привезут пестрый плакат, где в списке из сотни имен будет и имя нашего гамбийского великана, и три сотни фотографий. На них будет то же самое, что и на всех прочих, привезенных с других подобных фестивалей. Там будут крикливые негритянки в пестрых тряпках, там будут дудки, карнаи, сурнаи, и там будет Басиру со своей корой.[43] Он будет как всегда в мантии, у нашего джали будет лицо, как у Джими Хендрикса, рядом будет стоять уникальный африканский бас (единственный в Европе, как и кора). Будут прочие экстравагантные участники. Все будут улыбаться, стоять с открытыми ртами и закрытыми от удовольствия глазами, как в религиозном экстазе. Блаженные. Дети Земли. Будут еще видеозаписи. И там будет то же, что мы уже видели. Басиру будет стоять на сцене и доносить до горстки людей, что Басиру и его кора живут в Хускего…

— Это такая маленькая деревушка в Дании, — скажет он, настраивая струны коры. — В Европе, — скажет он, не глядя в зал.

— Почти на самом севере, — он будет говорить с типичной для африканца застенчивостью. — Там холодно, там все время идут дожди. Но Басиру и его кора живут в маленькой деревушке, которая называется Хускего. Там, в Хускего, живут свободные люди. Они свободны от законов, обязательств и предрассудков. Себя они называют по-разному. Кто себя называет хиппи, кто буддистом, кто анархистом, кто растаманом… То, что они зовутся по-разному, не меняет сути, потому что суть одна. А именно — все они ценят свободу… Поэтому они выбрали для себя не комфорт квартиры в грязном шумном городе, а деревянный, сколоченный из мусора домик или вагончик… Они выбрали сто квадратных метров свободы, вместо тысячи километров индустриального рабства! Они выбрали искусство и дух! Они выбрали Землю и стали ninjos del mondo! Следующая песня посвящается им…

Уехали они на месяц. Поздний октябрь. Дожди. За месяц все отсыреет. Но топить было просто. Забросил угля. Закрыл. И забыл до конца дня. Вечером пришел, еще несколько совков забросил, и до утра…

Дом Люкке топить было невозможно. Там была просто игрушечная печь. Для грандиозного стеклянного дома это просто смешно. Однако это был настоящий дом. Такой дачный стеклянный дворец. У нас таких в Пирита несколько. Все строили эстетствующие бюрократы, хапнувшие, когда можно было хапнуть и не сыграть при этом в ящик или за решетку. Ее дом я топил брикетом, потому как дров у нее не было, а уголь та печь не тянула. Не понимаю, как она там живет. Странная тетка. Она усыпила свою овчарку, чтобы ей разрешили жить в Хускего. Ведь в Хускего нельзя с собаками. Только чау мистера Клауса получил разрешение на проживание в Хускего. Только потому, что чау из Китая, а там едят собак. Поэтому пес Клауса, Русти, получил своего рода убежище в Хускего. А овчарок не жрут в Китае. Эти спортивные немецкие собаки работали в лагерях у немцев. Это тренированная для нападения на человека собака, которой нет и не будет места в Хускего. Люкке очень хотелось жить в Хускего. Она продала свой дом в городе и купила этот оранжерейный. Она уже почти въехала. Но ей сказали, что она может тут жить только без собаки. И тогда она нашла единственное решение. Она усыпила свою собаку.

Когда я об этом узнал, я стал на нее смотреть совсем другими глазами. Когда же я узнал, что у нее два сына, тамильца, которых она привезла из Шри-Ланки, усыновила, все чин чинарем, я понял, что она просто сумасшедшая. От тоски с жиру бесится.

Старая. Работает с кофе пополам в какой-то социологической конторе, продавая вычерченные диаграммы взлетов и падений экономики различных предприятий. Она безобразна. Придурковата. Одевается странно. Любит шляпки с перьями или цветами, шляпы с полями, веера, шали и броши. Полная безвкусица. Свой стиль она называет «меланж», произносит это слово в нос и старается при этом так, что хочется высморкаться.

За глаза мы зовем ее Свиньей.

Топил ее дом для видимости. Приходил, забрасывал брикет, скручивал джоинт, готовил себе кофе, выпивал его с косяком и, как только печь гасла, не успев разгореться, уходил обратно в замок с чувством наметившейся изжоги. Уходил как навсегда.

— Все! — говорил я. — End ofstory!

Даже не заглядывал внутрь. Потому что знал — там ничего не сгорело. Тлело-тлело и благополучно умирало. На следующий день приду и запалю опять. Плевать!

У меня всего достаточно. Сумку с макаронами и консервами, которую мне оставила Люкке, я давно перенес к себе. Но за это я возьмусь только в самом экстренном случае. Такие подарки можно жрать только тогда, когда уже все самое поганое съедено. Такие подарки разве что на Батарее под новый год дают заключенным.

У меня есть мешок риса. Два ящика бобов. Тунец. Мука. И я не теряю надежды, что мистер Скоу приедет раньше, нежели я все это съем. Надеюсь, он меня избавит от несчастья варить макароны Свиньи и открывать ее консервы.

Если поразмыслить, то я могу теперь не вылезать из замка вообще.

Разве что с золой. Пройтись до сараев и только.

Хотя мог бы и этого не делать. В замке полно как мешков, так и комнат, в которых никто не живет. А шкафов да чуланчиков еще больше! Я давно перестал свое пальто в шкаф вешать — потом год искать будешь и все равно не найдешь, найдешь, но чужое, оденешь его и ходить будешь, о своем забудешь! Вот так и с людьми. Войдет человек, а выйдет через месяц, и сам себя в зеркале уже не узнает.

Так с литовцами было. Они мне об этом целый месяц толковали. Устал кивать. Мне это знакомо. Только со мной так не будет. Поздно. Я уже давно потерялся. Аукать нет смысла.

Можно запросто набивать пластиковые мешки золой и складировать их в комнатах. В шкафах!

Хорошая мысль.

Или даже в самой библиотеке.

Нет, до библиотеки я не дотяну. Такой мешок — нет. С моим коленом на второй этаж? Шутишь? Лучше где-нибудь в подвале. В прачечной. В одних уголь, а рядом зола. Вот так же, как мертвые рядом с живыми.

Уголь. Полный подвал угля. Четыре тонны мрака. Четыре тонны одиночества. Четыре тонны тоски. Такой балласт, хоть в петлю. Эти мешки лежат, как покойники. Один на другом. Один на другом. Даже не верится, что все их я один перетаскал.

А где все эти умники были, когда старику пришла в голову эта шальная мысль запустить систему? Где? Как ветром сдуло. Ни одного. Никто не остановил, не образумил.

Те, кто был, покрутили пальцем у виска и отошли в сторонку смотреть да похихикивать, шептаться между собой.

Еще бы! Им за радость над старым потешаться.

Мне наплевать. Буду носить, сказал. Все четыре тонны кошмара. Машина за машиной. Только влезай в кузов и сбрасывай. Раз… Раз… А потом в подвал. Один на другой. Один на другой! И опять в кузов. Сбрасывай. Спрыгивай. На плечо — и в подвал. Один на другой. Жара…

Хорошо у них уголь пакуют. Мешки легкие. Не то что те удобрения в колхозах!

Угля было так много, что пришлось весь подвал предварительно опустошить от всего хлама, что старик накопил за сорок лет.

У него хобби. Нет, страсть, а не хобби. Они — он и его дружок, Шнайдербильдт, отошедший от дел фабрикант, — посещают рынки дешевой распродажи подержанной мебели. Обалдеть можно.

Этот Шнайдербильдт — миллионер в парике, на джипе новеньком ездит, а все таскается по барахолкам. Не уймется старый.

Говорят, раньше по бабам бегал, ширинку не успевал застегивать, только в путь. Так теперь по барахолкам. Вот так его переклинило. Нашел замену. И нашего мистика с собой, за компанию. Тот женщины не знал, вся жизнь — книги да странствия по монастырям да ашрамам. Короче, те же барахолки. Лапидарии заспиртованных цивилизаций. Вся жизнь — одна сплошная кунсткамера. Скупает всякое старье, всякую рухлядь, и в свой храм тащит.

Говорит, монахи в любой момент пожаловать могут, из Петербурга приедут, им и сесть не на что будет, не с чего кушать… Блаженный.

Шнайдербильдт еще тот делец. Приезжает на своей газонокосилке. Травку пострижет, в калитку к хиппанам стучит.

Вот травку, мол, тебе, Нильс, постриг, хорошо?

Нильс говорит: да, хорошо.

Ну, раз хорошо, сто крон с тебя, дорогой.

За что?

За работу.

Так я не просил.

Так хорошо же!

Вот так до сих пор промышляет. Мало ему своего имени, растянутого на три сотни метров. Едешь вдоль фабрики в город и не объедешь:

SCHNEIDERBUILDT…

Конца-края не видно! Так своего имени еще никто не растягивал. Разве что тот, кто реке свое имя дал. А этот по секонд-хендам еще лазает. И нашего за собой тянет.

Ну да ладно, нашему простительно, у него хотя бы замок есть. Эти руины. В них все это барахло как-то к месту. Комнат в замке много, и в них никто не живет. Это хоть как-то оправдывает старика. Да и беден он. Ему со всех сторон простительно. А тот — миллионер, и уже за девяносто перевалило. Стеклянный глаз смотрит в небо, кончик языка выглядывает из уголка рта, смотрит вниз, вставная челюсть клацает, весь аккуратный, как игрушка с конвейера, кожа на нем скрипит, все морщинки на лице кажутся только что рукой мастера выделанными. И наш рядом с ним — без зубов, борода до пояса, весь в лохмотьях, веревочки из рукавов свисают, кушак болтается, на спине плющ — бизар, да и только.

Влезают в фургон и едут со скоростью 55 километров в час на очередную распродажу старья. Все от них шарахаются на дороге. Съездил я с ними как-то. Такая бодяга, слов нет. Над каждой тумбочкой будут раскладывать пасьянсы своих умозаключений. Ощупывают ее как семь слепцов слона. Будут битый час думать-гадать, что им брать, а что нет. И самое главное: почему! Потом он в замке перестановку делает: со второго этажа спускает мебель на первый, на место той поднимает только что купленное. То старье, что было на первом, идет в подвал. А то, что было в подвале, идет либо в печь, либо на свалку. И все эти перестановки совершают люди вроде меня. На подхвате. Вольнонаемные дурачки. Случайные проходимцы.

И вот перед тем как привезли уголь, пришлось весь этот брик-а-брак из подвала выносить. Это был подвиг. Для старика — проститься со всем этим хламом. Кое-что он продолжает в сараях хранить, но это уже так, инертное пребывание отживших свое вещей, это уже не сами вещи, а память о временах, которым они принадлежали, когда были вещами. Труха, одним словом. Один оборот в замке, и их отнесут на помойку.

Для меня это тоже был подвиг. Выносить все эти обломки распадающихся на части калек. Один стол на восемнадцать персон чего стоил. До сих пор попадаются его ножки. Какие-то сосуды со сгустившимся осадком прошлого столетия на дне; ширмы, раскладывающиеся в руках. Большие часы с тяжелым маятником (выносил как сердце старой эпохи, за что был мстительно ужален выскочившей пружиной) рассыпались на множество звонких деталей; несколько кресел, вздыхавших, как легкие астматика. Диван — его я разрубил безжалостно на части, иначе было не вытащить (как его вносили — не представляю). Рубил с особым наслаждением. Мне казалось, будто я таким образом разрубаю некий символ традиционных представлений о соитии.

Стол туда, табуретки сюда, зеркало направо, велосипедные колеса налево! Это было похоже на санинспекцию или Французскую революцию (Франция у меня всегда ассоциировалась с подвалом и всяким старьем). Мы торопились. Должны были подъехать машины. Ждали их со дня на день. Будто войска. В подвале всегда было мало света. Мало света — это слабо сказано. Все это было как-то судорожно, спешно, впотьмах, на ощупь. Как в историях с подменой младенца. Было и блуждание коридорами в болезненном бреду; было и столкновение лбами в самых неожиданных местах и позах; была неловкость, спотыкание, ушибы о косяки, прищемленный палец. Запах усугублял. Неспособность старика принять решение, куда выносить — на свалку или все-таки в сарай, бесила. Про себя проклинал его, когда нес ему показать очередную табуретку, чтобы он сказал свое последнее слово, что с ней делать.

Слава богу, система запустилась (старик сказал, что если бы она не заработала, кто-то должен был бы топить печи во всех шестнадцати комнатах замка! Я бы убегался!). Начал топить. Забрасывать уголь. Потеть. Жариться заживо. И все это под звуки Einsturzende Neubauten. Гюнтер скачал мне пару дисков. Я ему поправил крышу — она у него была потрепана ураганом и протекала с тех пор. По крышам лазить сам он не мог, а в Интернете запросто.

Как только у меня появились их диски, замок превратился в кузницу кошмаров. Копал уголь, дымил травой Клауса и воображал себя мифологическим кузнецом, который выковывает кошмары для всех гадов этого мира.

О, если одному гаду стало тошно на душе из-за того, что я тут такое пекло устроил, то мне уже хорошо!

Очень часто я размышлял: будь у меня на самом деле такая сказочная, такая фантастическая возможность — насылать кошмары, то с кого бы я начал?.. и что бы такое я пожелал тому увидеть?..

Я мог об этом думать часами!

* * *

Спину ломит. Ноги гудят. Руки трясутся. Валюсь на топчан. Заворачиваюсь в ватник. Ногами сбрасываю сапоги. Закрываю глаза…

Аня была маленьким чудом в театральном кружке, куда меня отвела мать. В Дом культуры напротив. Когда болел, я доставал мой бинокль и смотрел, как идет репетиция. С видом балерины Аня гуляла по сцене. В то же время у меня за стенкой рокотала гроза. Я старался сделать все возможное, чтобы как можно меньше оставаться дома и как можно чаще бывать с ней. Она жила на параллельной улице, которая называлась Кунгла.

Мы ходили в школу пешком. Ждал у ее дома, она выходила, мы шли. Или встречались на перекрестке. У меня портфель темно-синий с мухомором, у нее — рыжий, с маленькой божьей коровкой на зеленом-зеленом листе. Одеты мы были в темносинюю школьную форму, фуражек не носили. Потом у нее был кремовый плащик, который взрослил ее, большой веселый бант, косички золотых волос. Она уже тогда знала почти весь английский. И прочитала сто книг! Так докладывал я восторженно маме. Мы ходили в школу пешком вдоль трамвайной линии, и она меня спрашивала, знаю ли я, почему моя улица называется Kalevi и что это значит? Я говорил, что не знаю, и она объясняла… Мы шли мимо завода, подходили к большим окнам зала, где играли музыканты, и Аня спрашивала, знаю ли я, почему улица, на которой она живет, называется Кунгла и что это значит? Я не знал, и она объясняла. Шли дальше, останавливались у переезда, ждали возле машин. Она показывала на знак стоянки и спрашивала, знаю ли я, что он значит? Я не знал, заглядывал в машины, находил маленькие часики, смотрел время, говорил, что у нас еще вагон времени, — просто хотел показать свою взрослость, что я что-то знаю. Шли дальше — она произносила английские слова, спрашивала, знаю ли я то или другое слово, я признавался, что не знал, она переводила, переводила, словно читала словарь. Мы доходили до моста, по которому она так ни разу и не прошла; она говорила, что мост слишком старый и вряд ли надежный.

Надежность — это то, что ей требовалось уже тогда, в раннем детстве. Гарантии, стабильность и человек, на которого можно опереться. Человек, с которым можно строить семью. Человек, который будет обеспечивать семью, который… и так далее, и тому подобное. Как ее отец!

Ее отец, Дмитрий Иванович, руководитель кружка, был намного старше моего; степенный, солидный, но без надутой важности. Была строгость, была мысль в лице; мысль, усиленная толстыми линзами старомодных черепаховых очков. Сорванный хриплый голос. Морщинистость, седина, крупные уши, складки на шее, которые довершали его образ и превращали в моем воображении в мудрого мага. Он строил свою жизнь, как архитектор, и в результате построил очень интересный мир порядка, покоя и гармонии (для меня совершенство этого мира начиналось с Ани: она была идеальна — я был влюблен, я был одержим, я думал только о ней!); в их доме я был изумленным гостем, почти инопланетянином. Я не догадывался, на чем это все держится. И как удается всем предметам излучать столько покоя… не понимал, что все это выстраивалось из простых вещей, которые знали свое место, а не пропадали невесть где. Я с трепетом входил в их светлую маленькую квартиру. От волнения у меня увлажнялись ладони, когда я подходил к их двери, когда приподнимался на цыпочки, чтобы дотянуться до звонка. У них был необыкновенно мелодичный звонок. У них на двери была медная табличка с именем Winther — это было имя тех, кто проживал в этой квартире до них.

Дмитрию Ивановичу было так мало дела до всего, что происходило вокруг, что он даже не потрудился снять табличку. Он говорил, что сохранил ее, как «музейный экспонат».

У них был необыкновенно сладкий запах в комнатах. Дмитрий Иванович курил трубку, в его комнате были двери на балкончик, на котором росли в горшочках цветы. В комнате моего отца тоже были двери, тоже был балкончик, и тоже были цветы — но все было иначе. В нашем доме чувствовалось устрашающе грозное присутствие чего-то дикого, словно сквозь нашу квартиру бежал бурный горный поток, который мог разнести в щепки шкаф, побить посуду, наставить синяков. В их доме всюду чувствовалось душевное тепло. Пианино, раздвижной столик, цветной телевизор, который меня моментально пленил: я часто просился к ним смотреть В мире животных и Клуб кинопутешественников по цветному телевизору — великолепный предлог!

Все это было помешательство, и оно длилось годами… Странность моих чувств к Ане заключалась хотя бы в том, что я долго верил, будто она не просто девочка, а маленькая фея, некое сказочное существо. Я верил, что она постоянно подглядывает за мной, даже в тетрадь из-за моего плеча, когда я делал уроки, и я старался, чтоб все было безупречно, не ругался матом, не плевался, ощущая бдительное присутствие феи подле себя… Я верил, что ее предназначение — творить чудеса, удивлять, появляться в снах, исполнять желания хороших людей, что ее métier[44] — творить какое-то волшебство. Даже если она это и скрывает, даже если она этого и сама не знает, то со временем непременно разовьет в себе какие-то необыкновенные качества и станет такой же, как и прочие феи. Так я считал. А потом я с кем-нибудь сталкивался, убегал от какой-нибудь кодлы по крышам гаражей, и снова до исступления хотел быть страшным, сильным и наглым. Наверное, этот изъян повлек сильное искривление моей судьбы.

Обостренные до бессонницы чувства были нужны затем, чтобы заглушить ужас, который властвовал надо мной. Был необходим какой-то анестетик… Измученная изнанка требовала чего-то… помертвевшая от страха кожа жаждала нежности…

Я смотрел на них — Дмитрий Иванович, Аня, ее важная мама (пестрые птицы на темном шелковом платье; три крупных кольца на музыкальных пальцах; темно-красный лак, тяжелые бусы) — и чувствовал себя маленьким бесом, который закрался змеенышем в этот рай.

Их семья мне казалась образцом, который я долго и отчаянно искал (я перебрал много семей, и в каждой было что-нибудь гаденькое, запашок затхлости, неряшливость, раздражительность, подтяжки, которыми били, стоптанные до дыр тапки, какая-нибудь роковая мелочь — ссора бабушки с дедушкой, которую я случайно подсмотрел, — из-за такой мелочи лопался мыльный пузырь иллюзии, и я не верил, не верил, не верил, ни во что на свете не верил!). Семья Ани была почти противоестественно идеальной, и долго противостоять хаосу, который надвигался, наваливался, не могла; распад входил в их дом каждый раз, когда в него входил я; мир уродливый рассматривал мир красоты моими наивными глазами. И он начал потихоньку давать трещины…

Так оно примерно и было… или мне думается, что так было…

А может быть, это все безумие… глюки… и все было иначе… я просто придумал… любовь, гармонию… все это сказка, пустая мечта…

Но я любил ее — пусть заблуждался, пусть выдумал ее себе — но любил-то я ее по-настоящему!

Может, этот уголь, бойлер, холод и убогость этого замка — все это как раз и есть теперь то, что когда-то для меня было любовью. Только теперь это выражается в кубических метрах воды. Некий бизарный кубизм, который восполняет мне любовь; по-своему замещает ее, как методоном заменяют героин.

Он умер, и его смерть нас сблизила еще сильнее.

Теперь я допускаю, что ее встречные чувства — то, как она прижалась ко мне, там, за шторой, — это могло быть от отчаяния. Чтобы заместить отца мной или чем-то, что она хотела во мне видеть. Не знаю… Если так, то там оставались зияния…

Что бы то ни было, это было таинственно и прекрасно.

И это не повторится никогда — во всяком случае не повторилось до сих пор… Мне кажется, что я это уже тогда сознавал: неповторимость тех переживаний… Будто прошел сквозь двери, которые навсегда остались за спиной, и чтобы пройти сквозь них снова, надо заново родиться. Есть сны, которые возвращаются, а есть те, что вспыхнут раз, озарят всего изнутри и — уйдя навсегда — в душе оставят и радость, и грусть, и смутное припоминание того, что ты когда-то прежде знал и этот день, и этот наклон головы; и велосипед катил в конце залитой солнцем улицы, посверкивая спицами, и бархатная тень кралась, наступая на пятки, и вскрикнувшая ласточка, стремительно разрезав надвое небо, ты уже тогда знал: запомнится навсегда, но больше не пролетит с тем же криком над головой.

В этом был ужас и счастье одновременно.

Мы вместе уходили куда-нибудь в город, прятались от всех, в какое-нибудь укромное местечко, где, обнявшись, часами шептались; блуждали коридорами Дома культуры, прикладывали ухо к дверям, заглядывали в замочные скважины, прятались за шторами, рассматривали картины, ходили в библиотеку… Подолгу смотрели, как марширует оркестр пожарных, как они топают, гремят вразнобой, сбиваются, наступают друг другу на ноги, спотыкаются, падают, сами смеются, встают и все начинают заново. И шаги, и тарелки, и помпа, и щеки, и брови… последним шел тяжелый барабан, его нес тощий дядька, у которого болтались шнурки и плескались на ветру штанины. Весеннее солнце переливалось в надраенных инструментах, смеялось в небе, надрывно смеялось над нами. А потом, развалившись на газоне за колючими кустами, они пили пиво, разложив на газетах закуску, спрятав пятилитровую банку за барабан. Их блестящие шлемы, корнеты, валторны, тромбоны, трубы, горны, саксгорны лежали поодаль, как разобранная на детали солнечная машина, на которой они приехали, и теперь, поблескивая пуговицами, расстегнутые, красные, развалились, смеялись, курили, жестикулировали, показывали друг другу татуировки. Тонкотканое облако замерло в умилении. Любопытная береза подслушивала. Трепетали кусты. Весна подглядывала за нами. Весна 1985-го. Весна моей первой любви, первого поцелуя, первого счастья, которое было тем слаще, что в моей жизни, которая начиналась по ту сторону нашей двери, творилось черт знает что. И битая посуда, и брань, и издевательства, и дым столбом, и чад, и угар, и по ночам приведенные, допрошенные, прикованные к раскладушке малолетние преступники, которых отец ленился тащить в участок, потому как сам не был трезв. Его друг Монданин с его всегда плавающими глазками, жвачкой речи и извечным вопросом:

— А скажи, кто все-таки выиграл войну?

— Какую? — мог рявкнуть отец.

— Мда… вот именно, — говорил Монданин, — вот и я про что… вот и я говорю: какую?..

И прочий срам…

* * *

Дмитрий Иванович умер неожиданно. Как в пьесе. Заболел и скоропостижно скончался. Ушел, унеся с собой в могилу тайну своего романа, который писал всю жизнь.

Так сказала Аня. Он писал его, сколько она себя помнила, воевал с какими-то людьми в том романе, что-то доказывал кому-то… кто отклонял его рукописи…

Она плакала.

О его смерти говорили обычные вещи: «свое сердце загнал работой», «неутомимый, он ни секунды не отдыхал», «он так много сделал для всех и для детей в первую очередь» и так далее.

Да, он много работал. Его повести пылились в издательствах, благополучно превращаясь в то, чем он это все частенько и называл, — в «макулатуру». Его «большой роман» ветвился, ветвился, но так и не был закончен. Он был вынужден делать постановки, писать нелепые сказки, которые его многократно просили упростить. Он себя загнал. И когда его не стало, силы, которые придавали целостность тем частям, из которых состояла картина их жизни, перестали действовать. Некоторое время это жило, некоторое время они двигались по инерции в той же сфере, по тем же законам, по той же орбите, но не так долго, как хотелось бы. Не знаю, откуда он взялся, этот офицер в синих штанах и круглым барабанным животом. Не знаю, через какую дверь он вошел. Страшно подумать, что через ту же, через которую вынесли Дмитрия Ивановича осенним вечером, когда он прилег после чая, и неожиданно встали часы, хлопнула форточка, его сердце встало, чтобы вошел в лакированных ботинках розовощекий офицер. Он мог расстегнуть свой пиджак, поблескивающий пуговицами, мог погладить брюхо и спросить:

— Я вас не шокирую своим животом?..

Идиот… Я его тихо возненавидел.

* * *

Их дача, опутанная стрекотом кузнечиков. Так быстро и так дешево проданная. Клематис, пионы, рододендрон зачахли… Одичали лимонник, ракитник, карамель… Повыползали лопухи, папоротник, молочай… Наглые поганки… Вдоль дороги разросся борщевик… Все соседи повымерли; одна единственная тетка (и та горбатая с одним глазом), призрачно мелькнув у калитки, сказала, что скоро все сровняют бульдозеры, земли идут под автостраду или что-то еще…

А как было уютно покачиваться с тобой в гамаке! Солнце пробивалось сквозь листву вишен, сыпались лепестки, падали капли, стук машинки, как ход часов. Камин, который он сложил сам, своими руками, с любовью, каждый кирпич; некая походная неприбранность, плед на старом кресле; запах сырости, некая сказочность; вареники, пирожки, снова Степаныч с ведром, полным грибов, встанет перед нами, расставив ноги в высоких сапогах, достанет гриб и рассказывает:

— Иду, смотрю прячется за пнем от меня, шляпку на глаза надвинул, думает не увижу… ан нет, родимый!.. назвался груздем, полезай в кузова!

Тропинки, на них улитки, кусты малины… Степаныч из-за куста смородины запускает над нами радугу из шланга, и мы, мокрые, бежим со всех ног, задыхаясь от смеха, вслед нам летит его гогот. Мокрые, стоим, собираем малину… Крупная, тяжелая… Полные ладони… Подгнивающий разваливающийся крыжовник… Стертая временем жизнь.

Ее отец ушел, не дождавшись поражения Карпова; следил за каждой партией, расставлял фигуры на доске, задумчиво смотрел на них. Осень 85-го. Вечный чемпион ведет у молодого кучерявого претендента; после одной из бесчисленных ничьих Дмитрий Иванович складывает фигуры, убирает шахматы в шкаф.

— На мой взгляд, все понятно, этого и следовало ожидать… Сюрприза не произойдет. Чемпионом был и останется Карпов, — говорит он и умирает.

На следующий день Карпов проигрывает, и мир начинает скоропалительно перестраиваться. Меняется, ломается, делится на клетки. В каждой клетке своя мера и свое мерило. «Прожектор перестройки» светит. На свет летят насекомые. Появляются самозванцы, строят пирамиды, становясь фараонами. «Дока пицца — нельзя не соблазниться», «Пейте пиво от Орлана». Процесс набирает обороты. Ускоряется. Кузнецы на свой лад перековывают кобылу, которая вот-вот сдохнет и начнет разлагаться. Прачки перестирывают какие-то грязные деньги. Журналисты выносят сор из государственной избы. Санитары выносят журналистов ногами вперед. Папарацци злорадствуют; грядет великий всенародный климакс; подмигивают 600 секунд; ВИД; Музобоз, MTV. «Новое поколение выбирает». Путаны; порошки; иглы… Маленькие Веры колбасятся. Интердевочки натягивают сапоги и укорачивают юбку до лобка. Танки давят людей в Вильнюсе. «Цой — живой!». Палят в Белый дом. Сжигают танкистов заживо. Наконец, свершилось: свобода, независимость, недоумение. Мельники перемалывают тонны муки. Архитекторы воздушных замков конструируют мясорубки, в которые забрасывают батальоны, вынимают оружие. Тонны сахара растворяются в воздухе. Промышленность пускают на шарап. Распахиваются закрома для всех крыс. Продается все, пока есть дурачки, готовые купить. Все становятся фокусниками, фиглярами, ловкачами, стрелочниками, козлами, лизоблюдами. Люди исчезают, как Гудини. На них списывают миллионы. Восстают из мертвых на Елисейских полях. Министры теряют дар речи, впадают в транс или маразм, поражают весь мир своей неспособностью дать какой-то вразумительный ответ на то, куда делись капиталовложения миллионов. Их места занимают люди со способностью предсказывать стихийные бедствия с точностью до секунды. Новые маски, новые правила игры. Боксеры сдирают юбки с проституток и куртки с первых предпринимателей. Громят киоскеров и чебуречников, жгут офисы и машины, пугают газовыми пистолетами. Распальцовка танцует перед носом каждого прохожего, менты открывают карманы и закрывают глаза, душат кошек по подъездам и вылавливают трупы из карьеров со скорбным выражением лица, приговаривая, что за такую работу им мало платят. Они заводят дела на фантомных убийц, шьют штаны с оттопыренными карманами, делают в своих ящиках двойное дно, чтобы там завелись тени, страх и сомнения. Прилагают максимум усилий, чтобы сделать как можно меньше. Заметают следы за убийцами, требуют за это накинуть. Бюрократы, манипулируя законами и архивными документами, растаскивают земли. В карьерах всплывают трупы с проволокой на шее. Родственники травят друг друга, каждый смотрит волком, скалит зубы, готов рвать на куски за квадратные метры. Все смотрят на Запад, ожидая восход. Никто не знает, как и куда, но все готовы бежать. Толкутся на рынках, биржах, в очередях за ножками Буша, сахаром, мылом, водкой (с талоном в зашитом кармане). Переливают из пустого в порожнее. Ищут работу в «Приватке» и в кабинетах спиритов пропавших без вести. Дают советы, учат языки, говорят, что надо приспосабливаться… приспосабливаться… скалят зубы, приспосабливаются, изменяясь до неузнаваемости, и в этой внезапно раскрывшейся новизне они сливаются в плотную безликую массу примитивных геометрических фигур, будто доказывая, что мир наш черно-бел и двумерен. Эту стадность не вытравить даже слезоточивым газом, даже танками, дубинками, пластиковыми пулями. Ничем!

Всего этого я не хотел видеть. Но это было на каждом шагу. Этого не видеть было нельзя. Для этого надо было либо утратить рассудок, либо ослепнуть, оглохнуть или просто сдохнуть.

* * *

Сперва у нее появился дневник, который она мне не показывала, затем — подружка, стихи, Серебряный век, который длился бесконечно… а потом пришел бесконечный акмеизм…

Потом было что-то еще: Оцуп, Поплавский, Набоков…

Они смеялись над моими писульками; я обижался, всерьез, и напрасно… Надо было ко всему относиться попроще…

Она поступила в институт, я — на завод, водолазные курсы, пьянство. Готовился к армии, даже учился наматывать портянки, слава богу, не потребовалось. Подвели анализы. Положили под какой-то прибор, вымазали всего в желе, стали водить по мне какой-то штучкой и смотреть на экран. На экране увидели деформированную печень, поврежденные почки; зонд показал язвенное раздражение желудка… Военный врач покряхтел, покряхтел и сказал, чтоб я отдохнул до осеннего призыва. Остался в Таллине. Поступил в тот же институт, где училась она, и совершенно спокойно продолжал бухать.

Ничего хорошего это, разумеется, не принесло. Все только ухудшалось. Наш мир продолжал исчезать, и исчезал он не только изнутри. В их доме завелись новые порядки, шумные празднества, офицеры, их жены, «шампанское — дамам, а настоящим мужикам — Россия», картошка, грибочки, тяжелые танцующие ступни, мнущие ковер, по которому, казалось, вот только что ступали его легкие ноги. Пир во время чумы, да и только…

Утрачивал фамильярность и город; в нем мелькали какие-то новые лица (новые своим мимическим содержанием); город сбрасывал чешую, обрастая новой, выскальзывал из-под наших ног, становился чужим, как пробудившийся змей, притворявшийся родным домом, выпихивал нас потихоньку из наших любимых мест. Мы пытались хвататься за его осколки, прятались на скамейке под сиренью, но вскоре на скамейке написали красной краской «Вейдеманн, вперед!», и садиться на нее не хотелось… точно осквернили место.

Город торопливо покрывался странными крупными надписями: prõosa, õlu on elu; kõik on läbi.[45] Панки писали: fuck to death, fuck off and die. Потом работяги с заводов выходили с кистями и всюду, где можно, писали: «Все голосуем за Когана!», «Вот ум недоверия!»,[46] «Борись, Борис!» и так далее…

От этого было некуда деться. Они выкрасили весь город, как те мясники из дурацкой песни. Эти люди, состоявшие большей частью из рук и горла, еще следили за событиями в землях, что начинали куриться за стенами нарвской крепости. Им верилось во что-то. Им мнилось нечто. У них еще были какие-то надежды. Они во что-то верили. Что-то себе сочиняли за бутылкой или на сон грядущий…

Что?.. Хотел бы я знать: что? Вот сейчас мне кто-нибудь скажет: на что они надеялись?.. во что верили?.. что себе сочиняли?.. чего желали их сердца?.. строительства русской Эстонии или чего?.. Нового демократического Советского Союза?.. Чего?..

Посыпались статьи, развернулись дебаты, трамваи закудахтали… о вновь открывшемся зарубежье, об эмиграции, в которую даже и не уезжали… Люди с кистями и свернутыми в трубочку газетами ощутили себя родоначальниками нового патриотизма (патриотизма-в-изгнании, который, на мой взгляд, должен был исчезнуть вместе с ГКЧПистами, но это заболевание оказалось хроническим). Они, наверное, видели себя шаманами новой религии, условием которой было: верить, что ты не забыт. Они верили, что не забыты, что кому-то нужны… Они не понимали, что там они нужны столь же мало, как и тут, в этом городе, который — как сквозь пальцы вода — уходил, оставляя на наших сердцах порезы, и эти громкие люди, которые на каждом углу да за каждой баранкой рассуждали о русскости и эмиграции, укоряли при каждом удобном случае меня в том, что я не работаю в школе учителем, точно тем самым я предавал некую великую идею, они своими разглагольствованиями отнимали у меня последнее…

Затем — alien's passport…[47] Чуть не смяли в кетчуп с подобными «иностранцами». Давка за «серым паспортом» оставила неизгладимый след не только на психике, но и на брюках: какой-то придурок пришел с сумкой, набитой мальтозой. Он еле стоял на ногах — его удерживала только толпа. Он разбил банку, и мне попало на брюки.

С того дня все будто сорвалось с цепи, и мир, как бешеный пес, понесся по улицам, кусая всех подряд, распространяя безумие.

Когда я Ане сказал, что получил «серый паспорт», она как-то странно посмотрела на меня, какими-то чужими глазами. Она уже приняла российское гражданство. Видимо, ждала и от меня того же. Я все это пытался обратить в шутку, но она была очень серьезна. Она говорила вещи, которые я не мог понять.

В те годы я сам себя понять не мог, не мог найти мира в себе и себя в этом быстро, как рептилия, меняющемся мире. Я вырабатывал оборонительную позу. Защищал каждое свое движение и слово. Приходилось постоянно себя объяснять. Не то, чтобы я не желал эстонского гражданства, я просто не хотел сдавать экзамен по языку и конституции. Мне все это было просто противно. Или скорее — лень.

На самом деле я пошел по пути наименьшего сопротивления, так как даже в мыслях не допускал, что пойду там что-то сдавать. Взял alien's passport. Из двух зол меньшее.

Мать сошла бы с ума, если бы я взял российское. Но я предельно поэтизировал свой поступок: a man in between,[48] «без родины, без флага»…

Так тогда было модно говорить. Или я придумал, что это было модно?

Может, это было только мне так интересно говорить.

Мне… Я… Вот тут начинается…

Что я такое был в те дни? Молодой человек в заношенных «варенках», который не в силах найти себе место в новом дивном мире, где надо непременно говорить по-эстонски. Примкнуть к некогда великой державе, словно потянувшись к титьке исторической родины, я не мог. Да и не знал я России. Вот тогда-то и родился в моем сознании этот балтийский русский. Человек, который гордится тем, что он выбрал не иметь. Гордится тем, что он никто. Он гордится тем, что он не может. Он слаб, и этим он гордится. Потому что успех и сила в те годы были воплощением пошлости и примитивного вещизма. Мой балтийский русский может, но не хочет. Не хочет, потому что что-то хотеть ниже его принципов. Потому что иметь гражданство означает сдавать унизительный экзамен по языку и конституции, которую он презирает. Потому что она его обязывает пройти эту отвратительную процедуру. Поэтому не может. Потому что не хочет поступиться принципами, но не наоборот. Не хочет сдавать экзамен на категорию, потому что ему противна сама ситуация. И сама запись о категории языка. Это почти градация твоего интеллекта. У него категория «С» — он молодец; у того «В» — он дебил. Это отвратительно, когда встречаешь человека, и он тебя спрашивает: на какую категорию сдал? Противны сами русские, которые обсасывают других по категориям. Мне было противно то, что я должен идти и всем доказывать, что знаю язык, количество рек и глубину озер в Эстонии. Нет, мой балтийский русский не стал этого делать. Мной изобретенный тип человека восстал. У него своя логика. Свои умозаключения. Своя философия. Свой взгляд на вещи. Пусть он ошибается… Пусть он упускает жизнь… и она ускользает от него с насмешкой девушки в чьей-то машине… Пусть он тело в потоке тел, но он движется вспять. Он все понимает, он все знает… Чтобы получить работу, ему нужно знать язык. Работа нужна, чтобы выживать в стране, в которой ему противно все. Ему нужно знать все виды полезных ископаемых Эстонии, чтобы получить работу. Чтобы получить работу, ему нужно знать: что и почему означает синий цвет на флаге. Чтобы получить работу, нужно знать, что означает белый цвет на флаге. Ему не дадут гражданства и работу, если он не скажет, что означает черный цвет на флаге Республики Эстонии. Но он не хочет подтверждать своего знания ни языка, ни овса, ни значения ласточки, ни даты рождения Лидии Койдулы, ни имени того, кто вылепил «Русалку». Даже зная все это, он будет молчать, стиснув зубы. Он ничего не может с собой поделать. Он уже не может покорно плестись с остальными на курсы, вставать в очередь и отвечать на вопросы с подобострастной улыбочкой… Он охотней станет бомжом — и станет добровольно — только потому, что он всегда будет против! Он предпочтет быть никем, потому что ему стыдно выживать в этой стране. Поэтому у моего балтийского русского нет гражданства, нет достойной работы, нет квартиры, нет машины, нет завтрашнего дня в стране, где ему тошно жить и даже умирать. Он живет только одним: сбежать и потеряться среди иностранцев. Мой балтийский русский грезит тем, чтобы стать кем-то другим где-нибудь еще, вечно ползет на брюхе из страны в страну, отсекая прошлое, забывая имя, все, все, все…

Нет, я счастлив, все-таки счастлив… Потому что ползти на брюхе из страны в страну, ничего не иметь, быть никем, без родины, без флага — это нечто большее, чем свой домик с садиком, это больше, чем Иванова ночь с пивом «Саку Оригинал», это больше, чем джип, своя бензоколонка, стеклянный дворец с видом на море… Мое русское ничто гораздо больше, чем дача в Виймси или домик в Отепяэ! Любой дурак может заполучить домик в Отепяэ, а мое русское ничто никто никогда не познает. Его не купишь, не украдешь! Для этого надо родиться мной, в семье рабочей комсомолки и алкоголика-мента. Для этого надо пожить на болотах в Пяэскюла. Для этого надо пожить русским на Каламая. Для этого надо оказаться в доме, в котором появился хозяин, и тебе нечем платить. Вот когда тебе нечем платить, и твоя мать плачет, потому что скоро выселят в общагу, вот тогда начинается мое русское ничто, без которого нет и не будет меня. Вот тут начинается выбор, или — осознание сделанного выбора. Вот он край, где выбираешь себя.

Да, я выбирал себя в те дни — и выбрал себе этот образ. Персонаж с застегнутым воротничком и полным презрения сердцем. Я сделал свой выбор. Я выбрал «ничто». Потому что тогда и там «ничто» было больше, чем что угодно! Сделанный мною выбор наполнял смыслом мое жалкое существование. Для меня это так много значило, что мне больше ничего не хотелось делать. Я даже перестал писать… Три года ни слова! Мне было достаточно того, что я против, я — Negativ Nein, — что еще нужно?.. разве этого не достаточно? Затем я уцепился за слово non-belonger.[49] Это был последний камешек, моя жизнь тут же сделалась поэмой!

Это была поза, конечно.

Что же еще?..

И все-таки…

Среди моих знакомых в институте ни у одного в голове не было ничего подобного! Я не встречал ни одного человека в этом городе, который жил бы с таким диагнозом! Ни в одном человеке я не заметил даже краешка такой сложной конструкции, ни в одном! Будто внутри у них и не было ничего. Они были как шкафы, набитые костюмами. Гаражи, набитые машинами. Сейфы с ценными бумагами. Там были только квартиры, вечеринки, карьера, капуста, капуста…

Они устраивали свои задницы… Ползли по ступеням жизни, взбирались, садились в кресла, занимали офисы, чем-то управляли или кому-то охотно подчинялись, рулили-разруливали, гнали-перегоняли, все это обсуждалось с сонливой важностью в лице, видишь — люди заняты делами, телефонами, ситуациями, сплетнями, анекдотами, сонниками, сериалами, собой, бабами, машинами, крышами, связями, тарантинами, квартплатами, дубленками, мехами… Чем угодно! Люди заняты. Всем тем, на что я плевал! А они плевали на меня. И насрать!

Я тоже был занят… куда более важным делом: я бурил скважину в безумие.

Меня подогревали в те дни только The Stranglers, No Means No, Einsturzende Neubauten, Butthole Surfers. Все! Я три года не притрагивался к книгам. Меня от них тошнило. За эти три года я узнал о книгах в тысячу раз больше, чем когда их читал десятками в месяц!

Я отказывал себе во всем… Шел на многое… Безумное… О таком не расскажешь…

Все это, в конечном счете, привело к некой раковой опухоли обстоятельств; образовался тупик; неожиданная загнанность в угол; угол, в который я поставил себя сам; как если бы связал себя смирительной рубашкой и сам себя запер в карцер!

Это был паралич. Неумение спешить; пробиваться локтями; идти по головам или хотя бы наступить кому-то на грудь. Без таких способностей можно было спокойно сдаваться в дурку, потому что без этого да и без языковой категории жить было практически невозможно.

Я не умел впиться стальными зубами в кусок медного кабеля или слить из цистерны хотя бы литр бензина.

Мне говорили умные люди с цепями на шеях, что сейчас время прыгунов, схватил, где плохо лежит, и прыгнул, оставив всех с носом.

Но я не умел прыгать и не хотел учиться этой «легкой атлетике».

Я даже не пытался ловить носом воздух или косить по сторонам.

Я был глух, нем и слеп.

Теперь я нелегал — это дно и одновременно предел в моей философии, — тут даже нет намека на лестницу, нет и не может быть статуса, никто не может сказать про нелегала: «профессор», «специалист» и так далее. Нелегал вне иерархии, он — никто.

У меня даже имени нет. Я его сжег в этой топке, как прошлое… лопата за лопатой, мешок за мешком…

5

Сколько можно ходить кругами… Я уже плюнул раз десять вслед каждому окурку, брошенному из каждого окна этого замка. Хотя возможно, что скоро придется вылезать и бродить вокруг замка, собирать хапцы… Табака не так и много.

Я заглянул в каждый шкаф, в каждый ящик каждого стола; нашел в этом замке столько вещей, которые потеряли бывшие его обитатели, что скоро можно будет открывать бюро находок.

Я покурил по три раза в каждом кресле, увидел с десяток кошмаров на каждом диване, проклял Бога на каждом квадратном метре этих руин и раз триста проголосовал за анархию в туалете.

Хорошо, что у меня нет ключа в библиотеку — ведь туалетная бумага здесь быстро сыреет — никак нельзя оставлять открытой. Приходится брать новую, а старую надо сушить. С этим тоже столько неудобств. Столько непредусмотренных неудобств.

Сколько можно спорить с силами, которые я не то что недооцениваю, а просто представить в своем уме не могу, как они действуют! Куда мне, тридцатилетнему ублюдку, тягаться с силами, которые властвуют с сотворения миров! Каков наглец…

Консервный ключ донельзя затупился. И я ничего не могу поделать. Я буду рубить банки топором, а потом собирать проклятые бобы с пола и мыть их в чашке. Ничего умнее я придумать не смогу…

Что уж говорить о сырости. Я не могу остановить процесс разложения замка, даже отапливая его.

Этим ключом открыли, наверное, больше миллиона банок. Один Скритас, наверное, не меньше тысячи тем летом. Каждый день тунец по десять банок на всех. Бобы, маис, килька… Жара… У меня скоро вырастут жабры.

Я хочу мяса! Свинину! Жирную, пузырящуюся, вонючую…

А этот ключ даже банку тунца уже открыть не может.

И чего толку вскрывать банку тунца, если я хочу свинину!

Такое бессилие… просто караул!

Поставить чаю… Кажется, газ тоже кончается…

Или мне кажется? Нет… Слабовато пламя. Столько риса варить, конечно, кончается. Об этом я не подумал. А надо было подумать! Если кончится газ, придется топить печь и готовить на печи. Это еще столько возни. Это сколько надо топить печь, чтобы на ней сварганить рис! Теперь и чай-то станет проблемой. Придется ходить в Коммюнхус! Ползти из замка туда, по слякоти…

Где-то был электрический чайник, да только литовцы его так основательно запрятали, что мне никогда не найти. То, что спрятали литовцы, да еще в датском замке, русскому никогда не сыскать.

Нет, кажется, все-таки придется идти в Коммюнхус. Тащиться туда под снегом и дождем. Ветер, расхлябанные дорожки, с елок капает, ветер, не дай бог встретишь кого-нибудь. Не у всех были деньги скинуться на Голландию. Особенно у этих стариков. Вилли и Трюде. Они меньше всего любят на что-либо скидываться. Подозрительные. Скупердяи. Им все время мерещится, будто они что-то таким образом теряют. Им кажется, что кто-то выигрывает. И они всегда в проигрыше. Даже до Копена на бензин скидываться не хотели. Ведь на их машине поедем, за работу мотора, за вес наших тощих тел, моего да Дангуоле, за это надо бы тоже надбавить. Да еще мост, большой мост, на мосту тоже надо платить. Там за машину платят, а не за количество людей в машине, но все равно им казалось, будто мы таким образом выигрываем, а они с этого ничего не имеют, поэтому ехать в Копен с ними было одно мучение. Они могут только вокруг ступы ходить да свечи жечь на благо всего человечества. А как что-то конкретное от себя оторвать, нет! Они так много помогали нам, они об этом на каждом митинге повторяли, что они нам, молодым, помогают встать на ноги, они нам дали возможность в трудный час подзаработать, подогнали мне художницу, я ей позировал, нашли Данге лесничего, она у него собачье дерьмо и носки из-под диванов выуживала, простыни вонючие стирала и так далее…

Их помощь заключалась в том, что за копейки мы им все дрова перетаскали в сарайчик, а там их было… Жара…

А потом они нас чаем напоили, с мятой, показывали фотографии.

Да, они умеют часами чесать языком о старых добрых временах. Болтовня. Пустая болтовня. Перебор жировых складок. Инвентаризация прошлого. Припарки времени.

Куда им в Голландию? Им бы на печи лежать, да кости свои греть.

Если наткнусь на них, начнут спрашивать, как да что… Что ответить? Сплю в бойлерной, поближе к котлу, котенок в коробке, в тряпках. Ем бобы, тунец, рис. Кидаю уголь, выгребаю золу — вот и вся рутина. Наверное, и говорить уже разучился. Последний раз я разговаривал с Вилли, и он сгинул во мраке. Когда это было? Три недели назад, если не четыре…

О чем мы говорили? Да ни о чем. О чем можно с ним говорить? Он конченый идиот. Сказал, что у них нет денег, нет времени, долги, долги… заказы, которые нужно делать… их ждут, готовят спектакль, он рисует декорации. Трюде делает из кожи очередную маску. Я с трудом верю, что их покупают, потому что она загибает такие цены на них, что проще самому рожу скорчить и так ходить. И если их все-таки покупают, то почему у них вечно нет денег?!

Стоял, трясся во мраке, вихлял, как всегда, всеми шарнирами… спрашивал, нет ли у меня чего дунуть. Это он у меня спрашивает, у последнего нелегала, бродяги, нищего, который сам попрошайничает. Совсем извелся, придурок. Значит, я еще не последний человек в этом обществе аутсайдеров, если он у меня покурить спрашивает. Или он просто не соображал, с кем говорит в темноте? Так, говорил наудачу, не понимая, кто это, автоматически. Авось отсыплют чего. Запросто. От мозга ничего не осталось. Труха. Жил легко и просто, от посева до урожая, на таблетках и шале, совсем ничего не кумекает. Всю жизнь в коммуне, рисует детские рисунки, сушит табак, ходит вокруг ступы, крошит гашиш, сворачивает фигурки животных из бумаги, лепит всякую дрянь, ходит к психиатру и снова идет вокруг ступы — семь раз по солнцу и столько же обратно.

Может, Клаус раньше подъедет, чем газ кончится?..

Подъедет и выдаст мне баллон.

Или он зависнет в Копене на месяц…

Запросто. Что ему тут делать? Все уехали.

Если газ кончится и не приедет Клаус, что тогда буду делать?.. Пойду в дом к Свинье, буду варить рис и чай на ее плитке!

Скорей бы приехал Эдгар… Скорей бы елочки, елочки…

Все как-то не так, как надо…

Или вот так как раз и надо, может, вот так оно и должно быть? Может, снова незримый дух устроил все таким образом, чтоб я завис в бойлерной один на один с углем, котлом да золой, чтоб осмыслил свои дела, свою шкуру прощупал, разобрался в себе, как перед зеркалом, подготовился?..

К чему? К чему?

Солгал я старику тогда про датчан… Мне наплевать; мне они не интересны; мне вообще люди — не интересны; они мне противны, все без исключения! Мне только за свою задницу страшно, а на всех прочих мне насрать и забыть.

Когда только вселился, все это было как-то иначе, весело, музыкально, много курили, фестиваль, семинар, сбор урожая — бонанза! Они все так меня полюбили, что Патриция даже картину нарисовала (пылится в холле, между портретами Грунтви и ее мужа); я на себя не похож, но все говорят, что очень похож.

Я так не считаю. Это не мой портрет! Чей угодно, но не мой!

Но все говорят, что так похоже!.. так похоже!.. посмотри сам!.. возьми зеркало, на!.. ядовито-зеленые глаза смотрят свысока!.. твои!.. рот — такой же насмешливый!.. нос, брови, волосы — короче, ты — и все тут!

Либо они ошибаются, либо лгут, чтобы сделать приятное Патриции. Они тут все из вежливости лгут, а потом все равно гадят за спиной у тебя. Ведь человек тварь такая, должен, обязательно должен гадить. Но тогда все это не имело значения. Мне было наплевать. Они меня еще не знали, и у них не было мотивов начинать мне гадить. А теперь, как знать…

Может, колесо фортуны крутанулось, и все на карте местных разборок переменилось…

Может, теперь им выгодно меня сдать ментам, чтоб под ногами не мешался?

Как знать…

Высшее наслаждение: кому-нибудь как следует нагадить!

Скорей бы елочки, продержаться месяц и можно рвать когти… куда-нибудь в Голландию, к таким же хиппарям… и дальше… дальше…

Мы ссорились чаще обычного. Это уже были не мы. Не те. Между нами оставалось все меньше и меньше тепла. Я не мог ее понять. Она говорила странные вещи. Потом потянулись другие ниточки…

…мы зачем-то стали встречаться с ребятами из кафе «Москва» (то есть — Café Kultas);[50] мы их называли за глаза «москвичи»; или «наши гламурные москвичи»…

Не знаю, как мы втянулись в эту тусовку. Странно это было. Обычно мы старались держаться вдвоем, не разбавлять чувств. А тут вдруг как-то все изменилось. Мы стали встречаться с ними. Они все были из богатых семей. Им нравилось бывать в этом кафе. Они постоянно разъезжали. Показывали фотографии. Рассказывали истории про каких-то российских киноактеров. Одна из девушек была знакома со Стекловым. Она говорила, что у него необыкновенно дурацкий характер. И этим очень гордилась. Тем, что может вот так сказать. Все они ездили в Москву на Виктюка. Они бронировали места, а потом садились на самолет и летели. Они летели на Виктюка. Им было недостаточно того, что он привозил в Таллин.

— Это не то, — говорили они.

— Виктюка надо смотреть только в Москве…

Ну, конечно…

Они измывались над Юрским. Они так и говорили:

— Приезжал Юрский на стульях, это было ужасно.

— Нет, Юрский, конечно, хорош. Но на стульях он нам не нужен. Такого Юрского нам не надо.

Они частенько употребляли уродливый эвфемизм «монопенисуально». Я долго не мог въехать, что это. Оказалось — «однохуйственно». Вот такие они были. Во всем продвинутые. Навороченные. Дети профессоров и актеров. Выпускники спецшкол. С хитрыми дипломчиками. С категориями и гражданством. Некоторые работали на телевидении, радио. Некоторые уже выходили на сцену. Поучились за границей. Вели себя вызывающе, эпатировали публику, ничего не стеснялись, ничего не боялись, громко пели или читали стихи. Как-то Аня сказала, что я тоже пишу, и попросила меня прочесть. Я смутился. Начал отказываться. На меня насели. Я все равно продолжал упираться. И не прочел, даже выдал себя, показал, что разозлился. Я действительно разозлился. Тогда и мне и им стало ясно, что я в этой компании чужой. Всем стало понятно, что я скован и очень напряжен в этой шумной компании, весь этот бурлеск мне чужд. Я почувствовал себя изгоем.

В тот поздний вечер я провожал Аню, и она сказала, что это было глупо упираться вот так. Я с ходу завелся, во всем обвинил ее, сказал, что не стану фиглярничать и метать бисер перед свиньями.

— Если для них юродствовать в порядке вещей, то я свои стихи ценю, — сказал я.

Она усмехнулась. Я тогда подумал, что она смеется над тем, что я так высокопарно выразился. Но в этой усмешке было что-то другое… Я долго не мог уснуть. Снег скребся в окно, стучался, хотел войти, посидеть. Я открыл окно и долго курил, глядя, как дрожит фонарь, как летит снег, как качаются ветки, как дрожат тени… Я злился на нее; просто злился… Не понимал… Не поспевал за нею.

Ей надо было обязательно бывать с этой шумной компанией не только в «Москве», но и в «Комиксе». Они даже в Bony&Clyde[51] закатывались. Там они пили самые странные коктейли, которые стоили безумных денег. Анна вдруг пристрастилась к коктейлям. Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Анна перевелась на вечернее, нашла место в школе языков, преподавала русский иностранцам в небольшой частной фирме в Старом городе. Без каких-либо справок о языке и аттестатов о законченном высшем. Все решило знакомство с папой одной «москвички». Это была вспышка перед тем, как все почернело окончательно. Никто не мог предвидеть. Все шло как по маслу. Просторный кабинет с камином, старинной люстрой, лепными розочками, тяжелой кожаной мебелью. Глухая эстонка-консьержка. Свой телефон. Там она мне казалась такой важной и — чужой. Она стала как-то краситься иначе, носить строгие костюмы, собирать волосы в тугой пучок. Богатенькие дяди, которым понадобился русский для бизнеса, флиртовали с ней, приглашали в кафе, рестораны, театр… Однажды она мне сказала, что идет с каким-то американцем в театр, якобы это входит в программу обучения. Ему необходимо окунуться в атмосферу.

— И для этого нужна ты, — ядовито сказал я.

Потом она сказала, что была в Rotary Club. Была в восторге. Я даже не стал спрашивать, что это за место. Она увидела, что я разозлился, замкнулась и больше не говорила, с кем и куда ходит. Только раз или два сказала, что посещает какой-то International House, — как мне показалась, она это сказала с какой-то нарочитой непринужденностью.

Как-то на вечеринке на даче у одного «москвича», который где-то раздобыл абсент и хотел всех угостить перед тем, как снова начать микшировать свои коронные коктейли «коньки-горбунки», речь зашла об этом International House. Это было в тот момент, когда врубили тогда популярную банду Oasis. От этой музыки у меня свело челюсти. Парень кричал, что сейчас в Британии только такую музыку слушают.

— Oasis! — кричал он, поджигая абсент. — Только Oasis!

Я отказался от абсента. Сказал, что лучше дуну, если есть. Не нашлось. Попросил пива.

К нам привалилась одна дурочка с русалочьими водорослями и невообразимым декольте, завела разговор об иностранцах. У меня что-то сжалось в животе и затряслись руки, когда я услышал, что в этот «Интернэшнл хаус», ходят всякие миллионеры, владельцы заводов и пароходов, дельцы, послы и прочие.

— Это лучшее место, чтобы найти себе богатенького мужа, который обеспечит тебя на всю жизнь, — сказала она. — Оттуда прямая дорога на трап «боинга».

Сама тут же призналась, что хочет окрутить и свалить с каким-то американским профессором, который читает у них в колледже лекции. Молодой профессор, даже не лысый. Она тут же ударилась в детали. Сказала, что уже узнала, сколько он получает за один час лекции. Около тысячи баков. Сама она платит десять тысяч баков в полугодие за обучение в этом колледже. Некоторое время все обсуждали цены на обучение. Потом снова свернули на иностранцев. Та снова повторила: надеется, что она окрутит профессора, родит ему ребенка, и они свалят в Америку. Но не потому, что хочет себе обеспечить будущее, нет, — сказала она, — а потому что он ей еще и нравится как мужчина. Всех это просто потрясло. В разговор влилась грудастая блондинка, которая всегда томно набрасывала ногу на ногу. Она почему-то спросила у Ани:

— А как там Дэйвид на предмет женитьбы на русских?

Аня как-то неопределенно повела плечом и отвернулась.

Заговорили о каких-то англичанах, которые открыли у нас типичный английский паб. Потом все сошлись во мнении, что Scotlandyard шикарный кабак, и «бобби» на дверях просто настоящий кокни.

Но такой ли типично лондонский получился паб?

Такой ли точно, как в Лондоне?

Они никак не могли для себя решить… Никак не могли сойтись… Чего-то все-таки не хватало… Да, какой-то малости… Даже британцы в «Скотленд-Ярде» какие-то не такие… да-да, какие-то не те британцы…

Им нужны были другие британцы, которые вели бы себя «естественно», как дома, а не как приезжие, наглые…

Вот, что их занимало; они могли это обсасывать бесконечно…

И вдруг посреди этого гомона блондинка опять спросила у Анны, что говорит Дэйвид по этому поводу, был ли он в «Скотленд-Ярде»? Аня напряглась и сказала, что был, но она не знает, что он думает по этому поводу.

— Откуда мне знать, что он думает?! — раздраженно сказала Аня, и я оцепенел.

Блондинка хмыкнула, зевнула, встала, ушла. К нам подсел еврейчик, который давно собирался ехать учиться куда-то в Европу. Он возился с какими-то бумагами, потому что его мама должна была ехать с ним. А у нее с бумагами возникли заминки. Вот он и убивал время в праздности. Так он сам все время говорил, зевая в тыльную сторону руки, но никак не в кулак. Я почти не слушал. У меня в голове стояло эхо ее фразы: «Откуда мне знать, что он думает?» У еврейчика были смешные толстые очки, маленькие глазки, пушистые волосики, дорогие крупные часы (чтобы лучше видеть стрелки, — пошутила Аня, но я не мог смеяться: внутри меня отмирали лепестки, росла паутина).

Жутко напился тогда. Меня положили спать раньше обычного. На следующий день я трясся от ревности и подозрительности. Но на этом все кончилось. Ей пришлось уйти из фирмы, потому что нагрянула комиссия, которая требовала бумаг. Аня некоторое время преподавала на дому. Все это быстро угасло, нам снова ни на что не хватало. Мы даже в город стеснялись выйти… Ругались все больше и больше. Все начало расползаться по швам… Хотя на первый взгляд кое-что вырисовывалось… На фоне всеобщего помрачения, дела мои шли не так и отчаянно плохо… Кое-что получалось…

Я получил диплом. Мама была так горда за своего сына. Как, наверное, могла бы гордиться собака, если бы ее щенок научился произносить какие-нибудь слова или смог бы пройтись на задних лапах, неся в зубах портфель. Как она смотрела на меня, когда, расфуфыренный, я получал диплом. Живот заливает жаром от стыда, горячий стыд подступает к горлу. Если бы можно было стошнить это воспоминание из себя, чтобы больше его не было внутри меня! Но это невозможно, оно навсегда со мной, как и многие прочие подобные стыдные вещи, от которых никуда не спрятаться, даже на дне, в копоти бойлерной они меня достанут, поднимутся, вскипая изжогой, и будут пытать, отравляя до помутнения рассудка.

Я снова вижу мать. Как она была нелепо одета! Она сидела за партой, как ученица, и притворялась, что что-то там пишет, записывает… Так ей было неуютно на моей защите. Вокруг нее сидели профессора и студенты… Такие же дебилы, как и все прочие, но для нее они, несомненно, так много значили! Это были люди высшего общества. Мыслители! Она смотрела на них с раболепием, даже боялась поднять глаза, она смотрела на меня такими глазами, будто не верила, что все это происходит на самом деле. Она смотрела так, будто наконец-то удостоверилась, что я не врал и не водил ее за нос все пять лет, а вот — на самом деле ходил в чертов институт!

Пять лет, которые не вернешь, которые утрамбованы в кишки и составляют балласт стыда…

За эти пять лет можно было бы столько всего сделать…

Но вот они есть во мне, и скрыть их невозможно, никак не спрятать, не отмыться, не выдавить из печенок все то кофе и всю ту водку, «Вана Таллинн» и прочее говно, что мы подливали себе в кофе тайком…

О, сколько всего во мне скрыто! Сколько язв! Какой идиот! Моя убогонькая одежонка была протестом тоже; рубищем поэта; квартирка наша с матушкой — моя диогенова бочка! Я и не собирался из нее вылезать! Куда-то ехать — ни за что и никуда бы я не поехал! Сидел, писал, стучал до зубной боли, но и публиковать ничего не собирался. Не собирался! Я писал, но не затем, чтоб опубликовать. Потому что презирал — всех! Я писал для себя, писал, чтобы возвыситься над остальными! На несколько месяцев я просто перестал говорить вообще… Но это случилось позже, незадолго до того, как я угодил в дурку… Кретин! Надо было довести до дурки! Да, конечно… А как же иначе?! Иначе и быть не могло! Мне это было тоже очень важно…

Мне надо было что-то доказывать… всем… Ане, профессорам, чьи лбы лопались от избытка знаний, Пашке, Наташке, Ирке, дырке, палке, скакалке, дикторам телевидения и призерам олимпиад по составлению кроссвордов — всем!

Какая подлость! Какое изощренное уничижение! Какое предательство по отношению к тому, что могло бы быть таким чистым, таким простым, таким прямым и удивительным в своей красоте! Но мне надо было кривляться, выворачиваться наизнанку, произносить нелепые монологи, поражать парадоксами в курилке, разбиваться в доску, изображая из себя нечто неслыханное, нечто невиданное! Мне надо было мистифицировать всех и каждого, превращаясь в такое же извилистое и безобразное существо, как те глистообразные яблони и вишни, что росли на нашей улице за повалившимися заборами, на перекошенных и изогнутых стволах которых держались шаткие конструкции сараев. Вот таким и я был, и конструкции, которые мой искореженный дух подпирал, были куда уродливей, нежели те сараюшки.

И не на кого пенять… Не на кого свалить вину…

Что, опять болота? Нет, нет, нет… Оставим болота в покое… Там все места заняты… Тут что-то свое, доморощенное… Я разрушил не только свою, но и жизни окружавших меня людей.

Теперь это все настолько бессмысленно перебирать, как искать в комнатах этого замка пиджак, который я мог бы купить на деньги, потраченные на уроки французского.

* * *

Душный летний день… у меня было похмелье… Мы сидели в теннисном клубе — удары ракеток, стук в сетку; пили кофе с ликером какого-то странного цвета; сплошным потоком ехали машины. Я скучал, молчал. Анна вдруг сказала, что ей сейчас подумалось, что лет через двадцать, возможно, вот так же мы будем сидеть здесь. Быть может, будем пить кофе с ликером, скучать, задыхаться от жары, мимо будут ехать машины, кто-то будет играть в теннис, то есть все то же самое… Только нам уже будет за сорок, и ничего в нашей жизни не изменится, ничего не изменится, понимаешь?..

— Мне кажется, мы будем тайно ненавидеть друг друга… Может быть, даже изменять, — добавила она.

Я сказал, что она слишком мрачно рисует наше счастливое будущее. Она ядовито ухмыльнулась.

— И где гарантия, что мы будем счастливы в будущем, если мы не можем быть счастливы здесь и сейчас? Не кажется ли тебе, что…

Она не закончила тогда. Я пробурчал себе под нос, что в принципе и так счастлив.

— Я с тобой, и мне больше ничего не надо, — сказал я.

— Ему больше ничего не надо, — сказала ехидно она. — Вот это так типично. Больше ничего не надо.

(Если б я тогда понимал… если бы я был внимателен… Почему, почему я пропускал все это мимо?)

Той же осенью… Мы долго кружили по городу; она все не знала, куда бы пойти. Говорила много и сбивчиво, и все, казалось, не о том, словно вела со мной какую-то свою внутреннюю войну, будто дулась на меня, но не хотела мне показать этого.

Мы тогда никого не встретили. Я был этим очень доволен: больше не мог переносить этих материалистов. Никого не хотел видеть. Все их разговоры о том, кто какой мобильник купил, какую машину разбил, мне надоели. Появлялись первые ребята, которые стали брать лизинг. Это все жарко обсасывалось и обсуждалось. Я наглухо запирался и стоял с каменным лицом.

Отчего-то мне тогда казалось, что Аня кружит по городу именно затем, чтобы с кем-то встретиться, заглотнуть очередную порцию каких-нибудь слухов. Ей зачем-то надо было все это. Мы бродили по улочкам Старого города, она несла какую-то чепуху… что-то о человеческих отношениях, о фальши и подлинных ценностях… как непросто разобраться: где есть что… а жизнь идет… уходит… понимаешь?.. Я не понимал ее. Не понимал, зачем она мне все это говорит. Мне хотелось смеяться, но отчего-то было тревожно.

Был сквозистый осенний день, поделенный надвое, светило солнце, и лето играло на жирных зеленых листьях, но под сухопарой березой уже светилась золотая полянка, танцевал ветерок, совсем холодный, возле колодца на Ратаскаэву густилась темень, синими полосами наступала от моря, придвигаясь; день был неровный, он то надувался светом, то выдувал серость; сквозь синь било все еще сильное солнце, и это тревожило, потому что тени лежали густые и мрачные.

Хотелось укрыться в «Девичьей башне», выпить горячего вина или коньяку в «Мюнди». Но не было денег. Даже на кофе денег не было.

Забрели на горку Линды…

Аня долго стояла у ограды, глядя вниз.

Внизу, в парке, играли дети. Девочка постарше усаживала мальчонку в комбинезоне на каменного слоника; мальчик скатывался; она подхватывала, подталкивала; мальчик не знал — смеяться ему или заплакать.

Я смотрел на эту игру, притворяясь, что внимательно слушаю; на самом деле меня сковал какой-то паралич, мне вдруг стало глубоко все равно, что там будет… с нами, с нею… я устал, просто устал и не хотел больше ее слушать… что бы там она ни говорила… о какой-то безвыходности… о том, что я никак не могу взять что-то в свои руки; я, по ее мнению, должен был что-то начать делать…

Хотел бы я знать, чего она от меня ожидала… Интересно, чего?.. Чего можно было ожидать от такого типа, как я?.. Я был как сомнамбула! Человек-текст! Я просиживал за машинкой по восемнадцать часов в сутки, то обкуренный, то упившийся чифирем! Я изводил тонны бумаги! Что я мог сделать? Чем мог быть полезен?

Она говорила… говорила… вот так же меня подталкивала, как эта девочка внизу с мальчонкой у слоника, а я даже не понимал: к чему все это? Как и тот мальчик: он совсем не понимал, зачем его подталкивают, он устал, он уже хотел спать, вот-вот закапризничает… Я тоже устал…

Аня шла вдоль ограды, я тащился за ней по инерции; она останавливалась, я тоже останавливался; она заговаривала, я стоял и делал вид, будто слушаю. Она говорила, что отчим пьет, уже неизвестно на какие долги; мать вот-вот сократят из школы, потому что она не может пойти и сдать экзамен.

Я с тоской слушал…

Все это, — думал я, — проговаривают сотни, десятки тысяч в этой стране и, наверное, в Латвии…

Хотелось быть не как все; хотя бы тут, возле ограды, под лихорадочными ивами… под тяжелыми ветвями уродливых каштанов…

Мы остановились возле потрепанных кустов с обрывком распятого газетного листа; хотел разглядеть, что там написано, и тут увидел тушку вороны. Она лежала под кустом, в корнях, в жухлой травке, на спине с разинутой пастью и скрюченными лапками… лежала так, будто поджидала меня, символизируя собой некий неприятный сюрприз. Но я обрадовался! Да, я ненормально обрадовался, подумав, что, возможно, на всей планете я сейчас единственный, кто смотрит на дохлую ворону… Уж на эту-то точно, я один в целой вселенной! В этом и есть связь, единственно возможная — между мной и бездной… которая смотрит на меня с безразличием; она просто видит меня… как я эту тушку, и все…

Я отвел глаза и посмотрел на Длинный Герман, на флаг, и мне захотелось кричать. Никакой символики! Никакой конкретики! Я не хочу флагов, стран, гимнов! Я больше не желаю слушать все эти разговоры!

Дошли до смотровой площадки. Там она долго молчала, глядя на все как-то сразу. Над черепичными крышами тянулась какая-то серость, шпиль Олевисте пронзал толщу мглы, по отрезку моря плавно плыл белый паром (было неясно, куда).

— Ты бы хотел уехать? — внезапно спросила Анна. Очень тихим голосом, как если бы говорила с привидением.

— Уехать? Куда?

— Лучше спроси, как…

— Хорошо. Как?

— Совсем, — сказала она, — совсем-совсем, чтобы никогда не возвращаться… Ведь это необычное чувство, согласись. Ты никогда не испытывал такого. Ты ведь никогда еще не уезжал навсегда!

— А зачем это надо?

Через минуты две молчания, в котором сконцентрировалась для меня бездна, через которую она тогда все-таки переступила, оставив меня на другом краю бесконечности, она сказала:

— Это почти как умереть, этому тоже стоит учиться.

— Но почему? — спросил я.

— Меня удивляет, что ты, ты меня об этом спрашиваешь! — сказала она. Я начал немного вредничать.

— А почему бы и нет? Куда ехать? — спрашивал я.

— Не все ли равно, куда…

— Ну вот мой дядя уехал, ну и что… Сидит в лагере беженцев…

— Не в этом дело, где он сидит, — злилась она.

— А в чем?

— Дело в том, что я не понимаю, как ты не можешь меня понять. Отсюда нужно уехать…

— Почему? Я этого не понимаю, — искренне ответил я.

— Вот это меня и удивляет. Как ты этого не понимаешь. Отсюда надо бежать! Тут все чумные!

— Бред… — сказал я.

Да, я сказал «бред». Я даже фыркнул.

Если бы я знал, если бы я только знал, что она была беременна, я бы все сделал, чтобы спасти нашего ребенка. Я бы нашел любую работу. Выгрыз бы паспорт со всеми категориями эстонского. Купил бы документ, что я самый лучший менеджер в мире! Я бы стал мэром этого города. Что угодно!

Но ведь ты ничего не сказала!

Нет, ты говорила (даже необычно много!), о каких-то простых земных ценностях, об уюте, тепле, плече, на которое можно опереться (это, конечно, не циник, пишущий стихи, конечно, не я!), ты говорила об отце, который если бы был жив… и о матери, которая бы… в таком случае. Ты говорила о посторонних, о каких-то подругах, которые впоследствии (уже после всего!) будут всплывать в моей жизни-после-тебя и чуть ли не выцарапывать мне глаза; о соседской собаке, которая заразила Хеопса чумкой и тот чуть не… Ты говорила о лебедях и утках в Пирита, которых надо бы покормить, а то они все… Ты говорила, говорила о всякой ерунде вместо того, чтобы поставить меня в известность или перед фактом, как это делается, тогда бы я…

Когда мы шли мимо пруда, в котором плавали коричневые листья, она говорила, что, возможно, наш город ждут еще и не такие потрясения. Я сказал, что пока что никаких потрясений не наблюдаю. Она издала звук горлом, словно этими словами я вывел ее из себя. Выбралась на бордюр пруда толстая снулая крыса.

Аня отвернулась от меня, громко выпустив воздух. От этого я испытал еще более страстное желание сказать ей что-нибудь обидное. Во мне не было ни тепла, ни любви, мне было холодно. Мне почему-то подумалось, что я гуляю с сумасшедшей в парке психиатрической клиники. Сейчас я отведу ее домой, как в палату, и она продолжит свою болезнь. Ко мне она обернулась уже совсем чужим человеком.

А потом она исчезла. На три недели. Гораздо позже я узнал, что она пошла делать аборт, и у нее случилось какое-то расстройство. Она стала другой. Какой-то фиксированной.

Так уже раз было. Восемь лет назад. Нечто подобное. Когда умер ее отец. Я прогуливался в их дворе. Один. Зашел к ним, позвонил, никто не открыл. Все куда-то уехали. Я спустился вниз и через черный ход вышел во двор. Моросил дождик. По дворику между кустами крыжовника бегала любопытная дворняжка. Я держал в руке яблоко, которое поднял с земли перед тем, как она вошла. Как всегда тихо. Я заметил ее, когда она была уже достаточно близко, чтобы понять, что что-то случилось. Теперь она сидела на скамейке под вишнями. Она смотрела на улиток под ногами, она их возила, катала. Она переворачивала улиток безразличными ногами и говорила, говорила, говорила сквозь слезы. Обо всем. О том, как ее отец принес в дом щенка. О том, как он выносил шкаф. О том, что он подарил дяде галстук, который, говорят, дядя повязывал только в тех случаях, когда встречался с папой. Она снова говорила, что он сжег роман, а мы все и не поняли почему, а он уже знал… Он все знал… И никто не понял, никто: ни я, ни ты, ни мама…

Она говорила, говорила, говорила. А по лицу, которое ничего не выражало, текли слезы, и дождь моросил все сильней и сильней. Мне было холодно. Ей тоже. Она дрожала. Но не могла остановиться. Потом она заболела. Ее мать увезла на неделю куда-то, но вернулись они через три месяца. Она была уже другой Аней. Она была какой-то другой. Вот такой же фиксированной. Она стала смотреть на все с каким-то подозрением. Словно ее предали, сильно надругались над ней. Она долго не рассказывала, где она так долго была. Позже призналась, что мать лечила ее от психоза. Ей кололи какие-то лекарства, заставляли делать гимнастику, все время водили в парк, показывали мультфильмы, купали в ваннах, поливали из шланга, заставляли принимать контрастный душ, говорили то шепотом, то кричали в самое ухо. Это был кошмар, из которого, как она мне говорила часто, помог ей выйти я. До некоторых пор она так говорила, но потом перестала, я на это не обратил внимания, а стоило. Надо было обратить на это внимание.

* * *

Сколько кругов я намотал?.. Думая, бесконечно прогоняя одни и те же мысли, воспоминания, и вновь вспоминая, как и что было сказано, как могло быть сказано, как и что не было сказано и так далее…

Надо было ехать, надо было ехать. В тот день, когда она заговорила о том, что надо ехать, надо было позвонить дяде и сказать: мы едем. Точка. Но я почему-то не сделал этого. Мне даже в голову не пришло. Я не успевал делать какие-то выводы из того, что происходило, из того, что он мне писал или говорил по телефону. Я не обращал внимания на то, что говорила Анна. Некоторое время делал вид, будто выбираю между Англией и Францией. В Англию я все еще мог поехать, как студент, собирать клубнику; во Францию нас хотели устроить в аи pair (у ее матери была какая-то знакомая тетка в «Содействии», они отправляли людей буквально пачками), присматривать за детьми или стариками. Я полтора года лениво посещал курсы французского якобы с целью поехать во Францию. Но, с одной стороны, мне твердила мать, что меня обманут, что с меня сдерут деньги, а потом продадут на органы, похитят, или я просто-напросто сам пропаду. С другой стороны, я не верил во всякую болтовню теток с трясущимися пышными прическами. Я делал вид, что взвешиваю и раздумываю: ехать или не ехать. Никто не верил, что я куда-нибудь уеду. Да я и сам не верил; настолько инертное я существо; должно было случиться нечто, чтобы я уехал. Так вот и случилось. Теперь по порядку.

* * *

1993-й — очень плохой для меня год, очень…

Декабрь…

Ну, вот и добрались до самого черенка моей боли…

От меня ничего не скрыли — мне просто ничего не сказали.

Это так типично для Эстонии: молча сделать по-своему. Проигнорировать других. По-моему в этой стране все делается молчком. Все разговоры потом. Это свойственно даже русским. Они тут все пропитались этим. Не понимаю, зачем их отделять от эстонцев и устраивать канитель с паспортами. Ведь уже нет никакой разницы: все одинаково лицемерны.

Особенно ее мать. Это я всегда подозревал. Она роняла такие фразы, в которых можно было почувствовать («А где?.. — обходя стол с приборами в день рождения Анечки. — Где будет сидеть этот?..»); иногда она как-то странно смотрела на меня… как на неумелого ученика… ведь я не играю ни на одном музыкальном инструменте и не вожу машину… Затаившись, как в своем кабинете (комнатка за кулисами актового зала, куда приводили мальчиков и девочек, отдавали, как на пытки), наблюдала изнутри за мной. Прислушивалась ко мне и — поправляла, с наслаждением поправляла. Была мной недовольна. Вместо меня должен был быть кто-то другой. Досада на лице, всегда досада. Держала меня за какого-то сопляка. Просто промолчать было в ее духе.

Действительно, если принять ее точку зрения: кто я такой и зачем меня ставить в известность?

Все по правилам. Это их семейное дело. Они решают свое семейное дело. Все прочие по боку. Такие проходимцы, как я, тем более. Особенно, если это такое важное дело. Кто я такой влезать в дела ее семьи? Речь идет о будущем. Я тут никто. Это они решают.

Собрать молча чемоданы, купить билеты, все организовать и не сообщить о принятом решении. Никому.

А зачем? Кто я такой, чтобы мне что-то сообщать?

Я десять лет ходил к ним с замирающим сердцем… ловил взгляды, считал все перебои и отсветы в душе… Кто я такой?

Можно, оказывается, сделать аборт и даже не сообщить о беременности. Если отец ребенка такой, как я.

Кто я такой, чтобы быть отцом их ребенка? Конечно. Кто я такой, чтобы решать: аборт или ребенок? Об этом позаботились. Мне даже не пришлось ничего решать. Меня просто не известили об этом.

Зачем? Если речь идет о семье! О целой семье! Какой-то аборт — от какого-то недотепы. Тут даже думать нечего: аборт — и все тут.

Можно уехать навсегда и не сказать человеку, с которым вот уже столько лет…

А кто я такой, чтобы мне говорить? Кто я такой, чтоб со мной разговаривать? Разве такой, как я, способен принимать решения? Да и что говорить? Зачем что-то говорить, когда надо ехать и начинать новую жизнь! Кто я такой, чтобы со мной разбираться?

Да, верно. Случайный знакомый, которого могло бы и не быть.

Да лучше бы и не было.

Верно! Парень из странной семьи. Сын милиционера и простой рабочей. Неизвестно зачем покойный Дмитрий Иванович возился с таким.

Во мне была ценность до тех пор, пока эту ценность видел ее отец (бог весть, что он во мне видел). Как только он умер, я все утратил. Больше не стало глаз, которые видели во мне талант и глубину суждений. Для всех я стал просто косноязычным мальчишкой, неустроенным студентом, на которого невозможно ни в чем положиться. Особенно в наше время.

«Наше время» — это, конечно, время перемен в Эстонии. Это когда нужен синий паспорт гражданина в кармане, безупречный эстонский во рту или хотя бы аттестат о том, что ты сдал экзамен по языку на высшую категорию, и какая-нибудь работа в офисе, непыльная, хорошо оплачиваемая, знакомство среди эстонской золотой молодежи, зеленый свет в новое общество, в котором ты как рыба в воде. Всех этих качеств я не имел. Я был сторожем и очень ленивым студентом. Что в таком толку? Мне следовало самоустраниться. Но я продолжал приходить. Наглец на что-то надеялся. Мать, наверняка, скрипела зубами каждый раз, когда за мной закрывалась дверь. Она не понимала, зачем я приходил все это время. Она думала, что я приходил учиться к Дмитрию Ивановичу. Она, видимо, считала, что я тоже должен был умереть, как только умер он. Но мне нужна была Аня. Чтобы обречь ее на унизительное существование в жалкой комнатушке с вечным ремонтом и чокнутой свекровью за стенкой. Этого не должно было произойти. Вот поэтому собирались чемоданы, вот поэтому ее увозили в Питер. Навсегда. Из этой чертовой страны, от этого идиота.

Причин, разумеется, была масса. Просто сколько угодно. Хотя бы то, что у их дома теперь появился хозяин. Суховатый маленький чертик, которому государство вернуло некогда национализированное большевиками имущество. Справедливость восторжествовала. Реституция. Старичку вручили ключи, дали ножницы разрезать символическую ленточку. Семье Анечки предлагалось переехать в какой-то социальный дом, где им временно выдавали квартиру. И еще компенсация. Временное обиталище было чем-то вроде общаги. Там пахло свежей краской, какими-то химическими средствами. Длинный коридор был выкрашен в яркий желтый цвет. Неоновые лампы. Однотипные двери. Дом был когда-то казармой морячков. Уже первые переселенцы вешали белье в саду за окнами. У Надежды Александровны случился шок. Она что-то забормотала о каких-то бараках своего детства. Наотрез отказалась переезжать. Отчим багровел, топтал ботинками землю так, словно хотел провалиться. Видимо, тогда-то и было принято решение перебраться к родственникам в Петербург. Все это выстраивается только теперь. Когда уже так поздно.

Это было ужасно; я даже помог, внес в поезд чемоданы. Они мне показались такими легкими. Все это было вдруг так просто. Оказывается, это так просто. Бросить все и навсегда. Об этом можно так утомительно и долго говорить, а потом ты помогаешь внести в поезд чемоданы, и они оказываются такими легкими.

Если бы накануне вечером я не зашел, я бы даже и не простился с ней. Я думал, она болеет. А они собирались.

Я сразу увидел их. Чемоданы стояли в прихожей, от них веяло готовностью и необратимостью. Я почему-то подумал, что кто-то умер. На секунду, когда услышал голос ее питерского дяди, вдруг с надеждой подумал: нет, это всего лишь он приехал. Но это были нелепые надежды.

Отчим и дядя как-то быстро сошлись. Оба военные. Оба одними глазами смотрели на обстановку в стране, одинаково оценивали ситуацию. Во всем, даже внешне похожие, они сошлись на том, что надо двигать. Оба были уже довольно пьяные. Усадили за стол. Провели мимо Ани, не дали ей слова сказать. Она была тиха и бледна. Как тень ходила и помогала матери перебирать вещи.

Меня взяли в крепкий мужской оборот. Стали наливать, завели самый банальный разговор, который происходил почти на каждой русской кухне в это время в Эстонии. Они говорили о том, что «нас» тут душат, «нас» отсюда выталкивают, лишили всех прав, не дают работать, продвигают своих и так далее.

Самое противное, что они требовали от меня соглашаться со всем, что они говорили своими сальными ртами. Мне приходилось кивать. Таким образом я соглашался с тем, что надо ехать. Я соглашался с тем, что они приняли верное решение. Я соглашался с тем, что Анечке там будет лучше. Своя семья, родня и так далее. Я соглашался. Кивал. Мельком бросил взгляд в ее сторону, и мне показалось, что за ее спиной уже теснятся щегольски разодетые кузены и женихи, готовые о ней позаботиться. Меня начала душить обида.

Выпил. Налили. Выпил.

Аня все время молчала. Мать собиралась. Иногда заглядывала на кухню, спрашивала дядю, стоит ли брать то или это. При этом называла его братом (раньше только по имени). В мою сторону она бросила какой-то странный взгляд. Как будто я был в чем-то виноват. Можно было так истолковать этот взгляд: «Вот из-за таких слюнтяев все и…»

Отчим быстро набрался до койки. Ушел со словами «двадцать лет, двадцать лет жизни, перечеркнуто синей, белой, черной полосой…»

Ее дядя ему помогал. Потом сам где-то там же завалился.

Я спросил Аню, о чем это он так стонет.

— Мы уезжаем, — спокойно сказала она, убирая со стола.

Я молча кивнул. Хотел сказать, что это я уже понял, но голос подвел. Проглотил сухой ком. Набрался сил и спросил:

— А как же институт?

Нелепый вопрос — тут же подумал, как это все нелепо!

— Переведусь. В Питере достаточно институтов, — уверенно ответила она, не гладя, унося от меня тарелку, к которой я не притронулся.

— Все бегут, — зачем-то сказал я, хотел, наверное, уколоть.

— Может, и бегут, а мы — уезжаем, к родственникам. Нас ждут, — твердо сказала она.

И вот я стою на платформе, уминая в кармане растущий ком оберточный бумаги, а мои розы уносит поезд. Торопливо убегает в перечеркиваемое косым снегом пространство. Совершенно бесшумно. Вскоре его нет. Есть только снег.

Тут же на соседний путь подошел другой…

Ребячески подождал, не случится ли маленькое чудо: из него выйдет она и скажет, что разыграла.

Пассажиры разбрелись. Чуда не произошло.

Пошел. Все равно куда.

Была толчея, как это часто на Балтийском. Цыгане предлагали что-то купить, что-то в целлофановых пакетах, быстро показывали, трясли, убирали, оглядывались, исчезали. В киосках сидели хитрые глазки. У телефонных аппаратов стояли; у троллейбусов сутолока, словно эвакуация. У игральных автоматов курили.

В подземном переходе было много идущих навстречу людей, которые прибавляли в шаге, когда прибавлял я. Помаргивала какая-то лампа. Тихонько играла гитара.

В этом коротком туннеле я так много и так стремительно передумал всего, что наружу вышел совершенно другим человеком. Или чуть иначе: вышел в уже совершенно другой мир. Мир-без-тебя. Без любви. Без всего того прошлого, которое так долго делилось надвое. Без надежды на что-то.

Нет, некоторое время я по инерции продолжал вести диалоги с твоим призраком, представлять себе, что ты могла бы сказать на то или это… Ждал писем. Напрасно. Собирался съездить в Питер, разобраться. Думал, немедленно подам на российское подданство, немедленно переведусь тоже, заживем. Пусть в грязной общаге, но вдвоем, как когда-то на дачке.

Но этого не случилось.

Я никуда не пошел.

Стрельнул, обкурился, расплакался, уткнувшись в подушку.

Вот и все.

Во мне что-то сломалось.

* * *

О нашем ребенке я узнал совершенно случайно, полгода спустя, от какой-то ее подруги, с которой Аня случайно оказалась в одном больничном отделении.

Теперь эта девушка здорова и розовощека, она бойко торгует на рынке.

Я там примерял брюки, за ширмой, и она мне, как бы между делом, толковала нечто о демографии и вырождении русской нации.

Черт побери! Я узнал о гибели нашего ребенка иносказательно, от торговки на рынке, сквозь занавеску, примеряя брюки! Я об этом узнал, когда рядом уже никого не было, на кого можно было бы накричать!

Можно кричать в пустоту, сколько угодно. Не видны края этой раны. Могу с головой погрузиться в колодец этой боли, биться головой о бойлер, спрыгнуть вместе с криком с башенки замка… Это ничего не изменит. Боль — это все, с чем ты меня оставила. Я могу забрасывать и забрасывать в топку уголь, но от этого легче не станет ни мне, ни теплее в замке. У этой боли нет и не будет предела. Эта рана не затянется, слышишь! Бесполезно. Бессмысленно. Как бессмысленно топить замок, как бессмысленно пытаться варить морской чай, опустив кипятильник в море. Все будет неизменно. Все останется там же. Где оно осталось семь лет назад. Даже десять лет назад…

Если б я знал тогда, когда мы гуляли по узеньким улочкам Таллина, к какой боли ты меня подводила… куда ты меня вела… Эти улицы будут хранить наши следы, улыбки, поцелуи, сколько бы туристов по ним ни прошло. Слишком поздно.

Она уехала, потому что ситуация в Эстонии сложилась не в пользу русских?

Нет, конечно, нет. Она уехала, потому что утратила веру в меня и в нашу любовь. Плюс, отчим-паникер. Минус — я.

Надобность в офицерах Советской армии отпала?

Нет, чепуха.

Ее нет со мной, потому что я не удержал ее… Ее нет со мной — так или иначе.

Я помог внести чемоданы. Я даже сидел с ними в купе.

И все. Ни строчки. Ее больше нет. В этом городе.

Без тебя. Как к этому привыкнуть?

К такому, наверное, привыкают, как к умершему. Ужиться с этим трудно. Поэтому, роясь в складках памяти, перебирая моменты прошлого, с тревогой понимаю, что не вспоминаю тебя, а изобретаю вновь, воссоздаю новою Анну из материала мыслимого — и пытаюсь создать тебя такой, какой бы ты могла стать, если бы ты не бросила меня ради какого-то Петербурга.

Да потому что этот город мертв, а я — жив!

И вообще… Одержимость Россией — особенно Петербургом — я никогда не понимал, и это, пожалуй, стало моей роковой ошибкой, потому что в конце концов этот город отъял тебя от меня.

Стена рухнула.

* * *

Нож. Мешок рвется. Уголь вываливается, как кишки. Отворяю топку. Черпаю, бросаю.

Не думать! Не вспоминать! Только бросай — и все.

Жизнь может быть такой простой, когда очищаешь ее от всего наносного.

Жгу уголь, выгребаю золу. Что еще надо?

Выхожу в подвал за очередным мешком. Пинаю чан. Наполняю золой. Вытаскиваю мешок. В сарай. Курю. Жажда. Жара. Мокрый хлеб жую с пресным рисом. Забрасываю уголь. Затворяю. Ставлю лопату. Выхожу. Пока прогорает, брожу по комнатам со свечкой. В поисках вчерашнего дня. Нахожу тут всякое. Всегда, когда нахожу что-то, ставлю на полку ближайшего шкафа или секретера, чтобы потом отнести к себе в бойлерную, но редко нахожу опять. Теряюсь в комнатах, никогда не удается вспомнить, в какой я только что был. Покурив, не сразу могу сообразить, в каком крыле нахожусь. Если заснул, то проснувшись вообще долго бреду в поисках выхода не только из комнаты, но даже из тряпок, в какие замотался во сне от холода. В сумраке пытаюсь нащупать выход, и если выхожу, опять же задаюсь вопросом — куда?

Бродить по замку я стал от скуки. Никакой цели у меня не было. Может быть, еще от паранойи. Я не мог долго находиться в одной комнате, потому что мне мерещилось всякое. Переходил из комнаты в комнату, выглядывал в окна. Натыкался на старые кальяны, трубки, обрезки травы, собирал листья, шелуху, сгребал в карман, шел дальше. За мной бежал кот, гонял мышей, ловил сквозняк, протяжно ныл в темноте, если перед ним захлопывалась дверь. Мне становилось невообразимо тоскливо. Я торопился его впустить, взять на руки и некоторое время говорил с ним. Садился в ближайшее кресло и сидел в полной темноте с котом на коленях. Кот мурлыкал. Я набивал трубку шелухой из кармана, курил и думал…

О чем?.. О чем я мог думать?

Ни о чем!

Я думал о том, что в замке время остановилось; снаружи оно непременно идет, может, даже летит, а тут оно не движется вообще.

Я думал об этом вчера, и на прошлой неделе, и даже в самом начале, весной, кажется, мне это пришло в голову.

Мысли уходят и возвращаются, как хронические заболевания, как дурацкие привычки…

Возможно, эти мысли не мои, а замка или кого-то, кто в нем прежде жил. След молитвы. Ведь старик тут постоянно молится в башне.

Может, он и сейчас молится. Всем сказал, что уехал в Россию. Как бы не так. Сидит в башне, молится тихонько.

Сходить проверить? Лучше не надо.

Надо бы что-то сделать. Не только уголь в топку кидать да золу выгребать, но и письмо чиркнуть.

Я думал об этом тоже. О матери. Я думал об этом вчера. Думал, что надо ей написать, и не писал с тех пор, как пришел старик и сказал, что надо попробовать топить замок; уже тогда я подумал, что не надо ей больше вранья писать. Хватит! И не писал совсем…

Снова думал о том, что не случайно я тут, совсем не случайно, с косяком в руке, у окна, посреди плесенью проеденной залы. Все это по заслугам… Думы и скребущие по сердцу звуки Bildeschreibung.[52] Так надо; так должно быть. За буквой А следует Б; за первой стопкой вторая, за второй третья, и так далее… после Лиллекюла — Тонди, за Тонди — Ярве, после Ярве — Рахумяэ, потом Нымме, Хийу, Кивимяэ и Пяэскюла[53] — иная последовательность возможна только в обратном направлении, изменить в этой цепи что-либо нельзя! У каждой причины свое следствие. Железный закон жизни. Другого поворота и быть не могло. Разве что хуже… могло быть что-то вроде Blutvergiftung…[54] То есть сойти в Рахумяэ…[55]

Я даже счастлив, что я тут; научился радоваться рису, дешевому паштету и хлебу. Есть чай? Великолепно! Трава — что еще надо? Целых два диска Einsturzende Neubauten, пять дисков Stranglers; в библиотеке есть Mort a credit и Tropic of cancer.[56] Зачем мне ехать в Америку или Париж? У меня все есть, я жив, ни в чем не нуждаюсь.

Я даже тебе благодарен, что ты меня бросила, Анна… и тебе, ублюдочный мир. Я бегал от тебя, а ты ловил. Я прикидывался кем-то другим, а ты делал вид, что мне веришь. Затравленный, волок мои избитые ноги, спал под забором, любил на ходу, плыл говном в проруби, летел письмами, открытками со стишками, пробирался крысиной стаей, пока не оказался в этом замке, замурованным намертво, чтобы понять простую вещь: жизнь — этап; мир — зола. Это не только замок и книги в библиотеке, не только все религии гончарного человечества с их глиняными богами, но и подвал, неубывающие тонны угля, вечные кубометры воды в трубах, и самое главное, мир — это мешки золы, которые я выношу из замка. То, что остается после сгорания; то, из чего он лепится.

Теперь это очевидно.

Но столько сил ты отнял, прежде чем открыться!.. столько впустую сплавленного времени… столько никчемных личностей запускали мне в душу языки и пальцы… было тесно, как в тамбуре, и того тесней! Мир сжимался до удавки на шее, до гроба, до багажника BMW; поднимался Вавилонской башней на кроваво-костном фундаменте; потешался, играл со мной, как кошка с мышкой, соблазнял шлюхами и деньгами, ловил сетями и огоньками ночных городов, заманивал в свои коконы и капканы, колол иглами в подъездах, драл в туалетах, окунал в прорубь, рубил правдой с плеча, гнал, бил, пинал, испытывал на прочность… отнял все — меня у себя отнял — оставив взамен портрет непохожего человека, уголь и бойлер… и я успокоился… внутренний жар, лихорадка, гнев улеглись, будто на моих часах отвалилась суетливая секундная стрелка, которая раздражала глаз, напоминая, что время идет, и время встало, я — умер. Не сразу… по частям, по этапам, на какие разбита жизнь каждого, и в каждом отрезке что-нибудь да отмерло от меня. Там плыли фантомы, мелькали бесы, Хануман да Горе-Злосчастье в придачу, Директорат, рвань да ворье — ох и тесно там было! И каждый что-то принес с собой… С миру по нитке — терновый венок… Доля горькая, камень глупости, игла бессмертия, фунт лиха да пуд соли — вот и вся сказка. А то, что осталось на закусь, это хуже смерти: просто видимость жизни, физическое отбывание срока в выгребной яме отбросов, лузеров, аутсайдеров.

Я думал об этом на прошлой неделе, думал позавчера, вчера, сегодня с утра и весь день… А вот сейчас говорю: к черту! К черту! Забить трубку и на все остальное!.. Взращивать в себе безразличие и не усложнять жизнь! Не искать в жизни цели — в ней нет ничего. Уголь — и ничего больше. Все остальное — зола. И моя маленькая убогая жизнь тут ни при чем. Если меня вскрыть, как мешок, в топку бросить нечего будет; этим никого теперь не согреешь; потому что я выгорел весь изнутри; если что там и осталось на дне, это все так — зола.

СВЯЗКА

Рассказ

И не на ступеньках крыльца, а уже на веранде, у входа в кухню, прямо перед самой дверью, на коврике лежала пышно распахнутая, на вид сонная (сном металла) связка самых разнообразных ключей, нанизанных на толстое кольцо.

Мы с Дангуоле стояли и смотрели на нее ошарашенные, громом пораженные, никак не могли поверить, переварить…

Потом приблизились, как дикари, взяли, посмотрели, вошли и долго рассматривали их, перебирая…

И домик наш казался мне чужой, уже кому-то другому принадлежащей собственностью.

Мы пили чай, курили, гадая: чьи это были ключи?.. кто мог забыть их на пороге нашего вагончика?..

Странные, редкие ключи…

И каких там только не было! На любой вкус! Из любого металла! Разве что не самого благородного… Там были большие ключи для гаражей и маленькие для висячих замков, какими прикусывают входы в подвальчики; для солидных замков, какие встречаются на воротах; тонкие элегантные мелкозубастые ключики для дверных входов в шикарные апартаменты; ключи к старым и новым машинам, и многие другие такой формы, что не берусь гадать, куда могли вести к ним подходившие скважины, в какие помещения!

Мы с Дангуоле долго любовались ими, курили да строили предположения всякие: кто?.. почему?.. да еще у нас на пороге?..

Вот-вот…

Кто мог крутиться возле наших дверей?

Ха!

Вертеться мог кто угодно…

Да, но у кого из хиппанов Хускего могли водиться такие ключи? У кого? Кому с такими ключами мы могли быть нужны? И почему этот некто взял да и забыл их так красиво у нас на веранде?

Не забыл, а просто подбросил!

И зачем нам они? С какой целью? Ведь у нас дверь вечно открыта!

Мы подумали, кто у нас бывал, перебрали всех, взвешивая поочередно связку, пересмотрели все ключи, пробуя на зуб каждый зубок…

Могли быть от старой мастерской, но мастерская давно не существовала, от нее оставались руины, груда ржавого металла вместо станка…

Хм… хм…

Еще раз покурили, покумекали и отправились в путешествие по Хускего…

Не давала нам покоя эта связка…

Надо было расставить точки над «i». Немедленно!

* * *

Пошли к мистеру Винтерскоу, но найти старика не удалось. Зато на обратном пути встретили Хенрика с Джошуа. Спросили их.

Нет, они не забывали связки на нашем пороге. Перебивая или скорей дополняя друг друга, сказали, что в жизни у них не было столько ключей, даже чужих: им никто и одного ключа не доверял, а тут такая связка!

— Такая шикарная связка, — вздыхал Хенрик, не захлопывая рта, пуская слюни, — ни у кого в Хускего не может такой быть!

— Точно, — согласился с ним Джошуа, — в Хускего и дверей столько нет! А таких вот, — он выделил маленький ключик из связки, всем нам показал его, — таких дверей точно нет! Такие разве что в ювелирных магазинах!

Такие ключи! Такие ключи…

Ребята вздыхали, сосали сквозь зубы воздух, потряхивали ошпаренной рукой в воздухе: «Пу-ухе, мэн!..»

Нет, они тут ни при чем…

Нет, они бы не стали брать на себя такую ответственность!

Конечно — ни за что!

Разводили руками, вздрагивали плечами, топтались да шмыгали носами. Ничего путного сказать не могли. Скреблись, как щенки под курткой, щурились, пыхтели.

Наконец, задумчиво взвесив в каждой из четырех ладоней связку, Джошуа сказал, что это мог быть, возможно, Молчун, с которым мы с Дангуоле еще ни разу не говорили.

Однако почему именно Молчун, не дал объяснений.

— Предположительно Молчун, — сказал Джош.

Вот так! И Хенрик зачем-то подтвердил.

— Мда… Скорей всего, да, Молчун.

Тот выполнял какие-то редкие работы для кого-то… Какие работы, никто не знал… Могли быть и ключи… Могли быть к разным замкам… Никто не станет гадать — к каким…

А зачем мы ему были нужны? Зачем к нам заходил?..

Ха, кто знает, зачем и кто нужен Молчуну? Кто его вообще знает?

Про него было меньше всего известно; а раз так, почему бы не допустить, что у него могли быть такие ключи? Почему нет?

Молчун жил в домике с чучелом пингвина у двери; дом был на обочине, за домиком Нильса, почти за территорией Хускего.

— С видом на плантацию рождественских елочек, — заметил туманно Хенрик.

— Да, — развил тему Джош, — точно! Молчун так их не любит, эти елочки, что закрывает все окна, что выходят на елочки, ставнями. Ставнями наглухо!

— Верно, — сказал Хенрик. — Может, он на ставни и замки вешает…

— Может, это ключи от замков, что, возможно, есть на ставнях? — промямлил наконец Джош.

Мы решили навестить Молчуна. Тем более что толком его не знали. Толком Молчуна никто не знал. Кто-то должен был, наконец, выяснить, кто он такой!

Хенрик и Джошуа пожелали нам удачи, но с каким-то словом, которое словно бабочкой замерло на губах одного и, чуть было не спорхнув с губ другого, так и умерло. Меня посетило предчувствие, совершенно, однако, напрасное. Хенрик и Джошуа просто торопились от нас отделаться…

Мы направились туда, куда махнули рукой Джошуа и Хенрик, — в сторону гололедицею вьющейся дорожки.

Молчун жил у спуска к пруду, за вигвамом, что построил Эдгар (по пути встретили Эдгара: нет, это была не его связка) за садом Нильса (мы исключили птичника сразу), шли, шли, громко падали кислые замерзшие яблоки, было грустно, на ветках деревьев висели мертвые клетки, летними днями этот сад был оглушительным от щебета, глаз резало от пестрых бесноватых птах.

В ложбине, окутанной туманом и камышом, привалился к сараю дом Молчуна. У входа стоял пингвин. В этот раз был он в шляпе с полями и с трубкой.

Молчуна дома не было, зато были мерзлые ягоды на кустах. Пощипали ягод.

Был тихий на все способный день. Слегка морозный, но ясный. Прозрачный. Но даже в такой прозрачный день небо все равно было стеклянным и низким — как в парнике, омытом дождем!

Солнце валилось набок. Вечерние краски еще не брызнули, а только начали замешиваться где-то с краю, откуда им предстояло расползтись по всей чаше неба.

Протрындел Клаус на антикварном мотоцикле, махнул нам кожаной перчаткой. Мы тоже махнули…

Поели ягод и пошли, напевая «Щимтас кунигу католику»…[57] Вернее, Дангуоле пела слова, а я подвывал и задавал бас губами.

Еще раз покурили у вигвама, решили не сдаваться, обойти все дома, спросить каждого. Мы усмотрели в этой связке ключей, столь вызывающе у нас на коврике забытой, некий символ. Словно нам была задана загадка, которую мы должны разгадать.

— В Хускего постоянно разыгрывают, — сказала Дунгуоле, сузив глаза. — Может, и теперь решили разыграть… Посмотреть, как поведем себя…

Я кивал: да, эти могли и не такое придумать…

Задавили папиросу и, преисполнившись решимости установить владельца ключей, тронулись в путь.

* * *

Мы не стали стучать в ближайшие домики, в те, что стояли под боком. Нет, в Хускего так не делается. Это слишком просто. Мы решили включить иррациональное мышление. Нас повело. И мы пришли к Дому Льда, в котором когда-то был холодильник всей коммуны.

Патриция и Жаннин копались в саду; они были одеты в спортивные штаны и синие рабочие халаты с кушаками; обе толстушки, приземистые, широкоплечие, с черными косами, огромными глазами, огромными руками в рукавицах. Жаннин что-то пропалывала, Патриция что-то пилила, поставив одну ногу на пенек. Они взглянули на связку, посмотрели… и тут я вспомнил — ну конечно! как я мог забыть! Это уже не первый раз, когда со мной в Хускего подобная странная вещь случалась!

* * *

…когда я еще жил в замке, кто-то повесил на мою дверь маленькую розочку, такую крошечную, с куста срезанную. Прямо на дверную ручку, на тонюсенькой петельке, из ниточки связанной. Это была на самом деле ничтожная вещь. Пустяковина. Будь я пьян или накурен, ни за что не заметил или пропустил бы мимо глаз, оставил бы это, похоронив под возом мелочей.

Однако в ту весну я был в жутко романтическом состоянии, у меня аж внутри всё чесалось, я постоянно ворочался в постели, переворачивался внутри себя — испытывал телесный зуд, одним словом.

Потому розочка, на петельке подвешенная, да к моей дверной ручке, да из такой телесного цвета ниточки — ну что ты! Какое тут спокойствие! Такое так просто оставить было никак нельзя! О, если уж такие указания и заманухи пропускать, то можно на себе ставить крест сразу или приковывать себя к унитазу!

Я вбежал в комнату с розочкой и положил ее под подушку, и зарылся в подушку лицом! Я даже застонал от счастья! Как будто все тысячи оргазмов, которые сотрясут меня подступающим летом, ветвью одной молнии пробежали по моему телу.

Я долго так лежал, вздрагивая, извергая рычания и пуская слюни, потом взял себя в руки, встал. Вибрация отдавалась в каждой мышце, кости стонали. Я стер с глаз слезы счастья, которые второпях наворачивались и скоро сохли, прямо на веках, не упав с них, — будто жар моего зовущего тела высушивал их. Слезы прямо на глазах успевали испариться!

Вот и тогда, как теперь, я долго гадал: кто бы это мог быть? Кто мог подпихнуть мне розочку?

Я подозревал всех!

Даже Марианну, хотя она была лет на двадцать старше меня, но все еще бес в юбке, что ты! Потому и подозревал, что бес в ней чувствовался, особенно когда она косо так смотрела и улыбалась краем рта…

Да, я ее представлял в разных позах, несмотря на то, что была она уже такая потрепанная, несмотря на то, что она вырезала куколку Эдгара в напрасных томлениях. Я моментально исключил бабу Эдгара — в ней не было приключения, и она ни разу со мной не говорила, она только наезжала к Эдгару на выходные, как на дачу. Она близко к замку не подходила! Говорят, она все еще жила в городе; она никак не могла решиться переехать, говорила, как дети подрастут, вот тогда… Говорили, что она стеснялась ездить в Хускего! Она, дескать, стыдилась «дурной славы»… Мол, в Хускего живут одни лузеры и отребье какое… Да, это нелепо, когда человек живет в вагончике, в захолустье… Она была там какая-то дама, из почти публичных фигур, что ли…

Не знаю, так говорили, не могу сказать точно…

Тем летом говорили, что она уже гораздо дольше задерживается, чем прежде, почти неделями проживала у него с детьми, и его детьми… Все предчувствовали, что она скоро могла совсем переехать…

Марианна старательно вырезала куколку, каждую ночь нашептывая в деревянное ушко, чтоб он вернулся к ней…

Напрасно.

Я предположил, что это была подруга Марианны, но у нее был парень…

Я у всех спрашивал… Жаннин и Патриция переглянулись и в один голос сказали:

— Не мы!

Только год спустя мне Клаус сказал, что видел как-то с розочкой Блондинку, педика, который жил у Нильса. Нильс сдавал ему комнату и был настолько птичник близорук, что ни о чем не догадывался. От этого Блонди даже при нем вихлял бедрами.

Нильсу было наплевать. Его, кроме птиц, ничто не интересовало. Да и не столько птицы интересовали Нильса, сколько те клетки и игрушки, подвесные домики и карусельки, кормушки и лесенки, которыми он прославился на весь остров. Он постоянно изобретал всякие штучки для птиц и вместе с Вигу и Биргит продавал их на всяких рынках и ярмарках. Для него посидеть в своем саду с пивом, любуясь на свои штучки, по которым лазают, в которых порхают пташки, было наиважнейшим делом. В такие минуты в нем пробуждался мечтатель, изобретатель, романтик.

Ведь он всю жизнь строил дороги, магистрали, автобаны для всех тех паразитов, которые его в сумасшедший дом сплавили! Он ненавидел бетон. Он ненавидел дорожные работы. Он терпеть не мог краны. Его начинало трясти, если он слышал отбойный молоток. Он затыкал уши и испускал эпилептический вопль! А потом прятался.

Он не был психом. Его просто сильно плющило от строительных работ.

— Нильс — нормальный парень, — говорила Дангуоле, — только немного замкнутый.

Блонди это обстоятельство, кажется, устраивало; ему было все равно… замкнутый — и ладно… Сам Блонди тоже был не очень-то общительным, сильно стеснялся… По-английски говорил слабовато, вяло, неуверенно, проглатывая какие-то комья сомнений. Он и по-датски говорил так же, два-три слова — и ухмылка, подобострастная… Пил пиво с Нильсом, смотрел на его карусели и клетки, платил какие-то гроши за аренду комнатки, работал на каком-то заводике в городе, в пятнадцати минутах езды на дамском велосипеде, и всё ходил к нам в замок, на нас, работающих поглядывал.

Особенно много он крутился возле нас, когда мы меняли черепичную крышу над обиталищем старика.

Было жарко; солнце палило; птицы орали; липа душила нас своими ароматами; пчелы гудели, затягивая наши головы паутиной жужжания; мы раздевались до пояса, и слепни нас жалили, жалили нещадно. Приходила Марианна со своей подругой, в обнимку встанут и стоят, помахивая нам руками. С крыши мы махали им тоже. Мы были довольны. Я, Иван, литовцы, Глеб…

Потом стал появляться Блонди; приходил с пивом, угощал, хлопал нас по плечам, изучал наши ранки и царапинки сквозь свои толстые квадратные линзы; у него были такие маленькие глазки, что он должен был придвинуться, почти в упор.

У него были пышные, дорогим шампунем пахнущие светлозолотые волосы. Сам он был бледно-мелового цвета. У него была противная родинка на шее возле кадыка. Он был низенький и нескладный. В нем была какая-то неотесанность, угловатость. Жутко стеснительный, он смотрел на нашу работу и выпускал свои комментарии редкими телеграммами, застенчиво улыбаясь, задавал кривые вопросы, пил пиво, нервно сглатывая.

Мне доставляло массу удовольствия за ним наблюдать. За тем, как он выкатывает Нильсов дамский велосипед, как он приезжает с ящиком пива, привязанным жгутами к багажнику. Как он катит по дороге мимо нас с черепицей, слезает, долго рассупонивая ящик, машет нам ручкой, хлопает по сиденью, кричит снизу, щурясь: «Как насчет пивка?» — поднимает рукой уже открытую бутылку.

Мы никогда не отказывались.

У нас тогда в коробке жил птенчик, и когда Блонди узнал об этом, захотел его посмотреть.

Птенец жил в картонной коробке на подоконнике кухни, его звали Вильгельм Третий.

— Почему? — изумился он. — Ладно Вильгельм, но почему обязательно Третий?

— Потому что до него были еще два, и оба сдохли, — спокойно сказала Дангуоле, открывая бутылкой бутылку, как парень.

Меня восхитила эта прямота и с плеча наотмашь срубленная фраза. Блонди высказал робкое желание пойти в замок — ему, видите ли, было бы забавно посмотреть на птенчика. Он поправил очки, протер их, надел, сказал:

— Я все-таки с Нильсом живу. А он птичник, орнитолог… — сказал и замялся, будто сам себе не поверил.

Я отвел Блонди в замок, показал коробку с птенчиком. Блонди вертелся возле коробки, он пытался насвистывать, махал пальчиками, кормил птенчика, подносил свои квадратные линзы к самому глазу птенца. А потом я услышал шаги на лестнице. Легкие, быстрые и забавно громкие. Это была Дангуоле в своих баскетках. Она как-то торопливо вбежала на кухню к нам. Подошла к коробке и тоже стала активно рассматривать птенчика.

Дангуоле сказала, что не подсовывала розочку. Да, она бы призналась…

* * *

Патриция и Жаннин осмотрели ключи, повертели связку и посоветовали нам повесить в Коммюнхусе объявление, мол найдена связка ключей, обращаться к нам, ну, как обычно…

Мистер Винтерскоу сказал, что ему, кажется, Молчун говорил, что потерял связку.

Мы опять пошли к Молчуну. Но это была не его связка.

Молчун нам сказал:

— Как-то неправильно мы живем! Люди вокруг нас живут как-то нелепо… Посмотрите, как они себя ведут! Они живут так, словно откуда-то знают достоверно, что поезд нашей жизни сегодня ночью не пойдет под откос! Они знают расписание! Они будто имеют гарантии, будто им достоверно известно, какой и где будет следующая станция! Даже синоптики не могут предсказать погоду, а эти знают, что мы все вместе не бабахнем просто потому, что Всевышний решил перевернуться с одного бока на другой, и нас при этом прищемит, как орду блох! Но нет, они себя продолжают вести так, будто человечество — это высшая раса во всей вселенной! Да! Не только на планете, но и во всей вселенной! Мы всё контролируем… Мы у руля… Мы всё знаем, в следующем году выберут Буша, а не Гора, мы все не уйдем под воду еще три миллиона лет, мы будем властвовать, царить во вселенной! При помощи маленького компьютера мы будем управлять черными дырами и квазарами… Всё учтено… Всё продумано, график на три тысячелетия написан — вперед! Это не мои ключи… Нет, не мои… Мне не нужны ключи… Все двери открыты… Я не запираюсь… Я не такой, как они там все… Я не верю в то, что мы будем жить завтра… У меня нет гарантий… Я не застрахован в RSA… У меня даже машины нет, потому что я никуда не спешу…

Потом оказалось, что мистеру Винтерскоу про Молчуна и связку что-то говорил Иоаким или Фредерик.

К ним мы не пошли — от них можно было и не вернуться. Нас однажды салатом накормили…

Мы просто повесили связку подле нашего объявления в Коммюнхусе, и она там висела…

Месяц, другой, третий…

Никто ее так и не забрал; рядом появлялись другие объявления, исчезали, а наше висело, и рядом связка; и чем дольше она там оставалась, тем загадочней становилось для меня ее появление у нас на веранде…

Я ходил, топил печь в Коммюнхусе и каждый раз, проходя мимо доски объявлений, бросал взгляд на ключи, нервничал, наливался раздражением, словно ключи издевались надо мной…

Однажды не выдержал, подбросил угля, зло щелкнул задвижкой… взял связку, хлопнул дверью…

Поляна перед Коммюнхусом была пуста. Никого не было видно. Но почему-то чувствовалось чье-то присутствие; казалось, что кто-то за мной наблюдал.

В этом взвинченном состоянии, будто совершал я невесть какое преступление, пересек я деревушку, никого не встретив, и с облегчением углубился в лес.

Шел долго, пока не дошел до холма. Встал там, возле старого пня, утыканного гильзами самокруток, глядя вниз на кучу сваленных камней, на елочки, которые квело покачивали ветвями, на поваленные ураганом деревья, на трактором оставленные рытвины, на охапки спиленных стволов и ветвей…

Швырнул изо всех сил ключи в направлении оврага. Тихо звякнув и загадочно сверкнув напоследок, они исчезли.

Некоторое время все молчало. Вдали зажигались и гасли красные огни на башнях радиостанции. Лопасти из белесой мглы выступавших ветряков едва заметно вращались. Ветерок подметал лужайку, схваченную морозцем. Иней поблескивал на солнце. Мои глаза были опечалены закатом. Зима улыбалась улыбкой умирающего. В сознании проплыла строка из стихотворения Эзры Паунда и безропотно развеялась, как и этот анемичный день. Солнечный свет, казалось, шептал: я сделал все, что мог… я отдал всего себя без остатка…

Печаль переполнила меня.

Несмотря на то, что я выкинул связку проклятых ключей, легче мне не стало. Наоборот — что-то настойчиво зудело, что-то шептало: напрасно, всё было напрасно…

Тщетны были мои усилия найти того, кто оставил связку ключей на пороге; напрасно пытался я замуроваться в этой коммуне; напрасно пытался завалить словами входы в замок, запутаться в строках-коридорах, забиться в бойлерной с металлической метафорой на губах…

Ничто не могло затянуть скобы этого сквозистого мирка: он был слишком неправдоподобен!

Негромко, но очень протяжно вскрикнула какая-то птица, зашелестели крылья, посыпались сухие, морозцем скованные листья.

Внутри меня вздрогнула потаенная струнка предчувствия.

Примечания

1

«…and secondly, I'm looking for my dad, MR Green, MR Peter Harris Green. He was taken to hospital this morning, I wonder where he is…» (англ.) — «…и во-вторых, я ищу своего отца, мистера Грина, мистера Питера Харриса Грина… Его забрали в больницу этим утром, мне любопытно, где он находится…» — здесь и далее перевод и примечания автора.

2

Sveta: mention Franky Goes To Hollywood. Tania: mind gloves! (англ.) — Света: упомянуть Franky Goes To Hollywood (название поп-группы). Таня: предусмотрительно снять перчатки!

3

Sounds fucking romantic, doesn't it? (англ.) — Звучит чертовски романтично, не так ли?

4

«Снелли!.. Ком ну, тилбэ, Снелли! Ох, Снелли!..» (дат.) — «Снежок!.. Давай-ка обратно, Снежок!.. Ох, Снежок!..»

5

Hinaus! (нем.) — Вон!

6

Могенс Глиструп — датский эксцентричный политик; создал партию правых, призывал распустить армию, поставить на границе телефон с записью на автоответчике «Мы сдаемся!», очистить Данию от налогов и беженцев.

7

Якоб Хаугорд (Jacob Haugaard) — датский комик и политик, член датского парламента (1994–98), одним из его предвыборных обещаний было обещание улучшить погоду в Дании.

8

Falkoner alle — улица Копенгагена.

9

Фуск (с дат.) — подделка, обман, халтура.

10

Коммюнхус (дат.) — Дом коммуны, где проходят собрания и вечеринки.

11

Actually late (англ.) — на самом деле запоздал.

12

Лобсанг Рампа — литературный псевдоним британского писателя Кайрила Генри Хоскина, автора книг по эзотерике и оккультизму; он утверждал, что тибетский лама Лобсанг Рампа вселился в его тело.

13

«Кья кар та хэ?» (с хинди) — Что делаешь?

14

О'кау then, that was lovely (англ.) — Тогда ладно, это было мило.

15

M. Gorbatschov, Die Deutche Asylbewerber (нем.) — М. Горбачев, лицо ищущее убежища в Германии.

16

Тобиас Шеенбаум — американский художник и антрополог, известный своими путешествиями в Перу, Папуа, Новую Гвинею и Индонезию.

17

Эндоканнибализм — обрядовое поедание умерших родичей.

18

«Урал» — марка тяжелого дорожного мотоцикла.

19

«Вопли Видоплясова» — украинская рок-группа.

20

…look at this motherfucker, hermano!.. he's supposed to be helping те!.. (англ) — Посмотри на этого ублюдка, брат!.. и он должен мне помогать!..

21

Mais oui, bien sur, tout a fait professionel (франц.) — Ну да, конечно, законченный профессионал.

22

Penguins don't carry keyboards (англ.) — Пингвины не носят клавишных инструментов.

23

Permis de conduir (франц.) — водительские права.

24

«…he is ту driver ту personal driver. I pay him he drive me around and don't know town stupid him!» (ломаный англ.) — «…он мой шофер мой личный шофер. Я плачу он везти меня повсюду и не знает города глупец!»

25

Juridical confirmation (англ.) — юридическое подтверждение.

26

Дешевая распродажа, низкие цены (с дат.).

27

Фрейя — популярная в конце 90-х певица в Дании.

28

От эстонского Omakaitse — «Самооборона» — эстонская военизированная формация, которая выступала на стороне фашистской Германии. Иногда так ошибочно называли тех, кто просто отказывался воевать на стороне Красной армии, становясь дезертиром или «лесным братом».

29

Are you alright? (англ.) — Вы в порядке?

30

Кристиания (или Вольный город Христиания) — квартал Копенгагена (Христиансхавн); частично самоуправляемое, неофициальное «государство внутри государства»; возникла в 1971 году когда группа странствующих хиппи заняла пустовавшие казармы, и чуть позже Якоб Людвигсен в своей анархистской газете провозгласил это место «свободным городом».

31

Кро (с дат.) — гостевой дом старого образца, корчма, постоялый двор.

32

Сёрен Кьеркегор (транслитерация с датского: Kierkegaard) — датский философ, теолог, писатель, прародитель экзистенциализма.

33

Название деревни Huskegaard имеет датский корень «huske» — «помнить»; тут этот глагол обыгрывается с созвучным словом «fusk» — подделка, халтура, обман, жулье. Fuskegaard означало бы в переводе с датского приблизительно следующее — «Фуфлогонная ферма».

34

Митота — традиционная церемония американских индейцев, во время которой участники общаются с Духом, Отцом, духами и т. д. (иногда сопровождается употреблением психотропных веществ и трансом).

35

Здесь: дон Хуан — персонаж психоделической эпопеи Карлоса Кастанеды, индейский шаман. Кастанеда неоднократно утверждал, что дон Хуан ему запретил фотографироваться.

36

Копли — район на севере Таллина, примыкает к Таллинскому заливу, судоремонтная часть города.

37

Московское выставочное объединение «Центральный дом художника».

38

Каламая — часть таллинского района Копли.

39

«Siin valvan mina» (эст.) — «Здесь охраняю я».

40

«Нептун» — немецкий старинный мотоцикл.

41

Имеется в виду книга болгарского писателя Димитра Димова.

42

Владимир Федоров — актер советского театра и кинематографа, очень малого роста, известен по ролям Черномора, Туранчокса и др.

43

Кора — струнный щипковый инструмент, распространенный в Западной Африке.

44

Métier (фр.) — профессия, ремесло.

45

Pronsa, olu on elu; koik on labi (эст.) — брынза, пиво это жизнь, все прошло.

46

Так и писали.

47

Aliens passport — паспорт иностранца, документ, удостоверяющий личность, в графе «гражданство» содержит запись: «unidentified» (англ.) — неопределенное; официальное эстонское наименование носителей такого паспорта — «лица с неопределенным гражданством». Введен в Эстонии в соответствии с Законом об иностранцах от 8 июля 1993 года для лиц, которые не получили эстонского гражданства, но и не стали принимать никакого другого.

48

A man in between (англ.) — человек, который не принадлежит ни одной из двух сторон, дословно: «между тем и этим».

49

Non-belonger (англ.) — неприсоединившийся; не принадлежащий какому-то конкретному месту; чужак, посторонний.

50

Café Kultas было переименовано в кафе «Москва» при советской власти.

51

Ночной клуб в гостинице «Олимпия».

52

Bildeschreibung (нем.) — «Описание изображения» — композиция группы Einsturzende Neubauten.

53

Названия железнодорожных станций на пути из Таллина в Пярну.

54

Blutvergiftung (нем.) — «Заражение крови» — композиция группы Einsturzende Neubauten.

55

Возле станции Рахумяэ находится одно из таллинских кладбищ — Рахумяэ (в пер. с эст. «Гора покоя»).

56

«Смерть в кредит» — роман Луи Фердинанда Селина; «Тропик Рака» — роман Генри Миллера.

57

Сто католических священников (с лит.) — песня Алъгиса Раманаускаса-Грейтай, лидера музыкальной группы «Svastikos Sukites Greitai» («Свастики вертятся быстро»).

Content

Андрей Иванов
«Копенгага»

КОПЕНГАГА Новелла

RICE-N-CURRY Новелла

ИНТЕРСИТИ: РОСКИЛЕ — ОДЕНСЕ Новелла

ЧЕТВЕРТЫЙ ОБОРОТ Новелла

ЗОЛА Роман

СВЯЗКА Рассказ

Примечания